Нина Шацкая-Филатова (1940–2021) – заслуженная артистка России, на чьем счету множество ролей в театре и кино. У Юрия Любимова она играла в спектаклях «Добрый человек из Сезуана», «Товарищ, верь», «Мастер и Маргарита», «Тартюф» и других. По фильмам известна ролями в «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», «Чрезвычайное поручение», «Визит к Минотавру»…
Настоящую книгу составили два мемуарных произведения актрисы – «Прости… прощай, Таганка!» и «Биография любви».
Театр на Таганке стал для Нины Шацкой вторым домом, определил ее творческую судьбу, подарил замечательных коллег и друзей. Среди них Владимир Высоцкий, Алла Демидова, Вениамин Смехов, Феликс Антипов… Прекрасные страницы воспоминаний оставила она и о своем супруге, с которым вместе начинала здесь работать, Валерии Золотухине. В этом театре познакомилась с талантливым артистом Леонидом Филатовым – ему суждено было стать ее вторым мужем. Их связала не только страстная любовь, но и родство душ, общий интерес к театру, кинематографу, литературе. И она завораживающе и подробно рассказала о блестящем актере, поэте, авторе всеми любимой сказки «Про Федота-стрельца…», а также о почти двадцатилетней жизни Театра, билеты в который покупались заблаговременно, а все спектакли шли с неизменным аншлагом.
v1.0 – создание FB2 – Jinn
© Шацкая-Филатова Н.С. (наследники), 2023
© РИА Новости
© ООО «Издательство АСТ», 2023
Когда-нибудь найдется дотошный человек (а их немало в России), который напишет наконец-то историю Таганки.
Дорогой читатель, в этой книге я опускаю все, что касается анализа спектаклей, всецело полагаясь в этой области на уже сделанное критиками и другими артистами Театра на Таганке. А все здесь написанное – это мой и только мой эмоциональный взгляд на то, что происходило в Театре на Таганке с 1964 (года рождения театра) по 1992 год (когда в нем произошел раскол). Это был период, когда мы, артисты, гордились своим Домом, не подозревая, какую долю нам преподнесет Судьба, за что-то навсегда отвернувшаяся от своих нерадивых детей, но давшая им – спасибо, Господи! – 18-летнюю отсрочку до печального КОНЦА.
…Перестало биться сердце Ю.П.Любимова, перестал пульсировать его знаменитый фонарик – волевой сигнал на сцену, напоминающий нам, артистам, что мы должны соответствовать громкому имени одного из лучших театров мира…
Сейчас, по прошествии многих лет, я все чаще с невозможной нежностью вспоминаю ту мою Таганку, мою мини-Родину, которая долгие годы своими спектаклями завораживала умы и сердца наших зрителей.
На кухонной стене у меня среди множества фотографий – три с Юрием Петровичем Любимовым.
На одной – после многолетней разлуки возвращение его домой, в ТЕАТР… Счастливые лица артистов… Как озорно, взахлеб радуется сам Мастер, своей чудесной улыбкой и, казалось, вернувшейся молодостью одаривая всех нас, влюбленных в него артистов…
Другое фото – где я с непозволительной нежностью обнимаю его голову…
Третье – общее фото со всеми тогда присутствующими у нас с Лёней на квартире…
Под всеми фотографиями подпись Юрия Петровича: «Нине, Лёне – ваш Юрий Л.».
И, как в кино, в моей памяти – бесконечные кадры той любимовско-таганской жизни, брызжущей своей молодостью, талантами, ненасытной жаждой творчества с обязательной отдачей его наэлектризованному залу.
Талантливая своей молодостью, моя двадцатичетырехлетняя Душа летела в театр, а я с удивительными чувствами озорства и радости еле за ней успевала…
Вспоминаю лица молодых артистов, молодого Любимова, его жену – Людмилу Васильевну Целиковскую, которая иногда под какие-нибудь театральные даты собирала нас у себя дома, где всегда было тепло, уютно и сытно.
Особенно запомнилась вечеринка у Людмилы Васильевны, где мы, артисты, справляли какой-то юбилей спектакля «Антимиры» по стихам Андрея Вознесенского. Вот только не помню, сколько спектаклей мы на тот момент сыграли – 200, 300, 400?
В этот незабываемый вечер Людмила Васильевна усадила меня около себя и почти все время рассказывала, как она когда-то ради больного маленького сына бросила все, и кино, и театр; убеждая и меня бросить театр ради моего сына Денечки, который тоже в это время болел, находясь на попечении моей мамы.
Артисты ели-пили, веселились, а я с грустью наблюдала за их безмятежным времяпровождением.
Меня настораживали настырные уговоры любимой актрисы бросить театр, и, что-то ей отвечая, я бросала усталые взгляды на счастливых коллег, и так хотелось завертеться в их хороводе. Но Людмила Васильевна держала меня около себя, не отпуская.
Веселья для меня на этот раз не случилось, но глаза запомнили этот вечер, где мои коллеги-артисты отдохнули душевно!
Мы с Валерием Золотухиным пришли показываться в театр после встречи где-то на улице с артистом Джабраиловым, который, почти вскипая, рассказывал нам о новом Театре на Таганке.
Решение созрело мгновенно, тем более что мне посчастливилось увидеть любимовский спектакль «Добрый человек из Сезуана» еще в стенах Щукинского училища – ошеломляющее, оглушительное впечатление!
Спектакль поражал своим новым стилем: исчезли классические декорации, артисты напрямую заговорили с нами, зрителями, через зонги, сообщая о наболевшем… Площадной театр, театр улиц…
Нет слов, которые могли бы описать мое состояние после окончания спектакля. «Бум» в театральном мире!
Конечно же, только в этот театр!..
Показывались в кабинете Любимова. «Всухую» спели-сыграли сцену из оперетты про какого-то Васю и какую-то Дусю. То, что пели без концертмейстера (не пришла, зараза), нас веселило, и после показа мы долго не могли успокоиться от смеха…
Перед тем как пойти на показ, мы решили скрыть, что мы муж и жена, и Любимов взял обоих – Золотухина и Шацкую.
Почти сразу мы получили роли в спектаклях: я сыграла большую роль в старом спектакле «Ох уж эти призраки» Эдуардо де Филиппо, а Валерий получил роль Грушницкого в новом любимовском спектакле «Герой нашего времени». Артисты только что приступили к репетициям. На роль Грушницкого актера не было, Золотухину повезло – явился вовремя.
И началась счастливая жизнь в лучшем театре Москвы и России.
Удивительно складывалась моя жизнь в Театре на Таганке.
Все роли я играла как Бог на душу положит. Любимов со мной никогда не работал. Но то, что я хотела, я играла. Юрий Петрович, думаю, как актрисе мне доверял. Я никогда не знала «застольного» периода, когда артисты начинали знакомиться с текстом будущего спектакля. Даже когда была выписана в составе с другой актрисой. Она читала, я – нет. Исключением был спектакль «А зори здесь тихие…».
Не устаю повторять: как бы Юрий Петрович по-человечески плохо к актеру ни относился, тот будет играть в спектакле, если победит в творческом соревновании. Ты – лучший, и ты играешь! И я играла то, что хотела, даже после того, как на общем собрании в театре я при всех его оскорбила, и он долгое время меня потом укорял:
«Зачем ты меня обидела, старого человека…»
В любом случае, я была неправа, хотя Любимов однажды так же несправедливо меня обидел.
Шли репетиции спектакля «Деревянные кони». Я была назначена на роль вместе с другой актрисой, для которой эта роль была «в десятку», а мне образ деревенской бабы не очень подходил. Но раз я назначена на роль, я работаю дома, и через некоторое время знаю, как играть, и могу показать свои наработки режиссеру.
Но… идут репетиции, работают все составы, и только я одна в темном зале таращу глаза на других актеров и все жду, жду, когда же Любимов пригласит на сцену и меня. А спектакль почти готов, и скоро счастливый зритель увидит премьеру, а я продолжаю все чего-то ждать и только иногда молю Бога, чтобы режиссер все-таки обо мне вспомнил.
И вспомнил-таки, обрадовал. Я встрепенулась, и понеслось… Уже была сыграна роль Женьки Комельковой в спектакле «А зори здесь тихие…», то есть с сапогами проблем не было. Длинную юбку с платком взяла из спектакля «10 дней, которые потрясли мир». На голове соорудила послевоенную прическу – косички от уха до уха. Все! Я готова!
Но только я появилась на сцене, только открыла рот, как из зала услышала: «Что за черевички?! Что за березка на голове?!» И что-то еще недоброе неслось из зала, но поселившийся в горле комок не давал мне что-либо понимать и слышать…
Не переставая рыдать, не помня себя, я неслась домой и на целый год – прости, Господи! – затаила зло на Юрия Петровича, вплоть до собрания, где моя обида наконец-то вылилась, к сожалению, в грубой форме.
После настойчивых уговоров моих подруг я все-таки заставила себя прийти в кабинет к главному режиссеру с извинениями, после чего, похоже, я была прощена.
Несколько раз в «Деревянных конях» я все-таки сыграла, пока не сорвала голос на другом спектакле. И Маргариту в спектакле по роману М.Булгакова впоследствии я также сыграла, и долгое время была единственной исполнительницей этой роли, пока не загремела в больницу и на целый месяц не выпала из жизни театра.
Из дневника Золотухина: «У Шацкой, в отличие от меня, характер резкий, она не спускала Любимову крика, отвечала так, что не приведи Господи. Ее судьба складывалась негладко».
Мое отношение к Юрию Петровичу как к режиссеру всегда было пиететным, как, впрочем, и у всего коллектива театра. А вот человеческие его качества мне, мягко скажем, были неприятны. Не раз он на репетициях демонстрировал свое хамское отношение к какому-нибудь артисту или артистке. Но при этом я всегда понимала, что он выдающийся Мастер и что только с ним театр будет оставаться Театром на Таганке. Поэтому, как и все, я в годы его отсутствия ждала и с радостью встречала его после семилетней разлуки с нами и с театром. Отсюда и фотография на моей кухонной стене, где я пылко его обнимаю…
Ах, какое дивное было время! Молодой еще Любимов, всего-то на двадцать с небольшим старше нас, не брезгующий после премьер очередных спектаклей хорошо «принять на грудь», дарящий нам, артистам, свою любовь. И мы охотно отвечали ему своей благодарной любовью.
Господи! Какие счастливые были первые годы нашей театральной жизни!
Спасибо Памяти, которая живо восстанавливает картины далеких прошлых лет.
– Черт чулидный, хватит орать!
– А ну слазивай!..
– Тащи его, ребята!..
– Чего трещишь? – не поймем!..
Это реплики на спектакле «10 дней, которые потрясли мир» по Джону Риду.
Последняя сцена спектакля. Все актеры на сцене… революционное буйство… Ораторы от разных партий сменяют друг друга, а безумная, оглашенная толпа, то есть мы, артисты, стаскиваем их с трибуны. Кого-то уносят на вытянутых руках, и он хохочет, потому что его снизу кто-то пытается щекотать. Короче, всем весело. И буйство получалось очень органично, потому как (только на этом спектакле!) даже мы, актрисы, позволяли себе «неплохо подзарядиться».
И вдруг на одном из представлений наш дикий ор в массовке смешался с гусиным шипением:
– Тише! Тише! Тише! Любимов на сцене ходит среди нас в телогрейке!..
Все услышали, и, конечно же, бесконтрольное буйство приобрело нужные рамки.
После окончания спектакля кое-кто все-таки получал хорошую порцию нагоняя.
Но нагоняй нагоняем, а приятному времяпровождению мы изменять не собирались. Понимали: спектакль не становился хуже, а энергетически, как нам казалось, даже выигрывал.
Нередко это сценическое буйство продолжалось уже после спектакля, в грим-уборной. Правда, менее оголтелое, с «блаблаканьем» и разными сплетнями. Крепкие напитки веселили язык, и при этом как отдыхала душа! Как счастливы мы были!
Но были (и это правда!) редкие моменты, когда так не хотелось прощаться с удачно начавшимися посиделками…
Душа, бунтуя от однообразия тогдашней повседневности, взрывалась, и поэтому чей-то подпертый веселой энергетикой вопрос: может быть, в «Каму»? – получал счастливый положительный отклик.
Ну куда же еще? Конечно, в «Каму», наше придворное заведение – ресторан, где артисты после спектаклей разрешали себе немного отдохнуть, расслабиться.
Мы только что отыграли спектакль «А зори здесь тихие…».
Ноги, будто впрыгнув в сапожки Маленького Мука, в одно мгновение оказывались за свободным столиком родного ресторана.
Бутылка шампанского и графин водки быстро опустошались, игнорируя незамысловатую закуску, заменяя ее на сигаретное удовольствие.
Выпили, покурили, наступала очередь давно поющей Души. И она запела! И мы, голосистые зенитчицы из спектакля – Зоя Пыльнова, Таня Жукова, Ира Кузнецова и еще кто-то, начинали тихо, на несколько голосов затягивать что-то из русских романсов, которые под натиском алкогольного азарта вскоре плавно переходили на другой уровень громкости, и уже в зале во всю мощь включались голоса с цыганским акцентом.
Пели самозабвенно, на радость близ сидящим людям, многие из которых были счастливыми зрителями сыгранного спектакля, и которые своими бутылками – «от нашего стола вашему» – естественным образом продлевали наше веселое застолье.
Историю закрытия «Камы» я не знаю, но ресторан очень скоро был забыт в пользу по-домашнему уютного кафе, которое находилось на этой же улице Радищевской, следом за «Камой». «Гробики» – так мы, артисты, окрестили эту милую кафешку, которая появилась на месте магазина ритуальных услуг, где раньше продавались гробы с белыми тапками.
Два хозяина этого кафе – Виктор и Евгений, – товарищи импозантной внешности, очень высокие и полные, сделали свое заведение настолько уютным, что туда хотелось приходить без особой надобности, чтоб только легко перекусить, а главное, отдохнуть, болтая с кем угодно по поводу всего на свете.
Зал там был совсем небольшой. В центре – тумба с водой и разноцветными рыбками под стеклом, и каждый входящий посетитель, любопытствуя, этим рыбкам кланялся. Наверху, почти под потолком, были прикреплены оленьи рога, на которые каким-то удивительным образом взлетал красавец петух по имени Петр, который обычно любил, выгибая грудь, по-хозяйски гарцевать между столиками, а в конце вечера ворчливо выражать недовольство припозднившимися посетителями.
Истошно кукарекал наш красавец Петя только тогда, когда приглашенные на вечер цыганки начинали своими юбками поднимать с пола клубы пыли. Уши глохли от цыганских голосов и Петькиного истошного крика. Вечер заканчивался… Зал мгновенно пустел. Часы показывали полночь.
В этом кафе выступала симпатичная молодая певица – теперешняя Валерия. Но лучшим подарком для присутствующих был приглашенный Саша Подболотов, который упоительно пел «По дороге в Загорск», завораживая нас своим необыкновенно красивым голосом. Удовлетворяя нашу просьбу, он мог специально фальшиво спеть какую-нибудь песню, тогда все в зале сходили с ума от смеха!
Прошли годы. Я давно не заглядывала в кафе, и както, после просмотра спектакля в Театре на Таганке, решила поностальгировать и посидеть с друзьями в такой родной и надолго забытой кафешке.
Подойдя к двери и распахнув ее, тут же захлопнула: глаза успели увидеть, то есть, лучше сказать, не увидеть, то зовущее прошлое, грубо уничтоженное однообразной серостью настоящего.
Организм взрывался от ассоциаций: вот так мы теряем дорогих людей, любимые места, а с появлением стеклянных монстров на улицах Москвы мы теряем и милый облик родного города.
Мысли – невеселые – долго не могли успокоиться…
А каких замечательных, талантливых артистов собрал в труппу театра Юрий Петрович: В.Высоцкий, Л.Филатов, В.Золотухин, И.Бортник, Ю.Смирнов, И.Дыховичный, В.Смехов, З.Славина, А.Демидова, И.Ульянова, М.Полицеймако, Т.Жукова… – и это еще не весь список одаренных артистов, страницы не хватит…
А разве можно забыть артиста Расми Джабраилова (по прозвищу Рамзес)! Мне очень хочется посвятить ему страничку, под которой с удовольствием подпишусь: с любовью…
Роста небольшого, талантливый кавказец, он играл в основном эпизодические роли, но каждая из них становилась маленьким актерским шедевром.
Но были и шедевры-«ляпы». И вот это – из копилки джабраиловских «ляпов».
Спектакль «Товарищ, верь!». На сцене золоченый возок, в котором сидят Пушкины – Филатов, Дыховичный и Джабраилов. Из возка в окошечко высовывает голову Рамзес, который должен был произнести текст:
И вот мы, несколько артистов, стоявших за кулисами, слышим:
И ведь говорилось это с выражением, громко, внятно… Дальше можно было не продолжать… Карета с артистами – Филатовым и Дыховичным, – визжа рессорами, ходила ходуном…
Мы, стоявшие за кулисами, хохотали почти в голос, кто-то аж не успевал добежать до туалета…
Рамсик – Пушкин, понимая, что в этом позорном эпизоде его песня спета, решил не продолжать им придуманный стих-загадку и скрыться в карете, закрыв окошко занавеской. Но, возможно, от творческого стресса, он эту жесткую тряпочку опустил себе на голову, не успев спрятаться. Парик слетел, обнаружив совсем не пушкинскую лысинку, и на сцене на несколько секунд воцарилась тишина, и только карета все никак не могла успокоиться…
Но иногда Рамзес как магнитом притягивал к себе события едва ли ни трагические.
Тот же спектакль «Товарищ, верь!». Любимов пригласил настоящего лучника, который должен был из конца зрительного зала стрелять в центр листка, который в вытянутой руке держал стоящий на сцене Рамзес. Стрела летит и – ужас! – попадает в ладонь артиста. Рамзес убегает в кулисы. Естественно, потом лучник был отменен, а в тот раз, слава богу, все обошлось.
В спектакле «Живой» по повести Б.Можаева был задействован световой занавес вдоль авансцены, который открывался и закрывался автоматически. Не знаю почему, артист в каком-то эпизоде просовывал под него свою голову. И вдруг однажды занавес стал закрываться раньше, чем положено, а голова Рамзеса оставалась внутри, и занавес начал сжимать ее. Что-то хрустнуло, еще бы чуть-чуть и – страшно подумать… Кто-то истошно крикнул: «Отключите автоматику!» И опять, слава богу, обошлось.
Подобных случаев в театре было много. В спектакле «Гамлет» железная многотонная конструкция сверху упала вниз на артистов. Эта конструкция состояла из секций, и упала она, затрещав, не сразу, поэтому актеры смогли сориентироваться и каждый смог попасть в свое секционное окошко.
«Все живы?» – спросил из зала побелевший от страха Любимов. И опять – обошлось.
Спектакль «Послушайте!» Я изображаю девицу с веслом, которая позирует одному из Маяковских – их, как и Пушкиных, пятеро.
Надо мной висит большой металлический куб острием вниз. По-моему, это случилось на репетиции. Только я поменяла ногу, на которую опиралась, как этот куб упал, своим острием оставив на полу приличную вмятину. Я отделалась хорошей царапиной вдоль руки, но зато мое темечко было спасено.
Такая же, мягко скажем, неприятность произошла в спектакле «Мастер и Маргарита», когда я летала на маятнике от портала к порталу. Каким-то непонятным образом веревка, прикрепленная к маятнику, при помощи которой рабочие сцены начинали его раскачивать, на самом верху зацепилась за что-то у портала, и я по инерции упала на сцену навзничь, потеряв на какое-то время сознание.
Зато, придя в себя и прыгнув на маятник, я почувствовала в себе что-то ведьминское и, полетев в зрительный зал, с больной яростью прокричала:
– Как вы все мне тут надоели, выразить я вам этого не могу. И так я счастлива, что с вами расстаюсь… Ну вас к чертовой матери.
Такая вот приключилась чертовщина.
В спектакле «Товарищ, верь!» Джабраилов получил роль Пушкина – правда, она в силу небольшого количества текста вышла скорее иллюстративной, как и моя роль Натальи Николаевны Гончаровой. И вот мы с Рамзесом – Пушкин с Натальей Николаевной – ходим взад-вперед по сцене на протяжении всего действия.
Уйти из спектакля мне не удалось: Юрий Петрович не отпустил, пообещав мне интересное существование на сцене. Этого не случилось, но отдельные сцены с Лёней Филатовым – Пушкиным делали меня на несколько секунд безмерно счастливой. И на вопрос, что такое счастье, я, не задумываясь, всегда знала, что ответить.
Во время спектакля «Мастер и Маргарита» я испытывала особенное счастье, играя с моим любимым Лёней – Мастером.
Мысль-вопрос, как вспышка, пришла мне вдруг и, тревожно озадачив, выбила из состояния относительного покоя.
Почему премьера спектакля «Мастер и Маргарита» состоялась в 1977 году, хотя Юрий Петрович много раньше, еще в шестидесятые годы, не раз подавал начальству заявку на постановку спектакля, и каждый раз это самое начальство ему категорически упрямо отказывало.
И вдруг в 1977 году – зеленая улица – разрешение!
Чтобы прекратить назойливые «почему», мой – мой ли? – внутренний голос неуверенно объясняет: в шестидесятые ты была слишком молода и еще не доросла до 30-летней Маргариты, и ваши взаимоотношения с твоим возлюбленным Лёней должны были созреть, чтобы вы прочувствовали состояние ваших героев.
И вот апрель 1977 года. И я, уже обогащенная опытом собственной жизни – Маргарита в премьерном спектакле.
Почему это вдруг стало меня тревожить?
Хочется думать, что эта внезапная мысль – глупость, нелепость. Но все же: а если моя судьба – реализация мистической программы, и все это неспроста?..
Кому было нужно дать мне прожить судьбу Маргариты – на сцене и в жизни? Удивительная калька совпадений…
Получается, что я права, когда убеждаю себя в том, что наши взаимоотношения с Лёней замешаны на мистике…
Сейчас, когда я делаю эти записи (13 сентября 2016 г., 19:30), темные облака на еще светлом небе являют чей-то летящий образ: четкий человеческий профиль с развевающимися длинными волосами.
Воспринимаю это небесное явление как чье-то послание – может быть, Лёнино?
Когда я думаю о молодой Таганке, как яркие вспышки всплывают отдельные картинки, которые требуют «вылиться» на бумагу.
Перерыв между репетициями. Володя Высоцкий начинает настраивать гитару. Рядом с ним, отвечая на его лукавый приглашающий взгляд, вырастают двое, вот уже четверо, и очень скоро он оказывается в центре тесного кольца.
– Вот сочинил – послушайте… – И мы до мурашек по телу слышим: «Парус, порвали парус…»
Пел надрывно, в полную силу, иногда бросая на нас быстрые взгляды, проверяя, очевидно, нашу реакцию на его сочинение. И в конце, конечно же, наше горячее «одобрямс».
С Володей связан и другой случай. Он, я и Валерий Золотухин ездили на Минскую киностудию пробоваться в фильм «Саша-Сашенька». Мы с Володей прошли, Валерия забраковали.
Мне роль не понравилась, но сниматься я согласилась из-за танцевальных номеров. По роли я – депутат, для которой участие в танцевальном коллективе – хобби. Володя по фильму – мой партнер. Он танцует со мной, изображая космонавта. Его костюм – что-то белоснежное, облегающее все тело, и какая-то странная корона на голове. Очевидно, увидев себя со стороны – зрелище пугающе-смешное, – он от этого костюма отказался. Режиссер, находясь в плену его обаяния, с ним согласился, и Володя, довольный, уже в цивильном костюме во время съемки начинает что-то петь под гитару. Он поет и, похоже, ждет восторженных восклицаний – моих и рядом сидящих девочек из массовки. Я думаю о роли, реагирую сдержанно. В перерыве между сценами Володя повторяет те же песни и тут уже слышит нужную ему реакцию: девочки из массовки аж заходятся в своих комплиментах, даря ему зовущие взгляды.
А мне мой костюм нравится и нравится мной придуманный танец на огромном барабане с лежащими по его краям девочками из минского балета. Я – в центре. Но сценарист, по-моему женщина, сказала, что этого номера у нее в сценарии нет. И меня, бедную, пришлось режиссеру в танцевальном номере вырезать, хотя приемной комиссии я понравилась очень, но сценаристка победила – жаль!
На озвучивание меня Любимов в Минск не отпустил, и в фильме я разговаривала чудным голосом минской актрисы. Любимов долгое время звал меня Ромашкиной по фамилии сыгранной мной героини.
В театре идет спектакль «Час пик». Верочка, наш всеми любимый бутафор, в уже солидном возрасте, опозорившись, подарила нам несколько минут радости.
Когда заканчивался один эпизод и занавес закрывался, она под определенную музыку вывозила на сцену коляску с едой. Но эта же музыка звучит чуть раньше в другом эпизоде, и занятые в нем артисты вдруг видят Верочку, везущую ненужную им коляску.
Она толкает ее, думая, видимо, о чем-то своем, глаза в пол, и довозит эту коляску почти до авансцены. Довезла, поднимает глаза, вместо занавеса видит зрителей и в ужасе песенно-протяжно произносит вслух: «Е… твою мать» – и задом вместе с коляской уносится в кулисы.
Артисты доигрывали сцену уже дрожащей спиной к зрителю.
Репетиция спектакля. На веревке вместе с занавесом летает резвая актриса, под ней по сцене бегает артист.
В конце зала несколько человек из труппы, и с нами Любимов, смотрим, как хорошо работают ребята.
И вдруг слышим: актриса – в черном лифчике и сиреневых штанах-трико до колен – начинает по роли дико хохотать, и видим, как на ее трикотажных штанишках появляется сначала небольшой темный кружочек, который быстро расползается и превращается в большой. Артист с диким воплем и глазами навыкате летит к себе в грим-уборную, чтобы смыть с головы теплую водичку талантливой актрисы.
А это речь, демонстрирующая «красноречие» нашего театрального пожарного (главного!). Он произнес ее на собрании коллектива театра, созванном для того, чтобы заслушать претензии пожарных к нам, артистам (запись с диктофона):
«Я хочу еще раз напомнить о культуре быта. Я с этими рычами выступаю на каждом собрании, но результаты пока не видно глазом. Хоть бы для того, чтобы не выступал я, поправили этот вопрос.
Вот вчерась на обходе помещения что я засек: волос настрыган, женский, настрыган волос у женщин в гримерных и везде разбросан, по-моему, сознательно настрыган и разбросан нарочно!
Волос преимущественно черный, отсюда вывод: брунетки безобразничали, их у нас несколько, можно легко установить, кто это наделал. Бывает, когда в супе случайно волос попадает, даже свой, и то я уже не могу такой суп есть, в унитаз его сношу. А тут в таком количестве – женский волос… в культурном месте.
Товарищи! Стрыгайтесь в одном месте!
Второй пункт – курение. С курением у нас очень плохо. Немного, правда, легче стало – Клим ушел (артист Климентьев). Тот не признавал никаких законов, курил, где хотел, и не извинялся. Теперь Клима нет, но его заменили, как по призыву, несколько, в том числе Маша Полицеймако. Я не понимаю таких женщин. Женщина – такое существо! И вдруг от нее при целовании будет разить табаком, да как тогда ее любить прикажете… А Маша курит много и всюду нарушает правила безопасности. Как только ее муж терпит, ее курение? Между прочим, он у нас работал пожарником, и работал неплохо.
На собрании больших пожарных города Москвы было сообщение о пожарах в количестве 500 штук, по анализу причин загорания – от курения. Часто загорания начинаются в карманах: курят в неположенном месте, меня увидит и в карман папироску – и горит потом целый театр или того лучше – завод.
Товарищи! Партия призывает нас к бдительности в сбережении социалистической собственности. За последние два дня полетело от безобразной братвы – артистов – четыре стула по 42 рубля, четыре урны фаянсовые. Вопиющее безобразие наблюдалось в четвертой мужской комнате: переработанный харч в раковине, и это засекается мной не первый раз. Напьются, понимаешь, до чертиков и не могут домой донести, все в театре оставляют. Уборщица жалуется, убрать не может, ее самое рвать начинает.
Предупреждаю! Кого засеку с курением, – понесут выговорешники тут же, а в дальнейшем буду вместе с Ефимом Филиппычем неутомимо штрафовать преступников».
О как!
Премьера спектакля «Антимиры», с которого начиналась поэтическая линия театра.
Об одной артистке хочется рассказать особо. У нее вообще была странная судьба в театре, но сейчас не об этом…
Итак, «Антимиры». На сцене наклоненный пандус, на котором артисты замечательно читали стихи Андрея Вознесенского.
И на сцене молодая актриса, которая в конце каждого стихотворения под аплодисменты вместе со всеми меняла мизансцену: то сядет на пандус, то встанет…
Я вижу эту симпатичную молодую артистку как бы со стороны. Обращаю внимание на ее глаза, в которых нет, как у всех, азарта. Мне интересно, как она прочитает свое стихотворение. Но она почти до конца спектакля только прилежно меняет мизансцены.
Конец спектакля. Актеры, получая заслуженные аплодисменты, кланяются, кланяются без конца.
И эта артистка – не верю своим глазам! – тоже кланяется. Зачем? Это же глупо! Хотелось крикнуть: «Не позорься! Уйди со сцены! Зачем кланяешься – ведь не тебе аплодисменты…»
А она вместе со всеми кланяется, кланяется…
Мне было жаль эту несчастную, но называть ее идиоткой мне бы не хотелось, потому как этой дурехой была я.
Долго еще я выходила на сцену, страдая, и только потом тоже стала исполнять стихи.
Почему тогда я не ушла из спектакля? Мне, молодой актрисе, было страшно услышать недовольство Любимова, которого я очень стеснялась и боялась. Это уже позднее я немного осмелела и могла даже начальству выражать по какому-нибудь поводу свое несогласие или даже громко повозмущаться.
А вот на второе «почему» я ответа не знаю: почему Валерий Золотухин – на тот момент мой муж – оставил это событие без внимания. Я бы ушла из этого спектакля, если бы он хотя бы на это намекнул…
Почему я оказалась в спектакле «Антимиры»? Я была в списке артистов для него. Но почему-то прослушала предложение Юрия Петровича артистам – выбрать самостоятельно понравившееся стихотворение, приготовить и ему показать.
А не услышав это, я все ждала, когда же Любимов и мне даст что-нибудь прочитать… И для меня было удивительно, что на репетициях артисты на сцене что-то уже исполняют.
А как же я? Слушаю, как они работают, и все чего-то жду…
И дождалась премьеры, когда пустышкой вышла на сцену.
От кого-то услышала, как о спектакле отозвался муж Аллы Демидовой: «Больше всех мне понравилась артистка Шацкая». Это означало, что ему в спектакле не понравился никто.
Конечно, он был неправ. Спектакль был замечательный, талантливо работали артисты, что подтверждалось бурными зрительскими аплодисментами в конце спектакля.
А уж когда приходил читать свои стихи Андрей Вознесенский, счастью – нашему и зрителей – не было конца.
В 1975 году театр был оповещен о наших первых гастролях в Болгарии. Радостная вздрюченность… мы не жили – летали…
Но какие мизерные суточные!.. Что на них купишь? А хочется… Ведь не только себе… А детям? А по мелочи друзьям, знакомым… Эти мысли роились в наших головах даже во время спектаклей.
И что мы, актеры, только не предпринимали, чтоб хоть как-то увеличить эти нищенские суточные! Натруженные ноги, не уставая, бегали по нужным магазинам, скупая, казалось, все, что попадалось, помогая благодарным магазинам выполнять за неделю месячный план.
А уж в театре – язык на замке, хотя отдельные лица проявляли легкомысленную беспечность, громогласно спрашивая:
– Ты что везешь?
– Чего ты кричишь, идиот? – ладонь выразительно хлопала по плечу. – Пока не знаю что…
– Я хочу купить… не знаешь, где достать?
– Ничего я не знаю, спроси у… у них полно связей. Вчера с ней несли неподъемные сумки. Ладно, пока! И не будь дураком, не ори!
Забавно было наблюдать тайные сходки двоих, иногда троих членов труппы. Каждый из нас носился со своей тайной вплоть до дня отбытия за границу.
У кого-то в чемодане приютились баночки с черной икрой, у кого-то фотоаппараты и все другое – разное, как нам, бедным, казалось, нужное для чужестранца.
Таможня… Лица артистов вдруг посуровели, уже не до улыбок: а вдруг вскроют чемодан и посыплются оттуда разные деликатесы…
И ведь везли не в свой рот – у себя в стране стол не ломится от этого черного богатства под названием «кавьяр».
Вспомнила: на каком-то банкете, где было много разных яств, одна наша актриса, уже до отвала насытившись, глядя на все это изобилие, пальцами открывала опухшие веки и приказывала своим вылезшим из щелок глазам: «Жрите! Жрите! Жрите!..»
Вот чего вспомнила? Не знаю.
Опять таможня. Милые таможенники подарили нам радость: все чемоданы были пропущены, и лица артистов вновь просветлели.
А уж как они засветились в самолете, где в то время разрешалось курить! Облако дыма хорошо скрывало загульную лихость отдельных лиц и все то, что их так веселило-горячило…
А свидание с долгожданной заграницей приближалось. Самолет начал снижаться… 20 минут… 15… 10… земля совсем близко… легкий толчок – и самолет уже бежит по дорожке… Сердце нервно стучит… Первые шаги по трапу… чужой ветерок ласкает лицо, и мы, кажется, на другой планете… Ах!.. Ах!..
Привет, чужестранка!..
Продолжаю восторженно восклицать…
А какое наслаждение было сидеть в зрительном зале и наблюдать репетиции спектаклей, особенно когда Юрий Петрович пребывал в хорошем настроении!
Он в какой-то светлой шерстяной кофте, глаза выбрасывают голубые искорки, ноги бегут и прыгают на сцену… ему не нравится, как репетируют артисты… на лице азарт сиюминутного показа.
И вот он, его потрясающий актерский, на грани гениальности, показ, погружающий нас, артистов, в варево нахлынувших счастливых эмоций, заполняющих ауру зрительного зала гордостью и любовью к нашему художественному руководителю.
И мы счастливы!
Юрий Петрович «сыграл артиста» и – прыжок со сцены… глаза тут же гасятся и уже почти сурово вглядываются в лица артистов, сидящих в темном зрительном зале, в наши лица. Всего мгновение, и что бы это означало, для меня тогда оставалось загадкой, хотя уже был 1969 год, когда Министерство культуры закрыло наш лучший спектакль «Живой». И, думаю, тогда поселившаяся в глубине души ярость помимо воли шефа спонтанно выбрасывалась наружу…
А Любимов, уже из зала, продолжает учить артистов на сцене, не забывая оглядываться на нас, чтоб подсмотреть нашу непрекращающуюся восторженную реакцию или – правда, незлобиво – сделать замечание наиболее громкому из нас. А как быть, когда тебя эмоции захлестывают!..
Но бывали и другие дни… Читаю в своих дневниках…
«1973 год. 31 мая.
Сегодня на собрании зверствовал шеф: “Еще раз повторится, Золотухин уйдет из театра!” То же самое о Бортнике и Антипове. С актерами разговаривает в непозволительном тоне. Оскорбительные слова в адрес Демидовой в ее отсутствие. После собрания к нему в кабинет пришла Марья (Полицеймако) по каким-то своим творческим делам. Не дослушав ее, повернулся к ней задницей…
Ю.П. внушает мне отвратительные чувства, и ничего не хочется понимать и оправдывать. Не хочется… работать.
Зритель – единственный, который не дает театр назвать постоялым двором… А прошло всего 9 лет со дня рождения театра. Через 3–4 года наступит 1977 год, который, как мне кажется, прочертит границу между двумя мирами».
А уже через 8 лет (в 1981 году) Юрий Петрович получит анонимное письмо от какой-то женщины, которая расскажет о своем сне, называя его вещим: «В ногах Любимова – трупы его артистов…»
«Юрий Петрович прочитал анонимку, собрав всех нас перед репетицией. Труппа молчит, кто-то вяло возмущается.
И ведь случилось… Случилось…
Ночью, когда открыт балкон и слышна тишина, хочется увидеть звезды… Их – нет…»
Театр приступает к репетициям спектакля «Живой» по повести Бориса Можаева «Из жизни Федора Кузькина». Министр культуры Екатерина Фурцева перед показом вызвала к себе Любимова, который в ходе «громкой беседы» смог убедить ее в нужности спектакля. Фурцева репетировать разрешила, заявив, что перед премьерой придет посмотреть сделанную работу.
Комиссия от культуры приехала принимать-запрещать спектакль.
Кроме Фурцевой и ее многочисленной свиты, в зале было пусто: актерам строжайше запретили присутствовать на обсуждении спектакля. Не пустили даже художника Давида Боровского и композитора Эдисона Денисова, которые вместе с Любимовым создавали это замечательное сценическое творение. Каким-то невероятным образом в зал проник Андрей Вознесенский.
…Динамик в нашей женской грим-уборной орал голосом министра культуры.
После прогона первого действия мы, артисты, как тараканы, побежали кто куда в поисках хоть какой-нибудь щелки для подслушивания. Лучшим местом был, конечно же, балкон. Но на подступах к нему дежурили какие-то дядьки, мотанием головы говорящие, чтобы мы даже и не думали к балкону подходить.
Не найдя других мест, отчаявшись, мы на цыпочках вернулись в свою грим-уборную в надежде: вдруг наши ребята-«звуковики», несмотря на запрет, не отключили динамики. И этот «вдруг» случился. Первые визги из зала согнули наши спины и заставили вжаться в сиденья стульев.
Накричав на автора Бориса Можаева, на Юрия Любимова, поставившего «антисоветский спектакль», на Николая Дупака – директора театра, допустившего это безобразие, на Бориса Глаголина – председателя парткома, министр культуры приказным тоном вызвала артиста Джабраилова, сыгравшего в спектакле роль ангела, который летал от портала к порталу и сверху на семью Кузькина сыпал «манну небесную».
Вышел Рамзес в обтягивающем белом трико с крылышками, маленький, с вопросительными черными глазками, со взлохмаченными волосиками. Вышел, ожидая всего чего угодно, кроме заслуженной похвалы. (Талантливый артист играл небольшие роли в спектакле великолепно – наивно, смешно.)
И вот он, испуганный, трогательный в своей «трикотажной наготе», стоит перед рассвирепевшим министром. На жесткий вопрос, как ему не стыдно участвовать в этом безобразии, он не задумываясь ответил: «Не стыдно».
Мы, актрисы, все слышали, и жирно-прежирно в наших ушах отложилось: «антисоветчина», «антисоветский спектакль», «вас всех сажать надо…».
– Все!.. Это конец!.. Что будет с театром?!. Закроют?..
Можно было не озвучивать эти вопросы, они настырно, очумело бились в висках у каждой из нас, не находя ответов…
В конце спектакля обсуждение продолжилось, и опять не говорила – орала Фурцева. Когда крик прерывался, это означало, что она заставляла себя выслушать объяснения того, к кому обращалась. Потом в ответ динамик троекратно усиливал ее голос.
Решил повозмущаться и некий Чаусов, молодой чиновник из министерской свиты, который от имени молодежи гневался, «как посмел театр показывать такое!». Гневался недолго: можаевский окрик закрыл ему рот, и тот послушно сел на место. Борис Можаев взял слово, говорил долго, упрекая Фурцеву в недостойном воспитании молодежи, Чаусова пристыдил за карьеризм.
Но самое страшное случилось позднее. Фурцева обратилась к Юрию Петровичу:
– Вы что думаете: подняли «Новый мир» на березу и хотите с ним далеко ушагать?
Любимов ответил, не задумываясь:
– А вы думаете, с вашим «Октябрем» далеко пойдете?
Екатерина Фурцева, решив, что Любимов говорит о революции, а не о журнале, быстро вскочила и на бегу бросила: «…сейчас же еду к Генеральному секретарю, расскажу о вашем поведении… до чего дошли…»
За «антисоветский спектакль» Любимова сняли с работы и исключили из партии, подыскивалась даже замена…
Театр «забурлил». На собрании от имени комсомольцев решили послать телеграмму в ЦК и все как один – подать заявления об уходе. И все-таки, несмотря на поселившийся в нашем сознании страх, где-то в глубине души рождалось сопротивление, которое впоследствии вылилось в многолетнее ожидание Мастера, а следом – в счастливую встречу.
Когда во время обсуждения Можаеву дали слово и он, не сказав, что это сочинение Леонида Ильича Брежнева, начал цитировать его по книжке, писателя оборвали: «Довольно! Наслышаны мы этой демагогии! Закройтесь, хватит!»
Юрий Петрович тут же пишет письмо Брежневу о том, что на обсуждении спектакля не захотели выслушать цитаты из его знаменитой книги, назвав прочитанное демагогией…
После письма генсеку Юрия Петровича, назло министерским козням, опять приняли в партию и разрешили работать в театре.
Несколько раз театр пытался возобновить спектакль «Живой».
И в 1975 году, уже при министре культуры Демичеве, опять был просмотр, опять были замечания и предложено время на их исправления, хотя уже было решение спектакль закрыть.
Все-таки обсуждение состоялось.
В этот раз Министерство культуры пригласило специалистов по сельскому хозяйству, с помощью которых, как им казалось, можно будет спектакль легко закрыть.
Со стороны театра были приглашены писатели, журналисты, актеры – Бакланов, Трифонов, Солодкин, Тендряков, Яншин и др.
Обсуждение состоялось в зале около сцены. Со стороны товарищей от сельского хозяйства криков было много. Это были и гузенковы, и мотяковы, председатели, секретари, судьи – те же персонажи, что и в спектакле, только теперь они сидели перед нами в зале и, явно кем-то подговоренные, негативно отзывались о спектакле.
Думаю, читателю будет интересно «услышать» это обсуждение, прочитав некоторые его фрагменты.
КАЛИНИН (заместитель министра сельского хозяйства): Могли ли среди них (колхозников. – Н.Ш.) быть такие, которых вы видели на сцене? Да! Конечно, могли. Они были. Были. Но типично это явление для нашего хозяйства? Да нет же! Нет!
– Это правда, это было! Вы же начали с того, что так было. А кончили – наоборот.
ВОРОНКОВ (заместитель министра культуры): Минуточку, минуточку. Где эти репльщики? Я еще раз обращаюсь с просьбой и еще раз хочу подчеркнуть: мы пригласили сегодня деятелей сельского хозяйства – я подчеркиваю, – мы хотим в аудитории сельского хозяйства обсудить этот спектакль. Понимаете ли? Поэтому я обращаюсь к деятелям сельского хозяйства высказать свое мнение. Пожалуйста.
ЦАРЕВ (газета «Сельская жизнь»): Были эти самые Мотяковы? Были. И может быть, их много было. Были ситуации вот сходные с этой, которая представлена в спектакле? Да, были. И в связи с этим я должен спросить, надо ли нам такой спектакль показывать молодежи, которую мы хотим научить, как было? Так так-то не было, товарищи дорогие. Не было так! Я думаю, что… так было, но так не было.
ВОРОНКОВ: Слово предоставляется товарищу Перфильевой, секретарю партийного комитета Министерства сельского хозяйства. Пожалуйста.
ПЕРФИЛЬЕВА: Дорогие товарищи! Что бы я хотела вам сказать о своем впечатлении по спектаклю? Ну прежде всего, конечно, очень хорошая игра актеров. Это все очень хорошо и можно только пожелать, чтобы пьесы на сельскохозяйственные темы играли так же хорошо, как сегодня играла труппа театра. Но главный герой… Могли ли исключить Федора? Вы сами посудите. У него было 840 трудодней! Ну-ка посчитайте, если даже он каждый день работал, без выходных и праздничных дней – это было б 360, а он-то выработал 840! Так что ж, разве кругом были, извините меня, олухи? Правление колхоза, партийная организация, районное руководство – прямо-таки все были слепцы и никто ничего не понимал! Если уж вы хотите Федора исключить, так пожалуйста, сделайте так, чтоб он меньше все-таки работал в колхозе, чтоб его действительно было за что исключать!
ВОРОНКОВ: Спасибо. Слово предоставляется товарищу Звягинцеву Петру Ивановичу из Министерства сельского хозяйства.
РЕПЛИКИ: Опять из Министерства сельского хозяйства? А где ж колхозники? Колхозники где?
ЗВЯГИНЦЕВ: Ну товарищи, позвольте тогда мне, как колхознику, сказать. Потому что когда меня из колхоза отпускали, колхозники говорили, что я буду находиться в отходничестве. Так вот я – колхозник-отходник, отпущенный из колхоза на другую работу. Товарищи! Я хотел сказать, что необъективно преподнесена нашему зрителю жизнь этого периода. Сатира тоже имеет предел. Я думаю, что специалисты нашего министерства – мы так обменялись, здесь товарищи с большим стажем и с опытом находятся, они безусловно помогут доработать, но чтобы тема пошла на сцене. В том виде, как она сейчас преподнесена, – это не вина артистов, а только их беда, прекрасно артисты играли – конечно, массовому зрителю, мы считаем, наше мнение, специалистов по сельскому хозяйству, в таком виде преподносить пока нельзя.
МОЖАЕВ: Я, товарищ Воронков, довожу до вашего сведения, что я написал пьесу и театр поставил спектакль не по надоям молока, не по тому, на какую глубину мы должны пахать или на какой высоте срезать колос – я могу поговорить со специалистами и на эту тему, но в другом месте. Здесь мы обсуждаем спектакль, и пожалуйста, товарищ Воронков, дайте возможность высказаться и не только представителям сельского хозяйства, но вот Михаилу Михайловичу Яншину, народному артисту СССР, а также известному писателю, написавшему не одну книгу о сельском хозяйстве, Солоухину Владимиру Васильевичу. Прошу вас, Константин Васильевич, предоставить и им слово.
ВОРОНКОВ: Минутку, минутку. Обязательно предоставлю слово всем, кто хочет. Я в самом начале сказал, что этот спектакль неоднократно обсуждался писателями, деятелями театрального искусства, но понимаете ли в чем дело. Нам очень важно послушать сегодня, товарищи ведь прибыли к нам из области, из министерства и так далее.
ЛЮБИМОВ: Но им тоже важно послушать.
СОЛОУХИН: Дайте агроному сказать.
ВОРОНКОВ: Обязательно, обязательно, Юрий Петрович. Слово предоставляется товарищу Залыгину.
ЗАЛЫГИН: Я кончал сельскохозяйственный техникум, работал агрономом, потом кончил сельскохозяйственный институт инженером-мелиоратором, потом заведовал кафедрой сельскохозяйственной мелиорации, защищал диссертацию, и отсюда можно видеть, что как-то я связан с теми проблемами, которые здесь обсуждаются. И кроме того, мне удалось все-таки кое-что написать из жизни деревни, на сельскую тему, как у нас не совсем точно называют. Потому что в общем-то тем нет, а есть одна тема – о людях, об их чувствах, об их жизни, переживаниях и так далее. Мне совершенно не хотелось как писателю противопоставлять себя работникам сельского хозяйства. Но, товарищи, это же жанр, это сатира. Как же мы можем забывать это при обсуждении? Если мы будем все точно сопоставлять с фотографией, тогда давайте прямо скажем: сатира нам не нужна, ее не должно быть. Тогда давайте скажем, что Салтыкова-Щедрина не должно быть. Я больше того скажу – не должно было быть Пушкина. Потому что такой жизни красивой и гармоничной, которую изображал Пушкин, в конце концов, тоже ведь не было. Ведь есть еще фантазия авторская. Потому что мы воспитываемся не на одних фотографиях и не на одних учебниках истории. Мы воспитываемся на характерах людей, которые живут в литературе. Вы возьмите любой характер, выверенный в классической или в советской литературе, и где вы его встретите без каких-то заострений? Если мы перейдем на такой путь, то надо просто отрицать тогда роль искусства всякого.
Теперь дальше. Мне кажется, что этот спектакль – очень примечательное явление искусства. Современного искусства. В чем я это вижу? Прежде всего, это очень интересно, потому что Театр на Таганке делает это впервые и самым существенным и серьезным образом, вы знаете, он научился миновать, по существу, драматургию, он берет прозу и переносит ее на сцену. И это новое явление и в литературе, и в драматургии, которому у нас будут учиться, может быть, многие другие драматурги и прозаики.
Второй пункт, который меня как-то особенно привлекает в этом явлении искусства, которое мы сегодня наблюдали. Мы знаем, и у Театра на Таганке есть такая даже репутация театра слишком модернового. Вот он там все переделывает по-своему и так далее. Но вот что любопытно – сегодня мы видим спектакль, в своем роде неповторимый. Неповторимый в том смысле, что мы видим разговоры о хлебе, о пахоте, о бревнах, о сплаве – и все это самое реальное, проза жизни – мы вдруг видим все это, переданное в необычайно условной форме. И нечто самое консервативное сочетается с чем-то самым современным в смысле постановки. И если мы будем пренебрегать и зачеркивать те истинные достижения, которые нам сегодня дает наше театральное искусство и литература, – мы ведь тоже далеко не уйдем.
БАКЛАНОВ: Возьмите простую вещь: здесь выступал довольно молодой человек, работник сельскохозяйственной газеты, и говорит: «Было? Было. Но не было!» В вашем «но не было» повелительное наклонение. Было! Но искусству запретили писать, что было, – вот что в вашем «но не было».
Мы очень уважаем тружеников сельского хозяйства, тем более увенчанных высокими наградами. Но давайте задумаемся на одну секунду, если бы «Война и мир» Льва Толстого была поставлена на суд только военных специалистов. Вы же знаете высказывания военных того времени – они были все целиком против этого величайшего достижения мирового искусства, национальной гордости. Ведь мы же не стесняемся сказать, что мы что-то не понимаем в любой отрасли специальной. С уважением надо и к нашему труду отнестись, колоссальному труду.
ЯНШИН: Всякий раз, когда я бываю в этом театре, я упрекаю себя в том, что я редко в нем бываю сравнительно. Не потому, что я такой яростный поклонник Любимова, то есть это неверное выражение. Я поклонник его, но это не моего вероисповедания – вот это отсутствие драматургии, его некоторая увлеченность формальными приемами, она меня иногда пугает. Может быть, на старости лет я к этому никак не могу приучиться. Но я всегда получаю здесь огромное удовольствие от того, что это не так, как везде. Это совершен-но по-новому, всегда интересно, поучительно, всегда с определенной направленностью, мне очень близкой. Потому что в этом я вижу большую гражданственность, очень большую откровенность, смелость взгляда художника. Это так, к сожалению, нечасто встречается у нас.
ВОРОНКОВ: Товарищ Осипова. Вы учительница? Пожалуйста.
ОСИПОВА: Только одно слово. Товарищи, я ведь патриотка деревни не меньше, чем автор этот. Но я еще и историк. Так вот. Нельзя 40-е годы путать с 50-ми годами. И нельзя даже 40-е годы представлять без коллективизации, без борьбы. Не был главный герой одиноким.
Появляются руководящие товарищи. Секретарь райкома, он умный человек, но вы заметили, он промелькнул только. Хороший был председатель колхоза Долгов.
ВОРОНКОВ: Товарищи, вас призвали все-таки к спокойному обсуждению. Я думаю, так обсуждение вести нельзя.
ГОЛОСА: Солоухина! Солоухина! Солоухина!..
ВОРОНКОВ: Юрий Петрович, ваши гости ведут себя нехорошо.
ЛЮБИМОВ: А мне кажется, ваши это. Зачем вы опять антагонизм устраиваете? Зачем вы все время стравливаете?
ВОРОНКОВ: Вы не кричите только.
ЛЮБИМОВ: Я не кричу, но я отлично понимаю все ваши нюансы!
ВОРОНКОВ: А я ваши!
СОЛОУХИН: Я посмотрел здесь уже два спектакля на, так сказать, деревенскую тему. Я имею в виду «Деревянные кони» по повести Федора Абрамова и вот теперешний спектакль по повести Можаева. И я вижу, что произошло какое-то чудо. Потому что этому глубоко московскому, таганскому театру эти два спектакля удались лучше, чем все остальное. Мне 51 год – у меня дрожали губы, у меня в горле ком стоял. И вы знаете, я не знаю, при чем здесь сельское хозяйство. Какими технологиями сельского хозяйства можно мерить эти категории?! Это искусство. И я буду жалеть всю жизнь, что вот я посмотрел, я воспринял этот спектакль, а другие тысячи москвичей останутся обездоленными и не увидят этого замечательного спектакля. Ну и не только москвичи.
Да, нельзя в одной пьесе отобразить все, как говорится, «закрыть тему». Тем более что речь идет о сатире. Надо же помнить о законах жанра, о законах гротеска, о законах преувеличения. Правильно здесь говорил Бакланов – таких ревизоров-прощелыг, как Хлестаков, в чистом виде, может быть, и не было даже в России. Ну сколько можно было насчитать таких случаев, что приняли прощелыгу за ревизора, ну, один случай мог быть, но сто не было же, это не типично же было, если с арифметикой подходить-то! А пьеса гремела и гремит.
Я не знаю, что стали бы говорить на обсуждении этой пьесы, если бы туда пригласить городничих и ревизоров.
Я не знаю, как пошло обсуждение бы. (
У Кузькина речь идет о равнодушии и столкновении живого человека, души живой человеческой с тупым равнодушием. А это будет всегда. Пьеса, спектакль будет злободневен и сегодня, и через десять лет, через двадцать лет. Потому что мы не можем жить в бесконфликтном совершенно обществе. Если б не было проблемы, полемики, то мы здесь, наверное бы, не обсуждали бы сейчас эту пьесу, если бы все было ясно.
ЛЮБИМОВ: Она бы шла. Восемь лет не идет.
СОЛОУХИН: Если бы этот спектакль вышел десять лет назад, на него могла бы появиться реакция. И появились бы другие пьесы о деревне, под другими углами зрения, понимаете ли? Может, кто-то написал бы в противовес этой пьесе. То есть был бы живой процесс театральный, драматургический процесс шел бы в стране. А вот она не вышла десять лет назад, и мы сейчас ее опять обсуждаем, а оглянемся вокруг, и душа наша уязвлена будет, потому что пьес-то нет о деревне.
Нету! Потому что сразу все в одной пьесе написать нельзя. А требуется, чтобы было сразу все в одной пьесе. Как по притче: один кричал: «Пожар!!» – но перестраховщик был и тут же добавлял: «А в других районах не горит, ребята». (
ВОРОНКОВ: Так что? Будем заканчивать, да? Товарищи, будем заканчивать тогда, потому что…
ЛЮБИМОВ: Все-таки есть писатель, который это написал, есть режиссер, который поставил. Разрешите сказать им. Вы говорите так сурово, дайте и нам сказать. Оправдаться хотя бы.
ВОРОНКОВ: Обязательно, обязательно.
МОЖАЕВ: Сегодня мы обсуждали спектакль перед нашей общественностью и перед специалистами Министерства сельского хозяйства. Мне очень хотелось бы надеяться, что следующее наше обсуждение не будет перенесено в колхоз или совхоз, чтобы обсудить еще этот спектакль один раз перед колхозниками уже рядовыми. Я полагаю, Константин Васильевич, это будет последним обсуждением, которых было, в самом деле, очень много.
Дорогие товарищи! Товарищи представители Министерства сельского хозяйства! Я, писатель, говорю вам совершенно искренне: ни на рабочую тему, ни на сельскохозяйственную тему я ни повести, ни пьес никогда не писал и писать не буду. Потому что в литературе словом «рабочая тема» ничего еще не сказано и не заявлено. Точно так же, как и словом «сельскохозяйственная тема».
Писатель, если он писатель, сегодня пишет о Петре Ивановиче, который живет в деревне, завтра об Антоне Ивановиче, который живет в городе, не просто потому, что ему хочется описать того или иного Федора Фомича, которого вы здесь видели, а только для того, что описанием жизни этого Петра Ивановича или Федора Фомича автор желает сказать обществу о тех достижениях или недостатках, которые оно переживало или переживает. Как говорил Лермонтов, «достаточно и того, что порок указан, а как излечить его, Бог знает».
ЛЮБИМОВ: Я расстроен, Константин Васильевич, уважаемый. Зачем создана такая атмосфера и столкнули людей. Это неправильно. Это абсолютно неправильно. Ведь дошло до того, что вроде насильно выходили писатели. А делаем мы с вами одно общее дело.
Вы опять поделили зал на «ваших» и «наших». Извините. Вы устроили просмотр. Товарищ министр спектакль разрешил. Товарищ министр сказал, что политически спектакль правильный. Он политически звучит правильно. Посоветуйтесь с товарищами, выслушайте их замечания. Учтите, что-то может, где-то соленого много – имелись в виду частушки народные… Вы учтите, дорогие люди, мы же восемь лет это сдаем. А получаем только по шее… Что нами движет? Выгода? Что, мы с Можаевым вредители, хотим вредить, записываем Кузькина в советское общество насильно? Да если бы было много таких Кузькиных, нам было бы значительно легче. Верю, что это глубоко честное произведение.
Ведь здесь происходит очередное беззаконие.
Цензура разрешила, а вы запрещаете.
РЕПЛИКА ИЗ ЗАЛА: Можно по существу?
ЛЮБИМОВ: Спектакль может идти по всем советским законам, а он не идет, поэтому я чувствую, будет другая инстанция. Но мы это делаем и будем делать. Тут я приложу все усилия, как и во все восемь лет, чтобы он пошел. Я оптимист… Успокойтесь. А спектакль пойдет, очень скоро пойдет! (
И наконец-то в 1989 году – через 21 год – спектакль «Живой» с ошеломляющим успехом был сыгран. Незабываемый вечер! Праздник у артистов, у Любимова, у зрительного зала – долгожданный праздник! Этот вечер заставил забыть все унижения в адрес театра со стороны чиновников от культуры.
Мы – талантливы! Мы живы!..
В нашем сознании в этот вечер отчеканилось:
МЫ – КОМАНДА!.. НАС НЕ ПОБЕДИТЬ!..
Почти все спектакли театра проходили через подобные экзекуции: сокращения, досмотры, опять сокращения, вызовы в министерские кабинеты, в которых чиновники позволяли себе разговаривать с Любимовым, большим Мастером, как с учеником-двоечником.
Но Любимов не был бы Любимовым, если бы молча сносил унижения в свой адрес. Визави получал по полной. Часто его часами заставляли ждать перед кабинетом очередного «культурного» начальника. Естественно, уже в кабинете чувство обиды и унижения пулеметной очередью всаживалось в ненавистное лицо. Пусть хоть в поведении – достоинство, и как результат – победа!
Трудно себе представить, какие круги ада прошел Юрий Петрович с самого рождения Театра на Таганке, сражаясь с чиновниками от культуры. Непонятно, откуда он брал столько жизненных сил на бесконечное им сопротивление.
Эти люди унижали театр на протяжении всей его жизни, не пропустив без скандала к премьере ни одного спектакля.
И началось это глумление уже с самого первого любимовского создания – спектакля «Добрый человек из Сезуана», на который они обрушили свой гнев за «формализм, отступ от социалистического реализма».
Мы, артисты, конечно же, были в курсе всех экзекуций со стороны чиновников, и все-таки это было скорее просто знание, не портящее нам здоровье, а вот здоровье Юрия Петровича… Несколько раз за все время жизни театра он болел серьезно.
Спектакль-реквием «Павшие и живые» о поэтах, ушедших из жизни в дни Великой Отечественной войны, сокращали бесконечно. А главный вопрос на обсуждениях был: «Почему в спектакле сплошь поэты-евреи?»
Для этого спектакля Володя Высоцкий попросил меня с ним спеть (проговорить под гитару) стихотворение Ольги Берггольц:
Мы выходили на сцену с гитарами (Володя в один день обучил меня играть «на двух струнах») и при этом понимали, что это прием Любимова для комиссии, которая все равно по привычке захочет сократить что-то ей неугодное, и, может быть, за счет сокращения нашего номера будет оставлено нужное для спектакля.
Так и случилось. Расставаться с гитарой мне было жаль. Утешало только доброе слово Юрия Петровича в адрес нашего с Володей номера.
А как их бесило-сердило отсутствие роли партии в спектакле «Десять дней, которые потрясли мир»!..
В «Пугачеве» эти деятели от культуры сократили больше половины потрясающих интермедий Николая Эрдмана, написанных им специально для этого спектакля.
Подобным надругательствам подверглись и спектакли «Послушайте!», «Товарищ, верь!», «Гамлет», да, в общем, все последующие наши работы.
И все-таки назло им эти спектакли – все до единого – у зрителя имели грандиозный, бешеный успех. Это была и наша актерская заслуга – прости, Господи!..
И конечно же, огромное спасибо друзьям театра, помогавшим нам в непростые годы выстоять и выжить.
А какие это были имена!.. Вознесенский, Ахмадулина, Евтушенко, Самойлов, Тендряков, Трифонов, Капица, Аникст, Шостакович, Эйдельман, Бояджиев… – наш расширенный худсовет, наш мощный тыл!
И чтобы понять, какую театр имел поддержку, стоило в кабинете Любимова взглянуть на стену с автографами замечательных людей со всего света!
Дивное, счастливое время, которое (это только мои наблюдения) с 1977 года стало постепенно угасать. Почему с 1977-го?
1977 год – 13-й год от рождения Театра на Таганке (несчастливое число).
1977 год – премьера спектакля «Мастер и Маргарита» по роману М.Булгакова, постановка которого всегда сопровождалась нехорошими мистическими знаками.
1976–1977 годы – на гастролях театра в Венгрии Юрий Петрович знакомится, а потом и женится на венгерской гражданке – Каталин, любовь к которой обидно охладила его отношение к нам, артистам.
Начиная с момента, когда я чуть не разбилась на очередном спектакле «Мастер и Маргарита» (а это случилось в том же 1977 году), меня не оставляло чувство тревожного ожидания чего-то нехорошего в судьбе моего театра.
Думаю, именно с этих пор климат нашей таганской жизни с каким-то невероятным темпом стал безжалостно накрывать всех обитателей этого лучшего в мире Дома предгрозовыми всполохами начинающегося КОНЦА.
Божественная лестница шестнадцатилетнего премьерства Театра на Таганке стала быстро укорачиваться.
11 марта 1978 года в газете «Правда» появляется статья с названием «В защиту “Пиковой дамы”».
Начало ее как удар в набат: «Готовится чудовищная акция! Ее жертва – шедевр гения русской музыки П.И.Чайковского (опера “Пиковая дама”, “осовремененная” композитором А.Шнитке, готовилась к постановке в Париже режиссером Ю.Любимовым, дирижер Г.Рождественский)… Вся опера перекорежена. Целые номера, десятки страниц выкинуты… Характерно, что выброшено все связанное с русским фольклором и поэзией народного быта, воспетыми Пушкиным».
Перед этим, 8 марта 1978 года, выходит статья в «Литературной газете» «Точки над “i”», в которой Юрия Петровича укоряют в искажении фактов по поводу финансирования Театра на Таганке.
Следом выходит статья в газете «Правда» «Сеанс черной магии на Таганке» о спектакле «Мастер и Маргарита» и что-то еще такое же недоброе.
25 июля 1980 года уходит из жизни Владимир Высоцкий.
Не найти слов, чтобы описать, как пережил эту смерть театр и вся страна в целом.
В память о Володе театр решает создать поэтический спектакль, рассказав о нем – поэте, певце, актере – через его песни и стихи. Думаю, читателям, особенно тем, кому посчастливилось увидеть этот спектакль, будет интересно проследить по стенограммам обсуждений, как он создавался.
Присутствовали: Ю.Любимов (главный режиссер театра), Д.Боровский (главный художник театра), Б.Глаголин (режиссер, парторг театра), Ю.Погребничко (режиссер, актер), Е.Кучер (режиссер), Г.Власова (актриса, завтруппой), Ф.Антипов, И.Бортник, Р.Джабраилов, Т.Жукова, В.Золотухин, В.Смехов, А.Трофимов, Л.Филатов, З.Славина, А.Демидова (актеры), В.Янклович (администратор театра), П.Леонов (литработник театра), Б.Ахмадулина (поэтесса, член Худсовета).
ЛЮБИМОВ: Есть мысль в память Высоцкого сделать поэтический спектакль. Тем более что у нас поэтических спектаклей давно не было. Высоцкий вырос и сформировался как поэт в этом театре, и поэтому наша моральная обязанность перед ним – сделать такой спектакль. Я пригласил вас, чтобы распределить участки этой большой трудоемкой работы. Я буду думать над спектаклем все лето. Вместе с Боровским мы решим его пространственно.
Спектакль должен утвердить Высоцкого как поэта. У нас есть «Пугачев», спектакль о Маяковском, «Павшие и живые» – спектакль о современных поэтах, спектакли Вознесенского, Евтушенко. Вполне может быть спектакль о Высоцком, который, повторяю, вырос и играл в этом театре. Тем более что сам он говорил, что «меня сформировал театр, люди и окружение театра – писатели, поэты, художники, друзья, которые всегда были у нашего театра». Главная цель спектакля – это память о нем. Мы так и назовем спектакль «Москва прощается с поэтом». Петь в спектакле будет только он сам. Мне кажется, самое продуктивное по форме и решению – взять за основу сам факт смерти и этих трагических дней. Пространство решить через «Гамлета». Я готов послушать любой контрход. Это даже интересно. Предположим – я грубо фантазирую – берется столик, за которым он гримировался, могильщики роют могилу, медленно зажигаются свечи, ставится стакан водки. Это сразу дает настрой делу, как вечный огонь в «Павших». В этом есть ритуальность. И идет песня «Кони», предположим. Его голос… Актеры читают его стихи. Отберем лучшие, раскрывающие его личность. Включим и прозаические тексты его. Почему я избрал традиционную форму поминок? Потому что поминки, которые были у него в доме и в театре по инициативе актеров, перевернули мне душу. Это ритуальная форма в сочетании с ролью, которую он играл всю жизнь и которая влияла на него. Гамлет – это ведь роль мировоззренческая, я видел, как он менялся в этой роли год от года. На поминках выступали мать, отец, друзья. Не сохранились записи поминок, но есть живые свидетели. Поминки сохранились в памяти. Все это очень важно записать. Надо попросить мать, отца записать слова о Володе. Я бы так и сделал: с одной стороны, это поэтический спектакль, с другой – хроникальный. Это был наш поэт, и мы хотим сделать о нем спектакль. Отказать нам в этом очень трудно.
Почему начало с «Гамлета»? Там есть могила, там мы его и хороним. «Гамлет» и удобен, чтобы делать из него драматургию. Идет кусок сцены с флейтой (к счастью, есть запись его Гамлета). «Вы можете меня сломать…» Есть повод перейти на песню. 10–12 песен надо отобрать лучшие, чтобы они прозвучали в спектакле. Есть записи документальные, которые перейдут в актерское исполнение. Надо показать отца, мать – не называя: зрителям будет ясно, что это отец, мать, дети, актеры театра.
ЯНКЛОВИЧ: К нему есть сотни писем – уникальные, они тоже должны войти.
ДЕМИДОВА: Для меня ушел партнер. Единственный из актеров, который нес пол. С ним было легко вести женскую тему. Сцены Гамлета с Гертрудой у нас, если мы были в хорошей форме, шли точно. Я думаю, не сыграть ли сцену с голосом Гамлета, который остался в записи.
СМЕХОВ: Это очень хорошо, театрально! Призрак!
ДЖАБРАИЛОВ: У него великолепные есть сказки.
ЛЮБИМОВ: У Высоцкого есть повесть «Записки сумасшедшего» – тоже с Гамлетом стыкуется. Можно восстановить старый финал с могильщиками. И слухи, которые ходят о нем сейчас, войдут.
БОРТНИК: А не будет ли кощунством показать на сцене поминки, отца, мать?
ЛЮБИМОВ: Кощунство – не сделать спектакля.
СМЕХОВ: На поминках прекрасно говорили Белла, Розовский. Это все неповторимо. Это уже сюжет.
ЛЮБИМОВ: Будет документальная запись слов его отца, матери.
ФИЛАТОВ: Бесконфликтным мы сделать спектакль не можем. Мы должны вывести черных людей. Я говорю о людях, которые его травили. Думаю, что эта вещь возможна для нашей импровизации.
ЛЮБИМОВ: У него есть прекрасная песня «О слухах». Очень хорошо он сам говорил о поклонницах: «Это же половина больных, всю ночь сидят тут, в подъезде, к счастью, много тихих».
АНТИПОВ: Когда его привезли в театр, один человек пришел и сказал: «Я должен его видеть. Я не верю. Может быть, это летаргический сон».
БОРОВСКИЙ: Поскольку по-горячему возникла театральная идея, во многом имеет значение недавность событий. А может быть, контрход и будет совсем другой спектакль – НАШИМ БЫЛ ВОЛОДЯ.
ГЛАГОЛИН: Я не был, к сожалению, на похоронах. У меня есть сопротивление версии о «Гамлете». Когда я думаю о Володе, то, скорее, думаю о нем в «Пугачеве», с его песнями. Это для меня реальность. А Гамлета он играл особенным образом. Его Гамлет – особая роль. Как бы ритуал в будущем спектакле не задавил то, что в нем было. Ведь в нем всегда жила жизнерадостность, большая жизненная сила.
ЗОЛОТУХИН: Идея поминок закономерна. Но надо точнее изучить ритуал поминок. Ведь у одного поминают водкой, а вообще-то это грехом считается. Поминки могут быть разные. Тут важно решить, куда и как направлять собственную волю и фантазию зрителей. Важно, что мы хотим сказать от себя: каким его мы помним и каким хотим, чтобы его запомнили. Безусловно, это не должен быть плач.
АНТИПОВ: Надо для работы привлечь весь коллектив театра.
ЛЮБИМОВ: Вот когда мы будем репетировать спектакль, тогда может вся труппа помочь. А на данной стадии это странная идея. Я хочу возразить Глаголину. Высоцкий очень менялся, и решать этот образ через «Пугачева» – это очень лобовое решение. Нельзя изобразить из него Хлопушу. Он, наоборот, просил эту роль не играть. Последнее время он метался в поисках, понимал, что кончен период его жизни как барда. Его нельзя отнести к явлению «бардизма», извините за нескладный термин. Он не был певцом протеста, но он удивительно точно выразил настроения и думы граждан наших, и поэтому они десятками тысяч его провожали.
ФИЛАТОВ: В том, что говорил Бортник, есть резон. Способ мышления в этом спектакле должен быть особым, это должно быть про жизнь, а не как абстрактный коллаж про наших людей, лишенный конкретностей. Форма должна состоять из живых людей, как в спектакле «Товарищ, верь!». Только там разница в 150 лет, а тут в полгода. Именно по этому пути надо идти. Из жизни с сюжетным разворотом. Тут нельзя ждать, пока все перемелется.
ЛЮБИМОВ: Конечно, театр – такой жанр, что не может ждать. Это писатели напишут о нем через 30–40 лет. Но это будет другое.
СМЕХОВ: Есть проблема драматургии спектакля, «Гамлет» очень драматургичный материал. Идеей спектакля должна стать идея реабилитации большого, прекрасного поэта. Ведь сколько незнания о нем существует в народе. Надо отделить его жизнь от слухов. У него самого есть прекрасная песня «Слухи». Мне кажется, к работе над спектаклем надо привлечь прекрасных поэтов. Филатова обязательно. Надо выявить многообразие жанров поэзии Высоцкого. От высокой поэзии до стилизации матерной, городской, современной, которой нет ни у одного из поэтов. По-моему, тут должны быть просто хроникально-документальные вещи. Такой-то год – студент. Бац! Разбил стекло студии МХАТ, написал «На Петровском на базаре…». Отложим, может в будущем пригодится. Пробовал себя в фантастике. А история «Вертикали»! «Кассандра», когда он вытащил из себя свое бельканто особое, когда понял, что единственный из людей может рвать глотку и не порвет.
ЛЮБИМОВ: Почему я защищаю форму поминок? Лучше формы не придумать? Помните, как говорила Додина и на многое раскрыла мне глаза: «Я знаю Володю 25 лет. Больше всех… Больше всех…» И все о нем рассказала. Ее рассказ всегда будет живой, потому что всегда это будет ее рассказ, ее личные слова. Саша Трофимов на поминках прочел стихи. И они открыли мне глаза на многое. У многих родилась потребность написать стихи в его память, лучшие мы повесим перед спектаклем в фойе. И еще до спектакля должен звучать его голос, песни, тексты. Конечно, не так, как в «10 днях», мы другую форму должны найти.
ДЕМИДОВА: Сегодня мы все под впечатлением этих тяжелых дней. У Гейне, по-моему, есть замечательные слова «Мир раскололся, и трещина прошла по сердцу поэта». Его смерть завершила трагический этап нашего поколения. А ведь начинали мы так весело по гладкой стене, надеясь дойти до вершины. Срывались одни, продолжали карабкаться другие, перестали лучшие, кому Бог дал талант.
Срывались на самой высокой ноте Шукшин, Лариса Шепитько, Володя. Завершен круг. Теперь я вообще не знаю, как жить с людьми в профессии. Может быть, еще найдем второе дыхание? Я не знаю. На последнем спектакле «Гамлета» было очень жарко, душно. Петров сидел за кулисами и говорил: «Фронтовые условия». Это не вязалось с его видом, и я пошутила: «Да, Игорь, это по тебе особенно видно». И хотя усталость осталась, но эта шутка изменила наше самочувствие. И уже после спектакля я сказала: «А слабо, ребята, сыграть еще раз заново?» И все засмеялись. А Володя – у него было качество – как нож, через все, через всех – посмотрел своими пронзительными глазами и сказал: «А слабо…» (вяло, горько).
БОРТНИК: У него после этого спектакля рубашка была мокрая, хоть отжимай. Я ему говорю: «А ты сними, надень белую». Но он так и не снял. Не надел саван. Он обычно в антракте менял свитер. У него уже после первого действия свитер насквозь мокрый был.
ДЕМИДОВА: Мне кажется, тут надо всем приподняться, как Чухонцев:
СМЕХОВ: Он был замечательный рассказчик. Надо собрать его истории, и они, может быть, тоже смогут войти в спектакль.
ЛЮБИМОВ: Это прекрасно стыкуется с разговорами могильщиков – ведь они шуты и могут говорить абракадабру.
АНТИПОВ: Я помню, когда привезли впервые для «Гамлета» в театр настоящий череп, взял его в руки и сказал: «Ну что, Йорик, где твои шутки?» В это время слушали пленки с песнями Высоцкого… А он: «Ты что болтаешь?»
ДЕМИДОВА: Это безбожно, нехорошо. Ведь в «Гамлете» не случайно говорят с Йориком, с которым зритель не встречается.
ЛЮБИМОВ: Я за настоящее искусство, я не предлагаю брать его череп. Это будет хуже Хичкока. Тут череп – символ. Когда я вставил его песню в «Дом на набережной», мне говорили: безвкусно. А сегодня, наверное, все уже по-другому воспримут.
ФИЛАТОВ: Однажды мы заговорили о песнях с ним. И я откровенно сказал: «Мне, знаешь, твои серьезные песни не очень нравятся. Это, по-моему, Джек Лондон, Клондайк. Смешные песни тебе ближе». А вот теперь, после того как его не стало, я зашел в бар и услышал «Коней» и ощутил, как это важно. Переоценка произошла вкусовая.
ЛЮБИМОВ: А мне «Кони» и раньше нравились, и «Охота», и «Банька» очень на меня действовали.
СМЕХОВ: Надо бросить все и делать этот спектакль.
ЛЮБИМОВ: Я хотел бы, чтоб осенью, к началу репетиций, все пришли с конкретными разговорами, с листами, на которых изложите свои соображения, спектакль должен вариться, как в лучшие годы, сообща.
ФИЛАТОВ: По-моему, даже по вашему эгоизму каждый должен это понимать. Я вот все ночи с ним – пишу, чтоб существовать. Ведь он подвел черту, как верно сказала Демидова.
ЖУКОВА: Кто из композиторов будет работать над спектаклем?
ЛЮБИМОВ: Я думаю, ближе всех ему был Шнитке, он и музыку прощальную помогал подбирать. И Денисов с радостью поможет.
ТРОФИМОВ: Тут уже говорили – важно не омрачить его образ. Поминки – в этом будет что-то достойное. Надо, чтоб он был всеми гранями открыт.
ЛЮБИМОВ: Спектакль как дитя. Никто не может знать, каким он получится. Я специально провоцирую вас на контрход, может быть, кто-то предложит иное решение спектакля, какой-то другой мощный ход.
БОРОВСКИЙ: Помните, Юрий Петрович, было несколько репетиций, когда вы с Володей хотели сделать его моноспектакль о войне?
