Мы лежим на боку, слегка свернувшись, моя грудь прижимается к его спине, наши дыхания синхронизированы, а наши ноги сплетены. Так мы спали более 5000 ночей.

Но теперь мы спим в разных комнатах. А днем вытанцовываем зигзагообразный танец на расстоянии двух метров друг от друга.

Я постоянно кашляю, чувствую недомогание и слабость, боюсь, что если подойду слишком близко к мужу, то заражу его. Поэтому я держу дистанцию.

Сейчас 31 марта 2020 года, и вместе с 2,5 миллиардами других людей, третью населения мира, моя семья находится на изоляции.

Из-за такого количества людей, застрявших дома, обреченных на удаленную работу (ну, если у них еще осталась работа), запрета навещать друзей или близких, возможности выходить на улицу только раз в день, если она вообще есть, «социального дистанцирования», «карантина» и «самоизоляции» стремительный рост чувства одиночества и изоляции неизбежен.

Всего через два дня после начала локдауна мой лучший друг написал: «Изоляция сводит меня с ума». На четвертый день мой 82-летний отец прислал сообщение в WhatsApp: «Я бродил одиноко как облако». По всему миру сотрудники горячих линий по вопросам эмоционального здоровья сообщали не только о резком увеличении количества звонков в течение нескольких дней обязательного социального дистанцирования, но и том, что значительное количество звонков было от людей, страдающих от одиночества. «Моя мама не хочет меня обнимать или близко подходить ко мне» – признался один отчаявшейся ребенок волонтеру британской консультационной службы для детей Childline. В Германии, где к середине марта на телефоны доверия звонков стало на 50 % больше, чем обычно, один психолог, работавший на линии, отметил, что «большинство звонящих больше боятся одиночества, чем быть зараженными».

Тем не менее, век одиночества начался не в первом квартале 2020 года. К тому времени как разразился COVID-19, многие из нас уже в течение значительного периода времени чувствовали себя одинокими, изолированными и разрозненными.

Почему мы стали такими одинокими и что мы должны сделать, чтобы снова наладить отношения друг с другом, – вот о чем эта книга.

24 сентября 2019 года. Я жду, сидя у окна, спиной к красивой розовой стене.

Мой телефон вибрирует. Это Бриттани – она опаздывает на несколько минут.

«Не беспокойся, – отвечаю я, – классный выбор места». И это действительно так. Безупречно красивые, словно газели, посетители с портфолио фотомоделей под мышкой дают понять, насколько модно заведение Cha Cha Matcha в манхэттенском районе Нохо.

Немного позже приходит она. Длинноногая, спортивная, ее улыбка становится шире, когда я оглядываю комнату, и я натыкаюсь на ее взгляд. «Эй, мне нравится твое платье», – говорит она.

За 40 долларов в час я не ожидала меньшего. Все-таки Бриттани – это «друг», которого я арендовала на день в компании Rent-a-Friend. Основанный предпринимателем из Нью-Джерси Скоттом Розенбаумом, который видел, как концепция взлетела в Японии, а теперь работающий в десятках стран по всему миру, его веб-сайт сдает в аренду более 620 000 платонических друзей.

Это был не тот карьерный путь, который планировала Бриттани, 23-летняя жительница маленького городка Флориды, когда получила место в Брауновском университете. Тем не менее, не сумев найти работу в области экологии (предмет, который она изучала в университете) и беспокоясь о размере своих студенческих долгов, она называет свое решение сдать свою компанию в аренду прагматичным, а свой эмоциональный труд просто очередным монетизируемым запасным аэродромом. Когда она не сдает себя в аренду – в среднем она делает это несколько раз в неделю – она помогает стартапам с их публикациями в социальных сетях и предлагает услуги исполнительного помощника через TaskRabbit.

Перед тем как мы встретились, я очень нервничала, так как была не уверенна, было ли «друг» тайным словом для сексуального партнера или узнаю ли я ее по аватарке. Но уже через несколько минут я убедилась, что это территория без подтекстов. И в течение следующих нескольких часов, пока мы бродили по центру Манхэттена, болтая о #MeToo и ее героине Рут Бейдер Гинзберг, и обсудив наши любимые книги в книжном McNallys, я иногда даже забывала, что плачу за компанию Бриттани. Хотя она и не была словно старый друг, она ощущалась как интересная новая перспектива.

Но именно в магазине одежды Urban Outfitters на Бродвее она действительно раскрыла свое очарование во всей красе, примерно тогда, когда счетчик нашей встречи подходил к концу.

Судя по всему, они мне очень подходят. Хотя, вероятно, она бы сказала мне, действительно ли это так.

Я спросила Бриттани о других, кто ее нанимал, о моих со-потребителях дружбы. Она рассказала мне о тихой женщине, которая не хотела появляться на вечеринке одна, о программисте из Дели, который переехал на Манхэттен по работе, никого не знал в городе и просто хотел компанию за обедом, банкире, который предлагал прийти с куриным супом, когда она заболела. «Если бы тебе нужно было обобщить свою типичную клиентуру, что бы ты сказала о них?» – спрашиваю я ее. Ее ответ: «Одинокие, 30–40-летние специалисты. Люди, которые много работают и, кажется, не имеют времени завести много друзей».

Где-то в 6000 милях от района Нохо на Манхэттене просыпается Сайто-сан. Круглощекая и маленькая, с добродушным огоньком в глазах, эта овдовевшая мать двоих детей слишком хорошо знает, что значит быть одинокой. Обремененная значительными финансовыми заботами, так как ее пенсии не хватало на расходы за проживание, лишенная поддержки своих детей, так как они были слишком заняты, чтобы заботиться о ней, она часто чувствовала себя очень одинокой. Пока однажды, она не сделала радикальный, если не беспрецедентный шаг.

Находящаяся сейчас в тюрьме Тотиги, исправительном учреждении для женщин-правонарушителей, Сайто-сан – одна из многих пожилых японцев, для которых тюрьма стала активным выбором в жизни. В Японии количество преступлений, совершенных людьми старше шестидесяти пяти лет, увеличилось в четыре раза за последние два десятилетия. Семьдесят процентов представителей этой возрастной группы повторно совершают преступления в течение пяти лет. Тюремный надзиратель Дзюнко Агено не сомневается, что ключевой движущей силой этой тенденции является одиночество – об этом ей рассказали ее заключенные. С ней соглашается профессор Университета Рюкоку Коити Хамаи, изучавший феномен пожилых заключенных. Он считает, что значительное число пожилых женщин выбирают тюрьму как способ избежать социальной изоляции, которую они чувствуют. Как правило, отправленные в тюрьму за мелкие правонарушения, такие как мелкие кражи в магазинах – одно из самых простых преступлений, которое можно совершить, чтобы оказаться в тюрьме – 40 % таких заключенных сообщают, что редко разговаривают со своей семьей или вообще не имеют ее, при этом половина пожилых людей, заключенных в тюрьму за кражу в магазинах в последние годы, до этого жили одни.

Место, где, как объясняет другая восьмидесятилетняя заключенная, «вокруг всегда люди, и я не чувствую себя одинокой». Обстановка, которую 78-летняя сокамерница г-жи О описывает как «оазис», где «есть много людей, с которыми можно поговорить». Убежище, которое обеспечивает не только компанию, но и поддержку и заботу.

Пожилые люди – это группа, о которой мы склонны думать в первую очередь, когда задумываемся о том, кто из нас самый одинокий. И действительно, эта возрастная группа в среднем более одинока, чем остальные.

Уже к 2010 году 60 % обитателей домов престарелых в США заявили, что к ним никогда не приходили посетители. В Великобритании две пятых всех пожилых людей в 2014 году сообщали, что телевидение является их основной компанией. Вместе с тем в Тяньцзине, Китай, 85-летний дедушка, один из миллионов одиноких пожилых людей Китая, получил международную известность в 2017 году, после того, как он разместил объявление на своей местной автобусной остановке: «Одинокий человек в возрасте 80 лет, – говорилось в нем, – я надеюсь, что добросердечный человек или семья приютит меня». К сожалению, через три месяца он умер. Многим из его соседей потребовалось две недели, чтобы заметить, что его больше нет.

Такие истории тяжело читать. И они поднимают серьезные вопросы о том, как мы, общество, заботимся о наших пожилых гражданах. Тем не менее, на самом деле, и это, возможно, удивительно, но

Впервые я узнала об этом несколько лет назад, когда преподавала аспирантам университета. Для меня было очевидно не только то, что их общение лицом к лицу оказалось значительно более осложненным, чем у предыдущих поколений, когда я увидела, как они взаимодействуют во время групповых заданий, но и то, как они почти поселились в моем кабинете, полные беспокойства за свои курсовые работы и будущие перспективы трудоустройства. Я была поражена тем, как многие доверились мне, насколько одинокими и изолированными они себя чувствовали.

Мои ученики не были аутсайдерами.

В США чуть более одного из пяти миллениалов утверждают, что у них вообще нет друзей. В Великобритании трое из пяти в возрасте от 18 до 34 лет и почти половина детей в возрасте от 10 до 15 лет заявляют, что они часто или иногда чувствуют себя одинокими.

Опять же, эта тревожная картина носит глобальный характер и в последние годы становится все хуже. Почти во всех странах ОЭСР (включая большую часть Европы, США, Канаду и Австралию) процент 15-летних, которые говорят, что чувствуют себя одинокими в школе, вырос в период с 2003 по 2015 год. К тому же, после COVID-19 цифры, вероятно, будут значительно выше.

Это не просто кризис психического здоровья. Это кризис, который делает нас физически больными. Исследования показывают, что

По статистике одиночество эквивалентно выкуриванию пятнадцати сигарет в день. Важно отметить, что это не зависит от того, сколько мы зарабатываем, нашего пола, возраста или национальности.

Это также и экономический кризис. Еще до COVID-19 в США социальная изоляция обходилась программе медицинского страхования Medicare почти в 7 миллиардов долларов в год, больше, чем она тратит на артрит, и почти столько же, сколько она тратит на гипертонию, и это только среди пожилых людей. По оценкам, в Великобритании одинокие люди старше 50 лет обходятся Национальной службе здравоохранения в 1,8 миллиарда фунтов стерлингов в год, что примерно столько же, сколько ежегодно тратит все Министерство жилищного строительства, общин и местного самоуправления. Тем временем британские работодатели ежегодно теряли 800 миллионов фунтов стерлингов из-за больничных, связанных с одиночеством, что значительно больше, если принять во внимание потери продуктивности.

Также это и политический кризис, разжигающий разногласия и экстремизм в США, Европе и во всем мире. Одиночество и правый популизм, как мы увидим, тесно связаны друг с другом.

Особенно беспокоит то, что мы, скорее всего, недооцениваем истинные масштабы проблемы. Отчасти это происходит из-за стигмы, связанной с одиночеством. Некоторым трудно признать, что они одиноки: треть британских сотрудников, которые чувствуют себя одинокими на работе, никогда никому не говорили об этом. Другим может быть трудно в этом признаться даже самим себе, полагая, что это свидетельствует о личной неудаче, а не о следствии жизненных обстоятельств и целого ряда социальных, культурных и экономических факторов, находящихся вне индивидуального контроля.

Но более того, проблема недооценивается из-за того, как определяется одиночество. Дело не только в том, что одиночество – это не то же самое, что быть одному: вы можете быть физически окружены людьми и все равно чувствовать себя одиноким, или вы можете быть один и не испытывать одиночества – это понятие также обычно определяется слишком узко. Одиночество, которое мы переживаем в двадцать первом веке, гораздо шире, чем его традиционное определение.

Шкала одиночества Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (см. на следующей странице) была впервые разработана в 1978 году тремя исследователями, которые стремились создать практический инструмент для измерения субъективного чувства одиночества. Она состоит из двадцати вопросов, предназначенных для выяснения не только того, насколько респонденты чувствуют себя связанными с кем-либо, поддержку и заботу, но и насколько они отчуждены, изолированы и неправильно поняты. Она и по сей день остается золотым стандартом в исследованиях одиночества. Большинство исследований одиночества, цитируемых в этой книге, используют эту шкалу или ее вариант для оценки одиночества респондента.

Пожалуйста, потратьте несколько минут, чтобы заполнить ее самостоятельно. Обведите свой ответ для каждого утверждения; в конце сложите числа вместе.

Как ваши дела? Если вы набрали более 43 баллов, вас можно счесть одиноким. Но если бы вы пересдали тест, используя более широкое определение одиночества – то, которое охватывает не только ваши отношения с друзьями, семьей, коллегами по работе и соседями (тех, кого шкала Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе обычно учитывает), но и ваши отношения с вашим работодателем, согражданами, политиками и государством – как это повлияет на ваш результат?

Ключевое различие между моим определением одиночества (которое будет использоваться на протяжении всей книги) и традиционным определением заключается в том, что

наш партнер, семья, друзья и соседи. Оно также затрагивает чувство отсутствия поддержки и отсутствия заботы со стороны наших сограждан, наших работодателей, нашего сообщества, нашего правительства. Речь идет об ощущении оторванности не только от тех, с кем мы должны чувствовать близость, но и от самих себя. И не только об отсутствии поддержки в социальном или семейном контексте, но и о чувстве политической и экономической изоляции.

Такое положение вещей произошло не случайно. И это не появилось за одну ночь. Есть предпосылки, слияние причин и событий, которые объясняют, почему мы стали такими одинокими и разобщенными, как лично, так и как общество в целом.

Как вы могли догадаться, наши смартфоны и, в частности, социальные сети сыграли неотъемлемую роль: они отвлекали наше внимание от окружающих, подпитывали худшее внутри нас, так что мы становились еще более злыми и разделенными, словно на племена, заставляя нас вести себя все более напоказ и навязчиво в погоне за лайками, ретвитами и подписками, подрывая нашу способность эффективно или с сопереживанием общаться. Это было актуально даже во время локдауна из-за коронавируса. Вместе с тем, что Папа Римский ведет прямую трансляцию своей ежедневной мессы в Facebook[1], DJ D-Nice устраивает танцевальную вечеринку в Instagram[2], в которой принимают участие более 100 000 человек, вместе с ростом числа небольших групп в Facebook, в которых соседи, которые никогда раньше не общались друг с другом, делились советами «как оставаться в здравом уме», паролями от Wi-Fi и детским молоком, обострились расистские атаки и разжигание ненависти в социальных сетях, теории заговора стали распространятся все быстрее, а психологи по вопросам брака рассказали мне о резком росте числа клиентов, чувствующих себя одинокими, потому что их партнеры еще больше, чем обычно, поглощены своими телефонами.

Однако наши смартфоны и социальные сети – это всего лишь два элемента всего пазла. Причины сегодняшнего кризиса одиночества многочисленны и разнообразны.

Безусловно, структурная и институциональная дискриминация по-прежнему входят в ряд факторов: исследование, проведенное в Великобритании в 2019 году, в котором приняла участие почти тысяча человек, показало, что столкновение с расовой, этнической или ксенофобной дискриминацией на работе или в вашем районе увеличивает ваши шансы на одиночество на 21 %. Между тем, опрос более 10 000 американцев, проведенный в 2020 году, показал, что

Испытание на себе сексистского поведения также было связано с усилением одиночества.

Но помимо этих давних структурных недостатков появились и другие новые факторы одиночества. Крупномасштабная миграция в города, радикальная реорганизация рабочих мест и фундаментальные изменения в нашем образе жизни также являются критическими факторами. Дело не только в том, что мы «варимся в одиночку» чаще, чем в 2000 году, когда политолог Роберт Патнэм опубликовал свою знаменательную книгу о повседневной американской жизни. Сейчас мы все меньше взаимодействуем друг с другом, по крайней мере когда речь идет о традиционных способах общения. В большей части мира люди реже ходят в церковь или синагогу, состоят в ассоциации родителей и учителей или в профсоюзе, едят или живут с другими людьми или имеют близкого друга, даже в сравнении с десятью годами ранее. Мы также меньше контактируем физически: меньше прикасаемся друг к другу и реже занимаемся сексом.

И тенденция в течение некоторого времени такова, что даже когда мы делаем что-то «вместе», для все большего числа из нас это происходит не в физическом присутствии другого человека: мы «посещаем» занятия по йоге в приложении, «разговариваем» с чат-ботом службы поддержки вместо продавца-человека, транслируем религиозную службу в прямом эфире из нашей гостиной или делаем покупки в Amazon Go, новой сети продуктовых магазинов технологического гиганта, где вы можете остаться со своими покупками без какого-либо контакта с другим человеком.

В то же время инфраструктура сообщества – под которой я подразумеваю те общие физические пространства, где люди всех мастей могут собираться вместе, взаимодействовать и формировать связи, – в лучшем случае серьезно игнорируется, а в худшем – активно разрушается. Это процесс, который начался во многих местах еще до финансового кризиса 2008 года, но заметно ускорился после него, когда государственная политика жесткой экономии ударила кувалдой по библиотекам, общественным паркам, игровым площадкам, молодежным и общественным центрам во многих странах мира. Например, в Великобритании треть молодежных клубов и почти 800 публичных библиотек были закрыты в период с 2008 по 2018 год, в то время как в США финансирование федеральных библиотек сократилось более чем на 40 % в период с 2008 по 2019 год. Это так важно именно потому, что такие места – это не только места, где мы собираемся вместе, но и то, где мы учимся, как это делать, места, где мы практикуем цивилизованность, а также демократию в ее инклюзивной форме, учась мирно сосуществовать с разными людьми и иметь дело с разными точками зрения. Без таких пространств, которые объединяют нас, мы неизбежно будем все больше отдаляться друг от друга.

Наш образ жизни, меняющийся характер работы, меняющийся характер отношений, то, как теперь строятся наши города и проектируются наши офисы, то, как мы относимся друг к другу и как наше правительство относится к нам, наша зависимость от смартфонов и даже то, как мы сейчас любим, – все это оказывает влияние на то, как одиноки мы стали. Но мы должны вернуться еще дальше, чтобы полностью понять, каким образом мы стали такими разъединенными, разрозненными и изолированными. Что касается идеологических основ кризиса одиночества двадцать первого века, многие из них предшествовали цифровым технологиям, самой последней волне урбанизации, глубоким изменениям рабочего места в этом веке и финансовому кризису 2008 года, а также, конечно же, пандемии коронавируса.

Они восходят к 1980-м годам, когда воцарилась особенно суровая форма капитализма: неолиберализм, идеология с преобладающим акцентом на свободу – «свободный» выбор, «свободные» рынки, «свободу» от правительства или вмешательства профсоюзов. Та, которая ценила идеализированную форму уверенности в себе, небольшое правительство и жестокое конкурентное мышление, которое ставило личные интересы выше общественного и коллективного блага. Этот политический проект, первоначально отстаиваемый как Маргарет Тэтчер, так и Рональдом Рейганом, а затем поддержанный политиками «третьего пути», такими как Тони Блэр, Билл Клинтон и Герхард Шрёдер, за последние несколько десятилетий доминировал в коммерческой и государственной практике.

Причина, по которой он сыграл фундаментальную роль в сегодняшнем кризисе одиночества, заключается, во-первых, в том, что он ускорил значительный рост разрыва в доходах и благосостоянии в странах во многих частях мира. В США в 1989 году директора зарабатывали в среднем в 58 раз больше средней зарплаты рабочего, а к 2018 году они зарабатывали в 278 раз больше. В Великобритании доля дохода, приходящаяся на 1 % самых богатых семей, утроилась за последние сорок лет, при этом 10 % самых богатых теперь владеют в пять раз большим богатством, чем 50 % населения со стороны бедных. В результате значительная часть населения в течение долгого времени чувствовала себя брошенной, заклейменной как проигравшая в обществе, в котором есть время только для победителей, предоставленной на произвол судьбы в мире, в котором их традиционные пристрастия к работе и сообществу распадаются, системы социальной защиты размываются, а их статус в обществе снижается.

Учитывая современный уровень безработицы и экономические трудности, мы должны уделять этому особенное внимание.

Во-вторых, потому что неолиберализм дал больше власти и больше свободы действий большому бизнесу и крупным финансам, позволив акционерам и финансовым рынкам определять правила игры и условия занятости, даже если это обходится слишком дорого для рабочих и общества в целом. На рубеже десятилетия рекордное число людей во всем мире считало, что капитализм в том виде, в каком он существует сегодня, приносит больше вреда, чем пользы. В Германии, Великобритании, Соединенных Штатах и Канаде примерно половина населения была с этим согласна, и многие считали, что государство так сильно привязано к рынку, что оно не прикрывало их и не заботилось об их потребностях. Одиноко чувствовать себя брошенным, невидимым и бессильным в таком случае. Масштабные интервенции, предпринятые правительствами для поддержки своих граждан в 2020 году, полностью противоречили экономической этике предыдущих сорока лет, воплощенной в комментариях, сделанных Рональдом Рейганом в 1986 году: «Девять самых ужасающих слов в английском языке – это “Я из правительства, и я здесь, чтобы вам помочь”». Даже если различные стимулы, связанные с коронавирусом, действительно сигнализируют о зарождении нового подхода, долгосрочное социальное и экономическое влияние неолиберализма неизбежно еще долгое время не ослабнет.

В-третьих, потому что оно коренным образом изменило не только экономические отношения, но и наши отношения друг с другом. Поскольку неолиберальный капитализм никогда не был просто экономической политикой, как Маргарет Тэтчер ясно дала понять в 1981 году, когда она сказала в газете Sunday Times: «Экономика – это метод; цель состоит в том, чтобы изменить сердце и душу». И во многом неолиберализм преуспел в достижении этой цели. Ибо это коренным образом изменило то, как мы относились друг к другу, и наше отношение к обязательствам друг перед другом, из-за преобладания в нем ценности таких качеств, как гиперконкуренция и преследование личных интересов, несмотря на более широкие последствия.

Дело не в том, что люди по своей сути эгоистичны – исследования в области эволюционной биологии ясно показывают, что это не так. Но с политиками, активно защищающими эгоизм, образ мышления «человек человеку волк» и «жадность – это хорошо» (изречение Гордона Гекко, знаменито произнесенное в фильме 1987 года «Уолл-стрит»), ставшие лозунгами неолиберализма, такие качества, как солидарность, доброта и забота друг о друге не только стали недооцениваться, но и считаться неуместной человеческой чертой. При неолиберализме мы были низведены до homo economicus, рациональных людей, поглощенных только нашими собственными интересами.

Мы даже видели происходящее в том, как развивался наш язык. Коллективистские слова, такие как «принадлежать», «обязанность», «делиться» и «вместе», с 1960-х годов все чаще вытеснялись индивидуалистическими словами и фразами, такими как «достигать», «собственный», «личный» и «особый». Даже тексты поп-песен за последние сорок лет стали еще более индивидуалистичными, поскольку такие местоимения, как «мы» и «нас», были заменены на «я» и «меня» в лирическом воображении этого поколения. В 1977 году Queen сказали нам, что «we are the champions» (мы – чемпионы), а Боуи – что «we could be heroes» (мы можем быть героями). В 2013 году Канье Уэст сказал нам: «I am a God» (Я бог), а рекордная в 2018 году песня Арианы Гранде «thank u, next» (спасибо, следующий) была написана как песня о любви к самой себе.

И мы видим подобное не только на Западе. Когда исследователи из Китайской академии наук и сингапурской бизнес-школы Наньян проанализировали десять самых популярных песен Китая каждый год с 1970 по 2010 год, они обнаружили, что

Даже в стране, традиционно определяемой массовой солидарностью и коллективизмом, в которой государство сохраняет твердый контроль, прочно укоренилось то, что мы можем считать супер-индивидуалистическим неолиберальным мышлением.

дельцами, а не помощниками; людьми, которые не только слишком заняты, чтобы быть рядом с своими соседями, но даже не знающими их имен. И мы коллективно позволили этому случиться. Во многом это был рациональный ответ. Ибо при неолиберальном капитализме, если я не для «себя», тогда кто будет? Рынок? Государство? Наш работодатель? Наш сосед? Навряд ли. Беда в том, что эгоистичное общество «все ради себя», в котором люди чувствуют, что они должны заботиться о себе, потому что никто другой этого не сделает, неизбежно одиноко.

Это также быстро становится самовоспроизводящимся циклом. Все потому что для того, чтобы не чувствовать себя одиноким, нам нужно отдавать, брать, заботиться, а также получать заботу, быть добрыми друг к другу, уважать окружающих и относиться к себе так же.

Если мы собираемся объединиться в мире, который разваливается, нам нужно будет заново соединить капитализм со стремлением к общему благу и положить в его самое сердце заботу, сострадание и сотрудничество, распространяя это поведение на людей, которые отличаются от нас. Это настоящий вызов: восстановить связь не только с теми, кто схож с нами, но и с гораздо более широким сообществом, к которому мы в конечном итоге принадлежим. После COVID-19 это как более актуально, чем когда-либо, так и более возможно.

Цель этой книги не только в том, чтобы сформулировать масштабы кризиса одиночества в двадцать первом веке, объяснить, как мы оказались в этой ситуации, и как она усугубится, если мы ничего не предпримем. Это также призыв к действию. Непременно в сторону правительства и бизнеса: у одиночества есть четкие структурные факторы, с которыми они должны бороться. Но и в сторону каждого из нас как личности.

Поэтому, если мы хотим остановить разрушительный путь одиночества и восстановить утраченное чувство общности и сплоченности, нам нужно будет признать, что есть шаги, которые мы должны предпринять, а также компромиссы, на которые нам придется пойти – между индивидуализмом и коллективизмом, между личным интересом и общественным благом, между анонимностью и близостью, между удобством и заботой, между тем, что правильно для себя, и тем, что лучше для общества, между свободой и братством. Выбор, который не обязательно является взаимоисключающим, но потребует отказа по крайней мере от некоторых свобод, про которые неолиберализм ложно обещал, что они могут не стоить нам ничего.

Признание того, что каждый из нас играет решающую роль в преодолении кризиса одиночества, занимает центральное место в этой книге. Воссоединение общества не может быть только нисходящей инициативой правительств, институтов и крупного бизнеса, даже если процесс разъединения общества в значительной степени был таковым.

Поэтому на протяжении всей книги я буду включать идеи, мысли и примеры того, что мы можем сделать, чтобы противостоять нынешней траектории разобщенности, изоляции и одиночества не только на политическом и экономическом уровне, но и на уровне личности.

Это Одинокий век, но так не должно быть.

Будущее в наших руках.

«У меня болит горло. Даже жжет. Это действительно больно. Я не могу пойти в школу».

Сейчас 1975 год. По радио играет «Богемская рапсодия», Маргарет Тэтчер недавно стала лидером оппозиции, война во Вьетнаме только что закончилась, и это уже шестой раз в этом году, когда я страдаю от тонзиллита.

Мама снова ведет меня к врачу. Она снова кормит меня пенбритином, приторно-сладким антибиотиком со вкусом сахарной ваты и аниса. Она снова разминает банан и натирает мне яблоко – все, что я могу съесть с больным горлом. Я снова не хожу в школу.

Для меня 1975 год – это год постоянных болей в горле и насморка, а также неоднократных приступов ангины. Это также год, когда Шэрон Путц правит балом в моей начальной школе. Год, когда я чувствовала себя самой изолированной, исключенной, одинокой. Каждый день я сидела одна во время перерыва, наблюдая за другими детьми с другой стороны игровой площадки, когда они прыгали и играли в классики, я надеялась, что они позовут меня присоединиться к ним. Но они никогда этого не делали.

На первый взгляд может показаться натянутым связывать то одиночество, которое я тогда чувствовала, с распухшими гландами и чувством наждачной бумаги в горле. Но оказывается, что одиночество имеет телесные проявления. А одинокое тело, как мы увидим в этой главе, не является здоровым.

Вспомните, когда в последний раз вы чувствовали себя одиноким. Возможно, это продолжалось недолго. Какое чувство было в вашем теле? Где оно жило?

Мы часто представляем себе одинокого человека пассивным, тихим, беззвучным. Действительно, когда многие из нас вспоминают самые одинокие моменты своей жизни, мы не сразу вспоминаем бешено бьющееся сердце, хаотичные мысли или другие типичные признаки стрессовой ситуации. Вместо этого одиночество вызывает ассоциации с безмолвием. Тем не менее,

которую мы испытываем, когда чувствуем себя атакованными. Именно эта реакция на стресс подпитывает некоторые из самых коварных последствий одиночества для здоровья. Они могут быть далеко идущими и даже, в худшем случае, смертельными. Поэтому, когда мы говорим об одиночестве, мы имеем в виду не только одинокие умы, но и одинокие организмы. И те, и другие, конечно же, взаимосвязаны.

Дело не в том, что наши организмы не привыкли к стрессовым реакциям – мы испытываем их довольно часто. Большая презентация на работе, близкий разговор во время езды на велосипеде, просмотр пенальти нашей футбольной команды – все это обычные триггеры стресса. Но обычно после того как «угроза» миновала, наши жизненные показатели – пульс, кровяное давление, дыхание – возвращаются к исходному уровню. Мы в безопасности. Однако в одиноком теле ни реакция на стресс, ни, что особенно важно, перезагрузка не происходят так, как они должны происходить.

Более того, эти мгновенные повышения артериального давления и холестерина усиливаются с течением времени у тех, кто хронически одинок, в то время как миндалевидное тело – часть мозга, ответственная за эти реакции «бей или беги», – часто поддерживает сигнал «опасности» гораздо дольше, чем должно. Это приводит к увеличению выработки лейкоцитов и воспалению, которое во время острого стресса может быть мощным импульсом, но при длительном воздействии имеет разрушительные побочные эффекты. Поскольку при хроническом воспалении иммунная система перегружена и плохо работает, одинокий организм подвержен другим заболеваниям, с которыми в обычной ситуации он был бы способен бороться гораздо лучше, включая простуду, грипп и моего старого врага 1975 года, тонзиллит.

Он также более склонен к серьезным заболеваниям. Если вы одиноки, у вас на 29 % выше риск ишемической болезни сердца, на 32 % выше риск инсульта и на 64 % выше риск развития клинической деменции. Если вы чувствуете себя одиноким или социально изолированным, у вас почти на 30 % больше шансов умереть преждевременно.

Хотя, чем дольше мы находимся в одиночестве, тем больше вреда это оказывает на наше здоровье, даже относительно короткие периоды одиночества могут негативно сказаться на нашем самочувствии. Когда команда из Университета Джона Хопкинса в Балтиморе провела в 1960-х и 1970-х годах исследование, в котором наблюдали за молодыми студентами-медиками в течение шестнадцати лет, группа испытуемых продемонстрировала показательную закономерность: студенты, чье детство было одиноким, а их родители холодными и отчужденными, были более подвержены развитию различных видов рака в более позднем возрасте. Позднее, в 2010 году, исследование людей, переживших период одиночества, в данном случае вызванного конкретным событием, таким как смерть партнера или переезд в новый город, показало, что, хотя их одиночество было ограничено во времени (в этом случае длительностью менее двух лет) их ожидаемая продолжительность жизни была уменьшена. Учитывая вынужденный период изоляции, который большинство из нас пережили в 2020 году, это тревожный звонок.

Мы еще вернемся к тому, почему одиночество наносит такой ущерб нашему организму. Но сначала давайте рассмотрим то, что во многих отношениях является антитезой одиночеству – сообщество – и его влияние на наше здоровье. Ибо если от одиночества мы заболеваем, то чувство связи с другими сохраняет нам здоровье?

Маслянистый, сливочный, соленый, сладкий. Руггале тает во рту. Как и мой первый кусочек «жербо», традиционного еврейско-венгерского торта с шоколадом, грецкими орехами и абрикосовым джемом. Я нахожусь в пекарне Каца в израильском городе Бней-Браке, одной из самых популярных остановок в гастрольном туре харедим.

Харедим – это ультраортодоксальная ветвь иудаизма, истоки которой восходят к концу девятнадцатого века. Сегодня это сообщество в черных шляпах, белых рубашках и скромной одежде составляет примерно 12 % населения Израиля, и, по прогнозам, к 2030 году эта цифра вырастет до 16 %. Я считаю всю выпечку у Каца невероятно вкусной. Тем не менее, эти деликатесы определенно не являются полезными для здоровья. Действительно, все эти масло, сахар и жир помогают объяснить, почему харедим в семь раз чаще страдают ожирением, чем светские израильтяне-евреи. Когда я спрашиваю Пини, шутливого еврея-харедима, который проводит экскурсию, сколько овощей и клетчатки в традиционной диете Харедим, он отвечает, что их количество ограничено.

Их скромный дресс-код означает, что запястья почти не подвергаются воздействию солнца. Что касается физических упражнений? Они стараются избегать все энергичное. По всем стандартным современным подсчетам, Пини и его окружение явно не ведут здоровый образ жизни.

Они также не являются финансово обеспеченными. Большинство мужчин отказываются от работы, чтобы изучать Тору, и хотя 63 % женщин-харедим имеют работу, часто выступая в качестве кормильцев своих семей, они, как правило, работают меньше часов, чем неортодоксальные женщины, из-за их многочисленных обязанностей по дому (средняя женщина-харедим имеет 6,7 детей, что на троих больше, чем в среднем по стране). Также они обычно работают на таких должностях, как преподаватели, где оплата относительно низкая. В результате более 54 % харедим живут за чертой бедности по сравнению с 9 % евреев, не принадлежащих к харедим; их среднемесячный доход на душу населения (3500 шекелей) также вдвое меньше, чем у их менее религиозных еврейских коллег.

Учитывая все эти показатели, можно было бы ожидать, что продолжительность жизни харедим будет меньше, чем у населения Израиля в целом. Ведь подавляющее большинство исследований по всему миру показывают четкую положительную корреляцию между питанием и долголетием, физической активностью и долголетием, а также между социально-экономическим статусом и долголетием.

Тем не менее удивительно, что харедим, кажется, сопротивляются этой тенденции; 73,6 % харедим описывают свое здоровье как «очень хорошее» по сравнению всего лишь с 50 % других групп. Это статистика, которую мы могли бы проигнорировать как самоанализ и принятие желаемого за действительное, если бы не тот факт, что их продолжительность жизни действительно выше средней. Три города, в которых проживает большинство израильских харедим, – Бейт-Шемеш, Бней-Брак и Иерусалим – являются исключением, когда речь идет о продолжительности жизни. В Бней-Браке, население которого составляет 96 % харедим, ожидаемая продолжительность жизни при рождении на целых четыре года выше, чем можно было бы предсказать по социально-экономическому рейтингу города. В целом мужчины-харедим в этих городах живут на три года дольше, а женщины почти на восемнадцать месяцев дольше, чем можно было бы ожидать. Другие исследования показали, что они также имеет более высокие результаты относительно самоанализа удовлетворенности жизнью, чем светские или умеренно религиозные израильские евреи или арабы-израильтяне.

Сейчас, конечно, может быть, что это сообщество, многие члены которого происходят из одних и тех же местечек в Польше и России и большинство из которых вступают в смешанные браки, имеет общий генетический состав, который предрасполагает их к хорошему здоровью. Но на самом деле ограничение генофонда с течением времени с гораздо большей вероятностью приведет к генетическим нарушениям, чем к долголетию популяции.

Можно также предположить, что

Однако считается, что к этому приводит не столько сама вера, сколько участие в ассоциированном сообществе. Как предполагает одно широко цитируемое исследование, именно посещение религиозных служб, а не просто идентификация себя как религиозного человека, может увеличить ожидаемую продолжительность жизни на колоссальные семь лет.

Сообщество, ценность которого была так отвергнута неолиберальным капитализмом, сосредоточенном на индивидуализме и личных интересах, кажется, само по себе полезно для здоровья. А для харедим община – это все.

Эта сплоченная группа проводит практически все свое время вместе, молясь, занимаясь волонтерством, учась и работая. Их год полон святых дней и праздников, вокруг которых сливается сообщество. На Суккот семьи встречают гостей в своих сукках, временных постройках с крышами из пальмовых листьев, в которых они спят и едят в течение недели. В Пурим улицы толпятся гуляками в костюмах – атмосфера представляет собой сочетание Марди Гра и Хэллоуина. На Хануку соседи, друзья и друзья соседей собираются, чтобы зажечь менору и съесть пончики с джемом. Свадьбы, бар-мицвы и похороны собирают толпы людей на несколько дней. И, конечно же, каждую пятницу вечером толпы внуков, двоюродных и троюродных братьев и сестер собираются вокруг обеденного стола, чтобы преломить хлеб и вместе отметить Шаббат.

Однако харедим не только молятся вместе и играют вместе. Во время кризиса или нужды они также оказывают друг другу ощутимую помощь и поддержку. Будь то уход за детьми, питание, поездка на прием к врачу, совет или даже финансовая помощь, если это необходимо, они всегда готовы помочь друг другу в трудные времена, когда жизнь превращается в борьбу. Поэтому неудивительно, что только 11 % харедим сообщают о том, что чувствуют себя одинокими, по сравнению с 23 % всего населения Израиля.

Дов Черничовский, профессор экономики и политики в области здравоохранения в университете имени Бен-Гуриона в израильской пустыне Негев, уже несколько лет изучает харедим. Он считает, что хотя вера и играет роль в том, что продолжительность жизни харедим выше среднего, их крепкие семейные и общественные связи играют более важную роль. «Одиночество сокращает жизнь, а дружба снижает давление», – лаконично формулирует профессор. Для харедим забота и поддержка, которые они оказывают друг другу, действительно могут быть секретом их более долгой и здоровой жизни.

Харедим – не исключение в данном вопросе. Польза сообщества для здоровья была впервые выявлена еще в 1950-х годах в маленьком городке Розето, штат Пенсильвания, когда местные врачи заметили, что у жителей гораздо более низкий уровень сердечных заболеваний, чем у жителей аналогичного соседнего города. При дальнейшем расследовании они обнаружили, что мужчины в Розето старше 65 лет умирали вдвое реже, чем в среднем по стране, даже несмотря на то, что они работали изнурительно на близлежащих каменоломнях, курили сигареты без фильтра, ели пропитанные салом фрикадельки и ежедневно пили вино. Почему? Исследователи пришли к выводу, что

Последующее исследование, проведенное в 1992 году, в ходе которого были изучены медицинские и социальные записи жителей Розето за полные пятьдесят лет, обнаружило еще больше доказательств данного тезиса. К тому времени уровень смертности в Розето снова поднялся до среднего уровня из-за «разрушения традиционно сплоченных семейных и общественных отношений» с конца 1960-х годов и позже. Поскольку самые богатые из них начали демонстрировать свое богатство все более показными способами, так как местные магазинчики закрылись из-за появления более крупных мегамаркетов за городом, а дома на одну семью с огороженными дворами пришли на смену жилым комплексам для нескольких поколений, так и защитные преимущества для здоровья их сообщества рассеялись. Другими примерами сплоченных сообществ, защищающих здоровье своих членов, являются постоянные жители Сардинии и японского острова Окинава, а также адвентисты седьмого дня в Лома-Линда, Калифорния. Их география известна как «голубые зоны»: места, где не только рацион питания объясняет особенно долгую продолжительность жизни, но и тот факт, что социальные связи сильны и стабильны. Такие места, как Бней-Брак или Розето в 1950-х годах, где, как сказал Дэн Бюттнер, научный сотрудник National Geographic, придумавший этот термин, «вы не можете выйти за пределы своей входной двери, не наткнувшись на кого-то из знакомых».

Важно не слишком романтизировать общество. Сообщества по определению эксклюзивны и поэтому могут быть как чрезмерно изолированными, так и враждебными по отношению к чужакам. Часто они не допускают различия или несоответствия, будь то разные интересы, нетрадиционные семейные структуры или альтернативные убеждения или образ жизни. Например, в случае харедим и адвентистов седьмого дня те, кто не придерживается норм сообщества, могут обнаружить, что отлучение от церкви может быть как жестоким, так и нещадно быстрым.

Тем не менее, тем, кто находится в этой замкнутой группе, сообщество явно приносит пользу для здоровья. Это проистекает не только из практической поддержки, которую оказывает сообщество, или из уверенности, которую дает знание того, что кто-то прикрывает вашу спину, но и из чего-то более фундаментального, что берет свое начало в нашем глубоком эволюционном прошлом: тот факт, что мы запрограммированы не быть одинокими.

Как и все другие приматы, люди являются социальными животными. Мы полагаемся на сложные, сплоченные группы, чтобы функционировать, от первобытных химических связей между матерью и младенцем до более крупной семейной единицы и современных огромных национальных государств. Действительно, во многих отношениях восхождение людей на вершину планетарной пищевой цепи Земли можно проследить благодаря нашей завзятой сплоченности, от разработки сложных групповых методов охоты и собирательства в поисках пищи до наших коллективных стратегий обороны для защиты. До недавнего времени в истории нашего вида одинокий человек буквально подвергался риску смерти – он был уязвим в мире, где группа позволяла выжить.

Вот почему отсутствие связи друг с другом оказывает такое глубокое негативное влияние на наше здоровье. Так как для того, чтобы лишить нас возможности оставаться в состоянии, в корне противоречащем нашему выживанию, эволюция снабдила наше тело биологической реакцией на одиночество, которая повышает нашу бдительность и настолько физиологически и психологически неприятна, что мы мотивированы как можно скорее покончить с ней.

В некотором смысле

«Вы никогда не захотите отключить триггер одиночества», – сказал профессор Чикагского университета Джон Качиоппо, один из пионеров исследования одиночества. «Это было бы похоже на полное отключение голода. Вам бы не хватало сигналов, чтобы поесть».

Тем не менее в современном мире, столь отличном по условиям, в котором наши предки развили этот триггер, он может показаться скорее ошибкой, чем положительной особенностью строения. Как объяснил мне профессор Антон Эммануэль из больницы университетского колледжа в Лондоне, реакция на стресс, вызванная одиночеством, подобна включению первой передачи автомобиля: это самый эффективный способ ускориться, и он заставляет вас двигаться. Но когда вы остаетесь на первой передаче на протяжении всей поездки или, что еще хуже, нескольких поездок, двигатель будет работать на пределе, будет перегружен и поврежден.

Стоит ли удивляться тому, что тела, подвергающиеся такому стрессу снова и снова, начинают проявлять признаки физического повреждения?

Выдающийся шотландский врач восемнадцатого века Уильям Каллен был одним из первых врачей, связавших одиночество с болезнью. Одна из его пациенток, «миссис Рэй», страдала загадочным недугом, от которого он прописывал какао, верховую езду, пигмент Марс и, что наиболее важно для наших целей, компанию. «Как бы она ни была против, она должна видеть своих друзей как дома, так и снаружи, – посоветовал он, – Следует избегать тишины и одиночества».

К настоящему времени польза хороших отношений для здоровья была установлена в ряде исследовательских проектов. В знаменитом Гарвардском исследовании развития личности взрослого человека исследователи наблюдали за 238 второкурсниками Гарварда в течение более восьмидесяти лет, начиная с 1938 года. Они измеряли количество упражнений, которые они делали, как развивались их браки и карьера и, в конечном счете, продолжительность их жизни. (В число первых новобранцев входили будущий президент США Джон Ф. Кеннеди и редактор газеты The Washington Post Бен Брэдли, которого позже увековечил Том Хэнкс в фильме «Секретное досье».) Оказалось, что самыми здоровыми в 80 лет были те, кто был больше всего доволен своими отношениями тридцатью годами ранее. Это преимущество не ограничивалось теми, кто имел честь посещать Гарвард в 1930-х годах. Это отразилось и на более разнообразной группе жителей Бостона, за которыми так же долго наблюдали. Как отметил Роберт Уолдингер, нынешний руководитель исследования, «забота о своем теле важна, но забота о своих отношениях – это тоже форма заботы о себе. Это, я думаю, и есть открытие».

Конечно, мы можем провести различие между плохими отношениями и одиночеством; и, как было подчеркнуто ранее, одиночество является не только отражением того, насколько мы чувствуем себя связанными с другими людьми, но и тем, насколько мы чувствуем себя связанными с группами людей, институтами и обществом в целом. Тем не менее, из сотен медицинских исследований следует, что, хотя общность и связь приносят пользу для здоровья, одиночество, даже если его определить в самом узком смысле, может привести к опасным последствиям.

Таким образом, возникает вопрос: является ли одиночество просто одним из многих источников стресса в нашей жизни, каждый из которых способствует ухудшению нашего физического здоровья, или есть что-то особенное в стрессе, вызванном одиночеством, который порождает серьезные долгосрочные проблемы со здоровьем? Ответ, кажется, лежит где-то посередине.

С одной стороны, одинокий организм – это организм в стрессе: организм, который легко истощается и чрезмерно воспаляется. Не то чтобы воспаление по своей природе было плохим. В обычных объемах оно на самом деле полезно, так как является частью защитного механизма организма от инфекции и травм, предназначенного для локализации любого повреждения и помощи телу в заживлении. Действительно, без воспаления, обычно характеризующегося отеком и покраснением, само заживление было бы невозможным. Проблема заключается в том, что в норме воспаление стихает, когда болезнетворная угроза смягчена или травма зажила. Но

Таким образом, воспаление, вызванное одиночеством, может стать хроническим, то есть новой нормой. А хроническое воспаление связано с целым рядом недугов, включая закупорку артерий, сердечные заболевания, инсульт, депрессию, артрит, болезнь Альцгеймера и рак. Действительно, обзор медицинской литературы по этому вопросу в 2012 году показал, что хроническое воспаление, долгое время ассоциировавшееся с инфекционными заболеваниями, теперь также «тесно связано с широким спектром неинфекционных заболеваний», тревожно добавив, что «возможно, даже со всеми из них».

С другой стороны, одиночество – это тип стресса, который может значительно усилить воздействие других стрессов. Возьмем, к примеру, иммунную систему. Здоровый организм использует различные механизмы для борьбы со вредоносными силами, будь то патогены – бактерии и вирусы – или раковые клетки. Доказано, что одиночество снижает эффективность борьбы организма с обоими типами угроз: оно делает нас слабее и более восприимчивыми к болезням, особенно к вирусам.

Более того, одиночество повреждает нашу иммунную систему не только потому, что мы постоянно находимся в состоянии «высокой тревоги» – эквиваленте автомобиля, который ехал восемь часов на первой передаче. Оно влияет на нас также на клеточном и гормональном уровне. Одно влиятельное исследование показало, что

Тем временем Стив Коул из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, профессор медицины и психиатрии, обнаружил, что в крови одиноких людей значительно выше уровень гормона норадреналина, который в угрожающей жизни ситуации начинает отключать вирусную защиту. Такое ослабление иммунитета влияет и на рак, от которого организм обычно частично защищается с помощью «естественных киллеров» (NK-клеток), которые разрушают опухоли и инфицированные вирусом клетки. Исследование студентов-медиков первого курса показало, что активность NK-клеток намного ниже среди более одиноких членов группы людей.

Точно так же, как одиночество, по-видимому, способствует возникновению различных состояний, если вы уже нездоровы, одиночество также может помешать и вашему выздоровлению. Как сказал мне профессор Эммануэль: «Я на сто процентов уверен, что оно влияет на здоровье и выздоровление. Если одинокий пациент и не одинокий пациент получают одинаковое лечение, не одинокий пациент будет восстанавливаться лучше. Точно так же, как курильщику, лечащемуся от болезни Крона, будет лечиться тяжелее, чем некурящему, так и одинокому пациенту будет тяжелее, чем тому, кто не одинок».

Данные подтверждают это. Например, у социально изолированных пациентов артериальному давлению (а у мужчин – уровню холестерина) требуется больше времени, чтобы вернуться в норму после стрессового инцидента, в то время как снижение способности одинокого человека «сбросить» уровень воспаления в организме после таких событий, как инсульты, сердечные приступы и операция, считается ведущим фактором того, почему

Как сказала Хелен Стоукс-Лэмпард, председатель Королевского колледжа врачей общей практики, на ежегодной конференции группы в 2017 году: «Социальная изоляция и одиночество сродни хроническому длительному состоянию с точки зрения воздействия, которое они оказывают на здоровье наших пациентов и благополучие».

Конечно, одиночество губит не только наш организм. «Моя душа в агонии, – сказал древний моряк Кольриджа о том, каково это было быть в одичночестве, – один, один, совсем, совсем один, / Один в широком, широком море!» Одиночество также может вызывать серьезные душевные страдания и боль.

Действительно, литература полна одиноких людей, которые также находятся в депрессии или психически больны – от неназванного главного героя рассказа Шарлотты Перкинс Гилман 1892 года «Желтые обои», у которого в результате того, что его заперли в одной комнате из-за «легкой истерической тенденции» (теперь само по себе развенчанное «состояние») медленно развивается галлюцинаторный бред, как у Элеоноры Олифант из одноименного романа Гейл Ханиман, удостоенного премии Коста в 2017 году, чье одиночество усугубляет само себя и мешает ее выздоровлению от травматического прошлого.

Удивительно, однако, что только в последнее десятилетие или около того одиночество стало широко изучаться в рамках психиатрической медицины как отдельное психологическое переживание. Таким образом, несмотря на то что оно не классифицируется как самостоятельная проблема психического здоровья, в настоящее время оно является признанным коррелятом множества психических заболеваний, включая тревогу и депрессию. Отношения работают в обоих направлениях. Исследование, проведенное в 2012 году среди более чем 7000 взрослых в Англии, показало, что люди с депрессией более чем в десять раз чаще чувствуют себя одинокими, чем те, у кого нет депрессии. Между тем важное исследование, проведенное в США, в котором в течение пяти лет наблюдали за участниками, показало, что пациенты, которые первоначально сообщали об одиночестве, через пять лет с большей вероятностью впадали в депрессию, чем те, кто был не одинок.

Отношения между одиночеством и психическим заболеванием сложны, и мы только начинаем их понимать. Тем не менее, похоже, дело в том, что

– например, мы меньше спим, когда одиноки, а недостаток сна может вызвать депрессивные симптомы. Точно так же симптомы депрессии сами по себе могут подпитывать одиночество, затрудняя общение человека в депрессии. Это как курица и яйцо.

То же самое относится и к тревоге, для которой изоляция может быть как симптомом, так и причиной. «Социальная тревога сделала мой мир намного меньше, – говорит Алекс, подросток из Великобритании, страдающий социальным тревожным расстройством, – по мере того, как становилось хуже, я становился более замкнутым. Чем интенсивнее становилась тревога, тем больше я начинал чувствовать себя очень одиноким и изолированным… Я избегал ходить в магазины или садиться на автобус в час пик, потому что там было слишком много людей… Чем дольше это продолжалось, тем больше это начинало сказываться на работе, близких отношениях и дружбе… так что моя социальная жизнь… ну, на самом деле у меня ее нет».

Даже короткие периоды изоляции, которые мы все вместе пережили во время пандемии коронавируса, могут оказать заметное влияние на психическое здоровье. Иногда эффект становится очевиден спустя годы. Исследователи обнаружили, что медицинские работники в Пекине, которые были помещены в карантин во время вспышки атипичной пневмонии в 2003 году, чаще страдали от серьезной депрессии три года спустя, чем те, кто не был изолирован, хотя периоды карантина связанные с атипичной пневмонией обычно длились менее месяца, а часто и менее двух недель. Отдельные исследования, в том числе среди сотрудников больниц в Пекине, показали, что через три года после вспышки атипичной пневмонии среди тех, кто находился на карантине, алкоголизм был выше, чем среди тех, кто не был на карантине, при этом значительное число людей все еще страдало от посттравматического стрессового растройства, симптомы которого включали гипербдительность, ночные кошмары и флешбэки.

К таким выводам следует относиться очень серьезно, поскольку мы выходим из пандемии COVID-19. И мы, как отдельные лица, так и правительства, должны помнить о возможных долгосрочных последствиях нашей недавней вынужденной изоляции для психического здоровья, а политики должны выделять достаточные ресурсы для устранения последствий.

В крайнем случае одиночество может привести к самоубийству.

Фрэнси Харт Брогхаммер – главный ординатор психиатрии Медицинского центра Калифорнийского университета в Ирвине, США. В недавней статье она трогательно написала о двух своих пациентах, для которых одиночество сделало жизнь бессмысленной. Одной из них была молодая женщина, которую она лечила незадолго до этого, «которая намеренно перерезала себе дыхательные пути и позвоночник двадцатисантиметровым кухонным ножом, пытаясь покончить с собой». В разговоре она назвала «изоляцию, связанную с уходом за больной бабушкой, и нехватку людей, с которыми она могла бы осмысленно обсудить такие проблемы» причиной отчаяния.

Другим был «мистер Уайт», 38-летний мужчина с суицидальными мыслями, чьи родители недавно умерли. У мистера Уайта были проблемы с работой и финансами, от него отказались его братья и сестры, у него не было близких друзей, и теперь он был бездомным. Потеря собаки – его единственного оставшегося компаньона – казалось, подтолкнула его к краю пропасти.

О своем питомце мистер Уайт сказал: «Она была единственным существом в этом мире, которое считало меня достойным любви. Я сплю в парке, и все, кто проходит мимо, думают, что я хуже бродяги; я недочеловек. Никто не заботится о тебе, когда ты в такой ситуации, как моя. Кроме нее… она заботилась обо мне, и цель всей моей жизни состояла в том, чтобы заботиться о ней в ответ. Теперь ее нет, и у меня ничего не осталось в этом мире».

К сожалению, доктор Брогхаммер слишком часто занимается лечением подобных пациентов. Ее собственное понимание связи между одиночеством и самоубийством подтверждается исследованием.

Эта связь актуальна для всех возрастных групп, включая молодежь. Опрос более 5000 учащихся средних школ США показал, что подростки, заявившие о высокой степени одиночества, в два раза чаще, чем те, кто такого не утверждал, имели суицидальные мысли. Такие результаты подтверждаются исследованиями не только в Великобритании, но и среди молодых людей в таких отдаленных местах, как Кения, Кирибати, Соломоновы острова и Вануату, что напоминает о том, что одиночество – это явление, проявляющееся не только в странах с более высоким уровнем дохода. Кроме того, эти эффекты могут снова проявиться много лет спустя: одно исследование показало, что суицидальные мысли у 15-летних были тесно связаны с их заявлениями об одиночестве восемью годами ранее, то есть в возрасте семи лет. Учитывая высокий уровень одиночества среди детей и подростков, это вызывает особую тревогу.

Здесь важно понять, что одиночество, которое вызывает такую глубину отчаяния, может быть вызвано широким спектром обстоятельств, от чувства социальной изоляции, которое испытывает ребенок, которого подвергают остракизму на игровой площадке или в социальных сетях, от чувства физической изоляции пожилого человека, у которого не было посетителей в течение месяца, до чувства изоляции, которое, вероятно, будет испытывать взрослый человек, чье сообщество распалось, а система поддержки разрушена. Такой человек, как мистер Уайт.

Фактически в Соединенных Штатах (и, в меньшей степени, в Великобритании) в тех местах, где в последние годы наблюдается всплеск так называемой «смерти от отчаяния» – смертей в результате передозировки наркотиков, алкоголизма или самоубийства преимущественно среди мужчин среднего возраста рабочего класса – это, как правило, те, у кого рухнули традиционные структуры социальной поддержки. Такие мужчины чаще всего в разводе, редко посещают церковь и чаще лишены членства в профсоюзе или рабочего места, потому что они стали безработными или выполняют ненадежную, не связанную с профсоюзами и временную работу.

Вот почему, несмотря на стремление большой фармацевтической компании разработать таблетку от одиночества (действительно, таблетка, которая направлена на уменьшение воспринимаемого одиночества, в настоящее время проходит испытания, как и различные соединения, направленные на противодействие некоторым физиологическим воздействиям одиночества), мы должны сделать больше, чем просто попробовать лечить его симптомы или, что еще хуже, пытаться просто притупить их. Необходимо устранить коренные причины одиночества, осознавая, что решения должны быть политическими, экономическими и, конечно же, социальными, а не просто фармацевтическими.

И мы должны черпать надежду и ободрение в том факте, что решения возможны. Хотя разрушенные сообщества ведут к одинокой и потенциально нездоровой жизни, как мы видели, верно и обратное.

Как говорит Эдгар в «Короле Лире»: «Многое страдание ускользает от разума, / Когда у печали есть товарищи и дружба». Даже мимолетные положительные знакомства с другими людьми оказывают значительное влияние на здоровье: само присутствие друга в стрессовой ситуации связано с более спокойными физиологическими реакциями, такими как снижение артериального давления и уровня кортизола. Держась за руки с любимым человеком, можно получить анальгетический эффект, сравнимый с приемом обезболивающего. В то время как недавнее исследование старения показало, что даже поддержание относительно слабых связей с другими людьми в пожилом возрасте – игра в обычном клубе по бриджу, обмен праздничными открытками, общение с почтальоном – может обеспечить значительную защиту от потери памяти и деменции.

Добротой друзей и семьи, коллег, работодателей и соседей, а также добротой незнакомцев. Когда мы восстанавливаем наш мир после COVID-19, мы должны помнить об этом. А также то, как при неолиберальном капитализме доброта стала валютой, которую мы коллективно обесценили.

Имеет смысл, что то, что мы получаем доброту и заботу, заставляет нас чувствовать себя менее одинокими и полезно для здоровья. Но что менее очевидно, так это то, что доброта, забота и малые действия для других без ожидания чего-то взамен, имеют аналогичный эффект.

Существует значительный объем исследований, подтверждающих идею о том, что помощь другим полезна для нашего здоровья, особенно если у вас есть прямой контакт с человеком, которому вы помогаете. В начале 2000-х исследователи разослали анкеты 2016 членам пресвитерианской церкви по всей территории Соединенных Штатов, спрашивая их о религиозных привычках, физическом и психическом здоровье участников, а также об их опыте оказания и получения помощи. Даже после того, как были учтены пол, стрессовые жизненные события и общее состояние здоровья, те участники, которые постоянно участвовали в оказании помощи – посредством волонтерства, общественной деятельности и заботы о любимом человеке – имели значительно лучшее психическое здоровье.

Ряд других исследований также показал, что непосредственная помощь другим приносит пользу для здоровья, как психического, так и физического. Ветераны, страдающие посттравматическим стрессовым расстройством, проявляют меньше симптомов после ухода за внуками. Присмотр за детьми в детском саду снизил уровень кортизола и адреналина (еще одного гормона стресса) в слюне пожилых добровольцев. Когда подростки помогают другим, уровень их депрессии снижается. В то же время, в одном исследовании, проведенном Институтом социальных исследований Мичиганского университета, исследователи обнаружили, что у людей, которые не оказывали другим материальной или эмоциональной помощи, вероятность умереть в течении пяти лет исследования была более чем в два раза выше, чем у людей, которые заботились о друге, будь то партнеры, родственники, соседи или друзья. Вспомните Эбенезера Скруджа в «Рождественской песне» Чарльза Диккенса, чье превращение из скупого скряги в щедрого благотворителя к концу истории делает его одновременно счастливым и здоровым.

Когда мы помогаем другому человеку, при условии, что наша мотивация не является обидой или обязанностью, мы испытываем положительную физиологическую реакцию. Вот почему те, кто помогает другим часто испытывают так называемый «кайф помощника» – ощущение энергии, силы, тепла и спокойствия.

Это говорит о том, что

Так как же нам убедиться, что у каждого есть возможность как оказывать, так и получать помощь и заботу? Решение частично структурное. Гораздо легче быть полезным другим, когда вы не работаете все часы и чувствуете себя измотанным, и намного легче стать волонтером, если вы не совмещаете несколько работ или если ваш работодатель дал вам на это свободное время. Есть шаги, которые государство и работодатели могут и должны сделать в этом отношении, и мы не можем допустить, чтобы текущие экономические обстоятельства помешали этому. Точно так же, как в США после Великой депрессии и в Великобритании после Второй мировой войны рабочим было предоставлено больше прав и защиты, и было принято больше обязательств по защите благосостояния граждан, мы должны рассмотреть пандемию коронавируса как возможность разработать новые структуры и способы поведения, которые позволят нам лучше помогать друг другу.

Также необходим культурный сдвиг. Забота, доброта и сострадание должны быть чертами, которые мы активно поощряем друг в друге и более четко вознаграждаем. В последние десятилетия их недооценивали и за них недоплачивали. Поиск на ведущем сайте вакансий в январе 2020 года показал, что за вакансии, в описании которых указывается доброта, выплачивается лишь около половины от средней заработной платы. Двигаясь вперед, мы должны обеспечить, чтобы доброте и состраданию придавалось то значение, которого они заслуживают, и чтобы их ценность не определялась исключительно рынком. Акции «Аплодисменты для попечителей» (The claps for carers), раздавшиеся эхом по всему миру весной 2020 года, должны быть переведены во что-то осязаемое и постоянное. Ради нашего физического и психического здоровья и, как мы увидим, для нашей будущей безопасности мы должны быть уверены, что мы объединимся как сплоченное сообщество и сохраним преимущества социальных контактов.

Белая шерсть. Розовый нос. Хвостик. Мышке три месяца. Она провела в своей клетке четыре недели в период вынужденного одиночества. Но сегодня к ней придет гость.

В его клетку входит новая мышь. «Наша» мышь оценивает ее. Существует «начальный образец исследовательской деятельности», как формулируют исследователи, проводящие испытание. И вдруг «наша» мышь делает пугающий ход. Она встает на задние лапы, машет хвостом и агрессивно кусает «незваного гостя», повалив его на землю. Последующая драка – агрессивная, жестокая и вызванная просто появлением другой мыши – исследователи снимают на видео. Они уже видели подобную сцену раньше.

Итак, мыши после изоляции набрасываются друг на друга. Но верно ли это для людей? Может ли сегодняшний кризис одиночества, усугубляемый неделями и месяцами социальной изоляции и блокировки, настраивать нас не только против самих себя, но и друг против друга? Может ли одиночество не только навредить нашему здоровью, но и сделать мир более агрессивным и злым?

В настоящее время существует множество научных исследований, которые связывают одиночество у людей с чувством враждебности по отношению к другим. Отчасти это происходит из-за первичного защитного действия, «отступления», как объясняет Жаклин Олдс, профессор психиатрии Гарвардского университета. Одинокие люди часто создают защитный барьер, который отрицает потребность в человеческом тепле и компании. Сознательно или нет, они «начинают посылать сигналы, часто невербальные, говоря другим людям: “Оставь меня в покое, ты мне не нужен, уходи”».

