Однажды в подземельях Шаннурана, где властвует чудовищная Черная Вдова, сошлись трое: мальчик Краш, приемный сын Вдовы, великий маг Симон Пламенный и авантюрист Вульм из Сегентарры. Двадцать лет спустя судьба вновь сводит их вместе. Мальчик вырос, откликается на прозвище Циклоп и носит кожаную повязку, закрывающую лоб. Маг после битвы с демоном тяжело болен — и вынужден искать помощи у Циклопа. Что же до авантюриста, то он хорошо усвоил, что лишь драконы смеются последними. Зимой, в снегах, заваливших мрачный город Тер-Тесет, этой троице будет жарко. Гибнет настройщица амулетов Инес ди Сальваре, которую болезнь превратила в чудовище, и Циклоп — верный слуга Инес — решает продолжить исследования хозяйки, над которыми смеялись сильнейшие волшебники округи…
Роман «Циклоп» авторы посвятили Роберту Говарду, одному из отцов современной фэнтези. Впрочем, декорации «меча и магии» лишь оттеняют реалистичность повествования.
И ветра жгучего как лед запомнил я порыв,
И темной пропасти в ночи зияющий обрыв,
И путников, бредущих в ад, покорных как рабы,
И с Пращуром бессмертным бой у самых Врат Судьбы.
Я смехом злым не провожал испуганных дриад,
И темноглазый поводырь со мной спускался в ад.
Но смерть отринула меня, не впавшего во грех,
И по Великому Пути прошел я дальше всех.
— Он должен нас видеть, — сказал Конан. — Но почему не нападает? Он легко может пройти через это окно.
— Он нас не видит, — ответил жрец. — Он охраняет дверь, к которой ведут узкие ступени. Его изображение передается через систему зеркал. Видите эти медные трубки?
Мурило стало ясно, что жрец опередил свое время на века. Конан же просто счел все это магией, и даже не попытался понять что-либо из объяснений Набонидуса.
Он ненавидел эту лестницу.
Циклоп шел медленно, считая каждый шаг. Щербатые ступени потешались над ним. Словно орда нищих попрошаек, уложенных внахлест на бесконечный пандус, разинула рты в хохоте — да так и окаменела. Не слишком удачное сравнение, да. Циклоп был мало склонен к риторике базарного поэта, торгующего своей болтовней в кабаках: пять монет за сонет, а нет денег, так налейте кружку вина. Другое дело, что двадцать лет жизни бок о бок с Красоткой скажутся даже на дубовом чурбане. Сам не заметишь, как начнешь ронять перлы красноречия.
«Перлы, — подумал он. — Ну и словечко…»
На стенах копошились светляки. Мерцали слабыми, зеленоватыми огоньками. Светляков было много, их россыпи напоминали остатки ковра, в прошлом — богатого, яркого, но с годами превратившегося в драные лохмотья. Трепеща усиками, орда перемещалась вниз, к ступеням, и даже на ступени, пожирая тень Циклопа. На лестнице сделалось светлее, огни разгорелись от сытости. Стал слышен тихий скрежет жвал — так меч покидает ножны, окованные по краю металлом. От звука кости начинали мерзко вибрировать, и затылок ломило. Я устроил им пир, думал Циклоп, стараясь держать поднос ровнее. Здесь уже давно, кроме меня, никто не ходит. Трижды в день, если не чаще, я кормлю их моей темнотой. В остальное время светляки сидят на голодном пайке, довольствуясь тенями перил, а то и своими собственными. О да, моя тьма — лакомство. Сколько ни ешь, ее меньше не станет.
На подносе дышала ароматным паром чашка жирного бульона. Сверху, в желтых промоинах, плавали три ломтика моркови, тонкие, как лепестки розы. Перстень Газаль-руза, вспомнил Циклоп. Маслянистое, тусклое золото. Морковный турмалин, в оправе из паучьих лапок. Красотка настраивала этот перстень, как музыкант — лютню. Подкручивала колки-невидимки, брала беззвучные аккорды, вслушиваясь в тишину, ловя мельчайшую, недоступную грубому уху фальшь. Турмалин менял цвет, подергиваясь по краям болотной кромкой. Для морковки — гниль. Для камня в перстне Газаль-руза — естественное состояние, дарующее силу. За этим маг и пришел, за это платил.
— Скупердяй, — вслух сказал Циклоп. — Мог бы и накинуть…
Рядом с чашкой на керамическом блюдце лежала половина вареного цыпленка. Пригодится, если у Красотки сегодня есть зубы. Если нет, на еще одном блюдце лежала другая половина цыпленка, освобожденная от костей и хрящиков, перемолотая в кашицу. Кубок с горячим вином, сдобренным пряностями. Сталкиваясь краями, посуда звякала в такт шагам. Чашка, два блюдца, кубок, на четвертый этаж, и не разлить, не обронить. Когда-то он, дурень набитый, завидовал волшебникам, чьи башни гордо высились над городами. Семь этажей. Десять. У Газаль-руза — дюжина. Против нашей четверки — жалкой, достойной насмешки…
Сейчас Циклоп радовался ничтожеству башни Красотки.
«Циклоп? — обрадовался мясник, когда он пришел в лавку за цыплятами. — Хошь в лоб?» Не обращая внимания, Циклоп сделал заказ. Да, и говяжьей вырезки тоже. И баранью ногу. «А правда, — не унимался мясник, ловко управляясь с ножом, — что если дать тебе в лоб, мир перевернется?» Правда, кивнул Циклоп. «А если попробовать?» Валяй, согласился Циклоп. Мир перевернется, и твоя лавка рухнет в ад. Демоны возликуют. Они поставят тебя на разделку грешников. Мясник загоготал. «Я им разделаю! — лавка содрогалась от воплей. — Грудинка шлюхи! Рулька скряги! Огузок мужеложца…» Здоровенный детина, похожий на матерого вепря, по прихоти богов вставшего на дыбы, честный муж и заботливый отец уймы сопляков, мясник обладал уникальным чувством юмора. Шутку про мир и лоб он повторял при каждом визите Циклопа, год за годом, и всякий раз смеялся, как впервые. Сунуть кулачищем — да хоть пальцем! — Циклопу в лоб, скрытый широкой повязкой из кожи, мясник никогда не пытался. Напротив, если Циклоп отвечал хоть парой слов, шутник сбрасывал цену и давал все самое свежее.
— И в долг, пожалуй, даст…
Светляки дожрали тень до самых каблуков. Скрежет утих, сменившись шелестом. Циклоп остановился. Площадка, за которой через два пролета начинался последний, четвертый этаж, служила ему местом отдыха. Узкое окно, похожее на бойницу, он изучил до мелочей. Царапины на кипарисовом подоконнике. Белила откосов содраны по краям. За окном кипела метель. Зима удалась ветреной, снежной. Белые хлопья метались в неистовстве пляски, превращая мрак в кипящее молоко. Слипались в причудливые фигуры, вскидывались до небес, чтобы мигом позже рассыпаться колючей крупой. Гул бурана складывался в мелодию, сводящую с ума путников, застигнутых вне дома. Умостив поднос на подоконник, Циклоп высунул руку наружу. Ладонь обожгло холодом, пальцам стало мокро. Он подождал, пока рука не замерзнет окончательно, затем приложил ладонь ко лбу. Даже через кожаную повязку зима пробралась внутрь. Приятно, вздохнул Циклоп. Газаль-руз, конечно, тот еще жмот, но окна — его работа. Красотка, более известная в городе как Инес ди Сальваре, так не смогла бы. Даже когда была в силе… Рамы нет, стекол нет, ставни отсутствуют — дыра дырой, а в башню проникает лишь свежий воздух. Строго в меру, не выстуживая жилье. Поначалу голуби и летучие мыши разбивались насмерть, упорствуя в желании залететь в проем. Вскоре привыкли, оставили дурную затею. Впрочем, если кто из обитателей башни захочет выпрыгнуть наружу, сведя счеты с жизнью — скачи без забот, путь свободен.
«У Газаль-руза тоже есть чувство юмора, — подумал Циклоп. — Мясник узнал бы, сдох бы от зависти.»
Остаток пути он преодолел быстрым шагом.
В спальне Красотки царил сумрак. Единственная свеча, укрепленная в розетке бронзового шандала, старалась, как могла. Воск стекал жирными слезами, пламя трепетало на кончике фитиля. Но один, известное дело, в поле не воин. Красотка лежала, забившись под одеяло. Она бы, наверное, спустила и балдахин, сумей Инес дотянуться до шнурка.
— Бульон, — весело объявил Циклоп. — Лучший в мире…
Веселья не получилось. Он вообще плохо справлялся со своим голосом.
— Оставь на тумбочке, — донеслось из-под одеяла. — Уходи, дурак.
— Я оставлю, — в первую очередь Циклоп оставил потуги казаться бодрячком. — И уйду. И ты не прикоснешься к еде. Потом я вернусь, принесу свежее, оставлю, уйду, и так по кругу. Нет уж, дорогая. Лучше я сам покормлю тебя. И вынесу ночную вазу. Там есть, что выносить?
— Есть, — мрачно доложила Красотка. — Днем я слезла на пол. И даже забралась потом обратно. Подвиг, да? Все подвиги, мальчик мой, совершаются одинаково: тебе нужно, и выбора нет…
Поднос лег на тумбочку. Забрав ночную вазу, Циклоп вышел из спальни, вернулся на площадку, где любовался метелью, выплеснул нечистоты в окно, мало заботясь о последствиях — еще один подарок Газаль-руза — и побрел обратно. Красотка сегодня не в духе. А когда она была в духе? Хорошо хоть, сходила по нужде. Надо будет принести лохань, натаскать теплой воды и обмыть ее. Позже, когда она поест. Бульона Красотка выпьет, хоть горы рухнут, хоть реки повернут вспять. И подогретого вина. «Ты осла переупрямишь, — злилась Красотка. — Ты утес башкой прошибешь. Сукин ты сын, гранитный лоб…» Он кивал и держал ложку с едой у ее рта. Если, конечно, в тот момент у нее был рот.
— Сейчас есть, — сказал Циклоп, задержавшись перед дверью. — Разговаривает. Значит, есть…
Вышло двусмысленно. Раз есть рот, значит, будем есть.
Зайдя во второй раз, он услышал то, что пропустил мимо ушей при первом появлении — музыку. Из темно-фиолетового кристалла звучал клавесин, опираясь на басовитое гудение «гидры»: водяного органа. Острые, легкие всплески — дождь, летний грибной дождь плясал на обманчивой поверхности омута. Зима снаружи злилась, не в силах добраться до призрака лета. Красотка слушала музыку, как иной дышит. Отними — умрет. Когда Инес ди Сальваре еще была здорова, в башне вечно толклись свирельщики, лютнисты, флейтисты, лирники; на втором этаже, в зале, стояли клавикорды из красного дерева, похожие на гроб. Если музыканты не приходили, Красотка пользовалась кристаллами, сберегающими звук: сердолики из Партени, сегентаррские топазы, дымчатые или голубые, аметисты Высокого Серпола — фиолетовые «сумерки», вроде того, что звучал сейчас. Музыка, вспомнил Циклоп. Музыка, и Красотка над очередным жезлом или перстнем, принесенным ей в починку. Это помогает, говорила она. Я четче вижу связи. Чую скрытую мощь; знаю, как ее высвободить. Вот, смотри: пальцы Красотки порхали над жезлом, украшенным бирюзой с рубинами, и камни начинали светиться, меняя оттенки, выстраиваясь наилучшим сочетанием.
«Я смотрел, — с грустью кивнул Циклоп. — Поначалу смотрел. Позже начал помогать. Музыка? Нет, ерунда. Я не нуждался в звуке или тишине. Просто там, где сельский дуралей чешет затылок, я тер лоб. Мне хватало…»
— Корми, — позволила Красотка. — Чтоб тебя…
В углу висел рукомойник. Циклоп вернул вазу под кровать, ополоснул руки и присел с подносом у ложа. Прямо на пол — ему, долговязому, так было удобнее. Приспустив одеяло до подбородка, Красотка следила за кормильцем. Метаморфозы почти не затронули ее головы. На вид лет сорок — сорок пять, тонкие черты, копна рыжих волос. Местами блестит седина. И рот на месте. Единственная часть лица, которая возникала и исчезала, не сообразуясь с какими-нибудь очевидными ритмами.
— Подвинься, — велел Циклоп. — Ближе. Сумеешь?
— Да уж не сдохла еще…
Одеяло улетело за кровать. Красотка вряд ли желала этого; просто тело скверно подчинялось ей. Увидев это тело, кто угодно сбежал бы из спальни, во всю глотку призывая на помощь; кто угодно, только не Циклоп. Насмотрелся, привык. Казалось, шутник-мясник взял части, принадлежащие вроде бы человеку, и сложил в заковыристую головоломку. Руки, растущие из лопаток, на манер ощипанных крыльев. Ноги коленями внутрь. Правая начинается выше левой, сразу от нижних ребер. Вдоль бедра выросла жесткая щетина. Грудь клином, по-птичьи. Таз выгнут арфой. Под кожей спины торчат позвонки странной формы. Луковицы храмовых куполов, кулаки бойцов; горные пики, изгрызенные ветром… Пальцы, длинные и суставчатые, находятся в беспрерывном движении. За ритмом следить опасно — уснешь. Голова чересчур тяжела для тонкой, хрящеватой шеи. Из плеч растет, пожалуй, стебель заморской травы, грозя обломиться в любой миг.
Жук? Зверь? Морская тварь из пучин?
— Чудовище, — подсказала Красотка.
Она читала его мысли, как открытую книгу.
— Чудовища всегда были добры ко мне, — улыбнулся Циклоп. — Пей бульон…
И взялся за чашку.
Она выпила бульон. И вино. И цыплячью кашицу съела. Циклоп втихомолку беспокоился: он отвык от такой покорности. Чаще приходилось уламывать до последнего. Биться за каждый кусок и глоток, как солдаты сражаются за родную землю. Нет, про себя сказал он. Я не дам тебе умереть от голода и жажды. Я переупрямлю осла и пробью башкой утес. Ты сделала человека из хищного, бестолкового звереныша. Из мальчика ты сделала юношу, а потом мужчину; ты дала мне приют, тепло в метель, покой в бурю — волшебство, равного которому я не знаю. И я продлю твои дни, надеясь на чудо. Чудеса — твоя вотчина, Красотка. Вот и старайся, живи…
— Курятина осталась? — спросила она.
— На костях. Я тебе разберу…
— Разбери, порадуй старуху. Только чуть-чуть…
О да, она читала его мысли, как книгу.
Пока он возился с цыпленком, отслаивая мясо от тонких, хрупких косточек, разделяя его на волокна, Красотка пыталась устроиться поудобнее. То и дело она стонала — еле слышно, сдерживая себя. Метаморфозы не прекращались ни на миг, но временами они затихали. Так волк прячется в засаде, чтобы выскочить в самый неожиданный момент — повалить, вцепиться клыками в глотку. Краем глаза Циклоп видел спину Красотки. Позвонки, пугающие разнообразием, смещались в невозможные для человека стороны. Часть плеча расплавилась, как медь в тигле, а когда восстановилась — плечо сделалось раздвоенным и остроконечным, будто колпак шута. Шея сократилась: стебель травы налился соком, разбух сытой пиявкой.
— Тебя покормить?
— Дай сюда. Я сама…
Циклоп отошел к окну, не желая видеть, как она станет есть сама. Снаружи ярилась вьюга. Мир сжался в белом, хрустящем кулаке. Съежился до размеров слабо освещенной спальни, отрицая все остальное. Бешеный кисель, молочная пена. Где-то там прятался Тер-Тесет: дома, улицы, площади. И дальше — Сегентарра, Шаннуран… Разум соглашался, но чувства отказывались верить. Нет ничего, кроме двоих людей, которые давным-давно не вполне люди. Скоро исчезнем и мы, думал Циклоп. Кулак сожмется до конца, и я отдохну.
— Я натаскаю воды. Будем мыться.
— Позже, — заупрямилась Красотка. Чистюля до мозга костей, она мылась при любом удобном случае, пока могла это делать без посторонней помощи. Когда же метаморфозы зашли слишком далеко, чистюля превратилась в замарашку. — Здесь слишком холодно.
— Врешь.
— Холодно.
Врешь, одними губами повторил он.
— Не спорь со мной! Ты смотрел перстень Газаль-руза?
— Да.
Турмалин, оправленный в золото, остался в прошлом. Речь шла о другом перстне. Дерево, прочней стали, выгнутое троицей змеиных колец. В пасти змеи — нешлифованный гранат. О кольцах Злого Газаля ходили легенды. Меряя землю из конца в конец, он привозил драгоценности со всех краев света. Отыскивал добычу в мертвых пирамидах, проникал в руины храмов, затерянных в джунглях. Это было опасно даже для сильного мага, но игра стоила свеч. Находки впоследствии доводилось подгонять под Газаль-руза — Красотка выполнила уйму его заказов. Циклоп дивился, как можно шевелить руками, обремененными грудой металла и камней. Кое-кто, разделив удивление Циклопа, проверял охотника за перстнями на прочность, и отправлялся в преисподнюю — до скончания веков помнить, каким шустрым бывает Злой Газаль в миг опасности.
— Справишься?
— Да.
— Когда сделаешь, принеси мне. На всякий случай.
— Не доверяешь?
— Принеси. Хочу поверить, что еще жива.
— Жива! — заорали из угла. — Жив-жив-ва!
На жердочке, в клетке из прутьев, сидела Дура — сипуха Красотки. Охристо-рыжие крылья, казалось, выточил резчик из пейзажной яшмы. А небрежный владелец статуэтки — ах, я такой неловкий! — засыпал оперение Дуры жарким пеплом. Белоснежная грудка, лицевой венчик тоже белый, в форме сердечка. Под глазами — перышки цвета ржавчины. Хорошо знакомый с попугайскими манерами сипухи, Циклоп остался равнодушен к птичьим воплям.
— Жив-жив-ва!
— Спасибо, — шепнула Красотка. — Спасибо, дурочка…
— Дур-ра!
— Дай ей цыпленка…
Взяв кусочек мяса, Циклоп бросил его в клетку. Дура есть не спешила. Она склонила голову влево, затем вправо, как если бы чего-то ждала. Циклоп подошел ближе. Лицевой венчик Дуры потемнел, изменился. На Циклопа смотрел он сам — маленький, хищный, крылатый. Обычно сипуха без труда копировала черты его лица. Сегодня же она поступила иначе: лицевой венчик превратился в зеркало, отразив Циклопа. Отражение вышло сомнительным, с искажением перспективы. Впрочем, Циклоп и раньше не числил себя в красавцах. Резкие морщины, похожие на ножевые порезы. Нос чуть свернут набок. Сухие губы плотно сжаты. Щеки запали, скулы торчат двумя буграми. Лоб от бровей до корней волос скрыт кожаной повязкой. Была в лице Циклопа странная несообразность — чужой человек долго вглядывался, пытаясь догадаться, что здесь не так, и в конце отводил взгляд, сообразив, что негоже пялиться на собеседника.
— Цып-цып-ля! — выкрикнула сипуха.
Птицы рождаются из яиц. Дура родилась из табакерки. Яшмовая табакерка стояла между двумя жезлами, отданными в настройку, когда Красотка доверила завершение работы Циклопу. Помнится, он вгляделся, сдвинув повязку вверх, ощутил привычное жжение в центре лба… Когда жезлы перестали вибрировать, табакерка больно клюнула Циклопа в щеку. «Поздравляю!» — рассмеялась Красотка. Протянула руку, и новорожденная сипуха вспрыгнула ей на запястье. Циклоп еще долго размышлял, остался ли в Дуре табак. Учитывая остальные таланты сипухи, это было бы сущим пустяком.
— Цып-цып… — птица замолчала, нахохлилась. — Кто здесь?
— К нам гости, — сказал Циклоп. — Дура не ошибается.
— В метель? Надо вовсе лишиться ума…
— Я спущусь, встречу. А после будем мыться.
На выходе из спальни ему захотелось оглянуться. Он не сделал этого, сам не зная, почему, и до конца жизни очень жалел о своей сдержанности. Все чудилось: он стоит на пороге, еще скорее здесь, чем там, и Красотка глядит ему в спину, тайным женским чутьем догадываясь, что сейчас произойдет, и готовясь к неизбежному. А он, болван, выскакивает прочь и бежит вниз по лестнице, которую ненавидит, от женщины, которую любит.
Ступени.
Как мальчишка, он прыгал через две сразу.
Стук дверного молотка раздался, едва Циклоп выбежал в холл. Нервный, раздраженный стук. Впору поверить, что гость не явился только что, а колотит в дверь с утра. Заказчик? Нашел время…
— Открываю!
Лязгнул засов. Заскрипели петли, которые давно следовало бы смазать. Холод ворвался в башню. Обхватил могучими ручищами, прижал к ледяной груди. Вдали, радуясь, хохотал буран. Громоздил сугроб на сугроб, тряс косматой сединой. Смерчи гуляли вокруг четырехэтажного строения, шатались хмельными забулдыгами. Поземка ринулась под ноги, лизнула щиколотки Циклопа. Он не сдвинулся с места. Во тьме, перед входом маячила высокая фигура, укрытая тьмой и снегом, будто карнавальным костюмом. Гость, как и Циклоп, оставался неподвижен — гвоздь, вбитый в хоровод метели.
— Кто здесь?
— Я, Симон.
За дверью стоял Симон Остихарос, один из клиентов Красотки. Плащ на бобровом меху тяжко обвис под грузом налипшего снега. Обвисли и поля войлочной шляпы. Симон втянул голову в плечи, словно черепаха — в панцирь. Изо рта вырывались клубы пара. Всем весом он налегал на длинный, изогнутый на конце посох, более напоминавший пастушью клюку. Руки мага были без перчаток. Что вынудило Симона в такую погоду бросить собственную башню и отправиться в неблизкий путь, оставалось загадкой.
— Впустишь? — спросил старик.
Циклоп посторонился, давая магу войти. Закрыл дверь, вернул засов на прежнее место. Снаружи гремел разочарованный вой — зима упустила добычу. Тысяча волков сетовала на злодейку-судьбу. Тысяча волков умоляла о добыче, в чьих жилах течет теплая кровь. Циклопу даже захотелось ринуться прочь — подальше от гостя, во вьюжную круговерть, и сгинуть там, утешив волчью тоску.
Странное желание, подумал он.
Долгое время Симон молчал, глядя на Циклопа. С плаща, с полей шляпы текло — в тепле снег быстро превращался в воду. А может, сказывалась природа Симона, прозванного меж магами Пламенным. Будучи в игривом расположении духа, Красотка утверждала, что на старце хорошо жарить яичницу.
— Хочешь сделать заказ? — спросил Циклоп.
Симон не ответил.
— Перстень? Жезл? Камень в навершии посоха?
Гость онемел. В глубине его глаз тлели крохотные огоньки.
— Браслет? Диадема?
— Ты, — ответил Симон. — Мой заказ — ты.
И добавил сварливо:
— Ты не пригласишь меня в кабинет?
— Я не продаюсь, — ответил Циклоп. — Следуй за мной.
В кабинете он дождался, пока Симон повесит шляпу на оленьи рога, укрепленные поверх дверного косяка, и бросит плащ на кресло. Обивка промокнет, но это пустяки. Зато огни во взгляде Пламенного — пустяками их назвал бы лишь безумец. «В чем дело? — лихорадочно соображал Циклоп. — Мы плохо выполнили какую-то работу? Нет, Симон давненько не прибегал к нашим услугам. Если что, уже всплыло бы. Я его обидел? Когда? Чем?! Неужели он шутит? Скорее дно морское встанет выше гор, а мясник забудет про мой лоб, нежели зануда Остихарос прибегнет к шуткам…»
— Они молчат, — хрипло бросил Симон, усаживаясь в свободное кресло. Посох лежал у него на коленях. — Годы идут, а они молчат. Маги, подобные мне. Еще бы! Заказы выполняются, как раньше, и хоть солнце угасни! А я такой старый… Я еще помню, что значит дружба. Долг, любовь… Где Красотка, Циклоп? Что ты сделал с ней?
— Она наверху. Плохо себя чувствует.
— Отведи меня к ней.
— Инес никого не принимает.
— А если я хочу сделать заказ? Лично?!
— Говори со мной. Я приму твой заказ, и передам Инес.
Маг протянул озябшую руку к камину. Дрова, лежавшие за решеткой, вспыхнули. Слабый дымок потянулся вверх. В кабинете запахло благовониями: так горит сандал. Вздохнув с удовлетворением, старик взял с изящного столика кружку, где плескался остывший чай. Солдатскую, оловянную кружку — Циклоп вечно бил хрупкую посуду Красотки, и предпочитал что-нибудь понадежнее. Над кружкой начал куриться пар, чай быстро закипел. Старик отхлебнул кипятка, затем еще раз. Серая кожа на руке Симона потемнела, приобрела зернистую фактуру, став похожей на гранит — выветренный, в трещинах и разводах. Циклоп знал: почему. Старый маг дорого заплатил за победу над Шебубом Мгновенным, отродьем Сатт-Шеола — шесть лет, минувших после схватки, победитель надеялся самостоятельно избавить свою руку от демонских эманаций, мало-помалу обращавших плоть в гранит, и сдался лишь на седьмом году, осознав близость смерти. Спас его Циклоп, равной мерой распределив лишний камень по всему телу Симона, и тем продлив жизнь старику. Лечение Циклоп повторял каждые два года, иначе убийственная эманация Шебуба опять скапливалась в руке. Симон, конечно же, помнит, кому он обязан исцелением. Сделает ли это мага благодарным? Удержит от опрометчивых поступков?
Вряд ли.
— Однажды ты спас меня. Не знаю, как, но спас, — маг сгорбился. Голос его звучал еле слышно. Так трещит дерево в ночном лесу, и треск тонет в буране. — Мне бы не хотелось убивать тебя. Сейчас я поднимусь к Красотке, и ты не станешь мне препятствовать.
— Инес не принимает, — повторил Циклоп.
— Ты упрям. Твоим лбом можно прошибать скалы.
— Вы с Инес очень похожи. Вам, и еще одному мяснику не дает покоя мой лоб.
— Какому еще мяснику?
— Забудь. Подать тебе горячего вина?
— Я поднимусь к ней в любом случае. С твоего разрешения, или через твой труп. Видишь ли, я полагаю, что Инес мертва. Что ты убил ее, и теперь принимаешь наши заказы, прикрываясь ее именем. Всем наплевать, кроме меня. Что ж, я привык к одиночеству.
— Инес жива.
— Если она жива, ты поработил ее. Нашел способ, извернулся. Держишь взаперти. Возможно, даже заточил ее душу в кристалле. Пользуешься ее репутацией, как вор — чужим добром.
— Это не так.
— Пусть она сама подтвердит мне, что я ошибаюсь. Я долго медлил, Циклоп. Мне стыдно за каждый миг промедления. Ты был любовником Красотки? Не лги мне! Конечно же, был. Я тоже — так давно, что это кажется сном. Если бы ты знал, сколько ей лет на самом деле… Я иду наверх, а ты жди здесь. Или беги, если чувствуешь за собой вину. Метель скроет твои следы. Когда я вернусь, будет поздно бежать.
— Ты никуда не пойдешь.
— Надеешься остановить меня? Плохо же ты знаешь Пламенного…
— Плохо, — согласился Циклоп. — Но у меня есть одно преимущество.
— Молодость?
Симон улыбнулся. Видно было, как мало он ценит чужую молодость.
— Я о другом, — сказал Циклоп. — Ты меня не знаешь вовсе.
— Двадцать лет ты живешь здесь. Я видел тебя сотню раз.
— Видеть и знать — разные вещи. Ты видел меня и раньше, прежде чем я объявился у Красотки. Забыл, Пламенный? Ясное дело, забыл. Хочешь выяснить, что ты еще забыл?
Маг встал. В глазницах Симона полыхал костер. Встал и Циклоп — в дверях кабинета. Повязка на его лбу почернела, сморщилась. Миг, и кожаная лента вспыхнула, сгорая дотла. Пепел осыпался на щеки и подбородок, делая Циклопа братом-близнецом сипухи. Только Дура сидела в клетке, а Циклоп был на свободе. Матовый камень в центре лба проснулся, наливаясь млечным сиянием. Полная луна, ведьмин манок; радужный опал в розетке из лепестков живой плоти. Ни один рубин или сапфир не мог похвастать лучшей оправой. Под кожей от камня во все стороны тянулись жилы — синие, вздувшиеся от напряжения. Черви, змеи; часть их собралась у висков в неприятные жгуты.
Освещенное камнем-луной, морщинистое лицо Циклопа — убежище теней — сделалось юным, и оттого ужасным.
— Испытываешь меня? — рассмеялся маг.
Хохот Симона — голос вьюги — наполнил кабинет.
— Меня? Симона Остихароса?!
— Ты останешься здесь, — прохрипел Циклоп.
Он уже чуял все необходимое — так зверь чует ароматы леса, так музыкант слышит звучание оркестра. Известняк башенных стен. Гранит облицовки. Ломовой плитняк фундамента. Мрамор статуй на втором этаже. Бриллианты, изумруды, аметисты в перстнях и жезлах, оставленных для настройки. Нефритовое панно в зале для приемов. Лалы и багрово-красные гранаты — цепочка капель земной крови, утопленная в навершии Симонова посоха. Камни, камни, камни. Даже левая рука Остихароса, в которой камня было больше, чем хотелось бы магу, вплела свое пение в общий хор. Глаз во лбу пульсировал, как маяк, готовый в мгновение ока созвать к берегу эскадру кораблей — и бросить их на врага.
— Прочь!
Циклоп остался на месте. Третий его глаз потемнел, налился тревожным багрянцем. Отсветы далекого пожара исказили черты лица Циклопа — не юноша, но мальчик, похожий на голодную крысу. Кабинет поглотила тишина, лишь трещали дрова в камине. И в этой тишине, готовой в любой миг смениться грохотом катастрофы, оба мужчины услышали, как кто-то скребется в закрытую дверь. Звук был слабый, болезненный. Первым опомнился Циклоп. Забыв о Симоне, об опасности, исходящей от взбешенного мага, он рванул дверь на себя — и упал на колени, боясь прикоснуться к тому, что вползало в кабинет.
— Ты, — прошептала Красотка. — Помоги…
И Симону, собрав последние силы:
— Я жива. Он не виноват.
Она ошиблась. Она уже не была живой. Лестница, которую так ненавидел Циклоп, добила Красотку. Каким чудом женщина, ставшая чудовищем, исковерканная и давно забывшая, что значит двигаться по-человечески, спустилась вниз по щербатым ступеням — и думать не хотелось. Циклоп отнес ее, всю в кровоподтеках и ссадинах, на диван, ткнулся лбом, пряча грозное сияние, в живот Красотки — и тихонько завыл. Он не знал, что буран стих, что снежные волки захлопнули пасти и поджали хвосты, что метель улеглась в сугробы, и один-единственный Циклоп воет сейчас в кулаке зимы, над трупом, способным испугать самого отчаянного храбреца.
Могла ли Инес ди Сальваре желать лучшей погребальной песни?
— Мы ее похороним, — много позже сказал Циклоп.
— Да, — кивнул Симон.
— Сегодня. Сию минуту.
За стеной расхохоталась воспрявшая было вьюга. И онемела, когда Пламенный согласился без споров:
— Да.
— Я расскажу тебе все. Теперь можно.
— О да, — сказал Симон Остихарос в третий раз. — Теперь, я вижу, можно.
Янтарный туман укутал его в кокон из мягчайшего, невесомого пуха. Туман искрился, как снег на солнце. От огоньков-блесток все тело слегка покалывало. Было щекотно и приятно. Да, наверное, приятно. Он не мог подобрать другого слова. Кокон покачивался, словно колыбель или рыбачья лодка, унося Танни… В море? В небо? В таинственные страны, что лежат за Громовым океаном?
Сквозь туман и щекотные искорки проступили смутные тени. Танни вгляделся — и задохнулся от восторга. Он летел! Летел над холмистой равниной, а внизу гуляли радужные сполохи. Высокие травы колыхались под теплыми поцелуями ветра. Цветы, клонясь друг к другу, блестели морским перламутром. Казалось, это дышит сама земля. Дышит, шевелится…
Ой, они и вправду движутся!
Земля собралась складками лохматой шубы. Бугры-исполины, с подножия до вершины заросшие цветной шерстью, обступили Танни со всех сторон. Один из склонов треснул ближе к макушке, трава-шерсть расступилась, и на мальчика в упор уставился огромный глаз-изумруд со смоляным провалом зрачка в середине. Лопнул второй склон, третий… Глаза-камни смотрели на Танни. Рубины и аметисты, опалы и ониксы мерцали, беседуя между собой и оценивая добычу.
Они живые, живые!
Холмы-одноглазы плавно меняли очертания. Истекали складками мохнатых шкур, выпячивали наружу шишковатые вздутия; из них выстреливали ростки, диковинные и жуткие — лапы? руки? клешни? И все это в полной, абсолютной тишине. Уши Танни наглухо залили воском. Сердце — зверек, пойманный в западню — отчаянно билось в клетке ребер: не убежать, не спрятаться!
Ближайший отросток устремился к янтарному кокону. Аспидно-черный глаз глядел прямо в душу Танни. Мальчик замер, как кролик перед змеей, не в силах пошевелиться. В глубине гагатовой пропасти мерцала россыпь золота — искры, похожие на звезды. Бездна засасывала жертву в себя, Танни падал, замирая от сладкого ужаса…
Щупальце проникло в кокон и коснулось мальчика.
Черная бездна схлопнулась.
Муха в паутине, он задергался, закричал, но пух-янтарь набился в рот, глуша крик в зародыше. Танни лишь разевал рот, как выброшенная на берег рыба. Мгновения текли, свиваясь в скользкую удавку, в чешуйчатое тело змеи. Но удавка медлила сдавить горло, а змея не спешила жалить. Вокруг царила безвидная тьма. Неужели возврата нет?! Где золотые огоньки-звезды, где искрящийся омут, куда он падал? Все сгинуло. Лишь щупальце никуда не исчезло. Вместо того, чтобы схватить Танни, сжать в скользких объятиях и утащить в пасть холма, оно лежало на лбу мальчика. Узкая прохладная ладонь успокаивала, ободряла, вселяла надежду…
— Доброе утро, Танни.
Он медлил открыть глаза. Танни узнал и голос, и ладонь. Госпожа Эльза приходила к нему каждый день, по три-четыре раза. Самая лучшая девушка на свете! Ну да, она старше Танни. Он — простой парень из портового квартала, а она — настоящая сивилла! Ну и что? Он все равно ей скажет, что она — лучшая на свете! Обязательно скажет. Только не сейчас. Вот поправится, и когда будет уходить…
Танни замер под одеялом, боясь шевельнуться. Он всегда замирал, когда Эльза по утрам касалась ладонью его лба, мечтая, чтобы прикосновение длилось вечно.
— Ты уже проснулся. Хватит притворяться.
В голосе сивиллы прятался смех. Прохладная ладошка исчезла. Танни со вздохом открыл глаза. Оба: здоровый, правый, и левый, что больше не видел. Пришлось моргнуть разок-другой, чтобы комната перестала расплываться. Смотреть одним глазом было непривычно. В первые дни Танни то и дело промахивался мимо ложки или кружки с целебным отваром, не соразмеряя расстояния. Позже дело пошло на лад.
Ничего, скоро он привыкнет.
— Доброе утро, госпожа.
Сивилла разрешила звать ее просто «Эльзой». Танни день за днем собирался с духом, но так и не отважился на этот подвиг.
— Опять «янтарь» снился? — участливо спросила Эльза.
В голосе ее больше не было смеха. Танни загляделся на девушку. Мягкий, невозможно правильный овал лица; едва заметный пушок — как на нежной кожице персика — на щеках, чуть тронутых румянцем. Губы, созданные для улыбок и поцелуев. Густые волосы цвета спелой пшеницы перехвачены на лбу лентой с золотым тиснением. А какие у нее глаза! А какие… Танни опустил взгляд ниже, зарделся, что маков цвет, и наконец вспомнил: ему задали вопрос.
— Ага! Сначала — будто я лечу. А вокруг туман…
— Жидкий янтарь?
— Да. Потом — холмы с глазами. Лезут, щупальца тянут…
Ужас бултыхнулся в животе ледяным комом, но сразу растаял. Это был только сон! Все хорошо, все просто чудесно! А скоро будет еще лучше — когда он встанет на ноги и начнет меняться.
— Такие сны всем снятся. Их навевает Янтарный грот.
— Я помню. Вы говорили, госпожа. Я изменюсь, и сны уйдут.
— Так и будет. Я принесла тебе завтрак.
— Каша? Здорово!
— Ну-ка, сумеешь встать? Я помогу.
— Спасибо, госпожа. Не надо, я сам.
Танни очень хотелось ощутить прикосновение Эльзы. Нет, нельзя. Он — мужчина. А скоро станет мужчиной-силачом. Уж до стола-то он сам дойдет! Тайком ощупав бедра, Танни убедился, что полотняные штаны, выданные ему хмурой бабкой-сиделкой, никуда не делись — и, резким движением сбросив одеяло, сел на лежанке. Голова закружилась, но Танни не подал виду. Спустил ноги на пол, сунул забинтованные ступни в широкие «топтуны» из войлока. Со второй попытки ему это удалось. Накинув на плечи тулупчик, кисло пахнущий овчиной — им Танни укрывался поверх одеяла — мальчик в сотый раз удивился: «Как Эльза не мерзнет? Горячая, должно быть…» В каморке госпитального барака, по счастью, отдельной, гуляли сквозняки. Жаровенка в углу воевала с ними без особого успеха. Мало кто соглашался на
— Хочешь, я возьму тебя под руку?
— Нет, — буркнул Танни, едва сдержав вожделенное «хочу!»: — Что я, маленький?
Маленький или большой, вставал он с превеликой осторожностью, держась за стену. Шершавое дерево под ладонью — не загнать бы занозу! Голова кружилась, в единственном глазе на миг потемнело. Накатила дурнота. Не отнимая рук от стены, он сделал шаг. Противно заныли пальцы на ногах. Пальцев у него больше не было, но он до сих пор чувствовал их. Пока мальчик лежал, отсутствующие пальцы не болели, только чесались.
Иногда Танни казалось, что он даже шевелит ими.
Ходить без пальцев было трудно. Танни качало, как дерево в бурю. Приходилось ковылять раскорякой, ступая на пятки. Грохнешься на пол перед сивиллой — стыдоба! Мужчина, называется… Ничего, он справится. Лекарь обещал, что со временем и Танни притерпится, и походка наладится. Второй шаг… третий… Ухватившись за край стола, крепко сбитого из неструганых досок, Танни опустился на табурет. Выдохнул с облегчением. Получилось! Вчера он, помнится, упал. Но после, когда Эльза ушла, заставил себя проделать путь от лежанки к столу и обратно десять раз. Пока не уверился, что больше не упадет.
— Молодец, — улыбнулась сивилла. В ее улыбке дремали мир и покой. — Ты быстро идешь на поправку. Три-четыре дня, и отец заберет тебя домой. Ладно, завтракай. Днем я еще загляну.
— Когда?
— Пока не знаю. Не скучай!
Скрипнула дверь. Была сивилла — и нет ее. Танни снова вздохнул. Сможет ли он когда-нибудь двигаться так же легко? Конечно, со временем он привыкнет ходить беспалым. А еще ему обещали сделать особые башмаки. Вчера приходил сапожник, бородач разбойного вида. Снимал мерку — как с благородного. Гордись, говорил. Тебе, сопляку, обувь по ноге делают, на заказ! Уходя, подмигнул: «Надейся, парень! Старый Шуан не подведет. Такую обувку тебе сварганим — горным козлом скакать будешь!» Танни едва сдержался, чтобы не показать сапожнику кукиш. Грузчику горным козлом скакать ни к чему. Вот равновесие держать — это да. Отец говорит: сила — хорошо, но без верного баланса в нашем деле — каюк.
Каша была вкуснющая, с салом и морковью. Хлеб — белый, воздушный, только из печи. Как у господ! Не зря отец кучу денег за
Но лучше уж поскорее домой!
С раннего детства Танни знал, кем станет, когда вырастет. Грузчиком в порту, как отец. Впрочем, временами он, как все мальчишки, хотел стать моряком. Завербоваться в армию и дослужиться до сотника. Пойти в ученики к королевскому магу Амброзу Держидерево. Да мало ли! Но Танни был парнем рассудительным. И безоговорочно верил отцу, который объяснил: не каждый корабль возвращается домой. Гибель в пучинах Громового океана, или от лихого удара пиратской сабли — скверная участь. А за солдатами смерть приходит еще чаще. Об ученичестве у королевского мага вообще забудь. Слыхал, небось, сколько народу к Амброзу в науку просится? И что, многих он взял за десять лет? Ни одного! Думаешь, тебе повезет?
Держи карман шире!
Отец был прав. Грезя о приключениях и дальних странах, битвах и колдовстве, Танни в глубине души знал: это мечты. Пустые мечты. Он станет грузчиком. Тоже, кстати, неплохо. Вон отец какой сильный! Да, стражнику платят больше, а про чародея и говорить нечего! Зато грузчики в море не тонут, и на войне их не убивают, и колдовскими молниями не жгут. Работы в порту — навалом. Верный кусок хлеба и кружка пива.
О том, что Танни уготована особая судьба, отец сообщил сыну два года назад. Для начала спросил:
— Знаешь, кто такие изменники?
— Ага! — радостно кивнул Танни. Отец с ним беседовал редко, и каждый раз был на вес золота. — Калеки! Которые лучше здоровых! Их в Янтарный грот водят. А потом что-нибудь отрезают. И они… — мальчишке не хватало слов. — Они меняются. Кто сильнее делается, кто ловчее, кто еще чего. Как Марк-ювелир!
Марк-ювелир был в городе человеком известным. Сам король заказывал у него украшения для супруги и фавориток. Двор же в очередь выстраивался за побрякушками.
— Верно говоришь, — согласился отец. — Особенно насчет силы. Силы человеку проще добавить, чем зоркости глаз или чуткости пальцев. И стоит дешевле, я узнавал. Мы с мамой уже давно деньги откладываем. Еще пару лет, и соберем тебе на размен.
— Мне?! На размен?!
— Хочешь сильнее меня стать?
— Хочу!
— А зарабатывать втрое-вчетверо против моего?
— Х-хочу… — промямлил Танни, заподозрив подвох.
— Ты не просто грузчиком станешь. Ты станешь самым сильным, самым лучшим! И денег получишь — кучу! Я всегда мечтал, чтоб тебе лучше моего жилось. Богаче, счастливей! Мы с твоей мамой мечтали… — отцу не хватало слов. Он обнял сына за плечи: — А теперь у нас есть Янтарный грот! Есть сивиллы! Теперь — сбудется. Обязательно сбудется!
Отец погрозил тяжелым кулаком неведомо кому. Он смеялся, но по отцовскому лицу текли слезы. У Танни ёкнуло сердце. Почему отец плачет?
— А что… — горло на миг перехватило. Мальчик с трудом проглотил застрявший в глотке комок. — Что мне отрежут? Чтоб я стал сильным?
Лицо отца потемнело, застыло. Казалось, грубые черты Якоба-грузчика вытесали топором из мореного дуба.
— Что-нибудь. Не очень нужное.
— Что?!
Отец глядел в сторону.
— Я спрашивал, но сивиллы не сказали. Это мы в Янтарном гроте узнаем, когда тебя туда приведут. Может, ухо. Или пальцы на ноге. Ты, главное, не бойся! У грузчика руки-ноги должны быть на месте! Иначе как работать? Сивиллы понятливые, лишку не оттяпают. Страшно? Ну да, страшно. Если б можно было без этого, одним колдовством… Не кисни, парень! Отрежут какую-нибудь ерунду, все заживет. Зато силы привалит — на пятерых! Ямлака видел? Эдма-бугая? Оливера? Вот где силища! Аж завидки берут… Они все через Янтарный грот прошли. Ха! Зарабатывают — каждый за четверых! Мы ж с мамой для тебя…
Ямлак, Эдм и Оливер трудились, как и отец, в порту. Танни слышал от старших ребят, что они — изменники, но значения по молодости лет не придал. Он вспомнил кряжистую, могучую фигуру Ямлака. Человек-гора! Спина и плечи грузчика бугрились чудовищными узлами мышц, словно под кожу напихали прибрежных валунов. Точно, у Ямлака правого уха нет. И хромает он: чуть-чуть, еле заметно. Рожа страшенная… Если Танни так изуродуют — лучше не надо! Эдм-бугай и впрямь похож на быка, только без рогов. Во рту половины зубов недостает. В драке выбили? Или это после размена? Еще шрам на шее — жуткий, словно Эдму хотели голову отрезать, да передумали.
Нет уж, Танни себе голову резать не даст! Даже если она на месте останется.
Зато Оливер вполне человек. Жилистый, свитый из канатов. Руки — клещи. Монеты на спор в трубочку скручивает, будто весенние листики. Потом раскручивает, как было. Вцепится в тюк, в пять раз больше самого Оливера, как муравей в добычу — и тащит, волочит. Все у него, вроде, на месте. Лысый, правда, и бровей нет, и бороды. Голос тоненький, свирельный. Вот если Танни станет, как Оливер, тогда да! На такое любой согласится…
Отец продолжал говорить, убеждать. Слова скользили мимо ушей. Танни лишь время от времени кивал невпопад.
— Я ж для тебя… Мы с мамой…
Танни кивал.
— Разбогатеешь, свое дело откроешь…
На город спускалась ночь.
— Ну что, рад? — Отец поднялся, громко хрустнув коленями. — Я б и сам с легкой душой. Поздно мне, брат. Пусть хоть тебе судьба улыбнется. Пошли спать, богатырь?
Ночью мама плакала. Тихо-тихо.
Думала, мужчины не слышат.
Покончив с кашей, Танни начисто выскоблил миску корочкой хлеба. Наслаждаясь каждым кусочком, съел морковь, которую выловил и оставил напоследок. Затем, прежним манером — держась за стену и стараясь ступать на пятки — дошкандыбал до каменного ведра с водой. Жадно выхлебал целую кружку, заливая желчную горечь отвара. В каморке барака, которую он занимал — подумать только: у него есть
Делать было нечего. Умостившись на табурете, Танни принялся смотреть в окошко. Окно было с настоящим стеклом. Да еще, небось, колдовство наложено. Не бывает таких прозрачных стекол! Эльза сказала: так нужно, чтобы люди быстрее поправлялись и правильно менялись. И отвар для этого, и стекло. Бруски базальтовые под потолком, все в рунах. Это сколько ж знать надо, чтоб чары творить? За десять жизней не выучишь! А он еще хотел к королевскому магу в науку…
Нет уж! Наша дорога — в грузчики.
За окном кружились мохнатые белые мухи. Они рождались из воздуха, из таинственной паузы между вдохом и выдохом, и тихо ложились на землю, укрывая ее пушистым одеялом. В завораживающем танце снежинок чернели срубы соседних бараков, укрытые пухлыми шапками. Снег придавил госпитальные постройки к земле, подступил снизу и сверху, грозясь погрести под собой жалкие творения людских рук. Танни улыбнулся. Он любил снег. А когда его выпадало много — и вовсе счастье. Жаль, сейчас на улицу не выберешься. Набрать бы полные пригоршни морозного пуха, слепить упругий снежок, запустить в ворону, вышагивающую по целине с важностью бургомистра…
Теперь ему будет не до забав. Он уже взрослый. Работник. Танни и раньше не сидел без дела: помогал матери по хозяйству, бегал в порт, крутился в ожидании возле швартующихся кораблей. Отнесешь чью-нибудь поклажу на постоялый двор — заработаешь монету. В семье каждый медяк — не лишний. Но это было так, баловство. Участвовать в настоящей разгрузке ему запрещал отец. Спину, мол, сорвешь! И, ухмыляясь, напоминал два правила грузчика: ничего не брать пальцами и ничего не поднимать руками. В детстве Танни сгорал от изумления: как так можно? Ведь берут пальцами! И поднимают руками… Отец хохотал, поправляя малыша: берут руками, поднимают спиной. Со временем, глядя, как трудятся грузчики, Танни догадался, что хотел сказать ему отец на самом деле. Теперь он станет работать по-настоящему. Скрип сходен, «гуляющих» под ногами, запахи моря, смолы и дегтя, острых пряностей и ворвани; крики чаек над головой… А ты большой, ты силач — сильнее всех! Ты взваливаешь на спину тюк величиной с гору, или дубовый брус размером с колокольню. Товарищи смотрят на тебя с молчаливым уважением. Если подначивают, то без злобы. У тебя кулачищи с пивную кружку. Если таким приложиться к уху обидчика…
Драться Танни не любил, но время от времени приходилось. А когда он станет главным силачом — кто ж его задирать осмелится? Нет, отец правильно придумал насчет размена. Глаза и пальцев на ногах было, конечно, жаль. Но даже сопляки, кто ходит без штанов, с голым задом, понимают: за все надо платить. Бывает, платишь деньгами, а бывает и по-разному.
Хотя Хильде, например, ничего не отрезали.
Эх, Хильда, сбитые коленки…
…круговерть, метель, буран — пурга из лепестков, белых и розовых. Налетчик-ветер коварно проникает в сад, срывая одежды с красоток-вишен. И, не в силах удержать добычу, обсыпает весенним, шелковым снегом Танни и Хильду с головы до ног.
— Тили-тили-тесто, жених и невеста! — вопит Юсик-звоночек. Вредный малявка, он всегда орет им в спины. — Не сойти вам с места!
Хильда и Танни хохочут. Их давно дразнят «женихом и невестой». Они привыкли. Дочь зеленщика Хьюго на полтора года старше Танни, но, как ни странно, не чурается водить компанию с мальчишкой младше себя — да и с его приятелями тоже. С другими девчонками ей скучно. Она резвее Танни лазит по деревьям, таская яблоки из чужих садов, может с первого взгляда отличить лигурийский барк от даотхийской баркентины, а норхольмский драккар — от ригийской галеры, и удит рыбу в сто раз лучше рыжего хвастуна Джеронимо. А еще она красавица. У нее вечно содраны коленки. И нос облуплен от солнца. Самая лучшая девчонка на свете! Танни не обижается на «тили-тили тесто», и даже чуточку гордится.
Они стоят в тени стены. Шершавый песчаник теплый, почти горячий — солнце прогрело камень насквозь. Хильда больше не смеется. Кусает губы, сделавшись непривычно серьезной.
— Знаешь, Танни… Меня завтра в Янтарный грот ведут.
— Зачем?
— На размен.
— Ух ты! — вырывается у Танни.
Танни тоже предстоит размен. Не скоро, через год. Вспоминая об этом, он всякий раз ощущает холодок в груди. А тут надо же! — девчонка, а говорит о размене спокойно, и совсем не боится. Танни глядит на хмурую подругу, и восхищение бесстрашной Хильдой, радость за нее куда-то исчезают. Так прячутся бродячие шавки при виде бойцового кобеля.
— Кого из тебя сделать хотят?
— Невесту. Чтоб замуж, и детей рожать.
Хильда, потупившись, смотрит в землю. Теребит нефритовый кулон, подарок отца. Кулон она носит на шнурке витой кожи. Сейчас шнурок порвется, и Хильда зашвырнет темно-зеленого козленка за три моря.
— Тебе ж рано — замуж! И рожать…
— Отец сказал, я после размена повзрослею.
Танни хочет спросить, что Хильде отрежут, чтоб она стала взрослой. И не решается. Она, небось, и сама не знает. Ее в грот еще не отвели. Вместо этого он с замиранием сердца бросается в другой омут:
— За кого замуж?
— Отец сказал: за Мозеса. Сына торговца вином. А я не хочу! — отчаянно кричит Хильда. — Не хочу в грот! Не хочу за Мозеса! Он толстый! У него прыщ на носу! И изо рта воняет… Я… я, наверно, из дома убегу…
Крик угас. Теперь Хильда шепчет едва слышно:
— Только ты не говори никому!
— Могила!
Весь вечер, до самой ночи, Танни ждет Хильду возле ее дома, с дорожной котомкой на плече. Они бегут вместе. Нет, не бегут. Танни стоит, мнется с ноги на ногу, и уходит в полночь, не дождавшись. Он даже не видит, как утром родители ведут понурую Хильду в Янтарный грот.
Ее держат за руки: крепко-крепко.
В следующий раз Танни встретит Хильду через месяц, в лавке зеленщика Хьюго. Отец послал его за петрушкой и укропом. Хильда — взрослая. Очень-очень. Словно за месяц прожила лет пять, а то и больше. Девчонка с содранными коленками? Нет, девица на выданье. Бедра заметно раздались, грудь налилась соком, туго натянув ткань нового, ярко-желтого платья. Застежки из яшмы еле сдерживают напор пышной плоти. У Хильды колечко на пальце, с лиловым камешком. У Хильды сережки в ушах. И двигается Хильда плавно, медленно, как во сне.
— Привет, Хильда!
Она поворачивает голову. Смотрит на Танни, не узнавая. Но ведь это она теперь — изменница! Он-то остался прежним. Почему же…
— Это я, Танни! Ты что, забыла?
Хильда моргает: раз, другой.
— Танни? Танни… Да, я помню.
— Это же я…
— Мы вместе играли. Привет, Танни.
И молчит, глядя сквозь него, в стену. Таким взглядом не отличить драккар от галеры. А уж барк от баркентины — и подавно. Для такого взгляда, пожалуй, Танни и лишайный кот под забором — все едино.
— Что с тобой сделали?
Разговорить Хильду — проще разгрузить торговый бриг. Каждое слово приходится тащить клещами, повторяя вопросы по десять раз. Да, была в Янтарном гроте. У сивилл. Да, размен. Нет, ничего не отрезали. Вставляли в глаз медную штуку. В уголок глаза. Длинную и тонкую. Забыла слово. Проволоку? Спицу? Наверное. Больно? Не помню. Кажется, да. Давали пить сладкое, чтоб не болело. И горькое давали пить. Целый день спала. Сны? Нет. Не помню, о чем. Проснулась. Привели домой. Глаз? Глаз видит. Скоро у меня свадьба…
— Мозес! — при слове «свадьба» Хильда улыбается. Хлопает в ладоши: — Хочу замуж. Раньше? Не хотела? Дура была…
В лавке объявляется жердяй Хьюго, отец Хильды. Пялится на Танни, супит брови. Словно в грудь кулаком толкает. Готов отдать даром хоть петрушку, хоть укроп. Лишь бы непрошенный гость сгинул. «Чтоб тебя ведьмы сожрали!» — читается на лице зеленщика. Купив, что велено, Танни спешит распрощаться.
— Пока, Хильда! Увидимся!
— Пока, Танни.
Они не увидятся больше. В конце месяца Хильда выйдет замуж за жирного Мозеса. Понесет с первой ночи, и в положенный срок родит мальчика — легко, без лишних мук. Повитухи скажут: «Выплюнула!» Сын — здоровый крепыш. Вскоре после родов Хильда забеременеет вновь. Танни, прячась за дверью, подслушивает, как об этом говорят отец с матерью. «Носит на зависть… Мужнина семья от счастья лопается… и по хозяйству… Ну, дура. Так ведь молчит! Языкатые мужьям всю плешь насквозь…»
«Я не девчонка! — каждую ночь, засыпая, твердит себе Танни, как заклинание. — Мне замуж не надо! И рожать — тоже. Я стану сильным! Могучим! Буду много зарабатывать. Разбогатею. Дом куплю — большой, на целых пять комнат! Чтоб всем места хватило: и отцу с матерью, и…»
А сам думает: как оно, в Янтарном гроте? Что ему отрежут?!
Больно, небось, когда режут…
Белые мухи завершили танец. Вот последние из роя опустились на землю — и, повинуясь беззвучному сигналу, облака в небе расползлись древней ветошью. Лохмотья истаяли, как по волшебству. В прореху ударило солнце. Снег заискрился мириадами серебряных блесток — смотреть больно. Левый глаз Танни ослеп, но слезы выступили из обоих. Мальчик проморгался. Снег расчертили голубые тени от голых, черных деревьев; резко обозначились протоптанные тропинки. Открылась дверь соседнего барака. Эльза? В полушубке нараспашку, с непокрытой головой — лишь лента удерживает тяжесть густых волос — сивилла плыла по снежному морю, вздымая из-под сапожек искрящиеся буруны.
Танни аж залюбовался.
Впервые он увидел сивиллу восемь дней назад. А казалось, знает Эльзу всю свою жизнь, с колыбели. «Банальность, — хмыкнул бы человек, умудренный опытом. — Так думали до тебя бессчетные тысячи влюбленных юнцов! Поэты извели на перья стаи гусей; живописцы исписали тьму полотен, и все о любви. Малыш, ты смешон…» И ты смешон, ответил бы ему Танни. Тебе только кажется, что ты мудр и остроумен. Плевать я хотел на чужую мудрость и чужой опыт. Забери себе орду поэтов и живописцев. Для меня это — впервые! Хильда? Нет, Хильда не в счет. Хотя ее я и впрямь знал с детства. Но ведь я тогда еще не встретил Эльзу!
…отец ведет его через госпитальный поселок. Танни страшно. Он очень старается не подать виду. Все уже решено. Он согласился, он все понимает. Отец год за годом копил деньги на размен. Поздно идти на попятный. А сердце глухо бухает в груди тяжелой плотницкой киянкой. А сердце замирает пугливым мышонком. А сердце норовит удрать в пятки и там остаться. Эй, сердце! Угомонись! Танни стыдится своего страха, но ничего не может с собой поделать.
Они подходят к каменному дому в центре поселка. Дверь открывается им навстречу. На пороге возникает — Она. Сивилла что-то говорит, но Танни не слышит. Он смотрит на сивиллу, как умирающий от жажды пьет воду. Восхищение? восторг? обожание? Танни не в состоянии назвать по имени овладевшее им чувство. Так он, наверное, любовался бы богиней, сошедшей с небес.
Ему — тринадцать. Как и любой парень его возраста, Танни не раз подсматривал за портовыми шлюхами. Не гнушаясь относительным покоем закоулков, грязных и вонючих, девицы на скорую руку ублажали морячков, вернувшихся из дальнего плаванья. Морячки пыхтели и старались по-быстрому наверстать месяцы, проведенные на борту. Вопли и насмешки сопляков, таящихся за углом, не смущали изголодавшихся по женскому теплу мужчин. Напротив, кое-кто из морских волков даже начинал просвещать зрителей, демонстрируя выходку за выходкой. Танни прекрасно знает, что и куда надо вставлять, откуда у людей берутся дети, и что находится у девок под одеждой. Но это совсем другое. И Эльза — другая. Она не имеет отношения к грязным шуточкам. Танни немеет и глохнет. Страх исчезает без следа. Танни готов на все. Пусть режут, что хотят. Да хоть голову — если сивилла рядом, ему все нипочем!
Дорога к Янтарному гроту не откладывается в его памяти. Весь путь Танни смотрит на Эльзу. Впитывает звук ее голоса, когда сивилла обращается к нему или к отцу. Слов он не слышит, смысла не понимает. Сивилле приходится по два-три раза повторять вопросы, чтобы до мальчика дошла суть. Он сгорает от стыда. Но сивилла терпелива. Эльза улыбается Танни, и ни разу не повышает на него голос. Разве есть на земле другая такая женщина?!
В гроте к Танни возвращается ясность рассудка. Они входят туда вдвоем. Отец ждет снаружи. Вокруг — искрящиеся наплывы. В темно-желтой, медовой глубине дробится, мерцает и переливается пламя свечей. Грот целиком из янтаря. Пол, по которому боязно ступать, стены, золотистые «сосульки» — одни свисают с потолка, другие вздымаются навстречу; гигантские, поменьше, и совсем крохотные, словно драгоценные иглы…
Грот уходит дальше, в глубь горы. Нет, туда им с сивиллой не надо. Госпожа Эльза велит ему сесть прямо на гладкий пол. Раздувает жаровню — там, небось, прячется чародейская искра, потому что угли разгораются в считанные мгновения. Эльза устанавливает жаровню на бронзовый треножник, бросает в огонь пахучие травы и снадобья. Садится перед жаровней; вдыхает дым, велев Танни молчать и ждать. Пряный дым навевает дремоту. Веки тяжелеют. В голове все блаженно плывет, как от вина. Вино Танни, случалось, тайком пробовал с друзьями. Знает, что почем. Не маленький. Глаза закрываются, веки слипаются намертво. В гроте он впервые видит сон, который станет преследовать Танни после размена. Янтарный кокон несет мальчика вдаль, укачивая в материнских объятиях. Внизу простирается равнина с мохнатыми, переливающимися радугой холмами. Холмы подступают ближе, окружая Танни. У них распахиваются каменные глаза. Растут лапы, клешни, щупальца; тянутся к добыче…
— Прочь!
Он приходит в себя. На лбу покоится ладонь сивиллы — успокаивая, утешая. Ладонь возвращает к жизни, гонит кошмар прочь.
— Грот сказал мне, что мальчика можно разменять, — говорит Эльза, когда они выходят к отцу, изнывающему от ожидания. — Пальцы на ногах. Еще левый глаз. Радуйтесь, глаз вылущивать не придется. Он просто перестанет видеть.
— А нельзя только пальцы? — с робостью интересуется отец. — Или только глаз?
— Извините, нельзя.
— А…
— Здесь не базар. Здесь не торгуются.
В госпитале Танни поят отваром — горький станут давать позже, а сейчас дают медвяно-приторный. Отвар пахнет миндалем, полынью и дымом. Танни не понимает, спит он или бодрствует. В левый глаз ему чем-то капают. Он ждет медной спицы, и радуется, сообразив, что спицы не будет. Глаз слегка печет. Танни быстро перестает обращать на это внимание. Когда лекарь отрезает пальцы, боли почти нет. Словно режут кого-то другого. Другому, наверное, больно, другой криком кричит… Танни сочувствует бедняге: вяло, сквозь дрему. И засыпает по-настоящему.
Чтобы проснуться в бараке для изменников.
Он проводил взглядом Эльзу. Она шла — плыла! — вдоль барачной стены. В стене, сложенной из грубых, плохо ошкуренных бревен, через каждые пять шагов были дощатые двери. За ними располагались такие же каморки, как у Танни. Интересно, сколько в поселке народу? Размен стоил дорого, в зависимости от запросов, но от желающих все равно не было отбою. Правда, большей частью люди приходили летом или осенью. Кое-кто, прослышав о чудодейственном гроте, приезжал к сивиллам за сотни лиг. Эльза, миновав семь дверей, нырнула в восьмую. Говорят, сивилл здесь целая дюжина. Работы хватает всем. Впрочем, назвать «работой» то, что творилось в Янтарном гроте и в госпитале, у Танни язык не поворачивался. Работа — мешки в порту таскать. Или сапоги тачать.
А чудеса творить — это разве работа?
Небо нахмурилось. Безымянный, угрюмый бог, засучив рукава, взял портновскую иглу с дратвой — и принялся деловито зашивать прорехи в тучах. Солнце поблекло, выцвело; скрылось за пеленой облаков. Снег медлил. И сивилла медлила выйти из барака. Танни заерзал на табурете. Здоровенная кружка отвара, да еще кружка воды… Мочевой пузырь напоминал о себе с настойчивостью нищего попрошайки. Нужный горшок, накрытый крышкой — у лежанки, в двух шагах. Но вдруг госпожа Эльза выйдет как раз тогда, когда его не будет у окна? Естество, однако, победило. Был Танни влюблен, или нет, но нужда — она и есть нужда, и сердечная страсть ей не указ. Как мог быстро, мальчик доковылял до горшка. А когда отжурчал и зашкандыбал обратно — услыхал вдалеке неясный шум. Море? Далековато отсюда до моря. Ветер? Ерунда, возразили неподвижные ветви деревьев. Голоса? Точно, голоса! Вроде как толпа — идет-топочет, гомонит, шумит…
Похоже, уйма народу!
Шум приближался, делался громче. Танни встал и охнул, скривившись от боли — отрезанные пальцы еще не зажили до конца. Накатив волной, боль медленно угасла. Танни прижался щекой к холодному стеклу, пытаясь увидеть, что творится в той стороне, откуда надвигался шум. Стекло запотело от дыхания, мальчику пришлось протереть его ладонью.
— А-а-а-а!
Истошный, отчаянный, полный ужаса и смертной муки вопль на миг перекрыл глухой гомон толпы; наотмашь ударил по ушам.
Оборвался.
В королевских покоях царило лето.
Чувствуя, как на лбу выступает частый бисер пота, а подмышки становятся липкими, король Фернандес с трудом дотащился до кресла. Бархат и дуб со скрипом приняли августейшую задницу. «Натопили, — вполголоса ворчал король. — Добро пожаловать в печь…» Внизу, почти неслышимый здесь, бушевал пир. Собаки дрались за кости, жонглеры ловили булавы, а благородные рыцари, пьяные до остервенения, считались обидами. Затем они мирились, щипали грудастых служанок — и снова принимались ссориться. Кое-кто даже потащился во двор, на снежок, чтобы всласть помахать мечом, да упал на полпути и заснул в опилках.
— Зря я столько выпил, — вслух сказал король. — Ноги не ходят…
Ноги и впрямь сделались ватными. Встать из кресла — подвиг. Позвать камердинера? Пусть разденет и уложит спать? Ну его в ад, решил король. Здесь посплю. Едва он сел, охнув с облегчением — ступни исчезли, и щиколотки, и голени до колен. Фернандес хихикнул. Встать — и поплыть к дверям по воздуху, как привидение.
То-то смеху будет…
За окном еле слышно дышала зима. Звук был низкий, дребезжащий; временами он круто поднимался вверх, чтобы спустя мгновение упасть обратно. Королю даже показалось, что в покоях вместе с ним находится Амброз, личный маг его величества. Амброз, когда молчал, вечно держал во рту какую-то стальную загогулину и дергал пальцем язычок. Загогулина ныла, раздражая присутствующих. Фернандес все хотел запретить магу его дурачество, да откладывал на потом. Иди знай, зачем чародею вечное нытье! Запретишь, он и уйдет со двора…
— Ваше величество?
В дверях стоял принц Ринальдо. Стройный, высокий, в роскошном камзоле. Утеха дам и гроза мужей. Славный малыш, подумал король. Я сделал Терезе роскошное дитя. Жаль, Тереза не дожила…
— Отец? — затворив за собой дверь, принц улыбнулся. — С вами все в порядке?
Король посмотрел на сына — и все понял.
«Рановато, — подумал он. — А впрочем… Что, лучше, когда это случается поздно? Когда у тебя выпали все зубы? Когда брюхо принимает лишь овсяную кашицу, жидкую, как душа советника? Мальчик вырос, стал совсем большой…»
— Как? — спросил Фернандес.
Принц Ринальдо раскланялся, будто лицедей в балагане.
— На пиру? — настаивал Фернандес. — Я ел то же, что и все. Мой виночерпий отпивал из моего кубка. Маринованные сливы? Их подали только мне…
Улыбка принца стала шире.
— Кто? — уточнил король.
— Шут, — признался Ринальдо. — Ваш милый дружок Попрыгун. Помните, он изображал вашу собаку. Грызся с псами за объедки. Вы как раз изволили кушать свиной окорок, ваше величество. Попрыгун облизывал ваши жирные пальцы. Вы хохотали. А потом продолжили трудиться над окороком. Вы всегда едите руками, отец. Мать пыталась привить вам хорошие манеры, но не преуспела.
Принц развел руками и исправился:
— Вы всегда
— Верный Попрыгун, — король вздохнул. — Он был со мной в изгнании. Не отходил ни на шаг. Стирал мои подштанники. Веселил в часы уныния. Как тебе удалось подбить его на грязное дело? Мне казалось, он скорее даст разрубить себя на тысячу частей…
Онемение, сжевав колени, взялось за ляжки.
— Вы и не представляете, ваше величество, как легко поддается уговорам человек, у которого две юные дочери! Старшая, кстати, скоро выйдет замуж. Сразу после траура по вам, отец. Муж знатен и пригож, всем на зависть. Младшая, карлица, отправится в обитель, к святым сестрам. Попрыгун бесился от одной мысли, что она стала шутихой. А вы, помнится, настаивали. Вас смешила ее походка.
— Значит, яд? Я убил твоего деда на поединке. Мы дрались топорами.
— Вы — великий воин. С топором в руках у меня не было никаких шансов. Вы нашинковали бы меня, как капусту, и поставили кваситься в бочонке, с клюквой. Ваш отец, а мой дед был таким же. Кстати, всегда хотел спросить… Как умер мой прадед, Эвенбер IV? Тоже от топора?
— Твой прадед утонул. Купался за мысом Бурь…
— Утонул? Я полагаю, в шторм?
— Меня там не было. Но люди говорили о чудесной, безветренной погоде.
— Как же ему это удалось?
— Трудно выплыть, если тебя придерживают снизу за ноги. Знаешь, сколько времени может пробыть под водой опытный ныряльщик? Охотник за жемчугом? Твой дед нанял троих, чтоб наверняка.
— Минуту? — предположил принц. — Две?
Фернандес расхохотался.
— Больше?
— Неважно. Главное, что твой прадед стал утопленником. На его саркофаге изображены раковины-жемчужницы. Что ты велишь изобразить на моем саркофаге?
— А что бы вы хотели, отец? Я весь внимание.
— Кусок окорока в жирных руках. И шутовской колпак.
— Будет исполнено, — кивнул Ринальдо.
— Ты не боишься, что я кликну охрану? У меня еще достанет сил…
— Ваш начальник охраны ждет в коридоре. Он не войдет без моего приказа.
Нельзя сказать, что это удивило Фернандеса. Если уж Попрыгун…
— У шута были две дочери. Что нашлось для уговоров у моего честного Харальда?
— Вы сами сказали, отец. Честь. Если бы я просто хотел занять ваше место на троне, Харальд стал бы первым моим врагом. Он бился с вами плечом к плечу. Трижды был ранен, закрывая вас от неприятеля. Но вы перешли межу, и Харальд склонился к моим речам.
— Какую межу? Я мало плачу телохранителям?
— В этом ваша суть. Деньги, топор, окорок. Остального вы не замечаете.
— Зато ты глазаст. Говори, я еще способен тебя выслушать.
— Почему вы не уничтожили Янтарный грот, отец? Сразу, как только вам донесли о находке сивилл? Или позже, когда стало ясно, что грот делает с людьми? Это ведь так несложно! Послать землекопов: копнуть там, подрыть здесь… И завалить проклятую дыру на веки вечные!
— Зачем?
«Он сумасшедший! — мелькнула мысль. — Жаль оставлять трон безумцу…» Дышать становилось все труднее. В глазах заплясали радужные пятна. Вялыми руками Фернандес начал расстегивать крючки камзола на животе. На это сил хватило. Вся жизнь сосредоточилась в простых движениях: нащупать крючок, вытащить из петли. Если расстегнуть все, станет легче. Нет, не станет. Ладно, для похорон все равно переоденут.
— Во что вы превратили город, отец? Говорят, с возрастом люди становятся дальнозоркими. Вас же одолела близорукость! Знаете, на что вы посягнули, разрешив существование Янтарного грота?
— На что же?
— На слово «калека»! Известна ли вам сила этого слова? Оно ободряет тех, кто здоров. Голодные, нищие, безвестные — люди видят калеку, и понимают, что им есть, за что благодарить судьбу. Что они лучше! Кидая милостыньку безногому, одаряя грошиком увечного, мы не покупаем милость богов. Мы покупаем чувство самоуважения. Дорогой товар по дешевой цене! Вы же отняли гордость у здорового человека. Взамен вы подарили ему унижение.
— Кому? Что ты мелешь!
— Беднякам, у кого нет денег на Янтарный грот; богачам, чьи годы не позволяют воспользоваться Янтарным гротом. Мало того, вы отняли славу у человека мастеровитого. Ваши телохранители завидуют Слепцу Йошке. Незрячий, он нашинкует пятерых гвардейцев раньше, чем они схватятся за мечи. Ваши советники слышать не желают о Сэмюеле Глухаре. Сэм ничего не забывает. Он сводит концы с концами стократ ловчей умелой швеи. Как признать свое ничтожество в сравнении с глухим уродом? Обычный человек стал считать себя калекой, ваше величество. Мы в начале пути, ведущего в пропасть.
— Ты преувеличиваешь.
— В городе полно изменников. Они отбивают хлеб у ваших верноподданных. Если не остановить это, мир перевернется. Вам пора умереть, отец. А для меня пришло время исправить ваши ошибки.
— Каким образом?
Принц встал у окна. Метель улеглась, ночь полыхала серебром. Дворец стоял на холме, моря отсюда видно не было. Зато хорошо просматривался берег реки, закованной в ледяную броню. Голые, черные от холода ивы — старухи-нищенки — мерзли на кручах. Лед отсвечивал синевой, как добрый клинок. На том берегу начиналось поле — чистый лист, готовый к любым письменам. Зайцы и вороны, одинокий всадник… «Пишите, что хотите, друзья мои, — подумал король. — Поземка сгладит. Прощайте, ждите лета…»
— В полночь объявят, что вы умерли от несварения, отец. Вы объелись сливами. Или вы предпочитаете заворот кишок? Еще до возглашения соответствующего указа в городе станет известно, что я, Ринальдо III, всем сердцем ненавижу богомерзких сивилл, уродующих человеческий облик. Что я проклял Янтарный грот, порождение демонов. И что я обожаю моих милых горожан. Лавочники уже выкатили на улицы бочки с вином. В трущобах уйма горячих голов. Отребье пьет без меры. Верные человечки уже нашептывают им верные слова. Утром они бросят хмельную толпу на обитель сивилл, а там и на Янтарный грот. В городе начнется резня: ножи найдут изменников. За день их количество резко уменьшится. Полагаю, вместе с изменниками зарежут сотню-другую невинных калек. Да хоть тысячу! Калеки, ясное дело, станут кричать, что ни при чем, что не бывали в гроте… Глупцы! Кто захочет разбираться: да или нет. Разграбят полсотни зажиточных домишек. Дюжину сожгут. Это пустяки, отец! Когда я велю, солдаты наведут порядок. Кое-кого вздернут для острастки. Изменники будут объявлены вне закона. Их имущество перейдет в казну. Десятая часть — доносчикам. Янтарный грот уничтожат, и жизнь войдет в привычную колею. Я хочу править людьми, какими они были при наших предках. Если существует загробная жизнь, ты увидишь возрождение Тер-Тесета — и признаешь, что я прав.
— Хорошо, — речь давалась с трудом. Онемение колыхалось под сердцем, грозя прервать дыхание. — Если я увижу твою правоту, я явлюсь из пекла и засвидетельствую это. Осталось последнее, сын мой…
— Что, ваше величество?
Онемение превратилось в бесчувственность. Волна плеснула вверх, темным холодом ударила в голову. Кресло разрослось, мертвой хваткой вцепляясь в жертву. Так обвивают добычу щупальца осьминога. Гроб, подумал король. Бархат и дуб. Ну, конечно же, гроб. И все-таки я еще здесь. Фернандес I, прозванный в народе Великолепным, собрал остаток сил и заревел во всю глотку — так, как ревел над телом своего отца, разрубленного топором от шеи до паха:
— Король умер! Да здравствует король!
Ему чудилось: рев сотрясает небо и землю. На деле же Фернандес лишь беззвучно разевал рот. Впрочем, крик или шепот — это напряжение убило его величество быстрей, чем медлительный яд.
Танни отшатнулся от окна. Его трясло, на лбу выступила испарина. Жуткий крик до сих пор стоял в ушах. Что происходит? Не иначе, кого-то убили! Здесь, в обители сивилл?! Не может быть! «Может, — мрачно возразил здравый смысл. — Что, если началась война? Или с гор спустилась разбойничья ватага?»
Зловещий ропот толпы надвигался. Из окна по-прежнему ничего не было видно. От этого делалось еще страшнее. Сидеть и ждать — хуже некуда. Надо бежать! «Ну да, — хмыкнул здравый смысл, тот еще сукин сын. — Бегун из тебя аховый. Помоги Митра на ногах устоять…» Тогда — хотя бы выбраться наружу. Увидеть, что в поселке творится. Спрятаться…
Куда?
Куда-нибудь! В снег зарыться! Переждать…
Шапки у Танни не было. Башмаков — тоже. Только войлочные «топтуны». Возле кровати, на сучке, нарочно оставленном в стене, висела драная кацавейка. Натянув ее, а поверх — овчинный тулупчик, Танни заковылял к двери, хватаясь за стену, и первым делом поймал занозу в ладонь. Зашипел от злости и прикусил язык. Краем зрячего глаза мальчик уловил за окном какое-то движение. По снежной целине, не разбирая дороги, к бараку бежал здоровенный дядька. В руках — тяжелая оглобля, подмышкой — кое-как скатанный ковер. Лицо перекошено от наплыва чувств, волосы стоят дыбом, кожух нараспашку…
Миг, и Танни узнал своего отца.
Снаружи заскрипел снег. Дверь распахнулась, едва не слетев с петель. Весь в клубах морозного пара, отец ворвался в барак.
— Папа! Что там…
— Некогда! Ложись, быстро!
Бросив оглоблю, отец одним движением раскатал по полу ковер.
— Давай, помогу. Не сюда, на угол. Вот так…
Комната, сойдя с ума, стремительно крутнулась — и исчезла. Отец быстро закатал Танни в ковер, подоткнул края. Сделалось темно. В нос набилась пыль, дыхание прервалось. Мальчик отчаянно чихнул.
— Тихо! Я тебя вынесу.
— Папа…
— Молчи! Молчи, ради всех богов и Предвечной Матери!
Танни, дрожа от страха, притих. Отец вскинул его на плечо. Вновь заскрипел снег. В пыльное узилище проникла струйка воздуха — зимнего, студеного. Край ковра слегка отогнулся. Дышать стало легче. При каждом торопливом шаге отца Танни немилосердно встряхивало, но он терпел без звука. Если отец сказал: «Молчи!» — он будет молчать.
Отец знает, что делает.
Надвинулся гул голосов. Снова раздался крик — кричала женщина.
— Папа! Эльза, сивилла! Спаси ее!
— Заткнись! — страшно прорычал отец над самым ухом. И, понизив голос, зашептал едва слышно: — Молчи, сынок! Молчи! Убежала твоя Эльза, ничего с ней не сделают! Нам бы самим ноги унести… Ты, главное, молчи, прошу тебя!..
И отец взревел так, что у Танни даже сквозь ковер заложило уши:
— Бей погань! Бей изменников!
— Бей! — радостно подхватили рядом.
— Бей уродов!
— Смерть ведьмам!
— Жги!
Вокруг орали, смеялись. Что-то трещало, грюкало. Женский крик затих. В ковер просочился запах гари. Танни едва не закашлялся. Сердце так грохотало в груди, что мальчик был уверен: его слышно в городе. Молчи, не молчи… Госпожа Эльза! Отец просто хочет его успокоить! Он не знает, что с сивиллой. Светлая Иштар, помоги, защити! Пусть Эльза спасется! Ведь это не она кричала. Точно, не она! Другая…
— В грот! Все в Янтарный грот!
— Разнесем гадское логово!
— Спалим!
— В грот!
— В грот! — подхватил отец. — Бегом, парни!
Скрип снега, топот ног, крики…
Похоже, отец потихоньку отстал от толпы и теперь шел в другую сторону. Танни не сообразил, в какой момент вопли начали удаляться. Он не видел разгромленного, горящего госпиталя. И хорошо, что не видел. Снег, еще утром девственно-чистый, истоптала сотня ног. Белое покрывало зимы пятнали отвратительные проплешины: гарь, кровь… Полыхали бараки. Натужно чадил масляной копотью, отказываясь разгореться как следует, каменный дом в центре поселка. Искалеченный, разоренный, с дверьми, сорванными с петель, с выбитыми окнами, дом сопротивлялся до последнего — если не озверевшей толпе, то хотя бы огню. На ступеньках у дверей лежал труп женщины: глаза выколоты, живот вспорот. В сугробах, в дверях бараков, на протоптанных дорожках скорчились другие тела. Сивиллы, изменники… Тем, кого прикончили сразу, размозжив череп молодецким ударом, повезло. Остальные умирали скверным образом. Неходячие сгорели заживо в бараках. Поселок опустел. Мертвецы, огонь и смрадный дым. Опьянев от крови и безнаказанности, толпа валила к Янтарному гроту — довершить начатое.
И лишь один человек, укрывшись от погромщиков в лощине, спешил сейчас к городу, время от времени поправляя на плече тяжелый ковер. Уж если жечь и громить — почему бы заодно не поживиться? Невелика добыча — ковер, но какая есть. Кто раньше подсуетился — тот и прихватил чего получше. Не возвращаться же домой с пустыми руками?
В городе буйствовали мародеры. Отец Танни очень надеялся, что человек с ковром на плече не вызовет у них лишних вопросов. Сегодня он впервые благодарил судьбу за то, что стал грузчиком.
Иначе не донес бы.
— …молчи и слушай. Понял? Ты как там?
Танни не ответил. Лишь громко шморгнул носом, давая отцу знать: с ним все в порядке, не задохнулся. Скрип снега под ногами. Тяжкое дыхание отца. Больше — ничего. Они остались одни.
— Наш король умер.
Танни беззвучно ахнул. Ему казалось, что король вечный.
— Объявили — сливами объелся. Желудок не сварил. А я так думаю: отравили его, короля нашего. Сыночек любимый и отравил. Только ты молчи, понял! Молчи. Я говорить буду, пока тут пусто.
Противореча собственным словам, отец на долгое время умолк. Скрип-скрип, скрип-скрип. Кар-р-р! — ворона. Далеко, еле слышно…
— Теперь у нас королем Ринальдо. Ринальдо Третий, значит. Новое величество еще с ночи, вместо чтоб траур по батюшке объявить, велел в город бочки с вином выкатить. Пей, рванина, задарма! И глашатая возле каждой бочки поставил…
Отец снова замолчал, переводя дух.
— Он, король Ринальдо, лишает своего покровительства богомерзких сивилл! Не по нутру ему, что гнусные бабы людей калечат. А калеки те у здоровых хлеб отнимают. Не будет королевской милости и этого… благоволения сивиллам и изменникам. А будет благоволение людям честным, работящим и богобоязненным. Тут люди честные и богобоязненные уже все сами раскумекали. Королевские бочонки очень ума прибавляют. «Бей сивилл! Бей изменников! Не дадим у себя хлеб отбирать! Король за нас!» Короче, началось…
Скрип-скрип, скрип-скрип…
— Я и сам на шармачка выпил. Чего уж там? Потому не сразу и смекнул, к чему дело идет. А как смекнул, бегом к тебе. Ковер по дороге прихватил… Хватило ума, хвала Митре! Там дом громили, говорят, главного по размену. Вроде как не сивиллы, а он тут всем заправлял. Правда, нет — кто теперь узнает? Я ковер и взял. Все тащили, ну и я… Мне ж он позарез нужен был! — в жизни не бравший чужого, отец виновато оправдывался перед сыном. — Иначе я б тебя не вынес. Обоих порешили бы. А ковер… Что ковер? Все тянут, никому дела нет. Вот до дому доберемся, спрячем тебя… Пересидишь, пока не уляжется. Ты молчи. Молчи, главное! Я что? Ковер, вот, добыл, домой несу, знать не знаю ни про каких изменников… Понял?
Танни снова шмыгнул носом: понял, мол.
— Молчи, брат. Тогда заживем. Город скоро.
Спереди, оттуда, куда спешил отец, надвинулся и окреп многоголосый хор. Тысячеглавое чудище топталось, слепо тычась в городские стены, как в ограду узилища; пьяно бормотало, всхрапывало — и все говорило, говорило о непонятном само с собой.
На потного, умаявшегося здоровяка с ковром на плече никто не обратил внимания. Безумный взгляд, распатланная шевелюра, винный перегар изо рта. Сегодня таких в городе — считай, собьешься. «Потерпи, сынок, — шептал отец, когда рядом не было людей. — Скоро дома будем…» Он добрался до окраины портового района, когда путь перегородила очередная, разгоряченная вином толпа. Отец на миг остановился в нерешительности — может, свернуть в переулок, обойти? Этот миг его и погубил.
— Эй, богатырь! — окликнул грузчика ражий детина. Лихо сбил на ухо суконную шапку: — Чего тащишь?
Десятки взглядов уперлись в отца Танни.
— Ковер себе добыл. Ослеп, что ли?
— Бросай этот хлам! Айда с нами!
— Изменников бить!
— Так побили уже всех, вроде…
— Ха! Их знаешь, сколько!
— Попрятались, отродья!
— Найдем!
— Бросай, давай!
— Да я домой…
— А с чего это у тебя ковер поперек себя шире? — вдруг прищурился детина. — Что прячешь, богатырь?
— Твое какое дело? Ковер, и ковер.
— А в ковре?
— Бабу умыкнул?
— Изменницу!
— Сам отпялить вздумал?
— Делись, скряга!
— Нет там никакой бабы!
— А ну, покажь!
Толпа загудела. Детина ухватился за край ковра, потянул к себе.
— Не трожь!
— А то что? — осклабился детина. — Насмерть зацелуешь?
Ответ не заставил себя ждать. С ковром на плече, без ковра, силы отцу Танни было не занимать. Кулак-молот вбил детине ухмылку в глотку — вместе с зубами и брызнувшей кровью. Детина рухнул наземь. Оглушенный, как бык на бойне, он лежал, раскинув руки, и не подавал признаков жизни. Рот — кровавая дыра, нижняя челюсть вывернута…
Край ковра, старательно подоткнутый отцом, распахнулся. Взору погромщиков открылись забинтованные ступни Танни.
— Изменник! — взвизгнул кто-то.
— Оба — изменники!
— Бей!
Однако толпа медлила: участь поверженного детины мало кого прельщала.
— Беги, Танни! Беги!
Пыльная мгла закружилась, Танни ощутил, что катится по земле. В лицо, ослепив, ударил свет. У щеки возник припорошенный снегом, мерзлый булыжник. Выше — часть стены с растрескавшейся штукатуркой.
— Беги!!!
Бежать Танни не мог. Он пополз — сжав зубы и плача от бессилия, от проснувшейся боли в отрезанных пальцах. Позади орали, ухали, хекали. Отец держался до последнего, как тот упрямый дом в поселке. Дарил сыну призрачный шанс: уползти, забиться в щель, спрятаться, пересидеть… На самом деле у Танни не было шансов. Ни огрызочка. Но он все равно полз, обдирая в кровь озябшие ладони. Время остановилось. Он не оглядывался, он ничего не видел впереди, отвоевывая у мостовой жалкие пяди — крохотные кусочки жизни. Дорогу загородил труп. Мертвец лежал лицом вниз; из затылка торчал кованый костыль. Зрение вернулось; Танни заорал, откатился в сторону. Попытался встать, хватаясь за стену руками, уже не чувствующими боли. С третьей попытки это ему удалось. Позади торжествующе взревела толпа. Был отец, и весь кончился. Да и сыну осталось жить — раз-два, и хватит.
— Эй, сучёныш! Далеко собрался?!
Со скоростью черепахи Танни ковылял прочь. Переставить ногу, ступая на пятку. Еще раз, с другой ноги. Продвинуть руки на локоть дальше. Поймать равновесие. Снова переставить ногу. Весь мир, весь краткий остаток существования сосредоточился для мальчика в этих простых, но таких важных действиях.
— Ну ты скороход!
— Ножки не держат?
— Лови, ублюдок!
— Н-на!
В стену ударил камень. Второй — острый обломок, пущенный умелой рукой — без жалости врезался Танни в ухо. Голова взорвалась черной, оглушающей болью. Ноги подкосились, мальчик упал, не успев выставить руки. Лязгнули зубы, что-то отвратительно хрустнуло. Рот наполнился горячим и соленым вперемешку с какими-то камешками. По щеке и шее текло: липкое, теплое. Ухо дергало калеными щипцами. Голова гудела, перед единственным глазом плясали огненные звезды. Танни снова пополз, больше не пытаясь встать. Рядом в землю били камни; один угодил мальчику в бедро. Танни дернулся, но не остановился.
— Ползи, змееныш!
— Спорим, с трех камней уложу?
— Хрен тебе! Он живучий…
Зрение прояснилось. Танни увидел башмаки. Крепкие, хотя и ношеные башмаки из воловьей кожи. Пряжки — серебро; толстая, тройная подошва. В таких можно сотню лиг отмахать — и хоть бы хны. Вот какие башмаки, оказывается, носит смерть. Ну да, ей ходить много доводится…
Мальчик зажмурился, ожидая удара. Нет, смерть медлила. Тогда он открыл глаза и с усилием сел. Над ним возвышался старик. Лицо — в складках и морщинах, похожих на ножевые порезы. Неправильное лицо. Казалось, его слепили из двух разных половинок. Морщины справа были не такие, как слева. Из пещер-ноздрей вырывался пар, словно там прятался дракон, готовясь извергнуть сноп пламени. Лоб старика закрывала кожаная повязка, поверх которой была надвинута шляпа с широкими полями. От мороза старика спасал кожух — длинный, до пят; на плече висела дорожная сумка.
— Живой? — равнодушно спросил старик.
И раздвоился.
Второй старец выглядел древнее развалин замка Трех Лун. Он опирался на пастушью клюку. Шляпу высоченный дедуган держал в свободной руке. И как он себе лысину не отморозит? С неба вновь начало сыпать. Налетая порывами, ветер швырял в людей колючую белую крупу. Снежинки таяли на лету и испарялись без остатка, не достигая блестящей лысины старца. Обрывки мыслей бестолковой сворой метались в голове Танни. Голова раскалывалась от боли, в ушах нарастал звон. Старики, развалины замка, волшебная лысина — что угодно, не важно! Рассудок защищался, как мог, отгораживаясь от единственного, что сейчас имело значение. Жизнь и смерть. Краткая жизнь и скорая смерть. Взгляд, вторя беготне мыслей, метался от одного старика к другому. Мальчик ничуть не удивился, когда в какой-то миг стариков стало трое. Третий соткался из снежной завирюхи и без слов встал рядом. Худой, хмурый, в плаще с капюшоном, надетом поверх куртки из оленьей шкуры. На поясе — узкий меч, за поясом — три кинжала разной длины.
Старики молчали, перегородив улицу.
В двадцати шагах от них грозно ворчала толпа.
— Эй, чего встали?
— Проваливайте!
— Сами ублюдка добейте! Разрешаем!
Старики молчали.
— Защитнички!
— Песок сыплется!
— Валите, пока мы добрые!
— Не то мы вас за компанию…
Ропот толпы придвинулся, заполнив улицу. Глаза самого древнего из старцев вдруг сделались пронзительно, невозможно голубыми. Воздух вокруг него задрожал, потек зыбким маревом, как над дорогой в летний день. На Танни отчетливо пахнуло жаром. Кожаная повязка на лбу другого старика задымилась, вспыхнула — и осыпалась наземь хлопьями черного пепла. Во лбу человека мерцал, сверкая пурпурными сполохами, огромный карбункул, по краям оплетенный сетью вздувшихся жил, словно щупальцами спрута.
Третий старик извлек из ножен меч.
— Бей! — крикнули из толпы.
Камень устремился в полет. Булыжник несся в лицо древнейшему из старцев. Ослепительная вспышка зарницей высветила серые стены домов — и Танни наконец провалился в спасительное небытие.
Цепочка следов тянулась по белому савану снега, словно грубый изнаночный шов. То и дело сивилла оглядывалась на бегу, с ужасом понимая: следы не спрячешь. Они выдадут Эльзу с головой. Разве что озверевшая толпа, увлеченная погромом, не обратит внимания на одинокую стежку. Шаткая, страшная надежда: купить себе жизнь ценой чужих смертей. «Что я могла сделать? — спросила Эльза себя. И ответила с обреченностью загнанного зверя: — Ничего…» Ей просто повезло: она увидела погромщиков раньше, чем они ее. Замерла, окаменела, глядя, как распинают на снегу сестру Оливию. Гогочут, срывая с жертвы одежду, спешат подмять, навалиться, торопят друг друга, и холод насильникам не помеха… «Приступ, — отстраненно думала она, следя за Оливией. — Сейчас у меня начнется припадок.» Нет, приступ медлил. Оцепенение разжало пальцы-клещи; дрожа всем телом, Эльза отшатнулась за угол барака. Бросилась прочь, не разбирая дороги. Позади кричала Оливия — хрипло, бессмысленно. Крик бил в спину, толкал вперед и вперед. Когда он смолк, Эльза из последних сил ускорила бег, по колено проваливаясь в рыхлый снег.
В бараках остались люди. Живые. Еще живые. Надо было как-то предупредить их. Но горло свело спазмом. Сивилле едва удавалось протолкнуть в легкие порцию морозного воздуха. Она не виновата! И не вернется, хоть разверзнись твердь под ногами. Обитатели бараков наверняка слышали крик Оливии. Возможно, кто-то сумел спастись…
Тяжело дыша, Эльза остановилась. Обернулась, согнувшись в пояснице и упираясь руками в бедра. Колотье под ребрами усилилось, причиняя боль. Госпиталь скрылся из глаз. Лишь над складками зимней шубы, укрывшей землю, вздымались в небо грязные хвосты дыма. Уходили в вышину, вливались в хмурую серость туч — низких, равнодушных. Словно в одночасье вернулись Древние Времена, когда, если верить сказаниям, людей приносили в жертву сотнями. Жирный дым бесконечных гекатомб надолго скрывал солнце от взоров оставшихся в живых.
Людей — если убийц и насильников можно назвать «людьми» — видно не было. Погони — тоже. Неужели удалось уйти? Сивилла замерла, прислушиваясь.
— …ро-о-от! — долетел от госпиталя нестройный рев.
— …тарны!..
И, уже отчетливее:
— …в грот!
Они идут в Янтарный грот! Оглядевшись, Эльза поняла: ноги несут ее туда же. К чудесной пещере, дарившей сивиллам видения, а калекам — новые, небывалые возможности.
След! Теперь погромщики точно увидят ее след!
Правее, в стороне от невидимого отсюда Янтарного грота, карабкались ввысь уступы базальтовых утесов. Темнели мрачной грядой, резко контрастируя с вселенской белизной, затопившей мир. Не в силах удержаться на гладком камне, снег с шелестом стекал по исполинским ступеням каскадами пушистого водопада. Нет снега — нет следа. Добраться до скал, затеряться в каменных лабиринтах…
Там ее не найдут.
Она достигла подножия скал в тот момент, когда орда погромщиков вывалила на пологий гребень холма. Снег лишал Эльзу шансов на спасение. Лишь слепой не заметит муху в миске сметаны! Но Митра сегодня был в духе: она успела. Забилась в ближайшую расщелину, замерла, желая слиться с мерзлой громадой. Томительное ожидание сомкнулось над Эльзой, как вода над утопленницей. Многоглавый дракон в раздумьях топтался на холме. Качнулся, рыкнул — и двинулся прежним путем, к гроту.
Сивилла перевела дух. Минутой позже она принялась неумело карабкаться вверх по расщелине, цепляясь за стылые края трещин. Замерзшие пальцы едва слушались; левую ногу свела судорога. Пришлось ждать, пока ногу отпустит, скорчившись на крохотном уступе. Эльза прижалась к скале всем телом, боясь упасть. Будь подъем круче — непременно сорвалась бы. Вскоре она выбралась на другой уступ, широкий и плоский. На краю громоздились угловатые валуны — словно кто-то нарочно выстроил примитивную стену, намереваясь держать здесь оборону. Скорее всего, так оно и было. Кто и когда соорудил это странное укрепление, оставалось загадкой, и разгадка интересовала Эльзу в последнюю очередь.
На четвереньках подобравшись к краю, сивилла осторожно выглянула из-за стены.
Толпа преодолела узкий каменный «мост» через ущелье. Люди стояли у черного зева — входа в Янтарный грот. Один за другим вспыхивали факелы. Подбадривая друг друга криками, погромщики редкой цепочкой начали втягиваться внутрь. Тьма озарилась охристыми бликами. Глухо звучали голоса, дробясь отголосками эха. Они долетали даже сюда, на другую сторону ущелья. Отсветы пламени то угасали, то разгорались ярче, голоса превратились в утробный гул, несущийся из недр пещеры. Казалось, заговорил сам грот. Часть погромщиков топталась снаружи, не решаясь войти под своды. Их дружки задерживались.
Что они делают в гроте?
Пытаются уничтожить святыню?!
В ответ на немой вопрос сивиллы из грота раздался протяжный, трубный вопль. Ни человек, ни зверь не могли издать подобного звука. Так, наверное, возопил бы от боли и гнева оживший камень! У женщины перехватило дыхание. Погромщики тоже замерли; попятились, вжав головы в плечи…
Отсветы факелов замигали. Провал входа ослепительно вспыхнул, из недр горы извергся поток янтарного пламени. Нет, не пламени — чистого, яростного света! Впору было поверить, что в пещере взошло солнце. Наклонный столб света, похожий на рухнувшую колонну, уперся в уступ, на котором притаилась Эльза. Сивиллу обдало жаром, как из раскаленной печи. Темно-медовые лучи пронзили тело. Женщина ощутила себя сделанной из стекла: прозрачной и хрупкой до звона.
А потом она раздвоилась.
Одна Эльза по-прежнему пряталась на уступе, выглядывая из-за рукотворной стены. Другая же чудом оказалась внутри Янтарного грота. У второй Эльзы были тысячи глаз и ушей, и еще какие-то, неведомые доселе, органы чувств. Подобные изменения, только слабее, она переживала в дивных видениях, что навевал грот. Всем телом — кожей, мышцами и сухожилиями, костями и внутренностями — она ощущала движение, пространство вокруг себя, тончайшие вибрации живого и неживого, и того, что колебалось на тонкой грани между ними. Она видела, слышала, чуяла, как мечутся в ужасе человеческие тела. Погромщики с отчаянием смертников, бегущих с эшафота, стремились к выходу, прочь из ловушки, в которую сами себя загнали. Впрочем, тела их уже не были до конца человеческими. Они плавились, подобно разогретому на огне воску; текли, стремительно меняясь. Рты, распяленные в крике, раскрывались зубастыми бутонами влажной плоти; руки выворачивались под безумными углами, покрывались змеиной чешуей, обретали гибкость щупалец; ноги в мгновение ока обрастали клочковатой шерстью — колени выгибались назад, кожу башмаков разрывали кривые когти…
Несчастные бежали, ковыляли, ползли, спеша покинуть коварный грот. Мало кому было суждено добраться до выхода. Одни мухами увязли в предательском янтаре, податливом и клейком, как мед. Другие спотыкались, падали и бессильно барахтались на полу. Искаженные конечности больше не держали людей. Хрупкие кости ломались под весом тела, а мышцы лишь конвульсивно сокращались, выйдя из повиновения. Грот сиял мириадами свечей. Грот гудел рассерженным пчелиным роем, и каждая пчела была размером с быка. На полу чадили факелы. Погромщикам удалось кое-где расплавить янтарь, покрывавший стены пещеры, покорежить его кирками и молотами, сломать дюжину сталактитов и сталагмитов. «Он заращивает раны, — сивилла думала о гроте, как о живом существе. — Он защищается…» Мало-помалу гул, исходивший из недр горы, начал затихать, медовое свечение — меркнуть. В какой-то миг сивилла испугалась: что, если она навеки останется
Впрочем, были ли они людьми до того, как их тела изменились?
Ее услышали, вновь сделав единой. Эльза моргнула, приходя в себя. Цельность не принесла успокоения. От сивиллы осталась лишь жалкая часть, нелепый обрубок: полуслепой, оглохший, бесчувственный. Свет, льющийся из грота, стремительно гас. Жар исчез; вернулся мороз, злорадно швырнул в лицо горсть ледяных иголок. Из грота выползали жуткие, исковерканные существа. Те, кому посчастливилось добраться до выхода, гибли под ударами дубин и топоров своих недавних товарищей, ждущих снаружи.