ЛЮБИМОВ: Помню, но это в спектакле восстановить невозможно. Я хотел предупредить всех вас, что со спектаклем будет не так просто, как некоторым сейчас кажется. За него придется бороться.
ЗОЛОТУХИН: Может быть, включить стихи, непосредственно написанные в его память, Ахмадулиной и других?
ЛЮБИМОВ: Это тоже входит в обряд поминок.
СМЕХОВ: Можно попробовать прочитать его стихотворение, а потом он его поет в записи.
ФИЛАТОВ: Это прием ради приема.
СЛАВИНА: Когда Володя лежал дома, у него была марля на лице, белая маска. Может быть, сделать, чтобы это вошло в спектакль.
ЛЮБИМОВ: С Володи сняли посмертную маску, как полагается, но в спектакль это включать не надо. Портрет был прекрасный на похоронах.
БОРТНИК: А может быть, перенести в спектакль финал из «Пугачева»?
ЛЮБИМОВ: У нас создан «Мастер и Маргарита» по другим спектаклям, повторять это не стоит. Маска и костюм Володи будут в музее. А для спектакля мы должны запись его роли использовать.
КУЧЕР: Вспомним ощущение из «Вишневого сада», когда он говорит: «Господи, ты дал нам необозримые просторы, и казалось бы, что здесь мы должны быть великими…» И в «Преступлении»… Свидригайлов: «Воздуху мало…» Он играл здесь не похоже на Гамлета, на другом высочайшем уровне.
ЛЮБИМОВ: В «Вишневом саде» я согласен. А «Воздух…» мне не нравится. Тут субъективно.
В «Преступлении…» мне нравилось: «Русские люди вообще люди фантастические». Страшная фраза.
Если есть запись – это прекрасно.
ДЕМИДОВА: «Вишневый сад» есть в Бахрушинском музее.
ФИЛАТОВ: А может быть, пролог создать в спектакле – финал «Гамлета», который он сыграл последний раз? По пустой стене проехал занавес. Музыка. Уход Гамлета из жизни.
ПОГРЕБНИЧКО: Брезжит такая мысль. Вот сказали про Додину. Она ведь говорила про себя? Что если все будут говорить про себя? И про него?
ЛЮБИМОВ: Я про это и говорю. Тогда будет живое. Она говорит свои биографические вещи, и есть связь с ним. Ведь Трофимов прочел свое стихотворение, но возникло оно от Володи. На сцене стоят живые артисты. Нельзя, чтоб актер играл Высоцкого.
АХМАДУЛИНА: Что бы вы ни решили, я предлагаю свое участие. В любой форме, которая вам понадобится. По просьбе консерватории я работала над текстом Шекспира для «Ромео и Джульетты» Берлиоза. И оказалось, что можно целеустремленно изменить текст. И получилось некощунственно. Шекспир это позволяет.
ЛЮБИМОВ: Мы об этом говорили.
ЯНКЛОВИЧ: Нужно будет прослушать все его записи. Последние песни. «Грусть моя, тоска моя» – мало, наверное, кто эту песню слышал.
ЛЮБИМОВ: Надо все о нем собрать в театр. Все пленки. В письмах он общался со многими людьми. То, что Антипов говорил, надо взять конкретные вещи на себя.
ДЕМИДОВА: «Гамлет» может держать этот спектакль в его памяти. Может быть, оставить одну сцену с Гертрудой. И Призрак будет – Пороховщиков, и Гамлет – его голос.
ЛЮБИМОВ: «Гамлет» только предлог. Я хочу вольный монтаж сделать.
ДЕМИДОВА: Если вам нужен кусочек маленький «Гамлета», мы его берем, а дальше идет импровизация открытым приемом, чтобы протянуть линию поколения. И Белла, и Чухонцев, и его приятели, Давид Боровский и вы, Юрий Петрович.
АХМАДУЛИНА: В смысле голоса его. Все должны играть, чтобы на его месте оставался пробел. Его место безмолвно. Он отвечает шекспировским безмолвием. Текст могут сделать актеры.
БОРТНИК: Как Филатов писал: «Оглушительная тишина».
ЛЮБИМОВ: Вы сказали, Белла, очень интересную мысль. Этим приемом можно довести до отчаяния.
ДЕМИДОВА: Это можно будет сыграть, если сначала будет его голос.
АХМАДУЛИНА: Не надо голоса. Пусть будет пустота. Бейтесь с ней. Его нет.
ЛЮБИМОВ: Это и есть «распалась связь времен». Мы ищем трещины, чтобы хоть как-то ее заполнить.
СЛАВИНА: Непонимание его при жизни.
ФИЛАТОВ: Он был обречен. Ему уже не надо было прямого общения.
СМЕХОВ: Надо использовать в спектакле все, что удалось собрать в эти дни. Есть много писем, фотографий.
ЛЮБИМОВ: Мы используем это в фойе. Ведь заднюю стенку мы не будем фото оклеивать.
АХМАДУЛИНА
ДЕМИДОВА: Мне сейчас звонила Толмачева. Она была на самом первом спектакле «Гамлет» и на самом последнем. На первом – молодой Володя исполнял рисунок, а на последнем рисунка не было – были плоть и кровь.
ЛЮБИМОВ: Надо, чтобы каждый записал свои мысли, подумал над тем, о чем сегодня говорилось, подготовил за лето конкретные предложения по спектаклю. Соберемся мы сразу после начала сезона, с тем чтобы начать работу с первых дней.
Присутствовали: Ю.Любимов (главный режиссер театра, председатель Художественного совета), члены Художественного совета и приглашенные: Б.Ахмадулина (поэтесса), Б.Окуджава (поэт), А.Аникст (доктор искусствоведения, профессор), С.Капица (доктор физико-математических наук), К.Еремин (доктор филологических наук), К.Рудницкий (доктор искусствоведения), М.Туровская (доктор искусствоведения), М.Маров (доктор физико-математических наук), Т.Бачелис (литературовед).
ЛЮБИМОВ: Для начала разговора я могу сказать, что – и говорю вам это прямо – я действительно сегодня вместе с вами и нашими актерами смотрел вещь в первый раз. Так получилось. Я нарочно прогнал весь спектакль сегодня целиком, не посмотрев раньше, если можно так говорить, потому что все это трудно. Человек умер. Дистанция, если можно так говорить, со дня его смерти короткая. Мне интересны ваши советы в смысле отбора песен и стихов – как это выстроилось. Я понимаю, что надо сокращать, чувствую провисы, длинноты, сбой темпа. Поэтому я сейчас с вами на равных. Был момент, когда актеры просто устали, разошлись музыкально и от этого скисли. Начали они хорошо, потом был сбой. Но, очевидно, здесь есть порок в монтаже материала. Прошу вас высказывать свое мнение.
ОКУДЖАВА: Мне было бы интересней говорить в обстановке официальной и сказать в пользу вечера слова, может быть, горькие, в какой-то степени острые. Но так как здесь другая обстановка…
ЛЮБИМОВ: Не волнуйтесь. Все это очень и вполне официально, потому что положение на сегодня такое, что мне предложили провести это у себя дома, на квартире. Зачем подрывать распоряжение начальства.
ОКУДЖАВА: Но поэтическое представление произвело большое впечатление. Меня это взволновало. Но я не могу не сказать, что вещь несколько растянута. Начинается какое-то повторение, наступает момент, когда что-то нужно убрать. Высоцкий – крупное явление в нашей культуре. Он достоин не только спектакля, а каких-то слов и действий более значительных, и этому придет свое время. Замечательно, что вы первыми это сказали и сделали. Мы еще до конца не познали это явление и не знаем, как его квалифицировать до конца, полностью.
Самое важное тут для меня вот что. Существуют два взгляда на вещи. Если отталкиваться от поговорки «Не выносить сор из избы», одни считают, что не нужно выносить, то я придерживаюсь другой точки зрения: я считаю, что нужно выносить больше и как можно раньше, потому что если сора накопится много, тогда придется силой захватывать чужую избу, потому что жить в своей будет невозможно. Я думаю, что Высоцкий относится к той категории людей, истинных патриотов. Людей такого толка, которые считают, что нужно судьбу от сора очищать. Он был личностью страдающей. Мы живем не в совершенном обществе, но грандиозное количество несовершенств не позволяет о них молчать – о них нужно говорить. Я думаю, что истинность и патриотизм заключаются в этом.
Недавно один крупный деятель культуры, говоря о наших с ним делах, сказал, что ваш спектакль не воспитывает борцов. Вот такая претензия. А я сказал, что надо воспитывать не борцов, а людей, любящих Родину, и тогда из них получатся замечательные борцы в трудную минуту, а если воспитывать борцов, то получатся автоматы.
АНИКСТ: Театр подготовлен к такой работе своими предшествующими поэтическими спектаклями. Это не первый спектакль такого жанра. Но в данном случае речь шла о том, чтобы создать спектакль о поэте-песеннике.
Мне кажется, что в целом спектакль получился в высокой степени удачным. Прежде всего в нем со всей ясностью встает вся значительность песенной поэзии Высоцкого. Мы видим, что это был поэт, захватывающий в орбиту своего творчества те явления, которые считались как бы недостаточно поэтическими, а он поднял их на достойную высоту поэзии и значения. Он был художник жизни, художник правды. Он был поэт, который ставил большой, быть может, самый большой нравственный вопрос нашего времени. И мы слышали, с какой силой звучит этот вопрос в его стихах. Мы слышали даже больше. Мы знаем, какой ответ он дал всей своей жизнью и всем своим творчеством на этот вопрос. Это спектакль о человеческом благородстве, о мужестве, о способности человека говорить правду всегда, каковы бы ни были обстоятельства. Это спектакль о той победе, которую одержал Высоцкий. Но вместе с тем мы чувствовали и знаем, какую огромную цену он заплатил за эту победу, какие страдания, муки, трудности он пережил как поэт… Все это получило замечательное воплощение в спектакле.
И еще одна сторона этого создания Любимова заключается в том, что творчество Высоцкого, как показал этот спектакль, кроме крупных нравственных вопросов ставит вопрос философски вечный, всех нас глубоко волнующий, – вопрос жизни и смерти. Это особое впечатление, которое создает постановка, созданная Юрием Петровичем Любимовым и коллективом театра. Нас просили, мы сами достаточно опытные люди и зрители, видеть при всех огромных достоинствах этой постановки недоработки, недостатки и сказать о них сегодня. Прежде всего я скажу о том, что текст не всегда четко и ясно был слышен. Хотелось бы, чтобы каждое слово Высоцкого до нас доходило. Оно иногда пропадало: то дикция актеров была нечетка, то говорили тихо, то наоборот – слишком громко. Нужно поработать над тем, чтобы ни одно слово Высоцкого не пропало. Что касается музыкальной стороны спектакля, здесь тоже увлечение звуком и ритмом иногда приводило к тому, что мы не слышали песню в целом. Над этим тоже надо работать.
Я присоединяюсь к мнению Булата Окуджавы, что кое-что нужно сократить. Сейчас по общему впечатлению трудно сказать: уберите эту песню, уберите ту, но чувствуется, что некоторые стороны творчества Высоцкого можно представить двумя-тремя песнями, но не пятью – это будет перебор. Хочется, чтобы театр поработал над тем, чтобы это сделать более компактным, более четким по своей выразительности, и, когда это будет доведено до такого положения, которого заслуживает тема, нет сомнения в том, что этот спектакль будет иметь широкий успех, получит большой резонанс, потому что пока Высоцкий не издан, не воссоздан, не представлен, у многих однообразное представление о нем, а здесь дана глубокая и широкая картина. Я поздравляю театр с тем, что он решился на создание такого спектакля. Я глубоко уверен, что при всех трудностях, которые могут быть на пути утверждения спектакля, он все-таки получит путевку в жизнь. Этого заслуживает прежде всего сам Высоцкий, и этого заслуживает та большая трудная работа, которую Юрий Петрович провел с коллективом.
МОЖАЕВ: Главное уже сказано. Повторяться не хочу, нужно сказать, что спектакль есть, спектакль удался и спектакль уже теперь, при первой его демонстрации, как говорится, в сыром виде, обладает необыкновенно мощной эмоциональной силой воздействия. Я был буквально ошеломлен первыми сценами и сидел в необыкновенном напряжении вплоть до военных сцен, в которых это напряжение меня несколько отпустило, и даже показалось, что эти сцены несколько проигрывают. Так, сильна сцена «Мир вашему дому», а стихи и чисто демонстрационная сторона требует более компактной подтяжки к самой песне, эмоциональному заряду песни, ко всему, что отражено песней Высоцкого, не бывшего на войне, но жившего в обществе, которое ее пережило. И, как всегда бывает, мы переживаем своих родителей, дети – нас, это сцепление времени проходит через души поколений, отражается в них, и порой бывает так, что человек не участвовал в войне, но оказался более сильно изобразившим ее, чем те, кто были участниками войны. Такие явления в нашей литературе есть, наверное, они будут повторяться. В этом плане песни Высоцкого о войне звучат сильно и впечатляюще. Хочется сказать о том, что в этом спектакле, очень мощном, эмоционально насыщенном, глубоком, конечно, это почин, это дань уважения и любви, но в этом спектакле, в полный голос в таком обрамлении впервые, в хорошо организованном спектакле, в полную меру заговорил Высоцкий. И мы, так много слышавшие его песни, читавшие его стихи, в мощной концентрации вдруг чувствовали силу поэта, его необыкновенную многостороннюю творческую деятельность, охватывавшую удивительно многие явления нашей жизни. Конечно, крупный поэт – это прежде всего судьба! И здесь видна судьба! Судьба поэта определяет в конечном итоге все: и его удивительный почерк, его глаза, его взгляд, отражение времени своего через эту судьбу, своего поколения, и даже традиции, которые он перенял и передал дальше. Поразительно!
Традиционные образы русской поэзии, связанные с понятием родины, святы для всех нас, они зазвучали необыкновенно свежо в таких песнях, как о доме и о конях. И голос его поколения вдруг ожил, зазвучал со всей напряженностью, поразительной юношеской виноватостью за то, в чем он не виновен и в чем бессилен принять участие, чтобы исправить, направить в другое русло. Эта боль от бессилия и в то же время желание раскрыть душу и сердце свое, чтобы помочь избавиться от определенных наших недостатков, этот голос его поколения очень трудно и сильно звучит в этом спектакле.
В этом спектакле сильно и мощно звучит тема Родины, и все несчастья, которые приходится переживать, естественны, бояться говорить о них нечего, потому что люди, которые об этом говорят, делают это только с одной целью: чтобы исправить, избавиться от того, от чего следует избавиться, сделать то, что следует сделать для этого. В этом смысле спектакль, в котором так горячо, так страстно звучит голос Высоцкого, несет необыкновенно мощный гражданский заряд. Это надо только приветствовать.
Судьба поэта выразилась в спектакле в его архитектонике, в построении, в последней, захватывающей дух ноте. Чувствуешь, что все еще близко, что смерть еще стоит за порогом, что душа наша изнывает от боли, сердце замирает. От этого спектакль еще сильнее действует на наши души. Здесь уже говорили, что нужно что-то сократить. Я думаю, что Юрий Петрович чувствует это сам. Есть некоторые связывающие места между песнями, их можно подсократить, есть какие-то детали, связки, которые требуют уплотнения. А так спектакль чрезвычайно сильный, этим спектаклем мы должны гордиться, должны благодарить Юрия Петровича за то, что нам была предоставлена возможность его посмотреть. Высокое вам СПАСИБО.
КАПИЦА: После того, что сказано, трудно что-либо существенное добавить. На меня произвело глубокое впечатление то, что мы все сегодня здесь увидели. Сложность того, чтобы сказать какие-то слова, заключается еще и в многообразии явления, с которым мы имеем дело.
Высоцкий поразительно разнообразный и большой поэт и художник. И сейчас удивительно, как здесь было сказано, еще недостаточна дистанция, с которой мы можем рассматривать это явление. И, может быть, слова, которые сказаны об объеме спектакля, связаны с тем, что хотелось бы взять многое.
По сути дела, аранжируя творчество Высоцкого, вы были подчинены величине его дарования, и здесь требуется критический подход к тому, что должно остаться. Но я вполне доверяю тому, что вы можете сказать основное, главное. Самое важное – морально-этические проблемы, проблемы, которые Высоцкий поднял, выразил с такой полной силой. И это то, что представляется ценным. То, что он сам не пережил войны, но коснулся ее в своем творчестве. Это важно, но представляется мне в спектакле наименее выразительной частью из того, что мы видели, из тех песен, которые я знаю, хотя не являюсь знатоком его песен. Но он не смог, естественно, пройти мимо темы войны или стороной, он как бы переосмыслил ее, пропустив через себя.
Теперь об одной теме, которая получилась у вас крепко – о теме смерти. Получилось так, что Высоцкий перед своей кончиной – поэты в России кончают свою жизнь рано, и в этом смысле Высоцкий разделил судьбу многих, – о смерти ясно и выразительно пел.
Было ли это предвидение, не знаю, но, если говорить о сущности темы, мне представляется, что не это существенно в моральной заповеди, которую мы сегодня услышали. Смерть вообще – это очень сложное явление, и я не хочу впадать сейчас в рассуждение об этом. Мне кажется, что для нас важен Высоцкий как живой художник, и сегодня мы слышали его не как певца, которые всегда были на Руси, стихийно своим творчеством существовавшие, которого уже нет, а как певца сегодняшнего дня. Я видел сегодня судьбу певца!
Громадное вам спасибо за то, что вы сделали. Дай Бог, чтобы этот спектакль жил и нес слово Высоцкого. Это нам так дорого сейчас!
ЕРЕМИН: Я хотел было с места после вашей реплики, Юрий Петрович, что вам представить это на квартире, спросить кое о чем… Сейчас передо мной хорошо говорил Капица, и все само собой разумеется: спектакль удался, Высоцкий был человеком, достойным увековечивания его на сцене.
Год прошел с тех пор, как его похоронили, и несколько лет прошло с тех пор, когда наиболее чутким людям было совершенно ясно, что это явление не только всерусского масштаба, а поскольку всерусского, значит, и мирового. А те, кто не задался этим вопросом, они просто страдали, плакали над песнями, слушали. И мы сейчас все как провинившиеся ученики себя чувствуем…
Юрий Петрович, те, которые порекомендовали вам сделать это у себя на квартире, вспомнили, что на Мойке 29 января 1837 года тоже случилось нечто необыкновенное, не предусмотренное начальством!
Да, нужно отойти на расстояние, как говорил Борис Андреевич, большое видится на расстоянии. Но эти стотысячные толпы вовсе не нуждались в этом отходе, а просто шли проститься и этим голосовали за поэта! Я думаю, что этот спектакль не просто долг перед театром, перед светлой, страдающей личностью Высоцкого. Это трагедия, и надо играть это как трагедию, как они и играют.
Тон взят правильно. Я считаю, что в финале звучит тема смерти закономерно. Без этого нет Высоцкого и нет спектакля. С этой точки зрения – тут я перейду на деловой тон – я думаю, что спектакль тематически не ощущается резко с момента, когда вы погружаетесь в быт, когда идет сугубо приблатненная часть. Сильные первые такты начала спектакля, интересная средняя часть середины и завершение – высокая патетическая нота. Я думаю, что в середине здорово поет Антипов про заграницу, Бангладеш и т. д., – это великолепно, но, может быть, здесь пойти на некоторое ужимание…
ЛЮБИМОВ: Вы, наверное, мало за границу ездили, иначе поняли бы полнее смысл.
МОЖАЕВ: Это прошел уже Зощенко нашего времени, это тот быт, естественно…
ЕРЕМИН: Да, но Зощенко не успел впрямую сказать о своей трагедии, а Высоцкий успел. Я не против этого, я высказываю свое мнение, что в середине спектакля, когда идет некоторое бытовое понижение, может быть, тут и посмотреть повнимательнее. Это мое личное мнение, и только. И еще одно маленькое замечание: может быть, в песне о баньке не надо Золотухину подпевать… в кино хорошо подпевали.
ЛЮБИМОВ: Я думаю, что Золотухин даже мало подпевал. Он даже не сказал фразу: «Мы часто пели вдвоем».
В заключение нужно сказать, что это прекрасный спектакль, потрясший нас. Чудно говорить, но спектакль нас действительно потряс. Вот уж где нужна некоторая дистанция, хотя и нужно говорить: завтра, послезавтра, сегодня! Спектакль пойдет!
МОЖАЕВ: Ничего такого нет, что нужно было бы вытягивать. Да, спектакль полный.
РУДНИЦКИЙ: Откладывать это дело нельзя, потому что с Высоцким происходит очень странный феномен. Мне кажется, что такого в истории еще не было. Сейчас Высоцкий, без преувеличения, самый популярный в народе современный поэт. Нет никакого достойного имени, которое могло бы быть в этом смысле с его именем сопоставлено. И в то же время это поэт еще не изданный. Это поэт-певец, пластинки которого очень немногочисленны, и далеко не лучшие его вещи фирма «Мелодия» издает. Я благодарен – начнем с простой вещи – вашему театру и спектаклю за то, что многие тексты Высоцкого, хотя мне казалось, что я его хорошо знаю, я услышал впервые. Например, совершенно гениальное стихотворение про сон: «Дурацкий сон, как кистенем, избил нещадно…» – по-моему, одно из редких замечательных стихотворений, прозвучавших в этом спектакле. Мне кажется, что театр делает в высшей степени важное дело, именно Таганка – родина Высоцкого, его земля, – важнейшее дело, пытаясь преодолеть этот нелепый разрыв между жизнью поэта в народе, в магнитофонных лентах, и отсутствием поэта в официальном признании и обращении. Это противоестественно, глупо! И то, что Таганка пытается этот разрыв преодолеть, ей всегда зачтется, потому что не надо быть пророком, чтобы предсказать имени Высоцкого великое будущее – он войдет в плеяду крупнейших поэтов нашего времени.
То, что театр сделал, сделано отлично. Многое поражало меня, как часто поражает на Таганке, своей смелостью. Меня восхитили такие моменты фамильярности, в лучшем смысле этого слова, когда Высоцкому подпевают, перепевают, говорят: «Давай сам…» Это прекрасно, потому что от этого возникает чувство родственности, близости к герою нашего спектакля. Вы ни разу не показали его портрет, показали шаловливую куклу, но его портрет как бы витает в спектакле, и его живое дыхание составляет главное в вашей работе.
Как правильно говорил Можаев, судьба поэта – это суть поэта, и, говоря о его судьбе, вы раскрываете его суть.
Я не согласен с тем, что слишком сильно звучит тема смерти. Может быть, всенародная популярность Высоцкого тем и объясняется, что не в последние годы, а всю жизнь он смело подходил к этому мотиву, и тема смерти звучит в поэзии Высоцкого навязчиво не в последние годы, а почти всю его короткую поэтическую жизнь. Мне кажется, что ощущение излишнего нагнетания этой темы возникает не потому, что сама тема не важная. Без этой темы нет спектакля. Он посвящается памяти Высоцкого. Речь идет не только о поэте, но и о его смерти. Поэтому без этого разговора быть не может. Но есть какие-то законы восприятия, которые на нынешнем этапе восприятия проявляются. Я не знаю, что здесь рекомендовать.
Среди достоинств спектакля мне хотелось сказать о том, что от двух очень важных пластов театр правильно отказался. Правильно отказался от всей высокогорной поэзии Высоцкого, она мне кажется драгоценной в поэзии, и правильно не ввели тексты, звучащие с пластинок.
Я думаю, что, может быть, не кончать спектакль на слишком хорошо известной песне о конях, может быть, кончить песней «Охота на волков». Я понимаю, что, когда мы, критики, даем советы, мы оказываемся частенько в положении дураков, которым половину не показывают, половину недоговаривают, и мы смешновато можем выглядеть. Но все же еще скажу. В конце где-то надо просто подумать о том, какой силы удар наносится восприятию зрителей и в какой степени этот удар всякий раз производит впечатление удара.
Еще, говоря о недостатках, я согласен с Можаевым по поводу военной темы. Мне кажется, что в этом фрагменте спектакля как раз начинается то самое провисание, о котором Булат Окуджава говорил, что не знает, где оно начинается. Мне кажется, что именно здесь. Тут мне показалось громоздко, не очень красиво, в то время как очень многое у вас в спектакле потрясающе, просто грандиозно красиво. Некоторые вещи решены просто великолепно.
И последнее. Хотя вы, Юрий Петрович, ругали актеров, что они разошлись с музыкой, потеряли тон и темп, все возможно, но мне хотелось бы поблагодарить труппу за воодушевление, с которым они работали сегодня. Чувствовался в каждом заряд громадной силы эмоциональности. На сцене вибрирует все время торжественная тема, и настроение будет передаваться не только этой, сегодняшней аудитории.
ТУРОВСКАЯ: Несколько деловых слов. Не буду повторять явную всем мысль о крайней необходимости этого спектакля для всех, потому что существует действительно явный для нас тотальный разрыв между Высоцким, как он существует в стране на магнитных пленках, и скудно существующим на пластинках. Это есть некий нонсенс, который спектакль заполнил, и кому как не Таганке это было сделать! Совершенная необходимость спектакля, следовательно, не вызывает сомнения.
Хочу сказать о том, что мы много раз видим на Таганке, когда приходим в момент, когда спектакль существует еще в полуразобранном виде, что-то еще не слажено, что-то еще не звучит, а потом происходит магический момент, когда все выстраивается, и спектакль идет по возрастающей. Мне кажется, что в данном случае здесь все существует в потенции, спектакль структурирован для меня совершенно ясно и четко, и в нем происходит процесс нарастания. Он существует в русле того, что делала Таганка раньше, и возвращение к этому после того, как Таганка занялась другим несколько, очень приятно. Спектакль делается на ряде циклов, как это было и в поэзии Высоцкого, и эти циклы составляют эпизоды. Мне кажется, если сокращать, то речь идет не о том, чтобы выбрасывать тот или иной комплекс или цикл из спектакля. Я не могу сказать, что для меня начинается спад там, где идет тема военная. Действительно, есть какая-то растянутость, но это связано с самой поэзией Высоцкого. Мы знаем, что Высоцкий писал циклами. Происходит поворот внутри каждого цикла. Вы выбрали цикл, а потом снова и снова повторяете, в то время как надо выбрать удачные и лучшие вещи в каждом цикле.
Начало смотрится легко, потому что это начало спектакля, это первые блатные песни. И это необходимо. Дальше, когда начинается круговращение во второй половине спектакля, они воспринимаются труднее. Поэтому отбор нужно проводить в каждом цикле, отбирая самое удачное и лучшее. Прием с Гамлетом мне кажется удачным и интересным, и голос Высоцкого, когда он читает монолог. Это прекрасно, потому что это вторгается в ткань поэзии. Но сам этот прием растянут. Вы возвращаетесь каждый раз к нему, в то время как он должен быть сделан отчетливо, как бы на пуантах, возвышенно, а не каждый раз возвращением довольно настойчивым. О дозировке знакомого и незнакомого. Для меня как человека, слышавшего много, здесь все равно много незнакомого, информированного, как теперь модно говорить. Дозировка между тем, что зритель знает, что уже привычно, популярно, и новым – это существенная вещь для спектакля. Вещи популярные должны быть в определенной дозе. Закон восприятия таков, что всегда приятно услышать то, что уже знаешь. Но всегда интереснее и приятно слышать новое. Поэтому этот закон дозировки должен быть очень выверен. Дайте знакомое, а дальше идет новое. Я не развиваю эту мысль, но думаю, что это понятно. Почему спектакль идет по возрастающей? Потому что он идет от знакомого к незнакомому. От того раннего, блатного Высоцкого через бытового Высоцкого, которого мы знаем, к тому новому Высоцкому, который открывается для зрителя.
Он не был сатириком обличающим. Он был человеком, который искал в себе самом и находил все эти внутренние противоречия, весь трагизм существующего для себя.
Тема смерти не может не быть, потому что она присутствовала у Высоцкого, как у всех…
ЛЮБИМОВ: К сожалению, не у всех. Некоторые думают, что они бессмертны.
ТУРОВСКАЯ: У поэта это даже тема судьбинности.
ЛЮБИМОВ: У нас считается даже неприличным видеть себя в этом смысле, думают, что мы бессмертны, и часто ведут себя очень странно, если не сказать – безобразно. Если бы думали о смерти больше, думаю, что многих безобразий не было бы. Такие вопросы необходимо ставить, мне кажется.
ТУРОВСКАЯ: Может быть, эту тему тоже на пуантах нужно провести, она в последнем эпизоде несколько опустилась. Нужно начать это несколько раньше, как предчувствие.
В конце внутреннее ощущение, внутренняя жизнь показана по-настоящему у незримого Высоцкого. Это замечательно, это то, что дает тон спектакля. Прав Капица, который сказал, что много финалов. Много раз есть ощущение, когда вы выходите на мощную заключительную ноту. Я понимаю, что это трудно, но здесь повторение.
ЛЮБИМОВ: Это не мы, это он, он все поет как в последний раз.
ТУРОВСКАЯ: И все равно, он ушел от этого не совсем, не так, что перестал откликаться. Если это ужатие сделать, стройнее выстроить каждый эпизод… А то финала не видно из-за многочисленности повторов. Все это будет красиво, и спектакль будет таким, каким должен быть.
АХМАДУЛИНА: У меня благодарности больше, чем отчетливого художественного мнения. Мы все вам безмерно признательны за доблестный поступок в отношении Высоцкого. Сразу недостатки лиц, которые вам дают советы ставить это дома, отвлекают от недостатков спектакля, и понимаешь, что недостатки спектакля гораздо менее уязвимы, чем недостатки соответствующих инстанций в их реагировании. За время спектакля зритель невольно подвергается, если можно так выразиться, слишком переживаниям, которые не всегда в степени своего воздействия зависят от художественного способа причинить страдания, потому что в данном случае велика сама мука памяти о Володе.
Мне иногда не хватало только голоса Высоцкого. Его обаяние велико, хотелось, чтобы театр больше соответствовал самовольной собственной сильной художественной идее.
Не могу согласиться с тем, что много «Гамлета», я ждала больше в подтекстовой части. Я помню ваши первые рассуждения, и мне понравилось соотношение с Гамлетом, потому что от Шекспира вообще ничего, кроме хорошего, взять нельзя.
Иногда мне казалось, что ваше собственное режиссерское умение и желание что-то сделать просто уступает место Володе, который действует на человеческие чувства сам, и невольно хотелось просить вас, чтобы ваша самовольная личная энергия, то, что на вашей сцене нас всегда так терзает, проявилась. Иногда кажется, что создается своеобразная обстановка некоего курорта для зрителя, бездействия. Володя сам что-то делает, и это нас освобождает от собственного сильного проявления. Хотя очень благородно со стороны труппы так все отдать Володе, ничего не взять себе. Это скромно, доблестно, хорошо. Но все-таки, я думаю, нет, вы никого не смутили, если бы рядом с Высоцким, с Володиным участием было театральное, режиссерское решение проблемы, которую ваш театр нам предлагает.
Проблемы явные в спектакле есть. Мне показалось, что много необязательных мест. Не потому, что их нужно устранить. Но иногда мне казалось, что это можно чем-то заменить другим. Я пылкий обожатель Филатова, но думаю, что, может быть, не обязательна сцена с Филатовым. И другие вещи казались необязательными. Главное в том, что жизнь, смерть и поэзия – ПРЕЖДЕ ВСЕГО. Это должно быть остро ранящей сутью. В общем, остается пожелать вам терпения и мужества в ваших невзгодах.
БАЧЕЛИС: Я хочу вернуться к высокой оценке спектакля, потому что театр сделал почти невозможное, потому что боль, которую испытал народ, все мы, по отношению к смерти Высоцкого, это страшно. Жизнь его была трудной, и он сумел на эту дыбу трудностей себя поднять. Это театр передает, это потрясающе. Я не согласна с тем, что надо сокращать за счет так называемых блатных песен.
Это сделано с удивительным вкусом, чувством меры без малейшего смакования, сентиментальности. Это по-настоящему изящно и соответствует стройности спектакля. Здесь перегнуть палку можно было бы как угодно. Тут сказалась и воля Юрия Петровича, и тот удивительный душевный накал, которым делается спектакль в общем.
Я присоединяюсь к тем, кто говорил, что военная тема очень важна в поэзии Высоцкого. Недооценивать военный цикл нельзя, но театрально он сделан невыразительно. Игры с конструкцией в данном эпизоде, изобразительных претензий, брезентовых полотен здесь не должно быть. Нужно освободить их от игры, стихии, отобрать абсолютное, необходимое с точки зрения театра, тогда сохранится то, чем была война для Высоцкого – ударом. Что я сократила бы без всякого сожаления, большой, но ненужный эпизод с цыганским гаданием. Здесь нет ничего интересного ни в текстах, ни в театральном отношении. Это интермедия, которая выпадает из общей композиции спектакля, она стилистически не подходит к сквозной мысли спектакля – «погиб принц», Гамлет. И в прошлом году, в год смерти Высоцкого, страна это так и восприняла.
МАРОВ: Я хочу высказать впечатление человека, который профессионально занимается астрофизикой, а не искусством. У меня большое впечатление от увиденного. Мне кажется, что мы в настоящее время переживаем несоответствие, о котором здесь говорилось, между всенародным признанием, которое получило творчество Высоцкого, и тем очень немногочисленным количеством доступных народу его произведений, которые до сих пор ходят главным образом в магнитофонных лентах.
Мне кажется, что спектакль Юрия Петровича решает прежде всего основную задачу: он может донести до сознания не только широких масс, а людей, от которых зависит ликвидировать это несоответствие, что творчество Высоцкого несет в себе заряд высочайшей гражданственности.
Спектакль убеждает в том, что это чувство не равнодушного человека, не злопыхателя, как пытаются представить, а гражданина, патриота своей страны. Я хотел сделать замечание, что цыганская сцена вряд ли что-то добавляет к творчеству Высоцкого и звучит некоторым диссонансом. Я тоже не нашел убежденности в военных сценах. Я несколько старше. Ровесники Высоцкого всегда осознают талант Высоцкого для себя еще и в том, что он сумел, не будучи участником войны, переломить емко военную пору в своем сознании, в своей душе. И мальчишки, слушая Высоцкого, его боль по поводу того периода понимают, сопереживают. Мне посчастливилось быть на одном из концертов Высоцкого, который проходил на физфаке в Жуковском в феврале месяце. Отвечая на многочисленные записки, он упомянул, что в настоящее время работает над спектаклем по своим песням и стихам. Может быть, целесообразно об этом упомянуть в спектакле. Мне кажется, что это лишний раз высветило бы направленность творчества Высоцкого последних лет. Спасибо за доставленное наслаждение.
ЛЮБИМОВ: Благодарю вас, мы подумаем, что можно сделать. Благодарю всех, кто принимал участие в сегодняшнем разговоре. Чуткое отношение чувствовалось к спектаклю. Люди принесли нам свои написанные работы о Володе, свои глубокие соображения, очень свежие, пронизанные добром. Помогли нам его друзья своими архивами. За все это большое спасибо.
Спектакль нужен прежде всего самому театру, чтобы через него понять многое. Он сам себя корит своей поэзией, этими сильными покаянными стихами. Это мы хотели передать. Сегодня первый раз актеры выступали перед публикой с этим спектаклем, и вы видели полностью их работу. И актеры тоже почувствовали длинноты и провисы, почувствовали, где они. Относительно военного цикла надо подумать, сделать его более четким и глубоким, хотя мне кажется, что сам ход «Из дорожного дневника» Володи – правильный. Начало стихов, которые читает Золотухин, это именно «Из дорожного дневника».
У него богатый архив, есть интересная проза. Это явление поразительное, и потому не случайно возник спектакль. Это явление необыкновенное, потому что сотни тысяч людей по велению души, по зову сердца, а не по указанию и приказу, не по чьим-то словам пришли почтить память поэта, проститься с ним. Это есть признание поэта и возвращение его в ранг народного. Поэтому товарищи, которые так отрицательно, недружелюбно относятся, будут глубоко наказаны за свое ханжество.
Мы, актеры, участвовавшие в спектакле памяти Высоцкого, чувствовали, что его стихи в нашем исполнении превращались в мольбы-призывы о свидании с ним. И весь спектакль Володя был с нами и со своими зрителями – закольцованная энергетическая связь через душераздирающую ЛЮБОВЬ.
Спектакль был сыгран один раз, 25 июля 1981 года, и был ЗАПРЕЩЕН.
Присутствовали: Ю. Любимов (главный режиссер театра, председатель Художественного совета), члены Художественного совета и приглашенные: Э.Денисов (композитор), А.Шнитке (композитор), И.Смоктуновский (актер), Д.Гаевский (театральный критик), Б.Зингерман (доктор искусствоведения), Г.Гречко (летчик-космонавт СССР), З.Высоковский (актер).
ЛЮБИМОВ: Ситуация вам ясна. Кому неясно, я могу рассказать. Ситуация очень плохая. Она была плохая летом и в годовщину смерти. Делалось все это в непозволительных тонах.
Вчера это продолжилось. Подход ко всем нашим попыткам предложить посмотреть нашу работу был чисто формальный, нежелание вступить в какие-то ни было контакты, или посетить репетиции, или серьезно разговаривать.
Есть уже ряд стенограмм, в которых очень уважаемые люди все точно сформулировали: театр пытается сделать первую попытку исследования творчества совершенно уникального человека, которое стало достоянием всего народа, плотью и кровью его, то есть духом его.
Это поразительно, что народный поэт, которого свой народ признал, остался совершенно незамеченным для начальства, которому правительством поручено заниматься этими проблемами. Даже теперь, после его смерти, не желает разрядить эту странную ситуацию.
Театр в меру своих сил делает попытку осознать это удивительное духовное явление, и все мы знаем, что духовные ценности народа надо беречь – это сокровище. Как же можно так обращаться с поэтом, с театром? Театр состоит из живых людей. Это же не мой театр. Мне можно объявлять выговоры, со мной можно разговаривать так безобразно, что я вынужден был сделать заявление, что я больше работать не буду. Я сделал это продуманно, серьезно, спокойно, не в состоянии аффектации. В таких условиях я работать больше не могу и не буду. Это я вчера заявил. Послезавтра (завтра выходной) я заявлю это труппе театра. Начальству я это заявил официально. И не только им, они люди маленькие, бестактные и невоспитанные, абсолютно некомпетентные. Я довел это дело до сведения высоких чинов, и мы ждем решения.
Но независимо от этого, я на свой страх и риск провел сегодня репетицию. Ввиду того что уже было много глубоких выступлений по поводу этого явления нашей духовной культуры, мне хотелось бы, чтобы сегодня также были высказаны соображения об этой нашей попытке исследования удивительного явления, которое ряд наших людей сознательно не хочет замечать, хотя Высоцкий – любимый народный поэт, народ его понимает. Это явление русской культуры, и никому не позволено на такие вещи плевать. Можно плюнуть на меня, но все равно этот вопрос нужно решать. Прятать голову, как страус, под крыло, – позиция бессмысленная. Я прошу вас высказываться.
ДЕНИСОВ: Я не видел репетиций, так как уезжал из Москвы, и сегодня я видел спектакль в первый раз. Я давно не переживал такого сильного эмоционального потрясения, как сегодня. Помимо того что это огромная высокоталантливая, высокопрофессиональная работа, это огромное дело театра – сделать очень важный первый шаг и очень важный шаг к тому, чтобы люди по-настоящему узнали этого замечательного и так рано ушедшего из жизни человека, которого при жизни даже люди, его знавшие, недооценивали как поэта, даже как артиста. А человек этот был огромного, сложного и многообразного таланта, который не мог быть сразу и на сто процентов оценен. Я уверен, что пройдет какое-то время, и Высоцкий будет признан, будет издана большая антология его пластинок, его стихов.
Заслуга этого спектакля огромна. Даже те, кто, казалось бы, очень хорошо знали Володю, сейчас поняли, что это был не только замечательный и яркий человек, но и большой и высокоталантливый поэт. Это огромнейшая заслуга спектакля.
Честно скажу, что я боялся этого спектакля. Я знаю, как трудно говорить о человеке, с которым вы 18 лет жили рядом, когда прошло так мало времени. Легко было впасть в пошлость или примитив, или в краткую панихиду по человеку. Но этого не случилось. Это настоящее художественное произведение, очень точно выстроенное и по компонентам, которые мне наиболее близки, музыкальным компонентам.
Спектакль производит огромное впечатление. Будет огромная беда, несправедливость, если он не пойдет. Как чисто человеческая необходимость, он должен существовать и найти свое место.
Я считаю себя советским человеком и не вижу никаких причин, почему этот спектакль, как часть нашей жизни, может не пойти. Владимир Высоцкий играл в этом театре, его песни поет вся страна. Куда бы вы ни пришли, ни приехали, везде звучат его песни. Просто идиотизм – закрывать на это глаза. Я всегда был оптимистом и верю, что спектакль пойдет. Я, повторяю, боялся, что это будет вечер памяти Володи, что это будет спектакль, который некоторое время пойдет, но долго его в репертуаре театра держать нельзя. Сегодня я убежден, что это спектакль, который имеет все основания занять свое место в репертуаре.
Теперь о некоторых практических вещах. Мне кажется, что все-таки следует сделать некоторые купюры. Есть места, когда внимание падает. В цикле уличных песен есть песни, есть длинноты. А в этом спектакле должны быть только обязательные. На 20 минут, на полчаса спектакль можно сократить. «Банька» тоже затянута, несколько куплетов нужно было вычеркнуть. У Золотухина есть кусочки, которые нужно сократить. Мне показались лишними последние стихи в монологе Филатова.
ЛЮБИМОВ: Он прекрасно читает, с такой силой. Это одно из программных стихотворений. Может быть, это мое вкусовое впечатление.
СМОКТУНОВСКИЙ: Это банально – начать с того, что я взволнован очень, но это действительно так. Я люблю этот театр, здесь мое сердце, но я думаю, что не только от меня, но и от большинства тех, кто видел этот спектакль, театр услышит это после такого глубокого, честного, высокого по вкусу произведения. Трудно говорить о каждом актере в отдельности, потому что в этом великом произведении памятник нашему другу, товарищу по работе, брату – все заняли свое место, все удивительно точно стоят там, где должны стоять, ни на йоту иначе. Все мы понимаем, как это страшно важно в такого рода спектаклях, особенно это важно в спектакле памяти Володи Высоцкого, потому что этот человек, как правда: если есть, то есть. Если нет, то это называется другим словом.
Спектакль буквально нокаутировал меня своей удивительной глубиной, эмоциональностью, какой-то неброскостью, разговором сердца каждого: все это было. Были и прекрасные места с юмором, который так любил Володя. Были и замечательные места – раззудись плечо, развернись рука, тоже очень близкие ему. Это спектакль о правде нашего времени, чем мы жили, живем, чем будем жить.
Высоцкий составляет определенный, только ему свойственный пласт сегодняшней, да и завтрашней, будущей культуры. Мы – советские люди, и он был советским человеком, настолько советским, что мог любую неделю выезжать за границу, и никто не боялся, что он будет говорить какие-то не такие слова. Советский человек везде такой и никакой иной.
Наверно, театр готов к каким-то маленьким купюрам, как об этом сказал Эдисон Денисов. У меня тоже вызвала настороженность затянувшаяся «Банька», и, может быть, не следует заглушать голос Высоцкого. А все остальное прекрасно.
Я все время думал о том, как трудно сделать спектакль о таланте вообще, мы вообще скатываемся в банальность при этом. Юрий Петрович правильно сказал, что это первая попытка людей, которые вместе с ним жили, дышали на этой сцене, сказать о нем свежо, талантливо.
Действительно, это сгусток того, что звучит в каждом доме. В каждом доме есть пластинка Высоцкого, его стихи читают. Почему же в этом театре, где он тратил себя, отдавая свою душу, и не может быть поставлен столь правдивый спектакль?! Спектакль хорош тем, что нигде ни в чем не позволяет себе прикрас, которые всегда просятся о человеке, который рано ушел. Как вы замечательно говорите это. Что есть, то есть. Я благодарю коллектив, всех моих братьев, сестер и вас, Юрий Петрович. Я внутренне все время рыдал. И хохотал. В этом и есть смысл вашего спектакля.
ШНИТКЕ: Я несколько раз был на репетициях и вот четвертый раз смотрел спектакль. Каждый раз он оставляет эмоциональный ожог. Я не знаю другого, равного по силе воздействия спектакля. В том, что здесь происходит, прежде всего некое обобщение творчества Высоцкого. Полностью, может быть, это и невозможно. Но в спектакле Высоцкий предстает перед нами как цельная личность. И, как это, может быть, ни парадоксально, как человек, для которого главным в его творчестве была нравственная проповедь не ханжеская, не сентиментальная, а Божественная, суровая, принимавшая иногда даже формы кощунства, но это было вынужденно – из-за его ненависти ко всякого рода лжи, к стремлению сглаживать углы, скрывать правду, если правда неприятная.
В этом смысле, если уж говорить о воспитательном значении искусства, в спектакле о Высоцком оно есть в высокой степени. Его слова достигают души каждого человека и заставляют его посмотреть на себя. Обращаясь к алкоголику, демагогу, шелапуту, чиновнику, он его не клеймит, не унижает, не уничтожает, он показывает ему его душу, показывает ему, что в нем происходит, что может с ним произойти дальше.
Стремление показать человеку ростки зла в нем – это важнее всего. Часто зло происходит от неосознанности того, что человек творит зло, беспечности, равнодушия. Я не знаю в нашей литературе явления, подобного Высоцкому, чтобы поэт, найдя в людях зло, в такой неоскорбительной форме заставлял их думать о себе и воздействовать на них.
Этот спектакль должен жить. Недопустимо, чтобы тысячи людей лишились возможности это увидеть, услышать и пережить. Творчество Высоцкого, как всякое духовное явление, не может быть ни уничтожено, ни ограничено, поскольку явления духовной жизни живут самостоятельно. Но люди, которые уже сейчас знают его песни, придя на этот спектакль, взглянут на него новыми глазами и, может быть, поймут его лучше?
Я просто не понимаю того, что происходит. Не понимаю, как люди, которые предъявляют театру требование быть театром, воспитателем, школой гражданства, способствовать воспитанию зрителя, народа, как эти люди в своей слепоте не хотят видеть, что в этом спектакле, насколько он необходим всем, необходим зрителю.
ГАЕВСКИЙ: Я смотрел спектакль два раза. Это великое художественное произведение, в этом нет сомнений. В человеческом смысле это переворачивает душу и неожиданно во всем масштабе образ, герой-образ Владимира Высоцкого. Я впервые осознал, какого уникального исполина-художника мы потеряли, исполина поэзии, исполина музыки.
Воссоздание героического образа человека всегда было свойственно Театру на Таганке. В этом спектакле возникает образ героя нашего времени, который сомневался, который всю жизнь вел борьбу. Вел ее победоносно, но – ценою своей жизни.
Спектакль должен жить. Это необходимо не только потому, что память о Высоцком должна жить, потому что народу это интересно, но и потому, что это лучшее, что есть в людях театра. Как-то так беспощадно это уйти не может. Я сегодня вновь полюбил любимых моих актеров. Без исключения всех.
Я желаю вам счастья с этим спектаклем, потому что только счастье он может принести.
Простите за эмоциональность, но ничего другого я сказать не мог.
ЗИНГЕРМАН: Спектакль о Владимире Высоцком производит ошеломляющее впечатление. Он продолжает новый этап в деятельности Театра на Таганке, начатый «Домом на набережной» и «Тремя сестрами». У коллектива появилось второе дыхание, прибавилось молодой энергии и мастерства. Мы присутствуем при редком явлении – театр, уже имеющий прочные традиции, установившуюся репутацию и тщательно выработанную эстетику, проходит заново период искательства и открывает для себя до того неведомые пути в искусстве.
Следует подчеркнуть, что эти пути не опробованы еще никем. Я видел, например, видеозапись всего «Вишневого сада» Стреллера – это мой любимый режиссер, – и я должен сказать, что при всех достоинствах этого творческого гуманистического и тщательно отделанного спектакля он в моих глазах несколько померк рядом с мощной постановкой «Трех сестер» на Таганке. Любимов уловил эпический характер чеховской пьесы так же, как перед этим почувствовал нерв прозы Трифонова.
В «Трех сестрах» постановочное искусство Юрия Любимова достигло шаляпинского размаха, в тексте Чехова он услышал шекспировские ноты. В этой трактовке Чехова, пронизанной непреклонной нравственной требовательностью, овеянной истинным, отнюдь не сентиментальным трагизмом, несомненно, сказался опыт работы режиссера над «Мусоргским», этим Шекспиром русской оперы. В «Доме на набережной» и в «Трех сестрах» актеры Театра на Таганке отчетливо показали публике свои замечательные человеческие качества. И прежде всего отсутствие какой бы то ни было пошлости (то, о чем мечтал Станиславский): способность прямо смотреть в глаза правде жизни и устанавливать со зрителем самый короткий контакт, не заигрывая с ним, не подыгрывая ему, пробуждая в его душе все лучшее, о чем он, зритель, иногда забывает, отдавая себя во власть второстепенных впечатлений бытия и второстепенных житейских стремлений.
Поэтический размах и поэтическое музыкальное чувство, душевный максимализм режиссера и актеров, его сторонников, определили эмоциональное воздействие спектакля о Владимире Высоцком. Спектакль сделан очень виртуозно, искусно. В то же время в нем есть что-то студийное, что было когда-то в «Добром человеке». Это коллективное театральное искусство. Оно учит зрителей чувству товарищества, сочувствия, верности, учит не предавать забвению друзей, живущих с нами рядом или уже ушедших от нас. Артисты сочувствуют своему рано ушедшему другу, барду, а мы, зрители – сочувствуем и восхищаемся ими, все еще молодыми артистами Таганки. Живем вместе с вами общим ритмом, общим дыханием. Лучшие актеры Театра на Таганке в этом спектакле, когда приходит их черед, как бы мгновенно вырисовываются на наших глазах подобно тому, как Мочалов в свои лучшие минуты вырастал на сценических подмостках перед изумленным взором Белинского.
Можно сказать о том, как замечательно поют Губенко, Золотухин, Бортник, Антипов, Жукова, или о том, как великолепно читают стихи Филатов и Демидова. Но в этом спектакле главное – это как бы не их актерское искусство, они сами, чистые, отзывчивые люди, наши современники, наши собеседники, наши собратья.
Если говорить о постановочном искусстве Любимова, то в этом спектакле нельзя не обратить внимание, например, на потрясающий финал – поднимающееся в небо белое покрывало, натянутое на ряды театральных стульев, или на точный, ненавязчивый контрапункт зрительного и музыкального ряда, на изящество и гибкость большинства переходов к эпизоду.
А можно задуматься о другом: вот каких зрелых и точных актеров, вот каких людей воспитал Театр на Таганке. Можно, наверное, спорить об отдельных эпизодах спектакля, об уместности выбора той или иной песни. Мне кажется, в спектакле – ближе к концу, после кульминации, есть лишнее эмоциональное повторение эпизодов. Я предложил бы чуть сократить спектакль – ну хоть минут на 10–15. Разумеется, главная сила богатства этого спектакля – это сила воздействия этого спектакля, его душевное целомудрие, его душевное богатство, его народная музыкальная стихия.
ГРЕЧКО: Я хочу сказать, что мы всегда высоко ценили творчество Высоцкого и ценим сейчас. Я ездил на его концерты, записывал его песни на магнитофон, сначала большим, а потом, по мере прогресса техники, меньшим.
Был случай, когда он пригласил меня на концерт, а я не узнал, в каком зале, и поехал за его машиной. У него машина мощная, у меня – не такая мощная, но если я отстану, то не попаду на концерт. Я сжег сцепление, но от него не отстал. Я говорю об этом только как о некоем символе: он любил скорость, он любил жизнь, большую жизнь. Та скорость, с которой он тогда ехал, тоже был он.
Любил я его на экране, а когда нам предлагали записать какую-то музыку, чтобы послушать в космосе, я просил, чтобы записали Высоцкого. Кассеты Высоцкого были у нас на борту. Когда бывало трудно, когда нужно было собрать все силы, нужно быть мужественными, мы включали его кассету, и он нам помогал. В благодарность за его песни, за его личность, потому что его песни и его личность неразрывны, мы вернули эту кассету на землю со штампом нашей станции, она передана Высоцкому как космический сувенир в знак нашего признания.
Владимир Высоцкий был личностью. Это был самобытный человек, и, как всякая самобытная личность, он был сложен и противоречив, был очень разный. И спектакль тоже разный. Местами он гдето сильнее, где-то поставлен иначе. Где-то это мой Высоцкий, а где-то – не мой. Мне очень понравилось, как читает Высоцкого Филатов. Очень сильно, но в то же время без излишнего надрыва, очень мужественно, по-мужски.
Я понял, что «Баньку» Валерий Золотухин пел вместе с ним. Я очень люблю, Валерий, вашу игру и как вы поете. Наверняка вы пели лучше и громче, чем Володя, но в спектакле это делать нельзя. Нельзя в спектакле заглушать голос Володи. Может быть, конечно, виной этому аппаратура. Может быть, можно было бы сделать еще какие-то замечания, но в общем спектакль оставляет сильное впечатление.
Все были свидетелями, что, когда он кончился, никто не встал, никто не захлопал в ладоши сразу. Эмоции были настолько сильны, что невозможно было нарушить их аплодисментами, хотя все актеры играли прекрасно.
ВЫСОКОВСКИЙ: У каждого из нас, кто знал Высоцкого, одинаковая любовь к нему, и я знаю тысячи людей, которые не были с ним знакомы и любили его очень горячо, точно так же, как мы. Я никак не могу понять, как можно сейчас так к нему относиться, когда страна осиротела. Я не бросаюсь словами, – жил среди нас гениальный человек, народный поэт. В докладе Л.И.Брежнева есть потрясающее место, что оформилась нация, которая называется советским народом. Высоцкий был истинным советским патриотом. Как же можно этого не понимать?! Здесь сидят космонавты, сидят большие советские актеры, шахтеры. Где я только не был, а был я недавно в Алма-Ате, был недалеко от Семипалатинска, везде люди слушают Володю и плачут. Что же – они становятся от этого хуже?! Я могу сказать об этом с любой трибуны. Если б мне только дали!
Я не смеюсь, я плачу. И хочу поздравить актеров. Песни Володи поют, Володе посвящают песни, и в этом доме родился такой спектакль, Володя здесь жив. Вы правы – есть ощущение, что он жив, что он войдет. Низкий вам поклон. Я счастлив за вас, что вы имеете возможность выступать в этом спектакле.
У меня сегодня большой день. Я читал ему его стихи при жизни, и он сказал: «Можешь читать». После его смерти я старался, где мог, читать его стихи.
В Алма-Ате был мой творческий вечер, и я случайно сказал, что мне мало того, что я делаю в театре, поэтому я лечу туда, где меня принимают: не дадут мне выступать в кино, я буду хоть шутом на базаре. Это было в Доме кино. Я сказал о Володе: это была гениальная личность, я протестую против того, что плохо поют его песни. Я знаю, что настоящее делается только в его доме, на Таганке. Это нужно иметь право выходить с его стихами. Вы, Юрий Петрович, с кем он прожил всю свою творческую жизнь, имеете на это право. Но на этом вечере так за это уцепились, что я прочел им «Человек за бортом». Стояла мертвая тишина. И на этом закончился мой творческий вечер.
Я хочу еще раз сказать вам, какое счастье такой спектакль и что на такое не жалко потратить все свои силы. Спасибо вам от всей души.
ЛЮБИМОВ: Руководителем нашего государства с высокой трибуны сказано: как желательно, чтобы снизу иногда была хорошая и правильная инициатива. Если она правильная и нужная народу, не может быть, чтобы она была задушена. Я привожу эту цитату в вольном пересказе, но можно привести ее точно.
Это единственное, на что я могу надеяться. Так обращаться со мной, с театром и моими коллегами мы позволить не можем. Я говорю это нарочно, потому что стенограмму будут читать.
Товарищи, которые должны этими вопросами заниматься, должны понять, что в нашей стране наступил момент, когда надо осознать, что нельзя так обращаться с людьми, которые стараются честно создать духовные ценности для своего народа. Какие-то люди, которые непозволительно и бестактно себя ведут (и благодаря этому мы уже очень многих людей потеряли), делают вид, что они ему, то есть Владимиру Высоцкому, помогали. Нет, они ему мешали. Может быть, они способствовали тому, что у него вылилась «Охота на волков»? Ему не давали петь, не разрешали концертов, не издавали его стихов, писали на него пасквили. И эти же люди сейчас заявляют нам и обвиняют нас, что мы «делаем не то, что это никому не нужно», что мы «хотим на чем-то спекулировать». Это должно быть осознанно.
Почему я настроен пессимистически? Потому что это не только закрыть спектакль. Это явление более серьезное и глубокое. Если бы им сейчас дать волю, то они от Пушкина оставили бы тоненький цитатник, Гоголя, Салтыкова-Щедрина и Сухово-Кобылина на троих выпустили бы десять страниц. Это если им дать волю.
Я нарочно говорю под стенограмму. Я на этом уровне не буду разговаривать. Они некомпетентные люди, безграмотные, они не понимают, какие это стихи, какая в них образность, что за ними стоит. Если один из заместителей начальника Главка говорит, что ему противно слушать песню про инвалида, что по его воспоминаниям это пьяные обрубки, которые хрипели и орали, то что это такое? Как он смеет, этот чиновник, так говорить о людях, которые проливали кровь за него на фронте! Это кощунство, и я с ними разговаривать не буду.
ГУБЕНКО: Ситуация действительно странная. Но не будем говорить о спектакле. Я хочу сказать о потрясающей неискренности, когда Ануров (начальник Управления культуры Мосгорисполкома) на похоронах Володи говорит над его гробом речь о том, какой был это прекрасный артист, а сейчас отказывается с театром общаться. Я хотел бы уточнить этот момент. Это не личные отношения Юрия Петровича с Ануровым, это отношение ко всем работникам театра, начиная от постановщиков, от электриков и кончая ведущими актерами и директором труппы, директором театра. Это неверное в корне.
Я не могу до сих пор понять, почему искренность и правда должны у нас превращаться в риск из-за отношения между этими людьми. С 1917 года искренность и правда являются законом нашего общества. Партия, если кто-то дискредитировал ее в какие-то моменты, всегда находила в себе силы справиться с этим, указать на гнилость, пакость, урон духовный и физический, если бы он наносился нашему народу.
Я хочу уточнить, что, если тов. Ануров думает, что это Юрий Петрович хочет с ними бороться, то это не так. Этот спектакль для нас – спектакль очищения. Мы приходим на этот спектакль как бы очистить себя от бытовой мерзости, которая нарастает на нас в каждодневной жизни. Мы имеем право сделать такой спектакль, потому что живем в государстве, где существует высокий эталон искренности и правды. Его дал нам Ленин и продолжает утверждать Леонид Ильич Брежнев.
И это должен знать товарищ Ануров
Начальство от культуры запретило и следующий спектакль Любимова – «Борис Годунов».
Юрий Петрович уехал в Лондон с женой и маленьким сыном для постановки там спектакля «Преступление и наказание». В интервью английской газете Любимов сообщил о том, что его не устраивает политика в области культуры в его стране и назвал имена тех, кто, по его мнению, такую политику проводит.
В результате этого интервью, вызвавшего гнев соответствующих инстанций, в театр, где работал Любимов, явился сотрудник нашего посольства, потребовавший, чтобы Юрий Петрович к ним явился. Любимов, не прерывая репетицию, ответил отказом. И тогда громко, на весь театр прозвучал приговор: «Преступление налицо, будет и наказание».
Потом в посольство было передано заявление Юрия Петровича о том, чтобы ему дали еще какое-то время на лечение в Лондоне. На требование немедленно вернуться в Россию Любимов ответил отказом.
В мае 1984 года Юрий Петрович был уволен с поста художественного руководителя Театра на Таганке. Увольнение было ускорено его невозвращением в Россию после восьмимесячного турне по странам Запада.
Газете «Нью-Йорк таймс» Любимов заявил, что он не будет просить политического убежища ни в одной из стран, рассчитывая на сочувствие правительств в отношении продления его временных виз.
В интервью этой же газете: «Они выгнали меня из театра, который я создал. Ни один чужеземный враг, как бы он ни ненавидел Россию, не в состоянии нанести столько вреда нашей культуре, сколько сделали эти ограниченные, мелкие люди».
После смерти Андропова в июле 1984 года Любимова лишили советского гражданства, а в театр на его место назначили Анатолия Эфроса.
Театр, который перед этим радовался многочисленным отказам лучших представителей искусства от назначения на этот пост, естественно, нездорово «забурлил».
В главк были вызваны ряд актеров, в адрес которых полетели угрозы страшного наказания в случае, если на собрании в театре, где труппе будет представлен А.В.Эфрос, артисты начнут выступать против.
А как могло быть иначе в театре, где всегда царил дух свободы, демократии, гласности?
Естественно, мрачная атмосфера собрания гневно взрывалась единственным вопросом к Анатолию Васильевичу: как он мог прийти на место Любимова, который несколько лет назад одним из первых встал на его защиту, когда он сам оказался в подобной ситуации. (Эфроса также снимали с поста главного режиссера Театра имени Ленинского комсомола.)
«Как вы могли?! Как могли?!» – почти хором летел по рядам требующий ответа вопрос.
Всех выступавших на следующий день уволили из театра.
Приход Эфроса со своим театральным стилем, со своим пониманием театральной эстетики труппой был воспринят с агрессивным непониманием и однозначно как предательство по отношению к Любимову, которого мы, артисты, продолжали ждать.
Стилевой окрас будущих спектаклей превращал «любимовский» театр в театр «эфросовский», что в результате означало гибель легендарного Театра на Таганке.
Анатолий Васильевич не мог этого не понимать. Это понимали все, и этим объяснялась недоброжелательность артистов по отношению к большому (конечно же!) художнику, режиссеру А.В.Эфросу.
Не желая работать с Эфросом, из театра уходит художник Давид Боровский. Следом за ним – Леонид Филатов. Позднее – Виталий Шаповалов и «припозднившийся» Вениамин Смехов, который был задействован в спектакле «На дне» у Анатолия Васильевича.
Леонид Филатов также был назначен на роль Пепла, но еще до прихода Анатолия Васильевича на пост главрежа он начал сниматься в фильме «Чичерин» у режиссера Зархи. Поэтому он написал объяснительное письмо Эфросу:
«Уважаемый Анатолий Васильевич! Около недели тому назад мы имели длительный и, как я надеялся, небесполезный разговор, касающийся сложностей, возникших в моей работе в кино в связи с назначением меня на роль Пепла в “На дне”.
Безусловно, театр – основное место моей службы, и кино ни в коей мере не может соперничать с театром, но что же делать, если я подписал договор в кино еще до Вашего прихода в театр. Исходя из дисциплинарных и прочих соображений, Вы были бы правы, настаивая на моем присутствии на репетициях, но ведь Вы, Анатолий Васильевич, глубоко творческий человек, обязательный в отношении собственных репетиций. Это обстоятельство давало мне надежду, что Вы достаточно уважительно относитесь не только к своему, но и к чужому творчеству, а также к чужим обязательствам.
Меня удивила пересказанная мне реплика относительно того, что “выступать за справедливость легко, а ежедневно работать трудно”. Надо понимать, что все, что происходит в биографии актеров этого театра за этими стенами и без Вашего непосредственного участия, не имеет отношения к искусству?
Отчего у Вас могло сложиться ощущение, что я во время столь неожиданных для меня репетиций спектакля “На дне” занимаюсь чем-то совершенно не похожим на творчество?
Наша договоренность относительно моей работы в “На дне” остается в силе, если Вы, разумеется, сами не захотите ее разрушить.
Я крайне уважительно отношусь к возможности работать с Вами, хотя идея назначения на роль Пепла со мной не обсуждалась и является для меня полной неожиданностью.
Но еще раз повторяю – до конца апреля у меня есть работа, начало которой состоялось задолго до Вашего прихода в театр, и перестроить ее в столь спешном порядке не представляется возможным. Уже в начале мая я готов приступить к репетициям.
Кроме моей работы в кино и в театре (я имею в виду спектакли), есть и еще обстоятельства, не позволяющие мне сию же минуту начать репетиции, – это простуда (шесть дней я нахожусь на бюллетене).
«Уважаемый Анатолий Васильевич, как видите, я не держу камня за пазухой, и мое письмо не имеет иной задачи, кроме как добиться взаимоуважения.
Анатолий Васильевич в ответ пишет очень короткую записку:
«Лёня!
Я, конечно, верю в Ваш бюллетень и в то, что Вы больны, и все же мне не очень понятно Ваше отношение к делу. По-моему, Вам нужно ясно и точно сказать мне – работник Вы или нет. Тогда я буду знать, что делать.
С уважением,
Вскоре Лёня также покинул Таганку.
Главрежам всех театров было строжайше запрещено брать к себе ушедших от Эфроса артистов.
Но, несмотря на это, пойдя на героический риск, Филатова, Смехова и Шаповалова приютила у себя в театре «Современник» удивительная женщина и режиссер Галина Борисовна Волчек.
23 апреля было объявлено выходным днем. Мы – несколько человек – поехали отмечать эту дату в Дом литераторов, где за нами весь вечер следили люди из соответствующих органов.
В ресторане пили за здоровье Окуджавы, за его шестидесятилетие, он – за наше здоровье, и под сурдинку звенели рюмки – за Таганку. Следящие за нами люди сидели поодаль, были приветливы, кто-то из нас даже вступил с ними в короткий диалог. Короче, нам они не мешали. А их присутствие как-то осторожно-озорно подзадоривало нас.
Я сохранила на память о том вечере сувенир – маленький деревянный стаканчик с крышкой, на котором оставили свои автографы те, кто присутствовал тогда за «праздничным» столом: Белла Ахмадулина, Борис Мессерер, Давид Боровский, Мария Полицеймако, Татьяна Жукова, я, Лёня, Борис Хмельницкий, Вениамин Смехов, Юрий Медведев, Дмитрий Межевич…
Не вижу автографов Булата Окуджавы и Николая Губенко, хотя есть чьи-то неразборчивые подписи.
После ресторана, опять же под присмотром, поехали домой к Губенко. И опять пили за здоровье Булата, не забывая и день рождения театра, за двадцатилетие которого опять и опять весело поднимались наполненные бокалы и рюмки.
А в середине вечера на радость всем нам Булат Окуджава взял гитару и начал петь… Какое счастье!.. Мы любили друг друга, мы – одно целое, мы – команда! Мы – одна семья!
В 1986 году театру «Современник» исполнилось 30 лет. На юбилее выступили Л.Филатов, В.Шаповалов, В.Смехов, В.Гафт, которые, каждый по-своему, высказали свои претензии к Анатолию Эфросу. Виталий с Вениамином что-то адресно спели. Валя Гафт, естественно, написал и прочел эпиграмму, а Лёня Филатов – стихотворение, которое вызвало особенный гнев отдельных лиц в творческой среде и в Театре на Таганке. Скандал на всю Россию!
Театр на Таганке взъярился… заклокотал, забурлил, осерчал. Ночью раздается телефонный звонок. Актриса театра зловещим шепотом в трубку: «Передай своему подлецу…» Естественно, я ничего передавать не стала. Осадок остался отвратительный.
Золотухин сочиняет воззвание, в котором клеймит позором «отбившихся», и почти сразу получает ответ Лёни:
«Минуло всего несколько дней, – и вдруг выяснилось, что ты подписал очередное воззвание, даже не выяснив предмета скандала. Разве вся долгая история наших взаимоотношений, пусть весьма осторожных и не всегда откровенных, не убедила тебя в том, что я – человек открытый? Неужели ты так вот сразу мог поверить, что я посмею бросить камень в дом, где я проработал почти шестнадцать лет? Неужели ты, так много и осмысленно занимающийся литературой, а стало быть, и философией, а стало быть, и вопросами нравственности, мог так легко поверить летучей сплетне о злонамеренности моего выступления в адрес театра?
Неужели ты думаешь, что в сорок лет приятно покидать родные стены? Это ужасно!
Ты распорядился своей судьбой иначе, и я не судил тебя. Досадовал, но не судил. Как же ты мог позволить себе осудить мою печаль, мою жизнь, мою боль, пусть даже высказанную в резкой форме в адрес одного человека? Пусть он дорог тебе как человек и режиссер, – но оставь за мной право иметь к нему личные претензии. Тем более что в адрес ребят я не мог, не хотел, да и не смел высказать ни слова упрека.
Долгое время в ответ на чьи-то упреки в твой адрес я находил в себе силы и благородство отвечать категорически: не смейте в моем присутствии… и т. д. Теперь у меня кончились силы защищать твою двусмысленность и непоследовательность.
Думаешь ты одно – говоришь другое. И так во всем.
Ты написал мне в Будапеште нежнейшее письмо, и я поверил в твою искренность. Но уже через десять дней, находясь в Сибири, ты в присутствии ребенка позволил говорить обо мне мерзости.
Где ты настоящий, Валерий? Да и есть ли ты? Ты стал прохиндействовать не только в жизни, но и в искусстве, а это уже совсем худо.
Это последнее мое к тебе письмо. Я тебе не судья, живи как знаешь.
Шли дни, недели, месяцы, страсти поутихли. И пусть некоторая напряженность оставалась, но на сцене Театра на Таганке стали появляться новые спектакли, по поводу которых в многочисленных газетах выходили хвалебные рецензии…
А вот любимовские спектакли были лишены подобных «праздников», положительных откликов на них в прессе того времени было крайне мало.
13 января 1987 года уходит из жизни Анатолий Эфрос – Царствие ему Небесное…
Никогда не понимала, почему Лёня винил себя в смерти А.В. Эфроса. Ну не уход же его в театр «Современник», где он прочитал на юбилее театра стихотворение, убил Анатолия Васильевича?!
Допускаю, что стихотворение могло обидеть Эфроса. Но ведь потом он целых два года работал с артистами, которые демонстрировали к нему полную доброжелательность. Все работали, и всем было хорошо.
А вот когда Анатолия Васильевича вызвали в Министерство культуры и сообщили о приезде Ю.П.Любимова, которому обещали вернуть и гражданство, и пост главного режиссера Театра на Таганке, это могло повлиять на самочувствие Анатолия Васильевича и приблизить его кончину.
Кроме Лёни, на юбилейном вечере в «Современнике» выступили и другие, но именно Лёня принял на себя целую обойму гнева и ярости определенной части общественности.
А впоследствии некие артисты, выступая на телевидении с наигранной сердечной болью, как будто приняли от Лёни эту его «виновно-признательную» эстафету. И понеслась по свету эта нелепая чушь…
После ухода из жизни Анатолия Васильевича Эфроса художественным руководителем Театра на Таганке был назначен Николай Губенко.
Своим твердым заявлением, что никого не коснется увольнение, даже тех, кто пришел в свое время с Анатолием Васильевичем, новый худрук успокоил артистов. «Работать будут все!» – обещал Губенко.
И началась работа над восстановлением любимовских спектаклей. В этом был смысл режиссерской деятельности Николая Губенко, который, как и все мы, артисты, продолжал ждать и надеяться на возвращение Юрия Петровича домой, на родину, предпринимая в связи с этим немалые начальственные усилия.
Параллельно с напряженной работой в театре возникали неприятные ситуации, когда, например, недавно пришедший на Таганку молодой артист написал в газету «Московская правда» статью-донос о якобы творческом климате: нет работы над новыми спектаклями, театр занимается реанимацией старых любимовских, нет должной дисциплины… Ну, в общем, все отвратительно и надо, очевидно, что-то делать…
Конечно же, это сочинительство не было единоличным итогом ночных бдений, а было, думаю, продуктом согласованных действий недоброжелателей Театра на Таганке, а их на тот момент было предостаточно. И они точно вычислили молодого амбициозного актера-стукача.
Жаль, не смогла в архиве найти частушку, посвященную этому артисту, в которой Лёня советует ему – «дятлу» – стучать азбукою Морзе.
Театр существовал в напряженном режиме ожидания, стараясь к приезду нашего дорогого шефа сохранить в приличном состоянии все его спектакли. И в том, что мы опять стали единой семьей, была, конечно же, огромная заслуга Николая Губенко. Он сплотил всех нас вокруг себя, заразил уверенностью в скором возвращении Любимова, и мы, артисты, вновь смогли вернуться в те счастливые молодые годы, когда ноги неслись в родной театр, где зрительный зал вновь взрывался заслуженными восторгами.
В конце восьмидесятых годов в нашу культуру возвращались дорогие опальные имена, восстанавливались спектакли, снимались с полок фильмы.
И вот в это время в Москву по приглашению главного режиссера Театра на Таганке Николая Губенко на 10 дней после долгой пятилетней разлуки с родным домом, городом, страной приезжает Юрий Петрович Любимов.
Ах, как захлебывался от счастья театр! Как мы все вдруг ожили, помолодели, радость разрывала наши души, сердца. Своей необузданной любовью мы обволакивали нашего дорогого, долгожданного Петровича, также ошалевшего, по-моему, от такой встречи.
Из интервью Любимова «Московским новостям» от 22 мая 1988 года: «Прожив всю жизнь в Москве, я, наверное, впервые ощутил, что такое московское гостеприимство… Я переполнен той добротой и сердечностью, которую испытал в театре не только от актеров, но буквально от всех, включая билетеров, электриков, не говорю уже о зрителях – давнишних поклонниках театра».
И вот она, фотография на моей кухонной стене – каждодневное напоминание о тех незабываемо счастливых днях.
На сцене театра был сыгран восстановленный спектакль «Владимир Высоцкий». После спектакля долго не смолкали овации, аплодисментам, казалось, не было конца. Гитара, стоявшая в глубине сцены, утопала в цветах. И лица актеров, сидящих в глубине сцены по обе стороны от гитары, – наши лица – омывались горько-счастливыми слезами…
Фантастическое ощущение свершившегося чуда: Володя УСЛЫШАЛ наш призыв и ПРИШЕЛ к нам на свидание.
Кто-то из зрительного зала крикнул Любимову: «Останьтесь!» И зал поддержал, и зал кричал: «Останьтесь, останьтесь!» По щекам Юрия Петровича тоже текли слезы…
Где-то в интервью Юрия Петровича прочитала, что Высоцкого как еврея не хотели пускать на гастроли в Югославию со спектаклем «Гамлет». Странно: рожденный русской женщиной – Ниной Максимовной, он и по характеру, и по глубине своего огромного таланта – русский, как и некоторые его слабости – русские. И жил он с азартом русского человека.
А для нас с Лёней спектакль «Владимир Высоцкий» был еще событием, где он (артист Л.Филатов) через Володины стихи открыто, на весь зрительный зал объяснялся мне в любви.
Кончался спектакль, и мы с Лёней могли, сидя на полу и держась за руки, прижаться друг к другу.
Любой праздник когда-нибудь кончается, и после незабываемых счастливых десяти дней Юрий Петрович снова уехал в ФРГ ставить спектакли по заключенным ранее контрактам.
Любимов вновь приезжает работать в Москву, теперь уже на три месяца. За это время был восстановлен один из самых лучших спектаклей театра – «Живой» по повести Б.Можаева «Из жизни Федора Кузькина».
И опять невероятно громкий успех у театрального зрителя.
Отдавая дань талантливой игре артистов, в частности Валерия Золотухина, нельзя было не восхититься оформлением спектакля гениальным художником – Давидом Боровским.
По его замыслу, в начале спектакля стоявшие на сцене артисты, одетые в поношенные крестьянские одежды, держали в руках тоненькие стволы берез, на верхушках которых были прикреплены игрушечные избушки, церквушка и что-то еще, символизирующее крестьянское хозяйство.
После очень тихого хорового исполнения частушки, из которой помню только конец: «…да не будьте простоваты, понимайте, что к чему», эти березки устанавливались в специально заготовленные отверстия, и образовывалась березовая роща, где и происходило действие спектакля, о котором можно говорить бесконечно, а вспоминая – аплодировать! Аплодировать! Аплодировать!..
23 апреля 1989 года – 25 лет Театру на Таганке! 25 лет постоянного аншлага!
Президиум Верховного Совета СССР рассмотрел и удовлетворил просьбу Любимова Ю.П. о восстановлении его в советском гражданстве.
После долгих лет отсутствия Юрий Петрович вновь становится во главе Театра на Таганке и работает в Москве по контракту. У него двойное гражданство – израильское и советское, и его дом, где он живет с семьей, в Иерусалиме.