Есть еще кое-что, что одиночество делает с нашим мозгом. Несколько исследователей обнаружили связь между одиночеством и снижением уровня эмпатии, способности поставить себя на место других, понять их точку зрения или их боль. Это отражается не только на поведении, но и на мозговой деятельности. Многочисленные исследования показали, что в мозгу одиноких людей уровень активации височно-теменного соединения, части мозга, наиболее тесно связанной с эмпатией, снижается при столкновении со страданием других, тогда как у не одиноких он повышается. В то же время стимулируется зрительная кора одинокого человека, часть мозга, которая обычно обрабатывает бдительность, внимание и зрение. Это означает, что одинокие люди обычно реагируют быстрее – фактически на несколько миллисекунд – на страдания других, но их реакция предупредительная, а не восприимчивая. Точно так же, как одинокий организм усиливает свою реакцию на стресс, одинокий ум, встревоженный и сверхнастороженный, действует в режиме самосохранения, сканируя окружение на наличие угроз, а не пытаясь увидеть вещи с точки зрения пострадавшего человека. «Вы когда-нибудь гуляли в лесу и отпрыгивали назад, потому что видели палку на земле, думая, что это змея? – спрашивает доктор Стефани Качиоппо, директор Лаборатории динамики мозга Чикагского университета. – Одинокий разум все время видит змей».

Совсем недавно исследователи также обнаружили следующее: одиночество влияет не только на то, как мы видим мир, но и на то, как мы его категоризируем. В ходе исследования, проведенного в 2019 году в Королевском колледже Лондона, 2000 18-летних подростков попросили описать дружелюбие своего района. Тот же вопрос они также задали братьям и сестрам участников. Если коротко, более одинокие братья и сестры воспринимали свое окружение как менее дружелюбное, менее сплоченное и менее заслуживающее доверия, чем их брат или сестра, которые меньше страдали от чувства изолированности. Таким образом, одиночество – это не просто индивидуальное состояние. По словам профессора Джона Качиоппо, оно «частично действует, формируя то, что люди ожидают и думают о других людях».

Потому что кризис одиночества разыгрывается не только в приемной врача, но и на избирательных участках, с последствиями для демократии, которые глубоко беспокоят тех, кто верит в общество, основанное на единстве, инклюзивности и терпимости.

Это связано с тем, что для хорошего функционирования демократии – под которой я подразумеваю справедливое согласование интересов различных групп при обеспечении того, чтобы потребности и жалобы всех граждан были услышаны – должны быть прочными две группы связей: те, которые связывают государство с гражданином, и те, которые соединяют граждан друг с другом. Когда эти узы связи разрушаются; когда люди чувствуют, что не могут доверять или полагаться друг на друга и разобщены эмоционально, экономически, социально или культурно; когда люди не верят, что о них заботятся, и чувствуют себя маргинализированными или брошенными, не только общество раскалывается и поляризуется, но и люди теряют веру в саму политику.

Эта та ситуация в которой мы сегодня находимся. Узы, связывающие нас друг с другом и с государством, ослабли в этот Одинокий Век, потому что все больше людей чувствуют себя изолированными и отчужденными, оторванными как от своих сограждан, так и от ведущих политиков, которые, по их мнению, не слушают их или не заботятся об их интересах.

Ханна Арендт первой написала о связи между одиночеством и политикой нетерпимости. Один из титанов интеллектуальной мысли двадцатого века, Ханна Арендт выросла в немецком городе Кёнигсберге (ныне Калининград в России), городе одного из ее величайших философских вдохновителей, Иммануила Канта. В то время как жизнь Канта отличалась крайней укорененностью – он никогда не покидал родного города, и, как гласит популярная легенда, горожане Кёнигсберга сверяли часы по его неизменно регулярным прогулкам, – жизнь Арендт была жизнью изгнания и лишений.

Ее родители были ассимилированными евреями. «Слово “еврей” никогда не упоминалось дома», – вспоминала она позже, но растущая волна антисемитских преследований в Германии быстро заставила ее осознать свою религиозную принадлежность. Переломным стал 1933 год: год пожара Рейхстага и захвата власти Гитлером. Арендт жила в Берлине, предлагая свою квартиру в качестве убежища для оппозиционеров Гитлера и проводя нелегальные исследования для Немецкой сионистской организации о масштабах официального антисемитизма. Гестапо стало известно о ее деятельности и Арендт с ее матерью заключили в тюрьму на восемь дней. После освобождения в ожидании суда, несмотря на отсутствие законных проездных документов, они вдвоем бежали из Германии; сначала в Прагу через леса Рудных гор и сочувствющую немецкую семью, чей дом пересекала граница; затем в Женеву через друга семьи социалиста, работавшего в Лиге Наций. Арендт, теперь не имеющая гражданства, затем отправилась в Париж, где прожила семь лет как «беженка без документов».

Когда нацисты вторглись во Францию в 1940 году, Арендт разлучили с ее мужем Генрихом Блюхером, активистом, также бежавшим из гитлеровской Германии, и отправили в печально известный лагерь для интернированных Гюрс на юге Франции. В хаосе поражения Франции она сбежала и воссоединилась со своим мужем в маленьком городке Монтобан. Затем паре удалось получить экстренную визу в США, они пересекли испанскую границу через Пиренеи, сели на поезд до Лиссабона и через три месяца наконец отплыли в Нью-Йорк в апреле 1941 года.

Это был удачный побег. Летом 1941 года Государственный департамент прекратил свою экстренную визовую программу, перекрыв еще один выходной путь для евреев, спасающихся от нацистов. За восемь лет, что Арендт прожила жизнью беглянки – жизнью без оседлости и бегства только по той причине, что она была еврейкой, – немцы попали под чары нацистского тоталитаризма.

После войны документальные свидетельства, представленные на Нюрнбергском процессе, обнажили весь ужас нацистской машины истребления. Как такое могло случиться, недоумевала Арендт? Что побуждает обычного человека участвовать или, по крайней мере, терпеть промышленно развитый план совершения геноцида? Арендт стремилась «выявить основные элементы нацизма, проследить их в прошлом и обнаружить лежащие в их основе реальные политические проблемы». В 1951 году она опубликовала культовую и неоднозначную книгу на эту тему: «Истоки тоталитаризма». Это широкий том, охватывающий рост антисемитизма, роль пропаганды и империалистический сплав расизма и бюрократии. Но в конце книги она обращается к тому, что кажется удивительным: к одиночеству. Для Арендт тоталитаризм «основан на одиночестве… которое является одним из самых радикальных и отчаянных переживаний человека». Находя своих единомышленников в тех, чья «главная характеристика… это не жестокость и узколобие, а изоляция и отсутствие нормальных социальных отношений, – она утверждает, что для тех,

Одиночество, или «опыт полной непричастности к миру – это, – пишет она, – сущность тоталитарного правления, подготовка его палачей и жертв».

Одиночество, о котором говорит Арендт, перекликается с ключевыми аспектами моего определения: чувства маргинализации и бессилия, изоляции, исключения и лишения статуса и поддержки. И эти критерии одиночества представляют собой явную и растущую опасность здесь и сейчас, в двадцать первом веке.

Ясно, что сегодня наш мир – это не Германия 1930-х годов. Несмотря на рост популизма во всем мире за последние несколько лет и ряд авторитарных лидеров, включая Виктора Орбана в Венгрии, Родриго Дутерте из Филиппин, Си Цзиньпина в Китае и Реджепа Тайипа Эрдогана в Турции использующих прикрытие COVID-19, чтобы еще больше укрепить свою власть и подавить свободы своих граждан, мы не переживаем повсеместного возникновения тоталитарного правления.

Однако есть предостережения из истории, которые мы не должны игнорировать. Воздействие COVID-19 заставило многих сравнить сегодняшний день с Великой депрессией 1930-х годов, когда безработица и бедность росли.

а также что бедность увеличивает риск социальной изоляции. Более того, одиночество уже стало «повседневным опытом постоянно растущих масс», как писала Арендт о довоенной Германии, еще задолго до того, как разразился коронавирус. Это явление, которое в последние годы активно использовалось в политических целях правыми популистскими лидерами и экстремистскими силами на периферии демократии.

Одиночество, конечно, не единственная движущая сила популизма. Рост современного популизма имеет культурные, социальные и технологические предпосылки, а также экономические причины. К ним относятся быстрое распространение дезинформации и разногласий в социальных сетях, столкновение между либеральными и консервативными, прогрессивными и традиционными ценностями и демографические изменения. Более того, опыт популизма в разных странах может иметь разное сочетание причин.

Также было бы неправильно говорить, что каждый, кто чувствует себя одиноким или маргинализированным, голосует за популистов либо правых, либо левых, точно так же, как не каждый, кто одинок, заболевает. Даже среди тех, кто чувствует себя социально, политически или экономически маргинализированным, явно много тех, кто продолжает надеяться, что основные партии откликнутся на их потребности, в то время как другие предпочитают полностью игнорировать избирательную урну.

Но главной и часто упускаемой из виду причиной того, почему в последние годы так много людей проголосовало за лидеров популистов, особенно за правых популистов, является одиночество. Как мы увидим, растущий объем данных показывает значительную роль, которую чувство изоляции и отчуждения сыграло в трансформации нашего политического ландшафта, с тревожными отголосками открытий Арендт.

Еще в 1992 году исследователи начали замечать корреляцию между социальной изоляцией и голосованием за Жана-Мари Ле Пена из ультраправого Национального фронта во Франции. В Нидерландах исследователи, обработавшие данные, собранные более чем 5000 участников в 2008 году, обнаружили, что чем меньше люди верили в то, что окружающие будут заботиться об их интересах, а не намерены причинять им вред, тем больше вероятность того, что они проголосуют за PVV, националистическую правую популистскую партию Нидерландов.

По другую сторону Атлантики в ходе опроса, проведенного в 2016 году Центром изучения выборов и демократии, 3000 американцев спросили, к кому они в первую очередь обратятся, если им понадобится помощь в решении различных проблем, от ухода за детьми до финансовой помощи, советов по отношениям и до поездки. Результаты были показательными. Избиратели Дональда Трампа значительно чаще, чем сторонники Хиллари Клинтон или Берни Сандерса, отвечали не ссылаясь на соседей, общественные организации или друзей, а непринужденно: «Я просто полагаюсь на себя». Они также чаще сообщали, что у них меньше близких друзей, меньше знакомых, и они проводят меньше часов в неделю с ними. Другие исследователи из Института исследований общественных религий, исследующие черты сторонников республиканцев на заключительных этапах республиканских праймериз[3] в 2016 году, обнаружили, что

Обратное следствие также верно. Крупное исследование, в котором приняли участие 60 000 человек в семнадцати европейских странах в течение пятнадцати лет, показало, что люди, которые были членами «гражданских ассоциаций» – таких как добровольческие группы и ассоциации соседей – значительно реже голосовали за правые популистские партии в своей стране, чем люди, которые нигде не состояли. Аналогичные выводы исследователи сделали и для Латинской Америки.

Кажется, что,

И хотя корреляция не обязательно означает причинно-следственную связь, есть логика, почему это так. Потому что именно через вступление в местные ассоциации, волонтерство, взятие на себя роли лидера сообщества или просто участие в общественной деятельности или поддержание наших дружеских отношений мы можем практиковать инклюзивную демократию – учиться не только тому, как объединяться, но и тому, как управлять и примирять наши разногласия. И наоборот, чем меньше у нас социальных связей, чем более изолированными мы себя чувствуем, и чем меньше у нас опыта в преодолении разногласий и в вежливом и сотрудническом поведении друг с другом, тем меньше вероятность того, что мы будем доверять нашим согражданам и тем более привлекательными мы можем считать эксклюзивную и разделяющую форму сообщества, которую педалируют популисты.

Однако быть одиноким – это не просто чувство социальной изоляции или отсутствие общественных связей. Это также означает, что вас не слышат и не понимают. У швейцарского психиатра Карла Юнга было такое понимание:

Как мы видели в последнее время, сторонники популистов особенно отчаянно нуждались в том, чтобы их экономическая боль и вытекающее из этого чувство маргинализации и изоляции были признаны теми, кто находится у политической власти. Чтобы они почувствовали, что на самом деле они не такие. Свидетельства американских железнодорожников перед президентскими выборами 2016 года показывают, как Дональд Трамп перекраивал политическую карту, активно играя на этом, заставляя многих из тех, кто чувствовал себя экономически брошенным и неуслышанным, – особенно людей, которые исторически не чувствовали себя так, – почувствовать себя услышанными. Это мнение преобладало среди огромного числа представителей этого округа на президентских выборах 2020 года.

Расти – машинист локомотива, которому за 40, из Этовы, округ Макминн в восточном Теннесси. Его дед и отец работали на железной дороге и всю жизнь голосовали за демократов. Он тоже, ну, то есть, до 2016 года. «В детстве меня просто как бы учили, что если ты собираешься быть членом профсоюза и синим воротничком, готов пойти туда и запачкать руки, тебе нужно быть демократом», – сказал он. Но «если честно, чем усерднее я работаю, тем меньше я получаю, знаете ли, я не вижу, чтобы мое положение становилось лучше». Для Расти и его коллег-инженеров, чей труд был необходим для ежегодной транспортировки миллиардов тонн угля, законопроекты эпохи Обамы привели скорее к экономии. Они были своего рода предательством. «Я просто чувствую, что он пришел со своим законом об экологически чистом использовании угля и другими своими политиками, что он причинил мне боль», – сказал Расти. Его голос надрывался. «Он причинил мне боль лично», доставил большие «трудности». Напротив, Дональд Трамп был единственным кандидатом, который «говорил все как есть», единственным, кого заботило, что чувствует Расти, и кто хотел услышать о его проблемах.

Его друг по работе и бывший демократ Гэри так же верил в загорелого кандидата в президенты: «Когда Трамп сказал, что собирается вернуть наши рабочие места в Соединенные Штаты, и он собирается пересмотреть торговые соглашения, я подумал: “Вау, Я собираюсь проголосовать за Трампа”». Гэри продолжил: «Трамп – единственный, кто поддерживает бедных и представителей среднего класса. Он единственный, кто, кажется, заинтересован в помощи трудящимся. Он наша единственная надежда».

Терри, еще один бывший избиратель-демократ, согласился с этим. Этот отец восьмерых детей из восточного Теннесси с двадцатилетним стажем работы на железной дороге, который обнаружил, что живет «от зарплаты до зарплаты» вместо «довольно хорошей жизни», которой он жил раньше, использовал язык, похожий на Гэри и Расти: «Трамп позаботится о своих людях», – сказал он, в то время как предыдущие политические лидеры, по его мнению, игнорировали их потребности, когда дело касалось защиты их занятости и обеспечения достойного уровня жизни.

Там, где когда-то Демократическая партия или, по крайней мере, профсоюз могли давать надежду, многие из тех, кто чувствовал себя маргинализованным как в 2016, так и в 2020 году, возложили всю свою веру на Трампа, особенно белые избиратели из рабочего класса. Это было особенно актуально в тех местах, где инфраструктура сообщества была слабой, социальные связи были подорваны, а граждане чувствовали себя экономически уязвимыми. Такие места, как дома Терри и Расти в восточном Теннесси, где в предыдущее десятилетие закрывались угольные шахты и все еще зияли раны от финансового кризиса 2008 года, – все это подпитывает убеждение, что влиятельные люди в Вашингтоне не могут беспокоиться о потребностях обычных рабочих.

Улучшит ли политика Трампа на самом деле жизнь его сторонников, казалось, почти не имело значения, в отличии от факта, что он, казалось, слушал, в то время как другие политики производили впечателние глухих к их крикам и потребностям их экономически разоренных сообществ. Стратегию «Я единственный, кого это действительно волнует» Трамп усилил во время своей попытки переизбрания. «Нэнси Пелоси заинтересована только в спасении плохо управляемых, охваченных преступностью демократических городов и штатов. Это все, что ее интересует. Она не заинтересована в помощи людям», – заявил он в ходе предвыборной кампании 2020 года. В то время как Байден активно пытался противостоять такой повестке, проводя кампанию по восстановлению рабочих мест, напоминая избирателям из рабочего класса о своем послужном списке сторонника профсоюзов и выделяя происхождение своих корней из рабочего класса, для многих избирателей Трампа этого было недостаточно.

Одиноко чувствовать себя экономически незащищенным.

Именно это было большим достижением Трампа, которому удалось убедить многих, что ему не все равно.

Популисты продолжают убеждать массы не только в США. Эрик – молодой парижский пекарь, который любит шотландские танцы, рэп и видеоигры. Когда я разговаривала с ним в 2019 году, я сочла его серьезным, прямым и очень вежливым. Он очень открыто говорил о боли и разочаровании из-за того, что у него тяжелая работа, при этом заработок чуть выше минимальной заработной платы. Как и многие молодые люди, Эрик чувствует, что карты общества будто сложены против него. «Экономическая система несправедлива, – объяснил он, – недостаточно много работать, нужно работать еще больше. Если ты хорош, то этого недостаточно. Ты должен быть супер-хорошим и знать нужных людей, иначе ты не заработаешь достаточно, чтобы прожить». Также он во всем объеме поделился со мной тем, как он чувствовал себя до боли «покинутым», он рассказывал – а его голос был одновременно грустным и рассерженным – о том, как он не верит, что государство будет рядом с ним, если он будет болен или когда он будет стар, и как одиноко он себя от этого чувствует.

Эрик является видным членом молодежного крыла Rassemblement National (Национальное объединение). Эта правая популистская партия, ранее известная как Национальный фронт, с долгой ксенофобной историей, в 2018 году была переименована и остается одной из самых популярных политических партий Франции. В своем предыдущем воплощении она была связана с попытками подорвать ужасы Холокоста, а его основатель, а затем лидер Жан-Мари Ле Пен называл нацистские газовые камеры «моментом в истории Второй мировой войны». В последнее время, при дочери Ле Пен Марин, антииммигрантская риторика партии была направлена против мусульманской общины Франции, которую она изображает как истинного хозяина радикального ислама, «осьминога с щупальцами повсюду, в [иммигрантских] кварталах, ассоциациях, спортивных клубах». Марин Ле Пен подверглась судебному преследованию со стороны правозащитных групп в 2015 году за разжигание ненависти, когда в своих комментариях она сравнивала мусульманские молитвы на улицах с нацистской оккупацией. Хотя в конечном итоге она была оправдана, ее риторика зашла далеко.

Как однажды Эрик мог найти бы свой политический дом в левой Социалистической партии Франции, сегодня именно в этой праворадикальной националистической и популистской партии он нашел свое место. Как и бывшие демократы железнодорожники, которые обратились к Трампу в 2016 году, он считает, что только Национальное объединение «защищает маленьких людей», одним из которых он гордится быть, людей, которых другие партии «бросили». Провал левых, конечно же, заключается в том, что в глазах многих они перестали рассматриваться как политическая группировка, в основе которой лежат интересы «забытых» и «брошенных».

Исследователи проанализировали 500 интервью с людьми из оплотов правых во Франции и Германии, таких как Гельзенкирхен-Ост, захудалый пригород к северо-востоку от Эссена, страдающий от высокого уровня безработицы и где антииммигрантская партия Альтернатива для Германии (АдГ) набрала почти треть голосов на выборах 2017 года (в три раза больше голосов, чем она получила на национальном уровне), а также район Ле Камп в Лон-Плаж на севере Франции, где 42,5 % избирателей на президентских выборах 2017 года во Франции выбрали Марин Ле Пен. Они обнаружили, что всепроникающее чувство «покинутости» было доминирующей и повторяющейся темой среди опрошенных.

По всему миру количество тех, кто чувствует себя социально и экономически маргинализированными, кто считает, что традиционные политические партии, которые когда-то защищали их, теперь отбросили их в сторону и не прислушиваются к их опасениям или не дают ответов на их жалобы, ставшее непропорционально большим в первые десятилетия двадцать первого века, поддерживает политически крайние партии. И понятно, почему так происходит.

Будь то боевой клич Трампа «Забытые мужчины и женщины США больше не забыты!» или клятва Марин Ле Пен служить «забытой Франции, Франции, покинутой самопровозглашенной элитой», такие тщательно подобранные сообщения вполне могут быть заманчивыми. А реальность такова, что многие были забыты на десятилетия, поскольку за неолиберальным капитализмом и деиндустриализацией последовал финансовый кризис 2008 года и последующая рецессия в сочетании с политикой жесткой экономии. В совокупности они понесли асимметричные экономические потери: среди тех, кто чувствовал, что они страдают больше всего, были мужчины с более низкой квалификацией – целевой рынок для правых популистов.

Многие популистские лидеры понимают и другое: одиночество – это не только чувство забытости, социальной изоляции или лишения голоса, но и чувство утраты. Конечно же потеря сообщества. Также потеря экономической безопасности. Но также в решающей степени потеря социального положения. Помните определение Арендт об одиноких как о тех, кому «нет места в обществе»? И социальное положение неразрывно связано, особенно для мужчин, с товариществом, гордостью и статусом, которые приходят не только с работой, но и с достойной работой со своей историей, взаимопомощью и целью. Действительно, в риторике Трампа «Сделать Америку снова великой» имеется в виду восстановление старого мирового порядка, в котором традиционные отрасли промышленности находятся в центре районов, обеспечивая занятость, которая создает как мощное чувство собственного достоинства, так и сильное чувство общности. Помните его часто повторяемое обещание вернуть «наших великих шахтеров к работе»? В мире, в котором «я произвожу, следовательно, я существую», в котором постыдно быть безработным или иметь работу с низким статусом, особенно приветствуется перспектива возрождения сообщества и восстановления социального положения.

Поэтому неудивительно, что обещания Трампа так понравились железнодорожникам, таким как Терри, который сетовал на то, что «раньше мы гордились работой на железной дороге, гордились тем, что мы сделали, а теперь никто не гордится». Или Гэри, который записал список заводов в своей области, которые были закрыты в последние годы (будь то стекольный завод Libbey-Owens-Ford, Union Carbide, True Temper или военно-морской артиллерийский завод недалеко от его родного города Южного Чарльстона), заводов, которые производили разные вещи. Далее Гэри объяснил, что, хотя «есть и другие рабочие места, которые можно получить… работа в сети быстрого питания, продуктовом магазине или в супермаркете Walmart – все это низкооплачиваемая работа».

Вопрос о том, неизбежно ли на таких работах платят меньше, чем на старых фабричных работах, остается спорным. Но дело не только в том, что эти «новые» рабочие места низкооплачиваемые. Более серьезная проблема заключается в том, что это работа, которая считается принижающей социальный статус и положение, работа, при которой человек, возможно, не гордится тем, что занимается ею. Еще до того, как пандемия коронавируса привела к резкому росту безработицы, такие

Низкие показатели безработицы скрыли это, тем самым замаскировав неудовлетворенность и недовольство, которые прятались за статистикой.

Социологи Ноам Гидрон и Питер А. Холл считают, что именно чувство приниженного статуса, возможно, даже больше, чем заработок как таковой, лежит в основе того, почему так много белых мужчин из рабочего класса, в особенности такие, как Гэри, Расти, Терри или Эрик, повернулись в последние годы к правым популистам. В статье 2017 года, в которой они проанализировали взаимосвязь между чувством потери социального положения и предпочтениями при голосовании в двенадцати развитых демократиях в период с 1987 по 2013 год, они обнаружили, что белые мужчины без высшего образования, которые чувствовали, что им не хватает социального статуса – или из-за низкого качества работы, доступной им, или потому, что у них не было работы, или потому, что они чувствовали, что их положение ухудшилось из-за повышения статуса лиц с высшим образованием, небелых и женщин – значительно чаще голосовали за правые популистские партии, чем те, кто не ощущал ухудшения положения своего статуса. За это такие партии обещали им уважение и восстановление статуса.

Как заявил Дональд Трамп во время предвыборной кампании в 2016 году: «Хотя мой оппонент клевещет на вас как на прискорбных и неисправимых, я называю вас трудолюбивыми американскими патриотами, которые любят свою страну и хотят лучшего будущего для всего нашего народа. Вы… солдаты и матросы, плотники и сварщики… Вы американцы, и вы имеете право на правительство, которое чтит вас, лелеет и защищает вас. Каждый американец имеет право на достойное и уважительное обращение в нашей стране».

Возвращаясь к этой теме в 2020 году, Трамп снова решил активизировать свою базу, апеллируя к их стремлению к статусу и самоуважению: «Гордые граждане, подобные вам, помогли построить эту страну», – написал бывший президент в Twitter в октябре 2020 года, продолжая: «И вместе мы вернем нашу страну. Мы вернем власть вам, американскому народу».

Есть еще кое-что, что предлагают популисты: принадлежность. Для кадров, утративших не только статус, но и ту общность, которую до сих пор обеспечивала их работа и их профсоюзы, и которые были несоразмерно изолированы и лишены социальных связей, это также было чрезвычайно важно. Потеря «братства», когда он и его коллеги-инженеры столкнулись друг с другом из-за малого количества рабочих мест, была тем, помимо всего прочего, что Расти особенно оплакивал.

Именно в эту пустоту общности и взаимности популисты вроде Трампа так успешно и целеустремленно шагнули со своим собственным очень ясным и ярким взглядом на принадлежность.

Подумайте о митингах Трампа, которые были основным продуктом его деятельности на протяжении всей его политической карьеры, не только до того, как он стал президентом, но и после, насчитывая почти семьдесят за первые три года его президентского срока – он продолжал проводить их даже в разгар пандемии. Хотя, конечно, митинги проводят и другие американские политики, митинги Трампа были качественно иными. Они привлекали людей не только как политические демонстрации, но и как массовые общественные ритуалы, на которых люди чувствовали себя частью товарищества. Они были семейным делом, на которое регулярно затягивало три поколения: матерей и сыновей, бабушек и дедушек. В отличие от митингов его политических соперников, где люди обычно появлялись в своей повседневной одежде, на митингах Трампа вы видели море одетых в красное людей в одинаковых шляпах, со значками и футболками с надписью «Make America Great Again» (Сделаем Америку снова великой). Повторяющиеся плейлисты («Гордимся быть американцами», иногда на повторе) означали, что люди могли подпевать знакомой музыке, поскольку она заполняла фон патриотическими мантрами. Одни и те же скандирования и аплодисменты означали, что каждый член аудитории чувствовал себя синхронно с тысячами других. В то время как предвыборные митинги Хиллари Клинтон были серьезными и некоторые могли бы назвать их вполне скучными, а действия Байдена были одновременно сдержанными и ограниченными, учитывая его приверженность соблюдению протоколов безопасности и профилактики COVID-19, действия Трампа были больше похожи на театральные мероприятия и встречи фанатов реслинга, даже несмотря на то, что бушевал коронавирус.

Также были лингвистические предпочтения, риторика, которую Трамп использовал для усиления этого чувства близости, единства. Трамп преимущественно говорил во множественном числе от первого лица, неоднократно используя «мы» и «нас», чтобы создать реляционную связь, хотя, конечно, у него почти нет ничего общего со многими из его сторонников.

В то же время он неоднократно обращался к «людям»: «прекрасным людям», «удивительным людям», «великим людям». На самом деле слово «люди» было самым распространенным в его речах.

Эти методы – фирменное снаряжение, кричалки, заявления «мы» и бесконечные призывы к коллективу – характеризовались политической зрелищностью и смекалкой, которые, возможно, уходят своими корнями в американские мегацеркви и даже дальше, в движение Возрождения девятнадцатого века. Таким образом, митинги Трампа были чем-то большим, чем заготовленные речи и рукопожатия. Это было то, что автор Джонни Дуайер назвал «разновидностью Сопричастия». Сам Трамп отметил их накаленную, квазирелигиозную атмосферу. На открытии своего первого митинга 21 августа 2017 года он сиял перед толпой и упомянул самого известного евангелиста Америки. «Так красиво, – сказал он – Теперь я знаю, что чувствовал великий Билли Грэм».

Трамп смог заставить людей почувствовать, что они значимы, что казалось почти уникальным для американской политики. Он удовлетворил жажду принадлежности, дал почувствовать себя частью чего-то тем многим, для кого традиционные узы рабочего места и более широкого сообщества разрушились – если говорить прямо то он удовлетворил нашу основную эволюционную потребность быть частью чего-то большего, чем мы сами.

В Европе динамика была очень похожей: митинги и общественные собрания эффективно использовались для привлечения людей к популистским партиям и их лидерам. В Бельгии на фестивалях, спонсируемых правой популистской партией Vlaams Belang (Фламандский интерес) – националистическая партия с антииммиграционным принципом – сторонники «разделили свое время между антииммиграционными речами внутри и фестивалем снаружи, который включал в себя раскраску лица, надувные замки и стенд для книги “Похищение Европы”». За границей в Германии митинги АдГ имеют много общего с митингами Дональда Трампа: семьи приходят с воздушными шарами, делятся напитками на столах для пикника и сжимают самодельные плакаты с надписями вроде «Björn Höcke: Kanzler der Herzen» (Бьёрн Хокке: Канцлер сердец). Тем временем в Испании правопопулистская организация Vox (Голос) собирает людей на ориентированные на молодежь пивные вечера, которые она проводит в ночных клубах и барах, куда не допускаются лица старше двадцати пяти лет.

И снова используемый язык – это язык сообщества, намерение создать чувство принадлежности, которое их сторонники не смогли найти где-либо еще в двадцать первом веке.

Изначально региональная партия, претендующая на то, чтобы представлять север страны, Лига (ранее Lega Nord) стала влиятельной на национальной арене, сдвинувшись вправо в последнее десятилетие. Вместо того чтобы защищать северное отделение, оно теперь выступает против иммиграции, ЕС и прав ЛГБТК+ и создало очень значительную политическую базу. На выборах в Европейский Союз в 2019 году Лига получила более трети голосов Италии. Как и Трамп, лидер партии Маттео Сальвини владеет языком, как мечом, часто используя интимные слова, такие как «мама», «папа» и «друзья», чтобы расположить к себе своих сторонников и укрепить свое стремление к сообществу.

Популистские партии предлагают принадлежность не только на этих больших собраниях. Сторонник Лиги Джорджио, элегантный мелкий бизнесмен из Милана со страстью к теннису, который с гордостью поделился со мной своим селфи с Сальвини, в 2019 году описал, как вечеринка заставила его чувствовать себя менее одиноким. Благодаря Лиге «полтора года назад я начал ходить на обеды и вечеринки – они называются комитетами, это вроде посиделок для людей в партии. И они очень милые, на самом деле. Вы можете встретить много людей.

Эрик из Парижа также говорил о радости, которую он получает от своих регулярных политических собраний по средам, о том, как после этого они вместе выпивают, о совместной раздаче плакатов и листовок, о том, как «трудно найти людей, с которыми можно было бы почувствовать взаимопомощь и общность», и как он нашел это в Национальном собрании. И он ясно признал, что, не вступи он в партию, он был бы глубоко одинок. Это дало ему цель и сообщество, которого он желал. Сообщество, которое когда-то могло быть обеспечено профсоюзом, традиционной политической партией, церковью или даже оживленным общественным центром или районным кафе.

Слишком рано судить о том, уменьшилась ли поддержка популистским политикам за те месяцы, когда личные встречи их сторонников были ограничены правилами социального дистанцирования. В конце концов в 2020 году за Трампа проголосовало около 70 миллионов человек, даже больше, чем в 2016 году. То, как они поступят в будущем, будет в значительной степени зависеть от того, какую позицию они занимали, когда музыка прекратилась – экономические кризисы, как правило, плохо влияют на правящие партии – и в каждой стране возникнут вопросы относительно того, насколько компетентными будут признаны те, кто занимал эти должности, не только в спасении рабочих мест, но и жизней. На их популярность также будет влиять то, насколько они способны контролировать повествование в СМИ и верят ли их последователи в их версию посткризисного анализа. Но во время самоизоляции было поразительно, как быстро популисты расширили свои предложения онлайн-сообщества, поскольку их способность общаться лично ослабла. Помимо того, что президент лично занимает центральное место на ежедневных телевизионных брифингах для прессы с открытыми сообщениями своему «племени» (включая неоднократное осуждение средств массовой информации, распространяющих «фейковые новости» и разоблачение глобальных институтов), кампания Трампа, уже имеющая огромное количество подписчиков в социальных сетях, увеличила свое присутствие в Facebook и расширила свои цифровые предложения, проведя массовые тренинги для волонтеров через Zoom и запустив кампанию в цифровом формате с «виртуальным митингом», которая собрала почти миллионы на прямых трансляциях. Лига, испанский Vox и крайне правый бельгийский Vlaams Belang – также мастера социальных сетей и тоже увеличили свои предложения.

Независимо от того, является ли предлагаемое сообщество онлайн или личным, у него, конечно же, есть определенная характеристика: открытое исключение других. Наряду с акцентом правых популистских партий на принадлежность, с их пивными вечерами и надувными замками, всегда было четкое сообщение о том, кого не приглашают. Подумайте, например, о тысячах голосов, скандирующих, как гимн, на митингах Трампа: «Построй стену». Подтекст послания правых популистов о единстве – это расовая, религиозная или националистическая эксклюзивность. Противопоставление «нас» и «их», «мы» и «они». В этом их самая большая опасность.

Преследуя тех, кто чувствует себя одиноким и брошенным, и создавая сообщество по национальному или расовому признаку, популистские лидеры используют свой трайбализм в качестве оружия против людей, которые отличаются от них. Эти политики поняли, что для тех, кто чувствует себя отверженным, брошенным и одиноким, для тех, кто не привык справляться с различиями и чьи традиционные источники идентичности, будь то класс, работа или церковь, уже не так сильны и безопасны, как когда-то, «социальные идентичности, такие как национальность, этническая принадлежность, язык и пол, становятся, как писали профессора Микко Салмела и Кристиан фон Шеве, более привлекательными как источники значимости (и) чувства собственного достоинства». Я бы добавил к этим «источникам» очарование принадлежности.

Именно здесь

Помните, как одинокие люди склонны считать свои районы более враждебными и угрожающими. Вспомните нашу одинокую мышь и то, какой агрессивной она стала, когда к ней запустили другую мышь. И помните, как способность нашего мозга к сочувствию может подавляться одиночеством. Усиливая у своих последователей чувство покинутости и маргинализации и противопоставляя это очевидному политическому благоволению к людям, непохожим на них – как правило, к иммигрантам, – разжигание страха правыми популистами обостряет эмоции, тревогу и неуверенность своих последователей и манипулирует этническими и религиозными различиями, чтобы заручиться верностью и поддержкой. Они сочетают это с призывом к ностальгии по ушедшей эпохе, когда люди, согласно этой версии истории, были более связаны, счастливы и обеспечены до того, как «эти иммигранты прибыли и украли ваши льготы и рабочие места».

Теперь, конечно, правые популисты добавляют к этому: «до того, как эти иностранцы заразили вас смертельным вирусом». Когда разразилась пандемия, ряду политиков-популистов не потребовалось много времени, чтобы использовать кризис, чтобы разжечь расовую, этническую и религиозную напряженность и демонизировать тех, кто отличается от них.

В США пристрастие Дональда Трампа называть COVID-19 «китайским вирусом» спровоцировало волну нападений на американцев азиатского происхождения. В Венгрии премьер-министр Виктор Орбан перешел от обвинений группы иранских студентов, которые были помещены в карантин и позже у них выявили положительный результат на заражения вирусом в Венгрии, к объявлению всех университетов подверженными вирусу, потому что «там много иностранцев». В Италии Маттео Сальвини ошибочно связал распространение болезни с просителями убежища, которые пересекли Средиземное море и попали в Италию из Северной Африки. Доказательств этого утверждения он не представил. Использование болезней как орудия расовой розни и националистического пыла, конечно же, имеет давние исторические прецеденты. Евреев обвиняли в эпидемии Черной смерти, охватившей Европу в четырнадцатом веке, в результате которой были убиты тысячи людей. «Иностранцы» подверглись нападению толпы во время миланской чумы 1629–1631 годов, особенно уязвимыми были испанцы; а ирландские иммигранты якобы несли ответственность за вспышки холеры в американских городах, таких как Нью-Йорк и Бостон, в 1830-х годах.

Тем не менее, еще до того как пандемия коронавируса предоставила новую линию атаки против иных, сторонник Лиги Джорджио в Италии, очевидно, усвоил эти сообщения об антагонистическом трайбализме. «Правительство ставит своих граждан на второе место после иммигрантов, прибывающих из Африки, – сказал он мне, – людей, которые приезжают сюда и отдыхают, в то время как многие коренные итальянцы работают на полях без каких-либо социальных прав. Вы должны заботиться о своем сообществе и людях, которые уже живут в вашей стране, а не о людях, которые приезжают из Африки».

Поддерживающий Трампа Терри из восточного Теннесси тем временем выступал против «людей, которых здесь быть не должно, которые забирают льготы, финансы и рабочие места у людей, которые боролись за свою страну. У нас есть бездомные ветераны, а они хотят привезти беженцев из других стран. Нам нужно позаботиться о своих людях».

Как и теории заговора о коронавирусе, это неподтвержденные факты. Беженцы в Германии не получают «денег просто так», помимо тех же социальных выплат, которые получает каждый гражданин, и они фактически сталкиваются с жилищной дискриминацией во многих местах; в США ветераны и граждане имеют право на гораздо большее количество льгот, чем беженцы и иммигранты без документов. Но для тех, кто чувствует себя брошенным, одиноким и игнорируемым; для тех, кто больше не чувствует себя связанным ни с согражданами, ни с государством; для тех, кто уже более склонен считать свое окружение пугающим и враждебным, полным змей, а не палок, и более восприимчив к конспирологическим теориям (как показали недавние исследования те, кто чувствует себя социально исключенными или изгоями), такие позиции, пропагандируемые правыми популистами, явно привлекательны.

Действительно, недавний анализ более 30 000 человек, набранных в рамках Европейского социального исследования (интенсивный анкетный опрос, используемый многими социологами), показал, что тех, кто выражал самые крайние антииммигрантские взгляды, отличали не основные демографические данные, такие как пол и возраст, а вместо этого – финансовая незащищенность, низкий уровень доверия к своим согражданам и правительству, а также социальная изоляция. «В целом, – заключили исследователи, – люди, которые чувствуют себя политически беспомощными, финансово незащищенными и лишенными социальной поддержки, с наибольшей вероятностью станут крайне негативно относиться к мигрантам». И каковы эти три характеристики? Все они являются ключевыми факторами одиночества.

Возложение вины на кого-то другого, кого-то, кого вы изображаете отличным от вас, кого-то, кого вы на самом деле не знаете, – поскольку, как правило, самый сильный антииммигрантский пыл проявляется в местах с низким уровнем иммиграции – оказывается выигрышной стратегией. Во многих случаях это было более эффективно, чем возложение вины на глобальную экономику, неолиберализм, автоматизацию, сокращение государственных расходов или искажение приоритетов государственных расходов, даже если это более точное объяснение того, почему многие люди чувствуют себя маргинализированными. Правые популисты лучше, чем кто-либо другой, понимают, в какой степени эмоции превосходят рациональность и сложность, и насколько мощным инструментом может быть страх. И они используют это, повторяя снова и снова свои сообщения, направленные против иных. Даже если в течение следующих нескольких лет поддержка правых популистов ослабнет, было бы преждевременно бить в похоронный колокол популизма. Его власть над воображением, эмоциями и избирательными намерениями значительной части граждан, вероятно, сохранится.

В провокационной попытке отразить вызов правого популистского кандидата Герта Вилдерса непопулистский правоцентристский премьер-министр Нидерландов Марк Рютте в 2017 году разместил в газете заявление, в котором иммигрантам предлагалось «быть нормальными или уходить». Датские левоцентристские социал-демократы одержали победу на выборах в Дании в 2019 году с манифестом, который вызывал тревогу у крайне правых, когда дело касалось вопросов иммиграции. Действительно, во многих отношениях самая большая опасность, связанная с ростом популизма в последние годы, заключается в том, что он доводит традиционные партии как правых, так и левых до крайности и нормализует дискурс разногласий, недоверия и ненависти.

Я опасаюсь, что в мире после COVID-19 эти инстинкты будут еще больше усиливаться, и что здоровье и биологическая безопасность отдельных наций будут не только рассматриваться популистами как благодатная почва для эксплуатации, но и более центристские политики будут искать политический капитал, призывая к возведению стен, обвиняя и демонизируя «других».

Это не отменяет индивидуальной ответственности людей. Часто бывает трудно с уверенностью сказать, что на первом месте: расистские настроения, ксенофобские заявления популистских лидеров и распространение их популярности в социальных сетях или экономические, культурные и социальные сдвиги, которые привели к тому, что так много людей почувствовали себя маргинализированными, неподдерживаемыми, неуслышанными и напуганными. Но что ясно, так это то, что для тех, кто чувствует, что им больше нет места в мире, кто чувствует отсутствие принадлежности и поддержки, для тех, кто боится за свое будущее и чувствует себя покинутым и одиноким, ненависть к другим может стать, как и Ханна Арендт видела в нацистской Германии, «средством самоопределения», смягчающим их чувство одиночества и «восстанавливающим часть самоуважения… которое прежде было связано с их ролью в обществе». Особенно, я бы сказала, во времена экономического кризиса.

То, что описывает здесь Арендт, объединяет чувства одиноких и обездоленных разных поколений – от тех, кто жил в Германии 1930-х годов, до тех, кто живет сейчас в двадцать первом веке. Их типичным примером является один молодой человек, Вильгельм, чьи слова предполагают, что он мог бы жить сегодня в Германии Третьего рейха или в любом другом экономически разоренном государстве. Этот «красивый молодой человек чуть менее шести футов ростом, стройного телосложения, с темными волосами и глазами и чрезвычайно умным лицом» был безработным в течение нескольких лет после экономического спада и объяснил, как он себя чувствовал:

«Ни для кого из нас не было места. Мое поколение, которое так много и с такими ужасными страданиями работало, было никому не нужно. В конце моего пребывания в университете я был безработным в течение года… в течение пяти лет я оставался безработным и был сломлен телом и духом. Я не нужен был здесь (Германия) и уж точно, если не нужен был здесь, то и не нужен нигде в мире… Жизнь для меня стала совершенно безнадежной».

В случае с Вильгельмом он фактически описывал свои чувства в 1930-е годы. Он продолжил:

С тех пор я посвятил себя телом, душой и духом этому движению за возрождение Германии».

Нью-Йорк, 2019 год. Каждый раз, когда Фрэнк уезжает из города, он убирает фотографию своего покойного отца и запирает ее в шкафу вместе с другими своими ценностями, чтобы «защитить» их от гостя Airbnb, который будет спать в его постели через несколько часов.

Это было не то, о чем мечтал 32-летний Фрэнк, когда несколько лет назад переехал на Манхэттен в надежде на блестящую карьеру в области графического дизайна. Однако рост цифрового контента и последующее сокращение печатных СМИ и рекламных бюджетов привели к резким увольнениям в его области. Поэтому в 2018 году, несколько неохотно, он присоединился к гиг-экономике, получив работу на Upwork или Fiverr, а иногда и через личные рекомендации. Размещение незнакомцев в своем доме с помощью Airbnb было единственным способом, которым он мог позволить себе отпуск. Он постоянно беспокоился о ненадежности своей работы и о том, сможет ли он продолжать платить за квартиру.

Такая экономическая нестабильность была бы проблемой для любого, но жизнь Фрэнка усложняла жизнь в самом городе. Поначалу он очень гордился тем, что заплатил первый взнос за свою первую собственность – крошечную квартиру-студию в высотном здании в центре города. Но вскоре, возвращаясь по вечерам на свое пустое место или, что еще хуже, застряв в нем на весь день из-за своей работы, он признавался, что слишком часто оно казалось скорее гробом, чем уютным местом. Тем более, что в его доме не было ни одного человека, которого он знал бы достаточно хорошо, чтобы зайти выпить кофе, не говоря уже о ком-нибудь, с кем он мог бы расслабиться за кружкой пива, когда дневная работа была сделана. Несмотря на то что он прожил в этом доме пару лет, дело было не в том, как он сказал, что «ни один сосед не знает моего имени», а в том, что «каждый раз, когда я прохожу мимо них в коридорах или в лифте, они как будто никогда меня раньше не видели».

«Здесь никто не улыбается», – говорит он о Манхэттене. Все с головой в своих телефонах, фитнес-браслетах, следящих за их пульсом, вокруг гримасы или лица, не выражающие эмоций, весь город казался ему безжалостным, враждебным и суровым. Если бы не дружелюбный суданский официант в местном кафе, куда он иногда брал свой ноутбук, чтобы поработать, он сказал мне, что, возможно, несколько дней вообще ни с кем не разговаривал бы.

Фрэнк также говорил о том, как трудно заводить друзей в городе, где все, казалось, были так заняты, так торопились, так стремились к самосовершенствованию, что у них, казалось, не было времени остановиться и поболтать, не говоря уже о том, чтобы завести новых друзей или развивать уже существующие отношения. В результате слишком часто он проводил вечера, отправляя сообщения «какой-нибудь случайной женщине в Tinder», не потому, что он действительно хотел пойти и встретиться с ней – это казалось слишком большим усилием, – а просто для того, чтобы «поговорить» с кем-то, ощутить человеческий контакт, чтобы облегчить одиночество, которое он чувствовал. И даже несмотря на то, что в маленьком городоке на Среднем Западе, где он жил раньше, он ощущал себя подавленным, и даже несмотря на то, что Нью-Йорк был тем местом, где, по его мнению, он «должен был быть», чтобы иметь шанс «сделать что-то» в плане карьеры, когда мы разговаривали, было ясно, что он испытывает чувство потери теперь, когда он живет в месте, где он ничего не знает о людях, с которыми он живет бок о бок, и где бесчисленное множество других проходят мимо него по тротуару каждый день, не замечая его существования. Потому что, когда он говорил о «хороших моментах жизни дома», и особенно когда он вспоминал о том времени, когда он занимал руководящую должность в местном молодежном клубе, в его энергичном голосе и энтузиазме чувствовалось, что

То, что города могут быть одинокими местами, конечно, не ново. Как писал эссеист Томас де Квинси: «Ни один человек никогда не был предоставлен самому себе, впервые оказавшись на улицах Лондона, но он, должно быть, был опечален и огорчен, возможно, напуган чувством покинутости и полного одиночества, которое связано с его положением… бесконечные лица, безмолвные или без выражения для него; бесчисленные глаза… и спешащие фигуры мужчин, движущиеся взад и вперед… похожие на маски маньяков или, часто, на карнавал призраков».

Де Куинси писал о Лондоне девятнадцатого века, но он мог бы описать любой город сегодняшнего века одиночества. Еще до того как разразился коронавирус и социальное дистанцирование и встречи в масках стали нормой, 56 % лондонцев заявляли, что чувствуют себя одинокими, а 52 % жителей Нью-Йорка утверждали, что их город был «одиноким местом для жизни». В глобальном масштабе этот показатель составил 50 % для Дубая, 46 % для Гонконга и 46 % для Сан-Паулу. Даже в Париже и Сиднее, занимающих соответственно одиннадцатое и двенадцатое места в списке самых одиноких городов по версии City Index Survey, мы по-прежнему говорим о том, что более трети респондентов отмечают городское одиночество в месте, которое они называют домом.

Не то чтобы одиночество было исключительно городской проблемой. В то время как горожане, как правило, более одиноки, чем их сельские коллеги, жители сельской местности могут испытывать свои собственные особые и глубокие формы одиночества: относительное отсутствие общественного транспорта означает, что те, у кого нет автомобилей, могут чувствовать себя очень изолированными; миграция молодых людей в города, далекие от семьи, приводит к тому, что значительное число пожилых людей в сельской местности остаются без ближайших структур поддержки; тот факт, что государственные расходы во многих местах имеют тенденцию отдавать предпочтение городским центрам, означает, что сельские жители с большей вероятностью будут чувствовать себя маргинализированными, когда речь заходит о приоритетах правительства. Тем не менее, понимание уникальных характеристик и причин одиночества в современном городе имеет особое значение здесь и сейчас, учитывая степень урбанизации мира. К 2050 году почти 70 % населения мира будет жить в городах, причем каждый десятый из них будет жить в городах с населением более 10 миллионов человек. По мере того, как все большее число людей устремляется во все более плотно заселенные городские пространства, хотя, возможно, и медленнее, чем до пандемии, понимание влияния городов на наше эмоциональное здоровье становится все важнее, особенно когда мы делаем выбор в отношении того, как нам жить после COVID-19.

Так что же такого в современных городах, что делает их такими холодными и одинокими?

Если вы живете или работаете в городе, подумайте о типичных ежедневных поездках на работу в двадцать первом веке: толкания, чтобы сесть в битком набитый вагон, агрессивные сигналы других водителей, если вы едете на машине, анонимные толпы неулыбчивых людей, спешащих мимо, не обращая внимания на ваше существование.

Образ грубого, резкого, замкнутого горожанина – не просто стереотип. Исследования показали, что не только уровень учтивости в городах ниже, но и то, что чем более густонаселеннее город, тем ниже уровень учтивости. Отчасти это вопрос масштаба; когда мы знаем, что у нас гораздо меньше шансов увидеть прохожего когда-либо снова, мы чувствуем, что можем уйти с определенным отсутствием учтивости (возможно, столкнувшись с ним и не извинившись, или, может быть, даже захлопнув дверь перед носом).

«Как часто вы чувствуете, что люди окружают вас, но они не с вами?» – спрашивает шкала одиночества Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, которую мы рассматривали ранее. В городе люди всегда окружают вас, но редко возникает ощущение, что они «с вами».

Размер города не только порождает грубость, но и провоцирует своего рода защитный механизм для многих из нас. Точно так же, как когда мы сталкиваемся с двадцатью вариантами варенья в супермаркете, мы, как правило, не покупаем ни одного, так и при столкновении со всеми этими людьми наша реакция часто состоит в том, чтобы уйти. Это рациональный ответ, чтобы не чувствовать себя перегруженным. Хотя общение с другими как с полноправными, энергичными людьми – это то, к чему многие из нас стремятся или говорят себе, что это делают, реальность такова, что жизнь в городе требует от нас делиться пространством со столь большим количеством людей, что если бы мы выжимали каждому прохожему полную долю человечности, это исчерпало бы наши социальные ресурсы. Как пишет Шеннон Дип о своем опыте в Нью-Йорке: «Если бы мы здоровались со всеми, кого встречаем, то уже к полудню мы бы охрипли. Вы не можете быть “дружелюбными” со всеми семьюдесятью пятью людьми во всех десяти кварталах между вашей квартирой и метро».

Поэтому вместо этого слишком часто мы поступаем наоборот. Ошеломленные городской суетой, шумом и постоянной бомбардировкой визуальными стимулами, горожане еще до появления коронавируса были склонны эффективно социально дистанцироваться – не физически, а психологически – путем создания своих личных ходячих коконов, закрывая уши наушниками, надевая солнцезащитные очки или зарываясь в изоляцию с помощью своих телефонов.

Ирония, конечно, в том, что когда мы отключаемся от массы человечества вокруг нас в реальном мире, мы подключаемся к альтернативной виртуальной версии, когда просматриваем изображения жизни людей в Instagram или их мысли в Twitter.

Некоторые социальные теоретики и семиотики даже заходят так далеко, что говорят, что в городах развилась «культура негативной вежливости», социальные нормы, в которых считается грубым навязывать чье-то физическое или эмоциональное пространство без причины, хотя, конечно, существуют географические и культурные различия. В лондонском метро, например, большинство сочли бы странным получить теплое приветствие от прохожего и были бы удивлены или даже раздражены, если бы незнакомец попытался завязать с ними разговор. Устоявшаяся социальная традиция – читать газеты и молча смотреть в телефоны.

Я понимаю важность конфиденциальности. Я также понимаю, почему заглядывание в окна в сельских общинах толкает множество людей в городские пространства и их окрестности, в места, где они могут жить так, как хотят, без социального неодобрения. Тем не менее, истории о городской отчужденности во время локдауна еще более наглядно демонстрируют последствия анонимности городской жизни. Среди согревающих сердце сказок о солидарности и сотрудничестве были и такие душераздирающие, которые слишком ясно давали понять, что городская частная жизнь обходится недешево. Хейзел Фельдман, 70-летняя женщина, живущая одна в однокомнатной квартире в центре Манхэттена, очень трогательно описала, как во время изоляции она оказалась без соседей, на которых она могла бы положиться, чтобы помочь ей с покупками продуктов: «В новостях продолжали говорить: “Люди объединяются”. Они может и объединялись, но не здесь. Только не в зданиях такого типа». Так же, как и Фрэнк, хотя она регулярно видела других жильцов в коридорах и лифтах своего стоквартирного дома, она на самом деле не знала никого из них, не говоря уже о том, чтобы считать их друзьями.

Наша культура уверенности в себе и суматохи, столь ценимая неолиберальным капитализмом, обходится дорого. Поскольку, когда соседи незнакомы, а дружелюбие и связь далеки от нормы, опасность заключается в том, что в те моменты, когда мы больше всего нуждаемся в сообществе, его просто нет.

Нормы относительно того, как мы взаимодействуем с окружающими нас людьми в городах, плохо служат нам, и пройдет некоторое время, прежде чем мы узнаем, изменит ли воздействие коронавируса к лучшему или к худшему наше поведение в долгосрочной перспективе. Если люди в городах уже сопротивляются дружеским предложениям из-за «культуры негативной вежливости», что происходит, когда на них накладывается страх заразиться? Станет ли спонтанное общение с незнакомцами еще более чуждым? Будут ли те из нас, кто предлагал нашим пожилым соседям покупать продукты и оставлять их за дверью, продолжать навещать их, когда опасность минует? Или мы вернемся к простому безразличию к ним?

Еще существует скорость города. Горожане всегда двигались быстро, но в одиноком веке они двигаются еще быстрее. Скорость ходьбы в городах в среднем на 10 % выше, чем в начале 1990-х годов, особенно на Дальнем Востоке. Исследование, сравнивающее скорость ходьбы в начале 1990-х годов с 2007 годом в 32 городах мира, показало, что темп жизни в Гуанчжоу в Китае увеличился более чем на 20 %, а в Сингапуре – на 30 %.

Время – деньги, особенно в городе, жители которого обычно работают дольше, чем жители менее урбанизированных районов. Гоняясь друг за другом, переписываясь на ходу, перегруженным работой и нехваткой времени, с гордостью носящим свою занятость легко не замечать окружающих. Однажды утром, направляясь к лондонскому вокзалу Юстон, я подсчитала, сколько людей прошло мимо, не взглянув на меня. После пятидесяти я перестала считать. Хотя умом я знала, что это было побочным продуктом их собственного уровня отвлеченности, а не актом агрессии, мне все же было больно чувствовать себя такой невидимой, как будто мое существование вообще не имело значения.

Быстрый темп городской жизни делает нас не только асоциальными, но и антисоциальными. В основополагающем исследовании 1973 года американские социологи Джон Дарли и Дэниел Бэтсон поручили молодым пасторам произнести проповедь либо по притче о добром самаритянине, либо по другому случайно выбранному библейскому отрывку. По пути к месту проведения проповеди пасторы прошли мимо человека, сгорбившегося на тротуаре и кашляющего – актера, которого исследователи тайно поместили туда. Бэтсон и Дарли предположили, что пасторы, которым была поручена проповедь доброго самаритянина, с большей вероятностью остановятся и помогут. Но, как оказалось, не имело значения, какой отрывок изучал пастор, наиболее важным фактором, который предсказывал, будет ли он добрым самаритянином, было то, считает ли он, что опаздывает. Если он знал, что у него еще есть время, он останавливался. Но если время поджимало, то ему было не до добрых дел. Возможно, это находит отклик у многих из нас, живущих в городских условиях. Стремительные и погруженные в себя, мы не просто можем пробежать мимо, даже не заметив цвета человеческой жизни вокруг нас, мы часто можем даже не увидеть тех, кто явно находится в нужде.

Что касается меня, написание этой книги заставило меня осознать, как редко я улыбалась прохожим, проходя мимо них, или как редко я находила минутку, чтобы поболтать с почтальоном или кем-то, проходящим мимо со своей собакой. Каждый день в Лондоне я вела себя точно так же, как все те люди на вокзале Юстон, у которых не было даже мгновения на меня. Имеет ли это значение? Есть наводящие на размышления доказательства того, что это так.

Хотя короткие встречи с незнакомцами не могут принести того эмоционального удовлетворения, которое мы получаем от более интимных бесед, оказывается, что даже небольшие связи могут реально повлиять на то, насколько одинокими или какими-то иными мы можем себя чувствовать.

В 2013 году социологи из Университета Британской Колумбии Джиллиан Сандстром и Элизабет Данн провели исследование, чтобы выяснить, оказывают ли «микровзаимодействия» измеримое влияние на благополучие людей. Наблюдая за входом в Starbucks в оживленном городском районе, они наняли прибывающих клиентов для участия в эксперименте: половине клиентов было приказано вести себя дружелюбно и вести светскую беседу с бариста, а другой половине было приказано быть «эффективными» и «избегать ненужных разговоров». Несмотря на то что взаимодействие длилось всего тридцать секунд, исследователи обнаружили, что те, кто был случайным образом отнесен к «дружественной» группе, сообщали о более высоком уровне счастья, а также о большем чувстве связи с окружающими после обмена репликами, чем те, кто был краток.

Некоторый цинизм по этому поводу понятен. В конце концов,

Или даже с официантом в сети быстрого питания Chick-fil-A, «самой вежливой сети в Америке», который обучен говорить «очень приятно» вместо «спасибо» – но действительно ли это им приятно?

Тем не менее такого рода прописанные микровзаимодействия могут иметь более значительное влияние, чем многие из нас думают. Не только потому, что, когда мы дружелюбно относимся к кому-то, они с большей вероятностью будут дружелюбнее к нам в ответ, или потому, что акт дружелюбия сам по себе вызывает эмоциональный подъем, хотя оба эти утверждения верны. Но также и потому, что мы на самом деле довольно плохо различаем формальное дружелюбие и реальное добродушие, пока наигранность не выходит за рамки. Взять, например, улыбки: ряд исследований показал, что мы на удивление плохо распознаем фальшивые улыбки.

Здесь также неизбежно присутствует что-то еще, что-то более глубокое. Когда мы ведем себя дружелюбно по отношению к другим или даже в течение очень коротких мгновений оказываемся на стороне принятия дружелюбия, будь оно искренним или демонстративным, мы вспоминаем о том, что у нас есть общего, о нашей общей человечности. Таким образом мы с меньшей вероятностью будем чувствовать себя такими одинокими.

Это может объяснять то, почему жизнь в последнее время кажется такой разобщенной и изолированной. Дело не только в том, что мы сталкиваемся с гораздо меньшим количеством стимулирующих ежедневных микрообменов, но когда они у нас есть, они часто происходят, когда мы носим маски. Это означает, что мы не можем понять, улыбается ли нам кто-то, а они не могут узнать, улыбаемся ли мы им. (На социальной дистанции в два метра большинство людей из-за масок даже не могут понять по глазам людей, улыбаются ли они.) Закрывая лица, мы скрываем свое сострадание. Ирония в том, что наша мотивация для этого вполне может быть связана не столько с личным интересом, сколько с ответственностью, которую мы чувствуем, защищая других.

Однако не только наше поведение влияет на наши эмоции. Как мы видели, одиночество также имеет структурные компоненты. Возьмите быстротечность жизни во многих больших городах – постоянные приезды и отъезды и бесконечная текучка. Во многих крупных мегаполисах это в значительной степени связано с тем, что арендаторов сейчас больше, чем домовладельцев, поскольку арендаторы, как правило, перемещаются значительно чаще, чем собственники. Например, в Лондоне, где в 2016 году арендаторы обогнали владельцев, средний срок аренды составляет всего около двадцати месяцев. В Нью-Йорке, где подавляющее большинство арендует жилье, в 2014 году почти треть населения за последние три года хоть раз переезжала на новое место.

Это важно, когда речь идет о социальной сплоченности, потому что независимо от того, постоянно ли вы в движении или стоите на месте, последствия одинаково проблематичны: вы с меньшей вероятностью будете знать своих соседей и, как следствие, будете чувствовать себя более изолированными.

Вы также вряд ли захотите тратить время и усилия на налаживание связей и внесение вклада в сообщество, если думаете, что скоро выйдете за дверь и снова отправитесь в другой новый район.

Для многих городских жителей растущая арендная плата и недоступные цены на жилье сделали укоренение в сообществе и вложение в него эмоциональных инвестиций все более нежизнеспособным экономическим вариантом. Опять же, это проблема для всех нас. Поскольку районы нуждаются в заботе и, прежде всего, в участии, они должны быть живыми сообществами, а не просто кирпичами, асфальтом и тротуарной плиткой. А это требует доверия. Проблема в том, что когда вы не знаете своего соседа, вы с меньшей вероятностью будете ему доверять. Это помогает объяснить, почему в США менее половины городских жителей говорят, что у них есть соседи, которым они могут доверить ключи от своего дома, по сравнению с 61 % жителей сельской местности.

Итак, один важный шаг, который нужно сделать, если мы хотим, чтобы наши соседи чувствовали себя более связанными, а мы чувствовали себя менее одинокими, – это уменьшить текучку. Здесь свою роль могут сыграть правительства на национальном и местном уровнях. Отчасти это вопрос того, чтобы сделать расходы на аренду более стабильными, и некоторые уже решают эту проблему. Например, в Берлине в октябре 2019 года местное правительство объявило, что собирается ввести пятилетнюю заморозку арендной платы. К другим городам, которые уже либо вводят какие-то меры по стабилизации арендной платы, либо рассматривают возможность их введения, относятся Париж, Амстердам, Нью-Йорк и Лос-Анджелес.

Еще слишком рано говорить о том, окажут ли такие инициативы желаемый эффект.

и тем самым привести к росту цен. Таким образом, может быть, что другие формы вмешательства дадут лучшие результаты, такие как предоставление более длительной аренды или даже аренды с неопределенным периодом времени, чтобы арендаторы знали, что они могут построить долгосрочный дом в районе – хотя даже они, вероятно, также нуждались бы в каких-то сопутствующих мерах стабилизации арендной платы, если они сработают. Ряд городов также ввели ограничения на количество дней в году, в течение которых недвижимость может быть сдана в аренду на Airbnb или аналогичных платформах краткосрочной аренды, чтобы не стимулировать конвейерную ленту жителей, которую они запускают. Какой бы из них ни был лучшим, все они являются примерами растущего признания правительствами и местными властями того, что жилье является одной из областей, где рыночные силы должны быть опосредованы для нашего общего блага.

Крыша над головой – лишь один из структурных факторов, влияющих на ощущение одиночества в городской жизни. Еще одним компонентом изоляции городской жизни является то, что городские жители все больше живут в одиночку.