— Сдохни, тварь! Сдохни!
— Это я, Нед! Помоги…
— Умри, отродье!
— Не надо…
— Бей!
— Гляди, вон еще лезут…
— Проклятое место!
— Бежим отсюда!
— Помогите…
Уцелевшие погромщики, толкая друг друга, бросились через скальный мост — прочь от пещеры, где люди превращаются в богомерзких страшилищ. Кого-то сбили с ног, бедняга полетел вниз. Истошный крик бился о стены глубокого ущелья. Удара о камни никто не услышал — просто крик вдруг оборвался. Вскоре у грота не осталось никого. Лишь копошились в снегу двое-трое недобитых уродцев, что-то смутно двигалось внутри пещеры, да один из изувеченных с упрямством насекомого полз по мосту, загребая снег руками-клешнями и короткими ногами, ступни которых превратились в ласты, черные и кожистые…
Сивилла привалилась спиной к изгрызенной ветром стене. Тебя не станут искать, сказала она себе. Сюда не сунутся после рассказов уцелевших. Ты спаслась. Ты даже видела кару, постигшую убийц. Довольна? Теперь со спокойной душой замерзни здесь, среди камней и снега. Эльзой овладела апатия. Сестер убили; изменников убили тоже. В чем их вина? В том, что хотели жить хоть капельку лучше? Что пожертвовали ради этого собственным телом — единственным, с чем любой человек приходит в мир? Все, кого знала Эльза, кто заменял ей семью, были мертвы. Госпиталь разорен и сожжен. Янтарный грот сделался смертельно опасен. В город ей хода нет. Бежать? В Сегентарру, Равию, Трипитаку… Без еды, без денег, по бездорожью. Ночевать под открытым небом, в то время, как морозы лутуют…
Далеко ли уйдешь?
А даже если выживешь — что ты будешь делать в Равии или Кхалосе? Без Янтарного грота ты — никто. Много ли умеешь, Эльза? За больными ходить? Телом торговать, пока молодая? Не лучше ли замерзнуть в скалах? Или войти в грот, умолить: переделай! Перевари! Преврати в тварь безмозглую, вмуруй в янтарь…
По щеке потекла слеза. Жаркая в первый миг, она быстро остывала. Эльза разозлилась. На себя, на свою слабость, на мир, проклятый сверху донизу. Дура! Тебе что, неясно дали понять: твой час еще не пробил! Для чего светлая Иштар хранила тебя, неблагодарная? Чтобы ты легла и замерзла? Сивилла поднялась, отряхнула снег. Первым делом надо найти убежище. Развести огонь, перевести дух. Вернуться в разоренный госпиталь? Вряд ли в поселке задержался кто-то из погромщиков. В госпитале удастся найти еду, запастись теплой одеждой…
От одной мысли о возвращении на пепелище живот сводило мучительной судорогой. Эльза притопнула, желая согреться; огляделась по сторонам. Она прекрасно понимала, что тянет время, не в силах решиться. Увидеть обезображенные трупы сестер, не имея возможности достойно их похоронить? Оставить воронам на расклев, собрать все ценное — и уйти прочь, перечеркнув былую жизнь?
К этому она была не готова.
Взгляд раз за разом возвращался к странной угольной тени, едва различимой на черноте базальтовой стены. Тень почти сливалась с камнем. Но камень отблескивал в рассеянном свете дня, а тень была аспидно-матовой. Эльза шагнула ближе. Перед ней открылся узкий провал, ведущий вглубь скалы. Вход располагался строго напротив Янтарного грота, по другую сторону ущелья. Увидеть его снизу было невозможно. У меня нет ни факела, ни огнива, подумала Эльза. Что, если в скале прячется червь-людоед? О существах из подгорного мира ходят сотни мрачных легенд. С другой стороны… Не ты ли хотела лечь и умереть? Передернув плечами, Эльза решительно шагнула в темноту. Будь, что будет! Светлая Иштар защитит ее. А если нет, и она станет пищей для пещерного чудища…
Значит, такова ее судьба.
Поначалу свет, тусклый и серый, позволял различать дорогу. Потом узкий ход свернул влево, и зрение сделалось бесполезным. Сивилла двигалась на ощупь, пробуя ногой пол, чтобы не оступиться в пропасть, и ведя ладонью по сухой, на диво гладкой стене. Содрогаясь от страха, Эльза вся сжималась в комок: сейчас в руку вопьется жало ядовитой гадины! Время от времени она замирала и вслушивалась, затаив дыхание. Тишина: мертвая, абсолютная. Как будто Эльза уже умерла. Мрак чернильным воском залепил уши, гася звуки. От беззвучия на сивиллу мало-помалу снизошло удивительное спокойствие. Она будет идти, пока хватит сил. Или пока не придет…
Куда-нибудь.
Вскоре тьма принялась рождать зрительные фантомы. Искры и огоньки сплетались в тусклые узоры, чтобы расточиться без следа. Стоило моргнуть, и наваждение исчезало; мрак пещеры вновь обретал однородность. Но спустя дюжину ударов сердца фантомы возвращались. Один был настырным: едва заметный блик, робкий намек. Эльза моргала, но упрямец не пропадал, а, напротив, становился ярче и отчетливей. Сивилла едва удержалась, чтобы не броситься вперед, как умалишенная. Не хватало еще свернуть себе шею на последних шагах.
Вдруг это ловушка для торопыг?
Глаза привыкли к темноте. Теперь хватало малой толики света, чтобы видеть неровности пола и плавный изгиб стены. Еще немного, и ход кончился, выведя Эльзу в зал правильной формы. Она словно оказалась под куполом подгорного храма. Ровный круг пола — добрых сто шагов от стены до стены. Над головой — каменный свод, весь в известковых потеках и наростах. В вышине сочилась тусклой мутью троица отверстий — «световых колодцев». Попади сюда Эльза при других обстоятельствах, она бы тихо ахнула от восторга, пораженная открывшейся ей картиной. «Бороды» и наплывы под куполом переливались бирюзой и аквамарином, палевым жемчугом и перламутром, охрой и лимонной желтизной. Нерукотворные пилястры, «гребенки» и «щетки» из драгоценных игл, известковые «соломинки» и монументальные сталактиты образовывали ансамбли, при виде которых любой зодчий удавился бы от зависти. С пола навстречу им тянулись заросли сталагмитов. Дальше, как на постаменте, возвышалась полированная временем громада — чудище выгибало спину и скалило пасть, где сверкали острые зубы кристаллов.
Звон капели и журчание подземного ручья звучали под сводами зала органной музыкой, вплетая живой трепет в безмолвно застывшую симфонию камня.
Увы, измученной сивилле было не до красот. В зале оказалось теплее, чем снаружи. Эльза почувствовала, что вспотела. Она уловила легкий ток воздуха — не сквозняк, готовый выстудить тебя до костей, а медленное движение, несущее свежесть. Убежище? По крайней мере, здесь не свирепствует мороз, и есть вода.
Заново, теперь уже внимательно, Эльза осмотрела зал. Вспомнились наставления старшей сестры: «Изгоните мысли. Изгоните желания и ожидания, надежды и страхи. Уподобьтесь озеру в тихую погоду, когда малейшая рябь не тревожит его поверхность. Не ищите, не вглядывайтесь, не ждите. Смотрите — и отражайте. Откройте разум, как дверь; позвольте завтрашнему дню войти…» Так сивилл учили видеть будущее, скрытое во мраке. Мрак грядущего, мрак подземелий… Мысли угасли. Боль ушла. Страх сбежал. Ожидания расточились. Надежды истаяли утренним туманом. Сивилла повернула голову, зная, что поступает единственно верным образом — и увидела.
В пасти чудища лежал чужеродный предмет.
Чтоб дотянуться до футляра из тисненой кожи, ей пришлось встать на цыпочки. Эльза едва не поранилась об острые клыки монстра — кристаллы аметиста. Страж пещеры не желал расставаться с добычей. Нога поехала по скользкому «постаменту», и сивилла чуть не свалилась на частокол сталагмитов. Со второй попытки ей все же удалось завладеть футляром. Эльза осторожно сползла с постамента и встала в центре зала, под отверстиями в куполе. Полой полушубка отерла влагу — и с замиранием сердца взялась за бронзовые застежки, инкрустированные янтарем. Два щелчка слились в один. Футляр раскрылся. Внутри покоился свиток пергамента — залитый воском, перевязанный витым шнурком с печатью синего сургуча. Оттиск на печати был знакомым: глаз с вертикальным зрачком, в обрамлении змей. Печать госпиталя, дарованная сивиллам королем Фернандесом. Без колебаний Эльза сломала печать и развернула пергамент. Несмотря на воск, свиток пострадал от влаги. Края строк расплылись фиолетовыми разводами, но прочесть написанное было можно.
Ниже стояла дата. Десять лет назад. Год спустя после того, как источник священного дыма был погребен под обвалом.
Этот же обвал обнажил вход в Янтарный грот.
В трех дубовых, окованных позеленевшей медью ларях — их Эльза нашла в указанном месте — хранилось целое богатство. Все, что нужно, и даже сверх того. Вопреки всему старшая сестра надеялась, что уцелевших окажется больше.
Часть продуктов была безнадежно испорчена. В муке копошились жирные белесые червяки с черными головками. От ячной крупы осталась прогорклая труха — тут постарались вездесущие жучки-долгоносики. Часть сухарей сожрали крысы, или кто здесь водился. Зато сушеные лещи сохранились отлично, задубев на манер ригийских мумий. С трудом разломив рыбину, Эльза убедилась, что внутри нет ни личинок, ни черной гнили. Пах лещ так, что рот сразу наполнился слюной. Еще кое-какая провизия уцелела в коробках из серебряного сплава, запаянных оловом. Эльза слышала, что такие коробки берут с собой путешественники, отправляясь за море. Нашелся чугунный котелок, и миски. Вскоре нехитрое варево булькало на костре. Прежде, чем приступить к трапезе, Эльза вознесла молитву Иштар. Благодарила за избавление, молилась за погибших сестер. В особенности — за старшую сестру Корделию. Пусть их души обретут вечную радость в Небесных чертогах!
Ела она аккуратно, как в обители. Очень хотелось наброситься на еду голодной волчицей, давясь, обжигаясь и чавкая. Но ее учили сохранять достоинство в любых обстоятельствах. Достоинство — для себя, а не для окружающих. Поев, Эльза вымыла посуду в ручье, как смогла плотно закупорила вскрытые коробки. В одном из ларей обнаружились три одеяла из верблюжьей шерсти, покрытые джамадийскими орнаментами: черно-красные ромбы, цветы и птицы на «песочном» фоне. Отыскав местечко посуше, сивилла постелила два одеяла, укрылась третьим…
Дар прорезался у Эльзы в шесть лет.
Точнее, в шесть ее начала трепать падучая, и родители отвели дочь к лекарю. Лекарь в деревне пользовался уважением. Он исцелял запор и золотуху, чесотку и лишаи, вправлял мослы и мазал раны вонючим снадобьем. Но чем лечить девчонку, которая может ни с того ни с сего грохнуться в лужу и дико завыть, выгибаясь дугой, закатывая глаза и захлебываясь пенной слюной?
Признаться в собственном невежестве — удар по репутации.
— Три части козьего молока на одну часть крепкого отвара чабреца. Две ложки липового меда. Подогреть и давать по одной кружке три раза в день…
Лекарь рассудил, что вреда от снадобья уж точно не будет. И поначалу оказался прав. Кружка, выпитая на завтрак, пошла хорошо. Эльзе даже понравилось. Обеденную кружку она извергла обратно, едва встав из-за стола. Вместе с вкуснющей кашей, которую перед этим наворачивала за обе щеки. Было обидно до слез. А поздним вечером девочку скрутил жесточайший приступ, едва она сделала два глотка из третьей кружки.
— Все ясно! — важно изрек целитель. — Порча, а то и сглаз. Это, уважаемые, не по моей части. Обращайтесь к колдуну.
— Что ж сразу не сказал?! — возопили родители, обуянные праведным гневом. — Дитё от твоей дряни чуть не окочурилось!
Лекарь воздел палец к небесам:
— Проверку учинял. Теперь точно вижу: к колдуну!
Своего колдуна в деревне не водилось. Пришлось ехать в город. Колдун, по-городскому маг, жил на окраине, в башне о пяти этажах. Такой высокой постройки Эльза в жизни не видела, и разинула рот от изумления. А потом принялась хихикать: кривоватая башня напоминала растущую из земли свиную ногу, увенчанную раздвоенным копытом. Сходство усиливала моховая щетина, которой башня обросла аж до третьего этажа.
Маг был не старый, но вид имел затрапезный. Лиловая мантия, вся в жирных пятнах, больше смахивала на засаленный халат. Грязные волосы свалялись в колтуны, падая на плечи неопрятными сосульками. Мятая кожа, мешки под глазами… Он все время что-то жевал, говорил невнятно, смотрел мимо. В какой-то момент взгляд его остановился на Эльзе — и вцепился двумя рыболовными крючками. Лицо мага отвердело. Он подобрался, как кот при виде мыши. Голос зазвучал жестко и властно, отдаваясь под сводами башни гулким эхом.
— Она говорит во время приступов?
Он обращался к отцу, но смотрел на Эльзу.
— Нет, господин. Только воет волчицей. Страшно так…
— Совсем ничего?
Отец лишь покачал головой.
— А после приступов долго в себя приходит?
— Ох, долго, господин! Бывает, целый день пластом лежит. Спит, бредит…
— Бредит? — маг потер руки, как пьяница в предвкушении доброй выпивки. — И в бреду разговаривает, верно?
— Верно, — закивал отец. — Болтает, пигалица.
— И что же она в бреду… м-м-м… болтает?
— Да что ж может дитё сущеглупое в бреду нести? Ерунду всякую…
— Это уж я сам разберусь! — отрезал маг. — Давай, вспоминай. Если, конечно, хочешь дочери помочь.
— Да я… сразу и не упомнишь… — растерялся отец. — Про огонь бормотала… Плакала! Горит, мол, бегите…
— Пожара в округе после этого не было?
Отец наморщил лоб, вспоминая.
— Был! Точно, был! Через седьмицу у Джока-строгаля сарай ночью занялся. Жарища стояла, вот оно и полыхнуло. А тут ветер… Пять дворов выгорело. У Джока меньшие, близняшки, в дыму задохлись…
— Замечательно!
Отец вытаращился на колдуна.
— Это я не о пожаре, любезный, — исправился маг. — Детей жалко, спору нет. Я о другом, не бери в голову. Что еще твоя дочь в бреду говорила?
— Да я мало что слышал, господин. С ней жена больше… А, вот! Заглянул раз, а она как вскочит! И ко мне. Вцепилась — не оторвешь! Верещит: «Не езжай, папка, на ярманку! Зарежут тебя!» Я гляжу, а глаза у нее закрыты. Меня аж жуть пробрала. «Спи, — говорю, — доця! Не поеду я никуда…» Она брык на солому, и спит дальше.
— На ярмарку собирался? А?
— Раздумывал, — отец почесал в затылке. — Рожь плохо уродилась, поросенки тощие… Торговать нечем, самим бы хватило. Яблоки, разве что. Я сидру надавил, думал, пригодится. А тут дожди зарядили, жена расхворалась…
— А соседи поехали?
— Ну…
— Вернулись? С выручкой?
— Куда там! На обратном пути лихих людей встретили. Дядьку Сыча насмерть зарезали, выручку всю забрали… — отец говорил все медленней и медленней. Умолк, поднял глаза на колдуна: — Это что ж выходит? Ведьма в семье?!
— Твоя дочь — прорицательница. Видит грядущее.
У отца отвисла челюсть. Он смотрел на мага в заляпанной жиром мантии, как на вестника богов. Маг же поглядел на гостя, как на вонючего зверька, в чьей норе отыскался алмаз величиной с кулак.
— И что теперь?
— В науку отдавать надо. Иначе дар ее убьет.
— Да где ж такой страсти учат?!
— Есть места. Или ты своей дочери враг?
— А денег много запросят? Мы люди скромные…
— Не надо денег. Сивиллы таких, как твоя Эльза, по всему свету ищут. Считай, повезло тебе. Собирай дочь в дорогу и через три дня привози ко мне. Я сам доставлю ее к сивиллам.
Маг присел на корточки, взял Эльзу за плечи. Изо рта мага несло кислой капустой. Пегая щетина покрывала щеки, обвисшие, как брыли у пса. Девочка хихикнула. Маг кивнул, словно услышал правильный ответ. И впервые за весь разговор обратился к Эльзе:
— Поедешь учиться на сивиллу?
— Если я останусь дома, я умру? — спросила Эльза.
— Да. И очень скоро.
— Тогда поеду. Я хочу жить долго-долго! Всегда!
Дорога в обитель Эльзе запомнилась смутно. Повозка тащилась по колдобинам, подпрыгивала на ухабах. Мимо плыли рощи и поля, деревни, похожие, как близнецы. Возница покрикивал на костлявую лошадь. Та и ухом не вела. Маг молчал, Эльза ела, что давали, и много спала. Приступ с ней случился только один раз. Когда девочка очнулась — на нее смотрели внимательные, немигающие глаза мага. Что он хотел высмотреть в ней? Этого Эльза никогда не узнала. Как и того, чем расплатились с магом сивиллы за новую сестру. Деньгами? Вряд ли. Обитель не была богатой.
Предсказаниями?
Дни сливались в серую маету. Девочка уверилась, что они будут ехать целую вечность. Огорчило ли это Эльзу? — нет. По родителям она не скучала. Но всему приходит конец, и дороги — не исключение. Настало утро, когда они въехали в огромный город, и в Эльзе вспыхнул интерес. Она завертела головой, пытаясь увидеть все-все вокруг. Голова закружилась. Но девочка все равно продолжала таращиться по сторонам. Всюду был сплошной камень: стены — из камня, дома — из камня, ступеньки лестниц — из камня… Даже улица была вымощена булыжником, по которому отчаянно грохотали колеса повозки. Мимо проезжали другие повозки и всадники, по улицам валили толпы народа. В глазах рябило от пестрых камзолов и кафтанов, шляп с перьями и без; плащи и накидки, ботфорты и башмаки, лосины и панталоны… А усатые стражники с алебардами, в сверкающих кирасах и шлемах? А женщины в роскошных платьях, с вышитыми на них цветами и птицами, с кружевами и оборками — сами похожие на диковинных птиц? И снова — камни, россыпи камней. Они блестели, сверкали, таинственно мерцали — янтарь пуговиц, нефрит застежек, полированный змеевик и яшма пряжек, гранаты и топазы перстней, агаты и сердолики ожерелий…
Увы, в городе они не задержались. До обители сивилл, оказывается, было уже рукой подать. По городским меркам обитель выглядела скромно: каменный дом в два этажа, ряд бараков из бревен, хозяйственные пристройки. Дальше начинались горы, и по склонам ползли седые пряди тумана.
Навстречу гостям вышли женщины. В строгих платьях без излишеств; широкие, складчатые пелерины спадали до локтей. У каждой сивиллы на лбу была повязана синяя лента с золотым тиснением, перехватывающая волосы. Эти ленты заворожили Эльзу. Ни на что другое она уже не могла смотреть. В душе девочки зрел жизненно важный вопрос. Наконец, собравшись с духом, она спросила:
— А мне такую ленту тоже дадут?
— Конечно! — рассмеялась старшая из сивилл.
Ее смех Эльзе понравился: он был совсем не обидный. И улыбка понравилась. А больше всего понравился ответ.
— Тогда я у вас останусь, — кивнула девочка.
Все сивиллы были взрослые. Даже Катрина — ей было целых двенадцать лет! Катрина звала Эльзу малявкой и головастиком, и играть с ней не желала. За исключением этой вредины, в обители Эльзу никто не обижал. Кормили тут вкусно, лучше, чем дома! Странное дело — Эльза по-прежнему ни капельки не скучала по родителям, но трижды на день вспоминала старшего брата Игана, хоть тот и любил втихаря отпустить сестре щелбан.
Сложнее всего оказалось привыкнуть к ежедневным занятиям. Мучение начиналось после завтрака, длилось до обеда, а потом еще чуть-чуть. И учили-то чепухе на постном масле! Эльза кипела от злости: как можно сидеть сиднем, зажмурившись — и не заснуть? А видеть
— Не хочу! — спорила девочка с наставницами. — Не хочу быть покойницей!
Вот представлять себе всякие узоры, как они сплетаются в диковинные картины, Эльзе нравилось. И
— Глупым девочкам ни к чему, — разъяснила старшая сестра Корделия. — А ты станешь сивиллой. Как же ты прочтешь грядущее в священном дыму, если не в силах прочесть обычный свиток? Все сивиллы умеют читать и писать.
— Все-все?! Даже Катрина?!
— Даже Катрина, — улыбнулась старшая сестра.
Ну, если даже эта задавака Катрина выучилась…
— Ладно! — кивнула Эльза. — Буду грамотной!
В обители ей выделили отдельную комнату, которая называлась «кельей». Убирать в келье надо было самой, но к домашним хлопотам Эльза привыкла. Это ей — раз плюнуть, хоть старшая сестра и говорит, что так выражаться нехорошо. Она ведь не собирается взаправду плеваться? Вот и славно. Зато спит она теперь не на лавке, а на кровати со спинкой и ножками! С тюфяком, простынями, одеялом из верблюжьей шерсти и подушкой, набитой гусиным пухом! Еще в келье стоял сундук для одежды — с окованными медью углами, с крышкой, где по дереву были выжжены птички с хохолками. А еще табурет, и бронзовый подсвечник на три свечи…
Красота!
Кроме странных наук, Эльзу учили шить, вязать, стряпать. Обещали позже, когда она подрастет, научить ухаживать за больными. Сейчас же главное — укротить припадки, которые у сивилл звались Даром.
— А иначе я умру, — понимающе кивала девочка.
Способность видеть будущее представлялась ей хорьком по имени Дар. Такой залезет в курятник, всех передушит. И Эльзу-курочку. Если, конечно, она не отрастит себе клюв и когти, как у пестрого ястреба. Старшая сестра только вздыхала в ответ. Значит — правда.
Умирать не хотелось. Эльза старалась изо всех сил.
— Ты слишком стараешься, — сказала как-то старшая сестра. — Угомонись.
Через год приступы сделались заметно реже. И в себя Эльза приходила быстрее. Когда она открывала глаза, рядом неизменно оказывалась одна из сестер.
— Вспомни, что ты видела, — требовала сестра. Без жалости била по щекам: — Не спи, вспоминай! Дар владеет тобой, а должно быть наоборот…
Накатывала дурнота. Ломило виски, кружилась голова; к горлу подступал кислый комок. Эльзу тошнило, она бегала в кусты шиповника: блевать. Девочка дышала на особый манер, как ее учили сестры, вглядывалась во тьму, прислушивалась к шепоту за спиной. Что здесь? Кто здесь? Смутные картины, слова, звуки…
Позже старшая сестра велела послать письмо родителям. Те, мол, будут рады весточке от дочери.
— Они читать не умеют!
— В деревне есть грамотные?
— Енох Колченогий. Он в войске писарем служил.
— Вот он письмо и прочтет.
Ответ, написанный дядькой Енохом, пришел нескоро. Отец с матерью живы-здоровы, Иган работает в поле; урожай хороший, Чернуха на днях отелилась бычком. Перед сном Эльза тихонько поплакала, вспомнив дом. Тоска явилась без спросу, взяла за горло. Вот бы снова увидеть маму с папой, и драчливого Игана, и дядьку Еноха, и подругу Марту…
Наутро ее скрутил жесточайший приступ.
Очнувшись, она помнила все. Обрывистый берег речки Покатихи. Толпа мальчишек — каких мальчишек? молодых парней! — с гиканьем сигает в воду. Плеск, хохот, брызги до небес. Над рекой стоит семицветная радуга. Иган — мускулистый, рослый, жениться пора! — ныряет «щучкой» с обрыва. Река смыкается над ним. Несет зеленые, в золотых бликах, воды к далекому морю. Парни на берегу замирают, превратившись в сопляков, испуганных до икоты.
Ждут. Долго.
Пока не гаснет радуга.
Эльза очнулась в холодном поту. Когда?! Сейчас весна, а в видении было лето. Новое, написанное в спешке письмо отправилось в родную деревню. Оставалось лишь ждать. Как те парни на берегу…
Миновала весна. Лето выдалось жарким. Зной, пыль, духота. Трава вокруг обители выгорела. Да что трава! — само небо выцвело, как платье, стираное в семи щелоках. В такую жару одно спасение — в речку бултыхнуться. С обрыва… Дни тянулись стадом коров, бредущих на водопой. Эльза вся извелась. Сивиллы знали о письме. Глядели с сочувствием. Даже вредина-Катрина больше не дразнилась. В прошлый раз ответ пришел через полгода. Значит, три месяца в одну сторону. Когда она отправила письмо? Когда Иган пойдет на речку? Мысли путались. Перед глазами плавали огненные круги. Должно быть, от жары…
Ответ пришел осенью. Иган утонул, разбив голову о корягу на дне. Весточка от сестры-провидицы опоздала на два дня.
Эльза не плакала. Просто впала в оцепенение. Делала, что велят. На занятиях молчала, уставясь в одну точку. Могло создаться впечатление, что уроки
— Не кори себя, дитя. Ты сделала все, что могла.
— Тогда зачем? Зачем все это?!
Эльза горько разрыдалась, уткнувшись в подушку, сделавшуюся мокрой и горячей. Корделия гладила девочку по волосам. Голос старшей сестры звучал в такт движениям ее руки. Слова отпечатывались в душе Эльзы, словно оттиски с досок мастера-гравюрьера.
— Мы не выбирали судьбу, дитя. Нас выбрали без нашего согласия. Скажешь, это проклятие? Я не стану с тобой спорить. Скажешь, лучше умереть? Может, и так. Жизнь жестока, лишь смерть благоволит к каждому. Но если хотя бы раз, единственный раз тебе позволят…
С ней было то же самое, поняла Эльза. Кто-то из близких Корделии погиб. Старшая сестра предвидела его смерть, но не сумела спасти. Девочка утерла слезы. Крепко-крепко обняла женщину, заменившую Эльзе мать.
— Я укрощу свой Дар, — сказала она. — Я его в бараний рог скручу.
Как ни больно об этом говорить, известие о гибели брата пошло Эльзе на пользу. Она научилась долго сидеть, не шевелясь, свободная от чувств и желаний, мыслей и надежд. Узоры складывались в завораживающие картины, а голоса птиц-невидимок сливались в дивные мелодии. Она видела сердцем, вспоминала животом, готовила целебные отвары и училась перевязывать раны. Осень сменялась зимой, весна — летом. Дни проносились мимо, как искры падучих звезд. В положенный срок у Эльзы пошли женские крови. Она не испугалась. Сестры заблаговременно предупредили ее. К крови она привыкла: уже год, как Эльза помогала сестрам в госпитале при обители. Какая разница — своя кровь, или чужая? Если б еще не ноющая боль внизу живота, что мешала сосредоточиться…
Приступы скручивали Эльзу раз в месяц. Очнувшись, она помнила все. Впрочем, люди и места в видениях являлись незнакомые. Слушая ее рассказы, сестры тоже не могли понять, где и с кем должно произойти увиденное. С приходом лунных очищений приступы участились. После них девушка лежала пластом, с трудом поднимаясь, чтобы справить нужду.
— Больше ждать нельзя, — с порога заявила старшая сестра, входя в ее келью. — Иначе Дар сожжет тебя.
— Вы знаете, что делать?! — с надеждой спросила Эльза.
— Все сестры знают. Тебе нужно лишиться девственности.
Эльза онемела.
— Иного способа нет. Среди сивилл не бывает девиц. Это чуточку больно и не всегда приятно… — Корделия замялась. — Во всяком случае, по первому разу. Хотя кое-кому из сестер понравилось.
Эльза зарделась утренней зарей. Она вспомнила, как сестра Катрина исчезала на ночь, возвращаясь под утро. Корделия наверняка знала о побегах Катрины, но не препятствовала.
— Я сделала расчеты. Скоро у тебя будут подходящие дни.
— Подходящие для чего?
— Ты хочешь зачать ребенка?
— Нет!
— Вот и не задавай глупых вопросов.
Эльзу отвели в особую комнату. У стены стояла широченная — хоть вчетвером спи! — кровать. Сестры велели Эльзе раздеться, лечь на кровать лицом вверх и ждать. Нагая, как при рождении, девушка смотрела в потолок. Потолок был расписан узорами — нет, причудливыми сплетениями тел! — и Эльза с опозданием сообразила, что творится на потолке. Сперва она зажмурилась. Но время шло, и глаза открылись сами собой. Мужчины и женщины над ней творили немыслимое. Неужели люди могут так изворачиваться! Глаза любовников сияли, на лицах застыло выражение восторга. Наверное, художник нарочно так нарисовал, а на самом деле…
Она и не поняла, что приступ уже начался. Такой припадок с ней случился впервые. Спокойный, дружелюбный; неотличимый от обычного бодрствования. Созерцание ли стыдных картин, аромат ли благовоний, горящих на жаровенке — так или иначе, Эльза видела будущее на шаг вперед. Свое собственное будущее. Сейчас ее охватит странный, волнующий трепет. Повинуясь, трепет явился. Сейчас она захочет, чтобы все случилось поскорей, избавив ее от муки ожидания. Желание пришло. Вот-вот очертания комнаты, дрожа в зыбком свете лампад, поплывут у нее перед глазами… Комната вздрогнула. По углам заколебались тени, сгущаясь и расточаясь. Когда одна из теней отделилась от стены и направилась к кровати, Эльза ничуть не удивилась, и даже хихикнула.
Она знала об этом прежде, чем тень сделала первый шаг.
Темно-зеленый балахон, расписанный серебряными узорами, закрывал мужчину с головой. Лишь пара дырок для глаз; и еще одна, гораздо ниже. Сильные ладони скользнули по бедрам Эльзы; и опять, уже в действительности. Зная все заранее, переживая каждое событие два раза, Эльза расслабилась, как советовали сестры. Краткая вспышка боли — дважды. Размеренное движение двоилось; предвиденье с легкой задержкой отражалось в сиюминутности. Жаркая волна растворила боль и стыд, и остатки страха; и растворила вновь, на самом деле. Девушка услышала, как она кричит, и закричала.
Сейчас заснешь, предупредил Дар.
Хорошо, улыбнулась она.
Когда она очнулась, комната была пустой. Сон? Красные пятна на простыне быстро убедили Эльзу в обратном. «Ты вела себя, как похотливое животное! — бранился стыд, но вяло, без страсти. — Ты кричала от вожделения! Позор! Знай об этом мать с отцом…» Отстань, рассмеялась Эльза. «Ты отдалась быку в балахоне! Сука в течке! Блудная девка…»
Да ну тебя, отмахнулась Эльза.
Изыди.
— Ты укротила свой Дар, — скажет ей через месяц старшая сестра Корделия. — Завтра тебя отведут в храм, и ты вдохнешь священный дым.
На следующий день, рано утром, в горах прогрохочет обвал. Обломки храма рухнут на дно ущелья. Источник священного дыма будет погребен под завалами исполинских камней. Хорошо, что сивилл в этот момент не было в храме.
Обошлось без жертв.
Растерянные женщины сгрудились у обрыва, опасаясь подходить близко к краю. Часть скалистого склона исчезла вместе с храмом. От базальтовой перемычки, соединявшей края ущелья, остался лишь узкий мост. На другой стороне чернела зловещая дыра, открывая вход в недра горы.
Раньше этой дыры не было.
Но главное — ни единой струйки священного дыма, дарившего сивиллам осознанность пророческих видений, не поднималось больше со дна ущелья. Привычная жизнь рухнула в тартарары. Сивиллы жили предсказаниями. Это был источник их существования. В обитель приезжали издалека; сам король, бывало, прибегал к услугам сестер. Приношений хватало с лихвой, включая содержание госпиталя для бедняков. Но одна лишь утрата доходов не повергла бы сивилл в смятение и трепет. Обвал похоронил цель и смысл их бытия. Священный дым позволял вызывать грезы целенаправленно, прозревать будущее просителя.
А что теперь?
Никто из сестер не знал, что делать дальше.
Они пытались. До одури дышали дымом лавра, бросали в жаровню травы и корешки, от запаха которых теряли сознание. Одурманенные, начинали безумно хохотать; сестер рвало черной желчью… Иногда удавалось что-то узреть — смутно, на грани видимости. Поток просителей быстро иссяк. Многие уходили в ярости, сыпля проклятиями. Сбережения таяли льдинкой на солнце. Самим сестрам накопленного хватило бы на два-три года — если затянуть пояса. Но как бросить госпиталь на произвол судьбы? Как выгнать больных и увечных? К счастью, его величество Фернандес, прослышав о беде, постигшей сестер, расщедрился — выделил для госпиталя содержание из казны. Видать, вспомнил былые услуги обители. Или просто выпил кувшин хорошего вина. Содержание оказалось скромным, но сивиллы не уставали возносить молитвы за великодушного государя. Впрочем, королевская милость не вернула им священный дым.
В обители воцарилось уныние.
Тот, кто вкусил от плода прозрения, будет жаждать вкусить от него снова и снова. Да, ради помощи людям. Ради предотвращения бед. Но в глубине души сестры знали: прозрение нужно им ради него самого. Ради неповторимых ощущений, которые оно дарит сивилле — в отличие от припадков, даже обузданных. Если бы сестрам сказали, что похожие чувства испытывает человек, пристрастившийся к маковой настойке, они бы возмутились. Что общего между низменным пороком — и божественным даром?
Абсолютно ничего общего!
Потянулась бесконечная череда дней, похожих один на другой, как кочки в болоте. Утренний обход. Миазмы тел, пота и гноя. Перевязки, примочки. Вынос отхожих горшков и ведер. Приготовление снадобий. Скудная трапеза в угрюмом молчании. Компрессы, кровопускания. И вот однажды…
— Там! Там такое чудо!
Катрина, запыхавшись, ворвалась в обитель. Глаза ее сияли восторгом. Спустя семь месяцев после злополучного обвала Катрина наконец отважилась войти в грот, открывшийся на другой стороне ущелья.
— Чудо!
Запасшись факелами, семеро из дюжины сивилл отправились смотреть на чудо. Идти хотели все, но пятерым сестрам по жребию пришлось остаться в обители. Янтарный грот расцвел мириадами бликов, вспыхнул, заискрился медовым золотом, встречая гостей.
— Светлая Иштар!
— Какая красота!
— Смотрите! Рисунки…
Рисунки были нанесены на стену пещеры. Их выдавили в янтаре, как оттиски или клейма. Холмы с глазами, различной формы, большие и маленькие — все они, тем не менее, имели между собой нечто общее. Кроме холмов-одноглазов, изображались и другие твари — странные, умилительные и жуткие. Лапы, щупальца, крылья; клешни, руки и копыта. Твари летали, бегали, ползали, плавали. Встречались и фигурки людей, но они терялись меж прочих изображений. Старшая сестра Корделия поднесла факел ближе, коснулась рукой стены. Рисунок засветился, и это не был отблеск факела! Послышался тихий гул, стена завибрировала. Старшая сестра в страхе отдернула руку. Гул затих; погас и рисунок.
— Что это было?!
— Не знаю. Я ощутила тепло. И легкое покалывание.
— Это древняя магия!
— Осторожно, сестры! — Корделия быстро пришла в себя. — Мало ли, какие чары здесь скрыты?
Грот вел в недра горы. Гладкий пол отражал огни факелов. Женщины углубились шагов на сто, когда шедшая впереди Катрина остановилась:
— Тут еще знаки…
Не дожидаясь остальных, она шагнула ближе. Огонь высветил янтарное панно, испещренное рядами символов. Эльза взглянула на них краем глаза, и у нее помутилось в голове. Она чудом удержалась на ногах. С остальными сестрами происходило то же самое.
— Не смотрите! Отвернитесь! — закричала старшая сестра.
Катрину вынесли на руках. Всю дорогу до обители несчастная была без сознания, и очнулась лишь на следующий день. Поначалу Катрина никого не узнавала, безумно таращилась по сторонам и лепетала невнятицу. Вскоре она начала оживать. О случившемся в пещере молчала, хоть режь ее ножом. Едва открывала рот, как бедняжку прошибал ледяной пот. Распросы прекратили. Старшая сестра Корделия отправилась в город, желая сообщить о находке королевскому магу Амброзу. Известие маг воспринял со всей серьезностью, и немедленно отправился в грот в сопровождении Корделии. Эльзу не взяли, хотя она очень просилась — и девушка тайком увязалась следом. Скорее всего, ее заметили, но гнать не стали.
Маг и старшая сестра остановились у панно.
— Это магия? — донеслось до Эльзы.
— В некотором смысле, — туманно ответил Амброз. — Это письмена Ушедших. На них нельзя смотреть. И вообще, если рассудок и жизнь дороги вам, держитесь подальше…
Он осекся и закашлялся.
— Уходим, — заключил маг, прочистив горло. — Больше мне тут делать нечего.
На обратном пути Амброз осмотрел Катрину.
— Ей повезло. За месяц оправится, — обнадежил он.
Катрина полностью оправилась, как и обещал маг. Казалось бы, теперь ее в Янтарный грот и женихом не заманишь. Каково же было изумление Эльзы, когда Катрина, прихватив факел, не таясь направилась в сторону пещеры. Изумилась не только Эльза. Старшая сестра Корделия загородила дорогу:
— Далеко собралась?
— В грот.
— Зачем?
— Помните, вы учили нас слушать ветер?
Корделия заколебалась. И шагнула в сторону, уступая Катрине. Та вернулась в обитель под утро. Живая и здоровая, но чрезвычайно задумчивая. Отмалчивалась, глухая к вопросам сестер. Теперь каждые два-три дня она уходила на ночь в Янтарный грот. А вскоре потребовала, чтобы в грот доставили больного мальчика по имени Марк. У Марка почернели ступни обеих ног, и омертвение распространялось выше. Сестры смотрели на Катрину с удивлением. Чем поможет Марку янтарь пещеры? Но Катрина была настойчива, как никогда. В конце концов старшая сестра сдалась.
Марку, решила Корделия, уже вряд ли что-то повредит.
Угли, рдеющие в жаровне, света давали мало. Багровые отблески в глубинах янтаря походили на глаза хищных тварей. Против обыкновения, отражения не дробились. Из каждой стены, и с потолка тоже, за женщинами наблюдало по одному горящему глазу. Марка уложили на гладкий пол. Катрина велела сестрам сесть поодаль и не мешать. Ее послушались без возражений — такая уверенная сила звучала в голосе молодой сивиллы. Сама Катрина без суеты, едва ли не торжественно опустилась в позу для сосредоточения. Вскоре руки ее пришли в движение. На жаровню упали сушеные листья лавра. Вспыхнули, окутавшись терпким дымом. За лавром последовали соцветия спиреи, корешки дудника, порошок мускатного ореха… Создавалось впечатление, что Катрина бросает на угли первые попавшиеся травы, находя их в сумке на ощупь и наугад. Но сивиллы чуяли: сестра знает, что делает.
— Марк станет знаменитым мастером! — заявила Катрина, вставая. — Надо отрезать ему ноги на два пальца ниже колен. Посылайте в город за лекарем! Через три дня мы снова принесем Марка сюда.
К вечеру Марк стал безногим калекой.
Второй поход в грот прошел буднично. Жаровню Катрина разжигать не стала. Марка опять уложили на пол, и сивилла уселась рядом. Спустя час Марка отнесли обратно в госпиталь. Поправлялся он на удивление быстро. Когда Марк уже сидел на кровати, Катрина где-то раздобыла инструменты резчика и всучила их калеке, вместе с дюжиной ясеневых чурбачков.
— Давай! — велела она.
Поначалу из-под резца вышла полная ерунда. Но в скором времени чурбачки начали превращаться в людей и животных. Статуэтки были украшены дивными узорами, местами столь тонкими, что не сразу и разглядишь. Марк попросил принести ему медной проволоки — дерево надоело безногому — и продолжил работу. К концу месяца Катрина привела в госпиталь ювелира Йохана Ларнета, хорошо известного в Тер-Тесете. Взглянув на труды мальчика, Йохан стал наведываться в госпиталь каждый день. Приносил инструменты и заготовки, подолгу сидел с Марком, объясняя и показывая; молча наблюдал, как калека работает с металлом или полирует самоцветы. Когда Марк окончательно выздоровел, ювелир приехал на повозке и забрал его с собой.
— Волшебные пальцы! — сказал Йохан, обычно скупой на похвалу. — И глаз острее моего. За такого помощника никаких денег не жалко…
Марк был первым. За ним последовали другие. Предвидя вопросы сестер, Катрина пообещала научить сивилл прозревать условия
…костер догорел. Лишь горсть угольков просвечивала сквозь сизый пепел. Пригревшись под теплым одеялом, Эльза соскальзывала в сон. Воспоминания сидели рядом, вздыхая. Отобрав у сивилл священный дым, насмешница-судьба подарила им взамен Янтарный грот. Что сестры потеряли? Что приобрели? Эльзе не довелось вдохнуть священного дыма, ей не с чем было сравнивать. Она знала лишь грезы янтаря, определяющие
До сегодняшнего дня.
На грани сна и яви Эльзе пришло в голову, что она тоже прошла своеобразный
Возможно, обитель постигла жестокая, но заслуженная кара?
Спи, шепнула гора. Сквозь отверстия в своде пещеры тихо падали снежинки. Кружились в токах теплого воздуха, поднимающихся снизу; таяли на лету, не коснувшись лица спящей женщины.
Снег хрустел под ногами. Молоток колотил в дверь. Дверь гудела колоколом. Никто не отзывался. Эхо подхватывало звук ударов и, как зверь — добычу, тащило прочь, через пустыри. Ветер гнался за эхом, свистя по-разбойничьи.
— Никого нет, — сказал толстый.
— Постучи еще, — предложил тощий. — А вдруг?
— Глупости. Пошли, обойдем башню.
Тощий и толстый потащились в обход башни Красотки. Оба мерзли, кутаясь в плащи. Тощий накинул капюшон, отороченный лисьим мехом. Толстый, развязав шнурок, опустил вниз уши лохматой шапки. Уши болтались, придавая толстому сходство с унылым, престарелым ослом. Шерстяные чулки обоих быстро промокли. Толстяк чихнул и с раздражением покосился на спутника.
— Это все ты, — сказал он. — Ты меня уговорил.
— Я, — согласился тощий. — Я и мертвого уговорю.
— А я, дурак, послушался…
Толстяк подумал и добавил:
— Мертвого я и сам уговорю.
Ноги до колен проваливались в сырой, ноздреватый снег. Каждый шаг — движение маятника, отмеряющего время. Делящего жизнь на «до» и «после». Со дня смерти Красотки прошла неделя. До гибели короля Фернандеса, положившей конец Янтарной обители и начало — волне погромов, оставалось три дня. Сейчас же его величество, знать не зная про яд, укрытый во рту любимого шута, предавался разврату в обществе трех фавориток. Мужская сила короля была предметом зависти всего дворянства. В услугах придворного мага, способного сделать мягкое твердым, он не нуждался. Поэтому маг Амброз, прозванный за глаза Держидеревом, в данный момент был совершенно свободен — в том числе свободен прогуливаться по морозцу у башни Инес ди Сальваре, спрятав лицо в капюшон. Легкий на ногу, с мальчишеской живостью нрава, он тайком ухмылялся, поглядывая на толстяка Вазака. Одышка, дурная кровь, колыхание телес. Говорящая свинья. Вот что бывает, когда пышки. И пончики. И булочки с корицей.
— Зачем ты позвал меня? — хрюкнул Вазак.
— В свидетели, — откликнулся невозмутимый Амброз. — Если что, ты подтвердишь.
— Если что?
— Давным-давно никто из нас не видел Красотку. Все сношения с ней, — Амброз хихикнул, словно недоросль, впервые сказавший похабщину, и с удовольствием повторил: — Все сношения с ней производились через Циклопа. Ты не предполагал, что Красотка мертва?
— Ну, предполагал.
— И я. И многие другие. Но только Симон явился проверить это лично.
— Откуда ты знаешь?
— Ласточка на хвосте принесла. Старый упрямец пришел сюда, в буран и метель. На следующий день его видели в городе. Вместе с Циклопом. Что из этого следует?
— Из этого следует, что я должен был остаться дома.
— Циклоп покинул башню. После визита Симона. Живой и, как мне доложили, здоровый. Будь он виновен в смерти Красотки, или будь он ее тюремщиком — Симон прикончил бы его. Значит, Инес жива, и сама может о себе позаботиться. Или мертва, но по естественной причине. И тогда заботиться о ней ни к чему. Я хочу знать правду.
Споткнувшись, Вазак расхохотался:
— Боишься, что некому будет настраивать твои амулеты?
— Красотка, — спокойно ответил Амброз, — была чудесной настройщицей. Я восхищался ее талантом. Если в последние годы работу делал Циклоп… Я — придворный маг его величества, друг мой. Я рассчитываю пребывать в этом качестве долго и счастливо. Что для этого надо?
— Обладать силой, — предположил Вазак.
— Мало.
— Быть интриганом?
— Теплее. Но интриг недостаточно.
— Потакать королю?
— Надо знать все о таких, как я. Знать доподлинно. И использовать в нужный момент. Как рыцарь использует меч — не задумываясь, без колебаний.
— И не боясь крови?
— И не боясь крови.
Вазак остановился. Натянул шапку на брови, завязал шнурок ушей под подбородком — тройным, висячим. Щеки его в обрамлении меховой «бороды» были пунцовыми. Усы обледенели, на кончике носа висела капля. Это было бы смешно, когда б не глаза Вазака. Две черные маслины, выпуклые по-жабьи. Такие черные, что на ум приходила грозовая ночь: тьма, и вспышки зарниц вдалеке.
— Обо мне ты тоже знаешь все? — хмуро спросил он.
— Все, — ободрил толстяка Амброз. — Потому и звал с собой.
— Думаешь, если мы что-то обнаружим, я сохраню тайну?
— Ни в коем случае. Ты сразу же доложишь о тайне своему учителю, Талелу Черному. Меня это вполне устраивает. Идем, друг мой. Не стоит так много говорить зимой, во время ходьбы. Можно простудить горло.
Некоторое время они шли молча. Амброз сунул в рот варган, с которым не расставался, и на ходу дергал за язычок инструмента. Гнусавая, однообразная мелодия раздражала Вазака хуже зубной боли. Он через шаг зыркал на спутника, но помалкивал. Вскоре маги остановились: стены башни в этом месте как бы заворачивались внутрь, на манер створок раковины, образуя подобие дворика. Две чахлые яблони; скамейка, заметенная порошей. Мертвый по зиме цветничок, огороженный резным палисадом. Фонтан — стоя в пустом бассейне, голая нимфа наклоняла к земле кувшин. Нимфа мерзла. Нимфу пожалел бы даже королевский палач. Метель, и та смилостивилась, накинула бедняжке на плечи пушистую шаль.
— Здесь, — внезапно сказал Вазак. — Где-то здесь.
— Я не зря взял тебя с собой, — спрятав варган в карман, Амброз улыбнулся. Хитрые лучики разбежались к вискам мага от уголков глаз. Так охотник радуется нюху любимой суки. — Ты — мастер брать гиблый след. Значит, здесь? Не подскажешь ли, где именно?
Вазак ринулся вперед, разбрасывая снег. Все было забыто: усталость, одышка, раздражение. Дикий кабан пер по целине — рухни небо, кабан останется безразличен. Когда ученики Талела, жреца Сета-Разрушителя, ощущали близость смерти, они пьянели. Любая смерть — вчерашняя, сегодняшняя, завтрашняя — приводила их на грань экстаза. Тут крылась опасность — перспектива собственной гибели опьяняла Талеловых учеников не хуже любой другой. Наверное, поэтому никто из молодых не превзошел Талела Черного. И уж тем паче никто Талела не пережил.
Приплясывая на месте, чтобы ноги не мерзли, Амброз смотрел, как Вазак кружит по дворику. Толстяк обнюхал нимфу, пнул скамейку; зачем-то сломал доску палисада. И наконец замер под левой яблоней: запыхавшийся, счастливый.
— Вот, — он ткнул пальцем себе под ноги. — Могила.
— Свежая? — уточнил Амброз.
— Свежачок. Семь дней; может, восемь.
— Покажи.
— А копнуть не хочешь? — хмыкнул Вазак. — Лопатой? Заступом?
— Не хочу.
— А придется…
— Открой, — повторил Амброз, и сбросил капюшон.
Волна густых волос упала на плечи. Волосы развевались, как если бы в лицо Амброза дул ветер. Черты мага высохли, налились древесной твердостью. Казалось, таинственный резчик высек это лицо из стальника — редкого кустарника, о чьи ветки щербится лезвие топора. Руки Амброз держал поднятыми, ладонями вверх. Рукава кафтана упали до локтей, и было видно, что руки мага также изменились. Пальцы — сучки. Ногти — темные капли смолы. Кожа на предплечьях — кора, изрезанная морщинами. На ладонях во множестве набухали бородавки — почки, готовые проклюнуться свежими листьями или побегами. Ветер усилился, волна кудрей взмыла птичьим крылом. Для тех, кто знал, за что Амброза прозвали Держидеревом, это был ясный знак.
— Я пошутил, — быстро сказал Вазак. — Насчет лопаты.
— А насчет заступа?
— Тоже. Я открою.
— Вот и славно. Я жду.
Капюшон вернулся на прежнее место. Рукава упали к запястьям. Одеревенелость — так называл это сам Амброз, и те свидетели, кому удалось остаться в живых — быстро покидала мага. Желая поторопить возвращение Амброза в естественное состояние, Вазак упал на колени. Бормоча невнятицу, он зачерпнул горсть снега и начал перетирать снег в пальцах. Вопреки ожиданиям, снежинки не таяли. Вскоре толстяк держал целую пригоршню синеватого, как кожа покойника, песка. Песок ворочался, вспухал неприятными пузырями. Выкрикнув: «Нар'гха! О нар'гха!..», Вазак набил себе полный рот песка. Потекли синие, дурно пахнущие слюни. Толстяк жевал, давился, мотал головой — и наконец выплюнул длинную, искрящуюся ленту. Она без остатка всосалась в сугроб под яблоней, и сугроб почернел, становясь могильным холмиком. Миг, и холм растекся по земле, наливаясь стеклянным блеском. Стало видно, что лежит под рукотворным окном, локтей на пять-шесть вглубь. Тело, похороненное без гроба, было завернуто в саван. На саван пошла занавеска или покрывало с кровати. Вазак захрипел, и в том месте, где пряталось лицо покойницы, саван расползся гнилыми нитями.
— Красотка, — кивнул Амброз. — Никаких сомнений.
— Рыжая…
Слюни все еще текли изо рта Вазака. Он наклонился вперед, словно хотел схватить покойницу в объятья — и отшатнулся, крича от испуга. Саван зашевелился. Казалось, Инес ди Сальваре намеревается встать из-под мерзлой земли. Треснула ткань, наружу высунулась кость, плотно обтянутая кожей — часть плеча, или ребро. Кожу густо покрывала рыжеватая щетина. Тело ворочолась, принимая самые странные очертания. Скованная землей, тугой от холода, вот уже неделю как мертвая, Красотка продолжала мучиться метаморфозами — не осознавая угасшим рассудком, что творится с плотью. Так, если верить лекарям, у обычных людей после смерти продолжают расти ногти и волосы.
Вазак упал ничком. Заколотил руками и ногами, крича уже не от страха — от вожделения. В силах сделать землю прозрачным стеклом, ученик Талела Черного не имел силы разбить это лже-стекло, прорваться к шевелящейся покойнице. Тут и впрямь понадобились бы заступ и лом. Но вид смерти, полной движения, опрокинул Вазака в пропасть безумия. Он грыз землю, срывал ногти, пытаясь расковырять дорогу вниз; шептал слова, от которых даже Амброза пробирал озноб, и плакал от их бесполезности. Жирная, бесформенная каракатица; вместилище противоестественной страсти.
— Хватит, — велел Амброз.
Яблоня над могилой зазвенела, словно была покрыта бронзовой листвой.
— Хватит, я сказал!
Вазак опомнился. Шапка сползла набок, плащ был мокрым и грязным. Чулки прорвались на коленях. Страшен и смешон, толстяк хрипло пыхтел. Он не жалел, что поддался на уговоры Амброза и потащился по морозу к Красоткиной башне. Ежедневно сталкиваясь с вещами, от которых палача, и рыцаря, и мясника прошиб бы холодный пот, Вазак очерствел, закостенел душой. Мир сделался черно-белым, чувства притупились, и не было оселка — заточить лезвие души. Никто не догадывался, что за яркое переживание, подобное нынешнему, толстый Вазак готов лизать благодетелю ноги.
Что, впрочем, не помешало бы Вазаку уложить благодетеля в гроб.
— Закрывай, — велел Амброз. — Насмотрелись.
И вдруг шагнул вперед:
— Нет, погоди…
Брезгливый по натуре, любитель маленьких удовольствий, скрашивающих жизнь, Амброз мог, когда надо, вглядеться и в живот трупа, полный червей. Сейчас его интересовало маленькое тельце, захороненное в ногах Красотки. Сипуха, крылатая тварь. Как же Инес звала птицу? А, вспомнил: Дура. Славная кличка. Последние двадцать лет Амброз обходил стороной башню Инес, но чутко прислушивался к сплетням о Красотке. Он не знал, что сипуха сдохла в тот миг, когда перестала дышать ее хозяйка. Не знал он и того, что любимицу погребли вместе с Красоткой. Но ему была известна история превращения табакерки. Красотка часто рассказывала знакомым о прошлом Дуры, доверху полном нюхательного табака. Знакомые же без стеснения трепали об этом на всех перекрестках. Чем не повод посмеяться? Маг и теперь бы улыбнулся, да его слишком увлекло изменение, которое он ясно видел.
Дура опять становилась табакеркой. Ну да, ноги превратились в резные ножки, и крылышки каменеют яшмой. Скоро голова обратится в крышку, и сипуха уменьшится до первоначальных размеров. Он не знал, что происходит, почему мертвую Красотку крючит от изменений, а дохлая сипуха вместо того, чтобы закоченеть в мерзлой земле, возвращается в исходное состояние. Но Амброз доверял своему чутью, которое еще ни разу не подводило хозяина. Смотри, приказывало чутье. Запоминай. И не сомневайся: дело пахнет жареным.
— Уходим, друг мой, — бросил он Вазаку.
— Домой? — с надеждой спросил толстяк.
— Нет, домой рано. Я знаю одно полезное местечко…
— Почему я хожу за тобой? — Вазак нахмурился, демонстрируя явное нежелание повиноваться. Его натура, оскорбленная властным поведением Амброза, требовала хотя бы видимости реванша. — Таскаюсь по холоду, задубел весь… Вот скажи мне: почему?
Реванша не вышло.
— Потому что я так хочу, — спокойно ответил Амброз.
Харчевню «Лысый осел» жгли, наверное, раз сто. Большей частью это случалось из-за разгула посетителей, изредка — по нерадивости стряпухи, колдующей у строптивой печки; трижды огонь имел магическую природу. Еще в харчевню била молния, прошлым летом. Случалось, пожар не приносил большого ущерба. Тогда благодарили Митру за милость. Бывало же, что от строения оставались курящиеся угольки. Тогда Митру благодарили за то, что дал людям уйти из огня живыми. Когда в углях дымились трупы, Митру все равно благодарили: спасибо, что не мы. И с упрямством, достойным осла, изображенного на вывеске, отстраивались заново.
Хозяева здесь были лысые и с характером.
— Туда, — указал Амброз в угол. — Там свободно…
Окунувшись в чад и гомон, купаясь в ароматах жареного мяса и вони застарелого пота, расталкивая пьяных и обходя трезвых, маги пробрались в дальний угол. Амброз кинул плащ на лавку и сел поверх, умостив локти на столешницу. Вазак устроился напротив, морща нос. Ему хотелось есть, но толстяк боялся, что станет маяться животом после здешних блюд. Вокруг, к великому раздражению Вазака, как жернова на мельнице, работали мощные челюсти гостей, перемалывая горы пищи. Свиную голяшку с луком. Бараньи ноги, запеченные с чесноком. Грузди в сметане. Каплунов, фаршированных брусникой. Лещей вяленых, лоснящихся от жира. Гречневую кашу с телячьими мозгами. Гороховую похлебку с копченостями. Жареных карасей. Вазак успел возненавидеть мир сверху донизу, когда рядом с их столом возник сам хозяин, с первого взгляда определив меру уважения, которую он проявит к почтенным особам.
— Чего изволите?
Эти слова хозяин произносил в особых случаях. Куда чаще он сперва требовал показать деньги. Для тех же, кто показывал, а после норовил исчезнуть, не расплатившись, хозяин — человек, что называется, представительный — припас увесистую дубинку, утыканную поверху гвоздями. Дубинку он звал Умницей, и любил больше жены. Обычно он носил Умницу за поясом, под рукой. Сейчас же хозяин передвинул ее за спину, в знак почтения. И сгибался в поклоне изящней лакея: иначе гвозди Умницы больно кололи в поясницу.
— Принеси-ка нам, любезный… — начал было Амброз.
Но Вазак перебил его:
— Голяшку! Голяшку неси! Карасей! Кашу! Баранину…
— Понял, — кивнул хозяин. — Довольны останетесь.
— …горячего молока с вином, — закончил Амброз.
— И «кодлу»! — Вазак оставил за собой последнее слово. — С огня!
Заказ объявился так быстро, что впору было поверить: хозяин с неделю ждал магов, ждал и готовился. Зубы Вазака, вычерненные и заостренные с концов, хищно вцепились в здоровенного карася — и захрустели хребтиной. Затем пришла очередь голяшки. Время от времени толстяк, шумно фыркая, отхлебывал «кодлу» — подогретую смесь вина и пива, куда добавили яйца, сливки и сахар, а напоследок сунули раскаленную кочергу. Амброз есть не стал, прихлебывая молоко, створоженное вином с пряностями, и оглядываясь по сторонам с нарочитой рассеянностью. Не то чтобы маг кого-нибудь боялся — просто знал, какая публика кутит в «Лысом осле». В заведениях подобного сорта к соглядатаям относятся скверно.
Сперва режут, потом разбираются.
Все, кто грел сегодня кости в харчевне, были вооружены. Сопляки, старики, юнцы и зрелые мужи — все до единого. Из оружия, болтавшегося на ремнях, скрытого в рукавах, спрятанного под одеждой, висящего за спиной и торчащего из голенищ сапог, составился бы приличный арсенал для гарнизона в провинции. Казалось бы, дубинка хозяина в этом сонме лезвий и обухов — потешное недоразумение. Но Амброз так не считал. В юности он имел опыт странствий, куда более увлекательных, чем считали Амброзовы завистники. И понимал: никто, даже будучи обласкан Умницей, не поднимет руки на хозяина. Дурака прикончат раньше, чем он совершит эту глупость. Даже отъявленным сорвиголовам, бродягам без роду-племени, нужно место у очага. Можно сжечь харчевню — ее отстроят. Но убей хозяина, и приюту конец. А значит, снова пути-дороги, и не во всякой иной харчевне тебя примут без слов, вместо того, чтобы тайком послать за стражей.
— Это да, — чавкая, булькнул Вазак. — Согласен.
— С чем, друг мой?
— Правильно сделал. Кормят вкусно…
— Думаешь, мы пришли сюда ради обеда?
— А ради чего?
— Красотка мертва, — внятно, как ребенку, объяснил Амброз. — Мертва и деформирована. Более того, деформация продолжается после смерти Инес. Башня пуста и заперта. Циклоп двадцать лет подряд если и покидал башню, так только отправляясь за съестным или новой одеждой… А сейчас он оставил жилище без колебаний. Причем не один, а вместе с Симоном Остихаросом, спутником не из приятных. Они в Тер-Тесете, друг мой. Мне это известно доподлинно. Поселились в гостинице «Меч и Роза», на третьем этаже. Окна их комнат выходят на Жестяную улицу. Позавчера Симон, чародей с репутацией, подал прошение на высочайшее имя. Он желает иметь аудиенцию у его величества Фернандеса. Как я слышал от ранних пташек, Симон — а значит, и Циклоп — хочет получить разрешение на осмотр пресловутого Янтарного грота. Его величество Фернандес тискает сиськи любовниц, и срать хотел на все прошения. Это любимая присказка короля: «Срать я хотел на…» Дальше добавляется по вкусу: на прошения, на нищую казну, на герцога Олландера, на угрозу войны с Сегентаррой. Злопыхатели шепчутся, что у его величества рано или поздно не хватит говна на всех желающих…
Амброз приятно улыбнулся. Изящный, с манерами лорда, знаток древней поэзии, маг обожал внезапно перейти к вульгарностям, шокируя собеседника.
— Но вернемся к Симонову прошению. Рано или поздно король согласится. Имя Симона кое-что значит для Фернандеса Великолепного. О чем все это говорит, друг мой?
— Понятия не имею, — Вазак набил полный рот каши.
— Тебя не удивляет такая цепь совпадений?
— Нет.
— Ты мудр. Только истинный мудрец подобен сердцем пеплу, а душой — сохлому дереву. И ничему не удивляется. Даже собачатине, которая в пироге оборачивается свининой. О, дивное волшебство! Мне никогда не достичь такого совершенства.
— На что ты намекаешь?
— Кушай, дружище. Думаешь, понос случается от огурцов с молоком? Нет, понос случается от многих знаний. Вот где корень печали…
— Зачем мы сюда пришли? — перестав жевать, спросил Вазак.
Амброз услышал в его вопросе свою собственную интонацию. Так взрослый говорит с ребенком — капризным, болтливым, путающимся в желаниях. Это задело Амброза больше, чем он предполагал, но маг сдержался. И даже, в знак особого доверия, взял с тарелки ножку каплуна, откусил кусочек и тщательно вытер пальцы батистовым платком.
Платок Амброз бросил под стол.
— Посмотри вокруг, — он обвел рукой харчевню. — Кто эти люди?
— Сброд, — толстяк без колебаний вынес приговор.
— Вооруженный сброд, — поправил Амброз. — Авантюристы, наемники, дуэлянты. Искатели приключений. Ну и сокровищ, куда ж без них… Браконьеры. Сержанты-отставники. В «Лысый осел» идут, желая нанять телохранителя. Или убийцу, если угодно. Опытного спутника, который пойдет за тобой в предгорья Шаннурана и в джунгли Ла-Ангри. Охрану в долгом пути.
Допив «кодлу», Вазак знаком велел хозяину подать еще.
— Нанять? — с издевкой поинтересовался он. Жирные, замаслившиеся губы выплюнули слово, будто лягушку. — В «Лысом осле»?
— Да.
— И телохранитель за грош сунет нож в брюхо охраняемому телу. Убийца прикарманит денежки и смоется, не выполнив работу. Спутник задушит тебя на привале, в десяти лигах от города, ограбит и сбросит труп в реку. Ты считаешь меня дураком?
— Я уже сказал: ты мудрец. Я же — наивный простак. Я слышал от пташек, что в «Лысом осле» торгуют верностью. Ходовой товар, знаешь ли. Не было случая, чтобы распоследний мерзавец, заключив здесь договор, отказался исполнить службу. Нет, виноват. Был один… Его нашли на площади Трех Красавиц, в самой середке. Бедняга жевал свой любимый член — тот, как ни странно, покинул уютное местечко под животом. Кожу с черепа мертвеца ободрали вместе с волосами. Знаешь, куда ее засунули? И кажется, еще при жизни несчастного? Замечу, что на груди предателя висела табличка: «Лысый осел».
— Один? — с сомнением произнес Вазак. — Один-единственный?
— О других случаях измены мне ничего не известно.
Толстый ученик Талела Черного, повидавший мертвецов больше, чем рыбак — трески, ощутил, что теряет аппетит. Ему ясно представилась площадь, и труп дурака, поплатившегося за неверность данному слову. Член во рту, волосы в заднице — эти намеки, одинаково ужасные для булочника и грабителя, мало взволновали опытного Вазака. Выдумка бездельников, жалкая и невзыскательная. Но сама идея страшной, показательной мести одних сорвиголов другому — только за то, что он поддался зову природы? Предательство у таких в крови. Мир стоит на простых истинах: купленное перекупается, клятву можно попрать. И что же? Найти опровержение истин в грязной харчевне? Вот от чего кусок мяса способен застрять в глотке…
— Хорошо, — буркнул Вазак. — Мы хотим купить здесь верность. Верность головореза, честь разбойника. В какой же путь мы отправляемся?
— Мы отправимся по домам. А наш наемник отправится следить за Симоном и Циклопом. Куда наши друзья пойдут, с кем встретятся. О результатах слежки он будет регулярно докладывать мне.
— А мне? — возмутился толстяк.
— А я — тебе.
— Симон раскусит твоего наемника. И обидится…
— Я скажу наемнику, чтобы он не слишком прятался. Пусть Симон раскусит его. Это кстати — в таком случае Пламенный не слишком обидится. Все следят друг за дружкой: ювелиры, герцоги, водоносы. Кто побогаче, нанимает соглядатаев. Это естественно, это придает жизни остроты. Я не знаю, чего больше хочу: чтобы мой наемник высмотрел пикантные подробности жизни Симона Остихароса, или чтобы Симон узнал, что за ним следят, и следят по моему поручению. В любом случае, я останусь в выигрыше.
— Я тебя не понял.
— И не надо. Вот, возьми перепелочку. У нее в брюшке — моченая клюква.
— А ты?
— А я подберу нам славного человечка, — Амброз привстал над столом. — Если здесь станет шумно, заранее прошу прощения.
— Здесь и так шумно.
Когда пол зашевелился под ногами у Вазака, толстяк больно прикусил язык. Он не сразу сообразил, что шевелится отнюдь не весь пол. Казалось, змейки, тончайшие как волос, нырнув под подошвы Вазаковых сапог — и даже глубже, в утрамбованную землю — кинулись врассыпную, ища убежища по углам. Вазак ощутил их движение, переданное землей, ставшей на миг очень чувствительной к вибрациям. Он опустил взгляд. Пол вокруг их стола был густо пронизан бойкими, играющими нитями, плохо заметными для обычного глаза. Пол превратился в чудовищную арфу — струны разбегались во все стороны, уходили под лавки, извивались под ногами пьянчуг. От высокого, недоступного обычному уху, визга — пронзительное многоголосье сливалось в противоестественную мелодию — толстяк чуть не выблевал съеденное. Снаружи завыли собаки. Донеслось ржание из конюшни: лошади беспокоились.
Пока они беседовали, Амброз «пустил корни» — Вазак много слышал о талантах королевского мага, но видел это впервые. Тоньше иглы, корни Амброза впивались в столы и лавки, уходя в древесину. Внедрялись в ноги завсегдатаев «Лысого осла», без забот проникая между волокнами ткани и кожи сапог, без боли врастая в человеческую плоть. Амброз улыбался. Чувствовалось, что забава не составляет для него труда — так, пустячок. Лицо мага осталось таким, как было, без знакомой одеревенелости. Лишь рот отвердел в улыбке, обметан гладкой, болезненной сухостью. Губы Амброза напомнили Вазаку две липовые стружки, вылетевшие из-под рубанка. Сам же Амброз походил на паука в центре чуткой паутины.
— Время, — шепнул Амброз.
И добавил любимую присказку, за которую его и наградили кличкой:
— Держи дерево…
Один из корешков натянулся. Стол, в который уходил этот корень, еле заметно содрогнулся. Кружка с пивом, стоявшая близко к краю, подпрыгнула — и упала на колени сидящему за столом игроку в кости. Тот вскочил, отряхиваясь. Штаны его на ляжках промокли насквозь. Мех щегольского, с вышивкой, кафтана от пояса и ниже густо потемнел, слипся клоками. Стаканчик с костями свалился на пол — его тут же затоптали, превратив в хлам.
— Ты! — заорал игрок соседу. — Пень косорукий!
— Кто?
— Ты!
— Я?
— Ну не я же!
Прерывая бессмысленный диалог, лавка ударила игрока под коленки. И сразу же ребро столешницы угодило ему в живот, как если бы сосед в гневе толкнул стол. Потеряв равновесие, игрок улетел спиной вперед. Приземлился он у выхода на кухню, откуда несло жаром печи. На беду собравшимся из двери объявилась служанка с подносом, полным мисок. Поднос взмыл в воздух, миски запорхали тут и там, щедро одаривая посетителей ливнем горячей похлебки. Кто-то не сдержался, сгреб злополучного игрока за шкирку, сунул кулачищем по загривку — и отправил камнем, пущенным из катапульты, в противоположный угол харчевни. За игрока вступились, вступились и за его соседа; хозяин горой встал за служанку — наверное, любовницу — колотя Умницей правых и виноватых. Свалка мало-помалу захватывала всю территорию «Лысого осла». Сверкнуло оружие, пролилась первая кровь. Запрыгнув на лавку, урод с ожогом во всю щеку ловко вертел кистенем. Под ним, усевшись верхом на поверженного врага, плечистый коротыш рвал жертву за уши. Временами коротыш, наклоняясь, бил несчастного лбом в переносицу. Дальше схватились на ножах. Прямой клинок сталкивался с кривым, скрежеща от злости. Лезвия обоих то и дело дорывались до цели, оставляя разрезы на одежде и телах драчунов.
Злоба, с которой люди кинулись друг на друга, удивила бы случайного зрителя. Но здесь не было случайных. А Вазак чуял вибрации Амброзовых корешков, и сам с трудом гасил в себе неразумную, дурманящую злость, готовую кинуть толстяка в схватку. «Держи дерево… — бормотал Амброз. — Держи…» И «Лысый осел», готовый угомониться, вскипал по новой. Здесь рос сад Амброза, где королевский маг был главным из деревьев.
— Идемте со мной, господа. Я выведу вас наружу.
Перед столом магов стоял старик лет шестидесяти. Видавшая виды шубейка была туго подпоясана изношенным ремнем. Облезлую шапку из зайца старик держал в левой руке. В молодости этот человек, пожалуй, был хорош собой. Но годы превратили стройность в худобу, а опыт пригасил блеск глаз — от рождения синих, а сейчас выцветших, похожих на ледышки. Старик сошел бы за нищеброда, явившегося в харчевню за подаянием, но ремень его оттягивал меч, длинный и узкий, в потрепанных ножнах, а за поясом примостилась троица кинжалов. Оружие не мешало старику в толкотне, как если бы оно срослось с хозяином, сделавшись частью тела.
— Вам здесь не место, — словно в подтверждение своих слов, старик пригнулся. Кружка пролетела над ним и разбилась вдребезги, ударившись о стену. — Я же вижу, вы не
— Я не привык уходить, не расплатившись, — надменно заявил Амброз.
— Дай деньги мне, я передам хозяину.
— Тебе? Деньги?
— Разумно. Ты мне не доверяешь. Оставь деньги на столе.
— Глупый совет. Их украдут.
— У тебя есть золотой ферн?
Вместо ответа — язвительного, как ожидал Вазак — Амброз бросил старику масляно-желтую монету с чеканным профилем Фернандеса I. Не задержавшись ни на миг, старик перебросил золотой в гущу свалки, где его с ловкостью жонглера на лету подхватил хозяин — продолжая, кстати, орудовать Умницей с большим вдохновением.
— Лихо, — оценил Амброз. — Давай, выводи.
Оказавшись на дворе в целости и сохранности, Вазак подумал, что старику хорошо бы гулять в дождь, между каплями. И спутников за мзду водить. Сухими выйдут, сухими вернутся. Действий ушлого старика Вазак не запомнил. Но они с Амброзом шли, как по проспекту Всех Владык, а знакомая шубейка мелькала справа, слева, впереди. Казалось, косматый после линьки волк превратился в целую стаю, окружив магов. И путь делался свободен — волшебство, неизвестное ученику Талела Черного. Нутром толстяк чуял, как с каждым шагом корни втягиваются в Амброза Держидерево, покидая временные пристанища. Захлопнув за собой дверь, Амброз расхохотался и одарил вертлявого проводника еще одной монетой.
— Держи, хитрец! Заслужил.
— Это слишком, — заметил старик. — Я бы вывел вас даром.
— Даром — это сколько?
— Скажем, за два серебряных нума. По монете с человека.
— Бери золотой. Сдача — в счет будущих услуг.
— Каких? — льдистые глазки старика сверкнули.
Борясь с приступом медвежьей болезни и высматривая нужник, Вазак подумал, что Амброз безошибочно выбрал соглядатая. Вернее, заставил соглядатая выбрать Амброза. И все-таки крылось во взгляде старика нечто трудноуловимое, что заставляло толстяка радоваться: пожалуй, и Амброз Держидерево способен совершать ошибки.
— Как тебя зовут, пройдоха?
— Я — не пройдоха. Я — Вульм из Сегентарры.
— Волк? — оценил Амброз. — Достойное имя.
— Королевский маг знает
— Ты знаешь, кто я?
— Я видел тебя рядом с его величеством.
— Во дворце? Ты допущен во дворец?!
— Бывал я и во дворцах. Но тебя я видел на площади, когда казнили мятежников Седого Принца. Ты стоял бок о бок с королем. И что-то шептал ему на ухо.
— Я просил его казнить мятежников быстро. Без лишних мучений. За день до этого я предлагал королю удавить Седого в темнице. Чтоб не показывать народу.
— Если так, его величество не согласился с тобой. Мятежники умирали долго. Особенно Седой Принц. Палачи ждали, когда он закричит, а он молчал. Это поддерживало слабых.
— Среди них были твои приятели?
Старик пожал плечами:
— У меня есть приятели в самых неожиданных местах.
— Например?
— Например, в подземельях Шаннурана.
Вазак вздрогнул. Брюхо подвело, он едва сдержался, чтоб не нагадить прямо в штаны. Проклиная болтливый язык старика, толстяк опрометью кинулся к дощатой будке нужника — и едва успел, расстегнув одежку, присесть над выгребной ямой. Стал серьезен и Амброз. Склонив голову к плечу, похожий на хищную птицу, маг внимательно изучал собеседника. Словно прикидывал — что тому делать в подземельях Шаннурана, созданных демонами для ужасных легенд и снов-кошмаров.
— Значит, Вульм, — внезапно рассмеялся Амброз. Лицо мага залоснилось от удовольствия. Впору было поверить, что Амброз вспомнил что-то, над чем крепко успел поломать голову. — Ну конечно же! Рассказать тебе забавную историю, Вульм из Сегентарры?
— Здесь? — удивился старик.
— А почему нет? Пока мой спутник облегчается, я займу тебя рассказом. В нем есть тайна и кровь, а значит, он годен и для королевских ушей. Итак, это случилось в графстве Деларен, когда граф решил нанять нового лесника…
Говорят, новый лесник графа в молодости много странствовал. Говорят, ходил в крови по колено. Спускался в бездны, откуда нет выхода, и возвращался живым. Предавал и был предателем; убивал и был убитым. «Враки! — спорили дураки. — Чтоб убитый, да вернулся домой?» Умные не встревали в спор с дураками. Умные шепнули графу Деларену: лучшего лесника не сыскать. Битый, тертый, ко всему привычный. Среди браконьеров у него ни родни, ни друзей. Поймает над оленьей тушей — вздернет без лишних слов.
Сладилось дело.
Новый графский лесник поселился в глуши-чащобе, в бревенчатом домике прежнего лесника, умершего бобылем. Жалованье ему граф положил славное, да и сам лесник был при деньгах. Судя по всему, скитания оказались прибыльными. Жил скромно, лес соблюдал, как положено. Никого не вздернул на суку, зато двоих прирезал без затей — застал над ланью-маткой, обождал, пока за ножи возьмутся, и кончил придурков. Граф был премного доволен. Одарил не золотом, не меховой рухлядью — женой-красавицей, дочерью замковой прачки. Гордись, лесник: целую отдаю, нетронутую сиятельным хреном!
Про грудную жабу невесты граф сказать забыл.
А может, сам не знал.
Родив леснику дочь, жена-подарок через два года скончалась. Зима выдалась лютая, бедняжка до весны кашляла кровью. На солнцеворот и похоронили. Лесник остался с ребенком на руках. Как он растил девочку, один Митра ведает. Да только вырастил. Глядишь, уже малышка по дому суетится. Стирка, штопка, стряпня. Глядишь, уже и не малышка. В лесу годы стрелой летят. Шестнадцать лет, как шестнадцать стрел…
Семнадцатого не случилось.
Лесник часто оставлял дом на дочь, уходя в чащу на день-два, а то и на неделю. Бывало, что и гости в его отсутствие заглядывали. Добрые гости, смирные. Кому охота с лесником связываться? Разве что новому начальнику графской стражи, молодому-красивому… По следам, по разгрому узнал лесник о трагедии. Заглянули молодцы на огонек. Распустил руки новый начальник в доме нового — теперь уже старого лесника. Хорош собой был, не знал у женщин отказа. Узнал, как нож остер — схватилась девчонка за отцовский клинок. Ударила с пониманием: распорола чужую щеку до зубов.
Что ж, заплатила по полной.
Похоронив растерзанную дочь возле дома, рядом с могилой жены, лесник собрался и ушел. Кто его видел? — грачи да сойки. А ночью запылал замок Деларен, как свеча. Откуда пожар взялся? — спроси у ветра. Когда пламя потушили да стали убытки считать — насчитали две перерезанные глотки. Да еще начальник стражи, с которым покойники у лесника гостили, сгинул без следов. Искали, не нашли. Кто-то вспомнил, как широкоплечий красавец, лучший боец графства, хвастался подвигами, совершенными над «лесной куницей». Кинулись отрядом к дому лесника, нашли начальника — еще живого, но уже, считай, мертвого.
На колу сидел, над могилой.
Язык ему лесник вырезал, чтоб помалкивал.
Говорят, по сей день гуляет лесник без цели. От Хенны до Сикопароса, от Малых озер к Равийскому морю. Сидит по кабакам, ночует на постоялых дворах, а то и под голым небом. Говорят еще, что на большие дела не подписывается. Так, медь голимая. Иногда дает советы молодежи, за малую долю. Бродягой доживает.
А чего не жить?
— Забавная история.
— Ты находишь ее забавной? — Амброз приблизился вплотную к старику с волчьим именем. От мага пахло еловой смолой и листьями герани, размятыми в пальцах. — Ты, Вульм из Сегентарры?!
— А какой ее находишь ты, Амброз Держидерево? — Вульм без малейшего страха произнес вслух кличку мага. Где он узнал это прозвище, осталось загадкой. — Я слышал, ты знаток изящных искусств. Твое мнение ценно для меня.
Взгляд Амброза подернула мечтательная дымка.
— Я полагаю, она достойна баллады. Или доноса.
— Кому? Будь мерзавец на колу родичем Деларенам, хоть бы и дальним… А так — пустые хлопоты. Граф пальцем не пошевелит ради мести. А король Фернандес велит дать доносчику плетей. Чтоб не отвлекал от вина и девок. Мы уже умолчим о том, что даст доносчику беглый лесник…
— Разве начальник охраны, жестоко убитый беглым лесником, прожил жизнь в воздушном пузыре? У него остались свои собственные родичи. Друзья, наконец. Что, никто не возьмется за меч ради бедняги?
— Полагаю, что никто.
— Уверен?
— Во всяком случае, те, кто слыхал о Вульме из Сегентарры…
Из харчевни выбрался злополучный игрок. Отковылял к колодцу, туда, где снег был почище, упал на четвереньки и сунулся разбитой в хлам мордой в сугроб. Застонал от блаженства, выгнул спину по-кошачьи. Чуть позже из «Лысого осла» вышла служанка с двумя жестяными ведрами, встала сбоку от игрока — и принялась нагребать снег деревянной лопаткой. Должно быть, хозяин велел растопить в печи и обмыть раны беднягам, сидящим в тепле. Оставаясь мордой в сугробе, игрок ущипнул служанку за бедро. Та без воодушевления отмахнулась лопаткой, ухватила полные ведра и, виляя задом, вернулась в харчевню.
Игрок, охая, потащился следом.
— Я не собираюсь доносить, — сказал Амброз, делаясь серьезным. — Я восхищаюсь тобой. Поверь, я жесток не менее твоего, и так же скор на расправу. И умею любить…
— Это значит — умею мстить?
— Это значит, что я хочу нанять тебя.
— Я стар. Я утомился.
— Я имел честь видеть тебя в деле — старого и утомленного.
— Чего ты хочешь?
Харчевню покинули сразу двое: коротыш, большой любитель рвать чужие уши, и урод с ожогом на щеке. «Эй, волк! — крикнул старику коротышка. — Пасись! За Куцым Хряпом не заржавеет!» Вульм отмахнулся заячьей шапкой, по всей видимости, понимая, о чем речь. Урод молчал, ковыряясь во рту мосластым пальцем. Вытащил палец, сплюнул красным, и сунул палец обратно. У коновязи их ждали лошади: сивый мерин, ростом с гору — и чалая кобыла, из породистых. Урод отвязал животных, вскочил на кобылу; коротыш птицей взлетел на спину мерину — и только поземка завилась по следам от копыт.
— Чего ты хочешь? — повторил Вульм.
— Мне надо проследить в городе за двумя людьми. Куда ходят, с кем встречаются. О чем говорят. Если они обнаружат слежку — не беда. Это не враги. Может, так даже будет лучше. Твое дело — следить и докладывать мне. Обо всем. Ну как? По-моему, работенка — не бей лежачего…
— Кто эти люди?
— Одного зовут Циклопом. Как его зовут на самом деле, я не знаю. Последние двадцать лет он был слугой…
Амброз задумался, морща лоб. И развел руками:
— Слугой, любовником, и еще Митра знает кем при настройщице амулетов Инес ди Сальваре. Такие, как я, знали ее под прозвищем Красотка. Сейчас Красотка мертва, а Циклоп в Тер-Тесете, в гостинице «Меч и Роза».
— Он убил хозяйку?
— Вряд ли. Будь это правдой, его спутник сжег бы Циклопа в пепел.
— Кто его спутник?
— Симон Остихарос, прозванный Пламенным, — Амброз подметил тень, упавшую на морщинистое лицо Вульма, и спросил, как хлыстом ударил: — Вы знакомы?
— Встречались, — равнодушно ответил Вульм. — Мельком.
— Он тебя запомнил?
— Вряд ли. Это было очень давно. И в таких обстоятельствах, которые не способствуют долгой памяти.
— Например, в подземельях Шаннурана? — пошутил Амброз.
— Давно было, — повторил Вульм. — Какая разница?
— Берешься?
— Мне понадобятся деньги на расходы.
Без слов Амброз стал отвязывать от пояса бархатный кошель. В кошеле звенело и брякало. Узел затянулся, превратившись во вредный, тугой кулачок. Маг чуть не сорвал ноготь, воюя с узлом. Буркнув проклятие, он удвоил усилия, раздумывая, что зубами до пояса не дотянуться, а просить Вульма о помощи — не самая удачная идея… Движения Амброз не уловил. Просто мелькнула золотая рыбка, махнула хвостиком. Кошель освободился, замшевый шнурок повис, разрезанный под узлом. Он напоминал голый крысиный хвост. Маг зачем-то подбросил мешочек из бархата — словно сомневался, что кошель и впрямь свободен — поймал в ладонь, повторил бросок и перевел взгляд на старика.
Не торопясь, Вульм прятал кинжал в ножны.
— Рад помочь доброму человеку, — сказал старик. — В следующий раз я научу тебя вязать узлы. Что предпочитаешь: «беседку» или «штык со шлагом»?
Амброз отдал ему кошель.
— Мои узлы иные, — на лицо мага вернулась прежняя, приятная улыбка. — Поверь, я вяжу их наилучшим образом.
— Верю. Драка началась не с кондачка, правда?
— У всего на свете есть причина. А у многого даже есть имя. Скажем, у мечей. Пронзатель, Заревой, Буреносец… Вот у твоего меча есть имя?
— Есть, — согласился Вульм. — Свиное Шило.
Распахнулась дверь нужника. Взорам беседующих явился Вазак, воюющий с одеждой. Завязки, тесемки, пуговицы и крючки изо всех сил сопротивлялись ученику Талела Черного. Вазак бранился и поддерживал штаны, норовящие упасть в самый неудачный момент.
— Берешься? — уточнил Амброз. — Я о слежке…
— Я взял твои деньги. Конечно, берусь.
— Тогда я подарю тебе воробышка.
— Зачем мне воробышек?
— Чтобы слать ко мне с вестями. Расскажешь воробышку, что узнал, он и полетит. Эй, Вазак! Сделай нашему другу воробья…
— Из дерьма, что ли? — неприветливо буркнул толстяк.
— Ну зачем же из дерьма? — протянув руку, Амброз вырвал из шапки Вульма щепоть заячьего меха. — Сойдет?
— Ага, — кивнул Вазак. — Сейчас, погоди…
Оставшись один, Вульм долго стоял и глядел в сторону города, куда ушли маги. Ушли пешком, как бродяги, как безлошадные простаки. Хотя, наверное, могли, щелкнув пальцами, вызвать паланкин из своих надменных башен — или улететь на нетопыре размером с корову. Над Вульмом порхал воробышек, рожденный из заячьих шерстинок. Утомившись, воробей сел старику на плечо. Клюнул в ухо: крошек дашь? Вульм порылся в рукаве шубейки, где был подшит тайный карман: нашел остатки сухаря. Разломав в пальцах, бросил под ноги. Воробей слетел вниз, увлекся сухарем. Человек следил за птицей, но вряд ли видел воробья. Мороз щипал старика за щеки, покусывал нос, раздражен безразличием Вульма к холоду. «Беги в тепло! — шептал мороз, и мочки ушей дерзкого становились белей молока. — Околеешь, дурашка…» Вульм оставался глух к шепоту зимы. Иной шепот слышался ему в посвисте ветра, в дыхании метели, дремлющей в сугробах. Он не собирался подряжаться на слежку. Он отказал бы Амброзу, если бы не закавыка по имени Симон. Циклопа из Красоткиной башни Вульм знать не знал, но Симон Остихарос…
Двадцать лет назад этот чародей спас Вульму жизнь. Без колебаний, измученный пытками, жертвуя собственной жизнью и не надеясь на победу — Симон Пламенный позволил рисковому авантюристу уйти из места, в сравнении с которым ад был тенистой лужайкой. Прежний Вульм из Сегентарры — тот, молодой, спасенный Симоном! — менее всего был склонен к благодарности. Циничный прохвост, он забыл о маге на следующий день, и редко вспоминал до дня сегодняшнего.
Вот, вспомнил.
Он вернулся в харчевню. Там ели, пили, бранились. О драке напоминали синяки и порезы, выбитые зубы и сломанные носы. Как ни странно, обошлось без трупов. Даже тяжелых ран, требующих вмешательства лекаря, удалось избежать. Впрочем, если за дело берутся чародеи… Свидетель многих драк, далеко не таких безобидных, как нынешняя, Вульм ни минуты не сомневался, что свалку затеял Амброз. Зачем? Чтобы нанять его, Вульма из Сегентарры?
Смешно подумать…
— Вина? — спросил хозяин. — Пива?
— Одежду, — велел Вульм. — Мою чистую одежду.
— Сюда?
— Приготовь наверху, в моей комнате. Я скоро поднимусь.
Кивнув, хозяин удрал на второй этаж.
Кто иной изумился бы: с чего владельцу «Лысого осла» лебезить перед стариком-оборванцем? Готовить ему чистую одежду, словно камердинер — лорду? Но в харчевне не задавали лишних вопросов. Молокососы боялись, что им отрежут их длинные языки. Матерые же наемники помнили времена, когда Вульм был при деньгах, и немалых. Ну, или хотя бы слышали о таких временах. А хозяин харчевни, хитрец и плут, помалкивал о главном. Полтора года назад его угораздило взять у ростовщиков крупную сумму — демон толкнул под руку, советуя ввязаться в купеческую аферу. Афера провалилась, кредиторы грозили забрать «Лысого осла» за долги, а самого хозяина бросить в позорную яму. За день до суда к хозяину явился Вульм. Вызвал наверх, сказал: с глазу на глаз. Швырнул на кровать суму, велел: открой. Из сумы на покрывало высыпалось целое состояние: камни, золото. Вернешь долг, сказал Вульм. И погонишь сукиных детей в шею. Остальное — чтобы встать на ноги. Чем отплачу, спросил хозяин. Иду в долю, объяснил Вульм. Половина «Лысого осла» — моя. Болтать об этом не надо. Просто помни. Забудешь — напомню. Какая половина, спросил хозяин. И от контрабанды тоже, уточнил Вульм.
Хорошо, кивнул хозяин. Век не забуду.
И слово свое, лысый осел, сдержал.
— Вот, как ты любишь…
На кровати — той самой, где однажды лежала спасительная сума — ждала одежда. Две пары штанов: короткие, из плотной ткани, надевались поверх длинных, шерстяных. Бязевая сорочка, безрукавка из войлока; длинная куртка из хорошо выделанной кожи. Плащ на волчьем меху, с капюшоном. У изголовья на полу стояли сапоги — высокие, с голенищами, собранными по краю в гармошку. Заячья шапка полетела за кровать, уступив место теплому, отороченному рыжей белкой, колпаку с наушниками. Черные перчатки с раструбами до локтей завершали экипировку.
Переодевшись, Вульм передвинул Свиное Шило дальше на бок, сунул за пояс кинжалы, попрыгал, выясняя, в каком ухе звенит — и почувствовал себя тридцатилетним.
— Помолодел? — спросил он у хозяина.
— Нет, — сказал честный хозяин. — Рожу не спрячешь.
Ну и ладно, отмахнулся Вульм. Как раз и под ребром закололо. И коленки заныли от прыжков. Изжога, опять же… Не надо было злоупотреблять острым соусом.
— Наняли? — спросил хозяин.
— Ага.
— Кого режем?
— Никого.
— Что крадем?
— Ничего. Следить буду.
— Грошовый найм, — огорчился хозяин. — А с виду приличные…
— Зато тащиться никуда не надо. Местная слежка, за парой колдунов, — Вульм помолчал и добавил то, о чем не хотел говорить вслух: — Один мне жизнь спас. Давно. Я тогда последней сволочью был, а он спас…
— Ты и сейчас сволочь, — сказал честный хозяин.
И вдруг расчувствовался. Шагнул вперед, заключил Вульма в объятия:
— Не спеши помирать-то… Какие наши годы?
Амброз был прав. Работенка и впрямь выдалась: не бей лежачего. В городе Вульм мигом выбрался к «Мечу и Розе», свел на скорую руку знакомство с владельцем гостиницы, болтливым горбуном, выпил с ним кувшин ягодного вина — и выяснил, что Симон Остихарос, на днях приехавший в морозный Тер-Тесет из жаркой Равии, и Циклоп, слуга хворенькой Инес ди Сальваре, поселились на третьем этаже, окнами на Жестяную улицу. Да, комната на втором этаже, под комнатами господ магов, свободна. Клопов извели, тюфяк свежий. Если надо, прачка готова. Да, ко всему. Залог за неделю извольте вперед.
Еще вина? Второй кувшин — за счет заведения.
Дальше началась тоска зеленая. Бросив в комнате свою скудную поклажу, Вульм, не раздеваясь, плюхнулся на тюфяк — и час, а может, два, слушал, как над головой топочут. Он не знал, кто именно расхаживает из угла в угол, словно зверь в клетке — Симон или Циклоп. До Вульма доносился и звук голосов. Маги спорили, но слов было не разобрать. На карниз окна вспорхнул знакомый воробышек, ткнулся клювом в стекло — и улетел. Наверняка крутится где-то рядом, паршивец. Хмель выветрился, Вульм сходил на двор отлить, распрощавшись с последней памятью о вине — и, возвращаясь, в коридоре едва успел отскочить за угол, без звука сбежав вниз по лестнице.
Маги шли трапезничать.
Вульм проводил их до таверны Кривого Бюшо, подивился, что Симон выбрал наружный столик под открытым небом — жарко ему, что ли? — и расположился в таверне, протопленной от души, возле тусклого оконца. Отсюда ему были хорошо видны оба подопечных. Они пили горячее пиво, сдобренное жирным комком сметаны. Потом заказали рыбу: Симон — треску, тушеную с овощами, Циклоп — фаршированную щуку. Удовольствовавшись пивом без сметаны, которой терпеть не мог, Вульм изучил лицо Циклопа — запоминал, чтобы узнать днем и ночью. Много времени это не отняло. Циклоп, кем бы он ни был у загадочной Красотки — слугой или любовником — обладал запоминающимися чертами. Вульм не взялся бы сказать, что именно делает Циклопа особенным. Ну, кожаная повязка на лбу. Так повязку можно снять в любой момент… Внешне обычное лицо человека в летах, сплошь в морщинах и складках, вызывало у зрителя подспудное раздражение. Как соринка в глазу — ты трешь глаз, умываешься слезами, бранишься от рези, орудуешь краешком платка, просишь любимую слизнуть помеху кончиком языка, любимая посылает тебя куда подальше, и в конце ты понимаешь, что соринки нет, и не было вовсе.
Легче от этого? — ни капельки.
Зато Симон за двадцать лет совсем не изменился. Закаменел в старости — которая, как знал Вульм, не чета возрасту обычных людей, вроде него самого. Высоченный, суровый, маг сидел скалой — выветренной, в щербинах и сколах, обросшей жидкими космами лишайника, но еще могучей. Вульму казалось, что Циклоп беседует с камнем. Если бы Вульм не помнил, каким он увидел мага впервые, в подземной темнице… Грязное, кишащее паразитами рубище. Сальные колтуны волос. Рот зашит суровыми нитками. Цепи лоснятся в жалком свете фонаря. Где в изможденном узнике скрывался могущественный колдун, который вскоре заступил путь демону? Даже треску Симон ел так, будто делал одолжение особе королевских кровей.
— Что угодно господину?
— Трески. С овощами.
Слуга, кивнув, испарился. Вульм терпеть не мог треску, и мысленно проклял Симона, толкнувшего его на сомнительный заказ. Впрочем, в скором времени он убедился, что у мага губа не дура. Здешние стряпухи — волшебницы, каких мало — обучились превращать жесткую, как подошва, рыбу в нежнейшего сазана или великолепного хариуса. Да и овощи, впитавшие пряную подливу, удались на славу. К счастью, маги никуда не торопились, позволив Вульму доесть треску до конца. Заранее расплатившись, он взял еще пива — и присмотрел черный выход, если подопечные, замерзнув, все же решат зайти в таверну.
Этот день, а также два следующих Вульм провел одинаково. Тоска зеленая царствовала безраздельно. Маги ждали аудиенции у короля, о чем доподлинно знал владелец гостиницы. Горбун нежно полюбил Вульма, коротающего с ним часы досуга — а что было делать, если маги сидели сиднем в своих комнатах, беседуя и отлучаясь лишь за едой? Про аудиенцию Вульм нашептал воробью, и дрянная птица улетела. Когда воробей вернулся, по его взъерошенному, раздраженному виду сделалось ясно: аудиенция не стала новостью для Амброза. А треска, щука и пиво — не те вести, за которые стоит платить.
«Откажет, — решил Вульм. — В следующий раз воробей чирикнет: ты свободен, дорогой соглядатай! Остаток деньжат принеси в башню Держидерева, да не задерживайся…»
Он сам не знал, хочет он продолжать бессмысленную слежку — или нет. Вульм засмеялся: хрипло, зло. На что ты надеялся, дурак? Что при виде Симона к тебе вернется молодость? Что двадцать лет сгинут в огне памяти? Что в их компании сгорит паскудный год, где ждет могила Мари, и вершится месть, и визжит насильник на колу? Как ты бахвалился своим клинком, Теодор Распен, красавец, не привыкший к отказам… Двумя клинками: тем, что в ножнах, и тем, который терзал бедняжку Мари. Я думал, казня тебя, что месть утоляет боль.
Я ошибся.
Ночь, когда умер король Фернандес, Вульм провел без сна. Он не знал, что яд уже во рту шута, и с утра на престол воссядет принц Ринальдо. Зато он отлично знал, что станет делать, если выйдет в город и доберется до пьяных горлопанов, мешающих спать честным людям. Гвалт стоял — хоть уши затыкай. Бочки с дармовым вином, должно быть, выкатили на каждый перекресток. Мимо гостиницы шлялись хмельные толпы, крича про изменников. Сам Вульм к последышам Янтарного грота относился с полным равнодушием. В его возрасте размен — штука бессмысленная, вроде ногтя на носу. А юнцы… Кому охота себя калечить ради грядущих барышей — вперед, милости просим! Иногда Вульм, конечно, задумывался о том, что число изменников в Тер-Тесете растет, и скоро обычному человеку будет некуда податься, кроме гильдии метельщиков…
Мимо протопала очередная толпа. Вульм вскочил, распахнул окно — и вылил ночной горшок крикунам на головы.
— Бей изменника! — заорали снизу.
Вульм плюнул, вернулся на тюфяк и, как ни странно, заснул. Вопреки обыкновению, а может, благодаря бессонной ночи, встал он поздно. Кликнул служанку с тазом холодной воды, наскоро умылся, прислушиваясь к звукам наверху. Кажется, маги были у себя. Точнее сказать он не мог — пьяный загул, судя по шуму за стенами «Меча и Розы», продолжался. В гвалте проскальзывали нотки, хорошо знакомые Вульму. Их становилось все больше, пока он не уверился окончательно: убивают. Людей убивают, они кричат. А убийцы радуются — вдвое громче. Значит, убийцы случайные, без опыта. Мятеж? Вряд ли. Мятежники уже столкнулись бы со стражей, а нет, так с королевской гвардией. Погром? Вспомнилось ночное: «Бей изменника!» Вульм пожал плечами. Если честные тер-тесетцы вздумали уполовинить число последышей Янтарного грота, это их дело. И короля Фернандеса, вздумай его величество поддержать погромщиков — или насадить их головы на пики.
Объявление о смерти Фернандеса Великолепного и восшествии на трон Ринальдо Заступника, врага мерзких изменников, Вульм благополучно проспал.
Вскоре маги покинули гостиницу, и Вульм увязался следом. Гостиница стояла на окраине, изменников в квартале жило — раз, два, и обчелся. Девятый вал резни сюда не докатился, кипя багровой пеной в иных местах. Маги шли, беспокойно оглядываясь по сторонам. Циклоп что-то говорил Симону, Симон кивал. Вдали над крышами поднимались столбы дыма — густые, аспидно-черные на фоне бледного зимнего неба. Там горели дома. Мимо, торопясь, время от времени бежали какие-то люди. Мародеры, оценил Вульм. Тащат, что попало. Маги свернули в переулок, где кого-то били, и остановились — так резко, что Вульм едва не налетел на подопечных. Встав за углом, он пригляделся. Били мальчишку. Камнями. Здоровенного детину — должно быть, отца — уже прикончили. Мальчишка ковылял прочь, держась за стену, потом полз, цепляясь за обледенелый булыжник; потом замер, ткнувшись носом в башмаки Циклопа.
— Эй, чего встали?
— Проваливайте!
— Сами ублюдка добейте! Разрешаем!
Уходите, одними губами шепнул Вульм. Ну, мальчишка. Ну, убьют. Одним изменником больше, одним меньше. Ваше-то какое дело?
— Защитнички!
— Песок сыплется!
— Валите, пока мы добрые!
От Симона пахнуло жаром. Маг врос в мостовую, окаменел без движения. Не уйдет, уверился Вульм. Вот ведь старый дурак… Он и тогда, двадцать лет назад, остался в подземельях, а я ушел. Я и сейчас уйду. Симон сожжет буянов, и мы пойдем дальше. Что ему грозит? Вызовут на королевский суд, оправдается… Мальчишка у ног Циклопа поднял голову. В мокрых от слез глазах изменника плескалась надежда. Наверное, у Мари были такие же глаза. Красавец Теодор Распен изгалялся над жертвой, а девочка ждала: вот сейчас вернется отец. Сильный отец. Справедливый отец. Отец-Защитник. Мари ждала, и надежда таяла.