Работая в театре, он не забывает, что должен выполнять старые (валютные) контракты: в Гамбурге – «Леди Макбет Мценского уезда», в Мюнхене – «Любовь к трем апельсинам» и, наконец, «Пиковая дама» в Карлсруэ.
Из интервью Ю.Любимова:
«– Юрий Петрович, Вы в Израиле, Таганка в Москве. Остались ли Вы руководителем театра или будете постановщиком, или вообще не будете работать в Союзе?
ЛЮБИМОВ: Я в Израиле четвертый год. В первый приезд в “Габиме” (еврейский театр) меня довольно радушно встретили, мне понравилось страна, потом уехал в Америку работать в полупрофессиональный, с моей точки зрения, театр и вот оттуда, поссорившись, опять приехал в Израиль. И вот прошло шесть с лишним лет и произошло отчуждение от Таганки. И вот что же произошло в моих отношениях с Таганкой. Если просто ответить – дом без хозяина. Я считаю трагическим приход Анатолия Васильевича Эфроса. Это была ошибка его, он был человек, надломленный советской властью, как многие талантливые люди… Все это не могло не отразиться на состоянии театра. Я пробыл там 9 месяцев, восстанавливал старые спектакли, работа шла трудно, меня многое разочаровало, и я сказал им: “Как же так? Я работал с артистами Бергмана, с языковым барьером работал – легче!” Но, видимо, то, что происходит в стране, сказывается на театре.
…Я старался все, что мог, восстановить, в какой-то мере, наверно, дал им возможность продлить жизнь… Я говорил моим актерам: “Вы врете! Вы так привыкли к двоедушию, все эти интонации советские, вы разучились быть контактными, не чувствуете друг друга, вы в прострации!” До сих пор правит партия. Все эти МВД, КГБ – змеиный клубок, все это сплелось. И я сказал в театре: “ПОКА ЭТА ПАРТИЯ ПРАВИТ, я не вижу возможности вернуться…” Я не могу узнать Николая! Всякая власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно…Израиль – страна нетеатральная. У нее нет традиций, нет школы настоящей. И они не хотят ее приобретать. Но я всегда защищал Израиль. Что бы там ни было, как бы ни было, они создали при войне из пустыни цветущее государство. А мы превратили страну в пустыню зараженную, которую мир боится, как заразы…»
В этом интервью в Израиле Юрий Петрович сказал, что на Таганке он будет делать спектакль «Электра» для фестиваля в Афинах. На вопрос, будет ли он работать над этим спектаклем в России, Любимов ответил: «Там проведется половина работы», а потом он продолжит ее в Афинах. То есть, получив обратно и гражданство, и театр, Любимов предпочитает работать на Западе по валютным контрактам.
«– Юрий Петрович, неприятный вопрос. Некоторые люди считают, что вы “не прошли” в Израиле как режиссер.
ЛЮБИМОВ: Ну, вы знаете, важно, кто говорит… И потом, что значит “не прошел”? Это измеряется историей. Мне в Европе, безусловно, работалось легче. Мне хотелось бы что-то сделать для Израиля. Я вот помогал тут с архивом любавического ребе… Старался… Эти архивы считаются святыми. Горбачев, видите ли, поручил министру разобраться, как поступить с этими архивами. Копии дали, а архив отдать не хотят. Я внушал министру культуры СССР – Губенко, что нехорошо воровать. Краденое надо отдавать, и заставил его написать, поздравить ребе…
Министр возглавляет эту комиссию по архивам. Горбачев сказал: “Вот как комиссия решит… Я за то, чтобы отдать”. Но это же все игры! Выдумали какую-то глупейшую идею: они, видите ли, создадут Центр еврейской культуры в Москве, и архивы будут там лежать. Все евреи оттуда бегут, а они будут центр создавать!»
Любимов в Израиле, а в Москве мы, артисты, опять без своего учителя. Наши умы занимал единственный вопрос: когда же наконец мы воссоединимся с нашим – или уже не нашим – Юрием Петровичем… Новости узнавали из разных источников: вдруг кто-то «откопает» его интервью в газете или журнале или кто-то, приехав с Запада, расскажет о встрече с ним, о его настроениях и твердом нежелании вернуться в Россию. В воздухе витало пока еще неясное слово – предательство. Как выматывало душу чувство брошенных детей, и мозг никак не мог справиться с ответом на главный вопрос: когда же наконец Судьба решится повернуть колесо удачи в сторону несчастной Таганки.
Театр на Таганке перестал быть Меккой, хотя еще долго служил прекрасной памятью всему достойному и правдивому. И все ждали – вернется Мастер, тогда… Мастер вернулся и – НИЧЕГО…
В интервью «Независимой газете» Юрий Петрович заявил, что приехал в Москву, чтобы встретиться с Г. Поповым (мэром Москвы) по вопросу приватизации Театра на Таганке. «Театр – не богадельня. Почему я должен обеспечивать людей в полном расцвете сил и энергии?» – отвечал он на вопрос, почему при нем театр дошел до нынешнего своего состояния.
Вернувшись из санатория в Москву, в театр, мы (я и Лёня) нашли артистов в состоянии отчаяния и безумия. Окружив Лёню, они наперебой изливали свою горечь и обиду, и именно от них мы узнали о приезде Любимова в Москву на три дня и о его встрече с мэром по вопросу приватизации Театра на Таганке.
В дальнейшем Юрий Петрович говорил, что артисты во время его отсутствия в стране взломали и выкрали у него из сейфа проект контракта с правительством Москвы, в котором было упомянуто о возможной приватизации им театра. Это неверно. Контракт появился у актеров очень просто: Борис Глаголин, который в то время был директором театра, передал его своей молодой секретарше – Ирине Серебряковой, от которой артисты и узнали о его содержании. Согласно ПРОЕКТУ контракта, предложенному им мэру Москвы Г.Попову, в том случае, если будет разрешена приватизация театра, Любимов должен был обладать правом приоритета выкупа здания с привлечением иностранных партнеров по его выбору.
Театр на Таганке – современное, хорошо оборудованное здание в центре Москвы площадью 11 тыс. кв. м, приспособленное для проведения различных мероприятий, совещаний… Юрий Петрович, понимая, что творческий потенциал иссякает в силу естественного старения, решил обеспечить себе и своим наследникам безбедное существование – решил приватизировать здание театра.
Для осуществления этого плана необходимо было ликвидировать Театр на Таганке, прекратить существование его как юридического лица. Отсюда и дальнейший отказ Любимова регистрировать театр и подписывать уставные документы в соответствии с законом, согласно которому все театры до конца 1991 года должны были зарегистрироваться, а для этого на общем собрании утвердить устав организации. Не успевшие осуществить перерегистрацию до января 1992 года перестали бы существовать как юридические лица.
На основании контракта с мэром города театр превращался бы в частное предприятие или акционерное общество, где единственным акционером со стороны России был бы сам Любимов.
И наш театр могли бы закрыть, если бы сотрудники театра по собственной инициативе не провели бы собрание по этому поводу. Таким образом, первая попытка Юрия Петровича добиться разрешения на приватизацию здания театра была пресечена. Любимову не дали протолкнуть контрактную систему, позволяющую избавляться от ненужных ему артистов.
К тому же в то время существовал запрет на приватизацию учреждений культуры (Указ президента России Б.Ельцина). Но Юрий Петрович вскоре предпринял новую попытку обойти этот запрет и добиться своей цели.
Пользуясь хорошим отношением к нему руководителя администрации президента С.А.Филатова, он начал борьбу за захват здания театра через правительство России.
Был подготовлен проект решения правительства о реорганизации Театра на Таганке в Международный экспериментальный центр искусств, согласно которому здание Театра на Таганке передавалось в аренду Ю.П.Любимову или его наследникам на 99 ЛЕТ С ПРАВОМ ВЫКУПА.
Этот проект был подан на подпись первому вицепремьеру правительства России В.Ф.Шумейко и приостановлен только благодаря визиту к нему Леонида Филатова и Николая Губенко, давших разъяснения о позиции коллектива театра по этому вопросу.
Поддерживающие Любимова в правительстве были настолько уверены в том, что Постановление о создании Международного центра будет подписано, что, не дожидаясь подписи Шумейко, министр труда Меликьянц выпустил Постановление Министерства труда РФ № 15 от 3 февраля 1993 г., где Театр на Таганке уже фигурирует в качестве Международного экспериментального центра искусств. Постоянная труппа центру не требуется. Важно обладание зданием, а дальше – владелец, получивший его в аренду на 99 лет, решит, что делать с этим зданием и с его обитателями.
То есть закрытие Театра на Таганке и открытие нового юридического лица «Международный центр», а потом 99 лет аренды с правом выкупа – это фактическая приватизация, и при этом отлучение от этого процесса всех сотрудников театра.
С ликвидацией Театра на Таганке отпадала необходимость учитывать интересы людей, которые на протяжении 30 лет вместе с Любимовым создавали славу этого театра. Теперь они выбрасывались на улицу за ненадобностью.
В конце сезона на дверях театра появилось объявление – «ТЕАТР ЗАКРЫТ ДО РЕШЕНИЯ АРБИТРАЖНОГО СУДА».
Но и после решения арбитражного суда не в пользу Любимова театр продолжал оставаться закрытым для москвичей и функционировал только за рубежом.
Из интервью Ю.Любимова газете «Столица»:
«Я в коллективы не верю. Это советский бред – коллектив! Вот это их и пугает. Это они и боятся, что столько “коллектива” мне в театре не надо. Мне задают вопрос, как я думаю реанимировать театр, а я говорю, что не собираюсь этого делать. ЕСЛИ ТРУП, ТО ПУСТЬ И УМИРАЕТ».
Не найти слов, чтобы живописать установившийся в театре психологический климат. Эмоции душили, отравляли воздух, который, казалось, шевелился от эмоциональных вибрации и губил ту чудесную ауру, которая столько лет грела наши актерские души, сплачивая и поддерживая даже в самых трудных ситуациях.
Мы, артисты, всегда были одним целым, но теперь былое единение разбилось вдребезги.
На собрании труппы театра было зачитано письмо Юрия Петровича из Афин, в котором говорилось, что он СЧИТАЕТ НЕВОЗМОЖНЫМ ДАЛЬНЕЙШУЮ РАБОТУ ТРУППЫ В МОСКВЕ, но что при этом театр продолжит работу за рубежом, оставив здание театра в Москве как бесплатную репетиционную базу при сохранении госфинансирования.
Валерий Золотухин пишет воззвание, обращенное к коллективу театра:
«Всем! Всем! Всем!
Уважаемые коллеги и работники театра!
30 сентября 1992 года исполняется 75 лет художественному руководителю и создателю нашего театра Ю.П. Любимову!
Приличным исполнением его спектаклей и по возможности достойным поведением встретим этот юбилей!
Не поддавайтесь на провокации отдельных нечестивцев, которые сулят вам золотые горы после раскола театра. Не принимайте участия ни в каких предприятиях и голосованиях по разделу театра, тем более в отсутствие его руководителя.
Впрочем, если хотят разделяться – пусть роятся, отпочковываются и улетают! Не покроем себя окончательным позором в глазах потомков! Вспомним на минуту – что дети скажут?
Председатель СТК
В.Золотухин.
28 сентября 1992 года».
В ответ на это воззвание Леонид Филатов пишет открытое письмо:
«Председателю Совета трудового коллектива
Народному артисту РФ Валерию Золотухину
от всего лишь русского артиста Леонида Филатова.
ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО
Уважаемый Валерий Золотухин!
Зная Вашу любовь к эпистолярию, включая такой популярный в России литературный жанр, как жанр политического доноса, рискую обратиться к Вам в форме нелюбимого мною открытого письма.
Ввиду того, что я в отличие от Вас не ощущаю себя в России Яковом Свердловым, то я не могу предварить свое скромное послание пламенным призывом “Всем! Всем! Всем!..”.
Нет, не всем, а только Вам, уважаемый Валерий Сергеевич!
Объясните, пожалуйста, стране, откуда такая истерика?.. Кто убивает Мастера?.. Чего у него отнимают?.. Его репутацию?.. Его имя?.. Его имущество?.. Кто стреляет по нему из пулемета?.. И из каких кустов?.. Кто эти низкие твари?.. Поименно, пожалуйста.
Как только мы узнаем имена этих сволочей, – вся творческая интеллигенция Москвы выйдет с дрекольем на Красную площадь. В том числе и я с матерью, с женой и с сыном!
Вы только покажите нам, где скрываются эти суки?.. Кто обижает великого Мастера?.. Кто отнимает у него его славу?.. Кто макает его лицом в грязь?
Я имел счастье слушать Ваше выступление в Моссовете. Вы сказали: “Раздел театра – это гибель театра!” Редкий по силе афоризм. Почти Лесков. Если вдуматься, можно сойти с ума. Честно говоря, только в эту минуту я понял, почему Валентин Распутин называет Вашу прозу “инструментальной”.
К сожалению, Вы никак не прокомментировали свой великий тезис, поэтому он выглядел так же бездоказательно, как лозунг “Слава КПСС”.
Но, в конце концов, гений говорит, а мир ловит. Будем надеяться, что потомки расшифруют эту загадочную фразу.
В своем обращении к народу Вы пишете: “Не поддавайтесь на провокации отдельных нечестивцев…”
Ну, во-первых, нельзя сказать, что Вы большой скромняга. С таким обращением мог бы выступить как минимум Александр Невский, и то накануне Чудского озера.
А во-вторых, кто эти “нечестивцы”?.. Поди, те же евреи?.. Или коммуняки, тайно возглавляемые Лигачевым?
Не лукавьте, Валерий Сергеевич, назовите их по именам. Глядишь, и разговор пойдет более серьезный…
И в-третьих. Поскольку Вы клеймите “нечестивцев”, то, надо полагать, Вы считаете себя человеком чести?..
А можно поинтересоваться, кто Вам это сказал?.. Вы проводили опрос на территории России? Так и хочется спросить: “Вы это серьезно?”
Но если это серьезно, то и я скажу всерьез: я Вам завидую, Валерий Сергеевич! Завидую Вашей наглости, Вашей отваге, Вашей глупости, наконец. Вы раскованны, как кошка. Вам даже не страшно, что Вас наблюдают сотни неглупых глаз.
Когда я был секретарем Союза кинематографистов бывшего СССР, меня все-таки выбирали. А Вы даже на малом пространстве Театра на Таганке выбрали себя сами. Вы теперь председатель трудового коллектива, о чем трудовой коллектив даже не подозревает.
Вы заканчиваете свое последнее литературное произведение патетическим криком: “Что дети скажут?” Ох, пораньше бы Вам задуматься на эту тему, Валерий Сергеевич!.. Лично я знаю, что скажут о Вас Ваши дети. Во всяком случае, один из них, которого я воспитываю. Но пересказывать не буду. Спросите сами.
Не стану делать вид, что жду диалога. Я знаю, что Вам нечего мне ответить. Ну, разумеется, кроме мутной и однообразной демагогии: “Мастер… Учитель… Создатель”.
Да, разумеется, Мастер. Уж я-то это понимаю, как никто другой. Я оплатил громадным куском своей жизни свою Любовь к Мастеру. В отличие от Вас, Валерий Сергеевич. Вы в это время принимали очередную присягу на предательство. Вы предали не одного Мастера. Нескольких. И именно в ту пору, когда они нуждались в Вашей защите. Сегодня защищать Мастера легко – за это никто не отрубит Вам голову. Да и не от кого – никто не рискнет напасть.
Кто желает зла Юрию Петровичу Любимову?.. Елена Габец?.. Никита Прозоровский?.. Николай Губенко, наконец?..
Окститесь, Валерий Сергеевич. Не станцуется у Вас этот сценарий. Не получится. Ну никак не выходит параллели ни с Мейерхольдом, ни с королем Лиром, ну никак… Не соврется, не сложится.
С кем Вы воюете?.. Кого и от кого защищаете? Вы же верующий человек. Ну и спросят у Вас на Страшном суде: “Где твой брат Авель?” Что Вы ответите?.. “Я не сторож брату моему?”
Скорее всего, так и ответите?.. Вы и на Страшный суд явитесь с удостоверением народного артиста РФ. Как в былые времена в райком.
Но Господу ведь все равно – народный Вы или нет, артист или сантехник.
При том, что я Вам завидую, мне Вас еще жаль. Жаль глубоко и всерьез. Я даже не знаю, что пронзительнее – зависть или жалость.
С одной стороны, конечно, занятно прожить жизнь таким незамысловатым прохвостом, как Вы, а с другой стороны – ввиду наличия Господа Бога – небезопасно. Светского способа спастись я не знаю. Может, помыться в бане и немножко подумать?.. А?..
С уважением (хоть Вы и не поверите),
Разговор Любимова с коллективом театра все-таки состоялся. Это произошло в то время, когда Юрий Петрович репетировал «Электру». На собрание приходить он долго отказывался, но через некоторое время все-таки явился и выступил с речью:
– В театре произошло недоразумение. Люди заварили некрасивую и, в общем, подлую интригу. Мы еще встаем на путь демократии, и вместо рынка ряд людей решили устроить базар в театре… Сейчас надо театр реорганизовать – он в рыночных условиях, а вы устроили базар, барахолку.
После монолога Юрия Петровича выступили несколько артистов, отметивших, что руководитель театра слишком много занимается имущественными вопросами и слишком мало – творчеством, несмотря на то что ему созданы для этого все условия. Но самым хлестким и обидным для Любимова было выступление Николая Губенко.
– Позвольте на правах ведущего актера – я в театре с 1964 года… 1983 год, вы бросаете коллектив. Впоследствии неоднократно во время пребывания в Италии, Франции, Англии я как частное лицо пытался выйти на вас через Некрасова по телефону. Вы ни разу не пошли на контакт с нами. 1987 год – ребята просят меня взять театр. Я беру, бьюсь с Политбюро, где Лигачев, Громыко… И единственный, чей голос перевешивает чашу весов в пользу вашего возвращения, – Горбачев… Восстанавливаю все ваши спектакли, с огромным уважением относясь к вашему замыслу… Испания… Слезы счастья от того, что вы вернетесь.
…А вы растаптываете меня в прессе… Вы – лжец! Вы прокляли все, что было в этой комнате, растоптали и предали. (
Юрий Петрович слушал, пытался отвечать и в какойто момент растерялся. Только в конце сорвался: «…человек, который назвал меня лжецом, жил у моей матери…
Я уйду, а вы выбирайте. Пока он не уйдет, меня не будет!..»
После собрания Лёню окружили журналисты, которым он в ответ на их вопросы объяснил, что в конфронтации с Любимовым не состоит, просто всегда высказывает собственную точку зрения. Но при этом помнит, что Любимов – гений, а он – его ученик. А вообще, ситуация на сегодняшний день не исчерпана, много неясного. И хорошо бы руководствоваться известным правилом: не навреди! Надо учитывать, что вокруг живые люди со своими проблемами, характерами. Думаю, в этой ситуации нужен компромисс. Без Любимова театра НЕТ!
«Конечно, это право руководителя, – говорил Леонид Филатов, – подписывать контракты, делать реорганизации… Но если бы он жил здесь, разделял с нами тяготы в умирающем театре и в обезумевшей стране. И чтобы распоряжаться жизнью других людей, надо как минимум делить с ними похлебку. Этично ли, находясь за границей, устраивать тут операцию с запрограммированным летальным исходом? Зачем затевать реорганизации, перспектив у которых нет, потому что он опять уедет, и опять надолго?
Почему не заняться творчеством? Почему не сделать спектакль? Не может здесь подолгу жить – приноровимся, попробуем быстро репетировать, как на Западе. Ну, об искусстве-то хоть немножко. Нет, все о капитализме, о положении в стране… Конечно, Любимов – гений, он останется в истории. Но так, видно, распорядилась Судьба, что теперь у нас проблемы с отцом. Актеры позволяли ему все, они его любили, обожали, получали очередную порцию хамства и – прощали, считали: пока не опустился занавес, мы должны быть с ним. Но получилось, что он не с нами. Я не думаю, чтобы он мог внятно объяснить, зачем ему на фоне этой чумы, которая происходит в стране, живя там, в благополучной ситуации, упразднять театр-символ, затевать всю эту дележку на чистых и нечистых, на каинов и авелей, одни из которых должны иметь работу за счет других. В чем виноваты артисты? И не просто артисты, а именно эти, столь много и для него лично сделавшие – они таскались по начальству, защищали его, не спали ночами, противостояли, когда надо было. Они сделали многое, не получая ничего. В этом театре вообще никогда не работали за деньги, работала ЛЮБОВЬ, работала КОМАНДА. И вот теперь, когда им по 50 лет, он решил, что им надо умирать. Когда умирает “Таганка”, что-то умирает вообще.
И ты оглядываешься с удивлением, вдруг обнаруживая, где громко, где тихо, но ушли практически все духовные символы нашего прошлого».
Перечитывая многочисленные Лёнины интервью того времени, вспоминаю, как близко к сердцу он воспринимал происходящее тогда – и в театре, и во всей нашей многострадальной стране:
«Мне кажется, что сегодня культурный уровень падает, и не только в бывших республиках, но и в России тоже. Говорят: вот будет экономика, будет и культура… Чушь! С чего это она вдруг возьмется? От нищеты? Бедность, бывает, рождает гениев, нищета – никогда.
У меня в спектакле “Еще раз о голом короле”, который идет в “Современнике”, есть такой диалог:
Русский народ нельзя прогнозировать. Так же, впрочем, как и осколки советского народа, то же самое можно сказать и о киргизах, и о белорусах – обо всех.
В Белоруссии, конечно, будет по-другому. Там другой народ.
Или возьмем Украину. Ее геополитическое положение рождает такие амбиции! И вроде бы возможности большие, а умения ими распорядиться нет. Кто виноват? У нас всегда – евреи, а там, конечно, москали. Кто же еще? И на этой почве возникает национализм. И в национальные герои выходят Бандера, Мазепа… А Богдан Хмельницкий, конечно, предатель. Вот оно, это самое великодержавие при отсутствии реальной основы. Ну хорошо, раньше вам москали мешали. Но сейчас-то уж никто не мешает, даже русский язык упразднили, а умения как не было, так и нет.
Новое поколение уже не назовешь “другой Россией”. Скорее они будут тем, чем мы хотим называть себя сейчас: граждане мира. Они не будут бояться ассимиляции. Правда, обидно, если забудется русский язык. В нем слишком много русской культуры. Слишком много.
Я не принимал постгорбачевскую власть. А люди не понимали, как это можно не любить демократов? Можно. И это совсем не означает, что я разделяю большевистские взгляды. Просто демократы – это не те люди, которых я могу уважать, оценивая их поступки на уровне “хорошо – плохо”.
Плохо, что страна обнищала? Плохо. И никакие обоснования тут не уместны. Цель не может оправдывать средства, все это демагогия.
Беспризорники – это плохо? Плохо. Проститутки, тринадцатилетние девочки, – хорошо или плохо? Плохо.
А раз плохо, то, значит, все, что связано с этими людьми, именующими себя демократами, – плохо. Значит, они не просто где-то ошиблись, а запальчиво кинули народ, огромную нацию, в бездну, пропасть.
Не надо было бежать впереди прогресса и кричать: “Мы знаем, куда идем!” Не знаете! Весь мир живет так, а в России надо было по-другому. Как по-другому – не знаю. Я не звал никого в новую жизнь, хотя понимал, что старая остро нуждается в корректировке.
Гайдар: “…Будем как они, научимся…” Не научимся никогда! Другая, как это ни по´шло звучит, ментальность, другое геополитическое нахождение. Миссия и задача России была в том, что она служила буфером между развивающимся Западом и крайне агрессивным Востоком. И на такой огромной территории Восток просто “заблудился”. Это, конечно, было неосознанной миссией, но так получилось. И так будет всегда. Потому что, если эта территория станет такой же, как Запад, или такой, как Восток, образуется “черная дыра”, которая вообще взорвет мир».
«О, эта русская тусовка – суть причудливого русского характера! О, полузабытое исконно российское понятие “богема”, где актеры общались, обсуждали, боготворили друг друга!
Богемных тусовок у нас сегодня – пруд пруди. Помянем в связи с этим русский менталитет, намекнем вскользь: начинается возрождение России. И все же внутреннее чувство подсказывает мне: Россия тут ни при чем. В той салонной, блоковской России и говорили не о том, и пили медленнее, и держались достойней».
«Бесспорно, тезис “Гуляй, мужик, однова живем” – из области российских заповедей. Но и достоинство – черта россиян. Предложение “Гуляй, однова живем” без достоинства – лозунг уже другой формации.
Вот снаряжается с пышностью великий фестивальный корабль – шестьсот прокатчиков едут за границу. Ничего дурного в этом факте я не вижу, и все же, по-моему, люди интеллектуального труда должны понимать: это не есть норма.
Допускаю, что мне, занудно поучающему, возразят: давно у нас не было праздников! И тут же все свалят на Пушкина. Но Пушкин не про это говорил, у него все герои во время чумы находились в совершенно равных условиях. У нас же сегодня не столько “Пир во время чумы” Александра Пушкина, сколько “Большая жратва” Марко Феррери. Одни едят досыта и пьют с криками “Однова живем, и смерть уже близка”, другим кажется, вскоре совсем нечего будет есть. У умирающих от голода и погибающих от переедания – условия разные, не так ли?
Тем не менее как жить – не знаю. Дальше невеселых рассуждений дело не идет. Хотелось бы держаться потише и подостойнее. Чтобы побольше искусства и поменьше шума: кино мы снимаем все больше про свои беды и горести. Они, конечно, надоедают. Вокруг все только и кричат: “Хватит чернухи, светлуху хотим!” Только как ее снимать, светлуху, если ты голоден или, наоборот, наелся до отвала, если ты зол, и в воздухе висит ненависть, и тянет всех разоблачать?
А веселиться, конечно, можно. Но тихонечко. Скорее для того, чтобы не падать духом, и обязательно с оглядкой на унылый пейзаж за окном, на наше заоконное бытие».
«На судьбе театра не могло не сказаться долгое отсутствие Любимова. Его нынешние приезды, отъезды. Но как бы ни был наш театр политизирован, он был замешан, создан и всегда существовал на любви.
А сейчас любовь внутри кончилась… И зритель это почувствовал и оттолкнулся от нашего театра. На Таганку уже можно купить билет, а в “Современник”, например, нет. Потому что там не только замечательные артисты и своя школа, но потому что там – ЛЮБОВЬ! Никакие финансовые вливания никакой театр не спасут – только любовь и идея. А тут еще это ускорение смерти и желание доказать (я имею в виду историю с приватизацией театра), что сие есть, наоборот, его реанимация.
И слова звучат высокие: в защиту учителя, в защиту искусства.
Что изменится от того, что будет введена контрактная система и часть людей выкинут на улицу? Появятся шедевры? Лучше будут играть артисты? Чаще в театре станет бывать Любимов? Или с притоком долларов театр обретет нечто… Неправда, не сработает. Сработает где угодно, но не в искусстве, и тем более не в театре. Это же русский театр. Только Любовь и Идея.
Распад театра – дело не случайное. Есть там и некие этические причины, но мне кажется, в этом есть и более глубокий, мистический смысл.
Стало уходить поколение, а театр делает одно поколение. Второе уже не продолжит никогда, это уже что-то другое. Другое поколение, другие люди, все другое. Поэтому попытка задержаться на этом свете – она нормальна и у тех, и у других. У обоих половинок театра.
Происходящее – это расплата за то, что мы дольше времени поддерживали несколько полинявшую легенду и ощеривались на любого, кто пытался что-то сказать о Таганке. Надо было вовремя понять, что мы уже не такие, что полиняли шерстки, что трачены молью, а мы все выгибали грудки и кричали: “Нет, мы такие! Мы такие!” – и продолжали обманывать друг друга.
Я не сторонник всяких разделов. Опыт других театров убедил, что это совсем не плодоносный путь. Но я отчетливо понимаю, что раздел – единственная возможность сохранить этот дом.
Я бы никак не высказывал свою точку зрения, если бы знал, что Юрий Петрович гарантирует людям работу по профессии в собственном доме и в собственной стране, а не начнет их гнать на улицу.
Но гнать людей на улицу, лишать их работы сегодня, во время этой чумы…
Таганка сыграла свою роль и реанимации не подлежит. И сам Юрий Петрович не подлежит реставрации.
Любимов – гений. Не особо образован, но зато он, как зверь, чувствовал, что носится в воздухе.
Но с годами это чутье исчезает. Тем более что сейчас в стране происходит такое, что не могут сформулировать и молодые люди.
Конфликт Губенко и Любимова был не социальный, а личный. Любимов не пустил его на спектакль, вызвал ОМОН. Это серьезное оскорбление. И одновременно за спиной актеров начал решать – с кем он заключает контракты, а с кем – нет.
Тогда люди стали примыкать к Губенко: “Коля, спасай!” Он чувствовал свою ответственность и пошел до конца. Мне показалось, что в этой ситуации надо быть с ним. Невзирая на то, что мы в глазах большинства оказались врагами МЭТРА и чуть ли не предателями. История рассудила так, что победа осталась за Любимовым. Но и сегодня я поступил бы так же. Даже несмотря на мой уход от Эфроса и возвращение “под Любимова”. Совершенно ясно, что история склонит голову на плечо Любимову, но ведь это же не упраздняет морали.
Я не стоял в оппозиции к Любимову и не состою. Речь идет о том, что Юрий Петрович собирается реорганизовать труппу, а значит – сократить ее состав. Иными словами, увеличить количество безработных в этой стране. Реорганизация призвана помочь только личному благосостоянию Любимова, не более.
Разумеется, театр не богадельня, всех не согреешь, безработица неминуема. Но почему ее должен инспирировать человек, живущий за рубежом, – понять не могу».
«Как только мы перестанем работать в труппе Юрия Петровича Любимова, чего он, собственно, и добивается, о чем неоднократно заявлял в прессе и в чем мы, придя в себя после некоторого потрясения, пошли ему навстречу, актеры нашей труппы могут подписать контракты на работу в общем текущем репертуаре. Разумеется, если Юрий Петрович сочтет это необходимым.
Чтобы навсегда предотвратить чьи-либо попытки приватизировать замечательный комплекс театральных зданий Таганки, который был построен на государственные средства, думаем, что было бы разумно сделать его федеральной собственностью и перевести под юрисдикцию России.
Из интервью, данного Юрием Петровичем газете “АиФ”, мы узнали, что он тоже рассчитывает на внимание к своей судьбе со стороны российских властей.
Нам представляется, что и тут есть возможность для компромисса. Было бы замечательно, если бы российское правительство сочло возможным позаботиться о том, чтобы здание театра осталось государственной собственностью и вместе с тем побеспокоилось бы о судьбе выдающегося Мастера, дабы у него не возникало финансовых и иных трудностей, когда он находит время и возможность приехать в Россию для постановки очередного спектакля.
Надеемся, что наше законное желание будет законным же способом выполнено и вскоре театральная Москва увидит наши премьеры. В качестве художественного руководителя театра “Содружество актеров Таганки” мы намерены пригласить Николая Николаевича Губенко».
В 1990 году Лёня снял как режиссер по собственному сценарию кинокартину «Сукины дети» – театральную притчу, в которой нашли отражение драматические события в Театре на Таганке.
«Это фильм о том, – говорил Лёня, – что каждый из нас носит в себе Человека. Есть минуты, есть верховные часы, когда человек обязан стать человеком и в нем проявляется ощущение достоинства: “Я живу один раз, и что мне все начальники на свете, плевать я на них хотел. Я умру с легкими, полными воздуха, а не так, как они предлагают: сползти к безымянной могиле. Жизнь уникальна. Она все-таки подарок Божий, а не советской власти или правящей партии. И подчиняюсь я только Господу Богу, а не им, с их идеями, доктринами и всем прочим”.
Картина “Сукины дети” – это киносказка, про то, как из сора возникают стихи и как несчастье делает людей тоньше, лучше, внимательнее, доброжелательнее, просто выше. Фильм нельзя отождествлять с тем, что происходило в Театре на Таганке. В жизни все было гораздо драматичнее».
Театр превратился в разворошенное осиное гнездо. В грим-уборных, в коридорах споры-ссоры, иногда до посинения – кто прав, кто неправ.
Две правды, и какая из них – ПРАВДА?
Началось жестокое подавление бунта и устранение неугодных.
Юрий Петрович заявил корреспонденту «Франс-пресс», что артист Губенко на Таганке играет в последний раз, и, чтобы не пускать его в театр и оградиться от назойливых журналистов, он обратился за помощью к ОМОН.
Н.Губенко принимает решение прийти к Любимову на разговор – выразить сожаление в том, что своим выступлением на собрании причинил ему боль, сказать, что считает спектакль «Владимир Высоцкий» панихидой по усопшему другу и что его нельзя отстранить от участия в спектакле.
– Каким образом вы сможете не впустить меня в наш театр?
– А я вам покажу, как это будет сделано, – ответил ему Любимов.
17:30. Н.Губенко пытается пройти через служебный вход. Омоновец не пускает, ссылаясь на приказ Любимова.
17:45. Входящие в театр актеры говорят, что будут играть только с Губенко.
18:30. Толпа зрителей подходит к служебному входу, так как через главный вход их не пускает ОМОН. Вывешено объявление, что спектакль «Владимир Высоцкий» отменен по техническим причинам.
18:45. Люди скандируют: «Губенко! Губенко!» Через омоновцев к Любимову прорывается зрительская делегация.
18:50. Любимов заявляет, что в театре он – главный режиссер и будет поступать так, как считает нужным.
19:00. Зал пуст. У служебного входа около 400 человек.
19:05. Зрители прорываются в театр через служебный вход. С ними проходит Губенко.
19:25. Любимов вызывает к себе артистов, занятых в спектакле.
19:40. Губенко выступает перед зрителями в зале, рассказывает об истоках конфликта. Его встречают аплодисментами. Губенко заявил, что придет 7 апреля играть «Бориса Годунова». В своем выступлении он упомянул еще об одной причине конфликта между ним и Любимовым:
– Год назад житель Иерусалима Любимов пообещал свое содействие в передаче коллекции Шнеерсона из Государственной библиотеки в хасидскую общину. После отказа министра культуры СССР Губенко ее отдать, отношения между ним и Любимовым резко обострились.
19:45. Губенко уходит. В зале ждут выступления Любимова, которого пока нет.
20:00. Любимова освистали, когда он объявил зрителям, что закроет театр на две недели.
В этот же день Юрий Петрович на репетиции объявил, что 17 апреля 1992 года будут опечатаны все залы Таганки. Это объявление актеры восприняли однозначно: перед отъездом в Грецию Любимов закрывает театр. (А 29 апреля Юрий Петрович увезет в Грецию спектакль «Электра» и ведущих актеров, без которых в течение нескольких месяцев театр будет парализован.)
Актеры, оставшиеся с Юрием Петровичем, и он сам стали объяснять происходящее как восстание завистливой черни против таланта, желающего творить. Он и творит: отобрав несколько ведущих актеров, он готовит спектакль «Электра», предназначенный исключительно для греческого зрителя, спектакль, который ставить на таганской сцене не планируется.
После описанных событий Любимов начинает расправу над непокорными. Объявлены выговоры артистам Никите Прозоровскому и Елене Габец за то, что они были организаторами общего собрания коллектива. В том же приказе они предупреждаются, что если не прекратят свою «преступную» деятельность, то будут уволены. В театр перестали пускать заведующего постановочной частью Юрия Токарева за то, что пошел против «своих».
Борис Глаголин, и.о. директора театра, бывший секретарь партийной организации, продолжает исполнять свои обязанности, несмотря на то что несколько месяцев назад труппа выразила ему недоверие. Именно через него Любимов ведет теперь с непокорными войну на уничтожение. Раньше Юрий Петрович не стеснялся в эпитетах по поводу него, теперь грех ему разбрасываться такими кадрами.
«Холуем Гришина» называл он и другого своего компаньона – Игоря Бугаева, председателя по культуре города Москвы. Именно с ним Любимов наконец-то заключил свой контракт, из-за которого и рассорился с труппой.
Это тот самый контракт, предваряющий приватизацию театра и наделяющий Юрия Петровича неограниченными властными функциями, который поначалу он планировал заключить с мэром Москвы. Но Попов, видимо, не желая портить себе репутацию, от этого дела отстранился, перепоручив его Лужкову, тот – Музыкантскому, а уж Музыкантский – Бугаеву.
Контракт, правда, никто не видел, поскольку Юрий Петрович упрямо продолжал считать его своей личной собственностью, оглашению не подлежащей.
Однако ему напомнили, что законность в России, как это невероятно ни звучит, все-таки существует.
Очень скоро когда-то дружная актерская братия раскололась на два враждебных лагеря, и поэтому было принято единодушное решение разойтись – разделиться на два независимых друг от друга коллектива.
– Как мне не хочется во всем этом участвовать, но я не могу в такое неспокойное время бросить людей. Они ждут от меня поддержки, и я не могу обмануть их ожиданий. Я должен! Ты видишь, что у нас творится за окном. Сейчас всем тяжело. Надо помогать людям выживать, – в который раз как заклинание повторял уже довольно больной Лёня.
По просьбе и от лица артистов нового театра «Содружество актеров Таганки» Лёня пишет «Обращение к общественности»:
«Итак, наши коллеги из Театра на Таганке объявили общественности, что знаменитая Таганка умерла.
Хотелось бы уточнить: умерла она значительно раньше, ну да что поделаешь, если покойник опомнился последним.
Все было обставлено траурно и торжественно, как на действительных похоронах. Венков, правда, не было, что малость снижало впечатление.
Артисты Валерий Золотухин и Вениамин Смехов (дуэт по прежним временам невозможный) срывающимися голосами публично объявляли о закрытии Театра на Таганке. Надо сказать, никогда еще вышеозначенным артистам (а они еще и люди пишущие) не приходилось произносить такого пошлого, глупого, претенциозного текста. Да и заочная режиссура Юрия Любимова была в этот раз не на высоте.
После речей, видимо, предполагался всенародный траур. Или всенародный гнев. Ни того, ни другого не произошло. Народу сообщили о трагедии в прессе и по телевидению, но он то ли не расслышал, то ли думал о своем.
Страшно вам, соотечественники? Ну еще бы не страшно!.. Но сами виноваты – и интеллигенция с ее равнодушием к материальному положению Любимова и “любимовцев”, и трудовая общественность, не поспешившая выразить свое возмущение Губенко и “губенковцам”.
Впрочем, слухи о смерти Театра на Таганке, как выяснилось, сильно преувеличены. Госфинансирование продолжается, и “любимовцы” собираются на очередные гастроли за рубеж.
Так что для испанцев, голландцев, немцев и прочих разных шведов Театр на Таганке продолжает оставаться живым, а вот соотечественники будут сурово наказаны.
Спрашивается, чего же добиваются Любимов и его сторонники, постоянно домогаясь внимания властей и общественности? Чего еще недодала им страна для полного счастья? А самой малости – чтобы Губенко и его товарищи освободили помещение театра от своего присутствия.
Казалось бы, ну чего изменится от этого в жизни “любимовцев”? Вернется молодость, прибавится таланта? Любимов навсегда приедет в Москву? Воскреснет былая слава?
И как можно делать залогом собственной жизни чью-то смерть? Да еще при этом бормотать что-то относительно этики, нравственности и приличий?
Живи и жить давай другим. Но нет, любимовцы пришли в такое отчаяние, что жить не хотят. Ну, не хотите – умирайте. Только тогда уже лежите смирно, не ворочайтесь и не ковыряйте изнутри крышку гроба. И тем более не шантажируйте власти и народ. Время жестокое, им не до вас.
Новый же театр, “Содружество актеров Таганки” под руководством Губенко, ничьей смерти не требует и сам умирать не собирается. Даже наоборот – собирается еще малость пожить и поработать – чего желает и своим бывшим коллегам из Театра на Таганке».
Актеры и представители творческой интеллигенции обратились к Ельцину с письмом о сложившейся ситуации в Театре на Таганке.
Резолюция президента:
«
За ней последовала другая:
«
Театр проголосовал за разделение на два коллектива:
146 человек – за;
27 – против;
9 – воздержались.
Президиум Моссовета утверждает разделение театра и выступает учредителем нового коллектива.
Любимов раздел не признает. Резолюция президента России блокируется.
Когда на собрании (11 октября) уволенный артист попытался прочитать резолюцию Ельцина, Юрий Петрович его прервал: «Без меня вам даже президент ничего не утвердит».
В воздухе повис вопрос: КТО В КОНЦЕ КОНЦОВ ПОБЕДИТ – РЕЖИССЕР ИЛИ ПРЕЗИДЕНТ?..
И Любимов, и Губенко собирают журналистов на пресс-конференции (3 апреля в стенах театра – Любимов, 7 апреля в здании Министерства культуры – Губенко). Губенко объявил, что не ученики предали учителя, а учитель предал учеников.
– Любимов предал свой театр в 1983 году, когда отказался вернуться в Россию. А вторично предал в 1990 году, когда, получив и гражданство, и театр, предпочел работать на Западе по валютным контрактам.
Губенко говорил и о том, что вернувшиеся из эмиграции много и широко жертвуют Родине (Вишневская, Ростропович), создают фонды, привозят медицинское оборудование, а Юрия Петровича интересует только коммерция. За счет театра он оплачивает декорации и костюмы для спектаклей по своим западным контрактам. И главное, за что он борется, – это сохранить под единым началом три сцены театра и ресторан, которые хотя нельзя приватизировать, но использовать можно по своему разумению.
Юрий Петрович с несколькими актерами работает за рубежом. И хотя театр закрыт, но при этом приносит неплохие дивиденды. Новая сцена постоянно сдается различным коммерческим структурам, а Малая сцена с некоторых пор арендуется какой-то японской фирмой, которая изо дня в день набирает молоденьких русских девочек для работы в ночных клубах Токио.
Как можно больше оголяя молодое тело, девочки изо всех сил старались понравиться двум далеко не молодым японцам, рассказывая о себе и между делом демонстрируя то «мостик», то «шпагат», и каждая из них умоляла этих иностранцев взять ее за границу.
Кто-то выбегал из зала со слезами. Было понятно: японцам девочка не приглянулась.
– Я все равно со всеми уеду!.. Я придумаю и знаю – как. Я хочу за границу. Засранцы! Я все равно уеду за границу.
Актеров в зал категорически не пускали. Каким-то образом проникла Татьяна Жукова, которая, увидев все это безобразие, прибежала в кабинет к Любимову с ужасной информацией (а то Любимов не знал!..) о том, что «японцы отбирают девочек для проституции в Токио».
Юрий Петрович прервал душераздирающий крикмонолог актрисы и совсем не вежливо попросил ее покинуть кабинет.
Я все это действо-смотр иногда наблюдала через дверную щель, и в моей голове что-то с чем-то никак не могло увязаться.
Все артисты, проголосовавшие за раздел театра, были сняты с ролей и переведены на нищенские оклады.
До сих пор при воспоминании об этом случае мой мозг никак не может справиться с ответом на вопрос: из какого места Юрий Петрович выродил это безумство?..
Идет спектакль «Мастер и Маргарита». Это было время, когда Любимов стал выводить из старых спектаклей актеров, поддержавших Николая Губенко.
Коровьева играет артист Никита Прозоровский. И весь спектакль, от начала до конца, за ним как «приклеенный» ходит вводимый на эту роль актер, синхронно повторяя позы и жесты Никиты. Оставалось только говорить в унисон, чтоб совершенно сбить с толку ошарашенного зрителя.
Во время спектакля Юрий Петрович стоял в конце зрительного зала, невозмутимо взирая на все это и, очевидно, забавляясь, а зрители ошарашенно оглядывались на режиссера, стараясь, как я думаю, убедиться в достоверности увиденного.
Немой вопрос – немой ответ…
После спектакля у Никиты Прозоровского случился сердечный приступ, а бедный зритель так и ушел домой, по дороге решая и не умея решить задачу, поставленную перед ним большим Мастером.
И сейчас для меня остается загадкой, зачем Любимов пошел на это безобразие…
Первое, что приходит в голову, – месть! Слава Господу, что подобная участь миновала актрису Елену Габец, которая вместе с Никитой вела то злополучное собрание.
Театр разделился. Артисты нового театра «Содружество актеров Таганки» заняли новое здание, оставив за Любимовым Малую и Старую сцены.
Время было препротивное и очень неспокойное. Актеры и ребята из разных цехов дежурили в театре и днем и ночью, боясь, что «любимовцы» пойдут на силовой штурм, чтоб вернуть себе новое здание. Ребята, охраняющие театр, по очереди сменяли друг друга, а женщины-актрисы подбадривали их, приносили из дома или из магазинов, как мы с Ольгой Юшковой, всякие вкусности – для поддержания боевого духа.
Пуля просвистела совсем близко, над крышей нашего автомобиля. Я со своей приятельницей Ольгой Юшковой сижу в ее машине напротив служебного входа Театра на Таганке, у автозаправочной станции.
Выстрел, еще один, еще и еще, и я в долю секунды уже лежала на земле…
Сейчас, вспоминая это, смеюсь, а тогда… думаю, я правильно поступила.
Приподняв голову, вижу свою приятельницу за рулем… Безумные от страха глаза совсем вылезли из орбит, безжизненные пальцы на руле выдавали беззвучное тремоло.
Мои мозги, ощущая себя вне опасности, диктовали план отступления. Быстро впрыгнув в машину, прохрипела-прошипела: «Нарушай правила, быстрей поворачивай направо! Ты меня слышишь?! Направо!! Ну, чего стоишь?! Не слышишь?! Направо – я тебе говорю! Не дай тебе Бог налево повернуть…» Очумевшая, совершенно обезумевшая Ольга двинула – так не бывает! – налево, в самую гущу бандитских разборок, но проехала мимо и – слава богу! – благополучно миновала это криминальное место.
Запах колбасы, купленной для охранников отделившегося театра, вернул нас в таганскую реальность, и уже в театре, выплеснув артистам свои страхи, мы с Ольгой смогли расслабиться и принять стойку «вольно!».
На следующий день в одной из газет появилась небольшая статья под заголовком «На Таганке уже стреляют. В театре жертв пока нет!». Из статьи: «Театр оцепила милиция. Засевшие на своей половине губенковцы до смерти перепуганы, решив, что Любимов пошел на штурм. Струхнули и любимовцы. Оказалось – обычные мафиозные разборки: прямо у стен театра застрелили чеченца. Тот, видно, хотел бросить гранату, но не успел, и она еще долго сиротливо лежала на асфальте. На гранату бегали смотреть актеры сразу из двух враждующих лагерей, и сердца их переполнялись суеверным ужасом».
Это правда: переполнялись…
«Русская мысль» опубликовала статью о деятельности Международного благотворительного проекта ААС с целью помощи детям, умирающим от рака.
В качестве одного из благотворительных мероприятий были заявлены съемки часового фильма-портрета маэстро Ю.Любимова во всех мыслимых ипостасях его тогдашнего (1991 год) существования и работы: постановка «Подростка» Достоевского в Финском национальном театре, жизнь в тени Сионской горы, борения-сомнения на родной улице Чкалова.
Фильм предполагалось выпустить на международный кинорынок с БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОЙ целью.
Мастер был в восторге: «Конечно, конечно!.. Да, да, да».
– Международность проекта бросалась в глаза с самого начала: мы переговаривались с Любимовым в Будапеште, Лиссабоне, Мадриде, Иерусалиме и с его сотрудниками на Таганке в Москве.
Наконец Мастер прибыл в Финляндию. Работа кипела: продюсеры, режиссер, съемочная группа, обсуждения, переговоры, – множество людей изо дня в день, из недели в неделю тратили свое время, пытаясь понять, чего же все-таки Мастер хочет. Когда будет подписан контракт и смогут начаться съемки.
Продюсерам было сообщено, что Мастер хочет денег. «За что? – не поняли наивные финские люди. – За фильм-портрет, посвященный ему и рассказывающий о нем? У нас это считается за честь».
Наконец продюсеры пригласили всех участников проекта на подписание контракта.
Не успев войти в комнату, Юрий Петрович страстно зашептал своему сопровождающему: «Посмотрите, нет, ну вы посмотрите на них! Это же сплошь кафкианские типы», не дав себе труда задуматься, что половина из присутствующих отлично понимает по-русски.
Взяв в руки контракт, напечатанный по-английски, большой художник отчаянно зашептал тому же переводчику: «Где это? Где?! На этой странице? На этой? А-а, вот-вот, здесь. Это доллары, доллары? Нет?! А что? Марки? Финские марки? Ха-ха-ха», – нехорошо хохотнул маэстро и швырнул контракт в лицо вежливо улыбающемуся продюсеру…
За столом сидели адвокаты и финансисты, специально приглашенные, чтобы удовлетворить капризную «звезду» максимально и с соблюдением всех международных норм.
В наступившей тишине Любимов сообщил наконец заветное: «…10 процентов со всех мировых продаж мне, а 30 процентов – им?!»
Ему напомнили, что ИМ – это умирающим от рака детям.
Продюсер объяснил Любимову, что финские и международные компании были горячо заинтересованы именно в благотворительном проекте, а с финского телевидения, куда маэстро бросился за официальной подмогой, спокойно донеслось:
– ПОВЕДЕНИЕ МИСТЕРА ЛЮБИМОВА ДЕЛАЕТ ЭТОТ БЕЗУСЛОВНО ИНТЕРЕСНЫЙ ПРОЕКТ БОЛЕЕ НЕ ПРИЕМЛЕМЫМ ДЛЯ НАС.
С 1992 года в одном здании через стену работают две самостоятельные труппы, руководимые Любимо- вым Ю.П. и Губенко Н.Н., каждая со своей творческой жизнью, со своими нехитрыми премьерами.
И только таганский зритель ну никак не мог определиться – с кем он: на обеих сценах их любимые артисты, поэтому ноги упрямо протаптывали обе дороги ко входу в оба театра.
А мне до сих пор удивительно, как смогли артисты отпустить друг друга, так быстро забыть товарищеские взаимоотношения, забыть ту яркую, насыщенную жизнь, когда ежедневно хотелось наслаждаться дружеским общением.
Высветилась картинка: два приятеля-артиста в окружении коллег травят свежие анекдоты, ржут над удачной шуткой одного из них… общий бла-бла-гур-гур с подкалываниями, байками, беззлобными смешными матерками…
А эти артистки ведь тоже думали, что их связывала дружба. Теперь и они оказывались по разные стороны стены. Ну ладно, это женщины, которые чаще всего придумывают про дружбу и с легкостью друг друга предают, но мужчины?!
А как разделить шахматный стол, за которым они во время перерыва очумело сражались, совершенно зомбированные на момент игры?
И вопрос вопросов:
ЧЬЯ СРАБОТАЛА ВОЛЯ И ЗА ЧТО?!
Из дневника В.Золотухина:
«…позвонил шеф, пригласил поговорить.
– Я соберу корреспондентов, я им такое расскажу с фамилиями, что президент вынужден будет выбирать: я или ваш засратый Камшалов-Камчатов, и, конечно, он выберет меня. Вы все запуганные советские совки, а мне плевать… Если они посмеют разделить театр, я тут же сяду в самолет и уеду».
На стиль Юрия Петровича похоже, но это – в дневниках Золотухина, где очень много вранья, а главное – наивной хитрости и фантазии.
«…А что, если предложить Любимову план Кутузова и издать приказ: подготовить театр к эвакуации. И переехать в одно из зданий, предложенных Губенко, в какой-нибудь кинотеатр. И будет так – Театр на Таганке выехал в к/т “Прага”. Может, это заставит кого-то задуматься, одуматься. Конечно, играть в этом кинотеатре мы не станем, но разобьем лагерь, чтобы выполнить свое условие: под одной крышей – ни за что!!! Там будут храниться наши декорации, костюмы, там мы будем репетировать и ждать очередных гастролей. Или попросить-таки убежище у Назарбаева или у Собчака? У Собчака, скорее. Это вообще-то скандал, правда? Все, что не делается подобного, – той части на руку. Им терять нечего – хоть так, хоть эдак.
Комитет прекращает финансирование “Таганки” – что тогда? Мы самораспускаемся. Губенко и его “Содружество” начинает финансироваться по приказу Моссовета тем же Комитетом. У нас ни здания, ни счета, на балансе ничего. Те, кто не на гастролях, не с нами, лишаются даже рублей. Красивый подарок мы им готовим. За границей сидючи и валюту получая.
Как бы тут не вляпаться! Да закрывайтесь, хрен с вами! Нам-то что! Мы у вас не играем, вы нас не пускали. Вы нас заставили в другой кассе деньги получать. Вы нас выгнали. Теперь паситесь по Европе.
Надо вернуть театр как можно быстрее. Надо что-то придумать, чтобы вышвырнуть охрану. Мы сломаем двери в двух местах и вышвырнем без драки».
«Что касается освобождения театра – оно затягивается. Так просто их оттуда не выкуришь. Бумага за бумагой, суд да пересуд. “Зачем вам помещение, если вы объявили о закрытии театра?” И правильно говорят».
«Начальнику ГУВД г. Москвы
Уважаемый Владимир Иосифович!
Решением Арбитражного суда Театру на Таганке возвращено его помещение. Однако частная охрана “Эдил”, нанятая Губенко с бывшим депутатом Седых-Бондаренко, не подчиняется решению суда и не пускает нас в театр. Убедительно просим Вас вмешаться в нашу проблему и снять частную охрану с государственного театра.
С уважением,
Мозг, душа, сердце – все органы и все время подчинены одной проблеме, одной цели: что бы еще изобрести. Кому позвонить, написать. Послать факс или телеграмму с просьбой помочь выбить губенковскую охрану из театра.
Надо пошуметь… Числа 22-го надо явиться к служебному входу, вызвать милицию, администрацию округа, назначить репетицию на Новой сцене приказом или явиться неожиданно, чтоб не дать собраться тем, с той стороны, по ту сторону стекла, уже разбитого.
Поэтому, наверное, поход к стеклянным дверям нужно сохранить в тайне. Иначе информация будет донесена Токареву, он всех свистнет, и не избежать провокаций и беспорядков. Но пошуметь необходимо. Надо это, надо перед длительным отъездом труппы – сначала в Германию, затем в Испанию…
«Ясно одно: здание от нас ушло и дело мы проиграли. “Чайка” идет, хвалят Губенко и Шацкую, упоминают Петрова и Джабраилова, а со вторника Вилькин начинает восстанавливать “Мастера”».
В 2011 году Министерство культуры удовлетворило заявление Юрия Петровича об уходе с поста художественного руководителя и директора Театра на Таганке. Было ли это серьезным желанием Мастера – уже не узнать, да и вряд ли сам Любимов знал точный ответ на этот вопрос.
Теперь по просьбе актеров Театр на Таганке временно возглавил Валерий Золотухин.
Свой предпоследний Новый год Валерий уже в третий раз справлял у меня дома с нашим сыном Денисом и своими многочисленными внучками и внуками. И я видела, как он был счастлив, но не могла избавиться от ощущения чего-то забытого, не верилось, что этот человек когда-то был моим мужем, но мозг вспомнил и даже наскреб что-то похожее на теплое к нему отношение.
В конце новогоднего праздника Валерий с вселенской грустью в глазах произнес:
– Шацкая! Я, кажется, второй раз в жизни влюбился в тебя! – голова упала на грудь, погрузившись в тяжелую паузу, в которой, очевидно, прожевывалась какая-то непосильная дума, но которая наконец была решительно озвучена. Ладонь хлопнула по столу:
– Всё!!! – зазвенели пустые бокалы. – Всё! Больше я отсюда никуда не уйду!
Я: «Нет, Валерий, давай вставай, тебя ждут уже одетые Тамара с Денисом».
Наверное, минуту он что-то соображал, потом тяжело все-таки встал и нехотя побрел на выход.
Незадолго до встречи своего следующего (последнего) Нового года Валерий нанес мне визит, во время которого попросил снова прийти ко мне на новогоднюю встречу. С Денисом и его многочисленными детьми, с нашими внуками и внучками.
Новый год. Все дети уже собрались вокруг накрытого стола. Ждем Валерия с женой. Звонок в дверь, которая распахивается, и я с удивлением вижу его жену Тамару в одиночестве, которое она объяснила физической неспособностью Валерия встать с постели. «Бросила больного мужа!» – нехорошо кольнуло в голове. Мне ее приход без мужа был непонятен: никогда, даже по телефону, мы не общались, да и ее просьбы, чтоб прийти, не было.
Приглашаю войти в дом, одновременно вспомнив строки частушки:
В общем, в этот раз семейного праздника не случилось: дети, объявив нам бойкот, ушли в другую комнату, оставив нас двоих допивать шампанское, а я, исполняя обязанности доброй хозяйки, заставляла себя выслушивать невеселые Томины «болячки».
Последний свой Новый год Валерий справил у своей любовницы, и вскоре – через три месяца – ушел из жизни, царствие ему небесное.
Эти эпизоды я вспомнила, чтоб было понятно: через 20 лет молчания я уже могла с ним невраждебно общаться, а он смог помочь мне с этой книгой, дав согласие на использование его последнего интервью.
В июне 2011 года Валерий Золотухин по просьбе коллектива и от его лица приходит к заместителю мэра Москвы Людмиле Швецовой и передает ей письмо от труппы театра, в котором актеры просят разделить в театре должности художественного руководителя и директора, подчеркивая, что конфликт произошел с директором Любимовым, а как художественный руководитель Любимов незаменим.
Но, несмотря на это, Юрий Петрович своего решения об уходе из театра не изменил.
Любимов дает интервью, объясняя, как начался конфликт:
«…Гастроли не финансировали. Их старалась устроить моя жена и спонсоры. Вот где эти злосчастные деньги? Сейчас в театре конец сезона. Все актеры получили премии. А для меня театр закончен, и возврата нет. Я с актерами разошелся навсегда. Никаких денег я не брал. Туда в театр вложено миллиона 2–3 личных средств. Я брал вещи из дома – папины вещи, мамины – и нес в театр. Все притащил из дома! Хорошие вещи, дорогие: стол из красного дерева, красивые кресла…
Я без работы не останусь… Театром должен руководить тот, кто его создал, а коллектив – это стадо.
Когда отменили автономию театра благодаря доносу артистов, я резко ответил труппе: “Вы хотите существовать тут как клопы в диване?!” За это сравнение они на меня обиделись. Они не хотят изменений. Хотят зевать на репетициях. Это болезнь всего государства – развал дисциплины. А я человек государственный.
Так нельзя работать, господа. Иначе будем жить на задворках мира. Артистам назначат директора. Имени – не назову. А что я буду делать дальше – это моя финансовая тайна. Я могу открыть театр везде…»
Актеры Граббе, Антипов и Васильев на пресс-конференции в редакции газеты «Комсомольская правда» заявляют:
«Мы просим освободить от должности заместителя директора жену Любимова Каталин Конц-Любимову, разделить должности худрука и директора и создать худсовет, который утвердит нового директора по предложению Департамента культуры города Москвы после обсуждения с коллективом театра».
Феликс Антипов продолжает:
«Анатолий Васильев работает с Юрием Петровичем, наверное, больше 50 лет. Мы с Алешей Граббе – уже 40 лет. Да и другие люди у нас трудолюбия и выносливости невероятных. Перед вами сидят представители того “ленивого стада”, “непрофессионального быдла”, “отвратительных тварей и клопов”, какими нас представил Юрий Петрович.
На сегодняшний день ситуация такая. Актеры просят назначить и.о. художественного руководителя, пока Любимов будет в отпуске до 15 июля. Им должен стать Валерий Золотухин. Юрий Петрович с понедельника идет в отпуск, а 34 сотрудникам выданы уже уведомления о расторжении срочных договоров.
Если с 15 июля с этими людьми контракт не продлят, Золотухин позаботится о том, чтобы они получили отпускные. Московские власти не теряют надежды помирить артистов театра с господином Любимовым. Мы понимаем позицию властей: после нашей истории возможен обвал везде, во всех театрах.
Уже сколько лет мы не поднимали вопрос о деньгах, и на пражских гастролях никто не спрашивал о гонораре. Сами чехи заявили, что они с великим трудом и с большой радостью выбили чуть ли не у Евросоюза гонорар для нас, артистов: “Вам полагается за каждый спектакль по 8 тыс. долларов”. На что актерский коллектив объяснил: “Мы ничего не получили”.
Я накануне подошел к Юрию Петровичу: “Простите, ради Бога, но объясните народу, который хочет получить этот гонорар, – что происходит?” Любимов сделал вид, что ничего не понимает: “Какой гонорар? Вы уже все получили от чехов!”
Собственно, с этого финансовый спор и начался. Потому что с нами давным-давно прекратили вообще всяческие разговоры и объяснения. И мы действительно ездили в командировки, как покорное стадо, всегда. И если бы не эти слова чехов, так бы все и затухло. Деньги бы остались в сумочке у Каталин. Наши понятные требования и возмутили Юрия Петровича и его жену. Каким-то образом эти “отвратительные твари”, “жалкие клопы и быдло” вдруг заговорили. Да еще, мало того, предъявляют претензии!
Для них стало открытием, что актеры, оказывается, люди!»
Артисты в присутствии чешских коллег потребовали у главного режиссера немедленно выплатить гонорар и обвинили супругу Любимова, а она является и замдиректора театра, в жадности, что Юрий Петрович прокомментировал со свойственной ему резкостью: «Опозорили русский театр. Работать с ними больше не буду!»
Удивительная судьба: Театр на Таганке в 1964 году начался со спектакля «Добрый человек из Сезуана», и этот же спектакль в 2011 году завершил жизнь Театра на Таганке.
Из обращения артистов Театра на Таганке в СМИ:
«“Сохранить театр, – говорил Любимов, – можно только проведя реорганизацию театра”. Полгода назад ему мешали чиновники – чурки – табуретки, а теперь мешают свои же актеры, среди которых нет ни одного, кого бы не он же взял в труппу, среди которых те, кто начинал с ним в 1964 году, кто почти полвека прошел с ним бок о бок, кто ждал его из эмиграции, кто остался с ним после раздела в 1992 году, кто не покупал бюллетени, а после инфаркта или с температурой, а то и на девятом месяце, выходил играть сложные партитуры его спектаклей, кто вместе с ним вытачивал таганскую эстетику, кто помогал ему делать ТЕАТР. Но мы Юрия Петровича не устраиваем, он хочет набрать “новых, профпригодных, талантливых”. Все они, конечно, будут, как на подбор, “творческими индивидуумами” – цитата Любимова – и так владеть своим ремеслом, что, может быть, им и денег не надо будет платить. И тогда наступит на Таганке – полная… РЕОРГАНИЗАЦИЯ».
Департамент культуры города Москвы рассмотрел заявление Любимова об отставке и – удовлетворил его.
«Актер Дмитрий Высоцкий, известный по фильму Чухрая “Русская игра”, девять лет проработал в Театре на Таганке. Здесь же играет его жена Лиза Левашова. Актерская пара не понаслышке знает о мстительности четы Любимовых. Конфликт Д.Высоцкого с Любимовым произошел из-за ерунды. Его попросили представить вместо заболевшего режиссера Чухрая на фестивале русского кино в Италии картину “Русская игра”, в которой снялся Дмитрий. Предложение было почетным, и он попросил Любимова отпустить его на несколько дней, что вызвало гнев Юрия Петровича и его супруги.
ДМИТРИЙ: Я улетел в Италию, а по возвращении меня уволили за прогул. Я бы стерпел это, но в это же время моей жене предложили тоже писать заявление по собственному желанию, но она в этот момент кормила грудью нашего двухмесячного малыша. За жену я решил бороться, обратился в профсоюз и подал иск в суд. Жену оставили в театре, а я через суд добился, чтобы мое увольнение было аннулировано. Я восстановился и тут же написал заявление на увольнение. Отсудил и деньги, которые мне не выплатили за работу. Однако от театра получил лишь часть денег, от остальных отказался, потому что Каталин сказала артистам, что деньги мне будут высчитываться из их зарплаты».
В театре произошла трагедия – три года назад с актером Владимиром Черняевым. У него пошла черная полоса – развод с женой, ухудшение отношений с Любимовым и его женой. Его друг – любимец Каталин, – актер Рыжиков, выполнявший все ее указания, начал трепать нервы Володе. По желанию Каталин именно ему, близкому другу, стали отдавать Володины роли. Юрий Петрович любит так сталкивать актеров лбами. Это было еще с Владимиром Высоцким, когда его роль Гамлета он отдал Золотухину.
Черняев не смог пережить травлю, ушел в запой, его уволили. А через два месяца после увольнения вскрыл себе вены.
Знаменитого актера Юрия Беляева уволили за то, что он якобы прогулял репетицию, хотя он лично звонил, что не может быть в этот день, попросил замену. Ему сказали: «Да, хорошо». Когда же он вернулся, то узнал, что уволен за прогул. Беляев подал в суд и по суду вернулся в театр.
Некрасиво уволили Юрия Смирнова, представлявшего собой «золотой фонд» Таганки. Актера Виталия Шаповалова выжила Каталин. Шаповалов стал болеть, сломал шейку бедра. Его обвинили в том, что он покупает больничные, и вышвырнули вон. Знаменитый художник Давид Боровский вынужден был покинуть Таганку – не стерпел хамства Каталин, жены Любимова.
Актер Эрвин Гааз: «Хамство Каталин просто не знало предела. На репетиции во всеуслышание она могла сказать актрисе: “У вас ж. па трясется”, “вы твари, быдло, б. ди!” А еще Любимов со своей женой взяли манеру придумывать, как на зоне, артистам прозвища и обращаться по ним к актерам: Академик, Маленький, Вредитель, Паровозик. Это нормально?! Со мной Каталин вела себя осторожнее, потому что я немец по национальности. Похоже, русских она ненавидит, называет свиньями».
«Каталин – страшная женщина, – рассказала «КП» бывший костюмер театра. – При мне была история, когда Каталин шла по коридору, увидела цветы в кадке и воскликнула: “Почему цветы не поливают?!” Ей побоялись сказать, что они искусственные. Каталин прибежала к кадровичке и потребовала уволить уборщицу.
Кто-то нашептал Каталин, будто у меня роман с актером, в которого влюблена одна актриса. Все это было вранье! Но Каталин потребовала, чтобы я уволилась. Когда пришла оформлять документы к кадровичке, вошла Каталин с вопросом к кадровичке:
– У тебя за день уволились трое.
– Увольняются-то не у меня, а у вас, – попыталась оправдаться та.
– Пиши заявление об уходе, – резюмировала Любимова».
«Понимаете, просто так актеры не попросили бы в Чехии деньги за спектакль, – объясняет актер Сабуров. – Просто часто за гастроли нам недоплачивали. То Любимов объяснял, что его принимающая сторона кинула, то еще что-то. У нас были основания ему не доверять. Зерно проблемы вот в чем: Любимов захотел обеспечить свою семью. Его план – разогнать театр и взять в бессрочную аренду помещение в центре города. Он заявил, что актеры по 50 тысяч получают. Неправда. Я получаю 37 тысяч рублей. Надбавок, премий от Любимова мы не видим. Некоторые актеры живут в нищете. Гааз, который 25 лет проработал в театре, живет в коммуналке. А Любимов живет очень богато. Нам известно: у него есть имущество в Израиле, Венгрии, Италии. В Москве он проживает в трехкомнатной шикарной квартире на Пречистенке. На балансе театра числятся несколько квартир, которые используются на нужды семьи. Подчеркиваю, мы выступаем не против Любимова-режиссера, а против Любимова-директора. С этой работой он и его жена не справляются. А сейчас Любимов вывозит из театра имущество, без описи. Говорит, что это его собственность.
В данный момент Любимовы улетели в Венгрию, а накануне Юрий Петрович уволил свою жену Каталин с должности своего заместителя».
Чтобы картина происходящего была наиболее полной, думаю, правильным будет процитировать Каталин, жену Любимова (которая дала интервью журналу «Караван»), – это с одной стороны, и с другой стороны – с разрешения Валерия Золотухина – его интервью от лица артистов.
Каталин: «…За границей до нас доходили слухи о бедственном положении “Таганки”. Губенко звонил от имени и по просьбе труппы: “Очень скучаем, поняли, что без вас мы сироты. Пропадаем!.. Спасите!..” Хороший актер, он даже всплакнул в трубку.
“Если так, надо ехать!” – сказал мне после этого разговора Юрий. На самом деле Губенко руководили, я думаю, не благие намерения, а хитроумный расчет. Он хотел занять министерское кресло при Горбачеве. Губенко нужно было совершить нечто, доказывающее его приверженность идеалам перестройки. И он придумал ход, чтобы потом приписать себе в заслугу возвращение Юрия Любимова из заграничной ссылки.
Одновременно он вернул в репертуар Таганки запрещенные спектакли: “Живой”, “Борис Годунов”, “Владимир Высоцкий”.
Первое свидание актеров Таганки с Юрием состоялось в Мадриде, куда театр послали играть спектакль “Мать”, в свое время поставленный Любимовым.
По одному, по два они заходили к Юрию в номер, улыбались, приветствовали, но как-то робко и стыдливо. В отсутствие Юрия наши любимые – великий актер Михаил Ульянов и блистательный журналист-международник Александр Бовин – называли его бездарностью, чуждым нашему искусству человеком. Вот что делала с людьми советская власть.
Ни один актер труппы не заступился за учителя. Они ведь “настоящие советские, а он – предатель”. Теперь все прятали глаза, не хватало смелости смотреть Любимову в лицо.
Смехов был единственным, кого Юрий видел за годы эмиграции. Вениамин приезжал в Париж с группой туристов и навестил Любимова в отеле: “Как вы? Живете в таком роскошном отеле! – восхищался Смехов. – Я ведь приехал, только чтобы вас увидеть”. Поболтал ни о чем и скрылся. В Мадриде Смехов был самым сладким из актеров, до приторности.
А вот Татьяна Жукова два дня делала вид, что вообще нас не узнает. Золотухин и Бортник, видимо, от радости напились еще до приезда Юрия так, что ему пришлось тащить их под холодный душ и приводить в чувство, чтобы спектакль мог состояться.
В 1988 году после переговоров с официальными властями Юрий отправился в Россию. В первый приезд Любимова еще не успели восстановить в должности. Хозяйство театра полностью развалилось. Полы прогнили, стены облупились, потолки текли, кресла в зрительном зале потерлись до дыр. Повсюду грязь, грязь, грязь! Заниматься ремонтами, протечками, сантехникой Юрий не мог. А директора пили, мошенничали, в лучшем случае – ничего не делали. Каждый следующий оказывался почище предыдущего. Юрий, будучи худруком, в последние годы взял на себя и эту обузу – быть еще и директором.
“Мы ему не нужны, – стенали артисты, – он продолжает шататься по Западу. Ему там лучше, он продался”.
Утративший к 1992 году кресло министра культуры Губенко вернулся в театр и снова нашел способ, как извлечь выгоду из сложившейся ситуации. Он больше не плакал, а стал категоричен и груб. Губенко пожалел обиженных артистов, пообещал больше денег и свободную жизнь, если пойдут за ним. (Неверная информация. –
“Мы не отдадим наш русский театр какому-то израильтянину”. На Таганке произошел раскол. Алла Демидова, Вениамин Смехов не остались с Губенко. Из известных зрителю актеров в “Содружество” вошли: Филатов, Шацкая, Славина и Жукова. Пожалуй, все.
А хитрый Золотухин остался. На всякий случай.
Окончательно переехав в Россию в 1997 году в преддверии 80-летия мужа, я нашла, что театр по-прежнему не многим отличается от помойки. Я очень вежливо попросила тогдашнего директора все исправить, ведь скоро в театре будут отмечать премьеру “Братьев Карамазовых” и юбилей руководителя.
“Не беспокойтесь, через три дня здесь все будет блестеть”, – уверял он меня.
Но время шло, и ничего не менялось. Моя вежливость иссякла, я пришла в бешенство, покрыла всех матом, схватила за грудки пьяного рабочего, пообещав размазать по стенке. И только тогда дело сдвинулось с мертвой точки. Но и сама, засучив рукава, принялась отмывать, чинить и красить. За это меня и не любили. За то, что иначе воспитана и не терпела наплевательского отношения к делу.
Обстановка, в которой Юрию приходилось работать, была невыносимой. Артисты плели интриги, не приходили на репетиции, врали и откровенно хамили.
Владимира Черняева, игравшего главную роль, за две недели до премьеры я каждый день возила в наркодиспансер, чтобы он не ушел в запой и не сорвал событие, сопровождала его и на примерку костюмов, чтобы не сбежал и не напился. К сожалению, он уже на том свете.
В прошлом году по приглашению Тонино Гуэрры Любимов вывез Таганку со спектаклем “Мед” на музыкальный фестиваль в Равенну.
“Мы в Италии хотим гулять”, – сказали в один голос актеры и другие работники театра. Гуляли так, что на следующий день мне позвонили организаторы и сказали: “Спектакль придется отменить – люди не стоят на ногах”.
В мае театр пригласили на чешский международный фестиваль в Градец-Кралове, приуроченный к выходу первого спектакля Юрия Любимова – “Добрый человек из Сезуана”. Второй показ спектакля состоялся в Праге в Национальном театре. Артистам выплатили зарплату и суточные за дни командировки. Но этого им показалось мало. Во время открытой репетиции в чешской столице, в присутствии профессуры, студентов и прессы они потребовали отдать им гонорар, который принимающая сторона выплатила театру в качестве вознаграждения за сыгранные спектакли. Поставили ультиматум: деньги или репетировать и играть не будем. И требование было выполнено. Им отдали 16 000 долларов. Они представляли Россию и позорили страну перед иностранцами. А ведь знали, что деньги должны пойти на уставную деятельность Таганки, в том числе на ремонт и премии артистам.
“Приступим сейчас к репетиции, – сказал Юрий, – но учтите, что это мой последний день с вами”.
Отношения были исчерпаны. В Москве Юрий заявил об уходе из театра. Испугавшись, что им навяжут человека со стороны, выбрали главным Золотухина, председателя профкома.
Почему вопреки всему Таганка существовала? Исключительно благодаря невероятной трудоспособности создателя – Любимова. И его воле. Его терпению. Умению прощать ради дела».
Из интервью Валерия Золотухина:
«Каталин заявила: “Юра – ноль, здесь я хозяйка”. Она стала сидеть на репетициях, делать замечания. В театре повисла тюремная атмосфера, актеры ощущали себя бесправными заключенными.
Я называл наши отношения с Любимовым браком по любви и по расчету. Ощущал себя человеком на своем месте.
Не понимаю, для чего сегодня Юрий Петрович переписывает свою биографию, рассказывая, как советские власти выслали его из страны. Может, хочет оказаться в одном ряду с Солженицыным и Бродским? На самом деле Любимов просто однажды не вернулся на Родину, предпочел остаться за рубежом. Так Таганка оказалась обезглавленной. Юрий Петрович надеялся, что после него останется пепелище. Из-за границы раздавались телефонные звонки: Любимов рекомендовал всем нам разбежаться.
Эфрос А.В. принимает предложение горкома партии возглавить Театр на Таганке.
Любимов сегодня любит повторять, что по возвращении застал Таганку в руинах. Это, мягко выражаясь, неправда. Эфрос был интеллигентен и умен, а еще как никто знал нашу породу: он понимал, что артистов можно купить лишь одним – интересной работой.
Когда Любимову вернули гражданство, он не спешил возвращаться на Родину, потому что должен был отрабатывать свои зарубежные контракты».
«Любимов не мог не замечать, что авторитет Губенко в труппе чрезвычайно высок, и ревновал, это было заметно, когда он отпускал реплики: “Ну что вы Губенко слушаетесь? Какой он режиссер, он теперь чиновник”.
Вроде бы говорил это шутя, но я чувствовал: добром дело не кончится. Пока Николай оставался министром, Любимов терпел его присутствие. Но когда (19 августа 1991 года) случился путч, Советский Союз прекратил свое существование вместе с правительством, а Николай в одночасье лишился министерского портфеля, Ю.П. тут же велел направить ему письмо – известить о том, что театр в его услугах больше не нуждается.
В тот вечер мы играли спектакль “Высоцкий”, и Николай предупредил, что выйдет на сцену, несмотря ни на что. Любимов пригрозил: “Если он появится в театре, вызову ОМОН”.
Помню, как мы с Лёней Филатовым умоляли Колю остаться дома. “Нет, – отвечал он, – я штатный артист. Любимов не имеет права так со мной поступать”. Тогда мы побежали к Ю.П.: “Пожалуйста, отмените распоряжение”.