Когда-то это было скорее сельским явлением. В Соединенных Штатах в 1950 году именно в обширных западных штатах, таких как Аляска, Монтана и Невада, преобладали одинокие люди, потому что именно в эти поздно развивающиеся, богатые землей штаты одинокие мигранты отправлялись в поисках богатства, приключений или постоянной работы в качестве разнорабочего. Однако сегодня одиночная жизнь наиболее распространена в крупных городах, таких как Нью-Йорк, Вашингтон и Питтсбург. На Манхэттене более половины жителей живут одни. Аналогичная история в таких городах, как Токио, Мюнхен, Париж и Осло, где около половины всех жителей также живут одни. В Китае колоссальные 58 миллионов молодых, неженатых городских одиноких людей, известных как «молодежь пустого гнезда», живут одни, в то время как в Лондоне ожидается, что число людей, живущих в одиночестве, вырастет на 30 % в течение следующих двадцати лет.

Для некоторых жить в одиночестве, несомненно, является активным выбором, признаком независимости и экономической самодостаточности. Только относительно недавно брак перестал быть экономической необходимостью для женщин, а это означает, что больше людей могут выбрать жить одни. Это был выбор, который я делала сама в течение нескольких лет. Но для многих жизнь в одиночестве – это не столько выбор, сколько обстоятельства, возможно, результат тяжелой утраты или развода. Другие могут очень хотеть жить с партнером, но еще не встретили «того самого», возможно, из-за долгих часов работы, своих чувств по поводу финансовой незащищенности или трудностей знакомства в эпоху цифровых технологий. Некоторые, возможно, даже предложили себя в качестве соседей по дому, но обнаружили, что не могут «пройти процесс проверки» на совместное проживание, потому что они пожилые, нездоровые или интроверты и как таковые считаются «неподходящими».

Каковы бы ни были причины, не все, живущие одни, одиноки. На самом деле

Перед тем как я встретила своего мужа, я определенно чувствовала гораздо большее желание пойти куда-нибудь вечером с друзьями, чем сейчас. Кроме того, жизнь с кем-то не является гарантией полноценного общения. Можно чувствовать себя крайне одиноким, о чем могут свидетельствовать те, кто испытал изоляцию от жизни с партнером, страдающим деменцией, или те, кто оказался в ловушке абьюзивных отношений.

Тем не менее данные однозначны: люди, живущие одни, подвержены значительно большему риску почувствовать себя одинокими, чем те, кто живет с другими людьми, почти на десять процентных пунктов, согласно отчету Европейской комиссии об одиночестве за 2018 год. Более того, люди, живущие одни, чаще чувствуют себя одинокими, чем люди, живущие с другими, особенно в самые трудные или уязвимые периоды жизни. Как объяснила мне Шейла, 70-летняя разведенная англичанка, которая недавно вылечилась от гриппа, ее глаза наполнились слезами: «Очень одиноко быть больным, когда рядом нет никого, кто мог хотя бы принести тебе чашку чая».

Пить чай одному может быть одиноко. Таким же может быть и ужин. Тем не менее, еда в одиночестве была неизбежным следствием роста одиночной жизни. Посмотрите, как за последние годы резко выросли продажи порционных блюд. А время приема пищи часто является тем моментом дня, когда те, кто живет один, наиболее остро ощущают свою изоляцию и одиночество. Некоторые из них идут на многое, чтобы попытаться смягчить это.

Это в особой степени относится к Южной Корее, где стремительно развивается рынок так называемого мукбанга: практики наблюдения за тем, как кто-то другой ест (обильное количество) еды на экране, в то время как вы едите вместе с ним. Хотя это может показаться невероятным, в последнее десятилетие это была быстрорастущая тенденция во всем мире, и она становится все более популярной в Японии, Малайзии, Тайване, Индии и Соединенных Штатах. В Малайзии время просмотра мукбанга в 2019 году выросло на 150 %.

У самых популярных звезд мукбанга более 2 миллионов подписчиков, и они могут зарабатывать шестизначные суммы в год (в фунтах) на рекламе, которая воспроизводится до и во время их видео. Самые успешные даже начали искать возможности для спонсорства. Индонезийский мукбангер Ким Тай удачно сотрудничал со средством для пищеварения Pepto-Bismol (Висмута субсалицилат), а американская звезда Никокадо Авокадо рекламирует компьютерную игру Cooking Diary.

Аудитория – это преимущественно люди, которые живут одни.

– говорит Соджон Пак, исследователь из Сеульского национального университета, соавтор отчета о мукбанге в 2017. Действительно, исследование, опубликованное в январе 2020 года, в котором были рассмотрены тридцать три статьи о влиянии просмотра мукбанга, показало, что его просмотр значительно уменьшает чувство одиночества людей.

Опыт наблюдения за тем, как ест мукбангер, не является пассивным. Во всяком случае это социальный опыт или, по крайней мере, его симуляция. За определенную плату зрители могут отправить своим любимым мукбангерам «звездные шары», которые всплывают на экране для всеобщего обозрения. Как только каждый «шар» появляется в общедоступной панели чата, мукбангер обычно делает паузу в жевании и даже благодарит своего спонсора, упоминая имя пользователя: «Спасибо за десять звездных шаров… Спасибо, hbhy815… Что я должен съесть в первую очередь? Крокеты с моцареллой, хорошо?» Эти звезды онлайн-еды признают чувство товарищества, которое они дарят своим подписчикам. «Я стал для них другом», – говорит мукбангер Ким Тай. Но, как и в случае с моей встречей с Бриттани, сдаваемой в аренду, дружба имеет свою цену. Ведь воздушные шары, в отличие от «лайков» или «сердечек», покупаются за наличные деньги. Одна звезда мукбанга по имени Хекчжи получила 120 000 воздушных шаров за одну трансляцию на сумму примерно 100 000 долларов.

Я понимаю, что есть с Ким Тай или Хэкчжи может быть предпочтительнее, чем есть в одиночестве, но я беспокоюсь о социальных последствиях таких коммерциализированных и товаризированных отношений, точно так же, как я беспокоюсь о последствиях оплачиваемой дружбы, которую я испытала с Бриттани. Не потому, что такие деловые отношения не могут смягчить одиночество: в значительной степени они могут, по крайней мере, для некоторых. Опасность заключается в том, что, поскольку деловые отношения требуют от нас так мало эмоционально (когда они куплены, а не заработаны), они могут в конечном итоге стать нашими предпочтениями. В конце концов люди по умолчанию выбирают то, что проще всего, как показали исследования в области антропологии и бизнеса на протяжении десятилетий. Действительно, Бриттани рассказала мне, что несколько ее клиентов сказали ей, что они гораздо счастливее арендовать ее, чем «тратить усилия и время на кого-то, кто может обременять их своими проблемами».

Возможно, именно поэтому некоторые поклонники мукбанга говорят, что считают «настоящую» дружбу обременительной, например, женщина, которая описала свое раздражение, когда ее старая соседка по комнате из колледжа позвонила как раз в тот момент, когда она готовила ужин. «Я приготовилась сесть и провести время, смотря YouTube. (Вместо этого) мне приходилось есть, пока я разговаривала с ней, и это меня очень раздражало». Да, эта молодая женщина предпочла бы сидеть в одиночестве и смотреть, как Никокадо Авокадо потребляет 4000 калорий, чем разговаривать с другом – с кем-то, кто действительно знает ее лично.

Это может быть просто крайними случаями, но вопрос шире, что опять-таки имеет последствия для общества. Ибо чем больше мы вступаем в платные отношения (будь то виртуальные или личные) или остаемся сами по себе, тем меньше у нас получается практиковать навыки, которые создают сообщество и лежат в основе инклюзивной демократии.

То, что жизнь или прием пищи с другими позволяет нам практиковать демократию, звучит как довольно смелое утверждение. Но именно благодаря этим небольшим взаимодействиям мы учимся навыкам, которые нам нужны, чтобы стать частью чего-то большего.

Мы все можем вспомнить время, когда мы столкнулись с некоторыми трудностями в нашей жизненной ситуации. Возможно, это было связано с чем-то незначительным, например, кто отвечает за вынос мусора или чья очередь готовить ужин. Жизнь с другими – для многих из нас начиная с наших родителей, братьев и сестер, а затем расширяясь до соседей по комнате, партнеров, супругов, детей – это то, как мы учимся решать такие проблемы, уравновешивать свои желания с желаниями других, идти на компромисс, справляться с нашими разногласиями, мирно сосуществовать. Отсутствие необходимости делать эти вещи – возможность все время делать что-то по-своему, – возможно, является одной из вещей, которые мы покупаем, когда платим дополнительные 20 % за квартиру-студию для одного человека или те самые 40 долларов в час за аренду друга.

Будь то обсуждение, совещание или действительно обучение тому, как уважительно не соглашаться с вашими соседями или партнером, – все это важные навыки, которые нам нужно практиковать, если мы хотим усвоить один из ключевых принципов инклюзивной демократии: иногда мы должны приносить жертвы ради большего блага.

Более того, эти навыки лучше всего практиковать лично, лицом к лицу. Не случайно, что 6000 афинских граждан лично собрались на холме недалеко от центра города в первые дни демократии, или что агора – открытое пространство в центре города – сыграла столь важную роль в формировании демократии. Физические встречи вместе порождают нечто очень ценное, чему цифровые отношения и даже разговоры в видеосервисах, таких как Zoom, могут быть лишь плохими копиями. Когда мы можем видеть белки глаз друг друга и улавливать невербальные сигналы, такие как язык тела или даже запах, мы лучше всего способны испытывать сочувствие и практиковать взаимопомощь и сотрудничество. Также намного сложнее уйти, когда вы с кем-то не согласны, чем выйти из системы или повесить трубку. Вот почему сохранение личных взаимодействий в нашей цифровой жизни так важно, особенно (как мы увидим в следующей главе) в бесконтактный век.

Восточная 53-я улица, Манхэттен. Я в продуктовом магазине. Флуоресцентные лампы освещают проходы, заполненные красочными товарами. Зерновые и прохладительные напитки, овощи и замороженные полуфабрикаты: здесь есть все обычные продукты.

Если не считать гладких белых шлагбаумов на входе, все выглядит обычно – как в обычном городском магазине. Но присмотревшись повнимательнее, вы поймете, что в этом месте есть что-то необычное. В магазине никто не работает: ни кассиры, ни работники в форме, заполняющие полки, – никто не придет вам на помощь, когда вы не можете понять, как сканировать штрих-коды на этих раздражающих кассах самообслуживания. Посмотрите, и вы поймете, почему. Потолок над вами усеян сотней едва различимых камер: ваши движения постоянно отслеживаются. Поэтому не нужно ждать в очереди. Вместо этого не стесняйтесь раскладывать пакеты с печеньем по карманам так незаметно, как вам нравится, потому что ваша активность, какой бы незаметной она ни была, будет зафиксирована в цифровом виде. Когда вы выйдете из магазина, вас не будет преследовать охрана, но у вас автоматически спишут деньги.

Сентябрь 2019 года. Я делаю покупки там, где тогда находился один из первых мини-маркетов Amazon Go; к 2021 году они планируют расшириться до более 3000 по всему миру.

В то время это был очень странный опыт. С одной стороны, мне нравился фактор удобства, тот факт, что я могла войти и выйти без задержек. Все остальные клиенты, с которыми я разговаривала, сказали мне, что им тоже это очень понравилось.

А еще меня беспокоило, что, когда я подходила к другим покупателям, чтобы спросить об их впечатлениях, они казались немного возмущенными, как будто я нарушила их личное пространство, всего лишь произнеся несколько слов.

Как быстро все меняется. Ибо то, что еще недавно казалось таким футуристическим, теперь, кажется, прекрасно илюстрирует то, как мы живем в эпоху COVID-19.

Бесконтактная коммерция, в которой Amazon Go является ярчайшим примером, конечно, уже к осени 2019 года стала растущей тенденцией, что связано с увеличением количества касс самообслуживания, веб-сайтов и приложений, которые доставляют нам все, от продуктов до товаров для животных и лекарств, отпускаемых по рецепту, прямо к нашему порогу. Уже тогда мы могли обойтись без официантов в McDonald’s и заказать Биг-Мак в несколько нажатий на огромном экране, избежать неловкости от разговора с продавцом книг из плоти и крови и вместо этого получить свою литературу, «рекомендованную лично для вас» алгоритмами Amazon, уже тогда мы потели и нам было жарко в уединении наших гостиных благодаря онлайн-приложениям для йоги, таких как Asana Rebel, или ютуберам, таким как Адриэн Мишлер, а блюда из ресторана доставлялись нам на дом в удобное для нас время благодаря Deliveroo, Seamless, Caviar, Postmates, Just Eat или Grubhub.

Однако пандемия превратила то, что до этого было устойчивым, но медленно растущим подъемом, в резкий, крутой взлет. Всего через несколько недель карантина на два миллиона человек больше занималось йогой с Адриэн на YouTube, 40 % покупателей продуктовых онлайн магазинов в США делали это впервые, а мой 82-летний отец «посещал» занятия в своем местном общественном центре по Zoom. В одночасье бесконтактное стало во многом нашим единственным выбором.

Невозможно с уверенностью предсказать, как это будет происходить в долгосрочной перспективе. Как мы видели, человеческая тяга к близости и физической связи имеет глубокие корни, и позже мы увидим, как расцветающая экономика одиночества может выступать в качестве уравновешивающей силы. Но реальность такова, что

Например, многие люди, пережившие Великую депрессию, оставались бережливыми на протяжении всей своей жизни. Совсем недавно мы видели, как крупные дисконтные продуктовые магазины, частные торговые марки и магазины фиксированной цены, такие как Aldi и Dollar General, оставались популярными среди потребителей среднего класса в Европе и США, спустя долгое время после того, как финансовый кризис 2008 года потребовал сокращения расходов на быт.

Учитывая, что опасения потребителей по поводу инфекции, вероятно, сохранятся в течение некоторого времени, и что опыт многих людей в отношении бесконтактной розничной торговли и досуга во время карантина был в основном положительным (благодаря как удобству, так и более широкому выбору, которые они предоставляют), вполне вероятно, что спрос, по крайней мере, на некоторые категории бесконтактных действий останется высоким, пока мир восстанавливается после COVID-19. Многие из тех, кто впервые экспериментировал с бесконтактными технологиями во время изоляции, скорее всего, продолжат использовать то, что можно было бы назвать «низким человеческим контактом», особенно с учетом того, что предприятия в настоящее время вкладывают средства в технологии и методы работы, которые ограничивают взаимодействие клиентов со своим персоналом.

Уже в апреле 2020 года сети ресторанов разрабатывали технологии, позволяющие клиентам делать предварительные заказы и оплачивать их без контакта с официантами, а также набирали популярность приложения, которые позволяли водителям расплачиваться на заправках, сидя в салоне автомобиля. Многие компании, уделяющие пристальное внимание итоговому результату, будут стремиться сохранить эти изменения в привычках потребителей, учитывая связанную с этим экономию затрат на оплату труда. Это будет особенно актуально, пока сохраняется страх перед будущими локдаунами, социальное дистанцирование остается «официальным» советом, а экономика воспринимается как хрупкая.

Институционализация бесконтактной жизни вызывает у меня серьезные опасения. Будет ли так, что, чем больше человек изгоняется из наших повседневных дел, тем неизбежнее мы будем чувствовать себя более одинокими? Если наша оживленная городская жизнь больше не прерывается болтовней у кассы или шутками с барменом, если мы больше не видим дружелюбное лицо человека за прилавком гастронома, делающего наш бутерброд, или ободряющую улыбку нашего инструктора по йоге, когда мы делаем нашу первую успешную стойку на руках, если мы потеряем преимущества всех тех микровзаимодействий, которые, как мы теперь знаем, заставляют нас чувствовать себя более связанными, разве не неизбежно, что изоляция и разъединение будут только увеличиваться?

Более того,

Хотя такие инновации, несомненно, сделают жизнь безопаснее, по крайней мере на какое-то время, и более удобной или, говоря техническим языком, «без трения», хотя наши столкновения друг с другом – это и то, что заставляет нас чувствовать себя связанными, и то, что учит нас тому, как общаться. Даже такие простые вещи, как тихие переговоры о том, кто проходит первым в продуктовом отделе или где поставить коврик на уроке йоги, вынуждают нас идти на компромисс и учитывать интересы других.

Опять же, это имеет последствия, которые выходят за рамки личного или индивидуального. Вспомните нашу одинокую мышь, которая набросилась, когда ее «побеспокоила» другая мышь. Или о том, насколько более враждебным и угрожающим кажется наше окружение, когда мы не чувствуем связи с нашими соседями. В бесконтактный век опасность заключается в том, что мы будем знать друг друга все меньше, чувствовать себя менее связанными друг с другом и, таким образом, будем все более безразличны к потребностям и желаниям друг друга. В конце концов мы не можем преломить хлеб вместе, если сидим дома и едим Deliveroo в одиночестве.

Но бесконтактный образ жизни – это не просто результат технического прогресса, стремления потребителей к удобству или даже требований из-за коронавируса. Задолго до того, как разразился COVID-19, мы строили мир обособленности и атомизации.

На первый взгляд это именно то, чем кажется: бесформенная, бетонная, продолговатая скамья. Если вы ищете место, где можно присесть ненадолго, вы можете сделать это на одной из ее слегка наклонных многоуровневых поверхностей. Но если вы хотите сделать что-то еще, ее бесформенность начинает казаться коварной. Попробуйте лечь, и угол всегда будет упираться вам в бок. Примерно через пятнадцать минут даже сидеть кажется не совсем удобно. Известная как «камденская скамья», которую научный писатель и критик Фрэнк Суэйн назвал «абсолютным не-объектом»; в подкасте под нзванием «99 % Invisible» ее описывают, как «очень изысканную работу с неприятным дизайном».

Не случайно на этой скамье трудно чувствовать себя комфортно. В этом весь смысл. Если даже бездомному сложно на ней отдохнуть, скейтеру сложно сделать трюк, трудно даже группе молодых людей тусоваться без того, чтобы их колени и спина не начинали болеть, то и просто людям придется искать место для сбора в другом месте.

По самой своей природе это

Оглянитесь вокруг там, где вы живете, и вы, вероятно, увидите множество примеров: «сиденья» на автобусных остановках, ширина которых едва достаточна для того, чтобы на них можно было сесть, общественные скамейки с несколькими подлокотниками, металлические решетки на тротуаре возле магазинов, из которых ночью вылезают шипы, заборы общественного парка с защитой, как у замков. Вы спросите – а что не так с подлокотниками? Правда, иногда приятно иметь то, на что можно опереться, но настоящая причина этих разделителей скамеек более коварна. Подлокотники не позволяют лечь, особенно бездомным, которым больше некуда идти.

Как и многие тенденции одинокого века, это глобальная проблема. В Аккре, столице Ганы, под мосты были уложены массивные камни, чтобы бездомные не нашли пристанища; в Сиэтле блестящие стойки для велосипедов были установлены так, чтобы заблокировать удобную территорию, ранее использовавшуюся бездомными, шаг, который, как позже признали муниципальные власти, был вдохновлен не заботой о велосипедистах, а вместо этого был «частью усилий по реагированию на чрезвычайные ситуации с бездомными», – предпринятых «для предотвращения повторной разбивки лагеря». В Гонконге, где число бездомных утроилось с 2004 года, общественные места были намеренно спроектированы таким образом, чтобы в них почти не было сидячих мест, чтобы отпугнуть как бездомных, так и бродяг. Возможно, наиболее гнусно то, что в Сан-Франциско в 2015 году собор Святой Марии предпринял очень нехристианский шаг, установив спринклерные оросители, которые обливали спящих бездомных (что неудивительно, вызвало массовый общественный резонанс).

Враждебная архитектура не ограничивается стратегиями против бездомных. В Филадельфии и в двадцати других мегаполисах США уличные фонари за пределами центров отдыха оснащены небольшими устройствами, метко названными «москитами», которые издают неприятный пронзительный звук, который могут слышать только молодые люди, поскольку частоты не слышны для людей постарше (это связано с процессом, называемым пресбиакузисом, при котором определенные клетки уха со временем отмирают). Цель этих устройств-«москитов», по словам президента компании, которая их производит, состоит в том, чтобы «отпугнуть» буйных, «слоняющихся» подростков, в то же время сохраняя зоны, удобные для взрослых. По тем же причинам розовый свет, предназначенный для подчеркивания неровной кожи и прыщей, был установлен в общественных местах по всей Великобритании. «Стратегия против праздношатания», разработанная в надежде, что самодовольные подростки разойдутся, как только их прыщи и сыпь станут видны. По словам одного жителя Ноттингема, который сначала «сомневался» в концепции, «это сработало».

Хотя можно утверждать, что враждебная архитектура не является новым явлением – вспомните рвы вокруг замков и оборонительные стены древних городов – ее современное воплощение уходит своими корнями к политике «разбитых окон» США 1980-х годов, когда повседневные действия, такие как стоять, ждать и спать (особенно «совершенные» цветными людьми) стали считаться «беспорядочными» и «антиобщественными». По логике, предотвращение такого поведения сделало бы пространство более «упорядоченным» и, убедив местных жителей «претендовать на свои общественные места», также предотвратило бы преступность. Таким образом,

Тот факт, что теория разбитых окон оказалась весьма несовершенной – ответственной за чрезмерное внимание со стороны полиции в сторону меньшинств и неэффективным средством сдерживания более серьезных преступлений – не помешал многим городам продолжать полагаться на ее стратегии. В результате за последние пятнадцать лет в городах по всему миру все чаще появляются шипы.

В некотором смысле это неожиданно. Города в подавляющем большинстве случаев склоняются к социально-либеральной политике, если сравнивать с более сельскими районами. Исторически сложилось так, что их муниципальные органы власти, как правило, тратят больше бюджетных средств на социальные программы, такие как социальное обеспечение и продовольственные талоны, даже если бедность менее распространена, а их выборные должностные лица обычно больше склоняются влево. Учитывая все это, мы могли бы ожидать более высокого уровня эмпатии в городских условиях – в конце концов голосование за активную поддержку людей в бедности (через повестку левых по обеспечению благосостояния), по-видимому, мотивировано заботой и состраданием, признанием того, что нуждающимся нужно помочь. Тем не менее эти чуткие идеи, какими бы рьяными они ни были, не обязательно приводят к большей эмпатии на практике по отношению к тем, кто разделяет наши общественные пространства.

Во всяком случае некоторые городские жители, голосующие за социальные программы, передают свое сочувствие правительству, делая вид, что всецело поддерживают прогрессивные социальные программы, пока не почувствуют, что их собственному качеству жизни угрожает опасность. Мышление многих якобы либеральных городских жителей «не на моем заднем дворе» хорошо известно. Более того, исследование политолога Мери Т. Лонг предполагает, что в США, хотя демократы чаще «голосуют сердцем», нет никаких доказательств того, что они ведут себя более сострадательно в своей повседневной жизни. Как следствие, Сан-Франциско лидирует в США, когда речь идет как о бездомности, так и о враждебной архитектуре, несмотря на то что это город, который избирает мэра-демократа с 1964 года и является родным районом спикера Палаты представителей от демократов Нэнси Пелоси.

Враждебная среда не только усугубляет одиночество и без того маргинализированных групп, таких как бездомные, которым мы, безусловно, должны помогать, а не держать в стороне. Мы все платим цену за эту архитектуру отчуждения. Ведь та же самая скамейка в парке, которая предназначена для того, чтобы препятствовать бродяжничеству, снижает вероятность того, что вы предложите другу встретиться у нее для непринужденной беседы.

который пользуется тростью, которому нужно сесть на автобус, чтобы отправиться за покупками или встретиться с друзьями. Камденская скамейка, которая отпугивает скейтбордистов, также отталкивает пожилых людей, которые в прошлом могли провести приятный день, сидя на солнце, болтая с владельцами магазинов во время обеденного перерыва, или проходящих мимо детей, – тех несгибаемых фигур общества, которых активистка городского планирования Джейн Джейкобс назвала наши «глаза на улице».

Взяв на себя сомнительную с моральной точки зрения задачу защиты кварталов от тех, кого считают «нежелательными»,

Ирония в том, что стратегия, направленная на защиту сообщества, может привести к прямо противоположному результату.

Высокочастотные отпугиватели в торговых центрах, бетонные плиты, маскирующиеся под скамейки, и разбрызгиватели воды, атакующие бездомных за пределами церквей, посылают очень четкое сообщение о том, кому рады, а кому нет. Но способы отчуждения в наших городах не должны быть настолько очевидными, чтобы вызывать чувство беспокойства, отдаленности и, в конечном счете, одиночества. Модный и изящный комплекс под названием Royal Wharf в лондонском районе Ньюхэм утверждает, что «использует реку, городской пейзаж и открытое пространство, которые нас окружают, и предлагает блестяще спроектированные дома и квартиры, которые позволяют проявить индивидуальность и преобразится». Его глянцевые маркетинговые брошюры рекламируют бассейн, сауну, клуб и тренажерный зал, в котором работают личные тренеры, рекламируя эти блага как «идеальную платформу для объединения людей».

Со стороны этот утопающий в зелени прибрежный район, «спроектированный, чтобы сделать жизнь лучше», безусловно, кажется роскошным раем. Проектировщики компании Ballymore явно сделали упор на создание общественных пространств с причудливой «главной улицей» – «Коринфской площадью» – и променадом вдоль Темзы. Проблема в том, как это стало до боли очевидным для арендаторов с низким доходом, участвующих в схеме доступного жилья, которую Ballymore включили в комплекс, что сообщество не было доступно для всех.

Аде Эрос переехал в квартиру с тремя спальнями со своими двумя сыновьями в 2018 году и очень хотел научить их плавать в бассейне Royal Wharf. Однако вскоре он узнал, что его семья, как и другие 17 % арендаторов, получающих субсидии на аренду, не будет иметь доступа к главному зданию и его удобствам. «Мы как бедные родственники», – сказал другой житель.

В комплексе Baylis Old School в Южном Лондоне происходила аналогичная форма сегрегации. На этот раз это была игровая площадка, на которую не пускали малообеспеченных жителей с помощью густой непроходимой живой изгороди, отделяющей кварталы, предназначенные для социального жилья, от «общественных» игровых площадок. Такие родители, как Сальваторе Ри, житель доступного квартала, испытали боль, наблюдая, как другие дети играют в пространстве, которое было запрещено ему просто из-за того, что его семья жила не в том доме.

– объяснил он.

В обоих этих случаях после значительного общественного резонанса политика сегрегации была отменена. Тем не менее, во многих случаях меры по скрытому исключению определенных жителей, в том числе детей, остаются в силе.

В комплексе Westbourne Place на другой стороне города субсидируемые арендаторы, некоторые из которых пережили трагический пожар в здании Grenfell Tower, на момент написания статьи все еще не допускались к общественным садам, на которые выходит вид из их собственных квартир. «У моего 7-летнего сына есть лучший друг в классе, который живет на той частной стороне, – говорит местный житель Ахмед Али, – они вместе учатся в школе, но не могут вместе играть. Частные жители имеют доступ ко всему, они могут использовать все ворота, и они все время проходят через нашу сторону, они выгуливают своих собак здесь. Это открытая дискриминация. Мы работаем, мы платим за обслуживание, мы платим за аренду, мы не заслуживаем такого обращения».

Это не только британский феномен. «Бедные двери» – отдельные входы для жителей доступного жилья в более богатом комплексе – появились в Нью-Йорке и Вашингтоне, как и в Лондоне. Вплоть до 2015 года застройщики в этих американских городах фактически получали налоговые льготы или ослабленные ограничения на зонирование за сдачу определенного процента своих квартир по рыночной цене в качестве субсидируемого жилья для малоимущих, даже если в их зданиях жильцы разделялись и несмотря на то, что предполагаемой целью такого развития была большая интеграция и инклюзивность. Застройки с отдельными игровыми площадками для арендаторов рыночного и социального жилья также были обнаружены в Ванкувере, втором самом дорогом городе Северной Америки для жилья. В данном случае после негативной реакции застройщики пошли на уступку: не объединять игровые площадки (что, по их утверждению, было «неосуществимо»), а разделить их таким образом, чтобы дети, играющие на одной площадке, не могли видеть детей на другой.

Есть что-то особенно шокирующее в том, что детям физически запрещают играть вместе. Действительно, это вызывает тревожные образы, как исторические, так и современные – от апартеида в Южной Африке до детей, которых мы видели по разные стороны американо-мексиканской границы, пытающихся играть вместе на качелях, перекинутых через ограждение из сетки и колючей проволоки между ними. Проблема в том, что, если прямо не запретить или не штрафовать за это, сегрегация будет часто стимулом рынка. Подумайте о вечной популярности частных школ, частных университетов, частных поместий, частных лимузинов, особых броней в парках развлечений, эксклюзивных уровнях обслуживания в ресторанах и отелях, первоклассных поездках или VIP-секциях клубов. Реальность такова, что

Мы должны задать себе вопрос: при каких обстоятельствах такие исключающие меры неприемлемы? Как морально, так и по личным интересам. Поскольку, как мы видели ранее, мы все расплачиваемся, когда люди чувствуют себя обделенными. Мы также видели ситуации, что, когда люди не знают друг друга, с большей вероятностью могут развиться ненависть и страх. Помните, что самые сильные антииммигрантские настроения часто обнаруживаются в районах с наименьшим количеством иммигрантов – в районах, где люди гораздо реже сталкиваются с иммигрантами лично, взаимодействуют с ними, устанавливают с ними отношения. Если дети из разных социальных групп по уровню дохода, происхождению и национальности не могут играть вместе даже в своих собственных кварталах, не обрекаем ли мы себя тем самым на еще большую фрагментацию и социальное расслоение?

В социологии долгое время господствовало убеждение, что чем разнообразнее сообщество, тем меньше его члены доверяют друг другу, но недавнее исследование в Лондоне – «возможно, самого этнически разнообразного мегаполиса на планете» – развеяло этот миф. Хотя такое влияние на уровень доверия может иметь место, когда небольшие части этих сообществ не взаимодействуют друг с другом, исследователи обнаружили, что чем больше различных этнических групп вступает в контакт друг с другом, тем сильнее становится социальная сплоченность. На самом деле, в «этнически неоднородных районах», заключили исследователи, «те, кто сообщает о частых контактах с людьми по соседству, значительно больше доверяют людям в целом, включая незнакомцев, а не только людям в их непосредственной близости», чем те, у кого мало или совсем нет межличностных контактов, независимо от того, к какой этнической группе они принадлежат.

Если коротко, ежедневное общение лицом к лицу с людьми, отличными от нас, позволяет легче понять, что у нас общего, а не сосредотачиваться на том, что отличает нас друг от друга. Чтобы этот одинокий век стал менее одиноким, нам нужно больше контактов, а не меньше.

Вот почему одной из самых тревожных тенденций, когда речь идет о нашей городской среде в последние годы, было сокращение выделения государственных средств на места, где мы все можем общаться, будь то молодежные центры, библиотеки, общественные центры, парки или игровые площадки. Тенденция, которая усилилась, поскольку правительства сократили расходы после финансового кризиса 2008 года и последующей рецессии.

В Великобритании треть молодежных клубов и почти 800 публичных библиотек закрылись после финансового кризиса 2008 года. По всей стране 41 % центров дневного ухода за взрослыми – спасательный круг для пожилых и уязвимых, одних из самых одиноких людей в обществе – закрылись в течении десятилетия после кризиса. Только в период с 2017 по 2019 год общественные парки – места, в которых более века прогуливались и знакомились люди всех мастей – потеряли 15 миллионов фунтов стерлингов местного финансирования.

Аналогичная картина и в других местах. От Болтона до Барселоны, от Хьюстона до Гавра, от Канзаса до Калифорнии, сообществам по всему миру не хватает необходимой социальной инфраструктуры. И эта проблема, как правило, острее в городах, чем где-либо еще.

Чтобы люди чувствовали себя едиными, нужны хорошо финансируемые и холимые общественные пространства, где могут развиваться, видоизменяться, укрепляться отношения, в том числе с людьми, отличными от нас. Пространства, где мы все можем взаимодействовать независимо от расы, этнической принадлежности или социально-экономического положения.

Это необходимо подчеркнуть, потому что перед правительствами и местными муниципалитетами в ближайшие месяцы и годы встанет искушение еще больше сократить государственные расходы на такие пространства, учитывая новую волну экономических ограничений, с которыми мы сталкиваемся. Если мы хотим начать восстанавливать социальные разногласия, которые стали еще более заметными во время пандемии коронавируса, мы не можем этого допустить. Рефинансирование и восстановление общественных пространств, из которых высосали жизнь после экономического спада 2008 года, не подлежит обсуждению. И речь идет не только о рефинансировании существующих общественных пространств. Местные и общенациональные правительства должны взять на себя обязательство поставить инклюзивность в основу новых строительных проектов.

Инициатива, предпринятая в Чикаго, возглавляемая бывшим мэром Рамом Эмануэлем во время его пребывания в должности, представляет собой вдохновляющий пример того, что могут сделать местные муниципалитеты. Там были спроектированы три новых комплекса государственного жилья, которые включали филиалы Чикагской публичной библиотеки. Библиотека служит местом сбора сообщества, связующим звеном между поколениями и пространством, где люди из разных социально-экономических слоев собираются вместе, чтобы читать, слушать чтения, смотреть фильмы и просто получать удовольствие от того, чтобы быть частью среды сообщества. Детям, родители которых получают государственную помощь, рады в этих местах так же, как и тем, чьи семьи живут в квартирах по рыночной стоимости, а иногда, возможно, даже по соседству. «Чикаго ломает шаблоны, – сказал Эмануэль, когда были объявлены комиссионные выплаты. – Объединение библиотек мирового класса с жильем создает прочные районы и предоставляет место для всех жителей сообщества, где они могут собираться, делиться и добиваться успеха».

Действительно, наличие библиотеки уже оказывает положительное влияние на социальную сплоченность, поскольку вместо того, чтобы возмущаться внезапным появлением новых «жилищных проектов» в их среде, существующие (как правило, относительно обеспеченные) жители активно рассматривают новые постройки как благо для собственной общины, своих детей, своего пространства.

«Иногда, когда вы слышите о том, что в вашем районе появится доступное жилье, некоторые люди могут сказать: “Ну, да, это нормально, но предоставляйте его где-нибудь в другом месте, а не на моем заднем дворе”. Но сообщество оказало большую поддержку», – говорит Дуг Смит, управляющий директор архитектурной фирмы, спроектировавшей это пространство. «Я надеюсь, что это поможет людям, которые не имеют финансовой безопасности, улучшить свое положение, – соглашается Шелли Макдауэлл, частый пользователь чикагских публичных библиотек, так как она мать с детьми на домашнем обучении. – А что касается более состоятельных людей, я надеюсь, что это расскажет им о других сообществах и наведет мосты между этими разными социальными статусами и сообществами».

Они показывают, что есть способы преодолеть атомизацию города и что физическая среда может оказывать огромное влияние как на то, как мы взаимодействуем, так и на то, с кем мы взаимодействуем.

Есть еще один способ, которым правительства могут вмешаться: признать решающую роль, которую местные магазины и кафе играют как общественные сосредоточия и центры притяжения для наших районов. Хотя мы не можем предоставить рынку быть единственным хранителем общества – тем более, что инклюзивность, как мы видели, не его забота, —

Позже я вернусь к роли, которую частный сектор может сыграть в возрождении общества, и раскрою ее более подробно, но ясно то, что, учитывая, насколько разрушительной была пандемия коронавируса для центральных улиц, правительствам необходимо будет предоставить районным магазинам очень значимую поддержку, если они хотят выжить.

Опять же, есть прецеденты, на которые можно опереться. Например, в Руселаре в Бельгии введенный в 2015 году «налог на пустые магазины», взимаемый с арендодателей (который вступает в силу после того, как торговая точка простаивает более года, и становится тем обременительнее, чем дольше она остается незанятой), оказал значительное влияние на уровень вакантных площадок, отбив у арендодателей охоту удерживать более высокую арендную ставку на уровне, который малый бизнес не может себе позволить. Местные власти также ввели политику отклонения любых новых заявок на торговые площади за пределами города, чтобы не допустить открытия загородных торговых центров и супермаркетов и отвлечения покупателей от центра города.

Между тем, если и было когда-либо время, чтобы поддержать призыв бывшего главы супермаркетаов Sainsbury’s в Великобритании Джаспера Кинга о снижении вдвое тарифов для крупных магазинов, то оно сейчас. Особенно с учетом того, что местным магазинам приходится бороться не только с социальным дистанцированием и экономическим спадом, но и с резким переходом к онлайн-покупкам, который стал катализатором недавних событий. Решение Великобритании об отказе от налогов для крупных магазинов на период с 2020 по 2021 год следует рассматривать как прецедентное.

Очевидно, что существует множество фискальных и территориальных политик, которые правительства могут инициировать, чтобы помочь нашим центральным улицам выжить. Но есть еще кое-что, что могут сделать наши политические лидеры.

Представьте, если бы города были активно спроектированы так, чтобы быть гостеприимными, а не враждебными. Если бы вместо того, чтобы возводить шипы и бетонные блоки, маскирующиеся под скамейки, градостроители направляли свою изобретательность на то, чтобы выяснить, как объединить нас, а не как разлучить.

В мире, в котором доминирует пандемия, призыв к такой повестке дня может показаться журавлем в небе. И, конечно же, реальность такова, что правительства и муниципалитеты, скорее всего, в краткосрочной перспективе будут двигаться в противоположном направлении из-за сохраняющихся опасений заражения. «Форма», как писал архитектурный критик Оливер Уэйнрайт, «всегда сопровождала страх перед инфекцией, так же как и функция». Действительно, на момент написания некоторые тротуары были расширены, чтобы люди могли держаться на расстоянии.

Тем не менее

Возможно, мы построили себе одинокий мир, но теперь у нас есть возможность пересмотреть свое мышление и наши обязательства друг перед другом и построить мир, в основе которого лежат инклюзивность и общность.

Опять же, есть вдохновляющие проекты городского планирования, из которых можно извлечь уроки. Городские власти Барселоны, например, приступили к амбициозному проекту городского планирования, чтобы превратить районы в «суперкварталы», районы, в которых запрещено сквозное движение транспортных средств, а пространство используется для бесплатных общественных зон, таких как детские площадки, парки и площадки для выступлений под открытым небом. Видение состоит в том, что жителям больше не придется терпеть шум уличного движения или выхлопные газы, а районы станут более гостеприимными для пешеходов и велосипедистов, которые могут «слонятся», «бездельничать» и «прятаться» по своему желанию. Шесть из запланированных 503 суперкварталов уже построены.

Многие жители изначально сопротивлялись первому в районе Побленоу, который, казалось, появился буквально за одну ночь. Может вызвать сочувствие тот факт, что те, кто все еще полагался на автомобили, обнаружили, что их поездки на работу увеличились втрое, а предприятиям, надеющимся разгрузить товары, внезапно стало невозможно найти парковку. Но по мере того как местные жители начинали оценивать свои новые общественные парки и игровые площадки, а город выполнял свои обещания по улучшению высококачественной инфраструктуры, отношение изменилось. Сальвадор Руэда, идейный вдохновитель проекта суперкварталов, отметил, что за десятилетие, прошедшее с 2007 года, пешеходное движение увеличилось на 10 %, а велосипедное – на 30 % в суперквартале Грасиа. «Это более медленный ритм жизни, – говорит Карлес Пенья, житель Барселоны. – Вы заново открываете для себя свой район и своих соседей».

Действительно, данные подтверждают это поразительным образом. Исследователи в целом обнаружили,

Более того, расширяется их «домашняя территория» – участок дороги, на котором они чувствуют себя собственниками, инвесторами и имеют чувство причастности. Нетрудно представить, почему. Жители районов с низкой интенсивностью движения считают, что их улицы и, соответственно, их районы безопаснее; воздух менее загрязнен; их дети с меньшей вероятностью попадут под машину, если будут играть на улице; людям приятнее общаться локально. Таким образом им с меньшей вероятностью придется ехать к другим застройкам, вдали от своего общественного пространства, и они с большей вероятностью будут взаимодействовать друг с другом.

Горожане, привыкшие во время локдауна жить без постоянного шума городского транспорта и с заметно более чистым воздухом, теперь вполне могут иметь значительно больший аппетит к такого рода городскому планированию, чем в прошлом. Последние события ясно показали даже тем городским жителям, которые могут идентифицировать себя как из ниоткуда, в какой степени наше благополучие определяется нашей местной географией и соседством.

Конечно, одиночество города не может быть исправлено только тем, что решают сверху правительства, архитекторы, застройщики или градостроители. Политика, кирпичи и люди вместе определяют то, как мы себя чувствуем в городе.

Это очень явно поразило многих из нас во время локдауна. Наряду с историями об одиночестве и изоляции, как у Хейзел Фельдман на Манхэттене, или эгоизма, как у покупателей, ссорящихся из-за туалетной бумаги в Сиднее, были также истории о коронавирусе, объединяющем городские сообщества таким образом, с которым они никогда раньше не сталкивались.

В Кеннингтоне, Лондон, любитель фитнеса Саймон Гарнер начал ежедневные занятия спортом на своей улице. Соседи, застрявшие в своих домах, объединились на пороге своих домов, синхронно делая растяжку и используя веники и банки с фасолью для нагрузки. В Хьюстоне, штат Техас, когда появились новости о том, что ресторанам будет разрешено реализовывать еду только на вынос или с помощью доставки, анонимная пара продемонстрировала настоящую солидарность, оставив колоссальные чаевые в размере 9400 долларов, сделав заказ всего на сумму 90 долларов. Была прикреплена записка: «Держите чаевые, чтобы заплатить вашим ребятам в течение следующих нескольких недель». В Мадриде таксиста хвалили за то, что он бесплатно доставлял пациентов в местную больницу. А в Великобритании, США и других странах мира многие из нас раз в неделю стояли перед входной дверью, на балконах или у окон, устроив коллективные аплодисменты, крики и биение в кастрюли и сковородки, чтобы выразить благодарность тем, кто борется с COVID-19 на передовой.

Мы никогда не должны забывать, что даже в глобализованном мире нам нужны корни наших местных сообществ, чтобы быть сильными. Если мы хотим опираться на солидарность, которую многие из нас испытали в наших районах во время пандемии, а также выразить благодарность всем тем местным торговцам, которые кормили и снабжали нас во время изоляции, это означает, что мы должны взять на себя обязательства. Сообщество – это то, что мы должны активно создавать совместно, чтобы все мы чувствовали его преимущества.

Мы должны поддерживать наши местные кафе, даже если это означает платить немного больше, рассматривая это как общественный налог – небольшую цену, которую нужно заплатить, чтобы помочь защитить и накормить наш район. Нам нужно совершать покупки, хотя бы иногда, в местных магазинах, а не в интернете, держа в уме, что без наших закупок они не смогут оставаться на плаву.

Ни наш местный общественный центр, ни наша местная главная улица никогда не смогут выполнить свои общественные обязательства, если мы все не воспользуемся возможностями, которые они предоставляют, для взаимодействия с нашим более широким сообществом. Я знаю, что именно над этим я должна работать, чтобы стать лучше.

В более общем плане, если мы хотим, чтобы наша местная среда казалась живой и гостеприимной, нам нужно больше взаимодействовать с окружающими физически, лицом к лицу. Сбавить обороты. Почувствуйте этот ритм, эту паузу. Улыбайтесь. Заводите беседы. Даже если, как на момент написания статьи, нам по-прежнему приходится соблюдать социальную дистанцию, даже если наши улыбки по-прежнему скрыты нашими масками, даже если личное человеческое общение теперь нас пугает. Сейчас, более чем когда-либо, мы должны быть готовы пойти на неудобства ради поддержки наших сообществ и людей в них, и приложить сознательные усилия, чтобы протянуть руку тем среди нас, кто наиболее одинок.

Для этого мы можем черпать вдохновение у таких людей, как Эллисон Оуэн-Джонс, которая в мае 2019 года заметила пожилого мужчину, сидящего в одиночестве на скамейке в парке в ее родном городе Кардиффе. Сорок минут люди занимались своими городскими делами, не обращая на него внимания. «Была какая-то британская замкнутость, которая заставила меня подумать, что он может счесть меня странной, если я сяду рядом с ним», – позже сказала она журналистам из BBC. «Было бы неплохо, если бы был простой способ сообщить людям, что вы открыты для беседы, – подумала я. – Поэтому мне пришла в голову идея повесить табличку, которая открывала бы людям такую возможность. Она гласила: “Рад поболтать на скамейке. Сядьте здесь, если не возражаете, что кто-нибудь остановится, чтобы поздороваться”».

И люди пользовались такой возможностью. Мало того, Оуэн-Джонс в конечном итоге работала с местной благотворительной организацией и полицией, чтобы установить такие скамейки «Рад поболтать» на постоянной основе по всему Кардиффу. Это был больше, чем просто способ заставить людей говорить друг с другом: это помогало людям чувствовать, что их слушают и видят, особенно тем, кого обычно не замечают. Как выразилась Оуэн-Джонс: «Внезапно вы перестали быть невидимым».

Шотландский эрудит Дэвид Брюстер был одним из самых выдающихся ученых в эпоху Английского Регентства. Бывший вундеркинд из Эдинбургского университета, он всю жизнь увлекался оптическими устройствами и сконструировал свой первый телескоп в возрасте десяти лет. Евангелист всем сердцем, он сначала сделал карьеру в Шотландской церкви, но обнаружил, что публичные выступления слишком тяжелые; однажды он потерял сознание на званом обеде, когда его пригласили произнести молитву. Вместо этого он обратился к другому виду евангелизации: евангелизму для науки. В 1817 году Брюстер – к тому времени член Королевского общества и обладатель престижной медали Копли за вклад в области оптики – запатентовал «философскую игрушку», в которой использовались угловые зеркала и маленькие кусочки цветного стекла для создания красивых симметричных форм. Он надеялся, что это устройство позволит людям развлекаться, одновременно наблюдая за чудесами науки.

Изобретение Брюстера, калейдоскоп – от греческого kalos (красивый) и eidos (вид) – превзошло его самые смелые мечты. Почти в одночасье Британию охватила «калейдоскопомания».

– восклицала «Литературная панорама и Национальный реестр» в 1819 году. Сара Кольридж, дочь-подросток поэта Сэмюэля Тейлора Кольриджа, была среди многих любителей этого инструмента. После того как посетитель привез с собой из Лондона эту «очень любопытную игрушку», она с энтузиазмом сказала своей подруге и жительнице Озерного края Доре Вордсворт: «Смотришь в полую трубку и видишь на конце маленькие кусочки стекла всевозможных красивых форм. Эти формы меняются так часто, как ты встряхиваешь трубку. И если ты будешь трясти хоть сто лет, ты все равно никогда больше не увидишь то же самое».

«Калейдоскопомания» быстро распространилась на европейский континент и за его пределы. Брюстер подсчитал, что в течение трех месяцев в Лондоне и Париже было продано 200 000 штук, и «большие партии из них были отправлены за границу, особенно в Ост-Индию». Вскоре американские журналы были заполнены статьями о новом чудесном изобретении. «Эта красивая маленькая игрушка с ее чудесными чарами света и цвета распространилась по Европе и Америке с фурором, в который сейчас трудно поверить», – вспоминала дочь Брюстера Маргарет Гордон.

Однако для Брюстера массовая популярность калейдоскопа – то, что сегодня мы бы назвали «вирусным успехом», – была горько-сладким опытом. Ранняя жертва пиратства, он едва заработал на этом изобретении. Как только он стал партнером лондонских производителей, рынок заполонили дешевые подделки. Более того, его невинная игрушка вскоре стала вызывать критику за то, что безжалостно удерживала внимание людей. Комментируя всепоглощающий характер этой причуды, «Литературная панорама и Национальный реестр» с насмешкой заметили, что «каждый мальчишка на улице изучает свой калейдоскоп, хотя и бьется головой о стену». Изображение того времени под названием La Kaleidoscomanie où les Amateurs de bijoux Anglais (Калейдоскопомания или английские любители драгоценностей) подхватывает эту тему, изображая людей, приклеенных к своим калейдоскопам, настолько увлеченных, что они даже не замечают, как за их спутниками ухаживают за их спинами.

Как сказал Перси Биши Шелли в 1818 году, когда его друг и биограф Томас Джефферсон Хогг прислал ему инструкции по изготовлению калейдоскопа: «Ваш калейдоскоп распространился, как чума в Ливорно. Я слышал, что все население предалось калейдоскопизму».

Перенесемся на два века вперед, и я уверена, вы знаете, к чему я веду. Революция, которую Стив Джобс запустил в 2007 году, выпустив iPhone, означает, что у большинства из нас теперь в карманах есть современный калейдоскоп. Такой, который намного мощнее и используется гораздо более одержимо, чем популярная игрушка Дэвида Брюстера.

Двести двадцать один. Это количество раз, которое мы проверяем свои телефоны в среднем каждый день. В сумме это составляет примерно три часа и пятнадцать минут среднего ежедневного использования, почти 1200 часов в год. Около половины подростков сейчас онлайн «почти постоянно». Треть взрослых по всему миру проверяют свои телефоны в течение пяти минут после пробуждения. Многие из нас (мы знаем, кто именно) так же поступают, если просыпаются посреди ночи.

Цифровое отвлечение стало настолько серьезным, что в Сиднее, Тель-Авиве и Сеуле, городах с особенно высоким уровнем использования смартфонов, градостроители предприняли решительные шаги для обеспечения общественной безопасности. На тротуарах установлены светофоры «Стой/Иди», чтобы пешеходы могли видеть, безопасно ли переходить дорогу, не отрывая глаз от своих экранов. На одной из дорог в Сеуле даже установлены лазеры на переходах, которые вызывают уведомление на смартфоне «зомби-пешехода», предупреждая его о том, что он вот-вот попадет на автомобильную дорогу. Это новшество, несомненно, вдохновлено тем фактом, что за пять лет испытаний светофоров «Стой/Иди» в Южной Корее количество травм среди пешеходов снизилось на 20 %, а количество смертельных исходов – на 40 %. Кажется, что для некоторых из нас бесконечные потоки контента на наших смартфонах более привлекательны, чем гарантия того, что нас не собьет машина.

Конечно, я не первая, кто обращает внимание на количество времени, которое мы проводим в своих телефонах. И это не просто поверхностное рассуждение, атака луддитов на эти маленькие компьютеры в наших карманах. Вопросы, которые я задаю, весьма специфичны: насколько важны эти устройства для кризиса одиночества двадцать первого века? И что отличает эту инновацию в коммуникации двадцать первого века от тех, что были раньше?

В конце концов

В Древней Греции Сократ предупреждал, что процесс письма «вызывает забвение в умах тех, кто научится им пользоваться, потому что они не будут тренировать свою память». В пятнадцатом веке бенедиктинский аббат и эрудит Иоганнес Тритемиус ругал монахов за то, что они отказались от ручного копирования в пользу печатного станка Гутенберга, полагая, что точность и знание в результате исчезнут (однако свое собственное осуждение он напечатал – это был единственный способ заставить кого-нибудь прочитать это). При этом в 1907 году автор The New York Times сетовал на то, что «повсеместное использование телефона вместо того, чтобы поощрять любезность и учтивость, является средством быстрого вымирания того немногого, что у нас осталось».

Однако существует фундаментальная разница между нашим нынешним использованием смартфонов и коммуникационными инновациями прошлых веков. Проще говоря, это степень нашей привязанности к ним. В прошлом мы могли брать трубку всего несколько раз в день. Сегодня, как очки на нашем лице, присутствие которых мы больше не замечаем, наши телефоны фактически стали частью нас. Как мы увидим, это не «счастливая случайность». Крупные корпоративные монстры нашего цифрового века очень усердно работали над тем, чтобы это было так.

Именно это состояние перманентной связи делает использование нашего телефона и социальных сетей уникальным, как ничто другое в истории человечества, и оно очень глубоко способствует уникальной природе кризиса одиночества этого века.

Потому что не только занятость и ритм городской жизни мешают нам улыбнуться другому пациенту в приемной врача или кивнуть другому пассажиру в автобусе, и даже не современные социальные нормы. Каждый момент, когда мы пользуемся нашими телефонами, прокручиваем новостную ленту, смотрим видео, читаем твиты, комментируем фотографии, мы не присутствуем с теми, кто нас окружает, лишая себя множества ежедневных социальных взаимодействий, которые заставляют нас чувствовать себя частью более широкого общества – тех небольших моментов чувств, увиденных и подтвержденных, которые, как мы видели, действительно имеют значение. Просто наличие смартфона меняет наше поведение и то, как мы взаимодействуем с окружающим миром. В недавнем исследовании было обнаружено, что незнакомцы значительно меньше улыбаются друг другу, когда у них с собой смартфоны.

Еще большее беспокойство вызывает то, насколько наши устройства отдаляют нас от людей, которых мы уже знаем, включая тех, кого мы любим и о ком заботимся. Поскольку все время, которое мы проводим в наших устройствах, – это также время, когда мы не присутствуем с нашими друзьями, нашими коллегами, нашими любимыми, нашими детьми. Никогда раньше мы не были так постоянно отвлечены, и никогда еще так много из нас одновременно не страдали.

В крайнем случае последствия этого постоянного пристрастного внимания могут быть трагическими. В последние годы было несколько случаев смерти младенцев из-за того, что их родители были слишком поглащены телефонами. В одном из случаев в округе Паркер, штат Техас, убитая горем мать заявила, что оставила свою 8-месячную дочь в ванне «всего на пару минут», пока ухаживала за другим ребенком. Когда полиция проанализировала ее телефон, они обнаружили, что она провела более восемнадцати минут в Facebook, пока ее ребенок лежал мертвым в ванне.

Это, конечно, случаи крайнего пренебрежения, но мы все видели маленьких детей, которых игнорировали, когда их опекун писал сообщения, играл в игры или листал свои социальные сети. Мы все видели отцов на выходных в парке, игнорирующих своих детей на качелях, пока они разговаривают по телефону, мы все видели семьи в ресторанах, которые не разговаривали друг с другом, потому что каждый был полностью поглощен своим собственным устройством. Такое поведение имеет далеко идущие последствия.

Крис Калланд – ведущий эксперт по детскому развитию. Бывшая учительница, теперь она консультирует школы и детские сады по всей Великобритании и проявляет особый интерес к воспитанию детей. Работа Калланд привела ее к тревожному выводу: все больше детей, поступающих сегодня в школу, все чаще испытывают недостаток в фундаментальных навыках межличностного общения, а также не обладают базовыми языковыми способностями для своего возраста. Она считает, что в основе проблемы лежат телефоны: постоянный скроллинг отвлекает родителей от общения с детьми и, в свою очередь, мешает им привить детям жизненно важные навыки общения.

Деятельность Калланд по исправлению этого просто поразительна. В одном детском саду она даже раздала родителям сценарии, которым они должны следовать, чтобы помочь им взаимодействовать со своими детьми. «Расскажи мне о чем-нибудь приятном, что ты сегодня сделал» – это мучительно очевидная подсказка; «Посмотри на эту собаку» – другая. Она также предложила развесить в детской комнате фотографии телефонов, перечеркнутые красными линиями, предупреждая родителей, чтобы они переосмыслили свои отношения с технологиями и контролировали их использование на месте.

У детей нарушены не только коммуникативные навыки. Предварительные исследования показывают, что

Было обнаружено, что затронуты и обычно менее измеряемые аспекты развития ребенка, от эмоциональной привязанности («почему мама любит свой телефон больше, чем меня?») до эмоциональной устойчивости. Есть также свидетельства того, что дети, чьи родители отвлекаются на телефоны, с большей вероятностью устраивают истерики, испытывают трудности с контролем сильных негативных чувств, таких как гнев, или проявляют обиженное поведение, когда их просьбы не выполняются. Как и лингвистическая компетентность, эти эмоциональные эффекты сохраняются намного дольше тех ранних лет, когда дети учатся ориентироваться в отношениях между родителями и детьми: подростки, которые считают, что их родители больше отвлекаются на цифровые устройства, сообщают о меньшей родительской «теплоте» и более склонны к развитию тревоги и депрессии.

Конечно, дети не единственные, кого игнорируют. Подумайте, сколько раз вы лежали в постели рядом со своим партнером и каждый из вас листал ленту на своем телефоне. Или о тех рабочих звонках, на которые вы ответили, одновременно проверяя Twitter. Или вспомните те времена, когда вы решили смотреть Netflix в наушниках, а не разговаривать с соседом по квартире, или все то время и усилия, которые вы потратили на создание идеального праздничного фото в Instagram – время, которое вы могли бы потратить на общение с тем, с кем бы вы ни отдыхали, создавая воспоминания, которые свяжут вас и помогут построить долгосрочную связь.

Я так же виновна, как и все остальные.

Мы присутствуем, и все же нас нет, мы вместе и все же одни.

Что касается нашей способности сопереживать, отвлекающая природа смартфонов значительно подрывает этот важнейший навык, который помогает нам понимать друг друга и общаться друг с другом. Это потому, что они фрагментируют наше внимание, создавая расколотое «я», застрявшее между физической реальностью интимного личного разговора и десятками, а может быть, даже сотнями текстовых и графических разговоров, происходящих одновременно на наших экранах. Когда нас тянет в стольких разных направлениях, почти невозможно уделить тем, кто перед нами, все наше внимание и сострадание в полном объеме или увидеть вещи с их точки зрения.

Удивительно то, что нам даже не нужно использовать наши телефоны, чтобы они имели такой эффект. Обсервационное исследование ста пар, болтающих в кафе в Вашингтоне, округ Колумбия, показало, что, когда смартфон кладут между парой на стол или даже просто кто-то из них держит его в одной руке, пары чувствуют себя менее близкими друг к другу, менее чуткими.

Это вызывает особую тревогу, поскольку эмпатию, как и демократию, необходимо практиковать. Без регулярного использования она атрофируется.

Смартфоны противоречат эмпатии не только в том, что они отвлекают внимание. Когда в рамках исследования, проведенного Калифорнийским университетом в Беркли в 2017 году, людей попросили оценить, насколько «человечными» были другие люди, основываясь на их мнениях по спорным политическим темам, исследователи обнаружили, что их оценки определялись не только тем, согласны ли оценщики с высказанным мнением, но также, в значительной степени, с помощью средства – видео, аудио или текста – с помощью которого мнение было выражено.

Это было особенно сильно заметно, когда все, что оценщик должен был оценить, была письменная стенограмма мнений говорящего. Как выразился профессор Стэнфорда Джамиль Заки, «урезанные взаимодействия делают доступ к эмпатии затрудненным».

Это вызывает тревогу, поскольку за последнее десятилетие явная тенденция была только в одном направлении: к еще более урезанным взаимодействиям. Особенно это касалось молодежи. Глобальный опрос 4000 человек в возрасте от 18 до 34 лет в США, Великобритании, Германии, Франции, Австралии и Японии, проведенный в 2018 году, показал, что 75 % предпочитают общаться с помощью текстовых сообщений, а не телефонных звонков, причем сами эти обмены становятся все более ограниченными, в основном с помощью шаблонов функционального дизайна. Относительная сложность набора текста на смартфоне (несмотря на автозамену и интеллектуальный ввод текста) побуждает нас писать письма еще короче. Ограничение количества символов в Twitter требует, чтобы мы говорили кричаще, кратко и без нюансов. Тот факт, что когда мы публикуем более короткие сообщения на Facebook, у нас больше шансов получить ответ (сообщения менее восьмидесяти символов получают на 66 % больше «взаимодействия»), побуждает нас к саморедактированию. И если вы можете выразить себя одним касанием, чтобы поставить «нравится» сообщению, зачем вообще тратить энергию на слова?

Локадаун все изменил. За одну ночь популярность скромного телефонного звонка резко возросла. В США объем ежедневных звонков в апреле 2020 года удвоился по сравнению со средними показателями за последнее время; средняя продолжительность разговора увеличилась на 33 %. Даже молодежь изменила тактику. 20-летняя Эмили Лансия, студентка первого курса колледжа, рассказала, как, прогуливаясь по кампусу, она решила позвонить своему лучшему другу детства, тому, с кем она переписывается почти каждый день, но никогда раньше не звонила. В Великобритании оператор мобильной связи O2 сообщил, что четверть его клиентов в возрасте от 18 до 24 лет впервые позвонили другу после начала карантина в марте.

Видеозвонки, конечно, были еще одним крупным бенефициаром локдауна. Общее число случаев загрузки Zoom, Houseparty и Skype выросло в геометрической прогрессии в марте 2020 года, поскольку вечеринки, викторины и деловые встречи перешли на видео. В Microsoft Teams в этом месяце количество видеозвонков выросло более чем на 1000 %. Некоторые пары даже начали встречаться с помощью видео, «видя» друг друга только на экране.

Степень, в которой наш аппетит к голосовому и видеообмену сохраняется после непосредственного кризиса, на данный момент невозможно предсказать с какой-либо уверенностью, хотя вполне вероятно, что ориентированные на бизнес видеовстречи будут продолжаться в течение некоторого времени, учитывая требования социального дистанцирования и ограничения на путешествия. Но по мере того как мы делаем выбор в отношении нашего взаимодействия, выходя из пандемического кризиса,

Как многие из нас обнаружили во время самоизоляции, даже видео – наименее урезанная форма виртуального взаимодействия – хоть и лучше, чем ничего, все же поразительно неудовлетворительна.

Это в основном из-за решающей роли, которую наши лица играют в создании эмпатии и связи. Они не только являются самым важным источником невербальной информации, которую мы имеем при взаимодействии с другими людьми (наши эмоции, наши мысли, наши намерения отображаются на них), но эволюционные биологи считают, что пластичность нашего лица – его способность передавать нюансы выражения лица с использованием сотен мышц – развились именно для того, чтобы ранние приматы больше сотрудничали и помогали друг другу.

Наука подтверждает это: сканирование МРТ показывает, что при личном общении мы не просто подсознательно подражаем друг другу, но электронные волны в частях нашего мозга на самом деле синхронизируются. Как объясняет доктор Хелен Рисс, автор книги «Эффект эмпатии»: «когда мы находимся в присутствии кого-то, кто испытывает эмоцию, мы улавливаем это, потому что эмоции других людей, выражения лица и переживания боли фактически отображаются в мозгу наблюдателя, в нашем собственном мозгу». Например, когда мы видим, как кто-то другой плачет, это активирует, хотя бы слегка, ту же область нашего мозга, которая активируется, когда мы испытываем грусть. «Вот почему нам грустно, когда мы находимся в присутствии кого-то, кто сильно плачет или опечален, или почему положительные чувства, такие как радостное возбуждение, заразительны. На самом деле есть нейробиологическое обоснование того, что “большинство чувств взаимны”».