Пока не растаяла до конца.
Вульм вышел из-за угла. Нет, годы никуда не делись. Да и Симону Пламенному вряд ли нужна помощь. Возраст помутил твой рассудок, Вульм из Сегентарры. Ты делаешь глупости, жалкий, сентиментальный старик, а значит, долго не проживешь.
Он встал рядом с магами — и взялся за Свиное Шило.
Камни бьют в стену. Камни бьют в тело.
Каждое попадание — изменение.
Корчась под ударами, истекая кровью, Танни радуется. Он знает: калеча плоть, камни делают ему подарок за подарком. Превращают в иное, могучее существо. Грузчик? Воин! Он встанет с мостовой, и встанет в гневе и ярости. С хищным мечом в руке. С багровым глазом во лбу. С огнем, накинутым на плечи, словно плащ. Три старца, явившись из зимней стужи — не в смертной ли судороге разума? — соединят усилия, превратятся в одного беспощадного убийцу, и звать мстителя будут Танни. Какая-то заноза кроется в этой прекрасной будущности, мешая поверить до конца. Саднит, отравляет душу сомнением. Танни — воин! — вырывает занозу с корнем. Он отомстит за отца! Он отомстит за Эльзу.
Он…
Тепло. Жарко.
Что-то давит на лоб. Нет, не ладонь сивиллы.
Отец!
…Эльза!
Страх упал с небес, вцепился когтями, окутал душными крыльями. До одури, до смертного озноба Танни боялся открыть глаза. Всего лишь миг назад он лежал на обледенелом булыжнике, под градом камней, и ничего не боялся, мечтая о мести. И вот — лежит на мягком, в тепле, задыхаясь от дурных предчувствий. Тряпье, подумал он. Бросили на пол, как для собаки. Или расщедрились на топчан? Лоб холодила мокрая повязка. С осторожностью зверька, угодившего в западню, мальчик принюхался. Он боялся выдать себя даже трепетом ноздрей. Запах жилья. Печная гарь, смолистые поленья. Ухо болит. Ой, как болит! Ноет, дергает. Спина тоже болит. И бедро. Губа распухла, как оладья. Во рту — острое, злое. Царапает. Голова? Голова, вроде, ничего. И отрезанные пальцы на ногах вспомнили, хвала Митре, что их нет…
— Хитрец. Это хорошо.
— Почему?
— Хитрецы живучи…
— Ну, не знаю.
— Хватит притворяться, парень. Посмотри на меня.
Веки дрогнули. Зрячий глаз слезился, мешая как следует разглядеть человека, раскусившего нехитрый обман. Танни моргнул, слезы потекли на щеку. Над ним склонился старик — тот, у кого лицо из разных половинок. Значит, троица — не бред помраченного рассудка. А мерцающий карбункул во лбу старика? Лоб незнакомца вновь скрывала кожаная повязка. Танни с ужасом представил, как она чернеет, обугливаясь, открывая камень-пожар, вросший в кость и мозг.
— Вы…
— Я. Что ты хочешь сказать еще?
— Вы меня спасли?
Осколок переднего зуба оцарапал язык.
— Спас, — кивнул старик без особой приветливости.
— Я…
— Ты мне благодарен. Верю. Ты мне благодарен так, что у тебя нет слов. И в это верю. Урок первый: не спеши благодарить, даже если тебя удержали на краю пропасти. Иногда пропасть — спасение, а спасение — кошмар. Как тебя зовут?
— Танни… Натан.
До сих пор все звали его Танни. Но он больше не ребенок. Отец погиб, теперь Натан — старший мужчина в семье. Пусть старик зовет его полным именем. Даже если старик — сумасшедший.
— Сесть сможешь?
Вместо ответа Танни — нет, отныне и навсегда Натан — сел. Тело откликнулось многоголосьем боли. Комната завертелась колесом. У окна в кресле, свесив подбородок на грудь, дремал второй старик — высоченный, лысый, древнее руин. Единственный, кто остался недвижен, как гвоздь, вокруг которого вертится мир. Это он сомневался в живучести хитрецов — и, должно быть, имел на то веские основания.
— Голова кружится?
Старик с повязкой на лбу видел мальчика насквозь.
— Все, уже прошло.
— Врешь. Значит, соображаешь. Я прав?
— Наверно…
— Соображай, парень. От этого зависит твоя жизнь.
— Я понял, — Натан проглотил комок в горле. — Я понял, господин.
— Зови меня Циклопом.
— Хорошо, господин Циклоп. Вы маг?
— Нет, — придвинув табурет, Циклоп сел напротив. — Теперь спроси, добрый ли я человек? И я снова отвечу: нет. Я тебя спас не по доброте душевной. Заруби себе это на носу, хитрец Натан. Ты мне нужен. Вслушайся в мои слова. В них звучит все добро нашего славного мира: «Ты мне нужен!» Большего я тебе предложить не смогу.
— Зачем я вам нужен, господин Циклоп?
В жарко натопленной комнате Натану сделалось зябко. Он едва совладал с дрожью. Руки старика лежали на бедрах, и были вовсе не старыми. Гладкая, упругая кожа; сильные пальцы музыканта. Эти руки скорее принадлежали мужчине средних лет. В сравнении с морщинистым, странноватым лицом… Словно подслушав чужие мысли, Циклоп сцепил пальцы обеих рук на колене.
— Боюсь, ты последний из изменников Тер-Тесета.
— Последний?!
— Если спасся еще кто-то, он сейчас за сто лиг отсюда. Забился в такую нору, что и днем с огнем не отыщешь. А ты — вот он. Хоть режь тебя, хоть с кашей ешь.
— Что вы хотите со мной сделать?
— Еще не знаю, — Циклоп задумчиво поскреб подбородок. Под его взглядом мальчик чувствовал себя тушкой кролика под секачом умелого повара. — Ты только начинаешь меняться. Это кстати. Грозный Митра, как же это кстати! Я буду за тобой наблюдать. Буду тебя изучать. Возможно, ставить опыты…
— Опыты? Это как?
В ожидании ответа Натан весь покрылся испариной. Циклоп, как нарочно, не спешил. Встал, прошелся по комнате. С помощью кочерги открыл раскаленную печную дверку, подбросил поленьев в огненное нутро. Вернулся, снова взгромоздился на табурет.
— Опыты и пытки — родные братья. И те, и другие бывают болезненными. И те, и другие ставят одну задачу: постижение истины. Так говорила Инес ди Сальваре, а она знала толк в истине. Где кроется истина, хитрец Натан? В сердцевине. Значит, — Циклоп сунул в руки мальчику жестяную кружку, доверху полную рябинового чая. Чай остыл, был еле-еле теплым, — нужно узнать, что творится у человека внутри.
— Вы будете меня резать?!
Чай выплеснулся мальчику на ноги. Был бы кипяток — ошпарил бы, как пить дать. С минуту Натан, да и Циклоп — тоже, смотрели на кружку. Жесть уступила давлению, от пальцев остались глубокие вмятины. Еще чуть-чуть, и Натан скомкал бы посуду в кулаке.
— Резать? Хорошая идея, — кивнул Циклоп. Казус с кружкой, судя по всему, позабавил его. — Но не сразу. Посмотрим, что мне удастся выяснить менее радикальными способами.
— Господин Циклоп! Вы же не разбойник! — зачастил Натан, пытаясь успеть. Казалось: если он не сумеет убедить, умолить, Циклоп прямо сейчас достанет огромный ножик и разделает мальчика в лучшем виде. — Вы хороший человек! Вы мне жизнь спасли! Вас самого убить могли! А вы не побоялись… Зачем меня резать? Вы маг, вы просто скрываете от меня. Вы и так все узнать можете. Вы узнайте, а потом отпустите меня домой. Ладно? А я вам по гроб жизни… все, что захотите…
Циклоп слушал, не перебивал. Дождался, пока Натан умолкнет, выдохшись. Достал вышитый рунами кисет из желтой замши, вытряхнул на ладонь пахучий комочек смолы. Отправил в рот, принялся с задумчивостью жевать.
— По гроб жизни? Все, что захочу?
Натан поспешно закивал.
— Урок второй: не бросайся дурацкими обещаниями. Если я расскажу тебе, чего может захотеть добрейший с виду дедушка… Тебе будут сниться кошмары до конца жизни. Симон, не желаешь просветить молодого человека?
Высоченный старец в кресле спал, равнодушен к просвещению.
— Нет, так нет. Симон у нас молчун. Домой тебе нельзя, хитрец Натан. Небось, все соседи знают, куда тебя водили. Запоют хором: в Янтарный грот…
— Знают, — понурился Натан.
— Прикончат тебя, парень. Не сегодня, так завтра. И за наградой побегут.
— За какой наградой?
— Не знаю. Но уверен: будет награда. Скажем, десятина с имущества изменника. Остальное — в казну. Лучшая в мире подать: народ сам доносит, сам собирает, а казне — доход.
Натан с надеждой поднял взгляд на Циклопа:
— А если через неделю? Через месяц? Год?
— Обратись к провидицам, они скажут. Я не возьмусь. Ах да, провидиц тоже извели…
— Как же так? Там мама… — слезы градом катились по щекам. Зрячий глаз и незрячий старались вовсю. Натан ничего не мог поделать с предателями. — Я в порту работать хотел. Грузчиком. Как отец… Отец из-за меня… спасал, как мог… Один против всех! Его убили, а я…
— А ты выжил, — пожал плечами Циклоп. — Значит, твой отец погиб не зря.
— Зря! — закричал Натан, срывая горло. — Зря! Лучше бы он остался жив, а я сдох! Мне теперь даже домой нельзя! Мама с ума сойдет… Решит, что меня тоже убили… За что?! Что мы им сделали?!
Мальчика трясло, как в лихорадке.
— Жизнь не знает справедливости, — сказал Циклоп, когда Натан упал на топчан и зарылся лицом в подушку. — Жизнь и жестокость растут из одного корня. Хватит нюни распускать! У тебя хотя бы мать жива. Мне повезло меньше.
Старец в кресле проснулся. С интересом взглянул на Циклопа, ожидая продолжения. Чуть раньше сам Циклоп с похожим интересом рассматривал Натана. В комнате стало ощутимо теплее, как если бы чувства древнего старца имели природу огня.
— Симон, Симон, — покачал головой Циклоп. — По-прежнему падок на новенькое, да? Помнишь, что я сказал тебе в башне Красотки, когда ты собирался испепелить меня?
— Да, — кивнул старец по имени Симон. — Ты заявил, что я тебя не знаю. Ты был взволнован, и нес чепуху. Впрочем, ты всегда несешь чепуху.
— А что ответил мне ты?
— Что за двадцать лет я сто раз видел тебя у Красотки.
— Ты видел меня и раньше, — рассмеялся Циклоп. Смех его, как и руки, не знал тягот возраста. Так смеются еще молодые, в сущности, мужчины. — Просто запамятовал. Я был не из тех, кто запоминается. Хорошо, слушайте. Урок третий, хитрец Натан: отцы часто гибнут, защищая сыновей. Мой тоже бился один против многих. И что? Его труп достался воронам. А меня обрекли на тьму, рядом с которой мрак могилы — солнечный денёк…
Безвинно я качался в колыбели,
Когда меня колдунья закляла
И я повлекся по дорогам зла,
Срывая ледяные асфодели.
По гребням скал, что призраки обсели,
Вблизи щелей, где залегала мгла,
Незримая рука меня вела
На встречу с Бесом в адской цитадели.
Тьма клубилась плотным облаком. Сколько ни напрягай зрение — ничего не увидишь. Но Краш знал: если, наоборот, расслабиться, перестать до рези в глазах всматриваться в окружающий мрак и зажмуриться, оставив лишь крошечные щёлки между век — тьма начнет твердеть, застывая черным воском. Спустя дюжину ударов сердца можно будет разглядеть стены пещеры, сочащиеся влагой, плиту из полированного гранита, закрывающую вход, и широченный лаз под потолком, откуда веет теплом с легким запахом мускуса.
И еще — тлена.
Умение видеть в темноте пришло к нему недавно. Пять дней назад? Неделю? Краш потерял счет времени. Поначалу он считал дни своего заточения: еду и воду приносили раз в сутки. Но скоро он сбился со счета. Числа в голове стали путаться, и Краш бросил это бесплодное занятие. Какая разница, сколько он здесь: месяц или больше? Вот «темное зрение» — другое дело. С его помощью когда-нибудь удастся бежать из подземелий Шаннурана.
Едва придя в себя после безумного кошмара, куда его без жалости швырнули руки подземных воинов-а'шури, он мыслил лишь о побеге. Он вырвется из адских темниц, доберется до Аккарии и расскажет о страшной участи, постигшей деревню… И о несметных сокровищах, хранящихся в пещерах а'шури! Король Этнагон двинет на врага свою непобедимую армию. Пускай не для того, чтобы покарать зловещую расу, изрывшую тоннелями корни гор; пусть ради сокровищ — главное, погубителям деревни придет конец!
А если Крашу не поверят, он найдет могущественного мага, напросится к нему в ученики — ради мести он готов обречь собственную душу на заточение в нефритовом зеркале! — и когда выучится, громами и молниями обрушит своды пещер на головы а'шури!
Для начала требовалась сущая безделица: удачный побег.
…В первый же день мальчик на ощупь обследовал дверь и стены. В итоге он убедился: его сил не хватит на то, чтобы отодвинуть гранитную плиту, даже если ее и не запирает снаружи хитроумное устройство. Влажные стены в известковых потеках лишили Краша надежды на тайный ход. Но мальчик не отчаялся. Может быть, ему удастся проскользнуть мимо стража, когда тот принесет еду?
Краш с наслаждением убил бы тюремщика. Увы, ребенку не одолеть взрослого воина. Зато в проворстве он мог потягаться с угрюмым стражем. Едва гранитная плита со скрежетом двинулась с места, узник рванулся вперед. Миновав опешившего тюремщика, он не успел сделать и трех шагов, как оступился в непроглядном мраке, царившем за пределами пещеры, полетел вниз по гладким ступеням и лишь чудом не свернул себе шею.
Очнулся Краш на прежнем месте. В наказание за побег его оставили без еды. На полу стояла лишь глиняная плошка с водой. Мальчика терзали опасения, что голодом кара не ограничится. Его изобьют? Подвергнут мучительным пыткам? Нет, никто не явился истязать беглеца: о нем словно забыли. Дурея от скуки, густо замешанной на страхе, Краш вновь начал обследовать пещеру — и обратил внимание на слабый ток воздуха, идущий сверху.
Путь к спасению?!
Он рискнул вскарабкаться по скользкой стене. Подтянулся, уцепился пальцами за шершавый край тоннеля — и его накрыла волна беспредельного, физически ощутимого ужаса, швырнув обратно на пол темницы. Вслед за ужасом, который сжал внутренности Краша в пульсирующий комок, из тоннеля надвинулся шелест — сухой и ритмичный. Казалось, чешуйчатый змей-гигант, реликт ушедших в небытие эпох и эонов, приближался сейчас к пленнику, покрывшемуся холодным потом.
Увы, это был не змей.
По тоннелю двигалась Черная Вдова.
Шорох за каменной дверью вырвал его из воспоминаний.
Она?!
Нет. Она приходит из глубин преисподней, откуда в лабиринт Шаннурана плывет ослабленный жар геенны. Из-за этого здесь вечно царит противоестественная, влажная духота. А дверь открывают люди. А'шури, пасынки Черной Вдовы.
А'шури сами боятся своей жуткой «мачехи»!
Краш оскалился в злорадной улыбке. А вот он ее не боится. Ни капельки. Ну, почти ни капельки… Он различил тихое шлепанье босых ног по ступеням. В последнее время слух и обоняние мальчика сильно обострились, выйдя за грань человеческих качеств. Скрежет плиты резанул по ушам. Знакомый страж — Краш различал его во тьме, как мощную фигуру, сотканную из тускло-багровых отблесков — принес скудную порцию еды и плошку с водой. Еды мальчику не хватало. Сперва он заподозрил, что это — часть пытки, но скоро узнал, почему его держат впроголодь.
А'шури хотели, чтобы он питался
Сейчас, зная, в какой стороне находятся ступени, ведущие в глубину подгорного лабиринта, он, пожалуй, рискнул бы на повторное бегство. Проскользнуть мимо тюремщика; пользуясь умением видеть в темноте, ринуться по тоннелям вверх…
Краш дождался, пока плита встанет на место, и жадно набросился на еду, пальцами выгребая из миски склизкую массу. Грибы, коренья, лохмотья вареного мяса… Сперва он даже представить боялся, чье мясо варилось в котле а'шури. Какие пустяки! Надо выжить любой ценой, окрепнуть — и тогда… Мальчик тщательно облизал пальцы, затем — миску, и отхлебнул воды. Воду следовало беречь. Неизвестно, когда он получит очередную возможность вдоволь насосаться млечного сока, который — и еда, и питье. Сок не такой уж гнусный на вкус, как показалось вначале. Еда тоже больше не вызывает тошноту. Ну, пованивает тухлятиной — что с того? А грибы попадаются вкусные…
Снова шорох.
Краш прислушался. Нет, ничего похожего на знакомый шелест чешуи и ритмичное царапанье когтей по камню. Выбрав место посуше, он улегся на пол пещеры и стал вспоминать, как судьба швырнула его в объятия Черной Вдовы.
…А'шури напали на деревню безлунной ночью, когда небо затянула мглистая пелена туч, и даже свет далеких звезд не достигал забывшейся тревожным сном долины. Предчувствие беды носилось в воздухе в последние дни. Ах, будь это простой разбойничий набег! Разбойникам нужна добыча, и деревня откупилась бы. Налетчики тоже нуждались в добыче, но иного рода. Возможно, кому-то из земледельцев удалось спастись бегством, хотя вряд ли. Воины-а'шури видели в темноте, как совы.
Краша разбудил отчаянный крик, полный муки и ужаса. Ночь полнилась звуками: лязг металла, топот ног, надсадное дыхание. Зашелся лаем цепной кобель Бортус. Лай оборвался, на смену ему пришли вопли людей, треск, хриплые проклятия. За стеной тяжко шагнул к двери отец.
Скрип петель.
— Бегите к лесу! Я их задержу!
Взвизг стали, влажный хруст.
— Подходите, ублюдки! Мой меч заждался! Ланга, Краш, Нитта — скорее!
Краш вскочил с лежанки, ухватил за руку сестренку — та спросонок терла кулачками глаза — и бросился к выходу.
— Краш, Нитта?!
— Мы здесь, мама!
— Бегите!
Ночь плеснула в лицо жирной копотью мрака, разорванного охристым пламенем. Во дворе полыхала копна сена. Копну, бросив факел, поджег отец. Нападавшим свет был не нужен. А'шури смутными тенями скользили за пределами освещенного круга, подбираясь к хозяину дома. Отец стоял в двух шагах от двери, занеся над правым плечом окровавленный меч. У ног его в маслянистых лужах скорчились два мертвеца. Боевое безумие мало-помалу овладевало отцом, в прошлом — единственного из телохранителей лорда Плимута, кто выжил после Адрасского мятежа.
— Уходите…
Отец спиной почуял семью, в страхе замершую на пороге. Голос его напоминал рычание медведя. Глаза следили за тенями во мгле.
— Ну же! В лес!
На бегу Краш оглянулся, успев заметить: перед отцом выросла жуткая черная фигура. Существо передвигалось на двух ногах, но человеком оно не было! Отец наискось рубанул мечом, тварь с металлическим звоном отбила удар рукой и прыгнула на отца. Оба покатились на земле, и тьма извергла из себя…
Мальчик не разглядел — кого именно. Ночь ожила, ухватила его за шиворот и поволокла дальше. Рядом заходилась в плаче Нитта. Вскрикнула мать — крик перешел в задушенный хрип и смолк, словно матери заткнули рот кляпом.
Дорогу к горам он запомнил плохо. Перед глазами стоял двор, освещенный костром, и отец, на которого прыгает двуногая тварь с железными руками. Их тащили к Шаннуранскому кряжу два дня. Вернее, две ночи. В деревне были уверены, что дневного перехода воинам-а'шури не одолеть: подземные жители скверно переносят солнечный свет. Даже в лунные ночи они прячутся в горах. Так утверждал старейшина Тингам. А знахарь Вахур считал, что никаких а'шури под Шаннураном нет, и все это — детские сказки.
Деревня чувствовала себя в безопасности, и зря.
Лазутчики а'шури отыскали дневное укрытие — заброшенные алмазные копи. Там, отправившись в поход, они пересидели день, и там же вместе с пленниками переждали светлое время на обратном пути. К исходу второй ночи, когда небо на востоке начало сереть, они вошли в подгорный мир Шаннурана.
— Чш-ш-ш…
Краш вынырнул из скорбной реки памяти. Бархатный мрак лаза под потолком звучал знакомым шелестом. Сердце дернулось, как зяблик, угодивший в силки. Накатил страх, но этому чувству было далеко до той волны дикого, животного ужаса, накрывшей мальчика, когда он впервые услышал шелестящие звуки. К страху примешивалось возбуждение — болезненное и лихорадочное.
Предвкушение?
Звук нарастал. Он заполнил всю пещеру. Краш попятился к стене, чтобы дать место существу, двигавшемуся сейчас по лабиринтам Шаннурана. Черная Вдова была огромна. Появляясь в пещере, она занимала большую часть свободного пространства. Обострившимся зрением мальчик различил слабое фосфорическое мерцание во тьме лаза. Через секунду в пещеру протиснулась голова Вдовы. Гладкую, словно полированную голову, покрытую шипами и наростами, сразу за желтыми глазами обрамлял венчик подвижных щупальцев. Щупальца колыхались, как водоросли в воде. Тварь приоткрыла узкую пасть, обнажив ряды острых и загнутых зубов — не белых или желтоватых, а багрово-красных, с влажным отливом. Зубы чудовища, казалось, обильно кровоточили.
Черная Вдова улыбалась пленнику.
Зачарованный зрелищем, мальчик не сообразил, что без труда различает цвета в кромешной тьме. Зрение становилось все острее. Впервые Крашу пришло в голову, что Черная Вдова по-своему красива. Прелесть давно минувших эпох человек воспринимал как уродство, способное свести с ума.
Помедлив, Вдова начала протискиваться в темницу целиком. Гибкое тело искрилось крошечными блестками; текло струей лунного света, просеянного сквозь решето облаков. Вот объявилась первая пара лап с цепкими и длинными, почти человеческими пальцами; вторая пара… третья…
Смертоносный хвост плетью обжег стену, сворачиваясь в тугой клубок, чтобы случайно не задеть мальчишку. Черная Вдова оказалась рядом. Краш чувствовал на лице прохладное, отнюдь не смрадное дыхание твари. Всякий раз он ждал зловония — и всякий раз удивлялся, не ощутив его.
Мускус и тлен.
Никто не смог бы сказать, была ли Черная Вдова, реликт далеких эонов, по-настоящему живой с точки зрения теперешнего мира.
Раздвоенный язык коснулся лица Краша, слизывая грязь и пот. Скользнул ниже: шея, грудь, живот… Мальчик без лишней спешки поворачивался, давая Вдове возможность облизать пленника с ног до головы. Скажи кто в деревне, что Крашу придется мыться подобным образом — он бы счел, что собеседник рехнулся. Впрочем, еще вопрос: насколько сохранял здравый рассудок сам Краш, подставляя тело ласкам «вдовьего» языка?
Закончив мытье, Черная Вдова отстранилась. На Краша глянул круглый, светящийся медовой желтизной глаз. Провал зрачка пульсировал, меняя форму. В темной пучине клубился рой бриллиантовых пылинок, словно там плясали тайны Вселенной, затягивая чужую душу в омут. Невероятным усилием Краш опустил глаза, уставясь в пол — как раз в тот момент, когда Вдова мигнула, обрывая наваждение.
«Она поняла! Поняла, что я не выдержу ее взгляда…»
Похоже, тварь испытывала к узнику привязанность сродни материнской. Страшней всего было то, что узник начинал отвечать ей взаимностью. Слипшиеся волосы на голове Краша встали дыбом. Нет, только не это! Он согласен терпеть ласки Черной Вдовы, но любить монстра-людоеда?! Мальчик вызвал в памяти образ своей матери, которой не видел с момента нападения на деревню. Тело твари придвинулось, окружило, прижимая его к себе — и материнский образ, не оформившись до конца, канул в небытие.
Наступило время кормления.
Гладкие аспидно-черные чешуйки на брюхе Вдовы встопорщились, раздвигаясь и щекоча тело Краша. Меж ними выдвинулись десятки плотных мясистых бугорков. Краш медлил, хотя голод и жажда усилились. Инстинктивно он старался оттянуть главный момент, зная, что не выдержит — рано или поздно припадет губами к одному из сосцов. Объявляясь в пещере, тварь дала понять узнику, что от него требуется. Голод и напор чужой воли толкнули Краша на этот безумный шаг. Его едва не стошнило от омерзения. Он сделал пять-шесть глотков — и Черная Вдова, почуяв состояние «приемыша», убралась из темницы.
В следующие разы было легче.
Теперь Краш с нетерпением ждал очередного визита Вдовы. Вязкий, кисло-терпкий сок вызывал у него рвотные позывы при первом глотке, но мальчик легко подавлял их, продолжая сосать. Вскоре он отваливался от брюха твари, как сытая пиявка. Глаза слипались, и Краш уже не видел, как хозяйка Шаннурана покидает пещеру.
Он спал.
…Пленников волокли по тоннелям, в липкой темноте. Наконец впереди замерцал призрачный зеленоватый свет. Живым ручейком процессия влилась в чашу подземного зала. Колоссальный купол терялся в вышине. Сталактиты и сталагмиты торчали клыками Левиафана, звеня капелью. Кое-где они срослись в причудливые колонны, соединив пол и потолок. Стены покрывала губчатая масса, напоминая плесень, разросшуюся в теплом и влажном климате. Холодные сполохи образовывали над головами перламутровое облако. В его отблесках а'шури походили на толпу восставших из гроба мертвецов — нагие, коренастые, с бледными, исполненными сладострастного ожидания лицами. Гнилостное мерцание плесени являлось единственным светом, который выносили их глаза. Слитное дыхание толпы служило фоном для музыки, ритмичной и заунывной. Краш не сразу увидел в руках у ближайших а'шури тугие бурдюки, откуда торчали короткие, толстые трубки. В первый миг он решил, что это какие-то животные. Его передернуло от отвращения: а'шури подносили «животных» ко рту и дули в них!
А бурдюки гнусаво ныли в ответ.
Пленников подвели к алтарю. Выстроили вдоль сторон каменного треугольника, испещренного рунами: взрослых — отдельно, малышей — отдельно, и наконец — детей постарше. Рокот усилился, плесень на стенах вспыхнула ярче. Сильный, неожиданно глубокий голос затянул:
— Х'орбар фузган!
— А'шур ниган! — откликнулась толпа.
— Х'орбар фузган!
— А'шур ниган!..
Во мраке одного из тоннелей что-то шевельнулось. Вглядываясь в темноту, Краш мельком отметил, что а'шури избегают толпиться у этого тоннеля. От него к алтарю вел широкий проход, освобожденный толпой. Мигом позже тоннель вспучился расцветающим черным лотосом, рождая создание, какого Краш не видел в самых кошмарных снах. Шестилапый гигант, длиной в тридцать локтей, извиваясь всем телом, двинулся к алтарю. Вокруг головы чудовища покачивался венчик щупальцев. Хвост разделялся на семь змеевидных отростков, каждый из которых оканчивался смертоносным жалом, на манер скорпионьего. В пасти влажно блестели кроваво-красные клыки. Тварь растягивала удовольствие, наслаждаясь беспомощностью жертв. Пленников парализовало страхом, а может быть, гипнотическим взглядом демона преисподней.
— Х'орбар фузган! — возликовала толпа.
Краш закрыл глаза, чтобы не сойти с ума. Дальнейшее он мог только слышать. Шелест чешуи, вкрадчивый скрежет когтей по камню пола. Смолкла музыка, терзающая нутро. Тишина не принесла облегчения. Тело, покрывшееся «гусиной кожей», сотрясал озноб. Сдавленный, полузадушенный крик — и всхлип, краткий и влажный. Не думать, не пытаться даже представить, что означают эти звуки! Гул толпы…
Мокрый и гибкий хлыст коснулся груди. Краш перестал дышать, желая поскорее умереть. Мальчик представил, как тварь разевает пасть — и сознание не выдержало. Тьма под веками сменилась мраком беспамятства.
Позже он ненадолго пришел в себя. Хозяйка Шаннурана исчезла, вместе с ней исчезли и остальные пленники. А над Крашем творили обряд, изощренный и причудливый. Седой а'шури, распластав мальчика на алтаре, покрывал его грудь и живот тайными письменами. Гудели бурдюки с трубками; вспыхивали и гасли пятна плесени на стенах. Десятки горящих глаз окружали Краша, смрадно-приторный дым туманил разум — и вновь смыкались края обморока…
Разбудил Краша скрежет двери. Спал он недолго, и был все еще сыт. Что-то случилось? Любое, самое незначительное происшествие волшебным образом превращалось для мальчика в событие, нарушая унылое однообразие дней. Задержавшись в проеме, тюремщик внимательно оглядел пещеру. По пленнику он лишь скользнул беглым взглядом. Кажется, а'шури ожидал увидеть здесь…
Что?
А'шури замер. Икнув, разинул рот — и оттуда плеснула черно-багровая, блестящая кровь. Страж мягко осел на пол. В глаза Крашу ударил ослепительный свет. Он зажмурился, прикрыв для верности глаза руками, но память успела запечатлеть неимоверную, невозможную для подземелий Шаннурана картину. Над мертвым тюремщиком склонился человек. Правой рукой гость извлекал кинжал, глубоко вошедший в спину а'шури, а левой доставал из-под плаща фонарь.
В фонаре пылала масляная лампада.
— Проклятье! — выругался пришелец, обтерев кинжал о набедренную повязку убитого. — Клянусь рогами Сату-Пшат! Здесь тоже ничего…
Краш неуверенно встал.
— Гляди-ка ты! Находка! Ладно, пошли… Не оставлять же тебя здесь? Только тихо!
Краш судорожно кивнул и двинулся за пришельцем в сторону памятных ступеней. Лишь сейчас до него дошло, что он свободен. Свободен! Радость оказалась тусклой, неубедительной. Обругав себя за тупость, Краш тронул спасителя за край плаща.
— Нам не туда! — шепнул он. Гортань за время долгого молчания отвыкла от речи, как глаза — от света. — Этот путь ведет вниз, в подземелья!
— Знаю, — спаситель не обернулся. — Но я уйду отсюда с Оком Митры, или останусь здесь навсегда! Держись рядом, малыш. Где эти могильные черви прячут сокровища?
— Внизу? — предположил Краш.
— Я бы на их месте поступил так же…
На ходу, свыкнувшись с фонарем, Краш рассматривал спасителя. Рослый, широкоплечий, длинные волосы стянуты ремешком. Когда мужчина останавливался, озираясь, можно было разглядеть волевое лицо с высокими скулами. Под плащом незнакомца обнаружилась шерстяная туника, туго подпоясанная ремнем. За ремень были заткнуты три кинжала: длинный и два коротких. На одном боку висел меч в потертых ножнах, на другом — тыква-долбленка с водой. Незнакомец производил впечатление человека решительного и бывалого.
Рядом с ним Краш чувствовал себя в безопасности.
Неожиданно мальчик услышал шаги — эхо едва различимого звука, тихое сотрясение камня под ногами. Он взглянул на спасителя, но тот, похоже, ничего не заметил.
— Сюда идут а'шури.
— Много?
— Шестеро. Ты их убьешь? Или мы спрячемся?
Незнакомец ни на миг не усомнился в сказанном. Качнув фонарем из стороны в сторону, он углядел тесный проход слева — и скользнул туда, пряча фонарь под плащ. Краш, щурясь, последовал за ним. После яркого света требовалось время, чтобы восстановить «темное зрение». Присев в расщелине на корточки, мужчина укрылся плащом с головой, подоткнув края так, что ни единый лучик не пробивался наружу. Краш скорчился рядом, выглядывая из-за плеча. Когда а'шури гуськом прошли мимо, и шаги их стихли в глубинах тоннелей, мужчина высунул голову из-под плаща, подмигнул спутнику — и продолжил спуск в недра Шаннурана.
Ступени закончились. Масляные блики фонаря мазнули по гранитной плите, сестре-близняшке той, что охраняла тюрьму Краша. Мужчина осмотрел плиту, усмехнулся и нажал на малозаметный выступ в стене. С тихим скрежетом плита убралась прочь, открывая проем.
Обнажив меч, незнакомец посветил внутрь.
— Сколько ж вас тут… — с разочарованием буркнул он.
Эта пещера оказалась крошечной: пять шагов в длину и три в ширину. В углу, прикован к стене толстыми, лоснящимися в свете фонаря цепями, скорчился старик в грязном рубище. Космы седых волос падали ему на лицо. Когда старик поднял голову, щурясь от света, стало видно, что рот пленника зашит суровыми нитками.
— Колдун, — с уверенностью заявил русоволосый.
Как он с первого взгляда сделал подобный вывод, осталось для мальчика тайной. Старик, как старик…
— Руки сковали и рот зашили, чтоб не мог творить заклинания, — пояснил спаситель в ответ на невысказанный вопрос, и обратился к пленнику. — Думаю, у тебя есть немалый счет к подземным ублюдкам. Если я тебя освобожу — поможешь мне?
Старик кивнул.
— Отлично. Хороший колдун всегда кстати. Конечно, если он на твоей стороне…
Незнакомец извлек из-за пояса короткий, бритвенно-острый кинжал и рассек им нити, стягивающие губы пленника, с ловкостью опытного лекаря. Колдун глубоко вздохнул, глаза его прояснились.
— Симон Остихарос, маг из Равии, — представился старик тихим, неожиданно ясным голосом, слизнув с губы капельку крови. — Можешь звать меня колдуном, мне все равно. Кто ты, воин?
— Меня зовут Вульм. Вульм из Сегентарры. Сам освободишься, или тебе помочь?
— Сам. Она приходит пить мою силу…
Краш понял, о ком говорит Симон.
— Но у меня в жилах еще осталась толика огня! О-о, вы пожалеете! А'шури, дети геенны, гнилая плесень… Вы стократ пожалеете о том, что посягнули на Остихароса Пламенного!
Глаза старика сделались пронзительно-синими, как небо, очистившееся после дождя. С израненных губ сорвались удивительные слова, зашипев во тьме пещеры, будто слюна на огне:
— Аршшах г'хар! Иль-ферра-оро рубиго суджш!
Краш охнул от изумления. Блестящий металл кандалов, сковывавших запястья и лодыжки мага, покрылся густой ржавчиной. Мигом позже цепи прогнили насквозь и прахом осыпались на пол пещеры. Колдун медленно, с усилием поднялся, хрустнув коленями.
— Славная шутка, — одобрил Вульм. — Я в тебе не ошибся, Симон. Может быть, ты знаешь, где эти исчадия прячут Око Митры?
— Око Митры? — маг с интересом поглядел на спасителя. — Да, оно стоит того, чтобы рисковать головой. Нет, воин, я не знаю, где пасынки Черной Вдовы прячут свое сокровище. Не знаю, но предполагаю.
— Тебе известна дорога туда? Покажешь?
— Нет, неизвестна. Да, покажу, — загадочно ответил старик.
Вокруг губ мага не осталось следов от ниток. Морщинистое лицо Симона отчасти разгладилось, он выглядел уже не таким дряхлым, как пару минут назад.
— Не будем зря тратить время.
Старик, мужчина и мальчик двинулись по лабиринту Шаннурана, все глубже погружаясь в недра земли. Коридоры и тоннели ветвились и пересекались. Слух людей улавливал хлопанье перепончатых крыльев, адский хохот, летевший из самой преисподней, отдаленный плеск подземной реки. Симон шел впереди. Они ни разу не уперлись в тупик, не попали в засаду и не встретились ни с кем из существ, обитавших во мраке.
Внезапно Вульм остановился:
— Не лучше ли было свернуть направо?
— Можно и направо, — согласился Симон. — Там нас ждут гостеприимные объятия таких тварей, о которых тебе лучше не знать. Твой меч и моя магия для них — лакомый кусочек. Мальчишка, пожалуй, сумел бы удрать, и то вряд ли…
Остаток пути они проделали в молчании.
Тоннель окончился тупиком, упершись в стену с вырезанным на ней изображением: двуглавый и четырехрукий демон терзает человека, корчащегося от боли. Ниже шли глубоко вырубленные знаки, от одного вида которых у Краша начал мутиться разум.
— Письмена Ушедших, — предупредил старик. — Не смотрите на них, если хотите остаться в своем уме.
— А ты?
— Я умею смотреть и не видеть. Я умею видеть и не смотреть. Я — маг.
— Ты в состоянии их прочесть?
— Кто может прочесть письмена Ушедших? Мудрецы отступились, глупцы впали в безумие, а храбрецы сгинули без следа. Пожалуй, храбрецы ближе других подошли к разгадке, и за ними явились.
— А открыть дверь в стене?
— Еще ребенком я рушил стены вдесятеро толще этой. Здесь нет ловушек, воин. Опасность таится внутри.
— Не забывайся, колдун. Это я вытащил тебя из каменной могилы, а не ты — меня. Действуй!
— Хорошо. Зажмурьтесь, чтобы не ослепнуть.
Даже сквозь плотно закрытые веки Краш ощутил ярчайшую беззвучную вспышку. После нее фонарь Вульма казался искоркой, готовой угаснуть в любую секунду. Когда мальчик открыл глаза, стена исчезла. Казалось, ее унес высеченный на камне демон. Но демон улетел недалеко — в пещере, открывшейся взгляду, мерцало багровое зарево, освещая огромную статую, двуглавую и четырехрукую, с чудовищно искаженными пропорциями. У ног статуи покоились два изваяния, изображавшие миловидных девушек, окаменевших от ужаса. На лбу той, что постарше, и чьи черты, в отличие от печальной одухотворенности лица младшей, хранили странную отрешенность, играл кровавый отблеск.
— Клянусь копытами Даргата! Око Митры!
— Не произноси всуе Имен и Прозвищ! Демоны являются, когда их зовут по имени.
— Милости просим! Им тут найдется, чем заняться. Вцепятся в глотку а'шури, а мы под шумок унесем ноги с добычей…
Кроме статуй, в пещере не обнаружилось ничего примечательного, за исключением сундука, покрытого слоем пыли. Око Митры, которым так желал завладеть Вульм, при ближайшем рассмотрении оказалось диадемой белого золота с пурпурным рубином величиной с орех. Прежде чем снять украшение с девушки, воин направился к сундуку. Острием меча он ловко поддел крышку. В свете фонаря заискрилась груда драгоценностей: сапфиры и изумруды, топазы и черные опалы, цепи и браслеты из золота…
— Бери, сколько унесешь, и уходим, — посоветовал маг. — Око Митры не трогай. Я знаю этого демона. И не хочу задерживаться здесь ни на минуту…
— Это всего лишь статуя, — презрительно сплюнул воин. — Но ты прав, сундучок мне по сердцу. Око — Оком, а яркие камешки везде в цене. Эй, малец, держи! Я не жадный…
К ногам Краша, звякнув, упал кривой кинжал без ножен. Рукоять его была украшена самоцветами. Вульм рассмеялся, глядя, как мальчик берет оружие, извлек из-под плаща кожаную торбу и набил ее драгоценностями под завязку.
— Ну а теперь…
— Уходите, чужеземцы.
Краш едва не выронил кинжал от испуга. Статуи девушек ожили, и та, что носила Око Митры, заговорила.
— Или вы хотите навлечь на себя гнев нашего повелителя?
— Послушайся ее, Вульм!
— Ну уж нет! Не за тем я столько плутал под землей, — Вульм оценивающе глянул на девушек. — Эй, красавицы! У меня есть другое предложение: уйдем вместе! Вам не надоело пылиться в тишине? Торчите здесь тыщу лет… Эй, колдун! На них лежит заклятие?
— Его снимет солнечный свет. Если вывести их на поверхность…
— Решайтесь, красавицы!
— Не смей искушать Избранниц! — глаза старшей девушки сверкнули гневом. Волосы на голове зашевелились кублом змей. — Прочь, глупцы!
Краш попятился к выходу. В голосе старшей ему почудился знакомый шелест и скрежет когтей по камню.
— Я! Я пойду с тобой, чужеземец! Хвала Митре…
— Замолчи, несчастная! Как можешь ты…
— Могу! — топнула ногой младшая. — Оставайся здесь, среди мерзких тварей, и служи своему демону! Ты сама уже демон, Налла! А я — человек! Я так мечтала вырваться на свободу…
Вскочив, она подбежала к Вульму, схватила его за руку и благодарно прижалась щекой к ладони воина.
— Я хочу быть живой! Живой!
— А будешь мертвой! — завизжала Налла. — Он принесет тебе смерть, Лона! Наш повелитель…
— Смерть? Пусть! Лучше гнить наверху, чем каменеть тут…
— Плюнь на нее, дорогая. Ее судьба — пылиться в склепе, — усмехнулся Вульм. — А мы с тобой будем счастливы под ясным солнцем. Только сперва твоя шумная подружка отдаст то, за чем я пришел.
Он протянул руку к Оку Митры.
— Прочь, смертный!
Налла отступила. Ее пальцы скрючились. Изящные девичьи ноготки начали расти и чернеть.
— Не надо!
— Вульм! Не прикасайся к Оку!
Но было поздно. Воин грубо сорвал диадему с головы старшей девушки. Лицо Наллы исказилось, теряя всякое сходство с человеческим. Горло твари исторгло тошнотворный, пронзительный вопль. Передняя лапа метнулась вперед, острые когти полоснули по лицу Вульма. Налла метила в глаза, но воин отшатнулся, и когти лишь оцарапали скулу.
— Отродье Бела! — взревел Вульм.
Его меч хищно присвистнул, фонтаном ударила темная кровь — и голова Наллы покатилась по полу. С полминуты безголовое тело стояло, раскачиваясь, а затем рухнуло к ногам демона-покровителя, пятная багряным соком ноги каменного монстра.
— Бежим!
Стены и пол содрогнулись в конвульсиях. С потолка посыпалась жесткая крошка. Огромная статуя шагнула вперед, протягивая уродливые лапы к Вульму. С проворством дикого зверя воин отпрыгнул. Тусклой молнией сверкнул меч. Созданию из плоти и крови этот удар отсек бы конечность. Однако демон лишь на миг остановился, словно в удивлении — и вновь двинулся на Вульма.
Нижнюю правую руку статуи украшала крохотная зарубка.
— Клинком его не взять, — с ледяным спокойствием сообщил маг от дверей. — Бегство нас тоже не спасет. Лабиринты Шаннурана для детей Сатт-Шеола — дом родной. Что ж, самое время проверить, сколько огня осталось в моих жилах…
Симон Остихарос выпрямился. Казалось, он стал выше ростом. Глаза старика сделались знакомого, пронзительно-голубого цвета. Худое, изможденное тело засветилось изнутри жарким пламенем, явственно видимым сквозь кожу и ветхое рубище. Руки пришли в движение, плетя сложный, завораживающий узор.
— Узнаешь меня, Шебуб?! — голос мага звучал подобно грому, сотрясая стены пещеры. — Вижу, узнаешь. Это хорошо… Г'рахаш-та! Самхум но дасуд! Фан'ганг!
Руки Симона соткали невидимое полотно — и жестом, с виду небрежным, бросили его на Шебуба, взвывшего от ярости. Запутавшись в чарах, демон молотил лапами по воздуху, пытаясь сорвать покров — но Шебуба отшвырнуло назад, ударив спиной о стену. Та лапа твари, где меч оставил зарубку, откололась и щебнем рассыпалась по полу. По левому бедру зазмеилась тонкая трещина.
Маг захохотал. Было видно, что заклинание далось ему большой кровью. По лицу обильно стекал пот, стали заметны разгладившиеся было морщины, руки дрожали. Смех перешел в бормотание: Остихарос Пламенный творил новое заклятие. Сухие пальцы старика делали мелкие, трудно различимые движения, как если бы Симон выдергивал из пространства тайные нити и связывал их мудреными узлами. В ответ демон утробно зарокотал, подражая горному обвалу, и с заметным усилием поднялся.
Глаза чудовища горели провалами в ад.
— Уходим, — процедил сквозь зубы Вульм.
Поймав за руку Лону, оцепеневшую от ужаса, он потянул девушку к выходу. Как же так? — изумился Краш. Разве правильно будет оставить мага с Шебубом один на один?! Но, с другой стороны… Чем Вульм поможет Симону, если сталь демона не берет? После недолгих колебаний мальчик побежал за Вульмом и Лоной, проскочив мимо Симона Остихароса. Таким он и запомнил старика: отрешенный взгляд, сосредоточенное, на удивление спокойное лицо, изборожденное шрамами морщин, и жилы на лбу, дико вздувшиеся от страшного напряжения.
За спиной раздалось змеиное шипение, перейдя в пронзительный свист. Вновь зарокотал горный обвал. Звуки отдалялись, пока не затихли совсем. Краш жалел, что никогда не узнает, чем закончился поединок. Он желал победы старику, но после знакомства с тайнами Шаннурана не питал особых иллюзий.
«А если бы на месте Шебуба оказалась Черная Вдова? — вздрогнул мальчик. — Кому бы я желал победы в этом случае?»
Беглецы мчались что есть духу. Желтые блики фонаря метались по стенам тоннелей. Эхо доносило крики, встревоженные и гневные — а'шури наконец подняли тревогу. Тайное чутье говорило Крашу, что они движутся верной дорогой, хотя он не смог бы объяснить, откуда у него такая уверенность.
Вскоре Лона начала спотыкаться. Движения ее замедлились, сделались скованными и неуклюжими. Так двигалась бы статуя, ожившая не до конца.
— Подожди! Я больше не могу…
— Мы торопимся! Надо успеть, пока эти черви не опомнились…
— Я… — губы Лоны дергались, слова давались ей с трудом. — Дай мне коснуться Ока Митры! Это вернет мне силы…
Вульм с нескрываемым подозрением уставился на девушку.
— Чтобы ты превратилась в такую же тварь, как твоя подруга?!
— Прошу тебя…
Вульм извлек из ножен меч, ясно давая понять, что при малейшем намеке на превращение Лону постигнет участь Наллы — и протянул диадему камнем вперед. Он старался не слишком приближаться к девушке, в то же время находясь на расстоянии, достаточном, чтобы пустить в дело меч. Чудовищным усилием Лоне удалось поднять руку. Пальцы легли на рубин. Камень затеплился мягким, успокаивающим светом. По телу девушки прошла дрожь, она глубоко вздохнула, словно пробуждаясь ото сна, и с сожалением отпустила Око Митры.
— Спасибо, — улыбнулась она Вульму. — Ты еще раз спас меня.
— Тогда поспешим, — буркнул воин.
Он спрятал диадему под плащ, намереваясь продолжить путь.
— Проклятье!
Не успел растаять отзвук гневного вопля, как беглецов окружили а'шури, надвигаясь из боковых тоннелей. Молчание обитателей Шаннурана было страшней всего. Уж лучше бы они выкрикивали угрозы или оскорбления — люди, заставшие в своем доме воров, не должны молчать. Но а'шури и не были людьми в полном понимании слова. Жизнь в подземельях, бок-о-бок с Черной Вдовой, исказила сущность этой, когда-то человеческой расы. А'шури с отвращением щурились, воротя лица от фонаря.
— Ты привела меня в засаду! — прошипел Вульм, хватая Лону за руку. — Но ты меня и выведешь!
Девушка изумленно взглянула на него. Мужчина взмахнул фонарем — и свет исчез, скрытый плотной тканью плаща. Тьма вскипела шевелением десятков тел. Без промедления а'шури двинулись вперед.
«Что он делает?!» — ужаснулся Краш.
Как выяснилось, воин прекрасно знал, что делает. В следующий миг фонарь исполинским светляком вынырнул из-под плаща, ослепив подземных жителей. Вульм с силой толкнул Лону в правый проход, где а'шури толпились особенно густо — и те, почуяв добычу, набросились на девушку, не разобрав, кто перед ними.
— Не надо! За что?! Помоги-и-и…
Крик захлебнулся. Но еще раньше Вульм прыгнул вперед, в центральный тоннель, воздев над головой фонарь и без устали работая мечом. Клинок превратился в размытый полукруг, отсекая головы и руки, вспарывая животы. Рыча диким зверем, покрытый кровью врагов, воин яростно прорубал себе дорогу.
Краш бросился следом.
Впереди уже маячила свобода, когда за спиной Вульма поднялся сбитый с ног а'шури. Он скользнул к губителю сородичей, занося нож для смертельного удара — и в душе Краша что-то сорвалось. С отчаянным воплем мальчик бросился к шаннуранцу, всадив кинжал-подарок в бок а'шури. Тот споткнулся, застонав. Краш рванул кинжал на себя, высвобождая клинок. Из раны хлынула кровь, заливая мальчику грудь и живот — и а'шури мешком осел на пол. Вульм мельком глянул через плечо, кивнул с одобрением — и понесся прочь с невообразимой прытью. Краш припустил за ним, но догнал Вульма лишь у памятных ступеней, что вели к бывшей темнице мальчика.
К счастью, преследователи отстали.
— Зачем? Ты? Ее?!
Дыхание сбилось. Речь превратилась в лай.
— Ведьма! Поделом ей…
Двужильный воин, напротив, отвечал громко и ясно. Они карабкались по ступенькам — вверх, вверх! К солнцу и свободе.
— Она. Жить! Хотела…
— Заткнись, сопляк. Молоко на губах не обсохло…
Краш невольно облизнулся, ощутив на языке вкус
Вдова где-то рядом?!
Из бокового прохода им навстречу качнулась двуногая фигура, которая не могла, не имела права быть человеком. Безволосый, сужающийся сзади череп, желтые огни глаз, мелкие и острые зубы сверкают в пасти; странные пропорции тела, скользящие движения змеи…
«Это он! — понял мальчик. — Тот, кто прыгнул на отца, отбив меч железной рукой!»
Вульм ударил на бегу, рассчитывая свалить противника и проскочить мимо. Эхом прошлого лязгнул металл. Мощный взмах лапы, бугрящейся мышцами, отшвырнул воина назад. Существо стояло в проходе, загораживая дорогу. Черная лоснящаяся кожа, больше похожая на чешую, покрывала мощный, противоестественно гибкий торс; длинные лапы свисали до колен, блестя коваными наручами.
Так вот чем тварь отбивала клинки!
Вульм вскочил, превратясь в бешеный вихрь, в живую молнию. Но уродливый страж был подобен скале, и воин снова оказался на полу. Падая, он схватил мальчика и с легкостью бросил в объятия монстра. Чудовище перехватило живое ядро, взмахнуло когтистой лапой; Краш, визжа, попытался ткнуть врага кинжалом…
Время застыло.
Лапа медлила опуститься на беззащитную голову. Кинжал остановился, застряв на полпути. Дергая ноздрями, существо принюхивалось. Мальчик делал то же самое, бледнея от острого, как нож, прозрения. Братья. Они — братья, старший и младший.
В отличие от а'шури — всего лишь пасынков.
Страж бережно опустил мальчика на пол — и лезвие Вульмова меча без промедления вспороло бок чудовища. Метнулся по тоннелю, удаляясь, сполох фонаря. Упала темнота, которая не была помехой обоим братьям. «Это тебе за отца», — подумал Краш. И не ощутил ни радости, ни удовлетворения от мести, свершившейся чужими руками. Лишь слабый отголосок сожаления гас в глубине души. Тварь кивнула, как если бы подслушала его мысли, опустилась на четвереньки, зажимая рану в боку, и быстро уползла прочь, за скрывшимся во мраке Вульмом.
Краш пошел следом.
Когда воздух в тоннеле посвежел, а темнота уступила место серой мгле, он споткнулся о труп молочного брата. От трупа вела кровавая дорожка — похоже, Вульм тоже был ранен. Постояв над убитым, Краш двинулся дальше. По дороге он, сам не зная зачем, подобрал два крупных изумруда и золотую цепочку, выпавшие из торбы Вульма.
Вскоре подземелья Шаннурана закончились.
Солнце клонилось к закату, бросая золотисто-алые лучи на рощи и холмы. От деревьев долетал птичий гомон. Краш заметил фигурку человека в ложбине между двумя дальними холмами. Человек хромал, но продолжал идти с упрямством раненого хищника. Ночь обещала быть звездной и ясной; вряд ли а'шури отважатся выбраться наружу — тем не менее, Вульм спешил убраться подальше…
От горных пиков тянулись лиловые тени. Зелень рощ сделалась темной и сумрачной. Стоя на пороге миров, нижнего и верхнего, Краш перебирал свою память, как горсть монет.
«Бегите к лесу! Я их задержу!» — кричит отец.
«Узнаешь меня, Шебуб?!» — гремит голос мага.
«Смерть? Пусть!» — делает выбор Лона.
Трепещут ноздри молочного брата.
Они были не правы, думал Краш. Все. Прав был Вульм. Они мертвы, а Вульм уходит. Живой и с добычей. Главное — живой. Я тоже буду прав. Я вырасту таким, как он. Я найду Вульма, который к тому времени состарится, и убью его.
Из ненависти? — нет.
Ненависть — удел слабых.
Просто Око Митры должно вернуться домой, во владения Матери.
Не оглядываясь, мальчик направился прочь от входа в Шаннуран. Чтобы выжить, ему нужны вода, еда и крыша над головой. Сын Черной Вдовы был уверен, что найдет все это еще до рассвета.
— Меня спасло чудовище. Чудовища всегда были добры ко мне. Впрочем, я уже говорил, что единственное в мире добро говорит так: «Ты мне нужен!» Я — твое чудовище, хитрец Натан. Я предлагаю тебе сделку. Заметь, мне никто ничего не предлагал. Не думай, что я буду добрее Вдовы. Я нужен тебе. Ты нужен мне. Вот и вся правда.
Помолчав, Циклоп сухо добавил:
— Без меня ты сдохнешь до вечера.
В голове Натана царил сумбур. Надо было отвечать, но он не знал — что. С ясностью, от которой замирало сердце, а кончики пальцев леденели, Натан понял: к прошлой жизни возврата нет. Отец, мать, мечты стать грузчиком… Вот по комнате ходит Циклоп, сын Черной Вдовы. Расскажи ему о жестокости, парень. Расскажи о хрупкости счастья. Может быть, он кивнет.
— Каков уговор?
Сказал — и не узнал собственного голоса.
— Я тебя защищаю, — разъяснил Циклоп. — Кормлю и пою. И делаю с тобой все, что захочу. Ты мне подчиняешься. Целиком и полностью.
— Это как?
— Велю прыгнуть с обрыва — прыгаешь.
— У меня есть одно условие.
— Какое?
— Сообщите моей матери, что я жив. Но домой не вернусь.
— Хорошо, — кивнул Циклоп.
В кресле зашевелился древний старец. Это он, вздрогнул Натан. Симон Остихарос, пленник Шаннурана; победитель демона Шебуба. Иначе кости Симона давно иссохли бы в пещере, или послужили демону обедом. Маг глядел на Циклопа так, словно впервые видел.
— Мальчишка, — кивнул Симон. От старца на миг пахнуло жаром. — Жалкий, тощий звереныш. Ну конечно же… И все эти годы ты молчал? Встречался со мной у Красотки — и молчал? Лечил меня от последствий битвы с Шебубом — и молчал? Ты зовешь Натана хитрецом. Как же мне назвать тебя? Вульм, может быть, ты подскажешь?
— Я не силен в прозвищах…
Из-за спинки кровати, ранее невидимый Натану, поднялся третий старик. До того он сидел на полу, скрестив ноги и привалясь спиной к стене. Вся фигура Вульма выражала живейший интерес. Подойдя к Циклопу, он без стеснения стал изучать лицо сына Черной Вдовы. Так читают книгу — древнюю, с полустершимися записями.
— Карта! — наконец воскликнул Вульм. — А я, дурак, ломаю голову… Симон, взгляни! Это карта окрестностей Шаннурана! Он носит ее на собственном лице…
Палец Вульма ткнулся Циклопу в переносицу:
— Ларский хребет! Горбинка — перевал Двух Яблок… отроги близ Семеша… — исследовав морщины, ведущие от крыльев носа к уголкам рта, палец тронул усы Циклопа. — Лес на склонах Седой Мамочки! И вход в лабиринты Шаннурана. Если прыгнуть тебе в рот, парень — угодишь прямиком к Вдове…
На слове «парень» Вульм сбился.
— Сколько же тебе лет? — тихо спросил он.
— Тридцать три, — ответил Циклоп. — Двадцать из них я живу здесь, в Тер-Тесете.
— А лицо? С таким лицом имеют дюжину внуков…
— Оно изменилось после этого, — Циклоп указал на свой лоб, скрытый повязкой. — Быстрей, чем хотелось бы. Но две исповеди в один день — как по мне, это слишком.
Утреннее солнце, отдернув балдахин облаков, с интересом заглянуло в тронную залу. Пол расчертили длинные прямоугольники — золото по лаку цвета спелой вишни. И пыль танцует, искрится в косых лучах. Мириады бойких пылинок…
Красиво, оценил король Ринальдо.
Утро ему нравилось. Морозное, бодрое, оно обещало скорые перемены и побуждало к действиям. Собственно, перемены уже начались. Ринальдо по-кошачьи облизнулся в предвкушении. От дурной привычки его пытались отучить с раннего детства, но так и не преуспели. А теперь — поздно. Через месяц весь двор начнет облизываться, подражая королю.
Сегодня Ринальдо нравилось положительно все. Утро, солнце; перепелиные яйца с маслом, поданные к завтраку; трон с подлокотниками из эбенового дерева. Покрытые искусно вырезанной «чешуей», подлокотники оканчивались грозными драконьими лапами. В одно касание пальцы Ринальдо нащупали впадины меж когтей дракона и легли точно в них.
Казалось, молодой король восседал на троне всю жизнь.
Доклад советника королю тоже нравился. Но слушал он его в пол-уха. Ринальдо и так был хорошо осведомлен, что творится в Тер-Тесете и окрестностях города. Плох тот владыка, кто целиком полагается на советников. Такие долго не правят.
— …итого, в казну поступило двенадцать тысяч четыреста семьдесят семь фернов денежных средств. Имущества, конфискованного у богопротивных сивилл, изменников и их семей, поступило еще на сто семьдесят тысяч фернов, согласно предварительной оценке…
Это было даже больше, чем надеялся Ринальдо. Покойник-отец не привык считать деньги. Пиры и балы, охоты и парадные выезды, подарки фавориткам и любимчикам — от бриллиантовых диадем до земельных угодий. «Казна для короля, а не король для казны, — говаривал Фернандес Великолепный. — Если же дело обстоит иначе, казначея следует повесить!» Удивительно ли, что стены обветшали, мостовые требовали ремонта, а сточные канавы — чистки? В казармах роптали солдаты, забывшие, как выглядит жалованье. Имущество изменников пришлось как нельзя кстати. Этой пробкой удалось заткнуть наиболее вопиющие дыры — те, что не терпели отлагательств. Жалованье выплачено, и армия готова грудью встать на защиту нового короля. Стены и мостовые могут подождать. Хорошо бы раскрыть пару коварных заговоров против короны. Заговорщики должны быть богатыми и родовитыми. Другие знатные семьи отнесутся с пониманием. А как иначе, если из каждой семьи возьмут ко двору пажей и оруженосцев? — иными словами, заложников…
— Сколько потребуется времени для точной оценки имущества, поступившего в казну?
Советник запнулся.
— Не менее двух недель, ваше величество. Поступления продолжаются…
— Даю вам десять дней. Потом объявите казенные торги.
— Слушаюсь, ваше величество.
— Что насчет Ансельма Когга?
— Ансельм Когг — приспешник богопротивных сивилл, поставщик изменников в обитель. Также обвиняется в уклонении от уплаты королевских податей, — не заглядывая в свиток, советник заговорил гладко, как по писаному. — За свои преступления казнен возмущенным народом. Часть имущества преступника была, к сожалению, расхищена неустановленными горожанами. Все оставшееся имущество Ансельма Когга сейчас подвергается переписи и оценке…
— Хорошо, — кивнул Ринальдо. — Продолжай.
Мерзавец получил свое. Ринальдо знал, что именно Когг сбил сивилл с пути, надоумив глупых женщин заняться
— Волнения в городе улеглись. Гвардия и гарнизон, как вы и приказывали, были приведены в полную боевую готовность. К счастью, их вмешательство не потребовалось. Изменники пали жертвами народного гнева. Усиленные отряды стражи патрулируют улицы, дабы воспрепятствовать грабежам. Пожары погашены, поджигатели пойманы. Двое публично казнены через повешенье, в назидание остальным. Еще два-три дня, и город заживет прежней жизнью…
— Прежняя жизнь меня не устраивает! — прервал советника Ринальдо. И исправился: —
— Народ славит ваше величество!
— Продолжай.
Настроение стремительно портилось. Король знал, к чему сейчас перейдет советник. Знание это соринкой засело в глазу Ринальдо. К сожалению, если соринку не извлечь, со временем она обратится в преизрядное бревно.
— Янтарный грот, ваше величество…
— Что с гротом?
— Возмущенные горожане пытались уничтожить его с помощью молотов и огня. Им это не удалось. Более того, многих грот превратил в чудовищ, лишив человеческого облика. Остальные в страхе бежали. По городу ползут слухи. Люди боятся, что из грота, — советник развел руками, как делал всегда, если был вынужден допустить грубое выражение, — всякая дрянь полезет. Вернулся отправленный в разведку дозор…
Ринальдо навострил уши, внешне не изменившись в лице. Сейчас ему сообщат то, чего он еще не знает. Похоже, молодой король недооценил старого советника. С одной стороны, расторопность похвальна. С другой же… Надо будет присмотреться к Себастьяну Дорну. Не рыдает ли советник по ночам, тоскуя по Фернандесу Великолепному, большому любителю кислых слив?
— Близко они подойти не решились. Наблюдали за гротом с расстояния в четверть лиги. У входа до сих пор копошится пара уродов. И в самом гроте что-то происходит. Свечение меркнет и разгорается, в глубине движутся тени. Одна из тварей перебралась через мост…
— С какой целью?
— Ползла к городу, ваше величество. Дозорные ее прикончили…
Советник умолк. Застыл в выжидательной позе, почтительно склонив голову. Локоны седого парика свесились вниз, закрывая лицо. На деле Себастьян был лыс, как колено, но при дворе это считалось неприличным.
— Все?
— Да, ваше величество.
— Негусто, — король побарабанил пальцами по драконьей лапе. — Мы не удивимся, если Янтарный грот готовит нам новый сюрприз. Рассадник чудовищ в трех лигах от города? Мы понимаем опасения наших добрых подданных.
Советник скорбно кивал.
— Сивиллы, конечно, шлюхи. Но с гротом они как-то управлялись. По крайней мере, чудовищ в Тер-Тесете замечено не было. Следует допросить их…
— Увы, ваше величество.
Прямого вопроса не прозвучало. Но советник давно научился без ошибок истолковывать звучание монаршего голоса. Тот король на троне, иной ли — это роли не играло.
— Это невозможно. Все сивиллы мертвы.
— Досадное упущение, Дорн!
— Умоляю простить меня, ваше величество…
Ни в чем не виноватый советник согнулся в пояснице. Да, признал Ринальдо, кусая губы. Тут я поторопился. Надо было оставить в живых хотя бы парочку сивилл. Вызвать накануне в город и запереть в казематах дворца. В следующий раз я буду осмотрительнее. Дело не в погромщиках-монстрах. Вряд ли на город из грота полезут орды чудовищ. Янтарная задница Бел-Сатона — символ моего бессилия. Я не довел дело до конца. День и ночь грот будет напоминать людям о слабости их короля. О том, что король не всемогущ…
— Ты свободен. Иди.
Советник попятился к выходу. Когда двери за ним затворились, Ринальдо, выждав с минуту, устремил взгляд в дальний угол залы. Там никого не наблюдалось — король остался один.
Впрочем, Ринальдо имел на сей счет иное мнение.
— Слышал, маг?
— Разумеется, сир.
От стены отделилась фигура в темно-бордовой, цвета портьер, мантии.
— Что скажешь?
— Сивиллы не сумели бы вам помочь, сир.
— Почему?
В вопросе звучал интерес, имеющий мало общего с практической пользой. В душе Ринальдо проснулось любопытство.
— Сивиллы не разбирались в сущности Янтарного грота.
— Тем не менее, с его помощью они успешно создавали изменников.
Маг замер перед тронным возвышением. Казалось, Амброз Держидерево врос в пол, пустив корни. Лишь губы продолжали шевелиться:
— Лошадь вращает ворот маслобойки. Разбирается ли лошадь в механике? Слепой случай позволил одной из сивилл открыть метаморфические свойства грота. Случай и врожденная чувствительность к будущему. Остальные сестры бездумно повторяли ее действия, с мелкими вариациями. Сивиллы действовали эмпирически… О, простите, сир!
— Не стоит извинений, — махнул рукой Ринальдо. — Нам известно, что значит слово «эмпирически». Также нам известно значение слов «вариации», «метаморфический» или, к примеру, «чванливый засранец». Продолжай, мы слушаем.
Лицо Амброза осталось невозмутимым. Губы тронула приятная улыбка. «Я оценил вашу шутку, сир, — говорило поведение мага. — Я сам люблю шутить подобным образом.»
— Сивиллы пользовались гротом, как кухарка — ножом. Чтобы выковать нож, нужен кузнец. Что взять с простых женщин, сир?
— Но с тебя-то другой спрос, наш прекрасный Амброз! Уверен, ты утолишь наши печали. Как нам покончить с Янтарным гротом?
— Завалить вход, — пожал плечами маг.
— Решение из тех, что первыми приходят в голову. Над входом в грот — скала, известная своей твердостью. Из подобного камня сложен фундамент нашего дворца. Мы еще не говорили тебе, что знаем слово «фундамент»? Все, что могло отколоться от скалы, уже откололось и упало в пропасть. Возить камень издалека? По обледенелому «мосту»? Стоит повозке сорваться в пропасть… Молва, подкрепленная страхом, раздует это до знамения богов. Может быть, ты обрушишь скалу? У тебя есть в запасе парочка молний?
Маг задумался. Древесные корни ломают камни не хуже молний. Но в гроте таилась опасность, природы которой Амброз не понимал. Рисковать жизнью ради прихоти юнца на троне?
— Увы, сир. Моя сила растет из иного корня.
— Поставим вопрос иначе, — король был само смирение. — Способен ли корень твоей силы сделать Янтарный грот безопасным? Таким, чтобы туда зашла невинная девушка с мешком золота — и не вышла мантикорой с бурдюком яда?
— Грот — наследие Ушедших, сир. Их тайны сокрыты от нас.
— Простые женщины пользовались этим наследием, как ты — ночным горшком. Какой прок в твоих чарах?
Амброз был готов к подобному обороту дела.
— Сперва мне надо изучить грот, сир. Мастер не возьмется чинить замок с секретом, не разобравшись в его устройстве. Кроме того, мне понадобятся помощники.
— Бери, кого сочтешь нужным.
— В таком случае, не соблаговолите ли вы, сир, дать аудиенцию моему собрату по Высокому Искусству? Я говорю о Симоне Остихаросе, известном как Пламенный. При нем обретается некий Циклоп, слуга Инес ди Сальваре. На днях они прибыли в Тер-Тесет. Просили об аудиенции еще у вашего августейшего отца. Но после скоропостижной кончины его величества…
Маг умолк.
— О чем они хотели просить отца?
— Насколько мне известно, сир, они мечтают о разрешении посетить Янтарный грот. С целью его изучения.
— Забавно…
Двумя пальцами Ринальдо огладил усы. По-волчьи склонил голову набок, рассматривая Амброза, будто впервые его видел. Подмигнул:
— При дворе есть свой маг. А в грот мы, значит, пустим чужаков…
— Одна голова хорошо, а три лучше, сир.
— И рисковать лучше двумя чужими, чем одной своей, — король рассмеялся, доволен шуткой. — О Симоне мы слышали. Может, он сумеет обрушить скалу? Впрочем, не станем бежать впереди кареты. Кто такой этот Циклоп?
— Настройщик амулетов и магических кристаллов, сир.
— Настройщик?
Амброз проклял свой язык. Кто ж мог предположить, что молодого короля заинтересуют не девки и войны, а материи тонкие и отвлеченные?
— Ну-ка, поподробнее. Ваши штучки надо настраивать? Как лютню?
— Сир точен в выражениях. Я бы и сам не сказал лучше.
— Ты льстец, наш дивный Амброз. А если кристалл не настроен?
— Он будет служить в полсилы. «Мигать», как пламя свечи на ветру.
— А если вас лишить чародейских игрушек…
— Маг опасен и без жезла, сир. Магия поет в нашей крови.
Ринальдо облизнулся, презирая угрозу:
— В крови, говоришь? Что у тебя с собой?
— Малый жезл, сир. И два перстня.
— А цепочка на шее?
— К ней подвешен нефритовый кулон. Простое украшение, подарок одной милой особы. Больше у меня нет никаких, как вы изволили выразиться, штучек.
— Мы верим тебе на слово.
Ринальдо дважды хлопнул в ладоши. Эхо еще гуляло по углам, когда в дверях возник слуга. Облаченный в ало-зеленую ливрею цветов королевского дома Тер-Тесета, он напоминал диковинную птицу.
— Подушку, живо! Примешь амуницию господина мага.
Вернулся слуга с бархатной подушкой в руках. Амброз, не чинясь, выложил на нее все перечисленное, включая кулон. Подарок милой особы — символ мужской силы длиной с палец — смотрелся особенно трогательно рядом с жезлом и перстнями.
— Жди за дверьми, — велел Ринальдо слуге. — Вернешь имущество господину магу, когда он выйдет. Да смотри, ничего не трогай! Превратишься в жабу…
Слуга удалился на цыпочках, неся подушку с величайшей осторожностью. Вид у бедняги был такой, словно ему доверили кубло ядовитых змей.
— Итак, наш потрясающий Амброз?
— Что сир желает увидеть?
— На твой выбор.
— Слушаю и повинуюсь.
Руки Амброза разошлись в стороны, замерли ветвями акации. Рукава мантии упали до локтей, обнажив сухие, жилистые предплечья. Свет за окнами померк, в зале сгустились лиловые сумерки. Ярко вспыхнули свечи в шандалах из позолоченного серебра. За спиной Амброза выросла аспидно-черная тень. Свечи горели ровно, но тень, упав на пол, двинулась по кругу. Казалось, Амброз превратился в гномон солнечных часов, заставив светило вращаться вокруг себя. Совершив половину оборота, тень уперлась в королевский трон. Надсадно заскрипели, оживая, вощеные доски пола. «Держи дерево…» — дрогнули губы мага. Трон, качнувшись, начал подниматься к потолку. Под ним ворочался пучок узловатых, поросших белесым ворсом корней, похожих на щупальца. Из подлокотников выстрелили тонкие, как лоза, неприятно извивающиеся побеги, приковав запястья короля к «драконьим лапам». Клейкие почки бородавками усыпали спинку трона. Они лопались, раскрывались, облизывались остренькими язычками. Миг, и плечи Ринальдо укрыл плащ из листвы, местами ядовито-зеленой, местами же алой, словно обагренной кровью.
— Достаточно, — сказал Ринальдо, смеясь в объятиях древесного монстра. — Ты прав, цвета нашего дома: зелень и кровь. Браво, Амброз! Сороки и маги любят блестящие камешки. С этого дня всякий чародей, входя к нам, обязан будет сдать свои амулеты. По окончании аудиенции он получит их обратно. Но мы убедились: маг остается магом, хоть раздень его догола…
В голосе короля колыхнулась тень сомнения. Взгляд прикипел к перстню с изумрудом, который Ринальдо носил на безымянном пальце левой руки. Перстень мерцал; в камне разгоралось и меркло, пульсируя, ярко-зеленое пламя. Король знал: в перстне нет ни грана магии. Но пламя в камне не могло быть отблесками солнца.
— Верни трон на место, — закончил король, целуя перстень. — Листву оставь, как есть: нам нравится. Надеемся, она не пожелтеет? Да, насчет Симона и Циклопа… Мы дадим им аудиенцию. И будем рады исполнить желание столь достойных людей.
— Не соблаговолит ли сир также поставить условием этим двоим: обо всем, обнаруженном в Янтарном гроте, докладывать мне?
Ринальдо вздохнул:
— Что бы мы делали без твоих подсказок, наш милый Амброз?
— Он шутит, да? — в сотый раз спросил Натан.
Фонтаны Семи Воинов зимой не работали. Притрушенный снежком, Гвадриль Могучий тщетно рвал пасть левиафану. Нахлобучив белую шапку, Венд Трубач напрасно бился с драконом. Опутан щупальцами кракена, пыхтел Лислав Падающая Звезда. Остальная четверка тоже напрягала бронзовые мышцы, тратя силы впустую. «Капельку! — читалось на благородных, искаженных от напряжения лицах. — Ну хоть каплю воды!» Чудовища посмеивались, отказывая героям в их законном желании. Снег, и тот не таял.
Будет вам вода, хмыкнул Вульм.
Летом.
— Он же не станет меня резать? — упорствовал мальчик.
— Мало ли, — задумчиво бросил Вульм.
— Да зачем меня резать?!
— Зачем людей режут? Так мир устроен…
Косматый пони по кличке Тугодум затоптался на месте. Боясь упасть, Натан схватился за гриву животного. Мальчик плохо держался в седле. Про уздечку он сперва забыл, а когда вспомнил, Тугодум уже стоял смирно. Пони Вульм, взяв деньги у Циклопа, купил на юго-западной окраине Тер-Тесета, в загоне хромого Рацуша. Цены там были приемлемые — Рацуш, в прошлом конокрад, не гнушался услугами закадычных приятелей. Узнав, что требуется Вульму, хромой бес без колебаний предложил взять Тугодума. Сперва Вульм решил, что торговец пытается сбагрить гнилой товар. Тугодум выглядел доходягой: мелкий, тощий, коротконогий. Грязно-каштановой масти, в холке два с половиной локтя. Крупную, не по росту, голову уродовали чрезвычайно мощные челюсти. «Жрет, небось, как в прорву», — предположил Вульм. Да ну тебя, отмахнулся Рацуш. Их в угольные копи табунами берут. Откуда жрачка в копях? «Сдохнет к концу недели, — упорствовал Вульм. — Больной, сразу видно…» Таких на лошадиные бои ставят, возмутился Рацуш. И затараторил: ровный шаг, выносливость, здоровье, умение плавать с седоком на спине… Обещал добавить упряжь за смешные гроши. «Если что, я вернусь? — спросил Вульм. — Будешь хромать на две ноги…» Я тебя знаю, вздохнул Рацуш. Ты из ада вернешься. Потому и говорю: бери Тугодума.
И налил сливовицы: обмыть покупку.
Сейчас Вульм полагал, что кровь из носу возвратится в загон. И поблагодарит увечного конокрада за отличный выбор. Тугодум оказался сокровищем. Мальчишка так просто влюбился в добродушного пони. Узнав, что спас Тугодума от вечного мрака угольных копей, Натан чуть не расплакался от счастья. После рассказа Циклопа он стал побаиваться темноты.
— Вы ведь не позволите ему?
— Я? — брови Вульма поползли на лоб. — С какой стати?
— Ну вы же…
Натан замолчал. Видимо, вспомнил все благородство собеседника, явленное маленькому Циклопу в подземельях Шаннурана. Надо было оставить его в гостинице, вздохнул Вульм. Он мне всю плешь проест. И вздохнул еще раз: оставлять Натана в «Мече и Розе» было никак нельзя. Горбун-хозяин взъелся на мальчишку с самого начала, еще когда Натана только притащили в гостиницу. Кричал, что толпа ворвется и сожжет все к бесовой матери. Что не потерпит изменника в своем доме. Что идет за стражей, вот прямо уже идет, стоит в дверях… Заткнись, велел Циклоп. Я знаю, чего ты боишься. Сейчас любой калека Тер-Тесета дрожит от страха. Чем ты докажешь, что заполучил горб, свалившись в детстве с яблони, а не в Янтарном гроте, разменяв кривой хребет на горсть талантов? Да, я умею считать. Грот не изменяет взрослых. Пятнадцать лет — крайний срок. А ты горбат уже лет сорок, не меньше. И ты полагаешь, что толпа станет разбираться в годах, а не грабить твою гостиницу? Что завтра доносчику не приспичит урвать десятину с твоего имущества? Под любым соусом — горб, не горб… Хозяин утихомирился. Что вы предлагаете, спросил он. Безопасность, ответил Циклоп. Пока мы здесь, ты в безопасности. А когда мы уйдем, то заберем мальчика с собой.
«Хорошо, — кивнул горбун. — Помни, ты обещал.»
На его лице, способном посрамить короля пройдох Тер-Тесета, ясно читалось: ты-то обещал, а я еще подумаю. Мало ли кто в ваше отсутствие явится за изменником? Мало ли кто напишет безымянный донос? Скромный горбун тут ни при чем…
— Купи ему пони, — позже сказал Циклоп. — Или мула.
— Я могу ходить! — возмутился Натан.
И показал, как.
Беспалые ноги его заживали с удивительной быстротой. Мальчик вполне бойко ковылял от стены к стене. Бегуном ему не стать, подумал Вульм, но походка со временем наладится. Если заказать обувку у башмачника с соображением… Тем не менее, в городе Натану лучше было ездить. Отправившись во дворец, на аудиенцию, Циклоп с Симоном велели ждать их у фонтанов. О том, что Вульм с мальчишкой могут околеть от холода, Симон Пламенный просто не подумал. А Циклоп относился к чужим мытарствам с равнодушием человека, выбравшегося из пекла.
— Голуби, — Натан заворочался в седле. — Можно, я их покормлю?
— Чем? — поинтересовался Вульм.
— И правда, нечем…
Дряхлеешь, сукин сын, упрекнул себя Вульм. И не надо все время сравнивать щенка с Мари. Ни малейшего сходства… Порывшись в сумке, он достал ржаной сухарь. На ощупь сухарь был гранитной твердости. Камень, не хлеб. Откуда эта пакость взялась в сумке, Вульм понятия не имел. Чувствуя себя полным дураком, он сунул сухарь Натану.
— Гули-гули…
Любуясь голубями, собравшимися возле пони, Натан вытянул руку — и сжал сухарь в кулаке. Вульм глядел, как без малейшего напряжения сжимаются мальчишеские пальцы. Сухарь жаловался — хрустел, шуршал на манер песка в пустыне. Кулак превратился в ладонь, и под копыта Тугодума упала горсть крошек. Нимало не боясь животного, голуби ринулись вперед. Меж ними плясал знакомый Вульму воробей, успевая выхватить лакомый кусочек из-под клюва возмущенного сизаря. Вчера ночью воробей летал к Амброзу с докладом. Вульм не скрыл ничего: изменник, намерение Циклопа изучить мальчишку, завтрашняя аудиенция. Умолчал он об одном, сочтя это честным по отношению к заказчику.
История сына Черной Вдовы — день прошлый.
Было, и ладно.
— Кем ты хотел стать? — обратился он к Натану. — Стражником? Солдатом?
— Грузчиком, — мальчишка загрустил. — Как отец…
Конечно же, грузчиком, упрекнул себя Вульм. Одноглазый солдат — еще ничего. Бывает. Но солдат без пальцев на ногах, даже бычьей силищи… Я бы зарезал такого, не вспотев. Надо приглядывать за парнем. Схватит с перепугу — кость сломает.
— Хочу есть, — пиршество голубей намекнуло мальчику о голоде.
— Ты ел час назад.
— Когда это было…
Каша со шкварками, вспомнил Вульм. Половина гуся. Миска бобовой похлебки. Вторая миска. Каравай хлеба. Ты, дружок, воевал с подливкой, как Гвадриль Могучий с Левиафаном. Я бы лопнул от такого завтрака. И ты снова голоден?
— Поехали, обжора. Возьмем тебе жареной кровянки.
На краю площади, там, где летом собирались бродячие музыканты, приплясывал колбасник. На его жаровенках грелась пара сковородок. Колбаса шипела, вздрагивала, плевалась жиром; колбасник ловко орудовал двузубыми вилками, переворачивая тугие кольца. На краю сковородок томился золотистый лук. Его колбасник время от времени сбрасывал в деревянную плошку: про запас.
— Кровяночки? — заорал торговец еще издалека. — С сальцем?
— Две, — согласился Вульм.
У мальчишки потекли слюни. Он повернул голову влево, всматриваясь в колбасу зрячим глазом. Щеки Натана, и без того красные от мороза, стали багровыми. Получив вожделенную пищу, он вцепился в поджаристый бочок, как волк — в добычу. Вторую колбасу Вульм оставил себе, и ел, не торопясь, приправляя удовольствие лучком.
Фонтаны-герои с ненавистью глядели на обоих.
— Око Митры, — вдруг сказал Натан, когда, покончив с колбасой, они вернулись на прежнее место. — Это оно, да? У Циклопа?
И выразительно постучал себя по лбу.
— Не знаю, — ответил Вульм.
Он плохо понимал, с чего бы ему откровенничать с мальчишкой. Но вопрос юного изменника терзал и самого Вульма. Хотелось выговориться. Парень глазаст, даром что одноглаз. Вдруг набредет на разгадку?
— В Шаннуране я видел рубин. В переулке, когда толпа убивала тебя — это был карбункул. Оба камня красные, но я различаю их без труда. Карбункул при свете солнца похож на тлеющий уголь. Рубин — на сгусток крови. Я разговаривал с Симоном. Он утверждает, что видел третий глаз Циклопа, когда приходил в башню Инес ди Сальваре. Они там повздорили… Если верить Симону, это был млечный опал. В нем мелькали багряные искорки, но в целом камень походил на луну. Если предположить, что Око Митры вынули из оправы, чтобы вставить в лоб сироте, зверенышу, вскормленному Черной Вдовой… Нет, не сходится. Когда я принес Око Митры заказчице, она и знать не знала о каком-то Краше, идущем по следу драгоценности. Слишком сложный план…
— Вы украли Око Митры не для себя? — изумился Натан.
— Украл? Хорошо, пусть так. Нет, парень, я старался под заказ. Кроме того, мне было любопытно: сумеет ли Вульм из Сегентарры как следует растрясти черные бездны Шаннурана? Гордыня во всем видит вызов…
— А кто заказал вам Око Митры?
— Ты еще не понял? — прищурился Вульм. — Инес ди Сальваре, хозяйка нашего любезного Циклопа. Среди магов ее звали Красоткой.
— Звали?
— Симон говорит, она умерла. И умерла чудовищем.
Пони заплясал на месте, пугая голубей. Копыта звонко цокали по булыжнику, покрытому наледью. Думая о своем, Натан взялся за поводья. Пони заржал от обиды, запрокидывая голову — мальчик не рассчитал силы, но быстро сообразил, что к чему.
— Не порви ему рот, — предупредил Вульм.
— Ага, — кивнул Натан. — Он сказал: «Чудовища всегда были добры ко мне». Господин Циклоп так сказал. И добавил: «Я — твое чудовище…» Как вы думаете, господин Вульм… Он тоже будет добр ко мне?
Пурга началась, едва они выбрались за городские стены. Ветер только их и дожидался. Стоило отойти от ворот на десяток шагов, как он, злорадно свистнув, хлестнул по лицам снежной крупой. Играл с путниками, как кошка с мышами: спрячется, даст дух перевести — и с воем вылетит из-за бугра. Ударит мохнатой лапой, выпустит острые когти…
Магам хорошо, злился Натан. Небось, колдовством греются. Вон, от Симона пар валит… Шагал Симон грузно, тяжело, как оживший истукан. На каждому шагу старец глубоко проваливался в рыхлый снег. Снег скрипел, а казалось, это скрипят суставы древнего чародея. Циклопу, судя по его виду, было без разницы — снег, дождь, ураган… Вульма спасал плащ на волчьем меху и колпак, отороченный белкой. Хороший колпак, с наушниками. А у Натана шапка — одно название. Вот, опять в ухо снег набился! Так не только кривым, но и глухим заделаешься. Мальчик попробовал выковырять снег, и не преуспел. Раньше он бы легко проделал это с помощью мизинца. Теперь же мизинец в ухо не лез. Ну да, Натан — изменник. Грузчику нужны крепкие пальцы. А уши обычные, как у всех. Мальчик не удержался, потрогал второе ухо. Камень погромщика отсек мочку, но ухо зажило быстро. Еще Натан лишился пары зубов. Можно сказать, легко отделался.
Главное — живой.
Щеки мерзли. И нос. И кисти рук. Сунул руки за пазуху — чуть с пони не свалился. Уздечку-то как держать? Приспособился: в одной руке уздечка, другая за пазухой греется. Потом наоборот… К счастью, ветер притих, залег в буераках. Этой дорогой, вспомнил Натан, отец меня в город тащил. Словно в другой жизни было. Глаза — здоровый и незрячий — защипало, очертания холмов расплылись кляксами. Неподалеку из-под снега торчали обугленные балки и бревна. За пожарищем возвышался двухэтажный дом. Крыша провалена, двери и окна выбиты, стены — в траурных разводах копоти.
Разоренный госпиталь.
У мальчика застучали зубы. Он едва унял предательскую дрожь. Так и виделось: сугробы начинают шевелиться. Злодей-ветер отдергивает полог вьюжного савана — и из метели встают обгорелые мертвецы. «Ты вернулся, Танни! Мы ждали тебя…» Натан завертел головой, стараясь вовремя заметить опасность. Верхушки сугробов и правда шевелились, текли пушистыми змейками. Мертвецы лежат-полеживают, сказал он себе. А если что, рядом господа маги. И Вульм с мечом. С такими попутчиками бояться нечего.
«Лучше бы меня оставили в гостинице…»
— …Она говорила, — услышал мальчик слова Циклопа, — если камень бросить в воду, камень изменит форму. Обкатается, станет гладким. Если дерево бросить в огонь, оно изменит форму. Станет углем, золой, пеплом; частицей пламени. Если перо отдать урагану, останется голая ость. Что станет с камнем, деревом, пером, если их бросить в наши мысли? В знания, более могучие, чем вода, огонь и ветер? Не изменится ли их природа стократ сильней, чем мы предполагаем?
— Красотка слыла большим оригиналом, — морщась, отвечал Симон. Магу было трудно идти. Правую руку он поддерживал левой, словно нес тяжкий груз; а посох отдал Циклопу. — В какой-то мере она говорила о сути магии. Предмет, помещенный в мою ауру, меняется по моей воле. Давай в другой раз, Циклоп. Сейчас не время для теоретических диспутов…
Выбеленное снегом пепелище осталось позади. Сквозь вьюгу пробился охристый сполох. Почудилось? Нет, снова…
— Эй, парень! Это Янтарный грот?
— Ага…
— В нем всегда так свет мигает?
— Не-а! Когда меня приводили, там темно было. Госпожа Эльза свечи зажгла…
Ему хотелось по нужде. Он терпел: боялся, что Циклоп станет ругаться. «Та-а-н-ни!..» — мальчик вздрогнул, услышав в вое ветра свое имя. Огляделся: нет, никого. Буран морочит… На мосту через ущелье ветер свирепствовал так, что пришлось слезть с пони. Вульм вел Тугодума в поводу, а Натан ковылял рядом, взявшись за гриву. Вниз он старался не смотреть. «Танни! — мерещилось ему. — Стой! Нельзя…» Обледенелый мост уходил в снежную мглу, исчезал в ярящемся вихре. «Та-а-а…» Ступив на скальный уступ, начинавшийся перед входом в грот, мальчик с облегчением выдохнул. Выкусите, сказал он призракам. Зовите, не зовите — вот он я…
Он и под страхом пытки не признался бы, что в зове слышал голос матери. Глупости! Откуда бы мать узнала, где он? Уговор Циклоп выполнил: вчера Вульм отыскал мать Натана и все ей передал. Не последовала же мама тайком за Вульмом к гостинице, а потом к гроту? Терзаясь сомнениями, мальчик заметил, что Вульм с настороженностью охотника — или матерого зверя — глядит назад, через плечо. Неужто и Вульму показалось?
— Очень любопытно!
Пара стервятников — Циклоп и Симон — нависла над низким сугробом.
— Сейчас…
С заметным усилием Симон нагнулся и подобрал торчащую из снега палку, даже не вспомнив о своем посохе, который нес Циклоп. Видно, поганить не хотел. Палка примерзла, но от прикосновения мага ледяная корка зашипела, превращаясь в пар. Без лишних церемоний Симон ткнул палкой в сугроб. В ответ сугроб зашевелился.
Вопль ужаса застрял у Натана в горле.
«Спи, Эльза…» — шептал ветер.
Послушная девочка, она спала. Костер прогорал. В седом пепле рдели багряные отблески. Постепенно гасли и они. Эльза не сразу замечала это. Встать, подкинуть дров — поступок, достойный героя. Да и дрова надо беречь. Соорудив кубло из одеял и лишней одежды, сивилла дремала в нем, как медведица в берлоге. Намотать на себя две пуховые шали; поверх шалей укрыться меховой накидкой, и наконец, кряхтя от усилий, натянуть тулуп, шитый на великана — такое волшебство и мышку превратит в медведя. Низкий поклон сестре-хранительнице: позаботилась, спасла. Пережитое кралось за Эльзой по пятам, и вот — догнало, лишило последних сил. Женщина, которая бежала, карабкалась, упрямо брела в кромешной тьме — исчезла. На смену ей явилась соня, тряпка, чуть живая бессмыслица. Эльза не знала, сколько времени провела в дреме. День? Два? Больше?! Какая разница…
Спи, Эльза…
Снаружи подмораживало. Должно быть, начиналась метель. В световые колодцы заносило рои снежных мух. Они сердито жужжали, бились о стены. Таяли, оплывая вниз синеватыми потеками. Ветер зажимал отверстия в куполе пещеры сильными, ледяными пальцами. Одно, другое, сразу два — так мальчишка играет на бузинной дудочке. Мелодия, полная уныния, гуляла под сводами. Мерзла, вздыхала; фальшивила. В укрытии было теплее, чем на открытом воздухе — добровольной узнице не грозила опасность, закоченев, умереть во сне. Но и согреться в полной мере не получалось. Кожа на лице стянулась, превратившись в маску. Ломило поясницу. Часто приходилось вставать по малой нужде — и, в дремотном отупении, тащиться в дальний угол, за спину каменному дракону. Эльза долго возилась с одеждой: расстегивала пуговицы, развязывала узлы. Присаживалась на корточки, стонала от рези и жжения — получалось не сразу. Застудилась, думала она. Вот беда. Надо… Придумать, что надо, а главное, как это сделать, не удавалось. Облегчившись, сивилла с трудом вставала: затекшие колени отказывались разгибаться. И все начиналось по новой — пуговицы, узлы, поход обратно, в остывшее кубло… Ей стоило бы поблагодарить сонливость за упадок сил. В обычном состоянии Эльза — чистюля, каких мало — страдала бы от необходимости справлять нужду там, где ешь и спишь. Она страдала и сейчас, но вяло, словно эта неприятность происходила с кем-то другим. В первый раз, когда приспичило, сивилла хотела выйти из пещеры на уступ, но едва представила, что надо зажигать факел, тащиться по узкому ходу, умащиваться на снегу, вздрагивая от наглых поцелуев ветра…
Ну его, подумала она.
Вонь испражнений, невыносимая летом, по холоду мучила слабее. Иногда Эльза вообще переставала замечать, пахнет ли чем-то воздух, которым она дышала. Она проваливалась в сон, и видела мальчика Танни, последнего изменника — после него Янтарный грот не принял никого, если не считать погромщиков. Мальчишка был влюблен в нее. Это смешило Эльзу. Даже чуточку волновало. Милый, смущенный недоросль. Льняные кудри, синие озера глаз. Через пару лет девки станут гроздьями вешаться на парня, даром что беспал и крив. И работник завидный, семью прокормит… До погрома, сломавшего ритм привычной жизни, Эльза не сомневалась, что из мальчика выйдет отличный грузчик. Во сне Танни и вовсе был огромен — гигант, воплощение мощи. Спина и живот бугрились чудовищными мышцами, ноги походили на колонны, руки — на бычьи окорока. Склонив голову, он нес на плечах земной диск. Снег завалил землю от края до края, насыпав пушистый сугроб. В сугробе скрылось все: горы, моря, города, люди. «Хочешь?» — спросил Танни, и тряхнул землей, словно предлагая мир Эльзе. Она не знала, что ответить. А он все тряс, сердясь на ее молчание. Лицо Танни исказилось — вывернулись ноздри, вспухли губы. Он топал ногами, ужасно грохоча. Сугроб содрогался, падал хлопьями на пол пещеры. Эльзу терзал ужас. Когда снег осыплется до конца, станет ясно, что земля пуста. Ничего нет, ничегошеньки…
— Танни!
Сон сгинул. Дрожа от возбуждения, сивилла стояла на ногах. Она чувствовала себя, как после вещего припадка. Она и забыла, как это бывает. Обучившись грезам Янтарного грота, Эльза, подобно ее сестрам, утратила дар пророчества. Священного дыма ей вдохнуть не довелось, а видения, знакомые с детства, оставили сивиллу. Только янтарь; только верный
«Куда бежишь, глупая? — без слов спросил камень. — Останься…»
Выставив факел перед собой, как воин — булаву, сивилла нырнула во тьму хода, ведущего наружу. Это походило на безумие. Сонливость сменилась лихорадочной жаждой деятельности. Так бежала бы Эльза, позволь ей судьба спасти брата Игана — удержать на краю злополучной кручи, вцепиться, оттащить от реки… Казалось, опоздай она на этот раз, и земной диск рухнет в пропасть, соскользнув с плеч Танни, последнего изменника. Ход был узким, Эльза едва протискивалась между стенами. Ворох одежды превратил ее в толстуху. Кое-где доводилось прилагать усилия, чтобы сделать шаг вперед. Это напоминало роды. Младенец, Эльза выталкивала себя из темной утробы к свету, жестокому и негостеприимному. Гладкие стены хода лишь усиливали сходство с путями, какими движется ребенок в роженице.
На уступе ее встретила метель, и Эльза закричала.
Мало что видя в снежной кутерьме, она боком врезалась в стену из валунов, сложенную невесть кем на краю уступа. Это спасло сивилле жизнь, удержав от падения. Факел погас, превратился в бесполезную палку. Утро, подумала Эльза. Наверное… Небо взяла в осаду армия туч. В редкие просветы сочилась кровь зимнего солнца — бледная, водянистая. Вскрикнув от радости, ветер вцепился старухе-метели в космы, оттащил в сторону. Открылся скальный мост через ущелье, и люди перед мостом, бредущие к Янтарному гроту. Кто-то ехал на муле, а может быть, на низкорослой лошади…
— Танни!
Всадник вздрогнул. Обернулся, насколько позволяло седло; завертел головой. Пурга мешала ему, да и Эльзе пляска снега не давала рассмотреть всадника как следует. Но сивилла уверилась: это Танни. Его везут в грот под конвоем. Мальчик выжил в кровавой бане погрома; выжил единственно для того, чтобы умереть куда более страшным образом.
— Танни! Стой!
Тщетно. Он не слышал. Никто не слышал.
— Тебе нельзя в грот!
Пустые хлопоты. Крик тонул в вое ветра. Всадник спешился, заковылял рядом с лошадью, продолжая путь. Все взошли на мост. Один сопровождающий вел испуганную лошадь под уздцы, двое плелись сзади, глядя под ноги. Эльза кричала, но все без толку. Мост кончился, еще чуть-чуть, и люди скроются под сводами Янтарного грота. На счастье Эльзы, лошадь остановилась. Те двое, что замыкали процессию, вышли вперед. Встали над двумя-тремя низкими, продолговатыми сугробами, о чем-то переговариваясь. Дальний сугроб шевелился, но Эльза не стала тратить попусту драгоценное время. Швырнув факел прочь, она шагнула за край рукотворной стены, покрытый мерзлой наледью, и начала спуск.
«Сорвешься!» — предупредила насмешница-метель.
Сивилла не ответила.
Это случилось два года назад. Родители привели для размена сына — Янека Гульда, редкого неудачника. Парнишка не видел дальше собственного носа. Руки у Янека, по словам отца, росли из задницы. Если он брал чашку — пиши пропало, собирай осколки. Если же брал нож… Впрочем, острого Янеку не давали. Спотыкался бедолага на ровном месте, набивая гроздья шишек. Еще он был дурковат, и все время ковырялся в ухе.
— Нюх, — сказал отец, охотник за трюфелями.
— Что? — удивилась Эльза.
— Нюх, говорю. Чутье. Как у свиньи.
— Как у собаки?
— Собака? Ха! — папаша Гульд дружески подмигнул сивилле. — Молодая хавронья заткнет вашу собаку под хвост. Вы когда-нибудь искали трюфели? Сволочной гриб растет на локоть под землей. Поди сыщи! Лично я охочусь на них со свиньей. А теперь буду охотиться с Янеком. Вот деньги за размен.
— Вы хотите, чтобы у вашего сына усилился нюх?
— А что еще? Остальное он либо сломает, либо расшибет…
Впервые Янеку Гульду повезло. Янтарный грот оказался благосклонен к дурачку. Нюх, помимо гонорара сивиллам и лекарю, обошелся Янеку в два глаза. Слепота мало смущала Гульда-младшего. Он и раньше-то больше моргал, чем видел. Сейчас же, руководствуясь волшебным носом, парнишка быстро стал выходить на прогулки без поводыря. Узнавал по запаху сивилл, часами сидел на приступочке, дергая ноздрями — словно музыку слушал. Отец приволок трюфель, учинил проверку. Сказал Эльзе: век за вас молиться буду. Мать плакала от счастья. Болтали, что лорд Белье, узнав о нюхаче, велел доставить Янека в замок. Пищу лорда, значит, будет обнюхивать, на предмет яда. А что? Прошлый, который пробовал, сдох, и позапрошлый… А нос — дело хорошее. От запаха не дохнут…
За день до возвращения домой Янек сбежал из госпиталя.
Чутье позволило ему без помех добраться до грота. Позже Эльза вспомнит, как Янек спрашивал у нее: а можно, чтоб еще? Ну, еще сильнее?! Видимо, бедняга решил, что вторичное посещение Янтарного грота, уже после размена, превратит его нос в чудо из чудес. И не ошибся, только чудо вышло дурачку боком.
Его нашли в гроте. Ходить он не мог. То, чем стали ноги бедняги, не предназначалось для ходьбы. Кажется, Янек прозрел. Влажные, блестящие слизняки росли из глазниц на стебельках. Из глотки неслось утробное хрюканье. Старшая сестра Корделия упала в обморок при виде чудовища. Эльзу стошнило. Пришлось заплатить подмастерьям лекаря, привычным ко всему, чтобы они сбросили Янека в ущелье. Назавтра подмастерья спустились вниз — подтвердить смерть несчастного. Мертвец — добыча воронов-падальщиков — лежал, исковеркан падением. Нос, похожий на короткий хобот, все еще шевелился. Младший подмастерье после этого запил горькую. В минуты просветления рыдал: «Шевелится! У, зараза…» — и сыпал проклятьями.
Родителям сказали: ушел слепец и разбился.
Деньги за размен вернули.
Изменников к гроту больше не подпускали на полет стрелы. Второго Янека Гульда в обители не хотели. Случай или закономерность — какая разница? Эльзе потом долго снилось, как она падает в пропасть, а над ней кружат вороны. Черная метель, вьюга из лоснящихся перьев и жадных клювов.
…падает. В пропасть.
Пальцы соскользнули с обледенелого края трещины.
Боли Эльза не почувствовала.
— Стоять!