Но каждый стоял на своем. ОМОН не пустил Губенко в театр. Спектакль отменили. Позорная страница нашей жизни… Война между Губенко и Любимовым развернулась нешуточная и продолжалась несколько лет, камнем преткновения стало здание театра.
Мне почему-то больше верится Губенко, который утверждает, что буквально схватил за руку тогдашнего московского градоначальника Гавриила Попова, практически подписавшего решение о передаче нашего здания в собственность Любимова. Я сам слышал, как Попов объявил об этом по телевидению.
Неправедное решение было отменено. Буквально у нас за стенкой заработала новая труппа “Содружество актеров Таганки”.
Раскол, к сожалению, поссорил нас с Лёней Филатовым.
Долгие годы Ю.П. был един в двух лицах – худрука и директора. А пару лет назад назначил своим заместителем Каталин. Должность эта очень ответственная. Чтобы ее потянуть, человеку необходимо хорошо разбираться в экономике и бухгалтерии. Отсутствие специальных навыков супруга Любимова сполна компенсировала глубокими познаниями в русском мате.
Наша актриса была свидетельницей того, как Каталин объявила: “Юра – ноль, здесь я хозяйка”, что походило на правду. Призвать жену к порядку Любимов даже не пытался. Каталин стала постоянно сидеть на репетициях, влезать, делать замечания актерам. Это уже переходило всякую грань. Дима Муляр очень удачно играл Чацкого в “Горе от ума”. На репетиции Каталин стала учить его, как играть.
“Не лезьте не в свое дело, – спокойно заметил Муляр, – у меня есть режиссер”. Каталин вышла из себя, разоралась. Муж, естественно, встал на ее защиту. Дима ушел со сцены. Любимов назначил другого исполнителя.
Матерщиной общение Каталин с людьми не ограничивалось. Выезжавшие на гастроли актеры рассказали мне, как в Греции в аэропорту она набросилась с кулаками на Тимура Савина, ударила по лицу. Да, актер был сильно выпивши. Он не остался в долгу, дал пощечину самой Каталин. Все это происходило в присутствии Любимова, которому ничего не оставалось, как броситься на защиту жены и ввязаться в драку. Они покатились по полу. Савина из театра уволили…
В театре повисла тюремная атмосфера, актеры ощущали себя бесправными заключенными, которых никто не уважает. Кто-то уходил, кто-то пережидал. Знаю одно: время тратилось не на творчество.
Накрученный женой, Юрий Петрович стал носиться с идеей создания Театрального центра Юрия Любимова.
Сначала требовал у правительства построить новое здание, где он и его правопреемники получили бы долю недвижимости во владение. Договориться с властями об имуществе для своей семьи Любимову не удалось. Тогда он стал требовать отдать под это предприятие Театр на Таганке. Суть пожеланий худрука сводилась к следующему: освободите мне помещение от этих артистов.
– Вы хотите набрать новую труппу, создать другой театр? – спрашивали его в высоких кабинетах.
– Это моя и моей семьи финансовая тайна.
А недавно состоялись приснопамятные гастроли в Чехии. Что там произошло?
Простая история: чехи проговорились, что для артистов они специально выбили гонорар. Узнав об этом, Феликс Антипов подошел к Юрию Петровичу и один на один спросил: “Мы слышали, нам положен гонорар. Как бы его получить здесь? Ну раз уж произошла утечка информации, поделитесь с актерами”. Каталин лукавит, утверждая, что они с Любимовым планировали потратить те средства на новые кресла в зале театра. С деньгами никто расставаться не собирался. Когда труппа это поняла, разгорелся конфликт.
“Отдай деньги этому быдлу!” – публично орал Любимов. И Каталин швырнула актерам конверт с наличкой.
Когда Юрий Петрович снова подал заявление об уходе и столичный департамент культуры принял его отставку, назначив меня директором, я стал разбираться в нашей бухгалтерии.
В сентябре театр должен был отправиться в Грецию. Кто заключает договор с принимающей стороной? Обычно юрисконсульт или бухгалтер. Значит, у них должны храниться все документы. Но бухгалтер уверяет меня, что у нее ни одной бумаги нет. И уходит в отпуск. В отсутствие сотрудницы мы приняли решение вскрыть ее компьютер и обнаружили следующее: театр оплачивает расходы по приезду и проживанию актеров, а гонорар за спектакли получает третья сторона. Как вы думаете – кто? Частная фирма под названием “Фонд Любимова”. Деньги немалые – по восемь тысяч евро за спектакль, а “Антигону” собирались сыграть в Греции пять раз. Так что вполне хватило бы и на новую мебель, и на ремонт театра, о чем так пеклась Каталин.
Обнаружились и другие “странности”. Впрочем, для меня странности, а для кого-то, может, обычное дело. Читаю договор на постановку: пьеса Мольера – инсценировка Любимова. Нормальный человек не поймет, в чем тут дело. А это означает, что в связи с этим Юрий Петрович получает минимум пять процентов от сборов с каждого спектакля. Опричь отдельного вознаграждения за постановку. Проинформировал о своем решении не отправлять “Таганку” на гастроли в Грецию столичный департамент культуры. Рассказал и о том, что договор противоречит российскому законодательству. Мне со смехом ответили: “Ну почему ж не дать старику заработать?” Да пожалуйста, кто против? Только тогда не надо обвинять артистов, что они корыстные твари.
Сегодня мы имеем то, что имеем. Удастся ли вернуть в наши стены зрителей – увидим. Ведь никто не знает точно, на что способна труппа: годами она не играла, а била степ и пела в хоре. Уверен лишь в одном: тот великий театр времен застоя умер вместе со своим временем. Сегодняшнему времени денежного безумия такой театр не нужен, не ко двору. А жаль. Но времена не выбирают».
Ну что ж, конфликтная ситуация в Театре на Таганке повторилась, но уже, к сожалению, с летальным исходом…Прожив много лет на Западе, прочувствовав вкус благополучной западной жизни, Юрий Петрович, вернувшись в Россию со своей семьей, уже не думал о творчестве. Он думал совсем о другом…
Если бы ему удалось приватизировать весь комплекс зданий Театра на Таганке, семья Юрия Петровича могла бы жировать (плохое слово, но другого не придумала) многие лета… Еще бы, какие светили деньги!..
Но этого не случилось из-за «быдла-артистов», которые вдруг чегой-то зашевелились и заговорили…
Это – 90-е годы. Тогда театр разделился на две самостоятельные труппы.
2011 год. Опять эти «клопы» заговорили и тоже, наглецы, захотели денег.
Юрий Петрович не хотел понимать, что артисты, как и он сам, тоже люди и у них тоже есть свои жизненные потребности, тоже есть семьи, дети и, главное, мозги, и они поняли наконец-то, что движет Мастером на данном витке его жизни.
…Деньги!.. Главное – деньги, а не работа. И именно они убили театр, который когда-то был лучшим из всех.
После многолетней разлуки артисты в глазах Учителя из собрания замечательных индивидуальностей превратились в некую карточную колоду, из которой в меру надобности для работы вытаскивались отдельные нужные карты, а после опять возвращались в «бессловесную колоду».
Когда же эта колода состарилась, она стала ненужной, и можно было эти потрепанные карты выбросить без сожаления.
Вот такая картина-зарисовка часто возникает в моем сознании.
2011 год не знал, к сожалению, рождения Театра на Таганке в 1964 году. Он не узнал бы Юрия Петровича, счастливого от работы, а не от денег, молодого, с широко распахнутыми глазами, которые смотрели с любовью на нас, артистов, и на всех, кто вместе с ним, со своим Мастером, высекали славу Театра на Таганке.
Не знаю, что мной движет, когда я хочу многократно просить: «Прости, Таганка», и попрощаться с ней, вспомнив счастливые годы, когда я выходила на юную таганскую сцену, и – пусть поздно – поблагодарить художественного руководителя за приглашение в этот наилучший когда-то театр России.
Царствие вам небесное, Юрий Петрович, простите и прощайте…
ПРОСТИ,
ПРОЩАЙ,
ТАГАНКА!
А вот не тут-то было…
Я и представить себе не могла, как взъерошится Память…
– Врешь! – протрубила она в ухо. – Врешь! Не сможешь ты забыть ту твою Таганку, в стенах которой зарождалась ваша – твоя и Лёнина – жизнь, одна на двоих…
После короткой паузы:
– Ну конечно, да, – трезвея, соглашаюсь я.
И само собой вызрело:
«Прости, прощай, Таганка, и – ЗДРАВСТВУЙ!..»
«Нюсенька, любовь – это и есть наша с тобой жизнь, наша с тобой биография», – напомнит Лёнины слова встревоженная Память.
И строчка за строчкой уверенно побегут по белоснежному листку…
Себе, моим детям и детям моих детей
Представляю себя, если Богу будет угодно, эдакой седенькой старушонкой, достающей трясущимися ручками из укромного, только ей известного местечка потрепанную от времени эту самую книжку.
Она удобно усаживается в старое кресло. Тишина. Никто и ничто не мешает, только мотылек одиноко бьется об оконное стекло. Будто лаская, она проводит ладонью по книге, вздыхая, открывает ее, и уже глаза бегут по этим строчкам. Слезы льются из подслеповатых глаз, потом голова запрокидывается на спинку кресла, книга остается лежать раскрытой на коленях, легкая улыбка полетела куда-то к звездам, и память следом за ней улетает в такое далекое и близкое прошлое.
И вот эта умилительная сценка подвигает меня на написание этой книжки, которая когда-нибудь станет потрепанной…
Я не слукавлю, говоря, что эта книга будет интересна только мне и, может быть, моим детям и детям моих детей.
Эта книга – своего рода хранилище, где собрано все самое для меня дорогое, и это прежде всего Лёнины записки, телеграммы, письма, адресованные мне и написанные с 1972 по 1985 год: в 1985 году мы с Лёней наконец-то узаконили наш бесконечно длинный, четырнадцатилетний, горько-счастливый Роман.
К сожалению, я вынуждена обнародовать свой дневник – не по годам наивный, я бы даже сказала, редкий по наивности, но, безусловно, честный, так как именно он объясняет появление Лёниных писем мне. Зачеркнутые строчки и вырванные страницы обнаруживают мою конспирацию на случай, если бы дневник вдруг попал в чужие руки. С 1975 по 1980 год я прекращаю его вести, стараясь через не могу освободить себя от Лёниной зависимости, но при этом оставаясь – и я это буду остро ощущать – на его крепком поводке. Поэтому встречи, несмотря на мои «уходы», продолжались. Хоть я и считала себя свободной, совсем разорвать наши взаимоотношения мне было не под силу: Лёня держал меня мертвой хваткой. В 1980 году, за два дня до того момента, как мы стали жить одной семьей, я снова открыла свой дневник.
Дневник – это и есть та моя сумбурная, иллюзорнореальная жизнь.
В книге мои воспоминания о некоторых эпизодах из нашей жизни, немного о себе, чем и как я жила до того дня, когда увидела моего любимого, его последнее счастливое лето и осень, все, что относится к истории нашего романа.
Обладая большим архивом, в следующей книге надеюсь опубликовать ту его часть, где будет звучать только Лёнин голос, его размышления о нашем времени, о разных событиях в разные годы.
Не имея писательского опыта и дара, я все же решила написать книгу самостоятельно, отказавшись от редактуры, сохраняя таким образом ТУ НАШУ с Лёней ауру, то воздушное пространство, которое было только нашим.
– Нюська, ты меня любишь? – в который раз за день спрашивает Лёня, лежа в кровати и смотря что-то по телевизору.
– Да!
– А как?
– Очень!
– А за что? – дурашливо-озорно настаивает он.
В тон ему сыплю горохом:
– Ты – наше национальное достояние, гордость нации, за то, что не лебезишь ни перед какой властью, свою жизнь и поступки соразмеряешь с понятиями долга, чести, совести, достоинства (добираю воздух), ты в жизни ни разу не запятнал себя…
– Ну хватит, Нюська, не умничай, тебе это не идет.
Эту фразу он приклеивал по случаю любому из наших друзей.
А я, говоря все это, понимала, что это неполные слагаемые его незаурядной личности, что Лёня – по-настоящему уникальное явление в нашей культуре и, бесспорно, уникальная личность.
«Лёня был сделан из чистого золота, я таких людей больше в своей жизни не встречал», – сказал о нем на похоронах режиссер С.Соловьев, работавший с ним на кинокартине «Избранные». Он действительно прожил достойную и опрятную жизнь, никогда не изменив своим нравственным идеалам, всегда оставался самим собой – чистым, светлым, цельным человеком.
Смешной эпизод. После очередного концерта в Израиле, после оглушительных оваций к авансцене вышла прихрамывая довольно пожилая женщина с палочкой.
– Ша! – крикнула она, подняв палку, и волево заставила зал замолчать, и потом, забавно-комично грассируя по-одесски, произнесла фразу, которая опять же была встречена ошеломляющими аплодисментами, овацией:
– Пока есть в Госсии такие люди, как Филатов, – Госсия жива! Уга!
Публика еще очень долго не могла угомониться, выражая с ней свою солидарность. И, как обычно, выстраивалась очередь за автографом. Получив его, люди говорили Лёне много хороших слов, выражая ему свою любовь. И было много слез, ностальгии по России, люди не желали расходиться, толпясь и кучкуясь возле него! Одна из женщин, получив автограф, сказала с горечью: «Лёнечка! Как жаль, что вы не наш!» А я думала: «Замечательные люди, умеющие чтить и гордиться своими героями, не дающие забывать о них, будь то на радио, на телевидении или на встречах со зрителями». Почему же у нас – на Руси – не так? – неохваченная тема для диссертации. Просто мне стало обидно, что в первый же год после ухода Лёни из жизни никому не пришло в голову вспомнить о нем – ни в день его рождения 24 декабря, ни 26 октября, когда он навсегда ушел от нас. Могли б, наверное, напомнить друзья. В одной из передач Познер перечислял ушедших из жизни замечательных актеров – фамилию Филатов я не услышала. А не прошло и года…
Спасибо Володе Качану, который на встречах со зрителями говорит о своем товарище. «Володя, пожалуй, единственный мой друг» – так Лёня думал и написал эти слова в предисловии к Володиной повести «Роковая Маруся». И за то, что ты всегда был рядом – тогда и сейчас, – спасибо. И, конечно, я благодарна судьбе, пославшей нам в критическое для Лёниной жизни время двух людей – Леонида Ярмольника и Яна Геннадиевича Мойсюка, без которых никакие мои усилия не продлили бы Лёне жизнь на целых шесть лет.
А то, что не вспомнили, – это уже, думаю, издержки Лёниной скромности. Он не любил и не ходил на праздные тусовки, хотя, озабоченный очередной работой, не мог не понимать, что именно там налаживаются деловые связи, именно там он мог бы найти поддержку своим и театральным и кинопроектам. Господи, сколько сил и здоровья было потрачено на поиски денег к его незавершенному фильму «Свобода или смерть». Первый спонсор (спонсорша) никак не могла понять, почему именно такие деньги (называлась сумма) нужны для картины, для съемок. Объяснения Лёни – зарплата артистам, пленка, костюмы… хорошим артистам – высокие гонорары – не давали никаких результатов. А бесконечные выяснения отношений, доводившие его до дичайшей гипертонии, приближали болезнь. А Лёне она вообще решила не платить денег ни как режиссеру-постановщику, ни как исполнителю главной роли в фильме, пообещав после премьеры подарить автомобиль «Москвич», уже стоявший у нее в гараже. Такие вот дела! А на что жить? Как работать? Дикость! В результате Лёня рвет контракт, и опять – поиск денег. Съемки приостанавливаются, а артисты ждать не могут, у всех какие-то дела помимо съемок. Наконец его знакомят с НЕКИМ дяденькой, который обещает доспонсировать фильм. Обнадеженный, Лёня приезжает к нему в офис, и – вместо обещанных денег ему приходится в течение долгого времени слушать песенки Жана Татляна, которого этот продюсер обожал. Я при этом не присутствовала, но так живо представила Лёнино недомогание и раздражение, которое он старательно прятал: нужно срочно продолжить съемки, время уходит, артистов потом не соберешь. Жан поет, гипертония растет. Наконец Татлян спел-таки свои песни, и Лёня слышит: денег пока нет – отданы на другую картину, – приходите в следующий раз. В следующий раз их также не было. Измученный вконец пустыми обещаниями, находясь в постоянном стрессовом состоянии, Лёня серьезно заболевает. Мои слова утешения не спасают положения. Видя его несчастным, хотелось завыть, безадресно заорать во все горло: «Суки! Суки вы бездушные!..»
А артисты ждали. О них-то Лёня думал в первую очередь. Он их любил, для них старался из спонсоров выбить как можно больше денег, отказываясь от них для себя, как это было на его первой картине «Сукины дети», кстати, отснятой в 24 дня с огромной массовкой. Вообще, к деньгам у него было странное для нашего времени отношение, то есть никакого отношения. Он мог спокойно отказаться от них, даже если они были им заработаны тяжелым трудом. Мог, как говорится, ближнему отдать последнее, и это при том, что у нас никогда их не было в избытке, а иногда и попросту не было – жили в долг. «Нюська, да зачем они? Хватает на хлеб – зачем больше? С голоду не умрем», – говорил он. Я согласно кивала головой, правда, не совсем уверенная в его правоте. А однажды я все-таки ему ввернула: «Вот если бы у тебя были деньги, ты бы смог отснять свою картину». Лёня промолчал. А чего тут скажешь? Деньги презирал. Как-то раз, когда он был еще здоров, ему позвонил администратор, сказав, что в Сибири (города не помню) очень его ждут всего на один концерт и обещают заплатить баснословную сумму, на которую «можно было бы купить даже хорошую машину» и не только. И – Лёня отказывается. Администраторы поражались: артисты жаждут приглашений, звонят, просят их, а он без конца отказывается, да еще от таких бешеных гонораров! И в ресторанах он мог расплатиться за весь большой стол, не дожидаясь, пока мужчины наконец-то найдут свои кошельки.
Ой! Не могу не рассказать один смешной случай, правда, смешным он кажется мне сейчас, а тогда было не до смеха. Однажды, после длительного перерыва, к нам в гости приехал один товарищ, к которому Лёня замечательно относился. Обнялись, расцеловались. Не давая нам опомниться, бегло рассказав, где он был и где заработал «кучу денег» (хвастливо показал эту «кучу» – такое я видела только в кино), он приглашает нас в ресторан: «Айда в ресторан! Гуляем, ребята, – я приглашаю!» А чего не пойти, когда тебя приглашает твой хороший приятель, да еще с «кучей», да еще столько надо рассказать друг другу: давно не виделись, а историй всяких накопилось множество. Наскоро приведя себя в порядок, поехали в кафешку, что недалеко от Театра на Таганке, где мы с Лёней тогда работали.
Пришли, сели за отдельный столик. Настроение – праздник! Хозяин и девочки-официантки здороваются: нас тут знают и узнают нашего гостя, стесняясь, тоже здороваются и дают в красивой корочке меню. Наш гость, быстро изучив его, начинает заказывать для себя и для наc. Имея в виду его приглашение и его кошель, я все-таки напоминаю, что здесь высокие цены и не нужно заказывать красную, тем более черную икру и ни к чему семга с осетриной. Друг гулял! И назаказывал такое изобилие всего, что, казалось, оставит здесь все свои заработанные деньги. Нам накрыли красивый стол. Какие краски! – от разноцветной зелени, от фруктов – красное, зеленое, желтое, черное – восторг! Пили и ели красиво и много. И много говорили, перебивая друг друга. Вино горячило и веселило. Только часа через три или, может быть, четыре стали, отяжелевшие и уставшие от праздника жизни, собираться домой. Наш гость встал, а мы остались сидеть за столом, ожидая, пока он расплатится. Но то ли он дорогу перепугал, то ли еще что, но пошел он по дороге к раздевалке. Недоумения – несколько секунд, и Лёня быстро идет к стойке и записывает в долговую книгу сумму долга на свою фамилию. Потом еще долго мой любимый отрабатывал эти деньги. Смешно? Но зато – ах, как хорошо нам было тем вечером!
Я всегда считала, что счастье – сиюминутное ощущение, но жизнь с Лёней показала, что счастье может быть на годы, длительным, на уровне Души, – оно не выпячивается, оно где-то глубоко, но оно и есть – счастье! И поэтому все эти последние 10 лет, казалось бы тяжелые, были для меня, как это ни странно прозвучит, – счастливыми: со мной был рядом любимый, самый дорогой человек на свете.
И он, несмотря на болезнь, работал, работал много, не щадя своих сил, сжигая себя без остатка, потому что хотел много успеть, переживая, что сил и здоровья совсем не остается. И все-таки за время болезни он написал несколько роскошных пьес, которые в свое время непременно увидят свет на театральных подмостках, – я в этом нисколько не сомневаюсь. В одной из телевизионных передач Володя Машков обещал, что обязательно поставит спектакль по Лёниной пьесе. Володя, если тебя не запросит Голливуд, пожалуйста, сделай спектакль. Лёня так этого хотел и так ждал!
Я много думала, как бы одним словом определить человеческую суть Лёни, то основное, что как мощным магнитом притягивало к нему людей. И, мне кажется, я нашла это слово – пронзительность, пронзительность во всем, к чему бы он ни прикасался, в любой работе он достигал высшей планки.
«Виртуозный, тонкий мастер в своей актерской профессии, он мог сыграть любую роль, все ему было под силу» – так о нем писали. Его стихи, пьесы, пародии, переводы – образец прекрасного русского слова. Автор остроумных пародий, он на конкурсе эстрады получает первую премию. Правда, за ночь под давлением цехового начальства жюри перерешило – и отдали первую премию, по-моему, Л.Полищук, а вторую разделили между Филатовым и Винокуром. «Что же это у вас получается? На конкурсе артистов эстрады первую премию получает не эстрадный, а драматический артист?!» – гневалось начальство.
Его перевод стихотворения «Очень больно» венгерского поэта Аттилы Йожефа на родине поэта признали самым лучшим переводом.
Даже его первый фильм «Сукины дети», его режиссерский дебют в кино, на XVII Международном кинофестивале ровно половину срока держал первую строчку, а в конце фильму присудили приз зрительских симпатий. И примечательно то, я повторяюсь, что фильм с его многочисленными массовыми сценами был отснят за 24 дня. А какая дивная атмосфера была на площадке! Актеры не убегали, как это обычно бывает после съемок, по своим делам, а многие приходили даже тогда, когда у них не было в этот день съемок. Курили как оголтелые, но подаренная в первые дни одной из актрис роза в последний день была так же хороша и свежа, как будто ее только что срезали. На площадке царила Любовь. И «виной» всему этому была, конечно же, притягательная Лёнина сила. Его любили, все находились под обаянием его страстной эмоциональной натуры, которая оставалась неизменной даже тогда, когда он стал по-настоящему «звездой», влюбив в себя, казалось, все женское население страны. Популярность – медные трубы – его нисколько не изменила, и всегда и везде он оставался Мужчиной, которых – увы! – на сегодняшний день большой недород, дефицит. Он был любим женщинами и признан ими как уникальная мужская личность. Из всего мужского состава Театра на Таганке я видела только двух Мужчин с большой буквы – Филатова и Высоцкого. Это я так – кстати. Лёню любили не только женщины, его любили и к нему тянулись мужчины. Он, как мудрейший восточный старец, все понимал про нашу горестно-нелегкую жизнь и на любой вопрос мог дать точный ответ. Любое проявление несправедливости вызывало у него болезненную реакцию, он страдал, и я много раз видела, как у него наворачивались слезы, когда он сопереживал чужому горю, чужой беде и приходил в отчаяние от понимания, что изменить ничего невозможно. В такие моменты он мог быть едким, злым, но очень точным, пронзительно точным в характеристике того или иного явления, мог припечатать и дать такую убийственно точную оценку, мягко скажем, несимпатичному ему человеку, что становилось страшно.
Владимир Качан: «Температура его любви или ненависти всегда была очень высока. Если ненавидел, то даже как бы вскользь брошенная метафора, к тому же окрашенная фирменным филатовским ядом, могла человека попросту уничтожить, потому что он бил именно в то место, которое человек пытался скрыть или приукрасить.
О, этот яд производства Филатова! Кобра может отдыхать, ей там делать нечего. Поэтому собеседники, начальники и даже товарищи чувствовали некоторое напряжение, общаясь с ним. И даже хлопая по плечу, побаивались и уважали. Уважение было доминирующей чертой всех последних праздников в его честь. Государственная премия, или юбилей в театре, или премия “ТЭФИ” – все вставали. Весь зал!»
Он притягивал к себе людей, ему доверяли, он был как бы камертоном, по которому проверялась нравственная оценка тех или иных действий и поступков. Он любил людей, болел за них, и они ответили ему взаимностью: на похороны пришло огромное количество людей, пожелавших с ним проститься! Хоронили с воинскими почестями.
«Такого количества людей мы не видели давно, – пожалуй, только когда хоронили Шукшина, но и тогда народу было меньше», – говорили кладбищенские люди. Случай с Высоцким, конечно же, был особым случаем. Единственным человеком, не пожелавшим прийти на похороны и не пустившим артистов, назначив им репетицию, был Ю.П.Любимов. Бог ему судья! Кто-то все-таки пришел, наплевав на его негласный запрет.
Пытаюсь вспомнить первую встречу с Лёней в театре, тот день, когда мои глаза из всех новых артистов, пришедших в театр, выхватили одного-единственного…
Не вспомнить… Помню мгновения.
Второй этаж. Длинный коридор, ведущий в большую гримерную, по-моему мужскую.
Я только что вышла из декретного отпуска: родился сын Денис. Счастливое чувство обновления, глаза горят, ходишь, как летаешь, и, кажется, весь мир счастлив вместе с тобой. И неважно, что ты еще не сыграла «своих» ролей в театре, но самая важная роль, лучшая, сыграна блестяще: родился мальчик – 4 килограмма 50 граммов, рост 53 сантиметра. На третий день в палату принесли замечательного, красивого мальчугана – не сморщенное, гладкое личико цвета персика и длинные черные волосы. А уж когда при кормлении маленький вдруг улыбнулся, как будто его пощекотали, я в тишине так громко отреагировала, что тут же от сестры получила взбучку.
Я была счастлива и, переполненная через край этими ощущениями, пришла в театр. Ах, как я несла себя в театр! А в коридоре бегали туда-сюда коллеги, может быть, дали перерыв. Хором все схватили сигареты. Счастливое кучкование артистов, сплетение интересов… Незлобивое «разбирание по косточкам», споры… Где-то в углу азартные шахматисты доигрывали партию, начатую до репетиции. Что-то меня потащило в эту гримерную. Вдруг вижу: навстречу мне быстрым шагом (почти летит) идет артист из новых. Глаза – быстрые, пронзительные, цепкие – на мгновение остановились на мне, остановились на мгновение, но ровно настолько, чтобы оставить след, поселивший уже тогда неясную во мне тревогу. Конечно же, через пару секунд я забуду это ощущение, но бдительное подсознание услужливо его запомнит, чтоб в нужный день и час напомнить. Первый вопрос, который я задала кому-то в гримерной: «Кто это?» – «Филатов Лёня из “Щуки”», – ответили мне.
Еще. Первый этаж. Женя Шумский с Лёней сидят в гримерной на диване, я почему-то перед ними. Чего я там делала и почему стояла лицом к ним, – не знаю. Слышу шепот Лёни: «Сколько ей лет?» Шумский также, шепотом: «Тридцать, и она замужем». Лёня: «Кто?» Шумский ответил. Позднее Лёня скажет: «Какой нелепый брак!» А через некоторое время я отвечу эхом в отношении его брака.
В верхнем фойе театра, которое перед вечерними спектаклями превращается в буфет, идет читка новой пьесы. Столы сдвинуты буквой «П». Я, как всегда, не читаю (это отдельная история). Взъерошенная комплексами и ненужными вопросами, нервно скучаю. Глаза както въедливо изучают причудливую трещинку на спинке впереди стоящего стула. На душе – противно: почему эту роль не дали мне? Она же в десятку моя! Надоедливое «почему». Устало перевожу взгляд на сидящих напротив. Не вижу лиц, вижу чьи-то дивные кисти рук с прекрасными тонкими длинными пальцами. Они завораживали.
Ни у кого потом я больше не видела таких красивых рук. Это были руки «Лёни Филатова из “Щуки”».
Очень скоро мы стали здороваться, однако общение ограничивалось короткими, как будто незначительными фразами. Но в какой-то день Лёня вдруг неожиданно просит прочитать его переводы: «Я бы хотел, чтобы ты это прочитала и сказала свое мнение. Это написано, когда мне было девятнадцать».
Дома – никого. Я одна. Чуть-чуть участилось дыхание… читаю… переворачиваю странички. Не особенно любя стихи, читая, я испытывала удовольствие, с каждой строчкой понимая, какие это прекрасные переводы, написанные блестящим, легким профессиональным пером. Прекрасные переводы, как все, за что бы ни брался впоследствии Лёня. Назавтра, передавая их ему, обнаруживаю свои восторги. Лёня, вижу, счастлив, но сдержанно выражает свои чувства. Думаю, ему, конечно же, было важно мое мнение, но еще важнее было через эту уловку поймать меня на крючок. Поймал-таки. Один шаг друг к другу, хотя я еще соблюдала дистанцию.
Замечаю, Лёня ищет встречи со мной. На ходу какие-то вопросы, сообщения, казалось, незначительные, но глаза его уже говорили о том важном, которое в дальнейшем станет основой нашей жизни.
«Любовь – это наша с тобой жизнь, наша с тобой биография», – напишет он потом в письме ко мне.
Перерыв на час между репетициями. С девочками толпимся у зеркала. Первый этаж, здесь же выход из театра. Подходит Лёня и шепотом приглашает меня в кафешку – рядом с театром, но не в «Гробики», как мы, актеры, окрестили кафе на Верхней Радищевской, потому что ранее в помещении этого заведения продавались похоронные принадлежности, а в кафе, которое находилось в самом начале Больших Каменщиков – в подвале небольшого дома. К сожалению, теперь нет ни дома, ни кафе. «Выпьем по чашке кофе», – уточнил Лёня. Я согласилась, хотя приглашение показалось мне странным. Идем. Вроде бы ничего особенного, но ощущение необычное, уже какой-то тайны, – наша судьба делала свои первые шаги.
Вот и кафе. Спускаемся по лестнице вниз. Столик на двоих. Садимся. Высокое окошко от меня слева. Лёня – напротив. Смотрим друг на друга, улыбаемся, робость у обоих. Неловкость оттого, что не сразу начинаем разговаривать. О чем? И почему мы здесь? Это первый наш «выход в свет». Положение спасает официантка (или официант?), которая берет у нас заказ. «Кофе», – как-то слишком живо, почти выкрикиваем мы в один голос. Это нас развеселило, и обстановка немного разрядилась.
– Хочешь, я почитаю тебе стихи? Свои.
– Давай, – улыбаюсь я.
Лёня начинает читать. Одно, второе, третье стихотворение. Глаза в глаза. Завоевывая меня, они спрашивали и ждали ответа. А я, слушая, не могла отвязаться от своего вопроса: «Не может быть, неужели? Что это?» – до конца не понимая, что мои ощущения и вопросы имеют в виду.
Остывал кофе, Лёня читал, я слушала, больше прислушиваясь к своей внутренней бурлящей жизни, где вопросы и ответы, кувыркаясь и наталкиваясь друг на друга, переворачиваясь, как в невесомости, никак не могли выстроиться в один вопрос и обязательный на него ответ. Лёня выжидательно смотрит на меня: то, что хотел, он мне уже прочитал.
– Замечательные стихи, – как после спячки встряхиваюсь я. Еще два-три незатейливых вопроса – где, когда они были написаны, Лёнины рассказы о своих друзьях-товарищах в городе Ашхабаде, где он, оказывается, вырос и где он начал печататься – в газете «Комсомолец Туркменистана». Стало вдруг породному тепло и уютно. Моя каждодневная вздрюченность куда-то испарилась, и с моим визави сейчас сидела вполне интеллигентная дама с плавными движениями рук и мягкой, нежной улыбкой. До начала репетиции оставалось несколько минут, нужно было торопиться. Быстро расплатившись с официанткой, вышли на улицу. Идем. И опять откуда-то вынырнула неловкость, зыбкое ощущение связавшей нас тайны. За углом дома, где не проглядывались ничьи лица, Лёня остановился и попросил меня подойти к нему. Я приблизилась, и мы, как школьники, стесняясь поцеловались.
Вопрос получил ответ.
Молча потопали в театр. Да нет, конечно же, говорили, вот только о чем – не помню. Помню, что меня не покидало чувство недозволенности, что я совершаю что-то греховное, и я струсила. Войдя в театр, шепотом произнесла: «Извини, Лёнечка, я к тебе хорошо отношусь, но не больше». Сейчас смешно: странное заявление, ничего умнее не придумала, как будто от меня что-то требовали сверх того.
После этого эпизода прошло больше года, в течение этого времени мы не общались, оставляя за собой право только на приветствие.
«Лёнечка, родной мой, какое же это было счастье – там, в кафе. Наше первое свидание… Уже тогда ты был родным, моим… А я испугалась напора, нахрапа. А может быть, и не во мне было дело, а Судьба, оттягивая наш будущий союз, постепенно готовила нас друг для друга».
Очень важно рассказать про мою тогдашнюю жизнь, какой меня увидел Лёня в первый раз, что я собой представляла в период нашего знакомства, почему мы так долго, невыносимо долго шли друг к другу. 12 лет. Любовь… страсть… ссоры… расставания с параллельным пониманием обоих о невозможности жить друг без друга… и опять ссоры и примирения… и так до 1982 года, тяжкие 12 лет.
Я закончила ГИТИС с дипломом актрисы музыкальной комедии. И в этом же году был зарегистрирован наш странный брак с Золотухиным, странный потому, что все пять учебных лет я его в упор не видела, не замечала, учась на одном курсе. Слишком разные мы были. В отличие от Валерия я не любила общаться с каким бы то ни было начальством, видя в их лице угрозу моей независимости, моей свободе, старалась избегать всяческих общественных нагрузок. Я не знала в институте педагогов по истмату, диамату, политэкономии, читающих нам лекции по утрам. Скучища! А на дворе весна, солнце, тают сосульки, образуя солнечные лужицы и ручейки, а в скверике, что напротив кинотеатра повторного фильма, сидят и жмурятся благообразные старички и старушки, и мы – я со своей верной подругой Галкой – втискиваемся между ними, и нам хорошо, и мы о чем-то говорим, мечтаем; или, если позволяло время, шли в кино, или просто гуляли по переулкам. И разве можно променять прелесть этих прогулок на скукоту истматов и прочих матов? В результате зачеты по этим предметам для меня превращались в экзамены.
– Вы с какого курса? – спрашивал меня педагог.
– С этого.
– А почему я вас не знаю?
– Не знаю.
Все-таки добавлялись неуклюжие объяснения и извинения, после которых обиженный педагог вещал:
– Значит, так: через две недели зачет, а вы, моя дорогая, перед зачетом зайдете ко мне на коллоквиум, буду вас гонять по всему курсу.
И меня гоняли. А получала я все равно отличные оценки, зарабатывая повышенные стипендии. Наверное, я была ленива, в отличие от трудоголика Золотухина, который при всем том был еще и каким-то секретарем комсомольской организации – не то факультета, не то курса. В общем, далека я была от всего этого.
Но брак был заключен. «Инициатива исходила от тебя», – сказала мне позже подруга Галка. Наверное, раз произошло – значит, муж. Привела домой, сказав: «Мама, это мой муж». Мама, увидев заявленного мужа, заплакала, да так горько! Предчувствие ее не обмануло. Она видела других соискателей руки и сердца ее дочери, а сейчас перед ней стоял небольшого роста неказистый человек в изношенном зимнем пальтишке, на голове у которого красовалась будто изъеденная молью шапка-ушанка ушками вниз. Она была в ужасе. А незнакомый ей человек развернулся и быстро ускакал за водкой. И стали они жить-поживать и добра не наживать.
В этом же 1963 году я показывалась в Театре Моссовета с отрывком из Софроновской пьесы «Обручальное кольцо». Спектакль по этой пьесе шел в этом театре, и Валерий играл в нем небольшую роль. Показалась – не взяли. Год простоя, год бессмысленного ожидания чего-то.
Вдруг в один из осенних дней прозвучал тревожный телефонный звонок. Звонил директор театра Сосин, который умолял меня сыграть главную роль в этом спектакле.
– У нас ЧП – не может вылететь из другого города актриса, исполнительница главной роли, а отменить спектакль никак нельзя. Прошу вас, не отказывайтесь, – умоляла трубка.
17:00. В 20:00 – начало спектакля. Роли не знаю, спектакль видела два раза год назад. Мне вдруг стало нехорошо где-то там, под ложечкой, затошнило. Придя в сомнамбулическое состояние, не понимая толком – зачем, для чего и чем все это может для меня обернуться, если я соглашусь, не заметила, как произнесла: «Да, хорошо… еду». До сих пор, когда вспоминаю, для меня остается загадкой, откуда взялась отвага. Очень медленно, на ватных ногах доплелась до книжной полки, где, возможно, могли сохраниться старые листочки с текстом единственной, безуспешно показанной сцены. Минут 20 я еще пребывала в неестественной для ситуации прострации. И вдруг, словно какой-то рубильник включил все лампочки организма: прочистились и заработали мозги, враз проснулись все чувства, обозначив два основных – чувства тревоги и азарта, забегали ноги. На улице – сильный дождь. Останавливаю такси. В 18:30 – я в театре с мокрыми от дождя волосами, всклокоченная и внешне, и изнутри. Вокруг суетятся гримеры, костюмеры, артисты. Уши слышали быстрые тексты первого действия. Потом – бегом на сцену, где мне показали поставленный танец. Запомнить все было невозможно, и в спектакле я лихо отчебучивала что-то свое. Золотухин перед спектаклем, придя откуда-то в театр и увидев меня, находился, как говорили, в полуобморочном состоянии. А спектакль прошел прекрасно и был принят зрителями даже лучше, чем когда-либо: постановка старая, и артисты, уставшие ее играть, вдруг ожили, все были на стреме, готовые прийти мне на помощь, если я вдруг забуду текст, появилась хорошая (едва ли) энергетика, которая не могла не зацепить зрителя. Спектакль прошел пусть нервно, но именно это придало ему свежести. Через несколько дней я получила конвертик с благодарственной бумажкой от дирекции театра. И снова я уселась дома, и вновь потекли безотрадные, бессмысленные дни.
«Ребята, потрясающий театр! Идите и показывайтесь в театр к Любимову. Вы видели “Доброго человека из Сезуана”? Только туда», – встретил как-то нас на улице Рамзес Джабраилов, и эти его слова определили нашу творческую судьбу. Не раздумывая долго, пришли к Любимову, скрывая, что мы муж и жена, показали отрывок из оперетты и что-то еще и, счастливые, вернулись домой: мы были приняты в труппу знаменитого театра с уже нашумевшим спектаклем «Добрый человек из Сезуана».
В тот момент я была счастлива абсолютно. В свои двадцать четыре года я воспринимала жизнь как чудесный подарок, мне данный свыше, и, переполненная через край этой радостью, я как бы одаривала собой мир – беззаботно, легко, весело. Я задыхалась от счастья. Где бы я ни появлялась, все приводилось в движение. Хотелось много-много общаться, и, конечно, с шампанским, а потом, очертя голову, нестись в головокружительное «никуда», которое, конечно же, имело адрес моих подруг Елены Виноградовой и позднее Татьяны Горбуновой. Не обремененная никакими заботами – ребенка еще не было, – я порхала, скользила по жизни. Только дома, оставшись наедине с собой, я успокаивалась, возвращая себя настоящую – себе. Книги, музыка, размышления о жизни… они превращали меня в совсем другого человека, как бы выворачивая наизнанку. Тогда возникало много вопросов про жизнь, про взаимоотношения между людьми. Меня охватывало абстрактное, но очень сильное желание, подпитанное звучащей Пиаф, сделать что-то хорошее, нужное, быть кому-то полезной, и, казалось, мир перевернется, если я не утолю это желание. Музыка вытаскивала наружу самое лучшее, что было во мне заложено. Кончалось обычно тем, что приходил Золотухин, и мы летели в какую-нибудь его компанию с обязательной пьянкой.
Точно не помню, но это было в первые годы работы в театре. Он в помещении нашего театра что-то репетировал с одной в то время знаменитой актрисой другого театра. Уже тогда он вел свой дневник, начиняя его своими страстями, страхами, переживаниями. До некоторых пор мне позволялось его читать, и в один из дней в дневнике появилась запись, где он сравнивал ее со мной и мучительно решал вопрос, кто лучше – она или я. В результате я одерживала победу: «Все-таки Шацкая лучше». Он был у нее дома, почему-то жалел ее ребенка, и по тому, как это излагалось, я поняла, что между ними были определенные отношения, какие могут быть между мужчиной и женщиной. Я будто очнулась и стала хоть что-то понимать про жизнь с ее кошмарными перевертышами, и неожиданно было сделано открытие: верность – не панацея для сохранения брака, а может быть, даже и наоборот. Меня еще долго не оставляло чувство омерзения и брезгливости, и уже никогда я не смогла простить ему этого первого предательства, которых было еще очень много и потом, но, когда переболела, мне было уже все равно, и я отпустила человека в «свободное плавание». А внешне для всех мы продолжали жить как всегда: ходили в гости, принимали друзей у себя дома, только у меня немного поубавилось радости, и, к сожалению, появилось раздражение, и не давал покоя неотвязный вопрос: как мог этот человек очутиться рядом со мной, какую злую шутку сыграла со мной Судьба? А в 1968 году, находясь в гостях у Володи Высоцкого и Марины Влади, после очередной ссоры я сказала, что не люблю его, то есть вслух высказала то, чем жила последнее время. А любила ли я вообще? И что я тогда понимала про любовь? Вся забота о нем исходила от моей труженицы-мамы, которая делала все для поддержания дома и семейного покоя. Страдая в одиночестве, на людях я не позволяла себе распускаться и только моим подругам по театру Тане Жуковой и Маше Полицеймако несла свои переживания. Однажды я от кого-то услышала, как Золотухин в кругу наших актрис рассказывал о своих любовных приключениях, как «приезжал в аэропорт, оставлял там машину, летел в Ленинград к своей любовнице, как ее (здесь нецензурный глагол), после чего летел обратно в Москву – домой».
Жизнь превращалась в кошмар. Я видела, как он суетится, боясь молодых артистов, которые ему «наступают на пятки», как кого-то хочет «переплюнуть».
Однажды нас пригласил в гости к французскому журналисту Максу Леону Анхель Гутьеррес, наш друг, педагог по мастерству в ГИТИСе. Были приглашены и Володя Высоцкий с Мариной. Мне ехать не хотелось: была беременна (Золотухин еще этого не знал) и чувствовала себя неважно. Кое-как взяла себя в руки – поехали.
У Макса уже были какие-то его друзья. Позднее появились Володя с Мариной. Марина была очаровательна, красиво уселась с ногами на диван, Володя с гитарой – на полу перед ней. Он нежно смотрит на Марину, окутывая ее любовным облаком. Оба купаются в счастье. Володя запел – одна песня, другая, третья, – он был в ударе, влюбляя в себя уже давно влюбленную в него Марину. Было приятно за ними наблюдать. Но что сделалось с моим мужем, который вдруг стал соревноваться с Володей, перекрикивая его своими песнями, красоваться перед Мариной, куря, как сигареты, одну сигару за другой, принимая, как ему, наверное, казалось, привлекательные позы. Сигара держалась в растопыренных пальцах, и для пущей важности был поднят подбородок. Ну, чем хуже Высоцкого? Чем не жених? Хотелось сказать: «Будь поскромнее, Валерий: это не твоя территория». А я смотрела и думала: за что мне «это»? Раздражение усиливалось еще и оттого, что физически мне было очень плохо. Кое-как увела обкуренного мужа домой. После этой вечеринки я почти перестала ходить с ним вместе в какие-либо его компании.
Сейчас я понимаю, что Судьбе нужно было прополоскать меня во всем этом, чтоб я узнала цену настоящему чувству, имя которому – Любовь. И еще я думаю, ей нужно было, чтобы родился сын Денис, после чего она спокойно умыла руки, закрыв тему Золотухин – Шацкая.
Я с головой погружена в домашние заботы. Дениске 6 июня исполнился год. Я радовалась своему новому качеству. Я – мама! В моем мире было два человека – я и мой сын, больше ни о ком и ни о чем я не хотела думать. Спасибо моей маме, Матрене Кузьминичне, которая всегда была рядом, и, конечно, огромная помощь была от нее, а впоследствии и вся нагрузка легла на ее плечи. Я продолжала работать в театре, то есть утром – репетиции, вечером – спектакли. В свободные дни у нас дома собирались друзья, знакомые и, конечно, пили, пили много за здоровье очаровательного ребенка. И, насколько я помню, у нас никогда не было приличной еды, а вот что касается выпивки – это хоть залейся: каждый из приходящих считал своим долгом принести бутылку, чтобы поднять тост за маленького. Однажды каким-то образом вместо воды по ошибке дали ребенку что-то из крепких напитков. Ошибку поняли только тогда, когда сын своими маленькими ручонками, одурманенный, стал истерически раскачивать и громить свою кроватку. Было страшно и смешно. Еле угомонили ребенка. Кстати, Денис совершенно не воспринимал колыбельную, она его даже каким-то образом раздражала, а засыпал (причем очень быстро) под Баха в моем вокальном исполнении.
К чему эта информация? – не знаю… Хотя нет, знаю… Денечка в три или в четыре месяца вдруг стал по ночам плакать, и для меня наступили бессонные ночи. Мамы, у которых были подобные ситуации, знают, как страшно не спать много ночей подряд… Я не понимала, в чем дело: с ребенком вроде бы было все в порядке, а ночь превращалась в бесконечный кошмар. Мои «колыбельные внушения» о том, что рыбки и зайки должны ночью спать, маленького не убеждали, а уж когда он слышал: «Спи и ты, малышка», начинался настоящий рев. Однажды в отчаянии, понимая, что и это также не поможет, больше, кажется, для себя, вполголоса под «шабадабада», уже не глядя на маленького, которого нервно раскачивала из стороны в сторону, быстро стала напевать какую-то мелодию из Баха. И, как ни странно, услышала сопение. Какое счастье! Малыш спал. Мое посещение врача закончилось простым объяснением: «Ребенку не хватает молока. Грудь большая, а молока мало. Ребенок плачет, потому что он у вас постоянно голодный». Спасибо моей подруге Татьяне, которая из Швейцарии стала присылать нам большие банки с сухим молоком, подарив тем самым малышу и всем нам спокойные ночи.
Январь. Театр отдыхает от спектаклей. У нас, у артистов, елки – чудесные превращения в Дедов Морозов, Снегурочек, зайчиков и белочек. А я еду в Рузу, в актерский дом отдыха. Выдалась чудесная зима с морозцем и солнцем. Серьезно укутавшись, в валенках ходим с Т.Д.[1] по малому и большому кругу, дорожкам в лесу, наслаждаясь красотой берендеевского леса, бриллиантовым сверканием пушистого снега под редкими фонарями. Но вот мороз схватил нас за нос, и мы спешим в уютное, теплое «злачное» место под названием «Уголек», где уже полно людей, которых можно только угадывать через накуренное облако. Но вот и нам повезло, и мы за столом, и у нас на столе – шампанское, которое весело нам развязывает языки, и, окружая себя нашим собственным облаком, утопаем в разговорах о том о сем, и даже не важно – о чем: нам сказочно хорошо, и день – позади.
Я живу в комнате с Изольдой Фроловой. Еще днем мы решили, что будем ночью гадать. День и вечер пролетели быстро, наступила полночь. Решили жечь бумагу и, сожженную, с помощью свечи проецировать ее на стенку. Искали, на чем бы можно было жечь бумагу, нашли тарелку. Сейчас уже не вспомнить, как выглядела наша с Изой комнатка, но, как ни странно, отчетливо, почти физически помню свои тогдашние ночные ощущения. Было жуть как страшно. Исчезли всяческие заоконные звуки, и в вакуумной тишине горящие свечи приводили в движение многочисленные тени от предметов… Тени прыгали, вздрагивали, жили своим каким-то жутким образом, а свечи, треща и плюясь, озвучивали их неприятным зловещим шипением, отчего становилось особенно жутко. От любого неожиданного звука – не дай бог! – сердце, казалось, могло остановиться. Мы почти не говорили друг с другом, а если говорили, то только шепотом. Первая гадала Изольда. Положила на тарелку скомканную бумагу и подожгла. Огонь вспыхнул не сразу, но потом так разгорелся, что мы перепугались – как бы не дошло до пожара, но он вдруг быстро погас, оставив после себя комок серого пепла. Иза стала крутить тарелку. И как она ее ни крутила, на стене исчезал и появлялся огромный белый пароход (тогда он почему-то нам казался белым). Иза, увидев пароход, радостно связала его с каким-то своим театральным проектом – что-то у нее совпадало. Корабль на стене Изу окрылил и вселил какую-то надежду. Настала моя очередь. Мну уже приготовленную бумагу, поджигаю. Замечательно горит бумага, но – сколько дыма, чада! Уже не до теней, не до страха: вся – внимание. Поворачиваю тарелку, вдруг Иза шепотом: «Смотри – лицо!.. Господи! – с рогами!.. Ой, и с бородой!» И я действительно вижу отчетливо лицо – удлиненное, эль-грековское, с глазами, горбатым носом, ртом, с козлиной бородой и рогами. Все что угодно ожидала, но не этот «подарок». И что – «это»? Иза: «Нин, это не козел: лицо-то человеческое. Только почему рога?» Я: «Может быть, это бес? И меня кто-нибудь будет пытаться соблазнить?» Развеселились.
Иза: «Крути дальше. Посмотрим, во что это лицо выльется». Я осторожно поворачиваю тарелку. Постепенно – слава богу! – отвалились рога, за ними борода, и лицо превратилось в лающую собаку, потом в свернутого клубочком щенка. Собака – это друг. Сообщаю Изе догадку: кто-то меня соблазнит, но потом превратится в друга. Поворачиваю тарелку, и также отчетливо появилась рука, то есть кулак с поднятым вверх большим пальцем. Сюжет завершился: соблазнитель превратился в друга, что для меня будет очень даже здорово. Немного повеселились уже при свете и вскоре улеглись спать – Иза со своим пароходом, а я с ощущением, что жизнь мне еще преподнесет сюрпризы и что у меня скоро что-то случится в жизни. И с этим чувством я счастливо заснула. Теперь все последующие дни, месяцы я буду помнить о гадании. Я жила и ждала.
Весной 1971 года заболевает моя мама. Простуда. Жуткий кашель. Врачи прослушивают, изучают анализы, выписывают, как им кажется, нужные лекарства и на вполне ясный вопрос – что с мамой? – отвечают как-то невнятно, вроде бы не понимают, чем она больна.
Но мама кашляет, и, пока мы с Золотухиным на репетиции в театре, ребенок – с ней.
– Не опасно общение ребенка с мамой? – спрашиваю врачей.
– Нет, ничего страшного, контакт не опасен.
Через несколько дней с ужасом узнаю первую в жизни страшную новость: у мамы – рак.
Кто столкнулся с этим диагнозом у своих близких, знает, как вдруг уходит земля из-под ног, и ты летишь в бездну, за секунду седеет голова. Естественно, скрыв от мамы это страшное известие, с горем пополам уговариваю ее лечь в онкоцентр под предлогом, что она будет там лежать как «блатная», то есть по блату, и что там самые лучшие в Москве врачи, которые вылечат ее пневмонию.
И начался мой марафон на длинную дистанцию. Утром с обязательной печенкой и натертой на терке морковью я бежала к маме, весело входила в палату, успокаивая ее встревоженность и опять напоминая, что она тут лежит не по праву и что здесь она, скорее всего, поправится, – веселый треп с кормлением и рассказами о ее любимом внуке Дениске, о котором она больше всего тосковала.
В один из дней я вхожу в палату и вижу ее глаза, в которых стоял страх. Она показывает мне свои желтые руки и что-то говорит уже осипшим голосом, как будто метастазы пошли в горло. «Нинуська, у меня…» Я не даю ей сказать страшное слово и, запихивая свой ужас куда-то глубоко в себя, лучезарно улыбаясь, начинаю ее высмеивать: «Мамуленька, твои желтые руки – от моей моркови, а осипла, потому что лежишь под открытой форточкой, – посмотрела бы ты сейчас на себя, какая ты смешная…»
Быстро подхожу к ней, обнимаю, целую, продолжая над ней смеяться. И, как ни странно, мама вроде успокоилась.
Через какое-то время я прощалась с ней, а на первом этаже мне становилось плохо, душили слезы. Придя в театр, я снова заставляла себя улыбаться, и никто не знал, чего это мне стоило.
Через несколько дней меня вызывают в больничную ординаторскую:
– Вы должны забрать вашу маму домой: осталось совсем немного… – Страшные слова опускаются.
Уже не помню, что я говорила, но маму оставили в больнице, а еще через какое-то время врачи вдруг заявили, что ее будут оперировать. Нужно ли говорить, что я переживала в эти дни. Маму прооперировали, и на операционном столе был переигран диагноз: вместо рака у нее был обнаружен в открытой форме туберкулез. После больницы мама долечивалась в подмосковном санатории, куда я также приезжала, привозя ей всякие вкусности и домашние новости, к сожалению неутешительные, потому что следом за мамой заболел туберкулезом наш маленький сынишка. Страшный год.
Денис прошел весь бабушкин путь – сначала больница, потом санаторий. Помню, как мы готовили его к отправке в больницу, внушая, что мы будем часто видеться, что так нужно и что мы его безумно любим… Денечке тогда было два года – что он понимал, о чем думала его маленькая головка? Он слушал и молчал. Когда мы его привезли в больницу, он, прощаясь с нами, вдруг так громко зарыдал, а потом в палате долго, говорят, молчал и только одно слово произнес, глядя в окно: «Осень…»
Через некоторое время больница сменилась санаторием, и – какое счастье! – через полгода мы все наконец-то собрались дома и ко мне на какое-то время вернулся покой.
Помню, проснувшись, долго не могла прийти в себя. Пронзительное чувство тревоги, чувство, очень похожее на страх, парализовало тело. Что-то заставляло сосредоточиться на очень важном. Сон! Я должна вспомнить сон! Предчувствие: там было важное для меня сообщение. Мучительное чувство – почему не могу вспомнить? А что-то кричало во мне: «Вспомни!!!» Измотало-измучило бедный мозг. Не вспомнить!
И самое странное случилось потом. Вдруг «что-то» как будто впрыгнуло в меня, подбросило и выкинуло вон с кровати… С этой секунды я уже себе не принадлежала, и все мои дальнейшие действия были подчинены командам этого «что-то». Охваченная непроходящим чувством тревоги, может быть страха, в секунды, будто в лихорадке, привела себя в порядок, уже не помню, позавтракала или нет, – полетела в театр. И вот этот страх… – он летел рядом. В мозгу стучало только одно: успеть! Успеть!! Успеть!!! Бежала, задыхалась: боялась – не успею! И с какой легкостью меня несло. Чувство нереальности… Влетела в театр, еле затормозила в проходе, в конце зрительного зала. Внутренняя дрожь не давала сконцентрировать внимание, – если бы знать: на чем? Рядом, совсем близко, артисты. На сцене репетиция, не помню, может быть, спектакля «Под кожей статуи Свободы», – неважно, да мне было не до этого: что-то очень важное должно было произойти или со мной, или в театре, но обязательно это должно было коснуться меня. Я смотрела на сцену, не видя, не слыша, я слышала только свое безумное сердце, которое еле справлялось с работой и, казалось, еще немного – разорвется. Вздрогнула оттого, что кто-то сзади щекотнул-поцеловал в шею. Обернулась – Лёня! И как будто это поселившееся во мне «что-то» вдруг выбросилось из меня, освободило, и, обессиленная, уставшая от жуткого напряжения-наваждения, по-моему, что-то пролепетав, я заплакала. Когда руки соединились, произошел сильный электрический разряд. И – начался обоюдный бред. Мы торопились сказать друг другу – что? – не помню. Уже гораздо позднее ни я, ни Лёня не могли вспомнить слова, которые тогда из нас вылетали. Был захлеб, несвязные, лихорадочные слова, понятные только нам двоим. И страха уже не было: я успела! И Лёня, которого тоже не должно было быть в театре и которого, как он потом вспоминал, тоже что-то толкнуло в то утро прибежать в театр, – успел! Мистика! Как не поверить, что мы, люди, подопытны, что все наши поступки, движения – чья-то Воля, нам недоступная, непонятная, но существующая. Мы называем это Судьбой. Судьба! В это утро мы с Лёней обрели друг друга, и начался наш долгий тридцатидвухлетний Роман, трудный, страстный и болезненный в силу наших семейных обстоятельств: оба были связаны с другими, как оказалось, чужими людьми. И, несмотря на это, теперь жизнь была подчинена одной заботе – не навредить рядом живущим, оградить их и себя от людских пересудов и, скрываясь от чужих глаз, находить места встреч. И находили – в театре, в пустующих гримерных. Стояли, прижавшись целомудренно, как лошади, положив головы на плечи друг другу. Так продолжалось несколько месяцев. Секунды счастья. Однажды, взяв в ладони мое лицо, Лёня прошептал: «Я хочу, чтоб ты стала моей женой». – «Да», – выдохнула я, готовая на все: я любила и хотела быть рядом и с легкостью сбросила бы с себя обременяющую ношу своего брачного недоразумения.
А сейчас: «Да… да… да…»
Лёня к этому времени не был женат, но находился в гражданском браке.
Был огромный мир, и были мы – он и она, и враги – все остальные, наверняка неплохие, даже хорошие люди, у которых были глаза и уши, но от которых на долгие годы мы смогли скрыть нашу тайну.
С этих пор судьба постепенно стала опутывать нас, сначала осторожно, как бы прислушиваясь к обоим, а с годами путы становились еще крепче, пока два человека не превратились в одно целое с одной кровеносной системой. С этого времени началась наша биография любви.
Встречаемся с Лёней почти каждый день или в театре, или на улице вечером в каком-нибудь назначенном месте. Разговариваем обо всем, о нас, о жизни – иногда прошу Лёню разговаривать со мной стихами. И он, не раздумывая, приводил в движение свой поэтический дар. Или играли в буриме. Он любил меня веселить, но через некоторое время замолкал, мы шли молча, думая об одном и том же: еще несколько минут, и нам придется расстаться. И мы углублялись в соседние переулки, находя какой-нибудь темный дворик, где подолгу прощались и все никак не могли проститься. Лёня нервно курил, делая мне какие-нибудь наставления и заранее назначая следующее свидание. Расставались каждый раз очень тяжело. Поздними вечерами он выгуливал свою любимую собачку Муську, очаровательное создание, и мы подолгу разговаривали уже по телефону.
В театр Лёня, как правило, приходил пораньше, чтоб увидеть меня, идущую в свою гримерную, а я, проходя мимо, изображала равнодушие, делая вид, что между нами нет никаких отношений. Он же, напротив, хуже скрывал свои чувства. Одна из актрис все-таки что-то заметила и передала своей подруге: «Посмотри, как Филатов смотрит на Шацкую! Когда идет за ней, будто дышит ею».
А я – как партизан, и это его расстраивало. Найдя подходящий момент, когда рядом никого не было, он хватал меня, пробегающую мимо, за руку:
– Что с тобой? Почему я не чувствую тебя? Я все время ищу тебя глазами – ты ни разу не взглянула на меня.
– Родненький, так нужно, за нами могут наблюдать. Твои чувства тебя подводят, я люблю тебя.
– Ну, слава богу. Ты меня успокоила. Люблю тебя.
Вечером позвоню. Пока.
– Пока.
И мы разбегались. Лёне все время нужны были ответные подтверждения своим чувствам, и, когда ему казалось, что таковых нет, у него происходила разбалансировка всего организма: он нервничал, не мог нормально работать и мог часами до меня дозваниваться, пока не дозвонится и не услышит успокоительное «люблю».
Несколько лет спустя сон, которого я также не смогла наутро вспомнить, повторился. Те же тревожные ощущения, только к ним примешивалось еще и чувство какой-то беды, которое я опять же связывала с театром.
Вечером у меня спектакль «10 дней, которые потрясли мир». Промаявшись в тревоге весь день, я наконец-то прибежала в театр прямиком в гримерный цех.
– Девочки, ничего страшного не произошло в театре? Мне приснился сон…
– Вчера на спектакле Лёню чуть не убило током…
– Где он? В больнице?
– Да вроде, говорят, дома…
Уже не слушая, как все это случилось, я ошалело, как безумная, бежала к выходу. До моего выхода на сцену оставалось 35–40 минут. На улице хватаю такси. Назвав Лёнин адрес, умоляю водителя стрелой лететь к дому, подождать у подъезда 3–4 минуты и также стремглав вернуться в театр. И меня совсем не заботило, что Лёня мог оказаться дома не один. Я ни о чем не думала: важно было увидеть его и успокоиться…
Только нажав кнопку звонка, вдруг перепугалась: а если не один дома?
Дверь открылась… В дверях – Лёнечка… живой! Нужно ли описывать его реакцию на мой неожиданный приход (точнее сказать, прибег), я не могла остановить слезы, которые потоком катились по щекам, скатываясь на его шею. Но мне нужно было бежать назад, я уже опаздывала в театр. Одна минута… всего одна минута лихорадочного «свидания».
– Роднулечка, какая же ты у меня все-таки сумасшедшая. Не плачь… Видишь, ничего страшного… вот только ладонь… Беги скорей, ты опоздаешь на спектакль.
Я люблю тебя…
В дверях крепко обнялись: «Родненькая, не волнуйся, все нормально, я очень тебя люблю!» – прошептал мне в ухо на прощанье Лёня, и через пять минут я, успокоенная и счастливая, уже была в театре – успела!
Позднее я узнала, как все произошло. В спектакле «Мать» была сцена, в которой актеры, раскачиваясь в темноте на подвешенных к тросу штанкетах (трубах) и подсвечивая свои лица, мощно пели: «Эх, дубинушка, ухнем!..» Гениальная сцена, пронизывающая до мурашек.
Штанкеты, трос и стаканы-подсветки – железные. Лёня стоял на железном штанкете, левой рукой держась за трос, правой держа стакан-подсветку. В том месте, где подсветка соединялась с электрическим проводом, была нарушена изоляция. И ток (свыше 220 V) пошел от правой руки через сердце в левую, потом по тросу к ногам и обратно через все тело наверх. То есть Лёню закоротило. Оторвать руку от троса он, как ни пытался, не мог. Спасла его актриса Лена Габец, стоящая рядом с ним. Поняв, в чем дело, она крикнула электрику, чтобы тот погасил свет, и выдернула у Лёни подсветку. Прервалась электрическая цепь, и он упал на пол, сжался в комок, потом в шоке вскочил и выбежал в кулису, оставив позади себя кровавую дорожку. Ладонь была сожжена почти до кости. Приехавшая скорая сделала ему электрокардиограмму и отвезла домой.
Потом я узнала, что если бы еще одну минуту Лёня находился под током, его сердце не выдержало бы.
А вот сон, рассказанный мне и нашим друзьям Лёней задолго до его болезни.
«Ночь. За мной гонятся люди, которые хотят меня убить. Я вбегаю в подъезд какого-то дома, несусь на последний этаж. Те уже близко. Понимая, что меня все равно убьют, я прыгаю вниз. И у самой земли думаю: “Все, мне конец!” – меня вдруг подхватывают чьи-то руки. Нюсенька, это были твои руки!» – заканчивал рассказывать свой сон Лёня.
Сны… Кто нам их посылает? Для чего? Жуткая странность, которая произошла у нас на даче летом 2003 года.
Весной я попросила местных рабочих заранее вырыть мне две ямы под яблони – метр на метр. Я была предупреждена, что нельзя тут же сажать саженцы, необходимо подождать 2–3 недели. С хлопотами забыла о них. Через месяц приехавшие к нам в гости друзья увидели ямы, которые вытянулись ровно на 1 метр, нехорошо пошутили: «Для кого вырыты две могилы?»
Вскоре ушли из жизни Лёня и муж Клавдии Николаевны Константин Дмитриевич.
19 мая 1972 года – конец платоническим взаимоотношениям. Мне всегда была противна роль любовницы, и я ею стала!
И все-таки – счастье! Крещенское – сбылось. 18 мая 1972 года у Лёни появились ключи от общежития на Красносельской, о чем он сообщил мне в театре. Завтра! 19 мая 1972 года. Удивительный солнечный день. Встретились недалеко от метро. Дорога кажется долгой. Идем, говорим о чем-то… Я ощущаю неловкость, вроде как меня ведут на заклание. И вот дом, дверь… ключ в замке… мы переступили порог…
Счастье абсолютно, когда люди – свободны. Мозг несвоевременно давил на душу: как теперь быть? Мы не свободны, что делать? Честнее – уйти из семей. Но легко сказать, а сделать – причинить боль близким людям, а в Лёнином случае было еще сложнее: она по некоторым причинам могла потерять работу. И Лёня всегда будет иметь это в виду, а я, несмотря ни на что, буду ценить в нем это качество – чувство долга, чувство ответственности за своих близких. И потом, он еще плохо меня знал, не совсем понимал: я в общем-то для всех была закрыта, себя – настоящую – я запрятала очень глубоко, и только с очень близкими людьми я становилась сама собой, и только они знали все про мою, мягко скажем, непростую жизнь, про мои радости, а главное – про мои душевные страдания. Думаю, на этом этапе Лёня не совсем доверял мне, то есть не готов был доверить мне свою жизнь. Позже я от него узнала, что и его друзья хором отговаривали от серьезных со мной отношений, говоря что-то про сухари: то ли он будет сидеть со мной на сухарях, то ли они будут ему их таскать… Такое, значит, я производила на людей впечатление: улыбающийся, легкий человек – человек несерьезный. А когда мы стали жить вместе как законные муж и жена, я его пытала: «Ведь ты тогда совсем не думал о нас с тобой в браке?» На что Лёня возражал, говорил, что думал серьезно, чему я не верила и начинала объяснять почему, объяснять возможные внутренние его аргументы «против» на тот момент. Ему интересно было меня выслушать, но под конец он все-таки настаивал на своем: думал серьезно. Усмехаясь, я переводила разговор на другую тему.
А сейчас на дворе 19 мая 1972 года с обалдевшим от счастья солнцем, и мы, полупьяные, полудохлые и с уже тревожными мыслями: что же дальше? – кроссворд. Как определятся наши взаимоотношения? У меня в ушах шепот Лёни: «Я хочу, чтобы ты стала моей женой».
Какое-то время нам негде было с Лёней встречаться, и это было мучительно. Потом с помощью моих друзей – Лены Виноградовой и Лены Герсони мы наконец-то обрели место, где могли уединяться и быть хоть несколько часов вместе. Они, мои подруги, приютили нас в своих квартирах. Как мы были им благодарны! У нас с Лёней с некоторых пор стало традицией встречать старый Новый год у Лены Виноградовой, и мы этой традиции никогда не изменяли. Когда мы входили в квартиру, нас покидал страх, преследующий каждый раз на улице, – вдруг кто-то из знакомых увидит – не дай бог, – а потом может быть все что угодно… Конечно, было неспокойно. И все-таки мы были в какой-то степени беспечны, и эта беспечность однажды чуть не довела нас до инфаркта. В какой-то из новогодних дней мы решили встретиться утром у Лены Герсони. Лена работала в МИДе, и я должна была приехать к ней на работу за ключами от ее квартиры. Мороз. Дотопала до МИДа, звоню по внутреннему телефону, вызываю подругу. Спускается улыбающаяся Ленка, протягивает ключи с каким-то важным напутствием. Я хватаю ключи, естественно, слышу плохо, потому что опаздываю на встречу, и слова «спасибо, спасибо» произношу на бегу, почти на улице. Прибегаю в Нижне-Кисловский к заветному подъезду, где уже топчется мой возлюбленный. Как два заговорщика, входим в подъезд. И мне вдруг стало тревожно. Мама Лены давно должна была уйти на работу. Мы уже в подъезде, заходим в лифт, нажимаем кнопку нужного этажа, едем, – приехали. Подходим к двери, я вставляю в замок ключ, и вдруг мы слышим, как кто-то внизу вызывает лифт. «Лёнька! А вдруг это Ленина мама?» – смеюсь я. Но смех смехом, а чувство тревоги меня не покидает. Лёня смотрит на меня в растерянности, не зная, что делать. Мы прислушиваемся к движению лифта, который и не думает останавливаться и почти доезжает до последнего этажа, где стояли мы – два уже не на шутку перепуганных человека. Мгновенно осознав, какая опасность нас может здесь ожидать, мы, не договариваясь, опрометью бросились вниз по лестнице. Успели пробежать один лестничный пролет, спрятались. Вытаращив глаза и навострив уши, в ужасе наблюдаем, как открываются двери лифта и оттуда выходит – слава тебе, Господи, что мы вовремя сбежали, – мама Лены, которая, как позже мы узнали от Лены, что-то в то утро забыла дома. Через пять минут лифт отвез ее на первый этаж, а мы, очумелые от ужаса, еще несколько минут стояли не шевелясь, трудно отходя от шока, и только, глядя друг на друга, беззвучно, придурковато хихикали, и уши-локаторы – к лифту: а вдруг опять это повторится и мама опять вернется за чем-нибудь забытым. Но лифт молчал, и мы, не выходя еще из шока, медленно, все еще прислушиваясь к нему, стали на цыпочках неуверенно отсчитывать ступеньки вверх. Открыв дверь, быстро вбежали в квартиру. Наверное, если бы вдруг вернулась за чем-нибудь мама, мы бы ей ни за что не открыли. Ну, слава богу, сейчас мы вне опасности. Мы наконец-то в квартире, и нас никто не достанет! С поцелуями ушел страх. Какое счастье – мы вместе! Вошли в комнату и обомлели. Какой сюрприз нам приготовила наша подруга! Елка, украшенная игрушками, сияла разноцветными лампочками. Это утро мы с Лёней запомнили надолго и очень часто вспоминали, не забывая при этом так же, как тогда, хихикать.
Но однажды днем, при следующей встрече, когда мы с Лёней уже собирались уходить, мама все-таки пришла пораньше и все-таки застала нас – слава богу! – за кофепитием. Если бы она пришла на полчаса раньше… – даже страшно подумать… Сердце екнуло, когда вдруг услышали, как поворачивается ключ в замке… Дверь открылась, и вошла мама. Мы мирно сидели за столом, румяные, как только что с мороза. Поздоровались. Она нам была очень рада. Будучи человеком простодушным и доверчивым, она поверила моему объяснению, почему мы находимся здесь с Лёней: «Очень нужно было кое-что прочитать из вашей библиотеки, порепетировать…» – в общем, я несла несусветную чушь, и, поблагодарив за приглашение еще на какое-то время остаться, мы быстро оделись и, как воришки, убежали под барабанный стук сердца. Такой нервотрепки было еще очень много.
Проходили дни. Встречи, звонки. Каждая встреча – чудесное мгновение… Темные дворики, переулки, которых, оказывается, так много рядом с моим домом на Рогожском Валу. Сумерки. Таинственные столбики деревьев с их нежным шепотом, сквозь которые, как в пряталки, играют желтые огоньки окошек, скрываясь и вновь возникая. В этом ритме живет мое сердце – чередование радости и печали.
Нас прятала ночь. Расставание мучительно. Снова и снова бросались друг к другу, как если бы это была последняя встреча. Наконец дворик терял нас, оставляя себе на память недокуренные сигареты и вопросы без ответов.
«Родная моя!
Будь умницей. Не думай ни о чем плохом. Если тебе будет грустно, то и мне тоже. Так что гони от себя всякие плохие мысли.
Целую тебя крепко, моя любимая девочка. Веди себя хорошо. И я тоже буду вести себя как следует. Ладно?»
Это быстрые, иногда совсем короткие неуклюжие записи, соответствующие моим тогдашним настроениям. И здесь – только о моих с Лёней взаимоотношениях. Иногда встречаются записи, связанные с домом, театром и окружающими меня людьми.
«Дорогой мой, я рада, что могу, наконец, написать тебе последнее письмо. Я прощаюсь с тобой. Я не имела права связывать тебя и заставлять играть со своей совестью. Я не смогла уберечь тебя (себя) от необходимости поступать подло. Это не в моей власти, но это – моя вина. Я перестала быть свободной и лишила тебя возможности ощущать себя свободным. Я не имела права продолжать наши взаимоотношения еще задолго до Ленинграда. И плохая защита – обстоятельства. В результате все оказалось предательски мелким, недостойным нас. Я ухожу. Будь счастлив. Когда ты прочтешь это письмо, наступит освобождение, ты почувствуешь себя так же легко, как я, отписав все это. Прощай».
Письмо Лёни мне:
«Солнышко мое сероглазое, золотоволосое, самое любимое в мире, сердечко мое нежное! Прости за обилие всяких безвкусных слов (это “прости за…” я вставил для того, чтобы иметь право продолжать в том же духе). Девочка моя единственная, самая моя красивая, самая добрая, самая ласковая! Не предавай меня, не остывай ко мне. Никаких “испытаний” я больше не выдержу. Давай обойдемся без, ладно? И облегчать ничего не надо. Легко живут многие, а любовь, к сожалению, посещает немногих. За нее надо держаться, потому что если на свете есть что-то, за что можно умереть, то только за любовь. Любовь и есть наша с тобой жизнь, наша биография, а все остальное – пошлость. Жду тебя. Приезжай скорей!!!!»
Состоялся разговор. Встретить не ожидала и испугалась, однако взяла себя в руки и успокоилась. Два дня покоя. Такою нашел меня при встрече. Не отпускает: «Уже невозможно. Так просто не рубится. Надо что-то придумать. Я не могу жить без тебя».
Не могла не повториться, и я повторилась с добавлением большей воли. Попросила простить меня, всех нас. Все правильно. Так должно быть!
Вечером – «Мать».
Мельком видела у телефона. Худой. Осунулся.
Весь день – хоть вешайся. Тошнит от неизвестности: где, что делает, о чем думает? А какая мне должна быть разница: сама захотела, и не просто так – серьезно. Все было взвешено, и не один раз. Все – за. И зачем? Все равно в результате воровство. Говоря о бесперспективности этих взаимоотношений, не вижу ничего хорошего у себя дома. Ничего произойти не может, если только З. сам не уйдет. Ситуация.
Завтра – «10 дней…».
За четыре дня много передумано, перерешено. В чью пользу? И ни одного варианта, чтоб в мою, нашу. Надо решить, как себя вести. От разговора не уйти, не может он жить спокойно, не позволит хотя бы привычка иметь рядом «родного человека».
З. теплотой немного поддержал. Помоги мне, и все может образоваться.
Еще более настойчиво – завязывать!!! Пожить месяц – без и поглядеть, к чему приведет этот «театр». Либо-либо.
С сегодняшнего дня – сплошное лицемерие перед самой собой. Завтра успокоюсь. Это просто жуткий вечер в одиночку. Где гости? Устала.
З. все время кланяется, расшаркивается и всегда гнет спину. Как все это можно выдержать?
Нами всеми руководит чья-то злая воля…
Поняла, что вернуться и начать все заново уже невозможно. Чужие с З. Его засосало… нет ни долга, ни обязательств.
А мы будем держаться. С человеком спешить не буду, но еще немного продержусь. Сегодня увидела его в театре, было много народу. Будто бы нечаянно скользнул рукою по моей руке.
И ничего с этим сделать уже нельзя.
Решить бы Золотухину окончательно. Сама пока ничего не буду предпринимать до лета. Странно: зачеркнулось прошлое – его нет, не было, существует гнусное настоящее… Омерзительное – рядом и терпишь. Во дошла! Мой Бог, не оставь меня… Ты и его не оставь. Сохрани нас, убереги от ненужных комплексов, даруй нам возможность любить друг друга, огради от обстоятельств, не позволяющих нам быть вместе.
Паноптикум. Записка З.:
«Зайчик! Думай обо мне лучше, и все будет хорошо. “Синяя птица” в наших руках. Обнимаю и целую тебя. З.»
Что это? Испорченность? И уже непонимание, что есть хорошо, а что плохо?