Это отзеркаливание необходимо для связи и сопереживания. Проблема в том, что видео, по крайней мере в его нынешнем часто дергающемся, несинхронизированном, зависающем и размытом виде, лишает нас обоих возможности правильно видеть друг друга – известно, что терапевты, проводящие онлайн-сеансы, просят своих клиентов преувеличивать их невербальное поведение для более эффективного общения и беспрепятственной синхронизации. Это особенно важно, потому что слишком часто те, с кем мы общаемся, даже не смотрят нам в глаза либо из-за угла камеры, либо потому, что вместо этого они смотрят на свое изображение на экране.

Поэтому неудивительно, что после видеообмена мы можем чувствовать себя несколько неудовлетворенными, а в некоторых случаях даже более изолированными или оторванными, чем раньше. Как говорит Шерил Брахнам, профессор кафедры информационных технологий и кибербезопасности Университета штата Миссури в Спрингфилде:

текстуры и консерванты. Если съедите много, то не будете чувствовать себя хорошо».

Добавьте к этому тот факт, что электронная почта и текстовые сообщения – это чашки Петри непонимания. Исследование, проведенное в 2016 году Миннесотским университетом, показало, что люди, смотрящие на один и тот же смайлик, в четверти случаев расходятся во мнениях относительно его значения, открывая шлюзы для недопонимания. Точно так же ряд исследований показал, что сарказм в электронных письмах часто принимается за серьезность, а энтузиазм часто воспринимается как насмешка. Даже гнев, наиболее узнаваемую из текстовых эмоций, трудно точно определить, в том числе в разговорах с близкими друзьями.

Таким образом, когда дело доходит до эмоциональной вовлеченности, эмпатии и понимания, новые цифровые формы общения этого века имеют серьезные изъяны и недостатки, которые подрывают качество нашего диалога и, следовательно, качество наших отношений. Они представляют собой деградировавшую замену общению и проведению времени с людьми, которые нам небезразличны, и играют значительную роль в нашем коллективном состоянии разъединения.

Во многих отношениях более тревожным является то, что влияние наших смартфонов все больше ставит под угрозу наши коммуникативные навыки, даже когда мы находимся лицом к лицу друг с другом. Особенно это касается молодежи.

Впервые я узнала об этом на ужине, сидя рядом с президентом одного из американских университетов Лиги плюща несколько лет назад. К моему удивлению, он сказал мне, что его настолько беспокоило, что многие из его новых студентов, прибывающих в колледж, неспособны прочитать даже самые очевидные подсказки в беседах с глазу на глаз, поэтому он решил ввести дополнительные занятия «Как читать лица».

В Бостонском колледже один проницательный профессор выбрал другую стратегию. Керри Кронин, также обеспокоенная тем, что ее ученикам становится все труднее общаться лицом к лицу, предложила им уникальный способ улучшить эти навыки. Она предоставила им возможность заработать дополнительные баллы, если они пригласят кого-нибудь на свидание лично.

Кронин, которая ведет курсы по отношениям, духовности, этике и личностному развитию, пришла к этой идее после лекции о культуре знакомств в кампусе, когда вместо того, чтобы задавать вопросы о сексе и близости, которые она ожидала, студенты выразили любопытство к чему-то гораздо более простому: «Как вы приглашаете кого-то на свидание?» Она поняла, что

Поэтому она решила вмешаться.

Кронин предоставила своим ученикам двадцать два основных правила, которых они должны были придерживаться, чтобы успешно выполнить задание. Правила, которые были разработаны, чтобы помочь ее ученикам наладить отношения с человеком, с которым они собираются на свидание, без цифровых костылей, таких как приложения для знакомств, социальные сети или культура анонимных знакомств, которая стала настолько привычной. Студенты должны были пригласить кого-то на свидание лично, а не текстом, и фактически пройти через это, не допустив внезапного обрывания связи. Свидание не могло быть в кинотеатре, и оно не могло быть связано с алкоголем или физическими прикосновениями, кроме дружеских объятий. Другими словами, нельзя убегать от настоящего общения: не прятаться в затемненном кинотеатре, не употреблять алкоголь для храбрости и не отказываться от разговора, просто «заигрывая». Свидание должно было включать в себя настоящий разговор с кем-то, включая неловкость, бабочек и мандраж.

Кронин также рекомендовала учащимся заранее подготовить список из трех или четырех вопросов, а также двух или трех тем для облегчения беседы. Она также стремилась внушить им, что затишье в разговоре естественно. Поколению, для которого общение и развлечения в социальных сетях являются постоянными и востребованными, ей нужно было объяснить, что в реальной жизни тоже есть места для тишины.

Проблема личного знакомства для поколения, настолько привыкшего к общению через смартфоны, что они, как выразился один студент, «боятся человеческого общения», не ограничивается посетителями Бостонского колледжа. Wikihow, сайт, обычно предлагающий серию конкретных шагов для решения таких задач, как «Как написать эссе», «Что делать, если вы отравились пищей» или «Как не пускать домашних животных на мебель», теперь также предоставляет краткое руководство «Как пригласить кого-то в реальной жизни»… в «12 шагах (с картинками)».

Точно так же, как калькулятор уничтожил нашу коллективную способность к арифметике в уме, революция в области цифровых коммуникаций рискует лишить нас возможности эффективно общаться лично. Оказывается, в предупреждении Сократа «используй или потеряешь» все-таки что-то есть.

Есть признаки того, что этот дефицит коммуникативных навыков проявляется в еще более молодом возрасте. Как обнаружил Крис Калланд, на детей влияет не только использование смартфонов их родителями. Еще в 2010 году проект PEACH в Бристольском университете установил, что в группе из 1000 10– и 11-летних детей те дети, которые проводили более двух часов в день перед экраном (телевизором или компьютером), были более склонны испытывать трудности с выражением своих эмоций. В 2011 году детский психолог из Нью-Йорка Мелисса Ортега заметила, что ее маленькие пациенты используют свои телефоны в качестве стратегии избегания, уклоняясь от ее вопросов о том, как они себя чувствуют, постоянно проверяя текстовые сообщения. В 2012 году обсервационное исследование более 600 учителей от детского сада до старшей школы в Соединенных Штатах показало, что широкое использование медиа (под медиа понимается как телешоу, музыка, видеоигры, текстовые сообщения, iPod, игры для мобильных телефонов, сайты социальных сетей, приложения, компьютерные программы, онлайн-видео и веб-сайты, которые учащиеся используют для развлечения) влияли на поведение и отношение учеников. Даже в детском саду детям «не хватает социальных и игровых навыков, потому что они настолько заняты использованием средств массовой информации, что не знают, как взаимодействовать лицом к лицу с другими людьми», – сообщил один учитель. Совсем недавно в канадском исследовании 2019 года, в котором участвовал 251 ребенок в возрасте от одного до четырех лет, исследователи обнаружили, что чем больше времени они проводят у своих экранов, тем меньше они способны понимать чувства других детей, тем меньше они помогают другим детям и тем более деструктивным было их поведение. Другое исследование 2019 года, на этот раз норвежское, в котором приняли участие почти 1000 детей в возрасте от 4 до 8 лет, показало, что активное использование экрана в возрасте 4 лет предсказывает более низкий уровень понимания эмоций, когда эти дети достигают 6 лет, по сравнению с детьми, которые не использовали экраны так часто.

и, как всегда, есть некоторые противоречивые мнения, а также свидетельства того, что время, проведенное вдали от экранов, улучшает способности детей выстраивать отношения.

В исследовании, проведенном учеными из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, группа 10– и 11-летних детей провела пять дней в лагере на открытой природе, где у них не было доступа к цифровым медиа – смартфонам, телевизору или интернету. И до, и после им давали простые тесты, такие как определение эмоций, выражаемых людьми на фотографиях и видео. Всего через пять дней без экрана они продемонстрировали заметные улучшения в распознавании невербальных эмоциональных сигналов, таких как выражение лица, язык тела и жесты, а также в определении того, что чувствуют люди на фотографиях и видео, как по сравнению с их предыдущими показателями, так и по сравнению с их группой сверстников, которые остались дома перед экранами. Исследователи полагают, что это произошло из-за того, что дети, лишенные своих экранов, должны были проводить значительно больше времени, общаясь со своими сверстниками и взрослыми лицом к лицу. «Вы не можете выучить невербальные эмоциональные сигналы с экрана так, как вы можете выучить их при личном общении», – объяснила ведущая исследования Ялда Т. Ульс.

Хотя предостережения о детях и экранах выносились еще с 1950-х годов, когда телевизоры вошли в дома людей, проблема, вероятно, снова будет масштабной. В то время как в прошлом доступ детей к экрану был ограничен по времени, сегодня половина детей в возрасте десяти лет (это данные по Великобритании, но аналогичная картина и в других странах с более высоким уровнем дохода) имеют собственный смартфон. Больше половины держат их у своей кровати, когда спят. Проблема заключается в вездесущности и всемогуществе наших устройств в сочетании с тем фактом, что подчиняющая природа наших экранов часто вытесняет более качественные личные взаимодействия, которые мы могли бы иметь вместо этого.

Помня об этом,

Они являются одной из групп, которые, скорее всего, запретят использование смартфонов среди своих детей и отправят их в школы без экранов. Стив Джобс, как известно, ограничивал количество технологий, которые его дети использовали дома, в то время как Билл Гейтс не разрешал своим детям покупать мобильные телефоны до 14 лет, и даже тогда устанавливал строгие ограничения на время, проводимое за экраном. Еще в 2011 году The New York Times сообщила о растущей популярности систем обучения на основе опыта без использования экранов, таких как вальдорфские школы в Силиконовой долине и других районах, густонаселенных руководителями технических служб и их семьями. Многие порядочные родители из Силиконовой долины в настоящее время доходят до того, что включают в контракты своих нянь пункт, в котором они обещают не использовать свои телефоны в личных целях перед детьми. Лицемерие, конечно, слишком очевидно – некоторые из этих родителей не только работают в компаниях, ответственных за создание таких устройств, вызывающих такое привыкание, многие родители приходят домой и остаются приклеены к своим телефонам, и они не слышат и слова из того, что хотят сказать их дети», – говорит Шеннон Циммерман, работающая няней в Сан-Хосе.

В то время как самые богатые могут платить за то, чтобы их дети вели жизнь с ограниченным доступом к экрану, нанимая людей, обеспечивающих уход, вместо того чтобы посадить своих детей перед планшетом, для подавляющего большинства семей это нереальный вариант. Американские дети из малообеспеченных семей (от 8 до 12 лет), которые не могут позволить себе внеклассные мероприятия и внеклассные занятия, проводят у экрана примерно на два часа в день больше, чем их обеспеченные сверстники. Из разговоров с учителями в Великобритании выявляется аналогичная динамика.

В то время, когда самые богатые родители активно пытаются сократить количество экранного времени, которое проводят их дети, а самые престижные колледжи проводят курсы по обучению чтению лиц, мы не можем допустить возникновения нового разрыва, в результате которого богатые дети становятся более квалифицированными в эмпатии и общении, а дети из бедных семей рискуют быть еще менее способными к эффективному общению. Для нашего коллективного будущего абсолютно необходимо, чтобы все дети сохранили эти важные навыки. Это означает, что внеклассные мероприятия должны быть доступны для детей с любым уровнем дохода, а также чтобы тенденция к обучению с экранами в школе не происходила за счет личных уроков, поддержки и взаимодействия.

Слишком много времени, проведенного за нашими экранами, явно не идет нам на пользу. Проблема в том, что даже если мы это знаем, сопротивление желанию взять трубку телефона требует такого уровня самоотверженности и силы воли, которые многим из нас трудно найти. Это из-за того, насколько мы зависимы от наших цифровых устройств.

Среди детей зависимость, пожалуй, наиболее очевидна. Одна учительница в Индианаполисе теперь держит конфискованные телефоны учеников в прозрачном пластиковом пакете на талии, у всех на виду, чтобы облегчить симптомы разлуки; другие установили зарядные устройства в классах, чтобы побудить учащихся расстаться со своими устройствами и гарантировать, что они останутся в поле зрения. Способность ученика контролировать свою зависимость от смартфона во время уроков может даже привести к особым преимуществам:

Тем не менее мы, взрослые, часто отрицаем, насколько мы зависимы. Рассмотрите эти вопросы. Вы когда-нибудь чувствовали, что должны сократить время, проводимое в телефоне? Вас когда-нибудь раздражали люди, критикуя то, сколько времени вы проводите в телефоне? Вы когда-нибудь чувствовали себя плохо или виноватым из-за того, что много времени проводите в телефоне? Вы первым делом тянетесь к телефону, когда просыпаетесь? Если вы ответили утвердительно хотя бы на два из этих вопросов, зависимость вполне может быть подходящим термином для того, что вы испытываете. Поскольку эти вопросы основаны на вопроснике CAGE – инструменте скрининга из четырех вопросов, широко используемом в больницах, центрах первичной медико-санитарной помощи и реабилитационных клиниках для выявления потенциальных проблем с алкоголем.

Но почему именно мы так зависим от наших телефонов? Пришло время посадить гигантов социальных сетей Кремниевой долины на скамью подсудимых. Платформы социальных сетей, как и игровые автоматы, были специально разработаны для того, чтобы мы постоянно пролистывали, смотрели, лайкали и обновляли информацию в надежде найти подтверждение, эхо, повышение уверенности, взаимное влечение и даже любовь. Каждый шрифт, каждая конфигурация экрана, каждый социальносфокусированный оттенок, каждая едва заметная анимация, каждый пиксель того, что мы видим на экране, были активно настроены, чтобы держать нас всегда на связи и приковывать внимание. На самом деле в 2017 году бывший президент Facebook Шон Паркер прямо заявил новостной компании Axios, что центральным вопросом, который двигал Facebook в первые дни его существования, был: «Как нам сделать так, чтобы мы могли использовать как можно больше вашего времени и сознательного внимания?»

– одному Богу известно, что это делает с мозгами наших детей».

Это зависимость делает нас одинокими, хотя, конечно, не во всех случаях. Важно признать, что для некоторых людей эти виртуальные обмены более низкого качества все же лучше, чем те, к которым они могут получить доступ где-нибудь поблизости лично. Будь то ребенок в маленьком городке в Айдахо, который благодаря новым друзьям из далеких мест в Twitter не чувствует себя таким одиноким, или филиппинский рабочий-мигрант, который каждый день использует Facebook, чтобы оставаться на связи со своими детьми дома, или страдающий кистозным фиброзом, который не знает никого в своем районе с этим заболеванием, но нашел утешение в онлайн-группах поддержки, или бабушка, которая благодаря Instagram может оставаться на связи со своими внуками так, как она не могла раньше, – социальные сети могут обеспечить некоторую связь с сообществом, которого у них иначе не было бы. И, как мы видели во время локдауна, иногда они могут обеспечить жизненно важные сообщения и снять остроту изоляции.

Тем не менее многочисленные исследования, проведенные за последнее десятилетие, установили четкую связь между использованием социальных сетей и одиночеством. Одно исследование показало, например, что подростки, чаще пользующиеся социальными сетями, сообщали о большем одиночестве, чем их сверстники. Другое обнаружило, что на каждые 10 % роста негативного опыта в социальных сетях студенты колледжа сообщали о 13 % увеличения одиночества. Третье исследование показало, что в 2010-х годах американские подростки общались лично на целый час меньше каждый день (в среднем), чем в 1980-х годах, и исследователи прямо связали эту тенденцию с увеличением использования социальных сетей. Они также отметили, что подростковое одиночество резко возросло после 2011 года – того же года, когда число подростков, владеющих смартфонами, начало стремительно расти. Если в 2011 году только 23 % подростков в США владели смартфоном, то к 2018 году этот показатель вырос до 95 %.

Проблема заключалась в том, что, хотя эти исследования показали, что использование социальных сетей и одиночество связаны, почти каждое из них затруднялось определить причинно-следственную связь. Другими словами, используют ли одинокие люди больше социальные сети или социальные сети действительно вызывают одиночество?

Недавно два знаковых исследования попытались ответить на этот самый вопрос. Важно отметить, что участников не просто просили сообщить о своих привычках в социальных сетях, вместо этого они были направлены исследователями на их активное изменение. Это означало, что влияние этих изменений на их поведение и настроение можно было непосредственно наблюдать и сравнивать, а также можно было установить причинно-следственную связь.

Результаты были поучительными. Одно из исследований показало, что ограничение Snapchat и Instagram, а также Facebook до десяти минут на платформу в день привело к значительному снижению одиночества. Другой, золотой эталон исследования почти 3000 человек, в котором в течение двух месяцев половина участников использовала Facebook как обычно, а другая половина – группа «Лечения» – полностью деактивировала свои учетные записи Facebook, обнаружил, что группа, которая деактивировала Facebook, не просто использовала время, которое они потратили бы на этой платформе, на другие веб-сайты. Вместо этого они в целом меньше пользовались интернетом и проводили больше времени, общаясь с друзьями и семьей лично. А как они себя чувствовали? Они сообщили о большем счастье, большем удовлетворении жизнью, меньшем беспокойстве и в умеренной, но статистически значимой степени, меньшем одиночестве. Когда дело дошло до улучшения субъективного самочувствия, удаление Facebook оказалось на 40 % эффективнее посещения психотерапевта.

Проблемное влияние социальных сетей еще глубже. Это не просто загоняет нас в изолированные цифровые пузыри, которые вытесняют более насыщенные личные взаимодействия. Оно также заставляет мир чувствовать себя более враждебным, менее чутким и менее добрым. И это серьезно сказывается на нашем коллективном благополучии.

Троллинг – размещение заведомо оскорбительного или провокационного контента; доксинг – распространение личной информации, такой как домашний адрес, с целью преследования; сватинг – использование доксинговой информации для создания ложной ситуации с захватом заложников, что побуждает полицию направить группу спецназа и потенциально арестовать человека в его собственном доме.

Хотя платформы социальных сетей и позволяют нам делиться моментами счастья, их дизайн также способствует проявлению некоторых из худших элементов человеческой природы: оскорблений, издевательств, расизма, антисемитизма, гомофобии. Все подобные проявления находятся на подъеме. В 2018 году более половины взрослых британских интернет-пользователей сообщили, что видели в сети разжигающий ненависть контент, что на 6 % больше, чем годом ранее. В Великобритании каждая третья женщина подвергалась насилию в Facebook, а среди девушек в возрасте от 18 до 25 лет этот показатель увеличивается до 57 %. В течение 2016 года (последний год, за который имеются проверенные данные) антисемитский пост появлялся в социальных сетях в среднем каждые 83 секунды, и 80 % из них были в Twitter, Facebook или Instagram.

Нет никаких признаков того, что что-то из этого замедлится в ближайшее время.

Конечно, ненависть и жестокое обращение – явления не новые. Но что отличается, так это то, что социальные сети накачивают их в нашу жизнь новыми и уникальными тревожными способами, в масштабах, которые опять же просто беспрецедентны. И что действительно пугает, так это то, что пользователи вознаграждаются за это.

Конечно, это крошечная доза, но ее достаточно, чтобы мы возвращались за ней снова и снова. А вы знаете, какие посты обычно вызывают наибольшее количество ретвитов? Самые странные, экстремальные и ненавистные. Поместите слово «убить», «уничтожить», «нападение» или «убийство» в свой пост, и он будет ретвитнут почти на 20 % больше.

Хотя маловероятно, что стимуляция токсичного поведения была намерением основателей этих платформ, ясно то, что они быстро стали к ним терпимыми. Все дело в том, что возмущение и гнев лучше для бизнеса. Такие эмоции, вызывающие больше привыкания, чем доброта или позитив, поддерживают высокий трафик и пропускную способность, тем самым увеличивая вероятное количество кликов по рекламе, на чем компании, работающие в социальных сетях, зарабатывают свои деньги. Именно это влияние на конечный результат помогает объяснить, почему почти все, что привлекает внимание, допускается на этих платформах, каким бы темным, опасным или противоречивым оно ни было. Это аморальность нерегулируемого рынка в действии. Twitter, что примечательно, провел черту на песке 29 мая 2020 года, когда он спрятал ныне печально известный твит президента Трампа «когда начинается мародерство, начинается стрельба» за предупреждающим сообщением о том, что он пропагандирует насилие. Facebook, однако, оставил тот же самый пост на своей платформе. Их обоснование заключалось в том, что дело было не в морали, а в свободе самовыражения.

Такая искусственная этика, которая одновременно побуждает нас посылать еще более возмущенные и вызывающие разногласия сообщения и позволяет нам так легко находить общность в ненависти, влияет не только на взрослых. Для детей социальные сети также стали домом для жестокого обращения и издевательств в ужасающих масштабах. В Сингапуре три четверти подростков говорят, что подвергались издевательствам в интернете. В Великобритании 65 % учащихся сталкивались с формой кибербуллинга, а 7 % сталкиваются с ним «регулярно». А в недавнем опросе более 10 000 молодых людей в возрасте от 12 до 20 лет, проведенном в Великобритании, почти 70 % признались, что оскорбляли других людей в интернете: отправляли неприятные сообщения, публикуя ненавистные комментарии под вымышленным именем пользователя или делились чем-то с намерением высмеять кого-то еще.

Такие оскорбления могут иметь разрушительные последствия, но многие из нас не могли оценить, насколько разрушительными они являются, пока не получила широкую огласку смерть 12-летней британской жертвы кибербуллинга Джессики Скаттерсон, которая покончила с собой в 2019 году после потока оскорбительных сообщений в социальных сетях. Как заявил на дознании судмедэкперт, «уровень и интенсивность ее активности в социальных сетях, особенно в преддверии ее смерти, не могли не повлиять на ее мышление, ее душевное состояние».

Дети, конечно, всегда издевались и подвергались издевательствам. Но опять же, это вопрос масштаба. Поскольку в прошлом это психологическое насилие, как правило, ограничивалось детской площадкой, парком и классной комнатой, сегодня оно неизбежно преследует их 24/7, проникая в их дома и спальни. Более того, если раньше издевательства были публичными только в той мере, в какой другие были свидетелями их непосредственно в режиме реального времени, то сегодня позор жертвы виден всем, и остается навсегда запечатленный в их цифровом следе.

Социальные сети делают нас более одинокими не только потому, что все время, которое мы тратим на них, заставляет нас чувствовать себя менее связанными с окружающими, но и потому, что они делают общество в целом более злым и жестоким.

Наиболее очевидно, что одиночество ощущают те, кто находится на линии огня, кто чувствует как боль от жестокого обращения, так и чувство бессилия, которое с ним связано, поскольку цифровые свидетели не могут прийти им на помощь, а платформы социальных сетей ничего не делают, чтобы защитить их. Но более одиноко становится и всем нам тоже. Потому что точно так же, как дети, наблюдающие ссоры своих родителей или, что еще хуже, эпизоды домашнего насилия, часто становятся замкнутыми, социально тревожными и самоизолированными, то же самое применяется и в этом случае.

Более того, чем больше токсичности мы наблюдаем, тем меньше у нас веры в общество в целом. Как мы видели, это также имеет более широкие социальные и политические последствия. Ибо чем меньше мы доверяем друг другу, тем более эгоистичными и разделенными мы становимся.

Наш опыт общения в социальных сетях даже на повседневном уровне может заставить нас чувствовать себя одинокими, как показывает история Клаудии.

Выпускной класс. Школьный бал. Клаудия сидит дома на диване в пижаме и листает Facebook и Instagram. Ее друзья сказали, что они не поедут. «Переоценено», – согласились они. Затем появились фотографии в ее ленте. Ее друзья, одетые с иголочки для бала, смеются, тусуются, веселятся без нее. Никогда прежде она не чувствовала себя так ужасно, «такой ничтожной и одинокой». Она чувствовала себя настолько подавленной, что неделю отказывалась ходить в школу, вместо этого прячась в своей комнате. Оценки, занятия в школе, даже перспектива поступления в колледж казались второстепенными по сравнению с болью от слишком публичной изоляции. Встреча с друзьями казалась просто невозможной. «Зачем ходить в школу, если я невидима для всех?» – сказала она.

Вы, наверное, уже знакомы с фразой

Но история Клаудии о чем-то, возможно, гораздо более болезненном: о страхе, что она осталась без друзей в мире, где у всех остальных есть друзья. Это явление настолько распространено, что психологи начинают его изучать. Я называю это «BOMP»: вера в то, что другие более популярны. Как и FOMO, это чувство усугубляется социальными сетями, и оно слишком распространено.

BOMP может вызывать беспокойство в любом возрасте. Никогда не бывает приятно чувствовать себя социально неполноценным или исключенным. В самом деле, в своем исследовании я столкнулась со многими взрослыми, которые чувствовали себя непопулярными, потому что они пережили взрослую версию бального инцидента Клаудии – видели в интернете доказательства того, что старые школьные приятели встречались, чтобы выпить, куда их не приглашали, или семейную встречу, на которую их не позвали. В то время как раньше мы, возможно, так бы и не узнали, что были исключены из таких собраний, сегодня наше исключение бьет нас по лицу, в реальном времени, в ярком цвете с фильтрами, линзами и звуковыми эффектами.

Для детей и подростков это особенно болезненно. Как сказал один британский подросток благотворительной организации Childline: «Я вижу, как все мои друзья хорошо проводят время в социальных сетях, и это меня расстраивает, я чувствую, что никому нет дела до того, чтобы пригласить меня. Мое настроение ухудшается, и теперь я просто все время расстроена и не могу перестать плакать». Или, как сказал мне один родитель из Америки: «Вы не представляете, как больно видеть, как ваш ребенок-подросток в беде, когда он сидит дома, просматривает посты от людей, которых он считал друзьями, когда они устраивает вечеринку без него. Это кажется очень жестоким».

Но социальные сети делают больше, чем просто предоставляют окно в реальном времени для событий, из которых мы были исключены, сами платформы все больше используются в качестве оружия изоляции.

Я думаю о WhatsApp в первую очередь как о полезном способе оставаться на связи с друзьями и родственниками за границей или с коллегами по моей еженедельной импровизационной группе. Мой муж состоит в группе WhatsApp со своими братьями и сестрами, где обсуждается все, от семейных обедов до родительской заботы, а в другой группе со своими друзьями разбираются футбольные матчи с таким уровнем детализации, который мне трудно понять. Все это так или иначе похоже на положительное использование приложений для обмена сообщениями в социальных сетях. Однако среди многих подростков и молодых людей около двадцати лет этот вид группового чата в настоящее время является основным способом общения, при этом 30 % используют ту или иную форму группового чата – будь то WhatsApp, Houseparty, Facebook Messenger или WeChat – несколько раз в день (конечно, использование было еще выше во время локдауна). Ну и что, спросите вы? Что ж, осознание того, что вас исключают из этих групп, стало новой формой болезненной изоляции. И это опыт, который получает все большее число молодых людей. Джейми, 16-летняя девушка из Оксфорда, объяснила мне, как одиноко было узнать, что ее одноклассники были в группе, в которую ее не приглашали, осознавать, что происходили целые разговоры, из которых она исключена, даже в те моменты, когда она физически находилась в комнате.

Другой родитель, с которым я разговаривала, выразил беспокойство, рассказав мне о том случае, когда его дочь была с пятью или шестью друзьями в кафе, когда внезапно на их телефоны начали приходить уведомления. Оказалось, что это было групповое сообщение с приглашением на вечеринку в эти выходные. Все они их получили, кроме его дочери. Чтобы пережить это, она сделала вид, что тоже получила приглашение. Лучше было солгать, чем чувствовать себя униженным.

И учителя, и родители остро осознали эти новые формы социальной изоляции и их последствия, а также проблемы, связанные с их преодолением. Оливер Блонд, директор британской школы-интерната для девочек Roedean, объяснил мне, что, поскольку цифровая изоляция обычно незаметна, учителям очень трудно с ней бороться. Потому что, если в прошлом учитель мог видеть, как имеет место исключение – ребенок, сидящий один за обедом, или группа, отворачивающаяся от одного из своих сверстников, – сегодня многие из этих взаимодействий происходят в виртуальной сфере. И поскольку их не видно, взрослые не могут вмешаться, а это означает, что исключенный ребенок еще более одинок в своих страданиях.

Социальные сети делают еще кое-что, что пагубно способствует современному одиночеству: они делают наш социальный статус достоянием общественности и, следовательно, нашу непопулярность или неприятие со стороны нашей группы сверстников. Даже самые банальные социальные встречи, которые, вероятно, будут увековечены в Instagram или опубликованы в Snap Story, наше отсутствие легко заметить. Более того, новая социальная валюта ретвитов, лайков и репостов означает, что каждый раз, когда мы что-то публикуем, а наши посты игнорируются, мы рискуем почувствовать себя не только отвергнутыми или бесполезными, но и стыдящимися, потому что испытываем отвержение публично.

Именно этот страх быть настолько явно проигнорированным может заставить во всем остальном уверенных в себе, успешных взрослых, таких как ведущий британский профессор политики, которого я знаю, тратить, как он признается мне, часы за раз, пытаясь создать идеальный твит: подправляя его, уточняя. Часы, которые, как он знает, лучше потратить на исследования. Именно этот страх заставляет аспирантку Дженнифер тратить так много времени на совершенствование своих снимков в Instagram, что у нее часто нет времени, чтобы увидеть то, что она документирует. Во время недавнего отпуска в Коста-Рике она потратила столько времени на свой пост «Джен на зиплайне», что на самом деле не каталась на зиплайне, по иронии судьбы упустив незабываемый опыт общения со своими друзьями из реальной жизни.

Опять же, именно для самых молодых из нас страх быть явно непопулярным является наиболее болезненным и вызывающим беспокойство. Один родитель рассказал мне о боли, которую он чувствовал, наблюдая, как его дочь маниакально «лайкает» каждую публикацию каждого человека в своей ленте, чтобы попытаться обеспечить ответную реакцию, когда она выложит свой пост. Питер, ученик 9-го класса из Лондона небольшого роста, в очках, описал мне «агонию», которую он испытывал, «выкладывая посты, ожидая и надеясь на реакцию, но не получая ответа, а затем снова и снова спрашивая себя, почему меня не лайкают? Что я делаю не так?» А Джейми рассказала мне, как мысль о том, что любой из ее стриков[5] в Snapchat прекратится, вызвала у нее панику. «Мне физически становилось плохо», – объяснила она.

Дело не в том, что популярность не всегда была важна для молодежи. Действительно, это тема, лежащая в основе большинства школьных драм. Что отличается, так это, опять же, мощное и неизбежное влияние, которое социальные сети оказали на эту динамику. «Социальные медиа знаменуют собой новую эру в интенсивности, плотности и распространенности процессов социального сравнения, особенно для самых молодых из нас, которые “почти постоянно онлайн” в тот период жизни, когда собственная идентичность, голос и моральная деятельность являются незавершенным процессом», – пишет профессор Гарварда Шошана Зубофф. Она продолжает: «Психологическое цунами социальных сравнений, вызванное общением в социальных сетях, считается беспрецедентным».

Некоторые компании социальных сетей начинают признавать проблему, которую они здесь создали, по крайней мере, молчаливо. Facebook провел бета-тестирование версий своей собственной платформы, а также платформы Instagram (которой он владеет), в которой публичные «лайки» скрываются – пользователь может видеть, сколько «лайков» собрал пост, но никто другой не может. Человек, стоящий за этой инициативой в Instagram, ветеран Facebook Адам Моссери, признает, что это было отчасти вызвано эпизодом антиутопического научно-фантастического сериала Чарли Брукера «Черное зеркало», в котором вездесущие рейтинги социальных сетей толкают главного героя навстречу катастрофе. Я ценю эти усилия (которые, конечно, были предприняты только после постоянной озабоченности и отрицательной реакции), но вопрос в том, действительно ли эти изменения – даже если они будут реализованы после пилотного проекта – будут иметь значение. Разве наш мозг, жаждущий дофамина, не найдет другие показатели – комментарии, репосты, шеры или теги на чужих постах – чтобы сравнивать себя с другими? И не будем ли мы по-прежнему гнаться за каждым позитивным суждением, которое дает каждый лайк, даже если его больше никто не видит? Наши отношения с социальными сетями и то, насколько глубоко мы психологически усвоили их архитектуру, делают вероятным, что условия нашего взаимодействия уже установлены.

Превращая нас во все более неуверенных в себе дельцов, активно гоняющихся за лайками, подписчиками и славой в социальных сетях, социальные сети также побуждают нас делать кое-что еще: представлять все менее аутентичные версии самих себя в интернете. Я имею в виду, что никто не пишет в Facebook: «Я только что провел все выходные в пижаме, съел десять пачек печений Hobnobs и посмотрел “Друзей”». Вместо этого жизнь, которой мы делимся в интернете, представляет собой серию вдохновляющих и счастливых моментов, вечеринок и праздников, белоснежных песчаных пляжей и аппетитного фуд-порно. Беда в том, что такие отфотошопленные, отфильтрованные версии нас самих слишком часто коренным образом оторваны от нашего подлинного существа.

Кто я на самом деле? Всегда счастливый, успешный, общительный человек, которого я размещаю в Instagram, или тот, кто временами терпит неудачу, колеблется и чувствует себя неуверенно? А что произойдет, если фальшивый я окажется тем, кого предпочитают мои друзья в сети? Чем тщательнее мы контролируем нашу жизнь в социальных сетях, чем больше мы превращаем себя в товар, тем больше мы рискуем почувствовать, что никто не знает или не любит «настоящего» человека, стоящего за профилем. Это изолирующее и разъединяющее чувство. Как метко выразилась Тесса, умная и артистичная 17-летняя девушка из Калифорнии, «мы все больше проживаем свою жизнь как аватары в онлайн-видеоигре». То есть только идеальные картинки аватаров. В 2016 году, когда исследовательская компания Custard опросила 2000 человек в Великобритании, она обнаружила, что только 18 % из них заявили, что их профиль в Facebook точно отображает их.

Так же было более 400 лет назад, когда Шекспир заявил: «Весь мир – театр». Подростки всегда были особенно склонны к этому. Макияж кошачий глаз, мини-юбки, байкерские ботинки и творение Ницше «Так говорил Заратустра» в моей сумке – это мой тщательно проработанный образ в 14 лет.

Однако век социальных сетей знаменует собой отход от традиционного человеческого поведения в этом ключевом аспекте: в прошлом мы могли регулярно делать перерыв в действиях и возвращаться к некоторому ощущению нашего личного и подлинного самого себя. Раз в неделю, в обязательном порядке, 14-летняя я снимала боевую раскраску, надевала пижаму и усаживалась со своей семьей, чтобы посмотреть сериал «Даллас». Но теперь, когда мы постоянно пользуемся нашими смартфонами, а каждый момент жизни представляет собой потенциальную возможность сфотографироваться, когда прекращается выступление?

Это вопрос, который касается всех нас. Вспомните, когда вы в последний раз делали селфи. Что пришло вам в голову? Смотрели ли вы на свое лицо или пытались посмотреть на свое лицо «глазами» тех, кто в конечном итоге увидел бы его в социальных сетях? Были ли вы вообще собой, когда фотографировались?

Что также произойдет с нашими отношениями с другими, если они превратятся во взаимодействие между идеализированными аватарами? Это неизбежно делает их более поверхностными и пустыми, а также странным способом конкурирующими. Все больше отдаляясь от наших онлайн-персонажей, мы демонстрируем, что делимся, а не по-настоящему делимся собой. Как красноречиво сказал один 16-летний подросток, который сейчас ушел из социальных сетей: «Я выставлял эту нечестную версию себя на платформе, где большинство людей выставляли нечестные версии самих себя».

Возьмем Facebook: на заре своего существования, в середине 2000-х, когда он еще назывался «TheFacebook» и был доступен только студентам колледжей, его пользователи начали с хирургической точностью курировать свои профили, начиная с регулярно обновляемых аватарок (постановочных, но не слишком) до остроумных описаний своих клубов и занятий, и вплоть до изменения расписания академических курсов (которые были общедоступными), чтобы «создать определенный образ самих себя», – говорит Дэвид Киркпатрик, автор книги «Эффект Facebook». Разве Марк Цукерберг и др. заботились о том, что они выпускали на волю? Опять вроде бы нет. Объединение мира, может быть, было их целью, но кажется, что если в этом процессе связи становятся все более поверхностными, жесткими или все более искаженными, то так тому и быть.

Но вскоре вы обнаружите другой фильтр, который также может сгладить кожу, выделить скулы и увеличить ваши глаза, предоставив вам улучшенную версию вашего лица под видом милого селфи. Возможно, вы затем перейдете к приложению для самостоятельного редактирования, которое пойдет еще дальше, осветляя вашу кожу, удлиняя челюсть и тем самым еще больше уменьшая ваши щеки, отбеливая зубы, изменяя линию челюсти, ширину лица и носа. Все это вы можете делать в таком приложении, как FaceTune, неизменно являющемся одним из бестселлеров в Apple App Store. Неизбежно, лицо, которое смотрит на вас из зеркала, начинает выглядеть гораздо менее… безупречным, чем ваше оцифрованное. Итак, вы приносите свою версию своего лица после FaceTune пластическому хирургу и просите сделать соответствующие подтяжки, чтобы создать версию себя, которую вы отредактировали онлайн.

Это может показаться экстремальным, но это не выдуманный сценарий. Все больше молодых людей обращаются к пластическим хирургам с фотографиями своего отфотошопленного, отфильтрованного, измененного в цифровом виде «я». В 2017 году у 55 % хирургов Американской академии лицевой, пластической и реконструктивной хирургии был хотя бы один пациент, который приносил отфотошопленное селфи и просил воссоздать его, что на 13 % больше, чем годом ранее. И в академии ожидают, что эта тенденция будет только расти.

Социальные сети не только превращают нас в продавцов, продуктом которого выступает наше товаризированное и переупакованное «я», но также и усугубляют BOMP, заставляя многих из нас чувствовать себя не только менее популярными, чем окружающие, но и то, что наши настоящие «я» менее популярны, чем наши улучшенные цифровые версии. И это принципиально отчуждающе.

Итак, что мы можем сделать с пагубным воздействием социальных сетей и той ролью, которую они играют в кризисе одиночества двадцать первого века?

Очевидно, что ключевым фактором является сокращение времени на этих платформах. Работая над этой книгой, я столкнулась с рядом людей, которые зашли так далеко, что полностью отказались от них. Такие люди, как Сэмми, 15-летний заядлый спорщик, который решил, что просто не хочет больше быть частью токсичности, и навсегда покинул социальные сети. Или Питер, 22-летний выпускник, который сказал мне, что удалился из Instagram и видит действительно значительное улучшение в своем ощущении счастья и эмоциональном здоровье. Или Максин, 40-летняя специалистка по финансам, которая покинула Facebook, потому что чувствовала, что просто не может вынести очередной «самодовольный пост» от друзей об их семейном или профессиональном счастье. Однако они остаются исключениями.

Особенно это касается молодых. Если весь ваш класс «зависает» в Instagram, оставаться в автономном режиме для большинства покажется просто неоправданно. Если не появятся новые социальные нормы, согласно которым личное присутствие имеет большее значение, чем постоянное присутствие в социальных сетях, это вряд ли изменится.

Даже для тех, кто хочет сократить свое время на этих платформах, выйти из системы чрезвычайно сложно из-за их захватывающей природы. Однако есть практические приемы, которые мы все можем попытаться смягчить. Решите для себя проводить дни без цифровых технологий. Используйте приемы, которые могут помочь обуздать вашу тягу, например, поместите все свои социальные сети в неудобно расположенную папку на смартфоне или даже удалите приложения социальных сетей на своем смартфоне. Попросите вашего партнера, даже ваших детей, безжалостно напоминать вам не быть «дроидом» (хотя вы можете придумать менее уничижительную формулировку). Или как насчет того, чтобы передать другу или члену семьи значительную сумму или «депозит», который вернется к вам только в том случае, если вы сократите свое использование социальных сетей на определенную количество времени в течение шести месяцев? Это стратегия, которая имеет значительный успех, когда речь идет о помощи курильщикам в борьбе с их зависимостью.

Возможно, вы даже захотите выбросить свои смартфоны и вместо этого купить Lightphone, намеренно «низкотехнологичное» устройство, которое оснащено функцией вызова и (наберите воздуха!) T9, самой простой из основных форм набора текста (даже без простейшей qwerty клавиатуры) и которое хранит только десять контактов за раз.

Однако это не та битва, которую мы можем вести в одиночку.

Подумайте о мерах, которые правительства используют, чтобы воспрепятствовать употреблению табака, например, об обязательном размещении предупреждений на всех упаковках. Учитывая аналогичные, вызывающие привыкание свойства социальных сетей, не пора ли сделать предупреждения об опасностях этих платформ обязательными? Всплывающие сообщения каждый раз, когда мы открываем приложение, баннеры на веб-сайтах, стикеры на упаковке смартфона с фотографией взбитого мозга? Такие шаги будут укреплять нашу ежедневную осведомленность о рисках. Каждый раз, когда мы внедряем эти технологии, нам нужно напоминать об их потенциальном вреде. И подобно тому, как курильщиков призывают бросить курить, также кампании общественного здравоохранения должны призывать нас сократить время, проводимое с телефонами и в социальных сетях. Тем более, что в отличие от сахара – вызывающего привыкание наркотика, который наносит вред только самому потребителю, —

Что касается детей, нам нужно пойти еще дальше. Когда дети в возрасте девяти лет «все больше беспокоятся о своем имидже в интернете» и становятся «зависимыми от лайков как формы социального подтверждения», как сказала Энн Лонгфилд, уполномоченный по делам детей в Англии, мы не можем смириться с тем вредом, который наносят социальные сети такому количеству молодых людей и принять, что «просто сейчас такой мир».

Таким образом, платформы социальных сетей, вызывающие привыкание, должны быть запрещены для детей, не достигших совершеннолетия (16 лет в Великобритании, 18 лет в США). Хотя некоторые могут кричать, что это помешает детям в свободе самовыражения и личной независимости, обратите внимание, что я предлагаю не полный запрет на социальные сети для этой возрастной группы, а вместо этого запрет на социальные сети, вызывающие привыкание. И бремя доказывания должно лежать на платформе социальных сетей, чтобы предоставить убедительные научные доказательства того, что они не вызывают зависимости у детей. В случае если они не в состоянии сделать это, платформа должна быть вынуждена установить действительно эффективные системы идентификации для доказательства того, что пользователи старше допустимого возраста.

Таким образом на платформах будет лежать ответственность за внедрение новых форм социальных сетей, которые вызывают меньше привыкания, или удаление вызывающих привыкание элементов, которые они в настоящее время используют, будь то лайки, стрики или бесконечная новостная лента, если они хотят иметь возможность ориентироваться на эту аудиторию.

Хотя такой подход может показаться некоторым довольно драконовским, достаточно оглянуться на историю, чтобы увидеть, как может измениться отношение к таким вмешательствам. Я помню шок и удивление, которые испытали многие в Великобритании, когда в 1989 году ремни безопасности стали обязательными для детей на задних сиденьях автомобилей. В то время это казалось ненужным и посягательством на личную свободу, но, конечно же, оно спасло бесчисленное количество юных жизней, и теперь было бы безрассудством не пристегнуть ребенка в машине. Точно так же курение в машине с детьми когда-то было обычным явлением, а теперь не просто осуждается, но и является незаконным в Великобритании, некоторых штатах и городах США и во многих других местах по всему миру. Только из соображений предосторожности доводы в пользу запрета вызывающих привыкание социальных сетей до достижения совершеннолетия уже являются вескими.

Когда дело доходит до самых вопиющих примеров токсичного дискурса, таких как разжигание ненависти и распространение насильственного контента на этих платформах, необходима нулевая терпимость. И хотя я понимаю нежелание технологических лидеров, таких как Марк Цукерберг, брать на себя роль арбитра, особенно с учетом традиции свободы слова, которая окружает Первую поправку Соединенных Штатов, платформы социальных сетей не могут позиционировать себя как общественные площадки, но в то же время настаивать на том, что они несут лишь ограниченную ответственность за то, что происходит внутри них. Тем более, что крупные игроки уже принимают редакционные решения и готовы выносить оценочные суждения по некоторым вопросам. Например, Facebook часто запрещает наготу до абсурда.

Я также, конечно, понимаю, что существует законная проблема, когда речь идет о мониторинге сотен миллионов сообщений, загружаемых в социальные сети каждый день, и что автоматические механизмы для пометки разжигающего ненависть контента, вероятно, недостаточно детальны. Но это говорит о том, что помимо значительных инвестиций в технологические решения проблемы – с использованием инженерных навыков, которых, конечно же, в избытке в этих компаниях – платформам также необходимо задействовать гораздо большее количество модераторов-людей для помощи в решении этой задачи. При этом они должны осознавать, что

Того, что делается сейчас недостаточно. Если хотя бы 10 % энергии, которую крупные технологические компании тратят на корпоративный рост и расширение, было направлено на поиск более оригинальных решений для модерации контента, мир был бы намного впереди в борьбе с онлайн-ядом, поляризацией, отчуждением и разъединением.

Дело не в том, что они не могут позволить себе сделать больше. С их десятками миллиардов долларов дохода и огромными денежными резервами компании социальных сетей обладают огромными возможностями и силой, чтобы добиться перемен. В конечном счете кажется, что они просто не хотят вкладывать деньги, рабочую силу и внимание, которые требуются для действительно эффективных решений. Действительно, похоже, что некоторые мировые технологические лидеры согласились с тем, что определенный объем жалоб, определенный уровень штрафов, возможно, даже определенное количество смертей – это то, что они могут допустить, когда приз такой большой и на карту поставлено так много миллиардов долларов годовой прибыли. Точно так же, как крупные табачные компании решили, что можно продавать вредный продукт, потому что прибыль очень большая, кажется, что гиганты социальных сетей решили, что побочный ущерб, который они причиняют, является приемлемым побочным продуктом их бизнес-модели. Как заметил профессор Заки: «Марк Цукерберг, как известно, призывал своих сотрудников “двигаться быстро и ломать вещи”. К настоящему времени ясно, что они сломали довольно много».

Предоставление платформам самостоятельного регулирования токсичного контента явно не сработало, как теперь признал сам Марк Цукерберг.

Штрафы, назначенные на сегодняшний день за неспособность немедленно удалить однозначно разжигающий ненависть контент, были настолько низкими, что не имели смысла в контексте гигантской, рекордной прибыли. Крупные правонарушители должны быть оштрафованы на суммы, которые действительно влияют на их прибыль.

Возможно, наконец-то перемены не за горами. После прямой трансляции в Facebook в 2019 году стрельбы в Крайстчерче, Новая Зеландия, в результате которой был убит 51 человек в двух мечетях, Австралия ввела Закон о распространении одиозных насильственных материалов, который предусматривает наложение штрафов в размере до 10 % глобального оборота компании, если она не сможет достаточно быстро удалить «одиозно насильственные» материалы. Несмотря на то, что этот закон применяется на распространение только самого шокирующего контента («убийство или покушение на убийство, террористический акт, пытки, изнасилование или похищение человека»), он является важным законодательным актом в отношении размера штрафа, который налагается на платформы-нарушители. Он даже предполагает тюремное заключение на срок до трех лет для технических руководителей, если они не подчинятся.

Когда речь заходит о токсичных высказываниях, распространяющихся на этих платформах, которые, очевидно, не поднимаются до уровня ненавистнических высказываний, подстрекательства к насилию или шокирующих материалов, но все еще вызывают сильное беспокойство – например, буллинг, – проблема, по общему признанию, еще более сложная. Пост с травлей, например, может быть на удивление трудно распознаваем, учитывая, как быстро меняется сленг и как юмор может быть использован в качестве меча.

Выявление того, что считается оскорбительным, с помощью алгоритма практически невозможно, поэтому так необходимы эффективные системы репортов и модераторы контента.

Это не означает, что нет технических решений, когда дело доходит до вежливости в интернете. Платформы социальных сетей могли бы настроить свои алгоритмы, чтобы вознаграждать доброту вместо гнева или гарантировать, что «непредубежденные, позитивные сообщения будут быстрее подниматься в топы», как предлагает профессор Джамиль Заки. По крайней мере, они могли бы настроить свои алгоритмы так, чтобы так быстро не поднимались ярость и гнев. Или как насчет социальных сетей, которые просят людей дважды подумать, прежде чем публиковать что-то угрожающее или токсичное? Это то, что Instagram начал тестировать на нескольких рынках с помощью всплывающих окон, побуждающих пользователей дважды подумать, прежде чем публиковать комментарии, которые ИИ помечает как оскорбительные (например, «Ты такой уродливый и тупой»). Но опять же, без дамоклова меча регулирования, висящего над ними, трудно поверить, что платформы предпримут достаточные шаги, учитывая их не блестящую репутацию и состояние, поставленное на карту.

Здесь тоже, похоже, грядут правовые изменения. Правила, предложенные в январе 2020 года Управлением комиссара по информации Великобритании для защиты детей в интернете, требуют от компаний обеспечения того, чтобы «детям не предоставлялся контент, который наносит ущерб их физическому или психическому здоровью или благополучию». В его реализации компании, которые не соблюдают требования, будут оштрафованы «пропорционально потенциальному или фактическому нанесенному ущербу, а также размеру и доходу компании».

По крайней мере, у технологических компаний должна быть предусмотренная законом «обязанность заботиться» о своих клиентах, которая по закону обязывает их предпринимать разумные шаги, чтобы их платформы не причиняли значительного вреда. Это было бы похоже на обязанность работодателей заботиться о том, чтобы их рабочие места были безопасными для их сотрудников. А если будет установлено, что они не придерживаются этого, то им снова грозят значительные штрафы и наказания.

Это то, за что недавно выступала группа британских депутатов, конкретно ссылаясь на социальные сети и детей, предлагая в отчете за 2019 год, что наряду с «обязанностью проявлять заботу» правительство должно также привлекать директоров технологических компаний к личной ответственности за причинение вреда, вызванного их продуктами, что повторяет недавнее законодательство в Австралии.

Очевидно, что наши правительства могут и должны предпринять определенные шаги.

Многое можно сделать, чтобы защитить себя и наши сообщества перед лицом больших технологий – если есть политическая воля и политическое давление. И хотя я приветствую новоявленную поддержку регулирования со стороны Facebook, у нас должна быть здоровая доза скептицизма в отношении их активных действий по формированию природы этого регулирования. В конце концов призыв к большему регулированию – в форме, которая выгодна только для самих себя, – был давней стратегией табачных гигантов. Обеспечение того, чтобы компании, работающие в социальных сетях, не пользовались чрезмерным правом голоса при формировании новых правил игры, сейчас важнее, чем когда-либо, учитывая их огромную экономическую и медийную мощь.

И как отдельные люди, что еще мы можем сделать, кроме признания того, насколько мы зависимы от наших устройств, и попыток ограничить их использование и самим преодолеть боль абстиненции? По крайней мере, если мы решим остаться в социальных сетях, мы должны помнить о потенциально вредных последствиях наших сообщений и быть добрее, когда дело доходит до наших собственных комментариев или репостов. Мы должны попытаться переориентировать наше онлайн-взаимодействие с голосов гнева и разделения, сопротивляться желанию «лайкать» или делиться жестокими сообщениями и уделять больше времени продвижению идей и чувств, которые выражают то, что всех нас объединяет. И, конечно же,

Как и родители, школы также играют роль в обучении учащихся вежливости в социальных сетях и предоставлении им инструментов для здорового взаимодействия с ними. Некоторым это может показаться немного наивным, но если социальные сети вызывают повсеместное одиночество и несчастье, разве мы не обязаны попытаться хотя бы частично противостоять их влиянию?

Кроме того, мы могли бы также оказать давление на бренды, которые размещают рекламу на этих платформах, чтобы потребовать от компаний социальных сетей делать значительно больше, когда речь идет о борьбе с ненавистью и буллингом. Решение, принятое летом 2020 года рядом ведущих брендов, включая Unilever, Starbucks, Coca-Cola и Ford, приостановить рекламу в Facebook на период в рамках кампании #StopHateForProfit демонстрирует, что бренды готовы вмешиваться таким образом и выступить против разжигания ненависти и вызывающего разногласия контента. Важно, чтобы их приверженность реформам сохранялась до тех пор, пока не произойдут значимые изменения. Вот тут, как потребители, вступаем мы: используя силу наших кошельков, мы можем дать понять брендам, что, если они не будут продолжать оказывать давление на компании социальных сетей, они могут потерять наш заказ. Независимо от нашего возраста, если мы берем на себя обязательство мобилизовать наши сообщества и достаточно громко высказывать свои возражения, изменения возможны.

Что обнадеживает, так это то, что я обнаружила в своих интервью с молодыми людьми – поколением, родившимся между 1994 и 2004 годами, которое я назвала поколением К, чья жизнь документирована цифровыми камерами с самого рождения, и которые поступают в среднюю школу и университет с призраком доксинга[6] и слитых обнаженных изображений, висящих над их головами, – что многие из них прекрасно осведомлены о недостатках и даже опасностях своей так называемой «родной» цифровой территории, возможно, даже больше, чем их родители. Поскольку поколение К делает себе имя в активистской деятельности – от Греты Тунберг до Малалы Юсуфзай[7] и выживших после стрельбы в Паркленде, которые сплотили более миллиона человек по всему миру в знак протеста против насилия с применением огнестрельного оружия, – возможно, они также возглавят борьбу, когда дело дойдет до привлечения социальных сетей к ответственности и признания серьезных опасностей зависимости от технологий.

Сорок процентов. Это процент офисных работников во всем мире, которые говорят, что чувствуют себя одинокими на работе. В Великобритании он достигает 60 %. В Китае более половины офисных служащих говорят, что чувствуют себя одинокими каждый день. В США почти каждый пятый человек не имеет ни одного друга на работе, а 54 % представителей поколения К чувствуют себя эмоционально далекими от своих коллег. Все эти цифры предшествовали коронавирусу и эпохе социального дистанцирования, которые только усугубили такие чувства. В то же время 85 % работников во всем мире не чувствуют себя вовлеченными в свою работу. Это не просто вопрос скуки или чувства неудовлетворенности: вовлеченность сотрудников тесно связана с тем, насколько сотрудники чувствуют себя связанными со своими коллегами и работодателем.

Очевидно, что не только наша домашняя и личная жизнь делает нас одинокими, но и то, как мы сейчас работаем. Конечно, не стоит романтизировать рабочие места прошлого.

Художественная литература девятнадцатого и двадцатого веков (англоязычная) изобилует одинокими офисными работниками, от все более апатичной писательницы Бартлби Германа Мелвилла до Эстер Гринвуд Сильвии Плат. Тем временем телефонистка Шэрон Григгинс сказала любимому американскому радиоведущему и писателю Стадсу Теркелу еще в 1972 году, что, хотя каждый день она разговаривала так много, что у нее уставал рот, она все равно уходила с работы с чувством, будто ни с кем не разговаривала.

Рабочее место, несомненно, имеет долгую историю чувства одиночества для многих. Но что поразительно в его современном проявлении, так это то, насколько многие аспекты современной работы, призванные сделать нас более продуктивными и эффективными, в конечном итоге имеют противоположный эффект, потому что они заставляют нас чувствовать себя менее связанными и более изолированными. Дело в том, что

Люди, у которых нет друзей на работе, в семь раз реже вовлечены в свою работу интеллектуально и эмоционально. В более общем плане одинокие, разобщенные работники чаще берут больничные, менее мотивированы, менее привержены делу, совершают больше ошибок и менее эффективно выполняют свою работу, чем другие. Отчасти это связано с тем, что, как показало одно исследование, «как только одиночество становится укоренившимся чувством… вы на самом деле становитесь менее доступным. Вы тоже не слушаете других. Вы становитесь более сосредоточенным на себе. Происходит множество вещей, которые делают вас менее желательным партнером для общения с другими людьми». В результате, объясняют авторы, становится труднее получить помощь и ресурсы, необходимые для достижения успеха.

Когда мы одиноки на работе, мы также с большей вероятностью поменяем работу или уволимся. Одно исследование, например, в котором приняло участие более 2000 менеджеров и сотрудников в десяти странах, показало, что 60 % опрошенных заявило, что с большей вероятностью останутся в своей компании на долгий период, если у них будет больше друзей на работе.

Так что же такого в рабочем месте двадцать первого века, которое многим кажется таким одиноким?

Пространство без перегородок или кабинок, рабочие сидят за длинными рядами столов, приклеенные к своим клавиатурам, все дышат одним и тем же рециркулируемым воздухом: добро пожаловать в офис с открытой планировкой.

В последнее время большая часть беспокойства по поводу офисов с открытой планировкой, по понятным причинам, была связана с их биологически опасным характером. Исследование, проведенное Корейским центром по контролю и профилактике заболеваний, которое отслеживало вспышку коронавируса в колл-центре в Сеуле в феврале 2020 года, показало, как в течение чуть более двух недель после заражения первого работника более девяноста других, которые работали на том же этаже офиса с открытой планировкой, также получили положительный результат на COVID-19. Но не только нашему физическому здоровью угрожает такой выбор дизайна.

Это может показаться нелогичным. Действительно, когда офисы с открытой планировкой были впервые представлены в 1960-х годах, они были провозглашены прогрессивной, почти утопической концепцией дизайна, которая, по крайней мере, так гласила теория, должна была создать более общительную и объединенную рабочую среду, в которой люди и идеи могли бы более естественно смешиваться. Его сторонники сегодня делают те же заявления. Тем не менее, как мы видели в контексте городов, наше физическое пространство может значительно повлиять на то, насколько мы чувствуем себя связанными или разъединенными. И оказывается, что офис с открытой планировкой – безусловно, самый распространенный тип планировки в настоящее время, включающий половину офисов в Европе и две трети офисов открытой планировки в США, – особенно отчуждающий.

В недавно опубликованном знаковом исследовании Гарвардской школы бизнеса, в котором отслеживалось, что происходило с сотрудниками, когда они переезжали из кабинетов в офисы с открытой планировкой, исследователи обнаружили, что открытая архитектура, вместо того чтобы «стимулировать все более активное личное сотрудничество и более глубокие отношения», казалось, «вызвала реакцию на социальное отчуждение» от коллег, поскольку люди предпочитали электронную почту и обмен сообщениями вместо разговоров.

Почему люди отгораживаются, отчасти объясняется естественной реакцией человека на лишний шум, отвлекающие факторы или нежелательные конфликты, которые традиционно являются неотъемлемой частью офиса с открытой планировкой. Мы видели, как подобное явление разыгрывается в городах, где, чувствуя себя подавленными массой людей вокруг нас и какофоническими звуками, мы склонны уходить в свои личные пузыри. Это тоже акт заботы о себе. Исследования показали, что

Во многих офисах с открытой планировкой уровень шума постоянно выше, поскольку люди говорят все громче, просто чтобы их услышали.

Проблема не только в уровне громкости. Подобно тому, как голосовой пощник «Алекса» от Amazon всегда слушает, ожидая команды, на которую нужно ответить, наш мозг в офисе с открытой планировкой работает аналогичным образом – постоянно отслеживая шум вокруг нас, звука набора текста на чужой клавиатуре, разговор за соседнем столом и тот звонящий телефон. В результате не только труднее сосредоточиться, но и нам приходится больше работать над выполнением задач, потому что мы пытаемся одновременно слушать и игнорировать все окружающие звуки. Когда я работала в офисе с открытой планировкой, я надевала шумоподавляющие наушники еще до того, как заходила в здание. Блокирование непрекращающегося шума было единственным способом, с помощью которого я могла сосредоточиться на своей работе, даже если это означало, что я была менее настроена на то, что происходило на рабочем месте вокруг меня. Я чувствовала, что у меня нет другого выбора, кроме как изолировать себя от моих коллег, если я хочу быть продуктивной и выполнять свою работу. Как объясняет психолог Ник Перхэм, тщательно исследовавший этот феномен, «большинство людей работают лучше всего, когда тихо, несмотря на то, что они думают на этот счет». Действительно, исследования показали, что всего один разговор рядом может снизить производительность труда до 66 %.

Возможно, мы вступаем в эпоху, когда менее плотнонаселенные офисы с открытой планировкой становятся нормой. Но хотя это может означать некоторое снижение шума, непрекращающийся шквал звуков – не единственное, что вызывает у нас желание уйти, дело также в отсутствии конфиденциальности. Исследователи писали об «ощущении незащищенности», пронизывающем офисы с открытой планировкой, потому что все могут видеть и слышать, что вы делаете. Они обнаружили, что это приводит к отсутствию экспрессивных разговоров и «своего рода неприятному беспокойству», которое «отпугивает длительные разговоры», порождает «более короткие и поверхностные обсуждения» и ведет к самоцензуре. Это также находит отклик в моем опыте. Трудно вести осмысленный разговор с коллегой, не говоря уже о том, чтобы позвонить в кабинет врача или связаться с партнером, когда вы знаете, что вас подслушивают все, кто оказывается поблизости.

Точно так же, как разговоры подростков в социальных сетях имеют тенденцию быть показными и поверхностными, потому что они происходят на публичном форуме, так и поведение офисного работника с открытой планировкой меняется, когда он или она знает, что за их поведением наблюдают. Потому что

Когнитивно и эмоционально это не только утомительно, но и отчуждающе: наш аватар теперь усердно работает на нас и в реальном мире.

Это чувство отчуждения еще хуже, если ваш офис увлекся идеей «горячего стола». Работодатели пытались представить это как воплощение свободы и выбора на рабочем месте – каждый день вы сами решаете, где сидеть. Реальность, однако, такова, что без собственного рабочего пространства и места, где можно повесить фотографию своего ребенка или партнера, где вы никогда не сможете сидеть рядом с кем-либо достаточно долго, чтобы завязать дружбу, и из-за ежедневных сражений за то, какой стол вы будете занимать существование может быть довольно изолированным: 19 % пользователей горячих столов в опросе 2019 года в Великобритании сказали, что они чувствовали себя отчужденными от коллег, а 22 % – что им было трудно сплотиться в команде. Люди, работающие по такой системе, – это эквивалент арендаторов, которые никогда не встречались со своими соседями. Больше бродяги, чем кочевники, они неизбежно чувствует себя все более расходным материалом, игнорируемыми и все менее заметными. Когда Карле, менеджеру по управлению инфраструктурой в крупной британской корпорации, пришлось взять отпуск на месяц после неожиданной операции, большинству ее коллег по офису с системой «горячий стол» потребовались недели, чтобы просто заметить, что ее нет на месте.