Палец Циклопа копейным жалом нацелился в грудь Натана. Миг назад мальчик пятился к обрыву, и вот — замер на месте.
— Молодец, — похвалил Циклоп. — Отойди от края.
Ноги послушались раньше, чем разум уяснил суть приказа.
— Когда я велю, тогда и прыгнешь вниз. А пока стой, где стоишь…
Утратив к изменнику всякий интерес, Циклоп склонился над сугробом — верней, над слабо шевелящейся тварью. Симон вновь потрогал ее палкой, и существо раскрылось, как лигурийская головоломка. Только что оно лежало, свернувшись клубком, в снеговой скорлупе — и вдруг сделалось втрое больше, словно в животе сработала тайная пружина. Циклоп отшатнулся. Однако тварь лишь натужно, с хрипом дышала, да вздрагивала всем телом.
Подошел Вульм. Указал с брезгливостью:
— Руки человеческие…
— По крайней мере, верхние.
— Перепонки… Это крылья? Как думаешь, Симон?
— Разумеется, крылья. Ты что, сам не видишь?
— Оно может летать?
— Полагаю, оно даже ползать толком не может. Изменения произошли хаотически, и слишком быстро. Его жизненные силы на исходе. Кстати, это он. Мужчина.
— Хочешь сказать: это был мужчина?
— Он все еще мужчина, — Симон без стеснения указал на соответствующий орган. — Но вряд ли это служит ему утешением.
Тварь услышала. Кожистые веки дрогнули, на людей уставились глаза существа. Яичные желтки с щелями змеиных зрачков, и еще один — карий, человеческий. Во взгляде плескалась боль. Существо задышало чаще, пытаясь что-то сказать. Из зубастого бутона, служившего твари пастью, исторглось жалобное шипение.
— Надо его добить…
Симон распрямился, повел плечами. Спина мага хрустнула.
— Живучий, — возразил Циклоп. — Столько времени в снегу… Без еды, огня и одежды. Тебе не хочется выяснить, что сделал с ним грот?
— Он умирает, — старец отвернулся. Лоб мага усеяли бисеринки пота. — Если тебя интересуют его потроха — убей, а потом займись вскрытием. Хотя я думал, что мы идем в Янтарный грот.
— Ты правильно думал, — Циклоп задержался над бывшим человеком. По асимметричному лицу Циклопа трудно было определить, что он испытывает. — Это погромщик. Ты видел пепелище на месте госпиталя?
— Твоя жизнь была сказкой?
— Честный Симон. Беспощадный Симон. Помнишь Красотку? Я видел, как она менялась. Кормил бульоном, выносил ночной горшок. День за днем, год за годом… Ладно, ты прав. Что бы ни натворил этот бедняга, с него довольно. Вульм, прошу тебя…
Свиное Шило покинуло ножны. Узкий меч с хрустом пронзил грудь твари. Существо дернулось, обмякло на снегу. Мертвое, оно сразу усохло. Вульм воткнул клинок в сугроб; убедившись, что сталь чиста, вернул оружие на прежнее место.
— По крайней мере, — подвел Циклоп итог, — сердце у него есть.
Пони идти в грот отказался наотрез. Уперся всеми четырьмя копытами — осел бы обзавидовался! Упрямца привязали снаружи. Натан очень надеялся, что о нем забудут, или позволят остаться с Тугодумом. Но куда там!
— Тебе что, особое приглашение нужно?
Вздохнув, мальчик заковылял к гроту.
Янтарные наплывы на стенах потемнели, словно впитав кровь и пепел. Охра с киноварью рождала у гостей подспудную тревогу. Первый
— Стена! Она живая!
Осторожно, готовый в любой миг отпрянуть, Циклоп коснулся ладонью теплой поверхности. Кивнул, топнул ногой, проверяя пол на прочность. Пол едва заметно содрогнулся — это оступился, чуть не упав, Симон.
Чиркнуло кресало. В руках Вульма разгорелся факел.
— Живой свет, — пояснил Вульм. — Вылезет какая-нибудь пакость…
Циклоп двинулся вглубь пещеры. Он часто останавливался и тер висок пальцами, сложенными в щепоть. Свербит, подумал мальчик. Лишай, наверное. Мама лечила заразу луковым соком… В следующий миг у Натана тоже зачесался висок, как у Циклопа. Зуд нарастал, стал невыносимым — и сгинул. Теперь, но гораздо слабее, зудели темя и переносица. И спина между лопаток, куда в тулупе не доберешься. В носу поселилась гадкая щекотка. Словно перышком тыркают… Мальчик терпел-терпел, и не выдержал — оглушительно чихнул. Эхо раскатилось под сводами, намекая, что в гроте спряталась целая простуженная армия. Циклоп оглянулся на изменника, но ругаться не стал.
Только поморщился: от досады, или от головной боли, не поймешь.
В темноте, надолго воцарившейся между двумя сполохами, факел высветил пару сталактитов-близнецов. При ближайшем рассмотрении это оказались человеческие ноги в грубых башмаках, покрытые темно-желтой пленкой. Колеблющееся пламя играло со зрением злые шутки. Убеждало: ноги вздрагивают, пытаясь идти по воздуху. Натан поспешил обойти жуткие «сосульки» по широкой дуге. Вскоре грот полыхнул зарницей, явив взорам настоящие сталактиты: копья с золотыми искорками. Часть копий была сломана и оплавлена. Грот залечивал раны: свежие потеки янтаря на сколах восстанавливали прежнюю форму. Медовая слеза текла по ближайшему сталактиту, быстро твердея, как свечной воск.
— Куда дальше? — спросил Циклоп.
Натан догнал его:
— Госпожа Эльза велела мне сесть вон туда. А сама села тут.
— Что она делала?
— Разожгла жаровню. Бросила травы на угли. Зажмурилась.
— А потом?
— Потом я заснул.
У мальчика забурчало в животе, и он умолк, багровый от смущения. Стой спокойно, дурак, велел он себе. И тут же с ожесточением поскреб щеку, затем лоб и макушку. Отрезанные пальцы, гады этакие, напомнили о себе. Вновь, до рези в паху, захотелось по нужде. Миг, и Натан забыл обо всем. Ослепший глаз снова видел! Мутно, как под водой. А теперь — чернота. Нет, опять что-то появилось…
Наблюдая за мальчишкой, который ерзал, как червяк на сковородке, Циклоп вспомнил королевскую аудиенцию. В ответ на просьбу сохранить Натану жизнь его величество соизволил приподнять левую бровь:
«У вас есть живой изменник?»
«Именно так, сир.»
«Что ж, господа маги… Вы оказались предусмотрительны.»
Циклоп был уверен — с губ монарха едва не сорвалось: «Предусмотрительнее, чем я». Но молодой король отлично владел собой. Он лишь наклонился вперед, изучая людей, осмелившихся хоть в чем-то превзойти Ринальдо III. Королевские губы дрогнули в улыбке:
«Похвально, и весьма! Мы оставляем изменника в вашей власти. Распоряжайтесь им по своему усмотрению. И не забывайте докладывать нашему возлюбленному Амброзу о результатах опытов. Вы свободны, господа маги…»
Смывая воспоминания, накатил приступ головной боли. Это началось еще у входа, но Циклоп полагал, что стерпит. Терпел же Симон? Каменная болезнь — бич старого мага, последствия давней битвы с отродьем Сатт-Шеола — терзала Пламенного, как дракон — льва. Циклоп полагал себя равным старику — хотя бы в способности переносить мучения. Он входил в Янтарный грот, одержим безумным подозрением, что и грот входит в него. Око Митры пульсировало, грозя сжечь повязку дотла. Над
«Муха, — подумал он, прежде чем сдаться. — Я — муха в янтаре.»
Вульм поднял факел над головой.
Пламя лизнуло потолок, низкий в этом месте. В глубине грота вспыхнули два алых уголька. Отражения факела? Угли мигнули, исчезли; возникли ближе. Переложив факел в левую руку, Вульм взялся за меч. За углями проступила матовая тень — в отличие от стен пещеры, она не отражала свет. Ближе; еще ближе… Тень двигалась рывками, но Вульм не терял ее из поля зрения.
Влажный шлепок — словно уронили мокрую тряпку.
Миг тишины.
Тень размазалась в прыжке, стремительно вырастая в размерах. Легко, как в молодости, Вульм скользнул в сторону. Хищно свистнул меч: наискось, снизу вверх, и еще раз, вдогон. Дважды Свиное Шило рассекло чужую плоть. Тень оказалась вполне материальной, а судя по визгу — уязвимой. Достигнув высшей ноты, визг сменился безумной какофонией. Хриплый клекот, утиный кряк; кваканье жабы. Вульм взмахнул факелом, заставив темноту отшатнуться. Два круглых глаза пялились на него. Ниже зевала огромная, в локоть шириной, безгубая пасть. Складки бородавчатой кожи, шестипалые лапы с когтями-кинжалами, «воротник» из гибких щупальцев… Над ожившим кошмаром, вырастая из загривка, торчала рука. Мускулистая, вполне человеческая рука — если, конечно, бывают люди с кожей пурпурного цвета.
Рука сжимала плотницкий топор.
Подыхать от ран тварь не собиралась. Факел метнулся левее, правее — так дикий кот, гневаясь, хлещет себя хвостом по бокам. Прыжок чудовища Вульм скорее почуял, чем увидел. От топора он увернулся, но тело, некстати вспомнив свой истинный возраст, предало хозяина. Хруст в колене превратил ногу в тряпку. Утратив равновесие, Вульм покатился по полу. Когти вспороли плащ и куртку, украсили ребра кровоточащими царапинами. Вслепую Вульм отмахнулся Свиным Шилом; схватился за стену, пытаясь встать. Подлое колено стреляло искрами боли. Нога держала плохо, вынуждая Вульма сделаться цаплей на болоте. Клюв-меч искал добычу. Тварь истошно квакала в трех шагах. Нападать жаба не спешила — ей тоже досталось.
Стены грота полыхнули охрой.
Вульм зажмурился. И проклял себя за миг слабости — из пасти твари выстрелил язык. Скользкий и упругий, с влажной присоской на конце, он обвился вокруг больной ноги. Рывок, еще один, и Вульм с криком полетел наземь. Жаба уперлась лапами в пол, оставляя в янтаре глубокие борозды от когтей. С отменным хладнокровием она подтягивала добычу под удар топора. Лишь рука на загривке тряслась от нетерпения, выдавая истинные желания. Жабе хотелось скорее покончить с упрямой жертвой — и приступить к трапезе.
В каких глубинах нашел Янтарный грот свою защитницу? Как разбудил едва живое существо? Насквозь промерзшей ледышкой жаба дремала на берегу подземной реки в ожидании тепла. И вот — восстала к изменениям, присвоив заодно часть неудачливого погромщика. Вульм представил, как жаба встречает следующего гостя. Две руки маячат над холкой: в одной — топор, в другой — Свиное Шило… Паника рухнула девятым валом. Он зарычал, уперся в пол здоровой ногой. Сапог скользил, зацепиться не удавалось. Стараясь вырваться, Вульм трепыхался рыбешкой на крючке. Тварь подалась вперед, распахивая пасть пошире — и жертва ринулась навстречу мерзкому отродью. Факел ткнулся в язык, натянувшийся струной; крепко прижал его к янтарю. Смрад паленой плоти наполнил воздух. Меч Вульма уподобился молнии. За его движениями трудно было уследить. Брызнула черная кровь. Шлепнулась на пол отрубленная рука, продолжая сжимать бесполезный топор. Лопнул, взорвавшись фонтаном желто-зеленой жижи, правый глаз чудовища. На шее жабы, как по волшебству, возник глубокий разрез. Отсечены, посыпались щупальца «воротника»…
Хрипя, Вульм откатился прочь. С заметным усилием поднялся, держась за ближайший сталагмит. Нога-предательница, как ни странно, решила еще послужить. Лишь время от времени подламывалась в колене. Тварь, искалеченная Свиным Шилом, была еще жива. Она дрожала всем телом, но рана на шее затягивалась, смыкая края. На месте вытекшего глаза вспучивался новый — мелкий, мутный. Из культяпки, украшавшей загривок, с шипением ползли черно-багровые отростки, похожие на слепых змей. Разевали влажные пасти, усаженные рядами острых зубов. Лишь самоубийца усомнился бы, что их укус — смертелен.
— Сталь начинает, — услышал Вульм. — Огонь завершает.
Свечение грота померкло в сиянии ослепительно-белого пламени. Жаба окуталась коконом маленькой преисподней. Почти сразу кокон погас. В луже расплавленного янтаря дымилась груда обугленных костей.
— Ты первым лезешь под удар, — усмехнулся Симон. — И вынуждаешь меня подводить итоги…
Маг стоял на коленях. Левой рукой он пытался удержать правую, тянувшую старца к земле. Это отнимало у Остихароса последние силы.
Вульм оскалился по-волчьи:
— Сегодня все было иначе. Верно, Симон?
— Верно, — кивнул маг.
— Надеюсь, в следующий раз я завершу дело сам.
— Я надеюсь не дожить до следующего раза.
За их спинами раздалось рычание, похожее на стон. С прытью, несвойственной измученным старикам, Симон с Вульмом обернулись. И увидели, как исказилось лицо Циклопа, налившись дурной кровью. На шее сына Черной Вдовы вздулись мышцы. Пальцы вцепились в повязку из кожи, сорвали ее со лба. Жилы, оплетающие Око Митры — если камень во лбу Циклопа был Оком Митры — пульсировали, словно в агонии.
«Третий глаз» был черней угля.
В городе метель улеглась к полуночи.
Небо прояснилось. В искрящейся купели плавал челн месяца. Свет, исходящий от него, походил на снег: мягкое, пушистое серебро. Ветки дубов и кленов пытались ухватить хоть горсточку, промахивались и стряхивали наземь снег подлинный, дарованный вьюгой. Так бывает: погнавшись за барышом, теряешь последнее. Поземка змеилась от сугроба к сугробу. Черный кот вывернулся из-за ограды кладбища, махнул лапой, ловя невесть что — и сгинул в тенях. Кота спугнули люди. Двое тащили третьего, бранясь вполголоса.
— Долго еще?
— Рядом… считай, пришли…
— Плечо ломит! А на вид — перышко…
— Дохляки всегда тяжелые…
И впрямь, при ближайшем рассмотрении делалось ясно: третий — не жилец. Двое волокли его, как груду тряпья, закинув руки покойника себе на плечи. Из-под дерюги, в которую было замотано тело, высовывались ноги — босые, с изящными щиколотками. Мелкие ступни, синие от мороза — или от трупного окоченения — скользили по снегу, оставляя извилистый след. Поблескивали ногти, крашеные хной. Стража, окажись она ночью близ кладбища, наверняка заинтересовалась бы такой странной компанией. Но стражники храпели в караулке, а кто не спал, тот радовал брюхо горячим пивом.
— Вон, видишь? Дом Вазака…
— А башня? У колдунов — башни…
— Ну ты и пень! Весь Тер-Тесет знает: у Вазака нет башни…
— Я не здешний… осенью приехал…
— У Вазака башня наизнанку…
— Ври больше!
— Точно говорю! Подземная, аж до пекла…
Дом, на который указал знаток чародейской архитектуры, напоминал пряничный домик из сказки. Такому стоять бы в глухом лесу, подманивая заблудившихся ребятишек лакомствами: медовыми ставенками и дверными ручками из марципана. Даже зимней ночью дом радовал глаз. Красный кирпич с вставками из белого тесовика, двускатная крыша обложена глянцево-сиреневой черепицей; треугольник фронтона над стрельчатыми окнами. Пилястры, гротески, завитки… Впрочем, трупоносы оказались глухи к голосу красоты. А может, знали, чем заканчиваются чудеса пряничных домиков. Сбросив труп на крыльцо, они трижды стукнули в дверь молотком, висящим на медной цепочке.
Дверь открылась сразу.
— Молодая? — спросил толстый Вазак, стоя на пороге.
Он не спешил впускать поздних гостей.
— Семнадцать лет, — ответил местный носильщик. — Самый сок.
— Любовники?
— Трое. Первый взял ее силой.
— Это хорошо. Час смерти?
— Вечером. На закате.
— Кто ее убил?
— Третий любовник.
Приезжий носильщик подбоченился. Крутанул ус, намекая: о ком речь.
— Нож? Я велел, чтоб без крови…
— Удавка, — буркнул приезжий. — Обижаешь, некромант…
— Имя покойницы?
— На кой тебе имя? Куцый Хряп не велел насчет имени…
— И то верно, — согласился Вазак. — Зачем мне знать имя Терезы Вильфро? Для эпитафии? Так ей не лежать в честной могиле. Вносите, олухи. Да не забудьте ноги вытереть! Наследите мне…
В доме царила невозможная, противоестественная чистота. Один вид прихожей заставил бы самую аккуратную хозяйку Тер-Тесета повеситься от зависти. Гости долго топтались на веревочном коврике у двери, вскинув покойницу-Терезу повыше — чтоб ноги не касались пола. Затем, понимая, что коврик не спасет, разулись. Это оказалось делом сложным. Приезжему пришлось держать тело на руках, пока местный, сев на задницу, стаскивал сапоги. Позже трупоносы поменялись ролями. Кислый запах обмоток заставил Вазака сморщить нос. Вид ублюдков Куцего Хряпа оскорблял толстяка, но ему мало улыбалась перспектива тащить Терезу самому.
— Вниз, — велел он. — Вот дверь. За ней — лестница…
— В пекло не пойду, — заявил местный. — Так не подряжались.
— Все там будем, — философски заметил Вазак.
И успокоил:
— Неси, а то кровь выпью…
Они спустились неглубоко. По прикидкам местного, считавшего ступеньки вслух — этажа на два. Здесь располагалась зала, круглая как монета. Стены ее драпировались черно-багровыми портьерами с бахромой по нижнему краю. Бахрома неприятно шевелилась, словно от сквозняка. Мебели в зале не было. Дощатый, нарочито грубый пол в центре украшала трехлучевая звезда. В семи канделябрах горели свечи: дешевые, сальные. Как ни странно, свечи не коптили.
— Разденьте ее, — приказал Вазак.
— Уже, — обиделся местный. — Чтоб мы без тебя делали…
Под дерюгой женщина была голой. Приезжий ногой пнул твердую, как камень, Терезу Вильфро в живот, в грудь. «Хороша! — читалось на его лице, красивом, но испорченном страстями. — Уж я-то знаю…» Так купец расхваливает товар, надеясь на повышение цены. Дураку не повезло: сверкнув глазами, Вазак сдвинул брови на переносице. Стало ясно: еще один пинок, и кое-кто пойдет по лестнице все ниже и ниже, прямиком в ад.
— Уложите ее на звезду.
— Ага…
— Ноги раздвиньте. Руки сведите над головой…
— Закоченела вся…
— Ноги по лучам. Руки стрелой по третьему лучу…
— Мерзлая, говорю!
Вазак плюнул в ладонь — и стряхнул слюну на покойницу. На его пальце вспыхнул черно-багровый гранат, оправленный в золото. Цветом драгоценность была схожа с портьерами. Носильщики охнули: покойница сделалась мягкой, податливой. Заговори она сейчас со своим убийцей — у того разорвалось бы сердце. Но Тереза молчала, и ее легко удалось расположить на звезде нужным образом.
— Вон отсюда, — бросил Вазак. — Дорогу найдете сами.
— А деньги? — заикнулся приезжий.
— Возьмешь у Куцего. Я с ним рассчитался сполна.
— Дверь… запереть бы!..
— Просто захлопните. Убирайтесь!
Выждав время, достаточное, чтобы носильщики убрались из дома босыми, прихватив сапоги с собой, Вазак присел на корточки между женских ног. С минуту разглядывал лоно, опушенное рыжим волосом. Положил ладонь на курчавый лобок — и задергался, затрясся, как больной лихорадкой. Гранат в перстне пылал адским пламенем.
— О, Талел! Зову тебя…
Дрожь передалась покойнице. Пальцы Вазака сжимались, скребли когтями. Казалось, толстяк ласкает мертвую, желая добиться взаимности чувств. Звезда под Терезой засветилась тусклым, мерцающим огнем. Ритм мерцания совпадал с дрожью тела убитой и ознобом мага.
— О, Талел! Талел Черный…
Покойница открыла глаза: чистый белок без зрачка.
— …зову тебя…
— Хватит, — велела мертвая низким, мужским голосом.
— …Талел, мастер мой…
— Хватит, говорю. Я здесь. Убери руку, глупец!
Вазак отдернул руку, словно от костра. Покойница села, трогая себя: грудь, плечи, лицо. Мутная белизна взгляда стала радужной. Полные губы налились кровью: не рот, спелые вишни. Толстяк молчал, боясь помешать Талелу изучать душу той, в чье тело вселился жрец Сета. Этот способ связи Черный сам предложил ученику. Пока маги разговаривали, Талел наслаждался пикантными воспоминаниями жертв, переживая их во всей полноте.
— Вранье, — наконец сказал Талел. — Любовников — двое. Дрянь, неумехи. Силой ее не брали. Жаль… Душили скверно, она мало запомнила. Спроси меня: гневаюсь ли я?
— Гневаешься ли ты на меня, о Талел?
— Нет. Зачем ты звал меня, Вазак?
— Амброз Держидерево брал меня к башне Красотки…
Запинаясь, Вазак пересказал историю похода на могилу Инес ди Сальваре. Драка в «Лысом осле», найм старого проходимца… Понять, слушает ли его Талел, было невозможно. Покойница сидела без движения, опустив руки на бедра. Когда толстяк замолчал, радуга в глазах Терезы на миг погасла.
— Я понял, — без выражения сказал Талел. — Ты хочешь о чем-то спросить меня?
— Да, мастер! Амброз знал заранее, что я свяжусь с тобой…
— Амброз хитер. Будь с ним осторожен.
— Но почему? Почему Амброз хотел, чтобы я предал его?
— Амброз хитер, а ты глуп. Сам того не ведая, ты передал мне целое послание от Амброза Держидерево.
— Я глуп, мастер! Посвяти и меня в послание Амброза…
Свечи, моргнув, погасли. В зале воцарилась тьма. Ее озарял лишь гранат в перстне Вазака — и млечный огонь в глазницах покойницы.
— Амброз говорит: Красотка умерла чудовищем и была похоронена сразу после визита Симона Остихароса. Возможно, на ней ставили опыты. Возможно, ее убили. Виновны ли в этом Симон Пламенный и служка Циклоп? Я допускаю это, говорит Амброз.
— О, Талел!
— Амброз говорит: Симон Остихарос и служка Циклоп интересуются Янтарным гротом. Я тоже интересуюсь им, говорит Амброз. Но мой интерес — открытый. Они же действуют тайно от собратьев по Высокому Искусству. Хотят ли они возвыситься над остальными? Я допускаю это, говорит Амброз.
— О, Талел!
— Амброз говорит: Янтарный грот — пристанище магии, неведомой нам. Сивиллы не управляли ею. Но сивиллы пользовались возможностями грота. Они знали: как. И знали, что случится потом. Обычные женщины творили чудеса. Такое может повториться, и не раз. Сегодня — вещуньи, завтра — кухарки. Опасно ли это для нас, адептов Высокого Искусства? Я допускаю это, говорит Амброз.
— О-о, Талел…
— И наконец, говорит Амброз, я честен со всеми сторонами дела. Разрешив соглядатаю не прятаться от Симона, я показываю Пламенному свой интерес. Так же ясно, как показываю его Талелу Черному. Я подозреваю тебя, говорит Амброз Симону, в намерении узурпировать тайну Янтарного грота. Я подозреваю тебя в убийстве Красотки. Но я же и даю тебе возможность оправдаться. Захочешь ли ты оправдываться? Я допускаю это, говорит Амброз.
— О-о…
— А теперь уходи. Позже предашь тело костру…
Шаги. Тихий шорох: за Вазаком закрылась дверь.
Стон наслаждения.
Тишина.
Янтарный грот сиял люстрой о тысяче свечей. Внутри люстры билась мошка по прозвищу Циклоп. Звон хрусталя нарастал в ушах, грозя глухотой. Вибрация пронизывала Циклопа насквозь. Казалось, звенит не грот, а он сам: кости и связки, хрящи и мышцы. Руки из последних сил сжимали голову, пытаясь унять болезненную дрожь. Циклоп зажмурился, спасая глаза от бешеного сияния, и увидел вплавленные — в янтарь? в мозг? — знаки.
Рисунки Ушедших.
Красотка собирала их. Щедро платила рисовальщикам за снятые копии. В башне Инес в изобилии водились свитки и фолианты, и даже гобелены с изображениями такого рода. Одноглазые холмы; символы, чей смысл утрачен; твари, похожие на плод гения безумного живописца. Красотка была уверена: эти рисунки — упрощенное письмо Ушедших, его безопасная разновидность, которая не сводит людей с ума.
А значит, письмена можно разгадать.
Увы, в разгадке она не преуспела. Циклоп же сомневался и в безопасности древних знаков. Они пылали перед его взором, смеясь над плотно зажмуренными глазами. «Я вижу их Оком Митры!» — понял Циклоп. Знаки были клавишами вселенской «гидры», водяного органа Мироздания. Только вместо воды в «гидру» залили жидкий янтарь. При нажатии знаки вспыхивали ярче солнца — и медленно, с неохотой тускнели. Тысяча голосов сплеталась в пространство без начала и конца, во время без конца и начала. Волны густого меда принимали в себя чужеродные струи кармина и смолы, охры и киновари. Море умоляло Циклопа об очищении. Он прозревал суть мольбы каким-то новым, загадочным чувством, о котором раньше и не подозревал.
«Почему я?!» — кричал Циклоп, захлебываясь в янтаре.
Ты, шептали волны.
«Я не знаю, как! Я…»
Знаешь, шептали волны. Ласкали кожу гладкостью и светом, пробирались в душу звуком и вибрацией; дурманили рассудок запахами горького миндаля и жженого сахара. Знаешь, можешь. Исправь. Настрой заново…
«Настроить?!»
Да…
Циклоп слышал диссонансы в музыке сфер. Они резали слух, оскорбляли обоняние, вызывали рвотные спазмы. Наждаком они обдирали кожу, комками грязи плавали в чистоте янтаря. Комки то и дело обретали форму человекоподобных тварей: клыки и рога, чешуя и перья, шипы и шерсть, жвалы и клюв, клешни и хвост скорпиона…
Защити. Помоги.
«Грот пытается создать Защитника! — задыхаясь, Циклоп нырнул в жидкий янтарь с головой. — Из тел погромщиков, из жаб и ящериц, впавших в зимнюю спячку, из нетопырей и змей, скорпионов и полипед… Иштар, спаси! Он переделает меня, превратит в чудовище…»
Чудовища были добры к тебе, возразил грот.
«Замолчи!»
Верни. Как было. Пусть будет.
Знаки надвинулись, обступили. Опутали ворсистыми нитями прошлого, памятью желтого камня, хранившей в себе бесконечную череду изменений и превращений. Наследие давно минувших эпох проросло в мерцающую радугу будущего, сплелось в единый кокон бытия. Сознание Циклопа мутилось, бессильно вынести груз, не предназначенный для человека.
«Хватит! Прекрати немедленно!»
Выполняю.
За миг до того, как упала тьма, Циклопу послышался вздох облегчения.
Пол грота качнулся палубой корабля, угодившего в шторм. Вульм едва устоял. Визгливым, дрожащим от испуга голосом закричал Натан. Пока Вульм дрался с жабой, мальчишка со страху забился в какую-то щель. Теперь по возгласу удалось определить, где он прячется. Медово-желтую гладь коверкала рябь, поверхность камня сделалась шершавой. Пещеру бил озноб. Дрожали, как в лихорадке, копья сталактитов, тряслись стены, пол ходил ходуном. Из недр горы катился глухой рокот. Янтарь мерцал гнилостным, болотным огнем. Знаки на стенах вспыхивали и гасли.
Вульм опомнился первым:
— Бежим отсюда! Сейчас все рухнет!
Циклоп не двинулся с места. Стоял, уставясь в одну точку — живой сталагмит. Лишь сеть вздувшихся жил на лбу, уходя к вискам, дико пульсировала в такт мерцанию стен. Вросшее в плоть Око Митры претерпевало странные метаморфозы. Уголь-антрацит стал радужным опалом. И череда изменений: вспышка изумруда, кровавый отблеск граната, пейзажная яшма, пористый известняк, друза аметиста, черно-желтые полосы «тигровика»…
— Циклоп!
За спиной Вульма что-то упало с громким стуком. Вульм обернулся. Симон Остихарос боком, по-крабьи распластался на полу. Правая рука мага глубоко впечаталась в пол. Встать старец даже не пытался.
— Симон! Надо уходить.
— Уходите. Я остаюсь.
— Даргат тебя раздери! Вставай!
— И рад бы…
Симон хотел развести руками, но взмахнул только левой. Правая осталась лежать без движения, словно брус гранита. Пальцы скрючило в страшноватое подобье кукиша. Линии жизни на ладони походили на глубокие трещины.
— Эй, Натан! — приказал Вульм. — Тащи Циклопа наружу! Живо!
А сам, хромая, направился к Симону:
— Обопрись на меня.
Мальчишка выбрался из убежища. Ковыляя, приблизился к Циклопу — так, будто шел на эшафот, под топор палача. Голову изменник втянул в плечи, ожидая, что его вот-вот пришибет рухнувшим сталактитом. Робко потянул Циклопа за рукав:
— Господин Циклоп! Ну, пожалуйста…
Циклоп глядел в неведомые дали, мало заботясь о собственной шкуре. Око Митры из дымчатого халцедона превратилось в бурый железняк.
— Прошу вас…
Юный изменник крепче ухватил Циклопа, потащил за собой к выходу. Подчиняясь грубой силе, тот сделал один безвольный шаг, другой. Споткнулся, чудом не упав. Мальчишка плакал и тащил. Выведет, уверился Вульм. Наклонившись, он взялся за руку Симона, твердую и шершавую — и услышал, как хрустит его спина. Предостерегая, заныли мышцы и связки. Еще одно усилие, и он ляжет рядом с Остихаросом. Проклятье! Такие руки на телегах возить…
— Уходи, — повторил маг.
— Хватит! — вдруг заорал Циклоп. — Прекрати немедленно!
Вопль раскатился под сводами, и грот замер.
Исчезла качка пола. Угомонилась дрожь стен. Смолк зловещий рокот в глубинах горы. Янтарь перестал мерцать. Он горел холодно, ровно, не оставляя места для теней. Так плыла бы луна в черном небе ада. Окунувшись в жутковатый, равнодушный к живому свет, люди сделались похожи на призраков. Время шло, и пол опять пришел в движение. Мириады змей-невидимок ползли, текли, струились. Янтарь уходил из-под ног. Вульм схватился за стену, до крови ободрал ладонь о черный базальт, вдруг обнажившийся там, где раньше была темно-желтая корка, и все-таки упал. Симону падать было некуда — маг и так валялся кулем тряпья. Устоял только Циклоп: каким чудом — бог весть. Лежа на спине, Вульм видел, как взбесившийся янтарь стягивается в одно место. Над головой Циклопа из потолка с противоестественной быстротой вырастал исполин-сталактит. Он грозил рухнуть, погрести под собой сына Черной Вдовы — а заодно и мальчишку-изменника, в ужасе скорчившегося рядом. Сталактит переливался всеми оттенками свежего меда — липа, акация, донник, гречиха. Тьма обкусывала грот по краям; еще чуть-чуть, и мрак сожрет пространство без остатка. В зыбком свечении сталактита Вульм заприметил свой погасший факел — и пополз к нему, боясь встать во весь рост. Бежать он не пытался, положившись на судьбу.
«Дряхлею, — пальцы нащупали древко. В груди клокотал хохот, плохо совместимый со здравым смыслом. — В былые годы… О, меня бы тут уже и след простыл!»
Остатки янтаря втянулись в сталактит, похожий на фаллос великана. Свет превратился в кровь, запекся, делаясь черно-багровым. В недрах сталактита родилась золотистая искра. Пробила путь наружу, скользнула вниз, превращаясь в сверкающую каплю…
Свет погас.
Сдавленный всхлип — это мальчишка. Хриплое дыхание — это маг. Где-то мерно капает вода. Вульм подождал еще с минуту. Чиркнул кресалом: раз, другой. Трут, умница, загорелся без проволочек. От него удалось поджечь факел. Встав на ноги, Вульм осмотрелся. Все замерли там, где были. Циклоп очухался: моргал, крутил затекшей шеей. Сталактит над его головой почернел, усох, сделавшись втрое меньше. Грот был мертв: ни отблеска, ни отражения. Янтарь исчез до последней крупинки. Вульм сощурился и понял, что ошибся. Поодаль сверкнул комочек живого, теплого огня. В углублении, похожем на гнездо, лежало янтарное яйцо — размером чуть больше перепелиного. Возле гнезда, стуча зубами от страха, сидел мальчишка-изменник. Плохо понимая, что делает, он протянул к яйцу оцарапанную руку. Из ссадин на ладони сочилась кровь…
— Не сметь!
Все произошло в миг единый. Страшный рык Циклопа, рука Натана над яйцом; желтые нити, прорастающие навстречу… Обломок базальта ударил мальчишку по запястью. Натан с воплем отдернул руку. Дрожа от разочарования, нити втянулись в яйцо. Свечение мигнуло и погасло.
— За что?! — в голосе Натана плескалась обида.
Циклоп долго не отвечал.
— Хватит нам одного Циклопа, — наконец сказал он.
Все ждали продолжения, но Циклоп умолк. Подошел к яйцу, ухватил двумя пальцами; поднес к лицу, разглядывая. Вульм с факелом придвинулся ближе. Но не слишком, чтобы Циклоп опять не стал швыряться камнями.
— Ты тоже не трогай, — предупредил Циклоп. В центре его лба сиял голубой топаз. — Позже вставим в оправу. Золото, наверное. А может, серебро. Как думаешь?
— Зачем? — глупо спросил Вульм.
— Металл предохраняет от врастания. Так полагала Красотка, а я ей верю…
Циклоп порылся в сумке, извлек запасную повязку из кожи, тщательно, в три слоя, обмотал янтарное яйцо — и спрятал за пазуху.
— Что ж ты…
В голосе Циклопа сквозила укоризна. Так сердобольный отец мог бы говорить с сыном, скрывшим от семьи рану на руке. В итоге рана загноилась, промыванием и перевязкой теперь не обойдешься. Надо спешить к лекарю, и то неизвестно, поможет ли.
— Что ж ты сразу не сказал?
Симон Остихарос, маг из Равии, был старше Циклопа. Трудно сказать, насколько. Вернее, во сколько раз. Оправдываться или браниться он счел ниже своего достоинства. Угрюмо промолчал, и все. Циклоп в задумчивости поскреб лоб над Оком Митры. Достал из сумки еще одну кожаную повязку, повертел в пальцах, но обматывать голову раздумал.
— Здесь я не смогу. Камень скверный. Нам бы в башню…
Маг смотрел в стену. Казалось, он намерен прожечь ее взглядом, открыв короткую дорогу из грота в башню Красотки. Тот, кто близко знал Остихароса Пламенного в молодости, ни на миг не усомнился бы: он на это способен. Даже с окаменевшей рукой. Но сверстники Симона в большинстве покинули мир живых, и забрали уверенность с собой.
— Тяжелая, — вздохнул Вульм. — Не поднять.
— Ты пробовал?
— Чуть спину не порвал…
— Может, вдвоем?
— И упряжку волов в придачу…
Натан слушал их, виновато переминаясь с ноги на ногу. Краснел, шмыгал носом, утирал пот со лба. Все мерещилось: страх, ужас, и он — трусливый комочек в углу. Такой не побежит за своим сыном в горящий госпиталь. Не встанет один против толпы. Такому тюки ворочать, и то за счастье…
— Взгромоздим на пони…
— Сломаешь бедняге спину.
— Ладно тебе…
— Ручища весом с Тугодума будет. Переть дуру по снежной целине…
Натан шагнул вперед. Присел рядом с Симоном на корточки, примерился. Вспомнил, что надо бы спросить разрешения, но вместо этого ухватил магову
Янтарь бы, может, и не выдержал.
Базальт держал.
Лицо парня изменилось. Сделалось жестким, сосредоточенным. Слегка вывернулись губы и ноздри, словно их выдавило наружу непомерное внутреннее напряжение. Под шапкой зашевелились волосы. Лоб блестел крупными каплями пота. Натан встал рывком, толкнув ношу животом и грудью — «Ничего не поднимать руками!» — и выпрямив правую ногу. Вместе с ним поднялся старый маг, придерживаясь здоровой рукой за стену. Изменник чуть согнул колени, ловя баланс, по-взрослому крякнул от натуги, и тут опомнились Циклоп с Вульмом. Подскочили, взялись помогать. Один подставил плечо, другой ухватился ближе к подмышке Симона. Пользуясь мигом передышки, Натан от груди толкнул груз вверх. Тулуп парня треснул по шву, не в силах сдержать напор мышц. Изменник набычился, ловко пригнув голову — и ноша легла ему на плечи, заметно придавив к полу.
— Идем, — сказал Натан.
И сделал шаг к выходу.
Старый маг отлепился от стены, пошел рядом. Можно было подумать, что парень тащит поклажу, не имеющую отношения к Симону Остихаросу. Просто по досадному стечению обстоятельств маг привязан к обузе, которую Натан взвалил на плечи, и не может с ней расстаться. Хочешь, не хочешь, а надо идти бок о бок.
— Ну, ты даешь! — присвистнул Вульм. Он думал, что давно разучился удивляться. — Говоришь, грузчиком хотел стать?
— Ага! — счастливо выдохнул Натан.
Его шаги эхом отдавались под сводами пещеры. Тяжесть, лежащая на плечах, вбивала ноги парня в пол, как сваи. Будь под ногами песок — словно в сказке, по колено ушел бы в землю.
— Повезло тебе, Симон, — Вульм обогнал мага, освещая факелом дорогу. — Что б мы делали, если б он лютнистом решил стать? Или скороходом?
Маг с раздражением зыркнул на Вульма, но промолчал. Циклоп тоже молчал, пристально разглядывая парня: сбоку, со спины, заходя вперед. От такого внимания Натан ежился и ускорял шаг.
Снаружи донеслось ржание Тугодума.
— Может, все-таки на пони уложим? — вслух подумал Циклоп.
— Я ж говорил, — начал было Вульм. — Тяжело очень…
Но изменник перебил его:
— Я донесу! Я, сколько надо…
— Молчи, — велел Циклоп. — Силы береги.
При виде Симона пони шарахнулся прочь. Порвись веревка — удрал бы через мост, только б его и видели! Вульм насилу успокоил перепуганное животное. Буран кончился, морозный воздух был прозрачен до звона. Мир сделался виден на многие лиги окрест. Землю, сколько хватало глаз, укрыл белый саван, вылизанный тысячей языков ветра. Лишь чернели обрывы крутых утесов. Близился вечер. Снег исчертили лиловые тени. Небо, едва успев просветлеть, наливалось сумраком. Факел Вульм погасил и сунул за пояс. Пока они доберутся до башни — стемнеет. Прихрамывая, он вел пони в поводу. Тугодум нервничал: фыркал, косился на изменника с магом, бредущих сзади, норовил ускорить шаг.
Циклоп замыкал шествие. Посох Остихароса он нес на плече, не решаясь на него опираться.
За мостом Вульм без колебаний взобрался на спину Тугодуму, справедливо решив, что к каменной руке пони не приспособишь, а Циклоп обойдется: молодой, ноги здоровые. Колено давало о себе знать. Хорошо еще, что тварь рывком языка вправила на место какую-то мелкую косточку. Как говорится, клин клином. Через каждые триста-четыреста шагов Вульм придерживал Тугодума, поджидая спутников. Те шли медленно, да и Натану время от времени требовалась передышка. Вульм спешивался, по-волчьи нюхал воздух, вглядывался в сумерки. Ему мерещилось чье-то незримое присутствие. Но кто бы ни был тайный соглядатай, подступающая ночь была на его стороне.
— Надо идти, — говорил Натан, догнав Вульма.
И Вульм кивал: надо, так надо.
Снег. Боль.
Надо идти.
Куда? Зачем?!
…надо.
Эльза заворочалась. Медленно, как во сне, поднялась рука. Пальцы тронули щеку; отдернулись. Женщина застонала. Лицо обожгло огнем. Присыпанная снегом, окоченевшая от мороза кожа просыпалась, возвращая чувствительность. Левая щека и скула были содраны до живого мяса. К счастью, на холоде кровь быстро превратилась в ледяную корку. Телу Эльзы, можно сказать, повезло. Груда теплых одежек, надетых одна поверх другой, спасла сивиллу. Да и упала она не в ущелье, после чего не выжил бы никто, а к подножию утеса, в рыхлый сугроб, с высоты в десять локтей. Рассудку повезло меньше. Удар и последовавший за ним обморок вышибли из сивиллы последние капли соображения. Она не помнила своего имени. Не знала, где находится, и что здесь делает. В беспамятстве крылась сомнительная милость богов. Погром, гибель сестер и разорение обители…
Ужас последних дней сгинул в туманной мгле.
Зверь, которого раньше звали Эльзой, встал на четвереньки. Ткнулся лбом в шапку, валявшуюся рядом. С упрямством, достойным осла, тыкался до тех пор, пока шапка не нахлобучилась по самые брови. Зверь сел на пятки, сгорбился. Взгляд без цели шарил перед собой. Жалкие остатки памяти требовали янтаря. Так пустой желудок требует насыщения. Нет, янтаря не было. Логово, где раньше царил всемогущий мед, превратилось в черную дыру. Желток, дарующий новую жизнь, вытек из скорлупы.
Задрав голову к небу, зверь завыл.
Эхо откликнулось волчьей стаей.
Наверху ждало логово. Это сохранилось в мозгу: логово, тепло, безопасность. Добрый дракон, под которым так славно присесть на корточки. Кубло, где сладко спится. Снежные мухи в вышине. Даже в безрассудном состоянии Эльза сумела бы вскарабкаться в спасительную пещеру — или упасть во второй раз, сломав шею. Но янтарь… Оборвав вой, она принюхалась. В морозном воздухе пела тонкая янтарная нотка. Текла прочь, грозя оборваться в любой миг. Вскочив на ноги, Эльза закричала от боли в измученном теле. В поясницу воткнули раскаленный штырь. Левую сторону лица жгли факелом. Ложись, приказывала боль. Ляг и сдохни. Иди, велел янтарь. Иди и отыщи меня.
Он победил.
Спотыкаясь, тряся головой, Эльза двинулась по следу. Прочь от скал, и дальше — мимо пепелища, вид которого не пробудил в женщине и толики чувств, к Тер-Тесету, чьи стены маячили в отдалении. Янтарь вел ее, обещая удачную охоту. И впрямь, сбылось. К городским воротам она выбрела, когда ветер сыпанул на очистившееся небо целые пригоршни звезд. Мощные, окованные металлом створки уже заперли на засов, но калитка в стене чудом осталась открытой. У лестницы, ведущей на дозорную галерею, двое усачей-караульщиков, хохоча, лапали пьяную шлюху. Под облезлой шубой, скроенной тыщу лет назад, девка была голой. От всей троицы валил пар, густо пахнущий вином; от шлюхи — пуще всего. Занятые делом, стражи и не подумали задержать полоумную нищенку. Шлюха, правда, завопила: «Эй! Подруга…», но смачный поцелуй залепил ей рот.
Мелким, утиным шажком, оскальзываясь на ледяных «катанках», Эльза продолжила путь. Подмерзшая распутица, дубовый настил; булыжник мостовой. Бродячие собаки шли за ней по пятам. Не трогали, просто брели, поджав хвосты. Красильный квартал, где даже зимой царила оглушительная вонь. Трущобы, где жизнь стоила грош. Узкие, как ножны, переулки. Дома с балкончиками, со стрельчатыми окнами в ряд. Нанизанная на янтарную нить, бусинка катилась вперед. Никто не польстился на ее тулуп, и на ее тело, спрятанное под ворохом одежд. Лишь заезжий конокрад вышел из харчевни, желая помочиться, крикнул: «Эй! По-быстрячку, да? У костра?» — и фыркнул, увидев ободранную щеку женщины.
Уродка, подумал конокрад. Больная.
Ну ее к бесу.
С утра оконный проем подернулся тончайшими кружевами инея. Лучи солнца, проникая в кабинет сквозь эти витражи природы, сияли зеленью и пурпуром, золотом и лазурью. На гобеленах, украшавших стены, играл карамельный глянец, превращая восход в праздник. Ни рам, ни стекол в окнах не было. На чем держалась изморозь, оставалось загадкой. На заклятии Газаль-руза? А может, иней — всего лишь иллюзия? Побочный эффект заклятия, видимый лишь при особом освещении?
Старцу, лежавшему на полу, сейчас было не до красоты мира, и уж тем более не до секретов Газаль-руза. Старец был занят сверх меры. Он застыл без движения, на боку, плотно смежив веки, но никто не заподозрил бы в нем спящего. Настолько сосредоточенным было его лицо, такое напряжение всех сил, душевных и физических, читалось на нем, что делалось ясно: человек этот стоит у последнего предела. Лишь стальная воля не дает магу рухнуть в бездну, откуда нет возврата.
Симон Остихарос плавил в себе камень. Не давал сгуститься и затвердеть, воздвигал на пути огненные барьеры. Превращал камень в лаву, подобную той, что клокочет в жерле вулкана, грозя извергнуться наружу — и сжечь округу дотла. Симон сам себе представлялся живым вулканом; пока еще живым, потому что битву с камнем он проигрывал. Кисель магмы, несмотря на сопротивление мага, схватывался и застывал. Окаменение добралось до плеча, грозя в любую минуту перекинуться на грудь. В жилах старца оставалась еще толика огня, но раскалять сердечную «печь» еще сильнее Симон опасался. Так и впрямь можно превратиться в вулкан, испепелив собственное тело — а заодно и все вокруг. В кабинете витал запах паленой шерсти: на миг Остихарос забылся, и язык огня вырвался из оков. Шерстяное одеяло сразу занялось. Хорошо, рядом случился Вульм, а на столе нашелся кувшин с водой.
Иначе гореть бы башне синим пламенем…
Волны болезненного жара прокатывались от пяток до макушки. Бились в берега плоти — и отступали, встречаясь с новыми волнами, вскипая и закручиваясь пылающими водоворотами. Симона сотрясала не дрожь — тяжкая зыбь. В сравнении с ней самый жестокий приступ лихорадки показался бы легким недомоганием. Отчаянно ныли кости. Еще чуть-чуть, и они превратятся в мелкое крошево. Хуже всего было то, что эхо зыби плескалось в сознании Симона Остихароса. К мукам телесным старый маг давно притерпелся. Куда труднее было укрощать бурю чуждых эмоций, нечеловеческих страстей, что старалась захлестнуть разум. Лед ненависти, орлиный клекот ярости, яд вожделения — в адском наслаждении, в зловещем восторге гибели хотелось раствориться без остатка. Демоническая сущность Шебуба восставала из глубин Предвечного Мрака, желая завладеть врагом, который однажды сумел вышвырнуть демона прочь из тварного мира.
На лоб легла жесткая ладонь.
— Держись, Симон. Умоляю, держись…
Чтобы поднять веки, потребовалось титаническое усилие. Над Симоном склонился Циклоп, с тревогой вглядываясь в лицо мага. Повязка больше не скрывала Око Митры, оплетенное жилами. Метаморфозы остались в прошлом. Сейчас во лбу Циклопа опять сиял рубин величиной с орех — как два десятка лет назад сиял он в подземельях Шаннурана. Багровый отблеск рубина тонул во взгляде старого мага. В глазах Симона плескалась не яростно-голубая бирюза небес — темная, почти фиолетовая синева ляпис-лазури, испещренная прожилками трещин. Сына Черной Вдовы пробрал озноб, но он не подал виду.
Запекшиеся губы мага дрогнули:
— Поторопись. Я едва пережил эту ночь.
— Да, Симон. Сейчас принесут все, что нужно…
«Эта ночь, — подумал Циклоп. — Бедняга утратил счет часам…» Он не стал говорить старцу, сколько времени прошло на самом деле. Просто вспомнил, как они в темноте ввалились в башню, мальчишка сгрузил Симона на одеяло, брошенное в спешке на пол кабинета, и без сил рухнул в углу… С того момента минули ночь, день и еще одна ночь. Все это время Циклоп безбожно проспал. Пил сон, как пьет воду умирающий от жажды; заново собирался с силами после Янтарного грота. Знал: силы ему понадобятся.
Все, какие есть.
— Вульм! Натан! Идите сюда…
Симон молча наблюдал, как вокруг него кипит работа. Он видел это не в первый раз — и всякий раз удивлялся. Хотя, казалось бы, за свой долгий век должен был обрести бесстрастие. С точки зрения мага, действия Циклопа являли собой идеал бессмыслицы. Разве что раньше Циклопу приходилось все делать самому, а теперь у него появились помощники, которыми сын Черной Вдовы командовал без церемоний. Под его руководством Вульм и Натан муравьями сновали по башне, волоча в кабинет барахло со всех этажей. Сам Циклоп тоже без дела не сидел: расставлял принесенное в одному ему ведомом порядке. Статуэтку Иштар Крылатой, высеченную из снежно-белого йоханамейтского мрамора — на каминную полку. По центру? Циклоп отстранился, склонил голову набок, оценивая, и сдвинул Иштар на два пальца левее. Рядом на полке воздвиглись: всадник, припавший к шее коня (норхольмский обсидиан), миниатюрный обелиск (темно-зеленый, с золотыми искорками, авантюрин), кристалл горного хрусталя на серебряной подставке…
Если бы только полка!
Кабинет заполонили: бюст неизвестного героя (мрамор, полировка), две вазы (нефрит), друза кристаллов кварца, бесформенный обломок (кроваво-ржавый гематит), жадеитовая ступка без пестика, гладкий шар величиной с голову младенца, вырезанный из цельного куска малахита… Не удовлетворившись этим набором безумца, Циклоп ухватил Натана за шкирку и потащил на улицу. Вскоре парень, кряхтя от натуги и топая так, что пол с жалобным скрипом прогибался, ввалился в кабинет с гранитной глыбой на плече. Циклоп веником обмахнул с глыбы снег — и велел пристроить каменюку в ногах больного. Долго ворчал, требуя от изменника передвинуть гранит левее, правее; наконец остался доволен — и велел Вульму протереть глыбу мокрой тряпкой. А сам занялся развешиванием на стенах ожерелий, кулонов, браслетов…
— Чуть не забыл!
Сгинув минут на пять, Циклоп вернулся с дюжиной музыкальных кристаллов, жезлом-управителем и перстнем старинной работы. Вязь рун по черненому серебру, розетка о шести лепестках-ячейках. В каждой — по розовой жемчужине, и в центре — голубой опал. Перстень единственный обладал магической силой. Симон сразу ощутил, что музыка и жезл — пустячное баловство, а от перстня исходят нешуточные эманации.
— Жалко, — вздохнул Циклоп, словно извиняясь. Перстень он пристроил на кипарисовую подставку в головах старца. — Другого опала не нашлось. Осмунд меня сожрет. Это его перстень… Ты как? Еще капельку, а?
— Хорошо, что правая, — просипел Симон.
— Хорошо, — кивнул Циклоп.
— Цепи не забудь.
— Жди. Я скоро…
Вульм в дверях посторонился, и спросил уже на лестнице:
— Чем правая рука лучше левой?
— Была б левая, — разъяснил Циклоп, — камень быстрее добрался бы до сердца.
— Тогда — смерть?
— Хуже.
Вульм замолчал так, что это само по себе было вопросом.
— Пошли, — кивнул Циклоп. — На кухне поговорим. А ты, — махнул он юному изменнику, увязавшемуся следом, — жди в кабинете. Если что, зови.
Парень засопел от разочарования, но ослушаться не посмел.
Вода в котелке булькала от ярости. Норовила выплеснуться, обварить руки. Ловко увернувшись от брызг, Циклоп бросил в кипяток горсть темно-бурых горошин. Обождал, пока горошины треснут, раскроются сердечками, и установил посудину на кованый треножник — остывать. Вульм потянул носом:
— Каффа?
— Будешь?
Вульм скривился:
— Гадость. Хуже смерти. Что еще, по-твоему, хуже смерти?
Складывалось впечатление, что ответ хорошо известен Вульму из Сегентарры, причем по собственному опыту.
— Утрата себя, — равнодушно ответил Циклоп.
— А это разве не смерть?
— Нет.
— Вы, маги, любите морочить голову…
— Я не маг. Не веришь? Твое дело. Как-нибудь на досуге расспроси Симона, и он объяснит тебе, почему я не маг. Молчи! Скажи только: «Спрошу, если выживет!», и я убью тебя этим котелком. Несмотря на все твои кинжалы…
Взяв котелок за дужку, Циклоп выразительно посмотрел на собеседника. Вульм ждал, что сейчас ему подарят новую, чугунную шапку, но Циклоп драться не стал. Понюхал каффу, хмыкнул и разлил густую жижу в оловянные кружки. Пригубил первым, обжегся, с шипением выдохнул сквозь зубы:
— Ш-шебуб… Камень в Симоне — это Шебуб. Демон.
— Допустим, — Вульм взял вторую кружку.
— Не удивлюсь, если где-то, — палец Циклопа указал на каффу, оставшуюся в котелке, словно напиток воплощал глубины преисподней, — бродит несчастный, умирающий Шебуб, часть которого — Симон Пламенный. Или не бродит, если ему не встретился второй, адский Циклоп. Шутка ли, двадцать лет! Может, сдох Шебуб, и жив лишь той частью, что в Симоне…
Он замолчал. Занялся каффой: нюхал, прихлебывал, вздыхал. Жилы на лбу вспухли, потемнели. У висков они сделались и вовсе черными. Казалось, горячая каффа течет по ним прямо в мозг. Глядя на Циклопа, Вульм с трудом гнал прочь видение, достойное умалишенного. Ад, мрак кромешный, и во тьме стонет исчадье Сатт-Шеола, кошмар по имени Шебуб, бессилен справиться с огнем, которым сделалась одна из четырех его лап. Стонет, корчится, проклинает миг, когда битва связала его общей пуповиной с Симоном Пламенным…
— Ты любишь музыку? — внезапно спросил Циклоп.
— Нет.
— Инес любила. У нас месяцами жили какие-то музыканты. Я различал их не по именам, а по инструментам. Арфа, гобой, виола. Демоны, говорил я. Они превратили башню в филиал геенны. Если есть ад, то он таков: ни минуты тишины. Инес смеялась. Демоны, соглашалась она. И прибавляла: демоны — музыка Ушедших.
Вульм промолчал. Взгляд его был красноречивее любых слов. «Здесь кое-кто свихнулся, — криком кричал этот взгляд. — И это не я.»
— Понимаю, звучит дико, — Циклоп рассмеялся. Лицо его пошло пятнами, словно Творец решил покончить с миром, а начать решил с окрестностей Шаннурана. — Инес много лет изучала наследие Ушедших. Куда дольше, чем я ее знал. «Что есть музыка? — спрашивала она меня. — Звук, организованный во времени. Разной высоты, в разных сочетаниях. Гармония, ритм, мелодия. А мы плачем и пляшем. Радуемся и грустим. Нас охватывает неистовство, нам хочется спать… Ты в силах представить музыку без звука?» Нет, отвечал я. Она смеялась…
Он долил в кружку из котелка.
— По мнению Инес, музыка Ушедших не нуждалась в звуках. Она состояла из чистых страстей. Чувств и порывов, организованных не только во времени, но и в пространстве. Слушатель оформлял такую музыку сам, в меру своих талантов. В Предвечном Мраке, в скриптории Ушедших, демоны — комбинации чистых чувств. Человеку плохо известен накал беспримесных страстей. Вызвав их, мы дарим им форму — на свое усмотрение. Видел, как оргиасты буйствуют на своих плясках? Воплоти такой танец — получишь демона.
Вульм вспомнил свои встречи с отродьями Бела. О, страстей было — хоть отбавляй! Правда, это были его собственные страсти. Демоны же большей частью норовили разорвать Вульма на куски. Зазевайся — и тебя заново организуют хоть во времени, хоть в пространстве.
— Бред, — озвучил он свои выводы. — Шебуба видел? Хороша музыка…
— Хороша, — согласился Циклоп. — Мощь, экспрессия. Звучи Шебуб попроще, Симон давно бы включил его тему в свое звучание. Ан нет, упирается. Даже, Бел его дери, норовит перенастроить мага под себя. Изменить гармонию, овладеть ритмом…
— Ха! — отмахнулся Вульм. — Демоны — это чудовища.
Циклоп пожал плечами:
— Вряд ли. Чудовища всегда были добры ко мне.
Кот, собака и крыса.
Голубь и ворон.
Эльза.
Как выжить в зимнем городе зверю, который человек? Глубокой ночью янтарь вывел ее на окраину. За спиной женщины молчали хибары, где светились редкие, мигающие огни. Над головой тоже было полно светляков. Распогодилось, звезды лежали горсткой бриллиантовой пыли в черной ладони неба. У ног Эльзы начиналась грунтовая дорога, скрытая под наледью. Одна лига пути, говорил янтарь. Даже меньше. Одна лига, и ты увидишь башню. Маленькую, в четыре этажа. Я там, я жду тебя. Нет, без слов ответила Эльза — кот и крыса. Я не дойду. Замерзну, заблужусь, сгину в сугробах. Я хитрая, я приду завтра.
Когда рассветет.
Янтарь кричал. Требовал. Умолял. Дергал нить так, что бусинка еле удерживалась на месте. Эльзу била мелкая дрожь. Несмотря на холод, лоб усеяли капли пота. Пальцы тряслись, будто ветки в бурю. Ноги приплясывали на месте. Все лицо начинало гримасничать, отчего боль грызла подсохшие ссадины — и вдруг становилось глиняной маской. Лишь, ухмыляясь, дергался уголок рта. Это напоминало припадок ясновиденья. Эльза — ворон и собака — видела, как идет по заснеженной дороге. Слышала, как хрипит от усталости. Пальцы мороза шарили под одеждой. Тупой удар — это она упала на колени. Еще один — на бок. Иней сединой лег на прядь волос, освободившуюся из-под шапки. Ребенок в утробе. Птенец в яйце.
Тепло. Тихо.
Навсегда.
Помраченный рассудок был не в силах истолковать эти простые знамения. Их толковала животная сущность сивиллы. Природа зверя знала: от
Бессилие.
Она упала в замызганном тупичке. Зима, и та отступила подальше, бессильна перед вонью помоев. В миг падения вторая Эльза — возможность и шанс — шагнула вперед, за грань происходящего здесь и сейчас. Осмотрелась, разрешила: падай. Безопасно. Женщина свернулась калачиком, и ей стало тепло. Свора псов, которая до сих пор тащилась за ней, окружила Эльзу. Сомкнулось кольцо жилистых, лохматых тел. Жаркое дыхание паром вырывалось из дюжины глоток. Ворча, взвизгивая, собаки легли рядом. От них разило псиной. Уже проваливаясь в сон, сивилла подгребла к себе огромного, темно-рыжего кобеля. Обняла, как любовника на ложе. Нос зверя ткнулся ей в ухо. Влажный язык лизнул клочья кожи на скуле.
Эльза благодарно фыркнула в ответ.
Утром собаки ушли. Какое-то время Эльза шла следом, повинуясь инстинкту более древнему, чем зов янтаря, но вскоре отстала. Янтарная нить сделалась тоньше, зов был едва слышен. Рыская в поисках места, где медовый звон звучал бы яснее, сивилла выбрела к жаровням колбасника. Запах чуть не свел ее с ума. Утрата разума во много раз усилила обоняние несчастной. Шкворчание говяжьей кишки в лужице растопленного сала. Аромат горячего ливера. Мисочка с толченым чесноком. Женщина была готова с рычанием кинуться на колбасника. Опрокинуть навзничь, вцепиться в добычу — кольцо колбасы? глотку торговца?! — и броситься наутек… Озноб встряхнул Эльзу. Скомкал лицо, как тряпку, дикой игрой мышц. Сивилла сделалась похожа на дряхлую старуху: подбородок дрожит, слюна течет изо рта. Вторая и третья Эльзы — случай и выбор — отделились от первой, которая крыса и кот. Вторая, себя не помня, кинулась на торговца — и была сбита наземь сильным ударом кулака. Злой с похмелья, держа в памяти обиду на жену, отказавшую ночью пьянице-мужу, колбасник топтал грязную побирушку ногами. Под его пинками вторая Эльза таяла, исчезала, завершалась. Третья поступила иначе, осторожней. Ковыляя мимо жаровен, она улучила момент, когда мужчина полез в сумку, достал оплетенную бутыль и, охая, стал хлебать мутный капустный рассол. Рука этой, хитрой Эльзы метнулась к корзинке, где ждал поцелуев огня запас мерзлых колбасок. Пальцы сомкнулись на верхней, кровяной толстушке. И вновь пальцы сомкнулись — хватка торговца на запястье воришки. На сей раз мужчина поступил добрее. Он всего лишь плеснул третьей Эльзе рассолом в лицо. Кислая, резко пахнущая жидкость попала в глаза, стекла по раненой щеке. Третья Эльза закричала, исчезая во мгле несбывшегося…
Втянув их в себя, как кошка втягивает когти, Эльза побрела восвояси.
— Эй! — окликнул ее колбасник. — Эй, грязнуля!
Женщина остановилась. Она не понимала значения слов. Но тон мужчины, жест, каким он подзывал ее… Хотелось кинуться к жаровням, не чуя ног под собой. Извиваться всем телом, демонстрируя верность и послушание. Даже зов янтаря отступил перед голодом. Но память о жестких подошвах, топчущих беззащитное тело, о рассоле, обжигающем глаза — вторая и третья Эльзы удерживали первую от опрометчивых поступков.
— Глухая, что ли?
Шажок. Еще один. Постоять на месте. Вслушаться, принюхаться. Склонить голову набок. Озноб сгинул, трясучка угомонилась. Эльза, которая крыса, осталась одна. Это хорошо, подсказало тело. Больше достанется. Когда она была в трех шагах от жаровен, торговец кинул ей краюху хлеба. Поймать хлеб не удалось. Эльза села, где стояла, прямо в снег, нашарила подачку и вцепилась зубами в поджаристый, треснувший бочок.
— Погоди ты…
Он взял из корзинки кусок зельца.
— Вот…
Зельц она поймала.
— Моя-то, — вслух рассуждал колбасник, глядя, как нищенка давится едой. — Сука редкая! Нет, зельц ей удается, этого не отнять. Из свиной головы чудо сотворяет. Разберет, выварит с луком… Вот и меня, да. Разбирает и вываривает. И с хреном… Если б с хреном! Ты, говорит, замку в скважину вставляй. Ты, мол, к бычьей туше приставай. Винищем, значит, от тебя несет… Королевна, мать ее! Ты, грязнуля, небось, живо бы дырку подставила… За такой-то зельц! Тебе хоть винищем, хоть нужником… Вот скажи мне: отчего бабы с жиру бесятся? Шкворчат колбасами! А как припечет, как даст жизнь огоньку под сраку, так шелковые…
Эльза кивала, всхрапывала. Время от времени она содрогалась всем телом, будто от икоты. Вторая, третья, четвертая Эльзы разбегались в стороны и — возвращались с благими вестями. Безопасность, сытость; защита. А колбасник трещал без умолку. Он нуждался в слушателе, а не в утешительнице. Задрать подол вонючей оборванке, пока улицы пусты? Что за дурость?! В Тер-Тесете хватало шлюх на все вкусы. Колбаснику хотелось ощутить себя благодетелем, высшим существом. Каждый кивок полоумной нищенки растапливал в нем лед унижения, намерзший после отказа вредной супруги. Он даже бросил дурехе еще зельца. И хохотал, глядя, как грязнуля прячет добычу за пазуху, про запас, как пятится с площади, тряся башкой, словно заведенная, боясь хоть отвернуться от божества в фартуке поверх шубы.
— Вот! — с торжеством крикнул он, когда Эльза скрылась.
И завопил благим матом:
— А кому? С сальцем?! С чесночком…
С новыми силами Эльза — голубь и собака — вернулась на окраину. Хотелось пить; она сгребала с верхушек сугробов мягкий, пушистый снег — и совала в рот. От перченого зельца жажда возвращалась снова и снова. Янтарь сделался внятен. Дорога к башне, известной в Тер-Тесете как башня Инес ди Сальваре, отняла у Эльзы более двух часов. Конечно же, янтарь прятался здесь, в недрах мрачной глыбы! Заточенный в известняк, в плену темной дремоты… Спотыкаясь, сивилла кружила в отдалении. Мольба янтаря отзывалась в каждой жилочке, но женщина держалась. Увидят из окон, говорило чутье. Выйдут, прогонят; ударят. Внутрь не пустят. Щека воспалилась, дергала. Эльза подбирала ледышку, прижимала к щеке. Становилось легче. Зимой темнеет рано — едва первые вестники сумерек спустились с неба, она доела припасенный зельц и пошла обратно.
Останься, просил янтарь.
Нет, возражали пес и крыса. Замерзнем.
Собаки куда-то делись. А другие собаки греть Эльзу не хотели. Она нашла приют у костра, возле которого играл слепой музыкант. По одежде — здешний, по облику — чужак, слепец извлекал из виолы тягучие, гнусавые звуки. От них хотелось плакать. Мелодия вилась под смычком — рабыня под бичом, змея под лучами солнца. Вторая и третья Эльзы, отпущенные на свободу, вернулись довольными. И оказались правы. Слушатели отнеслись к безумной побирушке с равнодушием. Пустили к костру, позволили сесть у ног музыканта. За полночь люди разбрелись, кто куда. Завернув виолу в рванину, слепец спрятал гроши, сунутые ему в сброшенную рукавицу. Хлеб, сыр и баклагу кислого молока он разделил с Эльзой. Костер ближе к утру погас. Музыканта терзал сухой, трескучий кашель. Сивилла жалась к нему, но он все равно кашлял. С рассветом поднялся, вздыхая; на ощупь разжег костер заново. Рукой нашарил плечо спящей Эльзы, другой — виолу.
Так и сидел, пока женщина не проснулась.
— Прихвати цепи. Они нам понадобятся.
— Пусть Натан тащит. Я спину в гроте сорвал.
«Раскомандовался, — ворчал про себя Вульм, спускаясь по лестнице вслед за Циклопом и юным изменником, увешанным гремучими цепями. — Ишь, Вдовий выкормыш…»
Он едва держался на ногах. Словно и не отдыхал. Ныли спина и плечо, саднил бок, разодранный жабьими когтями. Пострадавшее колено взывало о пощаде. Потом, возразил Вульм. Все — потом. Теплый угол, овсяная каша. Горькие слезы об утраченной молодости. Ты дожил до своих лет, потому что не жалел никого, и в первую очередь — себя.
Иначе давно бы червей кормил.
Ранами он занялся сразу, едва ввалился в башню. Царапины на боку оказались не глубокими, но болезненными. Вульм развел огонь в печи, вскипятил воды и тщательно промыл следы от когтей. Флакон с целебной мазью у него был с собой. Наверное, в башне нашлись бы снадобья и получше, но он не хотел тревожить Циклопа. Смазал бок остро пахнущей кашицей, прикрыл чистой тряпицей и наложил повязку. При вольном образе жизни быстро учатся лекарскому ремеслу — или откидывают копыта. Вульм разумно предпочел первое, и вполне преуспел.
Затем он обследовал два первых этажа башни. Надо знать, где ты ночуешь. Как, в случае чего, уйти, где спрятаться, откуда ждать нападения… В запертые комнаты соваться раздумал, хотя замки были дешевые. Слезы, не замки. Выше второго этажа лестницу облепили армады светляков. С жадным скрежетом они пожирали любую тень. Вульм помахал ладонью над свечой, порадовался аппетиту светляков, и спустился вниз. Тенеедов он не боялся; просто колено напомнило о себе. Да и удирать наверх, чтобы прыгать с третьего-четвертого этажа, Вульм не собирался. Выбрав подходящую комнату, он устроился на узком диване. Укрылся шерстяным пледом, найденным тут же, сунул кинжал под подушку и задул свечу.
Снилось ему, что он — старый дурак. Старый умница следил бы за магами издалека, со спокойной душой, и не совался бы, куда не просят…
— А? Что?!
— Это я…
— Натан? — кинжал вернулся в ножны. — Какого беса…
— Я есть хочу… А господин Циклоп спит. И господин Симон спит…
— Я тоже сплю!
Гаденыш виновато сопел. Рубаха на нем лопнула, сквозь прорехи виднелись мышцы, каким позавидовал бы и ярмарочный силач. Не отвяжется, понял Вульм.
— Идем, сволочь…
На кухне сыскался початый мешок чечевицы. Лук, морковь, масло. Нашелся и кусок тощенького сала. Полагая, что господа маги встанут голодными, как собаки, Вульм сварил каши с запасом, на четверых. И кстати, потому что Натан умял все подчистую.
— Убью, — пообещал Вульм. — Отосплюсь, и убью.
Мальчишка виновато рыгнул.
— Вот брюква, жри. Да куда ты сырую! Свари, что ли…
Встав к полудню, Вульм обнаружил, что брюква закончилась. И чечевица. А котел пуст, и даже выскоблен до блеска.
«…топает, проглот. Цепями гремит. Ужас волшебной башни… Прикажи ему эти цепи порвать — порвет, глазом не моргнет. В город можно выводить без страха. Кто опознает сопляка-недоросля в матером бугае? И морда, как у быка…»
В двери Натан едва протиснулся. Чуть косяк цепями не снес. Симон Остихарос, больше похожий на труп, чем на живого человека, от грохота очнулся. Сдавленно просипел:
— Наконец-то! Сажай на цепь, мучитель…
Только сейчас Вульм обратил внимание на четыре железных кольца, вмурованных в стены на локоть выше пола. Прикинул расстояние от колец до Симона, длину цепей… Если внатяг — хватит. Циклоп же без церемоний принялся за дело. Парня он использовал, как немой инструмент. Если Натан ошибался — повторял указания спокойным, ровным тоном. Показывал, как надо. Разве злятся на рычаг или молоток? Я бы так не смог, подумал Вульм. Да, я убивал. Жертвовал спутниками, чтобы спастись самому. Понимал: рядом идет не человек — отмычка. Временами я бывал последней сволочью, но сволочью бесстрастной — никогда…
«
Крюки на концах цепей плотно вошли в стенные кольца. Обручи, закрепленные мощными штырями, сомкнулись на запястьях и лодыжках Симона. Цепи натянулись, по ним прошла заметная дрожь. Раздался звон металла, следом — дребезжание барахла, принесенного в кабинет Циклопом.
— Выдержат? — усомнился Вульм.
Он не знал, что сейчас начнется. Но заранее не ждал ничего хорошего.
— Раньше выдерживали, — пожал плечами Циклоп.
Старый маг принял оковы, как кукла. Уснул Симон, или впал в забытье — ни жестом, ни стоном он не выдал, что в нем еще теплится огонь. Казалось, вокруг старца клубится грозовая туча, и вот-вот ударит молния. Когда напряжение достигло предела, Симон открыл глаза. Ляпис-лазурь в его взгляде уступила место прежней, небесно-голубой бирюзе. Шевельнулись сухие, обметанные лихорадкой губы. На миг Вульм уверился: они снова в подземельях Шаннурана. Сейчас прозвучит заклинание — и цепи рассыплются ржавой трухой. Да, заклинание прозвучало, и цепи остались целехонькими.
— Теперь выдержат, — прошептал старец.
Циклоп встал в головах Симона. Взял с каминной полки жезл-управитель, сделанный из черного дерева, с наконечником из серебра. В раздумье почесал жезлом лоб над Оком Митры — и тронул «звучащий» кристалл. Гнусаво взвыл охотничий рожок. По лицу старого мага пробежала рябь. Так утренний ветер морщит гладь озера. Не сходя с места, Циклоп потянулся к другому кристаллу — сиреневому, на подставке из ореха. Тот взорвался оглушительным звоном литавр. Искристое крошево наполнило кабинет, словно кристалл разлетелся на тысячу кусочков. Рука с жезлом двигалась все быстрее. Сын Черной Вдовы стоял перед чудо-ксилофоном, где каждая дощечка — инструмент, и пытался, изворачиваясь всем телом, вовремя вплести в безумство симфонии новую тему. К литаврам и рожку присоединилась лютня. За ней последовали арфа, орган, флейта, виола; свирель, варган, тамбурин… Стон и писк, вой и тонкий, комариный звон; вкрадчивое шуршанье и грохот обвала в горах. Людей накрыли струнные переливы. В углах карлики-невидимки отбивали дробное стаккато. Ряд кристаллов таил в себе голоса певцов, звучавших в унисон или в терцию. По отдельности любой звук был, пожалуй, мелодичен, но от их сочетания хотелось стремглав выбежать прочь, зажав ладонями уши.
В хаосе угадывался некий ритм — вернее, два ритма, противостоявших друг другу. Сердца двух существ отчаянно колотились под сводами: сбоили, сбивались, бились до последнего.
«Демоны, — вспомнил Вульм. — Музыка Ушедших…»
Циклоп обратился в статую. Застыла рука с жезлом: поза была страшно неудобной, но сын Черной Вдовы плевать хотел на удобства. Лицо его, изборожденное асимметричными морщинами, сейчас больше, чем всегда, напоминало копию гористой местности вокруг Шаннурана. Впору было поверить, что он вбирает, всасывает в себя камень, пропитавший тело Симона — и, не рассчитав сил, сам превращается в скалу. Лишь хриплое, мощное дыхание, слышимое даже сквозь какофонию, да капельки пота на висках свидетельствовали: плоть Циклопа осталась человеческой.
Но если Циклоп уподобился статуе, то Симон Остихарос, напротив, претерпевал удивительные метаморфозы. Старому магу наскучило лежать без движения. Его сотрясала крупная дрожь. Тело не просто вибрировало — оно звучало, вторя дикому многоголосью. Пальцы левой руки конвульсивно сжимались и разжимались. Правая же лишь вздрагивала. Воздух над магом раскалился, плыл зыбким маревом. Так встает мираж над пустыней. Черты старца время от времени искажала гримаса боли, но ни стона не сорвалось с плотно сжатых губ Симона Пламенного.
В буре звуков проступила, формируясь, некая, пока еще робкая тема. Ее вели гобой, виола и лютня. Четче выделился ритм, в такт которому мерцало Око Митры во лбу Циклопа. Или это Око задавало ритм, а инструменты вторили ему? Жилы, оплетавшие рубин, опасно вздулись, грозя лопнуть. Лицо и руки Симона пошли пятнами. Скорее всего, то же творилось с остальным телом мага, но одежда скрывала его от глаз. Сквозь кожу проступили блестки слюды. Исчезли, сменились агатовыми разводами. Кожа сделалась шершавой, твердой на вид, словно наждачный камень; разгладилась, приобретя сходство с полированным мрамором. Кожа с вкраплениями базальтовой крошки. Кожа, припорошенная угольной пылью. Кожа с радужными разводами перламутра…
Тема набрала силу. Вырвалась из тисков, взлетела торжествующим крещендо. Ладонь правой, неподъемной руки мага с отчетливым хрустом сжалась в кулак. Это не был хруст крошащегося гранита — скорее, хруст костей и хрящей, беда древних суставов. Симон заскрипел зубами, его выгнуло дугой. Цепи натянулись, зазвенели, но выдержали. Какие-то трудно уловимые изменения происходили не только в старце, но и вокруг, по всему кабинету. Глаз был не в силах отследить их. Остихароса терзали жестокие судороги; от них лихорадило башню снизу доверху. Еще чуть-чуть, и здание обрушится, похоронив дерзких под развалинами.
Голова Циклопа являла собой жуткое, противоестественное зрелище. Жилы, что служили «оправой» Оку Митры, превратились в змей, толстых и лоснящихся, в щупальца спрута. Они разбухли, оплели всю верхнюю часть головы Циклопа, сделав ее вдвое большей. Они бугрились складками, до ужаса напоминая мозг — птенец вылупился из костяного яйца. О, Вульм хорошо знал, как выглядит содержимое разрубленного черепа! Око Митры скрылось под этими наплывами. Там, где раньше был центр лба, распахнулся черный провал, ведущий в бездну. Багровая пульсация рубина едва угадывалась, теряясь в глубинах Предвечного Мрака. Аспидная воронка засасывала в себя звуки и цвета, пространство и время, не выпуская наружу даже свет. Тьма властно притягивала взгляд, не позволяя отвернуться; парализовывала волю, сковывая тело цепями крепче железных…
Чуждый ритм воспрял в последний раз — и сгинул. Единая тема, поднятая на щит могучим оркестром, заполнила башню до краев. Симон купался в торжественном гимне, дышал им. Судороги прекратились. К коже вернулся естественный вид: бледная, в меру дряблая, с редкими волосками и возрастными пятнами. На лицо мага снизошло умиротворение. Под сомкнутыми веками ощущалось движение глазных яблок, как если бы Симону снился какой-то сон. Дыхание сделалось ровным и глубоким. Цепи обвисли, заключительный аккорд прокатился по кабинету…
Тишина показалась громом.
Уродец-спрут, опутавший голову Циклопа, умирал. Опадал, съеживался, втягивался на прежнее место. По щекам сына Черной Вдовы ручьями стекал пот. «Бездна» затянулась, из оправы жил вновь проступило Око Митры. Рука с жезлом упала, да и сам Циклоп едва устоял. Натан кинулся помогать, и чуть не растянулся на полу: от долгого сидения на корточках у парня затекли ноги. Чудом он успел, подставил плечо, помог добраться до кресла — и даже, усаживая Циклопа, в последний момент умудрился выхватить из-под него статуэтку, забытую в кресле.
— Пусть спит, — шепнул Циклоп, имея в виду старца. — Ему надо…
Руки он безвольно уронил на колени. Жезл со стуком упал на пол. Вульм поднял жезл и положил на каминную полку. Натан же вертел в корявых пальцах статуэтку, спасенную из-под Циклоповой задницы. Безделушка, выточенная из змеевика, изображала любовников в экзотической позе. «Придурок, — вздохнул Вульм. — Тут мозги наружу, а он…»
— А была красная, — парень наморщил лоб. — Из этой… ямши.
— Яшмы, — поправил Вульм.
— Ага, яшмы. А стала… Вот.
Яшму трудно спутать со змеевиком. Вульм окинул кабинет цепким взглядом, отмечая изменения. Все осталось на своих местах. Ни один предмет не разбился, не изменил форму. Но материал… В прошлом — охотник за сокровищами, мог ли Вульм ошибиться? Со всей отчетливостью он видел невозможное. Иштар из мраморной сделалась малахитовой. Малахит шара почернел — уголь, да и только. Всадник сменил обсидиан на бирюзу. Нефрит вазы обернулся ониксом. С величайшей осторожностью Вульм взял в руки ступку. Колупнул ногтем…
— Клянусь копытами Даргата! Гранат! Циклоп, ты гений!
Гений, равнодушен к похвалам, дремал в кресле. Но Вульм уже не мог успокоиться. Помолодев лет на двадцать, забыв о больном колене, он метался по кабинету. Добрался до гранитной глыбы, которую наискось пересекла широкая трещина, сунул внутрь кинжал, расширяя края:
— Аметист! Сраный гранит родил аметистовую друзу! В следующий раз…
— Следующего раза я не переживу, — пробормотал старец во сне.
— И я тоже, — согласился Циклоп.
Снег визжал под лопатой.
Натан уже расчистил все подходы к крыльцу. Сейчас он с увлечением громил фланговую армию сугробов — могучих, укрытых броней наста. Колол, рубил и отбрасывал подальше. Тулуп нараспашку, пар изо рта, рубаха расстегнута чуть ли не до пупа — увидишь, залюбуешься. Время от времени парень останавливался, доставал из холщовой сумки, висящей через плечо, ржаной сухарь и схрумкивал в один присест. Кроме сухарей, в сумку ему насыпали сладкой, чуть мерзлой моркови. «Жрешь, как не в себя, — ругался Вульм, глядя, как тают припасы в кладовке. — Скоро лопнешь! Завтра пойдем, закупимся репой. И нечего нос воротить! Ты и репы не заслужил…» Я ж не виноват, вздохнул парень. Я отработаю. Тело и впрямь требовало работы. Тайком Натан пробирался на второй этаж, в залу, где стоял гроб из красного дерева — и, стараясь не шуметь, таскал гроб из угла в угол. Брался с краев, упирал полированный бортик в живот; заваливал мебель на себя… Топ-топ, зала кончилась. Топ-топ, опять кончилась. Потом явился разбуженный Циклоп, синий после лечения, назвал парня болваном и запретил ломать клавикорды.
Погнал из башни: снег убирать.
Велел, чтоб весь.
По пустоши, начинавшейся за башней, бродил вечер. Щедрой рукой разбрасывал зерно сумерек в борозду угасшего дня. Натан вспомнил сирень, росшую на заднем дворе их дома. Махровую, буйную сирень. Весной она делалась центром паломничества. Каждый, у кого в штанах имелся веселый червячок, считал своим долгом одарить букетом какую-нибудь девчонку. Ну и подраться с соперником, ясное дело. Отец шутил, что гроздья цветов — точь-в-точь синяки после славного удара. Опершись на лопату, Натан огляделся. Весь мир превратился в синяк. Или в сирень. Даже пахло по-особенному.
«Это потому, что Симон вылечился…»
Вздохнув полной грудью, парень услышал треск одежды — и расстроился. Мало того, что в гроте тулуп треснул по шву, прямо под рукой. Если застегнуть пуговицы и еще разок вздохнуть, как следует… Натан был уверен, что тогда разойдутся все швы, какие есть. Ладно, подумал он. Обойдусь. Буду дышать осторожненько.
Просить новый тулуп он стеснялся.
Женщину Натан заметил не сразу. Свернул за угол башни, задрал голову, найдя взглядом светящееся окно на третьем этаже — там почивал Циклоп, который, похоже, имел привычку спать при свечах. Утер лоб, крепче взялся за лопату; и увидел невдалеке горбатую тень. Тень ерзала, мелкими шажками приближалась и тут же отскакивала назад. Сперва Натан принял тень за собаку. Чует, значит, под снегом заледенелую кость, но боится приблизиться. «Ну да, — пожалел он пса, а может, себя. — Ты к ним со всей душой, а тебя лопатой по хребту…»
— Эй! Иди, не трусь…
Тень выпрямилась. Горб исчез — просто сутулая женщина, закутанная в ворох одежек. Шапка надвинута на брови, из-под меховой оторочки блестят глаза. Нищенка, понял Натан. И чего ей в городе не сиделось? Пропадет здесь, ни за грош.
— Чего тебе? Денежку? Хлебушка?
Женщина глухо заворчала.
— Нет у меня ничего. Слышишь? А, сухарик есть…
Он показал нищенке сухарь.
— Хочешь? Я поделюсь. А больше ничего…
Все чужое, подумал он. Чужим делюсь. Я и сам-то — не свой.
— Бери, чего там…
Заслезились глаза. Померещилось, что от нищенки, оставшейся на месте, к нему идут еще две или три женщины — сестры-близнецы. Так ходят по болоту, тыча слегами в трясину. Проверяют: выдержит ли? Натан моргнул, и близнецы сгинули. Одна-единственная, нищенка брела к нему, еле слышно повизгивая. Он разглядел ободранную, плохо зажившую щеку, волосы, упавшие на лицо; мысленно убрал эти волосы…
— Эльза?!
Вместо ответа нищенка вновь сгорбилась, готова удрать в любой момент. Могучим скачком, забыв о беспалых ступнях, Натан покрыл расстояние между собой и Эльзой. Схватил за плечи, встряхнул, весь красный от возбуждения. Голова сивиллы мотнулась, зубы громко застучали. Она рванулась, но парень держал крепко.
— Что с тобой, Эльза? Тебя били, да?
«Госпожа Эльза, — подсказала память. — Ты кто? Ты никто? А она сивилла…» Нет, Натан не мог назвать существо, покорное его хватке, госпожой. Жизнь за Эльзу отдал бы, а госпожой — никак. Великий Митра, она досталась погромщикам! Из нее вышибли весь рассудок…
Женщина всхлипнула и вдруг прижалась к парню.
— Что же нам делать? — дрожа от растерянности, Натан гладил сивиллу по спине. — Идем в башню, согреешься…
В башню нельзя, вспомнил он. Что я скажу Циклопу? Это Эльза, она будет здесь жить… Ее, правда, изнасиловали, а еще изуродовали, и теперь она глупей собаки. Но вы, господин Циклоп, можете взять ее для ваших опытов. Все-таки сивилла, пригодится. Если же вы не согласитесь, то я… я тогда…
— А что я? — громко спросил Натан. — Что я могу?
В его объятиях Эльза сжалась в комочек. Он и не знал, что она такая маленькая. Тулуп, который был тесен ему одному, с радостью вместил обоих. Так бы и стоял до скончания времен…
— Идем. Я спрячу тебя.
Он боялся, что Эльза станет упираться. Тогда весь план Натана летел в тартарары. Он бы отвел ее в башню и силой, но сивилла переполошила бы все четыре этажа сверху донизу. К счастью, она пошла за ним без сопротивления, как на привязи.
В холле никого не было. Молясь об удаче, Натан подхватил женщину на руки и заковылял по лестнице. Валяные катанки из овечьей шерсти пришлись как нельзя кстати. Они глушили шаг, превращая изменника в невидимку. Пожалуй, Натан и без ног птицей взлетел бы на последний этаж. Боги услышали его мольбы — дверь в заветную спальню была незаперта. Циклоп, полагая, что Натан не слышит, рассказывал Вульму: здесь умирала хозяйка башни. Много-много лет. И добавил:
«Я туда и под страхом смерти… Не хочу видеть. Пусть остается, как есть.»
Лучшего места, чтобы спрятать Эльзу, парень не знал. Главное, чтоб она вела себя тише мыши. И не выходила из спальни. Он принесет ей еды, теплых одеял. И попробует намекнуть Циклопу про опыты над сивиллой. Если сын Черной Вдовы согласится, Натану простится его самовольство. А если откажет…
Вот он, обрыв, подумал Натан. Я прыгаю, но своей волей. Если Циклоп откажет, я нарушу уговор. Сбегу вместе с Эльзой. Я буду жить — предателем, мерзавцем, последней сволочью. Каждый день, умываясь, я буду плевать на свое отражение. Каждую ночь ко мне во сне придет Циклоп. Я стану оправдываться до утра, и не оправдаюсь. Кусок хлеба застрянет у меня в глотке, отравлен изменой. Грузчик, я взвалю на плечи неподъемный груз. Надорвусь, а подниму, и пронесу, сколько надо. Потому что Эльза без меня пропадет.
«Полагаешь, это достойная цена? — спросил мертвый отец. — За грязную работенку, а?»
Не знаю, вздохнул изменник.
— П'елестно! Чудная 'абота!
От волнения ювелир картавил сильнее обычного. Он держал оправу так, словно она была сделана из яичной скорлупы, подносил к глазам вплотную, рискуя лишиться зрения — и чмокал, ахал, цокал языком. Пухлое, младенческое личико ювелира зарумянилось от восторга. Со щек румянец переполз дальше, поджег нос-сливу и сейчас захватывал холмистые надбровья.
— Что это за металл?
— Белое золото.
— Что вы! Да, цвет сходен, но я уве'яю вас…
— Серебро, — наугад сказал Вульм.
Он понятия не имел, из чего сделана диадема. Зато хорошо знал, из каких проклятых бездн она явилась в Тер-Тесет. Вульм сам принес ее из подземелий Шаннурана двадцать лет тому назад. Принес и вручил заказчице — Инес ди Сальваре. Правда, тогда диадема была цела, а в розетке красовался уникальный рубин — Око Митры. Сейчас рубин рос во лбу Циклопа, а оправу Циклоп достал из футляра, футляр — из шкатулки, шкатулку — из сундучка, а сундучок стоял в дальней каморке, запертой на висячий замок.
— Нет! Это не се'еб'о! Лишь п'офан может спутать…
— Ну, серебрецо. Вы беретесь починить розетку?
— О-о…
Ювелир чуть ли не облизал венчик, где раньше сияло Око Митры. Три из семи лепестков были отломаны. Остальные торчали, как попало. Починки требовала не только розетка. Венец изогнулся, утратив форму кольца. Остренькие рожки по бокам розетки наклонились вперед, словно желая кого-то боднуть. Еще вчера, едва Циклоп извлек диадему, стало ясно, что с украшением скверно обошлись. Роняли на пол; может быть, даже топтали ногами. «Стоило ради этого лезть в лапы а'шури! — возмутился Вульм. — В следующий раз…» И удавил мысль на середине. Никакого следующего раза, предупредил он себя. Понял, болван?
— 'озетку, — кивнул ювелир. — И п'очее. Да, бе'усь.
— Отлично. Назовите цену.
— Это 'абота Ма'ка? — вдруг спросил ювелир. — Не в'ите мне! Ма'к, да?
— Марк погиб. Его убили во время погрома.
— Я ненавидел Ма'ка. Завидовал ему. Желал всяческих бед. И вот я де'жу в 'уках его шедев'. Знаете, будь я моложе, я бы отдал не только ноги, чтобы п'иблизиться хоть на шаг… Я мечтаю о том, чтобы Ма'к ве'нулся. Ожил. Сел в своей масте'ской. Зависть… Она п'идавала смысл моей собственной жизни. Понукала. Вынуждала п'ыгать выше головы. А сейчас… Я словно покойника де'жу! Холодного ме'твеца…
— Нет, — прервал Вульм исповедь ювелира. — Марк и пальцем не прикасался к этой диадеме. Спите спокойно, дружище. На свете куча людей, чей талант несравним с вашим. Всегда найдется повод для зависти. Итак, цена?
Румянец погас. Волшебное слово «цена» вернуло ювелиру спокойствие духа.
— Цену я скажу потом.
— В каком смысле?
— Вы дадите мне камень, кото'ый хотите вставить в диадему. Или закажете камень у меня. Тогда станет ясна цена. Сапфи'? У меня в данный момент нет сапфи'а такой величины. Но я сделаю заказ… Или топаз? Голубой лигу'ийский топаз, ог'анка «п'инцесса». Будет очень к'асиво. И куда дешевле сапфи'а…
Не отвечая, Вульм подошел к окну. Снаружи, у лавки, ждал пони, заседланный под вьюки. Сами вьюки лежали на снегу, дожидаясь своего часа. Чечевица, вспомнил Вульм. Горох. Пшено. Сало и окорок. Морковь и репа. Стая битых кур. Уйма харчей, хоть отряд наемников корми… Предчувствуя работенку, пони тыкался мордой в бок Натана. Выпрашивал лакомство. Парень строго выговаривал Тугодуму и вертел головой, стараясь заглянуть себе за спину. Новый кожух он рассмотрел уже со всех сторон, кроме этой. Если на припасы пошла часть денег, вырученных за аметистовую друзу, которую удалось-таки вынуть из гранита — кожух, купленный на вырост, был личным подарком Вульма. Скуповатый по природе, на этот раз Вульм платил с радостью. Он справедливо полагал, что сдохнет со смеху, доведись ему каждый день любоваться смущенным оборванцем.
— Вы почините оправу, — сказал он ювелиру. — Я заберу ее. Это все, дружище. Я плачу за починку. Камень — не ваша забота.
Ювелир вскипел. Мастерскую затопил прибой гнева. В нем захлебнулся бы кто угодно, только не Вульм из Сегентарры. Дожидаясь, пока ювелир охрипнет, он вспоминал янтарное яйцо. Как Циклоп с осторожностью берет его двумя пальцами, большим и средним, а указательным легонько постукивает сверху. Помнится, змеелов Раджахар так же брал песчаную гадюку. Пальцы Раджахара были нежность и сталь. Змея разевала пасть, и яд капал с клыков в фарфоровую чашку. «Новая оправа? — казалось, в футляр, где хранилась диадема, течет медовая отрава. — Я передумал. Старый конь борозды не портит. Если этот металл укротил Око Митры… Надеюсь, янтарное яйцо будет для него милым пустячком. В Тер-Тесете полно умелых ювелиров. А пока…» Яйцо легло в опустевший футляр, футляр — в шкатулку, шкатулка — в сундучок, а сундучок Циклоп отнес в дальнюю каморку и запер двери на висячий замок.
— Все? Называйте цену, и покончим с этим.
Цена взлетела до небес. Вульм выпустил стрелу сомнения, и цена сбавила высоту. Вульм соколом рухнул сверху, угрожая пойти к конкурентам. Цена запетляла юрким хорьком, норовя вцепиться в глотку дерзкого. Вульм раскинул силки, и цена попалась. Ювелир даже вспомнил, как произносят: «Р-р-р…» Но брань на вороту не виснет, а деньги любят счет. Выплатив задаток, Вульм пообещал вернуться после обеда, ближе к вечеру. «Работы тут немного», — зевнув, бросил он, и получил удовольствие от багровой физиономии ювелира.
Пони заржал, когда он вышел из лавки. Натан, который за это время чуть не свернул себе шею, заухмылялся. Даже слюни пустил от радости. Вульма, как самого понятного, парень определил себе в покровители. И, похоже, собирался перевести в благодетели. Представив, какие разочарования ждут дурака в будущем, Вульм жестом велел изменнику навьючить Тугодума. Натан ответным жестом показал, что готов нести сам. Харч, мол, снесу хоть на край света. А любимец-пони пусть идет налегке…
— Как хочешь, — разрешил Вульм.
Снег вкусно похрустывал под ногами. Булыжник за ночь припорошило, сапоги оставляли на мостовой четкие следы. У стекольной лавки расхаживал грач, важный как гробовщик. За ним тоже тянулась цепочка следов, похожих на трилистники клевера с оттопыренным черенком. Солнце старалось на зависть ювелирам, превращая каждый сугроб в сокровищницу. Ветер, прохвост этакий, насвистывал «Весельчака Йохана». За спиной стучали копыта Тугодума, и вдвое громче — ножищи Натана. Даже обутый в войлок, подшитый снизу двойной кожей, парень топал, как рыцарский жеребец. Беспалый, он на удивление быстро свыкся со своим калечеством. Со стороны Натан выглядел детиной-увальнем, идущим вразвалочку, словно моряк. Вьюки он пер без натуги, легко взвалив на плечи. На долю пони достались пузатые сумки и малый вьючок с курами. Вульм отметил, что парень чем-то озабочен. Он супил брови, шмыгал носом — и временами спотыкался не из-за груза или изуродованных ступней, а просто потому, что всей душой ушел в размышления. Тень лежала на Натановом лице, и погожий зимний денек не мог развеять эту проклятую тень.
Боится, подумал Вульм. На его месте любой боялся бы…
— Эй, волк!
От угла Вульму махали двое приятелей — из тех, кого век бы не видел. Коротышка, похожий на крепко сбитый бочонок, и долговязый урод с ожогом на щеке. Коротышку звали Куцым Хряпом; урод был известен среди наемников, как Ингвар Жги-Всех. Угостить хотят, понял Вульм. Или чтоб я их угостил. «Я занят», — жестом показал он. Жги-Всех нагнулся к уху коротышки, что-то шепча. Куцый Хряп хрипло откашлялся, харкнул на снег зеленой мокротой — и вновь замахал Вульму. При этом он пятился в переулок, гримасничая, как обезьяна. Намекал, значит, на секретный, очень важный разговор. Чувствовалось, что озабочен коротышка сверх меры, и настроение у него — хуже некуда.
— Жди, — велел Вульм изменнику. — Я быстро…
Переулок заканчивался тупиком. Стены домов здесь были глухие, без окон. Из-под кучи гнилья, прихваченного морозцем, выскочила крыса. Вильнув голым хвостом, она юркнула в какую-то щель. На карнизе крыши расселась стая ворон. Птицы с интересом уставились вниз, временами разражаясь диким карканьем. Жги-Всех и Куцый Хряп смотрелись здесь, как родные. И ты, сказал себе Вульм. И ты тоже, брат.
— Чего надо? — спросил он. — Я тороплюсь.
— Язык болтать, — оскалился урод, — ты аметист торганул?
Дитя норхольмских фьордов, за годы, проведенные в Тер-Тесете, Ингвар так и не избавился от северного акцента. А может, нарочно ломал язык, прикидываясь дурачком. Морда паленая, разговор — колом. Велик ли спрос с Жги-Всех? Те, кто знали, что велик, уже ничего не могли рассказать. Широкий меч на поясе Ингвара еще раз напомнил Вульму, что годы беспощадны. Двое, вздохнул он. Успею ли?
— Следили?
— Мимо шли.
— Мое дело. Вам доли нет.
— Зачем доля, волк? Твой удача, твой монета.
— Поздравить звали? С удачей?
— Вот…
Быстро шагнув вперед, коротышка мазнул Вульма рукой по лицу. В движении не крылось угрозы, и Вульм опоздал. Браня себя за беспечность, он вытер скулу; поднес пальцы к глазам. Черные. Сажа, что ли? Вульм прекрасно знал, что это не сажа.
— Прости, волк, — Куцый Хряп швырнул в ворон угольком, который раньше прятал в кулаке. — Зла не держи, все по-честному. Бывалые люди прислали расспрос учинить. Ты теперь меченый, ты и отвечай. На слежку подрядился?
— Ну?
— Задаток взял?
— Да.
— Колдун в харчевня был, — хмуро вмешался Жги-Всех. — Жалоба делал. Нанял я Вульм, ругался. Следить за, ругался. Гад Вульм! Монета взял, в глаза плюнул. Ходит с ними, за кем! Живет вместе… Колдун честно купить. Честь, ругался, с душок. Ответ давай, прав колдун? Мы прийти ответ брать.
— Справитесь? — оскалился Вульм. — Пуп не сорвете?
— Не ерепенься, — примирительным тоном начал коротышка. — Сказал же: по-честному. Оправдайся, мы и уйдем. Еще вина выставим…
Жги-Всех не слушал дружка. Вульмов оскал подействовал на урода, как кружка пива, выплеснутая в лицо. Ладонь Ингвара легла на рукоять меча. Блестящее лезвие на треть выдвинулось из ножен. Ожог на щеке потемнел, в кабаньих глазках сверкнули огни — первые вестники ярости. Ингвар даже забыл про акцент.
— Пуп хорош, — сказал Жги-Всех. — Свой береги, старик.
— Вульм! Они драться хотят?
Проклиная все на свете, Вульм сделал шаг назад. Спина уперлась в утес, воняющий кислой овчиной. Утес слегка покачивался. Равновесие на утоптанном, скользком снегу давалось ему с трудом. Соображения у утеса было, как у любой скалы. Хоть бы сбоку встал, с обреченностью подумал Вульм. А так — ни назад, ни вперед…
— Ты пони привязал?
— Не-а… Я ж вижу: они драться…
— Ну и что?
— Их двое, а ты один…
— А так?
— А так не один…
Жги-Всех захохотал. Оставив меч в покое, урод согнулся в пояснице, уперся руками в колени — и смеялся так, будто собрался блевать. Хихикнул и Куцый Хряп. Здоровяк-простофиля в качестве соратника Вульма из Сегентарры — это заслуживало отдельной песни. О таком можно часами рассказывать в харчевнях и на постоялых дворах. Смех спугнул ворон. Стая взлетела с карниза, огласив переулок хриплыми воплями. Казалось, над Натаном издевается весь мир сверху донизу. Отстранив Вульма с такой силой, что тот едва не врезался в стену дома, юный изменник шагнул к насмешникам. Лицо его пылало, из ноздрей, вывернутых больше, чем свойственно человеку, клубами валил пар. Впервые в жизни парень кипел от гнева. Отец в детстве дразнил его тюфяком; мать вздыхала, когда Танни возвращался домой, битый сверстниками. Сил ему хватало, но разве дело только в силе? Судьба обделила мальчишку злостью, безбашенностью, крутым норовом — тем, без чего в драке не выстоять. И вот сейчас ущерб возместился с лихвой. Бешенство обварило Натана, содрав кожу до голого мяса. Глаза — зрячий и слепой — налились кровью. Красная пелена, сгущаясь, накрыла переулок. Левая нога с силой топнула, и еще раз, словно парень хотел дорыться до булыжника. Могучий рев вырвался из глотки, швырнув воронью стаю к облакам — и, состязаясь с птицами, вьюки обрели крылья.