Мадам К. спит с моим мужем и думает, что у нее это чистое, святое. О благородстве со спущенными штанами… З. в кайфе…
Скоро весна и наступит – зоопарк!.. Надо уметь жить, надо любить жить. Покойной тебе ночи, друг! Что бы ни было, ты всегда мне – друг. Уже за 12, а прощаться с тобой не хочется! До завтра, когда увижу тебя на сцене. Я втихомолку буду наблюдать за тобой.
Ага! Остановился?? Но ведь и я поздоровалась.
Л.: Я так не могу уже больше. Перестань злиться.
Я: Ты все не так понимаешь. Я не злюсь.
– Я понимаю. Я не так сформулировал…
– Пойми меня, мы должны расстаться, чтоб никому не причинять страданий. От того, что мы вместе, плохо всем, и нам в том числе. Так жить нельзя…
– Я понял, что я тебе просто стал безразличен, стал ненужным. Я тут выкаблучиваюсь, как щенок, верчусь, работаю, думая, что кому-то это надо, а сейчас понимаю, что это вовсе ни к чему, и я тебе стал просто не нужен.
– Лёнечка, я действительно все делаю для того, чтобы забыть тебя, а ты никак не хочешь этого понять и мне в этом не помогаешь. К сожалению, существует привычка, я привыкла к тебе, и мне трудно…
– В том-то все и дело. Я привык и избавиться от этого не могу, как ни стараюсь.
– А нужно. З. старается уладить отношения в семье.
. . . . . . . . . . . .
(Начался легкомысленный театр.)
Я: Что-то мы с тобой засерьезничались. Ну, что ты будешь делать? Забудешь меня?
Л.: Нет, мы с тобой слишком разные люди. Тебе это легко, все – легко. Я не знаю, что делать.
– Ну, люби меня.
– Ты же зачеркиваешь меня, запрещаешь…
– Платонически.
– Не могу.
И опять никому не нужная нежность. Что за черт – потянуло, опять потянуло. Молчим. Держусь. Встал.
– Ну, я пойду.
– Подожди. (Кто тянул за язык?) – Нет, мне просто нужно.
Ушел. Струна ослабла, и – слезы. Влетает.
– Ты все равно моя! Моя, понимаешь?
И я, как идиотка, ничего не могу сказать.
Все не так, как надо. Прекращу. У меня есть оружие, есть противоядие… – летнее.
Утром потопала в родильню. Тайка родила сына. 2 килограмма 900 граммов. Дай бог тебе и твоему сыночку счастья, Таинька!
Скоро – Руза[2].
Промозглость прошла. Температура завтра под 30 градусов.
Письмо З. отцу, матери. Мое письмо к ним продиктовано якобы ревностью. Не понимает. Как не чувствовать, что давно нет к нему никаких чувств. Всю жизнь – обольщение на свой счет.
Родители должны все знать не из его выдуманной литературы, его фантазий, они должны знать правду.
Здравствуй! Задумала мое число. Не буду ничего менять. Ни к чему. Мой человек, прости за предательство и – здравствуй! Иду спать: завтра – станок.
Руза. Не пью, не курю, никуда не тороплюсь и никаких дум, разве только чуть-чуть. Главное – отоспаться. Вечер. Фильм «Благослови зверей и детей».
Жуткая тоска. Хочу к тебе. Голубой поет «Темную ночь» – с ума сойти!
. . . . . . . . . . . .
Это, по-видимому, поиски новых форм. Ищите! Дерзайте!
Грустно. А может, все дело во мне? Быть не может, что все – говно, а я – ангел… Что произошло? Почему такой неприличный взрыв, аж самой сделалось страшно.
Назойливо по одному и тому же месту – по самолюбию.
Не позволю громкого… неуважения к себе. Надо ждать интриг.
Гадали. У меня – бешеная карта, «полный раздрызг, нет покоя, целеустремленного начала». Еще бы!
А он (Лёня) так любит, что физически заболеет. Одна моя карта и никакой другой. Мечтает только обо мне, весь в любви.
В форточку – свое…
Я: Зачем ты все время мешаешь мне?..
Л.: Мешаю в осуществлении каких-то твоих планов относительно меня? Трудно говорить. Было много времени подумать. Понял, что ничего в жизни не дорого, кроме тебя. Жить без тебя не могу.
– А я не могу жить вчетвером…
– Мы не будем вчетвером, втроем. Будем вдвоем.
Я брошу все.
– Поздно. И у тебя, наверное, и у меня налаживаются отношения дома. Поздно.
– Я знал, что потеряю. Я все не верил, глядя на тебя. Ты была такая веселая все это время, думал – нарочно, потом понял, что ты всерьез, ты разлюбила.
– Я бы не разлюбила, не разлюби меня ты.
– Это невозможно, невозможно. (Пауза.)
Я: Я отношусь к тебе с глубокой нежностью, но – поздно.
Л.: Ну что ж. Я все чего-то клянчу, вымаливаю. Прощай.
Пусто.
Что нужно мне – я знаю, но не уверена, что это – нужно.
Во Вьетнаме кончилась война.
Второй этаж. (Лёня звонит по телефону. Я одна в гримерной, дверь открыта.)
Я: Позови, когда закончишь разговор.
(Через паузу.)
Л.: Телефон свободен.
– Подойди, пожалуйста… Я люблю тебя.
– Я тебя в 1000 раз больше.
Обоюдная истерика. Нежность. И признания, признания.
И опять: какое мы имеем на все это право: мы не свободны.
(Голос его подруги.)
Л.: Слышишь? Зайдет обязательно. (Послушал.) Не она. Завтра принесу стихи. (Вышел.)
С неба да на землю. Хочу уважать себя и тебя тоже. Отдала бы год жизни, чтобы не видеть тебя, прячущегося за дверью.
(Через перерыв.)
Л.: Что с тобой, миленький?
Я: Ничего. Знаешь, – нет, не нужно все.
Противно. Не представляешь, как неприятно мне было наблюдать за тобой. Я отказываюсь от всего. Хлопнула дверь. Я осталась одна.
Имеет цену только любовь.
«Пусть он любит меня, когда это ему нравится. Когда он любит, он очень нежный, и он падает на колени. И пусть он не слушает меня, когда поют птицы, я буду любить его до конца дней моих».
И опять – сначала. Карты – только двое. И опять – покой.
Всмотреться в себя, себя познать и ограничиться самой собой.
Сосредоточиться в себе.
Меня отвлекают, предают, похищают меня у меня же самой.
Суетность – удел века. Твой удел в тебе самом и вне тебя, но, заключенная в тесных границах, она все-таки менее суетна.
Любовь к свободе – главное мое качество. Из-за этого питаю смертельную ненависть к тому, чтобы от кого-либо зависеть.
Наконец-то артистам дают квартиры. Я слышу их счастье, оно, наверное, похоже на тогдашнее мое – хлобыстовское, когда мы с Валерием получили квартиру.
Тогда было много, жуть как много солнца, и ручьи, ручьи. Что за счастливая была весна! В свежую квартиру, в ручьевый март пришла Машка. Мы немножко жмурились от солнца и балдели от счастья и свободы.
(И Лёне дали квартиру (однокомнатную), имея в виду и его гражданскую жену.)
Вечером после спектакля – домой.
Горе делила со мной Машка. Что со мной делается? Да и Золотухина жаль, хотя у него тоже свои сердечные дела, но все равно – жаль: он потерял Моцарта, а я…
Стрельникова[3]. Пропал голос. Господи! Помоги ей со мной. Денечка – прелесть: пытливый и трудяжка.
Никаких эмоций. Перегорело? Как будто бы все прошло, и ничего не было, как до декабря 71 года.
Скорей бы уйти в лето да в море.
Живу, не утруждая себя заботой о З., живу жизнью, которая не в тягость ни мне, ни окружающим.
Независимость, на которую ежедневно, ежечасно посягают.
Чужой. Вечер у Машки. Редкие вечера, когда мне понастоящему хорошо. Счастья и уюта этому дому. А мы еще натянем джинсы в открытую.
Снега много, а звезд не видно. Проезжала мимо зоопарка, на секунду что-то растопилось.
Репетиция – «Товарищ, верь!». Получила мизер текста, должна буду иллюстрировать Н.Н.[4]
Утро вечера мудренее. Дай-то бог! Не нравлюсь я себе. Господи! Дай ты мне злости и непрощенчества.
Противная полоса: раздражает все и вся. Ненавистные рожи… А может, это мне только кажется? И не в людях дело?
Неправда! Я смогу устоять.
Репетиция. Готовлюсь к разговору с Ю.П.
Два спектакля «Час пик». Машка завтра не придет на станок, ушла сегодня на день рождения. Хочу в Болгарию – на август.
Разговор с Ю.П.
– Считаю оскорбительным быть в спектакле иллюстрацией. Прошу освободить меня от репетиций.
– Я не освобождаю вас, Нина, от спектакля…
– Я категорически буду настаивать. Как-то на репетиции вы мне сказали: «Нина, я вам сделаю хороший эпизод. Если мне не удастся вас убедить в том, что это будет эпизод хороший, вы уйдете из спектакля».
– Неправда, ничего такого я вам не говорил. И вы будете работать.
– В таком качестве – нет.
– Будете. У вас происходит какое-то головокружение…
– От чего, Юрий Петрович? У меня в театре – от чего?
Договорились до того, что я, отказавшись от участия в спектакле, должна буду уйти из театра… Веселые дела! После – опять репетиция.
Записка Лёни:
«Родненький мой, откликнись!
Мне очень плохо без тебя. Напиши хоть два слова, чтобы я чего-нибудь понял. Я не верю, что тебе без меня хорошо. Что-то нехорошее сейчас между нами происходит. Надо что-то делать, да?»
Уже так далеко все это.
Самое верное дело – рассчитывать в таких ситуациях только на себя, доверять только своим силам, в себе самой искать опору. Я должна быть готова к худшим испытаниям.
Я устала от беготни, от Лёни. Он ищет встречи. Нервный. Похудел. Бежать, но куда? От боли хочется кричать, она исчервивела меня. От меня, кажется, ничего не осталось – одна оболочка.
Даже если случится встреча, о чем говорить? Все слова сказаны, да и они давно уже превратились в пустые слова, для него ничего не значащие.
– Тебе не кажется странным настаивать на продолжении отношений, когда ты собрался узаконить отношения с другой? Ты никогда не убедишь меня в том, что тебе… Желание поудобней сколотить жизнь? «Что нехорошее происходит?» Уже произошло, когда узнала.
И назавтра – чужой. Сразу вспомнилось все, что говорилось 3–4 дня назад, как легко ушел: знал о распределении квартир. Это уж потом до меня дошло. Все это перевернуло меня настолько, что наутро я проснулась абсолютно излеченной от тебя – тобой. Ревность и всякое производное от нее охлаждает меня, а не наоборот…
Отношения нелегкие, болезненные, потому что до конца не честны друг перед другом. Я не верю тебе. И как я могу положиться на тебя, когда ты сам в себе не уверен. Твоя нерешительность меня оскорбляет…
Днем встретились в ресторане «Поплавок», что на Москве-реке, недалеко от театра. Зачем дала себя уговорить на встречу?
– Болен тобой.
– Чего ты хочешь?
– Тебя.
Долгий, мучительный разговор. «Как я мог сказать, объявить всему театру, что люблю другую женщину, которая притом еще замужем… Она быстро собрала документы… Что я мог сделать?! Все знали, что она живет со мной в общежитии…»
– «Я хочу, чтоб ты стала моей женой!» Помнишь?
– Да, я хочу, чтоб ты стала моей женой!
Переданная мне записка от Лёни:
«То, что происходит, нелепо, чудовищно. Я в это не верю. Я прошу тебя помочь мне, а ты отказываешь. Но ты, наверное, права. Я люблю тебя, но вижу, что в тебе все убито.
Спасибо за все, мое счастье! Не думай обо мне плохо. Я все время пытался жить только для тебя. Прости, что всегда получалось что-нибудь неладно.
Как только найду работу, я уйду из театра. Буду стараться. Прощай, любовь моя, золото мое, жизнь моя. Вспоминай меня неплохо, прошу тебя».
7
Семья в кондрашке от З. Пришел с пьяным «другом» в 1 час 30 минут из «Камы». С мамой – истерика, сын проснулся – плачет. Выгнать «друга» не было никакой возможности. Озверела. По-моему, у меня один конец – Кащенко. Потеряла голос. З. пьян вдребезги. Никто ему не нужен. Зачем же тогда нам – он?
З. не пришел на репетицию. Мама попросила сходить для Дениса в магазин – отказался.
На репетиции сорвалась с Ю.П.: не выдержали нервы. Что за жизнь!
Главное в жизни – лошади! Где они, мои голубые лошади?
Нужно что-то делать с З. Если уж так невозможно, как у нормальных людей, надо разбежаться, чтоб не доводить до ненависти отношения.
Репетиция. День рождения у Машки. У нее не выходит с квартирой. Грустный день.
Л.: Много думается. Как решишь?
Предложение на встречу.
Л.: Надо поговорить!
«Когда кровать расстелена и около – две пары туфель, и когда два сердца рядом, – это жизнь! Тогда наступает жизнь!» Это ведь моя жизнь.
Страшный день. В театре Лёня передал Золотухину два больших зеркала, думая, что держит одно. З. взял одно, а второе упало и разбилось. Маша осколки спустила с водой. Огради их, Господи, от несчастья.
Завтра целый день без тебя. И опять – пришло, и опять нужен. И никак от этого не освободиться.
Дожить до завтра!
Помру, если не случится четверг.
Какое счастье! Мы у нашей подруги Лены Виноградовой – вдвоем. Почему-то было тревожно, грустно, как будто уже есть что-то, а мы этого еще не знаем.
(Эти мои неясные предчувствия в свое время оправдались.)
(Вырваны почему-то страницы.)
Сдача «Пушкина». Наконец-то. Слезы после спектакля.
Песенное счастье. Как в весну и впервые.
Прибыли поздравления и чьи-то стихи.
Показываю стихотворение Лёне.
Я: Ты?
Л.: Нет.
– Нет?
– Нет.
Пили с З. всю ночь. Много говорили о Лёне.
– Я заболела письмом. Я о стихотворении.
– Ну, болей дальше.
Реагирует так, как будто действительно не его стихи, – раздражается и нервничает. А если не его, то чьи?
И шел снег, хоть и весна. Какая печаль… Печаль… Зачем столько «не то». Может быть, я уже и жить – без – не могу?
Я: Я поняла, что оно не твое, потому что оно мне не дорого. Я его уже забыла.
Все равно – не то.
Как быть завтра?
Червоточило все то же. Может, все из-за болезни? Не было у меня сил любить. Не поняла его слов – «ты победила меня».
Л.: Подожди еще немного, потерпи. Дай встать на ноги. Все будет твое.
Клялся в безграничной любви.
– Буду любить тебя всю жизнь. Это проверено годом. Без тебя нет жизни.
Звонок Вари (Машиной домработницы): «Береги Лёньку. Его так жалко».
Захотелось в Пушкинский музей – наглядеться на импрессионистов, броситься в кувшинки.
Л.: Надоело прятаться. Хочется открыто.
Была сдача спектакля «Товарищ, верь!». Обсуждение. Радость быть рядом. Когда я выхожу из «возка» и ты подаешь мне руку, я ощущаю себя птицей с огромным сердцем и поющей Душой – счастливое парение.
Злой.
– Ты больна?
– Да. А ты как себя чувствуешь?
– Прекрасно. Я вообще здоров, как бык. (Вышел злой.)
(Через паузу.)
Л.: Мне нужно с тобой поговорить. У тебя есть немного времени? Много не отниму. Удели, пожалуйста.
Я: Хорошо. А что случилось?
– Нужно поговорить. Накопилось. Нужно сказать кое-что.
– Пожалуйста, только не пугай.
– Да тебя ничто не может испугать.
Жонглирую хрустальными сосудами. Чаще вспоминать такие слова, как «беречь».
Неужели?.. Неужели возможно?! И как страшно не давать тебе жизни, милый. Ты мог бы быть очень красивым и очень умным и увидеть мир!
Ты знаешь, как вкусно пахнет сено! И как… и никогда не понятно, грусть это или радость…
…А еще, маленький, можно бегать по горам где-нибудь там, где дикие тюльпаны… это далеко… Если сорвать, они могут погибнуть, и мы их трогать лучше не будем. А еще бывают слезы и бывает горько… Когда обижают собаку, она плачет, и лошади плачут. И вот еще: если посмотришь на солнце сквозь ладошку, увидишь красные полоски между пальчиками. Можно научиться этому радоваться…..Жить!
Я у Татьяны Лукьяновой, то есть у Таниной бабушки. Хожу к ней гадать. Она – моя старенькая подруга, бросает карты. Опять и опять – одна моя карта у Лёни.
Не имеешь права при мне уйти освистанным. Не имеешь права, потому что я тебя люблю.
Если даже «нет», то веду себя определенно, как будто нас уже двое. У Галки Орловой месяц назад при гадании получилась «белая мышь». Появилось множество раздражителей внешних.
Подозрения… стало плохо в лифте. З. выволок меня на площадку. Очнулась – не вспомнила, как случилась дурнота. Посинела до черноты. Приехала Марья, отвезла в «Цеткин». Оттуда – в «Склифосовского». Долго нет З. с зубной щеткой и мылом.
Премьера без меня. Звонила в театр, там свой гудеж, свои заботы, своя любимая возня. Премьера! А я вся в белом, дрожащая до театра. Завтра Машка обещала рандеву.
Ну что ж, отоспимся. Пусть отдохнут без меня.
Что за радость видеть в больнице друзей. Пришла Машка, и жизнь стала веселей. Покурили, поговорили – как будто год не виделись. Читать нечего. Тоска. Заяц не оставил Тендрякова – пожалел. Любимый беспокоится.
Написала на маленьком клочке:
«Мой последний спектакль “Товарищ, верь!” – помнишь? Это от нездоровья, была неправа. Не волнуйся, все будет хорошо. Жизнь прекрасна! А вообще – тоскливо и хочется видеть тебя. Целую нежно…
Это я.
Родненький, не волнуйся».
Операция. Сейчас бы натянуть джинсы. В палате – я, Мальвина, Галя (красивая) Потолокова, Таня в очках и с кашлем.
Отпустили. Не умею побежать. Солнце криком. Ласковая травка колется в глаза, а я удираю из Москвы, я еще нужна ей, но другая – здоровая. Бегу от себя – к себе. Ну, вот и здравствуй, Жизнь! Здравствуй!
В глазах Любимова слишком уж нескрываемая претензия, заставляет чувствовать себя виноватой. Почему? Хотела поздравить с днем рождения театра, открыла было рот – отвернулся: «Да, забыл всех поздравить…» Понять его отношение ко мне невозможно. Да и не нужно – Бог с ним! Считает меня дезертиром.
Спектакль прошел гениально. Жалко ребят, которых забирают в армию – Лешку, Бориса[5] и Лёню. Ужас!!!
Встретились с Лёней.
– Как ты? Была больница?
– Это в прошлом. Живучая я.
– А ты похудела… но ты же хотела.
– Да, но не так. А правда, говорят…
– Да. Скоро.
– Где?
– Далеко. Я тебя найду.
Потеплело. Перевесила пальто, – наверное, обидела.
Антохин В.М.[6] увез З. на вокзал, потом пили у его девушки.
Весь день тоска жуткая: где? как? о чем? Надо уезжать в Звенигород. Что опять со мной, Машка?
Да здравствует 1 Мая.
Во-первых, впервые кашлянула и пополам не сломалась, во-вторых, прыгнула и не рассыпалась, в-третьих, чихнула и не упала в обморок. Чего же больше сейчас желать от жизни? Болеть иногда полезно. Успела прочитать много хороших книг.
У меня ощущение надвигающейся радости. Что-то должно случиться.
Театр: у Марьи – плохая полоса. Господи, помоги ей. Надо ее ободрить. Л. подошел, поздоровался.
Грибная сырость. Радостно. Горблюсь над шишками. Нежность ранней травки. Нашла муравейник, значит, будет не скучно. Поклонилась нашему с Ленкой месту, где рождались воздушные замки с принцами.
Проводил З. до Рузы. Живу в номере 13. Значит, все будет хорошо.
Ходят бабушки-ладушки, и льет не очень-то гостеприимный дождь, а я в туфельках на босу ногу. У солнца роман с вербой, чуть выглянуло и осыпало ее бриллиантами. Она стоит и воображает…
Проорал петух, и я окунулась в Павлово-Посадское детство, где меня заклевывал засранец-петух.
Сегодня не будет душа, где-то что-то прорвало. Надо бы продлить путевку – в театр почему-то не тянет.
(Вырваны страницы.)
Звонила Марья – скучно-одинокий голос. Пришел в гости Юра Смирнов, поговорили.
Комнатка. На столе – Денечкина фотография. Сын задумчивый. Любит музыку, остервенело дразнит домашних. Самолюбивый и ранимый предельно. Кто-то из тебя вырастет? Маленький, так неспокойно за тебя. Нельзя заниматься физкультурой? Будешь! Будешь плавать, бегать, прыгать и плевать на врачей. А главное, мечтаю свозить тебя на море, ты полюбишь его на всю жизнь, и расскажу про моих лошадей, о которых знаю только я одна.
Ходила на свидание к корове за молоком.
Впервые почувствовала угрызения совести. Папочка, прости меня, прости за то, что редко о тебе вспоминаю, прости за неразбуженную память.
Перед завтраком встал мужчина, весь в орденах, и поздравил сидящих в зале с праздником. Горло будто перетянуло чем-то, горько стало, и – слезы… За столом сидят пять человек, двое плачут – я и соседка напротив: у нее, наверное, погиб муж. Много орденов. И чувство страшной виноватости, и хочется перед этими людьми встать на колени и просить, долго просить прощения.
Прости, папа.
Оказывается, воздух Рузы вреден для моего сердца. Теперь понятно, почему не вылезаю из кикимор, страшна, как Яга. Какой сейчас театр? Напугаю зрителей, никакие гримы не помогут.
У Иваненко[7] – плохие дела. Нехорошо прошлись по ее адресу.
Осталась обыкновенная жалость к нам, к женщинам. Все не так, как нужно, почти у всех. Что за жизнь! У Машки, оказывается, на «Зорях» сорвался трос, и она плашмя упала на сцену. Сейчас болит голова. Недаром в Рузе было нехорошее предчувствие.
Я в Москве. Пришла в театр, обрадовалась девочкам.
В гримерную вошел Лёня. Смущается, как ребенок.
– Здравствуй.
– Здравствуй.
Улыбается хорошо, счастливо, дольше, чем нужно, смотрит. (Ушел.)
– Что это? – спрашиваю.
– Ты что… Лёнька жутко в тебя влюблен. (Делаю удивленные глаза.) Между прочим, когда тебя не было, он ни разу не зашел к нам в гримерную.
Сон. Целовалась с З. – быть ссоре.
Два спектакля «Час пик». Тяжело. С непривычки здорово устала. Ничего уже мне не нужно. Инерция. Обещано письмо.
(Зачеркнуто.)
Вчера отправила маму с Дениской в Павлово-Посад на три месяца.
Спектакль «Товарищ, верь!». Начало. Пробегает мимо, никаких знаков приветствия. Веду себя так, будто меня это вовсе не занимает. Прибегает. Предложил сигарету.
Л.: Ты изменилась по отношению ко мне, – я чувствую.
Я: Нет, ты ошибаешься, хорошо отношусь к тебе.
Губы клюнулись в щеку…
По-моему, это проявление нежности меня нисколько не возбудило, но я улыбалась.
– Я рад сегодня, счастлив, что ты ко мне сегодня другая.
– Тогда играй гениально.
Играл действительно гениально.
Вру сама себе. Я счастлива, и меня к нему страшно тянет. Во время спектакля подходил уже совсем счастливый.
– Я сегодня играл для тебя, – ты слышала?
– Слышала. Я все слышала.
Завтра ровно год со дня нашего рождения – 19 мая.
Письмо Лёни мне:
Любимый мой!
Так хочется увидеть тебя и выговориться!
Исполнилась наша годовщина. Я помню. Хорошо бы в конце мая, то есть через 7–8 дней, встретиться там же. Но если, конечно, это возможно…
…а мне напиши новую. Сегодня же. И передай, ладно?
P.S. Я тебя очень-очень-очень люблю!..
P.S. Напиши мне что-нибудь ласковое».
Вера Гладких[8]: «Видела тебя во сне, но не пугайся: хорошо видела. Ты целовалась с З.».
«Привет. Это к ссоре». Господи, не много ли поцелуев с З.?
Действительно, мы поругались.
– Верушка, прошу тебя: завязывай со снами, надоело быть героиней в твоих снах.
Панически боюсь снов. Сон перед операцией – под выходной. Подошла Гладких: «Я тебя плохо видела во сне: ты была абсолютно голая и бритая, но не волнуйся: сон до обеда». Потащила З. в «Каму», чтоб успеть до обеда, но страшно захотелось курицы, которой там не оказалось. Купили в магазине, и уже в лифте мне сделалось плохо.
Вчера на спектакле понравились З. и Л. Лёня гениально играл, а в финале – «…тоска какая!» – зал вымер. Скажу, обрадую.
О приметах.
Зеркало, упавшее 17 февраля, а 23 февраля – «как будто уже что-то есть такое, а мы еще не знаем».
12 апреля – операция.
Машка, говорят, прекрасно репетирует Кабаниху – умничка! Алла[9] не понравилась… Нужно звонить Т.Додиной.
У З. – травма душевная – не дают заслуженного «заслуженного». Это, очевидно, обидно, посвящая работе жизнь и делая из нее кульбит.
Позвонить Татьяне Горбуновой.
В гости – к Дениске. Милый, славный, нежный сын. Мама рассказала, что, когда в прошлый мой приезд, простившись и опаздывая на поезд, я побежала по дороге, Денис, глядя мне вслед, печально произнес: «Как жалко маму! – И после паузы: – Обидно».
В этот раз долго не отпускал, но не плакал. Долго стояли с бабушкой, пока я не скрылась.
Вечер, свободный от спектакля. Дома – гости, 10 человек. Хорошо «отдохнули». Под финал – М.Ланца и Э.Пиаф. Час ночи. Отдраила квартиру, и опять тишина. З. едет из Ленинграда на Голгофу.
В театре свирепствует Главный… до тошноты… приходит в бешенство…
«Наберу половину новой труппы взамен нерадивым артистам!..» – кричали ненавидящие глаза. Я не припомню, чтобы Ю.П. за праздничным столом после очередной премьеры поднял тост за своих артистов, не помню. Не было такого.
Наберешь и проиграешь. Никто из молодых артистов не будет выболен твоей болью, не будет повязан общими неудачами и радостями, как твои старые артисты. Пробросаешься и останешься один, и никто тебе не споет Кузькина[10] в твой… час, когда тебе будет плохо. Ты останешься один, будешь взывать, но тебя никто не услышит.
Сегодня! Ради этих дней живешь. Что делается со мной – не знаю. Нежность. Нежен. Тоска…
Шампанское продиктовало письмо-записку: «Милый, нежный друг мой, много на бумаге не объяснишь, и, я думаю, этого не нужно делать. Меня бы очень огорчило, если бы ты отнесся к этой записке как к бреду настроения. Как знать, может быть, мне суждено жалеть об этом, но все же обстоятельства и невозможность вырваться из общего круга заставляют нас оставить друг друга. Ты – умный, добрый и все поймешь. Меня с тобой связывает более нежная привязанность, чем ты себе можешь представить, поэтому не думай, что решиться на это мне просто. Я в отчаянии, но любовь подобного рода стала для меня пыткой. Уверена, что и для тебя – тоже. Разве не пытка – чувствовать, что ты помрешь, если сейчас же не увидишь любимого человека, а его – нет и еще много-много дней не будет. Я люблю тебя, и это со мной, и этого у меня никто не отнимет, но что-то, мне дорогое, ушло. Ничего не надо выяснять. Я это сделала за нас обоих, – доверься мне…»
Два тяжелых спектакля. Вечером еле доиграла. Такая тоска. Убежать бы куда-нибудь и выплакаться. Весь второй акт изображаю веселость – глупо. Он – грустный.
Дома с З. уговорили бутылку коньяка. Обсуждались половые проблемы.
Рынок. Еду к маме и к Дениске в Павлово-Посад. Послезавтра день его рождения – четыре года. З. носится по магазинам.
Целый день с Денечкой. Пруд. Лошадка-хулиганка и испуганные глазки сына. Ах, как здесь хорошо! Деревня умиротворяет… И – запахи! Вот оно – настоящее! Но чего-то не хватает.
Зайчик в каком-то раздрызге душевном. Жуть, как жалко. Какое-то щемящее чувство к нему. Хочется обогреть, но все – против: проклятая мозоль, нет обеда. Погоню сдать белье. Все не так.
«Пушкин». Лёня уткнулся в руку Марьи. В поклонах очень близко ко мне. После спектакля: «Так не делают». И прав.
Л.: Нужно поговорить.
Я: Хорошо. В свободное время.
Как никогда, я вне всяких дел. По правде, всякая деятельность вызывает у меня отвращение. Не хочется никаких развлечений, и трудно сказать, что меня может сейчас заинтересовать. Наверное, ничто. Усталость – до мозга костей. Духота действует на нервы. Лёня умоляет о встрече. Расчет мой на серьезное прочтение записки провалился. Господи, помоги выстоять. Как же тяжело. Как трудно бороться с любовью. Впереди – лето, его суета, надеюсь, задавит, проглотит тебя, меня со всеми нашими переживаниями.
Глупо жить в разлуке, когда люди любят друг друга, когда их связывает такая непосильная любовь.
«У меня накопилось много противоядий. Сейчас расставание не принесет мне тех страданий, которые могли бы быть раньше. Сейчас будет все гораздо проще, но я рассчитываю все-таки на поддержку с твоей стороны. Если у тебя осталась хоть капля дружеских чувств, взаимопонимания, ты не станешь меня мучить и прекратишь какие бы то ни было выяснения. Я умею забывать тебя или нет, – могу не страдать, когда тебя долго нет рядом. Но когда ты рядом с твоим непониманием ситуации: “Родненький, что происходит между нами? Я жить не могу без тебя…” – это тяжело. Мало удовольствия от твоих заявлений – “мне удобно во столько-то, сейчас могу, потом – нет” и т. д.
Скучно все это и вызывает у меня нехорошие эмоции. Жаль, что отношения дошли до такого уровня говорильни. Знаешь, когда мне нужно остудить себя, я заставляю себя вспомнить некоторые эпизоды из нашей жизни. И вот такие мелочи, как под Новый год – с письмом, когда ты мне отказал в чью-то пользу, когда тем летом обещал и не написал ни единого письма, а я ждала и, что совершенно неожиданно…»
. . . . . . . . . . .
Помнишь, о чем мы договаривались, когда разъезжались?.. Ты хотел, чтобы я осталась одна… Ну, это прошлое. Сейчас отношения качественно другие. И опять тот же вопрос: зачем, Лёня? Пусть не сразу, но все в конце концов забывается, забудется и это. Чувства, которые еще существуют, нужно и должно подавить. Потом мы оба не простим себе наших длиннот.
Шесть дорог в трамваях, шесть счастливых билетов, и – потерян зонтик.
День рождения З. Трезвый: месячник у него.
Еще не вечер. Кремье «Когда умирает любовь».
…И чего-то жаль. Письмо Лёни ко мне:
«Милый!
Происходит что-то ужасное. Казни меня, избей, но реши, наконец, как со мной быть. Ты видишь, я не волен в своих мыслях. Ничего не могу поделать со своими кошмарами. Ты не можешь ничего поделать, я вижу, ты хочешь, но не можешь, не умеешь мне помочь. И все-таки помоги мне! Мне сейчас как никогда нужно твое понимание и великодушие. Я не дышу без тебя! У меня лопается сердце! Дождись хотя бы, пока я не подохну, а там пусть будет как будет.
Ты – это всё. ВСЁ! Другого не будет, не может быть.
Если ты чувствуешь, что уже не выдерживаешь моей болезни, руби со мной сразу. Не давай мне медленно умирать.
Ты сказала мне сегодня: “Я знаю, что надо делать, но не скажу”. Ты задумала что-то плохое, страшное, да? Будь со мной жестока, но честна. Сначала убей меня, а потом делай то, что задумала. Ответь сегодня, сейчас, а то я умру».
Назойливая нежность. Да что же в самом деле со мной? Становлюсь мазохисткой. Хочу ненавидеть! Не люблю… Взорвать! Ну и что? Все вранье!!! Прогон Островского[11]. Как жаль, что я не в спектакле. Хороший спектакль и молодцы ребята.
Поссорились с З. серьезно. После 12 ночи пришли Т.Лукьянова с друзьями на два часа с его разрешения. Наутро не разговаривает. Я извинилась за ночное, но он, удобно для себя, отключил память и через день написал записку: «А дело заключалось в том, чтобы наутро сказать: “Извини!” На копейку самолюбия».
Позавчера после спектакля «Товарищ, верь!» З. ушел как будто бы к Бурляеву[12] и пришел очень поздно. Вчера весь день его не было дома, и не пришел ночью. Использовал ссору. И ведь тоже – сердечные дела. Дай бог ему здоровья.
Увидеть Шагала.
Около 1 часа – к Галке Орловой.
Весь вечер было плохо. Ненавижу себя, но я люблю!!!
До рева – плохо. Вечером поехала к Галке, которой не оказалось на месте. Просидела два часа, оставила записку с настоятельной просьбой прийти ко мне.
С 9:30 до 10:30 у меня – Галка. Немного успокоилась. Вечером «Послушайте!». Вдруг – человек и на «вы»: – Здравствуйте.
«Час пик» – утром. Грустный Лёнька. Вечером не выдержала, пришла в театр. С Т.Ж.[13] спели «Вальс при свечах». Что ж, может, получится, уже прилично. А с З.П.[14] пели превосходно.
Неймется мне. Тоска. Дома ничего не греет. Слоняется З. Почему мы не разошлись? Почему он не уходит?
Я одна дома. Звонок в дверь. Открываю – Лёня.
– Родная моя, я на секунду. Ты уезжаешь, – куда тебе писать?
– Все равно не напишешь…
– Напишу.
– Как в том году?
– Поклянись, что никому не скажешь, ради твоих и моих будущих детей.
. . . . . . . . . . .
– Если бы не ты, я бы повесился. Дома чуть не дошло до развода, крупно наговорили друг другу гадостей. Она все время взвинчена, жалуется, что отощала и совсем старая стала.
– Извини, ей нужен ребенок, – успокоится.
– Нет…
. . . . . . . . . . .
– Через 10 минут уйду.
Грустно, но слов нужных нет. Постояли. Какая страшная фраза: «Ради моих будущих детей».
…Как противно затошнило…
Я: Я мешаю тебе?
Л.: Это после всего, что я сказал? Ты презираешь меня за трусость?
Я: Немножко.
. . . . . . . . . . .
– Тебе куда писать?
– Не нужно.
– До встречи.
И так просто ушел. Про себя – «прощай» и – «не уходи».
Бедная Машка. И у нее не так все просто.
Конец сезона. Через три дня – Сухуми. Дома приделала занавес из бамбука. Чувствую себя одиноко. Хоть бы З. приезжал, что ли.
Прибежал Лёнька за своими рукописями. Искала – не нашла. Пригласила пройти в комнату – отказался: спешил куда-то.
Как я люблю своих друзей! Господи, огради их от бед, от всяческих несчастий. Дай им мир, и пусть им будет уютно в этой жизни. Счастье, что у меня есть настоящие друзья.
Я в Павлово-Посаде с мамой и Денисом. Обещала обратно в Москву приехать поздно, но приехала, как в анекдоте, раньше. Дверь в квартиру – настежь. За столом – огромная девица. На столе – бутылка вина, бокалы и коробка конфет.
Я: Журналистка?
Она молчит.
ЗОЛОТУХИН: Нет.
Я: Кто она?
З.: Аленушка, ты кто?
ОНА (пожимает плечами).
Я: Вы что тут делаете?
(Опять плечи.)
– Пришли по делу?
З.: В гости.
Я: Откуда она взялась?
З.: С телевидения. Вот зашла.
Картина Репина «Не ждали». З. бегал за водкой, оставив ее одну дома. Мама пришла бы в ужас. Как окатило грязью. Стыдно сказать, как я со всем этим разобралась. З. был пьян вдребезги. Раненую амбал-девицу «проводила» до лифта. По-моему, чем-то разбила ей голову.
Золотухина штурмует любовными письмами К.
Я в Сухуми с запиской Олега К.[15] главврачу с просьбой о моей опеке. От природы русая, сейчас я блондинка. В понедельник отправлюсь на турбазу, а сейчас три дня я вынуждена буду ночевать в доме для гостей, что стоит около железнодорожного вокзала. Опекали так, что не знала, как унести ноги. Страшно выйти из дома, замуровала себя: закрыла окна ставнями, выключила телефон, телевизор. Тишина. Кромешная тьма, и только в туалете – солнце. Туалет – огромный, и высоко – окно. Это моя «прогулочная» комната. Ночью читаю молитву: «Защити меня, Господи, силою честного и животворящего своего креста и сохрани меня от всякого зла».
В понедельник утром вдруг слышу, как кто-то поворачивает ключ в замке. Замерла, про себя в который раз читаю молитву. На улице – жаркое солнце, людская суета, а у меня в доме – мрак и я во мраке. Жду. Медленно открывается дверь и – услышал меня Господь – входит женщина (уборщица). Увидав вдруг меня, возникшую из темноты, – испугалась. Быстро объяснив ей, кто я и почему здесь, оставила записку, не забыв поблагодарить хозяев за три дня «отдыха». И наконец-то, стряхнув с себя трехдневный страх, вышла в мир, к людям. От слепящего солнца заболели глаза. Я знала, что в Сухуми где-то отдыхает моя подруга Лена Виноградова, с которой еще в Москве мы договорились обязательно здесь встретиться, для чего я должна была с турбазы послать ей телеграмму. Значит, в любом случае я еду на почту. И сейчас, сев в автобус, я мечтала: «Вот если бы я вдруг увидела Лену на улице, я бы заорала на весь автобус: “Лена-а-а!”». Вдруг меня кто-то хлопает по плечу, поворачиваюсь – моя Ленка! Она тоже по моему поводу ехала на почту. Воображения и слов не хватит, чтоб описать мою радость. Это было как в сказке.
И как год назад – дожить бы до завтра. Встретились глазами – сердце сжалось. Машка говорит, что ребятам грозит армия.
Неужели – в армию? Ничего не понимаю. Растерянный, безвольный. Куда-то его водят, около него всегда люди, и у меня нет никакой возможности подойти, узнать, что происходит. Сердце сжимается, когда вижу его растерянным. Через Марью передала ему записку:
«Родной мой, не могу не проститься, пусть даже через бумагу. Мне много есть, что сказать тебе, но не теперь. Плохо мне без тебя. Долго я оберегала тебя от этого, но сейчас я хочу, чтобы ты знал это. Я люблю тебя, и мне плохо оттого, что я ничего не знаю про нас с тобой. Буду молиться за тебя».
Ответ Лёни мне:
«Милый мой!
Ни о чем не горюй!
Ты видишь, как у меня все плохо. Многое от этого.
Я о тебе помню. Но сейчас мне тяжело, и я хочу пережить это время один. Иначе мне будет совсем трудно. Целую тебя».
Почти неделю пребываю в неведении. Чувствую себя оскорбленной: меня от себя отстранили. Понимаю: горе и радость разделяют с женой. Я – не жена. Ну, а если ты любишь и с ума сходишь от незнания, что происходит с твоим любимым, и ты ничем ему не можешь помочь, потому что доступа к нему нет…
(Сознательно выбрасываю стыдный, позорный мой монолог по поводу Лёниной семьи, его подруги, про то, что его «семейный партнер» лепит его по своему подобию… «бойся серости и безликости», про «борщи, котлетки, рюшки», – в общем, ревнивая гадость, которую я никогда себе не позволяла.) Ответная записка Лёни:
«Милый мой!
Ну что же это такое? Разве это взаимопонимание? Я думал, что ты хоть как-нибудь сообразила из предыдущей записки. Я сознательно хотел удалить тебя на время всех этих испытаний. Ведь, пойми же, нам труднее было бы потом. И вдруг то, что я хотел избавить тебя от сопереживаний по поводу моих неприятностей, оказалось для тебя поводом почувствовать себя оскорбленной. А ведь все совсем наоборот!
Я хотел пощадить тебя, а ты снова бросаешься в крайности. Ты знаешь, что ты для меня значишь! Так не мучь же меня еще больше. Если в тебе осталось хоть что-нибудь настоящего ко мне, будь умницей!.. Заклинаю тебя.
P.S. Люблю тебя, жду тебя, целую нежно-нежно. И давай будем мужественными еще хоть какое-то время. Напиши мне ответ, пусть коротенький, но сегодня же».
Утром отвела зареванного Дениса в детсад. Через час – на «Бедную Лизу» в ВТО. Нехороший месяц. Ползи в свой омут, плесневей.
Записка Лёни:
«Любимый!
Мне горько и тяжело от последнего разговора. Оказывается, мало пытаться быть благородным по отношению к людям, надо еще и соответствовать их представлениям о людях. А мне казалось, что достаточно не быть подлым, а уж дружить или не дружить с кем-то – это дело свободного выбора каждого. Я никогда не думал, что когда-нибудь доживу до дня, когда меня назовут “серостью”. В другой ситуации я бы этому посмеялся, но это процитировала мне ты. Сегодня они назовут меня “серостью”, завтра – “подлецом”; послезавтра – как-нибудь еще. Меня это не огорчило бы. У всякого нормального человека должны быть враги. Но я никогда не думал, что ты можешь искренне разделять подобные убеждения. Ты-то меня знаешь!.. Ты знаешь, что я один. Один. Я ни на кого не давлю и не хороню под собой ничьих индивидуальностей. А еще труднее кому-либо задавить меня самого. Пожалуй, это можешь сделать только ты. Кому-то я нравлюсь, кому-то кажусь уродом, разве я могу угодить всем? Главное, чтобы я соответствовал твоим представлениям о чести.
Я нуждаюсь в тебе, как ни в ком, и ты же убиваешь меня, как никто. Более того, ты бегаешь по театру и не чувствуешь, что я ранен, что каждую минуту я жду твоего взгляда, твоего слова…
В чем я виноват? Пусть кто-нибудь мне объяснит. Кому я сделал плохо? Кого я предал? Кого я обидел? Кому перешел дорогу? Почему этим посторонним и неинтересным для меня людям я должен доказывать, что я лучше, чем они думают, почему?.. Неужели я должен сомневаться еще и в тебе, в том, что твою зоркость и трезвость можно отравить гадкими разговорами обо мне?.. Найди время завтра же поговорить со мной или передать записку».
У Лёни, говорят, сотрясение мозга. Он в больнице. Взяли пункцию из спинного мозга. Господи! Спаси и сохрани его, Господи!!!
Шестого декабря был отменен «Товарищ, верь!». Я подвернула ногу, которая враз распухла. Ездила в «Склиф». Хочется репетировать…
Наконец-то поставили телефон. За целый день измучили его, беднягу, звонками. Накатило весеннее.
Лёне вернули паспорт. Армия – слава тебе, Господи! – позади, но состояние ужасное: тошнит от всего, ест плохо.
Весь вечер рядом – теплый, нежный, трогательный и близкий. Мой бесконечно родной! Мы счастливы!
Новый год. Год любви, Афродиты, семейного благополучия, красной розы, тигра и т. д.
– Хороший год. Здравствуй!
Прошедший год у меня – год любви, в семье – помойка. 1974 год. Чем-то ты обернешься для меня?
В час ночи, чтоб никто не догадался – кто, – шепотом многих из театра поздравила с Новым годом и пожелала счастья.
Дни никакие. Дни ожидания. Днем втроем: я, Лёня, Марья. Разговор нашелся, неловкость ушла. Над головой грело солнце, и была теплая радость.
Перед спектаклем «10 дней…» пришел после болезни шеф. Цвета желто-зеленого, но элегантен и красив. Похудел.
Опять «Зори», и опять скверно с голосом.
Весь вечер – звонки. Знаю, что Лёня. Поднимаю трубку – молчание. Грусть. Музыка. Сентиментальный Париж. Под его крышами любовь, а в любви – грусть.
Должна прийти Т.Горбунова. Бесконечные звонки и опять молчание.
«Послушайте». Тревожно за Марью: нехорошо плакала: «Я сломалась». Плакала мрачно, безысходно. Хочется дать немного тепла, но у кого сейчас есть время на человека? Бегаем, суетимся – зачем, куда? От суеты болит голова и ломит кости, и нет покоя. Сами с собой живем в несогласии.
У Лёни появилась «коробка», о чем мне сообщил на бегу и на бегу поцеловал: «Люблю, люблю, люблю».
Я вслед: «Я тоже, я тоже, я тоже».
У Полицеймако.
Л.: Как живешь?
Я: Плохо. А ты?
Л.: Могу только лежать и читать.
Тоска… тоска. Жить невозможно – без.
Хмель[16] подарил свои ноты к песням.
Лёня лечится.
Колокольников обещал помочь с заграницей. Париж-Париж.
2 часа – телефонный звонок. 27 телефонных звонков за день.
Как оказалось, мы искали друг друга. Какое счастье, что была минута, и мы могли обняться и стоять, как раньше. Он глядел мне в глаза, потом нежно прижал к себе:
– Не предавай меня, Нинча, ты плохо понимаешь мою жизнь. У меня никого не было и нет роднее тебя.
Я люблю тебя. Ради тебя живу и работаю.
– Знаю.
– Я тебе говорил: у меня появилась «коробка». Родная, позаботься о времени.
А меня душили слезы, которых было так много, что они никак не могли вылиться наружу.
Пошлое времяпровождение в «Угольке»[17] (с обеда до ужина). Вечером сказано себе – «хватит».
Телефонный звонок в 8 часов 30 минут. Телефон не сработал – Лёня.
Музей. Импрессионисты. Праздник души. На спектакле – большой пир по поводу дня рождения Сеньки (сына Семенова[18]). Продолжили в их квартире. (День рождения 12 января.)
Придет Лёнечка. Утром помирились с З.
Лёня специально пришел ко мне на 20 минут – счастливый.
Л.: Ты, наверное, нет? – Да-а-а.
– А я – очень! Очень! Очень!
Допустилась небольшая шалость.
По дороге домой из трамвая увидела Лёню, выгуливающего свою любимую собачку – Муську.
Прекрасный вечер с Денькой. Букваринск. Читает слова из четырех букв. Дирижировали 40-ю симфонию Моцарта, «Реквием», узнали букву «Р». Читали Чуковского, рисовали картинки к словам. Нам было весело.
Звонили Валерию.
В театре – плачущая Иза. Откровения. Репетиция «Деревянных коней». Я пришла в 9 часов готовая. Как пришла, так и ушла. Атмосфера бардачная. Пять минут – репетиции и 20 минут – на выяснение отношений. В зале сидели шведы, но в конце репетиции – «спасибо».
Лёня затащил меня в пустую гримерную, и мы целовались. Нам можно было позавидовать. Так смотреть друг на друга и любить можем только мы.
Письмо Лёни мне:
«Вчера мне было спокойно и легко. Сегодня уже тревожно. Сегодня уже начался завтрашний день. И сегодня уже необходимо увидеть твои глаза, чтобы понять, что я для тебя существую. Осталось восемь часов до того, как я тебя увижу.
А потом я еще смогу побыть один какое-то время.
Сейчас я тебя представляю до последней черточки. И знаю, что никого, кроме тебя, у меня нет.
Целую твои глаза, губы, шею, люблю тебя. Без тебя плохо, неуютно, скучно».
Во время спектакля с Тайкой – к буфету. Мой день ангела театр отметил выговором.
Золотухин – выступление в Политехническом. Вечером поедет к К. в Ленинград.
Вечер. Дворики. – Ты самая большая моя удача в жизни.
И белый снег, и подворотня с силуэтами. Снег тает от горячего дыхания. «Любимый», «любимая», «Нинча моя», «дорогой мой». Я и Лёнечка. Мы крепко держим друг друга.
Чуть-чуть расконтактились с Марьей. Собраться бы!
Демидовой в понедельник – принести шмотки.
Под руководством Макса Брегера – «Моя прекрасная леди». Сладкое ощущение счастья – вот настоящее искусство.
«Жизнь Галилея». Ссора с Лёней.
Быстро подошел ко мне: «Я не хочу больше с тобой дружить». И убежал. Господи, что это с ним? И что за пионерское заявление? Ничего не понимаю. Почему? – загадка. Всю ночь не спала, но выяснять не буду.
Звонки. К телефону не подхожу. Вечером мне передают записку:
«Милый мой!
Прости, если сумеешь. Вынужден царапать эту жалкую писульку, потому что боюсь непоправимого. Как же мы друг без дружки? Сразу же возникает какая-то тяжесть внутри. Это как ностальгия.
Объяснить свой поступок я в записке не могу, если позволишь, объясню позже. Знай только, что я принадлежал и принадлежу только тебе, – вот единственная правда. Нервы на взводе, и трудно все разложить по полочкам.
Не знаю, нужен ли я тебе. Боюсь, что нет. Но ты мне нужна. И сейчас речь идет уже не о твоем отношении ко мне, но о самом обыкновенном милосердии.
Я буду ждать твоего приезда из Рузы. Верю, что все образуется. Только не хочу никакой беды, слышишь? А то я просто не смогу дальше жить. Нацарапай мне хотя бы два слова.
Еще раз прости. Люблю… Жду».
Незачем писать и стараться чего-то поправлять.
«Час пик». Подошел после спектакля. Прошу отложить разговор после Рузы.
– Спасибо. Если бы не сказала… Больше бы ты меня не увидела…
Вечером фильм «А вы любили когда-нибудь?» – «Ленфильм». В эпизоде – Машка.
Села на диету Высоцкого (?) – две бутылки шампанского. Вечером ела за троих, точнее жрала.
Мой день рождения (настоящий день рождения 17 марта).
Спектакль «Товарищ, верь!». Шел плохо из рук вон. Общались с Лёней. Радость: «Если бы не сказала, не стал бы жить».
А днем – «Танька-пантомима»[19] с открыткой. На обратной стороне:
«Нинка! Ты права: ничего нет лучше и добрее лошадей и зоопарка! Они приносят счастье, и эта ежиха будет твоим талисманом. Это кусочек меня. А я желаю тебе только хорошего и доброго! Целую! Поздравляю!»
Отпустили в Одессу.
Л.: К морякам?
Я: Да!
Л.: Не отпущу.
Я: Я морально устойчивая. (Как посмотреть.)
Л.: Да?
Я: Ага.
Пришла на репетицию. Уходя, пококетничала и послала ему воздушный поцелуй.
В гостях у Галки Грачевой и Матвея Ошеровского[20]. М.А. – замечательный. Завтра – генеральная репетиция «Левши».
Дом звукозаписи. Записали с Высоцким две песни к к/ф «Контрабанда». Красивое танго «Белая мадонна» о любви двух лайнеров. Слова написаны Володей, как будто о нас с Лёней. Она его всю жизнь ждала, и, когда он стал никому не нужным, старым, поржавевшим, тогда с ним – «встала рядом белая мадонна». Запись получилась хорошая. Володя был галантен, выдвигал меня поближе к микрофону. В общем, все были довольны. Вторую песню «Сначала было слово» Володя должен был петь один, но передумал и предложил эту песню опять спеть со мной.
– Володя, я же не знаю ни мелодии, ни слов.
– Ерунда. У тебя в руках будут ноты со словами.
И потащил меня к фортепьяно, где я прослушала мелодию. Короче, и эту песню мы записали.
Вечером перед спектаклем встретились с Володей неожиданно под сценой. Лукавый. Начал было что-то, но осадил себя: «Нельзя: Валерий мой друг». Смешно. Потом: «У нас получилась замечательная запись, красивая. И вообще, у нас с тобой хорошо сливаются голоса. Давай сделаем с тобой пластинку?»
«Давай», – убегая, ответила я. Была озабочена совсем другими делами.
Опять письмо К. – Золотухину с ее «трахнуть», «спать с тобой не буду». Ушел бы к ней З., что ли. Звонок Лёни. Нежность. Какое-то наваждение. Не могу не думать о нем, тянет к нему. Когда нет рядом – тоска, хоть вой, и некуда себя девать. Ничего с собой поделать не могу. Никогда у меня не получится забыть его.
Ужасная, позорная со мной произошла история. Утром – спектакль «Тартюф». После спектакля Лена привела своего возлюбленного для знакомства. Я должна была дать ему оценку. Дала оценку положительную, показав большой палец. Уговаривают на полчасика в ближайший ресторан «Поплавок». После долгого сопротивления все-таки согласилась. И мы дунули. Там выпили за них шампанское. И здесь я погорячилась: мой пустой желудок вдруг взорвался очумелым весельем. Час, второй, на третий – дом уже не вспоминался.
За соседним столом заинтересовались моей особой: «Как Вас зовут?» – «Роза». – «Где работаете?» – «На “Трехгорке”, а по вечерам – у трех вокзалов» – так я себя развлекала. Как потом оказалось, сосед был приятелем Тани Лукьяновой, который только что посмотрел спектакль «Тартюф» с моим участием.
Кончились посиделки в ресторане на Ленинском проспекте: прокутили деньги в «Поплавке», поехали занимать деньги к какому-то знакомому, жившему на Ленинском. Мы в ресторане «Спутник». В зале – депутаты, у них в эти дни проходил съезд. Наш столик – ближайший от оркестра. Заиграли мелодию из фильма «Генералы песчаных карьеров». Ностальгия. Начиненная самыми чистыми чувствами, несмотря на отговоры друзей, пошла к сцене, нежно попросила сыграть еще раз, присев на край сцены. Заулыбались и стали играть, а я растворялась в музыке, думая, конечно же, о нас с Лёней. «Вы что тут расселись? Идите на место!» – какая-то неряшливая тетка схватила меня за рукав. Тетка не знала, что затронула «святое», и мой монолог навзрыд на весь ресторан про несовершенство российское и человеческое кончился в милиции, где и продолжился мой моноспектакль в присутствии нескольких стражей порядка. Сцена со слезами и соплями: «Если бы у меня был пулемет, я всех бы вас здесь перестреляла…» – вспоминать тошно. Потом, вдруг угомонившись: «Я, наверное, неважно выгляжу – у вас нет тут какого-нибудь зеркала?» Подвели к разбитому осколышу. Чуть пригладила полосы. Наверное, вид мой меня удовлетворил, и чуть-чуть по-хозяйски: «Я никогда не была в подобных заведениях, пожалуйста, покажите клетки, где сидят». И ведь поводили, показали. Господи, глаза б мои не видели и уши не слышали: страшные, лохматые, грязные, уродливые лица, которые хрипели, орали невесть что пьяное… безобразно орущая женщина, отчего стало особенно жутко. Экскурсия «удалась» и, спасибо сотрудникам милиции, привела меня в чувство. Когда привели обратно, спросили про мужа – есть ли? Голова кивнула.
– Позвоните мужу. Если он за вами приедет, мы вас отпустим.
Позвонила. Рассказала, где я и что если он, Золотухин, не приедет за мной, мне придется ночевать в милиции. Никто за мной не приехал!
Все что угодно, какие бы ни были отношения, какой бы мужчина позволил себе пусть даже нелюбимую жену бросить в подобной ситуации? Золотухин – позволил. Спасибо дежурному милиционеру, который укрыл меня своим тулупом, положив мою голову себе на колени, и я, уставшая, измотанная, быстро заснула. До утра милиционер не шелохнулся.
Утром – острое чувство стыда. Всплыла вчерашняя неприличная сцена в ресторане и в милиции. Как я могла дойти… Нацепила на помятое несвежее лицо приличное выражение и поплелась по вызову к старшему в милиции.
Я была уже совсем другая, тихая, слабая, далеко не вчерашняя, но только с чуть-чуть подгаженным здоровьем. Попросила только не сообщать в театр. Замечательный «старший» подошел к моей просьбе с пониманием – спасибо.
Приплелась в театр К. Золотухин, по-моему, ждал К., но не ждал меня. Встретились втроем. Она смела мне что-то выговаривать… Если бы не вчерашнее, встреча кончилась бы плачевно и без всяких разговоров.
Хороший очередной урок преподал мне З.
Написала исковое заявление о расторжении брака в народный суд Ждановского района Москвы.
Записка Золотухина с просьбой его простить. Звонки. Без конца звонки Лёни. Трубку не поднимаю: стыдно. На двадцатый, наверное, звонок взяла трубку и зачем-то все ему рассказала. Вперемежку с любовными объяснениями сказал, как мне показалось, что-то обидное. Повесила трубку. Ушла из дома, чтоб не слышать последующих бесконечных звонков.
З. не пришел ночевать.
Денис ходит в чем попало. Нет пальто, костюма. З. не дает денег, где-то их прячет от нас, копит.
К. просит З. устроить ее в наш театр. Посмотрим.
Забыта Москва, и поэтическая, и прозаическая, уже на второй день.
Утро. Палуба. Загар. Новороссийск. Книги.
«Вы украсили наши будни, принесли радость, солнце. Без вас – серость!» – это мне от мужского населения.
Спасибо, дорогие.
Актерский санаторий в Сочи. В кустах увидела З. с какой-то травести. Целовались. Маленькая получила от меня большую пощечину. Вечером – выяснение отношений с ее мужем.
Странно: совсем чужие с З., но отношение как к собственности.
К. достала, по-моему, уже и Золотухина своими звонками домой, в театр. Строчит письма, как пулеметчица. Женька-пулеметчица. Подписывается – Кабельникова-Золотухина.
Звонила мать К., разговаривала с Золотухиным, обещала со своим мужем вернуть его к костылям. Он ей перезванивает, обещает прежде перегрызть им двоим горло. Кафка!
Денечка научился сольфеджировать. Радость!
Т.Федосеева принята на разовые. Рада за нее. Дай бог ей счастья с любимым.
Звонок.
– Можно Валеру?
– Кто его спрашивает?
– Поклонница.
– Нет дома. В следующий раз звоните в театр, сюда не звоните.
Опять К.
«Товарищ, верь!» Ни радости, ни тоски.
Л.: Что с тобой происходит? Почему молчишь?
Бесконечные дикие сцены с Золотухиным. Пришли из ресторана ВТО в час ночи. Вхожу в комнату – говорит с кем-то по телефону.
– Зачем по ночам звонишь людям?
– Это мне позвонили, твою мать, по делу.
Говорит еще минут 20–30 об одном и том же, говорит так громко, что просыпается Денис.
– Тише! Говори тише!
Когда в который раз говорится одно и то же, что он «не позволит себе пробоваться второй раз, – отказался у одного режиссера, у другого, третьего», закряхтел Дениска и заплакал.
Я: «Хватит, прекращай разговор, клади трубку!» – нажимаю на рычаг. Денис продолжает плакать. Кончилось тем, что З. начинает почему-то грызть шнур в одном месте, потом дико в другом. Когда резина оказалась не по зубам, З. подскочил к розетке и исковеркал ее. Хотел было грохнуть телефоном об пол, но испугался, очевидно, шума.
Как в страшном сне. Мне все это, наверное, снится:
так в жизни не бывает.
Как животворно слышать иногда чирикание серых.
Он пел, призывал. Случилось – улетели.
Рига. Гастроли театра.
Ленинград. Гастроли театра.
Москва.
Недосказанность, недоговоренность мешает непосредственному, легкому общению с Лёней. Выговориться, отдать накопившееся за долгое время разлуки.
Тоска – это разврат. Уныние – грех… когда горе проходит… остается тупость… приходит сожаление, но уже поздно.
Когда подолгу отлучаюсь от дома… общаюсь с разными людьми… мне кажется, что от меня ничего не остается. Я теряю «свое»… иногда трудно себя собрать. Меня как сглазили. Я распущена в чувствах… Не раз приходилось раскаиваться за сделанное и сказанное – увы! Жизнь малоувлекательна, серая. Хочется уехать куда-нибудь совсем далеко, но куда убежишь от себя? За три дня пережила невероятные волнения. В театре свирепствует главный… до тошноты… приходит в бешенство…
(Прекращаю вести дневник.)
Январь 1975 года. От всего чувствую смертельную усталость. Дневник закрываю, вплоть до 1980 года. Мы с Лёней продолжали общаться с теми же страстями, ссорами и расставаниями – иногда на две, три недели. Однажды, к концу такой размолвки, я была доведена до такого состояния, что, прорыдав весь вечер у себя дома, уже ночью, встав перед иконой на колени, стала умолять Бога, чтоб он вернул мне Лёню, чтоб Лёня мне позвонил. Я рыдала и молилась, молилась не переставая. Лицо превратилось в красную подушку. И сердце чуть не разорвалось, когда в два часа ночи вдруг раздался звонок. Господи! Звонил Лёня. Перебивая друг друга, задыхаясь, мы кричали о любви.
Такие ситуации повторялись часто, и одна ссора была похожа на другую до мельчайших деталей.
Одна из типичных ссор. Темно. За мной чья-то тень. Слава богу! – моя. Улица Нижегородская. Условились с Лёней встретиться на остановке автобуса. Мы на разных сторонах улицы, и на противоположной – Лёня. Вижу его издалека. Чувствую – отчего становится не по себе, – нервничает, психует, готовится морально атаковать. Пронеси, Господи! Вчера я была в гостях у Ирины К.[21] и, припозднившись, не успела к условленному телефонному звонку у меня дома. Шаг за шагом приближает меня к ковру для выволочки. Чувствую угрызения совести – это мне не нравится: почему? Спокойствие, только спокойствие. Я никому ничего не должна. Я не жена тебе! Поднялась левая бровь, угрожая ответной атакой, и тут же опустилась. Борюсь сама с собой, со своей совестью. «Я свободна!» – кричу сама себе. Вчера мне было хорошо. Уютно и тепло в компании, особенно если она подогрета шампанским. Дома меня никто не ждет. Мама с Дениской уехали на все лето в Павлово-Посад, к моей двоюродной сестре Анечке, ну а муж давно не в счет, да и он, кажется, отсутствует; где? – да какая разница: давно чужие. А здесь, в кругу друзей, я отдыхаю. С некоторых пор тут знают мою тайну, и я всегда имею возможность выплакать им свою боль, не стесняясь. Пьем без тостов под «давайте» или под мое горестное «за любовь». И как замечательно пьется, и льется беспечная, душевная болтовня. Домой не отпускали, да, честно говоря, и уходить не хотелось. О звонке помнила, но не уходила. Перехожу дорогу. Я уже знаю диалог, возмущенные вопросы и мои неряшливые объяснения. Между нами невидимый провод, который передает мне Лёнино состояние, и я уже в его градусе. Сердце бухает в такт шагам или наоборот. Ненавижу оправдываться. Замолчи, совесть! Меня нельзя ругать. Меня нужно пожалеть! Милое, любимое лицо, уже близкое, сердито. И сигарета – вон как пыхает! Помоги, Господи!
– Тебе не стыдно? Что ты со мной делаешь? Я вчера звонил с 10 часов, как мы договаривались. В час ночи тебя еще не было дома. Где тебя носило? – и т. д. и т. п.
И вдруг с необыкновенной легкостью во мне просыпается чудовищная обида, обида за мою неудавшуюся семейную жизнь, обида на то, что мы еще не вместе, что он в семье и через час-другой придет к себе домой и будет там не один, а я вернусь в свою холодную квартиру, где меня никто не ждет, вернусь в свое одиночество, и такая жизнь от звонка до звонка? От встречи до встречи? Захлебываясь, окатила его своей обидой.
Минут через 15–20, не сразу, но оба успокаиваемся…
Я, уже красивая и насмешливая, Лёня – недоверчивый, но все-таки счастливый: мы вместе, пусть час, пусть два, но вместе. И нет никого счастливей нас. Какой-то ближайший дворик приютил нас у себя, дал скамейку. Души сплелись крепко-накрепко. Любовь!.. Вот ты какая! Ты умеешь наносить раны, но – спасибо, Господи, за твой нам подарок, спасибо за Любовь! И так будет в течение долгих лет, только ссоры будут тяжелей и болезненней, разрушая сердце и душу. За каждым из нас – своя правда. И одна правда никогда не победит другую. Поэтому эта в общем-то ничтожная ссора будет скоро забыта, но забыта на время. Моя же боль и обида будут жить еще очень долго.
Но были времена, когда я в очередной раз пробовала разорвать наши отношения, избегая даже случайных встреч, нагружая себя всем чем угодно, только бы не видеть его. Возможно, и он старался остудить свои чувства, но ему это удавалось хуже, а если и удавалось, то ненадолго.
Начиная с 1975 года театр стал выезжать за рубеж. После Болгарии, наших первых гастролей, театр получает предложение приехать на Белградский международный театральный фестиваль «БИТЕФ-76». Потом будет Венгрия, в 1977 году – Франция, далее ГДР, Польша, Финляндия – волшебные поездки! Вообще, любые гастроли за границей для артистов – праздник! Как только ты сходишь с трапа самолета, тебя обволакивает совсем другой воздух, ты оказываешься будто на другой планете. Ты крутишь головой, вдыхая и запоминая запахи чужого, но, как потом окажется, гостеприимного города. И до конца гастролей тебя не покинет радостное возбуждение. Радость везде: и на опрятных улочках с любопытной архитектурой домов и храмов, с довольными и, что удивительно, никуда не спешащими горожанами, с нарядными витринами магазинов, зовущими зайти внутрь, куда ты зайдешь непременно; радость и на репетициях перед спектаклями, особенно после, когда воздух взрывается от восторженных аплодисментов, после чего придет понимание, как ты все-таки здорово устал за день, и на каком-нибудь приеме в кругу коллег с удовольствием растворишь эту усталость в горячительных напитках.
На гастролях мы почти не общались с Лёней: всегда откуда-нибудь выныривали артисты, все были у всех на виду. Ну а если перед гастролями происходила ссора, мы тем более сознательно избегали встреч, каждый живя своей отдельной жизнью. Хотя я ловила на себе его косые, а на приемах, где мы, артисты, естественно, «гуляли», и недоброжелательные взгляды.
– Ты хоть видишь себя со стороны? – гневно бросал он мне, пробегая мимо. Говорилось и еще что-то обидное. Быстро, почти злорадно отмечая, что я ему небезразлична, смотрела на себя в зеркало и очень даже себе нравилась. В такие периоды он выходил из себя, видя мое хорошее – а не дай бог, веселое! – настроение. Это его бесило: ссора предполагает страдание, и, если меня что-то веселит, значит, я не держу его в голове и совсем о нем не думаю.
Доходило до смешного. Это было позже, в годы, так сказать, «притирки». Я приехала к Лёне в Ростов-на-Дону, где он снимался у режиссера Пучиняна в фильме «Из жизни начальника уголовного розыска». 13 января – старый Новый год. Ну, конечно, хорошо выпили в какой-то милой компании. У меня замечательное настроение: рядом – любимый, вокруг – приятные, интересные люди. Возвращались в гостиницу уже очень поздно – вчетвером: впереди шла я с новым знакомым из той компании, который всю дорогу смешил меня, и мы хохотали, сзади нас – Лёня с режиссером. Подойдя к гостинице, мы со всеми попрощались, и всю дорогу до нашего номера мой любимый выговаривал мне за что-то, и это меня сильно обижало.
За что? За то, что я шла не с ним, а с кем-то и мне с кем-то, а не с ним было весело? Разве я плохо себя вела и плохо выглядела? – это вообще невозможно… За что? Вино напомнило о себе и тут же продиктовало решение: «Все! Уезжаю в Москву! Сейчас соберу все свои вещи и в ночь на улицу, пусть знает!..» Итак, решила, насупилась, загремела кастрюльками, сковородками, ножами, вилками, которые бросались в дорожную сумку; я собираюсь в дальнюю дорогу. Лёня молчит. Зная мой авантюрный характер в таком состоянии, незаметно от меня прячет под подушку ключ. Полулежа на кровати, закрыв рукой лицо, через пальцы за мной наблюдает. Я этого не вижу. Собрав все в сумку, гордо вытянув тело, толкаюсь в дверь. А она – заперта, и ключа в замке – нет. Алкоголь соображает: ключ спрятан. Ах так?! Гневный взгляд на спящего в кровати. Тихо, на цыпочках, что уже плохо мне удается, подхожу к кровати и почти точно угадываю место, где спрятан ключ. Протягиваю руку – нет, не получилось: мой обидчик быстро хватает его и, не выпуская из рук, принимает прежнюю позу наблюдателя. Алкоголь хитрит: надо лечь, не раздеваясь, в кровать, притвориться спящей, а потом, когда рядом уснут, незаметно ключ из рук вытащить. Ложусь. А спать уже хочется. Следующую мизансцену Лёня часто потом вспоминал, шкодно меня изображая. Мне тогда во что бы то ни стало нужно было знать – спит он или нет. Поэтому я разворачивалась и, приподнимаясь на локте, очень близко подносила свое лицо к его лицу, при этом дико смешно (в Лёнином показе) напрягая губы. Увидев на расстоянии пяти сантиметров его глаза открытыми, я отворачивалась, решая подождать еще немного. Опять притворяясь спящей, закрываю глаза и – засыпаю. Утром проснулась уже раздетая и отдохнувшая. Лёне так не терпелось рассказать и особенно показать в красках мой вчерашний «балаган», что у меня, многократно обласканной, ушло желание таить на него обиду.
– А спала ты как ребенок. Я умилялся, – сказал он в заключение.
Вот так, вспоминая этот эпизод, я перескочила в 1982 год. Возвращаюсь в 1975-й. Не помню, что было в Болгарии, – скорее всего, мы там не общались, только изредка я его видела в компании с И.Дыховичным и Б. Хмельницким, всегда куда-то бегущими. Не помню, что было и после гастролей, но 19 декабря, через два месяца, в театре я получаю от него записку:
«Любимый мой!
Не дышится без тебя. Не удаляйся ни на секунду, а то каждую секунду страшно. Не разлюбливай меня, заклинаю! Люби, пока любится. Не насилуй себя, не уговаривай, делай это легко и свободно. Если это начинает у тебя проходить, то не обманывай себя и меня. Ты чужеешь иногда прямо на глазах. Тебя что-то гнетет? Что-то волнует. Не бойся разрыва, лучше скажи. Так будет чище и легче.
Любимый! Ненаглядный! Родной!
Что там у тебя внутри? А?»
И опять я на его крючке. Что делать? Куда мне деваться? И мне жалко его, а себя еще больше. Я давно перестала задавать себе вопрос, почему мы до сих пор не вместе, но всегда буду помнить, что он живет не один, и мое замужнее одиночество контрапунктом будет окрашивать наши отношения. Поэтому на эти вопросы, вроде «что с тобой происходит?» или «что тебя гнетет?», я ничего не отвечала и устало отмалчивалась: все было давно сказано, и ответ был ему известен.
Но записка прочитана, сердце заныло, и в телефонной трубке на разные лады одна и та же фраза: «Я умру, Нинча, если ты меня разлюбишь».
И опять – родной, и опять – единственный.
В одной из поездок (и опять – где это было? В Югославии? В Венгрии? – не вспомнить) произошла встреча, осевшая в памяти неприятным осадком. Были случаи, когда нас так страшно тянуло друг к другу, что, казалось, мы могли броситься навстречу друг другу, невзирая на окружающих нас коллег. Это был как раз тот случай. Мы встретились с Лёней в его гостиничном номере, когда почти весь коллектив театра уехал на какую-то запланированную экскурсию. Как нам удалось от нее отвертеться и остаться в гостинице – не знаю, но мы остались, и у нас было какое-то время для нервного, по понятным причинам, свидания.
Надо сказать, перед этим мы очень долго не виделись, и при встрече были даже слезы у обоих. Время пролетело быстро и незаметно. Мы стояли обнявшись, говоря друг другу тысячи нежнейших слов, как в последний раз, будто нас разлучали на всю жизнь. Надо было прощаться, и мы прощались. Замерли, когда вдруг кто-то стал пытаться открыть запертую дверь и до ужаса знакомый женский голос, отчего застыла кровь в жилах, позвал сначала негромко, потом громче: «Лёня!» Я пришла почти в обморочное состояние. Еле дыша, мы ждали. За дверью ждали тоже, не уходили. Выпрыгнуть бы из окна, но – высоко, да и парашюта нет. Еще раз дернулась дверь, и через минуту, которая показалась нам вечностью, шаги наконец-то стали удаляться. Уже не слышу «до завтра, родненькая, думай обо мне, помни, я люблю тебя», быстрым шагом иду к лифту, вся из себя деловая и строгая, ну точно партработник тех лет. В лифте со мной иностранец. Глядит на меня.
Я опускаю глаза и вижу: одна за другой на кофточку падают капли с лица. Долго еще меня мучили фантазии на тему: что было бы, если бы…
Написав мне в театре какую-нибудь записку и не зная, как мне ее передать, Лёня всегда обращался к Марье[22], нашей общей подруге, которая была у нас как бы почтальоном… И она была единственной, которая знала о нашем романе почти с самого начала. Взяв у Лёни записку и оставив его в нервном ожидании, она, не умея на лице скрыть чужую тайну, заговорщически блестя глазами, прочесывала в перерыве между репетициями весь театр и где-нибудь меня находила. До сих пор вижу перед собой эту смешную картину. Подойдя вплотную, поднося свое лицо слишком близко к моему – Марья сильно близорука – и заглядывая мне в глаза, отчего ее глаза начинали передо мной двоиться, она, не отводя взгляда, с возбужденным придыханием молча вталкивала мне в руку Лёнино послание. Читаю:
«Милый!
Прости за вчерашний разговор. Целую все пальчики твоих ног. Люби меня. Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста».
Или:
«Любимый! Ненаглядный! Чудо мое!
Думай обо мне хоть в сотую часть того, как я думаю о тебе. Люби меня, милый. Я с тобой».
Получив устный или письменный ответ, толкая бедром меня в бок, как бы говоря: «Ну вы, ребята, даете!», Марья, хрюкнув напоследок, с теми же эмоциями повторяла свой маршрут, только в обратном направлении. Лёня ее ждал, выкурив за это время, наверное, не одну пачку сигарет, хватал послание, и настроение его менялось в зависимости от его содержания.
Случись эта история на несколько лет раньше, я была бы вожделенным объектом для серийного убийцы, прозванного «Мосгазом», который долгое время терроризировал москвичей, убивая молодых, тридцатилетних женщин – блондинок, одетых в красное. Это был мой портрет. Мне 30, я блондинка, и на мне красивое итальянское пальто алого цвета. Оно мне очень шло. Такое же пальто, только синего цвета, было у Тани Жуковой, актрисы нашего театра, и оно ей тоже шло очень.
Мы, артисты, отмечали юбилей (не помню, какого спектакля) в квартире Людмилы Целиковской. Пока артисты распивали спиртные напитки, Людмила Васильевна рассказывала мне, как в свое время она бросила все, и театр, и кино, ради своего больного сына, уговаривая и меня поступить таким же образом ради моего маленького сына Денечки. Я почти не пила в этот вечер: ситуация к этому не очень располагала.
Возвращались домой в такси, набитом артистами до отказа. Развезли всех по домам. Мы с Золотухиным были последними. Глубокая ночь. Наконец машина тормознула у подъезда нашего дома. Мы выходим, и Золотухин начинает настойчиво приглашать таксиста к нам домой – «выпить всего одну рюмку водки». Напрасно я сверкала глазами. Уже хорошо нагруженный, чтобы не сказать вдрызг пьяный, он уговорил парня, и мы – дома. Одна рюмка – и через секунду он уже храпел. Таксист уходит, а из комнаты выходит моя возмущенная мама. Она видит спящего зятя и свою дочь, закрывающую дверь за незнакомым ей мужчиной. Не хочу описывать сцену, которую она мне устроила, сцена – некрасивая и слова – страшные. Я в шоке и убегаю из дома. Четыре часа ночи. Наверное, я громко рыдала, кто-то выглянул в окно: «Девушка, вам плохо?» – и что-то еще, но у меня в ушах только гневные слова мамы и храп мужа. Как мне было себя жаль! За что? Я никому не желала зла… За что?! И почему я иду по ночной улице?.. Я хочу спать… Слезы – ручьями… Конец улицы. Телефонная будка. Зачем-то набираю номер Тани Жуковой.
– Мне плохо, Таня, мне очень плохо…
– Ты где?
– На Таганской площади…
– Стой, где стоишь. Мы с мужем сейчас приедем.
Бросаю трубку. Ждать не стала. Подъехало такси, села.
– Вам куда?
– Не знаю… На ближайший вокзал.