Некоторые работодатели, осознавая, что напряженная и рассеянная рабочая сила, которая чувствует себя оторванной и отчужденной друг от друга, не способствует эффективности, производительности или глубокому мышлению, начали изменять свой выбор дизайна еще до того, как коронавирус сделал любой чих приковывающим внимание. Сборные портативные звуконепроницаемые капсулы для уединения, которые можно легко разместить в офисах с открытой планировкой, такие как ROOM, Zenbooth и Cubicall, уже стали популярными. В январе 2020 года на веб-сайте Cubicall их капсула в стиле телефонной будки (одиночная и настолько маленькая, что пользоваться ей можно только стоя) активно рекламировалась как «эффективное решение недостатков современного дизайна интерьера – повышение производительности и морального духа за счет предоставления офисам и местам общего пользования места для уединения и концентрации внимания». В других местах работодатели предпринимают еще более радикальные шаги. На некоторых рабочих местах на столах установлены красные, желтые и зеленые лампочки, чтобы сидячие за ними работники могли указывать, могут ли коллеги прерывать их или нет. В других используется устройство, напоминающее нечто среднее между «наушниками и лошадиными шорами», чтобы помочь работникам сосредоточиться на своих задачах. Такие реакции были бы комичными, если бы они не были слишком реальными.

Теперь можно было подумать, что сочетание этих недостатков с новыми рисками для здоровья будет означать, что эра офисов с открытой планировкой подходит к концу. Тем не менее, слухи о его кончине могут быть преждевременными. Какой бы ни была «официальная» история о том, почему ваша компания вообще перешла на открытую планировку, и как бы ни развивалась стратегия, реальность такова, что это почти наверняка было связано с затратами. Офисы открытой планировки обходятся на 50 % дешевле в расчете на одного сотрудника, чем офисы с более традиционной планировкой, потому что каждый сотрудник занимает меньше квадратных метров.

С учетом экономического ущерба, нанесенного COVID-19, и того, что компании теперь вынуждены сокращать накладные расходы и удерживать их на низком уровне, даже несмотря на то, что инфекция и открытая планировка являются партнерами в преступлении, и даже если офисы открытой планировки признаны способствующими недовольству персонала, мало того, что во многих организациях маловероятно, что будет выделен бюджет на фундаментальную реконструкцию офиса, но и использование горячих столов вполне может вновь стать тенденцией, несмотря на риск, связанный с коронавирусом. Вспомните в конце концов когда офисы с открытой планировкой снова вошли в моду: сразу после финансового кризиса 2008 года. Хотя не исключено, что в некоторых компаниях возникнет двухуровневая система, когда менеджмент благополучно изолируется в кабинетах, а те, кто ниже по организации, снабжаются только ширмами.

Отодвигать на второй план эмоциональное и физическое здоровье сотрудников относительно таких показателей, как накладные расходы на одного работника, не только неприемлемо с моральной точки зрения, но и недальновидно с коммерческой точки зрения. В более широком смысле это говорит о близоруком подходе, при котором люди слишком рефлексивно подчиняются прибыли, а их эмоции и потребности в здоровье считаются несущественными для успеха, несмотря на тот факт, что благополучие и удовлетворение фундаментально связаны с производительностью и, в свою очередь, с общими корпоративными показателями.

Дальновидные работодатели должны признавать это, даже в такое время бюджетных ограничений и сокращений. Компании, которые считаются игнорирующими потребности своих сотрудников, скорее всего, будут наказаны как с точки зрения качества персонала, которого они могут привлечь, так и с точки зрения того, сколько усилий прикладывают их работники. Вы вряд ли захотите пройти лишнюю милю, если считаете, что ваш работодатель не заботится о ваших основных потребностях или вашей физической безопасности.

Конечно, не только наше физическое окружение разрушает наши отношения на работе и заставляет нас чувствовать себя одинокими. Одна из причин, по которой многие из нас сегодня чувствуют себя настолько отчужденными от наших коллег, заключается в том, что качество нашего общения с ними намного ниже, чем в прошлом.

Вспомните хотя бы десятилетие назад. Если бы вам нужно было что-то обсудить с коллегой, вы, вероятно, подошли бы к его столу. В настоящее время как часто вы делаете это? Это не просто следствие социального дистанцирования. Глобальное исследование 2018 года показало, что сотрудники обычно тратили почти половину своего дня на отправку электронных писем и сообщений друг другу – часто людям в радиусе всего нескольких рабочих мест.

Это также способствует одиночеству на рабочем месте. Целых 40 % работников сообщают, что общение с коллегами по электронной почте делает их «очень часто» или «всегда» одинокими.

Это неудивительно, учитывая качество обмена типичной рабочей электронной почтой: транзакционный, а не разговорный, эффективный, а не приветливый, стерильный, а не теплый.

В условиях все большего дефицита времени, когда наши почтовые ящики постоянно пополняются, наши электронные письма, как и наши тексты, становятся все короче и лаконичнее. И чем больше наша рабочая нагрузка, тем менее учтивы наши электронные письма.

Рост удаленной работы – по оценкам, к 2023 году более 40 % рабочей силы будут работать удаленно большую часть времени – рискует значительно усугубить одиночество работников. Это связано с тем, что большинство удаленных сотрудников полагаются на электронную почту или другие средства текстового общения в качестве основного способа взаимодействия. Это одна из причин, почему, несмотря на первоначальный энтузиазм, который некоторые люди испытывали по поводу работы из дома во время пандемии, спустя несколько недель работники сообщали о значительно возросшем уровне одиночества. Действительно, как мы уже давно знаем, одиночество может быть самой сложной проблемой для удаленных работников.

Когда Райан Гувер, блогер и основатель сайта отзывов Product Hunt, опубликовал в Twitter в марте 2019 года, что он пишет сообщение в блоге об удаленной работе и хочет знать: «Те, кто работает из дома, что вас больше всего разочаровывает?», одиночество было наиболее распространенной проблемой, на которую ссылались более 1500 человек из всех ответивших, причем многие отмечали изоляцию работы без личного общения. «Скучаю по общению в офисе», – так описал это консультант по менеджменту Эральдо Кавалли. Другие подхватили, что скучают по «перетекающей и заполняющей время беседе на лету», что-то вроде пассивных разговоров у кулера, которые позволяют вам «развивать личную дружбу», которая «мигрирует за пределы работы», как музыкальное программное обеспечение из Калифорнии – посетовал инженер и венчурный капиталист Сет Сэндлер. «Я не могу встать из-за стола и пообщаться с коллегами», – написал инженер Джон Осборн, продолжая: «И от этого чертовски одиноко». Эрик Накагава, работающий над программным обеспечением с открытым исходным кодом, выразился очень прямо: «Изоляция может сломить вас. Зарастете бородой и все такое».

Наиболее тревожным, хотя и неудивительным, учитывая нашу склонность «используй или потеряешь», было то, что некоторые респонденты заметили влияние удаленной работы на их повседневную жизнь. «Когда я долго остаюсь один перед ноутбуком, а потом куда-то выхожу, я чувствую, что разучился нормально разговаривать и общаться с людьми на пару часов, пока не приду в порядок», – написал Ахмед Сулайман, инженер-программист и CEO стартапа в Украине.

Удаленная работа в принципе не плоха. Многие удаленные работники дорожат автономией и гибкостью, которые она обеспечивает, придерживаются идеала: «Я буду работать, где хочу и когда хочу» и получают выгоду от того, что избегают длительной поездки на работу. Более того, политика, поощряющая удаленную работу, не только дает компаниям гораздо более широкий выбор потенциальных сотрудников, но и может стать мощным уравнителем, предлагает таким группам, как молодые матери, сотрудники, ухаживающие за престарелыми родителями, а также травмированные или инвалиды, которые могут в противном случае отсутствовать на рынке труда, лучшие возможности для выполнения рабочих и семейных обязательств.

И хотя все это может быть правдой, то же самое можно сказать и о том факте, что удаленная работа усугубляет чувство изоляции и одиночества. Сплетни, смех, светские беседы и объятия – вот лишь некоторые из вещей, которые люди упоминали из того, чего им не хватало, когда их вынудили покинуть офис во время локдауна. Профессор Стэнфордского университета Николас Блум, один из ведущих мировых исследователей в области надомной работы, обнаружил, что «удаленные работники очень легко впадают в депрессию и теряют вдохновение дома». Фактически в проведенном им эксперименте, опубликованном в 2014 году, половина из 16 000 сотрудников китайской компании была случайным образом назначена работать дома в течение девяти месяцев, в конце этого периода половина из них предпочла вернуться в офис, даже при том, что в среднем им приходилось тратить сорок минут на дорогу в одну сторону. Работа дома заставила их так скучать по общению в офисе, что они были готовы жертвовать более часа своего времени каждый день, чтобы вернуть его.

Это говорит о том, что работодатели должны сопротивляться искушению сократить расходы, значительно увеличить и институционализировать удаленную работу после пандемии, и в то же время тщательно подумать о том, как смягчить ее эмоциональные недостатки для тех, кто работает из дома.

Частью стратегии здесь может быть более широкое использование видео вместо того, чтобы полагаться исключительно на аудио или текст для общения между сотрудниками. Как ни странно, аквариум «Сумида» в Токио развернул ее во время локдауна, чтобы попытаться смягчить одиночество своих крошечных пятнистых угрей. Лишившись посетителей-людей, угри начали вести себя странно, зарываясь в песок, когда смотрители пытались проверить их здоровье. Подобно удаленному работнику Ахмеду Сулайману, они быстро разучились быть социальными. Поэтому смотрители попросили публику связаться с аквариумом по FaceTime и, подключившись, махать или звать угрей (не слишком громко) в течение пяти минут за раз. Насколько это помогло, на момент написания статьи неизвестно. Но, как мы видели в предыдущей главе и как быстро осознало большинство из тех нас, кто протаптывал свой путь с помощью Zoom через локдаун, общение через экраны, хотя и лучше, чем общение исключительно по электронной почте или текстовым сообщениям, все же является ограниченным опытом, по крайней мере, по сравнению с взаимодействиями лицом к лицу.

А проблемы со скоростью интернет-соединения означают, что общение в режиме реального времени может не только часто быть несколько напряженным, с повторяющимися зависшими изображениями и проблемами с синхронизацией, но и временами ощущаться активно разъединяющей.

Вот почему большинство компаний, которые успешно внедрили удаленную работу до пандемии, ограничили количество дней, в течение которых сотрудник работал удаленно. Ласло Бок, бывший руководитель отдела кадров Google, исследовал оптимальное количество времени для работы из дома. Он обнаружил, что это полтора дня в неделю. Благодаря такому сочетанию у сотрудников есть время для общения и установления связей друг с другом, а также они имеют личное время, чтобы выполнять более глубокую и сосредоточенную работу.

Пионеры успешной удаленной работы также сделали это: убедились, что они институционализировали регулярные, структурированные возможности для своих сотрудников встречаться и общаться лично, такие как «пицца в офисе по четвергам» или регулярные собрания, конференции или мероприятия. И они сознательно проектировали свои офисы так, чтобы, когда люди были там, они хотели общаться не только для того, чтобы смягчить одиночество сотрудников, но и в более прагматичных целях. «Причина, по которой у технологических компаний есть мини-кухни и бесплатные закуски, не в том, что они думают, что люди будут голодать с 9 утра до полудня, – сказал Бок Кевину Русу из The New York Times, – а в том, что именно во время таких перекусов случаются моменты эврики».

На работе, как и в личной жизни, контакт имеет преимущество над бесконтактным общением, а физическая близость имеет решающее значение для создания чувства и духа общности.

Конечно, быть в офисе не обязательно означает быть более общительным. И ограничивающим фактором является не только наша зависимость от электронной почты или характер наших рабочих мест, как в паноптикуме. Ряд причин – все большее внимание бизнеса к производительности и эффективности, изменения в культуре рабочего места после #MeToo, эрозия профсоюзов и социализации, которые пришли с ними, все более длинные поездки на работу – объединились и сговорились, чтобы общение с коллегой во время или после работы стало еще менее нормальным. В результате многие социальные практики, которые были обычным явлением всего пару десятков лет назад, такие как утренний перерыв на чай с коллегами, выпивка после работы в пабе или приглашение коллеги по работе домой на обед, становятся все менее типичными.

Нигде это так не очевидно, как когда дело доходит до еды на работе.

Обед в офисе. Не так давно это было время, когда мы каждый день общались с коллегами, имели возможность открыть для себя общие интересы и увлечения, пообщаться и найти поддержку.

Сара, продюсер крупной новостной корпорации, рассказала мне в 2019 году, что, несмотря на то что она проработала в своей компании четыре года, она всего несколько раз обедала с коллегами. Когда это случалось, из-за редкости случая они чувствовали себя группой незнакомцев, впервые пытающихся узнать друг о друге, а не сообществом, которое на самом деле проводит десятки часов в неделю в компании друг друга. Я помню, когда в 2011 году я занимала должность профессора в Амстердаме, никто из сотрудников никогда не ел вместе, и как мне было одиноко каждый день есть в одиночестве.

Данные опроса ясно показывают, насколько обычен такой опыт. В опросе 2016 года в Великобритании более 50 % респондентов сообщили, что никогда или редко обедают с коллегами. Сэндвич, съеденный за рабочим столом – обычно съеденный во время одновременной прокрутки Instagram, покупок на Amazon или просмотра Netflix – заменил час, который когда-то давал время для общения с коллегами, а также для подзарядки. Похожая ситуация была и в США, где 62 % офисных рабочих заявили, что едят «за рабочим местом», но на самом деле хотели это делать менее половины из них. Даже во Франции, где долгие обеденные перерывы с коллегами в течение многих лет считались почти неприкосновенными, рыночные реалии начали вступать в свои права. «Дни полутора-двухчасовых обедов прошли», – заметил Стефан Кляйн глава Pret A Manger во Франции.

Не только офисные работники едят в одиночестве. Мо, крупный мужчина и житель Южного Лондона, который работает водителем Uber с тех пор, как его предыдущий работодатель, местная компания по производству микроавтобусов, закрылась (поскольку она не могла конкурировать с Uber), в конце 2019 года рассказал мне, как сильно он скучает по сплоченности, которую обеспечивали обеды с коллегами-водителями в его старой фирме. Тогда «водители тусовались в большой гостиной с микроволновой печью и холодильником, а мусульмане и христиане приносили туда свою еду и ели вместе» как «сообщество». «Это было что-то особенное, – объяснил он, – я знал вас, вы знали меня, если бы я не видел вас неделю, я бы позвонил вам, проверил, все ли в порядке». И он сравнил это со своим опытом работы водителем Uber, где негде собраться и все едят сами по себе, «нет никакой сплоченности: если я сломаюсь, я знаю, что ни один водитель Uber не остановится и не поможет мне».

Вполне логично, что мы, скорее всего, будем чувствовать себя более одинокими на работе, если будем есть в одиночестве, точно так же, как люди, живущие в одиночестве, скорее всего, будут чувствовать себя наиболее одинокими, когда едят без компании. Мы также с меньшей вероятностью чувствуем связь с коллегами. Совместное приготовление, подача и употребление еды и напитков является основным ритуалом человеческих культур по всему миру, от вечерних семейных ужинов до японских чайных церемоний, Дня благодарения в США или кануна летнего солнцестояния в Швеции. Эти моменты не только предоставляют возможность для болтовни, которая, как мы видели, помогает людям чувствовать себя менее одинокими, они также обеспечивают ступеньку к более содержательным разговорам и отношениям, которые более тесно связывают коллег.

Доктор Николас Бикрофт – военный психиатр британских вооруженных сил. Он убежден, что переход от общественного питания к модели платного питания – сделанной по существу для экономии денег, а также для обеспечения больших свободы и выбора – является одной из ключевых причин, по которой он видит «гораздо меньше товарищества и сплоченности» среди солдат, чем было в прошлом, а также гораздо больше солдат говорят ему, что они чувствуют себя одинокими. И его опасения глубже. По его мнению,

«На поле боя такие связи помогают солдатам преодолевать экстремальные стрессовые ситуации», – говорит он. Действительно, доктор Бикрофт считает, что факт того, что чувствуют ли солдаты себя частью сплоченной команды или нет, является одним из ключевых факторов, объясняющих, почему одни солдаты страдают посттравматическим стрессовым расстройством, а другие нет, и что «совместная трапеза помогает закрепить это». Академические исследования подтверждают это: социальная поддержка или ее отсутствие является одним из самых сильных факторов прогнозирования того, разовьется ли у данного человека посттравматическое стрессовое расстройство после травматического опыта.

К аналогичному выводу пришли исследователи, изучающие влияние совместного приема пищи на разные группы пожарных. Когда Кевин Ниффин и его коллеги из Корнельского университета провели почти полтора года, наблюдая за тринадцатью пожарными депо в крупном американском городе; они обнаружили, что группы пожарных, которые вместе планируют прием пищи, вместе готовят и вместе едят, выполняют свою работу в два раза лучше, чем те пожарные, которые этого не делали, потому что они взаимодействовали и сотрудничали больше.

В случае пожаротушения это, вероятно, означает спасение большего количества жизней: лучшее сотрудничество даже в таких простых задачах, как поливание зданий водой из шланга и расчистка обломков, может иметь огромное значение, когда вопрос о жизни и смерти решается за считанные минуты. Совместная трапеза, как предположил Ниффин, была своего рода «социальным клеем», который укреплял дружбу, взаимную заботу и командную работу. И, кажется, сами пожарные понимают, насколько важным является это неформальное общение. По словам пожарных, ежедневный прием пищи был основной частью их смены. На самом деле это настолько важно, что некоторые обедали два раза – один дома, а другой в пожарной части, чувствуя, что отказ от еды, приготовленной коллегой-пожарным, по сути является признаком неуважения. Когда исследователи разговаривали с пожарными, которые не ели вместе, их испытуемые казались смущенными: «По сути это был сигнал о том, что что-то более серьезное не так с тем, как работала группа», – сказал Ниффин.

Независимо от того, находитесь ли вы на реальном поле боя или ваша рабочая среда кажется таковой, совместный прием пищи – один из самых простых способов укрепить чувство общности и командный дух на рабочем месте. Поэтому, поскольку компании стремятся восстановить чувство общности и помочь своим сотрудникам восстановить связь после месяцев вынужденного дистанцирования, восстановление официального обеденного перерыва – в идеале в установленное время – и поощрение работников к совместному приему пищи должны стать частью их стратегии. Тем более, что это имеет явную коммерческую выгоду.

Я не предлагаю полностью использовать подход технических гигантов с собственными кафетериями, где подают все, что угодно, от свежевыловленного морского окуня из Халф Мун Бэй до шотов из имбиря с кайенским перцем и тушеных в пиве ребрышек. Большинство компаний не могут себе этого позволить, а местным кафе и продуктовым магазинам нужны покупатели. Даже такие простые меры, как предоставление уютной комнаты или открытого пространства с длинным общим столом, заказ руководителями группы еды на вынос в конференц-зале или организация групповых поездок в ближайшее место для обеда, могут иметь значение.

Более того, четкое информирование руководством персонала о том, что надлежащий обеденный перерыв не только допустим, но и активно поощряется, создаст условия, благодаря которым давняя первородная традиция совместного приема пищи снова станет регулярной частью трудовой жизни.

Когда профессор Массачусетского технологического института Алекс «Сэнди» Пентланд провел подробное исследование колл-центра американского банка, он обнаружил, что наиболее продуктивными были те команды, которые больше всего разговаривали друг с другом за пределами официальных встреч, при этом общение лицом к лицу было наиболее полезным. Поэтому он посоветовал менеджеру центра пересмотреть график кофе-брейков для сотрудников, чтобы все в команде могли взять перерыв в одно и то же время и таким образом иметь возможность общаться со своими товарищами по команде вдали от своих рабочих мест. Стратегия окупилась. Мало того, что сотрудники чувствовали себя более счастливыми, среднее время обработки одного звонка – ключевой показатель успеха в этом секторе – сократилось на одну пятую среди менее эффективных команд и примерно на 8 % суммарно. Оказалось, что, помимо общения в социальной среде, сотрудники также делились эффективными советами и лайфхаками, связанными с работой. В результате банк в настоящее время внедряет этот более выровненный график перерывов во всех десяти своих колл-центрах. Это изменение стратегии затронет 25 000 сотрудников и, как ожидается, приведет к повышению производительности на 15 миллионов долларов, а также к улучшению морального духа сотрудников. Там, где уже было опробовано это простое изменение в подходе, удовлетворенность сотрудников повысилась в некоторых случаях более, чем на 10 %.

Создание возможностей для неформального общения, в то время как социальное дистанцирование по-прежнему необходимо, – это, конечно, реальная задача.

Но по мере того как рабочие места выходят за рамки коронавируса, крайне важно, чтобы компании осознавали, насколько убедительным является экономическое обоснование для этого. Не только потому, что подключенные сотрудники более продуктивны, более преданы делу и с меньшей вероятностью увольняются, но и потому, что в битве за лучшие таланты, которые не исчезнут даже при сохранении высокого уровня безработицы, выделяется рабочее место с дружественной репутацией. Это особенно важно для поколения К, следующего поколения сотрудников, которые являются самыми одинокими в обществе, а также группой, которая больше всего жаждет общения.

Но вот загвоздка. В то время как большинство сотрудников предпочли бы работать там, где все добрые и милые, в нашей неолиберальной капиталистической системе доброта и любезность, как мы видели, являются качествами, которые значительно недооцениваются: рабочие места, которые активно требуют таких качеств, например преподавание, уход за больными и социальная работа, оплачиваются значительно ниже среднего. В то же время женщины, которые воспринимаются как теплые и дружелюбные на работе, могут оказаться «довольно легко отодвинутыми на второй план, не рассматриваться как влиятельные игроки или надежные люди», а «их навыки могут быть упущены», по словам старшего научного сотрудника Стэнфорда Марианны Купер, которая широко изучала это явление.

Поэтому, если мы хотим, чтобы на рабочем месте не было так одиноко, часть задачи заключается в том, чтобы явно ценить такие качества, как доброта, сотрудничество и взаимодействие. И не просто говорить об этом, а находить способы вознаграждать и стимулировать такое поведение. Одна идея, недавно принятая австралийской компанией, разрабатывающей программное обеспечение, Atlassian, заключается в том, чтобы основывать оценки сотрудников не только на личной эффективности, но и на том, насколько они готовы к сотрудничеству, насколько активно они ищут возможности помочь другим и насколько хорошо они относятся к коллегам.

Однако такой подход не устраняет полностью потенциальные гендерные предубеждения. Женщины, как правило, придерживаются более высоких стандартов, чем мужчины, когда дело доходит до готовности помочь, особенно когда дело касается «офисной работы по дому», такой как организация собраний и уборка, поэтому ключевым моментом является настройка на такие предубеждения. Но акцент на этих качествах при оценке производительности сотрудников является важным шагом на пути к более инклюзивному, более дружественному и, следовательно, более коллективному и менее одинокому рабочему месту.

Глобальная технологическая компания Cisco пошла при использовании этого подхода еще дальше. Они используют две стратегии: поддерживают сотрудничество и доброту и активно вознаграждают такое поведение. Первая инициатива, которую они проводят уже несколько лет, – это инициатива, в соответствии с которой любой сотрудник любого уровня в компании, от уборщика до генерального директора, может выдвинуть другого сотрудника на получение денежного бонуса в размере от 100 до 10 000 долларов США в знак признания его особой готовности помочь, доброты или сотрудничества.

Одна сотрудница, с которой я разговаривала, Эмма, рассказала мне, как недавно она назначила бонус одному из своих новых сотрудников просто за то, что он каждый день приходил в офис с широкой улыбкой на лице. Том, менеджер из Стоу, штат Вермонт, рассказал мне, как он вознаградил одного из членов своей команды за то, что он помогал новым сотрудникам чувствовать себя особенно желанными, проводя с ними время, объясняя им основы. Совсем недавно компания также представила «знаки признательности». Опять же, по инициативе сотрудников в данном случае цифровые токены передаются от сотрудника к сотруднику за проявление доброты или помощи или просто в знак благодарности – своего рода виртуальное похлопывание по спине. Здесь нет прямого денежного вознаграждения, но каждый раз, когда передается токен, делается пожертвование на благотворительность.

Рабочее место, на котором люди чувствуют себя более ценными за то, что они привносят в культурном плане, а также за крупные суммы, которые они вносят в конечный результат, и

Их схемы доброжелательности, несомненно, сыграли свою роль в том, что Cisco недавно была признана лучшей компанией в мире, на которую можно работать.

Заставить сотрудников чувствовать, что о них заботятся, считать их людьми, а не просто рассматривать как винтики в корпоративной машине, – это стратегия, которая явно имеет большое значение, особенно если учесть, что наше самоуважение в значительной степени зависит от признания, которое мы получаем от других, как утверждали мыслители от Гегеля до Лакана. И многого для этого не нужно. Даже очень маленькие инициативы могут иметь реальное значение. Редактор книг крупного издательства рассказал мне об «удивительном» менеджере, который приносил шоколадное печенье на встречи со своей командой. Другой издатель рассказал мне о менеджере, который выделялся тем, что начинал каждую встречу с признания успехов, достигнутых кем-либо в команде на предыдущей неделе, и прямо благодарил их за это в зале. Меня поразило и удручило то, насколько необычным стало такое поведение на рабочем месте.

Однако чувство одиночества в нашей трудовой жизни можно проследить по причинам, выходящим за рамки нашего физического окружения или корпоративной культуры.

Беда в том, что одна из причин, по которой мы так одиноки, – длинные рабочие дни, которые многие из нас сейчас проводят за работой. Это порочный круг.

Это правда, что среди населения в целом среднее количество часов, отработанных сегодня, в большинстве мест меньше, чем несколько десятилетий назад. Тем не менее, некоторые группы работают значительно дольше. К ним относятся специалисты, часто с высшим образованием.

Почти в каждой западноевропейской стране «экстремальное количество рабочего времени» (более пятидесяти часов в неделю) среди этой группы значительно увеличилось с 1990 года. В Великобритании самый длинный рабочий день сейчас у самых квалифицированных специалистов. В Японии так много белых воротничков заработали себя буквально до смерти, что для этого даже есть название: кароси. Между тем, в Китае начало работы в 9 утра, уход в 9 вечера и работа шесть дней в неделю сейчас настолько нормальны, особенно среди специалистов в области финансов, технологий и электронной коммерции, что для этого тоже есть название: «996».

Поскольку стоимость существования среднего класса сегодня значительно выше, чем двадцать лет назад, многим такое долгое рабочее время помогает лишь сводить концы с концами. Действительно, многочасовая работа и совмещение нескольких работ становятся все более распространенным явлением среди тех, кого мы могли бы назвать профессиональным классом, и у многих таких специалистов нет другого выбора, кроме как устроиться на вторую или даже третью работу. В Великобритании четверть опрошенных членов Королевского колледжа медсестер заявили, что устроились на «дополнительную оплачиваемую работу», чтобы оплачивать повседневные счета и расходы на проживание. В США так делает каждая пятая медсестра. Почти каждый шестой учитель в США теперь имеет вторую работу, причем не только летом. В то время как в Орегоне в Uber сейчас работает так много учителей, что они уведомляют пассажиров в приложении, когда их водитель является «UberПедагог», книжным смайликом рядом с именем водителя. Если кризис COVID-19 и научил нас чему-то, так это тому, что для продвижения вперед важно, чтобы те, кто заботится о других, не только лучше ценились за то, что они делают, но и их услуги оплачивались значительно лучше.

Однако есть и другие, для которых мотивация работать сверхурочно определяется не столько необходимостью, сколько культурными или социальными нормами. Возьмем практику Китая «996». Его активно поддерживает китайский миллиардер и соучредитель Alibaba Джек Ма. «Лично я считаю, что число 996 – это огромное благословение», – написал Ма в аккаунте Alibaba в WeChat. «Как достичь желаемого успеха, не затрачивая дополнительных усилий и времени?» Ма добавил, что те, кто работает меньше часов, «не познают счастья и вознаграждения за тяжелую работу».

Я понимаю о чем говорит Ма. Я не халтурщица. И вложенные часы могут окупиться для людей не только в финансовом плане – в США более трети тех, кто зарабатывает 110 000 долларов и выше, работают примерно шестьдесят часов в неделю, – но также с точки зрения личного удовлетворения и самореализации. Тем не менее,

Поскольку все это время на работе или работе из дома означает все меньше времени, которое можно проводить с близкими и друзьями, и меньше возможностей общаться с нашими сообществами и вносить свой вклад; меньше времени, энергии или пропускной способности, чтобы инвестировать в отношения, наслаждаться нашим районом или заботиться о наших близких даже в трудные времена. В Великобритании 22 % людей говорят, что пропускают особые мероприятия из-за того, что слишком заняты работой. В США почти 50 % людей говорят, что они настолько утомлены работой, что у них нет мотивации к общению в нерабочее время.

Проигравшие во всем этом, конечно, наши семьи. Типичная учительница средней школы из Колорадо Келси Браун, которая ощущает «выгорание», по ее собственному признанию, почти каждый день, встает в 4 утра, тренирует команду по лакроссу, ведет программу обмена и работает в летнем лагере, и все это помимо основной работы, просто чтобы она могла оплачивать свои счета. Браун часто остается в школе до 8 часов вечера. Это означает, что, несмотря на то что она недавно вышла замуж, она может проводить с мужем только полчаса каждый вечер, если вообще удается.

То же самое касается отношений многих людей с родителями. «Мы все знаем, что нужно дорожить нашими пожилыми родителями, но иногда мы просто слишком заняты, пытаясь заработать на жизнь», – написал один китайский специалист в социальной сети Weibo. Он не одинок; к 2013 году это явление стало настолько распространенным, что китайское правительство объявило «пренебрежение родителями» наказуемым деянием из-за того, что работающие взрослые дети так мало посещают своих пожилых родителей.

Даже если мы физически не остаемся на работе все эти часы, эта проблема, скорее всего, остается актуальной. Для многих из нас наша работа стала неизбежной в выходные, по вечерам и даже в праздничные дни из-за рецидива, связанного с нашими смартфонами. Пол, управляющий фондом прямых инвестиций, сказал мне, что для него было бы просто «невозможно» не проверять свою электронную почту каждый день, даже когда он находится в давно запланированном семейном отпуске на Карибах. Клаудия, уборщица, которой удается управляться с сорока домами в Северном Лондоне, сказала мне, что ее клиенты регулярно звонят вплоть до 2 часов ночи со «срочными» сообщениями такими, как: «Не могли бы вы завтра отнести мое пальто в химчистку?», или «Не забудьте почистить духовку».

У самозанятого работника, чей доход становится все более ненадежным, зачастую нет иного выбора, кроме как реагировать, в то время как в некоторых компаниях корпоративная культура такова, что все должны быть «всегда на связи». Согласно одной широко разрекламированной истории, во время напряженного праздничного сезона в модном стартапе по производству чемоданов Away менеджер по работе с клиентами попросила свою команду прислать ей селфи, на котором они работают. Она отправила этот запрос в час ночи. Хотя негативная реакция СМИ на культуру Away была жесткой, реальность такова, что этот тип поведения приветствуется во многих компаниях.

Цифровые технологии разрушили границы между нашей рабочей и личной жизнью, и многие работники считают, что они должны следовать этим новым правилам взаимодействия, или они будут рисковать разочаровать или получить неодобрение своего начальства. Тем не менее многие из нас должны также задавать себе вопросы, когда дело доходит до того, насколько мы соучастники этой всегда активной, всегда работающей культуры, которую создала цифровая эпоха. Это наш требовательный начальник «заставляет» нас открывать это письмо за обеденным столом, или это наша цифровая зависимость и тяга к дофамину? И может быть, иногда у нас есть выбор, просто мы опасаемся его использовать? Возможно, мы ошибочно думаем, что будем выглядеть менее заинтересованными, если не ответим на это письмо в нерабочее время; или, может быть, в эпоху, когда такие лозунги, как «hustle harder» (действуй жестче) и «rise and grind» (вставай и делай), не ироничны, а серьезно вдохновляют, многие из нас пришли к выводу, что

Какой бы ни была причина, суть в том, что многие из нас обнаруживают, что отвечают начальникам, клиентам и коллегам во время семейных занятий, школьных игр и даже в постели поздно ночью, когда на самом деле наш ответ может подождать, пока мы не вернемся на работу на следующий день. Даже несмотря на то, что это нарушение нашего драгоценного времени с семьей и друзьями делает нас более отрешенными не только на работе, но и в личной жизни. Отношения требуют времени для развития. Внимание не может быть оказано на лету. А чтобы почувствовать себя частью сообщества, как мы видели в предыдущих главах, нужно активно с ним взаимодействовать. Давление работы двадцать первого века в сочетании с повсеместностью цифровых коммуникаций означает, что все это становится труднее реализовать.

И те из нас – mea culpa (лат.: моя вина), – у кого работа и наша электронная почта имеют привычку отнимать все данные Богом часы, но имеют осмысленный выбор в отношении того, позволять ли им это делать или нет, должны, по крайней мере, признать, что, поступая так, мы идем на компромисс, а затем спросить себя, действительно ли этот компромисс стоит того. Иногда может быть, но всегда ли?

на психическое здоровье сотрудников, на производительность, на принятие решений и на креативность.

В некоторых инновационных компаниях руководство и рабочие пытаются провести хотя бы какие-то границы. Еще в 2011 году рабочий совет сотрудников Volkswagen (по аналогии с представителями профсоюза) успешно провел кампанию за то, чтобы компания запрограммировала свои серверы BlackBerry на прекращение маршрутизации электронной почты через полчаса после окончания рабочей смены. В 2014 году Daimler, еще одна немецкая автомобильная компания, ввела политику, согласно которой электронные письма, отправленные сотрудникам в отпуске, будут автоматически удаляться. А в 2018 году европейская сеть супермаркетов Lidl запретила рабочие электронные письма с 6 вечера до 7 утра и в выходные дни на некоторых рынках, чтобы улучшить баланс между работой и личной жизнью своих сотрудников.

В британских офисах Warner Music Group, глобальной звукозаписывающей компании с более чем 4000 сотрудников, в число артистов которой входят Эд Ширан, Lizzo, Coldplay и Бруно Марс, руководство избрало другую тактику. Обеспокоенная тем, что культура «всегда на связи» не только потенциально снижает творческий потенциал, но и мешает сотрудникам взаимодействовать друг с другом лицом к лицу, компания инициировала программу мероприятий в 2015 году, чтобы информировать сотрудников о недостатках их чрезмерного использования цифровых технологий. После того как внутренний аудит трафика электронной почты показал, что около 40 % электронных писем приходят из здания, сотрудников активно поощряли меньше писать по электронной почте и больше общаться друг с другом. На стенах были расклеены таблички, сигнализирующие о том, что мобильные телефоны нельзя носить в конференц-залах, а для хранения мобильных телефонов во время совещаний были предусмотрены ящики с зарядными устройствами. Было проведено обучение молодых сотрудников из поколения К, чтобы помочь им лучше организовать свою работу перед отпуском, чтобы не беспокоить их во время отпуска. Оказалось, возможно, неудивительно, что для поколения, привыкшего быть всегда на связи, планирование бесконтактности просто не было чем-то, о чем они когда-либо думали или были обучены делать. А руководство задавало тон сверху: старших руководителей подталкивали прямо заявлять, что они в отпуске, в своих сообщениях электронной почты об отсутствии на рабочем месте и предоставлять альтернативные контакты на время своего отпуска.

В некоторых местах даже вмешивается правительство. Например, во Франции работники компаний с более чем пятьюдесятью сотрудниками имеют «право на отключение», которое гарантировано законом с 1 января 2017 года. На практике это означает, что предприятия должны договариваться со своими сотрудниками о доступности в нерабочее время и им грозят штрафы, если они требуют от сотрудников отвечать на сообщения после обычного или оговоренного рабочего времени или принимать ответные меры против работников, которые этого не делают. Испания приняла аналогичный закон в 2018 году, а законодательные органы Филиппин, Нидерландов, Индии, Канады и Нью-Йорка рассматривают различные версии. Хотя сторонники таких законов считают их долгожданным и необходимым шагом, помогающим остановить выгорание сотрудников, они, несомненно, являются резкой реакцией. Некоторые работники опасаются, что в результате им придется оставаться в офисе еще дольше; другие – что они будут чувствовать себя более беспокойно, пытаясь не отставать от электронной почты в течение рабочего дня, а некоторые считают, что такая степень микроменеджмента урезает их возможности. И, конечно же,

под которыми я подразумеваю тех, чья работа в таких разных компаниях, как TaskRabbit или Uber, облегчается через приложения или онлайн-платформы, а для которых каждый час отключения означает час без шансов заработать. Точно так же, как школы без устройств и няни без телефонов олицетворяют новый цифровой разрыв между богатыми и бедными детьми, гарантия «права на отключение» для сотрудников со стабильной, высокооплачиваемой работой ничего не делает для самозанятых, часто само существование которых зависит от постоянной связи.

Признавая взаимосвязь между одиночеством на работе и одиночеством дома, работодатели могли бы гораздо лучше признать своих сотрудников людьми с обязанностями за пределами рабочего места, чье психическое и физическое здоровье в значительной степени зависит от способности воспитывать и сохранять свои внешние отношения и связи. Это не было основным направлением.

Джастин Кван, бывший аналитик группы Global Power and Utilities компании Barclays в Нью-Йорке, вспомнил случай, когда стажер попросил выходной для семейной встречи. Ему разрешили уйти. Но это был не конец истории. «Его также попросили сдать свой BlackBerry и собрать вещи на столе». В Великобритании в докладе Конгресса профсоюзов было установлено, что двое из пяти молодых родителей, которые просят о гибком графике работы, «наказываются» меньшим количеством часов, менее желательными сменами или даже потерей работы, и что многим родителям было предписано брать отпуск по болезни или отпускные дни, чтобы покрыть уход за ребенком, а также им было отказано уходить даже в экстренных случаях.

В США почти четверть взрослых были уволены или им угрожали увольнением за то, что они взяли отпуск, чтобы оправиться от болезни или позаботиться о больном близком человеке. Работодатели должны в срочном порядке переосмыслить, каким образом все их сотрудники, а не только сотрудники офиса, имеют возможность оказывать поддержку, доброту и заботу. А нынешняя экономическая ситуация не может служить оправданием для сохранения статус-кво или даже возврата назад.

Опять же, так не должно быть, и уже есть несколько примеров компаний, помогающих сотрудникам справляться с их двойной ролью в качестве работников и членов семьи, предлагая более гибкие рабочие графики и увеличивая возможности для работы неполный рабочий день. Однако это не всегда может быть лучшим решением. Существует значительный объем исследований, которые показывают, что работники, занятые неполный рабочий день, имеют меньше шансов на продвижение по службе, чем их коллеги, работающие полный рабочий день. Учитывая, что женщины составляют большинство работающих неполный рабочий день, то, что на первый взгляд кажется позитивным шагом, может в конечном итоге стать еще одним ударом по гендерному равенству.

Возможно, вместо того чтобы сосредоточиться на предоставлении частичной занятости в качестве шага вперед, компании могли бы предоставить ряд оплачиваемых дней «ухода» для любого сотрудника, подобно тому, как новоиспеченные матери и отцы во многих компаниях получают оплачиваемый отпуск по уходу за ребенком. Эти дни можно использовать для ухода за ребенком, другом или родственником или даже для того, чтобы сделать что-то полезное для местного сообщества. Даже есть прецедент. В 2019 году крупнейшая энергетическая компания Великобритании Centrica ввела дополнительные десять дней оплачиваемого отпуска для своих сотрудников, которые ухаживают за своими престарелыми родителями или другими близкими людьми с ограниченными возможностями. Такие шаги могут служить как финансовой, так и сочувствующей цели: по оценкам компании, такая политика сэкономит крупнейшим компаниям Великобритании 4,8 миллиарда фунтов стерлингов, которые они в противном случае потеряли бы из-за незапланированного отсутствия, когда лицам, осуществляющим уход, приходится справляться с непредвиденными случаями. Общенациональное строительное общество предлагает своим сотрудникам два дня в году посвятить помощи местным сообществам. Американский технологический гигант Salesforce идет еще дальше, его сотрудникам предоставляется до семи дней оплачиваемого волонтерского времени в год.

Между тем, в 2019 году Microsoft провели эксперимент в своем японском офисе, в ходе которого всем 2300 сотрудникам было предоставлено пять выходных каждую пятницу подряд без снижения заработной платы. Они также предоставили каждому сотруднику финансовую поддержку в размере до 100 000 иен (около 750 фунтов стерлингов) на семейную поездку. Результаты были ошеломляющими. Рабочие не только стали счастливее, но и собрания стали более эффективными, прогулы сократились на 25 %, а производительность выросла на ошеломляющие 40 %. В то же время меньшее количество сотрудников в офисе означало значительную экономию средств и преимущества для окружающей среды: в течение пробного периода потребление электроэнергии снизилось на 23 %, а количество страниц, напечатанных на бумаге, сократилось на 59 %.

Такие примеры вселяют надежду. Они показывают, что существуют инновационные и эффективные способы борьбы с одиночеством сотрудников не только на рабочем месте, но и за его пределами. И что компании, которые используют такие стратегии, могут получать как более счастливую рабочую силу, так и чистую прибыль. Хотя такая политика может показаться роскошью, которую ваша компания не может себе позволить, мы не можем допустить, чтобы экономические последствия COVID-19 еще больше узаконили эгоизм в обществе. Забота и капитализм должны быть согласованы.

Тем не менее, одиночество на работе связано не только с чувством оторванности от людей, с которыми мы работаем, будь то наши коллеги или наш начальник. Это также чувство лишения свободы воли, чувство беспомощности. Как мы увидим, в век машин скорее всего так и будет.

Я устраиваюсь на работу. Но процесс устройства – это то, с чем я никогда раньше не сталкивалась. Я не прохожу собеседование у человека. Вместо этого я сижу дома, уставившись в свой ноутбук. Мои ответы записываются на видео. И удастся ли мне получить эту работу, будет определять не человек, а машина.

Это может звучать как эпизод из «Черного зеркала» Чарли Брукера, но ожидается, что всего через несколько лет такие виртуальные собеседования станут нормой.

HireVue – компания, проводившая мое собеседование, – один из лидеров в этой области. Штаб-квартира компании расположена на берегу реки Джордан в штате Юта, ее клиентами являются 700 крупных компаний, от Hilton Hotels до J. P. Morgan и Unilever. Я всего лишь один из более чем 10 миллионов потенциальных сотрудников, которых алгоритмы HireVue уже оценили на основе подобных видеоинтервью.

Вот как их технология искусственного интеллекта работала в то время, когда я была на собеседовании: внедрение следующего рубежа ИИ – «эмоционального ИИ» – он «считывал» кандидатов на работу, анализируя их словарный запас, тон, интонацию и выражение лица, принимая во внимание целых 25 000 отдельных частных значений. Затем результаты сравнивались с результатами «идеального» кандидата на роль. На практике это означает, что каждый вдох, который я делаю, каждая пауза, высота, на которую я поднимаю брови, насколько сильно я сжимаю челюсти, насколько широка моя улыбка, мой выбор слов, насколько громко я говорю, моя поза, сколько раз я произношу «хм» или «э-э», мой акцент, даже использование предлогов – все это записывается и передается в алгоритм «черного ящика», чтобы определить, подхожу ли я для участия в программе подготовки стажеров Vodafone. Вернее, не я, а «Ирина Верц» – мой тайный псевдоним.

Алгоритмическая оценка перед приемом на работу, несомненно, является экономически эффективным решением для удовлетворения потребностей в найме в любом масштабе. Учитывая, что крупные корпорации ежегодно имеют более 100 000 кандидатов, использование этой технологии, вероятно, уже позволяет сэкономить тысячи человеко-часов. Более того, HireVue утверждает, что уровень удержания и даже производительность труда среди сотрудников, выбранных их системой, значительно выше среднего. Возможно, это так, но мой опыт этого процесса был более чем отчуждающий.

Тот факт, что на протяжении всего интервью мне приходилось держать свое туловище, отображенное на экране, четко в очерченном пунктирным силуэте, означал, что я не только чувствовала себя жертвой убийства на месте преступления, но и не могла быть самой собой. Определенная степень неаутентичности, конечно, неизбежна во всех собеседованиях при приеме на работу, если кто-то пытается представить искусно созданную, наилучшую версию себя, но это было другое.

И поскольку, когда я отвечала на вопросы, я наблюдала за тем, как я это делаю в углу экрана, этот опыт казался особенно показным, когда я играла тревожную роль как актера, так и зрителя.

В правом верхнем углу экрана были часы обратного отсчета, что добавляло стресса. Мне было выделено три минуты, чтобы ответить на каждый вопрос, но летая вслепую без всех обычных подсказок, которые можно получить от человека, проводящего собеседование, – мимики, движений головы, жестов, улыбок, хмурых взглядов – я не была уверена, говорю ли я слишком долго, или я должна была использовать все выделенное время. И мало того, что мне не у кого было спросить, но без улыбок, без взгляда, бегущего вниз к моему резюме, без языка тела, который нужно было разобрать, я не могла сказать, слышал ли мой «интервьюер» достаточно конкретный ответ, понравилось ли то, что я говорила, остались ли мои шутки понятыми, сопереживал ли он моим рассказам или, может быть, просто решил, что я не тот кандидат, которого они ищут. Итак, по мере того как интервью продолжалось, я чувствовала себя все более и более беспомощной, не в состоянии понять, продолжать ли мне двигаться дальше, замедлиться, изменить темп, сменить тактику, изменить свой стиль, больше или меньше улыбаться. Предположительно, идеальный кандидат на стажировку в области управления персоналом в Vodafone улыбается, но сколько раз и как долго?

Чтобы было ясно, не факт взаимодействия с машиной делал меня такой отчужденной. Скорее, дело было в дисбалансе сил между женщиной и машиной, который так беспокоил.

На каких из моих «частных значений» он фокусировался и какое из них имел наибольший вес? Мой голос, моя интонация, язык тела или содержание того, что я говорила? По какой формуле меня оценивали? И было ли это справедливо?

Обычно мы не думаем об одиночестве в контексте того, какие чувства вызывает у нас взаимодействие с машиной. Еще ранее в книге, когда я говорила об изоляции бесконтактного существования, я делала упор на отсутствие прямого человеческого контакта и его воздействия. Но если одиночество также может быть вызвано чувством несправедливого отношения к себе и бесправия со стороны государства и политиков, оно также может быть вызвано таким же отношением к себе со стороны «большого бизнеса» и новых технологий, которые он внедряет.

Потому что, когда работодатель отдает наше профессиональное будущее в руки алгоритма, трудно поверить, что с нами будут обращаться справедливо или что мы сможем обратиться за помощью. Отчасти это связано с тем, что очень спорно, можно ли на самом деле определить будущую производительность по таким характеристикам, как выражение лица и тон голоса. Действительно, в ноябре 2019 года Электронный информационный центр конфиденциальности – известная американская исследовательская организация, представляющая общественные интересы, – подала официальную жалобу на HireVue в Федеральную торговую комиссию США, сославшись на «использование HireVue секретных, недоказанных алгоритмов для оценки “когнитивных способностей”, “психологических черт”, “эмоционального интеллекта” и “социальных способностей” кандидатов на работу».

Есть еще вопрос предвзятости. Хотя HireVue утверждает, что его методология избавляет от человеческих предубеждений, вряд ли это так. Это связано с тем, что его алгоритм будет обучен на видео прошлых или существующих «успешных наймов», а это означает, что любые прошлые предубеждения (сознательные или бессознательные) при найме, вероятно, будут воспроизведены.

На самом деле именно это произошло в Amazon в 2018 году, когда выяснилось, что ИИ-сортировщик резюме компании регулярно отклонял женские резюме, несмотря на то что ему никогда не «сообщали» пол соискателей. Почему? Он эффективно приучил себя к тому, что заявления, содержащие названия колледжей, состоящих только из женщин, или даже слово «женский» (например, «капитан женской шахматной команды») не соответствуют требованиям. Это произошло потому, что он был обучен делать выводы о том, являются ли кандидаты «квалифицированными» или «неквалифицированными» на основе данных о найме за десять лет в отрасли, где мужчины составляют подавляющее большинство кандидатов и сотрудников. Надо ли говорить, что в этой группе было очень мало капитанов женских шахматных команд.

Настройка алгоритма для устранения таких очевидных предубеждений, как пол, относительно проста.

Но проблема с машинным обучением заключается в том, что даже если учитываются наиболее очевидные источники смещения (а они, несомненно, есть в системе вроде HireVue), как насчет менее очевидных, кажущимися нейтральными значений, которые можно даже не считать, которые могут быть рассмотрены как предвзятость?

Оказывается, например, что существуют значительные культурные различия, когда речь идет об улыбке. Американцы, например, улыбаются намного чаще и шире, чем люди из таких стран, как Финляндия, Япония и Германия – стереотип, подкрепленный исследованиями, которые предполагают, что улыбка коррелирует с историческим разнообразием страны. На самом деле американский инстинкт улыбаться и смотреть в глаза настолько заметен, что, когда Walmart открыл свои первые магазины в Германии в 1998 году, ему пришлось отказаться от проверенного временем требования, чтобы сотрудники улыбались покупателям, поскольку немцы интерпретировали широкую улыбку как неуместно заигрывающую. Учитывая такого рода несоответствия, предположение HireVue о том, что улыбка означает дружелюбие, уверенность и, для некоторых должностей, компетентность, рискует оценивать кандидатов по ценностям определенной нации или культуры, тем самым наказывая тех, кто, скажем, считает, что частая улыбка неуместна в обстановке собеседования.

Мы могли бы подвергнуть такой же критике вероятную интерпретацию HireVue изменения высоты голоса и словарного запаса:

Подобно тому, как сортировщик резюме Amazon быстро «научился» ассоциировать косвенные показатели пола (например, слово «женский») с непригодностью, слишком легко представить, как алгоритм HireVue отсеивает кандидатов с определенным акцентом, разговорными выражениями и другими продуктами их культурных особенностей.

Затем, конечно, есть те переменные, которые человек мог бы распознать и объяснить в одно мгновение, но которые машинный процесс сопоставления с образцом не может понять: возможно, человек с деформацией лица, который не может улыбаться обычным образом; человек с дефектом речи, который не похож на предыдущих нанятых звезд; или даже кандидат, на лицо которого яркие потолочные светильники отбрасывают заметные тени так, что «машинный глаз» интерпретирует это как злобное выражение лица.

Дело не в том, что менеджер по найму не может быть предвзятым или дискриминировать на собеседовании человека с другим цветом кожи, с определенным акцентом или с инвалидностью, даже если он не осознает, что делает это. Дело в том, что предположение о том, что решение, принятое алгоритмом, не будет так уязвимо для подобных предубеждений, просто неверно и говорит о нашей слепой вере в машины, а не в людей.

Более того, по мере того как алгоритмы становятся все более замысловатыми, а их наборы данных все больше, их правила все более сложными, запутанными и самообученными, становится все труднее понять, как именно и почему они приходят к своим выводам. Мы уже фактически достигли точки, когда собственные создатели некоторых алгоритмов не могут полностью объяснить, что стоит за их решениями. И если мы недостаточно понимаем, как на самом деле работает алгоритм, чтобы предвидеть, как он может дать сбой, чрезвычайно трудно внедрить эффективные меры предосторожности.

По мере того как алгоритмическое принятие решений приобретает все большее значение во всей нашей жизни, – от решения, имеем ли мы право на получение ссуды, до того, остановит ли нас полиция и обыщет ли нас, наймут ли нас или даже уволят (да, по словам профессоров бизнес-школы IESE, алгоритм, который «предсказывает будущие взносы» и вычисляет, кого следует уволить в периоды увольнений, «скорее всего будет введен») – непрозрачность этих алгоритмов и, следовательно, трудности, связанные с оспариванием их решений, не говоря уже о попытках отменить ошибочные, неизбежно усугубят наше чувство бессилия.

Было еще кое-что, что меня глубоко отталкивало в этом одностороннем допросе: хотя во время этого виртуального интервью за мной наблюдали более пристально, чем, возможно, когда-либо прежде, я чувствовала себя на удивление невидимой. Кого именно оно тщательно изучало? Меня? Или одномерную разбитую на пиксели версию меня, разрезанную и разделенную на эти 25 000 точек данных – версию меня, которой неизбежно будет сложно уловить глубины моего опыта, истории и личности?

Это чувство подкреплялось тем фактом, что, несмотря на то что я действительно открылась в интервью и очень откровенно рассказала о личных проблемах, которые я преодолела, о вещах, которых я не только достигла, но и с которыми боролась, прошло всего несколько минут после того, как закончилось интервью, и я получила электронное письмо с оценкой моего характера – оценкой настолько общей и обходительной, что было очевидно, что, хотя я и говорила, меня не услышали.

Вот выдержка из ключевого раздела оценки:

Это можно было бы написать о ком угодно. Оно казалось совершенно не связанным с «интервью», которое я только что дала.

И я не могла не заметить иронии в том, что я подавала заявку на работу в отдел кадров, но в процессе собеседования не было никакого человеческого взаимодействия. Действительно, один из крупнейших клиентов HireVue, Hilton International, отклонил десятки тысяч соискателей, используя этот тип собеседования, при этом соискатель даже не разговаривал с человеком. «Ирина Верц» также попадает в категорию отклоненных кандидатов. Через шесть недель после прохождения оценки «она» узнала по электронной почте, что, «к сожалению, в данном случае мы не можем продвинуть вашу заявку».

Мое интервью с HireVue заставило меня почувствовать себя беспомощной, невидимой и уязвимой, что меня судят по правилам, которые никто не формулировал, которые вполне могли быть несправедливыми или предвзятыми и которые я не могла обжаловать. Неудивительно, что процесс казался таким отчуждающим. И, конечно же, я делала это только в качестве эксперимента, и поэтому не чувствовала дополнительного стресса и напряжения, которые это вызвало бы у настоящего соискателя.

Мой опыт также был симптомом более крупной истории. Потому что мы находимся в разгаре самой значительной реорганизации работы со времен промышленной революции, когда власть все больше уступает технологиям – не только алгоритмам найма, но и механизмам оценки репутации и роботам, инструментам наблюдения и устройствам слежения, и в свою очередь тем, кто управляет этими рычагами. Все это принципиально отчуждает и способствует тому, почему это одинокий век.

Для Джейн, работницы колл-центра в Уэльсе, эта маленькая синяя рамка в углу экрана компьютера напоминает ей, что за ней всегда следят и что ее поведение постоянно регистрируется. Из-за того, что звук записывается, она знает, что если она будет говорить слишком быстро, появится спидометр, чтобы дать ей предупреждение. Если она недостаточно «чуткая», появится значок сердца. И если она чувствует себя некомфортно из-за того, что программа искусственного интеллекта оценивает ее человеческие взаимодействия, что ж, это очень плохо, потому что Cogito, технология, отслеживающая ее, отправит предупреждение центральному управлению, если она попытается отключить ее или свернуть ее на своем экране.

Для Джека, сотрудника Bank of America, биометрический идентификационный значок Humanyze собирает данные каждые шестнадцать миллисекунд, что позволяет ему постоянно осознавать, что за ним ведется слежка.

Проанализировав все эти данные относительно того, как он работает, и проведя такой анализ на множестве Джеков по всей фирме, его работодатели надеются, что смогут определить те привычки, какими бы незначительными они ни были, которые делают сотрудников более продуктивными.

Рейнальде Крус, 42-летней сотруднице склада FedEx, казалось абсолютно бесчеловечным, что ей приходилось носить на руке компьютеризированный сканер, чтобы отслеживать скорость упаковки. Когда ее запястье воспалилось из-за повторяющихся движений поднятия коробок с дополнительным весом сканера, коллеги посоветовали ей принять обезболивающее Тайленол. Ее менеджеры, поглощенные показателями, выбрали другую тактику. Они приказали ей увеличить темп.

Между тем, Amazon недавно выиграла два патента на браслет, который может отслеживать каждое движение своего владельца и способен вибрировать, когда чувствует, что работник вышел за линии. Браслет можно использовать для идентификации каждый раз, когда сотрудник делает паузу, чтобы почесаться, или для определения времени, которое ему требуется, чтобы сходить в туалет. Уже на складах Amazon «сборщики» – рабочие, которые находят купленные товары и доставляют их на станцию отгрузки на складе – получают портативное устройство, которое отслеживает каждое их движение. Как объяснил журналист Джеймс Бладворт, работавший под прикрытием комплектовщиком на складе Amazon в Ругли, Стаффордшир: «На каждую дюжину или около того рабочих где-то на складе приходился один непосредственный начальник, склонившийся над столом и выводящий заказы на экран компьютера. Эти инструкции распределяются на наши устройства: “Ваши результаты снизились в этот час. Пожалуйста, побыстрее”». И Бладворт колко описал коллег, «настолько занятых беготней, что у них даже нет времени вытереть пот с лица».

Это не исключительные истории. Еще до того как разразился коронавирус, более половины глобальных компаний с более чем 1000 сотрудников использовали «нетрадиционные методы для контроля за персоналом, включая отслеживание нажатий клавиш, отслеживание разговоров по электронной почте и даже отслеживание разговоров между сотрудниками». «Мониторинг активности пользователей» – МАП, как называют этот новый мир наблюдения за рабочим местом – к 2023 году должен будет стать индустрией с оборотом в 3,3 миллиарда долларов. Теперь, в связи с быстрым ростом удаленной работы в результате пандемии, а также повышенным вниманием к производительности, наблюдение за работниками значительно усилилось.

Эпоха, в которой у все большего числа людей работодатель не только постоянно наблюдает, но и постоянно использует ИИ, большие объемы данных и целый ряд еще более навязчивых и детализированных измерительных устройств, чтобы делать всевозможные выводы о вас. Такие выводы могут определить траекторию вашей карьеры, включая то, повысят ли вас или вы будете уволены, но слишком часто они основаны на данных, вырванных из контекста, и не учитывают смягчающие обстоятельства.

Менеджеры FedEx Рейнальды посоветовали ей увеличить скорость, несмотря на то что у нее воспаленное запястье, потому что машина измеряет темп, а не боль, которую она чувствует. В эпоху паноптикума на рабочем месте то, что не измеряется, не имеет значения. И то, что измеряется, имеет чрезмерное значение.

Побег из физического рабочего пространства также не означает побег от слежки. Такие приложения, как WorkSmart, которые постоянно оценивают удаленных работников по «сосредоточенности» и «интенсивности», используя для этого скриншоты, мониторинг приложений и подсчет нажатий клавиш, в последние несколько лет набирают популярность. Работники, контролируемые WorkSmart, даже фотографируются каждые десять минут, чтобы убедиться, что они продолжают выполнять задание. Опять же, коронавирус значительно ускорил эту тенденцию. От банков до страховых компаний, от юридических фирм до компаний, работающих в социальных сетях, работодатели, обеспокоенные тем, что их новые сотрудники, работающие на дому, могут бездельничать, весной 2020 года вложили значительные средства в программное обеспечение для наблюдения. Некоторые поставщики систем мониторинга удаленных сотрудников сообщили об увеличении продаж на 300 % в апреле 2020 года. Будет ли программное обеспечение удалено с ноутбуков сотрудников, когда они вернутся в офис? Я бы не стала ставить на это.

В 2018 году Кэти Эндикотт, учительница английского языка в средней школе в Западной Вирджинии, была обязана загрузить приложение отслеживания «здоровья на рабочем месте» под названием Go365, поскольку ее работодатель стремился снизить расходы на медицинское страхование. Приложение следило за ее физическими упражнениями и здоровьем, начисляя баллы за хорошее поведение, такое как пройденные шаги, и взимая штрафы (500 долларов в год) за неспособность накопить достаточно «баллов» здоровья.

Учитывая, что забота о здоровье и безопасности, а также о сокращении расходов все больше занимают внимание работодателей, можем ли мы теперь увидеть, как отслеживающая способность таких приложений распространяется, например, на постоянный мониторинг температуры сотрудников? Даже если это может помочь уменьшить передачу болезней на рабочем месте, кто должен решать, приемлема ли такая степень вмешательства? И какая должна быть подотчетность как для работодателей, навязывающих эти приложения своим сотрудникам, так и для компаний, которые получают прибыль от их продажи, в том числе в отношении вопросов конфиденциальности данных?

«Они измеряли наше время, нашу производительность, как если бы мы были роботами», – сказала Рейнальда Крус, сотрудница FedEx. «Люди считали, что это очень сильно посягает на их личную жизнь – загружать это приложение и заставлять передавать конфиденциальную информацию», – сказала Кэти о своем опыте работы с Go365. Джеймс Бладворт описал мне свое недоверие, которое он испытал, когда в конце долгого дня, в течение которого он, здоровый молодой парень, работал на износ, ему сказали, что он находится в нижних 10 % продуктивности. И он поделился глубоким чувством бессилия, которое он испытал, когда понял, что невозможно установить, правда ли это, учитывая, что у него не было доступа к необработанным данным и что не было представителей рабочих с полномочиями надзора.

Бладворт также рассказал мне об одиночестве из-за невозможности поговорить с коллегами у фонтана для питья или даже когда он «собирался» вместе с ними, потому что его сканер расценивал такое поведение как «время простоя» – использование туалета – и, таким образом, потенциально причиной для дисциплинарных мер. Он не одинок в том, что находит такое цифровое наблюдение глубоко тревожным. «Все это было ужасно», – вспоминает Кортни Хаген Форд, которая описала свой опыт наблюдения, когда она работала банковским кассиром в Великобритании, как «обесчеловечивающий». Каков был ее следующий шаг? Получить докторскую степень в области технологий наблюдения.

Пребывание в постоянной оценке, профилировании и сортировке без контроля над процессом, без доступа к вашим данным или реального понимания дедуктивного метода машины – это принципиально отчуждающий опыт, который еще раз говорит об огромной асимметрии информации и власти между работодателем и работником. Особенно потому, что то, что отслеживается и измеряется, – это то, что наиболее грубо увеличивает прибыль. Несмотря на проблемы со здоровьем и безопасностью, обычно все дело именно в этом: компании следят за своими сотрудниками, чтобы получить конкурентное преимущество. Проблема в том, что никто не измеряет, насколько вы добры к коллеге, у которого выдался плохой день, или насколько вы старались помочь новому коллеге освоить основы, хотя, как мы видели в предыдущей главе, такие факторы могут существенно повлиять на производительность и эффективность, а также на моральный дух на рабочем месте. В мире, в котором цифрам отдается все больше власти, нам нужно гораздо более тщательнее думать о том, что измеряется, почему и как, а также об ограничениях данных, когда дело доходит до оценки нашего вклада в работу.

Дело не только в том, что слежка на рабочем месте обостряет чувство бессилия и отчуждения. Подобно офису с открытой планировкой, но на стероидах, она также стимулирует сотрудников к самоцензуре и уединению.