Беспокоясь за Вульма, Натан бросил пони, как есть, в начале переулка. Оставить там же свой собственный груз парню в голову не пришло. Украдут! — чем тогда кормиться? Теперь вьюки пришлись кстати. Горох и чечевица, пшено и сало, морковь и репа, завернутые в жесткую, колючую дерюгу — все, что нес юный изменник, божьей карой рухнуло на головы Ингвара и Куцего Хряпа. Увернуться в тесном переулке не было никакой возможности. Сбитые с ног, урод с коротышкой покатились по снегу, врезались в кучу гнилья, откуда брызнул еще с десяток крыс, и вскочили с обнаженными клинками в руках. Перед ними, выпав из лопнувших вьюков, лежала бесова уйма харчей. Впору было поверить, что Натан, встретив лучших друзей, решил накрыть стол прямо под открытым небом.
— Стоим, не ерзаем! — предупредил Вульм. — Веселье кончилось…
Одни слова вряд ли охладили бы пыл Жги-Всех, готового рвать и метать. Но вид Свиного Шила, блестящего на солнце, недвусмысленно призывал к благоразумию. Выругавшись, урод опустил меч. Коротышка же и раньше был противником кровопролития. Пытаясь сдержать смех, Куцый Хряп булькал, шмыгал носом, кусал губы — и показывал Натану, что имеет в виду что угодно, только не его.
Парень злобно пыхтел, но оставался на месте. Гнев отхлынул быстрей, чем явился. Припасов было жалко до слез, но изменник крепился. Не хватало еще расплакаться перед вражинами!
— Оправдываюсь, — сказал Вульм. — Доброй волей, перед бывалыми людьми. Лысый осел мне свидетель! Амброз Держидерево поручил мне следить за Симоном Остихаросом, магом из Равии, и Циклопом из башни Инес ди Сальваре. Я взял подряд. Слышали?
— Слышали, — вразнобой ответили бывалые люди.
— Я спросил Амброза: чего он хочет? Он хотел знать. С кем эти двое встречаются, куда ходят. Я честно предупредил его, что знаком с Симоном. «Если они обнаружат слежку — не беда, — сказал Амброз. — Может быть, так даже будет лучше…» Слышали?
— Да, — фыркнул Куцый Хряп, который уже все понял.
Жги-Всех промолчал.
— Я слежу за давним знакомцем, находясь рядом с ним. Я вижу его днем и ночью. Он идет в нужник, я жду у двери. Мне ни к чему прятаться. Обо всем увиденном я докладываю Амброзу. Самым честным образом. Вот…
Вульм свистнул, и на ладонь к нему сел воробышек.
— Были в Янтарном гроте, — сказал Вульм пичуге. — Дрались с когтистой жабой. Грот чуть не рухнул. Весь янтарь куда-то делся. Остался кусочек размером с яйцо. Циклоп забрал яйцо себе. Симон чуть не помер, еле довели до башни. Циклоп его лечил. Кажется, вылечил. Если нужны подробности — готов встретиться. Все, лети…
Куцый Хряп проводил взглядом улетевшего воробья.
— Ну ты и сволочь! — восхищенно бросил он Вульму. — Уважаю.
— Аметист, — буркнул Жги-Всех. — Аметист ты молчал…
Вульм спрятал Свиное Шило в ножны:
— Я подрядился следить. Докладывать про свои дела я не подряжался.
Когда бывалые люди убрались восвояси, он велел Натану расстелить дерюгу — и увязать вьюки заново. Глядя, как парень, огорченный до глубины души, собирает припасы с мостовой, Вульм снизошел до милосердия. Ничего, утешил он Натана. Что пропало, бросай в ту кучу. Крысы сожрут. Вернемся к ювелиру, докупим жратвы в окрестных лавках. В следующий раз думай, чем кидаешься-то!
— Буду, — всхлипнул изменник. — Буду думать…
— Ну-ка, что у нас здесь?
Симон в предвкушении потер руки.
Ранние зимние сумерки подкрадывались к Тер-Тесету, раскинув крылья. Словно хотели заключить в объятия город и весь мир. Багровое зарево клубилось на закате. Кровь солнца, истерзанного клыками скал, текла по заснеженным зубцам. Темнела, впитывалась в базальт. Перья сумеречных крыльев чернели, сходясь в зените, и там, в вышине, загорались первые, колючие звезды.
Симон проснулся голодный, как стая волков, и деятельный до неприличия. «Следующего раза я не переживу», — старец сам вынес себе приговор. А раз так, Симон Пламенный намеревался выжать из огрызка жизни все, что только можно. Он получал удовольствие от огня в камине, грея руки и щурясь на пламя. Радовался, потирая ладони. Ощущать живую плоть, еще вчера бывшую камнем — редкое наслаждение! Отобрав у Циклопа комочек жевательной смолы, маг катал его во рту. Есть что попало, несмотря на зверский голод, Симон отказался.
И разыграл целое представление.
…где Вульм и мальчишка? Ушли за провизией? Чудесно! Я покажу вам, как готовят «баранину по-хушемитски». Нет, сам я готовить не буду. Стряпней займетесь вы, а я стану указывать, что и как делать. Сыр? С плесенью? Надеюсь, это благородная голубая плесень? Или та дрянь, что образуется в результате неумелого хранения? Бутыль эсурийского? Редкая кислятина… Да будет вам известно, молодой человек, к заплесневелому сыру подают сладкие вина. Желательно, даотхийских виноградников — на южных склонах растет дивная лоза…
Ладно, неси.
Циклоп принес. На любой вкус: вот вам «благородная голубая», а вот серо-зеленая. Последнюю Симон, пылая гневом, потребовал счистить. Циклоп счистил. Налей, приказал маг. Циклоп налил вина в кубок. Отхлебывая по глоточку, Симон бодрячком расхаживал из угла в угол. Циклоп следил за каждым шагом старца, готовый выполнить любое пожелание Остихароса. Тревога все сильней мучила сына Черной Вдовы. К своему кубку он не притронулся. Сидел на высоком, неудобном стуле у порога — на случай, если Симон пожелает сесть в кресло. Уловив движение брови мага, подхватился с места, долил вина. Симон принимал все, как должное. Это тоже беспокоило Циклопа. Хотя, казалось бы, лечил старца не в первый раз, и мог бы привыкнуть, что после кризиса Симона «накрывает».
Отоспавшись, старец начинал куролесить. Горланил песни; требовал, чтобы ему подпевали. Из Циклопа певец был — хоть уши затыкай. Симон раздражался, лез с вокальными советами. Иной раз ударялся в похотливый загул. Забыв о возрасте, спешил в бордель, откуда возвращался под утро — усталым женоненавистником. Без умолку сыпал историями из собственной, богатой событиями жизни. Проклинал всех и вся; к счастью, обычными, безобидными проклятиями. Запирался в комнате без окон, где пил в одиночестве. Впрочем, пил исцеленный Симон всегда.
Это единственное, что оставалось неизменным.
«Шебуб, — разводила руками Красотка. — Они с Симоном связаны пуповиной, как два сосуда. Демон хочет перелиться в Симона целиком. Рука — его цитадель, откуда он делает вылазки. Захватывает крепость за крепостью. А потом приходишь ты. Разжижаешь Шебубов камень, возгоняешь его в считанные минуты. Шебуб бежит, несется по пуповине в Предвечный Мрак. Вихревые эманации демона туманят Симону разум. Вносят хаос в порядок его личности. Суровый маг, кремень и сталь, делается пьяницей, бабником, горлопаном… Ему нужно время, чтобы стать прежним. Радуйся, что он справляется за сутки. Радуйся, что он не пьет кровь младенцев. У тебя столько поводов для радости, что я тебе завидую, малыш…»
Сутки, считая от момента, когда Симон проснулся, еще длились. Тревожиться было рано. Циклоп клял свою мнительность, и все равно не находил себе места. Нынешний Симон — жизнелюбец и чревоугодник, деятельный и неугомонный — пугал его сильнее, чем мрачный мизантроп или буйный пьяница. Лучше б по бабам отправился, старый хрен…
— И так каждый раз? — маг вертел в руках вазу. — Был нефрит, стал оникс?
Когда Симон отходил после кризиса, на его вопросы следовало отвечать. Внятно, четко, потакая во всем. Лет пять назад сын Черной Вдовы рискнул сказать слово поперек… Циклопа передернуло от одного воспоминания. В тот день Симон молча оставил башню, ухмыляясь слюнявым ртом идиота. Больше месяца Циклоп вздрагивал от мельчайшего шороха. Ждал известий о невинных девицах, сожженных в уголь, о путниках, обглоданных заживо… Потом Красотка получила весточку из Равии, и сказала, что все в порядке.
— Да. Каждый раз.
— Раньше я не обращал внимания…
Старец изучил всадника: бирюза, сменившая обсидиан. Вернул статуэтку на место, хлебнул вина, дернув хрящеватым кадыком.
— Значит, Око Митры? Что думала по этому поводу Красотка? У нее по любому поводу было свое, вполне безумное мнение…
Ответить Циклоп не успел.
— …особенно насчет мясных блюд, — продолжил Симон, взмахнув кубком. Вино залило магу одежду. — О-о! Свинина на углях, с базиликом и розмарином! В шаммамском соусе… Соус — это главное. Перец следует уравновесить медом, но без фанатизма. Избыток черного сегентаррского сушит рот. Зато равийский жгучий… Знаешь, почему меня прозвали Пламенным? Я обожаю все острое. Кстати…
Старец в растерянности умолк — похоже, забыл, что хотел сказать. Моргая, уставился на Циклопа в ожидании подсказки, и сын Черной Вдовы понял, что впервые смотрит на мага с жалостью. Несмотря на лихорадочную бодрость — а может, благодаря ей — старец выглядел дряхлым, как трухлявый пень.
— Ты говорил о перце.
— Воистину! — Симон воздел перст к потолку.
Требовательный стук дверного молотка прервал его. Били так, словно за гостями гналась стая волков-людоедов. Маг выскочил из кресла, как бес из механической шкатулки — и с прытью юнца удрал в прихожую. Стул, на котором сидел Циклоп, он опрокинул вместе с седоком. Бранясь шепотом, потирая ушибленный локоть, Циклоп кинулся следом: за старцем требовался глаз да глаз. В холле, ловко орудуя веником, отряхивал сапоги от снега Вульм. За ним горой громоздился Натан, увешанный сумками и вьюками. Вид у парня был огорченный донельзя. Он был уверен, что Тугодуму грустно коротать ночь в стойле конюшни, пустовавшей много лет, и даже охапка сена не спасет пони от тоски. Будь воля Натана, он взял бы верного друга в башню. А что? На первом этаже уйма пустых комнат…
— Перец купили? Много перца?!
— Перец? Симон, ты в своем уме?
— А ты, безумец?! Как приготовить жаркое без жгучего перца? Разумеется, если нам нужно жаркое, а не пресная дрянь…
— Перец есть, — успокоил мага Циклоп.
— Вперед, мои юные друзья! Калите котлы и сковороды! Разделывайте барана! Чистите репу и морковь! У нас есть масло? Без масла…
— И масло есть. Не волнуйся, Симон.
— Я? Волнуюсь?! Я — сама безмятежность. Я — благой Митра, спустившийся с небес! На кухню, соратники! Чистить, мыть и резать! Когда все будет готово, призовите меня. Я возглавлю наш поход…
— Делайте, как он велит, — вздохнул Циклоп.
Вульм крякнул с изумлением, но задавать лишних вопросов не стал. Циклоп был ему благодарен за чуткость. Натана погнали разгружаться; старец рысцой кинулся за парнем — проследить. Сбросив плащ на пол, Вульм придержал Циклопа за плечо:
— Что с ним?
— Временное помрачение. К утру отпустит. Что с диадемой?
— Готова.
Из кухни летел бодрый голос Симона: маг учил изменника стряпать. Вот и славно, подумал Циклоп. Будь Симон вменяем, я бы мечтать не мог о лучшем советчике. Но сейчас… Сопровождаемый Вульмом, он вернулся в кабинет. Под ложечкой сосал червячок страха. Если бы Красотка была жива… Чудовищем, умирающей женщиной, кем угодно — вся ответственность сейчас лежала бы на Инес ди Сальваре. Великая милость богов — чувствовать себя вторым, а лучше третьим, или триста третьим. В свое время, узнав об открытии сивилл, Красотка мечтала исследовать Янтарный грот. Слабая, считай, никакая магичка, она не имела равных в качестве настройщицы. Это клавикорды Ушедших, говорила она. Сумею ли я на них сыграть? — вряд ли. Но я узнаю, как они звучат, и почему. Поход в грот откладывался, всегда находились более важные дела; вся жизнь впереди, куда спешить — и вот однажды выяснилось, что жизнь скрутилась в кукиш, а Инес ди Сальваре больше не в силах покинуть башню, и даже сходить на горшок она может далеко не всегда…
Сунув лучину в камин, он зажег восковые свечи в канделябрах. Обождал, пока фитили разгорятся — и принял от Вульма футляр, обтянутый зеленым бархатом. Ювелир постарался на славу: диадема была, как новенькая. Извлекая янтарное яйцо из хранилища, Циклоп боялся, что оправа Ока Митры не примет дитя грота. Зря переживал: яйцо легло в розетку, как влитое. Металл был мягкий, силы пальцев вполне хватило, чтобы подогнуть лепестки.
Отлично. И даже не шатается…
В дверях кашлянул Вульм. Циклоп едва успел сунуть диадему в футляр. Футляр лег на каминную полку, которую Симон успел рассмотреть со всех сторон и, похоже, утратил к ней интерес. Известное правило: хочешь что-то спрятать — положи на самое видное место.
— А вот и я, друзья мои! Пока мальчик трудится, предлагаю насладиться этим чудесным вином. В предвкушении, так сказать… Кстати, что это за вино? Я, признаться, запамятовал…
— Эсурийское, — вздохнул Циклоп.
— Ну конечно! Как раз хотел сказать. Ты просто меня опередил…
С лестницы послышался отдаленный грохот.
— Кто бы это мог быть? — съязвил Вульм.
Старец забеспокоился:
— Мальчик! Он сломает себе шею!
— Он сломает перила, — возразил Вульм. — И ступени. И всю башню от крыши до фундамента. В остальном Натан — славный парень, если не считать слабоумия. Я еще не рассказывал, как он спасал меня от врагов?
Натан еле избавился от приставучего старца.
Здыхался, говорил отец. Когда к отцу приходил дядька Фурц, пьяный до изумления, желая душевной беседы — например, о том, что у королей в штанах — отец поначалу слушал. Но скоро без лишних слов вскидывал Фурца на плечо, нес в дядькину хибару, сдавал на руки Фурчихе, драчливой злюке, вытирал лоб рукавом — и орал на всю улицу: «Здыхался!» Малыш Танни хохотал от восторга. Мечтал, чтобы дядька Фурц пришел завтра. Натан-взрослый мечтал, чтобы вернулся отец. О, не для того, чтобы вскинуть Симона Остихароса на плечо, унести за тридевять земель! Натан-взрослый оторвал бы от земли дюжину старцев, особенно теперь, когда рука Симона стала легче перышка. Это было так же просто, как старцу — превратить дерзкого в горстку пепла. В отце изменник нуждался, как тонущий — в воздухе.
На берегу и не замечал, что дышит.
Трудно жить сиротой, вздохнул Натан. Все время хочется к кому-нибудь прилепиться. Ты прилепишься, а он горячей печки. Холодней льда. Весь в шипах. Забудь, дурень, о возвращении отца. Отец умер на брусчатке мостовой. Вернется мертвяк, синий, в запекшейся крови. Постучится в дом: звали? То-то же…
Бросив Симона на кухне — колдовать над соусом, который маг звал венцом своего искусства — парень на цыпочках поднялся по лестнице на четвертый этаж. Места, где лекарский нож отсек пальцы от ступни, ороговели, утратили чувствительность. Если не снимать катанок, и держаться за перила — проскользнешь тише мыши. Жуков, жрущих тени, он уже не боялся. Тень — пустяк, новая вырастет. Услышит Циклоп — вот где конец света.
«Эльза! Ждет…»
Прошлой ночью он, считай, не спал. Забывался тревожной дремой, вскакивал в холодном поту. Трижды, до одури боясь разбудить Циклопа, тащился наверх. Возможный побег Эльзы его не пугал. Дверь в спальню Натан еще с первого раза заложил древком от метлы. Нашел в кладовке, оборвал прутья; сломал древко через колено, чтоб было покороче… Потом чувствовал себя дважды изменником. Запер Эльзу! Словно тюремщик — узницу… А что делать? Она же ни рожна не соображает. Он оставил ей ночной горшок, так она терпела-терпела, и под утро навалила кучу у окна. Забилась в угол; небось, ждала, что он драться станет. Умоляя рассвет обождать, Натан принес в спальню ведро с водой, тряпку, поганый совок — и прибрал за сивиллой. Тыкал пальцем в горшок, объяснял: зачем. Эльза скулила, прятала лицо в колени. Раздеться она не догадалась, сидела в тулупе. Натан хорошо помнил, как взялся за ворот тулупа: «Жарко! Давай снимем…» — и острые зубы вцепились ему в плечо. Он чуть не отвесил Эльзе подзатыльник. Вот ведь беда! Потная, красная, взопрела вся, а кусается. Он хотел открыть окно, чтобы вонь выветрилась по холодку, но не понял, как это делается. Окно — дыра дырой, а зима бродит снаружи. Руку высунешь — раз-два, и отморозил. Обратно втянешь — теплынь…
«Я умолю Циклопа, — обещал он Эльзе. — Он оставит тебя для опытов. Ты не бойся. Он только с виду злой! Кормит, поит. От погромщиков защищает. Вульм тоже хороший. Колбасы мне купил, кожух новый… Ну, в грот водили. Так ведь не оставили в гроте! А могли бы…»
Эльза настороженно следила за ним. Из-под шапки блестели звериные, хитрые глаза. Врешь, читал Натан в ее взгляде. Тебя б, может, и оставили… Да кто ж тогда Симонову ручищу тащил бы? Вот сделаешься бесполезен, сразу кишки наружу.
«Точно, умолю. А нет, так уйдем. Мир большой…»
Ага, большой, без слов ответила Эльза. Будем скитаться: Натан-бугай и его собака. Ты меня приучишь на горшок ходить. Горшок-то с собой возьмем, тут не оставим? Ценная вещь… Ты б еще чего прихватил, а? Золотишка, камешков; в дороге каждый грош кстати…
Парень и не знал, что уснул, сидя на кровати. Что говорит во сне с самим собой. Что Эльза, выбравшись из угла, крадется мимо него к двери. Чудо подбросило Натана, не иначе. Успел, схватил за шкирку, оттащил назад. Эльза билась в его руках, как рыба в бредне. Изворачивалась, норовила выскользнуть, удрать из спальни. Натан прижал ее к себе, сдавил, не позволяя крикнуть. Багровая пелена накрыла рассудок. Сивилла захрипела, дыша часто-часто. Хрустнули ребра; парень опомнился, ослабил хватку. Упав на пол, Эльза на четвереньках отбежала прочь. И впрямь, собака, битая хозяином… Я пойду, сказал он. Вернусь, когда смогу. И с Циклопом поговорю.
Ты верь мне, ладно?
Дверь он запер по новой. Боялся, что Эльза поднимет шум, но обошлось. Сивилла молчала. Когда Вульм приказал собираться в город, Натан даже обрадовался. Стыдной такой, гаденькой радостью. Перед уходом метлу из дверной ручки вытащил. Ну, почти вытащил. Краешек оставил, для виду. Если подергать вполсилы — вроде бы заперто. Если с душой рвануть, древко выпадет. А если со всего маху приложиться — распахнется дверь настежь. В городе представлялось: вырвется Эльза, схватят ее Циклоп с Симоном, решат, что тайком в башню пробралась… Дальше воображение Натана пасовало. Что сделают с сивиллой маги? Выгонят, наверное. В тычки. Или продержат взаперти до возвращения Вульма, а Натан скажет, что знать не знает, не ведает… От таких картин парень багровел вареным раком. Словно всю ночь провел в спальне, не снимая тулупа. Гад ты, бранил он себя. Ядовитый гад! Ты упросишь Циклопа, а нет, так сбежишь с бедняжкой Эльзой…
Измученный сомнениями, он и сам не понял, как кинулся в драку — там, в переулке. Ярость свалилась с неба, оглушила, ошпарила кипятком. Бывает ли такая ярость? Крылатая, клювастая. Пожар, мор, война — в каждом перышке. Я бы их убил, вздрогнул Натан. Ногами растоптал бы. Задержись ярость еще на миг — точно, убил бы. Или они меня. Я ж хуже волка был. Я что, Вульма защищал? — нет, я смех ихний слышать не мог. Мне эти хихоньки — нож острый. Вот и Эльзу, когда ловил, чуть не раздавил. Надо прощения попросить. И за ребра, и за мысли гадкие. Простит она меня, и пойду, Циклопу в ножки бухнусь…
Древко метлы торчало на прежнем месте. Радуясь, что Эльзе хватило ума сидеть тихо, парень вынул самодельный засов. Немного постоял, гоня страх. «Эй! — шепнул еле слышно. Заходить без спроса он стеснялся. Все-таки женщина. — Это я…» В спальне завозились. Натан взялся за ручку, соображая, что надо было еды захватить — и тут изнутри бросились на дверь: по-звериному, всем телом.
В глазах вспыхнули искры. Край дверной створки угадал Натану по лбу — хуже молота. Охнув, парень отступил назад, потерял равновесие — и кубарем загремел по лестнице, тщетно пытаясь ухватиться за перила. Жуки-светляки брызнули прочь. Натан кувыркался, больно бился о ступени плечом, боком, затылком. Хрустнул локоть, крыса-невидимка впилась в сустав остренькими зубками. Сломай шею, пискнула крыса. Сломай, балбес, прямо сейчас…
Мимо Натана вниз ринулся зверь.
Близость янтаря сводила Эльзу с ума, как близость мяса — умирающую от голода собаку. Она крепилась из последних сил. Боялась: схватят, раздавят в могучих объятиях. Но больше терпеть она не могла.
— …на вас напали?! В городе прибавился десяток трупов?
— Нам ждать стражу? — обрадовался Симон. — Я сделаю еще соуса…
Вульм поймал деятельного старца за рукав:
— Не надо. Мы решили дело миром. Все живы-здоровы, стража прошла стороной.
И с раздражением добавил:
— Мой наниматель оказался излишне щепетильным…
Дверь с грохотом распахнулась, едва не слетев с петель. В кабинет ворвался кудлатый вихрь. Снеся замешкавшегося Циклопа с ног, вихрь метнулся к каминной полке. Мужчинам почудилось, что от футляра, обитого зеленым бархатом, к вихрю протянулась янтарная струна — пронзительно звеня стаей комарья. Кто-то подкрутил колки, струна сократилась единым рывком, и вихрь вобрал футляр в себя. Кривые когти вцепились в крышку, рванули, портя бархат. Защелка сломалась, хрустнув с тихой жалобой. Футляр открылся, пламя свечей блеснуло на металле оправы. Солнечным зайчиком мигнул янтарь. Незваный гость ухитрился поймать диадему в воздухе. Замер, с вожделением прикипев взглядом к драгоценности. Космы волос торчат из-под шапки, кошлатится ворот тулупа; груда тряпья — теплые поддевки, шали, меховая накидка… Грязные пальцы, в коросте, с траурной каймой под обломанными ногтями. Левая щека — багровое месиво. Из-под мясной рванины, едва схватившейся коркой, сочится сукровица.
И тяжкий, кислый запах тела — медвежья вонь берлоги.
Женщина, с изумлением догадался Циклоп. Светлая Иштар! Откуда в башне женщина? Он сидел на полу, протирая глаза. Око Митры, как обычно, скрывала кожаная повязка. Но чудилось: и оно моргает от удивления. Из опрокинутой бутыли, булькая, вытекали остатки вина. Благородный напиток тщетно пытался освежить воздух в кабинете. Штаны Циклопа промокли насквозь. Вульм шагнул к окну, на сухое, уйдя с линии, соединявшей гостью и Симона. Мало ли, что взбредет в башку ополоумевшему магу? Ладонь сегентаррца поглаживала рукоять кинжала. И Вульм, и Циклоп медлили, глядя, как старец встает навстречу безобразной уродке.
— Дитя мое, вы голодны? Знаете, что у нас на ужин?
Маг заговорщицки подмигнул женщине. Та в ответ оскалилась. При должном воображении оскал мог бы сойти за улыбку. Так смеются маски ригийских жрецов, когда жрецы склоняются над жертвой с вырванным сердцем. Женщина тряхнула головой, сбрасывая шапку; медленно, торжествуя, вознесла диадему над собой. Так коронуют монархов. Обруч лег на копну спутанных, слипшихся кудрей. Уродка потянула диадему ниже, колечками намотала волосы на металл, чтоб лучше держалось. Янтарное яйцо умерило блеск: желток, запекшийся на сковороде. Миг, и в глазах женщины возникло осмысленное выражение. Лицо ее исказила гримаса страдания и боли. Из горла вырвался стон, похожий на конский всхрап. Ручейки слез потекли по щекам, здоровой и изуродованной.
— Перец? — с сочувствием спросил маг. — Изжога от острого?
В дверях шмыгнули носом. Из-за косяка, воровато сутулясь, выглянул Натан. Вид у парня был — краше в гроб кладут. На лбу вспухла здоровенная шишка. Скула превратилась в могучий кровоподтек. Правую руку парень баюкал, как младенца. Казалось, Симонова каменная зараза перекинулась на изменника. Несмотря на все это, Натан был готов в любую минуту сорваться с места — и бежать что есть мочи, на край света.
Без тебя тут не обошлось, подумал Циклоп.
— Где я? Кха-к…
Женщина закашлялась; с трудом прочистила горло.
— Как я здесь оказалась?
— Это я у вас хочу спросить, — Циклоп поднялся с пола, растирая ушибленное плечо. — Кто вы такая? Что вы делаете в моей башне?!
— Я…
— Вы воровка? Вас подослали?!
— Я не воровка! Меня зовут Эльза. Эльза Фриних. Я…
Женщина осеклась. Взгляд ее метался затравленным зверем, не зная, кого выбрать в собеседники. Она сгорала со стыда, чуя собственный запах. Разверзнись земля, поглоти несчастную — Эльза Фриних, последняя сивилла Тер-Тесета, приняла бы смерть с радостью.
— Это госпожа Эльза! Сивилла! Я рассказывал…
— Танни?!
— Ага! Это я, госпожа Эльза…
— Позвольте представиться: Симон Остихарос, маг из Равии. Сударыня, вы оказали нам честь, присоединившись к сугубо мужской компании. Надеюсь, вы… Ты здесь, нерадивый отрок?! Кто позволил тебе покинуть кухню? Бросить на произвол судьбы наш ужин? Ты заслуживаешь казни…
— Я… н-ну, я…
И раньше не слишком бойкий на язык, Натан с перепугу начал заикаться. Загородил дверной проем, уперся в пол ногами-колодами, словно желая пустить корни.
— Ты еще здесь?!
Парень шагнул в кабинет. Так восходят на эшафот; так бросаются с обрыва. Даже старец умолк, воззрившись на изменника.
— Виноват, — хриплым басом произнес Натан. Лицо его побагровело, на лбу выступили капли пота. Оба глаза, и зрячий, и слепой, блестели слюдяными окошками. — Казните, чего там. Я ее привел. Прятал наверху, в спальне. Она умом трёхнутая была… Простите, госпожа Эльза. Теперь-то вы оклемались, хвала Митре!
— В спальне? — заорал Циклоп. — В спальне Красотки?!
— Ага…
— Сукин ты сын! И ты молчал?
— Я хотел сказать. Только боялся. Боялся, вы не разрешите ей остаться. Она ведь дура дурой была… на пол гадила, кусалась…
Сивилла ахнула. Закрыла лицо руками.
— Это не вы были, госпожа. Это безумие ваше. Нечего стыдиться, любой бы на вашем месте… Я надеялся, вас для опытов возьмут. Меня же взяли? А я хуже вас, я в сто раз хуже…
— А если бы я отказал? — спросил Циклоп.
— Я бы убежал. С ней.
— А уговор?
— Я бы вас предал, господин Циклоп.
— Что мне теперь с тобой делать, изменник? Запечь в остром соусе?
Натан вжал голову в плечи.
— Человечину запекают в сливах, — ворчливо буркнул маг. — Перец делает ее жесткой. У нас есть сливы?
— Можете в сливах, — парень говорил медленно, натужно, будто воз тащил. — Можете с перцем. Я согласный. Ее оставьте, и жрите меня на здоровье…
— Тебя-то сожрем, — оборвал его Циклоп. — Небось, не подавимся. Ты мне другое скажи, хитрец Натан… Зачем мне воровка?
— Прекратите! Вы лжец!
Бешено сверкнув глазами, Эльза выпрямилась. Горящая от боли щека, короста на руках, постыдная вонь, исходящая от тела, провал в памяти, чужие люди вокруг — все утратило значение. Остались гнев и обида. Ее обвинили в воровстве!
— Я лжец? С помощью вашего сообщника вы проникли в башню. Ночью прятались в спальне покойной хозяйки башни. Лелея коварные замыслы…
— Как вам не стыдно оскорблять меня?
— …ворвались в кабинет, снесли меня с ног, украли диадему…
— Какую диадему?!
— Ту, что у вас на голове.
Продолжая жечь Циклопа взглядом — будь на ее месте Симон Пламенный, от сына Черной Вдовы осталась бы кучка пепла — сивилла подняла руки. Пальцы наткнулись на узорное плетение из металла.
— Святой Митра! Это ваше?
— Нет, это само выросло. Пока вы спали.
— Вы… вы подбросили мне…
— Воровка! Еще и юлит…
— Я никогда… в жизни… Подавитесь!
Сорвав диадему, сивилла швырнула ее в лицо Циклопу. Для женщины бросок оказался на удивление точен. Циклоп едва успел поймать драгоценность, спасая себя от увечий. Вслед снаряду ударил вой разъяренной кошки. Комок свирепости — клыки и когти — метнулся к Циклопу. Все человеческое слетело с Эльзы — осенней листвой под натиском бури, птичьей стаей от грохота трещоток. Дикая тварь метила в горло, но промахнулась. Циклоп упал, закрывая диадему собственным телом; сивилла навалилась сверху, выцарапывая заветную добычу. В следующий миг жестокий пинок Вульма сбросил Эльзу с сына Черной Вдовы. Откатившись в сторону, она ударилась плечом о край каминной решетки — и с ловкостью площадного акробата вскочила на ноги. В глотке женщины клокотало рычание. Куча одежек, громоздкий тулуп — Эльза словно родилась во всем этом. В Вульме ей виделся самый опасный враг, с которым надо разделаться в первую очередь.
В кресле аплодировал старый маг, радуясь, как ребенок.
Кулак Вульма впечатался в скулу Эльзы, вернув сивиллу на пол. Лязгнули зубы, женщина истошно завизжала. Вульм прыгнул следом, не давая сивилле опомниться, топча ее сапогами. Это напоминало танец. Тулуп и поддевки большей частью гасили удары, но визг не прекращался ни на миг. Упал столик, зазвенел поднос с ломтиками сыра; раскатились по углам серебряные кубки…
— Какой темперамент! — восхитился старец.
— Не надо! Не убивайте ее!
— Стоять!
Рык Циклопа превратил Натана в камень.
Груда тряпья копошилась у камина. Последний удар Вульма угодил сивилле в голову. Движения Эльзы сделались вялыми, бессмысленными. Сегентаррец упал рядом на колени, прижал сивиллу к полу, завернул ей руки за спину — до хруста. Эльза жалобно заскулила — и затихла, покорившись своей участи. Вульм принялся умело вязать ей запястья. Откуда он успел извлечь ремешок сыромятной кожи, осталось загадкой.
Циклоп задумчиво вертел в руках диадему.
— Что и требовалось доказать, — с удовлетворением сообщил он. — Два состояния. Зверь без янтаря, человек с янтарем. Ах, сивиллы, бедные мошки… Так влипнуть в Янтарный грот! Надо будет приручить зверную ипостась. Иначе она рано или поздно перегрызет нам глотки. Если по совести, человек мне нравится больше…
С нежностью, которую трудно было ждать от сына Черной Вдовы, он надел диадему на голову Эльзы. Скулеж возобновился, и сразу же сменился жалобными всхлипами. Избитая, связанная, лишенная надежды, сивилла плакала навзрыд — реквием всему, что составляло ее жизнь.
— Я не воровка… я… не воровка…
Циклоп присел на корточки, тронул Эльзу за плечо. Сивилла сжалась в ожидании нового удара. Нет, Циклоп лишь похлопал ее, будто пони, успокаивая — и убрал руку.
— Ты не воровка, — сказал Циклоп мягким, дружеским тоном. — Все в порядке. Тебя никто не обидит. Сейчас я тебя развяжу. Ты не станешь драться?
— Я…
Эльза подняла голову. Увидела на носу и подбородке Циклопа кровоточащие царапины от ногтей — и содрогнулась. Губы женщины затряслись:
— Это я?
— Все в порядке, — повторил Циклоп. — Только пообещай мне, что ты не снимешь диадему без моего приказа. В постели, в лохани с горячей водой; в отхожем месте. Нигде, ни за что. Если диадема случайно упадет, ты схватишь ее быстрее молнии. И вернешь на прежнее место. Обещаешь?
— Диадема? Я отдала ее вам…
— Диадема у тебя на голове. Считай, что я одолжил ее тебе. На время. Ты будешь носить ее день и ночь, пока я не разрешу снять. Хорошо?
«Ты сумасшедший, — читалось в глазах женщины. — Я тебя боюсь. Но у меня нет выбора.»
— Хорошо. Я буду ее носить.
— Вот и замечательно…
Не глядя, Циклоп протянул руку, и Вульм вложил ему в ладонь рукоять своего кинжала. Острое лезвие быстро справилось с путами.
— Ты свободна. И помни: ни в коем случае…
— Диадема, — кивнула сивилла. — Я помню.
Она попыталась встать. Качнулась, едва не упав. Циклоп поддержал ее, жадно всматриваясь в лицо Эльзы. Он ждал, и дождался. Лицо менялось, освещенное янтарным солнцем. Желтели, рассасываясь, синяки; сходили отеки. Гнойная сукровица перестала сочиться из-под затвердевшего струпа на щеке…
— Душечка! — всполошился Симон. Резвей юноши маг взлетел с кресла: — Вам необходим отдых. Умоляю, соблаговолите… С радостью уступаю очаровательной… Может быть, вина?
Спустя мгновение Эльза уже спала, свернувшись клубком.
— Говоришь, тебя пытались убить? В городе?
— Убить? — Вульм пожал плечами. — Вряд ли. Предупреждали…
Циклоп прошелся по разгромленному кабинету. Вино подсохло, в липкой жиже оставались следы от башмаков. Подошвы чавкали, радуясь угощению. Наблюдая за ним, Вульм вспомнил, как в первый же день, отправляя к Амброзу воробья, признался Циклопу с Симоном, что взял подряд на слежку. Он ждал скандала, обвинений, угроз; полагал, что наглого соглядатая без промедления выпрут из башни в три шеи… «Следи, — отмахнулся Циклоп. — Делать тебе больше нечего…» А старый маг и вовсе скорчил такую гримасу, что у Вульма пропала всяческая охота развивать эту тему.
— Амброз полагал, что тебя убьют.
— Меня пометили углем. Я оправдался.
— Амброз не мог знать, что ты оправдаешься. Ты для него — послание, отправленное разным людям. А твоя смерть — письмо, адресованное Симону и мне. Пути Амброза Держидерево извилисты, как пути корней в земле.
— И что же Амброз хотел написать моей кровью?
— Вы переманили моего соглядатая, сказал Амброз. Вы уничтожили Янтарный грот. С первого раза, уйдя из пещеры живыми. Вы знали, что делаете. Я не верю в случай и в стечение обстоятельств. Вы знали и скрыли это от меня, несмотря на королевский приказ. Я оскорблен, сказал Амброз.
— Ну, допустим, — с сомнением бросил Вульм.
— Смерть моего соглядатая — знак того, что я не остановлюсь ни перед чем. Для начала с доски ушла самая никчемная, самая слабая фигура…
Скрутив кукиш, Вульм ткнул им в нос Циклопу.
— Для Амброза ты — пустое место. Дешевле пролитого вина, — наклонившись, Циклоп мазнул пальцем по полу. — Иное дело — Симон…
Вульм ждал, когда услышит продолжение: «…и я».
Не дождался.
— Амброз в гневе. Когда он разъярен, он действует холодно и взвешенно. Однажды он погорячился, и получил урок на всю жизнь. Больше он не повторит такой ошибки. Но если он узнает, что в нашем распоряжении имеется не только последний изменник…
Циклоп указал на Эльзу, прикорнувшую в кресле. Уступив даме свое место, Симон велел изменнику притащить второе кресло — и тоже задремал, смешно похрапывая. Между ними, словно пес, охраняющий сон хозяев, на циновке сидел Натан. Парень чудом втиснулся в узкий промежуток между креслами, и теперь боялся пошевелиться.
— Последняя сивилла, — кивнул Вульм.
— По-моему, король сожалеет о своей опрометчивости. Обитель разрушена, сивиллы погибли. Оставит ли Ринальдо последнюю сивиллу нам, как оставил изменника? Не думаю. Отдай мы сивиллу без диадемы — мы отдадим животное, и вскоре оно погибнет. Отдай мы сивиллу с диадемой…
Циклоп замолчал. Было ясно, что диадему он не отдаст даже светлой Иштар, обратись богиня к нему с нижайшими просьбами.
— Смешно, — наконец сказал он. — Все повторяется. Чумовой звереныш врывается в кабинет, хватает диадему без спросу… У судьбы завидное чувство юмора. Я бы со спокойным сердцем выгнал Эльзу на мороз. Или отправил бы в королевский дворец. Без диадемы; грязной, шелудивой собакой… Веришь? Ладно, молчи. Я не сделаю этого. Как ты думаешь, почему?
— Милосердие? — предположил Вульм.
— Нет.
— Выгода?
— В данный момент — нет.
— Любовь с первого взгляда?
Циклоп не принял шутки.
— Я плачу долги, — тихо сказал он. — Вот и все. Долги мертвому чудовищу. Двадцать лет назад Инес ди Сальваре пощадила глупого крысенка. Чудовища всегда были добры ко мне. Впрочем, Красотка еще не знала, что умрет чудовищем. А я не знал, что буду кому-то рассказывать историю сына Черной Вдовы…
Рекой кровавой плыл корабль-дракон,
По берегам — рычащие берлоги.
Я заходил в чугунные чертоги,
Я знал объятья змеехвостых жен.
Теперь же — осеклись во тьму дороги,
И я лучом рассвета озарен.
…ночь мальчик провел в лесу, в развилке могучего дуба. Шершавая кора, впитавшая за день тепло солнца, была на ощупь приятнее влажного камня темницы. Мысли путались от усталости, веки слипались, и очень скоро Краш провалился в забытье. Во сне его завертел водоворот недавних событий. Свет фонаря в руке Вульма, колдун с зашитыми губами; оживает статуя демона, пальцы сжимают рукоять кинжала, в лицо брызжет горячая кровь… Сквозь хаос видений в сон полз вкрадчивый, настойчивый шепот: «Око Митры!.. возвращайся-а-а…»
Черная Вдова звала приемного сына.
Он проснулся среди ночи. Дернулся, едва не свалившись с дерева, судорожно вцепился в толстый сук. Сердце колотилось в груди, как бешеное. Крашу казалось, что стук его слышен на лиги вокруг. В чаще ухнул филин, в ответ издалека долетел вой волков. Рысь, подумал мальчик. От нее не спасет высокое убежище. Лоб покрылся холодной испариной. Краш дрожал, и виной тому была не ночная прохлада. Лес, погруженный во мрак, жил своей жизнью. Шептались деревья под ветром. Шуршала звериная мелюзга, перебегая от одного эфемерного укрытия к другому. Над головой раздалось хлопанье крыльев. Пронзительно вскрикнула птица. Рядом, обвивая ветку, заструилась чешуйчатая лента. Замерла, стрельнула раздвоенным язычком — и скользнула прочь.
«Мне нечего бояться! — Краш перевел дух. — Я выжил в Шаннуране! Я пил молоко Черной Вдовы. У меня есть кинжал, которым я убил взрослого а'шури! Что мне жалкая плешивая рысь?»
Несмотря на все доводы, дрожь не унималась. Уши ловили каждый звук, каждый шорох. В конце концов он задремал, но сон его был чуток. Ни свет ни заря, разбитый и хмурый, до крови ободрав колени, мальчик сполз с дерева — и побрел куда глаза глядят. Надо найти Вульма, который оставил его умирать. Найти, убить и забрать Око Митры. О том, что ребенок — не соперник взрослому воину, Краш не задумывался. Ах, да, вспомнил он. Я собирался отыскать могучего волшебника и напроситься к нему в ученики! Хорошая идея. Я вполне могу искать Вульма и подходящего волшебника одновременно. Краш приободрился. Лес поредел, впереди возник крутой берег реки. По краю вилась укатанная дорога. Лучи восходящего солнца слепили глаза, привыкшие к темноте. От голода сводило живот. Отчаянно моргая, плача от рези под веками, он сослепу угодил в цепкие объятия ежевики. Колючки — это беда, но спелые, иссиня-черные ягоды… Перемазанный сладким соком, он выбрался из зарослей. При помощи кинжала соорудил пояс из лыка и берестяной туесок, куда сложил оброненные Вульмом драгоценности: два изумруда и золотую цепочку. Привесив туесок к поясу, спустился к реке. Утолил жажду, умылся; смыл с клинка следы крови.
Сунув кинжал за пояс, Краш решил, что имеет вид независимый и даже воинственный.
До трактира он добрался к вечеру, когда солнце коснулось снежной вершины Герагаса. В брюхе урчало. Саднили сбитые ноги. Дверь бревенчатого, похожего на жабу строения, была распахнута — в первую очередь, чтобы выветривался чад. Крыша из теса поросла мхом, над трубой курился дымок. У коновязи жевали сено две лошади. Казалось, трактир стоит здесь от сотворения мира.
Краш заковылял ко входу.
Низкий потолок затянуло копотью. К центральной балке подвесили колесо от телеги. На ободе чадила полудюжина свечей. Но даже такая роскошь не привлекала в трактир толпы народу: два мрачных бородача, да тощий парень в углу. Бородачи смахивали на братьев-разбойников, а парень, хлебавший из глиняной миски — на бродячего музыканта. Точно, вон и лютня у стены примостилась.
Трактирщик в засаленном фартуке встал на пути:
— Чего тебе, малец?
— Ужин! И переночевать.
— Деньги есть?
— Есть.
— Покажь.
Краш с опаской покосился на бородачей, но те пренебрегли мальчишкой. Тогда он сунул руку в туесок, нащупав цепочку. Золотые звенья масляно блеснули, ловя огонь свечей.
— Золото? — трактирщик понизил голос.
— Ага!
— Спер? У кого?
— Я не вор.
— Дай гляну. Фальшивая?
Выпускать цепочку из рук не хотелось. Но куда денешься? Заартачишься — трактирщик решит, что фальшивка, и прогонит взашей.
— Ты гляди… Настоящая. Чего за нее хочешь?
— Ужин, ночлег… еды в дорогу… И сапоги!
— Идет, — без торговли согласился трактирщик, и Краш понял, что продешевил. — Садись, сейчас жрать принесу.
Цепочка исчезла в кармане фартука. Угрюмое лицо трактирщика подобрело. На изрезанном ножами столе возникли две миски, с жарким и бобовой кашей, лепешка и кружка пива. Пиво Крашу не понравилось. Он хотел спросить воды, но раздумал. Сопляка, который даже пива не пьет, нигде не примут всерьез. Сделав второй глоток, больше первого, он накинулся на еду. Мясо… ыгх-х-х! — горячущее! И каша… Миски пустели с пугающей быстротой. Кружка — еще быстрее. Живот отяжелел, голова сделалась звонкой, как бубен. Мысли в ней бродили самые радужные. Все будет хорошо. Он выучится на волшебника, отыщет гада-Вульма… Может, мама до сих пор жива? Он вернет Черной Вдове драгоценное Око Митры, а за это а'шури отпустят маму…
Потянуло на двор.
Выбираясь из-за стола, он растянулся на полу. Устал, наверное. Ничего, облегчимся — и спать. Под крышей, как человек. На свежем воздухе закружилась голова. Краш три раза упал; поднимаясь, дивился собственной неуклюжести. Где тут нужник? Не в силах терпеть, он уперся рукой в столб коновязи, и с облегчением зажурчал. Потом хотел вернуться в трактир, даже двинулся на манящий огонек. Но огонь отдалялся, пока не исчез.
Тьма сгустилась, и Краш увяз в ней.
Очнулся он от поцелуев солнца. Застонал, заворочался, прячась от жгучих лучей. В мозгу бушевал пожар, выжигая голову изнутри. Открыв глаза, мальчик с воплем зажмурился. От пляски багряных кругов накатила тошнота. Краш лежал в придорожной канаве — по счастью, сухой в это время года. Приподнявшись, он с усилием сел. Сволочное пиво! Сейчас он вернется в трактир, заберет обещанную еду, сапоги… Может, купить лошадь? У него остались изумруды…
Туесок на поясе был пуст, как скорлупа выеденного яйца. И кинжал пропал. Бородачи ограбили, больше некому. Или трактирщик! Подмешал дурману в пиво, обобрал доверчивого гостя и бросил в канаве. Сунешься обратно — рассмеется в лицо. Сапоги? Какие сапоги?! Пойди, проспись, дурила!
С трудом Краш поднялся на ноги. Кулаки, вместо того, чтобы лупить в кровь гада-трактирщика, размазывали по лицу слезы — бессильные, злые. Прихрамывая, мальчик заковылял прочь от злополучного трактира.
Он брел на север.
Питался Краш ягодами, грибами, дикими сливами. Собирал орехи, суком-рогулькой выкапывал корни «земляной груши». Однажды придушил кролика, запутавшегося в чужом силке. Орудуя острым камнем, глотал сырое мясо — давясь, кашляя, боясь, что объявится ловец. Потом сутки маялся животом. К вечеру сворачивал с тракта, ночуя в лесу или роще. Спал на деревьях, но с закатом начало подмораживать. Проведя две ночи без сна, дрожа от холода, Краш плюнул на страх перед волками. В ворохе багряно-золотых листьев, пахнущих терпкой горечью, спалось не в пример теплее. Главное, соорудить «ложе» из сухой коры — иначе земля все тепло из тела высосет.
Хорошо ночевалось в стогу. Жаль, стога попадались редко.
Зарядили дожди — унылые, как похороны. Дорога раскисла, в самой густой чаще даже мышь не нашла бы сухого уголка. В деревнях мальчика встречали — хуже некуда. Изредка разрешали спрятаться в хлеву или в сарае с прохудившейся крышей. Подавали скудно, чаще без затей гнали прочь. Местная ребятня улюлюкала вслед, бросала в спину комья грязи. Собаки были добрее — облаивали, но близко не подходили.
«Надо идти в город. Маги в городах живут…»
Дальше мысли сворачивали в накатанную колею. Кто возьмет в ученики вонючего, худого, как скелет, оборванца? Чтобы глянуться магу, надо
Мальчик не чувствовал коченеющих ног. Не замечал снежинок, срывавшихся из низких, набрякших туч. С упорством одержимого он шел на север. Зачем? Спроси кто — Краш не смог бы ответить.
Шагнув за околицу, он с ясностью смертника, взошедшего на эшафот, понял: эта деревня — последняя на его пути. Если и здесь не приютят, не бросят кусок хлеба — он ляжет, где стоит, и замерзнет.
Может, оно и к лучшему?
Закрыть глаза — и ждать, пока вечная тьма не сомкнется вокруг. Кто встретит Краша на том берегу Хавсалы, реки царства мертвых? Мать с отцом? Черная Вдова? Он не исполнил волю королевы Шаннурана, не вернул ей украденное…
Тяжесть чужого взгляда придавила к земле. Краш с трудом заставил себя обернуться. Суставы скрипнули несмазанными ступицами колес. От ближайшего дома на мальчика глядел медведь. Огромный, кудлатый, в косматой, с проплешинами шубе. Шапку медведь надвинул на самые брови.
«Прогонит», — безнадежно подумал Краш.
— Пустите… погреться…
Медведь молчал.
— Холодно…
Медведь засопел, высморкался под ноги:
— Убирайся! Ишь, проглот…
Краш еле разобрал, что ему сказали. Но главное уразумел — гонят.
За слюдяным окошком мелькнула тень. Раздался женский голос: мужчину окликнули из дома. Бородач засуетился, сделавшись меньше ростом, оглянулся на Краша — и шмыгнул в двери. Не медведь — нашкодивший пес. Замычала корова, пахнуло свежим хлебом. Живот у Краша прилип к спине, в глазах заплясали искры. Как зверь, жадно раздувая ноздри, он сделал шаг вперед. В доме спорили. Женщина распекала мужчину на все корки. Но для Краша сейчас существовал лишь хлеб. Ноги подкашивались, он боялся упасть, не дотянувшись…
Хлопнула дверь.
— Эй! Иди сюда, значит… Эй, ты чего?
Мерзлая земля качнулась навстречу, норовя ударить в лицо.
Но медвежьи лапы успели раньше.
Три дня Краш отъедался. Просяную кашу — едва сдобренную салом, похожую на комок сероватого речного песка — уплетал со свистом, аж за ушами трещало. Он бы и добавки попросил, но не решался. Кислая капуста, бобы; один раз даже мяса дали… Краш ел и спал: набивал брюхо — и проваливался в блаженное забытье. Иногда, просыпаясь, он видел рядом мелкую девчушку — младшую в приютившем его семействе.
— А я знаю, кто ты! — заговорщицки сообщала девчушка. — Ты — принц!
— Какой принц? — шепотом спрашивал Краш.
— Какой, какой… Убёглый.
Она прикладывала пальчик к губам — тайна, мол! — и удирала.
Поначалу Краш думал, что девчушка ему мерещится. Он плохо различал грань между сном и явью, до судорог боясь проснуться — и обнаружить себя замерзающим в лесу под корягой.
— Ты — принц!
— И ничего я не принц, — буркнул Краш.
Вставая с лавки, где ему кинули ворох тряпья, он едва не угодил ногой в отхожую лохань.
— Принц!
— С чего взяла, дуреха?
— Мне бабушка рассказывала!
— Про меня?
— Про принца. На ихнее королевство напали враги, всех ножами убили… А принц сбежал. Он потом долго ски… ска… скотался?
— Скитался?
Слово было из благородных. Краш знал его от отца, в молодости служившего телохранителем у лорда Плимута.
— Скитался! — девочка от радости захлопала в ладоши. — Он был голодненький, его вши кушали… Тебя как зовут?
— Краш.
— А я — Хельга.
— Что там дальше было с твоим принцем?
— Он выучил язык зверей, собрал армию из волков-медведей — и всех победил. Вернулся в замок, стал королем и женился на самой красивой принцессе. Вот!
— Сказка… — с разочарованием протянул Краш.
— И ничего не сказка! Это ты нарочно так говоришь! — подмигнула ему Хельга. — Не бойся, я никому не скажу…
— Эй, прынц! Очухался?
В дверях горницы стояла хозяйка.
— Ага…
— Тогда делом займись. Воды натаскай, что ли…
— Я… я все сделаю!
Дают работу? Значит — не прогонят!
Будь Краш в горнице один — заплакал бы от счастья.
…зима таилась в засаде, укрывшись за крепостной стеной гор. Ее дозорный — студеный ветер с севера — несся над трактом, сворачивая в деревни. Волчьей стаей завывал он в проулках меж домами, демоном хохотал в печных трубах. Земля промерзла до звона, черные ветви деревьев на фоне белесого, выморочного неба смотрелись рунами заклинаний.
Все изменилось в одну ночь. Наутро деревня проснулась, укрытая искрящимся, пушистым одеялом. Мир перестал напоминать задубевшую дерюгу: зима позаботилась о том, чтобы прикрыть наготу своих владений. Пробираясь к колодцу, по пояс увязая в сугробах, Краш улыбался. Что зимняя стужа тому, у кого есть крыша над головой! В хлеву, куда он перебрался ночевать, тепло, а к запаху навоза Краш был равнодушен.
Деревенские приняли мальчика легко. Смотрели с сочувствием, перешептывались за спиной. Отводили взгляды, если Краш оборачивался невпопад. Жалеют, думал он. Небось, хозяйка рассказала. Что у меня семью убили и дом сожгли.
О подземельях Шаннурана Краш благоразумно умолчал.
Дни тянулись за днями, похожие друг на друга, как близнецы. Прошлое блекло, растворялось в тумане. Крашу казалось, что он живет здесь с рождения. Черная Вдова покинула его сны, зов ее ослабел и нечасто тревожил Краша, поднимая среди ночи. Вначале он собирался, когда потеплеет, вновь отправиться в путь. Но чем дальше, тем реже вспоминал мальчик о своем намерении.
Весна, взломав лед на реке, не отозвалась в его пятках зудом странствий.
За ним пришли на закате.
«Что? Чего вам…» — забормотал Краш, выпутываясь из соломы, служившей ему постелью. Сонный, всклокоченный, он сперва не узнал женщину, которая встала на пороге хлева. Это была Бычиха, жена кузнеца. Зимой, узнав, что Бычиха — имя, а не прозвище, Краш очень удивился. Неужели ее родители с детства знали, какой громилой вырастет дочь? Рядом с женой даже кузнец, детина хоть куда, казался щуплым доходягой. Дородная красавица — жизненную силу в деревне ценили выше соболиных бровей и осиной талии — Бычиха относилась к мальчишке-приблуде с грубоватой лаской. Украдкой совала краюху хлеба, ломоть сала; подметив, что Краш, обнадеженный ее сердечностью, зачастил к кузнице — подарила гребень, вырезанный из липы, штаны с кожаной заплатой на заду…
Вот и сейчас она улыбалась.
Проснулись, заблеяли овцы. Хрюкнул в своем закуте годовалый кабанчик. Улыбка Бычихи проплыла сквозь гомон и вонь — светлая, безмятежная. Сильные пальцы сомкнулись на запястье Краша.
— Пойдем, — молча сказала Бычиха.
Мальчик не понял. Как можно говорить молча? А вот так, оказывается… Куда пойдем? Зачем? Ночь в воротах, идет на двор… Плотная, в мозолях, ладонь запечатала ему рот. Когда ладонь убралась, Краш с изумлением осознал, что не в силах произнести самое коротенькое слово. Вместо слов изо рта несся хриплый стон и взлаивание, похожее на собачье.
Онемел, с ужасом подумал он.
Снаружи ждали женщины. Все они были голые, как в бане. И Бычиха тоже, просто Краш спросонок, в сумерках, царящих в хлеву, не обратил на это внимания. Ловкие руки вцепились в Краша, лишая его одежды со сноровкой, выказывающей большой опыт. В мгновение ока исчезла куртка — дряхлая, латаная. Куртки было жалко до слез. Птицей-подранком улетела рубаха. Взмахивая холщовыми крыльями, за ней последовали штаны. Мальчик хотел крикнуть, что замерзнет, что на дворе — ранняя весна; он забился рыбой в бредне, и почувствовал, что ему жарко. Так жарко, что хоть в реку ныряй. Груди, ляжки, плечи, животы — вокруг вертелся горячий, потный, мясистый, остро пахнущий хоровод. В низу живота возникло странное томление. Но Бычиха не дала мальчишке и минуты на раздумья — пальцы кузнецовой жены сжали руку Краша, как тисками, и повлекли прочь от дома.
Они бежали, словно спасались от погони. Дюжина женщин и мальчик. Нагие, как при рождении; безмолвные, как после смерти. За рекой пылал закат. Багряные ленты подергивались сизой дымкой пепла, тускнели, надламывались, окалиной проваливались за небокрай. Тьма-хищница выскочила из засады, навалилась всей тушей; сопя и чавкая, она пожирала мир. В небе плясала луна, опившаяся дурмана. Задрав голову, спотыкаясь, Краш видел, как млечно-желтый диск выгрызал сам себя в середке, превращаясь в блин, траченый мышами, в узкий зазубренный серпик, чтобы снова разрастись в золотую монету; раз за разом, опять…
Запах женщин сводил мальчика с ума. Так пахла бы Черная Вдова, окажись она человеком, а не чудовищем. Мускус, пот, сладость и соль, и терпкость, от которой озноб сотрясал тело. Краш представил, как Черная Вдова вылизывает его перед кормлением, и вдруг превращается в Бычиху, не прекращая орудовать языком, раздвоенным на конце. Ему стало труднее бежать. Тяжесть между ног, болтаясь из стороны в сторону, мешала бегу. Бычиха протянула свободную руку, схватила тяжесть и сделал что-то такое, отчего Краш зарычал цепным кобелем, обварен кипящей волной.
Его толкнули в затылок. Топча свое семя, пролившееся на землю, мальчик ускорил бег. Вокруг сомкнулся лес, качая ветвями. Луна упала, сбитая влет; вертясь колесом, взрезала лохматую спину ельника. На ветках набухли почки, раскрылись, выпуская тоненькие, трепещущие язычки. Под ногами зашуршала, запела трава. В ней мерцали белые звезды — ночные цветы, пьяные до одури, ждали темных, мохнатых бабочек. Гиганты-хвощи, каким здесь было не место — да и не время, если по правде! — возникли из мрака, растолкав жидкий подлесок. В зарослях папоротников вились стрекозы с размахом крыльев в руку взрослого человека. Стволы деревьев сделались мощными, желобчатыми колоннами. Их оплетали спирали, похожие на рубцы от ран. Сверху падали шишки, взрываясь мелкой пылью спор. В болотах раздался плач, похожий на вопль неприкаянной души — громкий, надрывный.
Когда женщины выбрались на поляну, Краш уже задыхался.
Их ждали. Вторая дюжина бегуний привязывала к столбу голого, дрожащего от страха парня — сельского дурачка Витуна. Витун плакал и дергался. Из уголка рта ползла нитка слюны. Краш не успел опомниться, как оказался у другого столба. Ему завели руки за спину, стянув запястья веревкой. Петля охватила лодыжки. Плохо оструганная древесина колола спину. Пытаясь вырваться, Краш загнал с десяток заноз, жгучих, как осиные жала, и заскулил от бессилия.
На краях поляны вспыхнули костры. Ударили барабаны, хотя Краш не видел ни одного. Мрачный, давящий ритм наполнил лес. Сердце откликнулось, ноги заплясали на месте. Мальчик ничего не мог поделать с глупыми, связанными ногами — голени и бедра подергивались, а пятки то и дело отрывались от земли. Запах женщин усилился, к нему подмешалась резкая струя, от которой кружилась голова. Бычиха затянула песню на неизвестном Крашу языке. Хор подхватил припев. Контрапунктом звучал визг дурачка — Витун исторгал из груди звук, похожий на скрежет пилы.
В лесу откликнулся утробный рык.
Мир лопнул. В гуще деревьев возникла трещина, открывая путь в пространства, не знающие людей. Мальчик ощутил себя новорожденным, покидающим утробу матери; цыпленком, выходящим из расколотой скорлупы, чтобы закончить путь в горшке с супом. Рык приблизился, заглушив песню. Тем ужаснее возобновилась она в наступившей тишине. Тяжелая поступь сотрясла землю. Витун, взвизгнув в последний раз, замолчал — и на поляну, топча кусты, выбрался монстр.
Тварь напоминала скелет исполинской птицы, обтянутый шкурой, бугристой и чешуйчатой. Когти мощных лап оставляли на земле глубокие борозды. Передние лапы, короткие и слабые на вид, беспрестанно двигались, словно оживший кошмар потирал руки перед едой. Хвост, длинный и мясистый, вытянулся струной. В ямах глазниц сверкали хищные угли. Сверху, вместо бровей, тянулся костяной гребень. Морда двигалась из стороны в сторону: чудовище принюхивалось.
Бычиха что-то крикнула. Женщины пали на колени, продолжая тянуть низкую, яростно звучащую ноту. Монстр щелкнул клыками — и бросился к столбу с Витуном. Крик дурачка взлетел над поляной, но быстро смолк. Веревки лопнули, тело упало на землю. Склонившись над жертвой, монстр рвал беднягу на части; запрокидывал ужасную голову, проглатывая кусок за куском. Следя за трапезой, женщины хохотали. Кое-кто бился в конвульсиях. Барабаны грохотали, Бычиха вновь запела. Я — следующая жертва, сказал себе Краш.
Но нет, монстр, насытившись, стоял смирно.
Песня стала медленной, тягучей, с обилием свистящих звуков. Лес откликнулся громким шипением. Что-то еще раз лопнуло, раскололось в чаще. Стало слышно шуршание, вкрадчивый шорох. Казалось, десяток мужчин волокут по земле мешки с зерном. Сама ночь, темнее темного, вильнула хвостом, выползая на поляну. Змей, готовый поспорить величиной с Черной Вдовой, явил себя участницам жертвоприношения. В трех локтях от земли, покачиваясь, плыла голова размером с лошадиную. С клыков, белеющих в разверстой пасти, капала жидкость, мутная и пахучая.
Там, где падали капли, жухла трава.
— Да! — взмолилась песня. — О да!
Вот для чего меня приняли в деревне, понял мальчик. Не из милосердия, о нет. Должно быть, в жертву тварям женщины приносили только своих, односельчан. Если не подворачивался кто-нибудь, ставший «местным» в достаточной степени, чтобы монстры, или древние боги, смеющиеся во мраке столетий, снизошли к приношению — Бычихе и ее подругам приходилось жертвовать сыновьями, племянниками, стариками… Или мужьями, жившими под угрозой пойти на корм для чудовищ.
Ужасная голова качнулась у лица Краша.
Змей не торопился. Мелькал раздвоенный язык, словно змей желал облизать жертву перед трапезой. Наступила тишина. Жало замелькало чаще; похоже, результат оказался для твари неожиданным. Мотнув головой — капли яда чудом не попали на голое тело — змей изогнулся странным образом и двинулся вбок. Дважды обернувшись вокруг столба, чудовище заключило жертву в гибкое, пульсирующее кольцо, и подняло голову рядом с плечом мальчика. С ледяным интересом змей рассматривал встревоженных, как стая обезьян, женщин. Бычиха шагнула вперед, собираясь возобновить песню, но шипение пригрозило: молчи! С трудом двинув затекшей шеей, Краш увидел желтый глаз, разделенный черным веретеном зрачка. В холодной, как омут, глубине светилось что-то знакомое. Краш тонул в янтарной воде, из последних сил цепляясь за аспидную соломинку зрачка — и видел, видел!..
На дне змеиного омута ждала Черная Вдова, королева в венце из щупальцев. Приемная мать улыбалась, скаля клыки — темно-красные, влажные на вид. Даже здесь, в глуши смертельно опасного леса она не оставила сына милостью своей.
Заурчал монстр, сожравший Витуна. Вперевалочку, вытянув хвост, ящер приблизился к мальчику. Дрогнули ноздри, расположенные ближе к глазам, чем к кончику ужасного рыла. Монстр рыкнул, обдав Краша вонью мертвечины, и встал у столба, составив змею компанию.
Женщины, сбившись в кучу, попятились.
Они защищают меня, понял Краш, бледный от восторга. От меня пахнет Черной Вдовой! Твари готовы биться за меня насмерть, служить мне телохранителями. Мальчик забыл, что наг, связан, беспомощен. Ликование переполняло его сердце, как если бы Краша возводили на трон. О, королева моя! Я — принц, принц тварей! Мне стоит лишь приказать…
— Убейте их! — закричал он.
Ящер дернул передней лапой. Коготь ободрал Крашу предплечье, на землю потекла струйка крови. Веревка, стягивающая запястья, лопнула. Мальчик почувствовал, что руки свободны. Быстро присев, он стал возиться с путами на лодыжках. Когда петля ослабла, Краш упал на четвереньки — так затекли ноги.
— Убейте их! Я приказываю!
Ящер взревел, сотрясая ночь. Часть костров погасла. Смолкли барабаны. Толкая друг друга, женщины ринулись прочь. Они больше не напоминали хищников, несущихся во мраке. Толпа насмерть испуганных, слабых обитательниц деревни — быстрее, еще быстрее! Краш провожал их не взглядом, потому что лес скрыл беглянок, но слухом. Жадно ловил топот, хрип, надсадные вздохи.
Месть!
Иначе он задохнется от ярости.
— За мной! Следуйте за мной!
Мальчик устремился в погоню. Змей без колебаний последовал за ним. Миг, и к загонщикам присоединился ящер. Лес менялся с каждым шагом, прыжком, скольжением. Сгинули хвощи, расступились болота, исчезли огромные стрекозы. Деревья-исполины уступили место букам и грабам. Ушла в землю трава, словно когти, втягиваемые кошкой. Ранняя весна, еще ничего не цветет…
— За мной!
Он встал на окраине деревни.
— Эй! Выходите!
Тишина была ему ответом.
— Выходите! Немедленно! Все!
Молчание. Лишь брех псов.
— Я приказываю! Иначе я велю моим тварям убивать всех без разбору!
Душа пела яростный гимн. Принц тварей стоял перед селением. Вот они — выходят из домов, бредут к мстителю, понурив головы. Женщины, которые привязывали его к столбу. Мужчины, которые знали и молчали. Сыновья, чье место не своей волей занял Краш. Дочери, которые вырастут и, раздевшись донага, побегут в лес. Старухи вчера были такими же. Старики поседели, дрожа от страха. Вот они — покорные, трясущиеся, каждый у собственного столба, с детства привязан невидимой веревкой. Во власти Краша — казнить и миловать. Не зря он томился во тьме Шаннурана, не зря его вылизывала Черная Вдова, приобщая к роду чудовищ, даря власть в ужасном королевстве…
— Убивайте! — скомандовал принц тварей. — Ну же!
Что-то случилось со временем.
Небо на востоке посветлело. Солнечная пыль густо присолила краюхи холмов. Ночь бежала, унося в кармане безумную луну, топот босых ног, визг несчастного дурачка. Собаки заливались лаем, но даже так было слышно — в лесу поют птицы.
Ящер и змей не тронулись с места.
— Вперед! Рвите их!
Отвернувшись, твари стали удаляться от деревни. Грузно топал ящер. Волной струился змей. Когда первый камень ударил изумленного Краша в плечо, не боль, но ужас совершенной ошибки заставил мальчика вздрогнуть всем телом. Второй камень чиркнул по щеке, прочертив рубец, взмокший кровавой росой. Россыпь мелкого щебня — Краш закрыл голову руками. Булыжник в живот — мальчик согнулся в три погибели. Задыхаясь, упал на колени.
Сейчас…
Вместо приговора, падающего смертоносным дождем, он сперва услышал вопли людей, а затем — шум повального бегства. Собаки за заборами начали скулить, как кутята. Завалившись на бок, спиной к деревне, Краш не видел, как его мучители спасают свои жизни, удирая во все лопатки. Зато он хорошо видел другое.
Твари возвращались.
Он шел на север — один, в крови, спотыкаясь. Деревня осталась за спиной. С каждым шагом он забывал, что случилось с ним. Рвал память в клочья, швырял под ноги, за спину, на обочину — словно лишние вещи, обременяющие дорогу без пользы.
Осталось главное.
Если тебя защищают, это не значит, что ты можешь приказывать. Оказанное тебе покровительство не есть власть. Во всяком случае, не твоя власть. А твари и люди — на одно лицо. Чтобы понять это, достаточно заглянуть в зеркало ручья. Еле передвигая ноги, мальчик смеялся. Он знал: во мраке найдется ужас, согласный тебя спасти. На свету сыщется милосердие, желающее привязать тебя к столбу. О, королева подземелий! — ты всегда со мной, наставляя и подсказывая…
Иногда, готовый упасть в любой миг, он думал, что этот опыт лучше было бы приобрести меньшей ценой. Но ветер шипел над ухом, а за холмами ревел гром. И слабость уходила; в том числе и слабость, нашептывавшая про меньшую цену.
Сын Черной Вдовы продолжал путь.
Что-то сломалось в Краше после чудовищной ночи. Треснуло с хрустом, как ствол молодого деревца под ударом медвежьей лапы. Из разлома жизнелюбивой гурьбой полезли в рост свежие побеги. Вчерашний Краш казался нынешнему мямлей, робким трусишкой, достойным самой жалкой участи. Мальчик научился воровать. Ночами, юркий как хорек, он проникал в загоны и курятники, амбары и сараи. Случалось, что и в дома, если лентяи-хозяева забыли вложить засов в петли. Первым делом он украл ножик — маленький, удобный, с рукояткой из рога. Лезвие так часто точили на оселке, что узкий клинок выгнулся серпиком. Еду и одежду мальчик стал красть позже, чутьем догадываясь, что главней. Ножик служил Крашу верой и правдой, пока воришка не схватился с матерым кобелем, грудью вставшим за господское добро. Обычно собаки избегали Краша, облаивая издали, а этот, лохматый волчара, попер напролом. Нож против клыков, и клыки победили. Истерзанный, Краш удрал в лес, где долго сидел по шею в ручье, чувствуя, как боль уходит. Он не знал, зачем полез в холодную воду. Голышом с разбегу плюхнулся в ручей, зажмурился — и вспомнил Черную Вдову. Тьма, тоннели в камне; приемная мать вылизывает сына… Я — чудовище, сказал себе Краш. Мы, чудовища, не чета людям. Мы добры друг к другу, и беспощадны к остальным. Вернее, мы безразличны к остальным.
Даже если едим их…
Когда он вылез на берег, раны перестали кровоточить. Мальчик боялся, что укусы загноятся, но все зажило наилучшим образом. Эх ты, упрекнул он ножик. А еще острый! Что я, обиделся ножик. Я острый, да коротенький… Верно, согласился Краш. В ближайшем селе он напросился помогать резнику, запойному пьянице. Скотину весной берегли, на убой гнали по осени. Резник изнывал от безделья, с утра до вечера хлестал брагу; падал, где стоял. Жил он бобылем, на отшибе; услужливый мальчишка пришелся ко двору. Неделю Краш убирал за пьянчужкой, готовил еду, бегал по соседям, выпрашивая хмельное в долг. Терпеливо выслушивал откровения: не трожь кабанчика на третьей лунной четверти, не бей сороку-ворону перед заправкой колбас, не режь барана на глазах у других баранов… На восьмой день Краш бросил резника в луже блевотины и убрался из села. За грязную работу мальчик взял жугало — граненое шило длиной в локоть, которым кололи свиней. Вместо рукояти у жугала было кольцо. Жало — на ладонь от острия — расплющили на наковальне, заточив с обеих сторон. Краш просто влюбился в жугало. Обматывал веревкой, прятал от любопытных глаз. Как-то раз бродяга с проваленным носом, угостив мальчика краюхой хлеба с луковицей, полез к Крашу лизаться. Сунул руку в штаны, ухватился, где нельзя. «Бычиха!» — вспомнил Краш. В груди подтаяла ледышка; обжигая холодом, вода плеснула выше, в голову. «Нравится?» — прохрипел бродяга, пытаясь стянуть с мальчика штаны. Ага, согласился Краш. Очень. Выскользнув из веревочных колец, жугало вошло бродяге между ребер. Краш и не знал, что все получится так легко. Бродяга дергался, храпел, изо рта у него текла струйка крови. Отойдя на пару шагов, мальчик смотрел, как человек умирает. Чудовище? — нет, грязная, похотливая скотина.
Будь бродяга чудовищем, Краш был бы добр к нему.
Первым городом, который увидел Краш, был Великий Фраг. Великим город назвали тыщу лет назад, при императоре Герхардте, которого тоже звали Великим. Смерть Герхардта от ран, полученных в битве под Ельней, подточила величие Фрага — город утратил звание столицы, обезлюдел после чумной пошести… Стены обветшали, башни рухнули. Фраг переходил из рук в руки, как стертая монета, где не разглядишь: чей царственный профиль выбили чеканщики? Сейчас в городе жило три тысячи народу, и Фраг показался Крашу муравейником. На фражских улицах мальчику повезло дважды. Сначала он распорол ножиком щеку Хромому Юсю — и на равных влился в Юсеву шайку. Потом вовремя оказался возле харчевни «Жареный петух», где великан-северянин с гривой волос, заплетенных в косицы, на всю улицу проклинал Вульма из Сегентарры. Великан, понимаешь, ждал Вульма во Фраге десять дней, накачиваясь пивом, жидким, как моча благородной девицы, а Вульм, парша его заешь, где-то бродит, и теперь уж точно обойдет Фраг, гори дрянной городишко сверху донизу, стороной. Мелким бесом Краш подкатился к горлопану, сочувствуя, и узнал, что великана зовут Хродгар — запомни это имя, малыш! — и завтра же Хродгар купит коня, способного нести настоящего мужчину. Зачем? Малыш, это же проще пареной репы! На коне грозный Хродгар поскачет в Тер-Тесет, где засунет сволочному Вульму бычий вертел в задницу…
Краш не рассчитывал, что северянин возьмет его с собой. И пробовать не стоило — протрезвев, Хродгар расщедрился бы в лучшем случае на оплеуху. Он просто запомнил: Тер-Тесет. И стал собираться в дорогу. Тут ему повезло в третий раз — Краш попал на представление бродячего зверинца. Плясал зебрул с полосатыми ногами; узкорылый гавиал, резко мотнув башкой вбок, хватал снулую рыбу; шипел на зевак страус-альбинос, на голову выше любого фражанина; упырь-чупакабра высасывал кровь из тощей козы; чешуя удава блестела под солнцем металлической радугой; два варана-пустынника, жирные и сонные, дремали в клетке…
Краш подошел ближе, и вараны проснулись. Хозяин зверинца заорал на мальчишку, взмахнул плетью, гоня оборванца прочь. В ответ вараны озлились, раздули тела, став широкими и плоскими. Хвостами ящерицы хлестали направо и налево, в разинутых пастях часто-часто мелькали черные языки. Удав тоже заволновался, подполз ближе. Чуя неладное, хозяин велел «грязному проходимцу» вернуться обратно. Вараны тут же успокоились, удав и вовсе заснул. Зрители гомонили, восторгались, хлопали в ладоши.
— Останься, — бросил хозяин Крашу. — Есть разговор…
Из Фрага мальчик уехал вместе со зверинцем. Краш не сомневался, что в итоге попадет в заветный Тер-Тесет. Судьба была на его стороне. Судьба — чудовище, она добра к сыну Черной Вдовы. Ночами, во сне, королева Шаннурана вылизывала приемыша, и Краш дрожал от наслаждения. Кожа его вспухала мелкими пупырышками, из горла вырывался стон. Сладкая дрожь была знаком, говорящим: ты на верном пути. Ты все ближе к Оку Митры… В такие ночи вараны отползали подальше, беспокоясь. Спал Краш с ящерицами, которые доброй волей превратились в Крашевых телохранителей. На публике мальчик специально задирал самого вспыльчивого детину, ждал, пока тот кинется лупцевать нахала, и мигом прыгал в варанью клетку. Вульм и Симон — так Краш назвал ящериц — горой вставали на защиту любимца. Детина отскакивал, бранясь; зрители рукоплескали и насмешничали. Изредка, для разнообразия, Краш проделывал ту же шутку с удавом. Свободный от заточения, удав сжимал обидчика могучими кольцами — и отпускал синего, полузадохшегося, по приказу Краша. Хозяин готов был молиться на свое новое приобретение. Деньги текли рекой, слава летела далеко впереди зверинца. Никому, даже близкому другу, хозяин не признался бы, что до одури боится проклятого мальчишку — это он, который плевать хотел на свирепых львов Лигурии…
В Тер-Тесете, выяснив, что Краш сбежал, хозяин сперва вздохнул с облегчением, а после надрался, как сапожник.
Ветер ерошил волосы на затылке. Лез за ворот, щекоча бесплотными пальцами разгоряченное тело. Птицей влетал в окно, распахнутое за спиной Краша; нес запахи земли, прокаленной за день, полыни и душистого разнотравья. В башне пахло по-иному: старой, растрескавшейся кожей, пылью древних фолиантов, снадобьями. И еще почему-то — мускусом. Этот запах сопровождал появление Черной Вдовы: мускус и тлен. Сердце в груди застучало чаще. Тело пронзила знакомая дрожь, словно его вновь коснулся язык хозяйки Шаннурана.
«Ты на верном пути. Ты все ближе к Оку Митры…»
Эта дрожь путеводной звездой вела Краша через кварталы города. Усиливалась, когда мальчик выбирал нужные улицы; пропадала, если он сворачивал не туда. Ночь, упавшая на Тер-Тесет, не была помехой маленькому следопыту. На окраине Краш увидел четырехэтажную башню, купавшуюся в свете луны. В башнях живут волшебники, вспомнил он. Наверняка Вульм с Оком Митры сейчас внутри: пытается продать драгоценность. Торгуется, небось, как бес! Ага, согласилась дрожь. Поторопись… Сдерживая нетерпение, Краш побрел вокруг башни. Опыт подсказывал, что соваться в парадную дверь — глупей глупого. Доброй ночи, господа хорошие! Это я, сын Черной Вдовы! Не отдадите ли вы мне забесплатно одну пустяковину…
Ему повезло. Он нашел дворик — там, где стены заворачивались, как створки раковины. Две кривые яблоньки дремали над скамейкой. Из кувшина в руках мраморной девицы текла струйка воды. За штакетником палисада манил ночных бабочек чудо-цветник. Окно, выходящее на фонтан, было приоткрыто. С осторожностью лисы, вползающей в курятник, Краш толкнул створки. Он ждал скрипа, но хорошо смазанные петли молчали. Оглянувшись по сторонам, мальчик одним прыжком взлетел на подоконник.
«Ты на верном пути…»
Ковер глушил шаги. Бесшумней кошки, сын Черной Вдовы зажмурился, отсчитал десять ударов сердца — и открыл глаза, впуская под веки мрак, сбрызнутый лунным молоком. «Темное зрение» без подпитки
Сверху тянуло сквозняком. Слышались невнятные голоса. Узкая площадка. Крутые ступени. На стенах живым ковром копошились орды жуков, испуская гнилостное, зеленоватое свечение, вроде болотных огней. Стоило Крашу сделать пару шагов, как он услышал хитиновый хруст. Там, куда падала его тень, жуки приходили в движение, трепеща усиками. Копошение усиливалось, свет делался ярче, а жвалы с жадностью вгрызались в тень мальчишки. Краш с презрением ухмыльнулся: жрите, не жалко! Собрать вас всех в коробок, да скормить моим варанам…
— …я сказала: нет!
— Я слышал от тебя «нет» тысячу раз, Инес. А твой взгляд говорил: «да». Помнишь? Ты уверяла, что я — лучше всех…
— Посмотри мне в глаза. Что ты видишь? Только не ври!
Прыжком Краш одолел последние ступеньки. Припал к тесаным плитам пола — под ладонью хрустнул раздавленный жук — и заглянул в дверной проем. Оттуда, как язык из разверстой пасти, на площадку выливалась лента желтого, масляного света. «Вперед!» — властно требовало сердце. Ворваться, застать врасплох, воткнуть жугало Вульму в печень; схватить Око Митры — и наутек! Если хозяйка захочет его остановить, он убьет и ее. Колдунья? Ну и что? Пока она состряпает заклинание…
И все же он медлил. Долгие месяцы скитаний не прошли даром. Лихорадочное возбуждение, бурля в крови, не могло пересилить зверя, проснувшегося в Краше. Зверь на собственной шкуре постиг злую науку выживания. Сейчас он чуял нутром: спешка — это смерть. Наблюдал, подмечая каждую мелочь; ждал удобного момента. Зверь умел терпеливо сидеть в засаде, в отличие от мальчишки, сломя голову рвущегося вперед.
— Я дам хорошую цену. Лучшую из всех.
Похоже, увиденное в глазах хозяйки башни не понравилось Вульму. «Он даст цену? — удивился мальчик. — Это она должна заплатить ему…»
— Я знаю.
— Больше тебе не даст никто.
— Я знаю. Око Митры не продается.
— Глупости! Все на свете продается! Я, ты; престолы королей и котлы пекла. Вопрос в цене. Тебе не нужно золото? Хорошо. Я готов расплатиться…
— Ты говоришь со мной, как со шлюхой.
— Не преувеличивай, радость моя.
— Убирайся. Ты мне противен.
Краш подтянулся, уцепившись за стойку перил, и выполз на площадку едва ли не целиком, рискуя обнаружить себя. Оцарапался жугалом, крепко зажатым в руке. Он был готов без колебаний пустить шило в ход.
— Гонишь меня, Красотка? Ты, которая стонала в моих объятиях?
В голосе Вульма, змеей в траве, пряталась угроза. Высокий, худощавый, он стоял у дверей плохо освещенной спальни — спиной ко входу, не замечая Краша. Тени клубились вокруг: казалось, свет огибает мужчину, брезгуя прикоснуться к нему. Женщины видно не было. Она пряталась где-то в глубине комнаты.
— Гоню. В три шеи. Доволен?
— Зачем тебе Око Митры? Ты даже не представляешь…
— Это я-то не представляю?! Ты, и тебе подобные — вы дикари, мечтающие о небесных молниях! Попади молнии к вам в руки… Да вы полмира спалите, прежде чем выясните, что за огонь вам достался! Убирайся, и забудь ко мне дорогу.
— Дерзишь, сокровище. Я не дикарь. И пусть молнии не по моей части… Тебе ли тягаться со мной? Поверь, я сумею распорядиться Оком Митры лучше тебя. Уступи его мне, и останемся добрыми друзьями…
Тьма вокруг мужчины зашевелилась. В ней проросли узловатые корни. Устлали пол шевелящимся ковром, оплели стены живыми шпалерами. Надсадный скрип — кто-то «с мясом» отдирал прибитые гвоздями половицы. Вкрадчивый шелест — древесных листьев? тварей, скользящих в листве? Свечи в шандале, невидимом Крашу, замигали. По углам метнулись хищные тени. Отвечая их движению, на секретере, стоящем у окна, вспыхнул кровавый глаз.
Око Митры!
Пылающая нить, струна, вибрирующая от напряжения, раскаленная докрасна проволока ударила из рубина — и вонзилась Крашу в переносицу. Крючок впился в мозг, как в губу пойманной рыбы; леса, сплетенная из огня, дернула мальчишку вперед, рывком сокращая расстояние. Краш прыгнул в спальню. Что есть сил ударил жугалом, метя в правый бок Вульма — туда, где печень. На счастье Краша, Вульм замешкался. Он еще только поворачивался навстречу незваному гостю, а шило уже входило ему в бок. Что-то рвануло мальчишку за щиколотку, опрокидывая на пол. Краш покатился кувырком, больно ударяясь о шишковатые наросты. Он знал, что кинжальное острие жугала вспороло атласный камзол Вульма, знал, что всадил шило во врага, но не знал, насколько серьезна рана. Вульм живучий; его печенка, небось, сама пляшет-уворачивается…
Око Митры!
Вскочив, путаясь в корнях и лианах, невесть откуда взявшихся в спальне — должно быть, из самого ада! — Краш отмахнулся жугалом, расчищая дорогу; схватил вожделенную диадему. Черная Вдова, видишь ли? Радуйся! Твой сын достиг цели… Мальчику почудилось, что королева Шаннурана с любовью глядит на него из-за неубранной кровати. Он кинулся к Вдове, и упал на колени, как птица, сбитая влет. Женщина. Просто женщина, хозяйка башни; такая же, как Бычиха. Чужачка. Враг. До Шаннурана сотни лиг. Надо убираться отсюда…
С пола взвилась гибкая плеть. Шипастая «булава» на конце лианы ударила Краша в висок. Мальчик отшатнулся, закрываясь диадемой. Оправа треснула, Краша швырнуло на пол. Кровавый сгусток рубина покинул металлическую «глазницу», взлетел к потолку. В его блеске заледенело все, даже время. Женщина за кроватью. Тени на стенах. Корни на полу. Свечи в шандале. Лиана, готовая разить. И — раненый мужчина, с ладонью, прижатой к боку; мужчина в центре корневого сплетения, похожий на взбесившегося спрута. Чужак, как и хозяйка башни; чужак, будь он проклят, враг, незнакомец…
Это был не Вульм!
Дико закричав, Краш выронил испорченную диадему. В броске он хотел поймать рубин — солнце, упавшее с неба. Лиана хлестнула мальчика по спине, разорвав рубаху и кожу. Рубин горящей лягушкой запрыгал по щупальцам корней. От удара о край секретера, окованный бронзой, мир взорвался, превратился в боль. Кожа над переносицей лопнула, раскрылась нежными лепестками. Краш ослеп. Каленые обручи сжали голову, мозг стал пеплом и золой. Сражаясь до последнего, мальчик попытался встать — и упал ничком, прямо на рубин. В сердцевине черной бездны раскрылась алая роза. Око Митры вздрогнуло, выпуская мириады тончайших ворсинок. Они впились в рану на лбу Краша, с легкостью пронзили кость и ушли глубоко в мозг — багровыми жилками, сетью кровеносных сосудов, опутав голову изнутри и снаружи, соединяя, сращивая живое и камень…
Это заняло вечность, и еще чуть-чуть.
Башня шаталась. Камни стен пришли в движение, меняя состав и плотность, фактуру и цвет. Корни и лианы осыпались гнилой трухой. Напрасно мужчина-спрут, корчась от боли в боку, взмахивал жезлом; напрасно выкрикивал заклинания. Магия умерла. Рыдая от бессилия, колдун ринулся прочь. За ним на паркете оставалась дорожка из капель крови. Краш с трудом перевернулся на спину. Перед смертью зрение вернулось; последним, что увидел мальчик, прежде чем вернуться домой, в бархатную тьму Шаннурана, было лицо женщины, склонившееся над умирающим. Чудовище, подумал Краш. Чудовище, как и я. Во взгляде хозяйки башни не было ни ярости, ни страха, ни паники.
Там жил огромный, всепоглощающий интерес.
— …камень молчит. Я его не чувствую.
— А раньше?
— Да. Я — настройщица. Если я вижу незнакомый инструмент, я знаю главное: он должен звучать. Дай мне время, и я разберусь: как.
— Хочешь, я извлеку Око? К чему тебе грязный бродяжка? Расколем ему голову…
— Нет.
— Что за сантименты? Раньше ты…
— Я сказала: нет.
— Как знаешь, Красотка…
Иногда Краш слышал звуки. Стук, шорох, скрип. Шаги. Обрывки разговоров. Звуки уплывали, растворялись в жарком гуле. В мозгу раздували горн, и сотня кузнецов принималась стучать молотами. Грохот убивал Краша; тишина воскрешала. В тишине мелькал прохладный, влажный язык Черной Вдовы, вылизывая мозг мальчика.
— Посмотри на меня.
Запах уксуса и трав. Женское лицо. Как тогда, в ночь битвы. Рыжие кудри; пухлый, девичий рот. Сеть морщинок в уголках глаз. Тряпица, смоченная разбавленным уксусом, еще раз прошлась по щекам Краша.
— Пить! — из глотки вырвался сухой хрип.
В губы ткнулся край оловянной кружки. Краш закашлялся, пролил воду себе на грудь; вновь жадно потянулся к кружке.
— Я принесу тебе бульону. Куриного. Любишь бульон, воришка?
Издевается, понял Краш. Пусть. Я для нее воришка. Я, сын Черной Вдовы. Слабое жжение во лбу? Я и без зеркала знаю, что там жжется. Никто не отнимет. Теперь — никто. Только вместе с головой.
— Жди, я скоро…
Я перегрызу тебе глотку, думал Краш. Наберусь сил и перегрызу.
Женщина вернулась с чашкой, от которой шел душистый пар. У Краша свело живот; изо рта потекла слюна. Женщина присела на край кровати. Дрогнули изящно вырезанные ноздри. Хозяйка принюхивалась, и не бульон был тому причиной.
— От тебя пахнет Шаннураном. Мускус и тлен. Так же пахло от Вульма, когда он принес мне Око. Твой запах сильнее…
Лицо ее придвинулось, заслонив собой всю комнату. Краш вздрогнул, увидев, что у глаз женщины нет постоянного цвета. Зелень изумруда, голубизна аквамарина, серый высверк стали; и в центре — черное солнце зрачка, где клубилась бриллиантовая пыль.
«Чудовища всегда…»
— …чудовища всегда были добры ко мне, — повторил Циклоп.
Он стоял у окна и глядел в ночь. Там, во мраке, исколотом шипами звезд, пряталась без малого четверть века. Два десятка лет жизни с камнем во лбу. Вдали от Черной Вдовы, чудовища, ставшего матерью; бок о бок с женщиной, заменившей ему и мать, и любовницу, чтобы в итоге превратиться в чудовище.
— Ты мог сбежать, — сказал Вульм. — Вряд ли Инес держала тебя силой. Почему ты не удрал, когда твой лоб зажил? Год, два, и юркий Краш покидает Тер-Тесет…
— Меня убили бы в пути. С таким лбом я бы не дошел до Шаннурана. Первый встречный бродяга расколол бы мне череп, чтобы извлечь рубин.
— Врешь! Ты живуч не меньше моего. Ты бы выстелил путь отсюда до Шаннурана трупами алчных бродяг…
— А ты, Вульм из Сегентарры? Я ведь помню тебя — во тьме, с мечом в руке. Ты выстилал трупами свою дорогу не хуже моего. Лучше! В сто раз лучше! И вот — там, в переулке, ты заслонил калеку-изменника от толпы. Встал рядом со мной и Симоном. Скажешь, это удивительно меньше камня во лбу?!
— Мне ничего не грозило, — буркнул Вульм. — Жалкие булочники…
И Циклоп вернул ему обидное:
— Врешь!
— Я плохой рассказчик, — Вульм поднял бутыль, на дне которой осталась толика вина. С жадностью приник к горлышку; глотал, дергая кадыком. Вино частью текло мимо рта. — Когда-нибудь я решусь…
— Дочь? Кол над могилой? Прости, если я лезу пальцами в открытую рану. Трагедия в графстве Деларен больше года будоражила умы тер-тесетцев. Из тебя сделали героя. Мстителя, достойного баллады. А я собирал все новости о тебе…
Циклоп оглянулся на старца, дремлющего в кресле, и закончил:
— О тебе и Симоне.
— Мари тут ни при чем, — отмахнулся Вульм. Рубаха на его груди промокла от вина. Казалось, Вульм смертельно ранен. — Это случилось раньше, чем я вернулся в Сегентарру. Ты когда-нибудь был в Эсурии? Мы с приятелем шли по нагорью Су-Хейль…
Он побледнел. Ужас исказил его черты:
— Извини, Циклоп. В другой раз.
— Хорошо, — согласился Циклоп. — Жаль, что ты не спросил меня, почему я не оставил Тер-Тесет сейчас, когда меня уже ничто не держит здесь. Я бы, правда, все равно не ответил… И знаешь, почему?
— Ты чувствуешь себя должником, — прозвучало из кресла. — Красотка погибла, защищая тебя от меня. Тебе мнится, что ты исполняешь ее завещание. Копаешься в потрохах Янтарного грота, наблюдаешь за изменником… Ты слишком долго был сиделкой. Ты отвык от свободы. Выйдя из темницы, ты изобретаешь себе все новые кандалы.
Жизнелюбец, помешанный на стряпне, исчез. В кресле, суровый и беспощадный, сидел Симон Остихарос, древний маг из Равии.
— Тише, — сказал он. — Эльза спит. И мальчишка тоже уснул.
Вульм притворялся, что спит.
Для ночлега им с Натаном выделили одну комнату на двоих. Уютную, на втором этаже, с парой кроватей, застланных шерстяными одеялами. Окно спальни выходило на фонтан: нимфу в снеговой шубе. Шторы Вульм с вечера хотел задернуть, и забыл. Пользуясь его оплошностью, сейчас в окно вползало утро. Змеилось бесплотной поземкой — смурное, вьюжное. Навстречу утру от дверей, стараясь вести себя тише мыши, пробиралась Эльза. В одной, знаете ли, ночной рубахе. «Небось, хозяйкина, — предположил Вульм. — Циклоп расщедрился…» Он представил себе лохань с горячей водой, где за полночь плещется сивилла, словно наяву увидел, как Эльза, чистая и распаренная, вылезает из лохани, набрасывает рубаху на голое тело — молодое, тугое, лучше, чем у фонтанной нимфы…
«Ну ее к бесу, дурищу. Разве теперь уснешь?»
Сивилла до смерти боялась разбудить мужчин. Всякий раз, когда Натан всхрапывал по-лошадиному, она обмирала от страха. К счастью, парень дрых без задних ног, смешно плямкая во сне вывороченными губами. Ночью он грел воду на кухне, в котле, да ведрами таскал наверх, для обожаемой госпожи Эльзы — вот и умаялся. Ага, отметил Вульм, диадема на месте. В смысле, у сивиллы на голове. Значит, девка в своем уме, если девки вообще бывают разумны. Не кинется рвать клыками, драть когтями. Хотя… Чародейским безделушкам Вульм доверял слабо.
Чудом выжившей Эльзе — еще меньше.
Сивилла, наверное, почуяла запах чужих мыслей. Уставилась на Вульма, смотрела долго-долго; наконец сочла его спящим — и сунулась к Натану. Присела на край кровати, с величайшей осторожностью начала стаскивать с парня одеяло. Натан заворочался, засучил во сне ножищами, скинув одеяло на пол. Нет, не проснулся. Руки Эльзы повисли в воздухе, словно у музыканта над лирой. Спал Натан, в чем мать родила. Из придури, или от стеснения, он нацепил на голову мятый колпак с кисточкой на конце. Рубахи, способной вместить ражего детину, каким стал тихий мальчик Танни, и не треснуть по всем швам, в Циклоповом хозяйстве не нашлось. Руки сивиллы вновь пришли в движение, заскользили по мускулистому телу изменника. Прикосновения ее были легче пуха. Кончики пальцев изучали плечи и бедра изменника, грудь и шею. Так слепцы, знакомясь, ощупывают лицо собеседника. Вульм едва сдержался, чтоб не хмыкнуть со значением. Или намекнуть, что старый конь тоже борозды не портит. Вот ведь приспичило нашей крале! Сама к парню в постель лезет. Ладно, отвернемся. Любовным делам грех мешать.
А то Натан у нас скромняга…
Скромняга Натан взревел бугаем, и Вульма подбросило на кровати. Велика сила любви! Уже не скрываясь, он наблюдал, как Натан мнет девку, навалившись сверху живой горой. Сивилла верещала, отчаянно и тоненько. Нет, решил Вульм, чувствуя, как плоть откликается на женский визг. Так не кричат в порыве страсти. Так бабы орут, когда их насилуют — или убивают. Вопль перешел в задушенный хрип. Сивилла извивалась под Натаном, тщетно пытаясь вырваться из убийственных объятий. «Не трожь! — сипел изменник, багровый со сна. — Не трожь нас, зараза! Шею скручу, не помилую…»
Вульм кинулся вперед:
— Уймись, придурок! Задавишь!
В любой миг он был готов перехватить руку Натана, или отпрыгнуть, чтобы не получить по роже эдаким окороком.
— Хватит, я сказал!
С размаху он влепил парню звонкую оплеуху. Натан одеревенел, превратился в дубового, рубленого топором истукана. Медленно, словно шея у него заржавела, повернул к Вульму пылающее лицо. Черты парня коверкала ярость — знакомая, бешеная. Вульм видел это лицо в переулке, когда изменник шарахнул вьюками по Куцему Хряпу. Натан часто-часто моргал; слезы блестели в налитых кровью глазах. Водой из дырявого бурдюка вытекала ярость; на ее место уже спешили две подружки — обида с недоумением.
— За что?!
— Танни…
Эльза шевельнулась под изменником. Парень скосил зрячий глаз — кто это там? — охнул и грохнулся с кровати на пол. Башня содрогнулась до основания.
— Эль… Госпожа Эльза!
— Танни…
— Простите! Простите меня! Я не хотел!
— Я…
— Я не нарочно! Простите!
Схватив одеяло, Натан обернул его вокруг бедер с усердием человека, выброшенного голым на мороз. Придерживая края, встал на колени — и так, на коленях, пополз к сивилле. Благо, ползти было всего-ничего. Хрипло кашляя, Эльза запрыгнула на кровать с ногами. Вжалась в стену: ну, как опять набросится?! С запоздалым ужасом схватилась за голову: на месте ли диадема?
Диадема была на месте, только сидела набекрень.
— Два сапога пара, — вздохнул Вульм. — Взбесились, на людей кидаетесь… А мне вас в чувство приводи, забесплатно.
— Я… Я не хотел! — взвыл Натан, рыдая. — Мне сон… Будто в переулке, опять! Отца убили, меня камнями… схватили… Я и стал отбиваться! Простите дурака…
Эльза осторожно потянулась, тронула ладонью лоб парня. Натан окаменел, блаженно жмурясь. Сивилла улыбнулась, пряча за улыбкой боль:
— Не вини себя, Танни. Я понимаю…
— Я, пожалуй, пойду, — оценил ситуацию Вульм. — Вы уж дальше сами…
— Нет!!! — дружно возопила молодежь.
— Вы меня неверно поняли! — сивилла залилась краской: любо-дорого посмотреть. — Я за него боялась! Я и сейчас боюсь…
— А что за него, бугая, бояться? — изумился Вульм.
— Янтарный грот… Я видела: вы шли туда! Я пряталась в пещере напротив… Ему туда нельзя! Повторный размен… Знаете, как это бывает? Кошмар…
Девушку передернуло от воспоминаний.
— Лучше сразу удавиться. Я хотела предупредить, спешила — и сорвалась. Со скалы. Больше ничего не помню. Очнулась здесь, в башне… Я должна убедиться, что с ним все в порядке. Увидеть, как прошел размен. Я все еще сивилла! Я за него отвечаю.
Вульм пожал плечами:
— Как по мне, парень в порядке. Жрет, правда… С душой жрет.
— Ему надо много есть, — кивнула Эльза, и Натан тоже закивал: много, мол. — Он еще растет. Все равно я должна его осмотреть!
— Да сколько угодно! Любуйся!
Вульм сделал широкий, купеческий жест, словно предлагая товар на выбор.
— Натан, сними одеяло.
Румянец вернулся на щеки парня: не от ярости — от смущения.
— Давай-давай! — подбодрил его Вульм. — Кто прощения просил? На коленях ползал? Или мне Циклопа позвать? Он тебе живо отрежет, для опытов…
— Не надо Циклопа…
Отвернувшись, Натан разжал пальцы. Одеяло упало на пол. Ладонями, большими как корыта, изменник прикрыл срам. Вульм втихомолку порадовался: иные ладони здесь не пригодились бы. Хоть лопату неси…
— Ложись на кровать, — велела сивилла. — Лежи смирно.
Натан лег. Лицом вниз. От стыда, должно быть. Сивилла склонилась над ним, Вульм тоже подошел ближе. А действительно, вдруг у парня, к примеру, хвост вырос? К большому сожалению, хвоста у Натана не обнаружилось. Задница как задница, хоть доской колоти. На кровати лежал ражий детина, чьим мускулам позавидовал бы Алымук Буйвол, силач из Шаммама, что на спор поднимал лошадь. Впрочем, кляча у Алымука была костлявая, как сама Смерть. Никто ни разу не видел, чтобы силач на ней ездил. Скорее уж, она на нем. Мышцы на спине Натана шли тяжелыми пластами, будто гранитные плиты, скрытые под кожей. Плечи — поперек себя шире. Ручищи — как у снежного гиганта-ётуна. Ноги…
Ступни по краям покрылись ороговелыми наростами. От пальцев, отрезанных лекарем, не осталось и следа. Все затянула мозоль, твердая и глянцевая. На пятках корка треснула вдоль стопы. Ни крови, ни гноя; похоже, трещины не доставляли Натану забот. Вульм колупнул корку ногтем — на пробу. И выругался шепотом, когда ноготь сломался.