Было одно желание: сесть на любой поезд, и неважно, куда он меня привезет. Мне все стало безразлично – опасное ощущение своей ненужности. И сама себе я стала безразлична. Удивительно, но меня всегда хранили звезды. Или Судьба? Ближайшим вокзалом оказался Курский. По этой ветке в Павлово-Посаде живут мои родственники. «Дороги в никуда» – не вышло. Значит, так тому и быть – еду к ним. Сажусь в электричку. Меня все время бьет озноб.
– Вам плохо? – опять тот же вопрос. Напротив меня сидит девушка. В вагоне несколько человек, одиноко сидящих на соседних лавках.
– Вам на какой остановке выходить? – продолжает она расспрашивать.
– 42-й километр.
– Положите мне голову на плечо, поспите. Я выхожу на одну остановку раньше, я вас разбужу.
Приехала к моим родственникам около шести утра. На крыльце – мужья моих двоюродных сестер. У них тоже какие-то свои неприятности, оба курят. Увидели меня, застыли как вкопанные, в глазах – ужас. Ничего не объясняя, прошу налить мне водки и отвести поспать. Единственное, что я сказала: «Послезавтра у меня спектакль, и нужно отзвонить в театр, что я буду на спектакле».
Спала сутки. Меня пытались разбудить, били по щекам – я не просыпалась. Шок от случившегося был настолько сильным, что проснулась я в день спектакля. Приехала в театр с лицом серо-зеленого цвета, с опухшими глазами, превратившимися в узкие щелки.
Оказывается, меня там искали по всем моргам среди «неопознанных трупов». Только один человек остался равнодушным ко всей этой истории. Золотухин. С этих пор было навсегда зачеркнуто прошлое, я повзрослела.
Нужно сказать, что за время своих съемок в кино в 70-х годах Лёня мне написал и отправил много писем и телеграмм, которые дополнят мои записи и, надеюсь, смягчат некоторые мои чересчур резкие и эмоциональные откровения в дневниках, которые открывались по большей части тогда, когда мне было особенно плохо. Шампанское в таких случаях добавляло всякой разной глупости и ненужной чепухи.
1976 год. Сочи
Главпочтамт
До востребования. Шацкой Нине Сергеевне
=КАК ДЕЛА НАСТРОЕНИЕ РАБОТА НАДЕЮСЬ НИЧЕГО ПЛОХОГО НЕ ПРОИСХОДИТ ЦЕЛУЮ=
1976 год. Сочи
Главпочтамт
До востребования. Шацкой Нине Сергеевне
=ПОЗДРАВЛЯЮ СТАРЫМ НОВЫМ ГОДОМ МОСКВЕ ХОЛОДНО МРАЧНО НЕУЮТНО У ВАС ТЕПЛО ПРАЗДНИЧНО ВЕСЕЛО ЖДУ ЦЕЛУЮ ОБНИМАЮ МЫСЛЕННО ТОБОЙ КАЖДУЮ МИНУТУ=
27 июля, 1978 год. Новосибирск
Гостиница «Обь». Номер 518
Шацкой Нине Сергеевне
=КАК ЗДОРОВЬЕ НЕ БОЛЕЙ ВЕДИ СЕБЯ ХОРОШО ОТДЫХАЙ ПОБОЛЬШЕ ОЧЕНЬ ХОЧУ ТЕБЯ ВИДЕТЬ ПОСТОЯННО ПОМНЮ ЖДУ ВСТРЕЧИ
ЦЕЛУЮ=АРТУР[23] =
29 июля. Новосибирск
Гостиница «Обь». Номер 518
Шацкой Нине Сергеевне
=КАЖДЫЙ ДЕНЬ ХОЖУ ГЛАВПОЧТАМТ ПОЛУЧИЛ ДВЕ ВЕСТОЧКИ ЭТО ОЧЕНЬ МАЛО ПОСЫЛАЙ ТЕЛЕГРАММЫ МОЛНИИ ОНИ БЫСТРЕЕ ДОХОДЯТ ЦЕЛУЮ=АРТУР=
Гостиница «Обь». Номер 518
Шацкой Нине Сергеевне
СЕГОДНЯ ПОЧЕМУ ТО ОСОБЕННО ТРЕВОЖНО ЧТО СЛУЧИЛОСЬ СРОЧНО ОТКЛИКНИСЬ=АРТУР=
Гостиница «Обь». Номер 518
Шацкой Нине Сергеевне
=УЖАСНО ТОСКЛИВО КАЖЕТСЯ БРОСИЛ БЫ ВСЕ ПРИЕХАТЬ ТЕБЕ МНОГО РАБОТЫ НО НЕ ПОМОГАЕТ Я ЗНАЛ ЧТО ТАК БУДЕТ ЦЕЛУЮ ТЕБЯ НЕЖНО=АРТУР=
18 августа, 1978 год. Сочи
Главпочтамт
До востребования. Шацкой Нине Сергеевне
=КАК УСТРОИЛАСЬ КАК НАСТРОЕНИЕ КАК ОКРУЖЕНИЕ ВЕДИ СЕБЯ ХОРОШО ПОМНИ НАШ УГОВОР ПЕРВЫЙ ВЕЧЕР БРОДИЛ ВОЗЛЕ ТВОЕГО ДОМА ПРИВЫК ЧТО ТЫ РЯДОМ РАБОТАЮ УТРОМ И ВЕЧЕРОМ НО ВСЕ РАВНО ГРУСТНО ЦЕЛУЮ=АРТУР=
21 августа. Сочи
Главпочтамт
До востребования. Шацкой Нине Сергеевне
=СЛУШАЮ РАДИО ПОГОДУ СОЧИ ВСЕ ВРЕМЯ ДОЖДИ НАВЕРНОЕ СИДИШЬ НОМЕРЕ КРУГЛЫЕ СУТКИ ОТПРАВИЛ ТЕБЕ ПИСЬМО СКУЧАЮ УЖАСНО ЛЮБЛЮ ЦЕЛУЮ=АРТУР=
24 августа. Сочи
Главпочтамт
До востребования. Шацкой Нине Сергеевне
=ЗВОНИЛ ЕЛЕНЕ ТЫ ЕЩЕ НЕ ЗВОНИЛА КОГДА ДАВАТЬ ТЕЛЕГРАММУ СО СТУДИИ НАДЕЮСЬ 4 СЕНТЯБРЯ УВИДЕТЬ ТЕБЯ МОСКВЕ ЦЕЛУЮ=АРТУР=
Август 1980 года. Я в Пицунде!
Поселок Пицунда Абхазской АССР, Гагрского района
Дом творчества кинематографистов
Шарыгиной Нелли Семеновне
=ОЧЕНЬ СКУЧАЮ МНЕ БЕЗ ТЕБЯ ПЛОХО БУДУ МОСКВЕ КОНЦЕ ЭТОЙ НЕДЕЛИ ЦЕЛУЮ НЕЖНО=АРТУР=
Поселок Пицунда Абхазской АССР, Гагрского района
Дом творчества кинематографистов
Шарыгиной Нелли Семеновне
=НАДЕЮСЬ ВСЕ ПОРЯДКЕ ОТДЫХАЙ КАК СЛЕДУЕТ ВЕДИ СЕБЯ ХОРОШО ДУМАЮ ПОМНЮ ЛЮБЛЮ ЦЕЛУЮ ТЕБЯ НЕЖНО=АРТУР=
«Здравствуй, мой милый!
Сегодня утром я услышал автомобильные сигналы, выглянул было на улицу, но увидел только мчащуюся машину. И сразу началась тоска… В Москве жарко, душно, противно. Твои окна опустели. Некуда звонить, незачем планировать время.
Сегодня просидел весь день дома. Пытался сосредоточиться на работе – трудно. Думаю, вечером будет чуть-чуть полегче. Ты уже в Сочи. Наверное, тебе дали номер и ты отправилась на море.
Милый мой, счастье мое, любимый, думай, пожалуйста, обо мне, не выпускай меня из памяти. Вот уже один день прошел, осталось еще 19 или 20».
«Миленький!
Как ты, что ты, где ты? Что делаешь, о чем думаешь сейчас, в эту минуту?
В первый раз за последние два года ты уезжаешь так далеко от меня. И так надолго!..
Нюнечка моя, смотри, чтобы я из тебя не выветрился!.. Юг располагает к веселью, а веселье предполагает окружение… Роднулечка, не предавай меня, не забывай, что я у тебя есть!.. Лучше почаще смотри на море и думай про меня. Море отвлекает от суеты и сосредоточивает внимание на самом главном.
Помни нашу клятву! В тот миг, когда с тобой будет происходить что-то неладное, я, пусть даже находясь далеко от тебя, непременно буду это чувствовать!..
Не забудь, что 13-го и 18-го мы будем сообщаться друг с другом телепатией (с 11:00 до 15:00). Или, может быть, ты уже забыла о нашем уговоре? Не смей забывать про меня! Я понимаю, море, пляж, погода, но я при всем этом обязан быть! Мне сейчас ужасно плохо. Поэтому столько восклицательных знаков. Не обращай внимания на мою экзальтацию. Просто ужасно, что еще так много дней до встречи.
Целую тебя нежно.
P.S. Я тебя люблю…»
«Нинча, родненькая!
Вот и я уезжаю из Москвы. Уезжаю буквально через два часа. Прости, что корябаю ученическими перьями – это потому, что все время пишу из нашего почтового отделения, а здесь только такие перья и такая бумага.
Любимый мой, что же это происходит?.. Почему ты уехала от меня, почему оставила? Такая тоска – спрятаться негде! Может, поездка меня немножко спасет. Сожмет, сократит время. Всего три дня, как ты уехала, а кажется, что тебя нет уже месяц. Вот, а теперь даже на твои темные окна не смогу посмотреть. Уезжаю. Помни про 13-е и 18-е.
Жду тебя, малыш! Тоскую, как собака. Если удастся и захочешь, возвращайся хотя бы 22-го или 23-го.
До встречи.
Целую тебя нежно-пренежно.
P.S. Не выпускай меня из памяти. Даже на секунду».
«Нинча моя, здравствуй!
Пишу наудачу – не знаю, может быть, ты никуда не уехала и находишься в Москве. У меня продолжается цепь неудач – нет авиабилетов. Но начальство местное обещает, правда, помочь. Устал, как пес. Отдых не в отдых. К тому же никак не могу освободиться от всяких дурных предчувствий, но это все ерунда. Надеюсь, что все обойдется, пройдет же oн когда-нибудь, этот проклятый год!
Как тебе отдыхается, как малыш? Надеюсь, 25-го ты будешь в Москве и я в конце месяца смогу тебе дозвониться. Экстрановостей никаких. Думаю, у тебя их больше.
Очень скучаю, очень хочу тебя видеть. Целую тебя нежно. До звонка, а потом до встречи.
«Роднулечка моя, здравствуй!
Кажется, уже тысяча лет прошла, как ты уехала. Всю эту неделю вынужден вставать в 6:00 утра, а приезжаю в 23:00 (это уже, как ты понимаешь, вечера). То вдруг безделье, то вздохнуть некогда. Помимо всего прочего, царапаю свой опус. С ужасом думаю о конце отпуска.
Маленький, скорее приезжай!.. Я очень надеюсь, что у тебя там не происходит ничего такого, после чего тебе трудно было бы взглянуть мне в глаза?.. Я очень тебе верю!..
У вас, как я слышал по телику, дожди и дожди.
Значит, весь отдых комом. Если действительно купаться и загорать нельзя, возвращайся лучше домой. И я на следующей неделе уже окончательно освобождаюсь.
Малыш, без тебя тоскливо, особенно в моем положении. Если бы я тоже отдыхал, это было бы еще куда ни шло. А так все время такое ощущение, что я отбываю бесконечную повинность. Но я все-таки надеюсь дней через 10–12 тебя увидеть.
Сообщи, пожалуйста, когда ты точно намерена приехать. Ведь ты уже должна дня через 2–3 заказывать авиабилет. Будет просто ужасно, если ты не приедешь, когда обещала!.. Боюсь, пропустишь билетные сроки и не сумеешь прилететь вовремя. Ты уж, пожалуйста, побеспокойся о билете заранее, ладно?.. А то мне тут в голову будут лезть всякие мысли…
А телеграмму с вызовом на студию я тебе вышлю завтра или послезавтра.
Нежно-нежно тебя целую, мой хороший!.. До встречи!..»
(По-моему, это слезы в подушку.)
Для меня существует одна истина, от которой я долгое время бежала. Истина в том, что я не жизненная необходимость для тебя, а когда понимаю это, все сразу теряет смысл.
Любимый не хочет понять – не в силах – по причине душевной нечуткости, что мне больно просто видеть их двоих. Ты хоть раз попробовал прочувствовать ту смертельную боль, обиду, что творится в душе у твоего – якобы любимого человека?
Другая – «икона, на которую молятся». И она – одна. Утром, днем, вечером – одна. Заболела – опять одна: любимого нет рядом. Была больница – любимый – в семье и не знает, как плохо его «родному человеку». И надо быть чудовищем, чтобы оговориться: «А что я мог сделать – выгнать ее?»
. . . . . . . . . . . .
А сейчас после твоего «доброго» совета я остаюсь одна, опустошенная, но отрезвленная – даже нет боли… а 8 лет жалко.
Я не смогу остаться, потому что все теряет смысл и окрашивается пошлостью.
За меня нужно бороться, родненький.
С 19 по 25 июля мы с Лёней в Киеве на озвучивании к/ф «Женщины шутят всерьез». Я озвучивала героиню, в которую влюблен герой – Лёня. Гостиница киностудии А.П.Довженко. Комната 403. Жили в моем номере – пять восхитительных дней. Проба на семейную жизнь. Лёня обласкивает меня, как в наши первые дни. Счастливые глаза.
25 июля Шакуров принес страшное известие о смерти Володи Высоцкого. Шок. Вакуумная пустота внутри.
Слезы появились только в Москве, когда увидела…
(Вырваны страницы.)
Если Л. мне предназначен, он будет бороться за меня.
Если моя Судьба не толкнет его на это, значит, он не мой.
Письмо мне в Щелыково, где я отдыхала (года не помню, может быть, 1981-й).
«Родненький мой, здравствуй!
Прошло уже 10 дней, как ты уехала. Вроде бы я работаю, и суечусь, и есть что делать, но привычка ощущать тебя где-то рядом так во мне укоренилась, что постоянно испытываю раздражение на мною же выдуманный график. Часто бывает тоскливо. Одно утешение – что ты, может быть, все-таки нормально отдохнешь, год был и для тебя тяжелый.
Как ты там себя ведешь? Спрашиваю чисто риторически, потому что верю – вполне достойно. Был в Киеве, Ленинграде, теперь временно опять в Москве. Сегодня должно выясниться, когда опять ехать в Ленинград. Думаю, что дня через три. Устал хуже собаки, но вот закончу последнюю работу – хоть 10–12 дней отдохну.
Кое-какие деньги из обещанной суммы уже достал, остальные – вот-вот на подходе. Так что, как видишь, от моей суеты есть хоть какая-то польза.
После дикой жары везде дожди. Думаю, и в твоих теперешних краях – тоже, а ведь там нечем другим заняться, кроме как подольше бывать на воздухе. Значит, сидишь, наверное, у окошка и смотришь на дождь?
Милый мой, постараюсь числа 17–18 сентября оказаться в Москве. Если вдруг произойдет непредвиденная задержка, обязательно отзвоню. Но, по моим предварительным подсчетам, меня должны отпустить в это время дня на три-четыре, а то и больше.
Думаю о тебе. Скучаю. Люблю. Но что-то не получаю от тебя таких же импульсов… Может, у тебя все не так?
P.S. Звонил Лене, узнал, что она едет к тебе. Задержал отправку письма, чтобы передать с ней. Лена сказала, что от тебя пришло ей письмо. Сейчас буду в Ленинграде, зайду на Главпочтамт – может, и мне что-нибудь перепадет?
Целую тебя нежно, мой хороший.
P.S. Мой родной, я тебя очень, очень, очень люблю!..
Веди себя хорошо, любимая!..»
Однажды режиссер Ашкенази пригласил меня сняться в своей картине, в которой главные роли играли В.Алентова и В.Меньшов. Если бы не нужда в деньгах, я бы отказалась: очень тяжело было уезжать даже на три съемочных дня. Перед вылетом встретились с Лёней.
– Нинча, я умру, если ты уедешь. Не бросай меня, не уезжай.
– Лёнечка, три дня пролетят быстро, всего ведь три дня, а я хоть немного смогу заработать…
– А как мне тут без тебя?.. Ну хорошо, раз так решила. Ты прилетаешь через три дня, у нас в театре как раз будет выходной. Встречаемся в театре, поднимешься на второй этаж, я буду тебя там ждать.
Мы расстались, и я улетела на съемки. Уж не знаю от чего – от тоски ли или от чего-то еще, – у меня вдруг поднялась в самолете температура. С жутким настроением – хоть лети обратно в Москву – я прилетела на съемки, встретилась в гостинице с Верой и Володей. По-моему, выпили – мне нужно было расслабиться. Меня трясло, и я, больная, истерзанная понятными чувствами, со слезами и соплями сразу вылила им свою тоску. Я ревела, меня утешали. У меня не было сил держать в себе губительный груз страданий. Рассказала, отчего слезы.
Единственно утаила, кто был причиной моих слез: имя Лёни было моим секретом. Это как в детстве, когда счастливым образом мы, дети, находили цветные стеклышки и зарывали их где-нибудь в тайном месте во дворе и потом каждый день разрывали и смотрели сквозь каждое на солнце. И мир был каждый раз разный, особенно красив он казался сквозь розовое, а таинственно-тревожным – сквозь сине-фиолетовое. И этот чудесный клад назывался «секретом». Таким секретом для всех был мой Лёня.
Три дня тянулись, как три месяца. Но вот последний день съемок, и я наконец-то лечу в Москву, где меня очень ждут, и как я это чувствую! Только вошла в квартиру – звонок. Знаю – Лёня. Забарабанило сердце, поднимаю трубку и – родной голос: «Я тебя уже давно жду, беги скорей в театр». Лечу на свидание. Не верится: неужели сейчас – вот уже скоро – увидимся. Первый этаж… второй этаж… коридор… и справа грим-уборная. Надо взять себя в руки – взяла, открыла дверь и – победоносно вошла. Через секунду мы уже обнимались, едва закрыв за собой дверь, и попробовал бы кто-нибудь оторвать нас друг от друга. Долго стоим обнявшись, и Лёнин шепот мне на ухо:
«Нинченька, родная, пожалуйста, не уезжай так надолго». Но я опять уехала, и были другие три дня.
5-го, после спектакля, Лёня с Хмелем пошли в Дом кино, в ресторан, откуда позвонил мне:
– Не могу говорить…
Перебиваю:
– Зачем тогда звонишь? Позвони, когда сможешь.
– Позвоню попозже.
Через 1–2 минуты:
– Не совсем могу…
– Ну что за бред, Лёня! Сегодня уже не звони – поздно. Пока.
(Бросила трубку.)
Л.: Что за трагический тон?
Я: Он не к тебе относился – я поругалась с сыном.
– А что вчера? Почему не стала говорить?
– Ты не мог.
– Через минуту уже мог, и что за тон?
– Потому что мне показалось обидным то обстоятельство, что ты отказался мне помочь, написать 15 строк, которые отняли бы у тебя не больше 20 минут.
(Крик, ор: «У меня столько работы… я все для тебя… морда бесстыжая». Трубка брошена. Я просила написать «шапку» для композиции о Пушкине – для меня и Шуляковского.)
«Морда бесстыжая»… впервые слышу оскорбление в мой адрес. Как мог?! Сразу стал чужим, хотя «морда бесстыжая» меня рассмешила.
Я у Иры с Володей[24]. Выпивали. Что бы я без них делала? Из их окон видны его окна. Ночь. Окна горят… работает…
Не хочу! Не нужен! Не дорог!
Не слышу тебя, Кассиопея. Сухая, «как каменная глыба: меня выдоили».
Молчал ровно 20 дней. Телефонный звонок около 12 ночи. Подняла и бросила трубку.
Все утро не смолкал телефон. Трубку не поднимаю. В 2 часа дня улетаю в Евпаторию с Л.Терещенко[25] и ее подругой за здоровьем и, главное, от него.
Последняя неделя – сны: переживает, ищет.
(В Евпатории чья-то мама работает в больнице, где мы будем делать кое-какие процедуры, есть траву, овощи, фрукты.)
Москва. Приехала посвежевшей, помолодевшей. Я себе нравлюсь, что бывает нечасто. Сразу получаю информацию о Лёньке: «Чудит дома, лежит все время, совсем не работает, огрызается, хамит…»
Читка пьесы о В.В.С. Передали: «Лёнька не спускал с тебя глаз».
Оттащил от Гарика Антимония![26]
Л.: Любимая моя…
Я: Я не кошка.
– Ты – моя любимая… – Я не кошка…
Счастливое примирение у Лены.
– Ты мне сегодня подарила счастье. Я снова задышал. Я начал жить. Без тебя нет жизни, жить без тебя не могу!
Звонок к ночи – 11 часов 45 минут. Говорили много. Наговорил много ласковых слов. Прощаться не хотелось.
– Ну все, давай, моя золотенькая, моя сладкая, спатоньки, глазоньки мои. Спатоньки, милый. Я тебя очень люблю. Тебе хорошо было утром?
– Очень. Я люблю тебя.
– Я тебя еще больше.
– Беги, миленький, скорей – отдыхай.
– Завтра я тебя опять увижу, мою родненькую, мои глазоньки.
– Спокойной ночи. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
– Целую.
– Целую.
– Целую.
– Целую.
Вела себя как королева, на 5+.
Друзья. Лёнечка: «Я никогда еще не был так счастлив в жизни. Было, но что-то совсем не то. Страшно, что тебя может не быть со мною. Я хотел бы всю жизнь служить тебе. Я мог бы стать хорошим другом твоему сыну».
(Вырваны страницы.)
Решается судьба театра. Ю.П. хочет уходить из театра: не разрешают спектакль – «В.Высоцкий». Отношения с Управлением культуры зашли в тупик. То есть театр – что будет, то и будет.
Артисты на улице? Ну и черт с ними… Гнусное письмо о вещем сне – Любимову. Анонимное. Кто-то рассказывает про свой сон, называя его вещим. Герой сна – Любимов, в ногах у которого лежат трупы его артистов. Любимов прочитал анонимку, собрав всех нас перед репетицией. Труппа – молчит, кто-то вяло возмущается.
Высокие инстанции дали указание У.К. помочь театру выпустить спектакль. Но для начала они должны были бы прийти посмотреть его, а они не желают. Завтра утром – прогон все равно. Ю.П. хотел вечером сыграть на зрителе, но тогда всему – конец. Решил: не стоит.
Получился спектакль, каких не было и не будет… Как в храме… Актеры – святые, на сцене – святое: соединение Земли с Вселенной. Сердца, цветы – Володе.
Звонок от Лёни: «Люблю, как в рыцарские времена…» Неожиданный любовный захлеб. Вечером – у меня. Ночью слезы, любовь, счастье – еле успокоила. Час или полтора говорил о любви и любил. Я отвечала.
Продолжение любовного взрыва. Рассказывает о своем выступлении на концерте. Два вопроса из зрительного зала.
Первый: «Вы женаты?» – Нет.
Второй: «Но вы хоть любите кого-нибудь?»
– Да. Очень. И счастлив. Не буду говорить, какая она – блондинка или брюнетка, – это мой секрет, но благодаря этому человеку я живу, дышу, работаю, и все, что я сделал в последнее время, – это благодаря этому человеку. Я счастлив, но она не очень верит в это. Вот сейчас я позвоню ей, она опять не поверит, что я здесь публично объяснялся ей в любви.
В конце – овации.
Действительно, трудно поверить, что это правда.
У Лёни в последнее время подозрения относительно моей внутренней жизни.
У меня поздно ночью (ничего не боится), 1 час 30 минут.
Как два любовника-безумца. Два дня не виделись, он снимался в Ленинграде. Еле оторвались друг от друга. Ностальгическая нежность. Желание обнять и не отпускать и у него, и у меня.
В гостях у Галки Грачевой. Опоздала к 23 часам домой. Вечером Лёня уезжал в Ленинград. Очнулась в 12 часов – чуть не поседела. И осталась на ночь. По-моему, девочки меня обманули, давали неверную информацию о времени. Чувствую себя свиньей. С утра – угрызения совести. Домой пришла в 12:30 дня. Утром звонил любимый. В 13:00 звонок: «Неужели ты не слышишь, как у меня надрывается сердце, я кричу тебе, мне очень плохо. Я в отчаянии – не знаю, что делать… Чем я заслужил, что ты так со мною поступаешь. Я чувствую, что у тебя что-то происходит или что-то уже произошло. У меня бесконечные импульсы относительно твоей внутренней нечистоплотности. Позвоню вечером».
Гудки: занято.
Господи, скорей бы вечер и разговор. Смешно, 11 лет и – любовь. Я люблю!!!
«Милый мой!
Звоню, звоню, а тебя нет. Нельзя так от меня открещиваться. Все время ты “в бегах”. Или отключаешь телефон? Или в тебе что-нибудь переменилось. Все мне говори. А то ведь бог все видит. Меня нельзя обманывать, даже в маленьком. Будь высоким человеком, я тебе верю. Я тебя очень-очень-очень люблю. Да?»
Пять минут первого – звонок от Лёни, перед этим звонил наш общий знакомый.
– Кто звонил?
– Мужчина.
(Брошена трубка.)
Опять звонок.
– Пфу, пфу (как бы прочищалась трубка).
– Ну, ты что, родненький. Звонил Олег.
– Ну ладно, родная, я очень тебя люблю.
Понял, что неправ, успокоился. Нежные слова.
2-го и 4-го не была вечером дома.
У Лёни – язва двенадцатиперстной кишки.
Боль дикая.
Телефонный звонок.
– У тебя нет желания извиниться за вчерашний вечер? Где-то жрешь водку (я не пью ее, люблю шампанское), и до тебя не доходит, что именно вчера ты должна была быть дома, – это надо было почувствовать клеточками. Я тебе скажу обидное: «Когда я буду подыхать и останусь один, я к тебе не приползу подыхать».
– Мы с тобой уже договорились об этом еще раньше. Я бы очень хотела не сводить счеты. Обиду твою понимаю. А когда у меня была температура под 40 и я не могла доползти до кухни за водой, почему ты не услышал, как я харкаю кровью, чтобы до тебя достучаться? Сейчас у тебя боль, и тебе ничего не хочется понимать, кроме себя и своей обиды. Но мы обоюдно воспитываем друг друга своим же отношением друг к другу. И как помнишь, я тебе тогда ничего не сказала и никаких выводов не сделала. Какие у меня могут быть к тебе претензии, если я понимаю, что любовь у тебя ко мне ненастоящая. Там, где включена счетная машинка, там нет любви. Я все это понимаю и веду себя скромно и не заставляю тебя любить себя больше, чем ты можешь дать.
Переживаю такого рода обиды молча.
Гадание – тревожное лицо. Звонки из Минска (у Лёни с Хмелем концерты).
Л.: Мой миленький, чем занимаешься? Ты меня любишь?
Я: Да, люблю.
– А что делаешь без меня?
– Гадаю на суженого – привиделось лицо какое-то.
– Тебе явиться должен я. Ведь я – твой муж.
– Нет, ты – мой возлюбленный, друг, товарищ, а появиться должен суженый.
– Я – твой суженый.
– Нет. Ты – для другой.
– Не в штампе дело.
– Чудной. Должен явиться кто-то, кто будет и в быту мужем. Мне привиделось какое-то тревожное лицо с длинным носом, по-моему, еврей.
– Ты веселишься? Это мне не нравится.
– Чудак. Если бы я была другая, то давно бы потребовала жениться на мне, а я этого не требую.
– А ты бы потребовала. Мне бы хотелось, чтобы ты этого требовала.
– Перестань. Нам и так с тобой хорошо.
Связь прервалась.
Звонок.
– Я твой суженый, слышишь? Я – твой суженый!!
Зачем я здесь?
– Ты играешь концерт.
– Для кого?
– Для меня… для меня, себя и других…
У меня съемки в Одессе.
(В театре 28-го были читки пьес – «Бесов» и «Самоубийцы». В это время я была в Одессе, Лёня – в Ленинграде.)
За три дня съемок в Одессе – тоска. Тоска… и в одиночестве – о любимом. Ждала встречи. Скорей домой.
Прилетела 30 января в 12 часов ночи.
Утром звонок и злой голос Лёни:
– Привет. Когда прилетела?
(Уже никакого счастья. Как сдуло…)
– Вчера в ночь. Я думала, ты позвонишь, – иногда звонишь и в 2 часа ночи. Уж в 12, думаю, позвонишь наверняка. Звонка не дождалась.
(Понял, что все в порядке.)
– А я думал, грешным делом, что ты прилетела рано и вечером удрала в гости, – прости.
– Мы же с тобой договорились, что я прилечу поздно 30 января, забыл? А я о тебе все три дня думала, тосковала, рвалась к тебе. Спасибо, нарвалась на злобность.
– Прости, родненький, солнышко мое. Я тоже тосковал о тебе. Думал, е.т.м., прилетела и тут же – в гости. Прости, мой хороший. До завтра. Завтра увидимся на «Что делать?». Я люблю тебя.
(Настроение не улучшилось. Нельзя себя настраивать на «счастье». Главное – ровность отношений, никаких сердечных захлебов.)
Купили с Ириной К. две бутылки шампанского. Она подозревает во мне жестокость, – ужасно: ничего про меня не понимает.
После «Что делать?» – у Елены. Скромно кутили. Без Лёни. Звонок вечером.
Л.: Мне не нравится твое настроение. Я: Нормальное настроение.
– Что происходит, Нюся? Может, ты все-таки объяснишь?
– Ничего. Тебе кажется.
– И все-таки?
– Все нормально.
– Ну, хорошо. Спокойной ночи.
– Пока.
(Сделала телефон на «занято», через 10 минут включила – звонок.)
Беру трубку: «Вас слушают». (Молчание.)
Отключила телефон еще на 5 минут. Включила – звонок. Отключила. Включила – опять звонок. Отключила на подольше.
Звонок мне.
Я: Вас слушают. Говорите.
Л.: Тебе не хочется, Нюся, мне все рассказать? Я ведь знаю, что вчера, после моего звонка, тебе позвонил или ты позвонила тому человеку.
(Объяснила, как было дело.)
– Неправда. Я прошу только одного – не делать из меня дурака. Нельзя усидеть на двух стульях.
– Это я-то на двух стульях? Это ты – вдвоем, а я – одна.
– Я не вдвоем. Ты прекрасно знаешь, как я там живу. Я по отношению к тебе безупречен, чист. Там все жутко. Вся жизнь – для тебя.
Позвони вечером. Узнай у Лены на завтра.
Звонок вечером: «Тебе плохой человек не звонил?»
– Почему «плохой»? И потом – не звонил.
– А что ты так его оберегаешь? Что он такое для тебя сделал, что вызывает в тебе такое бережное к нему отношение? Что-то я к себе не чувствую такого отношения.
– Лёня, опомнись! Я сколько раз просила тебя не упоминать о нем. Я не хочу!
– Почему? Почему он тебе так дорог? Я и не хотел о нем говорить и вспоминать, но ты так о нем говоришь, что это вызывает у меня недоверие.
– Ты много суетишься, Лёня, и, знаешь, думаю, не по моему поводу.
– Не понимаю. А по какому же, если не по твоему? Зачем эти съемки, звонки, нервотрепки?
– Не по моему. Я знаю ваши домашние дела, из-за них и мне достается рикошетом. Задавай эти вопросы своим близким. Никакого человека у меня нет. Может быть, у тебя дома не все благополучно в этом плане. Вот там и выясняйте свои взаимоотношения – со мною не надо.
– Родненький, все мои переживания касаются только тебя одной… Все идет к нормальному завершению. Обо мне не беспокойся. Я абсолютно твой. Я не играю ни в какие игры. Меня на две жизни просто не хватит. И я не хочу. Ты у меня одна и будешь до конца моих дней. Целую глазоньки, и узнай у Елены с квартирой.
– Хорошо. До завтра.
– До завтра, родненький мой. Спи спокойно. Целую нежно.
– Пока. До завтра. Пока.
(Заказала такси на утро.)
Мой самый близкий человек, мой родной, как же мне тебя предать?
Звонок при Ирине – нежность с обеих сторон. Ирина кашляет, отчего-то поперхнулась.
Первая серия фильма (?).
Л.: Я бы очень хотел, чтобы он тебе понравился. Он посвящен тебе. Я много думал о тебе, о своих переживаниях.
Уехал в Киев.
Груднева[27] в «Гробах» много говорила о Лёниной «подруге», о ее любовнике, об их взаимоотношениях. Она – ее близкая подруга, о нас с Лёней ничего не знает. Слушать было неловко, но чтоб не насторожить ее, рассказ не прервала.
Театр. 11 часов. Читка «Самоубийцы». Лёня прилетел из Киева. Возможности поговорить не было. Передал термос, проводил к выходу. У меня настроение – чудовищное (заболела). Он не понимает. Говорю: «Приедешь – объяснимся…»
Л.: Я предварительно там все выяснил. Да, она подтвердила.
(Очевидно, она рассказала, что у нее кто-то есть.)
– Теперь я совсем твой, твой, твой. Сегодня уезжает опять на один день. Не могу снарядить в дорогу – жаль!
Родненький, как же долго ты ко мне идешь…
Вечером «Мастер». Я – больна.
Письмо Лёни ко мне:
«Нюська.
Не сердись на меня, просто два дня сидел у телефона, ждал звонка. Естественно, нервничал – все-таки город беспокойный…
Не волнуйся, нашего разговора никто не слышал – все были далеко в стороне. Иначе я бы не позволил себе задавать вопросы, которые задавал.
К сожалению, сегодня съемка “В поисках жанра” – я иду в театр раньше – гримировать и делать билеты для гостей.
Не сердись и не гневайся, моя родненькая, просто вникни: ты же знаешь, что ты для меня значишь!..
Целую тебя.
Жду в театре.
Утро с Лёней у Лены. Счастье. 10 часов утра. Накормила бульоном с курицей. Мне слова утешения: «Все у нас будет хорошо, роднулечка, все будет хорошо!» Вечером звонок.
Я: Ты окончательно решил уйти из той жизни?
Л.: Окончательно.
– Тебя ничего не может поколебать?
– Нет (уверенно). Нет.
– Но дома будут переживать.
– Уже. Ты не беспокойся.
– Ты абсолютно мой?
– А чей же? Конечно. Ни о чем не думай. У нас все будет хорошо. У нас с тобой все будет хорошо.
Уехала в Одессу 20 февраля.
В 9 часов вечера – в Москве.
– Хорошо, что приехала. Я уже не могу весь груз держать один. Там плачут, просят остаться… добивают подруги… сделал непростительную глупость, пригласил ее в Дом кино, этим как бы обнадежил, и опять слезы, когда поняла, что все остается в силе. Я, конечно же, раздражитель в доме. Нужно съезжать. Пока квартиру не нашли. К матери не хочется…
– Лёнечка, я бы не хотела, чтоб ты сразу приходил ко мне. Как бы ты ни решил, ты должен пожить один, без нее и без меня. Некоторое время. Возможно, тебя вдруг потянет опять в тот дом, а кто знает, вдруг встретишь еще кого-нибудь…
– Ты сумасшедшая. Как ты обо мне думаешь?
– И все-таки, Лёнечка. Мне это важно.
Пошла в церковь. Поставила три свечи. Попросила Господа укрепить дух троим. Утром «Зори». Отыграла больная. В 3:30 звонок. Л.: Какие дела?
Я: Хреновые. Как твоя репетиция прошла? Была?
– Да ничего нового. Звоню из театра. Вечером перезвоню. Поговорим обстоятельно. Целую.
– Целую.
Вечером: «Хочешь, буду у тебя?» Конечно, ему трудно. И всех жалко. Ночью: «Ты меня не любишь». Ерничает.
Вечерний звонок:
– Есть хороших два варианта с квартирой. Сдают надолго. Надо на год, на полтора, а уж потом подальше – строить кооператив. Мне могут помочь деньгами, занять (помог впоследствии Вадим Туманов).
Объявилась Колумбия, где Лёня будет сниматься в к/ф «Избранные» у С.Соловьева.
А я с театром еду на гастроли в Финляндию. Отправляясь на гастроли, садимся в автобус. Лёня, провожая меня, впервые не таясь, вошел в переполненный артистами автобус и меня поцеловал. Какая образовалась тишина! Наэлектризованная тишина. Для всех – шок.
Записка Лёни:
«Любимая моя девочка!
Поезжай с легким сердцем. Я тебя очень люблю. Думаю о тебе. Волнуюсь за тебя. Заранее жду встречи. Все будет хорошо.
Целую тебя нежно.
P.S. Поцелуй Бориску[28]».
Кончается тетрадь, наступает новая жизнь.
«Нюсенька моя, здравствуй!
Отправил Бориске Хмельницкому письмо с просьбой передать тебе и маме телефон моего отеля, с тем чтобы вы мне дозвонились из Москвы, ибо из Москвы дозвониться до Боготы гораздо проще и дешевле, чем из Боготы в Москву. Здесь счет идет на доллары, а у нас на рубли. Но почему-то вот уже неделю ни от тебя, ни от мамы, ни от Бориски ни слуху ни духу.
Это письмо привезет в Москву жена нашего сотрудника посольства (прекрасного, кстати, человека). Зовут ее Тамара Сергеевна. В Москве она опустит письмо в почтовый ящик, и оно придет в театр по почте. Можешь ей позвонить и узнать, каким образом лучше всего дозвониться до Колумбии. Заодно пригласи ее в театр.
Мои колумбийские координаты:
Колумбия, Богота, апарта-отель “Америка”.
Телефон 212-44-90 или 212-81-10. Комната 201а.
Говорят, что дозвониться сюда непросто, нужно заказывать разговор за день, а то и за два, но ты уже не поленись, ладно? Заказывать разговор лучше всего на 9 или 10 часов утра (по московскому времени). У меня здесь в это время как раз будет вечер, почти ночь, ибо разница между Москвой и Боготой составляет девять часов. Все-таки между нами целый океан!..
Подробно о Колумбии расскажу при встрече. Завтра здесь состоятся выборы президента сроком на четыре года. Весь город бурлит, огромное количество полиции с автоматами (а они весьма часто постреливают) и не меньшее количество уличных экстремистов с ножами и бомбами. Страшно, аж жуть!
Началась работа над картиной. Снимаем уже неделю. Сниматься трудно. Во-первых, жесткая система подчинения графику: каждый объект стоит бешеное количество долларов. Во-вторых, репетиции с артистами из разных стран происходят на разных языках. В-третьих, из двух месяцев работы у меня нет ни одного выходного дня. Слава богу, еще не болею. Даст бог, если все будет благополучно, буду в Москве в конце июля. Вечерами сижу в отеле с Сашей Адабашьяном и Сережей Соловьевым и пытаюсь дозвониться к тебе в Москву. Тоска на сердце невыносимая… Хотя внешне все вроде бы благополучно: масса существует в стране развлечений – театры, бары, рестораны, ревю, кино всевозможное – от высочайших американских картин до порнобоевиков. Но каждый вечер накатывает какая-то тяжесть… Да и от тебя никаких вестей…
Как ты живешь там?.. О чем думаешь?.. Чем занимаешь время?.. Посылать мне письма из Москвы в Колумбию бессмысленно – они будут добираться сюда месяца три, а то и больше. Лучше всего звони, теперь тебе известен мой телефон, а способ дозваниваться ты узнаешь у Тамары Сергеевны. Кстати, ее московский телефон 434-60-86. Позвони ей, как только получишь это письмо, и проконсультируйся, как это делается, какой набирается код или как делается заказ на телефонный разговор.
Целую тебя нежнейшим образом. Жду отклика. Жду встречи. Скучаю очень.
P.S. Сегодня вечером (значит, по московскому времени утром) буду тебе опять звонить. Вчера звонил и разговаривал с твоей мамой, не знаю, поняла ли она меня, но я просил передать тебе, что буду звонить сегодня. Своего имени, правда, не назвал, но это и ни к чему. Если не дозвонюсь (а это часто бывает, ибо линия занята), то буду дожидаться твоего звонка.
Еще раз целую».
«Нюсенька, родная моя!
Вот уже почти месяц, как я не в Москве. Каждый день – работа. В колумбийской прессе постоянно появляются сообщения о нашей картине. Этот фильм чрезвычайно важен для колумбийского кино. Предполагается, что его должны купить в Штатах и в Европе. Работать невероятно трудно. Так, пожалуй, я никогда не уставал. Здесь, в кино, идет все что угодно – от прекрасных американских фильмов последнего времени (включая “Регтайм” – это последний фильм Милоша Формана, который снял “Кто пролетит над гнездом кукушки”) до чернейшей порнографии. Но усталость валит с ног уже в 19:00 вечера (к тому же высота над уровнем моря 4 км – дышать и то трудно), так что никуда почти не выхожу. Помимо всего прочего в Колумбии проходили выборы нового президента. Это, конечно, зрелище, ни с чем не сравнимое. Все бурлит, все орут, толпы людей на улицах, куча огней, огромное количество полицейских. Иногда постреливают. Иногда попадают в цель. Иногда подкладывают бомбы. Нас покамест все это не коснулось, но кто знает… Здесь действуют своего рода “красные бригады”, похищающие людей.
Наша картина, судя по колумбийской прессе, привлекает всеобщее внимание. У Тани Друбич (она привезет это письмо в Москву) есть журнал с фотографиями из нашего фильма. Попроси ее показать, если тебе, конечно, интересно.
Вчера закончили съемки в самом опасном районе Боготы. Это район, где живет беднота, самый преступный район столицы. Местные власти предупреждали нас, что там может быть все что угодно, ибо это район, где властвует мафия. Здесь торгуют кокаином, морфием и другими наркотиками (Колумбия – это вообще страна наркотиков). Здесь могут выстрелить в тебя просто за то, что ты гринго (то есть не колумбиец).
Но страхи оказались напрасными. Очаровательные, добрые, великодушные люди, улыбчивые и благородные. А дети – вообще восторг!.. Чумазые, грязные, плохо одетые, но нежные и привязчивые. У меня среди маленьких детей куча прекрасных товарищей. В общем, выяснилось, не так страшен черт… Скорее, даже наоборот. Люди везде люди.
Страна прекрасная, неожиданная, яркая, шумная, опасная. Но – странно! – я впервые не ощущаю себя за границей, и нет желания ходить, смотреть, впитывать впечатления. Такое ощущение, что я в России, но просто очень далеко от Москвы. Может быть, просто усталость?.. Нет никакой охоты к общению, к прогулкам, к кино, к барам и ресторанам. Единственное, чего хотелось бы, так это увидеть Габриэля Гарсиа Маркеса (он ведь живет в Боготе). Но сейчас, говорят, он находится в Мексике или в США. Все это отсюда довольно близко.
Картина двигается – тьфу, тьфу, тьфу! – довольно стремительно. Смотрел уже довольно много материала. Трудно пока составить какое-либо определенное впечатление. Видимо, пока не соберутся сюжетные блоки, ничто нельзя будет понять. Это ведь не просто кино, это кинороман, история человеческой жизни на фоне эпохи 41–45 годов.
Ну, хватит о нашей кровавой работе. Тебе это вряд ли интересно, ты ведь даже не читала сценария. Давай лучше поговорим о тебе. Это письмо придет к тебе по почте. Его привезет Т.Друбич. Она приедет в Москву дней на 10 – ей необходимо сдать экзамены. Чтобы лишить тебя всяких шансов на ревность, считаю необходимым сообщить: Таня – жена нашего режиссера Сережи Соловьева. Пока неофициальная, но жена. И это продолжается уже много лет. У них ситуация очень трудная и весьма похожа на нашу в прежние годы. Надеюсь, теперь ты понимаешь, какой ты у меня дурачок в своих потугах на ревность?.. По телефону я ничего не мог тебе объяснить, ибо тебя соединили почему-то не с моим номером, а с номером Сережи Соловьева. Он позвал меня к телефону, а сам был рядом. Сама понимаешь, я ничего конкретного не мог сказать в ответ на твои глупости.
Что же касается моего первого к тебе письма, переданного через посольство, т. е. через Тамару Сергеевну, то я целиком рассчитывал на твою сообразительность. Не мог же я сказать сотрудникам посольства, что я пишу любимой женщине, а не жене. Пришлось что-то выдумывать в расчете на твою неглупую головку. Они ведь не знают, что я практически разведен. Да и вообще к разводам у нас относятся весьма настороженно.
Каждый вечер сижу дома, смотрю телевизор. В основном показывают шоу и американские боевики. Каждые 20 минут ошарашивают рекламой. Всю рекламу я уже знаю наизусть.
Фирма, которая оплачивает нашу картину, платит нам довольно мало денег, хотя здесь мы считаемся звездами первой величины. Но ты не беспокойся, я, конечно, кое-что хорошего тебе привезу.
Очень огорчен твоим желанием поехать в эту вонючую поездку по поводу заработка. У меня даже закрадывается подозрение, что тебя привлекают туда не одни только деньги. Не обижайся, но уж больно ты пошло и настойчиво упираешься в эту поездку. В чем дело? Скучно стало? Оскудело сердце? Захотелось освежиться?.. Смотри, смотри…
Я ведь обещал тебе, что сразу по приезде получу на “Мосфильме” большие деньги. Что же тебе не хватает? Надеюсь, ты сумеешь и одеться, и обуться, и отдохнуть летом. И Денечка тоже. Отчего же эта нищая и неблагородная авантюрность?.. От скуки?.. Или тебе самой хочется послоняться по этим вшивым окопам? Тянет, так сказать?.. Неискоренимое желание вываляться в говне?.. Зачем, тем более теперь?
Я не имею права настаивать, но хочу тебе сказать, что меня это очень и очень расстроит. Я бы понял твою настойчивость, если бы речь шла о больших деньгах. Но стремление изговняться за копейки? Не понимаю…
Ты же пока не умираешь с голоду?.. Ну, дотерпи хотя бы до моего приезда… Не понимаю, не понимаю… О, эти вечные твои решения, вроде бы честные, вроде бы прямые, вроде бы не предполагающие двойного дна, а на самом деле чреватые и двусмысленные. Объясни мне, почему такие на первый взгляд пустяки тревожат меня даже за океаном?.. Когда я отучу тебя, наконец, от пошлости?.. Когда научу тебя быть гордой и независимой?.. Не амбициозной и заносчивой в застолье, а именно гордой?.. По-настоящему?..
Ладно, не буду больше об этом. Ты давно уже знаешь мою точку зрения на эти вещи. Поступай как знаешь. Твое итоговое поведение будет реакцией на это письмо.
Передай, пожалуйста, Борьке, что я на него обижен. Я понимаю, что у него уйма своих забот. Но у Сашки Стернина[29] лежит целый мешок моих бумаг. Это мой архив. Он мне чрезвычайно дорог. Это все, что я сделал за всю мою жизнь. Неужели так трудно, имея машину, перевезти все это моей маме?.. На это потребовалось бы всего 20 минут.
Нюся, очень любопытно было узнать относительно “Годунова”. Я, конечно, частенько возвращаюсь мыслями к театру. Очень хочу это играть. И, главное, чувствую, что могу это делать. Как ты думаешь, шеф уже поставил на мне крест?.. Как он настроен насчет меня? Наверное, вода сомкнулась и кругов не осталось?.. Если так, то очень грустно… А я тут достал Пушкина и иногда вечерами экспериментирую…
Тоскую по тебе очень, родная моя. Думаю даже, ты не представляешь себе размеров моей тоски. Я ведь тут совсем один. Даже страшно задумываться, как я все это выдержу. Но ты не волнуйся, выдержу, конечно. Только бы не заболеть.
Скорее всего, в ФРГ мы не поедем. Снимем все в Колумбии. Хотя сейчас еще трудно что-либо прогнозировать. Итак, я повидал уже массу стран. Единственное место, куда хочется, так это в Москву. Тебе странно?
Хочу в Москву. Хочу к тебе. К тебе. К тебе. К тебе. К тебе. К тебе. К тебе. К тебе!!!
Целую нежно.
P.S. Когда получишь это письмо, тут же позвони Тане Друбич. Ее телефон в Москве… Через 10 дней она полетит обратно в Колумбию. Передай с ней письмо (напиши обо всем много и подробно). Если мама захочет, пусть тоже напишет. Поцелуй маму крепко. Будь здорова, моя родная!»
Разведясь с женой, Лёня пришел ко мне не сразу. Я поставила ему условие: «Придешь тогда, когда поймешь, что не сможешь без меня жить. А пока поживи какое-то время без меня, все может быть, – или тебя потянет в тот дом, который ты оставил, или – ко мне, или найдешь за это время кого-то еще…»
Прошло немного времени, и в 1982 году Лёня пришел насовсем к нам в дом, и мы стали жить вчетвером: он, я, моя мама и сын Денис. И неважно, что первые два года мы с ним «притирались» – аж искры летели, – неважно, что позже моя мама имела, мягко скажем, свои к нему безосновательные претензии, – в доме поселилось счастье! Денис еще раньше, узнав, что «моим мужем станет Лёня Филатов», запрыгал от радости и счастливо кричал: «Как здорово! Мамочка, как здорово!» А я, живя с моим дорогим человеком, окруженная его заботой и любовью, обретя так нужную мне и долгожданную опору в жизни, впервые стала ощущать себя настоящей женщиной. Я вдруг успокоилась. Как будто не было тех долгих тяжелых лет, я чувствовала себя заново рожденной, я была другой, той, которая так надолго и глубоко была запрятана внутри меня же. Лёня ни на секунду не оставлял меня без внимания, – исключением была только работа.
И подарки! Я вдруг впервые в жизни поняла и прочувствовала, какую радость они могут принести женщине – подарки от любимого человека, а Лёнина щедрость в этом смысле не имела, казалось, границ.
Однажды, приехав со съемок из-за границы, втащив в дом огромный чемодан и какие-то сумки, наспех обняв и расцеловав всех нас, проигнорировав накрытый к его приезду всякими вкусностями стол, плюхнулся на пол и стал при нас с Дениской открывать бесконечные замки, ремешки, что-то отстегивать, расшнуровывать, и когда все было открыто, попросил, чтобы я отвернулась. Уши мои улавливают возбужденный шепот Дениса и Лёни, какое-то легкое шуршание…
«Ну, Нюсенька, поворачивайся!» – слышу я и поворачиваюсь. Ой – в меня одна за другой полетел целый ворох красивых фирменных вещей. Ежик прокатился по всему телу – с ума бы не сойти! Лёня с Денькой требуют, чтобы я тут же все это примерила. Да меня и просить не надо. Я вертелась перед зеркалом, надевая то одно, то другое, и как я сейчас себе нравилась!! На меня из зеркала глядело высокое, стройное – что за прелесть! – очаровательное существо. Я была не я. Я не узнавала себя. Так вот как выглядят по-настоящему счастливые женщины. Музыка! Комната наполнилась музыкой. Каждый раз, поворачиваясь от зеркала к вам, моим дорогим мальчишкам, вижу в ваших глазах столько счастливого солнца, восторга, – вы улыбаетесь, и я, счастливая на весь мир, бегу к вам, крепко обнимаю моего любимого Лёньку, целую, – у меня нет слов, только слезы градом текут по щекам: за всю жизнь с другим человеком, кроме кубика Рубика на один из моих дней рождения, я не получала никаких подарков, и шуба, которую тогдашний кассир Театра на Таганке Бэлла Григорьевна почти заставила его для меня сшить у своего знакомого скорняка вместо никуда не годного пальто, вовсе не была подарком за придуманное мной название «Дребезги» к его повести, и рождение сына тоже никак не было отмечено. Только В.Высоцкий написал мне в этот день свое поздравительное стихотворение и поздравили девочки из театра.
Больно уколола память, и вот они – слезы, переходящие в рыдания. Лёня по-своему понимает смысл слез и достает все новые и новые прекрасные вещи. И я опять верчусь и кружусь перед зеркалом и прыгаю от счастья, зарабатывая на лице так мне идущий румянец.
– Все, Нюсенька! – ты закрываешь чемодан, и я со словами: «Лёнечка, как я тебя люблю! Спасибо! Как я счастлива!» – опять бегу к тебе, зацеловываю, но ты меня отстраняешь.
– Забыл! Совсем забыл! Денис, подай вон ту сумку.
С забывчивостью здорово наиграл, и я догадываюсь, что это еще не все, хотя уже весь пол был завален грудой вещей, что ты решил «добить» меня еще каким-то сюрпризом. Тебе интересна моя реакция. Да какая может быть реакция, когда я уже в хроническом очумелом состоянии.
И опять в меня летит красота.
– Лёнечка, мне плохо.
– Давай, Нюсенька, примеривай. Дениска, правда – красивая у нас мама?
А у меня уже нет сил радоваться, и я опять плачу. Но и это был не конец. Ты вытаскиваешь красивую жемчужную сумку с дорогущей косметикой и духами, которую, к сожалению, на второй или третий день мы благополучно оставили в такси. Боже! Какой счастливый лотерейный билет выпал кому-то в этот день! А сейчас, видя все это богатство, от недостатка какого-то сердечного клапана я начинаю нервно зевать, – это у меня происходит всегда от сильного волнения, когда я переживаю сильный стресс. Тебя это смешит, ты весело смотришь на меня: стоит перед тобой дива, обессиленная от нечеловеческих эмоций, прикрывающая одной ладонью рывками зевающий рот, другой утирая непрекращающиеся слезы, и ты – счастлив!
Теперь подарки будут каждый раз, когда ты будешь возвращаться со съемок из-за границы, хотя я никогда тебя об этом не просила. Просьба была одна – не экономить на своем здоровье и жить там, как положено жить «белому человеку».
И наконец-то был приодет Дениска, которому Лёня тоже привозил много хороших вещей. Не забывались и обе наши мамы, Матрена Кузьминична и Клавдия Николаевна.
А как-то раз (это в первый год совместной жизни) Лёня приносит нам трехлитровую банку черной икры. Собрав всех нас, не избалованных подобным деликатесом, усадил за стол и заставил ее есть ложками. Моя мама, стесняясь, стала капризничать: «Ну, как можно? Это ведь даже невкусно. И потом, мы же не съедим все это за один раз, а завтра…» – лепетала она, и 12 икринок сиротливо ложились на ломтик хлеба. Видя это «безобразие», Лёня начинал «хозяйничать» сам, и на куске хлеба появлялось столько икры, что втащить его в рот практически становилось невозможно. Дениска ел от пуза, я не отставала, не забывая о нашем Дедушке Морозе, который, казалось, уже был сыт, глядя на нас, – довольный и счастливый. И это тоже был праздник! Праздник потому, что в той жизни мы вообще были лишены подобных праздников. Стыдно сказать, но когда после вечерних спектаклей к нам в гости приходили друзья, мы ничего не могли им предложить, кроме двух-трех пельменей. Действительно, так однажды было. А когда знаешь, что Валерий после развода в 1979 году сразу покупает трехкомнатную квартиру, дачу и машину – вообще перестаешь что-либо понимать про людей, про жизнь. Ну ладно, не складывалась со мной жизнь, но был ведь еще ребенок, которого нужно было кормить, одевать и обувать, с деньгами была всегда проблема: побочные заработки от семьи прятались. Какие-то крохи появились, когда, еще до развода, я вынуждена была подать на алименты. К тому времени он много снимался, концертировал. Понимаю, какой стыд он пережил, но я была доведена до предела. И когда через какое-то время он предложил развестись, я с радостью приняла это предложение. Разводились очень весело. Получив развод, купив торт и шампанское, мы – я, Валерий и Володя (брат его) – хорошо отпраздновали это благое для всех событие.
Я это рассказываю для того, чтобы было понятно, какие ощущения и чувства я испытывала, когда Лёня нас чем-то одаривал, какой это всегда был для нашей семьи праздник, какую радость он принес в наш дом.
А самый первый подарок Лёня мне преподнес в первые годы нашего романа. Тогда были ничтожные заработки, и даже на телевидении, где Лёня для телевизионных спектаклей писал сценарии, даже там платили очень мало. Почему-то кому-то нужно было доплачивать, чтоб разрешили спектакль, и почему-то вычитались деньги из Лёниной зарплаты. Оставались копейки. И все-таки однажды, встретив меня в театре, уведя в безлюдное место, он мне протягивает маленькую коробочку. «Открой, Нинча, это тебе подарок, – прости, не дорогой… получил немного на телевидении, пошел в магазин. Мне показали много чего, но, по-моему, это лучшее из того, что я видел… и по деньгам…» – он быстро проговаривал, чтобы успеть до того, как я открою коробочку. Успел. Я открываю и – вижу прелестную, изящную, с нежным изгибом золотую веточку с маленькими листочками. Веточка маленькая, а какой восторг она у меня вызвала. Правда, при этом мои брови выстроились домиком и спросили-укорили: «Лёнечка, ну зачем? Я же знаю, что это стоит дорого…» А в подтексте звучали слова благодарности: «Спасибо, я люблю тебя, я самая счастливая женщина на свете». Приближались чьи-то голоса, которые разметали нас в разные стороны. Я тут же нацепила на себя эту прелесть и долгое время не расставалась с ней, переадресовывая на другие свои туалеты. Но, видимо, замочек был несерьезный, и вскоре я обнаружила, что моя веточка пропала. Как я страдала! – не передать.
А еще через какое-то время Лёня передает мне небольшую сумму денег, на которые в ГУМе я купила четыре тарелочки с сюжетным рисунком в коричневых тонах. Вот они-то сохраняются у меня до сегодняшнего дня – память о наших первых счастливых днях, которые я помню памятью зрения, слуха, обоняния. Я умею вспомнить те запахи, те ощущения, тот неповторимый наш воздух.
В годы «притирки», когда мы с Лёней наконец-то стали жить вместе, между нами с какой-то пугающей частотой стали вдруг возникать конфликты, ссоры. И не то удивительно, что ссорились, – редкая семья обходится без ссор, а то удивительно, что они возникали уж как-то совсем на ровном месте и как бы помимо нашей воли.
– Нюська, что с нами происходит? Почему мы ссоримся?
– Не знаю, – еще не отойдя от очередного выяснения отношений, мрачно отвечаю я. – Как правило, ты провоцируешь ссоры, я ненавижу ссориться.
Легкий шок на Лёнином лице и тут же быстрое, но неохотное понимание моей правоты.
Только что у нас в гостях был наш товарищ, при котором мы здорово поцапались. Досталось от меня и нашему товарищу. А поссорились из-за того, что я забыла от него передать Лёне привет. Каждый раз, когда он звонил и не заставал Лёню дома, он передавал ему приветы, а при встрече всегда спрашивал: «Нина передавала тебе привет?» Пять раз я передала, а про шестой забыла. И – ссора!
Дурдом. Кафка!
Лёня быстро отходит от ссоры, а я, ужаленная его несправедливостью, некоторое время все еще буду держать на него обиду. Такие вот мы, Рыбы, нежные, – к нам надо подходить тонко, ажурно.
– Ну хватит. Нюсенька, прекрати обижаться. Ты же знаешь, какую нежность я к тебе испытываю. Ну, посмотри на меня, на своего влюбленного муску (мужа).
Я поднимаю глаза и вижу его сплющенное лицо, сильно сжатое между ладонями. Это меня смешит, и я разрешаю себе улыбнуться. Венчает наше примирение мое ласковое «засранец». Пользуясь моментом, прошу:
– Но за это ты со мной сыграешь в «скрэбл». – Эта игра ему за долгое время порядком надоела, но, пусть нехотя, он все-таки идет мне навстречу. У него на лице будни, у меня – радость и азарт.
Были ссоры и покруче. Однажды, доведенная до истерики, выкрикнула Лёне в лицо, что не люблю его, за что в ту же секунду получила от него пощечину, которую я быстро вернула ему назад. Мои выкрики: «Не люблю! Не люблю!» – заглушила еще одна пощечина…
Я сидела у стены и плакала, а Лёня с рыданиями обцеловывал меня с ног до головы, повторяя: «Прости, прости, скажи, что ты меня любишь, я безумно тебя люблю, – все от этого, прости…»
Больше подобных эксцессов не было на протяжении всей нашей жизни, но это лето я проходила в черных очках, а Лёня – с угрызениями совести.
И все-таки в этих ссорах был положительный момент. Они помогали нам лучше узнать друг друга, воспитывали наши взаимоотношения.
Она внушала страх, от нее исходили неприятные живые импульсы. И когда я на себе это ощущала, поворачиваясь к ней лицом, меня охватывал ужас…
Африканская голова-маска висела над нашей с Лёней кроватью. Она жила, дышала, смотрела на тебя, – видела…
С тех пор как нам ее подарили наши друзья Горбуновы, Татьяна с Володей, приехавшие из Сенегала, где они какое-то время работали, я вдруг стала ощущать в квартире смутное беспокойство, дискомфорт. Еще не понимая, в чем дело, делюсь своими ощущениями с Лёней.
– Нюсенька, да все нормально, только сними ты эту безобразную маску со стены – выброси!
Решили выбросить немедленно. Встав ногами на кровать и протянув к ней руку, я почувствовала страх: она мне угрожала. Со словами «Леська, мне страшно» быстро про себя произнесла молитву, отяжелевшей от ужаса рукой сорвала ее со стены. Подбежав к окну, постаралась забросить ее подальше… Она валялась на тротуаре, все еще страшная, без одного рога. Как ни странно, в доме задышалось легче.
У наших друзей в квартире висела похожая маска, но она, очевидно, была с добрыми намерениями, не влезала в человеческие взаимоотношения, – поэтому гостит у них до сих пор.
Отыграв спектакль «Мастер и Маргарита», я пригласила в гости Веру, молодую женщину, которая каждый раз для этого спектакля приводила дога «играть» сцену с Понтием Пилатом.
Мы – дома. Говорим о театре, о коллегах. Где-то к концу посиделок она просит меня встать у окна на фоне штор, во что-то всматривается, потом заявляет, что кто-то наводит на нас с Лёней порчу и этот кто-то мне знаком. Вера уходит, а меня вдруг потянуло проверить входную дверь снаружи. Открываю ее, внимательно оглядываю и обнаруживаю девять хорошо замаскированных булавок. Конечно, звонок другу, и, конечно, зло вернется к отправителю. Кстати, за день или за два до этого эпизода поздно вечером я слышала шорох возле нашей двери и звуки убегающих ног.
Такие же булавки, только не девять, а две, я нашла в своем купальнике. Много лет я ходила в бассейн «Москва», а в тот день со мной плавали девочки из нашего театра – Груднева и Сидоренко, обе Татьяны и обе – близкие подруги Лёниной «бывшей». Не хочу брать греха на душу, подозревая их: со свечкой не стояла, но догадаться, откуда могла исходить угроза (зло), было несложно.
Особенно трогательным, удивительным было отношение его к сыну – не родному по крови, но которого любил как родного. Он называл Дениса своим сыном, а Денис его с гордостью – отцом. С мужем я развелась в 1979 году, когда Денис учился в третьем классе, и вплоть до армии, все эти годы, его, Золотухина, как бы не существовало, не было даже телефонных звонков: тогда его маленький ребенок не интересовал. Только Лёня – нет-нет да и напомнит: «Тебе не стыдно, Денис? Позвони отцу!» Но Денис, отвыкший от отца, мог и не позвонить. А перед тем как получить паспорт, что-то провернув в голове, он просит Лёню его усыновить и поменять свою фамилию Золотухин на Лёнину фамилию – Филатов. И я знаю, что Лёня с радостью бы усыновил Дениса, но посчитал это неправильным, несправедливым по отношению к родному отцу, что он мягко, чтобы не обидеть, постарался ему объяснить: «Денечка, это нехорошо, – я бы тебя усыновил, но ты же первый, когда вырастешь, не простишь мне этого поступка, что я вовремя тебя не остановил, тем более что отец тебе ничего дурного не сделал». «Но и хорошего – тоже», – подумала я. Тема была закрыта, больше к ней сын не возвращался. То, что Лёня мог большую часть своего времени отдавать воспитанию Дениса, – это вообще особый разговор. Даже когда у нас дома собирались друзья, он мог через какое-то время встать из-за стола и уйти к нему часа на два, на три, в течение которых много рассказывал про жизнь и учил всему тому, что могло ему пригодиться в жизни. Иногда, имея незрелую точку зрения, Денис вступал с ним в спор, который много раз кончался бурной сценой. Он настаивал на своем, не понимая Лёниных точных аргументов, оглушенный азартом спора. У Лёни подскакивало давление, но Денис, видя это, все не успокаивался, продолжая спорить, шум, крик, я набрасывалась на Дениса, обвиняя его в нечуткости, устыжая и обращая внимание на Лёнино нездоровье, а доведенный до крайности Лёня коротко обрывал спор: «Пошел вон!» Но даже оставаясь один, он продолжал спор с выгнанным Денькой, губы его – я видела – шевелились, очевидно, придумывая все новые и новые убедительные аргументы. А я носилась от одного к другому, говоря одному, что «он же ребенок еще, многого не понимает, – зачем ты так…», другому, что у него «самый лучший в мире отец, который любит его, но он нездоров, и его нужно жалеть и понимать…» и т. д. и т. п. Через какие-нибудь 10–15 минут здесь было два варианта: либо Денис приходил к Лёне с извинениями, либо Лёня уходил к нему в комнату, и я слышала их мирную беседу, все успокаивались, и снова все были счастливы.
Благодаря усилиям Лёни Денис полюбил читать, читал по Лёниной программе, запоем и, кажется, знал всю русскую литературу и даже каждого писателя и поэта – по имени и отчеству.
– Имя-отчество Гаршина? – спрашивал Лёня.
– Всеволод Михайлович, – отвечал Денис.
– Панаева?
– Иван Иванович.
– Слепцова?
– Василий Алексеевич.
– Вересаева?
– Смидович Викентий Викентиевич и т. д.
А когда Лёня узнал, что Дениса его родной отец устроил в армию в химические войска, которых в первую очередь посылают туда, где происходит подобное Чернобылю, он пришел в такой ужас, что не мог успокоиться до тех пор, пока Дениса не перевели в другую часть. Чтобы как-то задобрить армейское начальство, Лёня, зная даже, что вечером у него концерт, утром садился в машину, три часа трясся по жутким дорогам, чтобы приехать к Денису и поговорить с его командирами. Я была рядом. Приехав, мы кормили его до отвала, – он ел с жадностью все подряд: фрукты, ягоды, мясо, курицу, шоколад и много-много всего разного, которое все, естественно, не съедалось, и потом он все это нес своим ребятам. Смотреть тогда на него без слез было невозможно: худой, метр девяносто четыре и тонкая-претонкая длинная шейка-ниточка. Гася внутренние рыдания, мы прощались, крепко обнимались, целовались и опять прыгали в машину, потому что уже опаздывали на концерт. А дорога – длинная, а наш душевный непокой – еще на долгое время служения Дениса в армии. И мне странно, когда я читаю в дневниках Валерия, что я сошла с ума, называя Дениса сыном Лёни или, наоборот, Лёню – его отцом. А кто же он? Дядька ему чужой, что ли? Именно он был для Дениса настоящим отцом и достойным ему примером для подражания. Сейчас у него перед глазами другой пример, но я очень надеюсь на его взрослость и на его понимание, каким должен быть настоящий мужчина.
«О! Сидись! Нитиво никому не сказаль, бабуле Клаве не сказаль – усоль!.. Спустилься на лифти и сидись на далеське, думаесь сто-то…» Так отчитывала «дедуську» Лёню его любимица, двухгодовалая внучка Оленька. Мы были в гостях у Клавдии Николаевны, Лёниной мамы. Лёня почувствовал себя неважно и чуть раньше нас спустился вниз на улицу. Попрощавшись с мамой, в ожидании лифта, я с наигранным негодованием обращаюсь к ней: «Оленька, ну что у нас за деда? – не попрощался с мамой, ничего ей не сказал и нас не подождал – ушел!» Она внимательно слушала и – я видела – мои слова отражались на ее лице по-детски забавным возмущением, которым она сразу же окатила Лёню, сидящего на улице на корточках. Дед корчит гримасу горькой обиды. Оля настораживается – не притворяется ли, понимает? Вроде нет. И с чувством жалости и прощения крепко обнимает его и, кряхтя, помогает ему подняться на ноги.
Боже мой, Лёнечка, как ты ее любил, обожал и как тосковал, когда подолгу ее не видел. «Ты мой самый потлясаюсий дедуська! – объяснялась она таким образом тебе в любви и тут же: – А дедуська – мой самый лутьсий подлук». И ты растапливался, как сливочное масло. Догадываясь о твоем желании увидеть Оленьку, я привозила ее к нам. Ты был счастлив!
А иногда ты вдруг останавливал на ней по-смешному пристальный взгляд, пытаясь что-то постичь для себя, и надолго уходил в свои мысли, пока я тебя не возвращала к нам. Ты легко вздрагивал, улыбался, глаза теплели.
О чем ты думал?
Естественно, всегда к приезду Оли готовилось много вкусных вещей, но сначала надо было ее накормить, что было делом не из легких. Соревнования, кто быстрее съест – она или «деда», не всегда давали положительные результаты, и поэтому вскоре у нас на этот случай появился Карабас-Барабас, который находился за входной дверью и никак не мог войти в дом, если Оленька съедала тарелочку супа, а он, злой, так этого хотел, чтобы… да уже неважно, что бы он сделал; тарелка быстро опустошалась. Оля торопилась съесть, глядя на дверь, все время имея в виду это страшное чудовище. Ну, кажется, все съедено. Деду в приказном порядке: «Сказы ему – уходи, Калабас-Балабас, не тлогай мою дотьку холесенькую, клясявитю!» А дальше от себя, показывая язык в сторону двери и грозя крохотным кулачком: «Вот тебе, бестальковый!.. Стоить тут, хулюганить! Вот и хулюгань!» По-актерски долго держится злобная мимическая пауза. Мы с тобой отворачиваемся, еле сдерживая смех.
Пройдет какое-то время, Оленька пойдет в 1-й, 2-й, 3-й класс, народятся другие внучки и внуки, которых ты также будешь любить, но Оленька всегда будет оставаться первой любовью, и ты всегда будешь вспоминать ее в двухгодовалом возрасте, когда не выговаривались отдельные буквы, когда Ольга проявляла удивительные актерские способности. Отсюда и обращение ко мне, подражая Оленьке: «Нюсенька, покулим?»
Однажды я подвезла вас с Олей к парку «Зенит», что находился рядом с нашим домом, на Таганской улице. Выходим из машины, Ольга крепко схватила тебя за руку. Я шла на полшага сзади, наблюдая за вами и наслаждаясь семейной картинкой. Ты уже ходил с трудом, но как отказать своей любимице, она ж – святое, тем более она так хотела «поплыгать» на батуте. Заранее я ей объяснила, что такое батут, что на нем можно прыгать, как дома на диване, только подскакивать еще выше и если даже упасть, то это нисколько будет не больно, потому что он мягкий, – как можно понятнее разъясняла я ей. И вот в сторону этого батута мы втроем и направляемся. Ты держишь Олю за руку, гордый как дед, а Ольга, глядя на бегающих взад-вперед детей, вдруг громко им сообщает: «А мы с дедой идем плыгать и падать!..» В общем-то никто особенно не обращает на нее внимания: Лёню не узнают. Ольга прибавляет звук: «А мы с дедой идем плыгать и падать!» Эффект тот же, но кто-то обернулся, и Оля, воодушевленная чьим-то вниманием, кричит уже совсем громко: «А мы с дедой идем плыгать и падать!» Мне стало смешно, когда представила на батуте прыгающего и падающего «дедуську». А батут приближался, и вдруг маленькая стала заметно сникать, пружинки внутри ослабли, в глазах стало появляться что-то вроде страха, а уж когда мы почти вплотную подошли к этой огромной надутой подушке, где весело прыгали и гоготали дети, она вдруг заплакала и наотрез отказалась «плыгать», а уж тем более «падать». И никакие наши с Лёней уговоры, вроде «посмотри, дети прыгают, падают и смеются, и никто не плачет», – не помогали.
А когда я оторвала ее от Лёни, взяла на руки и со словами «Ну что ты за трусиха» поставила на батут, то поднимая ее, то опуская, началась уже настоящая истерика.
Лёнечка, ты сидел на лавочке и страшно переживал за Оленьку, которая, очутившись на земле, обиженная на весь мир и на меня в первую очередь, опрометью бросилась к тебе и крепко к тебе прижалась, от меня подальше, разговаривала и общалась исключительно с тобой. Мне был объявлен бойкот. Потом, успокоившись, на горке, скатываясь вниз, бормотала: «Какая тлусиха, тлусиха какая, нитиво атласного на батути, нетево бояться на батути». А мы с тобой украдкой подглядывали за ней, укрытые деревьями, и нашему тихому озорному счастью, кажется, не было предела.
Была удивительной, Лёнечка, твоя к ней любовь – столько обожания, восхищения, радостного удивления было каждый раз, когда ты с ней общался. Ты был ее крестным и мог подолгу, со всеми мельчайшими подробностями рассказывать, как ее крестили. «Нюсенька, она единственная из всех детей, которая не плакала. Я держу ее, она опустила головку, на которую льют воду, головка беспомощно болтается, а она, маленькая, хоть бы звук издала…» – и ты показывал, как держал этот беспомощный комочек, проигрывая всю сцену крещения.
А это – коротенькие зарисовки-сценки, которые Лёня просил меня записывать.
С Лёней у бассейна с рыбками. Оля: «Деда, поймай мне лыпку». Лёня: «Что ты, Оленька, ей нельзя без воды, на воздухе она умрет». Длинная пауза. Оля мучительно о чем-то думает. Потом, очевидно, не найдя аргументов, с дикой силой убеждения: «Да не умле-е-ет! Я ее только поделзу и выблосу».
Оля у нас в гостях. Звонок. Входит фотокорреспондент.
Оля: «Как тебя зовут?»
Он: «Боря».
Оля: «А я Оля. Оля-Боля, Боля-Оля. (Мгновенная оценка.) Складно: Боля-Оля».
Везу Олю к нам домой, к «деде». Объясняю: «Деда, наш потрясающий деда ждет тебя, приготовил подарки. Он откроет дверь – ты обними его, поцелуй».
Приезжаем. Звоним в квартиру. Открывает счастливый деда: «Здравствуй, сердце мое, здравствуй, мое солнышко…» Оля перебивает и по-простецки: «Здлавствуй, дед! Давай подалок!»
Телефонный звонок. Подходит Оля, берет трубку: «Алле! (тоном ниже, Лёне). Это моя подлуга. (Опять в трубку.) Болею… болею… (кивает головой, что-то выслушивая). Я иду, ездю на масынке, но болею, болею… Сегодня не покакали (Лёнины слова)».
«Я-а». (Отвечая на вопрос «Кто?» с важностью и подтекстом «а кто же еще?».)
Звонила моя приятельница.
Лёня: «Оленька, ты, наверное, хочешь стать артисткой?»
Оля: «Да. (Пауза. Долго смотрит на Лёню.) Деда, а ты альтиска?»
Лёня: «Бывшая, Оленька, альтиска».
Соглашается, кивает, видимо, какие-то представления совпали.
Мне: «Ниня, а деда – мой самый лютсий подлук!»
Зима. Оля скатилась с маленькой горки. Внизу падает: «О! Повалилася…»
Мне: «Ниня, поплебуй!»
Я попробовала и тоже «повалилася».
Леська гоготал как сумасшедший. И впрямь смешно: здоровая тетя взобралась на маленькую горку, тут же со скоростью скатилась с нее, чуть не выбив коленями зубы.
Ольга смотрит на меня и шевелит губами. Я догадываюсь – произносит слово «бабуля». Начинаю хмуриться. Мне хитро: «Ниня, ти не бабуля, ти – Ниня». Я запретила детям называть меня бабушкой.
Денис с Лёней полулежат на полу перед телевизором. Входит Оля, скрестив руки на груди.
Оля: «О! Лизат! Смотлят тиливизил… (Поднимает левое плечо.) Те такое? (Смешно качает головой.) Не знаю». (Ужимки и интонация моей мамы Матрены Кузьминичны.)
В цирке на сцене «дуркует» клоун. Он очень нравится Оле. Она вскакивает с места и бежит к арене. Лёня еле ее остановил. Просит его умильно: «Я хотю его потилява-а-ать», рассмешив всех сидящих рядом.
«Люблю, люблю, люблю…» – Оля ласкается щекой о перьевую щетку для пыли. Она разноцветная и очень ей нравится.