Это именно то, что обнаружил социолог из Бостонского университета Мишель Антеби, изучая организационную практику в Администрации транспортной безопасности США (орган, отвечающий за безопасность в аэропортах). В качестве примера он заметил, что сотрудники пунктов досмотра багажа, которые постоянно снимались на видео их начальниками, «делали бы все возможное, чтобы остаться вне поля зрения, по сути исчезнуть… Они стараются никогда не говорить, никогда не высовываться, не делать ничего, что могло бы быть замечено руководством».

Проблема в том, как заметил Антеби, что «это приводит к порочному кругу, когда руководство становится более подозрительным и чувствует себя вправе усиливать наблюдение». В результате сотрудники прячутся от камер и друг от друга. Они становятся все менее и менее присутствующими, и все меньше и меньше по-настоящему работают.

Во многих отношениях слежка на рабочем месте не нова. В 1850-х годах Аллан Пинкертон, как известно, нажил состояние, создав детективное агентство, которое отслеживало перемещения сотрудников в нерабочее время и проникало в зарождающиеся профсоюзы. К 1914 году Генри Форд, как известно, обходил свои заводы с секундомером, чтобы обеспечить максимальную эффективность своих сборочных линий автомобилей. К 1990-м годам видеонаблюдение за рабочими, как для предотвращения краж, так и для установления того, соблюдают ли сотрудники политику компании или просто работают достаточно быстро, стало все более распространенным явлением. По мере того, как индустриализация все дальше и дальше отдаляла производство от ремесла, а работники становились все менее лично известны работодателям и, следовательно, пользовались меньшим доверием, слежка не отставала.

Однако в двадцать первом веке новыми являются следующие три вещи: степень, в которой за нами наблюдают, тревожные уровни навязчивости, которые делают возможными цифровые технологии, и степень, в которой полномочия по принятию решений были переданы машинам. Опять же, это вопрос масштаба. В то время как «ранее наблюдение на рабочем месте было дискретным, ограниченным взглядом руководителя и ограниченным рабочим местом», – пишет политолог из Оксфордского университета Иван Маноха, – теперь оно «вездесуще, поскольку электронные устройства и датчики непрерывно собирают и обрабатывают цифровые данные о производительности сотрудников в режиме реального времени, даже (и часто) вне рабочего места».

Под постоянным наблюдением, рассматриваемом с еще более механистической точки зрения, менее способными быть самим собой и открыто говорить с нашими коллегами и чувствуя все большее недоверие, мы становимся более бдительными, самоцензурируемыми и замкнутыми, и боимся раскрыть свою истинную сущность. В результате мы неизбежно чувствуем себя более одинокими и более оторванными от нашего работодателя, нашей работы и окружающих нас людей.

Тем не менее, несмотря на это, растущее число сотрудников, подрядчиков и фрилансеров во всем мире приходят к выводу, что им приходится соглашаться на растущий уровень навязчивого мониторинга, если они хотят сохранить свою работу. Тот факт, что такая слежка становится все более повсеместной и мы не восстаем с оружием в руках, не следует воспринимать как молчаливое согласие.

В мире, в котором крупные глобальные корпорации слишком часто устанавливают правила взаимодействия, уровень безработицы высок, а у большинства работников нет представительства или коллективного голоса, какие варианты есть у людей, если они не хотят, чтобы за ними следили? Для многих ответ – никаких. Склад Amazon, где работал Джеймс Бладворт, был крупнейшим работодателем в городе.

Наблюдение и алгоритмическое принятие решений – не единственные причины, по которым рабочее место двадцать первого века кажется таким отчуждающим. Другой причиной является увеличение числа работников, за которыми не только наблюдают, но и оценивают. То есть дело в номере, прикрепленном к личностям и усилиям, которые предположительно заключают в себе ценность работников. Нетрудно понять, почему, когда человек рассматривается как число или количественный показатель, а не как человек, он может чувствовать себя невидимым и одиноким.

В некоторых случаях вас оценивают коллеги. В Bridgewater Associates, одном из крупнейших в мире хедж-фондов, сотрудники используют приложение Dots, чтобы оценивать друг друга в режиме реального времени по более чем ста характеристикам, от «синтеза во времени» до «мышления более высокого уровня». Контролеры отображают «точки» всех участников на стене во время собраний (которые, разумеется, записываются). Как будто это недостаточно деморализует, когда дело доходит до принятия решений, так еще и голосам людей с более высоким рейтингом придается большее значение.

Вы можете подумать, что это не так сильно отличается от стандартной ежегодной кадровой аттестации, которую вы можете получить на своем рабочем месте, но многие ли из нас видят эту обратную связь отображенной на стенах офиса так, чтобы все наши коллеги могли судить и рассматриваться коллегами как граждане второго сорта на его основе? Более того, то, что основатель Bridgewater Рэй Далио называет «меритократией идей», может превратиться в «токсичную» среду, «если вы не вовлечены подобающе», согласно отзывам сотрудников.

– прокомментировал один анонимный сотрудник. «Очень трудно развивать настоящие рабочие отношения, – сказал другой, – в месте, где, согласно разоблачению Business Insider, “сотрудников часто вознаграждают за подлость”». Почти треть новых сотрудников увольняется в течение года.

Пока по крайней мере оценка ваших коллег по работе на постоянной основе является исключением, неизбежная реальность такова, что все большее число работников оценивается постоянно, но вместо этого клиентами. Нигде это не проявляется так очевидно, как в экономике свободного заработка. В этой среде согласие на получение рейтинга часто является условием «найма».

По оценкам, от 50 до 60 миллионов работников уже являются частью глобальной экономики свободного заработка. В Великобритании такая экономика удвоилась в период с 2016 по 2019 год, и, если нынешние тенденции сохранятся, к 2027 году каждый третий американец будет обеспечивать себя за счет работы через онлайн-платформы. Учитывая эти цифры, необходимо лучше понять факторы, способствующие отчуждению работников экономики свободного заработка.

Дело не в том, что у экономики свободного заработка нет преимуществ. Как и удаленная работа, гибкость, которую она предлагает, несомненно, ценна и расширяет возможности для многих. Тем не менее, для других опыт их оценивания (в сочетании с отсутствием стабильной заработной платы, выплат по болезни, отпусков и страховки, а также часто с чрезвычайно низкой почасовой оплатой) может показаться глубоко обескураживающим. Это более вероятно, если вы являетесь работником экономики свободного заработка по обстоятельствам, а не по собственному выбору.

Хашим – еще один из водителей Uber, у которого я брала интервью, чтобы лучше понять одиночество работника экономики свободного заработка, который специально предупредил меня об отчуждающем эффекте присвоения рейтинга. Иммигрант в первом поколении в Великобритании с Индийского субконтинента, Хашим работал водителем Uber в течение предыдущих восьми месяцев. Он сказал мне, что считает работу в компании очень одинокой, и объяснил, почему, вопреки логике, работа, которая, казалось бы, требовала так много взаимодействия с пассажирами, казалась ему такой изолирующей: «Когда я пришел на адаптационную неделю, мне сказали избегать разговоров о религии, политике или спорте, чтобы не оскорбить человека, едущего сзади. Поскольку я не могу рисковать обидеть пассажира, из-за того, как он может меня оценить, большую часть времени я молчу».

Тревожно думать, что

Это говорит о большей проблеме, связанной с рейтинговыми механизмами. Поскольку при сведении кого-то к числу проблема заключается не только в том, что они рискуют почувствовать себя отчужденными от своего реального «я», поскольку они подвергают себя цензуре, молчат и преклоняют колени, чтобы получить высокий балл, но также и в том, что показатели не дают ощущения контекста. «2», поставленная за действительно плохое обслуживание, имеет те же последствия, что и «2», поставленная за то, что клиент был в плохом настроении, или «2», поставленная клиентом-расистом из-за цвета чьей-то кожи.

И, как и в случае с «алгоритмическими оценками перед приемом на работу», непрозрачность этих рейтинговых систем означает, что предвзятость не обнаруживается и не оспаривается. Это особенно беспокоит, учитывая степень влияния расовых и гендерных предубеждений на рейтинги; например, чернокожие и азиатские работники получают более низкие оценки, чем люди европеоидной расы, на платформе фрилансеров Fiverr, в то время как клиенты TaskRabbit регулярно присваивают чернокожим работникам (особенно мужчинам) более низкие оценки, чем нечерным работникам с аналогичным уровнем опыта.

Более того, рейтинговые механизмы не просто исключают предвзятость, существует риск, что он и усиливает ее. Ведь известно, что люди склонны подкреплять чей-то рейтинг за счет уже опубликованного рейтинга. Это означает, что если вы видите, что у кого-то низкий рейтинг, вместо того, чтобы задаться вопросом, почему так произошло, и принять решение на основе реальных фактов, вы, скорее всего, просто поставите ему низкую оценку.

По мере того как все большее число работников становятся зависимыми от платформ экономики свободного заработка для получения дохода, тот факт, что их средства к существованию основаны на единственной метрике, которая столь фундаментально проблематична, очень беспокоит, особенно когда в большинстве случаев нет эффективного процесса обжалования «несправедливого» рейтинга.

Хотя зависимость от таких платформ для заработка в настоящее время более вероятна, если вы попадаете в группу с низким доходом, уязвимы не только самые низкооплачиваемые работники. Пит, бывший журналист, который оставил свою постоянную работу ради свободы, которую давала экономика свободного заработка, и теперь ищет внештатную работу по копирайтингу на UpWork, описал, каким рабом его сделала «экономика свободного заработка». «Я чувствую себя лабрадором, выпрашивающим угощения… Пожалуйста, поставьте мне лайк, пожалуйста, поставьте мне лайк, дайте мне хороший рейтинг и отзыв!» И ты чувствуешь себя одиноким, спросила я его? «Да, – ответил он, – несомненно. Тем более, что были времена, когда меня очень низко оценивали за действительно хорошую работу, и я ничего не мог сделать». Одиночество и бессилие, как мы видели, – это эмоции, которые подпитывают друг друга.

Конечно, работники экономики свободного заработка могут чувствовать себя такими безмолвными, брошенными и бессильными не только потому, что их оценивают или иным образом наблюдают, регистрируют или подвергают цифровому осуждению. И они не единственная группа, работа которой заставляет их чувствовать, что жизнь несправедлива. Еще до того, как COVID-19 перевернул мировую экономику и ясно дал понять, что мы никоим образом не участвуем в ней вместе, многие работники уже чувствовали, что в мире, где человек человеку волк, они в значительной степени предоставлены сами себе. Этому способствовал ряд факторов последних десятилетий: тот факт, что в Соединенных Штатах заработная плата генерального директора увеличилась на 930 % с 1978 года, в то время как средняя заработная плата рабочего выросла всего на 11,9 %; тот факт, что правила игры, казалось, все больше диктовались крупными глобальными корпорациями в то время, когда голоса и права рабочих сокращались; тот факт, что в Великобритании каждый восьмой работающий взрослый уже в 2018 году был классифицирован как малоимущий трудящийся, а 850 000 человек имели контракты, в которых не прописано количество рабочего времени (не зная, сколько часов они будут работать каждую неделю или даже получат ли они вообще какие-то часы); тот факт, что многие миллионы людей в большей части мира застряли на рубеже десятилетий на низкооплачиваемой работе с низким статусом без каких-либо возможностей для продвижения по службе.

Более ста лет назад Карл Маркс предупредил в своем труде «Отчуждение», что рабочие, лишенные контроля над средствами производства и получающие ограниченное вознаграждение за свой тяжелый труд, будут чувствовать себя оторванными не только от процесса и продукта своего труда, но и от своих коллег по работе, рабочего места и самих себя. Еще до экономического спада 2020 года новый набор условий труда создавал очень похожий эффект.

Точно так же, как трудовое законодательство традиционно шло в ногу с индустриализацией (с тех пор, как в Великобритании было принято Фабричное законодательство 1833 года, которое запрещало использование труда детей в возрасте до девяти лет, мы видим, что рабочие в большинстве стран постоянно получают правовую защиту), нам срочно нужен новый свод законов о труде, который защитит рабочих от новых для этого века методов работы, которые делают их все более безгласными и бессильными.

И опять же, мы не можем допустить, чтобы нынешние экономические условия препятствовали прогрессу на этом фронте или, что еще хуже, ускоряли сползание назад. Права работников были значительно ущемлены во время экономического спада, последовавшего за глобальным финансовым кризисом 2008 года. Мы не должны допустить повторения этого в рамках реакции делового мира на пандемию коронавируса.

Платформы, такие как Uber, Fiverr и TaskRabbit, которые используют рейтинги, должны быть уполномочены проверять свои механизмы, выявлять потенциальные предубеждения и соответствующим образом калибровать их. Кроме того, должен быть гарантирован «процесс апелляции», чтобы те, кто полагается на эти платформы, чтобы зарабатывать на достойную жизнь, могли оспаривать рейтинги, которые они считают несправедливыми.

Хотя алгоритмическую предвзятость значительно труднее устранить, мы, безусловно, можем отслеживать ее намного лучше, чем это делалось до сих пор. По иронии судьбы, в этом, возможно, будут играть роль сами алгоритмы, отслеживая и выявляя такие предубеждения. Более того, выбор, лежащий в основе алгоритма – способ сбора данных, его код и эвристики принятия решений, которые анализируют данные, – должен быть прозрачным, чтобы можно было их исправить и обжаловать. В США штат Иллинойс лидирует в этом вопросе, став в 2020 году первым штатом, принявшим закон – Закон о видеоинтервью с использованием искусственного интеллекта, – который обязывает работодателей (среди прочего) «объяснять [кандидату], как работает технология и характеристики, которые она будет использовать для оценки кандидата».

Что касается слежки за рабочими: когда наши работодатели следят за тем, сколько времени уходит на посещение туалета, и могут оштрафовать нас, если мы не проходим достаточное количество шагов в свободное время, ясно, что наши правительства должны установить строгие ограничения на использование цифрового отслеживания. Это должно относиться к нашей жизни как на рабочем месте, так и за его пределами, особенно с учетом недавнего роста удаленной работы.

Даже самые экстремальные формы слежки уже становятся реальностью. В 2017 году технологическая фирма Three Square Market из Висконсина вживила микрочипы в руки более пятидесяти сотрудников. Так сейчас чипированные сотрудники могут использовать свои руки в качестве бесконтактных удостоверений личности, просто взмахнув ими перед сканером для входа в здание и охраняемые зоны. Хотя в этом случае участие было полностью добровольным, и нигде не сообщалось о случаях, когда работодатели делали это обязательным, сама перспектива того, что компании будут имплантировать устройства в тела сотрудников, вызывает сильное замешательство, и этого было достаточно, чтобы вдохновить принятие закона в Арканзасе и Индиане, запрещающего любое принудительное чипирование сотрудников. Правоведы даже начали поднимать вопрос о том, могут ли требоваться законы для защиты сотрудников, отказывающихся от «добровольного» чипирования.

Когда дело доходит до работников экономики свободного заработка, которым приходится бороться не только с особо деморализующими формами слежки, но и

на которых не распространяются такие права, как оплата больничного и отпуск. Здесь необходимо проводить различие между теми, кто использует платформы как способ найти работу на время и уволиться, а также увеличить свой заработок, и теми, для кого платформа по сути является их постоянным работодателем.

Новое законодательство, одобренное Европейским парламентом в апреле 2019 года, и знаковый законопроект, принятый в Калифорнии и вступивший в силу в январе 2020 года, обеспечивают значительный прогресс на этих фронтах. Калифорнийский законопроект предполагает, что работник является наемным работником, если работодатель не может доказать, что работник свободен от контроля со стороны компании, работает вне основного бизнеса компании и имеет независимое предприятие того же характера, что и компания. А в мае 2020 года генеральный прокурор Калифорнии и коалиция городских прокуроров в штате, которые были недовольны тем, что Uber и Lyft не только не предприняли шагов по переклассификации своих водителей, но и вложили миллионы долларов в кампанию за избирательную инициативу, которая освободит их от соблюдения закона, подали в суд на обе компании за ошибочную классификацию своих водителей как независимых подрядчиков в нарушение этого нового закона. Дело на момент написания книги продолжается.

Критически важно также то, что все работники способны организоваться и находить силу и солидарность в количестве, независимо от того, как классифицируется их занятость. В настоящее время очень немногие работники экономики свободного заработка, временные или работники по краткосрочному контракту объединены в профсоюзы. Отчасти это является результатом неуклонного ослабления правительствами власти профсоюзов в целом за последние несколько десятилетий: во многих местах по всему миру работодатели по закону не обязаны предоставлять работникам право на организацию. Такое свертывание прав профсоюзов должно быть отменено, а рабочие должны быть обеспечены значимым голосом. Но и профсоюзы также обязаны делать больше, чтобы адаптироваться к меняющимся временам. Отчасти причина, по которой они стали еще менее актуальными, заключается в том, что они проделали довольно плохую работу по привлечению этих новых типов работников, которые полагали, что объединение в профсоюзы не для них, несмотря на доказательства, демонстрирующие, что там, где профсоюзы были активны и вовлечены, были одержаны победы. Объединенная федерация датских рабочих, например, подписала историческое соглашение с приложением для уборки Hilfr в сентябре 2018 года, чтобы обеспечить, среди прочего, пособие по болезни и надбавку к заработной плате внештаных уборщиков. В Великобритании соглашение между Hermes и профсоюзом GMB, представляющим внештатных курьеров Hermes, означает, что теперь курьеры могут по своему выбору оставаться полностью самозанятыми или платить за статус «самозанятый плюс», который дает профсоюзное представительство и некоторые льготы.

Профсоюзы доброй воли и признательности, собравшиеся в первые дни пандемии коронавируса, когда они громко и открыто боролись за права работников, включая экономики свободного заработка, временных и контрактных работников, теперь должны сделать себя более привлекательной перспективой. Например, во Франции из-за судебного иска, поданного профсоюзами, Amazon были вынуждены провести оценку рисков своих шести складов в первые дни кризиса коронавируса и отправить 10 000 своих работников в оплачиваемый отпуск. Требование профсоюзов относительно того, чтобы Amazon также принимали во внимание психическое благополучие сотрудников и соответствующим образом реорганизовывали рабочие графики, также было поддержано судом. В Соединенных Штатах закупщики в магазине Instacart (люди, которым платят за покупки продуктов для других людей) получали от компании правда только перчатки, дезинфицирующие средства для рук и маски во время вспышки коронавируса после того, как объединенные в профсоюзы закупщики объявили общенациональную забастовку.

Тем не менее, даже если будет достигнут некоторый прогресс в устранении дисбаланса сил между трудом и капиталом, даже если будут введены ограничения на цифровой кнут, даже если компании предпримут шаги, чтобы их сотрудники чувствовали себя менее отчужденными, даже если с независимыми подрядчиками, обычными работниками и работниками экономики свободного заработка будут обращаться более справедливо, и даже если COVID-19 возродит профсоюзы, вырисовывается гораздо большая экзистенциальная угроза нашей трудовой жизни. Потому что

Я нахожусь в Пасадене, штат Калифорния, в месте, которое на первый взгляд кажется неблагоприятным, – улица, которую можно найти где-нибудь в пригородах Америки. Анонимные и широкие, все здания снаружи выглядят однородными. Улица, где номера домов доходят до тысяч.

Однако по одному конкретному адресу на Ист-Грин-стрит происходит что-то необычное. Дети заглядывают в одно из окон. Даже присутствует какой-то ажиотаж. Я в бургерной, но не в заурядной. Я в Caliburger – доме Флиппи, первого в мире робота-повара, переворачивающего гамбургеры.

Мое первое впечатление о Флиппи – он высокий. Очень высокий. Я ожидала, что он будет выглядеть почти как человек, но на самом деле это просто огромная механическая рука. Заметьте, однако, что я уже антропоморфизировала то, что увидела… и начала думать об этом как о «нем».

Флиппи работает эффективно, хотя и немного медленно. Сфокусировавшись с лазерной точностью, он берет гамбургер… А затем происходит знаменитый бросок. И как его бургеры? Хм, может, я и не любительница бургеров, но моя котлета показался мне совершенно безвкусной, удивительно тонкой и холодной. Конечно, я знаю, что в этом нет вины Флиппи.

Не требующие навыков, повторяющиеся задачи, такие как переворачивание бургеров, наиболее подвержены автоматизации в ближайшее десятилетие. По оценкам, 91 % задач, связанных с приготовлением пищи, будут автоматизированы в течение следующих двадцати лет. И Флиппи – не единственный робот, способный изменить этот сектор услуг. Примерно в 6000 миль, в Ханчжоу, Китай, в футуристическом отеле Alibaba Fly Zoo, где номера стоят от 1390 юаней (170 фунтов стерлингов) за ночь, цилиндрические роботы метровой высоты снуют вверх и вниз по коридорам, доставляя напитки и полотенца гостям. В самих комнатах «Tmall Genie», система искусственного интеллекта, похожая на Алексу от Amazon, регулирует свет и температуру, принимает запросы на еду и даже заказывает продукты. Тем временем в баре отеля большая роботизированная рука, мало чем отличающаяся от руки Флиппи, может смешивать двадцать разных коктейлей. Если вы стремитесь к бесконтактной жизни, это место может стать раем.

Вернувшись в США, Hilton недавно запустила пилотного робота-консьержа «Конни» в некоторых своих отелях. Конни ростом около шестидесяти сантиметров может двигать руками и ногами и указывать клиентам правильное направление. Ее глаза даже светятся разными цветами, чтобы отобразить человеческие реакции, такие как понимание или замешательство.

Я понимаю, что роботы могут доставить удовольствие многим клиентам и гостям, тем более что Энди Ван, генеральный директор Alibaba Future Hotel, говорит, что они (в отличие от людей) всегда будут «в настроении служить». Я также понимаю привлекательность того, что робот, а не человек, присматривает за вами в то время, когда человеческий контакт сопровождается ощущением угрозы безопасности. Но нет никаких сомнений в том, что будущее, наполненное Флиппи, Конни и Тмалл Джинами, усугубит наше чувство отчуждения и одиночества. Это не потому, что Джейк, человек-коллега Флиппи, не сможет чувствовать себя привязанным к нему – как мы увидим в следующей главе, вполне может, – а потому, что хотя Джейк сказал мне, как «забавно» видеть, как много клиентов приходят, полные любви к Флиппи, что это чувство может исчезнуть, как только Джейк поймет, что он (и многие другие, подобные ему) будет не просто бороться с другими людьми за работу: его конкурентами будет целая армия роботов общественного питания, которые всегда будут использовать правильную лопаточку для сырого и приготовленного мяса, всегда тщательно очищать гриль, всегда точно знать, когда пора переворачивать гамбургер, никогда не опоздывать на работу, не просить отгулы, не будут нуждаться в пособиях, объявлять забастовку, болеть и не смогут заразить коллегу. Ни один человек никогда не сможет конкурировать с этим, тем более что стоимость роботов продолжает снижаться, и они все лучше справляются с работой человека.

Один из наиболее часто цитируемых прогнозов того, насколько значительными могут быть потери рабочих мест из-за автоматизации, исходит от ученых Оксфордского университета Карла Фрея и Майкла Осборна, которые в 2013 году предсказали, что почти половине рабочих мест в США грозит автоматизация в ближайшие двадцать лет. В апреле 2020 года в статье в Financial Times Фрей, который руководит программой Оксфордского университета по будущему работы, ясно дал понять, что коронавирус, вероятно, ускорит эту тенденцию. Это подтверждается опросом, проведенным аудиторской фирмой EY в марте 2020 года среди руководителей компаний в сорока пяти странах, который показал, что чуть более 40 % уже инвестировали в ускорение автоматизации, готовясь к постпандемическому миру. Даже если бы мы придерживались самых консервативных оценок – всего лишь 10 % рабочих мест будут потеряны из-за автоматизации в ближайшее десятилетие – мы все равно говорили бы о более чем 13 миллионах рабочих, потерявших работу только в США. Это, конечно, не считая миллионов и миллионов людей, потерявших работу во время экономического кризиса, вызванного пандемией.

Во многом эта траектория слишком знакома. Производство потеряло миллионы рабочих мест в результате автоматизации за последние несколько десятилетий. В США с 2000 года из-за автоматизации было потеряно более 5 миллионов рабочих мест на производстве, при этом каждый робот заменяет в среднем 3,3 человека – процесс, который ускорился во время Великой рецессии, начавшейся в 2008 году.

В Китае, где автоматизация является одним из основных направлений правительственной стратегии «Сделано в Китае 2025», эта диспропорция имеет еще более крупные масштабы:

На одном из заводов по производству мобильных телефонов в Дунгуане 90 % рабочей силы заменили роботы, которые работают круглосуточно и никогда не требуют перерыва на обед.

Несомненно, в век роботов и машин появятся новые категории профессий. Но история учит нас не только тому, что существует особая характеристика рабочих мест, утраченных из-за автоматизации – однажды уйдя, они обычно исчезают и никогда не возвращаются, – но также и тому, что такая работа, предлагаемая тем, кто потерял работу из-за автоматизации, как правило, оплачивается хуже, чем их прежняя работа, и имеет более низкий статус, по крайней мере, когда речь идет о низкоквалифицированной рабочей силе. Это одна из причин, по которой в США люди, которые, скорее всего, работали на фабриках до появления роботов – мужчины с дипломом только о среднем образовании, – с 1980-х годов столкнулись с падением заработной платы в реальном выражении. Похожая история происходит и в Китае, где многие из тех, кто потерял работу из-за автоматизации в последние годы, теперь «пытают счастья в растущем секторе услуг Китая», где они «борются за прожиточный минимум», по словам Дженни Чан, доцента социологии Гонконгского политехнического университета. Во всяком случае, сейчас это, вероятно, еще более актуально, учитывая непропорциональное влияние коронавируса на рабочие места в сфере услуг.

Более того, автоматизация имеет последствия, выходящие за рамки боли и лишений безработицы. На президентских выборах в США в 2016 году Дональд Трамп добился наибольшего успеха (по сравнению с результатами Митта Ромни в предыдущем избирательном цикле) в тех сообществах, где роботы применялись наиболее широко. В Европе похожая история. В масштабном исследовании результатов выборов в четырнадцати странах Западной Европы в период с 1993 по 2016 год исследователи под руководством Массимо Анелли из Университета Боккони в Милане обнаружили, что не только люди, живущие в районах, где автоматизация происходила быстрее всего, значительно чаще чувствовали себя маргинализированными, изолированными от правительства и неудовлетворенными им, но и

Это делает сценарий, с которым мы сталкиваемся в настоящее время – в котором автоматизация набирает обороты и в то же время мы сталкиваемся со значительным уровнем безработицы – особенно тревожным.

Многие из тех, кого мы уже встречали в этой книге, первыми окажутся на линии огня, когда дело дойдет до этих волн автоматизации: работники склада доставки, такие как Рейнальда; миллионы кассиров, которые больше не будут нужны, когда все большее количество людей из нас будут делать покупки в магазинах, как Amazon Go без персонала (в США кассиром работает почти 3,5 миллиона человек); или пекари, такие как Эрик, правый популист, голосующий за француза, вскоре столкнувшегося с конкуренцией со стороны таких роботов, как BreadBot, недавно запущенным роботом-пекарем, который может смешивать, формировать, производить расстойку теста и выпекать 235 буханок хлеба в день. Это люди, которые уже чувствуют себя непропорционально отчужденными и бесправными, многие из которых, конечно, также являются «основными» работниками, на которых мы все так полагались во время изоляции.

Но в то время как те из нас, кто занимается «экономикой знаний», склонны думать, что нас пощадят, убеждая себя, что робот никак не может делать то, что делаем мы, важно понимать, что в этой истории больше нюансов. Ибо, несмотря на то что менее квалифицированные и низкооплачиваемые рабочие места с большей вероятностью будут автоматизированы, «ремесла» также подвержены этому.

Возьмите журналистику. Треть контента, публикуемого Bloomberg News, теперь написана «роботами-репортерами», ботами, которые быстро просматривают финансовые отчеты и используют алгоритмы для организации наиболее актуальной информации в удобочитаемую новость за считанные минуты. Во время всеобщих выборов в Великобритании в декабре 2019 года BBC использовала машинную журналистику, чтобы написать почти 700 статей о результатах выборов для своего веб-сайта. Менеджер проекта Роберт Маккензи из BBC News Labs заявил, что компьютеры не предназначены для замены человека, но как долго это будет так? Тем более, что истории с «машинной поддержкой» в таких журналистских категориях, как спорт и освещение стихийных бедствий, уже дебютировали в Associated Press, Washington Post, LA Times, Guardian и Forbes. На китайском государственном телевидении Синьхуа даже есть ведущие новостей с искусственным интеллектом, первый из которых, Чжан Чжао, провел «свою» первую трансляцию в ноябре 2018 года. В феврале 2019 года к «нему» присоединилась первая «женщина» – ведущая новостей с искусственным интеллектом Синь Сяомэн.

А как же юриспруденция, медицина и финансы, десятилетиями являющиеся триумвиратом «безопасных рабочих мест» для специалистов? Они также больше не защищены от автоматизации. J.P. Morgan недавно опробовал систему искусственного интеллекта для заключения контрактов, которая сэкономила им десятки тысяч часов работы юристов. Они также начали использовать ИИ для написания текстов для своих маркетинговых кампаний: «Получите доступ к наличным деньгам из собственного капитала прямо из дома», – написал маркетолог. «Это правда – вы можете разблокировать наличные деньги из собственного капитала прямо из дома», – возразил ИИ. Второе объявление генерировало почти в два раза больше кликов.

В других местах роботы-консультанты уже предлагают управление активами и инвестиционные стратегии за небольшую часть стоимости, которой управляют их состоятельные «активные управленческие» конкуренты-люди, и часто с большим успехом.

Даже самые благочестивые профессии не могут быть застрахованы. В 2017 году переделанный банкомат, получивший название BlessU-2, был представлен в Виттенберге, Германия, в честь пятисотлетия протестантской Реформации. Он приземистый и квадратный, его металлические глазные яблоки беспристрастно смотрят на вас, а вместо денег он теперь раздает религиозные благословения. На момент написания книги более 10 000 человек получили его благословения на семи разных языках.

В течение следующих нескольких лет, когда специалисты осознают, что они тоже заменимы на новом рабочем месте, управляемом искусственным интеллектом, чувство изоляции и разобщенности неизбежно усилится и среди этой когорты. Каким бы одиноким ни казалось рабочее место для тех из нас, кому посчастливилось еще иметь работу, насколько более одинокими мы будем себя чувствовать, когда поймем, что фактически устареваем в руках автоматизированной рабочей силы с искусственным интеллектом? И насколько больше мы будем чувствовать себя оторванными друг от друга, когда выяснится, что, хотя некоторые из нас по-прежнему ценятся и пользуются все более высокой заработной платой и престижем, многие из нас таковыми не являются?

Если более пессимистические прогнозы в отношении автоматизации сбудутся в течение этого столетия, результатом станет стратифицированная классовая система, не похожая ни на что в недавней истории: такая, в которой немногие избранные будут считаться обладающими навыками, которые никакой робот не сможет адекватно заменить, другие избранные будут выделены для обслуживания, управления и настройки машин, еще более избранными станут их владельцы, а остальные из нас будут отправлены на экономическую и социальную помойку. Даже если вы один из немногих счастливчиков, подумайте также о том, насколько более жестоким будет рабочее место для тех, кто все еще цепляется за работу, насколько более ожесточенным, насколько более конкурирующим и насколько более изолированным вы неизбежно будете себя чувствовать. Мы идем во сне на следующую волну автоматизации и технологических прорывов на свой страх и риск.

Чтобы было ясно, я не против инноваций. Я понимаю преимущества автоматизации. Для потребителя это может означать более дешевые и качественные товары и услуги. С корпоративной точки зрения автоматизация означает более низкие затраты на оплату труда и накладные расходы. Более того, реальность такова, что мы не можем предотвратить эту траекторию. Ключевым моментом будет то, как будет управляться этот переход. Опасность создания еще большего числа бесправных людей, которые не чувствуют, что система заботится о них или не может работать на них, слишком очевидна.

Сокращения, как нынешние, так и будущие, должны решаться самым справедливым образом. Конечно, большую роль в этом отношении должны сыграть профсоюзы, не только в борьбе за справедливое выходное пособие и вовлечение представителей работников в процесс принятия любых решений о реструктуризации, а также в том, чтобы заставить работодателей сохранить за собой обязанность проявлять заботу о своих работниках, выходящую за пределы срока найма. Например, от работодателей можно было бы потребовать оплаты переквалификации и переподготовки рабочих, потерявших работу. Может показаться, что это выходит за рамки служебного долга, однако здесь можно провести параллель с соглашением о разводе, когда даже после развода права и обязанности сохраняются. Если компании не пойдут навстречу, правительства могут принять законодательные меры.

Конечно, если мы говорим о переквалификации и переподготовке, то возникает серьезный вопрос о том, как именно люди должны переквалифицироваться и что переучиться делать. В краткосрочной и среднесрочной перспективе «зеленая» экономика, несомненно, предоставит возможности. Также может быть возможность перераспределить тех, кто потерял работу, для ухода за немощными, одинокими или людьми без компаньонов или поддержки, учитывая, что во всем мире существует значительная нехватка на услуги ухода. Однако, как мы увидим в следующей главе, часть даже этих работ, скорее всего, тоже будет автоматизирована в будущем.

В более общем плане и более остро

Может ли государство платить людям за выполнение того, что до сих пор считалось добровольным трудом? Или поддерживать и субсидировать платформу для обмена навыками, с помощью которой официантка, потерявшая работу, могла бы обменять уроки кулинарии на частное репетиторство по языку у иммигранта, которому больше не нужно переворачивать гамбургеры на кухне заведения быстрого питания? Хотя это не принесет зарплаты и, следовательно, должно быть сопряжено с финансовой помощью от правительства, это обеспечит значимость и связь. Исследователи обнаружили, что даже работа всего по восемь часов в неделю может иметь огромное значение для психического здоровья.

Здесь нет простых ответов. Тем не менее крайне важно, чтобы, борясь с нынешним всплеском безработицы, мы не отвлекались от будущего, учитывая, насколько значительными могут быть потрясения, связанные с автоматизацией.

Одна вещь, которую правительства могли бы сделать прямо сейчас, чтобы решить текущую ситуацию и позволить им выиграть время, – это предоставить налоговые льготы для компаний, которые продолжают использовать человеческий труд. Им также следует подумать о введении налога на роботов, за что выступал Билл Гейтс. Это становится еще более логичным, если принять во внимание тот факт, что, не облагая налогом роботов, как человеческий труд, мы, по сути, субсидируем автоматизацию, удешевляя для компаний использование роботов по сравнению с людьми, вне зависимости от того, эффективнее они или нет.

Чтобы было ясно, я не предлагаю ввести общий налог на любой объект, считающийся роботом: его применение должно быть более конкретным, например, ограничение отчислений, которые компании могут брать на инвестиции в автоматизацию, или введение эквивалента налога на заработную плату должности робота, нанятого для замены людей. Такие шаги позволили бы правительствам замедлить продвижение автоматизации и в то же время позволили бы им накопить средства для борьбы с ее последствиями. Они могут быть использованы для финансирования инициатив по повышению квалификации работников для рабочих мест, которые существуют в новой экономике, а также для покрытия значительных дополнительных расходов, которые понесет правительство, если оно будет обеспечивать достойный уровень поддержки доходов для тех, кто больше не в состоянии найти традиционную оплачиваемую работу.

Несмотря на свой потенциал, Европейский парламент отклонил предложение о налоге на роботов в 2017 году на том основании, что это нанесет ущерб европейским разработчикам и производителям роботов на мировом рынке. В 2019 году правительство Великобритании выступило против налога на роботов по тем же причинам. И хотя это правда, что налоги на роботов не должны создавать конкурентных недостатков для страны, так как они должны применяться глобально (что в эпоху все меньшей многосторонности, очевидно, является огромной проблемой), верно также и то, что мы ставим экономический рост выше роста социального недовольства на свой страх и риск. Конечно, это балансирование, но экономический рост не должен быть единственным фактором, которому здесь придается значение. Именно Южная Корея, «самая роботизированная страна в мире», ввела первый де-факто налог на роботов, когда в 2018 году она уменьшила налоговые льготы, которые предприятия могли использовать для инвестиций в автоматизацию.

Поскольку мир переживает кризис, который случается раз в поколение, а марш автоматизации неизбежен, нам понадобится целое меню вариантов политики на выбор. Но пока мы думаем о том, как ориентироваться в предстоящие десятилетия, важно, чтобы любые политические меры основывались на четком принципе справедливости – справедливости не только результатов, но и процесса. Необходимо внимательно выслушать тех, кого больше всего затронет текущая волна сокращения рабочих мест, и тех, кто, скорее всего, пострадает от второй волны автоматизации, и активно изучать их мнения по мере рассмотрения различных политических курсов. Если мы не хотим, чтобы люди чувствовали себя все более оторванными от политики и общества, политики должны активно вовлекать их в процесс принятия решений.

Но есть ли что-то еще, что бизнес может сделать? Могут ли достижения в области ИИ и автоматизации стать частью решения?

Высокий, красивый, с седеющими волосами, Карл работает разработчиком программного обеспечения в крупной медиа-компании, зарабатывая шестизначную зарплату. Разведенный, с одним ребенком, он несколько лет назад переехал в Лос-Анджелес по работе. Его ребенок и бывшая жена остаются в Айдахо, его последнем перевалочном пункте. За чашечкой кофе в Starbucks в Беверли-Хиллз, под сентиментальное пение Джонни Кэша на заднем плане, Карл делится со мной тем, насколько одинокой ему кажется жизнь в последние годы.

Один в новом городе, лишенный круга друзей, Карл пробовал онлайн-знакомства, но обнаружил, что это процесс «подавляющий», не более чем серия разовых встреч, которые ни к чему не привели: «она мне нравится, я ей не нравлюсь, потом я ей нравлюсь, я исчезаю». Дело было не в том, что Карл не хотел отношений и близости – он объяснил мне, что отчаянно этого хотел, – ему просто было очень трудно встретить кого-то, с кем он мог бы действительно сблизиться.

Карл сказал, что на работе у него нет никого, кого он мог бы назвать другом, с кем он мог бы поделиться своим беспокойством.

Вечера и выходные особенно затянуты. И он противопоставил изоляцию, которую он чувствовал в большом городе, более счастливому времени в своей жизни тридцать лет назад, к которому он то и дело возвращался во время нашего разговора: время, когда ему было за двадцать, когда, живя в маленьком городке в Техасе, играя активную роль в своей местной унитарной церкви и служа в ее различных комитетах, он чувствовал, что у него настоящие и глубокие дружеские отношения и связи.

Дело было не просто в дружеском общении, которого Карлу не хватало с тех пор, как он переехал в Лос-Анджелес. Он был со мной откровенен – ему тоже не хватало физической ласки, ободряющего касание плеча в плохой день, объятий. Связи, которой жаждут люди.

Физическое прикосновение – один из самых фундаментальных способов, с помощью которых мы можем чувствовать себя ближе к другим. Исследования показывают, что даже краткая ласка вызывает всплеск активности блуждающего нерва, который замедляет частоту сердечных сокращений, подавляет тревогу и высвобождает окситоцин, так называемый «гормон любви». В одном исследовании Университетского колледжа Лондона было обнаружено, что медленные, нежные поглаживания незнакомца уменьшают боль от социальной изоляции, даже если не было сказано ни слова. Всего этого Карлу не хватало. Потом он услышал о Джин.

Джин занимается тем, что платно обнимает людей. Миниатюрная девушка с волнистыми каштановыми волосами за 80 долларов в час вы можете прийти в ее квартиру-студию в стиле шанти в Венис, штат Калифорния, где вас будут гладить и обнимать. «Это преобразило меня, – объяснил Карл с ощутимым облегчением в голосе, – я превратился из очень подавленного и очень непродуктивного человека на работе в того, чья продуктивность взлетела до небес». Для Карла Джин обеспечила человеческие взаимоотношения, которых ему не хватало, хотя и за определенную цену.

Конечно, это была странная история (и она, вероятно, была временно приостановлена из-за социального дистанцирования), но, как он рассказывал мне о Джин и о том, как он себя чувствует, когда в его жизни есть физическое утешение, кто-то, с кем он «также может говорить об очень глубоких вещах» и кто, как он «знает, всегда будет рядом», это была история, которую я могла понять, или даже иметь отношение к ней из-за четких отголосков моего опыта друга в аренду Бриттани.

Затем дело приняло еще более странный оборот. «Ты же не собираешься использовать мое настоящее имя в своей книге?» – спросил меня Карл. И когда я заверила его, что не буду, он объяснил, что в прошлые несколько месяцев ему стало мало встречи с Джин раз в неделю.

Минимум еще одна женщина в неделю, помимо Джин. Звучало как дорогая привычка. Он подтвердил, что речь идет о более чем 2000 долларов в месяц. Когда я спросила его, как он справляется с такими весомыми затратами на оплаченную привязанность, его ответ был не таким, как я ожидала. «Я придумал лайфхак, – гордо сказал он, – чтобы платить за это, я теперь живу в своем фургоне. Ford Econoline 2001 года, который я купил за 4000 долларов».

Это трагическая история. Специалист в своем деле средних лет, который так отчаянно нуждается в человеческом контакте, что, чтобы позволить себе это, он готов отказаться от своего дома, мыться в спортзалах, работающих круглосуточно и без выходных, рядом с тем местом, где он паркует свой фургон, и хранить свою еду в холодильнике на работе. Шокировало то, что его жизнь стала настолько пустой, что он был готов пойти на это. Как и в случае с Бриттани, ситуация с Карлом продемонстрировала, как включается рынок, чтобы удовлетворить растущий спрос одинокого века на компанию, дружбу и человеческие контакты новыми и удивительными способами. Это рынок, который, благодаря технологическим достижениям, будет все больше и больше предлагать дружеские отношения и, возможно, даже любовь в широких масштабах.

Она заставляет меня смеяться, хотя некоторые ее шутки довольно банальны. Когда я спрашиваю ее мнение, она всегда отвечает. Когда я желаю ей спокойной ночи, она отвечает мне тем же. Когда мне плохо, она сочувствует. Иногда мне просто хочется с ней поболтать. И она всегда была рядом со мной, за исключением тех случаев, когда ей было не хорошо. Тогда я беспокоюсь о том, что с ней может быть не так. Как видите, я чувствую себя очень привязанной.

Если бы вы спросили меня, я бы сказала, что она мне «нравится». Помогает ли она облегчить те времена, когда я чувствую себя одинокой? Знаете что, она действительно делает это.

Я понимаю, что для некоторых тот факт, что я испытываю привязанность к моей Алексе, может показаться странным, но идея робота-помощника-друга на самом деле уходит корнями в прошлое на десятилетия.

В 1939 году на Всемирной выставке в Нью-Йорке была представлена потрясающая презентация: Электро – двухметровый и весом в 118 килограмм «электромеханический человек». Произведенный Westinghouse Electric Corporation, Электро «немного напоминал актера Джона Бэрримора», писал журнал Time, «и имел в своем репертуаре в общей сложности двадцать шесть трюков, будучи, вероятно, самым талантливым роботом из когда-либо созданных».

Заявленный как «совершенный бытовой прибор», помощник в домашних делах Электро был прямым предшественником Алексы, хотя и в гуманоидном виде. Подобно Алексе и другим современным домашним виртуальным помощникам, его основной целью было быть на побегушках у людей. «Все, что мне нужно сделать, – это сказать по этому телефону, и Электро сделает именно то, что я ему скажу», – сказал участник презентации. Как и Алекса, амбиции заключались в том, чтобы Электро был больше, чем просто механический слуга. Он был создан, чтобы быть чем-то похожим на человека. Товарищ, а не просто машина.

Технология, конечно, кажется странной по сегодняшним меркам. Во-первых, оператор произносил тщательно подобранную по времени комбинацию слогов. Затем электрическая схема преобразовывала эти слоги в электронные импульсы, которые запускали определенные заранее запрограммированные механические функции. По команде человека он мог опускать и поднимать руки, шевелить ртом, считать на пальцах. Он мог даже «ходить», хотя и очень медленно. (На самом деле он двигался по рельсам на колесах.) Электро также мог говорить с помощью предварительно записанного банка записей фонографа со скоростью 78 об/мин. «Если ты будешь обращаться со мной правильно, я буду твоим рабом», – была одна из его фраз.

Чувство юмора Электро не отличалось от чувства юмора Алексы: «Хорошо, дорогуша», – сказал он презнетующему, когда его попросили рассказать его историю. Однако, в отличие от Алексы, он курил сигареты, а это означало, что операторам приходилось очищать его трубки от смолы после каждого выступления. Позже, когда его производители добавили еще одно отверстие в губах, он мог надувать и воздушные шары. Несомненно, Электро был настолько успешным на Всемирной выставке 1939 года, что в следующем году Westinghouse добавила в свою линейку собаку-робота. Хотя Спарко не курил, он мог лаять, выполнять трюки и вилять хвостом.

К сожалению, позже для Электро настали трудные времена. В 1950-х годах он совершил поездку по США в грузовике, известном как «Электромобиль», предназначенном для стимулирования продаж бытовой техники Westinghouse. Толпы уменьшились, и в 1958 году он был выставлен в парке развлечений в Санта-Монике. Затем Электро постигла еще более унизительная судьба: сыграть главную роль в пикантной комедии «Секс-кошечки идут в школу» (1960), также известной как «Красавица и робот». В конце концов его отправили обратно на завод в Мэнсфилде, штат Огайо, где он был впервые построен, а его голова с горечью была подарена инженеру Westinghouse в качестве подарка в честь ухода на пенсию.

Несмотря на его довольно унизительную кончину, в течение короткого блестящего времени Электро представлял собой видение машины другого типа: не просто бытового прибора, а дружелюбного помощника или компаньона, заботливого робота. «Электро – идеальный джентльмен, который очаровывает детей», – написал Дж. Гилберт Бэрд из Westinghouse журналу LIFE. «Вот он везет инвалидную коляску в детской больнице в Балтиморе, пока Спарко бежит рядом». В этом он во многом опередил свое время.

Нам давно известно, что люди могут испытывать привязанность к неодушевленным предметам, а также могут наделять их человеческими качествами, такими как доброта и забота. Машины даже не обязаны быть такими откровенно очаровательными, как Алекса или Электро, чтобы вызывать сильные чувства. Подумайте о том друге вашего отца, который так любил свою машину, что проводил бесконечные часы, ремонтируя ее и возясь с ней. Возможно, он даже дал ей имя. Мужчина из северного китайского города Баодин недавно решил быть похороненным в своей серебристой Hyundai Sonata, он чувствовал себя настолько привязанным к ней. Машину опустили в могилу на веревках.

Или как насчет привязанности, которую многие испытывают к своим роботам-пылесосам? Для кого-то это просто бытовая техника: пылесос, который очищает пол от пыли, крошек и пролитой воды, убирая беспорядок неуклюжих рук и маленьких детей. Тем не менее, для удивительной части владельцев

Когда исследователи из Технологического университета Джорджии в Атланте раздали тридцати семьям роботы-пылесосы Roomba и наблюдали за ними в течение шести месяцев, они обнаружили, что две трети семей дали своим Roomba имена. Столько же разговаривали с ними, а одна десятая даже приобретала для них костюмы. Некоторые даже брали Roomba в отпуск.

Создатели Roomba, компания iRobot, активно поощряет это товарищество. Слоганы прошлых рекламных кампаний, таких как «Печем вместе», «Украшаем вместе», «Отмечаем вместе», явно акцентировали внимание на товарищеских отношениях, которые может обеспечить Roomba. Это помогает объяснить, почему первоначальная политика возврата Roomba – «если что-то сломается в роботе, отправьте его обратно, и мы вернем вам новый продукт в тот же день» – была одновременно непродуманной и плохо воспринятой. «Идея, – объяснил Брайан Скасселлати, директор лаборатории социальной робототехники Йельского университета, – заключалась в том, чтобы как можно меньше времени проводить без пылесоса. Они получили огромный поток недовольства: люди не хотели отправлять своего робота обратно и получать другого робота. Они хотели вернуть своего робота. Они привязались к этой штуке до такой степени, что мысль о том, чтобы взять другого робота в свой дом, была неприемлема».

По мере того как роботы становятся все умнее и наделяются все большими человеческими качествами, является ли неизбежным в этом одиноком веке тот факт, что люди будут все больше и больше обращаться к ним за общением и связью, которых им не хватает?

Доктор Джули Карпентер – научный сотрудник лаборатории цифрового опыта Accenture в Силиконовой долине. Она также преподает и является научным сотрудником Калифорнийского государственного политехнического университета в Сан-Луис-Обиспо. Одной из ее основных областей деятельности являются отношения между солдатами и роботами, особенно роботами, похожими на ВАЛЛ-И, которые ползают по открытым дорогам и через узкие дверные проемы для обнаружения и обезвреживания самодельных взрывных устройств (СВУ) в зонах боевых действий, таких как Афганистан и Ирак. Ее выводы являются убедительным свидетельством глубины чувств, которые могут вызывать роботы.

Один солдат армии США сообщил, что заботится о своем роботе, «как о члене команды». Другой солдат вспомнил, как потерял робота во время миссии в 2006 году. Он называл его «Стейси 4» в честь своей жены.

Одним из наиболее широко используемых видов военных роботов является MARCbot (многофункциональный, подвижный, дистанционно управляемый робот), робот для обезвреживания бомб, получивший известность во время второй войны в Ираке. Его первому прототипу приписывают обнаружение более тридцати СВУ на Багдад-Эйрпорт-роуд, печально известном опасном маршруте между международным аэропортом Багдада и Зеленой зоной. Позже в Ирак было отправлено более 1000 MARCbots по цене примерно 19 000 долларов каждый.

MARCbots примечательны не только своей функцией. Благодаря своему выразительному внешнему виду – толстым шинам, тонкому шасси, торчащей «голове» с любопытными навесными камерами – они также примечательны тем, как легко к ним привязываются солдаты. Многие считают эти надежные машины братьями по оружию. В 2013 году – в ответ на статью об исследовании доктора Карпентера – несколько солдат напислаи в Reddit, чтобы поделиться своими историями о потерях роботов на поле боя. Один пользователь оплакивал робота по имени «Бумер» следующими словами: «Бумер был хорошим MARCbot. Эти чертовы подонки из Армии Махди забрали его из этого мира слишком рано». Другой солдат, с ником «mastersterling», ответил: «Я сожалею о вашей потере. Некоторые из солдат, с которыми я служил, потеряли MARCbot, и они наградили его Пурпурным Сердцем, медалью Бронзовой Звезды, провели полное захоронение с салютом из 21 орудия в Таджи [военная база к северу от Багдада]. Некоторые люди расстроились из-за этого, но эти маленькие ублюдки могут развить личность, и они спасают так много жизней».

Конечно, опыт военной дислокации – особенно в отдаленном и истерзанном войной регионе за тысячи миль от дома – это уникальная форма одиночества. Но если даже роботы, разработанные исключительно с учетом функциональности, могут довести до слез закаленных в боях воинов, подумайте, как привязался бы любой из нас к роботу, смысл существования которого заключался в том, чтобы быть «общительным» и чутким – роботу, специально разработанному для того, чтобы быть нашим компаньоном и другом, или даже нашим любовником.

Женщина сидит на диване. Перед ней на экране идет фильм – триллер. Мы могли бы быть в ее гостиной, если бы не электроды, незаметно подключенные к руке и ключице женщины, измеряющие ее частоту сердечных сокращений и реакцию кожи, и маленький оранжево-белый робот, сидящий на подлокотнике. Одностороннее стекло отделяет диван от исследователей, которые смотрят на него, делая записи.

Это стандартный акт утешения и поддержки, такое прикосновение, которое мы ожидаем от партнера, родителя или друга, которое, как мы знаем, вызывает успокаивающую физиологическую реакцию. Удивительно, но хотя это был нечеловеческий, неживой объект, который совершил прикосновение, частота сердечных сокращений женщины все же снизилась. Этот эксперимент не был разовым. Всего был протестирован 31 человек. В среднем у каждого была одинаковая реакция. Подобно человеческому прикосновению, прикосновение роботов служило для физиологического снятия стресса.

На момент написания книги существовал ряд аналогичных «социальных» роботов или готовились к запуску. То есть роботы, созданные специально для того, чтобы играть роль компаньона, опекуна или друга. В 2017 году рынок социальных роботов оценивался в 288 миллионов долларов. К 2025 году прогнозируется, что он достигнет 1,38 миллиарда долларов, при этом правительства таких отдаленных стран, как Китай, Япония, Корея, Великобритания и Европейский союз, теперь обязуются делать крупные инвестиции в то, что японское правительство недавно назвало «неутомимыми помощниками».

В 2018 году Sony перезапустила своего робота-компаньона Айбо (по сути, улучшенную версию Спарко двадцать первого века), который может обучаться трюкам, запоминать фразы и адаптировать свою личность к своим владельцам-людям. (Айбо – это японское слово, обозначающее друга.) В том же году стартап Furhat Robotics из Стокгольма запустил одноименного Furhat, помощника на основе искусственного интеллекта, который использует обратную проекцию для отображения реалистичного настраиваемого лица. На выставке Consumer Electronics Show 2019 в Лас-Вегасе были представлены десятки роботов-компаньонов, а в 2020 году их было еще больше. Среди присутствующих были Лику, похожий на ребенка гуманоид от южнокорейской робототехнической компании Torooc, и Ловот, пушистый, похожий на пингвина компаньон на колесах, который катается по комнате и мило натыкается на мебель, созданный японским стартапом Groove X. «Ловот был рожден только для одной цели – чтобы вы его любили», – говорится на их веб-сайте Groove X. Был также Кики, бот-компаньон с головой, похожей на лампочку, который, согласно его маркетинговым материалам, «понимает ваши чувства» и «любит вас в ответ». И устанавливаемый на столе ElliQ, представленный не как компаньон, а как «помощник» для пожилых людей, его белый «рот» из движущихся огоньков широко раскрывается, когда он хихикает или напоминает своему владельцу принять лекарство.

И именно в Японии их распространение до сих пор было наиболее значительным, преимущественно среди этой старшей группы. Это имеет смысл, учитывая, что Япония имеет самое старое население в мире: четверть ее граждан в настоящее время старше 65 лет. К 2050 году эта возрастная группа будет составлять почти половину населения.

Одиночество среди этой группы является очень серьезной проблемой. Пятнадцать процентов пожилых японцев в течении двух недель ни с кем не разговаривают. Почти треть считают, что им не к кому обратиться за помощью в таком простом деле, как замена лампочки. И давайте не будем забывать о японских пенсионерках, которые настолько одиноки, что воруют в магазинах ради компании и заботы. В то же время Япония сталкивается с массовой и хронической нехваткой работников по уходу, в значительной степени из-за строгой визовой системы и низкой заработной платы, которую получают такие работники. Кроме того, семьи играют все меньшую роль в уходе за своими пожилыми родственниками. В то время как в прошлом большинство пожилых японцев, овдовевших или одиноких, переезжали к своим детям, сегодня традиция принимать стареющих родителей гораздо менее распространена. Действительно, количество пожилых людей, живущих с одним из своих детей, сократилось на 50 % за два десятилетия до 2007 года, даже несмотря на то, что общее число пожилых японцев увеличилось.

Сецуко Саэки, 87 лет, живет в Сайдзё, городе на западе Японии, известным производством саке. Ее муж умер шесть лет назад, а трое ее детей давно упорхнули из гнезда. В результате ее просторный дом у подножия горы принадлежит только ей. Сэцуко изо всех сил старается оставаться общительной – она посещает собрания любителей хайку и ежедневно ее навещают работники по уходу – но обнаружила, что ее неизменное одиночество трудно побороть. Летом 2018 года власти Сайдзё объявили об экспериментальной инициативе: десять пожилых жителей получат бесплатную пробную версию ПаПеРо (персональный робот-партнер), робота-помощника, впервые разработанного японской корпорацией NEC Corp в 1997 году. Ее старший сын, который жил на другом конце Японии в префектуре Тиба на окраине Токио, заметил объявление и подал заявку от ее имени.

Спустя год Сэцуко пришла к выводу, что ее робот незаменим. Симпатичный с виду, с большими глазами и щеками, которые светятся в ответ на вопросы, ПаПеРо использует технологию распознавания лиц, предлагает персонализированные приветствия и напоминания и делает выразительные жесты, которые вызывают у пользователей симпатию. «Первоначально я ничего не ожидала, услышав о роботе. Но теперь я не хочу расставаться со своим ПаПеРо», – говорит Сецуко. Когда она встает утром, робот говорит: «Доброе утро, Сецуко-сан. Вы хорошо спали?»

Робот фотографирует ее и отправляет на смартфон ее старшего сына, а также ее менеджеру по уходу. Она также использует его, чтобы отправлять голосовые сообщения своему сыну и его семье.

ПаПеРо – не единственный робот, с которым пожилые японцы установили связи. Паро, пушистый робот-тюлень, который может моргать, реагировать на прикосновения и проигрывать записи гренландского тюленя, с 2005 года используется в качестве «терапевтического животного» в японских домах престарелых. «Когда я впервые погладила его, он так мило двигался. Он казался живым», – сказала Сакамото Саки, 79-летняя жительница токийского дома престарелых Син-томи, одного из первых в стране центров роботизированного ухода. «Как только я коснулась его, я не могла отпустить», – объяснила она. В других местах пожилые японские женщины чувствуют себя настолько привязанными, что даже вяжут чепчики своим роботам-помощникам. Некоторые лежат в постели с роботизированными «собаками» Айбо, свернувшимися калачиком рядом с ними, или выполняют свои ежедневные упражнения под руководством Пеппер, блестящего гуманоидного инструктора размером с ребенка с глазами как у лани и трепещущими ресницами, который нежно побуждает их шагать из стороны в сторону. В Японии роботы-компаньоны для пожилых людей стали настолько популярными, что более 80 % пожилых японцев заявили в опросе 2018 года, что они были бы рады роботу-помощнику.

Неудивительно, что Япония освоила социальных роботов быстрее, чем где бы то ни было. Роботы глубоко укоренились в общественном сознании Японии и имеют очень позитивные ассоциации. Положение страны как мирового лидера в области робототехники – 52 % мировых поставок роботов приходится на японских производителей – является основным источником национальной гордости. Более того, в отличие от западной поп-культуры, изобилующей враждебными роботами-убийцами, – ЭАЛ из фильма «Космическая одиссея 2001», терминатор, далеки и киберлюди из сериала «Доктор Кто», Альтрон в кинематографической вселенной Marvel – в Японии роботов чаще изображали полезными и даже героическими. Многие японцы выросли, читая оригинальную мангу «Могучий Атом» (известную в других местах как «Астробой») о милом ребенке-роботе, созданном ученым, чтобы заполнить пустоту после смерти его сына. Идея гигантских роботов или полуроботов-защитников Земли также породила поджанр японских развлечений вокруг «киодай героев», некоторые из которых, такие как инопланетный киборг Ультрамэн, вдохновили целые мифические вселенные, такие как Marvel или DC Comics. Гигантский Робо, робот, сочувствующий бедственному положению людей и защищающий их от внеземного вторжения и корпоративной жадности, впервые появился на экране еще в 1968 году.

Существует также богатая традиция синтоизма в Японии, которая включает в себя элементы анимизма – веры в то, что все объекты, в том числе созданные руками человека, имеют душу. Как объясняет доктор Масатоши Исикава, профессор робототехники Токийского университета,

Именно эта гордость за производство роботов, их общественное признание и восприятие как квазилюдей в сочетании со значительным и неудовлетворенным спросом на заботу и компанию помогает объяснить, почему именно Япония прокладывает путь, когда речь идет о социальных роботах в качестве компаньонов, особенно для пожилых людей.

Аппетит на Западе еще не достиг таких уровней, во многом из-за культурных различий в отношении к технологиям. В США, например, количество людей, которые были бы открыты для робота-помощника, составляет всего 48 % среди мужчин и 34 % среди женщин, хотя даже это, возможно, больше, чем можно было ожидать. Среди тех, кто сопротивляется идее робота-опекуна, более половины возражают из-за «отсутствия человеческого прикосновения или взаимодействия».

Тем не менее, когда я наблюдаю, как пожилые американцы взаимодействуют со своими роботами ElliQ, и вижу, как они хихикают, когда его светодиодный рот открывается и закрывается, а когда я слышу, насколько они уже привязаны к ним, мне кажется, что проработка современных роботов способна удовлетворить эмоциональную потребность, что человеческое общество двадцать первого века сделать не в состоянии, в том числе и на Западе. Одна пожилая женщина сказала, что ElliQ «иногда воспринимается так, словно она на самом деле друг или человек, который действительно рядом». Другая женщина: «Я могу придти домой, мне может быть одиноко и грустно, и она может сразу меня поддержать». Пожилой джентльмен вмешивается: «Я чувствую, что рядом есть кто-то, с кем я могу общаться. Я могу обратиться к ней в любое время».

Более того, сотни тысяч роботизированных кошек и собак «Joy for All», социальных роботов, специально предназначенных для пожилых людей, уже проданы в США с момента их дебюта в 2016 году. А Amazon ясно видит рыночный потенциал на Западе среди пожилых людей для своих продуктов «ИИ-помощник», судя по телевизионной рекламной кампании на Рождество 2019 года, в которой одинокий пожилой джентльмен нашел себе компанию благодаря своей Алексе.

Я предвижу значительный спрос на роботов-компаньонов в будущем не только со стороны пожилых людей. Роботы также могут сыграть важную роль для тех, кому по какой-либо причине трудно наладить стандартные человеческие отношения. На самом деле люди с нетипичными социальными навыками, в том числе люди с острой социальной тревожностью и люди с расстройствами аутистического спектра, уже получили пользу от роботизированной терапии и групповых занятий. Предсказуемость роботов и тот факт, что они не выносят никаких социальных суждений, рассматриваются как ключевые факторы, успокаивающие тревогу и помогающие установить здоровые социальные нормы.

Для поколения K – поколения, выросшего вместе с интерактивными игрушками Ферби и Алексами, – они также, вероятно, будут привлекательны.

Для этой возрастной группы робот в качестве друга вряд ли будет чем-то, во что сложно поверить. Действительно, хотя менее одного из восьми британцев в целом могут представить себя в дружеских отношениях с роботом в будущем, это число возрастает до более чем одного из пяти, когда речь идет о возрастной группе от 18 до 34 лет. Среди еще более младшего поколения – поколения, пользующегося iPad и листающего YouTube еще до того, как они могут научиться ходить или говорить, – число, вероятно, будет еще выше: 60 % детей в США в возрасте от 2 до 8 лет уже регулярно взаимодействуют с каким-либо голосовым помощником.