— Это неправильно. Я же видела! — ахнула сивилла.
— Что?
— Он должен был стать другим. Янтарь не лжет…
Свое мнение насчет «правдивого» янтаря Вульм оставил при себе. В конце концов, это не его дело.
— Перевернись-ка на спину, — велела Эльза.
Натан вывернул голову, уставясь на сивиллу зрячим глазом. Кровать страдальчески заскрипела, грозя развалиться. Было ясно, что этим парень ограничится. На спину его не перевернула бы и рота гвардейцев.
— Что у тебя с лицом?!
— А что? — Натан щекой потерся о плечо. — Лицо как лицо… Это у Ямлака рожа страхолюдная! Я когда на размен шел, боялся. Вдруг и у меня такая станет? Не стала, хвала Митре! Не стала, да? Правда, госпожа Эльза?
Эльза медлила с ответом. Страхолюдина? Нет, это уж слишком. Но и красавцем Натана назвать было трудно. Губы — оладьями, и видно: не в драке расквасили. Глаза навыкате, ноздри раздулись, вывернулись. Еще не урод, и вообще, с лица воды не пить… Впрочем, кто сможет точно провести границу, за которой начинается уродство?
— Надо узнать, закончился ли размен. Что у тебя с ухом?
— А, это… Камнем порвало, когда меня убивали. Господа маги меня спасли! И господин Вульм. Если б не они…
Эльза жестом пресекла словоизвержение:
— У тебя были еще повреждения? После размена, и перед тем, как ты снова попал в грот?
Натан задумался, морща лоб.
— Два зуба выбили. Синяки, ссадины…
— Все?
— Ага.
— Закрой глаза.
Парень послушно зажмурился. Сивилла возложила руки ему на голову. Натан растекся кашей, губы-оладьи сложились в блаженную ухмылку.
— Еще могу, — бормотала сивилла, как в бреду. — Могу!..
Она тоже улыбалась, но улыбка на ее лице, обезображенном струпом, смотрелась жутковато. Эльза походила на безумную. Или одержимую. Снизу донеслись приглушенные шаги, голос Циклопа — слов было не разобрать — и стук входной двери. Господа маги изволили встать, понял Вульм. Не зовут, и ладно. Лучше за этими приглядеть. Еще взбесятся по новой… Он сам себе дивился. Кто б сказал, что Вульм из Сегентарры на старости лет станет подрабатывать нянькой — мигом зубов бы не досчитался! Денег, что ли, с Циклопа стребовать?
Под окном заржал пони.
— А это что у тебя? — спросила Эльза.
— Где?
— Вот, на голове.
— Шишка, небось. Ты меня… Когда вы меня толкнули, госпожа Эльза, я по лестнице кубарем… Ну, вот и набил.
— Я? Толкнула?!
— Вы не виноваты! Я дверь открыл, а вы как наброситесь! С ног меня сшибли… Я ж не знал, что вы такая сильная! — в голосе Натана звучал восторг. Парень неуклюже пытался льстить: — А шишка заживет! Подумаешь, шишка! Я на вас не в обиде. Честно!
— Шишка, значит, — Вульм без церемоний запустил пальцы в жесткую, кучерявую шевелюру изменника. Нащупал бугорок, и впрямь напоминавший шишку. Словно по наитию, передвинул ладонь правее, раздвинул волосы: — А это что?
— Где?!
— Щупай, щупай…
Натан лихорадочно обшаривал голову:
— Шишка! Еще одна…
— Как это тебя угораздило? Еще жениться не успел, а рога уже выросли!
— Рога?!
— Нет, это мозги наружу лезут! Много их у тебя, не помещаются…
Парню потребовалось время, чтобы осознать: насчет мозгов Вульм шутит. И насчет женитьбы. А насчет рогов — чистая правда. Вот они, под пальцами.
— Так что ж это теперь? Я что, демоном стану?!
Рожки. Вывороченные ноздри, губы-оладьи. Пласты исполинских мышц, ороговелые ступни с «трещинами» на пятках… «Копыта! — понял Вульм. — Точно, копыта!»
— Демоном? И не надейся! Скорее уж, бычарой.
Натан побагровел:
— Вы это серьезно, господин Вульм?!
— А что, в морду дашь? Забодаешь?
— Вы это бросьте… со мной шутки плохи…
— Ты сам прикинь, бедолага! Рога, копыта, силы — хоть паши на тебе…
— Я не хочу быком! Уж лучше демоном! — забыв о своих выдающихся достоинствах, парень сел на кровати. — Госпожа Эльза! Скажите ему! Вы же обещали! Мой отец платил не за быка…
Дрожа всем телом, сивилла отпрыгнула к стене:
— Я не знаю… Не знаю я! Обычный размен, таких много делали. Он должен был стать сильным! Очень сильным! Это вы отвели его в грот! Вы виноваты! У него еще не закончились изменения. А тут — ухо, зубы, ссадины… Янтарный грот продолжил размен! Перекроил его дальше… Я не знаю, что теперь будет!
Она закрыла лицо руками. Сгорбилась, сделавшись похожа на старуху. Надо же, изумился Вульм. По себе так не убивалась, как по парню. Женских слез он терпеть не мог. В прошлом Вульму доводилось отправлять женщин в мир иной. Но мучить — никогда. Не нравилось ему это, раздражало.
— Хватит! — рявкнул он. — Кто тут сивилла? Он еще будет меняться?
— Н-не знаю…
— А что ты знаешь? Как глаза выцарапывать?
— Я пробовала, — Эльза едва сдерживала рыдания. — Я даже что-то почувствовала… Мы обычно видим: закончилось, или нет. А тут ничего не разберешь. Это из-за двойного размена…
Она понурилась, остро переживая свою никчемность.
— Ладно, — Вульм махнул рукой. — Хватит рассиживаться! Дел прорва, а мы тут бычка щупаем… Вставай, красавец. Телочку твою мыть будем, завтрак готовить…
— Вы что?! Не смейте! Я сама!
Возмущенная Эльза была чудо как хороша, особенно в профиль.
— Сама-сама! А воду кто таскать будет? Демон Шебуб?
— Я буду! — воспрял изменник. — Я уже таскал…
— А я уже мылась! Ночью…
— Ничего, еще разок помоешься, — Вульм встал у окна. — Вон, гости к тебе едут…
Холодок пробежал по хребту. Пропустив один удар, сердце ринулось вскачь. Сивилла ты, выругал себя Вульм. Напророчил… От города к башне галопом мчался отряд всадников. Крылья плащей, блеск доспехов. И впереди — знаменосец с ало-зеленым стягом.
Цвета королевского дома.
Ветер дул с моря.
Снег валил мокрыми, слипшимися хлопьями. Дома, деревья, перила Гертрудина моста, статуи королей на Владычном спуске — все превратилось в неопрятные, бесформенные сугробы. Редкие прохожие натягивали шапки на уши, прятали носы в воротники. Кто поумней, спешил убраться в тепло, под крышу. Трубы над харчевнями плевались едким, черным дымом. От набережной слышался грохот. Штормило, волны молотами били в берег. Вода сгребала гальку в пенную горсть, тащила на глубину, про запас. Пара утлых челноков, забытых хозяевами у причала — или рассохшихся до такой степени, что их бросили на произвол судьбы — сорвалась с привязи, умчалась в кипящую заверть, как две гончих, услышавших звук охотничьего рога. Было ясно, что обратно не вернется ни гвоздя, ни доски. Пенные гребни вздымались над насыпью, грозя ближайшим зданиям. Заполошно каркали вороны, кружась в сером, беспокойном небе. Их грай сливался с шумом воды и воем ветра — дикая, прекрасная, бесчеловечная симфония.
— Ты уверен, что здесь нет ловушки? — в сотый раз спросил Циклоп.
— Конечно же, есть, — в сотый раз ответил Симон.
Старец ехал на пони, сын Черной Вдовы брел пешком. Всадник из Симона был аховый: колокольня на сарайчике. Все казалось, что старца вот-вот сдует, унесет в метель. Ноги рослый маг поджимал, иначе подошвы башмаков чиркали по булыжнику. Следом увязалась кудлатая собачонка, время от времени облаивая путников.
— Ты мог бы отказаться…
— И ты мог бы.
— Нет.
— Ну и я нет…
Симон разбудил Циклопа на рассвете. В ладони мага копошился воробышек — серый комок перьев. Демоническое похмелье оставило старца, он был неприветлив и крайне раздражен. «Вот! — Симон ткнул воробья под нос сонному Циклопу. — Амброз зовет нас в гости…» Да неужели, взглядом спросил Циклоп. Воробей ему сразу не понравился. Придушить бы, да руки марать неохота. «Ты что, забыл, какой сегодня день?» Ужасный, согласился Циклоп. Худший из дней. «Эх, ты, — вздохнул Симон. И с грустью добавил: — Эх, я… А вот Амброз помнит. Сегодня День Поминовения. Семнадцатый день, если считать от смерти Красотки…» Сон как рукой сняло. Циклоп сел на кровати, кляня себя на все корки. Неужели семнадцатый? Он лихорадочно принялся считать: «Меч и Роза», ожидание аудиенции, поход к гроту… «Брось, — отмахнулся Симон. — Даже если Амброз ошибся, это ничего не меняет. Он зовет нас к себе в башню, к поминальному столу.» Ты идешь, спросил Циклоп. «Я-то иду. А тебе лучше остаться здесь. Поверь мне…» Он зовет нас двоих, спросил Циклоп. «Господа маги! — внезапно чирикнул воробышек. В хрупком голосе птицы угадывались интонации королевского мага. — Как один из людей, близких покойной Инес ди Сальваре, я имею честь пригласить вас на День Поминовения. Двери моей башни открыты для вас…» Воробей всплеснул крылышками и замолчал. Я не маг, сказал Циклоп. Амброз льстит мне. Что ж, идем вместе. Иначе совесть сожрет меня с потрохами.
— Водянка раздуй этого Амброза! Поставить башню у моря…
— Мы тоже хороши. Совсем из головы вылетело…
— Вспомнишь тут…
Дорога пошла в гору. Пони фыркнул, тряся головой. На обочинах рядами выстроились деревья — хмурые воины в броне, темной с серебром. Вечный дозор заступал путь ветру. И у вас бессонница, кивнул Циклоп. Ночью он почти не спал. Ворочался, заново взбивал подушку; сбрасывал одеяло на пол — или напротив, укрывался с головой. Ничего не помогало. Когда же дрема на миг окутывала воспаленный рассудок, Циклоп видел Красотку. Та сидела рядом, изменчивая, как морок. «Они болтают, что я сошла с ума, — жаловалась Красотка. — Свихнулась на Ушедших. Что они понимают? Вот, теперь и я ушла. Теперь и я Ушедшая…» Ты ушла, соглашался Циклоп. «Но ведь я здесь, с тобой?» Со мной, соглашался Циклоп. «Так почему я Ушедшая? Почему те, прежние — Ушедшие? И я, и они — Присутствующие…» Да, кивал Циклоп, втайне молясь, чтобы сон длился вечно. «Мы здесь, просто ты не замечаешь. Никто не замечает…» Циклоп хотел сказать, что он замечает, и садился на смятой постели, ловя руками воздух. Позже дрема возвращалась, и все начиналось сначала: «Они болтают, что я сошла с ума. Почему мы — Ушедшие? Мы — здесь, мы — Присутствующие…»
— Тебе ночью ничего не снилось? — спросил маг. — Необычного?
— Нет, — соврал Циклоп.
— Жаль. В День Поминовения снятся вещие сны.
— А тебе?
— Мне снился Шебуб. Он был похож на меня.
— Бред какой-то!
— Он мне часто снится, Шебуб…
Сперва Циклопу померещилось, что он вернулся домой. Башня Амброза была точной копией башни Красотки, только в полтора раза выше, и за бронзовой оградой в человеческий рост. Углядев в этом дурной знак, сын Черной Вдовы поморщился. Пони, дробно топоча копытами, миновал распахнутые ворота. Симон спешился, накинул поводья на копье ограждения. Наконечником копью служила человеческая ладонь. Мизинец, безымянный и большой пальцы были сцеплены в кольцо, указательный и средний — вытянуты к небу. Не сразу Циклоп заметил, что вытянутые пальцы равны по длине.
— О лошади позаботятся, — сказал маг. — Не беспокойся.
— Кто б о нас позаботился, — вздохнул Циклоп.
Словно отвечая на вопрос, двери башни открылись. За порог шагнул Амброз, одетый в черную, до пят, робу. Голову королевского мага покрывала бархатная ермолка, тоже черная. Щеголь, сегодня Амброз отказался не только от украшений, но и от обуви. Он стоял босой на снегу, поджимая озябшие пальцы.
— Я рад, что господа маги откликнулись на мое скромное приглашение. Скорбь и счастье поселились в моем сердце…
Я не маг, хотел возразить Циклоп. И промолчал.
— Кто, если не мы?
— Кто, если не мы? — откликнулся старец.
— Вода, и хлеб, и память…
Не закончив фразы, Амброз отступил назад. «Пойдем», — одними губами шепнул Симон. И двинулся первым, повторяя на ходу: «Вода, и хлеб, и память…» В холле, развешанные на оленьих рогах, их ждали черные робы — такие же, как у Амброза. Косясь на старца, Циклоп без возражений повторял все действия Симона. Снял шапку и верхнюю одежду, разулся; чуть помедлив, стянул куртку, рубаху, штаны, чулки… Рядом приплясывал голый Симон. Дождавшись, когда его спутник сбросит все, без остатка, старец взял ту робу, что подлиннее, и накинул на себя. Проклиная сквозняки, Циклоп надел вторую робу. Теплее не стало. Плиты пола были, наверное, выточены изо льда. Из рукава робы выпала ермолка. Циклоп натянул ее на макушку, пожалев, что это не кроличий треух. Он чувствовал себя деревенским дурачком, которого злые дети вовлекли в игру. Сляжем с простудой, будет Красотке поминовение…
Наблюдая за гостями, Амброз играл на варгане. Насморочные, вибрирующие звуки роем мух летали от стены к стене. От них ломило зубы, как от ледяной воды родника.
— Прошу к столу.
Они поднялись по лестнице на третий этаж. На стенах, прилепленные на штукатурку как попало, горели свечи удивительной формы. Их отливали по особому заказу: почки, бутоны, наплывы коры. Потеки воска лишь подчеркивали древесную природу свечей. Такие же свечи горели в малом зале, куда привел их Амброз. Зал пустовал, лишь круглый стол стоял в центре. Окно было открыто настежь. На узком, выкрашенном в лиловый цвет, подоконнике горкой лежал снег. Ветер гулял по углам, посвистывая с насмешкой.
Лучше бы я остался дома, подумал Циклоп. «Дома? — спросил кто-то, жестокий и справедливый. — Ты зовешь башню Красотки домом? Ты, приживала, взятый из милости? Полагаешь, годы, проведенные в качестве сиделки, дают тебе на это право?» Кто ты, возмутился Циклоп. Я тебя не знаю. Я никогда не думал так. И Красотка — ни словом, ни намеком… «Зови меня Присутствующим, — рассмеялись издалека. — Ты думал, что я — Ушедший, но ошибался…»
— Вода, и хлеб, и память. Я сделал все, что мог.
Жестом Амброз указал на стол, накрытый бедней бедного. На дощатой, исцарапанной столешнице, рядом с оловянными кружками и мисками, выточенными из липы, ждали стеклянные графины с водой. На краю лежала коврига ржаного хлеба. Вода тускло блестела, как зимнее небо на рассвете. Хлебную корку покрывали трещины и разломы, обугленные по краям. Вид ковриги наводил на мысли о холме, выжженном летним зноем.
— Слеза ледников Раджахата, — Амброз вынул пробку из ближнего графина. — Выше этой воды только звезды. Бледная кровь Нореха, отца подземных рек, — он взял второй графин. — Ею вспоены асфодели, цветы забвения. Глубже этой воды лишь огненные реки ада.
— Ты постарался, — кивнул Симон. — Инес будет довольна.
— Я постарался. Я виноват перед ней…
Амброз замолчал, словно чего-то ждал. Взгляд его перебегал с одного гостя на другого. Время шло, и старец прервал молчание:
— Я виноват перед ней, — повторил Симон.
Он обернулся к Циклопу:
— Еще не поздно уйти. Мы не обидимся. Поминовение, как его понимаем мы, маги, отличается от простых поминок. Вкусив нижней и верхней воды, отломив краюху хлеба, ты будешь вынужден делать то же, что и мы. Обратного пути не будет. Хорошенько подумай, прежде чем помянуть Инес по нашему обычаю…
— Что вы собираетесь делать? — спросил Циклоп. — Обращать реки вспять?
— Каяться. Каждый из нас признается в тягчайшем грехе, который он совершил по отношению к усопшей. И не солжет ни словом. Даже если захочет, не сможет. Амброз знал, что предлагает, и я знал. Я хотел, чтобы ты увидел все своими глазами, прежде чем отступить. Считай это слабостью. Тем более, что твоей вины перед Красоткой нет. Уж я-то знаю… Уходи, и возьми пони. Ты устал, тебе ни к чему возвращаться пешком.
— Я виноват перед ней, — сказал Циклоп.
Ему стало жарко, когда он шагнул к столу.
— Открыть ворота!
Трубный глас швырнул караульщиков к рычагам запорных механизмов. Им и в голову не пришло спросить: «Кто едет? По какой надобности?» Ало-зеленый стяг с единорогом, кирасы и плащи королевских гвардейцев говорили сами за себя. Замешкаешься — плетью огреют! Безумный оркестр заиграл лихую плясовую: стук зубчатых колес, скрип канатов… Громыхнула, поднимаясь, решетка. Рванул уши скрежет открывающихся ворот. Могучие, из дубовых брусьев, почерневших от времени, окованные полосами железа, ворота отвыкли от спешки. Они сопротивлялись, как могли, надсадно жалуясь на судьбу. Ничего, заставили, успели. Галопом отряд вылетел из города. Начальник караула стащил шлем и войлочную шапку-подшлемник, утер выступившую на лбу испарину. Было слышно, как вояка бормочет молитвы.
Пронесло, хвала Митре!
Отряд шел строем, не растягиваясь. Сказывалась выучка — и людей, и коней. Мчались так, словно гнались за врагом, словно сама зима удирала от них сломя голову по обледенелому тракту. Снег — бураном из-под копыт. Летит, клубится белое крошево. Позади искрится пурга, опадает горстями серебра, стелется поземкой. Не люди скачут — Морозная Охота.
Нет, не она. Охоте положено во всем белом быть.
Масляные отблески на стали кирас. Кони — вороные красавцы. Всадники в седлах — как влитые, не покачнутся. Гривы по ветру; плащи по ветру. На лицах — зимние маски: черная кожа с оторочкой из седого бобра. Личная гвардия короля не имеет лиц.
Красиво шел отряд. Неумолимо.
Предместья кончились. Впереди быстро вырастала башня Инес ди Сальваре. Одинокая, она торчала из заснеженного поля, как печная труба великаньего жилища, погребенного под землей.
Туда!
…беда, вздрогнул Вульм. В сравнении с этой бедой рога и копыта Натана выглядели мелким недоразумением. Выскользнуть из башни? Затаиться, переждать? На бегство не осталось времени. Затравят в сугробах, как волка, нагайками шкуру сдерут.
— Заткнулись! Оба! Прячьтесь, живо…
— Я?!
— Мы?!
— Я ничего дурного…
— Чью обитель сожгли? Мою, что ли? Думаешь, без ведома короля?!
— А как же Натан…
— Его король господам магам отдал. Хватит болтать! Прячь ее, болван…
— Куда?
Слитные удары копыт сотрясали промерзлую землю. Один из всадников взмахнул рукой, указывая направление. Неотличим от прочих, крайний в третьем ряду, он уверенно командовал гвардейцами. Отряд свернул на всем скаку — многоногий, многоглавый дракон, вильнув телом, ушел с тракта в сторону. Перед мордами лошадей взметнулся белый вихрь. Копыта вспороли сверкающую на солнце снежную целину. От дороги к башне вела едва протоптанная тропа: она то исчезала, то возникала вновь, мало чем отличаясь от девственного поля.
Тропа — для бродяг.
Гвардейцы его величества скачут напрямик.
— …в подвал?
— Там в первую очередь смотреть станут.
— На чердак?
— Там — во вторую.
— Я знаю! — штаны парень натянуть успел, а подходящей рубахи для него так и не нашлось. — На третьем этаже… Там каморка есть. Дверца в цвет стен, внутри — барахло, тряпье всякое. Если в него зарыться…
Взревел рог, возвещая о скором явлении гостей. Охнув, Эльза сжалась в комок. Губы сивиллы тряслись. Вульм же молился об одном: чтобы Натана не охватила бычья, слепая ярость. Кинется спасать, дуролом, грудью на мечи…
Вульм из Сегентарры хорошо знал, чего стоят самые могучие мышцы против холодной стали.
— Веди ее туда, — приказал он Натану. — Быстро! Завали барахлом; лишь бы не задохнулась. Дверь закрой. И бегом сюда, с веником. Будешь подметать…
— Бегу! — просиял Натан.
Изменник ухватил Эльзу за руку — и потащил сивиллу прочь, грохоча копытами, как вся королевская рать.
— Катанки натяни, болван! — рявкнул вдогонку Вульм.
Выскочив на площадку лестницы, он перевесился через перила и заорал:
— Эй, Циклоп! Симон! Гвардия на пороге! Встречайте!
Господа маги не отозвались.
Повинуясь жесту предводителя, гвардеец на скаку поднес к губам рог — отверстие в маске это позволяло. Грозный рев тараном ударил в башню, эхом расплескался по округе. Кони замедляли ход. Рассеивалась, опадала снежная пыль. Низкое зимнее солнце превращало ее в алмазные россыпи. Пятьдесят шагов до башни. Двадцать. Десять. Здесь начиналась расчищенная, утоптанная площадка с рукотворными сугробами по краям.
Кони встали, как вкопанные.
Всадники спешились. Четверо двинулись в обход башни, попарно огибая здание с востока и запада. По колено проваливаясь в скрипучий снег, они ни разу не сбились с широкого, размеренного шага. Трое, в том числе и знаменосец, остались с лошадьми. Остальные выстроились перед дверью. Замерли черным дозором. Предводитель был среди них — безликий, молчаливый, такой же, как все. Миг неподвижности, и он шагнул вперед. Схватил дверной молоток, в раздражении оборвав цепочку — и вместо молотка грохнул в дверь кулаком в латной перчатке. Раз, другой, третий.
— Именем короля! Открывайте!
— …Бел вас раздери!
Забыв о возрасте и больной ноге, Вульм ссыпался вниз по лестнице. Сунулся в кабинет, в гостевую комнату, где ночевал Симон — никого. Дверь в подвал была заперта. Тайком проскользнуть в верхние этажи башни господа маги, язву им на копчик, не могли.
— Циклоп! Симон!
Тишина.
Запоздалое озарение родилось в грохоте, от которого содрогнулась входная дверь. Верхняя одежда — ее нигде не было. Исчезли сапоги Циклопа, с вечера стоявшие у стены. Вульм вспомнил стук двери, ржание пони — и обозвал себя старым дурнем. Мог бы и догадаться. Господа маги отправились в город по своей мажьей надобности. А ты, братец Вульм, человек большой удачи. Ты будешь за всех отдуваться.
— Именем короля!
Он сорвался с места. Нога-предательница подвела в самый неподходящий момент. Охнув, Вульм ухватился за вешалку, пережидая укол раскаленной иглы. Колено горело, как в огне. Дверь плясала под ударами. Того и гляди, с петель снесут.
— Открывайте!
— Иду! Сейчас…
Скрипя зубами от боли, он доковылял до двери, отодвинул засов. В лицо ударило колючим холодом. На пороге воздвигся черный, словно уголь, истукан в маске.
— Где хозяева?
Королевская гвардия входит, не поздоровавшись. В голосе истукана сквозила злость. Почему хозяева сами не встречают? Не стоят на коленях, склонив головы под меч?!
— Никак нет, ваша милость!
— Что значит — никак нет?
— Хозяев никак нет! Уехали…
— Куда?
— Не могу знать, ваша милость! Ушли без доклада…
В случае нужды Вульм умел прикинуться простаком. Старый солдат, последний умишко булавой отшибло. Нанялся в слуги, ковыряюсь помаленьку. Харч отрабатываю…
— Так уехали или ушли?
Вкрадчивая ласковость, с какой гвардеец задал вопрос, насмерть испугала Вульма. Он воочию увидел блеск клинка, и свою голову, откатившуюся туда, где раньше стояли Циклоповы сапоги.
— Виноват, ваша милость! Господа маги лошадь взяли. Но лошадь у нас одна, а господ магов двое. Я так думаю, что один верхом уехал, а другой — пешком ушел.
— Давно?
Вульм задумался, морща лоб.
— Не могу знать, ваша милость!
— А что ты можешь знать, бездельник? Хоть что-нибудь, чтобы остаться в живых?
Должно быть, великий Митра осенил Вульма тенью крыла. Выпрямившись, насколько позволяло больное колено, Вульм выкатил грудь колесом и заорал, брызжа слюной:
— Жизнь за короля! Наши жизни за его величество!
— Хорошо, — кивнул опасный гость. — Живи, военная косточка…
И обернулся к остальным:
— Возвращаемся!
Вторя ему, сверху прозвучал отчаянный визг. Что-то, громыхая, упало. Визг усилился. Раздался топот, словно по лестнице взбирался горный тролль.
— В чем дело?!
— Служка, ваша милость. Балбес балбесом, что ни дай — уронит. Крыс боится, страшное дело. Хозяева наняли, мне в помощь. Я-то в годах…
— Не много ли у вас прислуги развелось? — от этих слов в башне похолодало. — Эй, гвардия! Проверить, кто тут есть!
Миг, и в прихожей сделалось тесно. Вульма прижали к стене, деловито обыскали. Он терпел и втихомолку радовался, что оставил оружие в спальне. По всей башне уже грохотали каблуки гвардейцев. Лязгали засовы и задвижки, хлопали двери, распахиваясь от пинков. Двое с закрытыми фонарями в руках полезли в подвал.
— Взяли! — доложили с лестницы.
На ступеньках мялся Натан, косясь на мрачных стражей. Из-за могучего плеча изменника выглядывала Эльза, дрожа всем телом.
— Имя?
— Натан я.
— Слуга?
— Ага… Я полы мел, а меня по загривку…
— На тебе пахать надо, метельщик. Продолжайте обыск.
У Эльзы имя спрашивать не стали. Девка, и девка, что с нее взять. Всю троицу втолкнули в кабинет. В дверях встали двое гвардейцев, и еще один — у окна. Вульм пожал плечами и уселся на пол, привалившись спиной к остывшему камину. Не в кресло ж слуге садиться? Натан, сопя, устроился рядом. Сивилла осталась стоять. На щеках ее пылал лихорадочный румянец.
— Чего визжала?
— Крыса…
— Тьфу, дура! — Вульм плюнул в сердцах.
— Не разговаривать!
Натан с опозданием собрался что-то вякнуть, но Вульм ткнул балбеса кулаком в плечо, и парень прикусил язык. Молчать — так молчать. Зачем нарываться?
— Никого… — долетало снаружи.
— Здесь тоже никого…
В кабинет стремительным шагом ворвался тот гвардеец, что допрашивал Вульма на пороге. Подозревая в нем важную птицу, Вульм поспешил встать. Мол, старый солдат начальство задницей чует. Натан остался сидеть.
— Кто из вас знает, где…
— Я здесь.
Гордо выпрямившись, сивилла шагнула вперед, как доброволец, выходящий из строя. Гвардеец удивился. Видно, не привык, чтобы его прерывали. Две льдинки сверкнули в прорезях маски:
— Как ты смеешь, дрянь…
Эльза ожгла грубияна взглядом:
— Я не дрянь. Я — Эльза Фриних, сивилла Янтарной обители. Наверное, последняя. Вы же за мной прискакали? Вот я, забирайте. Они, — жестом Эльза указала на мужчин, — ни в чем не виноваты. Они не знали, кто я.
«Светлая Иштар! — ахнул Вульм. — Ой, дура! А еще провидица…»
Гвардеец молчал. Рывком, словно присохшую повязку с раны, он содрал с лица маску. Гладко выбритые щеки блестели от испарины. Между бровями залегла глубокая складка. Дергалось нижнее веко; казалось, он подмигивает Эльзе. Бледный, как покойник, до крови закусив губу, гвардеец прикипел к сивилле взглядом. Так смотрят на смерть, уже взмахнувшую серпом; так встречают спасение в глубочайшей из бездн. О чем думал этот человек? Какие страсти рвали в клочья его душу?
— Ваше величество, — в дверь сунулись с докладом. — Больше никого…
Король швырнул в докладчика скомканной маской. Поймав маску на лету, тот согнулся в глубоком поклоне.
— Взять ее, — прошептал Ринальдо. — Взять…
И взорвался истошным воплем:
— По коням!
Все пришло в движение. Подхватив Эльзу, гвардейцы повлекли ее прочь. «Эй, вы куда? — спохватился Натан. — Вы это…» Вульм хотел удержать его — убьют дурака! — но парня не удержала бы и цепь. Неуклюжей рысцой Натан ломанулся за гостями. На свое счастье, он опоздал. Когда голый по пояс изменник выбежал из башни, отряд галопом уходил к городу. В чьем-то седле парень разглядел Эльзу, закутанную в плащ. Крича, Натан побежал следом, но никто из всадников не обернулся. Расстояние между гвардейцами и изменником быстро увеличивалось. Когда отряд выбрался на тракт, Натан с разбегу упал на колени и заплакал. Слезы катились по лицу, студеный ветер без жалости сек могучее тело, а парень все давился рыданиями, не в силах успокоиться. От башни, проклиная все на свете, к нему торопился Вульм с кожухом в руках. Простудится, бестолочь, сляжет — выхаживай его потом…
Вода осветила кружку изнутри.
Зимний рассвет в горах — вот что плескалось в оловянной колыбели. Лицо Амброза было подобно лицу грустного бога, понимающего, что мир не удался. Темные, резко очерченные брови сошлись на переносице. Единым глотком Амброз Держидерево осушил кружку. Утер губы рукавом робы; помолчал, вспоминая.
— Говорю живым и мертвым, — сказал он. — Скале и ветру, молнии и дубраве. Инес ди Сальваре, прости меня. Я поднял на тебя руку, желая силой отобрать то, что мне не принадлежало. Это было двадцать лет назад. Может, больше, но я уже плохо помню. Я явился в твою башню, сделав вид, что желаю любви. Пятый год мы не жили, как муж и жена…
Вздрогнув, Циклоп глянул на Симона. Старец еле заметно пожал плечами. Это правда, говорил весь его вид. Они были супругами, Красотка и Держидерево. Расстались по обоюдному желанию. Что здесь удивительного? Будь Амброз ей чужим, разве он позвал бы нас на День Поминовения?
— Иногда я приходил к тебе. По старой памяти, смеялась ты. Щедрая Инес, безумная Инес… Ты встречала меня, как мужа, и провожала, как гостя. Два взрослых человека, связанных общим прошлым. До тех пор, пока я не пришел за Оком Митры. Я сулил деньги, большие деньги. Обещал ценности превыше золотых монет. Ты рассмеялась мне в лицо, и гнев превратил меня в лесной пожар…
Амброз подошел к распахнутому окну. Снял ермолку, скомкал в кулаке. Ветер растрепал ему волосы, двумя оплеухами вернул румянец на бледные щеки. В молчании Симон налил в кружку воды из второго графина, отнес Амброзу и вернулся к столу, стараясь идти как можно тише.
— Говорю живым и мертвым. Скале и ветру, молнии и дубраве, — летняя ночь клубилась в кружке, и королевский маг выпил ее до дна. — Я виноват. Я всегда был сильнее тебя, Инес. Я всегда был слабее тебя. Сила и слабость ходят рука об руку… Я взял бы Око Митры без спросу, оставив тебя рыдать в тенетах корней. Мне, грабителю, помешал другой грабитель. Жалкий щенок! Ворвавшись в спальню, он пырнул меня стилетом. Дальше все было, как в тумане. Кажется, он схватил диадему, расшиб голову о край секретера… Нет, не помню. Рана жгла меня, жарче раны пылал стыд. Но стократ горячей стыда было то, что магия вытекла из меня. Не знаю, что произошло в твоей спальне, Инес. Знаю лишь, что вся моя мощь превратилась в пыль. Я по сей день кричу по ночам. Мне снится, как я корчусь от беспомощности…
Взяв нож, тронутый ржавчиной, Симон отрезал краюху хлеба. Амброз вернулся к столу, принял хлеб и откусил кусочек. Разжевал, проглотил, дернув кадыком.
— Говорю живым и мертвым, — он мял краюху в пальцах, как гончар мнет глину. Крошки сыпались на пол. — Скале и ветру, молнии и дубраве. Никогда больше я не приходил к тебе в башню, Инес. Если мы встречались в городе, ты отворачивалась. Спустя год я узнал от Газаль-руза, что ты приютила какого-то оборванца. Был ли это грабитель, исцеленный тобой? Случайный бродяжка? Не знаю, и знать не хочу…
Исповедь, подумал Циклоп. Или ловушка? Внимательно следя за Амброзом, он не видел признаков лжи. Не лгал маг и на словах. Грех его был хорошо знаком сыну Черной Вдовы. Могло ли случиться так, что День Поминовения замышлялся, как западня? Утонув в раздумьях, Циклоп потянулся к графину, желая налить себе воды, но старец жестом остановил его.
— Слушайте меня, живые и мертвые, — Амброз возвысил голос. — Я раскаиваюсь в содеянном. Отпусти меня, Инес, как я отпускаю тебя!
— Мертвые слышали, — сказал Симон. — Живые свидетельствуют.
— Кто за мной?
— Тень за тобой. Вчерашний день за тобой. И я, Симон Остихарос, прозванный Пламенным…
Старец налил себе воды, взятой с ледника. В кружке полыхнула радуга, встающая над заснеженным пиком. Пил Симон долго, смакуя каждую каплю. Он держал кружку двумя руками, как пастух держит свирель. И впрямь, далеко, едва слышимая, возникла мелодия — нежная, как тополиный пух весной. Она кружилась по залу, а Симон размышлял. Наконец он поставил кружку на стол, и музыка сгорела дотла, вспыхнув от случайной искры.
— Говорю живым и мертвым, — сказал старец. — Огню в горне, лаве в утробе вулкана. Инес ди Сальваре, прости меня. Я убил тебя, не желая этого. Я, твой учитель и твой любовник — твой убийца молит о прощении…
Амброз слушал с вежливым интересом. Ни одна черточка не дрогнула на его лице. В отличие от Циклопа, для королевского мага не были новостью слова «твой учитель и твой любовник». Что же до признания в убийстве…
Ловушка, уверился Циклоп. Зря мы пришли сюда.
— Я подозревал тебя, Циклоп. Я явился в башню Красотки, чтобы вырвать правду силой. Я хотел увидеть Инес в заточении — или ее труп. Я грозил тебе, верный друг, и ошибся. Инес, я увидел тебя живой и свободной. Да, это длилось недолго. Да, тебя трудно было узнать. Какая разница? Ты умерла, защищая Циклопа от меня. Говорю живым и мертвым…
Амброз подлил воды в кружку — сумрака Шаннуранских подземелий. Симон отхлебнул глоток. Остальное он выплеснул себе на ладонь, и смочил лоб. Зажмурился, когда капли стекли ему в глаза. Под веками двигались глазные яблоки, словно маг что-то прозревал во тьме. Сейчас Симон очень походил на изнуренного, закованного в цепи пленника, каким его увидел маленький Краш — с зашитым ртом, в ожидании прихода Черной Вдовы.
— …огню в горне, лаве в утробе вулкана, — взяв кусочек хлебного мякиша, старец бросил его в рот. — Я виновен в твоей смерти, Инес. Я раскаиваюсь в содеянном. Отпусти меня, Инес, как я отпускаю тебя!
— Мертвые слышали, — кивнул Амброз. — Живые свидетельствуют.
— Кто за мной?
— Тень за тобой. Вчерашний день за тобой. И я, Краш Сирота, сын Черной Вдовы, которого знают, как Циклопа…
Циклопу почудилось, что язык Вдовы облизал его с ног до головы. Под повязкой шевельнулось Око Митры, гоня по жилам густую кровь. «Это говорю я? — спросил он себя. — Нет, правда, я?!» Пальцы сжали гладкие бока кружки. Прикипели, стали частью металла. Амброз налил воды — ливня в ущелье. Вкуса Циклоп не почувствовал. Если раньше он полагал воду и хлеб, и робы на голое тело, и слова, от которых за лигу несло дешевым пафосом, частями представления, в котором он сам — скорее зритель, то первый же глоток вывернул цинизм Циклопа наизнанку. Захоти он промолчать, солгать, вспомнить о несущественном — слюна во рту превратилась бы в яд.
— Говорю живым и мертвым, — слова рождались без усилий, неся странное облегчение. — Рубину и яшме, алмазу и граниту. Инес ди Сальваре, прости меня. Я убил тебя, не желая этого. Твой приемыш, твой любовник — твой убийца молит о прощении…
Губы Симона побелели.
— Я служил тебе сиделкой. День за днем я видел, как ты страдаешь. Сперва я полагал, что это болезнь магов, от которой нет лекарства. Мог ли я предположить иное? Впервые я заподозрил свою вину, когда ты отказалась присутствовать при лечении Симона Остихароса. Это был третий или четвертый раз, когда он пришел в башню. Ты еще выглядела человеком в достаточной степени, чтобы без боязни выйти к нам. Ты отказалась, Инес. Раньше ты всегда стояла рядом со мной, и вот — осталась в спальне. К сожалению, было поздно… Ты знаешь, как я лечил Симона. Я же теперь знаю другое. Вам, искушенным в магии, пропитанным ею насквозь, нельзя стоять рядом, когда Око Митры обращает камень в камень. Только больной и лекарь…
Резким движением Циклоп сорвал повязку. Во лбу его чернел уголь. Бархатный антрацит на сколах отблескивал сталью. Розетка из вздувшихся вен плотно охватила Око Митры. Так пекарь вьет плетенку из жгутов теста, а в центр кладет горстку повидла из чернослива.
— Это был я, — сказал он Амброзу. — Грабитель, щенок, оборванец. Я ударил тебя жугалом. Когда ты умрешь, я покаюсь в этом. Если можешь, прости сейчас.
Забыв обо всем, Амброз качнулся вперед. Взгляд мага кипел от жадности. Двадцать лет он был уверен, что драгоценность хранится в Красоткиных сундуках. И вот — Око явилось ему там, где Амброз меньше всего ожидал его увидеть. Он помнил рубин, но ни на миг не усомнился в природе «третьего глаза», увидев простой уголь. Роба хозяина башни колыхнулась, словно под ней было не тело, а листва под ветром. Амброз открыл рот, хотел что-то сказать…
— А-кха-а-а!
Рвотный спазм сотряс мага. Кашляя, он навалился животом на край стола. Из уголка рта, марая робу, вытекла струйка желчи. Колыхнулась вода в графинах. Раздался слабый треск. Казалось, столешница вот-вот рухнет под тяжестью хлеба. Кружка Циклопа заплясала, с глухим звоном упала на пол; откатилась в угол.
— День Поминовения, — напомнил Симон, и треск смолк. — Вода и хлеб, и грех перед умершей. Ничего больше. Мы ждем, Циклоп.
Циклоп долго пил из графина. Вода текла ему на грудь — угольная пыль в шахте. Остаток он, сдернув ермолку, вылил себе на голову. Взял ковригу, откусил там, где корка подгорела.
— Говорю живым и мертвым! Сапфиру и базальту, аметисту и бирюзе. Я виновен в смерти твоей, Инес, как чумная крыса виновна в том, что город опустел. Крыса не знает, почему люди корчатся в муках. Вот и я не понимаю до конца, что превратило тебя в чудовище, а позже — в мертвеца. Я лишь раскаиваюсь в содеянном. Отпусти меня, Инес, как я отпускаю тебя!
— Мертвые слышали, — сказал Симон.
— Живые свидетельствуют, — сказал Амброз.
— Кто за мной?
— Никого за тобой, — хором ответили маги. — Круг замкнут.
Дикая скачка через весь город осталась позади.
У ворот ей на голову накинули глубокий капюшон. Эльза не видела дороги. Лишь слышала, ощущала всем телом, как гулкие удары копыт по наезженному тракту сменились звонким щелканьем подков по булыжнику мостовой. Кавалькада встала, и ее сняли с лошади. Капюшон сбился, теперь она могла хоть что-то видеть. Ее подхватили под руки, стремительно вознесли по массивным ступеням. Сами собой отворились высокие двери. Эльза успела разглядеть золоченые ручки в виде драконов. На миг почудилось: драконы несут стражу, выпучив глаза из императорского жадеита. Распознают врага — оживут, вырастая в размерах, распахнут клыкастые пасти…
Лестницы и галереи. Анфилады комнат с отделкой из яшмы и мрамора, оникса и полосчатого скарна. Бархат портьер, ковровые дорожки. Яркое пламя свечей в шандалах, отблески огня в лакированных половицах. Тени на стенах; тени, спешащие убраться прочь, раствориться в темноте нефов и боковых коридоров. Стража? Слуги? Призраки? Сивилле приходилось бежать, чтобы поспевать за конвоирами. Оступись она, замешкайся — подхватят и понесут, не издав и звука. Эльза была уверена: ее стражи лишены языков, или немы от рождения. Наконец перед ними открылись последние двери: узорчатые, с инкрустацией перламутром, с парой серебряных единорогов. Открылись — и сомкнулись за спиной.
Безмолвные стражи остались снаружи.
Здесь было жарко натоплено, в отличие от остального дворца, где сивиллу спасал от сквозняков лишь меховый плащ гвардейца. Она сбросила капюшон; принюхалась. Пахло горячим воском и маслом, а еще — бедой. Страданием, больным телом. Эльзе были хорошо знакомы эти флюиды. Их не мог заглушить ни пряный аромат фимиама, курящегося на эбеновой подставке, ни вонь лекарственных мазей. Лампады едва горели, стены комнаты терялись во мраке. Одинокая свеча на столе выхватывала из тьмы ряды склянок со снадобьями, медный тазик с водой, пухлый ком нащипанной корпии, чистые ленты полотна для перевязки — и разложенные на холсте инструменты хирурга. Ланцеты и зажимы, щипцы и кривые иглы, крючки — и узкая, идеально отполированная мелкозубая пила. Эльза задрожала при виде этой пилы. Перед сивиллой, как из тумана, проступила комната целиком — насколько позволяло скудное освещение. Второй столик, поменьше; высокая, оплетенная лозой бутыль, рядом — золотой кубок. Кушетка с атласным сиденьем, два кресла-раскоряки, похожие на жаб; шкаф-секретер в углу, еще один шкаф, под потолок — не иначе, платяной. И широкая кровать под балдахином. Присмотревшись, Эльза поняла, что балдахина на самом деле нет. Четыре столбика по углам кровати — на месте, а то, что должно на них покоиться, отсутствует.
От изголовья отделилась тень. Чтобы не закричать, Эльза закрыла рот руками. Тень шагнула в круг света, превращаясь в человеческую фигуру.
Король был уже здесь.
— Подойди.
В голосе Ринальдо III скрежетало ржавое железо.
— Ближе!
Рука короля указала место, и Эльза встала у кровати. «Где ты, Эльза?» — спросила она себя. И ответила: «Во дворце.» «Кто перед тобой, Эльза?» Запах беды усилился. От него щипало глаза и першило в горле. Перед сивиллой лежал принц Альберт, юный сын короля. Ребенок разметался в горячке на влажных, сбившихся простынях. Серое лицо покрыла испарина, пряди волос облепили лоб. Изо рта, обметанного жаром, несся стон. Левая нога принца была похожа на корявую, окровавленную сосульку. Белизну повязок уродовали бурые пятна.
— Наш сын. Наследник. У тебя есть дети?
— Нет, ваше величество…
— Не важно. Лечи! Спасай!
Она наклонилась над ребенком.
— Я…
Эльза судорожно глотала воздух, не в силах надышаться. Казалось, это из нее вышибло дух при падении. Какое счастье — дышать! Просто дышать… Увы, такую простую истину понимаешь лишь тогда, когда дышать становится нечем.
— Я видела! Я знаю…
— Видела?
Резкий, лающий окрик Ринальдо III бичом стегнул сивиллу, окончательно вырвав из плена грез. Обрывки прозрения, яркого, как никогда, опадали листвой под порывом ветра, кружились, таяли утренним туманом.
— Знаешь?! — в плечо Эльзы вцепились орлиные когти. Сжали, оглушив болью. Лицо короля придвинулось вплотную, оскалилось: — Тогда лечи!
Эхо крика загуляло под сводами комнаты. Лампады и свеча одарили Ринальдо дюжиной теней. Казалось, это они, августейшие тени, перекликаются сейчас по углам, не желая успокоиться.
— Я не лекарь, ваше величество!
Забывшись, Эльза тронула потный лоб ребенка — и в испуге отдернула ладонь. Похоже, мальчика напоили маковой настойкой, чтобы принц впал в забытье.
— Ты сивилла! — в горле короля клокотал звериный рык. Еще слово, и Ринальдо разорвет женщину на куски. — Ногу ему все равно не спасти. Ее отрежут. Понимаешь? Отрежут! Видишь пилу?
Король сгорбился. Поднес к груди трясущиеся руки, словно пытаясь удержать в них живой, трепещущий комочек. Сердце?! Взгляд Ринальдо полыхнул безумием:
— Сделай ему размен!
Горячий, страстный шепот змеей полз в уши Эльзы:
— Пусть он станет самым сильным! Мудрым! Изворотливым! Ловким, в конце концов! Править можно и без ноги… Он должен быть лучшим!
Облизав пересохшие губы, король по-волчьи склонил голову на бок:
— Тебе все ясно?!
— Да, ваше величество, но…
Пощечина швырнула ее на пол. Вскочив, Эльза почувствовала, что с трудом держится на ногах. Но схватилась она не за край стола, не за горящую щеку — за диадему. Хвала Иштар! Диадема осталась на месте. И удар пришелся по здоровой щеке, не разбил в кашу подживающий струп. Считай, повезло вдвойне.
Долго ли продлится такая удача?
— Мы ждем, — напомнил Ринальдо.
На бледном лице короля гасли багровые пятна. В свете лампад они казались черными, превращая короля в мертвеца, восставшего из гроба. Мертвым чужды страсти. Мертвым не ведом гнев. Утратив все человеческие чувства, Ринальдо возвышался глыбой приозерного льда.
— Янтарный грот не дарит человеку талант, — во рту было солоно от крови. — Он не может сделать изменника великим полководцем или мудрым правителем. Ловкость, сила, зоркий глаз… Отличная память, но не талант! Не ждите чудес, ваше величество.
— Сила, ловкость, зоркий глаз, — король усмехнулся одними губами. — В обмен на кусок плоти. Это, по-твоему, не чудо? Хорошо, мы поняли. Мы не станем требовать невозможного. Что еще, женщина?
Внезапная покладистость короля испугала Эльзу больше насилия. Отчаянно, до рези внизу живота, захотелось по малой нужде. Эльза топталась на месте, как маленькая девочка, которой приспичило. Она не смела спросить у Ринальдо позволения.
— Принца надо отвезти в Янтарный грот.
— Ты что же, ничего не знаешь?
— О чем вы, ваше величество?
— Янтарный грот уничтожен. Его больше нет.
В душе Эльзы, к ее изумлению, не отозвалась и самая тонкая струна.
— Простите, ваше величество. Это какая-то ошибка. Я — сивилла, я бы почувствовала. Янтарный грот цел. Вас кто-то ввел в заблуждение.
Устала бояться, подумала Эльза. Всему есть предел.
— Жаль, — вздохнул Ринальдо. — Если ты не чуешь даже этого… От тебя не будет толку. Какая ты, к Белу в задницу, сивилла?!
Рев короля сотряс дворец. Ринальдо сгреб сивиллу в охапку, словно намеревался швырнуть спиной в стену. Встряхнул так, что у Эльзы лязгнули зубы.
— Что ты видела? Говори!
— Ваш сын… лисья охота… Конь оступился на склоне!..
— Верно, — прошептал король. — Все верно…
Он отпустил Эльзу — и вдруг упал перед ней на колени. Эльза отшатнулась, но Ринальдо повлекся следом, вцепившись в край ее одежд:
— Ты сивилла! Провидица!
Лицо короля плавилось мольбой. Из глаз текли слезы:
— Все, что пожелаешь! Титул! Золото! Новая обитель!
Он прижался лбом к ее бедру:
— Умоляю…
Сивилла вскинула руки к лицу, желая хотя бы ладонями отгородиться от ужасного зрелища. Коснувшись янтаря диадемы, пальцы ощутили теплый, живой пульс. Если откажусь, поняла она, мне не жить. Если соглашусь — скорее всего, тоже. Жаль мальчика…
— Я попытаюсь, ваше величество.
Король встал. Брезгливо отряхнул колени. Сверкнул улыбкой:
— Мы счастливы. Что вам нужно, моя госпожа?
Деловит, собран, ироничен. За считанные минуты перед Эльзой возникали, чтобы исчезнуть, разные люди, и все они были Ринальдо III, королем Тер-Тесета.
— Время, чтобы собраться. Сосредоточиться.
— Мы понимаем, — кивнул король. — Нам известно, что такое сосредоточение. Приступайте.
— Здесь? Сейчас?
— Если мы дали время вам, это не значит, что судьба будет так же милостива к принцу Альберту.
— Ваше величество…
Забыв об Эльзе, король подошел к малому столику. Налил вина в кубок, пригубил. Тени на стенах составили Ринальдо компанию, сочтя, что монарху негоже пить в одиночестве. Проклятый род, думала Эльза, вся дрожа. Фамильное безумие… Она слышала об этом от сестер. Столетия назад предок Ринальдо подхватил в походе редкую болезнь — «гнилую жжёнку». Болезнь эта похожа на проказу, с одной лишь существенной разницей. Прокаженные, как известно, боли не чувствуют. Человек, пораженный «гнилой жжёнкой», испытывает жуткие мучения. Демоны жгут костры в его внутренностях, и лишь смерть в силах утолить гнев адского пламени. Больше года несчастный король терпел, спеша завершить все важные дела. Когда же он решил, что ничто больше не держит его в юдоли страдания, он призвал наследника — и велел положить конец его мукам. Принц в страхе отказался, не смея и помыслить о том, чтобы пресечь дни родного отца. Король настаивал. Умолял. Грозил. Принц обливался слезами от жалости к отцу, но даже во имя милосердия не смог поднять руку на родителя. Тогда король сам бросился на меч, и, умирая, проклял слабовольного сына и весь его род. Отныне правители Тер-Тесета, взойдя на трон, со временем погибали от рук собственных наследников. Многие поколения трон переходил от отца к сыну таким способом. И, что удивительно, короли искренне, всем сердцем, а порой даже с болезненной пылкостью любили сыновей — своих будущих убийц. Никто не пытался заточить наследника в темницу, удавить по-тихому, уступить ему трон доброй волей, дабы продлить себе жизнь. Нет! Отцы принимали смерть, как должное, порой — как награду. Уходя в мир иной, гордились убийцей. Считалось позором облегчать принцам дорогу к короне — и те годами изощрялись в хитроумных покушениях, пока не достигали результата. Когда же у царственной четы рождались одни девочки; или принц-рохля так и не решался прикончить старика-отца — на Тер-Тесет обрушивалось море бедствий. Наводнения и ураганы, мор и глад, орды кочевников и древние чудовища, о которых уже и думать забыли. Спасение было в одном: очередной принц возрождал традицию, и беды прекращались.
Эльза не знала, насколько правдива эта легенда. По крайней мере, если верить слухам, последние четверо королей умерли не своей смертью. Все эти годы Тер-Тесет процветал. А короли до умопомрачения — и до последнего вздоха — обожали сыновей. Судя по всему, Ринальдо III не был исключением.
За спиной скрипнула дверь.
— Амброза сюда, — приказал король. — Живо, олухи!
— Говоришь, превращал камень в камень?
С усилием Амброз оторвал хлеб от столешницы. Покачал на ладонях, взвешивая. Широкие рукава робы упали до локтей, открывая предплечья мага. Напряжение мускулов, синие русла вен — все показывало, что Амброзу стоит труда удержать ковригу. Наконец он уронил хлеб на прежнее место, отчего стол вновь хрустнул и заплясал игривым жеребенком.
— Хочу видеть. Превращай!
Это же камень, изумился Циклоп. В хлебе, который они втроем недавно ели, Сын Черной Вдовы ясно различал кусок зернистого базальта. Кусни — зубы сломаешь. С водой тоже произошли странные метаморфозы. В первом графине, судя по цвету и запаху, плескалось вино. Во втором, содержимое которого Циклоп вылил себе на голову, на донышке колыхалась лужица молока.
Судя по равнодушию Симона, для старца это было в порядке вещей.
— Ну же! Преврати его в известняк!
— Нет, — отказался Циклоп.
— В яшму! В гранит…
— Не буду.
— У тебя во лбу — Король камней! Покажи мне его силу…
— Не хочу.
— Или не можешь?
— Я говорил, и повторю: это опасно.
— Инес была слабейшей из магичек! Симон не даст мне соврать, — ветер ворвался в зал при этих словах Амброза. Закружил в углах, боясь приблизиться к людям. — Если даже ты и прав… Нам не повредит то, что убило ее. Я заранее отпускаю тебе грех передо мной! А ты, Симон, если боишься, обожди нас внизу. Я умоляю, Циклоп! Я требую! Превращай!
— День Поминовения, — напомнил старец.
— Все, — Амброз расхохотался смехом безумца. — Круг замкнут. Хлеб покаяния стал камнем. Сейчас мы увидим власть Циклопа над ним. Ну же!
— Мы уходим, — сказал Циклоп.
— Уходим, — согласился Симон.
Схватив ближайший графин, Амброз запустил им в открытое окно. Снизу донесся звон разбитого стекла. Покой снизошел на королевского мага. Казалось, вся его злость была в злополучном графине. Жестом показав, что проводит дорогих гостей, он первым спустился в холл. Молча, с приятной улыбкой, наблюдал, как гости одеваются. На лестнице, кланяясь, мелькнул толстячок в ливрее — должно быть, управляющий — заикнулся о трапезной, где господ магов ждут каплуны, начиненные смоквами с гусиной печенью. Жестом Амброз отослал толстячка прочь: судя по мрачному виду Циклопа, тот вряд ли клюнул бы на каплуна. И лишь когда Симон взялся за дверную ручку, Амброз бросил в спину старцу:
— День Поминовения отошел. Кто назначит Дни Наследования?
Радуясь, что избавился от зябкой, продуваемой насквозь робы, Циклоп наслаждался теплом. Он не сразу обратил внимание на то, как сгорбились плечи старца. Впору было поверить, что Амброз мстит за отказ превращать камень в камень. Вот, превратил вопрос в глыбу мрамора: тащи, если в силах…
— Ты или я? — настаивал Амброз. — Учитель или муж? А может, ты, Циклоп? Ты — ученик покойной? Инес объявляла о твоем ученичестве?
— Не объявляла, — Симон нахмурился. — И ты об этом прекрасно знаешь.
— Слуга, — Амброз вздохнул с сочувствием. — Даже не ученик. Надеюсь, тебе оставят башню. Не гнать же верного, преданного слугу в чистое поле? Башня, мебель, одежда… Ты станешь богачом! У Инес не осталось родственников, к кому могло бы отойти ее
— Завещание? — удивился Циклоп. — Вряд ли.
Амброз прошелся по холлу, заложив руки за спину. Вне сомнений, королевский маг чувствовал себя хозяином положения. Босые ступни он сунул в домашние туфли — войлочные, с загнутыми носами. По-прежнему в черной робе, Амброз презирал холод. Было видно, что его согревает некий замысел, которым он вслух делился с гостями:
— Оставила Инес завещание или нет — нам, ее братьям и сестрам по Высокому Искусству, нет дела до
— Право выбора, — с неохотой буркнул старец. — В зависимости от степени близости к покойной. Первым выбирает учитель. Вторым — муж. Далее — кровные родичи, если таковые найдутся среди магов. Следом за ними — друзья, бросая жребий. Оставшееся идет с публичных торгов. Вырученные деньги передаются тому, к кому отошло
Амброз выразительно постучал себя пальцем по лбу.
— Первым выбирает учитель, — повторил он. — Надеюсь, ты выберешь Око Митры, Симон. Потому что если ты откажешься от него, это сделаю я.
— Ты…
Тяжелым шагом Симон Остихарос приблизился к хозяину башни. Выше на голову, он воздвигся над Амброзом, словно хотел утопить королевского мага в своей тени. Ладонь старца легла на отросток оленьего рога, служившего вешалкой. Белые от напряжения, сжались пальцы. Рог задымился, источая резкую вонь.
— Запах жженого рога убивает змей, — тихо сказал Симон. — В первую очередь, ядовитых. Я стар, и время мое на исходе. Мне нечего терять. Берегись, Амброз! Дерево против огня — плохая стратегия…
— Тебе ночью ничего не снилось? — спросил Амброз.
— Не твое дело.
— А тебе, верный слуга? — Амброз глянул на Циклопа. — Молчишь? Жаль. В День Поминовения снятся вещие сны. Мне, например, снилась Красотка. Она лежала в могиле. В зимней, насквозь промерзшей могиле. Без души, без разума; только тело, мертвей мертвого. И знаете, друзья мои, что было самым страшным? О, сейчас вы содрогнетесь от ужаса! Признаюсь, я и сам проснулся в холодном поту…
Отстранив старца, он вышел на середину холла:
— Тело моей несчастной жены менялось. Плечи становились ребрами, ноги — руками… Щетина росла там, где при жизни была гладкая кожа. Это напоминало тесто, выпирающее из квашни. Я не знаю проклятия, способного так мучить холодный труп. Может быть, вы знаете? Как ты сегодня сказал, верный слуга? «Крыса не знает, почему люди корчатся в муках?» Вот и я не в силах понять, что говорил мне сон. Но если вы вдруг решите выкопать тело Инес и сжечь… Я буду очень огорчен. Полагаю, многие из наших братьев по Высокому Искусству разделят мое огорчение…
Дверь распахнулась. Лязгая шпорами, в холл вбежал гонец — и упал на одно колено перед королевским магом. Красный плащ гонца лужей крови расплескался по полу.
— Его величество, — прохрипел он. — Требуют…
— Служба, — безмятежно улыбнулся Амброз. — Короли не любят ждать. Оставайтесь, друзья мои! Я скоро вернусь. Лучшее вино из моих погребов, лучшие блюда моей стряпухи — в вашем распоряжении! Наслаждайтесь жизнью — Инес бы порадовалась, видя нас троих…
Она была бессильна, и знала это.
Как провести размен без Янтарного грота? Никто из сивилл даже не пытался совершить что-либо подобное. На тела изменников влиял волшебный янтарь. Сестры лишь прозревали будущие превращения и сообщали лекарю, какой частью тела следует пожертвовать. Провидческий дар не угас в Эльзе, но во дворце принц станет обычным калекой, ничего не получив взамен. Это так же верно, как то, что солнце восходит на востоке, а огонь обжигает.
«Зачем ты согласилась? — спросила Эльза себя. И честно ответила: — Хочу жить. Бросить между мной и смертью горсть минут. Получить хоть крохотную отсрочку....»
Она получила ее, солгав королю. Вымоленные минуты сыпались меж пальцев, одна за другой. Сердце бешено колотилось в груди, желая выстучать все удары на пятьдесят лет вперед. Надо успокоиться, подумала Эльза. Притвориться, будто готовлюсь для размена. Если король увидит, что я постаралась изо всех сил — он проявит милосердие…
«Милосердие? — усмехнулась вторая, жестокая Эльза. — Как же ты наивна, сестра…»
Тем не менее, она села на пол у кровати принца и начала замедлять дыхание. Годы практики не прошли даром. Сердце застучало ровнее, грудь перестала вздыматься бурным приливом. Один разум не желал успокаиваться, лихорадочно ища путь к спасению. Ладони в очередной раз коснулись диадемы, проверяя, на месте ли она. Прохладный металл дрожал под пальцами. Если снять украшение с головы, ничего страшного не произойдет. Эльза успела в этом убедиться, когда мылась. Главное — не выпускать из рук. Ей говорили, что без диадемы она превращается в дикое животное, сильное и опасное. Сорвать венец? Швырнуть прочь?
Вдруг зверь прорвется и сбежит на волю?
Мысли путались, расползались змеями, забивались в щели рассудка. Пальцы скользили по диадеме, следуя замысловатым узорам. Когда она сняла венец? Эльза не помнила. Кажется, она чуть не уронила подарок. Сознание расплылось, размазалось в пространстве, выплеснувшись за пределы рассудка. Сивилла едва удержалась на краю бездны, из которой на нее взглянул зверь. Зверь скалился в плотоядной ухмылке, облизываясь точь-в-точь, как король. Качаясь над пропастью, сивилла держала венец одной рукой. Пальцы второй ощупывали резьбу, едва касаясь металла. Обоняние резко обострилось. Пот и фимиам, сложный букет вина, горящее масло, воск, мази… Пришел черед слуха: дыхание короля, треск свечи, кашель охраны за дверью. Далекие шаги в коридорах — кто-то быстро приближался. «Я» Эльзы Фриних сделалось редким и прозрачным, как туман. Растеклось по комнате, превращаясь в вереницу зыбких фигур: Эльза-человек, Эльза-зверь, Эльза-не-пойми-кто…
За спиной скрипнули двери. Эльза не обернулась. Она и так знала, кто это. Янтарь под пальцами был теплым, живым. Она вспомнила Янтарный грот — спасение для нее, благословение для принца; надежду, которой больше нет. Словно отвечая ее мыслям, упала тьма. Угольная, беспросветная. Кто-то задул свечу и все лампады. Я ослепла, подумала Эльза, и не испугалась. Умирать слепой было не так обидно. Жизнь уходила по частям. Сначала зрение…
— Что происходит, сир? Почему так темно?
— Молчи! Не мешай ей…
Во тьме проступили смутные контуры. Сивилла вглядывалась до рези под веками, пока не убедилась: она все-таки видит. Но то, что открылось ей… Это было что угодно, только не дворцовые покои. Дикий камень стен; выступы, углы, низкий свод над головой. Повсюду свешивались каменные «сосульки»; им навстречу с пола вставали другие. Место казалось знакомым. Пещера, где она пряталась от погромщиков? Нет, та была просторнее… В мрачных глубинах сверкнул робкий медвяный отсвет. Эльза моргнула — и задохнулась от узнавания. Янтарный грот! Так он мог бы выглядеть, если б некая сила без жалости пожрала весь янтарь, как орды саранчи пожирают посевы.
— Сир, позвольте мне зажечь свечу…
— Молчи!
— Это опасно, сир!
— Еще слово, и ты умрешь…
Свечение разгоралось. На сталактитах проступили тонкие жилки янтаря. Эльза уверилась: здесь она погружалась в грезы, готовя очередной размен. Да, сейчас у нее не было жаровни с травами. Да, янтарь едва тронул поверхность мрачного базальта. В отдалении маячили тени короля и мага, всплескивая руками от изумления… Пустяки, сказала Эльза себе. Ты дома. Это они в гостях, а ты дома. И рядом ждет беспамятный ребенок с измочаленной ногой.
Ты вновь сивилла. У тебя есть грот.
Ты знаешь, что делать.
Ведомая не скудным человеческим знанием, но прозрением, помноженным на звериное чутье, которое никуда не исчезло — напротив, лишь усилилось на краю обрыва — Эльза с силой вжала ладонь в янтарь диадемы. Ощутила, как впивается в кожу острый, отогнутый наружу лепесток оправы. И резким движением разодрала ладонь о металлический шип.
Миг, и кровь окрасила янтарь.
Рука стала прозрачной, будто слюда. Эльза видела, как разгорается, мерцая, янтарное яйцо. Отвечая ему, ярче зажглись брызги солнца на стенах грота. Яйцо вспучилось, забурлило, из него поползли липкие нити, стремясь проникнуть в рану. Против них восстал металл диадемы, не давая янтарю срастись с плотью, стать единым целым.
Металл и камень сошлись в поединке за Эльзу Фриних.
— Что происходит?
— Я не знаю, сир…
— Что ты видишь, маг?
— Тьма. Желтые вспышки. Всё.
Эльза слышала: маг хрипит, с трудом выдавливая из себя слова. Дыхание его стало надсадным, словно Амброз из последних сил карабкался в гору, или боролся с течением, едва удерживаясь на поверхности. Забудь, велела себе Эльза. Оглохни, ослепни. Янтарь и плоть, металл и кровь — вот твой мир. Мальчик на кровати — вот цель. Сын того, кто повинен в смерти твоих сестер. Конечно же, обитель сожгли не без ведома короля. Изувеченный ребенок, сын убийцы; будущий король, будущий убийца…
— Наш сын! Ты видишь его?! — донеслось издалека.
— Нет, сир…
Тени во мгле пришли в движение. Кто-то запнулся о скальный выступ. Грохот, похожий на весеннюю грозу, ударил в уши. В покоях дворца, более далеких от сивиллы, чем ледники Раджахата, король наткнулся на стол с инструментами. Разбиваясь вдребезги, полетели на пол склянки; зазвенела хирургическая сталь…
— Кровь Даргата!
Хрип мага. Катится по полу бутыль. Булькает, выливаясь, вино.
Гулкие удары в дверь:
— Ваше величество?
— Прочь! Казню любого, кто войдет!
Янтарь врос в ладонь раскаленными иглами. Металл отсек излишне бойкие щупальца, вынудил остальные втянуться обратно. Так кошка втягивает когти. Порез затянулся, чтобы вновь распахнуться жадным ртом, глотая струйки меда. И опять металл — грозный воин на страже… Боль пульсировала, вспыхивая и угасая. В такт с ней мерцал янтарь диадемы — янтарь чудесного грота — выхватывая из мрака скорчившуюся фигурку принца Альберта. Над мальчиком разгоралось сияние цвета осенней листвы.
Медвяные блики на полу пещеры. Блики солнца на воде. Помню, кивнула Эльза. Зеленая вода, вся в золотых бликах. И река сомкнулась над Иганом, моим братом. Я опоздала…
— Жизнь жестока, — донесся голос сестры Корделии из надмирных далей. — Лишь смерть благоволит к каждому. Но если хотя бы раз, единственный раз тебе позволят…
О да, смерть благоволит к каждому!
Кричит сестра Оливия — хрипло, бессмысленно. Грязные хвосты дыма встают над горящей обителью. В небе — солнце, мальчишка в золотом ореоле; убийца, сын убийцы… если хотя бы раз, единственный раз тебе позволят…
Эльза улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ. Мысли угасли. Боль ушла. Страх сбежал. Ожидания расточились. Надежды истаяли утренним туманом.
Отрешение, вспомнила она. Да, меня учили.
Ее словно швырнули в котел, где кипел янтарь. В бурлении темно-желтых струй соткалась знакомая картина.
Мир замер. Застыл.
И вновь: обледенелый склон бросился навстречу, копыто с хрустом проломило наст… Опять. Раз за разом. «Петляй, глупая тварь!» — кричал кто-то судьбе. Вот он, твой размен, глупая сивилла. Ужас и боль, круг за кругом. Кошмар без конца. Ты готова подарить его маленькому принцу? Убийце, сыну убийцы, внуку и правнуку целой династии великолепных, беспощадных убийц; будущему своему королю?
— Нет!!!
Видение увязло в янтаре. Конь окаменел на вершине холма, готов сорваться в карьер. Принц, раскрасневшись от мороза и азарта, припал к шее жеребца. Невредимый, еще не знающий о том, что ждет его впереди.
— Вернись! Вернись во дворец!
Ах, если бы она могла повернуть время вспять! Но такое под силу лишь богам, или Ушедшим, если верить легендам… Янтарь дрогнул от ее крика. Подернулся сеткой трещин, осыпаясь в черную бездну. Осколки вспыхивали золотыми искрами, и Эльза, обмирая, падала вместе с ними, сквозь темные пласты мироздания, сошедшего с ума — пока не рухнула обратно в спальню принца. Правда, сейчас балдахин над кроватью был на месте, и под тканевым пологом мирно спал принц Альберт.
Безмятежность. Ни боли, ни страдания. Ровное, легкое дыхание спящего ребенка. Впору поверить, что мальчик просто спит, а не стонет в забытьи, опоен маковым отваром. Не в силах оторвать взгляда, Эльза смотрела на мальчика. Сквозь умиротворенные черты проступило иное лицо — серое, покрытое испариной. Лица принцев-близнецов сливались, становясь одним целым. Альберт спал, и лишь его глазные яблоки беспокойно двигались под тонкими веками. Мальчику снился тревожный сон. Мне не место в опочивальне, спохватилась Эльза. Сейчас я погашу свечи и тихонько выйду вон.
— Что ж, — согласился кто-то. — Да будет тьма.
И пришла тьма.
— Вещь! — провозгласил Циклоп. — Я вещь!
Заливая вином льняную скатерть, он вновь наполнил кубки. Плеснул в сторону порога, словно принося жертву загадочным богам; воздел свой кубок к потолку:
— Пью во здравие вещей! Вещное здравие!
Симон с неодобрением смотрел, как Циклоп, давясь, глотает вино. Пальцы старца, сухие и мосластые, разбирали на волокна куриную грудку. Зрелище было не из приятных. Но сын Черной Вдовы плевать хотел на весь мир сверху донизу. Кубок за кубком, и вот он уже роется в жирной начинке каплуна, вытирая испачканные руки о край скатерти. Горстями сует в рот печенку, перекрученную со смоквами. Кривит замаслившиеся губы:
— Вещь! Симон, ты унаследуешь меня?
— Надо было сразу уйти, — сказал Симон. — Зря мы остались.
Дыша перегаром, Циклоп наклонился к старцу:
— Амброз хотел, чтобы мы ушли. Приглашая нас к столу, он не сомневался, что мы уйдем. Так зачем же нам идти у него на поводу? Ответь мне, мудрец! Если уж мы явились сюда…
Из коридора в трапезную заглядывал толстячок-управляющий. Щека толстячка дергалась, лицо побелело от страха. Управляющий знал, на что способны пьяные маги. В волнении он успел оторвать на ливрее верхнюю пуговицу, и сейчас терзал вторую.
— Сгинь! — Циклоп запустил в него кубком.
— В-ва-а… — пробормотал управляющий.
— Сгинь, говорю! Я тебе не по карману!
— В-в-а-а… — унеслось по коридору.
Расхохотавшись, Циклоп заорал вслед:
— Вина! Еще вина! Я выпью море!
— Это я виноват, — сказал Симон. — Я забыл про наследование. Память дырявая, как рыбацкая сеть… Старость — не худшее время. Дряхлость — вот истинный ад…
Кивая невпопад, Циклоп угостился маринованной сливой. Скорчил рожу: «Кисло!»; заел орехами в меду. Содрал повязку со лба, утер рот — и зашвырнул повязку к окну. Око Митры сверкнуло кровавой слезой. Сейчас камень в оплетке из вен был рубином, как и в подземельях Шаннурана.
— Я родился человеком, — сипло выдохнул Циклоп. — Стал чудовищем. Красотка с годами убедила меня, что я все-таки человек. И что же? Она умерла, оставив мне в наследство вину, которую не искупить сотней покаяний. А я никто, и звать никак. Ноги-руки в приложении к вот этому…
Он царапнул ногтем «третий глаз».
— Если я не достанусь тебе, Симон, меня заберет Амброз. Если Амброз побрезгует, меня возьмет Газаль-руз. Или кто-то другой, из ваших… Купит на публичных торгах! Расколет мне голову, выковыряет полезную штуку. Смоет кровь и мозги, оправит в золото или серебро. Золото помалкивает, в отличие от меня. Серебро не в силах сбежать. Я могу лишь надеяться, что этот добрый кудесник сожжет мои останки, а не выбросит на помойку, крысам…
— Тебя возьму я, — нахмурился Симон. — Пойдем отсюда.
— Ты стар. Ты дряхл. Ты болен, — Циклоп снова взялся за кувшин с вином. Хмель плохо брал сына Черной Вдовы. Он выпил достаточно, чтобы проснулась пьяная жестокость. А хотелось забвения. — Ты скоро умрешь. Кто унаследует меня тогда? Амброз терпелив, он подождет. Вещь! Вещь будет засыпать и просыпаться с мыслью о грядущем наследнике. Отсрочка казни — худшая из пыток. У тебя есть ученики, Пламенный? Я имею в виду, живые ученики?
— Нет. Вот уже двадцать лет, как нет.
— Почему?
— Мой последний ученик заявил, что хочет быть скороходом, — жестом старец показал: «Налей и мне». Тень сошла на лицо Симона. Черты заострились, как у покойника. — Когда я напомнил ему, что еще недавно он мечтал стать магом… «Нет! Ни за что!» — закричал он. Со стороны могло показаться, что я предлагаю ему стать палачом или мойщиком трупов. У вас были похожие имена: тебя звали Крашем, его — Карши. Хочешь знать, как это было?
— В другой раз, — отмахнулся Циклоп. — Выходит, учеников у тебя нет. Жены, как я понимаю, тоже. Твой учитель наверняка скончался давным-давно. Дети, Симон? Внуки?
— Обученные магии? Нет.
— Близкие друзья? Те, кому ты бы мог завещать меня без опаски? Стой, не отвечай! Я скажу сам. При твоем образе жизни… Конечно же, нет. Значит, публичные торги. Год, два, в лучшем случае, десять — и публичные торги. Я пойду с молотка! Какое счастье! Одна надежда, что я сдохну раньше…
Оставив Циклопа сражаться с вином, Симон поднялся из-за стола. Встал у окна, раздернул шторы, любуясь морем. Свинцовый переплет был застеклен превосходными витражами. Проникая сквозь изображение летней дубравы, солнце расчерчивало трапезную желтыми, зелеными и коричневыми полосами. В камине трещали дрова. Тепло, распространяясь во все стороны, усиливало ощущение лета. Но Симон ежился, словно его знобило. Взгляд мага летел вдаль, туда, где высились обледенелые утесы. Старец напоминал часового, забытого на крепостной стене. Замок опустел, те, кто остался жив, покинули здешние места, и лишь верный страж, наказанный долголетием, все ждет — когда же ему выпадет судьба протрубить в рог, встречая смену, и упасть замертво.
— Ты слишком много говоришь о себе, — бросил Симон. — Уймись.
— О ком же мне говорить? О тебе? Об Амброзе?
— О Красотке. Амброз соврал насчет сна. Он был на могиле Инес, и видел ее под землей. Думаю, это произошло тогда, когда мы в «Мече и Розе» ждали аудиенции. Я только не знаю, был он там один или с кем-то…
— Я бы заметил, — фыркнул Циклоп. — Разрой он могилу, и я бы сразу…
— Есть множество способов. Чтобы увидеть покойницу, магу не нужна лопата. Речь о другом, Краш… — впервые древний старец назвал Циклопа именем, данным при рождении. — Амброз сказал, что Инес продолжает меняться. Если это правда…
Симон вцепился в подоконник, как тонущий рыбак — в доску от челнока.
— Ты уверен, что мы похоронили ее мертвой? — спросил маг.
Кубок выпал из руки Циклопа. Со звоном откатился к креслам, стоявшим вдоль стены. За ним, блестя на дубовых половицах, тянулась цепочка багровых капель. Впору было поверить, что это слезы, вытекшие из Ока Митры. Циклоп вскочил, пошатнулся, обеими руками схватился за голову. Так и замер, горбясь.
— Ты еще спрашиваешь? — трезвым, бесстрастным тоном ответил он. — Ты, видевший ее труп? Сердце Инес не билось. Она не дышала. Тело окоченело прежде, чем мы вынесли его на мороз. Помнишь? Ты еще удивился столь быстрому окоченению…
— Да, — кивнул Симон. — Помню.
— Амброз солгал нам. Что бы он ни видел в могиле, он солгал. Он хотел, чтобы мы мучились! Совершали ошибку за ошибкой! — в голосе Циклопа пробились истерические нотки. Пот ручьями стекал по его лицу. — Я — вещь, Инес обречена на вечные метаморфозы… О, он нашел, куда ударить! Втайне он хочет, чтобы мы разрыли могилу. Подталкивает нас к этому! Нет, я не сделаю ему такого подарка. Инес мертва, ее страдания прекратились…
Симон повернулся к нему:
— Но ведь ты согласился с тем, что ты вещь? Что тебе мешает согласиться со вторым заявлением Амброза? Или хотя бы допустить его справедливость? Давай разроем могилу. Если Красотка жива — какой бы ни была эта жизнь, Дни Наследования отменят. Я, ее учитель, стану опекуном…
— Уйдем отсюда, — взмолился Циклоп. — Немедленно!
— В-в-а-а…
В дверях пыхтел управляющий с двумя кувшинами вина.
— Вы живы, сир?
— Да.
— Вы невредимы?
— Вероятно…
— Я зажгу свечу?
Не дождавшись ответа, Амброз заковылял к столу. Под ногами лязгали ланцеты и крючки. В кромешной темноте, на ощупь, он отыскал свечу — и долго, как ученик в первый месяц обучения, собирался с силами, прежде чем фитиль, треща, загорелся. Язычок пламени выхватил из мрака профиль короля — сухой, острый, как у мертвеца. Ринальдо сидел на полу, возле секретера, привалясь спиной к дверце. Казалось, он постарел лет на двадцать. В руках король держал комок нащипанной корпии. Время от времени он макал корпию в лужицу вина, натекшую из опрокинутой бутыли, и выжимал себе в рот.
— Альберт? — спросил король.
Амброз поднял свечу выше. Юный принц, по-прежнему в маковом забытьи, оставался на кровати. Скудное освещение не позволяло увидеть, лучше стало его высочеству, или хуже. В любом случае, принц был жив.
— Он спит, сир…
— У нее получилось?
— Кто эта женщина, сир?
— Сивилла. Последняя. Она обещала размен для Альберта…
— Размен?!
— У нее все получилось, да?
Амброз пожал плечами. На вопросы короля следовало отвечать словами, а не жестами. Но губы пересохли, а язык превратился в жухлый осенний лист. Лишнее слово, и он рассыплется трухой. И разум, подумал Амброз. Лишнее воспоминание, и мой рассудок превратится в пепел. Только что Амброз Держидерево во второй раз пережил ужаснейшее событие своей жизни. Двадцать лет назад, в спальне Инес, когда грязный воришка, ткнув его шилом, схватил Око Митры — и сейчас, в спальне принца Альберта, во мраке, озаряемом редкими, ядовито-желтыми вспышками… Магия покинула Амброза, как змея — старую кожу. Уползла в неведомые дали, скрылась за горизонтом. Лишенный дара, объятый ужасом, он не сбежал лишь потому, что силы оставили его. Безликий упырь высосал не только магию. С насмешливым чмоканьем он выпил Амброза досуха. Взмахнуть рукой — подвиг. Сделать шаг — чудо. В какой-то миг Амброзу показалось, что это навсегда. Он едва не зарыдал от счастья, когда сумел добраться до стола, справился с фитильком, родив огонь…
Магия возвращалась. Жизнь возвращалась!
Выставив свечу перед собой, Амброз приблизился к кровати. Горячий воск стекал на пальцы. Боль, пусть слабая, была восхитительна. Она говорила Амброзу: ты жив! Маг не замечал, что плачет. На губах оставался соленый вкус слез. Целиком занят собой, Амброз едва не наступил на женское запястье. В последний момент отдернул ногу — и застыл цаплей над бесчувственной сивиллой. Крепко сжимая какое-то украшение, женщина лежала возле кровати грудой тряпья. Придерживаясь за столбик балдахина, Амброз опустился рядом на корточки. Колени тряслись, он боялся упасть, лишиться сознания. Поднес свечу ближе: тускло блеснул металл, черным глянцем отливали пятна засохшей крови… Казалось, бешеный хорек терзал зубами ладонь сивиллы, пытаясь отобрать украшение. Диадема, понял Амброз. Оправа диадемы показалась ему знакомой. Маг наклонился, желая забрать венец — и отпрянул, ударившись виском о столбик, когда в глаза ему сверкнул янтарный костерок. Тьма, медовые вспышки, бессилие — помня недавний кошмар, Амброз и под угрозой смерти не прикоснулся бы к проклятому янтарю.
— Мы ждем, — прохрипел Ринальдо.
— Принц спит, сир, — повторил Амброз. — Прикажете позвать лекаря?
— Он вырастет мудрым? Ловким? Могучим?
— Я не знаю, сир…
— Сивилла разменяла его ногу? Отвечай!
— Сивилла в обмороке, сир…
Король долго молчал. Королевский маг, звучало в его молчании. На что же ты годен, королевский маг? Какой от тебя прок, если ты не способен ответить отцу на вопрос, касающийся судьбы сына — важнейший в мире вопрос?
— Лекаря, — наконец сказал Ринальдо. — Лекаря!
Стараясь не наступать на инструменты хирурга, Амброз вышел из спальни в коридор. У дверей, по обе стороны от входа, валялись без чувств двое стражников — металл оружия, атлас и бархат одежд. Амброз ужаснулся при виде изможденных, осунувшихся лиц. Каторжники в рудниках выглядят лучше… Я — такой же, понял он. Великий Митра, что здесь произошло? Шаркая, словно глубокий старик, маг добрел до поворота, увидел, как в дальнем конце мелькнула чья-то тень; собрался с силами…
— Лекаря к принцу!
— Мы похожи на это вино, мой драгоценный Амброз. Разве ты не замечаешь, что из него выветрился весь хмель? Мы пьем кубок за кубком, и трезвеем с каждым глотком! Проклятье! Неужели нам надо потребовать макового молока? Впрочем, полагаем, из него тоже украли дурман… Где эта женщина? Куда ее унесли?
— Наверх, сир. Вы приказали запереть ее в восточной башне…
— Да, конечно. Память — решето… Она спит?
— Наверное, сир.
— Она не сбежит?!
— Ее охраняют с должным усердием.
— Это хорошо. Когда лекарь отнимет ногу нашему мальчику, она должна оставаться во дворце…
— Нога, сир?
— Ты идиот, наш мудрый Амброз. Сивилла! Вскоре выяснится цена ее размену. Если она морочила нам голову, спасая свою жалкую жизнь… Мы сочтем это личным оскорблением. Четверка жеребцов разорвет ее на части. Или лучше костер? Медленный, неторопливый, ласковый огонь — лучший в мире любовник для подлых обманщиц…
— Вы слишком возбуждены, сир. Я бы рекомендовал вам…
— В ад твои рекомендации! Налей нам еще вина…
— К вам лекарь, сир.
— Ты! Коновал! Ты уже лишил принца ноги?!
— Я снял повязки, — лекарь весь дрожал. — Я только снял повязки, ваше величество…
— Бездельник!
— Нога… нога его высочества…
— Режь, мерзавец! Что ж ты тянешь время?!
— Нога принца здорова. Я не стану резать здоровую ногу…
— Если ты лжешь нам…
— Разве бы я осмелился? Принц бодрствует, вы можете взглянуть сами, ваше…
— Амброз! Мы идем к нашему сыну! К нашему здоровому сыну…
— Принц Альберт, — лекарь пятился назад. — Он…
— Что он?
— Он ничего не помнит, ваше величество…
— Совсем? Твой мак отшиб нашему мальчику память?!
— Хвала светлой Иштар! Разум принца ясен, как летний день. Он всего лишь не помнит, что ездил на охоту. Полагает, что лег спать за полночь, и встал не на рассвете, как хотел, а к обеду. Бранится, что его забыли разбудить. Также иные повреждения принца…
Лекарь собрался с духом:
— Царапины, ваше величество. Ссадины. Ушибы и синяки. Все повреждения исчезли, ваше величество. Если бы я не знал правды, я бы решил, что его высочество и впрямь никогда не ездил на эту проклятую охоту…
— Дорогу! — кричал глашатай. — Дорогу королевскому магу!
Верхом на гнедом жеребце, в ало-зеленых одеждах, в плаще до пят, на котором гарцевал вышитый серебром единорог, глашатай был прекрасен. Подбоченясь, он кидал взоры по сторонам и подмигивал красоткам, не делая различий между купчихой и служанкой — была б смазлива и пышногруда. Жеребец вел себя подстать всаднику. Он фыркал, выгибал лебединую шею и призывно ржал, завидя у коновязи скучающую кобылу.
— Дорогу королевскому магу!
Следом за глашатаем четверка носильщиков тащила роскошный портшез. Вскинув жерди на плечи, носильщики придерживали их одной рукой. Второй они держались за витые шнуры, натянутые от края жердей к гнутым ножкам портшеза, смягчая качку. Обучены носить трепетных дам и дряхлых советников, которые чуть что, так блевать, детины шагали в ногу, выпрямив спины и чуть прогнувшись в пояснице. В длиннополых кафтанах на меху, в шляпах-треуголках, натянутых по самые брови, носильщики обильно потели. Сбить их с шага не смогло бы и землетрясение. Даже зимний, коварный лед, что с рассвета намерз на булыжник мостовой, был им нипочем. Зубчатые скобы, укрепленные на сапогах в три ряда, скребли по льду, позволяя носильщикам не опасаться за драгоценную ношу.
Когда платишь головой за случайную оплошность — предусмотрительность делается второй натурой.
— Дорогу…
Погода наладилась. Солнце, садясь на западе, ласкало Тер-Тесет, словно любовницу, утомленную долгим экстазом. Лучи-пальцы трогали зубцы крепостных башен, щекотали волноломы гавани; тайком забирались в темные щели переулков. Сокровища, принесенные в город метелью, были вывалены напоказ — искры и блестки, и веселое сверканье. Снег, хрусткий, как разлом яблока; воздух, душистый, как волосы невинной девицы. Среди всего этого великолепия, гордясь собой, плыл портшез — бархат, золото, резьба — и в его сердцевине, темней темного, плотно задернув занавески, скорчившись младенцем в утробе матери, дрожал от страха королевский маг Амброз Держидерево.
Поднеся руку к лицу, он изучал ноготь на левом мизинце.
Руки Амброз холил и лелеял. Ногти он подкрашивал бледным лаком, внимательно следя, чтобы они были одинаковой длины. Если бы ноготь на мизинце сломался, Амброз ощутил бы досаду, но не увидел бы особой беды. В омерзительной тьме, что царила в опочивальне принца, впору было сломать шею — и хвала Митре, если дело обошлось ногтем! Но нет, ноготь был цел, и даже стал длиннее обычного. Не сильно, как говорится, на маковое зерно — но удлинение было заметно, и лака на кончике ногтя не было. Напротив, ноготь уплотнился, загибаясь на манер кошачьего когтя, и кромка его приобрела синюшный цвет. Так бывает у плотника, когда он попадет молотком по руке. При дневном свете все выглядело безобидно. Отчего-то именно в сумраке портшеза ноготь делался в высшей степени омерзителен, рождая в Амброзе безотчетный ужас. Эта часть ногтя была чужой! У королевского мага не могло быть такого уродства… И, главное, выросший невпопад кончик ногтя вибрировал. Глаз движения не замечал, полагая, что все в порядке, но Амброз ясно чувствовал подлую, нежнейшую вибрацию — словно у ногтя появилась своя, неизвестная хозяину жизнь.
— Перестань! — не сдержавшись, выкрикнул он.
Снаружи прислушались носильщики. Господину приспичило выйти? Нет, можно шагать дальше. Глашатай и вовсе не обратил внимания. Его дело — горланить да красоваться, привлекая народ к человеку в портшезе. Если во дворец чародей примчался, как был — в скромной робе, накинув шубу из чернобурой лисы, верхом на сменной лошади гонца — то обратно король повелел доставить «великолепного Амброза» со всем мыслимым почетом, едва ли не силой вынудив упрямца принять роскошные одежды, подаренные его величеством.
— Дорогу королевскому магу!
— Глупости, — бормотал Амброз, морщась от воплей глашатая. Громкие звуки сейчас раздражали мага, как никогда. Будь его воля, он бы вырезал языки всем, отсюда до Шаннурана. — Ерунда! Я устал… Дергаюсь по пустякам. Хорошо, она излечила мальчишку. Это ничего не значит! Янтарь в диадеме? Даже если оправа диадемы — та самая, от Ока Митры… даже если янтарь — из грота…
«Это опасно, — подсказала память голосом Циклопа. — Искушенным в магии, пропитанным ею насквозь, нельзя стоять рядом, когда Око Митры обращает камень в камень. Только больной и лекарь…»
— Она не превращала камень в камень! Она спасла ногу принцу…
«Я говорил, и повторю: это опасно. Чумная крыса не знает, почему город опустел. Не знает, почему люди корчатся в муках. Вот и я не понимаю до конца, что превратило Инес в чудовище, а позже — в мертвеца. Я лишь раскаиваюсь в содеянном…»
— Ты — слуга! Жалкий слуга! Сивилла — всего лишь сивилла! Дар пророчества — случайная прихоть судьбы. Так пес рождается с нюхом, а змея — с ядом. Может ли это сравниться с заслугами кропотливого обучения? Я — любимый ученик Н’Ганги Шутника! Двадцать лет я провел в сердце джунглей, при храме веселого бога Шамбеже. И не было среди жрецов никого сильнее меня! Я — Амброз Держидерево! Чем мне могут повредить ваши жалкие потуги? Будьте вы прокляты…
В бешенстве он сунул палец в рот — и откусил ноготь мизинца. Мотнул головой; вздрогнул от боли, когда ноготь оторвался от нежной плоти, окружавшей его. Еле заметная капелька крови выступила на пальце, возле противного заусенца. Амброз сплюнул себе под ноги. Палец саднило; казалось, раздражение собственной слабостью трансформировалось в крохотную язву.
— Разве вы маги? — спросил Амброз, словно Циклоп с Эльзой сидели напротив и могли ответить. — Вы — жалкие черви. В силах ли вы управиться с элементалями? Составить заклинание? Проникнуть в смысл рун? Вам ли справиться с демоном? Вызвать чудовище былых эпох и взлететь на нем к луне? Все, что можете вы, я сделаю стократ лучше. Все, чем вы пользуетесь наугад, станет моим знанием. Я выжму вас досуха, как хозяйка выжимает в чашку спелый лимон…
Отдернув занавески так, что край одной соскочил с верхних колец, он до половины высунулся из окна:
— Хлеба! Дайте мне хлеба!
Привычные к странностям знатных господ, носильщики остановились. Опустили портшез на мостовую, как по команде, сбили шляпы на затылок и утерли лбы. Тот из них, кто был помоложе, огляделся — и бегом направился к уличному разносчику. Изучил шест, на котором висели бублики, хмыкнул, купил сдобный, присыпанный маком калач.
— Вот, ваша милость…
— Держи! — Амброз швырнул носильщику золотой. — В путь!
Занавески маг оставил открытыми. Мерно покачиваясь, он поглаживал калач вкрадчивыми, ласковыми движениями, будто строптивого кота. Губы Амброза шевелились, рождая шепот, похожий на шипение удава. Пострадавший мизинец он держал на отлете, стараясь не касаться им калача. Под его рукой сдоба дышала, слабо пульсируя. Когда этот пульс уравнялся с биением сердца Амброза, маг наклонился к калачу.
— День Поминовения, — напомнил он. — Инес ди Сальваре…
Калач еле слышно вздохнул.
— В чем каялся Симон Остихарос, именуемый Пламенным?
— Инес ди Сальваре, прости меня, — сказал калач голосом старца. — Я убил тебя, не желая этого…
— Кто может подтвердить сказанное?
— Огонь в горне, лава в утробе вулкана. Хлеб и вода, и два живых свидетеля…
— Ты, хлеб, свидетельствуешь?
— Да…
— Я доволен, — кивнул Амброз.
Больше за всю дорогу он не произнес ни слова. Лишь играл на варгане, сунув инструмент в рот. К варгану Амброза приучил Н’Ганга Шутник, большой мастер этого дела. Как и всякий ученик Н’Ганги, Амброз часами помогал наставнику музицировать. Рот у Шутника был, а рук не было, и без учеников он мало что мог в смысле музыки. Зато во всех остальных смыслах жрец веселого бога Шамбеже мог очень много.
Она поднималась в небо, уподобясь птице или бесплотному духу. Сквозь белый пух облаков, в прозрачную, звонкую синь! Душа Эльзы пела от восторга. Когда над ней из хрустальной голубизны соткался лик светлой Иштар, девушка ничуть не удивилась. Лицо богини было прекрасно: мудрость и любовь, тайна и утешение, милость и обещание покоя. Всем сердцем Эльза потянулась навстречу Иштар. В ответ глаза богини вспыхнули, подобно двум солнцам. Сияние пугало, но Эльза продолжала стремиться ввысь, к ослепительному свету — мотылек, летящий в пламя свечи.
Она сгорела, и проснулась.
Луч солнца теплой ладошкой лежал на щеке. Утро подмигивало сквозь ажурную вязь занавесок. Улыбаясь, Эльза отмахнулась от луча, как от надоедливого котенка, перекатилась на бок… И замерла, сжавшись в комок. Память обрушилась на нее, будто молот на наковальню. Спальня принца, янтарь вгрызается в ладонь, бесплодная попытка размена, пляска видений…
Что с ней? Где она?!
Диадема, вздрогнула Эльза. Вот, в руке. Пальцы намертво вцепились в оправу — захочешь, не отберешь. Узор завитков отпечатался на ладони. Рана от шипа? — исчезла без следа. Даже шрама не осталось. Может, все это ей пригрезилось?
Эльза огляделась.
Широченная кровать — королеве впору. Прохладный шелк простыней, взбитые подушки. Перина на лебяжьем пуху: теплая, воздушная. В такую хочется зарыться, как в сугроб. Над головой — расписной балдахин: фениксы и лани, лавр и мирт на лазурном фоне. Вот-вот в уши ворвется птичий щебет и шелест листвы. Сон? Или она умерла, и светлая Иштар взяла ее в свои чертоги?!
Сбросив одеяло, Эльза села на кровати — нагая, как при рождении. Разве на небесах есть стыд? Разве туда пускают в земных одеждах? Кружилась голова; должно быть, от волнения. Местами ныло тело, но боль была скорее приятной. Тело? Если она в чертогах Иштар… Что ты знаешь о жизни после смерти, глупышка? Оттуда никто не возвращался. А если и возвращался, и рассказывал, то уж точно не тебе. Какое имеют значение наши жалкие представления о рае и аде?
Она надела диадему, освобождая руки. Легко соскользнула на пол — ноги по щиколотку утонули в ворсе роскошного, от стены до стены, ковра. Напротив стоял ларь: окованный по углам бронзой, с плоской крышкой. Кресло с атласным набивным сиденьем. Туалетный столик у окна. Темно-розовый палисандр, гнутые ножки, резьба, выдвижные ящички…
Зеркало!
Эльза шагнула ближе, наклонилась над блестящим озерцом. Струп на щеке окончательно засох и затвердел. День-другой, и корка начнет отслаиваться. Девушка тихонько вздохнула. Светлая Иштар, почему ты не пожелала вернуть мне первозданный облик? Поскупилась? «Опомнись! — вскрикнула другая, благоразумная Эльза. — Вознеси хвалу богине! Неблагодарная…» Сивилла зашептала слова молитвы, а взгляд все не мог оторваться от шкатулок и коробочек, ларчиков и флаконов. В конце концов Эльза не удержалась и дрожащими пальцами открыла ближайшую шкатулку — черепаховую, с инкрустацией перламутром. Внутри лежал роскошный гребень, тоже черепаховый, и уйма ножничек, пилочек и щипчиков. Какая красота! Подобный набор был у Катрины — подарок ее ухажера. Но тот — предмет тихой зависти Эльзы — рядом с этим чудом выглядел, как портовая замарашка рядом со знатной дамой, приехавшей на бал.
Что здесь еще?
Мази и притирания. Кремы и ароматические смолы. Белила и румяна, пудра и эссенции. Духи — сирень, гиацинт, сандал, гвоздика, мускат… Старый приятель — солнечный луч — играючи мазнул Эльзу по лицу, и она опомнилась. Окно! Сивилла так резко отдернула занавеску, что едва не сорвала ее, и жадно прильнула к холодному стеклу. На миг она ослепла. Весь мир снаружи был пронизан светом. Это небеса! Небеса! На глазах выступили слезы, и сквозь них сияла радуга. Чувствуя, как сердце трепещет в груди, Эльза приложила ладонь козырьком ко лбу, защищая глаза…
Да, небо. Да, солнце.
Внизу, под небом и солнцем, уходили к горизонту заснеженные поля. Перелески, черные склоны гор. Хаотичная россыпь предместий. Зубцы городской стены. Нагромождение крыш — местами из-под снега блестит красная чешуя черепицы. Из печных труб, подпирая облака, растет лес столбов дыма. Редкое для зимы затишье, ни ветерка… Перед Эльзой раскинулся Тер-Тесет. По левую руку высилась еще одна стена, отсекая город от дворца. Вдоль гребня ходили караульные с алебардами. Под их бдительной защитой дремали башни и башенки, галереи и крыши дворцовых палат. Вряд ли король Тер-Тесета, при всем его благочестии, уступил светлой Иштар собственный дворец…
Вспомнив о своей наготе, Эльза отшатнулась от окна. Одно дело — разгуливать нагишом в раю. И совсем другое — в чужих покоях. Ну, как сейчас войдут стражники? Слуги? Сам король?! Судорожные мысли о том, что же все-таки произошло в спальне принца, девушка отчаянным усилием загнала поглубже. Она обнаружила, что вся покрылась «гусиной кожей». В спальне было прохладно. До сих пор, охвачена лихорадочным возбуждением, уверенная, что попала на небеса, сивилла холода не ощущала.
«Где моя одежда?»
Помнишь, как тебе хотелось по нужде? — услужливо подсказала язва-память. Прямо сил терпеть не было. Но ты же не могла сказать об этом королю, верно? Полагаю, ты грохнулась в обморок — и наверняка обмочилась. Твою одежду выбросили, замарашка…
Эльза кинулась к ларю, в надежде отыскать какое-нибудь платье. Одновременно с этим отворилась дверь за ее спиной. Завизжав, Эльза метнулась к кровати. Казалось, одеяло вдруг ожило и само намоталось на сивиллу. Со стороны она походила на кокон, в верхней части которого испуганно блестели два глаза. В дверях обнаружилась миловидная девица в скромном платье и чепце. Потупившись, она присела в реверансе, ожидая приказаний. Следом в спальню проскользнула вторая девица — сестра-близнец первой. Ошалевшая Эльза ждала явления третьей близняшки, но служанки, похоже, закончились.
— Кто вы такие?!
Девицы поднесли ладони к лицу, изобразили двух выброшенных на берег рыб, беззвучно разевая рты — и виновато развели руками.
— Вы немые?!
Девицы кивнули.
Хорошо хоть, не глухие! Эльза собралась было потребовать одежду, но за дверью громыхнули тяжелые шаги, и слова застряли у сивиллы в горле.
— Кто там?!
Служанки посторонились. В дверь протиснулись два лысых здоровяка. Неясно, чего в них было больше — мышц или жира. Над поясами колыхались дородные животы, зато кожа на плечах и руках едва не лопалась от вздутых мускулов. Пыхтя и отдуваясь, здоровяки втащили в спальню лохань с водой, от которой шел пар, и удалились. Девицы захлопотали, откуда-то объявился кувшин с «птичьим» горлом, губки, мыльная паста. Эльза и моргнуть не успела, как оказалась в лохани, а ее уже намыливали и терли губками. Первая служанка попыталась снять диадему…
— Нет! — Эльза вцепилась в украшение. — Не тронь!