Я: «Пойди к деде и покажи, как ты ее любишь».
По коридору к деде, не переставая повторять: «Люблю, люблю…», смотрит на деда влюбленными глазами, изображая нежность, продолжая тереться щекой о щеточку.
Лёня: «Маленькая моя, я тоже тебя люблю…» Начавшийся было монолог прервался легким шоком в глазах Оли и глубоким разочарованием любящего деда. Обоюдное непонимание.
Новогодние дни. Мы с друзьями обедаем в ресторане. У елки красивый игрушечный Дед Мороз, Оля смотрит на него не отрываясь. Ой, как хочется, чтобы ей дали этого деда поиграть.
Громко для всех: «А мне этот Дед Молос не ну-зен!!!» Ну конечно, нужен, и, конечно, ей дали с ним поиграть.
Вся семья в сборе. Обласкивают Танечку, вторую за Ольгой внучку. Ольга где-то в стороне. Вдруг басом, индифферентно: «А она пукаить». Захлестнула ревность.
Оля провинилась. Лёня сделал вид, что обиделся. Она ходит вокруг и так и этак. Лёня как будто не обращает на нее внимания. Она не знает, как подлизаться, ждет, что дед заговорит. Лёня молчит, смотрит телевизор, наблюдая за ней, когда она его не видит. Наконец нервы у нее не выдерживают, она подбегает к нему, наклоняет голову близко к его лицу и почти кричит с надрывом: «Да я тебе касетку дам». Быстро убегает на кухню и приносит ему конфету. Мир воцарен. Оба довольны.
В гостях Оля и Таня. Прощаясь, Танечка обняла Лёню и долго не отпускает. Оля, оттягивая ее за рукав, со злобным шипением: «Да иди ты отсюда». (Страшное дело – ревность.) После подошла к деду, поцеловала с видом: хозяйка здесь я!
Звонок. Лёня открывает дверь. В дверях с родителями Оля, которая, не ожидая его увидеть (всегда открывала я), восклицает: «О!» (показывая на него пальцем и переводя взгляд с Лёни на родителей с немым вопросом). Лёнина расшифровка ее подтекста: а этот что тут делает?
Мы подолгу смеялись, вспоминая эту сцену.
Я Оле нарисовала домик с садиком и ушла на кухню. Лёня предлагает ей нарисовать в садике лошадку: «Давай, Оленька, я нарисую тебе лошадку». Не дает договорить, категорически: «Да неть! Ниня мне налисовала домик».
Лёня: «А я нарисую лошадку». Оля: «Да неть! Ниня мне налисовала домик!» Лёня: «Ну хорошо, – Нина тебе нарисовала домик, а я нарисую лошадку».
Оля: «Неть! Ниня мне налисовала домик!» Отобрала у Лёни тетрадку.
Друг за другом появились Таня, Маша, Алексей и Мирослав, и всем Лёня отдавал свою бесконечную любовь. Он вообще был неравнодушен к маленьким детям. Будь то дома, или на съемочных площадках, или в гостях, – если он видел ребенка, он никогда не оставлял его без своего внимания, восторгаясь их забавными, иногда талантливыми проявлениями.
Однажды моя подруга принесла нам с Лёней тетрадку с сочинениями своей внучки, которая вдруг увлеклась сочинительством, описывая свои незамысловатые детские истории. Лёня прочитал их и, найдя в них неординарное детское мышление, написал ей в тетрадке: «Настенька! Молодец! Умница! Жду новых рассказов. С уважением – твой постоянный читатель – Л.Филатов. Апрель 2001 года».
Вообще, тема «Дети в Лёниной жизни» нескончаема.
И именно благодаря этой его любви он ответил согласием на предложение стать ректором гимназии «Монотон» с театральным уклоном в Митино. «Я хочу, чтобы дети выросли стоящими людьми, образованными, цельными». Безгранично любя Пушкина, он стремился привить детям эту любовь. «Зная все об Александре Сергеевиче, его друзьях, связях, взаимоотношениях, дети будут знать пушкинскую эпоху», – говорил Лёня. Он уже составлял список знаменитостей, досконально знающих пушкинское время и все о Пушкине, но его мечта – сделать из ребят настоящих людей – так и не осуществилась: болезнь подошла уже совсем близко, ходил он с большим трудом, поэтому встречи с детьми были крайне редки. А директор гимназии учил детей по программе, где Александру Сергеевичу места не находилось.
Лёня выходил из себя, видя, что его требования и пожелания директором не выполнялись, и, когда тот появлялся у нас дома за каким-нибудь советом, обрушивал на него свой гнев. А назавтра все оставалось по-прежнему.
Через какое-то время, накопив через край негатива, уже не желая не только видеть, а и разговаривать с ним по телефону, Лёня бросает гимназию. Но прежде, находясь в санатории в Барвихе, встретившись с директором, он облил его таким крепким монологом, что мои уши не выдержали и я тихо свалила на балкон. И было страшно за Лёнино здоровье. Какими только словами он не награждал его… Тот только молчал, кивал головой, повторяя: «Да, я понял, Леонид Алексеевич, понял». «Ну а если понял, иди и застрелись», – срывался на крик Лёня. Тот не уходил, продолжая качать головой в знак согласия.
После этого Лёня подписал заявление об уходе из гимназии и потом еще долго переживал за оставшихся там детей. «Если бы мне позволило здоровье… я бы смог научить их всему, чему научился сам в свое время, научил бы их жить по законам чести и совести. Какие там замечательные ребята! Если бы не болезнь!» Я, утешая, незаметно переводила его внимание на другую, более веселую тему. Кстати, за всю жизнь с Лёней в настоящем гневе я видела его дважды.
Второй случай был с человеком, который отдыхал вместе с нами в сочинском санатории «Актер» и с которым Лёню сблизила общая любовь к поэзии.
Когда солнце убегало за горизонт, мы – Лёня, я и наш товарищ – шлепали к морю на дикий пляж, где нас никто не видел, не видел наших синюшных незагорелых тел. Втроем садились на теплые плиты ограды. Мальчики наперебой читали друг другу стихи, травили анекдоты, я же слушала их вполуха, больше наслаждаясь музыкой моря, с которым мы сегодня прощались. И сегодня же договорились втроем встретиться в Москве у нас дома, на Рогожском Валу.
Встреча состоялась через несколько дней. Нужно ли говорить, как мы ее отметили? Естественно, хорошо. Естественно, выпито было немало. Когда стали прощаться, обнаружилось, что наш товарищ слишком нетверд в движениях, и мы с Лёней решили проводить его до такси. Машину поймали без проблем: время было ночное. Как я предполагала, Лёня сел в такси, решив, как хороший товарищ, проводить приятеля до дома. Я села рядом с водителем. Едем. Нашего приятеля развезло страшно. Низко опустив голову, он не в силах был даже разговаривать. Вдруг он поднимает ее, раскачивая в разные стороны, приоткрывает невидящие глаза и пробует из-под полуоткрытых век глядеть в мою сторону, пытаясь что-то сказать. Я догадываюсь, что он предлагает мне деньги. Мне смешно. Я поворачиваюсь к нему, спрашиваю – за что? Лёня, естественно, слушает. Приятель опять что-то промычал, икнул, потом кое-как спроворил фразу «Пойдем ко мне, а он (имелся в виду таксист) на улице…» Понимаю его пьяную идею: затащить меня к себе домой, таксиста поставить на улице караулить, – за это и ему он собирался отрядить какую-то сумму. А вот про Лёню он вдруг напрочь забыл или для него не нашел занятия – не знаю, но кроме моего любимого мы все были при деле. Гвоздем его пьяной фантазии была я. Мне было смешно, не тревожили никакие предчувствия – сидит сзади меня вдрызг пьяный человек, предлагая себя в качестве любовника и деньги. Продолжая веселиться, я капризничаю: «Я стою гораздо больше – у тебя не хватит денег». Таксист улыбается. Лёня спокойно, как мне тогда казалось, слушает. После паузы, еле слышно: «Всю зарплату, он (опять таксисту) пусть на стреме».
В общем-то, ничего страшного: пьяный человек чего-то себе спьяну нафантазировал. В трезвом виде с его стороны я не наблюдала никаких любовных поползновений по отношению ко мне, – скромный и милый, в общем, человек.
Мы еще минуту продолжаем ехать по ночной Москве, потом Лёня вдруг резко требует остановить машину. Задыхаясь, со словами «Подлец, как ты мог, как мог!..» он выбрасывает приятеля из машины, выскакивает сам и начинает по-мужски выяснять отношения. Я бросилась к нему, еле остановила, посадила в машину. Его бил озноб. Но по приезде домой его неожиданно стала мучить совесть: мы оставили пьяного человека лежать на земле ночью, далеко от дома.
И тогда, когда он был в гневе, и сейчас, в раскаянии, я его понимала. Таким он был: он не прощал предательства, а уж когда он в человека вкладывал душу и любовь, а в ответ получал вероломство, он становился беспощадным. Вот два случая, когда Лёня не мог с собой совладать.
Через несколько дней ему позвонил брат приятеля, сказав, что Лёня в отношении его брата был абсолютно прав: «В общем-то, человек он неплохой, но, когда выпьет, становится “черным” человеком. Раньше за такое вызывали на дуэль. Теперь дуэлей нет, вы поступили правильно, Леонид!» Выслушав Лёнино раскаяние, он еще раз подтвердил правильность его поступка: «Не мучьте себя, Леонид Алексеевич!»
Конечно, можно было бы избежать подобного кошмара, если бы меня беспокоили нехорошие предчувствия. Но их не было, и я легкомысленно отнеслась к пьяному бреду нашего товарища, думая, что и Лёне он покажется смешным, – прости меня, Господи!
Квартира на Рогожском Валу. Наши первые годы совместной жизни с Лёней. Стол. За столом – Лёня. На стуле под попкой удобно устроилась левая нога, оставив правой свободу выбора – либо на стул, либо на пол. На столе – гора исписанной бумаги слева, на которой устроилась Анфиса Леонидовна – кисонька, кто забыл, – справа – гора сигаретных бычков в пепельнице, которую я периодически опустошаю. Лёня сочиняет сказку «Про Федота-стрельца, удалого молодца». Я рядом в кресле читаю книгу. Сижу тихо как мышка. Так же тихо переворачиваю страницы. Эта мизансцена ему нравится и дает ощущение покоя. «Нюсенька, мне спокойней, когда ты рядом». Шариковая ручка быстро бегает по бумаге, что-то зачеркивает, вносит изменения. Исписана половина страницы, и зачеркнутое одно, как ему кажется, неточное слово его нервирует, и все заново переписывается на чистый лист. Лёня «болен» чистописанием.
Иногда он обращается ко мне: «Нюсенька, придумай несколько слов в рифму к слову…» – и называлось слово. Я закрываю книгу и с радостью принимаю участие в его работе. Ему это, понятно, не нужно, но ему важна моя высокодуховная сопричастность. Отдаю столбик слов. Пригодятся они или нет – неважно, но получаю слова одобрения.
Однажды прошу Лёню приспособить в сказке слово «егоза» или «егозить». К моей радости, просьба была удовлетворена.
А вот, по-моему, смешное слово «выказюливать» его нисколько не вдохновило.
Я знаю это сладостное ощущение, когда между очень близкими, любящими людьми возникает как бы провод, по которому проходит общение внутренних миров обоих: там и вопросы, и ответы, и радости, и огорчения. Вы можете молчать, но вам хорошо оттого, что общение ни на минуту, ни на секунду не прерывается.
– Нюська, кончай читать, послушай, что я написал.
У тебя в руках два исписанных листа, и ты начинаешь читать… Ты – в кураже. В глазах – смешинки. Провод сокращается до минимума. Я смеюсь, я хохочу. Моя реакция для тебя – в десятку: ты знаешь, меня рассмешить непросто.
– Лёнечка, гениально! Твоя сказка переживет наших детей и внуков.
На моих словах – «сказка будет жить в веках» – ты морщишься.
Законченную сказку я отнесла в журнал «Юность», который ее и напечатал в 1985 году. И только два человека – Л.Лавлинский и Д.Быков – отозвались замечательными рецензиями.
В журнале Лёнечка напишет мне посвящение.
Лёня всегда считал, что в кино его привел режиссер Константин Худяков, которого он звал своим крестным отцом в кино и с которым ему особенно комфортно работалось.
Меня всегда поражало, почему Лёню, фанатично влюбленного в кино, поражавшего почти энциклопедическими знаниями о нем всех своих друзей и знакомых, так поздно начали снимать в фильмах, – в театре он был уже известным артистом.
И только Константин Худяков в 1977 году, несмотря на все отговоры мосфильмовского худсовета, на свой страх и риск все-таки отважился снять Лёню в фильме «Иванцов, Петров, Сидоров» в роли молодого ученого Алексея Петрова. Фильм вышел на экран в 1978 году, и артиста Леонида Филатова заметили, и не только заметили, а тут же пригласили сыграть роль бортинженера Игоря Скворцова в фильме А.Митты «Экипаж», после просмотра которого Лёня наутро встал уже знаменитым на всю страну, сведя с ума, кажется, всю ее прекрасную половину. Действительно, уже при мне он продолжал получать несметное количество писем от влюбленных женщин, иногда агрессивных – от мужчин: жены невольно стали сравнивать своих мужей с Лёней, и чаще всего не в их пользу, те злились и строчили гневные письма.
А Лёня радовался не столько за себя, сколько за Костю, в подсознании желая доказать, что не зря он тогда пригласил актера Филатова. У него же Лёня снимется в фильме «Кто заплатит за удачу», в телевизионном фильме «С вечера до полудня», в фильме «Успех» и в телевизионном фильме «Претендент». Между ними установились замечательные товарищеские взаимоотношения.
Только однажды произошла история, которая чуть было их навсегда не рассорила. Это уже я знаю из Лёниного рассказа.
Собираясь снимать по сценарию Гребнева фильм «Успех», Костя уговаривает Лёню сняться в главной роли – режиссера Геннадия Фетисова, обещая больше никого на эту роль не пробовать. Лёня читает сценарий, влюбляется в него, примеривает на себя роль, которую он уже знает, как играть. Короче, он полон надежд и светится радостью, делясь ею со мной.
Но однажды он прибегает домой, со злостью рвет сценарий и выбрасывает в окно. От него узнаю: Костя, несмотря на обещание, за его спиной все-таки сделал пробы Олегу Янковскому. Но самое страшное было потом, когда его любимый режиссер на худсовете, проголосовавшем единогласно за Лёню, был единственным, который проголосовал против него. Лёня пришел в бешенство. Для него было нестерпимой мукой осознать, что его товарищ оказался предателем. Мне совершенно невозможно было его успокоить, да я особенно и не старалась, понимая и соглашаясь с ним. Он должен был выкричать свою боль. Я его слушала, и у меня самой было нехорошо на сердце. «Все! Я сниматься у него не буду», – как будто успокоившись, поставил он точку.
Но группа уже на выезде. Нужно было срочно начинать съемку первого эпизода фильма. Ему стали звонить из группы, уговаривая не обижаться. Лёня своим отказом, естественно, их подводил, и, понимая это, он все-таки соглашается. Мы простились, и он с тяжелым чувством обиды поехал во Владимир, где должны были проходить съемки. Слава богу, работа их быстро помирила и такой редкостный союз двух художников не распался.
Этот эпизод никогда больше за всю нашу жизнь не вспоминался, и ничего, кроме слов благодарности и любви, в адрес Кости я от Лёни не слышала.
Записка Лёни в мой день рождения, оставленная перед его поездкой во Владимир, где он снимался в к/ф «Успех» (меня в это время не было в Москве, я вернулась только к вечеру):
«Нюсюлечка моя!
Поздравляю тебя!
Целую тебя нежно!
Видишь, как выходит: ты здесь, а я – в отъезде. Это стало в твой день рождения уже традицией. Буду тебе звонить. Скорее всего, поздно – тебя же вечером не будет дома.
Объявится Петька и позвонит Сашка Стернин. Вкупе с Сережей Львовым – это уже вполне мужская компания.
Еще раз целую.
P.S. Я тебя люблю».
Стихотворение в мой день рождения:
Моя телеграмма Лёне во Владимир:
=СПАСИБО ЗА СЧАСТЬЕ НЕРАЗУМНУЮ ЩЕДРОСТЬ СУМАСШЕДШИЙ ЛЮБИМЫЙ МУЖ МОЙ НЕ ПРЕВРАЩАЙ ТРАДИЦИЮ СВОЕ ОТСУТСТВИЕ МОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ СЕГОДНЯ ДРУЗЬЯМИ ДОМЕ КИНО ПРИЕЗЖАЙ СКОРЕЙ БЕЗ ТЕБЯ ПЛОХО ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ГОРЖУСЬ ТОБОЙ ЦЕЛУЮ=НИНА=
Все последующие годы Лёня много снимается, иногда в четырех или пяти картинах в год.
– Ура-а-а! Лёнька, я выиграла! Сергей, гони рубль!
– Не дам!
– Ты же проиграл!.. Что таращишь глазки?
– Не отдам! Я отыграюсь! Давай играть еще!
– Посмотри на часы… Хватит на сегодня! Нам с Лёней пора домой… Поздно!..
– Нет, давай еще раз! Я хочу отыграться! Я отыграюсь!
– Сереж, это нечестно, отдавай рубль! Лёнь, а ты чего молчишь? Скажи ему, пусть отдаст долг.
Мы в гостях у наших друзей – Львовых. Сергей – муж моей подруги Лены Герсони. Мы любим бывать здесь, тем более что ребята привезли из Швейцарии массу кассет с новейшими зарубежными фильмами и видео, по тем временам большую редкость.
Киноман Лёня, просмотрев две замечательные картины и удовлетворив свой интерес, в споре держал нейтральную позицию.
На улице – лютая зима, а дома – жарко, и мы с наслаждением пьем холодное пиво и играем в кости. Вчетвером сыграли не одну партию, а в последней, уже основательно очумевшая, я один на один с Сергеем одержала победу. Мы с ним люди азартные, почти кричим, дымимся в игровом азарте, волосы – дыбом, глаза вылезают из орбит.
– Давай сыграем еще один раз с тобой, посмотришь – я выиграю! Давай!! – пузырится Сергей, как хамелеон, окрашиваясь в бойцовский цвет бордо.
– Перестань! Говорю тебе, хватит! Хватит на сегодня! Ты проиграл! Тебе жалко рубля?!! – Мои брови вскакивают на лоб, там и застревают, держа почти трагическую паузу. Пиво внутри закипает. Ленка тоже что-то там подкрикивает-подвизгивает, поддерживая своего партнера по бизнесу, – ну точно лиса Алиса и кот Базилио! И я одна против двух. Лёнька над всеми нами подсмеивается, изображая нас, гримасничает.
Пусть с рублевым долгом у меня ничего не вышло, «долг чести» и «это не по-мужски» не сработало, зато ребята в этот вечер сделали нам с Лёней щедрый подарок, дав просмотреть роскошные фильмы.
Лёня с сигаретой во рту уже топчется у книжной полки, вытаскивая одну книгу за другой, забывая стряхивать пепел в пепельницу. Чтоб прекратить это безобразие, зову его на выход.
Попрощавшись с друзьями, с удовольствием получив приглашение на следующее свидание, мы выходим на улицу.
Боже, как темно!.. И как холодно!.. Еще не остывшую от жаркого спора, разгоряченную, меня начинает трясти. В последний раз сравниваю ребят с котом и лисой, после чего мой быстро обледеневший рот на время замолкает. На дворе – градусов тридцать, а на мне осенние туфли.
– Нинченька, потерпи, миленький, сейчас поймаем такси, – подбадривает меня Лёня, растирая мои руки и спину. Одна машина – мимо, другая, третья, – ни одна не останавливается: все спешат домой к теплу, а у меня уже стало покалывать пальцы ног.
Стоим обнявшись.
– Тебя в твоей волчьей шапке никто не узнает, – проблеял мой рот. – Сдвинь ее на затылок, открой лицо…
Лёня уже снялся в «Экипаже», и уж с машинами у него никогда не было проблем. А сейчас его лохматая шапка натянута почти до носа. Он смешно бьет по шапке, совсем закрывая ею лицо, и – машина останавливается. Уже совсем замороженные, посиневшие, втискиваемся в машину.
– Ой! – вскрикивает водитель, обозначая таким образом, что узнал артиста. На лице такая степень восторга, ну точно увидел явление Христа народу. Потом голова быстро отворачивается, руки где-то копошатся и вытаскивают деньги и паспорт. И пока Лёня своим автографом не испортил купюру в 10 рублей (для его жены) и паспорт (для него), машина не тронулась с места.
Водитель долго вел машину молча, не убирая с лица восторженной улыбки.
Какое радостное было время, когда мы с Лёней имели возможность приходить к нашим друзьям, знакомым и смотреть видеофильмы. Таких мест было три. В нашем же доме проживала еще одна семья – Китовы Володя и Оля, у которых мы также проводили немало времени у экрана телевизора. И у них тоже было видео и много зарубежных картин. После просмотра фильм долго обсуждался. А за чаем или за какими-нибудь изысканными напитками разговор плавно менял вектор в сторону поэзии, о которой оба, и Лёня, и Володя, могли говорить бесконечно. В общем, интеллигентные посиделки в интеллигентной семье. И было еще одно место, куда мы приходили и где застревали часов на десять.
Был у Лёни замечательный, очень милый приятель Петя. Лёня называл его Петруччо. Так вот, этот Петруччо приглашал нас к себе рано утром, уходил на работу и возвращался уже вечером, когда мы с Лёней успевали просмотреть по пять-шесть фильмов. У Пети было много «ужастиков» – первых фильмов ужасов.
В комнате темно, окна зашторены. Мы одни. На экране хрипящие зомби. Лёнька меня пугает, тоже хрипит, как те мертвяки, протягивает ко мне руки… Понимаю: на экране загримированные артисты, и это всего лишь фильм, и Лёня не зомби, а все равно становится не по себе.
– Ну, все дуркуете? – это пришел с работы Петя. Фильм кончился. Переводим дух. Головы тяжелые, но мы счастливы. Петька улыбается – ему очень идет улыбка, они обмениваются с Лёней шутками, и вскоре мы уходим, зная, что через короткое время придем сюда опять.
Но самое большое наслаждение Лёня испытывал от общения со своим другом, главным «домовым» Госфильмофонда Владимиром Дмитриевым. Оба страстно влюбленные в кино, обладающие о нем энциклопедическими знаниями, они могли разговаривать часами, обсуждая интересующие их фильмы, называя имена и фамилии режиссеров, которые я слышала впервые. Слушая их с жадным вниманием, я старалась как можно больше запомнить, одновременно понимая, что усвоить такой огромный объем информации, к сожалению, невозможно.
С Володей и его очаровательной женой Татьяной Лёня познакомился давно, задолго до нашего законного брака. В театре он находил удобный момент, когда никого не было рядом, и сообщал мне, что «завтра мы с нашими артистами едем в Госфильмофонд». Это было для меня подарком: я знала, что увижу классное кино и, заранее радуясь этому событию, быстро целовала своего любимого.
– Смотри не опоздай… Я завтра буду видеть тебя и буду счастлив… До завтра, родная…
Какие счастливые были времена! И как мы были молоды и красивы… И как талантливо дружили!
Н.Губенко нам троим – мне, Лёне и нашему товарищу Володе Китову – достал три путевки на летние каникулы.
Знакомимся с директором этого дивного исторического места. Лёня за время отдыха собирается написать для нашего театра «Содружество актеров Таганки» пьесу по произведениям Салтыкова-Щедрина. Просим директора найти нам домик подальше от людского шума. И вот он, наш «мышкин дом», действительно стоящий автономно, далеко от всех других коттеджей.
Окруженный густым кустарником, он (и мы вместе с ним) естественным образом был от всех закрыт. Во дворике под деревом – небольшой стол, за которым можно было работать или за чашкой кофе приятно беседовать. В первый же день к нам на радость пришла в гости киска, которая сказала, что будет жить с нами. Нарекли мы ее Алисой. Ей было не больше полугода. С ее приходом во мне проснулась ревность: казалось, что Лёня всю свою нежность отдает ей, не оставляя мне ни капельки. Нет, конечно, и мне доставалось. И именно здесь Лёня и Алиса научили меня любить кошек, к которым я всегда относилась довольно равнодушно – я любила собак. Когда-то давно у меня был прелестный гладкошерстный фокстерьер Кузенька, который даже снялся в фильме «Цветы запоздалые». Алиса очень быстро влюбила меня в себя, а о Лёне и говорить было нечего – у них с Алисой сразу возник обоюдный роман, – она могла, как собачка, целую минуту вылизывать ему лицо. Только наш товарищ Володя Китов, отдыхавший вместе с нами, оставался к Алисе равнодушным.
В этот приезд, а в Суханове мы были дважды, Лёня был в отличной форме. (В 1986 году мы отпраздновали его сорокалетие, а недавно он снялся у Кости Худякова в фильме «Претендент».) Быстрая, легкая походка, – мы с Володей едва успевали за ним, когда гуляли, уходя далеко за территорию дома отдыха. «Вовка, ну ты даешь… У тебя одышка? – нехорошо… Вот отдохнешь здесь, и все пройдет», – оборачивался на нас, весь из себя спортивный, Лёнька, продолжая бежать вперед. Мы тянулись позади.
«Как здесь красиво! Какая красота!» – восхищался Володя, вдыхая изумительно пряный воздух. И потом мы вдруг замирали, цепенея от восторга: перед нами сверкал на солнце чудными красками великолепный сказочный ковер из тысяч бабочек, покрывающих стебли высокой травы. Мы втроем завороженно глядели на это диво дивное, боясь нарушить эту живописную картину, а Володя, поэтически настроенный, читал нам стихи, каких он знал очень много, соответствовавшие нашему настроению.
После прогулок Лёня бросал нас и уединялся дома, где работал до вечера. Мы с Володей ему не мешали и из столовой таскали тарелки с обедами и ужинами. А вечерами Лёня читал нам то, что успел написать к этому времени – отрывки из сочиняемой пьесы.
Но вдруг к нам домой повадился ходить огромный черный кот, который пугал нашу Алису. Убегая от него, она забивалась в такие недоступные места, что мы с Лёней подолгу не могли ее найти. Вообще, кот и на меня наводил ужас, никогда не убегая, если я его прогоняла, а медленно пятясь назад и не сводя с меня черных глаз. Что-то пугающее было в них, дьявольское. А когда он все-таки загнал маленькую Алиску на дерево – мы выбежали из дома на ее зовущий страшный крик, – он даже и не собирался убегать, гипнотизируя нашу обезумевшую от страха девочку. Алиска истошно вопила. Я схватила палку, чтоб прогнать его, но, поскользнувшись, сама себя ударила по ноге… Думаю, не простой был кот…
Все-таки он ушел. А кисонька плакала, боясь и не умея вернуться с дерева вниз. И только Лёня смог долгими ласковыми уговорами заставить ее спуститься к нему на руки. А какие нежнейшие родительские чувства она вызвала у Лёни, опи´сав его от страха. «Маленькая моя, моя маленькая», – бормотал он, успокаивая ее и крепко прижимая к груди. А я опять шла на войну с котом, который сидел неподалеку в кустах.
Спасибо Володе, который сделал несколько снимков на память о замечательных днях, проведенных в Суханове.
В гости к нам приезжали артисты. Навестил нас Евгений Цымбал, который начинал в то время снимать свою картину «Повесть непогашенной луны». Они долго разговаривали с Лёней, обсуждая какие-то свои проблемы. Приезжал Николай Губенко, у них были свои разговоры. Лёня читал ему уже написанные отрывки из пьесы. На один день с ночевкой приезжали наши друзья Фроловы – Виктор с Нелей. Бедная Нелька! Наутро она сообщила, что всю ночь не сомкнула глаз, потому что слышала и даже видела, как по полу бегала мышь (!). «Конечно, могла бегать, но не мышь, а малюсенькая мышка-полевочка», – объяснял ей Лёня за завтраком. Все равно ребята уехали довольные.
Володя отдыхал с нами две недели. Как только он уехал, приехал к нам наш сын Денис, и мы стали жить дружной семьей. За время отдыха Лёня написал еще два стихотворения – «Пенсионеры» и «Кюхельбекер».
Дня за три до отъезда встал вопрос: что делать с Алисой – очень мы к ней прикипели. Вернувшись с прогулки, слышу рассказ Лёни. Захлебываясь, он говорил: «Нюсенька, невероятно, ты не поверишь… Я лежу, у меня в ногах Алиска. Я обращаюсь к ней: “Алисонька, если ты хочешь поехать с нами в Москву, как-нибудь обнаружь это”. И девочка, – я не вру, – подошла ко мне и лизнула меня в лицо. Потом уселась на прежнее место, представляешь? Я не верю, что она сознательно это сделала, прошу ее повторить, если хочет жить с нами. И она подошла и опять лизнула… Что будем делать? Если не веришь, проверь сама». Я бы, наверное, не поверила, но столько эмоций было в его рассказе, так он разнервничался…
Алиса лежала в кресле, я подошла к ней, опустилась на колени, смотрю ей в глаза и произношу Лёнину фразу. Алисонька потягивается, нехотя поднимается и, подойдя, меня лизнула. «Вот видишь?» – у Лёни задрожал подбородок, и у меня что-то ушло в пятки, и стало невыносимо горько оттого, что знала: мы не можем девочку взять с собой, мама будет против.
А на следующее утро, за день до отъезда, Алиска пропала. Весь день и вечер лил сильный дождь, и мы с Лёней бегали под дождем по всей территории, звали, но Алиски нигде не было.
Она пришла только поздно вечером, вся мокрая, и в зубах держала маленького мышонка, которого положила к нашим ногам. Нам пришлось в этот вечер объяснять ей, извиняясь, почему мы ее не можем взять в Москву.
Когда в день отъезда я взяла Алису на руки, чтоб проститься, Алиса глаз не открыла и не проявляла никаких чувств. Я подбрасывала ее, уговаривала открыть глазки, – бесполезно, она не захотела с нами проститься, она как бы умерла. Мы с Лёней обливались слезами. Нас не извиняло и то, что мы нашли ей замечательную семью. Груз предательства нас не покидал еще очень долгое время.
Птичка, которая какое-то время согревала нам с Лёней души. Очень любопытная история.
Весна. Я иду на рынок – пошататься среди прилавков со всякой всячиной и что-то прикупить для дома.
Редиски, баклажаны, помидоры – дуреешь от изобилия красок. И вдруг я вижу: в полуметре от продавца сидит маленькая черная пичуга, не то грачонок, не то галка с очень большой для ее маленького тельца головкой. Подхожу ближе – она и не думает отлететь, сидит себе – не боится. Спрашиваю продавца, что за птичка, почему не боится, вроде как ручная. Тот подтверждает мою догадку: «Может быть, чья-то, вылетела из клетки». Налюбовавшись отважным созданием и закупив все необходимое, довольная, возвращаюсь домой.
Прошло, наверное, дня два. Дома я и Лёня. Зачем-то подхожу к окну и вижу – Боже мой! – моего рыночного галчонка, сидящего на перилах нашей лоджии. Не верю своим глазам: неужели та, о которой я упоенно рассказывала Лёне два дня назад? Кричу Лёне, открываю окно и просто зову: «Галочка, иди ко мне, иди сюда, не бойся», естественно, не рассчитывая, что птичка пойдет мне навстречу. Смотрю: галка, будто стесняясь, потопталась немного и – так не бывает – потопала прямо ко мне в открытое окно. И она уже на подоконнике в комнате. Мы с Лёней, затаив дыхание, наблюдаем за ней.
– Лёнечка, налей водички в блюдце и принеси кусочек яблока, – шепчу я, чтоб не спугнуть это чудо. Короче, галка прижилась у нас и стала членом семьи, причем главным ее членом. Естественно, на лоджию прилетали голуби, рядком усаживались на перилах и, конечно, видели наше чудо, а галка, сидя на подоконнике, всем своим видом показывала, как она гордится, что обзавелась своим домом. Потом, важная, она выходила к голубям, которые, безусловно, ей завидовали, а она, маленькая, не подходя к ним близко (а то, мало ли что – еще затопчут… – так, по-видимому, протекали ее рассуждения), на расстоянии за ними наблюдала.
Лёня, как водится у швейцаров, закрывал за ней окошко и садился работать за стол, который находился рядом с окном. Он в это время дописывал свою сказку «Про Федота…». Проходило время, час или два, и вдруг быстрое, требовательное – стук-стук, стук-стук: Галка нагулялась и требовала впустить ее обратно в дом. Большая головка продолжала настойчиво стучать до тех пор, пока Лёня не впускал ее внутрь. Я не видела этой сцены, но Лёня так уморительно смешно рассказывал, изображая пластику и мимику галкину, что я становилась в результате, не видя, очевидцем.
И совсем смешной эпизод, который мы наблюдали уже вместе. Опять наша галка собралась погулять. Но теперь у нее уже была цель, которую она, очевидно, вынашивала не один день. Последнее время она как-то странно приглядывалась к голубям, которые, не стесняясь ее, громоздились на балконе. А в этот раз сидел один голубь. Он был большой, крупнее остальных, сидел и важничал, повернувшись хвостом (чтоб не сказать «задом») к нам и к ней. Наша подошла и села на некотором расстоянии от него. Пат и Паташон. Она смотрит перед собой минуту, потом поворачивает к нему голову, что-то проверяя, изучая. Мы с Лёней затаились. Вдруг она (сидит справа от голубя), стоя на правой лапке, левую пододвигает к голубю и быстро приставляет правую, а головку одновременно отворачивает от голубя. «А что? Я ничего. Сижу – никому не мешаю» – так мы прочитали ее жест.
И опять смотрит куда-то вдаль. Голубь не реагирует никак.
– Нинча, по-моему, у нашей любовь.
Пластика повторилась дважды, пока галка не оказалась очень близко к предмету своего обожания.
После каждого такого жеста хитренькая головка через секунду проверяла реакцию голубя. «Все спокойно, можно продолжать игру». Так повторилось еще раза два-три, пока этому жирному и, в общем, малопривлекательному голубю вся эта ажурная игра не надоела. Он был груб и неотесан и оттолкнул от себя нашу маленькую хитрюшку. Но та отлетела ровно на то место, откуда начинала свою забаву. Галочка еще долго развлекала нас с Лёней, пока что-то не случилось и она не перестала являться к нам домой. Не хочется брать греха на душу, но моей маме не нравилась наша с ней дружба. И когда мы однажды пришли со спектакля, нашей любимицы дома не оказалось. Она сидела на соседнем балконе в окружении голубей, маленькая, беспомощная, и как я ее ни звала – не захотела вернуться. Ее, очевидно, обидели, и она не захотела простить обиду.
Вот такой печальный конец этой истории.
Так случилось, что на сцене Театра на Таганке мы с Лёней вместе играли только один спектакль – «Мастер и Маргарита», он – Мастера, я – Маргариту.
Правда, были поэтические представления – «Товарищ, верь!» и «Владимир Высоцкий», в которых я знаково изображала Н.Гончарову и М.Влади, возлюбленных поэтов, и где мы в кратких эпизодах, невидимо для всех, общались друг с другом.
Для меня была чудесным мгновением сцена, когда я выходила из возка в спектакле «Товарищ, верь!» и Лёня мне протягивал руку. Легкое прикосновение… и у меня в этот момент было такое чувство, будто я излучаю свет… Счастье, Любовь и беспечное легкое озорство контрапунктом ложились к словам: «Александр страдает ужасно… ревматизм разыгрался…» Моя же душа при этом пела…
«Люблю тебя сейчас, не тайно – напоказ…» – прекрасно читал Лёня стихотворение Володи в спектакле «Владимир Высоцкий», а я знала, что Володиными словами Лёня каждый раз объяснялся мне в любви.
И только однажды мы с Лёней в спектакле «Антимиры» прочитали стихотворение А.Вознесенского «Париж без рифм».
Пандус, на котором сидят артисты. Звучит нежная музыка, и из двух порталов мы с Лёней медленно шли навстречу друг другу. Мы несли на сцену нашу тайну напоказ. Глаза в глаза. Между нами волшебное поле Любви.
И мы шли по этому полю, щедро даря зрителю свою любовь. И в глазах:
– Я люблю тебя, Нинча!
– Я счастлива, Лёнечка! Я тоже тебя люблю!
И какая нежная хрупкость в словах: «О, Париж! Мир паутинок, антенн и оголенных проволочек… Как ты дрожишь, Париж… Как тикаешь мотором гоночным, о сердце, под лиловой пленочкой…» И сердце полушепотом: «Спаси и сохрани нас, Господи!..»
Спектакль «Мастер и Маргарита» превращался в историю нашей жизни. Даже не могу сказать, я – играла, я – жила. Я любила, я ждала чуда, я рыдала, я ненавидела, я готова была на все, чтобы соединиться с Лёней, моим возлюбленным Мастером. И удивительно, как точно характер Маргариты совпадал с моим тогдашним. Ее страдания были моими страданиями, и я верила! («Я верую! Что-то произойдет! Не может не произойти, потому что за что же в самом деле мне послана пожизненная мука?.. Я лгала и обманывала, и жила тайной жизнью, сокрытой от людей, но все же нельзя за это наказывать так жестоко. Что-то случится непременно, потому что не бывает так, чтобы что-нибудь тянулось вечно».)
Похожие слова почти каждый день я обращала к Богу. Я верила, что мы наконец-то когда-нибудь с Лёней будем вместе, а когда я видела больного Лёню – Мастера после сцены «бала» (тогда я, может быть, не совсем это осознавала), мне было страшно за его жизнь, и я – Маргарита – верила, что упрошу спасти моего возлюбленного… нас…
И на каждый спектакль я бежала отдать накопившееся за время разлуки. Пожалуй, только в этом спектакле я до конца выразила свои чувства, была сама собой – настоящей.
В 1988 году мы с Лёней получаем от наших друзей Горбуновых приглашение приехать к ним в гости в Берн, где они временно жили и работали. Володя, будучи главным инженером, руководил строительством жилого дома на территории посольства с 1986 по 1992 год. Не раздумывая долго, найдя недельное окошко в репертуаре театра, собрались в одно мгновение и очень скоро вступили на швейцарскую землю. Мы в аэропорту. Навстречу бежит Танечек с букетом. Какое счастье! Она – маленькая, улыбка до ушей, запыхалась… Здравствуйте, дорогие! А вот и мы! А вот и Володя… объятия, поцелуй… садимся в машину, едем к ним домой. Угадали, как мы отметили эту встречу? Правильно. «А поутру они проснулись» – так рассказала одна из фотографий на следующий день.
В день приезда познакомились с нашим послом в Швейцарии Зоей Григорьевной Новожиловой. Высокая, красивая, с иссиня-черными волосами, туго уложенными на затылке в пучок, она встретила нас с замечательной улыбкой, приглашающей на доверительное, дружеское общение, чем мы с Лёней с радостью воспользовались.
Всю неделю с утра до вечера мы с нашими друзьями знакомились с этой восхитительной страной.
Ах, Швейцария! Где мы только с Лёней не побывали – Берн, Монтрё, Муртен, Тун, Интерлакен, Адельбоден, Люцерн, Андерматт, Веве…
Я даже побывала в гостях у барона Эдуарда Александровича Фальц-Фейна в его маленьком, но в таком милом государстве Лихтенштейн, – к сожалению, без Лёни, у которого, по-моему, в то время была запланирована встреча в посольстве. Меня же на встречу с бароном взяли с собой советник-посланник Владимир Георгиевич Ефимов и его жена Римма Викторовна.
Машина довольно быстро довезла нас до Лихтенштейна. «А где граница?» – спрашиваю. «Она осталась позади, – отвечают мне, – мы только что ее проехали». А я и не заметила, ее просто нет, – как-то несерьезно. Подъезжаем к дому, где нас встречает хозяин. Уже в очень солидном возрасте, но какой молодой: высокий, стройный, загорелый, и ему очень идут шорты. После положенных слов приветствия нас приглашают в дом.
Мы с Риммой шарим глазами по стенам, увешанным уникальными картинами русских художников, две из которых при прощании барон подарит нашему посольству, портретами отца, матери, ближайших родственников. Потом Эдуард Александрович с удовольствием и подробно расскажет о них, о своих корнях, завораживая нас прекрасной русской речью. Мы ходим, как по музею, впитывая и запоминая свои ощущения о той дореволюционной России, которую так бережно хранит этот гостеприимный дом.
«Многое из того, что вы видите, я был бы счастлив отдать в дар России, если бы был уверен в их сохранности. Неоднократно велись переговоры на эту тему, но у них нет для этого отдельного помещения… значит, не нужно», – сокрушался барон.
Конечно же, на память сделали несколько снимков. Обогатив себя духовно, начинаем прощаться. Хозяин выходит на улицу проводить нас. Мы садимся в машину. Отъезжая, оборачиваемся, смотрим на удаляющийся кусочек России в маленьком государстве Лихтенштейн.
Лёня часто любил передо мной похвастаться, перечисляя страны, где он побывал, а их было действительно очень много. Теперь я могла козырнуть: «Зато я была в Лихтенштейне, а ты – нет».
Путешествуя по городам, Лёня с Володей поочередно все снимали на камеру. Лёня впервые познакомился с работой оператора – это ему очень пригодится в свое время, когда он начнет снимать свой первый фильм «Сукины дети». А сейчас у него в руках камера, он немного воображает, напуская на себя солидность опытного оператора.
В эту поездку мы с Лёней решили разыскать могилу Чарли Чаплина на Вевейском кладбище. Поехали вчетвером. Володя – за рулем. Рядом Лёня с кинокамерой снимает пробегающие мимо нас опрятные швейцарские деревни, сменявшиеся по обе стороны дороги дивными пейзажами. Какая красота! Даже наши голоса обрели мягкие обертоны. Разговаривали вполголоса.
Ну вот и Веве. И странно: никто из горожан не знает, где похоронен Чаплин. Останавливаемся часто. Татьяна, профессионально владеющая французским, поговорив с очередным прохожим, разводит руками: не знает. Мы, сидя в машине, наблюдаем сцену – опять не повезло. Понять невозможно: кажется, и городок-то известен только потому, что там похоронен Великий Артист. Продолжаем поиск. Объехали, кажется, все возможные дороги и – спасибо единственному вевейцу, объяснившему нам наконец, как добраться до кладбища.
Вевей – городок маленький. Кладбище, до которого мы все-таки добрались, небольшое, тихое, и только хрустальными колокольчиками перекликивались друг с другом веселые птички, создавая уют этому благословенному месту. Находим могилу, замираем в священном почтении. Территория захоронения небольшая, со скамеечкой слева от надгробия. Сидим молча, каждый думая о чем-то своем и, конечно, о Вечности, о Боге и о нашей земной суете.
Медленно идем на выход. Какая тишина!.. И она какая-то особенная, нарушать которую не хотелось.
Была еще одна встреча с Чарли Чаплином в швейцарском городке Монтрё. На набережной Женевского озера стоит с человеческий рост статуя: котелок, усики, трость. Без обозначения, кто это, написаны слова: «Величайшему гению человечества, который принес столько радости миру». И все! И не надо никаких больше объяснений. Уже потом, давая очередное интервью, Лёня будет вспоминать этот памятник и эту надпись, отвечая на вопрос, что есть настоящая слава артиста.
«Когда наши знаменитости, которых знают только в собственном подъезде, когда вот эти четырнадцати-, пятнадцатилетние дети говорят о своей славе, – думаешь, ну ладно, может, они еще молоденькие, может, когда-нибудь поймут… Хотя, я думаю, при том интеллектуальном уровне, на котором находятся многие из них, и судя по тому, что они поют, какие слова они выговаривают, совершенно не по-русски зарифмованные, да еще то, что они говорят в своих интервью, – это достаточный показатель их уровня…
Я не говорю обо всех, потому что есть очень талантливые люди. Но мне забавно наблюдать как раз вот за этими “птичками”, у которых и мозги птичьи, и ухватки – как будто они действительно кто-то и что-то!.. Ну, как будто вся Россия глаз с них не сводит! Они даже не понимают, кто их аудитория! У них тусовки, люди бизнеса, но надо же понимать, что есть Окуджава, которого знает вся страна, и есть ты – маленький Коля Тютькин или Лиза Пупкина. Ну да, где-то спели какие-то пять песенок, так сказать, не лучшего качества, ну, кто-то вам аплодирует – ведь страна огромная, всегда найдется “покупатель”… Но говорить о славе… Спроси “знаменитость” эту: “А что вы слышали о Блоке?” – он, поди, не вспомнит, кто такой, он решит, что речь идет о блоке сигарет или еще о чем-нибудь…»
О чем думал Лёня, когда снимал этот памятник, мы с Танечком не знали, легкомысленно подскочили к Чаплину, игриво прижавшись к нему с двух сторон, за что тут же схлопотали от Лёни, «осудившего» наше легкомыслие.
Всю поездку Лёня не расставался с камерой. А снимал он действительно профессионально.
В 1991 году мы опять на неделю прилетели к нашим друзьям в Швейцарию, на ноябрьские праздники. Таня с Володей уже около года как дед с бабкой и, как это обычно бывает, нянькаются с внучкой Настенькой, очаровательным девятимесячным ребенком. Теперь кто-то из них обязательно должен был оставаться дома. Ребенок – это хорошо, но не очень хорошо путешествовать без кого-то из них.
Теперь у нас с Лёней уже есть любимые места, на свидание с которыми мы летели в первую очередь.
Вспомнился смешной эпизод с Лёней. Мы с Татьяной однажды встали очень рано, чтобы пробежаться по бутикам. Володя ушел на работу, Лёня, естественно, отказался нас сопровождать, оставаясь досыпать дома. Через 2–3 часа, насладившись прогулкой по городу, мы возвратились домой. Открываем дверь – и что мы видим… На полу в ворохе многочисленных игрушек копошатся Лёня и маленькая Настя, во что-то, видимо, играя. Нужно было видеть это смешное и трогательное зрелище. Заметив нас, он так обрадовался, что наконец-то может передать девочку в наши руки, вскочил на ноги, тут же схватил сигарету, на ходу объясняя: «А что я еще мог сделать? Я спал, Настя проснулась, стала плакать и просить молока. Где я его возьму? Вот завалил ее игрушками, как мог, стал забавлять». Судя по всему, они нашли общий язык. Настя молчала, забыв про молоко. Потом мы с Татьяной наблюдали, как Лёня, выкурив сигарету, забавлялся с Берликом, обаятельной собакой породы колли. Мой милый на четвереньках и Берлик обнюхивали друг друга. «Танечек, не спугни очарование…»
Наш праздник – 7 Ноября. В посольстве Зоя Григорьевна Новожилова принимает иностранных послов. Торжественный момент румянит ее щеки, отчего она делается особенно привлекательной. А мы, уединившись и отгородившись от этого праздника какими-то перегородками с цветами, наблюдаем происходящее. Нас никто не видит: они – там, мы – здесь. Мы – это Татьяна, Лёня, я и Тамара, с которой мы только что познакомились, подсев к ней на скамью. Мы озорно вздрючены. Что за праздник без выпивки? Володя, помогая Зое Григорьевне, носится между ней и нами, нам в клювике притаскивает бутылку красного вина. И вот она уже открыта, фужеры наполнены, мы быстро выпиваем, после чего бутылка стыдливо прячется под сиденье. Зоя Григорьевна продолжает принимать гостей, которым нет конца. Вот кто-то звякнул шпорами-погремушками, кажется, венгерский посол. Мы высунулись из своего укрытия, очаровались зрелищем и назад с глаз долой. Мы выпивали, слушая рассказ Тамары о том, как она совсем молоденькой девушкой вышла замуж за состоятельного швейцарца, как они полюбили друг друга и были счастливы. За это, то есть за Любовь, мы тоже выпили. К концу вечера Тамара пригласила нас всех к себе в гости. Но получилось так, что в доме у нее побывали только я и Володя: Таня оставалась дома с Настей, Лёня с Зоей Григорьевной уехали в Лугано.
Кстати, перед поездкой в Швейцарию я в Москве открыла какой-то журнал с гороскопом, прочла про Рыб: «Скоро вас ожидает далекая поездка, из которой вы вернетесь с подарками…» «Вранье!» – подумала я: мы с Лёней еле-еле наскребли на дорогу. И вот, прощаясь, Тамара с мужем дарят мне прелестный полушубок из каракульчи от Шанель, диоровские очки и еще какие-то милые штучки, в общем, приукрасили меня от души. Теперь сую нос в любые гороскопы, когда они попадаются на глаза.
Тамара несколько раз приглашала нас в дорогие рестораны с роскошными интерьерами, где мы наслаждались изысканной едой и дивным видом на реку Рейн, отделявшую страну от Германии, до которой, казалось, было рукой подать.
Милая Тамара, окружившая нас своим вниманием и щедрой любовью, уже несколько лет одна (ее любимый муж умер), дозвониться до нее невозможно, а так хочется – пусть по телефону – сказать ей слова благодарности, услышать ее голос, убедиться, что жива, здорова… Телефон молчит… Где ты, Тамара, откликнись…
– Нюська, представь себе, что мы с тобой богатые люди, живем в Швейцарии, в Интерлакене, и вон тот коттедж – наш.
– Ну не знаю… Нет, не смогу, мои мозги не смогут справиться с этим допуском, трудно – с трешкой в кармане.
– А ты попробуй…
Лёня обнимает меня за плечи, и мы, пробуя изобразить хозяев предполагаемого «нашего» коттеджа, убыстряем шаг. Володя сзади снимает нас на камеру, что-то говорит, мы его не слышим, спешим «к себе домой», приближаясь к воротам. Дотрагиваемся до ворот и… – на этом греза кончается. Но мы даже с трешкой в кармане ощущаем себя хозяевами жизни, потому что – счастливы. К нам подтягиваются Татьяна с Володей, и Лёнин интерес тут же переключается на кинокамеру, которую он забирает у Володи. Иногда он забывал ее выключить, и уже в Москве, отсматривая пленку, мы видели в течение долгого времени прыгающую дорогу и Лёнины кроссовки.
Как нам всем было тогда хорошо! Мы с Татьяной развлекались, как хотели. На углу какого-то секс-шоповского магазина, уже к вечеру, стали изображать девиц легкого поведения, веселя наших мужчин. Думаю, мы это делали бездарно, слишком целомудренно обнажая ноги, но нам было весело. А раз весело нам и нашим мужчинам, значит, вечер удался, а значит – скорее домой, к столу!
Возвратясь из поездки, уже дома, мы показали отснятую кассету моей маме и моей тете Марии Кузьминичне, приехавшей к нам погостить. Это было время, когда наши магазинные прилавки пустовали.
Мы – я, Таня и Лёня – сидим на кухне, чтоб не мешать им в комнате наслаждаться чужой жизнью. Проходит время – минут 15–20. И вдруг мы слышим истерический хохот. Ошалело выскакиваем из-за стола, бежим к ним, не понимая, что могло вызвать такой эмоциональный взрыв? Видим: на экране телевизора – длинная панорама мясных и сырных изделий. Сестры аж заходятся от смеха, из глаз потоком текут слезы. Вытирая их, чуть успокоившись, вновь начинают хохотать – камера движется в обратном порядке, дразня сочными кусками свежайшего мяса. И все это в таком изобилии, и конца и края этому нет. Как же все это может уложиться в голодной голове, в голодной стране – с ума бы не сойти. «Нинуська, Лёня, но это же неправда-а-а, не может этого бы-ы-ыть, это муляжи-и-и», – содрогаясь от смеха, выпевала мама. И вот уже мы с Танечком, гладя на них, трясемся от смеха, заражая смехом и Лёню.
Поверили или не поверили сестры нашим объяснениям, что другие страны живут несколько иначе, в отличие от нас, – не знаю. А заразительный смех – это положительные эмоции, на этом и успокоились.
Мама с тетей Марусей продолжали отсматривать кассету, а мы вернулись на кухню, где продолжили прерванный разговор. Через некоторое время опять «охи» и «ахи», и мы опять вскакиваем с места, бежим к сестрам, которые снова от смеха в слезах, но уже по другому поводу. «Господи, милые, да что вы сделали с Володей?» То есть они просмотрели всю шестидневную пленку, и в последний день Володя так осунулся и похудел, что без слез глядеть на его отощавшую и понурую фигуру было действительно невозможно. «Но какой же он был хороший в первые дни… а сейчас… Ой, какой худой… вез в магазине тележку – еле передвигал ноги… как же ему было трудно… бедный… Нинуська, Лёня, до чего вы его довели-и-и».
Здесь, в Москве, мы с Лёней будем еще долго ностальгировать по этому дивному месту на земле, вспоминая многочисленные счастливые эпизоды из той нашей жизни.
Память, как кинолента, с огромной скоростью раскручивается назад. В висках бьются одни и те же вопросы: как могло случиться? Почему? За что?..
В 1982 году Лёнечка пришел ко мне навсегда, и уже тогда у него была язва двенадцатиперстной кишки. Боли – невыносимые, кровь – отовсюду, откуда можно. Временное облегчение дают таблетки тагомета, если я правильно помню, которые из-за границы привозит для него Андрей Вознесенский. Не зная, как помочь, я страдаю вместе с ним. Не помню, как это мне пришло в голову, но с помощью моей мамы я настаиваю на спирту прополис, зная о его чудесном свойстве «замазки».
Через две недели настойка готова, и я принимаюсь за лечение. Шесть часов утра. Я подогреваю чашку приготовленного с вечера кипяченого молока и капаю туда 25–27 капель настойки. Лёня спит. Прошу не просыпаться, поднимаю его голову и по глоточку даю все это выпить. Любимый продолжает спать, но и у меня для сна есть минут сорок, после чего я иду на кухню и варю на воде жидкую овсяную кашу без соли и сахара. Просьба все та же – не просыпаться, и 5–6 ложек сопливого отвара отправляю ему в рот.
В зависимости от предстоящей работы встаем в разное время, я, естественно, раньше. Как легко можно было договориться со спящим Лёней, и как нелегко с ним – проснувшимся! К моему ужасу он категорически отказывается от диеты, продолжая есть все острое. Лакомством были горький зеленый перец и соус чили. Однажды я попробовала эту отраву, и тут же мои глаза вылезли из орбит и повисли на нитке под аккомпанемент звериных звуков, которые я рождала. Ужас! С Лёней ничего подобного не происходило, и, что удивительно, он не корчился от боли: язва молчала.
Прошел год. Врачи производят осмотр на предмет «как поживает наша язва?» и не верят глазам своим: язва с пятикопеечную монету затянулась! Мы ее победили!
Прошло какое-то время. Лёня много работает в кино, снимаясь в трех, иногда четырех, пяти кинокартинах в год.
В 1982 году – «Ярослав Мудрый», «Голос», «Грачи», «Избранные».
В 1983 году – «Из жизни начальника уголовного розыска», «Петля», «Исповедь его жены», «Соучастники», «Европейская история».
За два года – девять фильмов. Конечно, такое беспардонное отношение к своему здоровью не могло хорошо кончиться.
Потом история с Ю.П.Любимовым, который уезжает за границу, и его лишают гражданства. Театр лихорадит, актеры в напряжении: а вдруг какой-нибудь режиссер по настоянию Управления культуры все-таки решится прийти к нам и возглавить театр. С радостью принимали известие об отказе многих театральных деятелей. Шли дни. Мы ждали и верили, что никто не посмеет занять место Любимова. Отказ следовал за отказом. Мы радовались, но недолго: пришел А.В.Эфрос. А дальше началась история распада театра, подробно описанная мною в первой книге.
Театр на Таганке гудит, возмущается, клокочет. Вся эта ситуация не могла не отразиться на Лёнином здоровье. Почти каждый день – сердечные боли! Он не понимал, как это возможно, чтобы Театр на Таганке возглавил кто-то другой, пусть даже гениальный режиссер. Театр создал Ю.Любимов, и только он должен быть во главе театра. Он считал приход А.В. в наш театр предательством по отношению к Ю.П. И каждый день он мучил себя переживаниями по поводу театра, который он оставил, зная, что на время, потому что верил, что Любимов вернется, и все мы, артисты, вновь соберемся вместе в родном доме.
Золотухин быстро присягнул Эфросу, потом на коленях присягал Губенко, то есть присягал всем, кто приходил в театр на место Любимова.
Время было препротивное, и для Лёни оно было мучительным, несмотря на то что он был всячески обласкан артистами театра «Современник», куда он перешел работать, и замечательным режиссером и восхитительной женщиной Г.Б.Волчек.
Когда высокое начальство откликнулось на просьбу Любимова вернуть ему гражданство, которое ему вернули благодаря усилиям Н.Губенко, он наконец-то смог возвратиться после многолетнего пребывания за границей в Россию, в свой дом, в свой театр.
Ах, какая была встреча! Ах, как помолодел театр! Ах, как помолодели артисты! Счастье в глазах, и опять, как в прежние времена, захотелось бежать в театр, обволакивая радостью родные стены. Пришла жизнь!
Но – ненадолго. Пришла. Потопталась. И ушла.
В 1991 году мы с Лёней по рекомендациям врачей отдыхали в Кисловодском санатории. К этому времени он плохо справлялся с гипертонией. Вернувшись, нашли театр в обезумевшем состоянии. Рассказали, что Любимов, который в течение долгого времени находился за рубежом, приезжал на три дня, чтобы подписать документ, из содержания которого было ясно, что Юрий Петрович хочет приватизировать театр. Причем собирался сделать это за спиной коллектива.
– Лёня, пока вас тут не было, представляешь, Любимов собрался заключить контракт с мэром Поповым, в котором оговаривается его преимущественное право на приватизацию театра с правом привлечения зарубежных партнеров и его полное право нанимать и увольнять «участников очередных работ». Контракты работников театра будут заключаться лично с ним. А возникшие спорные вопросы – это всех добило окончательно – будут решаться в международном суде в Цюрихе. Значит, чтобы отстаивать свои права, надо лететь в Цюрих?
– Не один год он руководил нами из-за рубежа, что само по себе абсурдно, но мы его ждали! Все, что могли, делали для его возвращения, и вот – дождались! Он думает не о работе в театре, а в Россию вернулся, поняв, что в стране складываются благоприятные условия для коммерции… Он в первую очередь думает о благополучии своей семьи… Что делать?.. Надо что-то срочно предпринимать.
Кто-то вспомнил вопрос маленького сына Любимова
Пети: «Папа, ты этот театр мне хочешь подарить?»
Вспомнилось и анонимное письмо, написанное Любимову несколько лет назад, в котором говорилось о вещем сне: в ногах Любимова – трупы его артистов…
Горечь, страх, паника, возмущение артистов привели нас в состояние шокового оцепенения. «Приехали!» Много позже Лёня мне скажет: «Нюська, как мне не хочется во всем этом участвовать, но я не могу в такое неспокойное время бросить людей. Они ждут от меня поддержки, и я не могу обмануть их ожиданий».
– Лёня, погляди на себя в зеркало. Ты уже, говоря об этом, поднимаешь себе давление…
– Я должен, Нюсенька, понимаешь? Должен! Ты видишь, что у нас творится за окном. Сейчас всем тяжело. Надо помогать людям выживать. Любимов долгое время жил за границей и уже плохо понимает про нашу жизнь… У него совсем другие заботы… опять же сын растет…
Печально-горький разговор затягивался далеко за полночь, память издевательски напоминала об уходе Лёни в «Современник»… Господи!.. Знать бы тогда… Ради чего?!! Если бы знать… Если бы…
Из интервью Ю.П. «Независимой газете», декабрь 1991 года: «Я приехал в Москву для того, чтобы встретиться с Поповым по вопросу приватизации театра… Театр – не богадельня… Почему я должен обеспечивать людей в полном расцвете сил и энергии?»
Из интервью Ю.П. «Столице», май 1992 года: «Я в коллективы не верю. Это советский бред – коллектив! Вот это их и пугает. Это они и боятся, что столько “коллектива” мне в театре не надо. Мне задают вопрос, как я думаю реанимировать театр, а я говорю, что не собираюсь этого делать. Если труп, то пусть и умирает».
Потом было собрание по поводу нового устава театра. В соответствии с новыми юридическими веяниями все театры до конца 1991 года должны были зарегистрироваться как новые объединения с уставом, принятым на общем собрании. Не успевшие сделать перерегистрацию до 1 января 1992 года перестали бы существовать. И наш театр могли бы закрыть, если бы мы вовремя не провели собрание по этому поводу.
А гнев и ярость Юрия Петровича объяснялись тем, что ему не дали протолкнуть контрактную систему, которая позволила бы ему освобождаться от ненужных артистов.
Над театром нависла тяжелая аура ненависти. Когда-то дружная актерская братия раскололась на два враждебных лагеря, поэтому очень скоро все единодушно решили разойтись, разделиться.
Я видела, как Лёня страдал, болея за своих товарищей. Вся эта ситуация отнимала у него силы, надрывала сердце. Друзья знают, как он реагировал на любую несправедливость, особенно если она касалась ничем и никем не защищенных людей. Как мог, он бросался на их защиту, даже если ему это было невыгодно, как в этом случае. Он не поддержал Юрия Петровича и его сторонников, не видя за ними правоты, понимая, что спор идет не творческий, а о власти и собственности. «Любимов спешил превратить свою власть над умами и чувствами таганцев в реальную и зримую власть над судьбами актеров, но главное – над имуществом театра. И здесь он пойдет до конца!»
А потом – раздел театра. За Лёней ушли многие артисты, которые могли бы успешно работать у Любимова. А сколько сил и здоровья Лёня потратил, таскаясь по судам! И отчасти благодаря ему было выиграно 26 судебных дел по разделу театра. Получив новую сцену театрального комплекса на Таганской площади, артисты просят Лёню возглавить новое театральное образование «Содружество актеров Таганки». Он, безусловно, духовный лидер, и за ним пошли актеры, веря ему, видя в нем прочный тыл. Но Лёня отказывается, и не только по здоровью, считая, что он прежде всего – артист. Стали думать, кто же может стать художественным руководителем, и скоро приняли решение обратиться к Николаю Губенко, который очень быстро дал согласие возглавить театр.
С тех пор прошло много лет. Рядом работают два театра. И ни у Губенко, ни у Любимова нет той радости, которая жила в те наши молодые счастливые годы в одном театре.
И чего-то жаль!..
1993 год – страшный год, в течение которого Лёне пришлось одновременно пережить целый ряд драматических событий, которые вплотную приблизили его к опасной болезни.
Потеря Таганки, той Таганки, куда на протяжении долгих лет была проторена дорога Любви, стала для него самой болезненной раной. Эта боль не пройдет уже до конца жизни.
Из-за болезни и отсутствия денег он не может завершить свой второй авторский фильм «Свобода или смерть. Любовные похождения Толика Парамонова».
А 4 октября – расстрел Белого дома, «подаривший» ему микроинсульт.
3 октября я отправляю Лёню в Останкино, где он монтировал первый фильм из своего авторского цикла «Чтобы помнили» об Инне Гулая и Геннадии Шпаликове.
Закончив работу в монтажной, он спускается на первый этаж и видит странную картину. «Огромное количество вооруженных солдат, и я, как заяц, скачу между ними, спрашиваю, как мне выйти из здания, – рассказывал мне уже дома Лёня, – от меня отмахиваются… Наконец выпускают через какую-то не главную дверь, и, оказавшись на улице, я быстро ловлю такси. Едем в сторону Проспекта Мира. Чуть отъехав, мы вдруг видим вдалеке что-то темное, закрывающее всю проезжую часть дороги и двигающееся прямо на нас. Таксист, угадав, что это – огромная людская масса, оглушив меня визжащими тормозами, стремительно разворачивается и с дикой скоростью едет в обратную сторону, находя объездные пути. Нюсенька, я всю дорогу молил Бога, чтоб ты не включала телевизор. Представляю, что бы с тобой было, если б узнала о случившемся из “Новостей”. Откуда ты могла знать, что я уже еду домой?..»
На следующий день мы по телевидению смотрим жуткие кадры. Залпы из орудий в окна Белого дома и точное, а значит, смертельное попадание. А там, за окнами, – люди, чьи-то жизни и уже, может быть, чьи-то смерти. Каждый выстрел был выстрелом и в нас.
– Господи! Господи! Господи! – как заведенная бормотала я с комом в горле.
Но самое страшное, страшнее этой бойни, были глумливые радостные вопли уличной толпы, приветствовавшие Смерть.
Залпы – один за другим. Казалось, земля разверзлась и выпустила адские силы. Глаза и уши не хотели верить, что все происходит взаправду.
Лёнечка, мой дорогой, я вижу твое по-нездоровому покрасневшее лицо, по которому непрерывно текут слезы… Стесняясь, ты закрываешь его рукой, сдерживая рыдания. Я боюсь за тебя и даю выпить лекарство.
– Родненький, ну нельзя так реагировать, ты же поднимаешь себе давление, – прошу я тебя, а дальше у меня нет слов, потому что понимаю: по-другому воспринимать происходящее невозможно, и твоя реакция – нормальная реакция сострадающего человека.
И я уже не смотрю на экран, во мне просыпается ненависть к тем, кто становится причиной твоих страданий.
Я вижу, как ты дольше, чем обычно, сидишь за письменным столом, иногда засиживаясь до глубокой ночи. И в июне 1994 года выходит твое интервью в «Правде» под заголовком «Никто меня не убедит, что эти реформы ведут куда надо», где ты выплескиваешь все, что мучило тебя в последнее время:
«Я артист, и не мне анализировать глубинные механизмы происходящей у нас социально-экономической ломки, но я говорю о вещах очевидных. Никто меня не убедит, что эти реформы делаются правильно и ведут туда, куда надо. Неправильно и не туда!
Я не утверждаю, что за последние годы не произошло совсем ничего хорошего. Но… Когда плохого гораздо, неизмеримо больше, достигнутые завоевания представляются ничтожными, а утраты – колоссальными. Если на одну чашу весов положить, скажем, свободу слова (вернее, полусвободу), а на другую – все остальное, что мы получили – детскую проституцию, разгул бандитизма, воровство массовое и так далее, то возникает большой вопрос: стоило ли все это делать?
Мало того, нормальных людей называют “краснокоричневыми” (за их здравомыслие, за несогласие с губительным курсом!), называют фашистами. Люди, которые сами ведут себя как фашисты!
Народ, по существу, обманули: обещали одно – дали же совсем другое. Чем бравируют наши проводники реформ? “Каждый может богатеть столько, сколько влезет!” Но в России деньги никогда не были главным, как это ни странно. Больше ценились честь, верность, любовь.
Мне режут ухо все эти рассуждения, будто наш народ какой-то несовершенный, такой-сякой, не понимает собственного счастья. Просто страна всегда жила по иным законам. Всегда существовала у нас некая соборность.
По-моему, самое главное, что характеризует сегодняшних реформаторов, – это их полное равнодушие к культуре, науке, образованию. Что значит “пока не в состоянии этим заниматься”? Порвется связь времен – и всё. И уже ее не восстановишь. Возникнет пропасть, которую не одолеть в один прыжок. А в два – окажешься на дне пропасти.
Людей сбивают с толку. Сами развязали гражданскую войну, а твердят, что они ее предотвратили. Тычут в черное – и уверяют, что это белое. Увы, особенно старается тут наша интеллигенция. То есть определенная ее часть.
Чем же мы отличаемся друг от друга? Ведь мы вроде любили одно и то же, читали одни и те же книжки, в чемодане у нас содержался один джентльменский набор: Ахматова, Цветаева, Мандельштам, Пастернак, Булгаков, Платонов…
Ну еще несколько фамилий. Такой багаж современного интеллигента. Но – разница: если я скажу, что при этом испытываю уважение к писателю Распутину… я буду чужаком…
Со многими мэтрами интеллигенции, которых я считал своими отцами, пришлось расстаться. Естественно, нельзя требовать, чтобы все думали, как я. Но есть вопросы поистине тестовые, определяющие. Например, об отношении к смерти людей в нашей стране. “Эти люди плохие, пусть умирают, мне их не жалко. А эти – хорошие, пусть живут”. Когда слышишь такое из уст “великих гуманистов”, испытываешь шок.
Интеллигента характеризует и отношение к человеческим страданиям. Много людей мучается у нас сегодня! И не только от материальной нищеты, но главным образом от униженности и оскорбленности. В том числе национальной. Речь не о татарах, евреях, грузинах, живущих в России, а о народе в целом на этой территории. О всех людях, которые исповедуют русский язык и русскую культуру. Согласен с Львом Аннинским: если татарин или еврей живет как русский, он русский. Суть не в национальности, а в образе мыслей. Просто в России есть люди, которым дорого то, что уничтожается сегодня, которые из-за этого прямо кровью истекают, и есть такие, которым на это наплевать. Ладно, дескать, не это – так другое. Не отечественное кино – так американское. Все страны Европы оказали сопротивление американской духовной оккупации. Делают все, что могут. А нашу страну сдают без боя…
И традиционная система ценностей порушена полностью. Что считалось всю жизнь плохо – стало вдруг хорошо. И наоборот. Строго на сто восемьдесят градусов!
Особенно обидно, что нашей так называемой интеллектуальной элите оказалась совершенно безразлична жизнь народа. Получили возможность свободно высказываться – и рады, не обращая внимания, каково стало большинству людей. Некоторые недавние “буревестники” вроде Коротича вообще в зарубежные эмпиреи подались, олимпийски взирая оттуда на страдания тех, кого они бурно зазывали под свои знамена, а потом завели в беду и бросили. Нравственно это? Нет, уж вы хлебайте вместе с людьми даже тюремную похлебку, раз уж так получилось. Ахматова сказала: “Я всегда была с моим народом – там, где мой народ, к несчастью, был”. Вот она имела право судить. А эти… Что, между прочим, стало и нашим главным аргументом в споре с Любимовым: чтоб распоряжаться жизнью других людей, надо, как минимум, делить с ними похлебку».
Параллельно с драматическими событиями в стране и театре Лёня нелегко пробивает и начинает снимать свою авторскую программу «Чтобы помнили». Фильмы об артистах, которым совсем недавно рукоплескала страна, но которые уходили в мир иной в безвестности, одиночестве, многие в нищете, забытые той же рукоплескавшей страной.
На вопрос, для чего он делает эту передачу, Лёня отвечал:
«Жизнь ухудшается, исчезает память. Когда влезаешь в это дело, понимаешь, что независимо от того, сколько людей смотрит твою передачу, ее имеет смысл делать хотя бы потому, что остались родственники и друзья умерших актеров. Они благодарны, что государство наконец-то вспомнило о тех, кто, как правило, пожил немного и трагически завершил свой земной путь.
Родственники даже не могут допустить мысли, что государству глубоко наплевать на память об артисте, публичном человеке. Так было и есть.
Передачу делают пятеро “сумасшедших”, мы рассказываем не о великих актерах, а о трагедии тех, кто знал вкус славы, кого (пусть недолго) любила страна.
Бывает трудно разыскать их родных. Так было, например, при подготовке выпусков о Валентине Зубкове, Леониде Харитонове, Станиславе Хитрове.
Профессионал, настоящий артист, Хитров, к примеру, умер в больничном коридоре – для него не нашлось даже палаты. Его могила на Ваганьковском кладбище срыта…
Нельзя допустить, чтобы память о таких людях была “срыта”»…
«Леонид Филатов взял на себя самую благородную по нынешнему времени миссию – возрождать память среди тотального беспамятства», – напишет журналист Виктор Кожемяко в статье, посвященной пятидесятилетнему юбилею Лёни.
Будучи уже в очень больном состоянии, находясь в Шумаковском центре, Лёня не прекращал участвовать в передачах, основную нагрузку переложив на плечи режиссеров Ирины Химушиной и Ольги Жуковой.
Мои уговоры прекратить работу в этой программе Лёней пресекались: «Нюся, а если не мы, то кто?»
– Лёнечка, я понимаю, это благородное дело, но я вижу, как оно убивает тебя…
– Пока я жив, я это не брошу. Я должен!
За фильмы из цикла «Чтобы помнили» Лёне 16 мая 1996 года на конкурсе «ТЭФИ-96» был присужден приз Академии российского телевидения, в мае 1996 года он получил Государственную премию, в январе 1997 года – премию «Триумф», а 25 мая 1997 года – вторую премию «ТЭФИ».
За один год – четыре награды.
Такое обилие наград за один год не могло не навести на мысль: поспешили воздать должное, испугавшись, что не успеют при жизни. Действительно, мало кто верил, что Лёня выживет.
В конце 1993 года театр «Содружество актеров Таганки» начинает репетировать, а в 1994 году выпускает премьеру спектакля «Чайка», где мы с Лёней играли, я – Аркадину, он – Тригорина. На одном из спектаклей я слышу: «А что с Филатовым? Он что – выпил?» И это про Лёню, который за всю свою жизнь в театре ни разу не позволил себе прийти на спектакль не в форме! Но в одной сцене я тоже замечаю: на лице – беспомощная улыбка, говорит тихо и, что ему совершенно не свойственно, медленно проговаривая текст. И уже на поклонах он как-то неестественно медленно разворачивался, чтобы выйти к авансцене.
Позже врачи разъяснили, что это было последствием микроинсульта.
На одной из репетиций, еще до премьеры, Сергей Соловьев, режиссер спектакля, делает Лёне замечание: «Лёня, Тригорин, конечно, не молодой, но и не старик».
А Лёня, сидящий в лодке, старался в это время рукой поднять свою ногу.
– Да я действительно не чувствую ноги, она у меня онемела.
И никто из окружающих не понял, что это был уже серьезный звонок, который должен был всех, и меня в том числе, насторожить.
А Лёня молчал. Да, давление было, но мы как-то с ним справлялись. Гораздо позднее я узнала от него, что он, оказывается, раньше мог немало выпить в нашем кафе «Гробики». Иногда мы с ним приходили туда посидеть с друзьями. При входе нас неизменно встречал хозяин кафе, который мне радостно выдавал:
– Вчера твой с другом выпили бутылку коньяка…
– Нюська, не верь, он шутит, – говорил, смеясь, Лёня.
И я, конечно, верила ему, понимая, что со мной пошутили. А оказалось, что это было правдой. Лёня не любил меня расстраивать и поэтому подобные посиделки позволял себе крайне редко. «А выпить одну, две рюмки – это святое», – говорил он.
С каждым днем Лёне становится все хуже. В нашей жизни появились больницы и бесконечная борьба с гипертонией. И ни одна больница, а их было множество, и среди них был и Чазовский центр, и ЦКБ, не могла найти, да и не искала, причины иногда запредельного давления – 280 на 180. Когда это случалось дома (обычно ночью), Лёня сползал с кровати на пол, где он чувствовал себя, очевидно, легче, я прижимала его к себе, и мы молились: «Отче наш…» И верили! И часто вера помогала. Позднее, когда я спросила у одного очень уважаемого врача, почему ни одна больница Лёне не сделала процедуру с контрастным веществом, которая помогла бы выяснить причину такого чудовищного давления, он озадачился: «Не знаю. Для меня это тоже загадка». Все врачи упорно лечили следствие. После проверки почек, а именно они вызывали «злокачественное давление», я слышала их заключение: «Почки слегка сморщены, но это не страшно, это – возрастное».
В сорок лет с небольшим – возрастное?
Красавец мужчина, увенчанный после «Экипажа» лаврами секс-символа страны, оказывается в беспомощном состоянии в реанимации.
Вспоминая те страшные времена с бесконечной вереницей больниц, мне трудно понять, как же все это Лёня выдерживал, каким гигантским терпением нужно было обладать…
В больницах он отказывался от еды. Первым вопросом, как только он там появлялся, был вопрос: «У вас тут есть морг? Где он?» Вопрос смешил врачей, говорили, что есть, находился по этому случаю анекдот, а я знала, что все дни пребывания Лёни в больнице буду возить ему сумки с обедами и ужинами: больничную еду он есть не мог.
Вечером и утром мы с моей подругой Мирой быстро готовили еду, чтобы успеть привезти ее к обеденному времени. Приехав, я оставляла подругу в машине, а сама по невероятно длинным больничным коридорам еле доползала до палаты. Встреча, как будто год не виделись, кормежка и моя просьба поспать минут тридцать-сорок.
Какой сладкий сон! Кровать узкая, мы с Лёнечкой укладывались “тарелочками” как будто мы у себя дома, и я, едва коснувшись подушки, мгновенно засыпала, оставляя подушке усталость. Прощались трудно. Лёнечка превращался в абсолютного ребенка, который не плакал, но в глазах было столько тоски! Мне стоило невероятных усилий, чтоб не зареветь. «Лёнечка, родненький, завтра я опять приеду, осталось совсем немного», – целовала я его на прощание и уже в коридоре, звякая пустой посудой, давала волю слезам. На улице брала себя в руки: мне предстояло пройти мимо его окон, а я знала, что Лёня будет смотреть. Поднимала глаза и видела, как он прижимается к стеклу и у него дрожит подбородок. В это время я чувствовала себя матерью, которая в беде бросает своего ребенка, – нечеловеческое испытание.