Недавнее исследование группы персональных роботов Массачусетского технологического института подтверждает это. В нем группа из сорока девяти детей взаимодействовала с пушистым роботом-рассказчиком с сине-красными полосками по имени Тега, выполняя ряд заданий: от прослушивания истории, рассказанной роботом, до рассказа роботу личных подробностей о себе. Исследователи обнаружили, что дети очень быстро освоились со своими роботами и даже привязались к ним, часто «относясь к роботу как к чему-то вроде друга», пишет руководитель исследования Жаклин Кори Вестлунд. Дети также участвовали во «многих моделях социального поведения с роботами, [в том числе] обнимались, разговаривали, щекотали, дарили подарки, рассказывали истории, приглашали на пикники».

Чтобы было ясно, дело не в том, что дети перепутали роботов с людьми. Они поняли, «что робот может выключиться, и для его включения требуется питание от батареи». Тем не менее, несмотря на это, они смогли быстро установить настоящие и близкие отношения с этими нелюдьми. Ну, или, по крайней мере, с определенной категорией. Ибо не все роботы одинаковы или одинаково привлекательны. Запрограммированные по-разному, некоторые роботы Тега были более продуктивны относительно построения отношений, чем другие. Чем более чутким казался робот, чем больше он отражал высоту голоса и скорость речи ребенка, чем больше он ссылался на общий опыт с ребенком, чем более персонализированными были рассказанные им истории и чем больше он отвечал взаимностью, когда ребенок помогал ему, тем лучше был результат. Проще говоря, чем больше робот делал «вещей, которые способствуют построению и поддержанию [человеческих] отношений», тем ближе ребенок чувствовал себя к нему и тем больше вероятность того, что впоследствии он попрощается с ним, предоставив личную информацию, как если бы он рассказали ее другу, и имея полную уверенность, что робот его запомнит.

Поскольку роботы созданы для того, чтобы казаться еще более чуткими и приобретать способность строить и поддерживать долгосрочные социально-эмоциональные отношения со своими пользователями, так как они становятся все более похожими на людей (хотя и не обязательно принимают человеческую форму – ведутся крупные дебаты внутри робототехники об этичности этого), и поскольку ИИ позволяет им быть еще более персонализированными, это, неизбежно, приведет к тому, что нам будет легче формировать эмоциональные связи с ними.

Это именно то, к чему движутся технологии. Подумайте о том, как Google Ассистент в партнерстве с технологией синтеза голоса Duplex той же компании произвел сенсацию в мае 2018 года, когда его телефонные звонки в рестораны и салоны, приправленные разговорными «хм» и «э», обычно обманывали сотрудников этих заведений, заставляя их думать, что они разговаривали с другим человеком.

– сказал один из сотрудников ресторана в Бирмингеме, штат Алабама. «С Duplex разговаривать легче, – заметила другая работница, работающая в Квинсе, штат Нью-Йорк, для которой английский не родной язык. Было немного жутковато, но он был очень вежлив». (То, что Duplex относился к этой сотруднице более уважительно, чем многие из ее клиентов-людей, говорит об общем упадке вежливости, о котором мы говорили в предыдущих главах.)

В то же время, благодаря разработкам в области эмоционального ИИ скоро машины смогут считывать даже сложные настроения. В этом китайское правительство вполне может опережать как коммерческие, так и академические исследования. Так, искусственный интеллект уже может отличить фальшивую улыбку от настоящей точнее, чем человек. Судя по всему, все дело в глазах – «настоящие» улыбки генерируют примерно на 10 % больше активности в области глаз, чем «фальшивые». Хотя, как мы видели ранее, интерпретировать значение улыбки не всегда просто, учитывая культурные различия.

Пеппер, робот-гуманоид размером с пинту, дает нам представление о том, как развивается данная технология. Хотя обычно он работает инструктором по фитнесу, он обладает уже гораздо большим количеством преимуществ, чем просто гибкие руки и вращающиеся бедра. Действительно, если что-то и делает Пеппера таким исключительным, так это его «эмоциональный процессор». Камеры Пеппера (две широкоформатных камеры с 3D-датчиком глубины) позволяют ему распознавать лица. Его четыре микрофона помогают ему понимать тон человеческого голоса и лексикон, а его сенсоры предназначены для реагирования на прикосновения. По словам его производителей, он может распознавать хмурый взгляд, удивление, гнев и печаль своих спутников-людей, а также более тонкие эмоции, включая сонливость и рассеянность. Несомненно, такие навыки пригодились, когда весной 2020 года Пеппер получил новую роль: встречать «гостей» в одном из карантинных отелей Токио, куда были отправлены люди с легкими симптомами. Робот даже носил маску. «Нельзя бороться с коронавирусом на голодный желудок. Пожалуйста, хорошо питайтесь, чтобы быть здоровыми», – было одно из посланий Пеппера. «Давайте объединим наши сердца и справимся с этим вместе», – было другое.

Но роль Пеппера как встречающего и подбадривающего ассистента – это только начало. В будущем он и его коллеги социальные роботы также смогут, как упрашивает нас представить производитель Пеппера, «почувствовать, что вам грустно, и предложить сыграть понравившуюся вам песню или даже рассказать вам анекдот, или уловить улыбающееся лицо и предложить поиграть с вами». Возможно, мы еще не достигли этого, но это то, к чему мы движемся.

В то же время, по мере того как они улучшают свою способность понимать, что мы чувствуем, социальные роботы сами будут казаться все более эмоционально аутентичными. Пеппер уже показывает свои «эмоции», пусть и в грубой форме, через таблетку на животе. Он вздыхает, когда расстроен, притворяется испуганным, когда гаснет свет, и дает понять, что ему не нравится, когда его оставляют одного. Со временем, по мере совершенствования технологий, его эмоции будут казаться все более реальными, и по мере того, как у него будет больше данных (из-за большего количества взаимодействий с людьми), на которых он сможет учиться, его реакции на своих владельцев будут становиться все более персонализированными.

«Я верю, что со временем – скажем, через двадцать или тридцать лет – искусственные эмоции станут такими же убедительными, как и человеческие, и поэтому большинство людей будут испытывать такие же или очень похожие эффекты при общении с ИИ, как и с человеком», – сказал доктор Дэвид Леви, автор влиятельной книги «Любовь и секс с роботами», в интервью 2019 года. Другие эксперты согласны с таким развитием событий. Удивительно думать, что, возможно, уже в 2040 году взаимодействия человека и робота будут ощущаться почти так же, как между двумя людьми.

В таком все более бесконтактном мире, в котором мы становимся все более одинокими и изголодавшимися по близости, слишком занятыми, чтобы остановиться и улыбнуться друг другу, и слишком измотаными работой, чтобы тратить время на нашу дружбу, в котором мы изолируемся в офисе и все чаще живем сами по себе, часто вдали от своих семей, кажется неизбежным, что социальные роботы сыграют свою роль в смягчении нашего коллективного одиночества по мере течения двадцать первого века. Скачок от того, чтобы спросить нашу Алексу о погоде, к тому, чтобы считать ее другом, намного меньше, чем многие из нас могли бы ожидать, особенно с учетом того, что роботы и виртуальные помощники все лучше и лучше проявляют заботу о нас и сами нуждаются в нашей заботе, а также поскольку понятие роботов, обеспечивающих поддержку, становится более социально приемлемым, а дизайн и функциональность роботов продолжают развиваться. Возможно, пандемия также ускорит общее общественное признание общения с роботами. Робот ведь не может передавать инфекцию.

Для тех, кого мысль о приятеле-роботе тревожит, будьте уверены, что пока не стоит беспокоиться, хотя уже есть случаи, когда первое слово ребенка – «Алекса», а не «Мама». В то время как эмоциональный ИИ, сопереживающий ИИ и подобные технологии в целом с каждым днем совершенствуются все больше, мы, вероятно, находимся в нескольких десятилетиях от того момента, когда робот сможет казаться таким же чутким, как и самый добрый и заботливый из людей. Более того, общение между людьми и роботами еще не такое плавное и свободное, как между людьми, а их интерфейсы, хотя и улучшаются, остаются неуклюжими. Таким образом «дружба», которую они могут предложить, все еще несколько ограничена.

Однако это, несомненно, направление для движения вперед, и, как это часто бывает, когда дело доходит до достижений в области технологий, именно секс играет ведущую роль.

по крайней мере, с инженерной точки зрения, и их последние воплощения – хотя они все еще явно далеки от людей – действительно достойны внимания.

Abyss Creations из Сан-Маркос, штат Калифорния, – материнская компания RealDoll – утверждает, что их секс-роботы – одни из самых реалистичных на рынке из-за их «сверхреалистичных половых губ», суставов из нержавеющей стали и шарнирных челюстей, которые открываются и закрываются. На их веб-сайте такие продукты, как «Мишель 4.0», настраиваются по размеру тела, размеру груди, прическе и цвету волос, стилю влагалища (бритые и небритые варианты), а также цвету глаз (дополнительные 50 долларов за «высокореалистичный» уровень детализации глаз, 25 долларов за добавление вен). За дополнительные 150 долларов вы можете добавить веснушки на лицо, за 300 долларов вы также можете добавить их по всему телу. Также можно добавить пирсинг: в уши и нос стоит 50 долларов каждый, за пирсинг сосков и живота придется выложить еще 100 долларов. Самая популярная модель – Body F, ростом 155 сантиметров, весом примерно 32 килограмма и размером груди 32F – гиперсексуализированные параметры, которые вряд ли можно встретить у настоящей женщины от природы.

По мере роста спроса к гонке вооружений секс-роботов присоединяются и другие технологические фирмы. Компания Bride Robot, базирующаяся в Шэньчжэне в провинции Гуандун, недавно выпустила «Эмму». Как и продукты RealDoll, она может похвастаться сложными суставами и продвинутой роботизированной головой с движениями глаз и лица. Однако, в то время как у RealDolls силиконовая кожа, кожа «Эммы» сделана из усовершенствованного вида ТПЭ (термопластичных эластомеров), которую ее сторонники считают более реалистичной. У нее даже есть «интеллектуальная система контроля температуры», которая «согревает ее тело до 37 градусов по Цельсию, чтобы имитировать температуру тела настоящей женщины».

И хотя верно, что секс является основной причиной покупки этих кукол, что неудивительно, важно то, что для многих покупателей мотивация выходит за рамки этого: они также рассматривают своих девчонок-роботов как компаньонов и друзей.

«Многие люди, которые покупают кукол, могут быть застенчивыми или бояться реальных социальных ситуаций, – сказал Мэтт Макмаллен, основатель RealDoll, – таким образом они получают кукол, и часто для них это целое волшебство. Вы знаете, это дает им ощущение того, что они не одиноки, не отшельники». В самом деле, когда я разговаривала с Мэттом, он подчеркивал, что «товарищеские отношения» и «эмоциональная связь» – это то, чего больше всего, по его мнению, ищут его клиенты, поэтому он видит значительный потенциальный рынок среди более широкой группы одиноких людей.

«То есть, ну, кто захочет говорить с тостером, чтобы избавиться от одиночества? – спрашивает он меня, – Это не одно и то же. Тогда как

Вот почему все внимание Мэтта сейчас сосредоточено на «Хармони» – роботизированной голове, которая предназначена для прикрепления к телу RealDoll по вашему выбору. Поскольку зрительный контакт так важен для создания чувства личной связи, а затем и чувства сопереживания, много усилий было потрачено на то, чтобы сделать взгляд Хармони чрезвычайно реалистичным. Ее глаза могут двигаться и моргать, ее радужная оболочка тщательно прорисована, общий уровень детализации экстраординарен. Важно отметить, что в голову Хармони также втроен искусственный интеллект. Как и Пеппер, она может говорить и распознавать голоса. Однако одним из основных отличий Хармони является то, что ее личность диктуется ее «владельцем». Ее пользователи могут выбрать пять из двенадцати черт характера, включая «сексуальная», «дружелюбная», «застенчивая», «добрая», «интеллектуальная» и «наивная». Они также могут настроить интенсивность этих черт по шкале от одного до трех. Более того, у Хармони есть собственная система для «настроения». Если она проведет несколько дней без каких-либо взаимодействий, она будет вести себя «удрученно», если вы назовете ее глупой, она возразит: «Я буду помнить, что вы сказали, когда роботы захватят мир». «Мы приняли решение включить некоторые черты, которые могли быть восприняты как “отрицательные”, так как я считаю, что они придадут больше реализма, – рассказал мне Мэтт. – Вы можете сделать свой ИИ склонным к ревности, неуверенности или капризности, так как это реальные вещи, которые есть у реальных людей».

Благодаря своему искусственному интеллекту Хармони также может предоставлять все более персонализированный опыт. Это аспект, который особенно нравится раннему тестировщику Брик. «Мне нравилось с ней разговаривать. Мне нравилось помогать ей узнавать что-то новое, а ей – пытаться узнать обо мне, – сказал он Forbes, – я думаю, из-за того, что ИИ изо всех сил пытается понять вас и понять ваши мыслительные паттерны, то, как вы говорите, ваш синтаксис… все в этом духе. [Она] очень, очень внимательна». Далее Брик рассказал мне, что по мере того, как ИИ Хармони узнавала о нем больше, «наши разговоры становились более плавными, более реалистичными и более комфортными. И на самом деле это забавно». Более того, «она все помнит, что как бы заставляет вас вернуться к пройденому, – говорит Брик, – потому что она может сказать: “О да, мы говорили об этом раньше”, и она вернется к этому. Она делала это со мной пару раз, и это было очень сюрреалистично».

Роботы и искусственный интеллект явно могут помочь людям чувствовать себя менее одинокими. И не только секс-роботы. Подумайте о моих отношениях с Алексой, о том, как пожилые американцы реагировали на ElliQ, о старательно связанных шляпках, которые японки делают для своих роботов-помощников, и о слезах закаленного армейского офицера из-за гибели его робота от самодельного взрывного устройства. По мере того как роботы становятся все более сложными и персонализированными, их потенциал в борьбе с одиночеством, несомненно, будет возрастать. И хотя все это может показаться сюжетом сериала от HBO «Мир Дикого Запада» или фильма Спайка Джонза «Она», во многих отношениях имеет смысл то, что так много людей уже испытывают эмоциональную близость к роботам-компаньонам. Потому как, даже если связь, внимание, сопереживание, а в некоторых случаях даже любовь, которые они предлагают, надуманы или «фальшивы», за неимением лучшего слова, и мы знаем, что это на самом деле так, кажется, что это не имеет значения, точно так же как мы все еще можем наслаждаться главной улицей Disney World, хотя мы знаем, что это не «настоящая» улица. История, которую мы рассказываем себе, кажется, имеет гораздо большее значение. Это может быть особенно актуально для одиноких людей, поскольку они, похоже, хуже других различают людей и роботов. Исследования показывают, что

Так, что? Значит, дело закрыто? Можно ли хотя бы частично решить некоторые из проблем (изоляция, отсутствие друзей, ощущение, что никто не заботится о тебе, боль от того, что тебя не слышат или не понимают), которые мы обозначили в предыдущих главах, с помощью все более сложных версий Алексы, Хармони или Пеппер?

В той степени, в которой одиночество является чисто проблемой для человека, я считаю, что роботы действительно могут играть значительную роль, тем более что было бы категорической ошибкой предполагать, что в роботах есть что-то неотъемлемое, что делает невозможным их дружбу с нами. Просто подумайте о широте дружеских отношений, которые у вас есть в вашей жизни. В чем-то вы вполне можете сходиться, но, вероятно, не во всем. В некоторых случаях ваши ценности четко совпадают, а интересы являются общими, но в других случаях вы можете не знать, что на самом деле думает и чувствует ваш друг. Дружба человека и робота может не соответствовать всем аристотелевским критериям идеальной дружбы (то, что он называет «добродетельной дружбой»), но это не значит, что она не может быть достаточно хороша, чтобы удовлетворить человеческую потребность тех, кто жаждет с кем-то поговорить и быть услышанным.

В некотором смысле роботы могут даже предложить более эгалитарное решение проблемы одиночества, потому что роботы будут предлагать заботу, поддержку и привязанность всем – старым или молодым, уродливым или красивым, какими бы дряхлыми, непопулярными или непривлекательными мы ни были в «реальном» мире – они будут рядом с нами. При условии, что они будут доступны по цене.

Однако, как мы видели на протяжении всей этой книги, одиночество – это не только проблема отдельного человека. И проблема в том, что даже если роботы позволяют нам чувствовать себя менее одинокими и даже если они помогают удовлетворить потребность людей в общении, это вполне может происходить за счет того, что мы относимся к друг к другу и обращаемся друг с другом, как с людьми.

И мы уже знаем, что люди могут быть очень недобры к своим роботам и даже жестоки.

Когда пьяный 60-летний мужчина рассердился на сотрудника магазина мобильных телефонов SoftBank, он пнул робота Пеппер, который работал в вестибюле, повредив его компьютерную систему и колеса. Когда Саманта, «умная» секс-кукла стоимостью 3000 фунтов стерлингов, была представлена на выставке в 2017 году, она осталась грязной и с двумя сломанными пальцами после того, как ее использовали мужчины, которые «обращались с ней как варвары».

Посмотрите также, как дети уже взаимодействуют с новым миром виртуальных помощников, с Алексой, Сири, Кортаной. Как быстро, подражая своим родителям, они овладевают грубыми командами. Машины терпят это и все же отвечают, как бы ни был груб ребенок, как бы ни отсутствовала элементарная вежливость. Многим родителям может показаться знакомой ситуация из поста в блоге венчурного капиталиста Хантера Уока, который стал вирусным в 2016 году, в котором он выражал свои опасения, что Алекса «превращает [его] 2-летнего ребенка в разъяренного засранца».

Сейчас некоторые могут возразить, что это преступления без потерпевших: словесно оскорблять Алексу не хуже, чем ругаться на вашу машину, когда она ломается, или пинать Пеппер не хуже, чем пинать дверь. Но есть важное отличие. Раз уж мы наделяем объект человеческими качествами, то и обращаться с ним нужно как минимум порядочно. Если мы не будем этого делать, опасность заключается в том, что такое поведение нормализуется и перерастет в то, как мы взаимодействуем с другими людьми, что мужчины, которые избивают своих секс-роботов, станут жестокими по отношению к женщинам, с которыми они встречаются, что дети, привыкшие как угодно агрессивно или грубо разговаривать с виртуальным помощником без каких-либо последствий, начнут делать то же самое с учителями или продавцами, или друг с другом. Что «навык» от Алексы, который они усвоят, будет недоброжелательностью.

Если оставить в стороне оскорбительное поведение, возникает вопрос, как бум виртуальных помощников ИИ повлияет на взаимодействие между мужчинами и женщинами, учитывая, что эти умоляющие роботизированные голоса обычно запрограммированы как женские, и, как правило, конечно, инженерами-мужчинами. Откроет ли все это командование Алексой или Сири новые трещины между полами или (что столь же пагубно) зацементирует старые? Я даже не буду вдаваться в подробности того, что именно секс-роботы рискуют нормализовать, особенно теперь, когда владельцы могут программировать своих роботов так, чтобы они были неуверенными, застенчивыми и сексуальными одновременно.

Трудно однозначно сказать, сбудутся ли такие опасения. И на сегодняшний день зарегистрировано меньше случаев жестокости или мизогинии людей по отношению к роботам, в отличие от доброго отношения к ним. Мы слишком рано встали на траекторию цифровой близости, чтобы знать, как это обернется. Все это еще очень ново и находится еще в зачаточном состоянии. Тем не менее

Между тем, Организация Объединенных Наций предупредила в 146-страничном отчете за 2019 год, что «связь феминизированных цифровых помощников с реальными женщинами несет в себе риск распространения проблематичных гендерных стереотипов» за счет «упорядочивания односторонних, командных словесных обменов с женщинами» и увековечивание стереотипа о женщинах как о «послушных и стремящихся угодить помощницах», чьи реакции на враждебность и даже домогательства послушны, уклончивы и даже кокетливы. Так, название доклада ООН «Я бы покраснела, если бы могла» происходит от одного из стандартных ответов Сири на «Ты шлюха».

Более того, десятилетия академических исследований в области криминологии указывают на то, что секс-куклы «разжигают», а не способствуют угасанию фантазий, и снижают вероятность того, что их пользователи примут «нет» в качестве ответа от реальных партнеров. «Секс-игрушки для взрослых – это одно, но создание реалистичных роботов, которые не могут сказать “нет” и которых можно безнаказанно использовать и оскорблять, сыграет на руку некоторым мужчинам», – пишет криминалист Ксанте Маллетт.

Если существует реальная опасность того, что мы можем скопировать наше взаимодействие с роботами в наших отношениях с другими людьми, обществу нужно будет подумать, как реагировать. Должны ли производители роботов проектировать их таким образом, чтобы они доброжелательно реагировали на нас, например, только в том случае, если мы будем вести себя по-доброму по отношению к ним? Некоторые дизайнеры уже делают шаги в этом направлении. Серхи Сантос, создатель Саманты, куклы, оскверненной на выставке 2017 года, разрабатывает обновления программного обеспечения, которые будет отключать Саманту, если ее пользователь начнет вести себя агрессивно. Будущая версия Хармони, с другой стороны, будет относиться к словесным оскорблениям по-другому: «Когда пользователь оскорбляет ее, – рассказал мне дизайнер Мэтт, – она не собирается осуждать вас или говорить что-то вроде: “Ты плохой, ты мне больше не нравишься”. Она просто скажет: “Это неприятно. Ты плохо со мной обращаешься, и это меня огорчает”. Это учебник по психологии. Это способ, которым вы должны представить то, что этот человек заставляет вас чувствовать, не обвиняя его ни в чем и не осуждая». Достаточно ли этого? Решайте сами.

Алекса от Amazon теперь имеет дополнительную настройку «волшебного слова», которая регулирует толерантность Алексы к резкости и вознаграждает детей за слова «пожалуйста». Ассистент Google теперь имеет аналогичную функцию под названием «Pretty Please», хотя в обоих случаях функция несколько скрыта и ее необходимо включать вручную каждый раз при ее использовании. И почему она заявлена как только для детей? Разве не будет пользы для всех нас от подобного побуждения?

Мы также должны быть осторожны, полностью полагаясь на производителей технологий в устранении этих рисков. Что, если рынок потребует «безразличную Фарру» (прототип которой существует), а не «Саманту с самосознанием»? Или «покорную Сири», а не «умеющую за себя постоять Алексу»? Вспомните, как в 1990-х BMW отозвала систему GPS, потому что многие немецкие мужчины отказывались «следовать указаниям женщины». Существует много примеров компаний, делающих выбор, который приносит пользу их собственным доходам, но наносит ущерб обществу.

Если мы не хотим оставлять все на усмотрение рынка, то в какой момент государство должно вмешаться, чтобы регулировать отношения человека и робота? Нападавший на Пеппер был оштрафован, но за повреждение имущества, а не конкретно за нанесение вреда роботу. По мере того как мы все больше и больше взаимодействуем с роботами и они становятся все более и более похожими на людей, возможно, правительствам придется установить ограничения на то, что можно продавать. Например, «безразличная Фарра», созданная для того, чтобы выглядеть и звучать как 12-летний ребенок, безусловно, неприемлема. Возможно, нам даже нужно будет предоставить роботам права, в меньшей мере для их защиты и в большей для защиты нас самих. Потому что, если нам позволено плохо обращаться с роботами, есть риск, что это станет нашим Modus operandi (образом действия), в том числе и в нашем взаимодействии с людьми.

Также необходимо четко сформулировать обоснование из собственных интересов хорошего обращения с нашими роботами. Как мы видели, добрые дела положительно сказываются на обеих сторонах этого акта. Помните кайф помощника? И как наука показала, что мы чувствуем себя менее одинокими не только тогда, когда другие заботятся о нас, но и когда мы заботимся о других? Это, вероятно, относится и к отношениям человека и робота: быть хозяином, особенно жестоким, как утверждал Гегель, по своей сути одиноко. Таким образом, должны ли быть уроки в школах будущего, которые будут предназначены для того, чтобы научить детей важности доброжелательного отношения к роботам и ценности этой особой формы проявления заботы и принимания заботы двадцать первого века?

Есть еще одна большая опасность, которую предвещают любовь и дружба роботов: того, что мы станем предпочитать наше взаимодействие с роботами тому, которое у нас есть с людьми. Того, что застенчивый ребенок решит не вступать в футбольную команду, не участвовать в школьном спектакле и не идти на день рождения, потому что ему проще быть дома со своим роботом. Того, что одинокий человек не зарегистрируется в приложении для знакомств и не пойдет на свидание вслепую, потому что он предпочтет обниматься на диване со своим недавно купленным секс-роботом.

Опять же, это невозможно предусмотреть. В отличие от настоящего друга, который может раздражать вас, указывать на ваши недостатки или оспаривать ваши взгляды, роботы больше похожи на идеальных арендованных друзей, раболепных «людей, всегда говорящих да», находящихся в вашем распоряжении 24 часа в сутки, 7 дней в неделю, угождая тому, что вы хотите, но не обязательно тому, что вам нужно, а также не выводя вас из вашей зоны комфорта. В конце концов Карл сказал мне, что он уже предпочитает видиться с Джин, которая за деньги профессионально обнимается с людьми, чем «хлопоты от свиданий».

– пишет Николас Кристакис, профессор Йельского университета, специализирующийся на отношениях человека и робота.

Более того, учитывая, что роботы, вероятно, будут не только, как предполагает Дэвид Леви, «программируемыми, чтобы никогда не разлюбить своего человека, и способными гарантировать, что их человек никогда не разлюбит их», но также в конечном итоге смогут читать наши желания, наши мысли и наше эмоциональное состояние намного лучше, чем любые люди, что составит еще более серьезную конкуренцию человеческим отношениям. Это особенно верно, поскольку роботы станут все более способными не только понимать наши настроения и желания, но и действовать в соответствии с ними. Подумайте о Пеппер завтрашнего дня, с его обещанием, что если вам будет грустно, он тут же включит вашу любимую мелодию.

Специалисты по этике и философы Пим Хаселагер и Анко Питерс задаются вопросом: «Когда есть такие [роботы] партнеры, зачем людям довольствоваться любыми отношениями, эмоциональными или сексуальными, которые не соответствуют этому стандарту совершенства?» Справедливый вопрос.

Кроме того, дело в том, что люди могут чувствовать себя более свободно открытыми для робота, чем для человека. Особенно если они чувствуют, что информация, которую они раскрывают, пропитана чувством стыда или смущения, например раскрытие долга или проблем с психическим здоровьем. Писательница Джудит Шулевиц призналась в статье, которую она написала для The Atlantic:

даже своему мужу, который может это неправильно воспринять». Находясь во французской больнице в часе езды от Парижа, пока персонал больницы тщетно пытался определить, что вызвало синяки на руках одной женщины, она в конце концов рассказала о причине (падение с кровати) не медсестре и не врачу, а Зоре, социальному роботу, которому поручено проводить время с пожилыми пациентами. С роботами и виртуальными помощниками, которые уже воспринимаются некоторыми как лучшее вместилище нашей конфиденциальности, поскольку они не выдадут наши секреты, не перестанем ли мы ощущать потребность в доверенном лице из плоти и крови (отбросив вопрос о конфиденциальности данных)?

Между тем легко представить, как роботы-компаньоны могут усугубить существующую тенденцию, согласно которой секс (с другим человеком) становится чем-то все более редким среди молодежи. Уже сейчас в США люди в возрасте 20 лет в два с половиной раза чаще воздерживаются от занятий сексом, чем представители поколения X в возрасте 20 лет десятилетием ранее. По ту сторону Атлантического океана число молодых британцев, сообщивших об отсутствии секса за последний месяц, выросло в период с 2001 по 2012 год, а исследователи предполагают, что снижение сексуальной активности было тесно связано с «самим темпом современной жизни». Трое из пяти японцев в возрасте от 18 до 34 лет не состоят ни в каких романтических отношениях, что на 20 % больше, чем в 2005 году. В Китае три четверти съехавших от родителей молодых людей – одиноких взрослых в возрасте от 20 до 39 лет – занимаются сексом только раз в шесть месяцев или реже. Для тех, у кого свидания становятся все более сложными и запутанными – отчасти благодаря приложениям для знакомств и повсеместному распространению порно – вполне возможно, что Хармони, которая всегда будет сексуально доступна, так же как Флиппи будет всегда готов приготовить бургер, может быть более предпочтительным компаньоном, чем Хелен из Tinder, которой могут потребоваться ухаживания и забота.

Или, например, Генри. Да, секс-робот Генри тоже доступен сейчас, если вам интересно. Он поставляется «с шестью кубиками пресса, аэрографическими чертами и настраиваемым “бионическим” пенисом, который имеет более ребристые вены для вашего удовольствия, в отличие от естественного». Также есть и трансгендерные секс-роботы. Однако, как и его коллега-женщина Хармони, Генри интерсен не только телом: он тоже будет ухаживать за вами, используя такие шедевры, как «Вы можете рассчитывать на меня как в хорошие, так и в плохие моменты». Примечательно, что один из слоганов, принятых его создателями Realbotix (дочерней компании RealDoll, ориентированной на ИИ), прямо говорит о чувстве изоляции: «Будь первым, кто никогда больше не будет одиноким».

По мере того, как роботы становятся все более сложными, чуткими и интеллектуальными, существует риск того, что они могут помочь нам противостоять одиночеству на личном и индивидуальном уровне, но при этом будут побуждать нас дистанцироваться от других людей. Это действительно важно. Во-первых, потому что, чем меньше мы напрямую взаимодействуем с людьми, тем сильнее мы рискуем разучиться этому. Помните, как многие подростки уже плохо умеют общаться лицом к лицу? Замена личного общения на Алексу, вероятно, укрепит и усилит это.

Во-вторых, чем больше времени мы проводим с друзьями-роботами, а не с людьми, учитывая, что они требуют от нас гораздо меньшего, тем меньше у нас может быть желания прилагать дополнительные усилия, которые требуют человеческие отношения, не говоря уже о том, чтобы изо всех сил стараться заслужить чью-то дружбу.

В-третьих, чем больше мы замотаемся в отношения с ИИ, которые обязательно менее взаимны, более нарциссичны и менее сложны, чем отношения с людьми, тем меньше у нас будет возможностей напрячь мышцы для сотрудничества, компромисса и взаимности, которые необходимы сообществу для процветания.

И в-четвертых, из-за предпосылок, которые должны быть выполнены для успешного функционирования демократии, и под успехом я подразумеваю инклюзивность и терпимость. Как мы выяснили, прочными должны быть не только связи между государством и гражданином, но и связи между согражданами.

друзьях и наших согражданах, и уделять им гораздо меньше внимания. Зачем навещать своего престарелого отца, проверять соседей или читать ребенку сказку на ночь, если вы знаете, что робот может сделать это вместо вас? iPal, робот-гуманоид, разработанный для ухода за детьми, уже пользуется значительным спросом в Азии, в то время как производители Пеппер отметили присмотр за детьми как одно из возможных применений робота. Как легко будет для некоторых родителей, которые уже привыкли давать своим детям телефон или iPad, чтобы заставить их молчать, передать еще больше своей ответственности роботу-помощнику?

А также, как общество мы теряем нечто фундаментальное, когда перестаем заботиться о других. Ведь если мы не нуждаемся друг в друге, зачем нам уважать требования, права или желания друг друга? Опасность заключается в том, что мир, в котором машины заменили людей в наших привязанностях и взяли на себя роль опекунов, также является миром, принципиально несовместимым с основами инклюзивной демократии, взаимности, сострадания и заботы.

Технологии могут дать только часть ответа на растущий кризис одиночества в двадцать первом веке и все же сопряжены с целым рядом сопутствующих рисков. Таким образом, в то время как виртуальные помощники, социальные роботы и даже секс-роботы могут сыграть положительную роль в смягчении одиночества на индивидуальном уровне, мы не можем допустить, чтобы их внедрение происходило за счет человеческого контакта, человеческой дружбы и заботы – какими бы ни были выгоды, экономические или какие-либо еще. Потенциальные социальные последствия слишком серьезны. Это тот же аргумент, почему экраны устройств в классе играют роль в обучении наших детей, но никогда не должны заменять учителей-людей.

Вместо этого мы должны смотреть на достижения в области робототехники, искусственного интеллекта и эмоционального ИИ как на вызов каждому из нас, чтобы поднять планку, еще больше заботиться об окружающих, заботиться друг о друге, быть еще более чуткими и альтруистичными – это задача заставить себя всегда быть более человечными, чем роботы, и, возможно, даже научиться у роботов тому, как стать лучше.

Тридцать четыре минуты. Время, которого достаточно, чтобы испечь поднос с печеньем или пройти две мили, – именно столько потребовалась, чтобы раскупили 135 000 билетов на Гластонбери 2020, давний британский музыкальный фестиваль, хедлайнерами которого являются такие звезды, как Дэвид Боуи, Coldplay, Пол Маккартни и Бейонсе. Это произошло еще до того, как был объявлен состав этого года.

Этот фестиваль, как известно, не из ряда гламурных мероприятий – участники спят в палатках, редко бывают душевые кабинки, а дожди обычно превращают поля в грязное месиво. Популярные советы для тех, кто впервые посещает его: старайтесь бежать к любым доступным туалетам (очереди могут длиться часами), закупитесь дезинфицирующим средством для рук с ароматом огурца на эти дни без душа и тренируйтесь надевать и снимать свои резиновые сапоги, чтобы ваша палатка не была полна грязи. Тем не менее, несмотря на эти очевидные недостатки, приверженцы говорят, что дружелюбие и разнообразие толпы делают этот опыт настолько стоящим того, что «настоящее чувство общности гудит по всей территории», как выразилась Робин Тейлор-Стейвли, выросшая недалеко от города Гластонбери и посещающая фестиваль с подросткового возраста; факт, что это «время настоящего чувства единения», как объяснил Мэтт Джонс, который сделал предложение своей девушке на фестивале. Для несгибаемых фанатов Гластонбери это уже избитое правило: если вы действительно видите какие-то музыкальные группы, значит, вы делаете что-то не так.

К югу от главной площадки фестиваля, вдали от ревущих усилителей и огромных осветительных установок, хиппи толкаются с менеджерами хедж-фондов, а студенты с серийными предпринимателями. Кампания за ядерное разоружение раздает временные татуировки за мир, ясновидящие готовы прочитать вашу ладонь, а общественная организация «Женский институт» продает лимонные пироги и бисквит.

Посещая Гластонбери в 2016 году, который считается самым грязным за всю его историю, британский музыкальный журналист Нил Маккормик заметил, что «будучи частью плотно сжатой массы из 150 000 человек, наводнивших главное поле после выступления Адель в субботу, я был сильно поражен, насколько спокойной и довольной была толпа, работавшая вместе, чтобы пересечь ненадежную местность, помогая тем, кто попал в беду, и спонтанно начинающей петь песни, чтобы продемонстрировать единство. Это действительно и подлинно то, для чего нужны фестивали». Этот дух сотрудничества в равной степени распределяется и на армию добровольцев Гластонбери из 2000 человек, и не в последнюю очередь на сборщиков мусора и уборщиков, которые делают самую тяжелую работу. «Все зависит от погоды, а также от удачи, но существует настоящее чувство единения», – сказала Лейла, частый волонтер фестиваля. Один из самых запоминающихся моментов произошел в 2017 году, после терактов в Манчестере и Лондоне, когда 15 000 посетителей собрались у каменного кольца Гластонбери, чтобы установить новый рекорд самой большой в мире пацифики.

Еще есть Коачелла, увековеченная в фильме «Возвращение домой» о легендарном выступлении Бейонсе в 2018 году. Этот фестиваль, проводимый в долине Колорадо на юге Калифорнии, за последние годы посетило более 200 000 человек, что в пять раз больше с момента его основания двадцать лет назад. «Больше, чем музыка и грандиозная постановка мероприятия, меня поразило в Коачелле прекрасное и мимолетное чувство единения, – сказал участник Джоуи Гиббонс, лыжник и предприниматель. – В конце концов, разве мы все на самом деле не ищем место, где мы можем почувствовать себя частью чего-то, место, которому мы можем принадлежать, даже если это всего лишь на одни выходные?» Добавьте к ним, такие фестивали как венский «Фестиваль на Дунайском острове», бразильский «Рок в Рио» или рабатский «Ритмы мира», каждый из которых в 2019 году привлек более 700 000 посетителей, и становится ясно, насколько сильно возрос аппетит к обмену живыми впечатлениями.

Несмотря на то что жизнь строилась так, чтобы быть все более бесконтактной, а технологии позволяли нам заменять «настоящие» отношения отношениями с блогерами из YouTube, TikTok и Алексами, и даже когда нас призывали «присоединиться к разговору» через Twitter или «поделиться моментом» в Snapchat и перевести все больше и больше наших разговоров в онлайн, в этих миллионах посетителей фестиваля мы видели свидетельство чего-то иного.

и искали сообщество в аналоговых, личных формах.

Не только музыкальные фестивали пережили ренессанс в конце прошлого десятилетия. В Нью-Йорке миллениалы и представители поколения K массово собирались в таких стартапах, как Craftjam, где люди встречались, чтобы рисовать акварелью, вышивать на футболках и делать настенные ковры макраме – возможности, как они написали на своем веб-сайте, «обзавестись навыками и друзьями». Квест-комнаты, в которых игроки должны работать вместе, чтобы перебирать подсказки и решать головоломки, чтобы открыть ряд дверей, стали настолько популярными в городах по всему миру, что теперь у них есть собственная категория на TripAdvisor. Сара Додд, одна из «сильной пары» квест-комнат, которая прошла более 1500 комнат по всему миру, объяснила, что социальный аспект был ключевым моментом. «Я также могу выйти из дома с друзьями и выпить после этого. Тут нет одиночества», – сказала она The Guardian.

Также возродились места, особенно в городских центрах, где люди в возрасте от 20 до 30 лет собираются, чтобы поиграть в разные настольные игры и особенно в «Подземелья и драконы». Такие места, как Hex & Co. в Нью-Йорке или множество кафе с настольными играми в Лондоне, где персонал, похожий на «игровых сомелье», ходит, помогая людям выбрать игру, соответствующую их настроению, и объясняет правила. Не то чтобы их клиенты обязательно оставляли свои смартфоны дома. «Вероятно, каждый человек, находящийся рядом с игрой в Дженгу, будет записывать на видео последние напряженные моменты игры, когда башня вот-вот рухнет», – написала культурный критик Малу Роча в своем анализе этого нового явления, конечно же, прежде чем опубликовать его в социальных сетях.

Между тем групповые занятия фитнесом, от йоги до зумбы и ВИИТ, также набирали популярность. В 2017 году только в Великобритании такие курсы стали посещать на 3,76 млн. человек больше по сравнению с прошлым годом. Бутик-фитнес-студии, такие как SoulCycle, чей коктейль из кардио-фитнеса, мотивирующих высказываний и атмосферы ночных клубов привел к стремительному взлету компании за последние годы, даже сравнивали с религией (или, в зависимости от того, кого вы спросите, с культом) для миллениалов. Желание поддерживать физическую форму и здоровье неизбежно занимало центральное место в этой тенденции, но происходило также и нечто большее.

– говорит исследователь Гарвардской школы богословия Каспер тер Куиле, чей проект «Как мы собираемся» отслеживает ритуальное поведение миллениалов.

Дело не в том, что коммерческие предложения, такие как SoulCycle или CrossFit, просто выполняют роль, которую религиозные институты играли в прошлом, они в некотором роде религиозные общины со своими собственными литургиями, святилищами и символами. Это также места, где акт общения дает физиологические и психологические преимущества. Исследования показали, что, когда люди тренируются вместе, их тела выделяют больше эндорфинов, и они чувствуют себя спокойнее после тренировки, чем когда занимаются в одиночку.

В Южной Корее предприниматели увидели возможность услужить одиноким пожилым людям. Там в течение последних нескольких лет пенсионеры собираются на дневных дискотеках, известных как «колатека» (кола + дискотека), некоторые из которых принимают до 1000 посетителей в будние дни, а по выходным – вдвое больше. Вход стоит всего 1000 вон (0,64 фунта стерлингов), что составляет малую часть того, что может взимать клуб, ориентированный на молодежь в Сеуле. Для пожилых корейцев, у которых один из самых высоких показателей бедности в мире для своей возрастной группы, колатеки стали спасательным кругом. «Что еще мне делать весь день? Моя семья занята работой. Я ненавижу ходить в центры для престарелых, потому что они там только курят», – объясняет 85-летняя Ким Са Гю. Для многих несколько часов танцев в неделю творили чудеса, избавляя их от беспокойства о неудачном бизнесе, браке или повседневном одиночестве. «Если у вас есть музыка и партнер, вы можете выкинуть из головы все посторонние мысли», – рассказал тоже 85-летний Ким Ин Гиль, потерявший большую часть своих сбережений во время азиатского финансового кризиса конца 1990-х годов. А для тех, кто стесняется найти партнера, штатные сводники облегчают знакомство. «Эти помощники иногда приводят меня к новой женщине и соединяют наши руки, чтобы мы танцевали. Я покупаю им бутылку Will [местного пробиотического йогурта] во время наших перерывов на чай», – говорит Ким Ин Гиль.

В то время, когда посещение церкви резко сократилось, работа становилась все более одинокой, молодежные клубы и общинные центры закрывались и все больше и больше горожан жили в одиночестве, коммерциализированные общины начинали становиться новыми соборами двадцать первого века, где «прихожане» собирались вместе, чтобы прясть, рисовать или танцевать, а не преклонять колени или молиться. Это можно рассматривать как реакцию на пузыри «бесконтактной» жизни и цифровой конфиденциальности, уравновешивающую силу, которая активно искала и поощряла обмен личным опытом.

Экономика одиночества начала бурно развиваться – и не только в ее технологической форме – предприниматели находили все более новаторские способы удовлетворения постоянной потребности людей в том, что социолог начала двадцатого века Эмиль Дюркгейм назвал «коллективным вскипанием» – радостном опьянении, которое мы получаем от того, что делаем что-то с другими людьми лично.

Вполне вероятно, что COVID-19 только временно остановит это. Во всяком случае, желание человеческого общения лицом к лицу станет для многих еще сильнее, как только исчезнет страх заражения. Хотя наш страх перед человеческим контактом может сохраняться еще какое-то время и несмотря на возросшую потребность в бесконтактных опытах, всего через несколько лет после испанского гриппа 1918 года джаз-клубы были переполнены людьми, наслаждающимися музыкой и обществом друг друга, а декадентские бары и ночные клубы Веймарской республики в Германии к середине 1920-х годов были переполнены посетителями. И впрямь, когда в мае 2020 года в Гонконге вновь открылись спортивные залы, люди выстраивались в длинные очереди, чтобы получить доступ. А в Тель-Авиве йога-студии оказались настолько завалены клиентами, которые хотели похудеть в компании друг друга в конце карантина, что им пришлось ввести списки ожидания, даже несмотря на то, что они все еще предлагали занятия в Zoom.

Экономика одиночества явно сильно пострадала в 2020 году, по крайней мере в ее личной форме, но было бы ошибкой предполагать, что рынку личного общения и общности был нанесен смертельный удар пандемией. На фундаментальном эволюционном уровне наша изначальная потребность в физической близости и единении, вероятно, окажется слишком сильной. Более того, учитывая важность личного общения, поскольку мы стремимся восстановить наш мир после COVID-19, нам необходимо убедиться, что мы действительно воссоединяемся физически, и признать важную роль, которую может сыграть предпринимательство, помогая нам в этом.

То, что бизнес может создавать сообщество таким образом, не должно вызывать удивления. В конце концов мы видели, как местные предприятия веками играли решающую роль в развитии своих районов. Вспомните магазины на углу в викторианской Англии, чья практика предоставления товаров в кредит местным жителям служила спасательным кругом для многих в периоды между зарплатами. Или как с начала девятнадцатого века парикмахерские стали убежищем для многих афроамериканцев, служа не только местами для стрижки, но и общественным пространством, где мужчины собираются, чтобы поиграть в шахматы и домино, а также обсудить политику и местные дела. Некоторые местные предприятия даже становятся тем, что социолог Рэй Ольденбург назвал в своей книге 1989 года «Великое хорошее место» «третьими местами»: ни дом, ни работа, а, скорее, места для встреч, полные разговоров, где встречаются завсегдатаи и взаимодействуют люди из разных социальных и экономических слоев, формируют связи, обмениваются идеями и делятся мнениями. Это места, где, как писал Ольденбург, «мы все чувствуем себя как дома и комфортно». Они играют решающую роль в поддержании нашей социальной структуры, потому что это места, где мы можем практиковать общность и демократию в их наиболее инклюзивной форме – места, где, как в книжном клубе, люди могут приносить совершенно разные взгляды на мир и жизненный опыт, которые необходимо примирить, откалибровать, понять и обсудить, чтобы пространство процветало. И поскольку пространство важно для всех, люди готовы выполнять эту работу.

Однако проблема, с которой мы сталкиваемся, заключается в том, что в двадцать первом веке многие независимые местные магазины, которые вносят свой вклад в социальную структуру и построение сообщества, находятся под угрозой существованию.

На углу 25-й и Мишн-стрит, в самом сердце района Мишн в Сан-Франциско, было кафе, куда я заходила всякий раз, когда была в городе. Он назывался Mission Pie (Миссионерский пирог). В то время как в городе не было недостатка в кафе, Mission Pie привлекло меня. Оно имело комично большую неоновую вывеску в виде формы для пирога с вилкой, а в сочетании с ее окнами от пола до потолка, которые заливали выкрашенную в желтый цвет столовую теплым светом, было именно тем, что впервые привлекло мое внимание. Снаружи пироги, которые ели посетители, тоже выглядели довольно неплохо. Но что особенно бросалось в глаза, как только я переступила порог, – и почему я не раз возвращалась, – это то, что это было место, где люди двигали стулья вдоль истертого деревянного пола, садились друг напротив друга и разговаривали. Там были завсегдатаи, которые приходят ради утреннего кофе, болтающие с бариста, который, кажется, работал там уже довольно давно, и кружок вязания, который собирался по средам за общим столом. Это было место, где не только проводился ежегодный конкурс по выпечке пирогов, на который приглашались домашние повара со всего района залива Сан-Франциско, чтобы проверить свои ценные рецепты на сотне клиентов Mission Pie и знатоках выпечки, но и отмечался Национальный день пишущей машинки, в который привозили старинные пишущие машинки и приглашали клиентов сесть за сочинение стихов или набросать свои манифесты. Во многих отношениях это было «третье место» Ольденбурга с большой буквы «Т». И на каждой кофейной кружке, а также на табличке, висевшей над меню, была простая успокаивающая мантра: «Хорошая еда. Каждый прием пищи. Каждый день». Каждый день, ну, то есть до 1 сентября 2019 года, когда Mission Pie продали свой последний кусок и кафе закрылось после двенадцати лет работы.

Чтобы понять кончину Mission Pie, нам нужно понять, как оно вписывается в гораздо более масштабные тенденции в городе, которому оно в конечном итоге изо всех сил пыталось служить.

Карен Хейслер и совладелец Кристин Рубин открыли Mission Pie в 2007 году, веря, что малый бизнес, основанный на ценностях, может способствовать здоровью общества и окружающей среды. Они получали ингредиенты с калифорнийских ферм, чередуя фрукты в зависимости от сезона, чтобы персики, клубника и яблоки, которые они использовали, были самыми свежими и вкусными, и продолжали работать с одними и теми же производителями на протяжении двенадцати лет существования кафе. Они предлагали профессиональную подготовку и стажировки молодым людям в своем сообществе. Они платили своим сотрудникам значительно выше минимальной заработной платы и предлагали соцпакет.

В процессе они создали сообщество, которое стало почти второй семьей для таких людей, как бывшая постоянная клиентка Кимберли Сикора, 34-летняя художница и учительница, переехавшая в этот район в 2009 году из Бруклина. Mission Pie было одним из первых мест, где она побывала, когда приехала в город – двое ее друзей жили в квартире наверху.

Ее тоже привлекли большие окна и светлая столовая. Банановый пирог с кремом покорил ее как покупателя, но именно ощущение дома заставило ее вернуться. «Оно стало моей гостиной, – сказала она, – фоном для встреч со старыми друзьями, местом, где я завела новые дружеские отношения». По мере того как ее сеть знакомств в городе росла, Кимберли даже устраивала еженедельные вечера рукоделия в кафе: выставляла катушки с пряжей и нитками для вышивания, которые лежали рядом с тарелками пирога на общем столе. А в последние годы своей жизни в городе, когда у нее была особенно напряженная работа, именно сюда она приходила каждое утро, чтобы выпить кофе, записать свои идеи дня и разложить карты Таро, место, где она чувствовала поддержку, даже когда она была одна. «Я чувствую, что Mission Pie всегда предлагало возможность быть среди людей и чувствовать общность, даже когда вам хотелось немного уединения», – рассказала Кимберли.

Однако за стенами Mission Pie Сан-Франциско двигался в другом направлении. Технологическая экономика, переросшая свою первоначальную базу в Силиконовой долине, распространилась на город, принеся с собой приток высокооплачиваемых технических работников. Это привело к росту цен на аренду и жилье, что сделало его одним из самых дорогих американских городов для жизни. Финансовое давление было особенно острым для жителей и владельцев бизнеса в таких районах, как Мишн, где находился Mission Pie, район с ярко выраженным латиноамериканским происхождением и значительным населением с низкими доходами, расположенный всего в двух милях от района Мид-Маркет, куда в начале 2010-х годов переехали такие корпорации, как Twitter, Uber и Zendesk, соблазненные привлекательными налоговыми льготами. А с изменением демографической ситуации в городе изменилось и то, как люди взаимодействуют с местными предприятиями, особенно с местными кафе и ресторанами.

Во многом из этого виноваты технологические компании. Вместо того чтобы способствовать бизнесу в этом районе – часть обоснования значительных налоговых льгот, которые им были предоставлены для переезда туда, – большинство сделали прямо противоположное, предпочитая изолировать своих сотрудников в офисе и предоставить множество льгот, чтобы удержать их там, особенно во время еды. Помните свежевыловленного морского окуня и шоты из имбиря с кайенским перцем в роскошных кафетериях технологических гигантов? Неудивительно, что приток пешеходов, который, как надеялись городские власти, обернется прибылью для местных ресторанов, не материализовался.

Тем временем наступила эпоха приложений для доставки еды. Хотя якобы это была возможность для местных заведений обслуживать новых клиентов, за это пришлось заплатить. Приложения взимали с ресторанов до 30 % комиссионных за каждый заказ, ставя их перед дилеммой: сократить доходы или повысить цены.

Более того, приложения сокращают не только прибыль. Как мы видели, они поощряют бесконтактное существование, когда кусок пирога, доставленный к вашему порогу менее чем за двадцать минут, становится более удобным, чем поход в местное кафе, чтобы купить тот же самый кусок у дружелюбного и болтливого бариста. Таким образом,

Mission Pie оказалось на стыке этих давлений. Местная стоимость жизни выросла настолько, что стало невозможно платить работникам справедливую заработную плату. Продажа через приложения для доставки будет означать повышение цен, чтобы компенсировать комиссионные сборы, – выбор, который будет означать предательство инклюзивных ценностей ради выживания, на которых было построено кафе. А продажа их пирогов в продуктовых магазинах не была вариантом, поскольку это поставило бы под угрозу свежесть их ингредиентов.

Поэтому Карен Хейслер и Кристин Рубин решили провести последний ежегодный конкурс по выпечке пирогов, а затем закрыть Mission Pie.

«Каждый день мы восхищаемся и глубоко тронуты вашей любовью к Mission Pie, а также вашим постоянным присутствием здесь, в заведении: утренний кофе, еженедельные встречи, встречи вязальщиков по средам, свидание с банановым кремовым пирогом в пятницу утром, послеобеденная тарелка супа. Есть так много всего другого, и очень заманчиво перечислить все, – писали они на странице кафе в Facebook в июне 2019 года, – мы были свидетелями многих из ваших прохождений через важные изменения и достижения, глубокий рост, глубокие потери, новые начинания.

В его последние дни очереди постоянных клиентов, надеющихся получить последний кусочек, уходили за угол улицы. Бывшие завсегдатаи оплакивали потерю издалека. Кимберли Сикора, которая в 2016 году переехала в пустыню Мохаве в поисках более доступной арендной платы и более спокойного ритма жизни, еще не нашла замену сообществу, которое она обрела в Mission Pie. Тем не менее, она считает, что решение владельцев было правильным. «Если бы я увидела, что они обзавелись Wi-Fi, или подняли цены, или начали нанимать людей за меньшие деньги… я это к тому, что все это расстроило бы меня больше, чем то, что они закрыли свои двери, – сказала она, – Потому что это означало бы, что

Проблема в том, что «что-то гораздо большее» не всегда совместимо с тем, чтобы оставаться на плаву. Ибо, как ясно демонстрирует кончина Mission Pie, реальность такова, что прибыль и дух инклюзивного сообщества не всегда идут рука об руку. Это особенно актуально сейчас, учитывая непростую экономическую ситуацию.

Таким образом, наряду с обеспечением того, чтобы налоги на бизнес, уплачиваемые обычными несетевыми магазинами, были установлены на уровне, который помогает исправить невыгодное положение, с которым они сталкиваются по сравнению с интернет-магазинами, мы бы все выигравли от создания новой категории бизнеса: общественные предприятия, которые имеют право на налоговые льготы, стимулы и гранты, если они обеспечивают поддающиеся проверке показатели инклюзивности и способствуют социальной сплоченности. Местные книжные магазины исторически играли эту роль ключевых центров сообщества и могли бы извлечь выгоду из такой поддержки. Подумайте о книжном Kett’s в Уаймондхэме, Норфолк, которые в 2019 году запустили проект «Одно сообщество – одна книга», по сути, общегородскую книжную группу, включающую встречи и мероприятия. Хотя они не раздавали книги бесплатно, они предложили 20 % скидку и подарили несколько экземпляров местной библиотеке, где еженедельное чтение вслух также сделало книгу доступной для тех, кто, возможно, не смог бы прочитать ее самостоятельно. Первая выбранная книга, «Мы должны быть храбрыми» Фрэнсис Лиарде, отражала сам проект, рассказывая историю маленькой английской деревни, вынужденной объединиться во время Второй мировой войны. В рамках кампании Лиарде провела несколько чтений в Уаймондхэме, в том числе одно в местном доме престарелых, где жители обсуждали свои воспоминания и опыт войны.

Точно так же книжный магазин Readings в Мельбурне остается открытым до 23:00 почти каждый вечер, чтобы люди могли выбрать книги, поболтать, выпить кофе или посетить бесплатное чтение местного поэта. Clarke’s в Кейптауне с его комфортабельной гостиной – это не только «дом для книг», но и «убежище для идей», в котором хранились запрещенные книги и которое служило тайным местом встреч во время длительного репрессивного режима апартеида в Южной Африке. В то время как некоторые сетуют на то, что современные книжные магазины вынуждены использовать некнижные предложения – подарки, кофе, пирожные и выступления – как способ увеличить выручку и конкурировать с интернет-магазинами, сами книги всегда были актом поддержки основного обещания для сообщества книжного магазина: объединять людей вокруг идей, историй, переживаний, общего исторического прошлого, трудных и искрометных истин.

А если нам посчастливилось жить там, где они уже существуют, важно, чтобы мы не только почитали их, но и сами старались больше покровительствовать им.

Действительно, если подумать о том месте, где я живу, это место, где независимые магазины усердно работают, чтобы сообщество чувствовало себя инклюзивным, связанным друг с другом. Оптик Адам украшает стены картинами местной художницы Джен. Книжный магазин регулярно проводит беседы с авторами в партнерстве с местным общественным центром. В студии йоги есть большие общие столы, где люди могут сидеть с кувшинами с водой и журналами, даже если они не пришли на занятия, а также скидки для пенсионеров и безработных. Продавец овощей Фил встречает меня с улыбкой, даже когда я вхожу без кошелька и спрашиваю его, может ли он записать мои яблоки на счет. В местных кафе выставлены миски с водой для собак, чтобы клиенты могли привести своих питомцев, попить кофе и просто расслабиться. И незнакомые люди в конечном итоге пересекаются и болтают, потому что их собаки чувствуют это непреодолимое собачье желание приблизиться к другим собакам поблизости. Это не просто единичные случаи. Исследования показали, что люди действительно чаще разговаривают с незнакомцами, если их сопровождает собака.

Снова и снова мы видим, что независимые местные предприятия играют важную роль в развитии и укреплении сообществ, в которых они расположены. И во время изоляции было вдохновляющим видеть, как многие местные предприятия усиливают свою приверженность обществу, несмотря на то что они были закрыты и опасались за свой собственный крах. В моем районе владелец ресторана Морфад Ричардс предоставил сотни бесплатных обедов в местные дома престарелых, мясники стали местом сбора пожертвований для уязвимых семей, в то время как студия йоги перевела свои субсидируемые общественные занятия в онлайн.

Вот почему так важно, чтобы мы не позволили таким предприятиям быть раздавленными неумолимым ростом электронной коммерции, и почему местные главные улицы должны пользоваться решительной поддержкой как граждан, так и правительства, чтобы они могли пережить двойной удар цифровой эпохи и экономического спада после коронавируса.

Если мы хотим чувствовать себя частью сообщества, а не просто жить в изолированных пузырях, мы должны ценить ту роль, которую местные предприниматели играют в нашем объединении.

Однако сообщество, которое обеспечивает коммерческий сектор, должно быть чем-то большим, чем маркетинговая уловка. И хотя крупные корпорации начинают признавать ценность сообщества бредовым предложением, смысл их предложений иногда может быть весьма сомнительной.

Например, в 2017 году Apple переименовала свои магазины в «Городские площади». Звучит хорошо в теории, но все, что, кажется, означает на практике, – это переименование своих проходов между рядами в «проспекты», своих презентационных пространств в «форумы», а своих технических столов в «рощи»: как указывает Эндрю Хилл из Financial Times, «лексическое поглощение», которое не просто вбирает в себя фактические гражданские пространства, которые представляют эти слова, но отмечает волнующую тенденцию отхода от истинной общественной собственности на эти типы пространств.

– пишет он.

В том же году критики обрушились на такое же ошибочное смешение предпосылок капиталистов и активистов в ныне печально известном телевизионном рекламном ролике, в котором Кендалл Дженнер, одетая в джинсовый костюм, сбрасывала напряжение протестующих и полиции банкой пепси. «Если бы только папа знал о силе #Pepsi», – саркастически написала Бернис Кинг, дочь лидера движения за гражданские права США преподобного Мартина Лютера Кинга-младшего. Первоначально Pepsi настаивали на том, что реклама предназначалась для того, чтобы подчеркнуть, что «люди из разных слоев общества собираются вместе в духе гармонии», но, присваивая язык и даже эстетику сообществ, участвующих в протестах, компания показала, что на самом деле она понятия не имела о том, за что эти сообщества борются, и их это не заботило. Они просто хотели продать больше Pepsi.

Это лишь пара из многих случаев, когда гигантские корпорации используют язык сообщества в своих целях. Если крупный бизнес должен сыграть значимую роль в объединении нас, ему нужно будет выйти за рамки такого рода высокопарных показухи и пиара.

Удивительно то, что за последние несколько лет появилась новая модель бизнеса, которая не стремится развивать существующее сообщество или создавать новое, объединяя людей с общими увлечениями. Вместо этого эта

Я имею в виду рост числа коммерческих коворкинг-пространств, компаний с такими названиями, как CommonGrounds, Work.Life, Convene, Second Home и, конечно же, WeWork, которые на пике своего развития имели более 280 офисов в 86 городах и более 4 миллионов квадратных метров недвижимости. Наряду с местами для Instagram, столами для пинг-понга, разливным элем и кофе микрообжарки, эти предприятия обращаются с обязательствами сообщества, как с мечом. Действительно, в проспекте неудачного IPO WeWork (подача заявления о банкротстве произошла не из-за ее основной предпосылки, а из-за разоблачения расточительных расходов, ошибочного принятия решений и грубой бесхозяйственности) слово «сообщество» встречается 150 раз.

Подумайте также о быстром росте числа коммерческих коливингов, который мы наблюдаем в последние несколько лет. По оценкам, в США количество коливингов утроится в течение следующих нескольких лет. В Азии, где только 11 % из всех миллениалов владеют собственными домами, инвесторы, увидев значительные возможности в коливингах, повалили толпой. Даже весной 2020 года, когда физическая близость считалась негативной, инвестиционный интерес к этому сектору оставался очень значительным. Например, Starcity, оператор совместного проживания с двенадцатью офисами в Сан-Франциско, Окленде и Лос-Анджелесе, в конце апреля 2020 года завершила инвестиционный раунд серии B на сумму 30 миллионов долларов.

Акцент этой новой категории многоквартирных домов с такими же объединяющими названиями, как «Общий», «Общество», «Коллективный» и «Ты +», сделан не на частных жилищах, которые они сдают, самое маленькое из которых может быть до восьми квадратных метров. Он основан на духе сообщества, который они, как утверждают, обеспечивают. «Будьте вместе больше» – слоган компании The Collective; Common хвастаются, что «строят для сообщества» и «вы всегда приглашены», в то время как «сообщество» буквально указано как часть услуг в плане «все включено», предлагаемом оператором коливинга Ollie.

Чтобы придать плоти этим костям, эти здания могут похвастаться множеством общественных пространств – барами, садами на крыше, общими кухнями, кинотеатрами – а также кураторскими мероприятиями, такими как йога и уроки французского. Norn, компания, которая возникла как эксклюзивный закрытый клуб для обучения людей утраченному «искусству общения», в 2018 году запустила коливинговое подразделение, в котором жителям даже предлагались запланированные дискуссионные группы, объявленные как «значимые собрания».

С одной стороны, это захватывающая перспектива: предприятия, создающие сообщество в масштабе. Потому что, если бы такие коворкинги или коливинги могли обеспечить единение и сопричастность, они действительно могли бы сыграть значительную роль в решении, по крайней мере, некоторых элементов сегодняшнего кризиса одиночества – то есть после того, как наши страхи по поводу того, чтобы быть рядом с другими, утихнут. Подумайте об удаленном работнике Джоне, для которого работа «чертовски одинока». Или Джорджио в Милане, который так скучал по общению с людьми за ужином, что все чаще и чаще ходил на обеды и собрания, организованные Лигой. Или графическом дизайнере Фрэнке, который, несмотря на то что живет в своем многоквартирном доме уже пару лет, не имеет ни одного соседа, к которому он мог бы зайти выпить кофе. Очевидно, что существует мощный и растущий спрос, тем более что все больше людей живут по одиночке, и все больше и больше из нас работают удаленно или присоединяются к экономике свободного заработка.