Служанки закивали, и Эльза успокоилась. Блаженно закрыла глаза, отдавшись во власть хлопотавших вокруг нее близняшек. Рука с диадемой, зажатой в пальцах, свешивалась наружу, за край лохани. «Только бы не заснуть! Еще выроню ненароком…» Вряд ли, успокоила она себя. Вон, у принца в обморок упала, а не выпустила…
Размен!
Сонливость как ветром сдуло. Ногу принцу, скорее всего, уже ампутировали. Сейчас королю не терпится узнать, что получит принц в результате размена. Скоро его величество явится сюда… И ей снова придется лгать! Эльзу пробрала дрожь. Горячая вода показалась ледяной. Судьба дала ей отсрочку. Неделю, может, больше. Изменения требуют времени, королю это известно. Она будет лгать, что размен прошел удачно, что надо всего лишь обождать, провести ритуал закрепления; расчетливая обманщица, противная самой себе, она станет когтями выцарапывать час за часом, пока правда не откроется его величеству во всей неприглядности…
Неделя роскоши.
И в итоге — топор палача.
— Хватит! — велела она служанкам. — Я хочу одеться!
Вошел мужчина, прекрасный как бог.
Камзол-пурпуэн из травчатой, расшитой золотом парчи. Короткий, до бедер, подбитый куницей плащ со стоячим воротником. На носках туфель — кружевные розетки с изумрудами. Шелковый берет лихо сбит на ухо, страусиные перья концами свесились за плечо. Прорези, буфы, галуны…
— Как спалось нашему сокровищу? — с улыбкой спросил король.
— Благодарю, ваше величество…
Ринальдо прошелся по спальне, нимало не смущаясь видом смятой постели. Подмигнул Эльзе, отчего девушку вогнало в краску. Чувствовалось, что король встал давно, и все свободное время посвятил красоте. Волосы Ринальдо блестели от помады. Кончики тщательно подстриженных усов щегольски загибались вверх. На подбородке темнел узкий клинышек бороды. Сам великий Митра не отыскал бы в облике его величества черты того безумца, который вчера бил Эльзу по лицу, а потом, умоляя о чуде, волочился за ней по полу. Все прошло удачно, поняла сивилла. Лекари отняли мальчику ногу, принц жив. Августейший отец уверен в благополучном размене…
— Наше сокровище довольно?
— Ваше величество слишком добры ко мне. Я — простая девушка…
— Нет! — в притворном ужасе вскричал король. — Простая? Наше сокровище не имеет цены! Предложи нам Махмуд Равийский свою казну до последней монетки, и гарем впридачу, в обмен на вас… Мы рассмеемся в лицо султану! Мы скажем ему: «Царственный брат мой! У каждого государя…» Впрочем, это пустяки. Наше сокровище не должно беспокоиться тем, что мы скажем Махмуду. От этого вянут губки и портится цвет лица…
Схватив подушку, еще не до конца остывшую после сна, король с силой втянул ноздрями запах Эльзы. Верхняя губа Ринальдо вздернулась в усмешке, обнажив крепкие, белые зубы. Он швырнул подушку обратно, словно строптивую любовницу. Король чего-то ждал. «Чего? — недоумевала сивилла. — Как он сказал? Наше сокровище не должно беспокоиться…»
— Как здоровье его высочества?
Эльза спрашивала, повинуясь странному наитию, и угадала.
— Великолепно! — Ринальдо отвесил сивилле церемонный поклон, словно Эльза была здесь королевой, а он — шутом. — О лучшем трудно и помыслить! Как говорится, вашими молитвами…
— Ампутация прошла успешно?
— Ампутация? — изумился король. — О чем вы?
— Ну как же? Нога принца…
Король задумчиво изучал Эльзу. Под его взглядом девушка чувствовала себя голой. Словно и не было служанок-близнецов, принесших ей платье и туфли, шитые бисером; словно она до сих пор сидела в лохани, а его величество, взявшись за край, ощупывал ее взглядом. Так опытная сводня щупает грудь девчонке из провинции, прикидывая, кому ее лучше будет предложить.
— Обе ноги принца пребывают в добром здравии, — наконец сказал Ринальдо. — Вы что, не знали? Мы полагали, вам известны все обстоятельства…
— Я…
— Выходит, мы первыми сообщили вам добрую весть?
— Принц здоров? — забыв о приличиях, Эльза кинулась к королю, упала перед ним на колени. — Принц не стал калекой? О светлая Иштар, благодарю тебя…
Ринальдо сел на кровать.
— Забавно, — протянув руку, он кончиками пальцев погладил Эльзу по больной щеке. Прикосновение к струпу было неприятным. — Вы спасли нашего мальчика, и теперь изумляетесь результату… Это что, первый размен такого рода?
— Я…
— Вы вернули принцу здоровье, — размышлял король, мрачнея с каждым словом. — Мы требовали разменять искалеченную ногу на мудрость или мощь. Вы твердили, что не в силах этого сделать. Потом вы согласились, и принц выздоровел. Лекари сходят с ума, теряются в догадках. Принц цел и невредим, если не считать малого фрагмента памяти — одни сутки, может, чуть больше. Наш мальчик забыл проклятую охоту. Мелкий, необременительный пустячок…
Его рука вновь метнулась вперед. Пальцы сжались на горле Эльзы:
— Ты разменяла память на ногу?!
— Я… — она задыхалась.
— Ты! Почему ты не сказала нам?!
— …убьете… меня!..
— Дрянь! Ты скрыла от нас… О, прости!
Хватка ослабла. Кашляя, Эльза упала на ковер. Голова шла кругом, каждый глоток воздуха был подарком судьбы. Наклонившись вперед, король следил за сивиллой. Лицо Ринальдо выражало самое искреннее раскаяние.
— Мы поторопились. Мы разгневались, узнав, что наше сокровище скрыло от нас правду. Терпеть не можем лгунов и лицемеров! Мы желаем, чтобы нам всегда говорили правду, как бы она ни была отвратительна…
Лучше бы я умерла, думала Эльза. Принц жив, а я хочу умереть. Сдохнуть под забором, или под топором палача. Присоединиться к теням моих сестер. Моих заблудших, моих безмозглых сестер. Оказывается, Янтарный грот умеет просто спасать. Где бы он ни находился, в скале, в диадеме, или в моем воображении — он способен лечить телесные недуги. Жалкий обрывок памяти за ногу его высочества! Зачем же мы резали? Зачем грот показывал нам ужасный, мучительный размен: слепоту на острый нюх, колченогость на силу мышц? Мы не умели верно спрашивать. Иначе бы в обители исцеляли безнадежных, а не калечили здоровых. Неужели король был прав, и погромщики были правы, когда обрушились на обитель? Светлая Иштар, прости глупых…
— Наше сокровище заслуживает награды. Чего вы хотите?
— Смерти!
Король не удивился.
— Мы раздумывали над таким вариантом. Нет, это будет неразумно. Мы имеем в виду, неразумно с нашей стороны. Чего заслуживают сокровища? Алмазы, золото, драгоценности? Их прячут под замок, и ставят стражу. Вы заслуживаете тюрьмы, милочка. Это единственно верное решение. Посмотрите вокруг, — широким жестом Ринальдо обвел спальню. — Нравится?
И, не дождавшись ответа, продолжил:
— Ваша тюрьма будет стократ роскошней. И гораздо просторней. Мы отведем вам под темницу целый замок. Где-нибудь в труднодоступных, малонаселенных местах. Подыщем чудесного тюремщика: знатного, не слишком старого, а главное, всецело преданного нашему величеству. Он возьмет вас в жены. Подарит титул, который ваши дети получат в наследство. Он будет вас холить и лелеять, исполняя любые прихоти. Впрочем, не любые. Вряд ли вы сможете выезжать за пределы замка — или принимать гостей. В остальном наше сокровище не будет знать отказа. Если мы умрем раньше вас, вы перейдете в наследство к нашему сыну. Когда Альберт подрастет, мы поведаем ему, какова ваша истинная ценность…
Король встал:
— Скажите: «Благодарю вас, государь!»
— Благодарю вас, государь, — повторила Эльза.
Скорчившись у ног Ринальдо, она не понимала, что говорит.
Вульма разбудил голод.
В брюхе ворчал зверь. Царапался, требовал куска парного мяса. Кишки обратились в змей. Кубло извивалось, как в брачную пору, стреляя раздвоенными язычками. Время от времени особо вредная гадюка запускала клыки в нежные Вульмовы потроха. При одной мысли о краюхе ржаного хлеба, густо посыпанной солью, во рту копилась слюна. А если вообразить холодную телятину с хреном…
Чертыхаясь вполголоса, Вульм сел на кровати. Напротив, на своем ложе, свесив на грудь лохматую голову, сидел Натан. Храпел, как бес, сукин сын. В щель между шторами тыкалась луна, заливала парня млечным соком. Вчера, после того, как увезли сивиллу, изменник словно с цепи сорвался. Носился по башне, топоча хуже дикого табуна. Рыдал, бранился; лупил кулачищами в стены. Кто б ни строил башню Инес ди Сальваре, каменщики или демоны — хвала Митре, они постарались на совесть. Кое-где с крюков сорвались гобелены, в кабинете рухнули две полки, а так — ничего. Вульм нянькой таскался за бугаем. Выслушивал проклятия: смешные, детские. Отмалчивался в ответ на призывы немедленно кинуться на штурм королевского дворца. Глотал обвинения в трусости; прятал руки за спину, чтобы, упаси Иштар, не садануть изменника сковородой промеж рогов — для вразумления.
Он и забыл, что Натан — совсем еще мальчишка. Сосунок, свирепая зелень. Рядом с горой мускулов, в которую превратился бедняга, мудрец из мудрецов — и тот забудет, с кем имеет дело… Ожидая, пока к парню вернется разум — или в башню вернется Циклоп, единственный, способный угомонить буяна — Вульм вспоминал себя-тринадцатилетнего. Сироту, бродягу, младшего из шайки Коллена Шармаля по кличке Ухарь. Это Ухарь, подобрав в лесу еле живого, покрытого коростой щенка, подарил ему свой нож. Вульм на всю жизнь запомнил: наборная рукоять из колец кожи, бритвенно-острое лезвие… Когда Ухарь закачался на виселице, юный Вульм, стоя в толпе зевак, орал вместе со всеми: «Да здравствует правосудие!» Позже судью, огласившего приговор Коллену Шармалю, смутьяну и злодею, нашли у дверей борделя, куда судья частенько захаживал. Под ребром покойника торчал памятный ножик, а ко лбу кровью была приклеена записка: «Правосудию от волка». Ухарь звал его волчонком; волком Вульм тогда назвал себя впервые.
Подарить Натану нож? На кой ему нож, еще порежется! Подарить дубину? И пусть берет дворец приступом…
С возвращением Циклопа легче не стало. Сын Черной Вдовы заявился в башню пьяным вдрабадан. Перед тем он еле держался в седле, при каждом удобном случае норовя свалиться на землю. Симон был вынужден всю дорогу идти пешком, рядом с пони, придерживая спутника. Вконец измученный, маг даже не выслушал до конца сбивчивый рассказ Натана про визит короля и похищение сивиллы. Отмахнувшись от изменника, старец убрел отдыхать. Циклоп же затребовал еще вина, сблевал — и сказал, что все сивиллы на свете могут провалиться в ад, где им самое место, а лично он приляжет вздремнуть в спальне Красотки.
С этой минуты Натана как подменили. Мрачный, злой, он бросил стенать и засел у окна, о чем-то размышляя. Меж бровями парня залегла неприятная складка. Откровенно говоря, Вульм предпочел бы вопли и беготню. Новый изменник слегка пугал его. Он не знал, чего ждать от такого Натана. За ужином бугай жевал молча, уткнувшись взглядом в миску. Все попытки разговорить дурака провалились — парень словно язык проглотил. В комнате, отведенной им для ночлега, он сел на кровать, не раздеваясь — и просидел так, пока Вульма не сморил сон.
Вон, до сих пор сидит, громила.
От дурных воспоминаний голод вспыхнул с новой силой. Сунув ноги в сапоги, стоявшие у окна, Вульм прошлепал на кухню. Разжигать печь не было ни времени, ни охоты. Из котла он выгреб остатки каши — липкие комья с темными прожилками жареного лука. Нашел хлеб, соль; очистил две ядреные луковицы. Запихивая снедь в себя, не чувствуя ни вкуса, ни запаха, Вульм ощущал, как беспокойство охватывает его с новой силой. Голод лишь подтверждал то, о чем говорило чутье: близились перемены, и вряд ли к лучшему. Вульму всегда хотелось есть по ночам, когда впереди маячили неприятности. Кишки сворачивались в узлы двадцать лет назад, в тени скал Шаннурана, где Вульм заночевал, чтобы на следующий день спуститься под землю за Оком Митры. Изо рта текла слюна, а желудок сводило спазмами, когда позже они с великаном-северянином Хродгаром встали лагерем в нагорьях Су-Хейль, близ Пальца Хатон-Идура, намереваясь завтра днем выйдти к Пещере Смеющегося Дракона. Сосало под ложечкой в лесу графства Деларен, под проливным дождем — припасы кончились, и Вульм, помнится, утешал себя тем, что скоро дом, жаркий очаг, и Мари ждет отца с котелком жаркого из кролика… Впервые же Вульм познакомился с незваным гостем-голодом давным-давно, когда еще был желторотым волчонком, а не Вульмом из Сегентарры. Тайком, давясь, он жевал вяленую конину, жесткую и вонючую, украденную у кого-то из приятелей по шайке — а на рассвете узнал, что Ухаря взяли тепленьким, на мельничихе Асе, по доносу ревнивца-мельника.
Каша лежала в брюхе грудой влажной земли. От лука горело во рту. Вульм набрал в кружку воды, сделал глоток — и, закашлявшись, выплюнул все обратно, едва в кухню влетел шустрый воробей. Магическая преграда, с легкостью препятствующая зимнему ветру, не стала помехой для птицы. Сделав пару кругов под потолком, воробей сел на стол, прямо на луковую шелуху. Склевал горку хлебных крошек, сверкнул на Вульма черной бусиной глаза.
— Свободен, — сказал воробей мужским, низким голосом. — Я больше не нуждаюсь в твоих услугах. Деньги оставь себе. И вот еще…
Он встопорщил перья, хлопнул крыльями.
— Уходи из башни, волк. А лучше, из города…
— Это угроза? — спросил Вульм.
— Это добрый совет.
Подпрыгнув, воробей рассыпался щепотью заячьего меха.
Ладонью Вульм сгреб все в помойное ведро — крошки, шелуху, останки воробья. Надо уходить, подумал он. Что я здесь забыл? Припоздаешь, и заставят дворцы штурмовать… Отвечая его мыслям, сверху раздался дикий крик Циклопа. Так вопят, если в ляжку вцепился бешеный пес. Проклиная свою дурость, Вульм кинулся прочь из кухни. Бегом, по ступеням, забыв про больную ногу, крепко сжав в кулаке тесак для разделки мяса — вихрем он одолел лестницу и ворвался в спальню к Циклопу. Сердце колотилось так, словно хотело проломить клетку ребер. В колено забили ржавый гвоздь. Доведись Вульму с кем-то драться, проще было бы зарезаться самому. По счастью, никого, кроме Циклопа, в спальне не обнаружилось. В ночной рубахе до пят, дрожа всем телом, сын Черной Вдовы стоял у кровати на коленях. В левой руке он держал зажженную свечу, а правой тянулся к массивному перстню, валявшемуся перед ним на полу. Едва пальцы Циклопа подбирались к перстню ближе, чем на пядь, воздух начинал слабо искрить. Похоже, минуту назад перстень шарахнул Циклопа молнией, когда тот надумал взять украшение.
— Он!.. он ударил меня…
— Чей это перстень? — спросили за спиной Вульма.
— Газаль-руза…
Отстранив Вульма, в спальню вошел Симон Остихарос. Старец был голым, если не считать полотенца, обернутого вокруг чресел. Колодезным журавлем маг воздвигся над перстнем, изучая опасную драгоценность.
— Я… — бормотал Циклоп. — Я хотел…
— Ничего не трогай, — предупредил старец.
— Я…
— Я имею в виду магические предметы. Остальное можешь брать без помех. Вульм, предупреди Натана. К вам это тоже относится.
— Что происходит? — прохрипел Циклоп.
Симон пожал плечами:
— Дни Наследования.
— Что?!
— Амброз объявил Дни Наследования.
— Да…
— Никто, кроме Газаля, теперь не сумеет взять его.
— Даже ты?
— Я, пожалуй, смог бы. Но тогда Злой Газаль сразу узнал бы, что Симон Пламенный вздумал его обокрасть. Зачем мне эта забота?
Циклоп с трудом поднялся на ноги. С опаской потрогал камень у себя во лбу. Нет, Око Митры не искрило, и молниями не швырялось.
— Полагаю, — заметил Симон, вытирая ладонью мокрую от пота лысину, — ты можешь трогать его без боязни. Вы слишком давно срослись. Это нам не следует рисковать. Видишь?
Старец потянулся к голове Циклопа — и отдернул руку, когда в «третьем глазе» зажглись кровавые огоньки, а сам Циклоп, застонав от боли, сжал ладонями виски.
— Это чудовищно! — вскрикнул сын Черной Вдовы.
И со вздохом поправился:
— Нет, неправда. Чудовища всегда были добры ко мне.
Ветхое рядно туч зияло прорехами. Сквозь одну, похожую на отпечаток детской ладони, сияла луна — мертвое солнце ночи. В других перемигивались звезды, колючие, как шипы терновника. Казалось, боги решили укрыть от людей россыпи запретных сокровищ, да так и не нашли хорошей, целой мешковины — набросили, что попалось под руку. Золоченый лик луны блистал холодно и ясно, пробуждая в сердце безотчетную тоску. От смутных предчувствий по земле, укрытой пуховым одеялом, волнами пробегал озноб, жуткий и сладкий. Башня покойной Инес ди Сальваре гномоном-исполином высилась средь заснеженных полей. Черная, противоестественно длинная тень от нее ползла по искрящейся целине, приближаясь к загадочной отметке, укрытой от глаз под зимним саваном. Онемев, притихли в страхе дома предместий. Ни огонька в окнах; не скрипнет снег под ногой припозднившегося гуляки, не взбрехнет спросонья хозяйский пес. Безмолвствовала темная громада Тер-Тесета, уповая на крепость стен и бдительность стражи. Караульщики — и те не осмеливались перекликиваться, опасаясь нарушить тишину, что объяла тварный мир.
Полнолуние.
Время оборотней и призраков.
Час духов бездны — и вечно голодных упырей.
Задвинь до отказа крепкий засов, привесь на дверь венок-оберег из омелы и остролиста, проверь щеколды на окнах. Да не забудь перед сном вознести от всего сердца молитву Митре! Не сунешься сдуру на улицу — глядишь, и пройдет беда стороной…
Надсадный скрип петель был подобен ржавому грому. Темная фигура, возникнув в дверях, заставила отшатнуться саму ночь. Луна спустилась пониже, торопясь увидеть смельчака, отважившегося покинуть надежное укрытие. Выйдя из тени башни, Циклоп угрюмо воззрился в небо — и смотрел до тех пор, пока луна, смутившись, не накинула вуаль облачной дымки.
— Вернись! — пробормотал Циклоп. — Посвети мне…
Луна задумалась. Медля сбросить вуаль, она в то же время не спешила целиком скрыться за облаками. Вокруг желтого диска разрастался призрачный, мерцающий ореол. Вздохнув, Циклоп вскинул на плечо заступ и двинулся в обход башни. Через десять шагов расчищенный участок закончился, и он выше колена провалился в снег, с хрустом проломив твердую корку наста. Шепча проклятия, Циклоп продолжил путь, оставляя за собой в сугробах, наметенных ветром, глубокую борозду. Вскоре он добрался до дворика, обрамленного створками «раковины». Белая от мороза нимфа больше обычного походила на надгробье. Памятник с кувшином в руке, из которого вытекли, застыв ломкими сосульками, последние капли жизни. Резной палисад вокруг цветника, спящего до весны — кладбищенская оградка. А вот и могильный холм. Тень от стены разрезала его надвое. Девственная белизна, серебром блестевшая в лунном свете — и угольная чернота.
Жизнь не бывает черно-белой, подумал Циклоп.
Только смерть.
Он постоял, собираясь — с силами? с духом? — и направился к холмику. Присел на корточки, отложив в сторону заступ; попытался руками в грубых рукавицах очистить холм от снега. Дело шло туго: наст, на диво толстый и крепкий в этом месте, сопротивлялся до последнего. Когда же Циклоп наконец пробил упрямую корку, рыхлый снег, прятавшийся под ней, сразу набился ему в рукавицы. Щербатый край наста расцарапал оголившиеся запястья; на снег упали темные, дымящиеся капли крови. Циклоп замер. Ему померещился стон, донесшийся из-под земли. Кровь на могиле… Кровавая жертва? Не совершил ли он невольно какой-нибудь ужасный ритуал? Сейчас мертвая Инес восстанет… Он обругал себя за детские страхи. В некромантии нет места случаю, говорила Красотка. Иначе мертвецы уже толпами бродили бы по земле. На всякий случай Циклоп прислушался. Стон повторился: ветер? эхо волчьего воя? В любом случае, звук прилетел издалека. Земля безмолвствовала. Красотка покоилась в своей могиле, и не подавала признаков жизни.
По крайней мере, пока.
Языком, по-собачьи, Циклоп зализал царапины на запястьях. Поднявшись на ноги, взялся за заступ. Вскрыв хрусткий «панцирь», он за пять минут расчистил холм. Из-под савана проступила черная, смерзшаяся земля. Циклоп с размаху ударил по ней заступом. Втайне он ждал, что сейчас из могилы раздастся крик боли. Но в ответ земля лишь зазвенела, как камень, и не поддалась.
Циклоп бил, не переставая. Пот градом катился по его лицу. Из-под заступа летели мерзлые комья. Эхо ударов плясало вокруг. Земля противилась, не желая упускать добычу. Шагов за спиной Циклоп не услышал. Лишь когда на могилу упала корявая, бесформенная тень, он обернулся. У фонтана, переминаясь с ноги на ногу, стоял Натан. Огромный, сутулый, в мешковатых штанах, в кожухе на голое тело, парень смотрел на мрачный холм, расцарапанный сталью заступа. Хмурился, сопел, шумно извергая из ноздрей сизый пар. Потом, не говоря ни слова, развернулся и ушел обратно в башню. Циклоп продолжил долбить землю. Вскоре за спиной его заскрипел снег, и Натан, принеся из кладовки лом, включился в работу.
Вдвоем дело пошло лучше. Циклоп отбрасывал в сторону комья, похожие на осколки гранита — и снова бил, как заведенный. Шапка свалилась с его головы; он пнул ногой, и шапка отлетела к палисаду. Во лбу Циклопа, не скрытая под повязкой, еле заметно мерцала вторая, маленькая луна — тусклый огонек в облаках из вен, готовых лопнуть в любой миг. Натан пыхтел, крякал; от могучих ударов изменника земля трескалась перекаленной в печи глиной. Оставалось загадкой, как лом Натана еще не согнулся. Оба землекопа взмокли, от разгоряченных тел валил пар. Едкий пот затекал Циклопу в глаза; от слез он ничего не видел.
— Что вы затеяли?
Вульм подошел тихо, как зверь. В отличие от Натана, сегентаррец был полностью одет и при оружии. Мало ли, кто тут поднял шум среди ночи? Судя по лицу Вульма, он ожидал чего угодно, но только не этого.
— Что делаете, спрашиваю?
Ему не ответили. Вульм хотел спросить что-то еще, даже открыл рот, но безнадежно махнул рукой — и, как перед ним Натан, ушел в башню. Вернулся он без меча и кинжалов, зато с увесистым кайлом на короткой, отполированной чужими ладонями рукояти.
— Ну-ка, подвинься…
От первого же удара земля взорвалась фонтаном осколков. Вульм ударил снова, и еще — взламывая могильный холм, как когда-то, в прошлой жизни, взламывал гробницы и склепы, тайники и реликварии. Бывший охотник за сокровищами умел орудовать не только мечом.
— Выгребай за мной, — велел он Циклопу. — Всему-то вас учить надо…
Вульм замолчал, сосредоточившись на работе. Он бил с силой, но размеренно, чуть приседая на полусогнутых ногах — берег поясницу. Больное колено, хвала Митре, согласилось потерпеть с жалобами до завтра. Старик, жесткий как ремень, мужчина с лицом, изборожденным морщинами, и парень, похожий на быка, усердно трудились, разрывая могилу недавно умершей женщины. Казалось, их снедает противоестественная страсть. Окажись здесь Вазак, ученик Талела Черного — о, толстяк-некромант сразу бы понял и вполне разделил их устремления!
И ошибся бы, как никогда.
С внезапной легкостью кайло на локоть ушло в землю, вдруг сделавшуюся рыхлой и податливой. Градом брызнули влажные, липкие комья. Лом увяз до середины. Земля парила, оттаивая — впору было поверить, что в окрестностях Тер-Тесета наступила весна. Еще один взмах заступа, и в рытвине показался край грязной ткани.
— Осторожней…
Циклоп опустился на четвереньки, руками разгребая землю — и вдруг замер. Медленно поднял голову, вжав затылок в плечи; уперся взглядом в башню. На балконе третьего этажа стоял Симон Остихарос. Воздух вокруг мага ощутимо дрожал, стекая вниз жаркими струями. Сразу стало ясно, откуда взялась нелепая весна.
— Ты не тронешь ее и пальцем, Симон! — сын Черной Вдовы вскочил на ноги. — Она умерла, и тело ее не достанется никому! Слышишь? Никому!
Голос Циклопа налился силой, эхом отразился от стен. Симон молчал. Горячий воздух все так же струился от мага на могилу.
— Мне плевать на Амброза! Ему нужно тело Инес, чтобы обвинить нас в ее смерти. Тебе нужно ее тело, чтобы спасти меня. Вы оба ничего не получите! Хвала Митре, что я — не маг! Триста раз хвала! Иначе я тоже захотел бы воспользоваться…
Он закашлялся.
— Все вы одинаковы! Вы, маги! Для вас труп — разменная монета. Козырь в игре! Погубить, спасти — какая разница?! Хочешь защитить меня с помощью Инес? Записаться в опекуны к нетленной покойнице? На, выкуси! — Циклоп ткнул кукишем в лицо магу, расхохотавшись, как безумец. — Труп не щит! Я не позволю тебе закрывать меня ее телом! Инес ушла, и хватит об этом. Я сожгу ее останки. Пусть покоится с миром…
— Твой выбор, — кивнул Симон. — Я его принимаю.
Когда Циклоп вытаскивал тело из могилы, под саваном явственно прошла дрожь. Останки шевелились. Мертвая плоть изменялась, выпирая из-под расползающейся ткани мослами новых, чудовищных суставов, вспучиваясь и опадая. Издав утробный звук, Натан бросился прочь, отбежал к фонтану — и там парня вывернуло. У Вульма дергалась щека; он отвернулся, сглатывая. Циклоп бережно уложил содрогающееся в конвульсиях тело под яблоню — туда, где снег оставался чистым. Рванув саван, открыл лицо покойницы — бледное, восковое. Лицо мертвой женщины, которого не коснулись ужасные изменения. Глаза Инес были открыты. Ни малейшей искры жизни не горело в них. Инес ди Сальваре умерла. Осталось прекратить мучения ее бренного, ее несчастного тела.
— Несите дрова…
Натан с готовностью бросился исполнять приказ. Парень был готов бежать хоть на край света, таскать что угодно, хоть горы — лишь бы не видеть шевелящейся покойницы. Его остановил голос Симона:
— Не нужно дров. Я сам…
Циклоп хотел возразить. Сказать, что это его решение, и в случае суда — его вина. Пусть Амброз решит, что слуга-предатель хотел избавиться от улики! Пусть думает, что угодно! Он, Циклоп, готов ответить… Готов или нет, но сын Черной Вдовы не успел произнести ни слова. И едва успел отшатнуться. Тело Красотки вспыхнуло ослепительным пламенем. Во дворике сделалось светло, как днем. Циклопу почудилось: на миг в рукотворном пекле возникла прежняя Инес — такая, какой была Красотка раньше, прежде чем начались изменения, будь они прокляты… Он зажмурился, а когда вновь открыл глаза, все было кончено. Снег паром извергся в небеса; на выжженной земле остывала кучка пепла. Кроме этого пепла, легкого, как тополиный пух, от тела Инес ди Сальваре не осталось ничего.
У Циклопа отчаянно чесался лоб. Не человеческая плоть, кожа и вздувшиеся жилы — нет, свербело Око Митры. Циклоп знал, что это — иллюзия, плод возбуждения. Камень лишен чувствительности. Но знание никак не помогало ему избавиться от зуда.
Если бы сын Черной Вдовы имел под рукой зеркало, он бы увидел: «третий глаз» сменил цвет, из млечного опала превратившись в сероватый кремень.
За окном занимался рассвет. Тучи бежали в смятении, и горизонт на востоке окрасила алая полоса. Выше она пылала жемчужным сиянием, перетекая в бледную, выцветшую голубизну. Там, за небокраем, полыхал огромный погребальный костер, на котором дотла сгорало «вчера», спеша уступить место «сегодня».
Они сидели в кабинете на первом этаже башни. Заснуть никто и не пытался. Травяной настой в кружках успел остыть, и теперь горчил, растеряв духовитую пряность. Лишь у Симона над кружкой поднимался слабый парок. Обмякнув в кресле, старец глядел в стену, думая о чем-то своем. Казалось, стена вот-вот задымится.
Циклоп бродил из угла в угол. Это длилось целую вечность. На ходу он взял с каминной полки кристалл темно-фиолетового цвета, и продолжил движение, вертя кристалл в пальцах. Слабая, едва слышимая, кабинет наполнила мелодия тростниковой флейты. Она вилась поземкой, шуршала отзвуком живого дыхания, опираясь на нежное журчание арфы…
— Не трогай! — запоздало рявкнул Симон.
Циклоп застыл на месте.
— Ты… — губы старого мага дрожали. — Ты взял…
Флейта. Арфа. Кристалл лежал на ладони Циклопа. Звучащий кристалл, наследие Красотки; то, до чего сейчас нельзя было дотрагиваться без риска вызвать молнию. Арфа. Флейта. Отблески фиалковых граней.
— Я… я забыл, — выдавил Циклоп. — Забыл, понимаешь?
Симон молчал, размышляя.
— Одно из двух, — наконец сказал он. — Либо нашлось завещание Красотки, и Дни Наследования отменены…
— Либо?! — не выдержал Циклоп.
Симон вздохнул. Он сам не решался поверить в то, что сейчас произнесет.
— Либо Красотка все еще жива.
Маг потянулся к кристаллу — и едва успел отдернуть руку в последний момент. Воздух между сгустком музыки и пальцами старца рассыпался снопами искр, намекая на молнию.
И ветра жгучего как лед запомнил я порыв,
И темной пропасти в ночи зияющий обрыв,
И путников, бредущих в ад, покорных как рабы,
И с Пращуром бессмертным бой у самых Врат Судьбы.
Я смехом злым не провожал испуганных дриад,
И темноглазый поводырь со мной спускался в ад.
Но смерть отринула меня, не впавшего во грех,
И по Великому Пути прошел я дальше всех.
— Он должен нас видеть, — сказал Конан. — Но почему не нападает? Он легко может пройти через это окно.
— Он нас не видит, — ответил жрец. — Он охраняет дверь, к которой ведут узкие ступени. Его изображение передается через систему зеркал. Видите эти медные трубки?
Мурило стало ясно, что жрец опередил свое время на века. Конан же просто счел все это магией, и даже не попытался понять что-либо из объяснений Набонидуса.
— Кто? — спросил шаман.
— Мальчик, — ответили ему.
— Буду, — кивнул шаман. — Скоро.
Он сел на пол пещеры, влажный от каменной испарины. Набедренная повязка шамана сразу промокла и отяжелела. Родичи новорожденного ждали, еле слышно вздыхая. Время шло, и шаман начал двигаться. Взяв руками левую ногу, он поднял ее вверх, словно кот, собравшийся вылизать яйца, а потом, согнув в колене, заложил себе за шею. То же самое шаман проделал с правой ногой. Скрестившись на уровне щиколоток, босые стопы торчали по обе стороны затылка на манер куцых крылышек. Пальцами ног шаман непрерывно шевелил, усиливая сходство с крыльями. Руки он свел перед грудью, тыльными сторонами ладоней друг к другу. Не человек — бутон диковинного цветка, растущего в кромешной тьме, под массивами Шаннурана — шаман замер каменным идолом.
Лишь трепетали пальцы ног.
Молодой отец смотрел на шамана с завистью. Лечебные позы, именуемые «грезами Сатт-Шеола», давались ему с трудом. С самого детства а'шури были обречены на ежедневное повторение
Детей водили глядеть на кончину безумцев.
Чтобы знали.
Шаман вернул ноги на пол. Опершись ладонями о шершавую поверхность, он резким махом забросил ноги назад. Свел лодыжки над влажным полом, устроил затылок на этом импровизированном изголовье. Руками шаман обхватил бедра, сцепил пальцы на пояснице — и вновь застыл без движения. Лишь сновал узкий, темный язык, облизывая губы в странном ритме, да затылок мерно ударял о пятку левой ноги. Не человек — дитя в колыбели из собственной плоти, урод шаннуранских недр — шаман ждал и прислушивался.
Дед младенца, хнычущего далеко отсюда, в галереях Сорги-Тхо, смотрел на шамана с грустью. Младше на добрый десяток лет, дед знал, что очень скоро не сумеет
— Возьмите, — сказал шаман. — Там.
И кивком указал: где.
Мрак, царивший в пещере, не был помехой зрению а'шури. Дядя новорожденного — безбородый юноша — прошел под гирляндой натёчных сосулек, наклонился и поднял горсть мелкого щебня. Протянул шаману, молча спрашивая: что дальше?
— Выбери, — велел шаман.
— Два, — сказал дядя. — Знаю.
— Дурак, — ответил шаман. — Все знают.
— Два, — рассердился дядя. — Мальчик.
— Дурак, — повторил шаман. — Отряд вернулся?
— Нет.
— Третий сын с ними?
— И пятый.
— Хорошо. Ждите.
Мужчины не поняли, кого им ждать: возвращения отряда, посланного наверх за Вдовьей долей, или шамана? Но спросить побоялись. Сопели, топтались, чесались в паху. Дураки, думал шаман, продолжая
Люди полагают, мы боимся солнца, думал шаман. Тоже дураки. Чужие дураки. При чем тут солнце? Сев обычным образом, он вытянул и широко раздвинул ноги. Наклонился вперед, ткнувшись лбом в пол; прежде чем развести руки в стороны, подсунул их под колени. Дыхание Шаннурана текло сквозь шамана. Уловив неприятную задержку, он стал похлопывать ладонями по полу. Дыхание выровнялось, вернув шаману ощущение цельности. Един с Шаннураном, с чувствами и страстями Хозяев, которыми здесь был пропитан каждый камень, он знал, что младенец в безопасности, и мог позволить себе миг передышки.
Глубоководные рыбы, думал шаман. Никогда в жизни он не видел моря. Глубина была для него колодцами, пропастями и лавовыми туннелями. Вода — подземными реками и озерами, укрытыми от солнечных лучей. Из рыб шаман знал лишь слепых, чешуйчатых тварей с хвостами, похожими на серпы, да голавлей, изредка заплывавших в пещеры — переждать зимние холода. Мелкие рачки и лягушки — не в счет. Но чувства Хозяев служили ему воздухом и водой, пищей и светом, а для Хозяев чувства являлись знаниями и источником перемен. Обучен наставником, шаман умел укрощать это кипение и превращать смутное колыхание чувств в нужные сведения. Глубоководные рыбы, думал он. Это мы, а'шури. Когда мы всплываем из каменных пучин Шаннурана, где веками живем под давлением Хозяйских страстей — в разреженном воздухе свободы нас разрывает в клочья. Надо торопиться. Надо успеть взять Вдовью долю и вернуться на глубину, прежде чем сердце взорвется, как вонючий, пахнущий тухлыми яйцами туман, скопившийся в заброшенной шахте. Не волнуйся, старик. Отряд возвратится с пленниками, ты проведешь обряд вызова, и Вдова изберет себе пищу, а может, и сыновей. Вылижет их в сухой темноте камер, и бойцов станет больше. Успокойся, старик, и не надейся, что еще при твоей жизни Черная Вдова вылижет не бойца, каких много, а истинного
Двадцать лет назад, шепнула память. Забыл? Вдова любила мальчишку превыше остальных. Она делила свое драгоценное присутствие на двоих: древнего наглеца, одного из тех бездельников, кого внешние люди зовут магами — и испуганного звереныша, который быстро разучился бояться. Ты чуял Вдовью любовь, ты спал в обнимку с надеждой, и что же? Они сбежали, наглец и щенок, и третий, вор с острым мечом; сбежали и унесли сокровище, предназначенное для истинного
— Все, — сказал шаман. — Идем.
Мальчишка орал, как резаный.
Ребенок посинел от холода, крепко сжав крошечные кулачки. Дрыгая ножками, он надрывался из последних сил: требовал еды, тепла, ласки. Еще он требовал постоянства формы, но не знал об этом. Вокруг гранитного, грубо тесаного стола, на котором вопил младенец, сгрудились женщины. Те, кто постарше, прекрасно помнили, что еще ни одно дитя не умерло в ожидании прихода шамана. Они переглядывались и улыбались. Юная мать и ее сверстницы тряслись от страха. Роженице казалось, что время, обернувшись змеей, заглатывает малыша. Она обхватила себя руками — тесно-тесно — и из сдавленных грудей по капле сочилось густое молоко.
Губы шевелились, моля Хозяев о милости.
Галерея, где жил род, была просторной. Свод здесь круто опускался, открывая углубления странной формы — горожанин сказал бы, что они похожи на храмовые колокола. По краям углублений вниз свисала сталактитовая бахрома. Желтоватые, с восковым отливом, гребни расчесывали зябкий, пронизанный сыростью воздух, ловя на лету крупицы света — и прятали до поры в мерцающей сердцевине. За века в галерее натекли целые колоннады, разделив пространство на отдельные залы. В соседнем зале пол был испещрен естественными впадинами с водой. Темная, маслянистая жидкость неприятно колыхалась от сквозняка. Казалось, на дне беспокоится плотоядный моллюск, чуя поживу. Стена над ближайшей впадиной на десять локтей вверх заросла снежно-белым ковром кораллитовых цветов.
— Дай! — велел шаман.
Не глядя, он протянул руку — и дядя новорожденного вложил в ладонь пару камешков. Шаман придирчиво осмотрел добычу. Первый камешек устроил его полностью, второй пришлось обстучать плоским обушком ножа. Крошка, отслаиваясь под ударами, сыпалась под ноги шаману. Мелкие, размером с сухую горошину, камни сошли бы за пещерный жемчуг, будь они другого цвета. Шаман подул на «горох», затем бросил камешки в рот, тщательно облизал и выплюнул обратно на ладонь. Встав над ребенком, он долго молчал. Умолк и мальчик — он сорвал голос, и лишь всхлипывал время от времени.
Крепкий парень, оценил шаман. И мать не из доходяг. Выкормит. Дети у а'шури рождались реже, чем хотелось бы; жизнь каждого была в большой цене.
Изучая ребенка, шаман видел намеки на первые метаморфозы. Еле заметно, неуловимо для взгляда, если тебя не учили примечать такие изменения, руки и ноги ребенка становились то длиннее, то короче. Сплюснулся лоб, чтобы миг спустя вернуться к прежнему виду. В пупке пробилась кисточка волос, дрогнула — и втянулась обратно. Чувствительность новорожденного к эманациям Хозяев, какими полнился Шаннуран от горных пиков до бездн, где кипела магма и плясали демоны, была велика. Еще недавно единый с матерью, спасавшей плод в своей утробе, мальчик впервые сделался открыт для древних страстей, как самостоятельное существо — и тело младенца страдало. Не в силах сделать выбор — естественный для Хозяев, не имевших постоянной формы, но запретный для человека — ребенок ждал спасения или смерти.
«Все, — решил шаман. — Пора!»
Прижав камешки мизинцем и безымянным пальцем к центру ладони, большим и указательным он ухватил ребенка за левый сосок. Малыш пискнул. Быстрым движением ножа шаман отхватил сосок, смахнув сизый кусочек плоти на пол, и уронил в ранку один из камешков. То же самое он проделал и с правым соском. На груди новорожденного образовались две кровавые лужицы. Впрочем, крови натекло мало. Камни, закупорив раны, уже пустили корни. Темные, блестящие нити, тоньше волоса и проворней хорька, впились во влажную плоть. Края отверстий сомкнулись вокруг новых сосков, делая часть Шаннурана — частью маленького а'шури. С девочками было сложнее: соски требовались будущим матерям для кормления детей, и шаман обходился одним камешком, находя для него иное, заветное местечко.
Дитя причмокнуло губами, и крепкий сон сморил ребенка.
Еще с минуту шаман вглядывался в малыша. Да, наконец уверился он. Метаморфозы прекратились. Теперь, если мальчик — юноша, мужчина, старик — станет уделять должное внимание «грезам Сатт-Шеола», он проживет долгую и счастливую жизнь. Тело его будет меняться сообразно закону взросления, а позже — старения. Иные законы, убийственные для людей, не обретут власти над а'шури.
«Просто камни, — говорил наставник, повторяя это по тысяче раз. — Из-под ног. Никогда — рубины, сапфиры, изумруды. Никогда! Иначе ты убьешь ребенка.»
Просто камни, кивал шаман: глупый, молодой.
«Мы живем на глубине. Мы плаваем в чувствах Хозяев, несущих изменения. Обычный камешек спасет дитя. Драгоценный — убьет. Младенец не выдержит напора страстей, текущих через рубин или алмаз. Наверное, вне Шаннурана такое возможно. Там влияние Хозяев рассеяно в пространстве; здесь — собрано в тугой комок. Только
Да, кивал шаман.
Он кивал и сейчас, в такт воспоминаниям, не замечая этого. Руки занимались привычным делом: мяли тельце спящего малыша, гнули конечности в суставах. На первых порах ребенку придется
— Можно? — спросил дед новорожденного.
Шаман очнулся. Ноздри будоражил запах грибной браги. У стены дышала жаром груда мелко наколотого угля. Над ней булькал, закипая, котел с водой. Две старухи бросали в кипяток слизней, вымоченных в крепком рассоле, и коренья щель-травы. Рядом ждала груда мелких, заранее очищенных рачков — таких сетями ловили в подземных озерах. Женщины помоложе, ловко орудуя ножами, чистили и потрошили живородков. Чешуя веером разлеталась во все стороны. Перемигиваясь с красавицами, юноши возились со связками летучих мышей — жаркое из крылатых визгунов на вкус напоминало мясо серой белки. Летом молодежь поднималась за белками наверх, в леса на склонах, но зимой приходилось довольствоваться мышами.
Остальные а'шури переминались с ноги на ногу, ожидая, когда им разрешат приступить к пиршеству.
— Можно, — сказал шаман.
Рука скользнула в щель между камнями. Пальцы нащупали рычаг, сжали, потянули вверх. С тихим скрежетом плита, заслонявшая вход, ушла в сторону. Предки были мудры и мастеровиты: их механизмы действовали до сих пор. А'шури без зазрения совести пользовались наследством пращуров — тех, кто давным-давно спустился под землю, чтобы окунуться в дыхание Хозяев. Утратив знания, потомки сохранили навыки. Не спеша войти в камеру, шаман глубоко вдохнул. Мускус и тлен. О да, мускус змей и тлен вечности. От этого запаха у него кружилась голова.
Он шагнул вперед.
В подгорных лабиринтах имелось около трех дюжин камер, где Черная Вдова вылизывала и вскармливала сыновей. Большая часть из них пустовала. Сейчас были заняты шесть темниц. Пятеро детей из внешнего мира тряслись от страха, ожидая прихода Вдовы; шестой привык и ждал с нетерпением. Из них получатся хорошие сыновья, думал шаман. Крепкие, злые; преданные. Из шестого — лучший. Жаль, в походах они гибнут чаще, чем хотелось бы.
Сделав еще один шаг, он сел на пол и скрестил ноги.
Двадцать лет, напомнил шаман себе. Двадцать лет назад мальчишка, сидевший в этой камере, сбежал. Первый случай побега из Шаннурана, первый и последний. С тех пор в камеру перестали сажать избранников Вдовы, но темница не пустует. Ты хорошо знаешь, старик, что она заселена. Ты отдал бы жизнь — твою никчемную жизнь! — лишь бы этого не случилось.
— Я здесь, — сказал он.
Ответа не последовало; впрочем, как всегда.
— Мальчик, — сказал он. — Родился.
Тишина.
— Здоровый. Радость.
Радость, согласился мускус. Здоровый, шепнул тлен.
Глазам не требовалось света. Шаман и так прекрасно различал фигуру, сидящую напротив, у дальней стены. Выше, под потолком, зиял чернотой лаз, сквозь который в камеру приходила Вдова. Оттуда шел теплый, слегка затхлый воздух. Вопреки обычным путям тепла и холода, этот удивительный ветер опускался на плечи человеку у стены, окутывая его колеблющейся мантией. Казалось, что человек движется, дышит, меняет позу.
Шаман знал, что это неправда.
Его сын сидел здесь два десятка лет. Сразу после побега, когда один из сыновей Вдовы был убит возле юго-западного выхода из лабиринтов, а другой — недовылизанный — сбежал вместе с вором, укравшим величайшую драгоценность, сын шамана сказал: «Хватит!» Что хватит, спросил шаман. «Хватит ждать!» Мы ждем
Изумруд врос.
Сын кричал три дня. Он видел картины, сжигающие мозг, слышал требования, смысла которых не понимал, вспоминал события, каким не было места в памяти а'шури. На четвертый день он снова взялся за кремень. Кровь лилась по его лицу, пока крошащееся лезвие выковыривало «третий глаз» — зеленый, хищный. Когда же изумруд выпал, оставив во лбу багровый, запекшийся цветок из лоскутов кожи, погасли и два сыновних глаза, данные безумцу при рождении. Окостенел язык, утратив способность к осмысленной речи. Все, на что хватило несчастного — заползти в камеру, где раньше томился юный беглец, сесть у стены и ждать смерти.
— Двадцать лет, — сказал шаман.
Да, молча согласился ложный
— Смерть. Ты ждешь ее двадцать лет.
Из лаза послышался далекий шорох.
— Ты жив. Почему?
Не знаю, без слов ответил сын.
— Еда. Питье. Сон.
Что это, спросил ложный
— Почему ты жив?!
Жив, повторил сын. Что это? Я забыл.
— Ты
Шаман знал, что нет. Этот разговор, когда один спрашивал, а второй молчал, повторялся всякий раз, год за годом. Зачем ты ходишь сюда, спросил шаман самого себя. И дал ответ: я надеюсь, что найду его мертвым. Не мумией, которая живет вопреки здравому смыслу, а честным мертвецом. Трупом, лужей, впитавшейся в известняки; частью стены. Тогда я успокоюсь.
— Она вылизывает тебя?
Не скажу, молчал сын.
Шаман вспомнил, как бесновалась Вдова после побега. Шаннуран содрогался от ее гнева. А'шури попрятались в укромнейшие из залов и галерей; кое-кто выбежал наружу, боясь, что горы рухнут и станут им гробницей. Нет, обошлось. Вдова успокоилась, и все вернулось на прежние, давно известные пути. Разве что Черная Вдова стала реже избирать пленников в пищу, и чаще — в сыновья. Впрочем, приемные сыновья умирали чаще обычного, не выдержав вскармливания и вылизывания. Гонясь за количеством, Вдова останавливала свой выбор на тех, кто был годен лишь отчасти. Шаман иногда думал, что бедняги скорее решились бы стать Вдовьим обедом, чем Вдовьей долей…
— Что? — громко спросил он.
— Отряд, — доложили из коридора. — Вернулся.
— Пленники?
— Восемь.
— Хорошо.
Я вернусь, шепнул он сыну. Родится мальчик, и я вернусь.
Жди.
…призрачный, зеленоватый свет. Клыки сталактитов и сталагмитов. Губчатая плесень на стенах зала. Перламутровое облако над головами собравшихся. Пленники у алтаря. Волынки в руках а'шури.
— Х'орбар фузган!
— А'шур ниган!
— Х'орбар фузган!
— А'шур ниган!..
Все, как обычно, думал шаман, ожидая явления Черной Вдовы. В недрах гор, под толщей земли и громадой камня, нет ничего нового. Есть ли новое снаружи, под солнцем и луной? Иногда ему хотелось вернуться в камеру, сесть рядом с сыном — и больше не вставать.
Мускус и тлен.
О да, мускус и тлен.
— Улитка! Лентяй-слизень!
Мечи скрещивались с оглушительным звоном. Две стальные полосы, два орудия убийства; символы мужества. Снопы синих искр были почти не видны на фоне снега, ярко блестевшего под лучами солнца. В центре двора снег утоптали до твердости льда. Подошвы сапог скользили, бойцам приходилось туго. В любой миг кто-то мог упасть, и уж тут пощады не жди!
Стойка железной двери.
Стойка сорочьего хвоста.
Пауза, и бойцы вновь сорвались с мест.
— Хромой мерин! Шевели копытами…
«Дурачок, — улыбнулся Ринальдо. Стоя на балконе, он любовался сыном. — Весь в деда. Бранится, наскакивает… Нет, чтоб поберечь дыхание! Я в его годы был рассудительней. Впрочем, я с детства предпочитал мечу пыль свитков и яд сплетен. Еще шесть-семь лет, и мальчишка зарубит меня, не вспотев. Нельзя дать ему повод. Повод и возможность….»
— Мерин!
«Надеюсь, он провозится не один год, прежде чем отправит меня к праотцам. Честный поединок? Нечестный поединок? Нет, малыш. Я заставлю тебя придумать что-то пооригинальней…»
— Н-на!
Двуручный меч принца Альберта изобразил в воздухе косой крест. Меч ковали для ребенка, прошлой весной. За это время принц вытянулся, раздался в плечах. Взрослый мужчина без труда справился бы с таким мечом и одной рукой. Но для юного принца, чьи щеки еще не знали прикосновения бритвенного лезвия, оружие тоже стало чрезмерно легким. Клинок свистел, ища брешь в чужой обороне. Альберт прыгал кошкой, припадал к земле, стараясь достать колени противника; буря и натиск, и уверенность в собственном бессмертии…
— Трус! Гуннар, ты трус!
Гуннар ди Шохт, в прошлом — капитан королевской гвардии, сносил оскорбления с равнодушием скалы над морем. Волны могут сколько угодно яриться внизу. Они могут даже плеваться, окатывая утес пенными брызгами. Рано или поздно волны откатятся назад, зеленея от бессильной ярости. Скала же проводит их каменным взглядом, не снизойдя к глупцам. Хмурое, иссеченное морщинами лицо Гуннара оставалось бледным. Для румянца, багрового, как закат над Чес-Дерри, старому гвардейцу требовалось нечто большее, чем изворотливость наследника трона. Лишь шрам на щеке налился кровью, став похож на дождевого червя.
— Ястреб, — дрогнули сухие губы. — Рвет клювом, хлещет крыльями…
— Получай!
— Ястреб, — повторил Гуннар, отступая.
— Вот тебе!
— Кричи, — согласился Гуннар. — Это правильно…
— Сдавайся!
— Кричи на круговых ударах. Не кричи все время…
— Мой принц! Ты забыл добавить: «мой принц»!
— Ты убит, мой принц…
Три раза шагнул Гуннар ди Шохт. Трижды сделал длинный выпад, действуя мечом, как копьем. Загнав принца в сугроб на краю площадки, он отошел назад, сделав вид, что колеблется — и прыгнул с места, завершая атаку четвертым, быстрым, словно молния, уколом. Тупой конец меча с силой ударил Альберта в грудь, защищенную стальным зерцалом поверх кожаного дублета на стеганой подкладке. Звон, вопль, и его высочество скрылся в сугробе, проломив спиной намерзшую за ночь корку.
— Это случайно! Давай еще раз!
— Давай, — кивнул Гуннар.
— Если бы я был в доспехе…
Гуннар оскорбительно хмыкнул.
«Великий Митра! — король плотнее закутался в плащ, чувствуя, как дрожь бежит вниз по хребту. — Благодарю за милость! Мой сын здоров. Мой сын упражняется с мечом. Не безногий калека — ловкий, сильный мальчишка. Он вырастет настоящим мужчиной, похожим на деда. Я буду радоваться на земле, глядя на него. Буду радоваться на небесах, когда ему повезет справиться со мной. Сивилла, залог нашей удачи — сегодня ты уедешь в Гендау…»
Ринальдо уже выбрал замок для пожизненного заточения сивиллы. Неприступная глухомань — вот наилучшее описание горных краев Гендау. Преданный болван — вот наиточнейшая характеристика Клемента ди Гендау. Графский титул — предел его мечтаний. Сделавшись графом, он будет беречь сивиллу, свою молодую супругу, как зеницу ока. А главное, не станет задавать лишних вопросов.
«Я бы оставил ее здесь, в Тер-Тесете. Держал бы под рукой, на крайний случай. Но это невозможно. Пойдут разговоры, ее сочтут моей фавориткой… Ссылка — лучший выбор. Счастлива ли она? Наверняка. Сестра в бедной обители, позже — беглянка, чудом избежавшая смерти. И вот — в скором будущем, графиня Гендау. Да она ноги мне целовать должна! Я дам ей приданое из казны. Осыплю пряниками, временами напоминая про кнут…»
Ринальдо вспомнил, как умирал его отец, Фернандес Великолепный. Неужели сивилла сумела бы спасти короля? Справилась бы с ядом? На покои нисходит темнота, отливающая янтарем, и отрава превращается в воду, а смерть — в призрак, тающий на пороге. Ринальдо снова принц, Фернандес по-прежнему король… Внизу бушует пир, горланят шуты и пьяницы. Из отцовской памяти — ломоть пирога! — изъят жалкий кусок: сутки, или меньше. Фернандес не помнит, что сын посягнул на него, что заговор увенчался успехом. И надо опять искать способ, да такой, чтобы ни один янтарь в мире, ни одна сивилла не вернула бы отца к жизни!
«Она едет в Гендау. Иначе я не совладаю с искушением…»
— Держись!
Принц Альберт теснил Гуннара. Нанося круговые удары по голове, один за другим, он заставил противника отступить, после чего с торжествующим кличем прорвался вплотную, норовя резануть гвардейца по локтю. Ловко подставив клинок, Гуннар высвободил левую руку, схватил принца за шиворот и вернул в сугроб. На сей раз наследник обошелся без воплей. Вскочив, весь в белой, искрящейся пороше, Альберт обманул Гуннара угрозой справа — и поразил бы отставного капитана в плечо, когда б не козни природы. Мальчик поскользнулся, нога проехала дальше, чем хотелось, и меч зацепил Гуннара на излете. Старый вояка отмахнулся с такой силой, что Альберт выпустил оружие из рук — и плашмя огрел его высочество по спине.
— Это нечестно!
— Да.
— Это подло!
— Да.
— Тут скользко…
— Разумеется. Велеть, чтоб присыпали песком?
— Ты должен был…
— Ты убит, мой принц.
Мальчик умолк, закусив губу. Посмотрел на балкон, где смеялся его отец.
— Ты прав, Гуннар, — сказал Альберт. Кровь бросилась принцу в лицо, глаза подозрительно заблестели. Так блестят слезы; так блестит сталь обнаженного клинка. — Тут скользко, и я убит. Я больше не буду обзывать тебя трусом и улиткой.
— Будешь, — возразил честный Гуннар.
— Нет!
— Да. Трусом, улиткой и мерином. Но теперь ты будешь это делать все реже.
Слепив снежок, принц откусил от него, как от яблока.
— Пусть так, — согласился он. — Давай еще раз?
— Зачем звал? — спросил Вазак.
Амброз не ответил.
Толстяк-некромант втянул голову в плечи, исподлобья уставился на море. Он грубил, и рисковал, и знал это. Чайки над свинцом воды кричали: берегись! Волны плескались у берега: придержи язык! Сосны взбегали вверх по склону: прочь отсюда… Высилась в сотне шагов отсюда, ближе к мысу, Амброзова башня. Намекала, от фундамента до черепичной крыши: тебя, жирный, в дом не зовут. С тобой на ветру парой слов перекинутся, и ладно.
— Зачем звал, спрашиваю?
Амброз молчал.
На горизонте клубились тучи. Бледно-синие, как кожа бродяги, окоченевшего в чистом поле, тучи ворочались, громоздились одна на другую. У туч сегодня шел гон, свадьба, свальный грех. Глядя на них, Вазак вспомнил лицо Амброза в хрустальном шаре. Хрусталь с утра капризничал, превращая королевского мага в гостя из пекла. Назначая встречу, Амброз был непривычно краток. Часто облизывал губы, моргал; дергал подбородком, словно у него затекла шея. «Нет! — с опозданием понял Вазак. — Он не назначал встречу! Он
Будь…
Вазак знал: ничего не получится. Полнолуние, демон его заешь. Сегодня ночью. В такое время он, как ни старался, не умел держать себя в руках. Талел всегда злил его в полнолуние, а потом наказывал самым строгим образом.
— Просто так, — сказал Амброз. — Что, не веришь?
— Нет.
— Разумно. Я бы на твоем месте тоже не поверил. Вот скажи мне, дружище Вазак… Нас в Тер-Тесете было трое. Я, ты, Красотка. Сейчас нас осталось двое. Почему мы встречались так редко? И раньше, и теперь… Почему только по делу?
Вазак хрипло расхохотался. Смех вороньим граем метался над берегом, пугая чаек. Слезы текли из кабаньих, заплывших глазок толстяка. Щеки налились темным багрянцем, в горле что-то клокотало. Казалось, некроманта вот-вот хватит удар.
Амброз ждал. Сунув в рот варган, он указательным пальцем дергал язычок инструмента. Гнусавый напев вторил хохоту некроманта. Впору было поверить, что ученик Н'Ганги Шутника и ученик Талела Черного творят над морем странные чары, вызывая к свету исчадье ада.
— Ты — королевский маг, — отсмеявшись, сказал Вазак. — Ты ни в чем не нуждаешься. Наконец, ты сильнее меня. Продолжать, или лучше не надо? Мне бы не хотелось испытывать твое терпение.
— Почему? — Амброз оставил варган в покое.
— Ты храбрец, а я трус. Да, я, Вазак Жирный, повелитель гробов — трус.
— Даже трус кусается, если его загнать в угол.
— Предпочитаю иметь пространство для маневра. Я трус, но не дурак. Ты удивлен моим признанием? Так это не тайна…
— Продолжай, — кивнул Амброз.
— Ты красив, тебя любят женщины. Я похож на квашню с тестом. Мои женщины мертвы, они не любят, а покорствуют. Ты владеешь собой, как гвардеец — мечом. Меня снедают страсти, которых мне не укротить. Короли ценят тебя. Мной пользуются при необходимости. Когда необходимость проходит, меня брезгливо отбрасывают. Ты — предмет зависти. Я — мишень для стрел презрения. Ты еще не устал от моей исповеди?
— Я благодарен тебе. Продолжай.
Толстяк с изумлением смотрел на собеседника. Он не узнавал королевского мага. Начнись весенняя гроза, зацвети черемуха, превратись галька в золотые монеты — все это было бы естественней, чем поведение Амброза. Чем-то королевский маг напоминал мертвеца, поднятого меньше часа назад. Такие
— Я все сказал, — буркнул Вазак. — Все, что хотел, и ничего нового.
— Ты жалеешь о своей откровенности?
— Да.
— Не жалей. В сущности, ты ответил на мой вопрос. Мы, маги, встречаемся только по делу. Кузнец сидит с кузнецом за кружкой пива, и болтает о бабах. Скорняк со скорняком ловят рыбу по выходным. Солдат с солдатом играют в кости. Две кумушки ворошат грязное белье соседей. И только мы, знатоки рун, мастера метаморфоз, кудесники и чародеи… Ревность. Соперничество. Страх. Зависть. Злорадство. Обида. В результате — только по делу, и никак иначе. Почему, Вазак?
Толстяк пожал плечами:
— Так устроен мир.
— Я объявил Дни Наследования. Все, кто сочтет нужным, соберутся у башни Красотки. Думаешь, нас будет много?
— Я приду.
— Я тоже. Симон уже там. Уверен, явится и Талел. Кто еще? Десять человек, приятель. В лучшем случае, дюжина. Вряд ли больше. Почему?
— Остальным наплевать. Что ценного может быть у покойницы Инес?
— Умерла одна из нас — наплевать. Уважить мертвую — наплевать, и растереть. Только ценности — польза, и хватит. Если ценностей нет, большинство и пальцем не пошевелит. Тебе не кажется, что мы уроды? Говорят, у поэтов то же самое…
— Не знаю. Я не поэт.
— Ладно, оставим. Поговорим о чем-нибудь веселом. Ты помнишь труп Красотки?
— О да! — мимо воли вскрикнул некромант.
Вот это был прежний, знакомый Амброз. Заморочить голову, отвлечь пустым, лживым разговором — и вдруг прыгнуть волком из чащи, вцепиться клыками в глотку. Задать внезапный, болезненный вопрос — удар под ложечку! — и с мечтательной улыбкой глядеть, как собеседник станет выкручиваться. Пытаясь вернуть самообладание, Вазак глядел на клубящиеся тучи, похожие на грозди сизого винограда, и видел изменения Инес ди Сальваре, хладного тела в зимней могиле. Толстяка била дрожь, в паху все налилось. «Страсти, которых мне не укротить», — с горечью вспомнил он. И в сотый раз пожалел о дне, когда пришел к башне Талела Черного, просясь в ученики.
«Скорняки ловят рыбу по выходным. Солдаты играют в кости…»
— Ты знаешь заклинания, способные причинить такой вред? — Амброз подошел ближе, взял некроманта за плечо. — Метаморфозы тела, при жизни и после смерти? Без смысла, изменения ради изменений?
— А ты?
— Я не знаю, — спокойно ответил королевский маг.
— Ты, Амброз Держидерево? Ученик Н'Ганги Шутника?
— Да, я. Понятия не имею. Я даже не представлял, что такое возможно. Единственное сравнение, которое приходит мне на ум — вода. Она принимает любую форму. Заключи ее в самый замысловатый сосуд, набери в горсть, рассей брызгами… Но плоть — не вода. Умом я в силах представить тело, способное к быстрым, а главное, сиюминутным метаморфозам. Но на практике… Так знаешь, или нет?
— Нет, — Вазак мотнул головой.
Шапка сползла ему на глаза. Поправляя ее, толстяк обратил внимание, что Амброз пришел на встречу с лошадью. С детской лошадкой-качалкой, выточенной из липы. Маленькая, для годовалого ребенка, игрушка стояла в трех шагах от магов. Боком она прижималась к узловатому стволу арчи, в тени вечнозеленой, курчавой кроны. Резчик постарался на славу — лошадка вышла, как настоящая. Равийский аргамак, дитя беспечных табунов; вот-вот ринется наперегонки с ветром.
Спросить, зачем Амброзу нужна липовая лошадь, некромант постеснялся.
— А Талел, твой учитель? Он знает?
— Спроси у Талела.
— Боишься?
— Да, — с ледяным спокойствием ответил Вазак. — Я боюсь рассуждать о том, чего знает, а чего не знает мой учитель Талел. Я боюсь отвлекать учителя пустой болтовней. Поэтому я жив до сих пор. И могу забавлять тебя на морском берегу. Зачем ты звал меня? Посетовать, что мы редко видимся? Предаться воспоминаниям о мертвой Красотке?
— Поговорить. О разных разностях, не завидуя и не прицениваясь. Так, словно завтра конец света, и все потеряло смысл. Представь, что в конце недели ты умрешь…
— Не хочу.
— И все же представь. Подобные мысли отлично проветривают голову.
Вазак отшатнулся:
— Это угроза?
— Прости меня, друг мой, — Амброз развел руками. — Я выбрал неудачный пример. Представь, что в конце недели умру я. Так тебе больше нравится? Мой срок отмерен, и мне хочется напоследок заняться пустяками. Все серьезные дела утратили смысл, а пустяки, знаешь ли, вечны. Помнишь ли ты свое ученичество у Талела?
— Лучше, чем хотелось бы, — буркнул толстяк.
— Я тоже помню годы, проведенные при храме Шамбеже. Я был молод, а молодость — пора страстей. Каким образом Талел
— Не твое дело.
Вазак отвернулся. Толстяк боялся, что лицо выдаст его. Иногда он полагал, что оригинальные способы Талела превращали сердца учеников в козий сыр — ноздреватый, пористый, текущий мутной слезой. Тот сыр, чей запах — удовольствие для знатоков, и вонь для большинства. Искусник Талел был неутомим, орудуя страхом и ужасом, ужасом и страхом. Могилы, откуда несся тихий шепот. Мертвецы, желающие тебя. Крысы с лицами родных и близких. Ласки, от которых выворачивало наизнанку. Пытки, которых ждешь, как праздника. И наступала ночь откровения, когда ученики начинали путать страх с доверием, а ужас с блаженством. Все в мире теряло краски, кроме извращений, обернувшихся счастьем. Фундаментом они ложились под заново возведенную башню души ученика. Ты становился некромантом, и обратного пути уже не было.
— Не твое дело, — повторил Вазак.
— А вот я все помню до мелочей, — улыбнулся Амброз. — И не смущаюсь говорить об этом вслух. Н'ганга обращался со мной, как с деревом. Ломал ветки, сдирал кору. Мучил жаждой. Строгал, пилил, рубил топором. Копошился древоточцем в стволе. Долбил клювом дупло за дуплом. Червем грыз мои корни. Не было воспоминания, куда бы не вгрызся Шутник! Он причинял мне боль, и требовал, чтобы я творил чары. «Запоминай! — говорил Н'Ганга. — Запоминай руны и заклинания, пассы и имена! Но в первую очередь запоминай боль и избавление от боли. Восторг, любовь, ненависть. Чувства, которые в тебе. Без них не существует чар…» Знаешь, что он сказал мне однажды?
— Что?
— Вся наша магия — чувственная, сказал он. Это страсть, а может ли страсть быть разумной? Заклинания и пассы — для мага это лишь инструмент. Способ восстановить в душе сложный, уникальный сплав чувств, который в итоге рождает волшебство. Пережить его заново, и сотворить чудо. Магия — искусство выстроить требовательный всплеск души. А все остальное делает кто-то другой…
— Чистая правда, — мимо воли подтвердил Вазак.
— Пробовал ли ты колдовать
— Да.
— И как?
— Никак. Слова и знаки теряют власть. Проще носить воду в решете. Но стоит мне вернуть мертвеца к жизни…
— Мертвеца?
— Я говорю о чувствах, испытанных мной в дни ученичества. О чувствах, которые сопровождали мой первый опыт пробуждения трупа, или разверзания могилы…
Толстяк содрогнулся. Так содрогается любовник, изливая семя; так дрожит смертник на эшафоте.
— Мертвец восстает в моем сердце, — подвел итог Вазак. — И каждый пасс вновь наливается силой. Помню, Талел водил нас смотреть мистерии храма Митры. Великого бога представлял Дантон XIV, наследник знаменитой актерской династии. Талел сказал, что все Дантоны вот уже который век свято блюдут канон. Их Митры — идентичны. Костюм, движения; тембр и тон. Паузы, жесты. Количество шагов, сделанных навстречу публике. Это бессмертие, сказал Талел Черный. Копируя форму, Дантоны год за годом пробуждают в себе те чувства, которые испытал Дантон I, воплощая божество. Всякий раз музыка их сердец в точности совпадает с исходным оригиналом. Маги и площадные фигляры — родные братья. Учитесь, пока не поздно. «Так что же? — спросили мы, ученики. — Выходит, руны и заклинания на деле не нужны?» Нужны, ответил Талел, и, клянусь, звук его голоса на миг прервался. Наши знания необходимы, но не достаточны. Без чувств они — ничто. Пустое сотрясение воздуха…
Маги замолчали.
Внизу тяжко колыхалось море. Вверху набухал влагой купол неба. Два человека стояли между небом и морем. «Мы, маги, встречаемся только по делу, — звучало в их молчании, заглушая шум волн. — Ревность. Зависть. Обида. Почему?» Оба знали, что сейчас они разойдутся в разные стороны, и все станет, как раньше. Если небо и море постоянны, отчего же нам ломать устоявшиеся правила?
И все-таки…
— Ты изменился, Амброз, — сказал Вазак. — Ты очень изменился.
— Да, — кивнул Амброз. — И это меня не радует.
— У меня тоже есть вопрос к тебе. Позволишь?
— Спрашивай.
— Ты хочешь, чтобы я сообщал Талелу о наших встречах. Передавал твои слова. Докладывал обо всем. Почему?
— Твой учитель — негодяй, — спокойно ответил королевский маг. — Предатель и интриган. Он способен на любую подлость. Такова его природа, и не мне судить Талела. При этом он мудр и рассудителен. Он умеет впитывать и сопоставлять. Я не повернусь к нему спиной, но я доверю ему делать выводы. А главное, Талел Черный — маг до мозга костей. Если он узнает, что магии, которая в нас, грозит опасность… Пожалуй, он единственный, кто станет действовать со всей необходимой жестокостью. Остальные погрязнут в распрях, спорах и взаимной неприязни. Спрячут головы в песок, отложат решение на потом. Талел — оружие. Я хочу, чтобы оружие было острым.
— Я передам это своему учителю.
— Обязательно передай. И не забудь сказать, что я считаю его подлецом. Это сильно облегчит нам будущее сотрудничество. Всегда хорошо, если двое почтенных чародеев верно оценивают друг друга.
— Я ничего не забуду.
— Вот и славно…
Дождавшись, когда Вазак уйдет, Амброз подошел к деревянной лошадке. Присел на корточки, положил руку на гриву, сделанную из вьющихся стружек. Прикрыл глаза, беззвучно шепча что-то на странном, шуршащем языке. Игрушка вздрогнула, закачалась вперед-назад. Медленно, с напряжением Амброз вставал, и следом за ним росла лошадь. Тугие мышцы играли под лоснящейся кожей. Ударило в землю точеное копыто. Раздулись ноздри, моргнул темно-лиловый глаз. Равийский аргамак фыркал, готов лететь на край света. Лишь ладонь мага, сросшаяся с гипподендритом — кошмаром конокрадов — тысячей тонких, как волосы, корешков удерживала скакуна на месте.
Шуршание, в котором с трудом угадывались слова, прекратилось.
— В путь!
Одним прыжком Амброз оказался на спине гипподендрита. Конь заржал, вставая на дыбы, и вскоре берег моря опустел.
— Осторожней, госпожа…
Опираясь на руку гвардейца, Эльза выбралась из саней. В дороге ее разморило; сон до сих пор, что называется, висел на кончиках ресниц. Закутав ноги в медвежью полость, сунув нос в пушистый ворот шубки, сивилла задремала, едва сани выехали из городских ворот. Сейчас она безуспешно пыталась вспомнить: что же ей приснилось? Натан с земным диском на плечах? Принц Альберт, обреченный до скончания веков гнаться за рыжей лисой? Король-канатоходец, идущий по струне безумия?
— Сейчас, госпожа. Прошу вас обождать.
Вечер спускался с небес на белых крыльях. Сумерки лизали мир, как льдинку. Скрылась из вида деревня, мигая редкими огнями. Растаял тракт, весь, без остатка. Чахлые яблоньки утонули в разлитых чернилах. Подмораживало, иней звезд блестел над головой.
— Скоро все будет готово для вашего ночлега…
Харчевня стояла на краю деревни, в ста шагах от поворота дороги. Только что в дверь нырнули пятеро гвардейцев, и в харчевне закипел погром. Первыми на двор вылетели двое лесорубов, так и не успев согреться горячим пивом. У того, что постарше, был разбит, а может, сломан нос, и ярко-красная кровь текла ручьем, заливая бедняге усы и бороду. Следом выполз на карачках голый до пояса забулдыга, разбуженный пинками. Он мотал головой, словно мерин, которого донимает мошкара, и кашлял, сплевывая на снег желто-зеленую мокроту. Пьяница успел добраться до коновязи, когда из харчевни рысцой выбежал, держась за ухо, сельский староста — и с разбегу споткнулся об несчастного, рухнув ему на спину. Сыпля проклятиями, оба возились в сугробе; куча мала вскоре пополнилась новыми людьми. Плюясь зубами, моргая подбитым глазом, хромая и кособочась, все старались убраться подальше от гвардейских кулаков — падали, вставали, ползли…
Из дверей махнули: чисто, мол.
— Прошу вас, госпожа…
Это сон, подумала Эльза. Вот это настоящий, доподлинный сон. Людей выкидывают на мороз ради моего удобства. Бедняг, желавших всего лишь скоротать вечерок, гонят прочь от теплого очага, чтобы я могла без помех отдохнуть под крышей. Пожелай я, и их прирезали бы мне в угоду. Я бы шла по трупам к новой жизни. В собольей шубке, в капоре, отороченном чернобуркой; в мягких сапожках. Ваше величество, благодарю за щедрость!
— В-ва…
Сопровождающий Эльзу гвардеец, не говоря ни слова, ударил с носка. Пьяница вернулся в сугроб, где и замер без движения.
— Зачем? — спросила Эльза.
Гвардеец пожал плечами. Наверное, он улыбался, но под маской это было незаметно.
В харчевне уже заново накрывали столы. Хозяин, дрожа от страха, тащил кувшины с медом и вином. Две бабы, молодая и старая — должно быть, жена и дочь хозяина — собирали в мешок битую посуду. Черепки терлись друг о друга с костяным звуком. Вонь и дым ели глаза. Эльза зажмурилась, плача от рези под веками. Сильные пальцы гвардейца взяли ее за локоть.
— Идите спокойно, госпожа.
Во тьме и слезах, Эльза сделала пять шагов. Шесть. Семь…
— Садитесь, прошу вас.
Она села, уверенная, что упадет на пол. Нет, скамья. Застеленная чем-то мягким. Запах вина, сдобренного чабрецом и душицей. Запах жареной свинины. Запах мужчины: кожа, сталь, войлок. Звуки: бряканье металла, топот сапог, вздохи женщин. Стук зубов хозяина.
— Пейте вино. Согреетесь…
— Мне жарко.
— Хотите снять шубу?
Сбросив верхнюю одежду, Эльза приняла в руки кружку. Сделала глоток; поморщилась — кислое, жиденькое вино вязало рот. Похоже, гвардеец уловил ее недовольство. Кружка сменилась другой, побольше. Сивилла отхлебнула: мед. Крепкий, сладкий, горячий. Слишком крепкий. Голова закружилась; боясь свалиться со скамьи, Эльза открыла глаза. Напротив сидел гвардеец. Черную маску он стащил вниз, на грудь. Лицо и личина с одинаковым беспокойством вглядывались в сивиллу. Хорош, равнодушно оценила Эльза. Вряд ли записной сердцеед, но хорош. Она не понимала, как в сложившейся ситуации ее хватает давать оценки конвоирам. Чувства притупились, биение жизни рассудок воспринимал глухо, словно из-за скорлупы.
— Вам лучше без маски, — сказала она.
Гвардеец засмеялся, встопорщив узкую полоску усов.
— Вы правы. Скоро я сброшу маску навсегда.
— Вы уходите в отставку?
— Из-за вас.
— Шутите?
— Ничуть. Позвольте представиться: Клемент ди Гендау. Вашей милостью, и монаршей волей — граф ди Гендау. Ваш будущий супруг, госпожа.
— Не называйте меня госпожой, — попросила Эльза.
И вздрогнула: супруг? Мой муж пред людьми и небом? Тюремщик, для которого я раздвину ноги?! Вряд ли он придет ко мне в глухом, темно-зеленом балахоне, с дыркой в причинном месте. Я рожу ему детей. Я буду вышивать на пяльцах. Буду слушать щегла, запертого в клетке. Я никогда не покину замка, если за мной не пошлет король. Темница? О такой темнице женщины тщетно молят богов. В сущности, та же обитель. С одной, ничтожной разницей: здесь я проживу жизнь не человеком, а залогом. Залогом графского титула, залогом благополучия династии…
— Как мне звать вас? — растерянный, удивился Клемент.
Глуп, поняла Эльза. Предан, глуп, честен.
— Не знаю.
— Женой? Нет, рано. Вашей милостью?
— Вы сошли с ума!
— Вы правы. Проснуться графом — от такого можно тронуться. Проснуться женихом красавицы, к которой благоволит его величество…
— Красавицы? — Эльза указала на струп, коростой покрывший щеку.
— Да, — твердо сказал Клемент. — Я разбираюсь в ранах. Это сойдет, поверьте мне. Через неделю, или раньше. Потом — мази, притирания… Весной, глядя в зеркало, вы и не вспомните об этой дряни. Я куплю вам тысячу украшений. Вашу янтарную диадему вы со смехом выбросите в канаву. Дешевые побрякушки не к лицу графине ди Гендау…
— Никогда, — Эльза наклонилась вперед. Пальцы ее вцепились в край столешницы, побелев от напряжения. — Никогда не говорите такого. Слышите? И не прикасайтесь к моей диадеме. Ни днем, ни ночью. Даже если вам покажется, что я крепко сплю, и ничего не замечу. Даже если я буду валяться без сознания. Даже если я стану умолять вас об этом. Вы поняли меня, граф?
Будущий муж выпрямился. Глаза его сверкнули гневом. Раздулись нервные, тонко очерченные ноздри. У виска задергалась синяя жилка. Отец, и тот не говорил с Клементом ди Гендау подобным тоном. Мужчина уже лежал бы с кинжалом между ребер. Но женщина, слабая женщина; и слова короля: «…ответишь головами всей твоей семьи…»
— Вы забываетесь, — голос Клемента заледенел. От учтивости не осталось и следа. — И потом, что будет, если я нарушу ваш запрет?
— Я перегрызу вам глотку.
— Что?
— Вы не ослышались. Если вы снимете с меня диадему, добром или силой, я перегрызу вам глотку. Или вам придется убить меня.
— Это угроза?
— Я не угрожаю, и не лгу. Примите это, как судьбу, и не задавайте лишних вопросов.
Челюсть графа отвисла. Кажется, лишь сейчас Клемент начал понимать, что у подарков есть обратная сторона. Припав к своей кружке, он осушил ее залпом. Утер рот тыльной стороной ладони, сдвинул шапку с затылка на лоб. Мальчишка, вздохнула Эльза. Светлая Иштар! Доведись мне выбирать из двух мальчишек, я предпочла бы графу ди Гендау изменника Танни. И вовсе не потому, что влюблена. Танни носил бы меня на руках, но и граф выглядит крепким малым. Танни делился бы со мной последней коркой хлеба, но и граф не оставит свою жену голодной. Любовь? Выгода? Нет, просто сама возможность выбора — редкое счастье…
— Вы утомлены дорогой, — нашел выход Клемент. Морщины на его лице разгладились, во взгляде читалось понимание. — Вы хотите спать. Я велю отвести вас в самую чистую, самую просторную комнату. Завтра утром мы снова тронемся в путь. Путь до Гендау долог. Вы должны отдохнуть…
Он зевнул во весь рот.
— Отдохнуть, да…
Еще один зевок. Прекрасные зубы, отметила Эльза. Белые, крепкие. Вопреки словам Клемента, ей совершенно не хотелось спать. Зато граф маялся зевотой, рискуя вывихнуть себе челюсть. «Спать… — бормотал он между зевками. — А-а-у… спать…» Изумлена, чтобы не сказать, испугана, Эльза смотрела, как голова будущего мужа клонится все ниже. Глаза Клемента заволок туман. Обмякли широкие плечи. Миг, другой, и граф ди Гендау, ударившись лбом о край стола, захрапел что есть мочи.
— Что с вами?
Эльза зря ждала ответа. Она рискнула потормошить Клемента, но добилась лишь того, что граф вскинулся, рявкнул: «По коням!» — и упал обратно. Храп дюжины глоток был ему ответом. Казалось, на тайном языке гвардейцев призыв «По коням!» означал пожелание «Спокойной ночи!». Чувствуя, как ноги делаются тряпичными, сивилла огляделась. Харчевня превратилась в сонное царство. Спали гвардейцы за столами. Спали бабы на полу. Спал хозяин на пороге кухни. Время от времени спящие шевелились, и тогда Эльзе мерещилось, что из досок пола, от грубо сколоченных столешниц, из сучков и волокон древесины к людям тянутся тончайшие, еле заметные нити.
Темно, подумала она. Сальные свечи против ночного мрака, и битва проиграна. Здесь темно, тени морочат меня; я вижу то, чего нет. Я — маленькая девочка, мне страшно. Вернулось детство: дряхлая бабка Тильда, гомон детворы, сказка про злую чародейку. Злюка усыпила целое королевство, от советников до поварят. Повалившись там, где застало их колдовство, люди ждали, пока в их земли наведается влюбленный принц — и разбудит поцелуем юную королевну. Я не сплю, напомнила себе Эльза. Зачем меня будить? Светлая Иштар, спаси и сохрани; сейчас явится принц, поцелует меня — и все проснутся, а я засну навеки, до скончания времен…
Она едва не закричала, когда открылась дверь. В харчевню ворвался холодный ветер. Закружил, принюхиваясь — легавый пес зимы. И стих в испуге, кинулся под ноги хозяину — человеку, которого Эльза помнила.
— Все хорошо, — сказал Амброз, королевский маг. — Вы верите мне?
— Нет, — призналась Эльза.
— Напрасно. Позже вы поблагодарите меня…
Он прошел к столу Эльзы, сел рядом с Клементом ди Гендау. Вздохнув, толчком сбросил графа со скамьи. Не просыпаясь, тот упал под стол и захрапел вдвое громче. В груди и горле Клемента играл целый оркестр: взвизги, свист, клокотание.
— И так каждую ночь, — сказал Амброз. — Представляете? Он лежит рядом с вами, пьяный, горячий. От него несет вином и чесноком. В Гендау едят чеснок круглые сутки. Он храпит, а вы маетесь до утра. Встаете измученная, вас ломает, глаза красные… И весь день ждете: пришлет за вами король или нет? Глядите вдаль со стены: да или нет? Сидите в нужном месте и ждете. Носите ребенка и ждете… Вы знаете, что Ринальдо — безумец?
— Да, — кивнула Эльза. — Я его боюсь.
— Я тоже.
— Вы?!
— Это вас удивляет? Да, я маг. Если говорить без лишней скромности, маг не из последних. Я еще не стар. Но я давно перестал быть юношей, который довольствуется сквозняком на обед и обещаниями на ужин. Я люблю удобства. Я согласен оказывать услуги королям, получая за это умеренную плату. И не желаю исполнять прихоти сумасброда, срываться по первому его зову, зная, что в гневе он прикажет сжечь меня на площади…
— Вас? — усомнилась Эльза.
— Я в состоянии усыпить малый отряд гвардейцев. Но будь их здесь, к примеру, сотня… С сотней я не справлюсь. Ударьте мага булавой по темени, и вы не отличите чародея от метельщика. Опять же, мир полон доброжелателей. Всегда найдется кто-нибудь из друзей-волшебников, желающих занять мое тепленькое место. Он поможет солдатам взять честного Амброза за кадык. И обеспечит достаточно жаркий костер, чтобы я превратился в дым. Дерево отлично горит, дитя…
Последние слова Эльза не расслышала. Ее тряхнул озноб, знакомый и опасный. В смутном облаке, что окутало сидящего напротив мага, возникли янтарные отблески. В них таилась беда, но Эльза видела, что беда — чужая. В них таилось спасение, но Эльза чуяла, что спасение — двусмысленное. Фигура Амброза колебалась, очертания множились. Маг принимал самые невообразимые формы, как если бы тело его взбесилось, решая на ходу, кто оно: птица? зверь? урод? Чудовище?! И еще — ноготь. Эльза отчетливо видела мужскую руку — вроде бы Амброзову — и ноготь на мизинце, длинный и черный по краю.
Она моргнула, и видение исчезло.
— Хватит обо мне, — решительно сказал маг. — Я желаю вам добра, дитя. Хотите, верьте, хотите, нет, но это так. Я — Амброз Держидерево. Мои силы велики, я знаю исток их, и знаю предел. Ваши силы…
Он указал на лоб Эльзы, а может, на диадему.
— Знаете ли вы их исток?
— Нет, — вздохнула Эльза.
— Предел?
— Нет.
— Вы ими владеете, или они вами?
— Они — мной. И даже не владеют, а вертят, как щепку в водовороте.
— Король пошлет за вами, и скоро. Ринальдо не из терпеливых. Он станет требовать от вас чудес. Если в один малопрекрасный день вы не удовлетворите его требований, или чудо покажется его величеству не вполне желаемым… Был случай, когда фаворитка случайно укусила Ринальдо, тогда еще принца, за губу. Кстати, не в первый раз. Говорят, раньше это ему нравилось. И вдруг разонравилось. Ее зашили в мешок с десятком голодных крыс. При дворе шептались, что девушке повезло. Ее предшественнице в горло впустили ядовитую змею.
— Зачем вы мне это рассказываете?
— Чтобы вы ясно понимали, что вас ждет. И ушли со мной доброй волей, без принуждения. Да, я не рыцарь на белом коне. Я — чародей на гипподендрите. Но мне жаль вас, дитя, и я не стану требовать от вас чудес. Я всего лишь спрячу вас в надежном месте…
— Одна тюрьма взамен другой?
Маг хотел что-то ответить, но Эльза не позволила. Качнувшись вперед, она рассмеялась Амброзу в лицо:
— И вы меня еще уговариваете? Да я кричу ночью, вспоминая его величество! Я боюсь обмочиться, когда он снится мне! Выстройте мне золотой дворец, дайте в мужья самого Митру — я сменяю дворец на лачугу, а Митру на погонщика мулов, лишь бы никогда больше не встречаться с королем. Заберите меня отсюда! Сделайте так, чтобы король не нашел меня — и я с радостью сдохну у ваших ног…
— Тихо! — велел Амброз. — Замолчите!
Вскочив, он прислушался. В ночи ясно звучал топот множества копыт. Ближе, ближе… Раздосадован, Амброз ударил кулаком в стол.
— Сейчас я разбужу их, — он обвел жестом харчевню, где вповалку спали жертвы его магии. — Вы не увидите меня, дитя. Но отриньте страх. Я буду рядом, я все время буду рядом. При первом же удобном случае я вытащу вас из этой ловушки. Поверьте мне хотя бы потому, что я не бескорыстен.
Помолчав, он с неохотой закончил:
— Надеюсь, однажды вы отплатите мне тем же. Выпейте меда!
— Что?
— Пейте мед! Быстрее!
Подчиняясь, Эльза сделала глоток. Голова закружилась так, будто она осушила кружку до дна. В глазах потемнело, а когда зрение снова вернулось к сивилле, Амброз исчез. Вокруг шумно просыпались гвардейцы. Стоял на коленях хозяин, тычась лбом в косяк. Грудами тряпья ворочались у очага бабы. Выбрался из-под стола граф ди Гендау, сжал ладонями виски, бранясь шепотом. Будущую жену он не замечал, целиком поглощен болью, разлившейся в мозгу.
— Господин граф!
Дверь распахнулась. В харчевню влетел гонец в ало-зеленой одежде. За его спиной в ночи ржали кони и перекрикивались солдаты.
— Хвала Митре, успел!
— В чем дело? — хриплым спросонья голосом каркнул Клемент.
— Именем его величества! Король повелевает вам вернуться в Тер-Тесет…
— На ночь глядя? — изумился граф.
Гонец выпрямился и гаркнул что есть мочи:
— Без промедления!
Факелы в ночи.
Эй, эй, кто мчится в вихре снега? Шпоры терзают бока усталых, лишенных отдыха лошадей. Позади остались ясли с охапкой сена. Впереди — ночь, тьма, смерть. Вот пал один конь, выбросив седока в сугроб. Вот храпит, качаясь, другой. Пена закипает на губах, судорожно вздымаются бока. В последний миг гвардеец успевает спрыгнуть из седла на землю. Бредет пешком, прочь от четвероногой падали: вперед! вперед…
— Не останавливаться!
Визжат полозья. Так визжит девка под насильником. Сани на поворотах грозят опрокинуться. Бежит следом поземка, завивается льняной куделью. Небо ясное, луна полная — моргает желтым, кошачьим глазом, дивится. Куда? Зачем?! Кто в силах приказать человеку ринуться в ночь? Свистит ветер, рвет в клочья охристое пламя. Факельщики обогнали всех, маячат: здесь мы! Дорога укатана до стальной твердости. Осколки льда, намерзшего за вечер — брызгами из-под копыт.
— За мной!
Деревья на обочине. Голые, черные, растопырили ветви — не деревья, виселицы. Бросай веревку, вяжи петлю. Есть, где качаться, оставив приятелям земные заботы. Шустрый ельник взбежал на пригорок, укрылся белой косынкой. Шепчется: кто? что? Под мохнатыми лапами — волк. Тощий, ребра торчат. Смотрит вслед, зевает; скалит клыки.
— Не отставать!
Ужас грызет сердце Клемента ди Гендау. Свилась дорога в кольцо. В начале — графский титул. В конце — плаха. Жизнь за короля! Вряд ли Ринальдо III приказал верному Клементу скакать обратно, чтобы превратить графа в герцога. Не из тех молодой король. Играет? Как кот с мышью? Дал побегать, порадоваться внезапному счастью — и хвать когтистой лапой! За что, думает Клемент. Чем провинился, государь? Свернуть бы на проселок, удариться в бега по целине… Или плюнуть на монарший приказ? Продолжить путь домой, в горные края Гендау. Высок родной утес, крепок отцовский замок. Запереть ворота, выставить лучников на стены. Придет король, встанет осадой — что крикнешь ему, братец Клемент? Дал ты мне жену, твое переменчивое величество. Возвысил, обласкал. Радовался я, благодарил, руку целовал. А как решил низринуть от щедрот твоих, так я в мятежники подался. Титул от тебя взял, а меч палача — нет, не приму, уж прости дурака за откровенность. Такова честь моя, такова преданность…
— Вперед!
Ужас точит душу Эльзы Фриних. Разум тонет в догадках, задыхается. Где ты, друг-обморок? Медлит, смеется с издевкой. Жарко под медвежьей полостью, жарко в собольей шубке; жарко, страшно, безнадежно. Отбросить бы диадему во мрак, да так, чтобы в жизни не сыскать! Тони, янтарь-яйцо, в снегах… А самой — зверем, кошкой, вороной — в зимнюю темноту. Навсегда, без остаточка. И не вспомнить: кем была, кем стала. Мерзлым трупом под елкой, волчьей добычей в чаще; безумной нищенкой по селам… Так, чтобы в час смерти одно лишь тело боялось, дергалось, сучило ногами. А рассудок с его страхами останется за спиной, под полозьями саней.
Король станет требовать от меня чудес, думает Эльза. Так сказал маг. Если я не удовлетворю его прихоть, или чудо покажется его величеству сомнительным… Мешок с голодными крысами, сказал маг. Змея в глотку. Свернувшись в комочек, еле живая от тряски, Эльза Фриних молится о чуде. Знать бы еще, о каком…
— Не отставать!
А по бездорожью, где не пройти ни лошади, ни человеку, в броске копья от гвардии и саней, летит на бешеном гипподендрите Амброз Держидерево, и ужас пожирает королевского мага заживо. Быстр липовый скакун. Стук его копыт — шорох листвы. Дыхание — шепот ветра в кустарнике. Путь — везде, где есть твердь и влага. Без звука, как корни растут, бьют копыта куда придется. Прожигают насквозь твердую корку наста. Остается за гипподендритом цепочка проталин-колодцев, и дышит оттуда черное, рыхлое, весеннее. Расступаются деревья, пропускают своего. Давно бы обогнал чудо-конь отряд Клемента ди Гендау, да седок не велит.
Горбится седок, губы кусает.
Это мнительность, думает Амброз. Я здоров. Я сам придумал беспощадную, злую болезнь. Из пальца высосал; вызвал, словно демона, из преисподней. Я прислушиваюсь к себе, как лютнист к инструменту. Присматриваюсь, как охотник к зарослям. Ищу беду там, где ее нет; ищу и нахожу. Убеждаю себя: все в порядке! — и хоть ночью, хоть днем мне мерещишься ты, Красотка. Кошмар плотских метаморфоз, при жизни и после смерти. Инес, я боюсь, что кончу тем же. У меня трясутся руки, когда я думаю об этом. Слышишь? Я разговариваю с тобой! Ответь мне: да или нет? Я больше не могу гадать и сомневаться…
Это оружие, думает Амброз. Оружие против нас, магов. Если все-таки да, и я обречен — это оружие. Кончина Красотки, мое бессилие, испытанное дважды… Ничтожества, жалкие людишки, сивилла и безродный служка — они сами не знают, что делают. И вот ученица Симона Пламенного превращается в бесформенный комок страданий. А ученик Н'Ганги Шутника ест себя поедом, обмирая от страха перед будущим. Если даже я приму это оружие в свои руки, завладею им — я могу не успеть. Знание требует времени… Много ли его у меня осталось? Великий Митра, это конец магии! Если есть иная магия, доступная кому угодно; иное волшебство, рядом с которым мы, чародеи, превращаемся в чудовищ…
Сто лет, думает Амброз. Хорошо, двести. И мы вымрем в мучениях, от вида которых обмочит штаны матерый палач. В могилах — и там мы не найдем покоя, извиваясь и трансформируясь. А мир захватит магия новая, бессмысленная. Ею станет управлять кухарка и плотник, шлюха и мясник. О да, они будут помнить нашу смерть. Наш исход, наше проклятие. Их будет трясти от этих воспоминаний, они детям и внукам сто раз закажут идти в маги…
Кто мне поверит, думает Амброз. Братья по Высокому Искусству рассмеются мне в лицо. Я и сам бы еще вчера… Гордыня. Уверенность в своих силах. В том, что мы справимся с любой напастью. Как я сказал Вазаку? Ревность. Соперничество. Зависть. Злорадство. Обида. Так устроен мир, ответил он. Я потеряю уважение коллег, превращусь в изгоя. Еще бы! Признаться в слабости. Объявить себя мнительным трусом. Где доказательства, спросят они. И будут, в сущности, правы. Сперва я должен заполучить Око Митры и янтарную диадему, Циклопа и сивиллу. Выжать их досуха, как поломойка — тряпку. Узнать все, что можно; понять остальное…
Я боюсь, думает Амброз. Я боюсь не успеть.
Луна глядит на него с неба.
— Чш-ш… не бойся, мой золотой…
Все повторяется, вздрогнула Эльза. Все повторяется, только на этот раз я умру. Стоя на пороге спальни принца, измученная дорогой и бессонницей, она еле держалась на ногах. Круг замкнулся, двери захлопнулись за спиной. Сивилле было жарко, как в пекле. Струйки пота, мерзко щекочась, текли по спине, вдоль хребта. У копчика они собирались в горячую лужицу. На висках, вцепившись когтями в обруч диадемы, сидели два дятла-невидимки. Птицы долбили без устали. От каждого удара Эльзу качало из стороны в сторону. Падай, советовали единороги на шпалерах. Ложись, скрипел шкаф-секретер в углу. Иди к нам, квакали кресла-жабы. Нет, ко мне, возражала кровать под балдахином.
К нам.
На кровати, забившись в угол, сидел король. Как есть, в камзоле, в сапогах; с кинжалом на поясе. Обеими руками он прижимал к себе сына. Ринальдо обхватил мальчика с такой силой, словно пытался закрыть собой от целой армии врагов. Лицо принца Альберта возвышалось над отцовским плечом. Синяки под глазами, взгляд затравленного зверя; черты заострились от усталости, как у покойника. Должно быть, объятия короля причиняли Альберту боль, но принц терпел. Он был жив-здоров, хотя измучен не меньше Эльзиного. Можно было ставить медяк против сокровищ Махмуда Равийского, что этой ночью принц и сон ходили разными дорогами.
— Чш-ш… я спасу тебя, родной мой…
Принц шевельнул сухими губами, желая что-то сказать, и не смог. Хирургические инструменты успели убрать из спальни, но призраки их, казалось, остались тут навсегда. Сталь, лезвия, крючки — все, чем режут и расчленяют. Эльза чувствовала, как они впиваются в ее тело, душу, мозг. Это бред, беззвучно шептала она. Это кошмар. Сейчас он развеется…
— Где эта тварь? — заорал король. — Почему ее нет?!
— Я здесь, — шепнула Эльза, ни на миг не усомнившись, что речь идет о ней. — Я здесь, ваше величество… Вы посылали за мной?
Кровать взвизгнула. Вихрем, отбросив сына на подушки, король слетел на пол — и кинулся к гостье. Кулак Ринальдо с сокрушительной силой ударил в косяк двери, рядом с головой сивиллы. Всхрапнув по-лошадиному, король облизал кровь с разбитых костяшек. От Ринальдо несло потом и безумием. Щеки в сизой щетине, губы искусаны, между зубами застряли волокна мяса — от королевской улыбки бросало в дрожь.
— Наше сокровище, — сказал король. — О, как мы счастливы…
И указал на принца:
— Объяснитесь!
— Я… я не понимаю, о чем вы… — начала было Эльза.
Пощечина швырнула ее на колени.
— Не понимаешь? — ласково спросил Ринальдо.
— Нет…
— Так взгляни и пойми!
На грани обморока, чувствуя, как из-под струпа, содранного монаршей дланью, сочится липкая жидкость, Эльза уставилась на принца. Мальчик корчился в забытьи. Оставленный отцом, он сразу заснул, и видел недоброе. Дар отказывал, видения медлили; Эльзе чудилось, что она бредет по болоту, до пояса в густой жиже…
— Охота, — прохрипела Эльза. — Лисья охота.
— Неужели?
В голосе Ринальдо сквозила убийственная ирония.
— Охота, ваше величество. Как в прошлый раз.
— Как в прошлый раз…
Он плачет, с изумлением поняла Эльза. Не утирая слез, король опустился рядом с ней; сел на ковер, скрестив ноги. «Охота, — бормотал Ринальдо. — Будь она проклята, эта охота! И ты будь проклята, сокровище… Если наш мальчик обречен на проклятие, почему ты должна жить, как ни в чем не бывало?» Качнувшись вперед, он привалился лбом к Эльзиному плечу, и сивилла, плохо соображая, что делает, обняла короля. Так мать обнимает плачущего ребенка.
— Вчера утром, — шепот Ринальдо жег сивиллу огнем. — Наш мальчик рубился с Гуннаром. Во дворе, на снегу. О, он был прекрасен! Было холодно, наш мальчик разгорячился… Я сам ел снежки в детстве. И ничего! После обеда у принца заболело горло. Начался слабый жар. Лекари заверили нас, что это пустяки. Что в скором времени жар пройдет. Принца напоили горячим молоком с медом, уложили в постель. Жар усилился, и вдруг исчез. Наш мальчик выздоровел. Горло больше не болело… Ты рада, сокровище?
— Я счастлива, государь.
— Счастлива?
От толчка Эльза опрокинулась на спину. Ринальдо возвышался над ней: гневный, страшный. Ладонь закаменела на рукояти кинжала. Впору было поверить, что выздоровление сына, в одночасье избавившегося от простуды, является для короля величайшей горестью в мире.
— Боги, вы слышите? Митра, мощный владыка! И ты не поразишь ее молнией? Эта тварь счастлива! Светлая Иштар! Ты не покараешь ее проказой? Не набьешь червями ее нутро? Она счастлива, и дерзко заявляет нам об этом…
Клинок до середины выдвинулся из ножен.