– Нюсенька, забери меня отсюда, – заявил он мне однажды, когда я в очередной раз приехала к нему с Катей. – Если вы меня не заберете, я сбегу отсюда в тапках и халате.
На улице холодная зима. В общем, я понимала бесполезность его пребывания в больнице, тем более знала, что он поступит так, как обещал, поэтому раньше окончания срока я забирала его домой.
Лёнечка – дома! В квартире становилось теплее, но ненадолго: лекарства плохо справлялись с давлением, которое я измеряла ему каждые два часа. И ночью, чтобы не проспать, ставила будильник на два, четыре, шесть, восемь часов, чтобы измерить его спящему Лёне. И не дай бог проспать!
Иногда приходилось все-таки вызывать скорую.
Однажды после каких-то уколов, которые вколол врач приехавшей скорой, я чуть было не потеряла его. Спасла Лёню быстро приехавшая вторая бригада врачей. Увидев, что было ему вколото, они пришли в ужас. Мурашки пробежали по телу, когда я услышала: «Если бы вы нас не вызвали…»
Анализы показывали, что креатинин растет, гипертония на лекарства почти не реагирует, а врачи продолжали искать комбинации лекарств. Лёня сильно похудел. Смотреть на его истощенное тело было больно до слез. Я сама готова была умереть, видя в глазах его каждодневное нечеловеческое страдание.
Что делать? К кому обращаться? По рекомендации одной нашей знакомой приглашаю экстрасенса. Он появляется у нас со своей помощницей. Оглядев худое Лёнино тело, пообещал, что через две недели он будет иметь 54-й размер и будет здоров. Он положил Лёню на пол, вокруг поставил свечи, стал что-то бормотать.
После этого попросил его капнуть расплавленным воском на чистый лист бумаги, который при сложении явил человеческую голову в чалме. Далее последовала расшифровка: «На вас напущена порча. Человек, сделавший это, находится в Израиле, и зовут его Николай». Такая вот глупость была пущена нам в уши. Потом девица, сидя на Лёне верхом, стала делать ему массаж (чего делать было нельзя, как позднее нам сказали врачи), сменившийся какими-то пассами этого экстрасенса.
И когда Лёня действительно стал достигать 54-го размера, мы с Клавдией Николаевной, уже не на шутку перепуганные, вызвали врача. Заключение было убийственным: страшный отек. Я уж не говорю о том, что этот мошенник, чуть не убивший Лёню, взял у нас немалые деньги, якобы для приобретения какого-то редкого лекарства за границей. И – исчез. И – слава богу! Да, было и такое. Я бросалась ко всем, кто, как я надеялась, мог помочь моему любимому.
Лёня впадает в депрессию. Неуправляемое давление отнимает последние силы. Шаги из комнаты на кухню даются ему с большим трудом. Печальные глаза ищут в моих глазах ответа на его негласный вопрос. Вопрос я знаю: «Нюсенька, мне скоро – конец?»
Я улыбаюсь, потому что, несмотря ни на что, знаю: все будет нормально, все будет хорошо, и со спокойной твердостью говорю: «Лёнечка, даже не думай о плохом! Верь мне, этот тяжелый период пройдет. Не знаю, как долго он будет длиться – месяц, два, полгода, но все образуется… Видишь, я абсолютно спокойна, потому что знаю – все будет хорошо, мы все с тобой выдержим! Выдюжим! Жалко, не могу с тобой поспорить», – почти игриво заканчиваю последнюю фразу.
Любимый сидит за столом. Я обнимаю его, целую и чувствую, как вливается в него моя уверенность, моя Вера, мое Знание.
В 1995 году мы с Лёней обвенчались. Венчал наш сын Денис «по полному чину». Лёня сидел, я стояла. Золотое облачение отца Дионисия подчеркивало торжество момента. Я и Лёня. Мы были причащены Вечностью, и теперь мы знали, что будем вместе навечно…
На следующий день я привезла ему из магазина четыре новых костюма.
– Зачем, Нюська? – В глазах – вселенская тоска.
– Что зачем? Тебе они не нравятся? Смотри, какие они замечательные, и тебе очень пойдут!.. Лёнька, кончай! Не психуй! Через полгода, ну, через год ты будешь летать, как óрля, – помнишь обещание старца в храме? Я тебе тоже это обещаю; будешь хорошо себя чувствовать, а костюмы у тебя все старые. Давай хоть один – светлый – примерим, а?
Уговаривала долго и, по-моему, уговорила.
– Нюська, ты сумасшедшая…
– Да. А ты – дурачок. Ты мне все не веришь, а я – Рыба, и я – ясновидка и все знаю наперед, понял? Ну ладно, давай я тебе помогу встать, пошли на кухню – пора обедать.
В 1996 году 24 декабря на сцене театра «Содружество актеров Таганки» был отпразднован Лёнин юбилей – 50 лет. Кажется, на юбилее присутствовала вся Москва. Любовь к Лёне собрала всех: и левых, и правых, коммунистов и демократов. Отсутствовал только Н.Губенко, который в этот день, как говорили, улетел с женой Жанной Болотовой в Швейцарию на лечение. Мы с Лёней сидели в зале – около четырех часов. Конечно, ему было тяжело, но он был счастлив: на сцену выходили его любимые люди – Качан, Галкин, Этуш, Вознесенский, Евтушенко, Жванецкий, Карцев, Рязанов, Быков, Юрский, Гвердцители, Табаков и многие, многие другие. Замечательный вечер, устроительство которого легло на плечи двух людей – Лены Габец и Кати Дураевой.
В вестибюле перед началом ходили актрисы с лукошками, полными красной клубники. Это зимой-то! Где-то стоял бочонок с солеными огурцами. Мы ничего этого не видели, быстро поднялись на второй этаж в мою гримерную, чтобы Лёня мог перед началом отдохнуть, посидеть; стоять было уже трудно. К сожалению, за суетой о виновнике празднества администрация забыла, и мы долго ждали, пока наконец найдут ключ и откроют гримерную, но эта обидная ерунда быстро забылась, потому что в зале мы были окружены Любовью.
Лёня смотрел на сцену, часто – я видела – «уходя в себя». Через короткое время его ожидала операция.
С этим грузом он глядел на своих любимых на сцене.
После праздника мы еще часа три общались с нашими друзьями уже у нас дома, где обычно происходило чудо; Лёня преображался, усталость улетучивалась, на щеках появлялся румянец, откуда-то появлялись силы.
Когда к концу 1995 года Лёня почувствовал себя совсем плохо, в нашей жизни появился Лёня Ярмольник, который устроил нас в санаторий «Сосны».
Лёня ходит, еле передвигая ноги, ночью он уже только с моей помощью может повернуться на другой бок. С ужасом видя, как его оставляют последние силы, я уговариваю его сделать анализы, и он – слава тебе, Господи! – соглашается.
Если бы мы этого не сделали…
Дня через три после этого главный врач вызывает Ярмольника к себе в кабинет и сообщает, что Лёне осталось жить чуть ли не несколько дней и что его нужно срочно забирать из санатория.
Какое счастье, что я тогда не знала о разговоре, который произошел в кабинете главного врача! На следующий день мы с Ярмольником почти повисшего на наших руках Лёню сажаем в машину и едем в НИИ трансплантологии и искусственных органов, к директору – академику Валерию Ивановичу Шумакову, который принял нас и благодаря которому позднее Лёне были сделаны две сложнейшие операции хирургом Яном Геннадиевичем Мойсюком.
И именно здесь, в Шумаковском центре, был поставлен точный диагноз: почечная недостаточность и как следствие – токсикоз всего организма.
Лёня был напуган до смерти, надежды на выздоровление почти не было. Спасти почки не удалось, и 5 февраля 1997 года ему сделали операцию по их удалению. Лёня долгое время жил без почек, через день ложась на диализ, фактически прикованный к аппарату искусственной почки. Пока он лежал на диализе, я за ним записывала придуманные им строчки, которые он запоминал и потом мне надиктовывал. Так он мне надиктовал почти всю пьесу «Любовь к трем апельсинам».
В Шумаковском центре мы с Лёней прожили больше двух лет, и всегда с нами рядом был Лёня Ярмольник, окружая своей заботой и всяческим участием. С ним было не страшно – он был тылом, который давал ощущение покоя и стабильности, и каждый его приход в больницу после операции или позднее к нам домой с его шутками, анекдотами, здоровой энергетикой был всегда праздником. И благодаря его усилиям и усилиям замечательного хирурга Яна Геннадиевича Мойсюка Лёне была продлена жизнь на 6 лет.
Перед операцией по пересадке донорской почки состояние Лёниного здоровья стало заметно ухудшаться, и я запаниковала, подозревая, что врачи не захотят ее делать, опасаясь за Лёнину жизнь. Но именно успешный исход этой операции, я понимала, возвратит Лёне Жизнь.
Почти каждый день я бегала в кабинет к врачам, убеждая, что «операцию надо делать немедленно! сейчас же! потом будет поздно!». Врачи не хотели меня слушать, говоря одно и то же: что в таком состоянии, в котором пребывал Лёня, операцию делать нельзя, он ее не выдержит. Я продолжала настаивать, подкрепленная каким-то глубинным чувством, что все хорошо закончится… Ничего не помогало, как я их ни умоляла, и согласие на операцию врачи дали только тогда, когда я в письменной форме всю ответственность за ее исход взяла на себя.
В период ожидания донорской почки нас выписали из больницы, и на диализ мы уже ездили из дома.
Из Шумаковского центра раздается звонок.
– Срочно собирайтесь на операцию. Через час чтоб были в больнице.
И хотя звонок застал нас врасплох, мы быстро собрались и через час с небольшим уже приехали в Шумаковский центр. Сколько было волнений – не передать. В ванной я быстро вымыла Лёню, и его, накрытого простыней, повезли в операционную. Я же, как угорелая, выскочила из больницы, чтобы за время операции объехать семь храмов и поставить там свечки за Лёнино здоровье.
Потом, прибежав домой и вызвав к себе подругу – одной было страшно, я вместе с ней стала ждать звонка из больницы. Проходили часы, а его не было. Трудно передать, что со мной творилось в ожидании этого звонка. Нервы были на пределе, меня всю колотило, виски, казалось, разбухли от сердечных ударов. Ну, когда же? Когда же?!
И вдруг – он, звонок. Волшебный звонок, волшебный голос. Звонил Ярмольник, я слышала, как он был тоже счастлив.
– Не волнуйся! Операцию сделали! Все нормально.
Не вздумай приехать, тебя к нему все равно не пустят…
– Тебя же пустили?..
– Ну, меня…
Спасибо тебе, Господи! Ты услышал меня! Я вновь живу!
В этот вечер в двух местах города Москвы круто пили за Лёнино здоровье, за прекрасно сделанную операцию, пили много, запивая счастливыми слезами.
Уже на второй день Лёня начал ходить. Очень скоро вернулась внятная речь.
Наш сосед Сергей стоял на лестничной площадке в ожидании лифта. Лифт подъехал, раскрылись двери, выпустив человека, при виде которого он, как потом сам признался, от неожиданности чуть не потерял сознание. Этим человеком был Михаил Сергеевич Горбачев. Следом за ним вышла элегантная и красивая, как всегда, Раиса Максимовна.
Мы с Лёней только что получили новую двухкомнатную квартиру в сталинском доме, оставив государству малогабаритную однокомнатную квартиру в блочном доме. И сегодня мы ждем гостей, чтобы обмыть это счастливое приобретение. Квартира абсолютно пустая, выцветшие обои кое-где свернулись в унылые рулоны, на кухне, по всему периметру отделанной синей плиткой, в одиночестве стояла старая-престарая мойка. Она была настолько старой, что из-под нее, когда в дни ремонта ее наконец-то отодрали от пола, высыпало такое количество тараканов, что весь пол покрылся ими в одну секунду. Они развили такую скорость, что, убегая с диким визгом от этого хичкоковского ужаса, мне невольно приходилось давить их, вспоминая при этом хруст жука под каблуком из Лёниного стихотворения «Очень больно», – кошмар! И Хичкок, и Кафка – одновременно. Но это будет потом, а сегодня…
А сейчас Сергей поставит на место отвисшую челюсть и, поняв, что увиденное – не обман зрения, побежит оповещать соседей о том, что у Филатовых – важные гости.
С Михаилом Сергеевичем Лёня познакомился в Китае, куда он в 1990 году полетел в составе творческой делегации.
Позже, уже в Москве, состоялась их встреча на презентации Лёниной книги «Сукины дети» в Театре эстрады. Раиса Максимовна в эти дни была больна, и Михаил Сергеевич пришел на вечер один. Встреча состоялась и закончилась обоюдной симпатией, после чего было естественным пригласить его с Раисой Максимовной на наш сегодняшний праздник.
Этот день был для Михаила Сергеевича тяжелым: вызванный в суд в качестве свидетеля по делу Варенникова, он в течение нескольких часов простоял на ногах, давая показания. Измученные и голодные, они с Раисой Максимовной приехали к нам сразу после суда, чуть раньше назначенного времени. Их встречали Клавдия Николаевна с мужем. Еще не все гости прибыли, но на столе уже что-то было, и они смогли хоть немного перекусить.
Надо сказать, за день до этого события мы с Лёней еще не знали, что наш товарищ Виктор Фролов, директор мебельного магазина, привезет столы и стулья, поэтому пиршество собирались устроить прямо на полу, предварительно, конечно, отдраив его, и Михаил Сергеевич, зная это, только спросил по телефону, не нужно ли им с Раисой Максимовной взять с собой плед, а услышав, что квартира абсолютно пустая, успокоил: «Ничего страшного, и вообще ничего не нужно придумывать… картошка с селедкой и 100 грамм водки – что может быть лучше?» Пожелание высказано, нужно было действовать. С картошкой проблем не было, а вот с селедкой… С высунутым языком Катерина[30] обежала, казалось, все возможные магазины и рестораны города Москвы. Где селедочка? Нет селедочки! Исчезла с прилавков селедочка! Надо было знать Катерину: как крот, она будет рыть, рыть, рыть и где-нибудь да нароет, хоть из-под земли, но достанет нужное. И достала-таки! В единственном ресторане «Националь». Уж какие она там пела песни – не знаю, но оттуда, счастливая, она вернулась к нам с победой, неся в клювике малюсенькую баночку с иваси. Счастливчик Михаил Сергеевич!
А гости уже все прибыли, кроме меня и Миры. На старой квартире мы с ней торопились приготовить главное для вечера блюдо – манты, но – ужас! Вдруг в доме отключают воду, и холодную, и горячую, – за суетой я просмотрела объявление. Мы с Мирой в панике: что делать? Мы и так уже хорошо опаздывали. Бежим к соседям, которые – слава богу! – нас выручают, дают воду из своих запасов, и мы, доварив манты, даже смогли хоть как-то привести себя в порядок. В общем, мы опоздали с ней почти на час, но, к счастью для нас, упреки гостей враз стихли при виде двух больших подносов с красивой горкой сочных мантов. Мира – удивительная рукодельница, и ее манты, к нашему удовольствию, в считаные минуты исчезли с подносов. Мы с ней уже сидели за столом, постепенно приходя в себя и вливаясь в общий разговор.
А за окном оранжево садилось солнце, весело и радостно заигрывая с ласковыми волнами Москвы-реки, ослепительно отражаясь в них бриллиантовой россыпью румяных искр – диво дивное!
И как славно чувствовать себя в окружении приятных тебе людей и радоваться их непосредственному общению. Мне невероятно хорошо… Не отвлекаясь от общего гургура, все же успеваю смоделировать будущую комнату, и я ее уже вижу: здесь, где я сижу, у окна, будет обязательно стоять письменный стол, справа от которого всю стену будет занимать книжный шкаф… Мысленно усаживаю моего любимого за стол, и он уже склонился над чистым листом бумаги… ручка красиво выводит строчку: у Лёни изумительный каллиграфический почерк… Да, все так и будет… Возвращаю себя за праздничный стол…
Лёнечка, мой дорогой, ты чувствуешь себя неважно, я вижу, но держишься хорошо и что-то вполголоса говоришь Михаилу Сергеевичу. О чем вы говорите?
Раиса Максимовна, разговаривая со мной и сидящими рядом, не оставляет без внимания своего мужа, бдительно следя за тем, что он ест и пьет. Они любили друг друга. Это был редкий красивый союз. Он – Рыба, она – Козерог. В нашем с Лёней случае было наоборот: Лёня – Козерог, я – Рыба. И мы тоже были счастливы.
Михаил Сергеевич просит слово. Уставшее лицо отражает груз пережитого. Но вот он начинает говорить, постепенно зажигаясь эмоционально, попутно отвечая на чей-то быстрый вопрос. Изредка поглядывает на жену, иногда шутливо спрашивая: «Вы согласны со мной, Раиса Максимовна?» – «Да, согласна», – кивает головой Раиса Максимовна, вся – сосредоточие и внимание в течение всей речи мужа.
А меня не оставляло странное чувство, которое требовало согреть их теплом, говорить много добрых слов в их адрес, до смешного похожее на материнское. Но был произнесен тост, за ним другой, за Лёню, за меня, за обеих мам, за детей, – да мало ли хороших тостов, которые с удовольствием выслушиваются, но с еще большим удовольствием перезваниваются наши полные бокалы.
– Нина, а слабо сейчас сыграть сцену у фонтана? Помнишь текст? Не забыла? Давай сыграем? – по-молодецки вскочил со стула Николай Лукьянович[31]. Я застигнута врасплох. Да нет же, конечно, нет! И текста я уже действительно не помню, и вообще эта затея кажется мне странноватой. Мой решительный отказ нисколько не смутил Николая Лукьяновича, и он лихо прочел-изобразил эту сцену один, явив собой театр одного актера. Сколько нерастраченных сил, нерастраченных эмоций! И это в 70 лет – браво! Нам весело. Вдохновение не покидает Николая Лукьяновича, и он продолжает читать еще и еще, вконец измучив наши бедные ладони.
А Лёня с Михаилом Сергеевичем весь вечер все о чем-то говорят, говорят… отвлекаясь только на тосты. Напротив них сидит Клавдия Николаевна, которая изредка что-то у них спрашивает или сообщает? – я не слышу.
В завершение вечера «Полароидом» был сделан общий снимок, на котором Михаил Сергеевич с Раисой Максимовной оставили свои автографы. Окруженные нашей любовью, они тепло со всеми попрощались и вместе с Катей, которая вызвалась их проводить, пошли к лифту.
А на улице их уже ждали собранные Сергеем люди, которые тоже желали сказать и говорили им слова любви.
– До свиданья, Михаил Сергеевич! Мы вас очень любим! Дай бог вам и Раисе Максимовне крепкого здоровья!
Передо мной фотографии того вечера. Кажется, что это было совсем недавно… Милые лица друзей, не подозревающих, что скоро навсегда уйдут от нас Раиса Максимовна и Лёня, прекрасные люди созвездия Козерога, оставив на земле Печаль и Память.
Начало 2001 года. Я начинаю лихорадочно думать о лете. Мы уже четыре года отдыхали в Барвихе, в сердечно-сосудистом санатории, благодаря усилиям Лёни Ярмольника. Меня не оставляет ощущение неловкости и неудобства: сколько можно сидеть на шее у друзей? В один из дней я покупаю газету «Из рук в руки», листаю страницы, выбирая дачу, приемлемую по деньгам. И еще очень важно было, чтобы рядом были врачи и друзья, которые в случае чего смогли бы оказать Лёне помощь.
К этому времени у нас уже была дача под Вереей. «Уже была», потому что начинала я ее строить в 1992 году, а закончила в 2001-м. Девять лет нервотрепки. Но какое дивное, сказочное место! Перед домом – огромное поле, красиво обрамленное лесом, за домом крутой овраг, вдоль которого протекала река, всегда искрящаяся на солнце, просвечиваясь сквозь сосны, растущие на склоне этого оврага.
Ранней осенью появлялись журавли, которые через некоторое время, курлыча, улетали на юг, оставляя после себя ностальгическую грусть. И – тишина! Невероятная тишина до звона в ушах. И – фантастический воздух! У подножия оврага – источник с чистейшей хрустальной водой. И вот в 2001 году наконец-то выстраданный и выстроенный дом я вынуждена была продать, понимая, что никогда сюда не привезу Лёню из-за отсутствия поблизости врачей и тяжелой двухчасовой дороги. А как расстроились наши маленькие внучки, узнав, что я продала дачу: они успели пожить там два лета и насладиться дачной жизнью.
За деньги от продажи через фирму «Миэль» я покупаю дом на Николиной Горе. Деньги небольшие, потому что дом находится в садовом товариществе, где в то время не было ни газа, ни круглогодичной воды, с туалетом на улице. Дом на шести сотках, похожий на двухэтажный сарай, – «бомжатник», как его окрестили наши друзья.
В мае 2002 года мы с Лёней опять едем в Барвиху, на этот раз благодаря нашему замечательному другу, талантливому человеку Виктору Матвийко. Отвозят нас, как обычно, Горбуновы, Володя и Таня. Садимся в машину. Таня – с огромной кастрюлей, наполненной горячей отварной картошечкой, с маслицем, укропчиком и чесночком. А запах! «Ой, скорей, Володя, заводи машину, скорей в дорогу!» В ногах у всех многочисленные пакеты, бутылочки и банки со всякой всячиной, и среди них драгоценные банки с маринованной черемшой, и чесноком, и капустой по-гурийски – Лёнины радости. И как все это славно позвякивает – звяк-звяк…
Свежее раннее утро, мы едем в предчувствии праздника. Наконец въезжаем на территорию санатория, такого уже родного. Все здесь привычно: вот и Владимир Ильич Ленин нас встречает, сидя на пеньке, по-прежнему плещется в фонтане семья журавлей… главная лестница, двери… А вот и знакомые сестры, – здороваемся. Лица приветливые, доброжелательные – родные. Здесь любят Лёню. У меня в руках кискин домик с Анфиской. Анфиса Леонидовна не выносит прогулок в машине, поэтому в дороге вела себя крайне некрасиво, теперь успокоилась. А где Володя? Бедный Володя идет далеко сзади, сгибаясь под тяжестью наших чемоданов, набитых наполовину ненужными вещами. Но вот и наша с Лёней комната на первом этаже. Открываем дверь – счастье! Мы – дома! Солнце, стесняясь, протискивается в огромную комнату, а мы с Татьяной спешим накрывать стол. Пятнадцать минут – и все уже за столом. Нирвана! Лёня пьет минералку, Володя – пиво, ну а мы с Таней балуем себя шампанским. Ну и что, что чеснок, и черемша, и помидоры с квашеной капустой – шампанское нас простило и даже подвигнуто на воспоминание о Швейцарии.
Разговоров и воспоминаний хватило до позднего вечера, мы не могли наговориться. Только Анфискино «мяу» вернуло нас в реальную жизнь. За окном – темно, и мы прощаемся с друзьями, благодарные друг другу за приятно проведенный день.
Со следующего дня Лёня будет оставаться на попечении врачей, я же – уезжать на Николину Гору, превращая двухэтажный сарай в более или менее пристойное жилище, достраивая террасу, меняя крышу, окна, двери, – в общем, работ по благоустройству было много. К концу лета, одетый в сайдинг, домик «заиграл». Зимой я завезла мебель с проданной дачи. Оставалось сказать: «Ай да я!»
И вот лето 2003 года, последнее лето в жизни Лёни. Мы – я, Лёня, Клавдия Николаевна с мужем, Константином Дмитриевичем, – едем на собственную дачу, первую за всю нашу жизнь. Я волнуюсь, как школьник перед экзаменом: а вдруг не понравится? Нет, быть такого не может, я так старалась! Вокруг дома газон и розы, любимые цветы Лёни. На пандусе среди газона – диван-качалка, на котором можно укрыться от дождя и отдохнуть, слушая журчание искусственного ручейка, стекающего в такой же искусственный прудик, и стрекотание цикад. Разве может это не понравиться? Не может!
Въезжаем на Николину Гору. Перед глазами справа – замки, замечательные, красивые сооружения среди вековых сосен, – глаз не оторвать, но наш домик в садовом товариществе, где стоят старые развалюхи, так, по-видимому, думают мои родные пассажиры. Просторы меняются заборными коридорами, а за заборами от глаз людских прячется красота. Слева и справа бесконечные заборы, заборы – скучно! Но вот наконец они остались позади. Едем немного дальше, поворот налево и въезд на нашу дорогу. У меня сердце бухает так громко, что, кажется, всем слышно. Смотрю на своих пассажиров. Они видят по обеим сторонам дороги домики, которые, понимаю, их не очень вдохновляют. Читаю на лицах вопросы: «Неужели и наш такой? Какой из них – наш?» За 20–30 метров от дома я показываю наш забор, на фоне которого виднелся дом соседский, на вид не очень привлекательный. То есть они решают, что это и есть наша дача. Чуть заметное разочарование. Останавливаемся напротив калитки. Все выходят из машины. Воздуху – первые комплименты. С замиранием сердца поворачиваю ключ в замке, калитка открывается, и то, что я вижу в глазах моих родных, – лучшего подарка в жизни я не желала бы. Солнце на небе, солнце на лицах, восхищение. Головы крутятся во все стороны.
Лёня сразу замечает плетистую розу, улыбается. На газоне – куст садовой голубики, гортензии, флоксы, дельфиниумы… Напротив двери в дом еще один уютный уголок со столиком и стульями, окруженный тремя молодыми нежными березками с низкими густыми ветками, как ширмой отделяющими сад от небольшого огородика. За домом еще один уличный диван. Во второй половине дня, спасаясь от горячего солнца, там в тени также можно замечательно отдохнуть. «Нюська, Нюсенька…» – как бы не веря своим глазам, что все это для него, для всех нас, с восторгом и гордостью повторяет Лёня. Открываю входную дверь, пропускаю всех вперед. Несколько ступенек поднимают их на пятигранную террасу с длинным столом. Естественно, я постаралась все красиво обставить: зеркало, много цветов, на застекленной террасе бледно-салатовые жалюзи, через которые щедро врывается солнце, оставляя на противоположной стене радостные блики. Здесь хочется жить! Какие милые у всех лица! Осматривается первый этаж: маленькая кухня, две небольшие комнаты, одна – для нас с Лёней, вторая – для Клавдии Николаевны и Константина Дмитриевича. Второй этаж. Здесь уже комната большая, гостевая.
Второй этаж, как и первый, имеет туалет с душем. Когда вся команда обошла весь дом, я получила массу поцелуев и невероятных слов восхищения. Господи, я была на десятом небе. Под финал я показала фотографии старого дома с захламленной территорией – еще один комплиментарный взрыв. Я праздновала победу: премьера удалась! Все были счастливы. А раз так, быстро накрывается стол. Помогают приехавшие по этому случаю Горбуновы – Таня с Володей. На улице жарятся шашлыки и готовится плов, на столе известный набор разнообразных напитков – Лёня чхал на них, придвинув к себе поближе минералку и пачку сигарет «Вог», жадно поглядывая на маринованные чеснок и черемшу. Как же нам было хорошо в тот день и вечер! Обмыли дачу со вкусом! Лёня, Клавдия Николаевна, Константин Дмитриевич были довольны, а мне было особенно хорошо оттого, что хорошо было моим близким и дорогим людям.
Через некоторое время познакомиться с Лёней и его мамой пришли наши соседи – Кошелевы Володя и Галочка, которые в течение всего лета потчевали нас грибами. Милые люди, Лёня полюбил их и с удовольствием с ними общался. Я же благодарна им и тогда, и сейчас за бескорыстную помощь и дружбу.
Не забывали и друзья, каждый из которых хоть раз, но побывал у нас на даче. Первым гостем, понятно, был Лёня Ярмольник. Приехав к нам на дачу, оглядев территорию и дом, быстро обежав два этажа, сделал краткое заключение: «Ни х… себе!» А мой Лёня, уже привыкший к чувству хозяина, тихо гордился, улыбался: «Это все Нюсенька моя, представляешь?»
Как он любил своих друзей и как ждал их! Дважды или трижды приезжал Володя Качан, который каждый раз привозил и читал большие куски из своего нового романа «Юность Бабы-Яги». Очередная порция приносилась Лёне на суд. Выслушав, Лёня говорил слова одобрения и только изредка делал кое-какие замечания. Потом сам читал ему свои наброски к новой пьесе. Им было интересно общаться друг с другом, говорили про все и вся, серьезный разговор разбавлялся «свежими» анекдотами, привезенными Володей.
Радовались встрече с Лёниными старыми друзьями – Владимиром Юрьевичем и его женой Татьяной. Владимир Юрьевич – заместитель главного директора Госфильмофонда России. Лёня обожал эту семью, и общение с ними превращалось в счастливые семейные посиделки.
Приезжал Олег Митяев, бесконечно милый своей душевной открытостью. Приезжал с беспокоящими его вопросами, надеясь получить на них ответы, и Лёня, по-моему, оправдывал его ожидания. Олег, обращаясь, смешно называл его «дядей Лёней».
Посетили нас и Фроловы Виктор с Нелей, наши давнишние друзья. Одно время, до болезни, они, Лёня и Виктор, тесно общались друг с другом. Находясь за границей, я всегда знала, где найти Лёню, если не дома. Я звонила в кафе «Гробики». Через минуту я слышала родной голос: «Нюсенька, ну как ты там? А я вот здесь с Витюшкой, – нам очень хорошо. Не волнуйся: скоро я буду дома. Без тебя тоскливо. Скорей приезжай, родненький».
Спасибо всем, кто нашел возможность навестить нас. Спасибо Китовым, Володе с Олей, которым Лёня много читал и прочел свое последнее стихотворение «Старик». Ребята сфотографировали нашу дачу и нас – меня, Лёню и маму – в октябре 2003 года – последний в жизни Лёни месяц.
Приезжали Ольга Кучкина с внучкой Дашей, Горбачева Лера[32] с дочерью Ксенией – всем спасибо. По моей просьбе навестили Лёню Николай Губенко с Жанной.
Два раза за лето у нас гостили всей семьей наши дети. Маленькие горохом рассыпались по газону, а я козой носилась следом за ними, следя, чтоб – не дай бог! – они не потоптали мои цветы, выращенные с такой любовью, которые так нарядно вылезали из нежной травки.
Жаль, что не смогли приехать Боровские, Давид с Мариной, и Саша Адабашьян. Мог бы навестить Лёню и Никита Михалков, которого, как мне кажется, он ждал, тем более что дача его находится совсем близко от нашей. Я передавала приглашение через Виталия Максимова, но – увы…
По-моему, трижды за лето приезжала группа программы «Чтобы помнили». Лёня демонстрировал хорошую форму, хотя любая работа, будь то съемки для этой программы или концерты «На троих» с Мишей Задорновым и Володей Качаном, отнимала у него силы. Но как только она сбрасывалась с плеч, уже ничем не обремененный, он опять оживал, становился веселым, фонтанирующим юмором на радость всем окружающим. Кроме последней съемки, которую он еле-еле осилил из-за давления. Осталось за кадром озвучить текст. «В следующий раз», – попросил он, и никто тогда не догадывался, что следующего раза не будет. В этот раз оператор, вопреки обычному Лёниному запрету, камеру не выключил, и осталась кассета, где Лёня читает стихотворение «Деда, погоди», посвященное (своей) его любимой внучке – Олечке.
Все лето Лёнечка пребывал в прекрасном настроении. Мы много шутили, ребячились, веселя друг друга, и нам вчетвером было очень хорошо. Лёня был счастлив, гордился, что у него появился свой дом, и не скрывал своей радости, огорчало только одно – редкое посещение друзей. Мы с мамой не могли нарадоваться, глядя, как улучшается Лёнино здоровье, и сам он любил похвастаться, демонстрируя быстрые шаги от дома до калитки и обратно, на ходу изображая что-нибудь смешное. Он смешил себя, нас, и все мы были довольны друг другом.
Каждое утро вставали с солнцем и птицами. Как непривычно и как радостно! Первой продираю глаза я, целую Лёню в теплый животик со словами-побудками. Он улыбается и, как ребенок, еще не открывая глаз, потягивается. А через паузу переворачивается на другой бок – вроде бы доспать. Не тут-то было! Солнце и птичья возня за окном делают свое дело, и мы готовы встретить наш новый день. Немного раньше встали Клавдия Николаевна и Константин Дмитриевич. Все вместе высыпаем на кухню, друг другу дарим улыбки и «доброе утро». С вечера приготовленный мной завтрак разогреваю и приглашаю всех за стол. После завтрака – обязательный замер давления Лёне, – все нормально, и я бегу в сад, мой любимый сад! Задыхаюсь от счастья. Я знаю это чувство, когда поднимает тебя душа и ты тихо летишь по извилистой дорожке, крутя налево-направо головой, любуясь своим творением, наслаждаясь сиюминутными, головокружительными ощущениями, наслаждаясь жизнью! «Нюсенька, а вот и я».
Лёня стоит на крыльце, жмурится, и так очевидно, что с ним происходит такое же чудо! В глазах – озорное ребячество, которое обещает непременно выдать неожиданное коленце, что-нибудь уморительно смешное. И конечно же – да! И я смеюсь, что и требовалось доказать. Радостное настроение несем в дом Клавдюнечке и ее мужу. Мне нравится Клавдию Николаевну называть Клавдюнечкой, потому что отношусь к ней с большой нежностью и любовью. И очень рада, что скоро, дай бог, смогу помогать ей и нашим детям. Досыта наболтавшись, разбегаемся по разным делам, углам.
Еще в Москве Лёня начал писать пьесу о человеке, который смог обмануть смерть. Действие должно было происходить в комнате больного, то есть комната была единственным местом действия, и мне казалось это малоинтересным для театральной постановки. Может быть, я была неправа, но, не получив поддержки, Лёня работал неохотно, хотя мне это могло только казаться. В то же время мне очень хотелось, чтоб в это лето он наконец-то по-настоящему отдохнул, уговаривая работу над пьесой приостановить на время отдыха. Но он продолжал работать – я это видела. Ходил ли, общался или уединялся, чувствовалась работа, сочинялась пьеса. Лёня вообще обладал удивительной способностью, разговаривая с тобой, параллельно что-то прокручивать в голове, и вроде бы он слушал, отвечал, но по его глазам я видела – работает. Когда Лёня надолго уходил в работу, ему казалось, что он отрывается от жизни, тогда он спохватывался, и я слышала крик: «Нюська! Я люблю тебя, а ты…» На что я неизменно отвечала – кричала: «Я тоже!» Тогда он успокаивался, и творческая жизнь продолжалась.
Клавдия Николаевна с Константином Дмитриевичем подолгу сидели в саду на диване-качалке. Мы с Лёней умилялись, сидя на террасе и видя две седые головки, до половины скрытые диванными подушками. Головки покачивались, и шел какой-то неслышный разговор.
Покурив и поговорив о всяком-разном, спешим включить телевизор, находя любимые программы. Не дай бог нарваться на излюбленную народом эстраду. С упорством мазохиста он не переключал на другие программы, о чем я его всегда просила, видя, как портится у него настроение. Его убивала не только глупость и пошлость, исходившая со сцены, его убивала реакция зрителей. На экране пожилой дядька из новых произносит незамысловатые, ну уж совсем не смешные репризы, которые у нормального человека кроме тоски и стыда и вызвать ничего не могут, а зал – ржет. Каждая новая «шутка» вызывала у него приступ негодования. «Бесстыдники! Что они делают с народом…» – еле выговаривал Лёня, выкуривая одну сигарету за другой.
Не пропускались социально-политические программы. Очень любил передачи с Сорокиной, Парфеновым. Любил канал REN TV, которому доверял. И конечно, «Новости» по всем каналам. Говорили много о политике, политиках. Однажды сказал одному из гостей: «Когда-нибудь М.С.Горбачеву поставят золотой памятник».
А как он преображался, когда видел передачи из мира животных. Он буквально растапливался, наблюдая забавных, милых, очаровательных братьев наших меньших. Зная его безумную любовь к ним, я в свое время – пятнадцать лет назад – «родила» ему кисоньку Анфису, восхитительную белоснежную персиянку. Потом он часто вспоминал ее маленьким комочком, которая влезала на него спящего, доползала до макушки и, отдав последние свои крохотные силы, трогательно плюхнувшись, опускала хвостик и лапку ему на нос. До появления Анфисы я видела, как он целовал фотографию точно такой же киски, висящей у нас над кроватью, и в эти поцелуи вкладывалось столько нежности! Понятны были мои дальнейшие действия: птичий рынок, на ладони ложится трехнедельный белый комок… дом… квартира… звонок… Дверь открывается, и я протягиваю ладони с этим чудом. Лёня почти теряет сознание от сильного волнения и восторга. Удивительно, все годы кормила ее я, играла с ней я, но любила она, по-моему, больше Лёню – повод для решения главного житейского вопроса: за что любят?.. На этот вопрос Фисонька мне не ответила.
Многие программы были поводом для бесконечных разговоров, иногда споров, я не всегда разделяла его точку зрения по тому или иному вопросу, но в общем интересы наши совпадали.
Забыла сказать о КВН – это отдельная история. К нему Лёня готовился чуть ли не за неделю. «Нюська, в воскресенье КВН! – радостно сообщал он. – Будут команды…» – и назывались команды. Я обязательно должна была разделить с ним радость по этому поводу, иначе у него портилось настроение.
Иногда мне казалась наша жизнь нереальной: изо дня в день, с утра до вечера, глаза в глаза, и не уходило ощущение радости, новизны, тепла.
– Нюся! – кричит Лёня из комнаты.
– Слушаю вас! – уже кричу я из кухни.
– Ты меня любишь?
– Да!
– А как?
– Вот так!
В мойку бросаются ножи, вилки, быстро моются руки, и я несусь в комнату, чтобы, обнявшись, продемонстрировать это «вот так».
– Нюсенька, ты меня любишь?
– Очень.
– А за что?
Долгий перечень – «за что». «Ты – мой воздух, без которого я не смогу жить. Ты – моя гордость…» Довольный, Лёня продолжает смотреть что-то по телевизору. Это его, наверное, забавляло. Но иногда за этими шутливыми вопросами я улавливала что-то, что заставляло меня отвечать серьезно. В запасе (у него) была и другая забава, в которую играли еще в Театре на Таганке он и Хмельницкий.
– Нюся!
– А!
– …на!
– Нюся!
– Чего?
– …через плечо.
И при этом столько щенячьей радости… Игра продолжалась.
– Нюся!
Я молчу, чтоб не доставить ему удовольствия следующей «удачной» рифмой, но он не унимается.
– Ну Нюська! Я теперь серьезно – отвечай! Что ты молчишь?
– А что ты хочешь мне сказать? – на всякий случай неодносложно отвечаю я. Праздник сердца: конечно же, он и к этому ответу был готов. И, смеясь, громко праздновал свою победу. Жаль, не могу вспомнить…
На маленьком кухонном пятачке он иногда демонстрировал испанский танец, прилепляя к животу ладонь левой руки с растопыренными пальцами, поднятую правую руку отведя назад, смешно выпячивая левое бедро. Еще смешнее была демонстрация шпагата в воздухе. Клянусь: действительно отрывался от пола, правда, шпагат тянул на 45 градусов, а не на 180. Из-за отсутствия места разбегался, семеня на одном месте. Артист есть артист.
Вообще, Лёня каким-то удивительным образом совмещал в себе самые, казалось, несовместимые качества. Обладая острым интеллектом, с мудростью восточного старца, он, с другой стороны, мог превратиться в абсолютного ребенка, трогательного, озорного, всегда по-детски готового к смеху. Наслаждение было слушать его, что бы он ни рассказывал. Его прекрасная русская речь завораживала не только меня – всех наших друзей. Даже видя его нездоровье, люди не всегда понимали, что пора попрощаться. Тогда на помощь приходила я с просьбой пожалеть моего мужа. Я очень хорошо чувствовала Лёню и видела, интересен ему кто-то или нет. И если этот кто-то был ему неинтересен, он быстро уставал, а из-за природной деликатности никогда сам не сворачивал разговор. Только однажды, я помню, он выгнал вон молоденькую журналистку: она посмела нехорошо отозваться об одном очень известном режиссере, которого он любил и уважал. Девушка быстро стерлась с нашей квартиры.
Тем летом мне принесли книгу с просьбой обратить внимание на подчеркнутые строки. Я читаю: «…бесстрашный – всегда и во всем, ранимый, но сильный. Доверчивый, но не прощающий никакого обмана, никакого предательства. Воплощенная совесть. Неподкупная честь. Все остальное в нем, даже и очень значительное – уже вторично, зависимо от этого, главного, привлекавшего к себе, как магнит. Что же касается его таланта – таланта ума и души… пристальный, ясный, прямо тебе в глаза проникающий взгляд… Подвижность спортивной фигуры, острый угол всегда чуть приподнятого плеча… серо-голубые глаза были с каким-то стальным оттенком, стремительный, легкий… бывало, усядется в кресло или на диван в своей любимой позе – поджав под себя ногу и подперев голову кулаком, прищурит серо-голубой пристальный глаз».
Если бы мне это прочитали, сказав, что это портрет Лёни, я бы сказала: «Да, это Лёня». Но это был портрет Михаила Афанасьевича Булгакова. Странно и то, что оба страдали одной болезнью, болезнью почек, которая унесла от нас обоих в другой мир.
Почему я это вспомнила? Наверное, потому, что когда к нам приходила журналист и писатель Оля Кучкина, мы говорили о Лёниной болезни, вспоминая при этом болезнь М.А. И этот портрет, как будто списанный с Лёни. Все каким-то странным образом соединялось в нашей жизни, замешанной на мистических знаках. Опять же, мы с Лёней сыграли роли Мастера и Маргариты в спектакле «Мастер и Маргарита». И не этот ли спектакль послужил приговором для Лёни – Мастера, имея в виду мистический контекст нашей жизни. Конечно, глупость все это…
Но эта глупость не выходит у меня из головы…
А однажды я, играя спектакль «Мастер и Маргарита», упала сверху с маятника, который каким-то непостижимым образом за что-то зацепился и остался наверху, а я, упав навзничь на пол, на несколько секунд потеряла сознание. Зрительный зал хором – ах! Если бы маятник тут же отцепился, осталась бы я жива – не знаю, но что эти Время-часы меня бы распороли – это точно. После, когда ко мне вернулось сознание, я вскочила на уже опущенный маятник и с особенной яростью выкрикнула монолог, в конце которого послала всех к чертовой матери. Для чего-то меня оставили в живых. Может быть, для Лёни?..
За время нашего последнего счастливого лета 2003 года Лёня пугал меня своими предчувствиями. Перед поездкой на дачу, усадив меня за стол, прочел свое последнее стихотворение «Старик».
Я догадывалась, что это стихотворение он определенным образом связывает с собой. В отчаянии начинаю его бессильно отчитывать. Он смеется, успокаивает: «Нюсенька, успокойся, ну раз это в голове…» – «Так не держи в голове!..» – продолжаю я беззлобно огрызаться. Долго не могу успокоиться. И жалость, и нежность, и отчаянье.
В это же время он начинает писать пьесу на средневековый сюжет, в которой герой должен был победить смерть. Не дописал – не успел… в этом я тоже усматриваю некий знак.
– Нюсенька, я, кажется, исписался…
Существует поверье: когда поэт исчерпывает всего себя, без остатка, Господь Бог забирает его себе. Лёня знал это.
Однажды вечером, когда я, уставшая после работы по саду, вернулась в дом отдохнуть, Лёня просит меня подать ему спички. Я начинаю его урезонивать, говоря, что устала, что ему самому полезно больше двигаться, развивать мышцы, а в ответ слышу: «Нюсенька, потерпи, теперь недолго осталось ждать». Понятная моя реакция. Еще один рубец у меня на сердце.
Или: «Нюсенька, а когда меня не будет, что ты будешь делать?»
– А когда не будет меня, что будешь делать ты? – злюсь я.
Через какое-то время:
– Родная моя, тебе будет тяжело без меня. Когда меня не станет, ты выйдешь замуж за богатого человека (вроде бы шутливо).
– Лёня, кончай! Что ты меня все время мучаешь?
На кухне смотрю какую-то программу по ТВ. На плите что-то варится. Вдруг из комнаты появляется Лёнечка, останавливается в дверном проеме, долго смотрит на меня, потом вдруг серьезно просит:
– Нюсенька, обними меня, пожалуйста. Почему-то защемило сердце.
Подойдя, я крепко обняла его, вложив, кажется, всю себя, без остатка. Несколько секунд стояли, обнявшись, вдыхая и будто насыщаясь друг другом. И как будто было сделано какое-то важное дело. Отгоняю гадкие предчувствия и только крепче прижимаю родненького к груди.
Сентябрь 2003 года… Мы с Лёней все еще живем на даче. Я прошу его на час-два отпустить меня в гости к моей подруге Татьяне Горбуновой, которая живет в 10 минутах от нас. Лёня работает, мама рядом, и он, пусть нелегко, но отпускает с просьбой быстрей возвращаться. Излишнее беспокойство: куда бы я ни уезжала, два часа было пределом, тоска гнала меня домой.
У Татьяны пробыла недолго. Посидев немного, обежав и насладившись видом ее чудесного сада, приглашаю подругу к нам в гости, так как начинаю остро чувствовать, что Лёня ждет. Таня соглашается, и мы едем на Николину Гору. Чуть отъехав от дома, стали приближаться к лесу.
И вдруг я вижу – мое тело от ужаса сразу покрылось мурашками, – как из леса с диким шумом вылетел пугающий своими размерами, огромный черный ворон.
– Господи, Танька, это очень плохая примета… По деревенской примете черный ворон – к смерти.
Меньше чем через месяц умирает Танина дочь – Карина, а еще через две недели – Лёня.
А когда утром 14 октября я Лёне вызвала скорую, Галя, наша милая соседка по даче, находясь рядом с Лёниной кроватью, подняла кисоньку Анфису:
– Вот, Анфисонька, заболел твой папочка, пожалей его. – На что Лёня произнес страшную фразу: «Она еще не догадывается, какая беда пришла в дом». Лёнечке оставалось жить 13 дней.
День похорон – 29 октября. Очень холодный день с пронизывающим ветром, а у меня на входной двери квартиры сидела с израненными крылышками бабочка-мотылек. В этот же день летала бабочка на сцене театра «Современник» во время спектакля (из рассказа Сергея Гармаша). Что это? Что за знаки? Может быть, это Лёнина душа облетала любимые места?..
Осень. Октябрь.
Когда, где была подхвачена эта последняя болезнь? Лёнечка, родненький, почему я не заметила признака, хоть какого-то? Нам было хорошо, ты был весел…
Концерт «На троих». Лёня, Володя Качан и Миша Задорнов. Лёня не хочет ехать на концерт – это обычное его состояние или перед концертом, или перед очередной съемкой.
Лёня читал первым «Ревнивого супруга» – театральную фантазию на тему Джованни Боккаччо. Я сидела в кулисах, в двух шагах от него.
Читал он замечательно, только заметно дрожали пальцы. «От волнения», – подумала я. Прием потрясающий, с букетами роз, гвоздиками от школьников, – три мальчика вышли на сцену. Долгие аплодисменты. Когда Лёня ушел со сцены, я спросила: «Почему у тебя дрожали пальцы? Ты все еще так волнуешься?» – «Мне было холодно, – сказал мимоходом. – Ладно, Нюсенька, поехали домой».
Позднее Лёня Ярмольник говорил, что не нужно было Лёне ездить на концерты, не понимая, что не в деньгах тут было дело. Лёне как воздух необходим был зритель, живое общение со зрителем, которого он любил и которого был лишен долгое время. Ответная любовь придавала ему силы и положительный душевный заряд. Хотя и деньги в этом случае играли немаловажную роль: он был счастлив оттого, что даже в таком состоянии может обеспечивать семью. Я, как никто, очень хорошо его понимала. «Нюсенька, я заработал вам денежку», – радовался он, и мы, счастливые, что все прошло на достойном уровне, возвращались к нашей мамке, Клавдюнечке, чтоб отдать ей букеты цветов и перед сном немного тихо поболтать, не забывая при этом приласкать Анфису Леонидовну. Анфиса – удивительная киска: с некоторых пор она, как собачка, стала встречать и провожать всех, кто приходил в наш дом. И теперь она была первой, наша маленькая, кто нас встретил после концерта 10 октября.
Немного посидев с нами, Клавдия Николаевна ушла спать, а мы с Лёней еще часа два будем на кухне смотреть что-то по телевизору, после чего Лёня, пожелав мне «гуднайтик», уйдет в спальню, а я останусь всем на утро готовить завтрак.
Днем я отправляю Клавдию Николаевну в Москву. Константин Дмитриевич уехал днем раньше. В 18:00 в поселке отключился свет: кто-то что-то пережег, строя дачу. Дома стало прохладно, но мы тепло оделись. Сидели без света, без телефона и, что самое страшное, без телевизора. Зажгли свечи. Романтики – на полчаса. Как могли, развлекали друг друга. Перед сном обнялись, поцеловались:
«Гуднайтик, Нюсенька», «гуднайтик, Лесенька».
Утром, как всегда, завтракаем. Рядом крутится Анфиса. Всё как всегда. Нам хорошо, уютно друг с другом. Быстро поднявшись на второй этаж, радостно сообщает: «Нюсенька, я поднялся на второй этаж, и никакой одышки, представляешь?» Я радуюсь вместе с ним. В общем, день обычный, ничего не было такого, что бы меня насторожило. Вечером я ушла смотреть телевизор на второй этаж.
Вдруг в дверях появляется озорная Леськина рожица:
– Нюська, покулим? – Это «покулим» он произносил, подражая своей любимой Оленьке, когда ей было два года. Покурили, минут через двадцать: «Я пошел. Ты когда ко мне придешь?» – «Вот досмотрю… минут через 15». Так у нас было заведено: перед сном обязательная нежность. Через некоторое время спускаюсь к Лёне. Родненький улыбается, протягивает ко мне руки – приглашение на «обняться».
Наобнимавшись, я собираюсь уходить на кухню. «Нюсенька, – окликает он меня, – прежде чем уйдешь, включи, пожалуйста, мне обогреватель». Я в ужасе: «Лёня, ты сошел с ума! В комнате такая жара, а ты еще хочешь включить обогреватель?!» – «А меня знобит», – слышу я. Два часа ночи. Быстро достаю и ставлю ему градусник. Через три минуты он вынимает – 37,2°. Прошу подержать подольше. «Нюсенька, когда температура высокая, градусник показывает сразу». Настояла на своем. И опять – 37,2°.
Мне стало нехорошо: я знала, что это легочная температура. Быстро набираю номер телефона Наташи Квадратовой, лечащего врача Лёни из Шумаковского центра, которая советует дать "Бисептол" и "Колдрекс", что и было незамедлительно сделано. Выпив лекарство, Лёня просит, чтобы я ложилась спать: «Ну, что ты, Нюська, так разволновалась? Ничего страшного, я выпил лекарство – температура снизится. Уже поздно, я хочу спать, ложись, родненькая».
Рано утром ставлю градусник. Температура не снизилась. В панике, которую, наверное, плохо скрываю, вызываю одинцовскую скорую, которая приехала не очень скоро. А приехав и прослушав Лёнины легкие, убила словами – хрипы в легких. И с этого времени я перестала что-либо соображать, чего не могу простить себе до сих пор. Меня парализовало это известие. Я часто пугала Лёню: «Лёнечка, не дай тебе бог подхватить воспаление легких, не дай бог!» Я боялась только этого, а когда услышала эти страшные слова, меня охватила паника: что делать? Надо срочно везти в больницу, в Шумаковский центр. Набираю номер и почти кричу в трубку, что с Лёней беда… хрипы в легких…
Наверное, до конца моих дней меня будет мучить неотвязный вопрос: почему Лёню с его страшным диагнозом – воспаление легких – отказался взять к себе Шумаковский центр, к которому Лёня был прикреплен пожизненно.
– Нет мест, – был ответ.
– Но ведь всегда есть 2–3 места для «своих».
– А разве Лёнечка не «свой»?
– Ну, может, попроситься на другие этажи?
– Не возьмут: а вдруг это вирус?
Бросаю трубку. Ощущение беспомощности. В отчаянии звоню Лёне Ярмольнику: «Лёнечка, что делать? У нас беда. Хрипы в обоих легких у Лёни. Надо срочно везти в больницу, я не знаю в какую». – «К Шумакову!»
– Там сказали – нет мест, я только что звонила.
Лёня в замешательстве: «Я тоже не знаю. Подожди, я перезвоню через 10 минут». Через 10 минут звонок:
– Я переговорил с заместителем министра здравоохранения, есть место в ЦКБ.
Не хочется быть неблагодарной, но до сих пор меня не покидает ощущение того, что отправка Лёни в ЦКБ была чудовищной моей ошибкой. Куда угодно, но не в ЦКБ, где он лежал не один раз, и хотя бы какая-нибудь от этого была польза. Правда, гайморит ему там все-таки вылечили – слава богу!
Но времени на размышления тогда не было, некогда было раздумывать – туда везти или не туда; только бы скорей начали Лёню лечить. И опять долгое ожидание скорой. Утром к нам пришла соседка по даче Кошелева Галя, которая много времени спустя меня поправила: «Лёня не сразу плохо себя почувствовал, перед вызовом скорой он чувствовал себя нормально, а трудно дышать он стал позже, через час, наверное».
Я ошалело бегала, собирая вещи, лекарства. Уже потом я не могла вспомнить, как приехала скорая, как несли Лёню в машину, где находилась я, в машине с Лёней или с водителем, – я ничего не могла вспомнить. Не помню и сейчас: паника и ужас напрочь стерли память. Помню только, как после приезда в больницу мне передали Лёнину дубленку, шапку, сапоги, а услышав, что его хотят поместить в обычную палату, я категорически потребовала положить его в реанимацию. Положили в палату интенсивной терапии, что не есть реанимация. В посмертном эпикризе читаю: настоящее ухудшение с 10.10.03, когда после переохлаждения отметил усиление кашля, повысилась температура до 39 градусов, значительно усилилась одышка. Всё – вранье! Ни слова правды. То есть три дня Лёня кашляет, кашель усиливается, а мне вроде бы все равно?! Если бы это было так, то как он, этот кашель, мог враз прекратиться с приездом скорой? Не кашлял он и в больнице те два дня, когда еще был в сознании. Зачем врачам ЦКБ нужна была эта неправда? Потом, в больнице, я узнала, что 16-го или 17-го – не помню числа – собрался консилиум врачей, которые голосовали – сохранять почку или нет. Перевесил один голос. Мне отдают все лекарства, обеспечивающие жизнь почке. И в этот день Лёня был приговорен. Почка стала отторгаться. Да, было воспаление легких, а умер он от отека всего организма и мозга.
Утром я у Лёнечки. В палате интенсивной терапии трое больных. У него в носу кислородная трубка, которая то и дело выскакивает, я поправляю. «Нюська, какой позор, меня раздели и надели короткую рубаху», – жалуется он. Я понимаю его неудобство: рядом совсем молоденькие медсестры, очевидно, практикантки. Нахожу какие-то слова, которые, как мне кажется, должны были его успокоить. «Я очень хочу курить», – просит он медбрата. Отключили аппарат, повезли по коридору туда, где курят. Курили оба молча. Это была последняя Лёнина сигарета.
Родненький (без сознания) с кислородной трубкой уже во рту, глаза закрыты. Во рту куски марли или ваты, которые ему мешали. Он старался от них избавиться, тем более что услышал мой голос. Я наклонилась к нему: «Лёнечка, любимый, так надо, все будет хорошо». Это, наверное, его успокоило. Молоденькая сестричка сказала мне: «Леонид Алексеевич все слышит. А когда смог говорить, даже назвал наши имена». В этот день меня просят съездить за Лёниными анализами. Дали адрес: ул. Гамалея, дом такой-то Б. Бегу к машине, думая, что это нужно срочно, превышаю разумную скорость. Приехала – такого дома вообще не существует. Спрашиваю у прохожих, где можно получить результаты анализов, если не в поликлинике. Кто-то называет строение с окошечком на улицу. Нахожу это место, спрашиваю. Там действительно сдают анализы, но это мне не нужно.
Опять поиски несуществующего дома. Прочесала, по-моему, всю улицу. «Попробуйте пройти через тот двор, в конце которого будет стоять желтое здание. Может быть, вам там повезет?» – подсказал кто-то. Нашла желтое здание. Вошла в подъезд. Там стояло несколько человек, к которым я обратилась с моим вопросом. «Не знаем», – пожали те плечами. И вдруг проходившая мимо женщина приглашает меня следовать за ней. Кажется, она знает, где это. Лифт. Нажимается нужная кнопка. На этаже показывается нужная дверь. Вхожу в кабинет и – неужели? – анализы Л.Филатова есть, и я могу мчать обратно в ЦКБ. Когда приехала, оказалось, что «можно было и не спешить, это уж не так было и срочно»: анализы были продиктованы по телефону. А я с высунутым языком… Последующие дни я пребывала в паническом состоянии. Лёня Ярмольник смог достать какое-то редкое лекарство, действие которого должно было распространяться на все вирусы, так как врачи не могли распознать, какой именно вирус развивает болезнь. Потом мне позвонили из больницы (утром), сказали, что Лёня дал согласие на операцию, благодаря которой кислородная трубка должна была напрямую насыщать кислородом легкие. Когда это было? Какого числа? 18-го? 19-го? По телевизору каждый день передавали информацию-бюллетень о Лёнином здоровье. Лёня Ярмольник открыл счет, куда люди могли переводить деньги Лёне на лекарства, на содержание в больнице, а потом уже и на похороны. «Нина, не думай о деньгах. Похороны я возьму на себя», – сказал мне потом Лёня.
Сейчас, когда мне случается проезжать мимо дорожки со входом в ЦКБ, мне становится не по себе, я вспоминаю каждодневные встречи с Лёнечкой по 6–7 часов. Лёнечка с закрытыми глазами. Любимое, родное лицо, которое всего несколько дней назад нам всем улыбалось, а теперь такое беспомощное. Я безостановочно глажу его руки и беспрестанно говорю, говорю, говорю. Мысленно целую глаза, лоб, щеки, губы, – прикоснуться не решаюсь: не разрешено. Украдкой целую под простыней руку в надежде, что родненький почувствует и как-нибудь обнаружит, что слышит меня. Оглядываюсь – никого, только по обе стороны от Лёнечки еще двое таких же несчастных, и такое чувство, что никому они не нужны, никого нет рядом, не суетятся обеспокоенные врачи. Никого. Жутковатая палата с тусклым светом. Гнетущая атмосфера. Чувствую легкий сквозняк, защипало в носу. Как можно?! Зову врача, который отмахивается: «Никаких сквозняков у нас нет». А сквозняк каждый раз, как открываются двери. И Лёня под легкой простынкой между открытой фрамугой и дверью. Я чувствую холодный октябрьский воздух. Хочется выть, кричать, схватить его в охапку и бежать, бежать – не знаю куда, но отсюда подальше. С ужасом думаю, как же он останется тут один без меня? Я должна уходить. Остаться на ночь не разрешают, спасибо, что разрешили весь день находиться возле. За стеклянной перегородкой сидит, кажется, безучастная врач, что-то там листает, ни разу не подошла к Лёне, только какая-то сестра буднично заменяет какие-то склянки с лекарствами над Лёниной головой. Невероятно: за стенами этой больницы живут люди, которые волнуются, переживают за здоровье моего родного человека, а здесь меня не оставляет ощущение бездушия, безразличия. От слез слипаются глаза. Бегу на 10 минут в курительную комнату, что находится на другом этаже. Сердце вот-вот лопнет от рыданий, выбивающих мозги. Страх, отчаяние, ужас. Две сестрички, обсуждая свои проблемы, хохочут. У кого-то жизнь продолжается. Хохот режет ухо, оскорбляет. Бегу назад к любимому. Опять беру руку, глажу и опять говорю, не умолкая, одно и то же: «Родной мой, любимый, счастье мое, все будет хорошо, я с тобою, я с тобою». И вдруг Лёнечка наконец-то меня услышал!
Слабо сжал мою руку, и на лице появилось выражение непередаваемого страдания, страшного понимания. А я услышала в этом его крик о помощи: «Нюсенька, я умираю, спаси меня!..» А может быть, еще что-то, о чем никто никогда не узнает. В чуть приоткрытых глазах стояли слезы. Я бросилась к его лицу, обняла родную голову и в безумном состоянии стала целовать – мне уже было плевать на кого бы то ни было, – лепеча о чем-то главном, прося, умоляя, желая оказаться вместо него на его месте: «Только живи, Лёнечка, только живи! Я без тебя умру…»
Это продолжалось несколько секунд, после чего он в последующие дни уже ни разу не приходил в сознание.
В следующий мой приход я обнаружила, что Лёнина левая рука стала походить на надутую резиновую перчатку. В ужасе зову врачей, у Лёнечки начался отек, почка стала отторгаться. Приехала коляска с УЗИ, повозили по руке аппаратом. «Проток от шеи к руке – нормальный», – равнодушно сказали и равнодушно укатили. На другой день и другая Лёнина рука потеряла свои прекрасные очертания. Позднее Лёня Ярмольник сказал мне, что за три дня он знал, что это – конец. А я все ждала, ждала чуда, которое непременно должно было случиться.
Говорили, что в церкви на Таганке люди становились в очередь, чтобы поставить свечи за здравие Лёни, мест для которых не хватало.
24 октября по дороге в ЦКБ у моей машины отвалилось боковое зеркало – к несчастью. Все эти дни я находилась, по-моему, на грани безумия. Я вдруг сдалась, перестав быть собою, чего до сих пор не могу себе простить. Когда 13 октября я услышала заключение скорой о хрипах в легких, из меня вдруг ушла та энергия, которая помогала мне бороться за жизнь Лёни тогда, перед операцией в Шумаковском центре.
Ранним утром я вдруг ощутила ужасную тревогу и дикий страх перед звонком в больницу. Телефон как живая змея. Я смотрела на него, преступно оттягивая время на известный набор страшных цифр. Спасибо – рядом моя подруга Лена, которая в этот и последующий мой тяжелый период вместе с Альфирой Терещенко[33] в буквальном смысле меня спасали. Лена что-то говорит, я, очевидно, что-то отвечаю, ничего не понимая, понимаю лишь одно: надо звонить, и звонить срочно. Так, наверное, чувствуют себя приговоренные к расстрелу. Мысленно прошу Лёнечку: «Потерпи, родненький, я сейчас приеду, подожди, вот только позвоню…» Что со мной, Господи? Возьми же наконец трубку, звони! Минут пять – вечность! – дико гляжу на телефон. Мне страшно. Телефон превратился в маленькое опасное чудовище. Всё! Поднимаю трубку, набираю номер, дыхание остановилось. На том конце провода сняли трубку.
– Я жена Леонида Филатова. Скажите, как…
Не дали договорить и холодным металлическим голосом:
– Скорей приезжайте. Вы можете опоздать… умирает.
Прошло два с лишним года, а мне до сих пор слышится этот голос с последним мертвым словом. А я не допускала мысли, что это может случиться. Во мне жили только страх, ужас и, несмотря ни на что, – Надежда. Дорога в ЦКБ превратилась в адскую гонку. Чуть отъехали от дома – протяжно завыла собака. Рыдания, какие-то звериные звуки не давали дышать, слезы стирали дорогу, и опять, как после того судьбоносного сна, который навсегда связал меня с Лёней, – успеть! Дома, деревья – все вокруг смешалось в общую кашу. Я плохо соображала. Не дай бог, не успею. Нет, успею!.. Я успею! На шоссе – пробка, но я на большой скорости летела вперед, почти ничего не видя перед собой, обгоняя машины, то справа, съезжая на обочину, то слева. Лена вжалась в сиденье и позднее рассказала мне, как ей было страшно, что «уже мысленно прощалась с жизнью». Въехали на территорию больницы. Раздевалка-бахилы-рыдания. Я летела как сумасшедшая. Вбегаю в палату. Почему у меня не разорвалось сердце?
Лёнечка лежал, с головой закрытый простыней. Откидывают простыню – и вижу мое самое дорогое лицо на свете бордового цвета, почти круглым от отека. Лёня умер от отека легких и отека головного мозга. Я просунула руку под его голову, она доверчиво уткнулась мне в плечо. Потом я прижалась щекой к его еще теплой щеке и… Остальное не поддается описанию. Мне не хотелось жить.
Потом были похороны с военными почестями и караулом. За время болезни Лёня Ярмольник открыл банковский счет и все заботы о похоронах взял на себя. «Ни о чем не думай, я все сделаю сам», – сказал он мне. Жаль только, что он не позволил снимать похороны на кладбище. Прости, Лёня, если в чем-то твои и мои желания не совпали. Я в жизни делала и все еще делаю много ошибок, но по отношению к моему Лёне я все делала, по-моему, правильно, – за исключением отправки его в ЦКБ.
Как бы то ни было, я всегда буду тебе и Яну Геннадиевичу благодарна за все, что вы сделали для Лёни, а значит – для меня.
Осень 2005 года. Хожу по нашему саду на Николиной. Вот по этой дорожке ты, Лёнечка, быстро ходил, радуя и веселя нас с мамой, корча разные смешные рожицы. Вот за этим столиком в окружении трех берез мы пили чай или кофе, разговаривая обо всем, что нас волновало, строя планы на будущее…
Сейчас я сижу за этим столом одна. Посаженный рядом специально для тебя розовый куст этим летом подарил мне только одну, но прекрасную алую розу. Я постоянно с тобой разговариваю и очень много – за тебя и за себя – курю.
Смотрю на дорожку, и мое воображение отчетливо рождает твою фигуру. Ты идешь очень быстро, молодой, красивый, – тебе лет 35, ты улыбаешься, подходишь совсем близко, садишься напротив, и я начинаю плакать. Тебе кажется это странным, на лице появляется извиняющееся выражение. Смотришь вопросительно-ласково, и я слышу родной голос: «Нюсенька, покулим?» Закрываю лицо руками, чтобы заглушить рыдания, и крик в никуда: «Я люблю тебя, Лёнечка! Мне очень без тебя плохо…»
Но ты не слышишь меня, ты быстро уходишь, не оглядываясь. Обернулся только у калитки, обозначив «салочку». На лице – безжалостно-озорная улыбка.
И вот я уже не вижу тебя, только мои уши улавливают где-то высоко в небе жалобные звуки…
Кто в этот день еще не покинул Николину Гору, тому посчастливилось видеть на небе стан журавлей. Жалобно и призывно курлыча, они прощались с нами, а мне казалось – со мной.
И летел, как будто отставший от своих, один журавлик.
23 сентября. Пятница. 2 часа 15 минут. Два-три дня дивных, теплых, почти жарких.
Как магнитом меня притягивал к себе этот журавлик. Он догонял основную стаю. И догнал. И был в центре. Кто ты, родненький?.. А вдруг…
Вскоре после кончины Лёни я решила установить на его могиле памятник. Первый проект предложил гениальный Д.Боровский, сбор средств брал на себя Л.Ярмольник. Однако от этого проекта я отказалась после того, как в Московской патриархии мне сказали, что лежащий на земле крест не в традициях православия, к тому же у этого креста по проекту отсутствовали две малые перекладины, что превращало его в католический. Плохо было и то, что лежащий крест и ограда должны были быть не более 40 см высотой, то есть зимой они оказались бы полностью засыпаны снегом. Многие друзья Лёни, а главное его мама, были категорически против этого проекта – они хотели, чтобы памятник представлял собой скульптурное изображение Лёни. Это было и моим желанием.
А отказавшись от первоначального проекта памятника, я вынуждена была обратиться к людям за помощью, и сейчас я низко кланяюсь всем, кто счел возможным перечислить деньги на банковский счет, открытый Гильдией киноактеров. Сердечное спасибо Борису Галкину, товарищу Лёни, который возглавляет Гильдию и который сразу пришел мне на помощь.
И моя глубокая благодарность Максиму Малашенко – замечательному скульптору, автору памятника (кстати, именно Д.Боровский выдвинул его работу – скульптуру поэта Максимилиана Волошина – на премию «Триумф», которую он получил в 2001 году).
Огромное спасибо людям, от которых я лично получила деньги на памятник:
B.Матвийко, А.Козицыну,
И.Гонцову,
C. и И. Безруковым,
М.Задорнову,
О.Митяеву,
М.Горбачеву,
И.Лесневской,
В.Ильину,
Е.Дураевой,
В.Китову,
О.Обметко,
В.Кочану, Т.Горбуновой.
Отдельное спасибо женщине (к сожалению, забыла ее имя-отчество), которая, находясь в доме престарелых, прислала на памятник 100 рублей из своей крохотной пенсии, – это дорогого стоит.
Еще раз низко кланяюсь всем вам и благодарю за добрую память о Лёне. Спасибо.
Нина Шацкая – ученица московской школы
Леонид Филатов – ученик ашхабадской школы
«Я все чаще с нежностью вспоминаю ту мою Таганку, мою мини-Родину, которая долгие годы своими спектаклями завораживала умы и сердца наших зрителей»
У входа в Театр на Таганке. 1960-е
Юрий Любимов и Людмила Целиковская на встрече с воинами Советской армии
Юрий Любимов в своем кабинете…
…и на репетиции. Во втором ряду Альфред Шнитке (
«Как в кино, в моей памяти – бесконечные кадры той любимовско-таганской жизни, брызжущей талантами, ненасытной жаждой творчества»
«Гамлет» У.Шекспира (Владимир Высоцкий, Алла Демидова, Вениамин Смехов, Феликс Антипов, Валерий Иванов и другие)
«Добрый человек из Сезуана» Б.Брехта
«Берегите ваши лица» А.Вознесенского
«Жизнь Галилея» Б.Брехта (в главной роли Владимир Высоцкий)
«Мы с Валерием Золотухиным пришли показываться Любимову, и началась счастливая жизнь в лучшем театре Москвы и России»
Нина и Валерий в спектакле «Добрый человек из Сезуана» Б.Брехта
«Товарищ, верь!» А.Пушкина
«Десять дней, которые потрясли мир» Д.Рида
«Мастер и Маргарита» М.Булгакова. Долгое время именно Нина Шацкая исполняла главную женскую роль
«Художник из Шервудского леса» С.Евлахишвили. С Юрием Катиным-Ярцевым
«Послушайте!» В.Маяковского
«К чему бы ни прикасался Лёня, в любой работе он достигал высшей планки»
«Обмен» Ю.Трифонова. С Аллой Демидовой
«Пугачев» С.Есенина
«Со спектакля "Антимиры" начиналась поэтическая линия театра»
Леонид Филатов
Владимир Высоцкий (
Уникальный талант и необыкновенная красота Нины Шацкой пленяли кинорежиссеров
«Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» Э.Климова. С Ильей Рутбергом и Ариной Алейниковой
«Саша-Сашенька» В.Четверикова. С Владимиром Высоцким
«Визит к Минотавру» Э.Уразбаева. С Сергеем Шакуровым
«Меня всегда поражало, почему Лёню, фанатично влюбленного в кино, так поздно начали снимать в фильмах»
«Чичерин» А.Зархи
«Экипаж» А.Митты
«Забытая мелодия для флейты» Э.Рязанова. С Валентином Гафтом, Ольгой Волковой и Александром Ширвиндтом
«В июле 1984 года Любимова лишили советского гражданства, а в театр на его место назначили Анатолия Эфроса»
Юрий Любимов
Анатолий Эфрос и Эдвард Радзинский
Сцены из спектаклей Анатолия Эфроса в Театре на Таганке
«Вишневый сад» А.Чехова
«На дне» М.Горького
«Это были незабываемые вечера. Праздник у артистов… Чувствовали: мы – команда. Мы – одна семья!»
Вениамин Смехов и Владимир Высоцкий в гостях у семьи Золотухиных
Юрий Любимов с актерами и гостями на юбилее театра
«Какие счастливые были годы нашей театральной жизни! Там, в кругу друзей, я отдыхала. Я – жила»
Втроем на репетиции в Театре на Таганке
Нина Шацкая (
«Лёня стал знаменитым на всю страну, сведя с ума, кажется, всю ее прекрасную половину»
С актрисами Елена Корнилова, Зинаида Славина, Инна Ульянова и Людмила Комаровская в телеспектакле «Фредерик Моро» В.Смехова. Фото В. Плотникова
«Лёня притягивал к себе людей, ему доверяли. Он любил людей, болел за них, и они ответили ему взаимностью»
Участники телеспектакля «Али-Баба и сорок разбойников». С сотрудниками фирмы «Мелодия» Сергей Никитин, Вениамин Смехов, Виктор Берковский, Сергей Юрский, Олег Табаков, Леонид Филатов, Татьяна Никитина и Наталья Тенякова. Фото В. Плотникова
«В 1990 году Лёня снимает по собственному сценарию картину "Сукины дети", в которой нашли отражение драматические события в Театре на Таганке»
В кадре Леонид Филатов, за ним – Александр Абдулов
На съемках фильма с Павлом Лебешевым и Владимиром Ильиным
«В 1992 году Филатов играет в составе АРТели АРТистов Сергея Юрского, а в 1994-м году театр Содружество актеров Таганки выпускает премьеру спектакля "Чайка"»
Филатов с Евстигнеевым в постановке «Игроки XXI» Н.Гоголя
Филатов и Шацкая в ролях Тригорина и Аркадиной в спектакле «Чайка» С.Соловьева по пьесе А.Чехова
«Лёня сочинил сказку. В журнале "Юность" он напишет мне посвящение»
Обложка диска с записью телеспектакля «Про Федота-стрельца, удалого молодца»
Кадр телеспектакля
«В 1996 году 24 декабря был отпразднован Лёнин юбилей – 50 лет. Кажется, присутствовала вся Москва»
Михаил Горбачев на творческом вечере Леонида Филатова в Театре эстрады
Владимир Качан на юбилее Леонида Филатова
«У Дениса появлялись дети – Оля, Таня, Маша, Алексей, Мирослав, и всем Лёня отдавал свою бесконечную любовь»
Счастливая пара
С сыном Денисом
Невестка Алла и внуки на даче под Москвой
Любимица семьи Анфиса Леонидовна
«"Нюсенька, любовь – это и есть наша с тобой жизнь, наша с тобой биография", – напомнит Лёнины слова встревоженная Память»
Фото В. Плотникова
Таисия Додина – актриса Театра на Таганке.
Имеется в виду актерский дом отдыха.
Профессор медицины, автор уникальной методики восстановления голосовых связок.
Наталья Николаевна Гончарова.
Алексей Граббе, Борис Галкин – актеры Театра на Таганке.
Врач, лечивший Н.Шацкую-Филатову.
Татьяна Иваненко – актриса Театра на Таганке.
Заведующая реквизиторным цехом Театра на Таганке.
Алла Демидова – актриса Театра на Таганке.
Имеются в виду частушки из спектакля Театра на Таганке «Живой».
Спектакль «Бенефис» по пьесам А.Островского.
Николай Бурляев – актер и режиссер кино.
Татьяна Жукова – актриса Театра на Таганке.
Зоя Пыльнова – актриса Театра на Таганке.
Олег Колокольников – актер Театра на Таганке.
Борис Хмельницкий – актер Театра на Таганке.
Бар в актерском доме отдыха.
Виктор Семенов – актер Театра на Таганке.
Татьяна Федосеева.
В то время главный режиссер Одесского театра оперетты и муж Галины Грачевой.
Ирина Кузнецова – актриса Театра на Таганке.
Имеется в виду Мария Полицеймако.
В письмах и телеграммах Л.Филатов называет Н.Шацкую-Филатову Шарыгиной Нелли Семеновной, а сам подписывается как Артур.
Имеются в виду Ирина Кузнецова с мужем.
Людмила Терещенко – знакомая массажистка Н.Шацкой-Филатовой.
Игорь Антимоний – товарищ Л.Филатова.
Татьяна Груднева – актриса Театра на Таганке.
Имеется в виду Борис Хмельницкий.
Александр Стернин – друг и сосед Л.Филатова, в то время фотограф Театра на Таганке.
Имеется в виду Екатерина Дураева.
Н.Л.Дупак много лет проработал директором Театра на Таганке.
Валерия Горбачева – приятельница семьи Филатовых.
Хорошая знакомая, помогавшая семье Филатовых по хозяйству.