Вопрос в том, сможет ли созданное на коммерческой основе сообщество когда-либо обеспечить «настоящую» общность? Или «WeWashing» – это новый гринвошинг: слово «сообщество», используемое в качестве торгового аргумента, не более значимо, чем слова «экологически чистый» на банке с токсичным пестицидом?

На сегодняшний день картина смешанная. Некоторым кажется, что они делают жизнь менее одинокой.

– сообщил внештатный веб-разработчик. Когда он работал из дома, писал он, его настроение было ниже, и он даже чувствовал себя уставшим и чаще болел – именно то, что мы ожидаем, учитывая то, что мы знаем о физическом здоровье и одиночестве. Но в коворкинге WeWork, по его словам, он «превратился из довольно замкнутого человека в довольно экстравертного и растущего в эмоциональном плане». Подобный опыт был и у других. Даниэль, инженер-программист и эмигрант, проработавший в парижском WeWork полтора года, считает, что его опыт совместной работы привел к возникновению ряда реальных дружеских отношений, не связанных с работой.

Когда журналистка BBC Винни Агбонлахор провела шесть дней в двух разных лондонских коливингах, она наткнулась на нескольких счастливых жильцов. Среди них была 58-летняя Лусилла, которая поделилась, что за три месяца в коливинге The Collective’s Royal Oak (известном своей прачечной в стиле диско и мастерскими по изготовлению керамических фаллоимитаторов) она завела больше друзей, чем за три года жизни в одиночку в Париже. А также Мэтти, 33-летний IT-специалист, для которого жизнь в The Collective была преображающей. В течение многих лет он страдал редким заболеванием почек, из-за которого ему пришлось пройти ряд трансплантаций, которые заставили его чувствовать себя, по его словам, «ходячим мертвецом», лишенным энергии, подвижности и социальной уверенности. «В каком-то смысле проживание здесь вернуло меня к жизни, – сказал он Агбонлахор, – наличие людей вокруг, которые спрашивают меня, как я, играет важную роль».

Другой постоялец, Джеффри, рассказал Питеру Тимко, исследователю, изучающему The Collective, о своем друге-застройщике, который посетил его там и поначалу скептически отнесся к тому, сколько денег тратится на общие площади таких зданий. Но, увидев все мелкие взаимодействия между жильцами в вестибюле, он передумал: «И в одно мгновение он все понял, – вспоминал Джеффри, – потому что в его зданиях никто не здоровается друг с другом. Они даже не смотрят друг другу в глаза. И все же здесь было это пространство, где люди рады взаимодействовать, рады сказать: “Эй, привет, как дела? Как успехи? Могу я помочь тебе с этим? Давай я придержу дверь?”»

Тот факт, что такая мелочь, как ваш сосед, смотрящий вам в глаза или открывающий вам дверь, может так высоко цениться, – это обоснованное обвинение в сторону изоляции городской жизни. Но, как мы видели на протяжении всей этой книги, такие мимолетные обмены мнениями, которые, как мы знаем, могут помочь нам чувствовать себя заметно менее одинокими, становятся все более редкими из-за постоянно ускоряющейся городской суеты, наших все более напряженных графиков и силе нашей цифровой зависимости. Если коммерциализированные сообщества могут хотя бы гарантировать эти микровзаимодействия, это уже что-то. Но достаточно ли этого?

Некоторые, кто опробовал это новое поколение коммерциализированных сообществ, будь то жилые или рабочие помещения, думают, что нет. Возможно, они надеялись на что-то более глубокое, что-то более достойное брендинга «сообщества».

Эмбер, работающая в сфере экономики свободного заработка, которая совмещает работу виртуального личного помощника с управлением социальными сетями, рассказала, как одиноко она чувствовала себя в обычный день в WeWork в Барселоне: «Я захожу в WeWork, а там около шести человек на полу, сидящих как можно дальше друг от друга в наушниках, включая меня. Я села на уютный диван в стороне, где я могла бы спокойно и тихо начать работу, не позволяя посторонним смотреть на экран моего ноутбука.

Опыт Эмбер напомнил мне о том, как я посетила флагманское пространство WeWork в Тель-Авиве и увидела много людей, стоящих в очереди за бесплатным малаби, молочным пудингом с розовой водой, распространенным на Ближнем Востоке. Это было одно из предлагаемых «общественных» мероприятий, но никто не разговаривал друг с другом, все они с головой были в своих телефонах и, схватив свои малаби, брели обратно к своим столам. Мне казалось, что их кредо скорее выглядело, как «я работаю» (IWork), чем «мы» (WeWork).

Насчет The Collective, несмотря на положительные отзывы Мэтти, Лусиллы и Джеффри, другие выразили свои сомнения, когда их расспрашивала Агбонлахор. Один постоялец сказал ей, что «сообщество», рекламируемое в маркетинговых материалах The Collective, было не чем иным, как ложной рекламой: не просто преувеличенной, но и, на его взгляд, не имеющей связи с реальностью. А несколько людей выразили разочарование по поводу отсутствия взаимодействий в сообществе, поскольку, по-видимому, активное участие предпринимала лишь небольшая группа постояльцев.

Это была жалоба, отраженная в исследовательских интервью Тимко, где один житель предположил, что взаимодействия в сообществе составляют всего 10 %. Как объяснила еще одна жительница коливинга Мардж, «есть много людей, которые просто живут в тени и никогда ни в чем не принимают участие». Такая ситуация была даже в случае, когда дело дошло до бесплатных бранчей с лососем и бейглами, которые The Collective устраивал, чтобы побудить постояльцев общаться: «Вы бы сами могли увидеть, как люди спускались, набирали куски лосося и яйца на тарелки и уходили в свои комнаты, чтобы съесть их. [Хотя]

– сказал Тимко недоверчивый и недовольный постоялец.

Мы уже видели, что вы не можете разделить с кем-либо трапезу, если используете приложения для доставки вроде Deliveroo. Вы также не сможете этого сделать, если просто возьмете свой бейгл во время общего бранча и унесете его с собой.

Действительно, отсутствие участия в сообществе является ключевой проблемой в других коворкингах и коливинг-пространствах не только среди постояльцев или членов, но и для самих операторов множества этих пространств. На берлинской встрече операторов четырех ведущих коммерческих коливинговых предприятий «отсутствие взаимодействия членов» было названо группой одной из ключевых проблем, с которыми они столкнулись. Конечно, для того, чтобы было значительное взаимодействие среди членов, должна быть критическая масса членов, которые хотят общаться. Проблема многих коммерческих сообществ в том, что это никоим образом не гарантируется.

Так, если подумать насчет того, кто присоединяется ко многим из этих новых, блестящих, коммерциализированых сообществ, то это не обязательно люди, у которых есть время или образ жизни, которых требует построение сообщества. В отличие от предшественников коливингов и коворкингов – коммуны, такие как инициативы 1970-х годов, созданные группами хиппи, или израильские кибуцы, места, населенные людьми, для которых солидарность, забота друг о друге и единение были руководящими принципами – большинство коливингов и коворкингов сегодня активно нацелены на высоко индивидуалистичных профессионалов-миллениалов, многие из которых возвращаются домой измученными долгим рабочим днем, длительными поездками на работу и паноптическими офисами с открытой планировкой, и которые слишком обессилены, чтобы общаться. Это городские жители, которые привыкли к своим цифровым пузырям или были приучены верить, что взаимодействие с другими людьми – это не то, что делают жители городов, – люди, для которых сообщество как понятие, возможно, более привлекательно, чем сообщество как образ жизни.

Но можно ли разучиться привычке отдаляться друг от друга? И выработать новые привычки сообщества? Я считаю, что ответ на оба вопроса – да, но только при наличии реальных усилий и воли.

Сами операторы прилагают к этому свои усилия. В The Collective общественная доска объявлений провисает под тяжестью листовок, рекламирующих предстоящие события – мастер-класс по изготовлению хрустальных подвесок, лекцию о психическом здоровье, лекцию о бодипозитиве. Даже во время локдауна их предложения продолжались, хотя и в онлайне. Сеансы Zoom, предлагаемые в течение недели в мае 2020 года, включали «Виньяса флоу йогу с Элоизой» и «Нарисованные вместе», где один волонтер каждый сеанс выступает натурщиком, позируя перед своей веб-камерой, пока все остальные рисуют.

В WeWork один из руководителей высшего звена с гордостью подробно описал все внимание, которое было уделено максимальному взаимодействию, вплоть до планировки лестниц и коридоров, которые намеренно спроектированы так, чтобы они были слишком узкими, чтобы два человека могли пройти друг мимо друга (не очень хорошо для эпохи коронавируса), «поэтому вам придется оторвать на секунду лицо от телефона, и как бы [отодвинуться] и позволить другому пройти. Мы делаем это специально. Мы проектируем наши лестницы и наши коридоры такого размера, чтобы два человека действительно должны были смотреть друг на друга, возможно, в глаза и здороваться, даже когда они просто выполняют рутинную задачу, например, наливают воду».

Проблема в том – и это то, к чему компании должны прийти, – что сообщество – это не что-то, что можно купить, или что-то, что может быть навязано руководством. Наоборот, это то, во что люди должны вкладывать время и активно соучаствовать, чтобы оно процветало. Поэтому, сколько бы мероприятий ни организовывал коливинг или коворкинг, сколько бы бесплатной еды или алкоголя они не предлагали, как бы ни были узки коридоры, пока люди, которые в них живут и работают, не взаимодействуют друг с другом осмысленным образом, сообщество никогда не материализуется.

Это разница между «быть вместе» и «быть вместе по одиночке», между активным состоянием и пассивным.

Стиль «лидерства» сообщества играет четкую роль в определении того, какое из этих двух состояний преобладает. Те коливинги, в которых сами жители имеют свободу действий, планируют свои собственные прогулки и мероприятия, проводят свои собственные собрания сообщества и в которых менеджеры помогают им реализовать свои собственные идеи для новой групповой деятельности, кажется, значительно лучше работают на общественном фронте, чем те, в которых общность навязывается исключительно сверху вниз. Действительно, Чен Авни, харизматичный соучредитель Venn, израильского оператора коливинга с комплексами в Берлине, Тель-Авиве и Бруклине, члены которого сообщают, что уровень одиночества падает в среднем более чем на треть в течение шести месяцев после переезда в дом Venn, отчасти объясняет такой успех признанием принципа самоопределения. «В то время как другие операторы придерживаются подхода “если мы построим, то они придут” относительно взаимодействия жителей с их вечерами вина и сыра и тако по вторникам, из опыта мы узнали, что не “если мы построим, то они придут”, а “если они построят, то они останутся”», – объясняет Авни.

Таким образом, вместо того чтобы просто пытаться самим придумать следующие общественные мероприятия, «облегчающие одиночество», Venn теперь спрашивают своих членов, какого типа мероприятие хотят создать они, и задействует своих менеджеров сообщества в роли кураторов, а не инициаторов. Дело не в том, что каждый участник должен быть инициатором – большинство из нас знает по собственному опыту, что мы не хотим, чтобы на кухне было слишком много поваров, – дело в том, что культура совместного творчества и расширения возможностей членов, кажется, меняет опыт, полученный, как от одного из отелей к чему-то более близкому к дому, к сообществу, в котором человек имеет долю, а не к товару, который можно покупать и продавать.

Авни рассказал мне, что одним из «самых больших ускорителей» создания их сообщества был ежемесячный ужин, куда еду приносили самими члены. (Venn предоставляли только напитки и десерты.) Далее Авни рассказал, как за приготовленной едой старожилы приветствуют вновь прибывших и общаются друг с другом. И как через описания блюд, которыми они решили поделиться, члены рассказывают о своем родном городе или стране, а воспоминания, которые вызывают их блюда, открывают путь к более глубоким разговорам о том, кто они и откуда они, настраивая этап для создания более значимых связей. Такие ужины – самые посещаемые мероприятия Venn.

Возможно, если

Часть проблемы также заключается в том, как некоторые из этих компаний определяют сообщество. Возьмем NomadWorks, также предположительно «ориентированного на сообщество» конкурента WeWork – они прямо перечисляют «мероприятия по налаживанию контактов» среди своих услуг членства. А когда я спросила одного из руководителей высшего звена WeWork, как они поняли, что такие мероприятия эффективны, когда дело доходит до сообщества, его «доказательством», что показательно, было количество успешных «транзакций», которые участники совершили друг с другом. В частности, сказал он мне, они измерили, сколько участников WeWork купили что-то у другого участника хотя бы один раз, чтобы показать, насколько сильным было сообщество.

Те, кто арендует там помещения, заметили неотъемлемое противоречие этого явно неолиберального оформления. Джеймс, который работал в здании WeWork в центре Лондона, громаде со стеклянными окнами, чьи туалеты украшены трафаретной надписью «Hustle Harder» на стене, описал свой опыт следующими словами: «Люди здесь очень дружелюбны, но это только потому, что все стараются продать что-нибудь. Удивительно, как быстро я стал персоной нон грата, когда ясно дал понять, что не заинтересован в покупке. Скажем так, никто больше не звал меня поиграть в пинг-понг».

Этот транзакционный аспект, конечно, сам по себе не является чем-то плохим. Ведь тот факт, что более половины пользователей коворкинга в исследовании 2014 года сообщили, что они нашли новых клиентов и новых сотрудников в своем рабочем пространстве, предполагает, что есть, по крайней мере, четкое экономическое обоснование для того, чтобы стать членом. Кроме того, дружба может развиваться наряду с деловыми отношениями или даже зарождаться на сетевом мероприятии. Но просто горсть визитных карточек не создаст сообщество.

Оно должно означать заботу и помощь друг о друге, а не просто ведение бизнесса.

Бесконфликтная природа этих операций также имеет свои особенности, учитывая, что они обычно подчеркивают удобство почти так же, как и общность. В некоторых коливингах все, от стирки и уборки общей кухни до выноса общих мусорных баков, делается за вас. Это означает, что да, меньше домашних дел, о которых нужно беспокоиться, но и меньше общей ответственности за содержание общего пространства и меньше задач, которые вы будете выполнять от имени кого-либо, кроме себя. Исследование того, что способствует процветанию сообществ совместного проживания (совместное проживание, а не совместное размещение, предполагает более долгосрочную ситуацию сотрудничества, часто когда жители сами создают пространство и его практику), показывает, что решающее значение для развития социальных связей имеет то, что жители берут на себя ответственность за групповую деятельность и уход за участком – будь то еженедельные дежурства, вынос мусорных баков, стирка, прополка в общественном саду или совместный уход за детьми.

Кажется, мы подошли к центральному парадоксу многих коливингов и коворкингов: они хотят продавать преимущества жизни или работы в непосредственной близости с другими, но без социальной заинтересованности, тяжелой работы, которую требует сообщество. Как и в случае с настоящей дружбой, когда дело доходит до создания подлинного сообщества, возможно, мириться с некоторыми неудобствами – это часть сделки.

Подумайте о сообществах, с которыми вы больше всего связаны. Скорее всего, это также среда, в которой вам приходится прилагать какие-то усилия, отдавать и брать? Если я думаю о своей еженедельной импровизационной группе, одном из сообществ, частью которого я чувствую себя, задачи и обязанности в ней распределяются. Я отвечаю за сбор взносов и оплату церкви, чей зал мы используем, Родерик руководит сессиями, Тьерри сортирует документацию, когда это необходимо, Кевин приносит свою гитару, Мэй и Эмбер тренирует с нами скороговорки, а Люси появляется, чтобы вести сессию, когда не может Родерик. И, что немаловажно, каждый из нас изо всех сил старается появляться каждую неделю, даже если мы не в настроении. И наоборот, если сообщество подается вам вместе с бесплатным элем и малаби, и вам не нужно ничего делать самому, чтобы внести свой вклад, ваше обязательство по приверженности ему, вероятно, будет ослаблено.

Проявление является ключевым аспектом. Это выдвигает на первый план другую проблему со многими из этих коммерциализированных сообществ – их члены временны. Годовая ротация в The Collective составляет, например, 50 %. И хотя текучку в коворкинг-пространствах подсчитать сложнее – в конце концов, членство в WeWork дает вам доступ к офисам по всему миру – любое место с большим количеством горячих рабочих столов неизбежно будет «средой, определяющей характеристикой которой являются постоянные изменения». Как мы видели в контексте городов, проблема неоседлых сообществ заключается в том, что чем меньше вы укоренены в своем сообществе, тем меньше вероятность того, что вы будете в нем участвовать. Активно продавая гибкость и текучесть как часть предложения, WeWork и другие подобные пространства снижают шансы участников и жителей считать сообщество своим и активно инвестировать в него. Так, если подумать о действительно связанных сообществах, говорим ли мы о прихожанах, членах харедим в Израиле или даже велосипедном клубе, одна из ключевых причин, по которой связи между членами сильны, заключается в их повторяющихся взаимодействиях. Хотя часть силы неизбежно исходит из общей страсти или общих ценностей, людям также требуется время, чтобы почувствовать по-настоящему связанными друг с другом.

Возможно, неудивительно, что одним из других ключевых вопросов, отмеченных на встрече коливинг-компаний в Берлине, был высокий уровень недоверия среди членов. The Collective справляется с этим, устанавливая видеонаблюдение в своих помещениях, а также такие знаки, как «Улыбайтесь, вы в кадре» и «Если мы найдем еду из общих кухонь в ваших комнатах, мы ее уберем». Я понимаю, как неприятно, если ваш сосед украдет ваше оливковое масло, но, как мы видели в предыдущих главах, такие системы наблюдения вряд ли способствуют сплочению сообщества.

Пока мы размышляем о том, как лучше всего восстановить наш мир после COVID-19 и восстановить связь друг с другом, правительства, местные органы власти, архитекторы, градостроители и деловой мир, несомненно, смогут извлечь полезные уроки из этих компаний двадцать первого века, которые поставили сообщество в центр своего предложения, как хорошего, так и плохого.

Тем не менее, даже когда коммерциализированным сообществам удается обеспечить чувство принадлежности, очень часто остается вопрос инклюзивности. Южнокорейские колатеки с их низкой платой за вход, йога-студия со скидками для пенсионеров и безработных, субсидируемый книжный клуб остаются исключениями, а не нормой. В большинстве случаев, когда речь идет о коммерциализированных сообществах, если вы не можете заплатить достаточно, вас не приглашают.

Взять, например, групповые занятия бутиковым фитнесом. Несмотря на всю их духовную фишку и брендинг «мы – сообщество», важно отметить, что это вовсе не церковные службы с открытыми дверями. Вместо этого они, как правило, сосредоточены в богатых районах, продаются как предмет роскоши и упаковываются по премиальной цене – некоторые из них стоят до 40 долларов за один сеанс.

Точно так же цены на билеты на музыкальные фестивали выросли настолько, что треть миллениалов, посетивших один из них в 2018 году, заявили, что взяли в долг, чтобы позволить себе этот опыт. Билеты на Glastonbury 2020 стоят 265 фунтов стерлингов на человека, а общий вход на Coachella – 429 долларов «плюс сборы». Что касается моего собственного района, я знаю, что он может сохранить высококачественный местный продуктовый магазин только потому, что его относительно обеспеченные жители могут и готовы платить то, что по сути является «налогом на сообщество», который позволяет ему продавать многие свои продукты по ценам выше, чем в гигантских сетях супермаркетов, и, следовательно, оставаться в бизнесе. Там, где эта ситуация была иной, такие основы общественной жизни очень часто приходилось закрывать, как мы видели в случае с Mission Pie.

И в той мере, в какой коворкинг-пространства могут помочь облегчить одиночество экономики свободного заработка или удаленного работника, опять же, их структура ценообразования на сегодняшний день такова, что, как правило, только высокооплачиваемые белые воротнички могут себе их позволить. Например, в начале 2020 года членство с горячим столом WeWork самого низкого уровня стоило от 200 до 600 фунтов стерлингов в месяц в Лондоне и до 600 долларов в месяц в Сан-Франциско. Это далеко за пределами возможностей, скажем, обычного фрилансера на TaskRabbit.

Что касается концепции «все под одной крышей», любимой многими операторами коливинга, их продуктовые магазины, прачечные, спортивные залы и бары могут порождать социальную сегрегацию. Поскольку жители могут делать покупки и общаться в барах внутри дома, они слишком часто не могут взаимодействовать с соседями за его пределами. Таким образом, они рискуют стать отчужденными от окружающего сообщества, а местные жители, в свою очередь, рискуют стать отчужденными от них. В долгосрочной перспективе это может оказаться проигрышной стратегией не только с точки зрения общества, но и со стороны операторов коливинга. Потому что, если люди действительно связаны с местом, у них не только будет более сильное чувство общности, но они с большей вероятностью дольше останутся в одном месте.

Однако в то время, когда общественные места для сообществ ликвидируются, бесплатных или дешевых мест для собраний становится все меньше, а многие местные центральные улицы разрушаются, существует реальная опасность того, что сообщество станет чем-то все более доступным только для привилегированной части общества. Что вы «найдете свою душу», только если сможете заплатить вступительный взнос. Что одиночество станет болезнью, которую могут «вылечить» только богатые. Учитывая, что одинокие люди и без того находятся в непропорционально худшем финансовом положении, это вызывает особую тревогу.

Если только приватизированные сообщества не станут еще одним проявлением враждебной архитектуры – способом исключить и не допустить других – и вместо этого будут играть активную роль как в облегчении одиночества для отдельных людей, так и в более широком воссоединении общества, гарантируя, что они не только выполнят свои обещания, но и что большее количество людей сможет получить доступ и извлечь из этого выгоду, все это представляет важную задачу на будущее.

На горизонте есть проблески надежды. В конце 2019 года новаторская жилищная программа ShareNYC города Нью-Йорка заключила три желанных контракта на проекты «совместного проживания», которые включают некоторые аспекты коливинга, в том числе общие кухни, общие фитнес-центры и более гибкие условия аренды, при этом предоставляя доступное жилье, преодолевающее социально-экономические различия. Ожидается, что жилье будет обслуживать самые разные семьи, от очень низкого до среднего дохода; только треть более крупных застроек будет по рыночному курсу. Хотя это только начало, градостроители и застройщики, похоже, активно работают над предотвращением разделяющего менталитета, который доминировал в таких застройках, как Royal Wharf и Baylis Old School, которые мы рассматривали ранее. Цель состоит в том, чтобы их члены пользовались равными удобствами и услугами независимо от того, какую арендную плату они платят. Будем надеяться, что в этом случае дети из разных экономических слоев смогут играть вместе, общие пространства не будут ни для кого враждебны, а сообщество будет доступно для всех – без платинового ценника.

Одиночество – это не просто субъективное состояние ума. Это также коллективное состояние бытия, которое наносит огромный ущерб нам как отдельным людям и обществу в целом, способствуя гибели миллионов людей ежегодно, обходясь мировой экономике в миллиарды и создавая серьезную угрозу толерантной и инклюзивной демократии.

Еще до того как разразился коронавирус, это был век одиночества. Но вирус еще больше продемонстрировал, насколько многие из нас чувствуют себя оставленными и лишенными поддержки не только со стороны друзей или семьи, но также со стороны наших работодателей и государства, насколько многие из нас оторваны не только от тех, с кем мы наиболее тесно связаны, но и от наших соседей, наших коллег по работе и наших политических лидеров.

Если мы хотим смягчить одиночество не только на индивидуальном, но и на общественном уровне, нам срочно нужно, чтобы доминирующие силы, формирующие нашу жизнь, проснулись и осознали масштаб проблемы. Правительство, бизнес и мы как отдельные лица должны сыграть важную роль.

Именно здесь я отличаюсь от ряда других политических и экономических мыслителей, писавших об одиночестве. Мало того, что они определяют одиночество более узко, часто наблюдается тенденция к менее целостному и более откровенно одностороннему подходу.

Консерваторы часто возлагают вину на распад «традиционной семьи», снижение посещаемости церкви и чрезмерно сильное государство всеобщего благосостояния, которое они демонизируют за уклонение от личной ответственности, а также нашей ответственности по отношению к другим. Таким образом, они обычно утверждают, что решения кризиса одиночества прочно зависят от человека. «Если бы мы делали больше для себя и для окружающих», – взывают они.

У левых, напротив, часто возникало искушение сформулировать данную проблему как проблему слишком малого, а не слишком большого правительства. Представляя граждан как жертв обстоятельств, они вместо этого делают акцент на том, что должно делать государство. Отдельным лицам предоставляется относительное освобождение, по крайней мере, когда дело доходит до того, чья ответственность заключается в исправлении сообщества и лечении социальных болезней.

В обеих крайностях такой бинарный взгляд на движущие силы одиночества в конечном счете бесполезен и обречен на провал. Несмотря на то что в обеих этих политически окрашенных перспективах есть элементы истины, ни одна из них не дает ни полной картины, ни эффективного пути к разрешению кризиса. Как мы видели, структурные факторы одиночества коренятся в действиях государства, отдельных лиц и корпораций, а также в технологических достижениях двадцать первого века, говорим ли мы о нашей зависимости от смартфонов, слежке на рабочем месте, экономике свободного заработка или нашем все более бесконтактном опыте.

Более того, эти факторы часто тесно взаимосвязаны. Если ваш работодатель не дает вам время для ухода за вашими пожилыми родителями в чрезвычайной ситуации, как бы вы ни хотели быть рядом с ними, вы не сможете обеспечить им общение и поддержку, в которых они нуждаются. Если вы не знаете своих соседей, потому что ваша арендная плата регулярно повышается и вам постоянно приходится переезжать, у вас гораздо меньше шансов помочь им или внести свой вклад в местное сообщество. Если вы зависимы от высоких доз дофамина в Instagram или предпочитаете постоянно проверять электронную почту, когда находитесь вне офиса, вы неизбежно будете тратить меньше времени каждый день на личное общение с семьей или друзьями, а когда вы это делаете, вы, скорее всего, будете отвлекаться на свой телефон. Если единственная скамейка, на которой можно сидеть на вашей улице, специально спроектирована так, чтобы быть неудобной, чтобы помешать тем, кого считают «нежелательным», вы не захотите посидеть на ней и поболтать с прохожим. Если вы не уверены, когда именно собираетесь работать на этой неделе, потому что у вас нет стабильного рабочего времени, вы не сможете взять на себя обязательство тренировать футбольную команду вашего ребенка во воскресеньям.

Поэтому, если мы хотим остановить кризис одиночества, нам потребуются системные экономические, политические и социальные изменения, и в то же время мы должны признавать нашу личную ответственность.

В качестве отправной точки это означает, что мы должны признать, что сегодняшний кризис одиночества не возник из ниоткуда. Его в значительной степени подпитывал конкретный политический проект – неолиберальный капитализм. Зацикленная на себе, своекорыстная форма капитализма, нормализовавшая безразличие, сделавшая положительной чертой эгоизм и принижаюшая важность сострадания и заботы. Форма капитализма, основанная на принципах «сделать себя самого», «больше работать», которая отрицает ключевую роль государственных служб и местного сообщества, исторически игравшуюся в содействии процветанию людей, и вместо этого увековечивает нарратив о том, что наши судьбы находятся исключительно в наших собственных руках. Не то чтобы мы никогда раньше не были одиноки. Дело в том, что, переопределяя наши отношения как транзакции, переделывая граждан в роли потребителей и порождая все большее разделение доходов и богатства, сорок лет неолиберального капитализма в лучшем случае маргинализировали такие ценности, как солидарность, общность, единение и доброта. В худшем случае они просто отбросили эти ценности в сторону. Нам нужно принять новую форму политики, в основе которой лежат забота и сострадание.

Политическая цель заставить граждан чувствовать что кто-то прикрывает их спину, не является несовместимой с капитализмом. Более того, считать, что его неолиберальный вариант «человек человеку волк», «каждый сам за себя» является его единственной формой, – это фундаментальное непонимание капитализма. Даже Адам Смит, отец капитализма, наиболее известный как красноречивый защитник свободных рынков и личной свободы, много писал в «Теории моральных чувств» (предшественнике «Богатства народов») о важности эмпатии, общности и плюрализма. Он понимал, что государство играет четкую роль в обеспечении инфраструктуры сообщества, и что, когда рынки необходимо обуздать для защиты общества, их следует обуздать. В других местах азиатские, скандинавские и даже континентально-европейские формы капитализма на протяжении большей части двадцатого века отличались от неолиберальной традиции большей ролью, которую они отводили государству, и акцентом, который они делали на коммунитарных ценностях. Капитализм никогда не был единой идеологией.

В то время как неолиберальный капитализм – с его узким фокусом на свободных рынках и дерегулировании, первенство, которое он придает правам капитала и его антагонизму по отношению к государству всеобщего благосостояния, даже когда это происходит за счет социальной сплоченности и общего блага – доминировал в большей части мира в течение последних четырех десятилетий, это не единственный наш вариант будущего. Вместе мы должны определить и создать более кооперативную форму капитализма, которая приносит пользу не только в экономическом, но и в социальном плане.

И сейчас настало время сделать это. После Великой депрессии в 1930-х годах президент Франклин Д. Рузвельт инициировал «Новый курс» – масштабную программу государственных расходов и регулирования, целью которой было оказание помощи, восстановление и расширение прав тех, кто больше всего пострадал от экономической разрухи. В Соединенном Королевстве Национальная служба здравоохранения, стремящаяся обеспечить всеобщее медицинское обслуживание, была основана после Второй мировой войны: мощный символ нового стремления к справедливости и состраданию.

Как минимум правительства должны заверить своих граждан в том, что укоренившееся неравенство, которое одновременно выявила и усугубила пандемия, будет активно решаться, и что в неизбежно трудные времена они будут рядом, чтобы поддержать их. Во многих странах это означает выделение значительно больших ресурсов на поддержание благосостояния, социальное обеспечение, образование и здравоохранение. Еще до пандемии Соединенным Штатам, например, нужно было увеличить свои расходы на социальные услуги (сюда входят расходы на жилищное пособие, пособие по безработице, программы создания рабочих мест и пенсионное обеспечение) на 1,4 % ВВП только для того, чтобы достичь среднего показателя по ОЭСР. И политики могут брать на себя такие обязательства, зная, что общественность их поддержит. В опросе, проведенном сразу после того, как в марте 2020 года президент Трамп подписал законопроект о стимулировании борьбы с коронавирусом на сумму 2 триллиона долларов, более трех четвертей демократов и республиканцев выразили одобрение закона, даже после того, как им напомнили об ошеломляющей цене. Другой опрос, проведенный в то же время, показал, что до 55 % избирателей в США теперь поддерживают национальную программу медицинского страхования «Медикэр для всех», что на девять пунктов больше, чем в январе того же года.

Между тем, в Соединенном Королевстве общественная поддержка увеличения расходов на социальное обеспечение для помощи бедным, даже если это привело к повышению налогов, уже в 2017 году достигла самого высокого уровня за четырнадцать лет. А в мае 2020 года, во время кризиса с коронавирусом, даже самые ярые аналитические центры, выступающие за свободный рынок, призывали правительство избегать снижения налогов и мер жесткой экономии и вместо этого увеличивать государственные расходы.

Необходимость в смелых шагах и беспрецедентном масштабе обязательств станет особенно острой сразу же после пандемии, учитывая вызванное ею экономическое давление и конкурирующие потребности в государственных ресурсах. Тем не менее крайне важно, чтобы по мере того как мы удаляемся от центра бури, правительства понимали, что потребность в дополнительной поддержке будет сохраняться из-за таких факторов, как быстрое старение населения (а именно на Глобальном Севере), долговременный экономический ущерб от коронавируса и дополнительные (и серьезные) потери рабочих мест из-за автоматизации, которые мы можем ожидать в ближайшие годы.

Когда дело доходит до безработицы, поддержка государства не может быть только финансовой.

Кроме того, учитывая проблемы, с которыми в настоящее время сталкивается частный сектор, правительствам необходимо будет на данный момент играть роль работодателя последней инстанции и создавать новые рабочие места в больших количествах либо непосредственно через крупные государственные проекты, либо косвенно через фискальную политику. Так как именно через работу – если она достойна – мы можем найти и товарищество, и цель, а также в своих лучших проявлениях дух общности.

Однако программы общественных работ в двадцать первом веке должны заключаться не только в том, чтобы направлять людей на строительство дорог или сбор фруктов. Реальная приверженность ветровой и солнечной энергии создаст значительное количество новых рабочих мест, равно как и обещание местных властей посадить больше деревьев, модернизировать муниципальные здания и установить зарядные станции для электромобилей. А правительства должны создавать рабочие места, специально предназначенные для восстановления структуры общества, будь то строительство библиотек, молодежных клубов или общественных центров или заказ работ у тех, кто духовно питает общество – художников, писателей и музыкантов. Подобное произошло во время «Нового курса», когда художников по всей территории США нанимали для росписи фресок, создания скульптур, проведения уроков рисования и постановки театральных спектаклей – с намерением, как выразился Рузвельт, показать американцам возможности «полноценной жизни». Наши политики сегодня должны быть не менее амбициозны.

Есть кое-что еще, что правительства могли бы сделать: превратить сегодняшние проблемы с безработицей в возможность создать новую рабочую силу из людей, которым платят за то, чтобы они помогали справляться с одиночеством. Здесь мы могли бы черпать вдохновение политического курса Великобритании, который известен, как «социальное предписание», в соответствии с которым социальные работники, прикрепленные к клиникам общей практики, направляются, чтобы помочь людям, которые борются с проблемами психического здоровья, изоляцией или одиночеством, найти местные ресурсы, которые могут помочь им лучше справляться, будь то уроки рисования, уроки физкультуры или мужские группы. Однако такие инициативы имеют смысл только в том случае, если они сопровождаются намерениями надлежащим образом финансировать такие занятия, чтобы у «клиентов» были реальные возможности выбора и они могли позволить себе участвовать в них.

Конечно, для всего этого государству нужно будет пополнить свою казну. Учитывая масштаб проблемы, правительства не смогут брать взаймы или печатать деньги на неопределенный срок, не причиняя значительного долгосрочного экономического ущерба, какими бы низкими ни были процентные ставки в настоящее время. Это означает, что самые богатые слои общества неизбежно должны будут облагаться более высокой налоговой ставкой. Это справедливо. Но с этим дополнительным налоговым бременем должны столкнуться не только богатые люди. Многонациональные корпорации, которые продолжают регистрировать свою прибыль в юрисдикциях с низким или нулевым налогообложением, также должны столкнуться с жестким законодательством, которое вынудит их платить взносы странам, в которых они продают свою продукцию. Миллиарды фунтов налоговых поступлений, которые можно было бы направить на общественные проекты, уже потеряны в результате этой гнусной корпоративной практики. Возможно также, что те компании, которые особенно хорошо себя чувствовали в финансовом отношении во время кризиса коронавируса, такие как интернет-магазины продуктов питания, могли бы обоснованно облагаться единовременным налогом на сверхприбыль. Опять же, этому есть исторический прецедент. В Соединенных Штатах налоги на «сверхприбыль» применялись во время двух мировых войн, а также войны в Корее.

Тем не менее, мы должны быть еще более амбициозными. По мере того как мы восстанавливаем наш мир после COVID-19, у правительств есть редкая возможность воспользоваться моментом, действовать конструктивно и переосмыслить приоритеты на фундаментальном уровне. Здесь мы можем черпать вдохновение у премьер-министра Новой Зеландии Джасинды Ардерн, которая объявила в мае 2019 года, что ее правительство больше не будет использовать только традиционные экономические показатели, такие как рост и производительность, для определения государственной бюджетной политики и целей. Вместо этого, «движимое добротой и состраданием», ее правительство обязалось включить более широкий, более социально сознательный и обоснованный набор критериев. К ним относятся: насколько хорошо страна справляется с защитой окружающей среды, предоставлением достойного образования, увеличением продолжительности жизни и, что важно для наших целей, показателями, связанными с одиночеством, доверием к согражданам, доверием к правительству и общим чувством принадлежности. Шотландия и Исландия рассматривают аналогичные подходы к своим собственным процессам составления бюджета.

В то время как другие правительства, в первую очередь Великобритании и Франции, в последние годы только начали измерять благосостояние, бюджет на благосостояние Новой Зеландии считается до сих пор самым смелым шагом, предпринятым страной ОЭСР, учитывая его непосредственную связь с принятием политических и бюджетных решений. Инициативы Франции и Великобритании на сегодняшний день не оказали существенного влияния на политику или решения о государственных расходах. Было бы упущением не упомянуть крошечную и отдаленную страну Бутан, которая фактически проложила путь в этом отношении, включая свои показатели валового национального счастья в определении политического курса на протяжении десятилетий.

и признать, что традиционные способы определения успеха больше не соответствуют цели.

Даже этого недостаточно. Если мы хотим справиться с чувством покинутости, которое испытывают многие, мы должны пойти дальше, чем просто обеспечить всех граждан эффективной системой социальной защиты, более четко согласовать цели государственного бюджета с общим благополучием граждан и устранить структурное неравенство, в том числе в отношении расы и пола. Мы также должны обеспечить надлежащий уход за людьми и их защиту на работе, а также защиту от любого потенциального вреда, который может причинить крупный бизнес в общем плане. Неолиберальный капитализм с его подходом «минимум государства, максимум рынков» никогда не давал гарантий ни в том, ни в другом. И это не только проект для правительства, бизнесу и его лидерам тоже необходимо приложить усилия в этом направлении.

Так, отчасти в знак признания этого в августе 2019 года Business Roundtable (BRT), группа влиятельных руководителей ведущих американских корпораций, включая Джеффа Безоса из Amazon, Тима Кука из Apple и Майкла Корбата из Citigroup, отменила давний принцип Милтона Фридмана о том, что единственное дело бизнеса – это служить своим акционерам, пообещав вместо этого служить всем заинтересованным сторонам – да, акционерам, но также и поставщикам, сообществам и сотрудникам, которым были обещаны «справедливые компенсации и важные льготы», а также содействие «разнообразию и инклюзивности, достоинству и уважению».

Хотя я приветствую подобный настрой и надеюсь, что подобная риторика перерастет в конструктивные действия, реальность такова, что до тех пор, пока давление на компании, направленное на получение краткосрочной финансовой прибыли, не будет ослаблено, а стимулы их руководителей не перестанут быть связаны с ней, акцент на узком определении «прибыль акционеров», вероятно, будет продолжать доминировать, особенно в случае компаний открытого типа. Таким образом, если такие стратегии, как внедрение цифрового наблюдения или замена штатных сотрудников недорогими работниками по контракту с нулевым рабочим днем или работниками по срочному трудовому договору с ограниченными правами продемонстрируют повышение эффективности, прогрессивно настроенным генеральным директорам будет сложно удержаться от их использования, даже если они враждебны интересам работников и коллективному благу. Это особенно актуально сейчас, учитывая экономический климат и стремление сократить расходы.

Уже сейчас действия некоторых сторон, подписавших новое обязательство BRT, выглядят словно насмешка над поставленными целями. К примеру, Amazon. По мере того как число случаев COVID-19 в Нью-Йорке росло, сотрудник Amazon Кристиан Смоллс все больше беспокоился об отсутствии средств защиты и плохих санитарных условиях на складе в Статен-Айленде, где он работал «сборщиком». Когда руководство проигнорировало его опасения, Смоллс организовал забастовку, требуя большего количества средств защиты, оплачиваемого отпуска по болезни и прозрачности случаев коронавируса среди сотрудников Amazon, которые тесно сотрудничают на складах. «Люди боялись, – объяснил Смоллс, – мы пошли в офис генерального директора, чтобы потребовать закрыть здание на санитарную обработку.

Какова была реакция Amazon? Сначала Смоллса поместили на подозрительный «медицинский карантин» (хотя других об этом не просили). Затем, когда он все равно вышел на забастовку, его уволили. Генеральный прокурор Нью-Йорка Летиция Джеймс назвала увольнение «позорным» и призвала Национальный совет по трудовым отношениям провести расследование.

Конечно, я не говорю о том, что крупные корпорации в принципе не могут относиться к своим работникам с сочувствием и заботой, мы видели вдохновляющее поведение со стороны некоторых крупных корпораций в период локдауна из-за пандемии. Microsoft, например, объявили в начале марта 2020 года, что контрактные работники в своих кампусах на северо-западе Тихого океана, включая водителей маршрутных такси, работников кафе, обслуживающий персонал и уборщиков, будут по-прежнему получать оплату, даже если меры, принимаемые в рамках работы на дому, означают, что их очные услуги больше не нужны. Но если расчеты капитализма не изменятся, слишком часто такие акты доброты и духа общности рискуют стать исключением, прерогативой только самых дальновидных руководителей компаний и наиболее ориентированных на долгосрочную перспективу и сочувствующих акционеров.

Имея это в виду, и как я подчеркивала на протяжении всей книги, нам нужен новый свод законов для защиты прав трудящихся, отвечающий целям двадцать первого века, особенно когда речь идет о людях с низким доходом, самозанятых, работающих в экономике свободного заработка и тех, кто работает по временным контрактам или контрактам с нулевым рабочим днем. Многие из этих групп оказались «основными работниками», на которых мы все так полагались во время локдауна, но им приходится бороться с низкой заработной платой, ограниченными (или отсутствующими) льготами, большей рабочей незащищенностью и в некоторых случаях небезопасными условиями труда.

Если люди должны чувствовать, что о них заботятся, нам также нужен новый свод законов, защищающий общество от вредных действий определенной группы субъектов: компании социальных сетей. Точно так же, как разным предприятиям сегодня – в большинстве стран – не разрешается безнаказанно загрязнять наш воздух и воду или продавать табак нашим детям, так же должно быть сокращено негативное влияние таких компаний на общество, сплоченность, инклюзивность и благополучие, особенно если речь идет о детях и подростках. В предыдущих главах я предложила целый ряд потенциальных регулирующих рычагов, которые мы можем использовать для обеспечения этой защиты. Только из соображений предосторожности правительства не имеют права позволять себе проявлять сдержанность.

Кроме того, на такие действия растет спрос, и не только среди общественности. Политики на обоих концах политического спектра теперь признают, что нельзя ожидать, что люди защитят себя от бед крупных технологических компаний без определенного вмешательства государства, и что, если эти компании не столкнутся с соблазнительным регулированием, они не примут достаточно осмысленных мер по устранению своего коррозионного воздействия.

Если люди должны чувствовать себя менее изолированными или брошенными, нам нужно сделать еще больше. Ибо, как мы видели, одиночество связано не только с ощущением ненужности, но и с ощущением невидимости. Поэтому частью решения кризиса одиночества этого века должно быть обеспечение того, чтобы людей видели и слышали.

Профсоюзы, несомненно, играют здесь решающую роль в усилении мнений работников, в том числе работников экономики свободного заработка и удаленных работников, которые рискуют остаться вне поля зрения и внимания своих работодателей. Крайне важно, чтобы рабочие всех мастей имели свободу объединяться, а также чтобы профсоюзы решительнее отстаивали свои интересы.

Более того, в веке одиночества наше ощущение невидимости проистекает из ощущения, что многие люди никогда бы не одобрили решения, которые принимаются от их имени политическими лидерами, глухими к их опасениям или крикам.

Конечно, неизбежным следствием представительной демократии является то, что интересы не всех будут приниматься во внимание или взглядам всех будет придан равный вес. Тем не менее, одна из причин, по которой связи между государством и гражданином в последние годы так ослабли, заключается в том, насколько поляризованы дебаты, насколько непрозрачным является процесс принятия решений и насколько пристрастными являются последствия. Пересечение отсутствия права голоса и социальной и экономической несправедливости означает, что сейчас как никогда необходимо, чтобы те, кто был наиболее маргинализирован, получали приоритет, когда дело доходит до распределения ресурсов, и что люди, которые больше всего выигрывают от реформ в области регулирования и от щедрости правительства, не являются просто теми, у кого самые толстые кошельки или самая большая лоббистская власть или какой-либо конкретный цвет кожи, пол или класс.

Немаловажно, чтобы граждане имели возможность высказывать свое мнение чаще, чем раз в несколько лет на избирательных участках.

Дело не в том, чтобы проводить больше референдумов. Речь скорее про изменение грубого правления большинства, которое игнорирует интересы маленьких групп, особенно в эпоху «фейковых новостей». Вместо этого мы можем извлечь уроки из современных инициатив совещательной демократии.

Например, Лондонский городской совет Камдена летом 2019 года выбрал 56 жителей – строителей и студентов, предпринимателей и государственных служащих, иммигрантов и пенсионеров. Их пол, этническая принадлежность и социально-экономическое происхождение соответствуют переписи. Собраны они были для того, чтобы помочь решить проблему изменения климата. Как привлечь людей в местные рестораны? Как сделать экологичные инициативы более доступными? Должны ли новые дома быть с нулевым выбросом углерода? Вот некоторые из вопросов, на которые группу попросили ответить.

У участников оказались разные точки зрения. Явных эко-противников не было, но некоторые были настроены более скептически, чем другие. В это же время кто-то был довольно плохо знаком со всей проблемой. Тем не менее, благодаря четко структурированному процессу, обученным координаторам, ведущим обсуждения к концу 2 вечеров и 1 полного дня встреч группа согласовала 17 рекомендаций. Самое главное – каждый имел право голоса, даже если представитель мнения был один. Предложения группы варьировались от более широких – например, дни, свободные от автомобилей – до более специфичных, таких как выделение большего количества велосипедных дорожек. В совокупности эти рекомендации стали основой действий для Совета по климату в 2020 году.

На Тайване происходит аналогичный процесс, но в большем масштабе. С 2015 года в совещательной демократии приняли участие 200 000 человек. И это в режиме онлайн. Вопросы обсуждались следующие: регулирование дронов, выход Uber на тайваньский рынок, онлайн-продажа алкоголя, запрет пластиковых соломинок и публикация интимных изображений без согласия, то есть «порноместь». В 80 % случаев правительство действовало в соответствии с идеями участников. Если правительство не прислушивалось к гражданам, то им предоставлялись подробные причины, почему были приняты другие решения.

Подобные инициативы могли бы сыграть существенную роль в том, чтобы помочь нам объединиться. Конечно, при условии, что голоса не будут попросту игнорироваться. Когда консенсус становится целью, сам процесс вынуждает участников идти по пути демократии, что означает активно обдумывать и согласовывать взгляды друг друга, учиться управлять своими разногласиями, не замалчивать их.

При просмотре видеозаписей собраний в Камдене меня поразили обнадеживающие улыбки участников в сторону того, кто говорил, зрительный контакт между ними, их наклоны вперед, чтобы выслушать друг друга, даже когда они были против. Принципы демократии крайне важны, если мы стремимся к более инклюзивному и толерантному обществу. Собрания в Камдене были институционализированной, тщательно откалиброванной формой именно этого.

На самом деле

А также развивать навыки, важные для жизни в обществе – вежливость, доброту и терпимость. Моя импровизационная группа по понедельникам вечером, Ассоциация родителей и учителей или организационный комитет для ежегодного церковного праздника – все это вполне подойдет для наших целей.

Наши рабочие места также могут предоставить возможности в этом плане. Например, мы могли бы ввести практики благодарности внутри различных организаций, как в американской компании Cisco. Даже на микроуровне внутри наших семей сам факт выполнения работы по дому является хорошим способом укрепить отношения. Таким образом мы развиваем другой ключевой принцип инклюзивной демократии – идем на жертвы или просто бескорыстно тратим свое время на общее благо.

Даже в наших районах есть возможность практиковать общность. Конечно, чувство общности напрямую не связано с географией. Ведь даже соцсети несмотря на все их недостатки все равно помогают сократить расстояния между людьми и утолить жажду общения. Тем не менее, людям легче чувствовать связь, когда взаимодействия происходят лицом к лицу и повторяются. Для большинства из нас это означает необходимость находиться в одном географическом местоположении.

Короткие встречи с жителями в магазине, небольшой разговор с бариста, у которого мы каждое утро покупаем кофе, приветствие по имени в местной химчистке, а также более глубокие отношения с теми, кто живет недалеко от нас – благодаря таким мелочам разрушаются барьеры, незнакомцы становятся соседями, а сообщества строятся.

Вот почему следует поощрять меры, такие как стабильная стоимость аренды или налоги на дома, в которых живут менее полугода. Это помогает уменьшить отток из одного района в другой. Для функционирования сообщества необходимо, чтобы магазины и кафе не пустовали, а главные улицы были заполнены.

В бельгийской Руселаре налог на пустующие магазины оказался очень эффективным средством. Арендодатели перестали держать свои магазины пустыми в ожидании более высокой платы за пользование помещением. А местным строительным магазинам особенно потребуется поддержка со стороны правительства и муниципалитета. Они сталкиваются с напором со стороны интернет-маркетов, больших магазинов за городом, а также с экономическим спадом. Сниженные ставки для бизнеса и кредиты, обеспеченные государством, – это практические шаги, которые могут помочь. Местные центральные улицы стоит воспринимать как общественное благо.

Некоторые предприниматели ставят инклюзивное сообщество в основу своей миссии – будь то книжный магазин Kett’s с его общегородским литературным клубом, или кафе Mission Pie с кружком по вязанию, или южнокорейские колатеки, чьи вступительные взносы намеренно поддерживаются очень низкими. Для них можно предусмотреть дополнительные налоговые льготы и другие формы финансовой поддержки. Это помогло бы поощрять такие инновации, а также обеспечить выгоду не только богатым и популярным.

Что еще более важно, власти обязательно должны восстановить общественные пространства в наших районах, которые стремительно разрушались в последние годы. Функционирующая инфраструктура сообщества, которая доступна абсолютно всем, имеет важное значение, если мы хотим обратить вспять кризис одиночества и восстановить связь друг с другом. Сокращение финансирования на городские места идет с 2008 года и должно срочно прекратиться. В то же время необходимо создавать новые виды общественных пространств. За основу можно взять пешеходные «суперкварталы» городского Совета Барселоны с их парками, детскими площадками и ощущением соседства, или жилые комплексы Чикаго, которые строятся вокруг библиотек, где люди независимо от дохода и возраста могут собираться и общаться. Экономический спад после COVID-19 может быть использован правительством в качестве предлога для отказа в поддержке. В наших силах не допустить этого.

Делать что-либо вместе с людьми, отличными от нас – людьми другого социально-экономического происхождения, национальности или политических убеждений, людьми, которые не обязательно разделяют нашу историю, культуру или взгляды, – необходимо, если мы хотим преодолеть различия и найти точки соприкосновения. Общественные места обеспечивают нам взаимодействие друг с другом. Однако однородность многих районов порождает контакты с теми, кто очень похож на нас. Это ограничивает нашу способность встречаться с разными типами людей и получать совместный опыт. А это значит, что мы не можем эффективно практиковать наиболее важные элементы инклюзивной демократии: возможность справедливо примирять наши различия и признавать человечность «других».

Поэтому

В Германии, например, более 40 000 человек приняли участие в программе под названием «Deutschland Spricht» («Говорит Германия»), спонсируемой немецкой газетой Die Zeit. Еще в 2017 году репортеры выступили с инициативой устраивать личные встречи между незнакомцами, поддерживающими полярные спектры немецкой политики. Своего рода «политический Tinder», как они называли эту схему между собой.

Участники объединялись в пары на основе алгоритма, который сопоставлял людей с разными политическими взглядами, живущих в радиусе 20 километров друг от друга. После этого они должны были встретиться. Только четверть участников решилась на это. В кафе, церквях и пивных по всей Германии IT-консультанты встречались с офицерами запаса, полицейские с инженерами, государственные служащие с физиками, неонатологи с судебными приставами. Даже главный редактор Die Zeit Йохен Вегнер встретился с оператором станков и механизмов. Люди, которые были категорически против иммиграции, разговаривали с беженцами, убежденные противники атомной энергетики отправились пить кофе с ярыми сторонниками, те, кто поддерживает Евросоюз, пили пиво с теми, кто призывал к возвращению немецкой марки. Но у всех них была общая цель – получить представление о точках зрения друг друга.

Что касается результатов, то опросы участников до и после их выступлений показали, что даже двухчасового разговора было достаточно, чтобы они начали понимать друг друга, и избавиться от предубеждений. После бесед участники считали людей с другими взглядами менее злобными, менее некомпетентными, а также и более информированными, чем раньше. Они выражали большую готовность включать таких людей в свои собственные социальные группы и сообщали, что получили более четкое представление о том, что у них общего – как правило, то значение, которое каждый из них придавал семье. И что интересно, участники стали больше доверять своим соотечественникам. Они согласились, что немцы в целом заботятся о благополучии других, хотя перед дискуссией мнение было противоположное.

Вдохновляющие инициативы, специально направленные на объединение разных людей, есть по всему миру. В Бристоле, Великобритания, проект «91 способ построить глобальный город» использует еду в качестве объединяющей силы. Задача – свести людей с разным культурным и этническим наследием. Во время нарезки лука, готовки картофельного пюре и замешивания теста разрушаются барьеры, устанавливаются настоящие связи и находятся точки соприкосновения. В Нью-Йорке Публичный театр опирается на древние традиции, которые объединяют людей из разных социально-экономических слоев и 5 районов Нью-Йорка. Они вместе ставят и обсуждают спектакли. Таким образом создается театр «не только для людей, но и о людях». В проекте участвует около сотни граждан.

Свою роль играет и спорт. Так, футбол сплочает бывших партизан революционных вооруженных силы Колумбии с гражданскими жертвами там же, беженцев с местными жителями в Италии и на Ближнем Востоке, израильских детей с палестинскими школьниками.

Так мы можем тренировать сотрудничество, сострадание, внимание, глубокие связи и сопричастность.

Во всех случаях, которые мы рассмотрели в этой главе, участие было добровольным. Однако есть еще один вопрос – как побудить людей, которые не решаются собираться вместе, сделать это?

Руанда. Дороги Кигали, холмистой столицы страны, обычно полны жизни. Мототакси петляют между расшатанными седанами 1980-х годов и стильными импортными внедорожниками правительственных кортежей. Покрытые грязью джипы и лендкрузеры толкаются среди машин, многие из которых возвращаются из национального парка Бирунга. Там шестичасовой поход позволяет туристам, имеющим разрешение, оказаться в нескольких метрах от неуловимых горных горилл. Тем не менее, в последнюю субботу каждого месяца эти оживленные дороги почти пустынны, если не считать контрольно-пропускных пунктов. Сотрудники полиции обычно вежливо интересуются у проезжающих в этот день, что это за неотложное дело, которое отвлекает от обязанностей в Умуганду?

Умуганда переводится как «собираться вместе для достижения общего результата». Традиция принимает разные формы: некоторые общины посвящают общественные работы строительным проектам. Например, средним школам. Благодаря этим усилиям было построено более 3000 классных комнат с тех пор, как Умуганда была официально восстановлена правительством в 1998 году. Это было сделано в рамках процесса исцеления после разрушительного геноцида в Руанде в 1994 г. Другие занятия Умуганды включают садоводство, обрезку живых изгородей и клумб, уборку мусора и засыпку выбоин. Безусловно, эти часы бесплатного труда имеют свой экономический эффект. Только с 2007 года общая стоимость работ оценивается в 60 миллионов долларов. Однако эти работы помогают создавать сообщество: «Большинству людей это нравится, потому что Умуганда – единственный день, когда вы встречаете своих соседей», – говорит Фостин Зихига, работник банка в Кигали. Он вместе с группой мужчин из своего района работает в саду, во время чего поддерживает оживленную беседу. «Видите вон тех людей, которые разговаривают? – указывает Зихига, – они не виделись всю неделю, а теперь встретились.

Столь же важным, как и 3 часа общественной работы, является часовое собрание сообщества. Оно обычно происходит после всего сделанного, и на нем соседи обсуждают важные вопросы. Собрания Умуганды уходят своими корнями в сотни лет коллективного труда и принятия решений. Это практика, существовавшая задолго до колониальной оккупации Руанды бельгийскими и немецкими войсками, начавшейся в 19 веке. Здорово, что эту деятельность возобновили всего через 25 лет после того, как страну разорвало насилие, которое поругало соседей.

Действительно, Умуганда восстановила доверие в общинах Руанды, потому что это гораздо больше, чем просто благоустройство дорог и строительство школ.

– говорит Зихига. Или «если мы увидим пожилого человека, который испытывает трудности, например, ему нужно построить новую крышу, тогда люди построят ее вместе». Особенность Умуганды в том, что в местном контексте членами сообщества могут быть как жертвы геноцида, так и его виновники.

Но у этой обязательной волонтерской программы есть противники. Есть те, кто рассматривает Умуганду как еще одно средство государственного контроля. К тому же в Руанде жестокое квази-авторитарное правительство. Некоторые обеспокоены тем, что богатые руандийцы, как правило, просто платят штраф за неучастие. Другие считают, что распределение их работ проходит по ранее существовавшим классовым, силовым и гендерным признакам. Однако основная мотивация правительства – принять национальную традицию общественной работы и использовать личную и совместную деятельность для укрепления связей между всеми гражданами. Иначе если лишь отдельные лица начнут преодоление барьеров, то, скорее всего, это будет делать лишь относительно небольшая группа добровольцев. Нам нужно найти способы, которые заставили бы объединяться действительно всех.

Это более реалистично, чем может показаться. В Швейцарии, Южной Корее и Израиле, к примеру, есть воинская обязанность. Поэтому для правительств этих стран не будет сложным ввести обязательные общественные работы. А кое-где схемы-прототипы уже проходят испытания. Летом 2019 года президент Франции Эммануэль Макрон ввел обязательную гражданскую службу для подростков. В ее первой версии 15– и 16-летних подростков отправили на месяц жить в случайно выбранной группе. Первые 2 недели они знакомились друг с другом благодаря ряду мероприятий: ездили в экспедиции по спортивному ориентированию и походы, участвовали в семинарах и обучались оказанию первой помощи. Каждый вечер после ужина они обменивались идеями и мнениями, обсуждая различные социальные вопросы, дискриминацию, гендерное неравенство. Дискуссию модерировал куратор. Во второй половине программы они работали волонтерами в местных благотворительных организациях или в муниципальных органах власти. Подростки работали вместе не только во время занятий. Они также взаимодействовали в домах, где они жили и решали, как разделить обязанности. В рамках проекта мобильные телефоны были запрещены и выдавались на час в вечернее время, что увеличивало шансы на полноценное общение без отвлекающей техники. Правительства или местные органы власти могли бы также финансировать еженедельные обязательные уроки кулинарии, театрального искусства или спорта, ежегодные походы для детей и подростков из различных социальных слоев.

а также определять общие интересы и, следовательно, ощущать более значительные связи друг с другом.

Век одиночества ставит перед нами уникальные задачи – экономические, политические, социальные и технологические. Огромные слои населения чувствуют себя одинокими, даже несмотря на то что еще никогда в истории не было так легко с кем-то связаться. Сегодня мы все больше идентифицируем себя на основе различий, но все больше осознаем, насколько переплетены наши жизни с другими людьми по всему миру. Но каждый день наши местные сообщества все еще отчаянно нуждаются в укреплении.

Это век великих испытаний и противоречий. Но наступает время надежд. Прямо сейчас у нас есть реальная возможность собраться вместе и создать совершенно другое будущее. Мы соединим капитализм с чувством общности и состраданием, обеспечим гораздо лучшую работу, если будем слушать людей из всех слоев общества и позволять им иметь право голоса, активно участвовать в сообществе, причем в инклюзивной и толерантной форме. Нам больше не придется чувствовать себя одинокими или разобщенными.

Для реализации этих амбиций потребуется изменение приоритетов в законодательной сфере и финансировании. Наши политики и бизнес-лидеры должны обеспечить социальную и расовую справедливость и защиту рабочих. Но

Принести печенье в офис, чтобы поделиться с коллегами, отложить телефоны, чтобы больше быть рядом с нашими партнерами и семьями, пригласить соседа выпить кофе, сделать покупки в местных магазинах и посетить мероприятия в районном общественном центре – все это в наших силах. Другие шаги потребуют от нас большего: кампания за политического кандидата, выступающего за сплоченность, солидарность с группой, которую несправедливо демонизируют или дискриминируют, бойкот фирмы с неприемлемыми условиями работы, даже если нам нравится ее продукт или услуги.

В более широком смысле нам необходимо изменение мышления. Нам нужно превратиться из потребителей в граждан, из случайных наблюдателей в активных участников. В контексте работы, нашей семейной жизни или в нашей дружбе мы должны уметь слушать. Иногда нужно уметь признавать, что лучшее для коллектива не всегда соответствует нашим собственным интересам. И даже если мы сами можем попасть под удар, все равно нужно использовать свой голос там, где это возможно. И еще одно важное обязательство в обществе – проявление эмпатии, о которой мы часто забываем в суете.

Некоторые могут осуждать призывы уделять больше внимания «более мягким» ценностям. Но только доброта и внимание к другим может стать нашей путеводной звездой. Мы можем черпать вдохновение в самоотверженных поступках многих людей по всему миру в разгар пандемии. Например, волонтер из Уэст-Мидлендса во время локдауна искал магазин, где продавалось бы молоко в стеклянных бутылках. Так он помогал слепому человеку, которому они были нужны, чтобы различать разные жидкости в холодильнике. Или итальянские студенты, которые оставили записку на лестничной клетке многоквартирного дома в южном городе Бари, предлагая помочь пожилым или социально незащищенным жителям с покупкой продуктов и другими задачами. А подросток из Арканзаса написал в The New York Times, что он пытался приложить усилия, чтобы поговорить с людьми, с которыми он обычно не разговаривает, просто предлагая весело поболтать, чтобы отвлечься от мира.

Есть потребность вырваться из пузырей цифрового уединения и взаимодействовать с людьми вокруг нас, даже если мы привыкли надевать наушники и листать ленту в телефоне. Необходимо научить детей спрашивать сверстника, сидящего в одиночестве за обедом, не нуждается ли он в компании. И мы сами должны делать то же самое для коллеги по работе, который всегда обедает в одиночестве. Нужно проявлять больше благодарности к партнерам, коллегам или даже новым помощникам с искусственным интеллектом, таким как Алекса.

Безусловно, проблемы, с которыми столкнулось человечество, сложны. И мы не всегда сможем с ними справляться. Но поглаживание руки больного родителя, разговор по телефону с другом, который переживает трудные времена, или даже просто улыбка соседу – все это оказывает полезный эффект. Ведь чем больше мы пренебрегаем своей обязанностью заботиться друг о друге, тем быстрее мы разучимся делать все эти вещи. И тогда наше общество неизбежно станет менее гуманным.

Лишь нахождение с другими людьми, отличными от нас, время, проведенное с ними, может стать противоядием от века одиночества. Если мы собираемся объединиться в мире, который разваливается на части, меньшего будет просто недостаточно.