— Король хотел видеть меня?
В дверях стоял Амброз. Лицо мага оставалось невозмутимым. Казалось, принц, вздрагивающий во сне, сивилла, трясущаяся от ужаса на полу, и его величество, схватившийся за кинжал, были самым обыкновенным зрелищем для Амброза Держидерево. Не знай Эльза, что маг проделал тот же путь, что и она, что зимняя ночь была его верной, холодной спутницей — сивилла поверила бы, что гонец явился в башню чародея, когда тот сладко спал в тепле и покое.
Она не знала, что маг — натянутая тетива. Что стрела готова отправиться в полет. Твердо уверенный, что король вызнал про его намерение похитить сивиллу, что приглашение во дворец — западня, где предателя ждут пытки и казнь, Амброз был готов к бою. Не всякие силки удержат мага, одержимого страстным, могучим желанием — любой ценой заполучить вожделенную добычу. Причину своей болезни, надежду на спасение — последнюю сивиллу Янтарного грота.
— Да, наш драгоценный Амброз. Мы посылали за тобой.
Сталь вернулась в ножны.
— Я готов служить моему королю.
— Что ж, послужи, — спокойствие вернулось к Ринальдо. От этого спокойствия хотелось бежать на край света. — Верой и правдой, да. Ты слышал, что наш сын заболел?
— Да, сир. Я также слышал, что болезнь не угрожает жизни его высочества. Воспаленное горло еще никого не убивало. Мальчишки простужаются сто раз за зиму…
— Воистину, ты кладезь мудрости. Ты ел снег в детстве?
— Нет, сир.
— Ты был благоразумен? Берег горло?
— Я провел детские годы в обучении у Н’Ганги Шутника. При храме веселого бога Шамбеже. В джунглях Ла-Ангри не бывает снега, сир. Зимой там идут дожди. Я бы сказал, ливни, сир.
— Дожди, — повторил король. — Закрой дверь, я не хочу, чтобы нас слышали. У дворцовых коридоров растут уши сверху донизу. Закрой, говорю!
Амброз подчинился. Пользуясь мигом передышки, Эльза снова повернулась к принцу. В затылке ударили молоточки, боль в ободранной щеке усилилась. Странным образом это помогло сивилле сосредоточиться. Она даже услышала, как вдали, за холмами времени, трубят рога и лают собаки…
Ничего нового. Лисья охота, и все.
— Ты чуешь след магии? — спросил король.
— Нет, сир, — маг был краток.
— Подлой магии? — настаивал Ринальдо. В щель между неплотно задернутыми шторами сочилось утро, обволакивая короля слабым, жемчужно-серым сиянием. — Отвратительной? Направленной против нашего потомства? Против рода государей Тер-Тесета?!
— Нет, сир.
— Ты лжешь! О, Амброз! Если ты скрываешь правду от нас…
— Я честен перед вами, сир. Здесь нет и следа магии…
— Ложь!
— Возможно, если вы расскажете мне, что произошло…
— Мы расскажем, — выхватив кинжал, король что есть сил метнул его в стену. Пробив шпалеру, острие лязгнуло о камень. Кинжал повис рукоятью вниз, увязнув в плотной ткани. — О, мы расскажем все, как есть! Наш сын излечился от простуды. Слышишь, Амброз! Излечился! У него нет жара! Его горло больше не болит! Принц здоров, гори весь мир огнем!
— Это же прекрасно, сир?
— Да, но он собирается на охоту! На охоту, которая едва не лишила его ноги!
Забыв о маге и сивилле, Ринальдо бросился к кровати. Схватил сына в охапку, прижал к себе, бормоча: «Чш-ш… я спасу тебя…» Альберт продолжал спать. Сейчас его не вырвал бы из забытья и гром сражения. Мальчик лишь тихонько стонал, обмякнув в руках отца мокрой ветошью.
— Тихо, тихо… я с тобой…
Это не память, содрогнулась Эльза. Светлая Иштар, прости дуру! Я считала, что принц заплатил за ногу частицей памяти, и ошибалась. Не разум, но плоть! В миг опасности, когда телу угрожает очередная напасть, Альберт становится прежним, каким был перед отъездом на охоту, а значит, здоровым. Рана, горячка, простуда… Неужели принц обречен навеки остаться мальчишкой? Человек не может прожить жизнь без болезней, ран, телесных повреждений. Вывихнул стопу — вернулся в детство, собираешься на охоту. Подхватил лихорадку — вернулся в детство, собираешься на охоту. Маешься животом, переев жареной рыбы — детство, охота… Это не размен! Это бессмертие! Вечная жизнь, и трудно придумать что-нибудь хуже такой вечности.
— Что я натворила? — забывшись, вскрикнула сивилла. — Казните меня, ваше величество!
— Казнить? — переспросил Ринальдо.
Голос его пустил петуха и сорвался в хриплый бас, как у подростка, становящегося мужчиной. Опустив сына на подушки, король двинулся к сивилле. Он шел, словно по хрупкому льду, готовому проломиться в любой момент.
— Я с радостью лягу под топор палача…
— О нет, сокровище! Ты будешь жить. Ты спасешь нашего мальчика. Спасешь до конца сегодняшнего дня. А если нет… Ты будешь умолять о палаче. Рыдать кровавыми слезами, корчиться от желания умереть. Уж поверь мне, ты заплатишь с лихвой. Ты и твой янтарь…
Рука короля метнулась атакующей змеей. Схватив диадему, Ринальдо сорвал ее с головы сивиллы — и с силой безумца запустил в окно. Ударившись о шторы, диадема сползла на ковер. Кошачьим глазом моргнул янтарь. Расхохотавшись, король обернулся к Эльзе — и отступил на шаг, услышав клокочущее рычание.
На него смотрел зверь.
Амброз опоздал.
Маг ждал чего угодно, но не этого. Он был готов противостоять королю, страже, другому чародею, нанятому для Амброзова ареста. И вот — ожидания вывернулись наизнанку. Даже в кошмаре, навеянном испарениями ада, он не смог бы представить кроткую сивиллу в облике дикой кошки. Посягни Ринальдо на честь или жизнь Эльзы, и сивилла — Амброз был уверен в ее слабости! — с покорностью овцы, бредущей под нож, приняла бы любое надругательство. Таким людям проще умереть, чем сопротивляться.
Но Ринальдо посягнул на янтарь.
С пола, броском, сделавшим бы честь горному барсу, Эльза прыгнула на грудь Ринальдо. Пальцы ее вцепились в ткань камзола, ноги кольцом обхватили талию молодого короля. Казалось, сивилла сгорает от страсти. Качнувшись под ее тяжестью, едва не упав, Ринальдо отступил на шаг. Рука короля шарила у пояса, натыкаясь на колени и бедра женщины. Он искал кинжал, забыв, что минуту назад сам же и выбросил оружие. Там, где трактирный вышибала без колебаний ударил бы кулаком, сын Фернандеса Великолепного желал взяться за клинок, и это было последней ошибкой его величества. Эльза резко качнулась вперед, будто в поцелуе. Зубы ее впились в шею короля; мотая головой, сивилла вырвала кусок плоти. Яремная вена лопнула, ручьем хлынула кровь. Рыча, Эльза снова вгрызлась в глотку жертвы. Король упал на колени, запрокинулся назад, так, что хребет отозвался громким хрустом — и лег на бок, сжимая сивиллу в объятиях, как раньше сжимал сына.
Ковер под ними быстро пропитывался кровью.
— Отец!
Принц Альберт уже не спал. Что разбудило его? — рык Эльзы? Чутье на опасность? Так или иначе, потомок многих поколений воинов, он прямо с кровати бросился на сивиллу. Возможно, мальчик справился бы с женщиной, но со зверем он справиться не мог. Вслепую Эльза отмахнулась, ногти ее прочертили борозды на левой щеке принца, задев глаз. Альберт схватился за лицо — судя по всему, глаз был поврежден не на шутку. И рухнул рядом с отцом, потеряв сознание. Ринальдо содрогался в предсмертных конвульсиях — так идет на спад приступ падучей. Тело принца била мелкая дрожь — так вибрирует струна. Оставаясь на месте, Амброз видел, что глубокие царапины затягиваются, возвращая щеке ребенка первозданный облик. Маг не сомневался, что и с глазом не случится беды. Проклятие янтаря действовало, восстанавливая принца по былому образцу.
Охота, понял Амброз. Придя в чувство, бедняга не вспомнит ничего, кроме того, что собирается на лисью охоту. Простуда, выздоровление, бессонная ночь, убийство отца — все покроет мгла забвения. Зато венценосный отец принца — о, Ринальдо лишился памяти навсегда, памяти и жизни…
На четвереньках, выпутавшись из хватки мертвеца, Эльза побежала к окну. Схватила диадему, довольно урча, лизнула медовое яйцо. Лицо ее, похожее на лицо людоеда в конце трапезы, исказила гримаса. Трясущимися руками сивилла надела украшение на голову; встала, шатаясь. Взгляд ее — разумный, кипящий от паники — уперся в Ринальдо, который лежал без движения, свернувшись в позе зародыша, в принца, откатывающегося все дальше в прошлое.
— Это я? — шевельнулся окровавленный рот.
И Амброз принял решение.
— Нет.
— Врете!
Сивилла беспрестанно облизывала губы, чмокала, прислушиваясь к ощущениям. Медный привкус говорил ей о том, во что Эльза не могла, не желала поверить.
— Это принц, — Амброз указал на мальчика. — Король сорвал с вас диадему, и вы утратили разум. Забились в угол, начали скулить. Ринальдо взбесился; думаю, он убил бы вас. Я хотел вмешаться, но принц успел первым. У парня доброе сердце… Он пытался оттащить отца, кричал что Ринальдо позорит весь их род. Король в бешенстве ударил сына, и его высочество не стерпел. Сил у мальчика не слишком много, зато зубы острей, чем у крысы. Сами видите…
— Ложь, — без уверенности повторила Эльза.
— Как угодно, — маг пожал плечами. — Можете принять вину на себя. Вас казнят, тем дело и кончится. Хотите умереть героиней?
— Я хочу спасти мальчика!
— Спасти? От чего? Кто тронет своего владыку? Какой суд отважится вынести приговор королю? Если вы забыли, в их роду испокон веку принят такой переход короны. Ни один человек в Тер-Тесете не удивится, узнав, что вчерашний принц стал Альбертом V, прикончив отца. Рановато? Об этом посудачат на улицах, и перестанут. Дитя, вы слишком наивны. Что полагается говорить в подобных случаях?
— Что?
Эльза была на краю обморока. Заранее
— Король умер! — сказал маг. — Да здравствует король!
Сын Черной Вдовы впервые читал записи Красотки. Пока Инес была здорова, она охотно делилась с Циклопом плодами своих изысканий. Забиралась с ногами в любимое кресло, укрывалась пледом из верблюжьей шерсти, словно погружаясь в воды теплого моря, и начинала говорить. В памяти Циклопа всякий раз всплывал полустершийся образ матери. Как ни старался, он не мог вспомнить ее лица. Только ласковые руки, зыбкий, туманный абрис — и голос. В детстве мать по вечерам рассказывала им с сестрой сказки… То, о чем говорила Инес, тоже походило на сказку. Но если мать понимала даже маленькая Нитта, то смысл речений Красотки ускользал. Когда Инес заводила «ученые беседы» с гостями-чародеями — те глядели на хозяйку с изумлением, и не крутили пальцем у виска разве что из вежливости. Со временем, конечно, привыкали. Главное — идеальная настройка жезла. Умеет, однако! А завиральные идеи…
Пусть тешится.
Циклоп не пытался вникнуть и понять. Он слушал — и верил. Голос Красотки завораживал его, уносил в жутковатые дали — в эпоху, когда мир всецело принадлежал Ушедшим. Мы изменяем форму предметов снаружи, применяя силу, говорила Красотка. Жар горна, молот, мускулы кузнеца — и кусок железа превращается в меч. Вода или ветер вращают мельничный жернов, и зерно становится мукой. Руки пекаря делают из муки тесто; огонь печи превращает тесто в хлеб. Ушедшие действовали изнутри. Они изменяли саму суть вещей и существ, используя силы, которые мы зовем магией. Наша магия в сравнении с их искусством — огонек свечи рядом с проснувшимся вулканом…
Умаявшись за день, Циклоп засыпал на кушетке под речи Инес. Наутро Красотка притворялась обиженной. Циклоп отшучивался: молодая, а ворчишь, как старуха. Знал бы ты, сколько мне лет, смеялась Инес. Ладно, так и быть. Натаскай воды в лохань — и будешь прощен.
Иногда же на Циклопа, напротив, накатывала похоть. С плотоядной улыбкой он подкрадывался к Красотке, увлекшейся выкладками, и нес ее в спальню. Надо же, смеялась Инес, обвивая его шею руками. Тебя возбуждают Ушедшие? Ты любишь чудовищ? Я люблю тебя, шептал Циклоп. Ты — мое чудовище. Извращенец! — возмущалась Инес, выворачиваясь из-под Циклопа и оказываясь сверху. Она любила — сверху, и не только в постели.
Потом у Красотки начались изменения, и обоим стало не до постельных утех. Пока могла, Инес продолжала изыскания. Как же она жалела, что не успела посетить Янтарный грот!
Я пойду туда, сказал Циклоп Симону, заворачивая тело Инес в покрывало. «Надеешься получить ответы?» — спросил Пламенный. Не знаю, пожал плечами Циклоп. Инес убили метаморфозы. Янтарный грот тоже меняет людей. Быть может…
Что влекло его в грот? Чувство вины? Жажда знаний? Или нечто, подобное зову, о котором он давно забыл? Зов Черной Вдовы с годами угас. Став Циклопом, Краш больше не стремился вернуться в Шаннуран. Черная Вдова являлась ему в снах молчаливой тенью.
«Когда умерла Красотка, я вновь ощутил знакомый порыв. Впрочем, теперь меня влекло не в Шаннуран. Неужели Инес заняла в моей душе место Черной Вдовы?! Направила в грот, до которого не успела добраться при жизни? Нет, это плод больного воображения. Инес умерла, мы сожгли ее тело. Янтарный грот перестал существовать, так и не раскрыв своих тайн. Янтарное яйцо утеряно вместе с последней сивиллой. А я — часть наследства Инес. Имущество, ходячая вещь. Впору удавиться, облегчив дележ стервятникам-чародеям….»
Но в ушах Циклопа до сих пор звучали слова Симона:
«…либо Красотка все еще жива.»
Безумная, отчаянная надежда билась в словах мага птицей, угодившей в силки. В это невозможно было поверить. Циклоп видел, как тело Красотки обратилось в пепел: серый, легкий. Последняя метаморфоза Инес. Или все-таки не последняя?!
— Как? — хотел крикнуть Циклоп. — С чего ты взял?
Он промолчал. А Симон развел руками: «Не спрашивай!» — и, сгорбившись, вышел из комнаты. Провожая старца взглядом, Циклоп вспоминал перстень и кристалл. Перстень Газаль-руза шарахнул его синей молнией. Кристалл зазвучал в его руке, как звучал раньше в руках хозяйки.
Почему?!
«До утра я, как безумец, носился по этажам, хватая кристаллы, перстни, жезлы… Запрет был не властен надо мной! Бери, что хочешь. Словно я вдруг сделался хозяином имущества Инес. Неужели она все-таки успела написать завещание? И завещала все мне? Но почему завещание подействовало лишь сейчас, после сожжения тела?»
Циклопу чудилось: его голова пухнет, как во время лечения Симона. Набухают жилы, оплетающие Око Митры, кровь жаркой волной грохочет в висках. Череп готов лопнуть, извергнув наружу кипящее содержимое. Разгадка вертелась вьюном, не даваясь в руки. Цветные кусочки смальты отказывались сложиться в мозаику. Янтарный грот. Метаморфозы. Ушедшие. Красотка говорила:
«Они изменяли саму суть вещей и существ…»
Библиотека встретила его запахом растрескавшейся кожи и пыли древних фолиантов. И еще — мускуса. Сын Черной Вдовы вздрогнул. Этот запах встретил его двадцать лет назад, когда он забрался в окно башни, мечтая завладеть Оком Митры. Несчастный, ты получил то, чего хотел. Помнишь, ты счел содержимое библиотеки хламом. Что скажешь сейчас?
— Скажу, что я был тупым болваном, — пробормотал Циклоп. — В моем возрасте поздно умнеть. Но я попробую.
Футляры со свитками — сафьян, медь и дерево. Инкунабулы с бронзовыми скрепами, запертые хитроумными замками. Дюжина пухлых тетрадей в переплетах из телячьей кожи. Циклоп дотянулся до верхней тетради, сдул пыль. Переплет был приятным на ощупь. Он показался Циклопу теплым, живым.
Письменный стол стоял у окна. На столе — чернильный прибор из бронзы: колодезный сруб с воротом. К срубу, отдыхая, привалился старик с двумя ведрами. В колодце отсвечивали чернила, стариковские ведра были доверху наполнены песком для присыпки. За колодцем, рощицей диковинных деревьев, торчали гусиные перья. Колодезный ворот представлял собой хитроумный механизм для их очинки. Кажется, миг — и в библиотеку скользнет Красотка, без церемоний сгонит Циклопа с любимого кресла, обмакнет перо в колодец…
За спиной скрипнула половица. Циклоп дернулся, едва не уронил тетрадь. Никого. Половицы рассохлись, вот и скрипят, жалуясь на жизнь.
Вздохнув, он раскрыл тетрадь.
Белые языки поземки за окном облизывали могильный холм. Зима заметала следы, но небо скупилось, швыряя вниз жалкие подачки — горсти снежной крупы. На темной земле оставались причудливые разводы: письмена Ушедших, способные свести человека с ума.
«Я знаю, что убило Красотку, — размышлял Циклоп. — Однако новое знание не приближает меня к цели. Изменчивость природы Ушедших; древний артефакт, передавший Инес часть их свойств… Все это не объясняет, почему наследство Инес послушно мне. Быть может, ответ скрыт во мне самом? В Оке Митры, вросшем в мою плоть? Как заставить говорить проклятый камень? Я готов расколоть себе череп, если это даст ответ…»
Он не знал, как сумел излечить Симона в первый раз. Когда старец, едва живой, волоча каменеющую руку, заявился в башню Красотки — маг не узнал повзрослевшего мальчишку. Зато Краш-Циклоп на всю жизнь запомнил мага, вставшего между ним и демоном. Увидев Симона вновь, он страстно захотел помочь умирающему чародею. Тогда Око Митры ожило впервые.
«Я действовал по наитию. На опаляющем желании, на вере, не имеющей объяснений…»
Что еще? Перстни и жезлы, принесенные для настройки. Он очень хотел этому научиться — и ощутил вибрации, уловил диссонансы и сбои. А ведь у него никогда не было музыкального слуха! Еще — Янтарный грот. Медовые волны, разум мутится; из глубин естества исторгается вопль:
«Хватит! Прекрати!»
Желание? Снова — отчаянное желание. Крик души. Спасти Симона. Выучиться искусству Инес. Остановить напор требовательного янтаря… Чувство на грани исступления — и Око Митры откликается на зов?
Циклоп уставился в окно, собираясь с мыслями.
«Чего я хочу? Вернуть Инес к жизни? Сделать так, чтобы проклятые маги оставили меня в покое? Ты, сукин сын — давай, захоти чего-нибудь! Так, чтобы разум не вступал в борьбу с чувствами. Не в силах? Шторм души разбивается о рассудочное осознание невозможности? И ты еще мечтал повелевать Оком Митры?! Ты, не способный совладать даже с самим собой?»
Свет за окном изменился. Крупа перестала сыпать, поземка улеглась. Исчезли белые разводы, исчертившие могильный холм. Влажная земля парила, оттаивая. Откуда взялась оттепель? Кажется, на какое-то время Циклоп выпал из реальности. Рассудок помутился от перенапряжения, или он позорно заснул. Все ли по-прежнему в библиотеке? Стол, колодец-чернильница, рощица гусиных перьев. С минуту Циклоп тупо смотрел на собственную руку, пальцы которой сжимали очиненное перо. На указательном темнело фиолетовое пятно.
Чернила. Свежие.
С пальцами было что-то не так. Но взгляд Циклопа, словно магнит — железо, уже притянула к себе тетрадь. Он точно помнил, чем заканчивались записи Инес: «Я не знаю, сколько мне осталось…» Дальше шли чистые листы. Теперь же, после отступа, на пергамент легли еще три абзаца. Знакомый почерк — наклон вправо, стремительные росчерки «поперечин», небрежные завитушки… Циклоп пригляделся. Да, почерк тот же, но более размашистый, чем на предыдущих страницах; обводы букв слегка дрожат.
Казалось, Инес взялась за перо после долгой болезни.
Буквы расплывались перед глазами. Плачешь? — спросил себя Циклоп. Когда ты плакал в последний раз? Глупец, ты хватаешься за соломинку. Ты сам написал эти строки, имитируя почерк Красотки. Если тебе расколют голову, перед смертью ты должен поблагодарить избавителя…
Он смотрел на свои пальцы, и глупо улыбался. Тонкие холеные пальцы. Гладкие, длинные ногти, чуть заостренные на концах. Знакомые; чужие. Женские. На указательном — пятно от чернил. Инес всегда была аккуратна, она бы ни за что не запачкалась. Ты — не Инес…
— Господин Циклоп!
Он обернулся, пряча руки за спину. В дверях мялся изменник Натан. Глаза у парня были — по медяку каждый. И без разницы, что левый — незрячий.
— Господин Циклоп! Там… Там такое!
Башню окружал плотный кокон тумана. Или, скорее, пара — как в бане. Пар клубился, бурлил, в нем рождались течения и вихри, складываясь в зыбкие фигуры. Призраки колебались водорослями на дне, меняли форму, расточались, сгущались вновь, уже в другом обличье. Словно Ушедшие, считавшие постоянство облика болезнью, решили вернуться — и не нашли ничего лучшего, кроме как собраться вокруг башни Красотки.
— Что за Беловы шуточки?
Циклоп шагнул за порог. Под ногой чавкнула грязь, намереваясь плотно закусить сыном Черной Вдовы, или хотя бы его башмаком. Грязь? Откуда? Ведь — зима, снег…
— Сто раз говорил тебе, — сообщил один из призраков, — не произноси имен и прозвищ всуе. А тебе, дураку, хоть бы хны!
Шагнув ближе, призрак налился плотью — щеголь, одетый не по погоде. Длиннополый кафтан лилового атласа; пуговицы из аметиста, оправленного в серебро. Сафьяновые сапоги с носами-клювами; по всей длине пояса — вставки из гранатов. Головной обруч — электрон с опалом в шипастой розетке. И целая радуга перстней: по два-три на каждом пальце. Рубины и изумруды, сапфиры и бриллианты, простенькие на вид камеи и геммы со странными рисунками…
Лицом гость ничуть не напоминал заплутавшего в тумане вельможу. Южный загар, смоляные волосы стянуты на затылке в роскошный хвост; жесткий уступ подбородка, щель рта, утесы высоких скул, орлиный нос — и взгляд хищной птицы из-под кустистых бровей.
— Здравствуйте, мастер Газаль, — поклонился Циклоп.
— И тебе доброго здравия…
Воздух, по-летнему теплый, был до предела насыщен влагой. Циклоп взмок, на лбу выступила испарина. Тут не в кафтане, подумал он — голышом впору разгуливать!
— Н'Ганга не любит холода. Да и я, признаться тоже, — Злой Газаль скривил в усмешке узкие губы. — Держись поближе к башне, приятель, если тебе дорога жизнь.
«Почему?» — хотел спросить Циклоп, но Газаль-руз уже растворился в облаках пара.
— Дни Наследования, — сказали за спиной.
Симон Остихарос выглядел дряхлым, как никогда. Маг горбился, опираясь на посох, словно прожитые годы давили на него, пригибая к земле.
— Мы возведем вокруг башни Инес барьер крови. Выйти ты сможешь. Но если захочешь вернуться — умрешь скверной смертью. Вас это тоже касается, — обернулся старец к Натану и Вульму, стоявшим поодаль.
— А зачем… — начал было любопытный изменник.
Отмахнувшись, Симон убрел в туман.
— А если в город надо? — забеспокоился Натан.
— Перебьешься, — отрезал Вульм.
— Нет, а если? Еды купить?
— Жрать меньше надо. Хорош глазеть, пора ужин готовить, — Вульм ухватил Натана под локоть. — Я что, один корячиться должен?
— Ужин? — вяло удивился Циклоп.
Вульм пожал плечами:
— Вечер. Люди вечером ужинают. Или ты голодать решил?
— Почему — голодать?
— На обед мы тебя не дозвались.
Желудок словно только и ждал — свернулся в трубочку. «Сколько же я просидел над тетрадью? — вздрогнул Циклоп. — Великий Митра, так и рехнуться недолго…» Он взглянул в небо, но ничего не разобрал: мешал пар, клубящийся вокруг башни.
— Так тебя звать? — настаивал Вульм.
— Звать, — буркнул Циклоп, и уселся на порог.
В сумерках туман поредел, открывая взгляду окрестности. Пушистая шуба снега полностью стаяла на полтораста шагов вокруг. Обнажилась земля — темная, влажная; да и та подсыхала на глазах. Башня Инес оказалась не в центре этого круга, а ближе к краю. На всей остальной территории, словно по волшебству — нет, именно по волшебству! — бутонами исполинских цветов встали шатры. Маги, пожелавшие участвовать в Днях Наследования, обменивались приветствиями; заводили осторожные разговоры. Слов было не разобрать, но по лицам и скупым жестам делалось ясно: гости прощупывают друг друга. Каждый желал узнать новости, но опасался сболтнуть лишнего. Беседы велись обиняками, чародеи ходили вокруг да около, примериваясь друг к другу, как борцы перед поединком.
Прибывшие были знакомы Циклопу. Кроме Газаль-руза, он сразу узнал Осмунда Двойного — обладателя огненно-рыжей копны волос и белой, словно заиндевевшей на морозе бороды. Это Осмундов перстень пал жертвой Симонова излечения. Ну и бес с ним, с перстнем. И с Осмундом. Выберет себе что-нибудь из наследства, взамен. Взгляд скользил по людям и шатрам, все подмечая, и не задерживаясь ни на ком.
Мимо проскакал вертлявый живчик Тобиас Иноходец. Сегодня он принарядился: кургузый кафтанишко, шальвары цвета спелой малины. Левую ногу Иноходцу от колена до ступни заменял протез — лаковый, черный, с инкрустацией. Штанина грубым комом нависала над протезом. Ковылял Тобиас резво, вприпрыжку, а над шутками в свой адрес смеялся громче всех.
Дальше, присев на раскладной стул с набивным сиденьем, Симон беседовал с Н'Гангой, главой жрецов веселого бога Шамбеже. Судя по облику Н'Ганги, бог веселился со вкусом, не различая пароксизмы хохота и содрогания ужаса. Напротив Остихароса, на гладкой подставке из тикового дерева, покоилась черная голова. Одна голова, без туловища. Она оживленно гримасничала, и отсветы костра играли глянцевыми бликами на лбу и щеках темнокожего колдуна, словно те были смазаны маслом. Вывороченные, иссиня-фиолетовые губы жреца оставались сомкнутыми, несмотря на обезьянью мимику. Тем не менее, Симон время от времени что-то отвечал Н'Ганге.
Меж шатрами, словно тени, сновали молчаливые слуги, прибывшие вместе с магами. Таскали лари, тюки и узлы, подбрасывали дров, ворошили угли, помешивали варево в котлах, булькающих над огнем. Зелье, подумал Циклоп. Или кулеш? Скорее, кулеш — зелье слугам бы не доверили.
Ночь подкрадывалась к башне; бродила на мягких лапах, примериваясь, как бы ловчее накрыть людей своим плащом. И отшатывалась, шипя по-кошачьи. Темнее внутри колдовского круга не становилось. Виной тому были не костры — что для ночи какой-то костер?! По мере того, как небо темнело, раскрывая бархатные глубины, усыпанные искрами звезд — над башней Красотки разгоралось переливчатое жемчужное сияние, вынуждая звезды бессильно меркнуть. Говорят, такое сияние полыхает на далеком севере. Но в Тер-Тесете отродясь не видывали подобного.
К тьме господа маги относились еще хуже, чем к холоду.
За пределами круга раздался зловещий треск. Так в лютый мороз трещат деревья в лесу. Все смолкли, вслушиваясь. Звук повторился. Теперь к нему добавился тяжкий стон. Казалось, стонет сама земля, в муках рождая урода-великана. Снег в двадцати шагах от границы озарился зеленоватым, мертвенным светом. Свечение пульсировало, как в лихорадке. У Циклопа заныли зубы. Снег вспучился белесым нарывом; треснуло, сочась гноем, нутро земли. Из адского провала поднялась фигура, закутанная в серую мантию — ни дать ни взять, оплывшая свеча.
— Митра-заступник! — ахнули за спиной Циклопа.
Похоже, Натан сбежал от Вульма, и сейчас жалел об этом.
— Это не он, — бросил, не оборачиваясь, Циклоп. — Это Талел, жрец Сета. Заходил к нам, помню…
— О, Талел! — прошелестел над лагерем голос Вазака.
В разломе горбом выгнулось тело исполинской твари, потекло кольчатыми сегментами. Талел похлопал чудище по лоснящейся спине, как верную лошадь, и тварь с отчетливым скрежетом ушла под землю. А жрец Сета зашагал к башне. В снег грузный некромант не проваливался, и следов за собой не оставлял.
— Земля тебе пухом, Талел! — приветствовал его Тобиас Иноходец. — Как подземные пути?
— Извилисты, но быстры. И тебе легкой иноходи, Тобиас.
— Да будет ловок твой язык!
— Да не отсохнет твоя нога!
Какая из ног имелась в виду, жрец не уточнил. Талел вошел в очищенный от снега круг, и рядом тут же оказался Вазак; что-то горячо зашептал учителю на ухо. Талел слушал, благосклонно кивая. Затем, жестом остановив Вазака, отправился приветствовать чародеев.
— Ну что? — громко спросил кто-то. — Достаточно ли нас собралось?
— Достаточно, — согласились вразнобой.
— Ставим барьер?
Хаотическое бурление замерло. Восемь магов двинулись к границе, безошибочно разделив пространство на равные сектора. Циклоп ощутил легкий укол любопытства: что сейчас произойдет? И как станет перемещаться Н'Ганга? Черная голова колдуна начала пухнуть, превращаясь в темное облако. До слуха Циклопа донеслось нарастающее гудение. Пчелы! Черные пчелы джунглей Ла-Ангри, что любят гнездиться в черепах убитых ими тварей. Циклоп напрягся, готовый в любой миг юркнуть внутрь башни и захлопнуть дверь.
— Бежим! — выдохнул Натан.
Опасения оказались напрасны. Превратясь в гудящий рой, Н'Ганга двинулся к границе круга. Достигнув черты, за которой начинался слой ноздреватого снега, рой завис в воздухе. В нем проступили очертания знакомой головы, но колдун раздумал возвращать себе изначальный облик до конца. Голова была раза в два больше человеческой; внутри нее все время происходило какое-то движение.
— Кан'целлосангвум ашг'орх мадум! — взлетело к небесам.
— Кан'целлосангвум! — подхватили маги.
Их руки плели странные узоры. Из головы Н'Ганги вытянулись извивающиеся отростки, совершая те же движения. Губы магов шевелились, повторяя заклинание. Воздух дрожал и искрил, окружив лагерь зыбкой стеной.
— Мадум!
Капли темной крови, вспыхнув, упали на землю. Воздух, быстро уплотняясь, обрел рельеф и фактуру. Не прошло и минуты, как пристанище чародеев окружил колеблющийся занавес, состоящий из бесчисленных дощечек, скрепленных между собой. Казалось, занавес свисает с самого неба — оттуда, где перламутровыми волнами текло сияние.
Как по команде, маги опустили руки и побрели к шатрам. Пчелиный рой схлопнулся, провалившись внутрь себя; на подставке из тика вновь возникла голова Н'Ганги. Жрец Шамбеже ухмылялся, демонстрируя белоснежные зубы. Симон вернулся на складной стул, и пигмей-слуга вручил старцу миску дымящейся похлебки.
— А я это… — опомнился Натан.
— Наложил в штаны? — спросил Циклоп.
— Хотелось, — признался изменник.
И шагнул ближе:
— Меня господин Вульм прислал. Мы ужин сготовили…
— Где шляется наш брат Амброз?
В голосе Газаль-руза звучало раздражение. Щеголеватый обладатель коллекции перстней сидел на атласной подушке по-ригийски, подобрав ноги под себя. Сидел, не шелохнувшись, с гордо выпрямленной спиной. Лишь губы брезгливо выплюнули порцию слов, и вновь сомкнулись. Напротив Злого Газаля, являя ему полную противоположность, ерзал и вертел головой Вазак. Он впервые участвовал в конклаве магов, и заметно робел: среди собравшихся он был младшим и, пожалуй, слабейшим. Но любопытство оказалось сильнее робости. Вазак жадно впитывал в себя новые впечатления, стараясь ничего не упустить.
Он и ответил Газалю.
— Амброз — королевский маг. Видимо, его задержали дела при дворе.
— И когда же он освободится?
Осмунд Двойной в упор глядел на Вазака, двумя пальцами оглаживая иней бороды. Рыжая шевелюра Двойного костром полыхала в свете лампад. Ученик Талела мысленно проклял свой длинный язык. Сколько раз учитель твердил: «Не отвечай за других. Даже за себя отвечай, если знаешь наверняка — в какую мишень вонзится твой ответ!» Тысячу раз прав ты, мудрый Талел! Вазак — скверный ученик. Сунулся, не подумав, и теперь выглядит дурак дураком перед старшими.
— Откуда мне знать? — пожал плечами Вазак. — Амброз мне не докладывает.
Тобиас Иноходец ухмыльнулся. И Н'Ганга ухмыльнулся. И еще кое-кто. Непонятно было только: потешаются они над Вазаком, или соизволили оценить его немудрящую шутку?
— Начнем без Амброза?
Тобиас всегда был нетерпелив.
— Амброз объявил Дни Наследования. Известил нас. Он второй из наследников Инес после Симона. Мы оскорбим нашего достойного брата, начав без него, — проскрипел из самого темного угла Максимилиан Древний. Его глаза плохо переносили свет, и Максимилиан окружал себя тенями, сквозь которые можно было различить лишь смутные контуры мага, оплывшего в кресле. Максимилиан был старше даже угрюмо молчавшего Симона Остихароса, и прозвище свое носил едва ли не с начала времен. Никто из собравшихся не помнил его зрелым, или даже пожилым. Тобиас как-то сострил, что Древний — последний из Ушедших.
Недошедший, смеялся одноногий.
Шутки — шутками, но на память Максимилиан не жаловался, ум имел острый, и, что важно, ему без труда удавалось пережить более молодых чародеев одного за другим. Возразить Древнему никто не осмелился. Лишь Злой Газаль проворчал себе под нос:
— Надеюсь, Амброз также проявит к нам уважение. Я не собираюсь торчать здесь…
— Всех нас ждут важные дела, — на слух Максимилиан тоже не жаловался. — Но у каждого случаются обстоятельства, которые сильнее нас. Будем же снисходительны к нашему брату Амброзу. Предлагаю обождать… — Древний задумался, прикидывая. — Скажем, до завтрашнего полудня.
— Хватило бы и до утра, — буркнул Газаль-руз.
— А чтобы не терять время зря, — тоном няньки, уговаривающей шалуна оставить спящего кота в покое, продолжил Древний, — утром мы приступим к донаследному возврату. По традиции, всякий, чья собственность находится в башне, имеет право беспрепятственно забрать свое имущество. Инес ди Сальваре была настройщицей. Думаю, в ее башне найдется немало предметов, принадлежащих моим братьям.
— Да уж, найдется!
— В таком случае, очистим свои мысли. Отдадим долг памяти усопшей — и разойдемся до утра.
В шатре воцарилась тишина. Казалось, маги перестали дышать. Замерли, вытянувшись в скорбном карауле, язычки пламени в светильниках. Застыли тени на плотной ткани. Под сводами раздался удар колокола: торжественный и печальный. Когда же угас последний отзвук, маги зашевелились, поднимаясь со своих мест, разминая затекшие ноги — и устремились к выходу. Избегая толчеи, Максимилиан Древний вышел прямо сквозь стену шатра, словно той не существовало вовсе. Кресло, в котором он восседал, растаяло за его спиной. Снаружи шатер, где заседал конклав, выглядел скромно — вряд ли он мог бы вместить больше трех-четырех человек. Но большинство магов давно не считали себя людьми, и размеры пристанища не имели для них значения.
Чародеи разошлись, и перламутр в небе угас.
— Не вмешивайтесь.
Сидя на стуле с высокой спинкой, Симон хмуро щурился на бледное спросонья утреннее солнце. Стул из башни старцу притащил расторопный Натан. Именно его старый маг сейчас и одернул — хотя обращался, вроде бы, ко всем.
— А чего они? Как к себе домой?!
— Таков порядок, — видя, что парень не угомонится, Симон снизошел до объяснений. — У Инес хранились чужие амулеты. Хозяева имеют право их забрать. Не вздумай мешать им.
— Ага, не мешай! — за прошедшие дни Натан освоился в обществе старших, обнаглел и не собирался отступать. — Свое — ладно, пусть берут. А вдруг сопрут чего?!
— Наследство Инес в силах само за себя постоять.
— Это волшебное! А обычное? Цацки, золото; деньги, опять же! Вазы, мебель… Тут глаз да глаз!
— Ты считаешь, здесь собрались воры?
— Ну… — под суровым взглядом Пламенного изменник поник, и вдруг воспрял. Шумно выдохнул, расправил широченные плечи и с храбростью, рожденной отчаянием, уставился на мага. — Воры, не воры! Мало ли? Лучше б приглядеть…
Рядом с Натаном скалился Вульм, одобряя. Он разделял сомнения парня в кристальной честности гостей.
— Нет, господин Симон, вы не подумайте! Я не про вас! — спохватился изменник. — Видели? Этот колченогий в башню поперся…
— Тобиас Иноходец?
Словно в ответ на имя, произнесенное вслух, в окне третьего этажа полыхнула голубая вспышка. Следом донесся приглушенный расстоянием крик боли.
— Я ж говорил! — просиял Натан.
И собрался в башню — бить морду уличенному прохиндею. Вульм с Циклопом едва успели удержать дурака.
— Стой, балбес!
— Его уже шарахнуло!
— Хочешь, чтоб он тебя в жабу превратил?!
— Это мы еще посмотрим, — упорствовал парень, — кто первый! Он меня в жабу, или я его оглоблей!
Оглоблю, валявшуюся у границы барьера, Натан приметил заранее. Откуда она здесь взялась, оставалось загадкой. Магия, не иначе! Вокруг хмыкали в кулак чародеи, наблюдая за развитием событий. Кто-то не выдержал — расхохотался в голос.
— Опять нарвался!
— Говорил я ему…
— Небось, и ногу так потерял…
— Присмотреться решил. Заранее. Как торги начнутся — что прикупить…
Натана угомонили и оттащили прочь — во избежание. Вскоре на лестнице послышался стук деревяшки, и в дверях объявился Иноходец. Он морщился и тряс обожженной рукой.
— Хиханьки им! — заорал Тобиас на братьев по Высокому Искусству. — Хаханьки им! Оступился я! Схватился, чтоб не упасть — а оно из наследства, чтоб ему…
— Ну-ка, глянь, Циклоп.
Газаль-руз, посетивший башню первым, отвел Циклопа в сторонку. Разжал ладонь, сунул под нос. На ладони лежали два массивных перстня. Один — змея свилась в три кольца, держа в пасти нешлифованный гранат. Другой — массивная оправа из серебра, безвкусная и угловатая, с камеей из темно-розового турмалина.
— Мое, — пояснил Злой Газаль. — В настройку отдавал.
— Знаю, — кивнул Циклоп.
— Теперь, вот, не пойму — вроде, оба настроены. Есть у меня сомнение. Посмотри, а? Я ж за работу вперед заплатил…
— Помню.
Циклоп взял перстни, поглядел турмалин на просвет. Темно-розовый цвет, как и положено, сменился желтым. Муть растворилась, камень засиял, заискрился, напоенный изнутри жидким золотом. Звучал турмалин мощно, ровно, без дребезга и диссонирующих обертонов.
— Все в порядке, — он вернул серебряный перстень Газаль-рузу.
— А второй?
На змею с гранатом Циклоп смотрел дольше. Змея? — нет, последний день жизни Красотки…
Он не справился. В дверь постучал Симон, и вскоре Инес не стало. Если бы он тогда не корчил из себя героя, если бы пустил Симона наверх, в спальню…
Гранат был темным. Змеиное тело опасно вибрировало, грозя пойти трещинами и рассыпаться в прах. Как рассыпалось в прах мертвое тело Красотки, сгорев в яростном пламени Симона Остихароса. Четверть тона фальши — ерунда, пустяк. Но диссонансы накапливались, усиливались. Когда они достигнут критического предела, перстень не просто откажет в помощи — его владельцу может оторвать руку. Замысли Циклоп недоброе против Злого Газаля… Газаль заплатил вперед, напомнил себе сын Черной Вдовы. Если ты, щенок, опозоришь хозяйку, Инес встанет из могилы, чтобы намылить тебе шею. Ах, будь это правдой — я бы сто раз подряд опозорился с радостью…
— Сейчас…
Газаль весь превратился во внимание. Втайне чародей мечтал увидеть, как Красотка — да хоть Циклоп! — настраивает перстни. Сейчас на его глазах будет твориться чудо — то, чего не умеет он, Газаль-руз, сильный маг, проходивший в учениках у Максимилиана Древнего два десятка лет. Циклоп тем временем, напрочь забыв о зрителях, без особого успеха пытался надеть перстень на средний палец левой руки. Перстень был мал, любой на месте сына Черной Вдовы давно прекратил бы бесплодные попытки. Но Циклоп не сдавался. В какой-то миг — Злой Газаль ахнул от изумления! — перстень скользнул вдоль пальца, легко пройдя до основной фаланги. Даже там он сидел свободно, грозя свалиться. Перстень не стал шире — в этом маг готов был поклясться. Зато пальцы Циклопа… Изящные, женственные, с гладкими, чуть заостренными ногтями — став тоньше, они нисколько не походили на прежние, какими обладал Циклоп еще минуту назад!
Тут бы и слепой не спутал…
Уставясь в одну точку — она располагалась на вершине башни — Циклоп принялся бормотать. Газаль-руз не смог разобрать слов, как ни старался. Голос Циклопа изменился, сделавшись выше и мелодичнее. «Да ведь он поет!» — сообразил чародей. Мелодия казалась знакомой. Газаль не был знатоком музыки, и все же вспомнил: сходным образом звучал один из кристаллов Красотки. Когда Газаль оставался в башне на ночлег, Инес любила вести позднюю беседу под журчание струн. Ну да, лютня и клавикорды. Новый голос Циклопа выводил ту же мелодию. К музыке Циклоп был отменно равнодушен — но, возможно, это не просто музыка? Что, если она помогала Инес настраивать амулеты?
Газаль-руз шумно втянул ноздрями воздух, словно зверь, учуявший свежий след. Едва ощутимые изменения в окружающей ауре. Тончайшие вибрации, источник которых — вокальные штудии Циклопа. Пальцы настройщика. И перстень! Внутри граната играли бордовые сполохи. Камень то светлел, то наливался глухой чернотой. Циклоп крутил перстень на пальце, оборот за оборотом, и камень менялся. Увлечен метаморфозами, Газаль с опозданием сообразил: Красотка тоже имела привычку вертеть перстень вокруг пальца. Легкими, небрежными движениями, не отдавая себе отчета. Так иные накручивают на палец локон волос, оглаживают щеку или теребят пуговицу.
— Готово, — сообщил Циклоп своим обычным голосом.
Он протянул перстень Газаль-рузу. Камень в пасти змеи едва заметно мерцал. Маг прикипел взглядом к пальцам Циклопа. Пальцы были мужские, грубые. Толще, чем у Газаля. В мозолях и заусенцах. Нет, в помрачение рассудка Злой Газаль не верил.
Он видел то, что видел.
Взяв перстень, маг ощутил исходящую от него силу. Ровную, уверенную. Испытующе взглянул на Циклопа — и спиной почувствовал, что они здесь не одни. Газаль обернулся: в трех шагах от них стоял Симон Пламенный. По лицу старца Злой Газаль понял, как выглядит сам, и поспешил взять себя в руки.
— Благодарю, — кивнул он Циклопу. — Отличная работа, приятель.
— Вы мне льстите, мастер Газаль.
— Ничуть. Инес, будь она жива, не сделала бы лучше.
— Будь она жива… — хрипло повторил Циклоп.
И, словно кто-то тащил его за шиворот, походкой глиняного голема двинулся мимо магов и слуг, шатров и костров — к барьеру крови.
Он забыл, как это бывает. Много лет он не слышал зова. Сны — не в счет. Да и те были редки и мимолетны. Он уверился: Черная Вдова отпустила сына. Еще чуть-чуть, и прекратятся даже редкие грезы.
Он плохо помнил, что и как делал. Настраивал перстень? Работая с амулетами, он действовал по наитию, уходя в подобие транса, но никогда раньше не проваливался так глубоко, теряя связь с реальностью. Сегодня темный водоворот взбесился — завертел, увлек в пучину. Там, на дне, звучала музыка — лютня и клавикорды. Инструментам вторило пение Красотки. Призрачный лик колыхался, оплетен водорослями; ободряя, Инес улыбалась ему, и диссонансы исчезали, мелодия выравнивалась, лилась ровно и мощно. Я тебя больше не отпущу, кричал Циклоп. Слышишь?
Выброшен на поверхность, он испытал приступ тоски — острый и короткий, как укол жугалом в сердце.
Именно в этот миг до него добралась Черная Вдова. О, как долго хозяйка Шаннурана ждала своего часа! Знакомый, сладостный озноб сотряс тело Циклопа, как тряс в прошлом мальчишку по имени Краш, идущего по следу Ока Митры. Он ясно увидел путеводную нить: от башни Красотки к подгорным лабиринтам. Черная Вдова звала своего сына. Что держит тебя здесь? — спрашивала она. Не тешься напрасными иллюзиями. Инес умерла, прах ее — горсть пепла. Ты, мальчик мой, тоже не человек. Сперва — чудовище, теперь — наследство, вещь, за которую спорят могущественные маги. Они хотят завладеть Оком Митры? У Ока есть законная хозяйка, а у тебя — ласковая мать. Кто осмелится последовать за тобой в мой мрак? Возвращайся, блудный сын! Я прощу и приму тебя, мои сосцы полны млечного сока…
Циклоп улыбался в ответ. Аспидный зрачок Вдовы распахивался перед ним, в глубинах тьмы клубилась бриллиантовая пыль звезд, обещая ответы на все вопросы; вечность и покой, покой и вечность…
В какой-то миг зрачок затуманился. Глаз Черной Вдовы моргнул, отодвинулся — и сквозь точеные обводы Вдовьей морды проступило лицо Инес. Вдова и Красотка перетекали друг в друга, наслаивались, сливаясь и вновь разделяясь. Обе были прекрасны — каждая по-своему. Два образа спорили меж собой. Рассудок Циклопа наливался расплавленным свинцом, безумие было мечтой и надеждой…
Он застонал сквозь зубы и остановился. Боль отпускала с неохотой. До занавеса из дощечек, свисавшего с неба, оставалось пять шагов. А перед сыном Черной Вдовы — вещью! чудовищем! — загораживая дорогу, суровым утесом воздвигся Симон Остихарос.
— Ты сказал, что выйти можно, — прохрипел Циклоп. — Барьер пропустит.
Перед глазами качалась багровая пелена.
— Наружу — пропустит. Но тебе лучше не пробовать.
— Почему?
— Око Митры. Наследство.
— Но я же брал в руки… Кристаллы, амулеты!
— Одно дело — взять. Другое — вынести за барьер. Это может быть расценено барьером, как попытка кражи. Голова болит? У тебя такое лицо…
— Это не лицо. Это карта. Чтобы я не заблудился дорогой…
— Смешно, — кивнул старец, мрачней ночи. — Пошли обратно.
Циклоп повернулся, чтобы идти, но ощутил внезапную слабость и противную дрожь в коленях.
— Я тут отдохну. Ноги не держат.
На лице Симона явственно отразилось сомнение.
— Уймись, — с нарочитой грубостью бросил Циклоп. — Я еще поживу. К чему портить дорогую вещь? Говорю же: отдохну и приду.
Он с трудом отошел от барьера. Опустился — считай, упал — на успевшую подсохнуть землю. Симон пожевал губами, собираясь что-то сказать, не сказал и убрался прочь. Сын Черной Вдовы был уверен: маг наблюдает за ним, и в случае чего — остановит. Или Натана пошлет, чтоб удержал. Изменник тройку коней удержит, не вспотеет. Дрожь в коленях усилилась, и Циклоп решил не обращать на нее внимания. Сижу, видом любуюсь, по сторонам глазею. Давно подмечено: чем реже поглядываешь на котелок, висящий над огнем, тем быстрее он закипает…
Сквозь узкие щели меж дощечками виднелись заснеженные поля, предместья Тер-Тесета, горы, начинавшиеся в трех лигах. Дощечки колебались под ветром, постукивали друг о друга. Деревянные, простецкие — хочешь, рукой потрогай. Сельский плетень, и тот понадежней будет. Краем глаза Циклоп уловил некое движение на равнине. Когда он всмотрелся, занавес послушно истаял, обратившись в дымку, и стала видна стая бродячих собак, пробирающихся к башне. Кудлатые, грязные, они крались, припадая к корке наста. Время от времени наст ломался под самыми тяжелыми из псов, и бедолаги спешили выбраться из снега, с раздражением отряхиваясь.
Рядом, на зависть волкодавам, бодро семенила лохматая мелюзга.
На кострах, которые с утра развели слуги, булькали, благоухая похлебкой, закопченные котлы. Ароматы горячей еды и привлекли стаю: запахи барьер пропускал беспрепятственно. Собаки то и дело настораживались, замирали, нюхали воздух, склоняя лобастые головы — и, пересилив страх, двигались дальше. Наконец стая остановилась шагах в десяти от барьера. До слуха Циклопа долетел жалобный скулеж: страх и голод уравновесили друг друга, не позволяя псам ни отступить, ни двинуться дальше.
Собаки сетовали на вселенскую несправедливость.
Время шло, и вожак решился. Здоровенный кобель — рыже-черный, с рваным ухом, весь в колтунах, с большим лишаем под левым глазом — отбросив страх, с места рванул вперед. По грудь провалился в снег, выбрался, вновь провалился. Позади ждала притихшая стая. Впереди, забыв о дрожи в коленях, о Вдове и Красотке, ждал Циклоп. Что сейчас произойдет? Он жаждал это увидеть, как толпа перед эшафотом жаждет увидеть взмах топора, фонтан крови и голову, катящуюся по помосту.
Качнулся дощатый занавес. В щели меж деревяшками возник, жадно принюхиваясь, собачий нос. Отчаянный, истошный визг взлетел к небесам — и оборвался. Черно-рыжее тело распластало по барьеру, словно шкуру, распяленную для просушки. Дощечки раздались в стороны, освобождая место, и между ними начали возникать новые деревяшки. Черные; рыжие… Минута, и все было кончено. В занавесе прибавилось дюжины две дощечек. А стая с диким воем неслась прочь, вспарывая снежную целину, увязая, проваливаясь, но ни на миг не останавливаясь. Казалось, за псами гонятся все демоны ада.
Циклоп поднялся на ноги.
Колени перестали дрожать, и он побрел к башне.
— Уж солнце взошло над горами, уж высохла в поле роса…
Газаль-руз фальшивил. Детская песенка в его исполнении походила на разбойничью. Повторяя одну и ту же строку, Злой Газаль строгал ножиком упрямую деревяшку. Каменный дуб сопротивлялся стали, но маг был упрямее. Колышек, выходивший из-под серповидного лезвия, уже мог упокоить самого бойкого упыря. Но чародей и не думал останавливаться на достигнутом. Сейчас он покрывал колышек рунным узором. Человек, сведущий в магии, с первого взгляда определил бы, что Злой Газаль намерен делать дальше. Вырезав семь витков рунной оплетки, он за неделю до полнолуния вымочит колышек в настое чистотела, высушит в тени, в полдень вынося на солнце, а в полночь — под свет луны; вычернит руны экстрактом чернильных орешков, собранных в Духов День. После чего даже легкая царапина отправит в небытие хоть поднятую, хоть
— Уж солнце взошло над горами…
Проходивший мимо Талел Черный был более чем сведущ в магии. Злой Газаль почувствовал его внимание, но не подал виду.
— Ты мог бы заняться этим в своей башне, — бросил Талел.
— Мог бы, — согласился Газаль. — Но моя башня далеко.
— Ты, как я вижу, трудолюбив.
— Не люблю зря терять время.
— А если я скажу, что ты ведешь себя вызывающе? Идут Дни Наследования, и это территория собрания конклава. А брат Газаль демонстративно готовит убийственные
— А если бы я точил кинжал? Шлифовал рубин для огненного жезла? Ты стал излишне мнителен, брат Талел. Стареешь?
— В твоих действиях я вижу дурной намек, брат Газаль!
— Еще и зрение слабеет… Видишь то, чего нет?
Дав понять некроманту, что разговор окончен, Газаль возвысил голос:
— Уж солнце к полудню стремится, уж пот заливает глаза…
Тот, кому следовало, прекрасно его услышал.
— Увы, брат Газаль прав, — на сей раз Максимилиан явил себя миру обычным способом, откинув входной полог. — Полдень, конечно же. Боюсь, нам придется начинать без нашего брата Амброза.
Для второго заседания шатер магам не понадобился. Чародеи расположились на открытом воздухе, сотворив каждый себе — кресло, табурет, шелковую подушку. «Кисея глухоты» надежно отгородила конклав от внешнего мира. Нечего слугам, хлопочущим рядом, слышать лишнее.
— Итак, время истекло. Впрочем, у брата Амброза еще есть возможность принять участие в наследовании. Он — второй в очередности.
— Инес ди Сальваре не оставила завещания? — поинтересовался Осмунд Двойной. Рыже-седой маг прекрасно знал ответ, но порядок есть порядок.
— Никто не слышал о ее завещании.
— Поиск по ауральному оттиску покойной ничего не дал.
— Посему считаем, что завещания нет! — возгласил Тобиас Иноходец.
Он азартно потер руки в предвкушении. Одноногий маг не зря наведывался в башню, успев положить глаз на пару любопытных вещиц — и теперь весь кипел в ожидании начала торгов. Наследнички, Бел их забери! Вот у кого губа не дура. Небось, разберут все самое ценное. Тобиас украдкой покосился на Симона. Хорошо, что Амброз запропастился. Меньше наследников — больше шансов, что тебе достанется славный куш.
Мнение Иноходца разделяло большинство присутствующих. Но они лучше умели скрывать свои чувства.
— Если кто-то желает заявить о завещании, пусть скажет сейчас, или замолчит навеки, — словно издеваясь над братьями, Максимилиан Древний говорил торжественно и медленно, едва ли не нараспев.
В мертвой тишине маги выждали положенную минуту. Когда она истекла, кое-кто выдохнул с облегчением. Объявись завещание — прахом пошли бы все надежды разжиться полезными безделушками из имущества покойной!
— Начинаем наследование по очередности. Первым наследует учитель покойной, если он жив и присутствует среди нас. Симон Остихарос, учитель Инес ди Сальваре, жив и присутствует. Желает ли кто-нибудь оспорить его первенство?
— Желает!
«Кисея глухоты» не пропускала звуки в одну сторону: изнутри наружу. Не было ничего странного в том, что чародеи услышали голос, долетевший издалека. Удивительно было другое: как говоривший ухитрился расслышать вопрос Древнего?
— Предстань перед конклавом и предъяви свои претензии.
Далеко, на окраине города, возник едва заметный снежный вихрь. По мере приближения он стремительно вырастал в размерах, двигаясь по пологой дуге. Не прошло и трех минут, как бешено крутящееся веретено — с коконом-утолщением в дюжине локтей от земли — с ходу врезалось в барьер крови. Занавес распахнулся, как от удара исполинским тараном, словно и не крылась в нем могучая магия. Белый смерч ворвался в лагерь и рассыпался в трех шагах от конклава — не снежной крупой, а тополиным пухом. Летняя пурга замела вокруг башни; ярче вспыхнули костры, жадно пожирая хлопья, и сквозь пуховую круговерть проступили две человеческие фигуры.
Высокий мужчина распахнул плащ с меховым капюшоном, являя взорам темно-бордовую мантию мага. Рядом с ним, испуганно озираясь, стояла молодая женщина в собольей шубке, накинутой поверх атласного платья, с диадемой на голове. Пряди волос цвета спелой пшеницы спадали на лицо, скрывая левую его половину. Складывалось впечатление, что женщина пытается спрятать некое уродство.
— Приветствую братьев, — Амброз Держидерево улыбнулся, поклонившись. — Прошу извинить меня за опоздание. Дайте мне еще пять минут, и я предъявлю свои претензии.
На первый, вскользь брошенный взгляд, королевский маг Тер-Тесета выглядел, как всегда: вежливо-спокойный, ироничный. При втором, более внимательном взгляде, можно было заметить: грудь Амброза вздымается чаще обычного. Казалось, маг никак не может успокоить дыхание после быстрого бега. На щеках гасли багровые пятна румянца. Волосы, обычно расчесанные со всем тщанием, сейчас находились в легком беспорядке. Глаза Амброза блестели; взгляд метался по сторонам, не в силах надолго задержаться на чем-то одном.
Максимилиан Древний с достоинством кивнул:
— Пять минут, брат Амброз. Не больше.
— Эльза! — заорали от башни. — Госпожа Эльза!
Женщина обернулась на голос и, оступившись, чуть не упала. Сделалось ясно: она едва держится на ногах.
— Благодарю, — кивнул Амброз, увлекая спутницу прочь.
У башни началась возня: здоровенный детина, похожий на быка, рвался к «госпоже Эльзе», а его не пускали. С трудом парня угомонили. Тем временем Амброз, выбрав свободный участок земли, извлек из-под плаща сверток, щелкнул пальцами — и сверток развернулся в туго натянутый шатер. Проводив женщину внутрь и что-то строго-настрого ей приказав, Амброз вернулся к конклаву. Сотворять себе кресло он не счел нужным, оставшись стоять.
— Еще раз приношу свои извинения. Увы, у мага трона есть обязанности, которыми он не в силах пренебречь.
— Ты объявил Дни Наследования, брат Амброз, — сказала голова Н’Ганги. — А сам явился последним. Тебя задержало что-то? Откройся своим братьям.
— Меня задержали государственные дела. А теперь я хотел бы огласить обвинение. Надеюсь, ни у кого нет возражений?
Амброз извлек из-за пазухи черствую горбушку хлеба. С нежностью огладил шершавую, подгорелую корку. Хлеб под ладонью мага шевельнулся, задышал. Чародеи наблюдали за происходящим с интересом, но без удивления: поминальный обряд был знаком каждому. Амброз подождал, пока дыхание хлеба выровняется, и произнес так, чтобы все слышали:
— День Поминовения. Инес ди Сальваре. В чем каялся Симон Остихарос, именуемый Пламенным?
Горбушка печально вздохнула.
— Инес ди Сальваре, прости меня, — впору было поверить, что Симон, уподобясь Н’Ганге, принялся вещать, не размыкая губ. — Я убил тебя, не желая этого…
— Кто может подтвердить сказанное?
— Огонь в горне, лава в утробе вулкана. Хлеб и вода, и два живых свидетеля…
— Ты, хлеб, свидетельствуешь?
— Да.
Хлеб умолк. Молчал и Амброз. Над конклавом повисла такая тишина, что безмолвию ночного кладбища впору было обзавидоваться. Казалось, «кисея глухоты» перестала пропускать звуки в обе стороны, расплавленным воском затекла в уши — и застыла.
Взгляды сошлись на Симоне Пламенном.
— Убийца не может наследовать убитой!
Кому принадлежал визгливый выкрик, осталось тайной. Миг, и благопристойный конклав превратился в растревоженное осиное гнездо.
— Пересмотреть очередность!
— Исключить из наследников!
— Позор убийце!
— Торги! Всё на торги!
— Тор-ги! Тор-ги!
Маги вскочили с мест — откуда и прыть взялась! Тобиас Иноходец в возбуждении притопывал деревянной ногой, роя землю, как норовистый конь — копытом. Пальцы Газаль-руза зловеще шевелились. В любое мгновение Злой Газаль был готов пустить в ход свои знаменитые перстни. В руке Осмунда возник жезл. Голова Н’Ганги издавала гудение, грозя обратиться в рой пчел. Бледный, как смерть, Вазак отступал к шатрам, намереваясь в случае драки спастись бегством.
— Братья! Стыдитесь!
Максимилиан Древний вознесся над готовыми сцепиться чародеями, окутан шевелением теней, словно коконом тьмы. Голос старейшего из магов был подобен удару колокола, вытеснив иные звуки. Маги замерли; Древний выдержал паузу, дождавшись тишины.
— Обвинение предъявлено. Нам следует выслушать Симона Остихароса. Кто-то считает иначе?
Не слыша возражений, он кивнул:
— Говори, брат Симон.
— Что ж, я отвечу, — Симон встал. — Да, я виновен.
Учитель Инес выглядел угрюмым и сосредоточенным, как человек, принявший решение: трудное, но окончательное. Он говорил только с Максимилианом, игнорируя остальных.
— Инес была неизлечимо больна, — слова давались Симону с трудом. Чувствовалось, что старец не привык объясняться или оправдываться. — Я опасался, что она в плену или мертва, и явился в ее башню, намереваясь это выяснить. Циклоп, слуга Инес, отказался пускать меня к ней. Я вспылил. Инес все слышала; чтобы спасти Циклопа, ей пришлось спуститься к нам. На это ушли последние силы больной. Инес умерла у нас на руках. Да, я виновен в ее смерти, но убила ее болезнь.
— Как трогательно! — шмыгнул носом Тобиас Иноходец.
Насмешку одноногого никто не поддержал.
— От какой болезни умерла Инес?
— Ее тело было подвержено хаотическим метаморфозам.
— Никогда не слышал ни о чем подобном!
Осмунд Двойной был взволнован. Маги вновь зашумели:
— И я не слышал…
— И я…
— Что-то не слишком верится…
— Надо взглянуть на тело!
— Где вы ее похоронили?
— Там, — указал рукой Симон. — Впрочем, тело Инес продолжило меняться и после смерти. Я сжег его.
— Он убил ее! И скрыл следы!
— А вдруг он врет? Вдруг тело цело?
— Хотел сжечь, но не успел!
— Увы, Симон, — лицо Древнего скрывали тени, но от слов его веяло печалью. — Мы обязаны проверить твои слова. Кто пойдет к могиле, чтобы удостовериться?
Талел Черный презрительно фыркнул:
— В этом нет нужды. Я чую пепел даже отсюда. Симон говорит правду — по крайней мере, насчет сожжения. Это случилось позавчера. Я прав, брат Симон?
— Ты прав, брат Талел.
— Инес умерла три недели назад. Почему ты сжег ее тело только сейчас?
— Не твое дело, брат Талел.
Талел рассмеялся, но остальные приняли сказанное Симоном за оскорбление:
— Я ж говорю: следы заметал!
— Ну да, истории рассказывают живые!
— Мертвецы молчат…
— Опасался: поднимем, расспросим…
— Дело скверное, — подвел итог Максимилиан. — Все мы слышали свидетельство хлеба. Уверен, вода скажет то же самое. Симон Остихарос убил свою ученицу, утверждая, что не желал этого. С другой стороны, сожжение тела вызывает у собравшихся законные подозрения. Полагаю, если Симон доброй волей откажется от участия в наследовании…
От Симона не укрылось, как напрягся молчавший до сих пор Амброз. Хладнокровие изменило королевскому магу. На лице его вновь проступили сошедшие было багровые пятна, выдавая сильное волнение — на грани вожделения.
— Я не откажусь, — сказал старец.
Вокруг начался ропот. Казалось, из морских глубин встала приливная волна.
— Возможно, ты, по крайней мере, согласишься уступить свою очередность?
— Нет.
— Подумай, Симон! Ты всегда был рассудителен…
— Нет.
— Неужели в имуществе покойной есть что-то, что стоит такого упрямства?!
— Инес ди Сальваре была моей ученицей, — отрезал Пламенный. Он встал, и воздух вокруг него задрожал, как над костром. — Я, Симон Остихарос — ее первый наследник. И закончим на этом.
Максимилиан обернулся к королевскому магу:
— Что скажешь, Амброз? Ты обвинил Симона, и ты — второй в очередности, как муж покойной. Согласен ли ты уступить?
— Симон сам обвинил себя. Я лишь огласил свидетельство. И я настаиваю на том, что Симон Остихарос не может наследовать первым, поскольку повинен в смерти Инес.
«Интересно, что эти двое не поделили?» — прошептал Тобиас на ухо Газаль-рузу, так, чтобы услышали все. Злой Газаль в ответ лишь дернул щекой. Противостояние Пламенного и Держидерева вызывало у него живейший интерес — едва ли не больший, чем участие в предстоящих торгах. Газаль не желал пропустить ни слова, ни жеста. Когда еще выдастся столь изысканное развлечение?
— Итак, никто не желает уступить, — тени, окружавшие Древнего, клубились, наводя на мысли о грозовых облаках. — Значит, решение вынесет конклав, без участия заинтересованных сторон. Братья Симон и Амброз, удалитесь. Когда решение будет принято, вас пригласят.
— Госпожа Эльза?
Ни разу в жизни Натан не боялся так, как сейчас. Даже в переулке, где убивали отца, а малыш Танни полз по брусчатке, понимая, что от смерти не уползешь. Гибель под градом камней, под сапогами озверелой толпы — подарок судьбы, если представить, что может сделать с тобой оскорбленный чародей. Парень оглянулся через плечо. Зрячий глаз слезился, Натан вытер его рукавом. Маги спорили, кое-кто вскочил с мест, но сюда, к шатру Амброза, не доносилось ни звука. Пусть спорят, подумал изменник. Я должен успеть, пока им не до нас.
— Госпожа Эльза, вы здесь?
В шатре царил слабый полумрак — словно на опушке леса, в тени разлапистых елей. Сперва Натан решил, что шатер пуст. Ткань в ромбах, синих и бордовых, колыхалась; сплетение узловатых корней, заменявшее пол, воображение превращало в мускулистую спину чудовища, избитого до полусмерти — синяки, кровоподтеки. Напротив входного полога, менее чем на локоть приподнимаясь над корнями, росла узкая лежанка. Сплетенная из гибких, кажется, ивовых веток, с краями, загнутыми вверх, она походила на корзину, с какой ходят на базар за свежей рыбой. На ветках трепетали крошечные язычки листьев. Они облизывали тело спящего человека, и зелень делалась гуще, темнее, местами переходя в осеннюю желтизну. От этого зрелища изменника пробил холодный пот. А ну как опоздаешь, промедлишь на пороге, и найдешь в сытой, обожравшейся лежанке не сивиллу, а скелет с ошметками плоти на костях? Парень шагнул вперед, боясь оступиться. К счастью, идти по корням — а хоть бы и его беспалыми ногами! — оказалось легко и удобно.
— Госпожа Эльза, это я…
Он присел у лежанки на корточки. Сивилла спала, и Натан залюбовался спящей, забыв, где он, и зачем пришел. Эльза лежала на боку, изуродованной щекой в подушку. Профиль молодой женщины навел изменника на мысли о птицах. Зяблики, щеглы… Знать бы, почему? Ничего птичьего в чертах сивиллы не было.
Силки, подумал Натан. Клетки.
Вот почему.
— Проснитесь, госпожа Эльза…
Он едва успел зажать ей рот. Опоздай Натан на краткий миг, и вопль сивиллы всполошил бы весь лагерь. Крик бился ему в ладонь, будто живой; крик рвался на свободу. Проклиная себя, чувствуя, как ладонь горит от чужого ужаса, изменник навалился грудью на край лежанки. Ветки прогнулись, из последних сил удерживая тяжесть могучего тела. Листья-языки мелькали, ища живую плоть чужака. Натан чуть не расхохотался от щекотки, пробравшейся под кожух и рубаху. Прикосновения юрких листьев, как ни странно, успокоили его, придали смелости.
— Вы не бойтесь, госпожа Эльза. Все хорошо, это я…
«Танни?» — толкнулось в ладонь.
— Ага, я…
«Зачем? Откуда?»
— За вами пришел. Вы вставайте, только тихо…
Он убрал руку, боясь, что Эльза все-таки закричит. Нет, она молчала, просто села на лежанке. Сивилла была в одной сорочке; подол сбился, открывая ноги много выше колен. На груди под тонким полотном торчали два бугорка: маленьких, твердых. Рожки, подумал Натан. У меня похожие, только на голове. Он не замечал, что фыркает, раздувая ноздри, и клонит голову, как если бы собирался боднуть сивиллу. Мозг заволакивала пелена: не багровая, как от ярости, а сизая с горящими прожилками молний — грозовая туча, готовая пасть ливнем на иссохшие от зноя поля. Понадобилось чудовищное усилие, чтобы вернуть рассудку ясность. Тащить каменную руку Симона от грота к башне, и то было легче.
Натан облизнул пересохшие губы, и увидел, что Эльза тоже облизывается. Он не знал о дурной привычке короля — а если б и знал, то не нашел бы сходства! — и удивился. Наверное, она хочет пить. Надо принести ей воды…
Надо бежать, болван, подсказал кто-то, злой и деловитый, голосом Циклопа.
— Медь, — задумчиво произнесла сивилла. — Или железо.
— Что?
— Медь. Соль. Чуть-чуть с кислинкой.
— О чем вы, госпожа Эльза?
— О вкусе крови. Ты когда-нибудь пробовал кровь на вкус?
— Жареную, — сознался Натан. — В колбасе. С кашей, салом и чесноком.
— А человеческую?
— Вы с ума сошли!
— Он успокаивает меня. Амброз говорит: это принц. У них в роду так заведено. Король умер, да здравствует король. Почему же мне снится, что это я? Я ничего не помню. Только медь и соль на языке. Зачем ты пришел, Танни? Ты славный мальчик. Я бы поцеловала тебя, но не могу. У меня во рту медь и соль, а это кровь…
Ее пытали, подумал Натан, холодея. Ее пытали, и она рехнулась. Великий Митра, теперь что с диадемой, что без диадемы — безумная, и все тут. Нет, госпожа Эльза, какой бы вы ни стали, я не предам вас во второй раз.
— Идемте со мной, — попросил он. — Я вас спрячу.
— Куда?
— Вы, главное, оденьтесь. Нельзя в одной сорочке…
— Где ты меня спрячешь?
— В башне. Я прослежу, чтобы не было крыс. Мы пересидим там, пока эти не разъедутся. Да пусть хоть все заберут, до последней тряпки! Стервятники! Они уедут, а мы останемся. Или уйдем, если вы пожелаете.
«Если Циклоп отпустит», — молча добавил он.
— Далеко? — вздохнула сивилла. — На край света?
— Мир велик, госпожа Эльза. Кто станет искать двух бродяг?
— От себя не сбежишь, Танни. Уходи, мне больно от твоей заботы.
— Я умолю господина Циклопа. Он защитит нас.
— Соль и медь, Танни. Это судьба.
— Перестаньте!
— Уходи. Я останусь с Амброзом.
— Он — плохой человек, ваш Амброз! Господин Циклоп ходил к нему в гости. Вернулся пьянючий, как сапожник. Кричал: я — вещь! Я мало что понял, госпожа Эльза, но ваш Амброз хочет забрать господина Циклопа себе. Как шубу или кресло. Разве ж так можно? Забрать живого человека без спросу! Он очень плохой человек, ваш Амброз…
— А твой Циклоп — хороший?
— Хороший! Очень! — Натан знал, что лжет. У лжи был отвратительный привкус: медь и соль, и слабая кислинка. Хотелось сплюнуть, а приходилось глотать, борясь с тошнотой, и твердить с уверенностью, которой у парня не было: — Он добрый, он просто с виду сердитый. Меня спас, для опытов… вам диадему подарил…
— Диадему, — со странным выражением лица повторила сивилла. Кончиками пальцев она коснулась щеки, где уродливо торчал наполовину содранный струп, и поморщилась. — Лучше бы он подарил мне цепи. И два кольца в каменной стене.
— Он защитит нас, вот увидите…
— Ты сказал: вещь. Циклоп кричал: я — вещь. Я — тоже вещь. Меня передают из рук в руки. Мной пользуются, не спрашивая, хочу ли я этого. Как одна вещь может защитить другую? Уходи, Танни. Ты пострадаешь из-за меня, и я огорчусь.
— А уж я как огорчусь! — сказали от входа.
Скрестив руки на груди, Амброз улыбался самым приятным образом. Кто угодно поверил бы, что это благородный отец смотрит на тайное свидание дочери с возлюбленным, загодя планируя день свадьбы. Узлы корней щенятами льнули к сапогам мага; листва, росшая на лежанке, тянулась к нему. Амброз и впрямь был доволен. Еще бы! Он своими ушами слышал, как девчонка отказалась бежать, сделав выбор в его пользу, а это дорогого стоило. Мне хватит одного Циклопа, думал маг. Разумеется, я постараюсь уговорить его на сотрудничество. Я буду вежлив и убедителен — шелковые кандалы, хозяин в маске доброжелателя. Если дурак упрется, я уж точно смогу принудить его к повиновению. Заранее представляя, какое решение вынесет конклав, падкий на зрелища, связанные с публичным унижением братьев по Высокому Искусству, Амброз уже считал Циклопа — вернее, Око Митры! — своим. Все, чего хотелось сейчас королевскому магу, так это хорошенько отдохнуть. Силы вскоре окажутся нелишними.
— Т-ты!.. я т-тебя…
О, Амброз ждал чего угодно. Слез. Мольбы о прощении. Попыток объясниться. Лжи, правды; душещипательной истории о любви, вопиющей к небесам. Обморока, наконец! Но того, что произошло, ученик Н'Ганги Шутника не ожидал, несмотря на свой богатый жизненный опыт. Так это было глупо, так по-детски… Набычив лохматую голову, ссутулив плечи, сделавшие бы честь Левиафану, молодой болван от лежанки — великий Митра! — на четвереньках ринулся на врага.
— Т-ты!..
— Я, — кивнул Амброз. — Кто же еще?
Корневой пол, по которому легко прошла бы и хромая старуха, превратился в трясину под ногами Натана. Ступня, искалеченная ножом лекаря, застряла между узлами, щиколотка хрустнула веткой в зимнем лесу. Тело еще неслось вперед, но дотянуться рукой до проклятого чародея не получилось — хрип, краткая судорога, и Натан упал так, что шатер заходил ходуном. Клейкие побеги, брызнув из корней, с деловитостью разбойников уже вязали парню запястья и лодыжки. Крепость их могла соперничать с крепостью стали. Натан дергался, изрыгал брань; более длинный побег, изогнувшись кольцом, обвил шею — вскоре жертва лежала, спеленутая на манер младенца, тесно прижавшись к полу щекой, и как назло, это была правая щека, со стороны зрячего глаза.
— Герой, — Амброз присел рядом. Натану был виден сапог и нога до колена. — Гвадриль Могучий. Лислав Падающая Звезда. Идиот, сын и внук идиота. Кто этот громила, госпожа Фриних?
Горло предало Эльзу. Понадобились усилия, чтобы вернулась речь.
— Изменник, — срывающимся шепотом ответила она. — Последний изменник, как я — последняя сивилла. Его зовут Танни. Не трогайте его, прошу вас…
— Вы делаете из меня зверя, дитя мое, — Амброз взъерошил парню волосы, нащупал бугорок рога и рассмеялся. — Пожирателя детей. Обидно, знаете ли. Если вы заметили, я и пальцем не тронул вашего последнего. На кого тебя разменивали, богатырь? На кулачного бойца? Если да, то размен прошел не лучшим образом.
— Грузчик, — прохрипел Натан. — Как отец…
— Ну так грузи! Тюки, бочки, доски! Твое место на пристани, а не в моем шатре…
— Убью, — пообещал Натан.
— Это вряд ли. Что ты вообще здесь делаешь? Приволок в башню новый шкаф, и застрял? Иди, не бойся — барьер выпустит…
— Я скажу Циклопу! Я скажу Симону! Они тебя…
Амброз вздохнул:
— Эльза, ваш последний лишился ума. Сперва уговаривал вас бежать, теперь грозится… Я бы с удовольствием избавился от его присутствия. Да боюсь, что развязанный он снова полезет драться. Эй, рогоносец! Если я верну тебе свободу, ты уберешься прочь?
— Я…
— Ты уйдешь, Танни, — твердо сказала Эльза.
— Я… госпожа Эльза!..
— Ты уйдешь. Но сперва попросишь прощения у господина Амброза. Ты в его шатре, ты поднял на него руку. Понял?
Натан молчал. Он не произнес ни слова, пока корни отпускали его. Огромный, всклокоченный, со щекой, на которой отпечатался рисунок корневища, он побрел прочь. Откинул входной полог, задержался, свесив голову на грудь.
— Простите меня, господин Амброз, — голос парня был мертвым. — Простите дурака. Вы берегите ее, она хорошая. Она лучше всех…
В шатре стало просторно, когда он вышел.
Амброз лег на спину, чувствуя, как корни делаются мягче, пружинят, укачивая хозяина. Надо отдохнуть, думал маг. Любой ценой. Отдаваясь качке, на грани яви и сна, он вспомнил, как во дворце отыскал советника Дорна — и кратко, избегая подробностей, доложил о трагической гибели Ринальдо III. Советник был из тех крыс, которые мало того, что не бегут с тонущего корабля, но в случае шторма способны встать за штурвал, и даже на капитанский мостик. Себастьян Дорн принял новость с каменным лицом. Так он радовался, и Амброз знал об этом. Дорн распорядился перенести спящего принца в отдельные покои, и обмыть тело короля, подготовив к погребению. «Альберт?» — спросил Дорн. Скоро проснется, ответил Амброз. Полагаю, он вряд ли вспомнит, что убил отца. Это, как по мне, к лучшему. В столь юном возрасте, столь жестоким способом… «Да, — кивнул Дорн. — Я слышал от лекарей о прискорбном состоянии принца. Его память…» Вот-вот, согласился Амброз. «Я пошлю гонца к Эдварду ди Тарра, — Дорн поджал губы, отчего рот советника превратился в куриную гузку. — Надеюсь, он не откажется стать регентом при малолетнем племяннике. Одна из дочерей Эдварда в будущем сделается прекрасной женой его высочеству…» Его величеству, поправил Амброз. «Да, конечно. Его величеству. Как вы считаете, версия о собаке, кинувшейся на короля, когда тот избивал бедное животное палкой, будет принята двором и народом?» Да, кивнул Амброз. Учитывая вспыльчивый характер усопшего… У вас найдется подходящая собака? «У меня? — улыбнулся советник. — Вряд ли. На псарне — наверняка. Каждый пес должен быть рад погибнуть за отечество. Надеюсь, досточтимый Амброз, вы и в дальнейшем не оставите нас своим попечением?»
— Вы спите? — тихо спросила Эльза.
Ответа сивилла не дождалась.
— Ты был прав.
Симон потянулся к блюду, ухватил кусок успевшей остыть баранины — и сжал в кулаке. Меж пальцев Остихароса проступил желтоватый, загустевший жир. Над кулаком заклубился сизый дымок. Жир закапал на пол, наливаясь сочной рыжиной. Ухватив мясо поудобнее, старец откусил кусок вновь горячего жаркого. С одного краю волокна баранины подгорели до черноты. Рыжее, подумал Циклоп. Черное. Шкура бродячего кобеля. Смертный визг; барьер жрет несчастную собаку, виновную лишь в том, что была голодна. Жрет, превращая ее в себя — живое в мертвое, плоть в деревяшки. Рыжее, черное; миг, и ты — дюжина дощечек, стучащих на ветру. Будь она проклята, ваша магия, меня тошнит от нее. А теперь выясняется, что я был прав…
— В чем? — спросил он.
Доев жаркое, Симон вытер губы и ладони чистой тряпицей — и лишь после этого ответил:
— Тело Инес надо было сжечь.
Циклоп ждал продолжения.
— Амброз обвинил бы меня в любом случае, — лицо старца окаменело. — Да что там! Я сам себя обвинил. Тут он поймал нас, как рыбак — леща. Но мы не дали им глазеть на Красотку. Видел бы ты их рожи! Они жаждали зрелищ, как сброд на площади! Еще бы! — занятная диковина. Уверен, они бы подняли ее для допроса…
В глазах Пламенного мелькнула опасная бирюза; мелькнула — и погасла. «Что решил конклав?» — хотел спросить Циклоп. И промолчал. От конклава он не ждал ничего хорошего. Если уж Симон держит язык за зубами…
— Ты тоже был прав, Симон.
— В чем? — вернул маг Циклопу его же вопрос.
Циклоп поглядел на остатки баранины. Нет, тошнота никуда не делась. Он налил себе воды в кружку и выпил залпом.
— Помнишь, ты предположил, что Инес еще жива? Я все время вспоминаю твои слова. А может быть, я просто схожу с ума. Когда я едва не ушел за барьер крови, меня вел зов Черной Вдовы. Как двадцать лет назад! А Инес остановила меня, вернула. Я видел ее ясней ясного…
В очаге, стреляя искрами, трещали поленья. Языки пламени вели свой бесконечный танец, за которым можно наблюдать вечно. Но Симон смотрел не на огонь, а на человека, сидевшего напротив. В отсветах лицо Циклопа плыло разогретым воском, складки и морщины разглаживались, меняя рельеф; волосы удлинялись, отливая медью… На миг огонь пригас, тени метнулись из углов, стремясь поглотить комнату, а когда пламя вспыхнуло с новой силой, напротив старца сидел прежний, давно знакомый Циклоп. Симон мотнул головой: примерещилось? Говорят, на склоне дней становишься мнительным.
— Инес и Черная Вдова?
— Да.
— Это зов Вдовы привел тебя в башню Красотки? Двадцать лет назад?
Циклоп кивнул.
— Забавное совпадение. А меня Инес в свое время привела в Шаннуран, к Черной Вдове. Жил-был мальчик, похищенный а'шури. Освободившись из темницы, он попал в другую темницу, где и нашел великого мага в цепях, с зашитым ртом… Печальная история, не правда ли? И некому было спросить: что ты здесь делаешь, старый дурак? Какого беса ты полез в подгорные лабиринты? Если к Оку Митры ты был равнодушен, если прочие сокровища ты, выживший из ума колдун, считал пылью под ногами…
В дальнем углу шевельнулась темная фигура, до того неразличимая в сумраке. Вульм из Сегентарры устраивался поудобнее, готовясь слушать.
— Инес? В Шаннуран?!
— Не она сама. Ее поиски, ее одержимость Ушедшими. Их знаниями, утерянными в глубинах эпох…
— О да! Об Ушедших она могла говорить часами. Инес считала, что вся наша…
На слове «наследие» Циклоп помрачнел и умолк.
— Ты говоришь, как она, — плечи старца поникли. Маг откинулся на спинку кресла. — Я плохо понимал свою ученицу. Ушедшие — здесь? Где? В очаге? В стене?! В воздухе, которым мы дышим?!
Циклоп развел руками:
— Не знаю. Я просто слушал ее — и верил. Как дети верят в сказки.
— Инес была слабой магичкой. Я никогда не обманывался на этот счет. Она — тоже. Но ты не поверишь — я, Симон Пламенный, ей завидовал.
— Почему?
— У нее была цель. Безумная? — да. Тем не менее, год за годом, шаг за шагом, Инес шла к этой цели. А я, могучий, окруженный страхом и завистью… Ты когда-нибудь бился лбом в стену?
Я не видал, как седоков крушил жестокий враг,
Но в залах призраков чужих будил мой гулкий шаг;
Златого бога не лобзал тигриную пяту,
Зато безлюдных городов я видел красоту.
Я дверь к царям на шумный пир ни разу не открыл,
Но смог уйти от неземных когтей и темных крыл;
Пред королевою колен не преклонил, зато
Туманный берег посетил, где не бывал никто.
…стена окружала его со всех сторон.
Бесплотная и незримая, она была стократ прочнее любой материальной преграды. О, встань перед ним крепостной вал, базальтовая скала или кованая решетка из лучшей стали — Симон рассмеялся бы, потирая руки в предвкушении веселой потехи. Но та стена, что исподволь сомкнулась вокруг чародея, была не по зубам Остихаросу. Старость? Симон был стар, но не дряхл. Опыт и знания, и огонь в жилах еще не оскудел. Просто червь, точивший его много лет, вдруг явил себя во всей своей мерзости. Симон достиг предела возможностей. Жечь и сокрушать, возводить башни и укрощать демонов; мчаться по небу, оседлав существа, от вида которых записной храбрец лишился бы чувств; странствовать по слоям Предвечного Мрака, спорить с обитателями эфира… Силы старца были велики. Кто рискнул бы потягаться с Симоном Остихаросом, прославленным магом из Равии? Но он достиг предела.
Симону стало скучно.
Да, оставались сотни заклятий и ритуалов, которые он мог бы изучить. Так ныряльщик волен обследовать коралловые рифы и прибрежные отмели, собирать раковины-жемчужницы и отыскивать входы в потайные гроты, разглядывать стайки юрких рыб и медлительных, грязно-зеленых омаров. Но дальше, туда, где начинается истинная тьма пучины, человеку пути нет. Три дюжины локтей — его приговор. Симон плевать хотел на рыб и жемчуг — роскошь и плотские радости, почет и уважение. Симона влекла глубина.
«Отступись, — шептало благоразумие. Ему вторил здравый смысл. — Радуйся жизни, приняв ее границы…»
— Нет! — львиный рык клокотал в глотке Пламенного. Глаза старца наливались грозной синью небес. — Есть в мире силы, которые смеются надо мной! Я хочу познать их! Подчинить! Мне рано на покой!
Узнай кто об этих терзаниях — покрутил бы пальцем у виска: «Совсем старик из ума выжил! Сам не знает, чего хочет. Да я бы на его месте…»
Пожалуй, только Инес сумела бы понять учителя. Инес, достигшая своего предела давным-давно, едва ли не в начале пути. Симон испытывал к упрямой, строптивой ученице странную смесь чувств. Любовь? Жалость? Зависть? Брось все это в тигель алхимика, подогрей на огне страстей — и молнии небесные покажутся болотными гнилушками в сравнении с грозовым ураганом, что извергнется наружу.
…детские игрушки. Так Красотка называла жезлы и амулеты. Маги обижались. Кто не был обделен чувством юмора — ухмылялись в ответ. Инес шутит, говорили они. Намекает, что в мире есть более могущественные артефакты. Поначалу Симон тоже так думал. Но вскоре понял: Красотка считает, что жезлами мощи и амулетами силы многие эоны назад забавлялись дети Ушедших. Если допустить, что она права…
Каковы же были истинные возможности сгинувшей расы?!
Заполучив ключ к утраченным знаниям, Симон вырвался бы из опостылевшей клетки. Обрел источник могущества, в сравнении с которым его теперешний огонь вызвал бы снисходительную усмешку. Даже если Инес заблуждалась, старец все равно был готов рискнуть, ибо не видел иного выхода из тупика. Присоединиться к изысканиям ученицы? Годами корпеть над свитками, силясь расшифровать загадочные письмена? Довольствоваться крупицами, надеясь сложить из песчинок гору?
От такого времяпровождения Симон Пламенный взвыл бы волком еще скорее, чем от одолевавшей его скуки. Практик, он привык идти напролом, кратчайшим путем. К счастью — или к несчастью, как позже думал Симон — такой путь существовал. Черная Вдова, владычица подземелий Шаннурана. Согласно легенде, ходившей среди адептов Высокого Искусства, ужасная тварь была стражем и хранительницей древних тайн — знаний Ушедших, к которым искала ключ Красотка.
Собственно, Вдова и была этим ключом.
Способ обретения знаний был прост, как самоубийство. Ты должен был спуститься под землю, пробиться сквозь орды дикарей-а’шури, сладить с демоническими отродьями Сатт-Шеола, отыскать Черную Вдову, принять Стихийный Облик — и совокупиться с ней. После чего одолеть Вдову, которая, подобно паучихе, обретя удовлетворение, вознамерится сожрать любовника — и тогда, признав поражение, хозяйка Шаннурана впустит победителя в сокровищницу Ушедших.
Время от времени находился смельчак, рисковавший попытать счастья. Стоит ли говорить, что ни один не вернулся?
Красотке этот подвиг был не по плечу. Она и легенду-то считала забавной выдумкой. Симон полагал, что за скепсисом Инес прячет боль от собственной слабости. Магичку-настройщицу Шаннуран сожрет быстрей, чем волк — куропатку. Да и для совокупления с Вдовой нужен мужчина. Муж, полный доблестей; такой, как Симон Пламенный, достигший границ своего могущества? Кто, если не он? Препятствия лишь раззадоривали старца, возвращая забытые дни молодости. А’шури? Демоны? Черная Вдова? О, она взвоет от наслаждения в жарких объятиях гигантской саламандры — Стихийного Облика, присущего Симону! Позже Симон поделится могуществом с Инес. Посвятив жизнь наследию Ушедших, она имеет на это право, как никто! В конце концов, ученица дала учителю новую надежду на склоне дней. Симон Остихарос умеет быть благодарным. А если он проиграет… Лучше сгинуть в утробе Черной Вдовы, нежели прозябать под небом тварного мира, понимая, что жизнь закончилась раньше, чем ты умер.
Симон был готов сгореть, лишь бы не гнить заживо.
Слугам и мальчишке-ученику он ничего не сказал, но на всякий случай составил завещание. Деньги — ученику, подкидышу по имени Карши. Книги, список которых прилагался — ему же. Со стыдом Симон признался себе, что ученика тоже взял из скуки. Думал развеяться, согреть душу чужой, восторженной юностью — так престарелый, утративший пыл тиран кладет себе в постель робкую девственницу. Остальную библиотеку маг завещал Инес. Коллекция артефактов… башня… Вроде, ничего не забыл. Завещание Симон спрятал в ближний, безопасный слой Предвечного Мрака. Если он погибнет, свиток возникнет в его кабинете, заключен в сияющий кокон.
Теперь — уведомить трех братьев по Высокому Искусству. Инес пришла на ум первой, но Симон с сожалением отложил в сторону розовый кристалл кварца. Если у него получится — пусть будет сюрприз. Если нет… Жестоко изводить женщину ожиданием. Газаль-руз? Пожалуй. Н’Ганга? Без сомнения. И Талел Черный, жрец Сета, сосед Симона. Каждый из троих будет знать: оповещен не только он. И воздержится от глупостей в отсутствие хозяина равийской башни.
Он начертал краткие сообщения на полосках пергамента — и сжег письма в огне витой свечи, отлитой из черного воска.
…все спали, когда Симон вышел на балкон. Вышел? — выметнулся вихрем, разом скинув груз лет! Кровь кипела, кружа голову. Старец ощущал себя безрассудным юнцом. Как давно он не совершал старых добрых безумств!
Что ж, время пришло.
Ночь вздрогнула, услышав хохот Пламенного. Симон готов был взобраться на перила — и прыгнуть, раскинув руки-крылья. Пожалуй, он сумел бы долететь до Шаннурана. Но в финале пути он будет похож на жертву вампира, высосанную досуха, а не на полного сил чародея, готового встретить молнией любого врага. Вздохнув, Симон сосредоточился на эманациях обитателей эфира. Власть мага простерлась за ткань мироздания, и его услышали.
…мягкий ворс щекотал запястья. В тварном мире тело эфирного создания обрело материальность; так ожила бы морская волна. Тварь плыла по воздуху, подобно скату-манте в толще вод. Самый зоркий глаз не сумел бы различить темное полотнище, что прокладывало путь в вышине, на фоне звезд. Ветер бил в лицо Симону, остужая разгоряченное лицо. Горбун-месяц, трепеща, завис над горной грядой. На птерозмее маг добрался бы до Шаннурана к рассвету. На эфирнике он рассчитывал оказаться на месте к полудню.
Когда пурпурная кайма восхода объяла горизонт, и небо на востоке налилось жемчужным сиянием, хищная тень ринулась на добычу с вышины. Симон слишком поздно ощутил опасность. Хищник завизжал — так рвется ржавый металл, так сотня гвоздей скребет по стеклу — на миг заставив Остихароса оглохнуть.
…вспыхнув факелом, владыка горних высей прорвал купол, раскинутый магом. Бритвенно-острое лезвие крыла рассекло надвое тело эфирника, пройдя в локте от лица Симона. В ноздри ударила кислая вонь. Кувыркаясь и полыхая, хищник падал в зубастую пасть ущелья. За ним тянулся шлейф жирной копоти. Часть эфирного существа — за нее из последних сил цеплялся Остихарос — усыхала, беспорядочно вертясь, как подхваченное ветром семя клена. В ней почти не осталось жизни, и лишь воля мага удерживала ее от того, чтобы камнем рухнуть на скалы. Из разреза хлестала белая кровь, превращаясь в радугу, в туман, выедавший глаза.
Земля была еще далеко, когда плоть эфирника расползлась гнилой ветошью. Симон едва успел ослабить удар — и долго выбирался из отвратительно мягкой ямы, в которую превратилась скальная поверхность вокруг места его падения.
На краю ущелья он нашел разлом, подходящий для спуска.
…ко входу в подгорный лабиринт он добрался в сумерках. Старец устал, лихорадочное возбуждение, питавшее его, шло на убыль. Магия Симона была по-прежнему сильна, он в любой момент мог извергнуть наружу текущий в жилах огонь. Но тело, человеческое, изношенное за долгие годы тело отчаянно молило об отдыхе. Ковыляя, словно загнанный мерин, он выбрался на пригорок. Отсюда открывался вид на скальную стену. Дальше небо изрезали острые клыки пиков; от них тянулись длинные, сумрачные тени.
У подножия стены чернел провал. Даже издали Симон ощущал: из провала веет древностью, настолько чуждой нынешнему миру, что лишь последний безумец отважится… «Что ж, значит, я безумец, — усмехнулся Остихарос. — Последний. Я не стану ждать до утра. Какая разница: ночь, день? В подземельях Шаннурана царит вечный мрак.» Порывшись в сумке, он извлек темно-синий флакон с эликсиром. Это восстановит силы на несколько часов. Достаточно, чтобы добраться до возлюбленной Вдовы, и осчастливить ее пылкой страстью. Если все получится, у Симона будет время на отдых перед обратной дорогой. Если же нет…
Тогда он будет отдыхать вечно.
Солнце скрылось. Лишь алый краешек маячил над горами, готовый кануть во тьму. Смолкли птицы в близлежащих рощах. Налетел ветер, зябкий и стремительный, взъерошил кроны деревьев и умчался прочь. Симон опустошил флакон, закашлялся — питье было горше измены — и двинулся ко входу в черные лабиринты Шаннурана.
…они ждали его на перекрестке.
Без сомнения, а’шури прекрасно знали, что в их владения проник чужак, слышали, куда он направляется — маг и не думал скрываться! — и встретили его здесь. Симон был уверен: рано или поздно обитатели подземелий встанут у него на пути. Его удивило другое: он не сумел почуять засаду заранее. Человек, зверь, демон, упырь — кто угодно обладает аурой, эманациями, которые опытный чародей ощутит издалека. Сейчас же он был глух к целой толпе. Белый шар огня, качаясь на верхушке жезла, высвечивал свод, низкий и шершавый, потеки известковых отложений на стенах, гладкий пол. Два тоннеля уводили во мрак — справа и слева. И дюжина с лишним дикарей — полуголых, вооруженных копьями, кремневыми ножами и палицами, утыканными клыками зверей.
Все чувства, включая обоняние, страдавшее от вони, кричали Симону: перед ним — люди. Живые. Грязные. Из плоти и крови. Лишь чутье мага отказывалось в это верить. Чутье утверждало: здесь никого нет. Голые стены. Иди дальше, глупец, и не обращай внимания.
Иллюзия?
Когда иллюзия качнулась вперед, вонь усилилась.
— Прочь! — Симон поднял жезл над головой.
Он не хотел лишних смертей. Все знают, что а’шури скверно переносят яркий свет… На миг дикари замерли, а затем, двигаясь бесшумно, как кошки, сделали первый шаг. Даже разбойники, встреться они Симону ночью, в глухой чаще, моргали бы, отворачивались, старались прикрыть глаза руками. Разбойники, но не а'шури. Огонь жезла был для них равнозначен привычной темноте.
— Назад! Сожгу!
Жезл описал в воздухе петлю. Стена пламени встала перед а’шури. Рыжие лисицы плясали джигу, их хвосты разбрасывали снопы искр: жгучих, бешеных. Когда пламя угасло, маг лишился дара речи. А’шури были совсем рядом, целые и невредимые. Симон попятился. Сердце ёкнуло в груди; страх сдавил его мягкими, холодными пальцами. Старец забыл, как это бывает, и напоминание оказалось не из приятных.
— Дети геенны!
Маг ударил в полную силу: насмерть. Тьма в ужасе отпрянула. На перекрестке разверзлась преисподняя, до краев наполненная жаром и яростью. Камень, и тот бы не уцелел в этом аду. А Симон все жег и жег, хохоча, как безумец, пока затылок не взорвался тупой, черной болью. Падая бесконечно долго, опрокидываясь в беспамятство, он видел лица а’шури, склонившиеся над ним, и палицу в руке дикаря, стоявшего ближе всех.
…вместо головы у него был чугунный котел. Время от времени в котле булькало, и боль возвращалась. Словно эхо в горах, боль долго затихала, а потом все начиналось заново. Саднили губы. Во рту пересохло. Язык ворочался, как мертвец в гробу.
— Пить… — хотел прошептать Симон.
Новая, острая боль пронзила рот. Он едва не закричал, от этого сделалось еще больнее, и старец открыл глаза. Темнота. Плотный, едва ли не осязаемый мрак. «Я ослеп?» — ужаснулся маг. И понял, что он в подземелье, в толще лабиринтов, куда испокон веку не проникал луч света. Симон шевельнул руками; звякнуло железо. Как он вскоре убедился, с ногами дело обстояло сходным образом. Его заковали в кандалы и, похоже, зашили губы. Все-таки они боятся его — а’шури, жалкая плесень! Утешение было слабым. Да, боятся. И предусмотрительно приняли меры. Возможно ли творить чары без пассов и слов, рун и знаков — на одном всплеске чувств, испепеляющем желании? Нет, сам себе ответил Симон. Но я все же попробую. В сознании рождались туманные образы, складываясь в знакомую картину; маг силился обуздать вихри чувств, слить в единственно верную гармонию…
Нет, вскоре повторил он. И услышал шелест.
…мускус и тлен.
И осязаемая волна ужаса — дикого, первобытного, от которого заскулил бы и записной храбрец. Симон улыбнулся, насколько позволяли зашитые губы. Добро пожаловать, хозяйка. Ты нашла меня. Иди сюда, я сгораю от любви.
В подземелье не прибавилось света. Но мрак, застыв свечным воском, вдруг ожил, потек извивами гигантского тела. Симон ясно различал согласованные движения трех пар лап, трепет длинных, почти человеческих пальцев, страшную пасть, разинутую в ответной улыбке. Глянец и смола — тело Вдовы сочилось сквозь вечную, матово-аспидную ночь подземелья, от начала времен царившую в здешних лабиринтах. Меж клыков твари скользнул наружу узкий язык, коснулся Симоновой щеки, и маг почувствовал, как тончайшие паутинки щекочут его разум.
«Торопишься, шлюха? Едва пришла, и давай целоваться? — он загнал омерзение за броню грубой иронии. — Освободи меня, и, клянусь, ты не пожалеешь! Ты ведь хочешь старого ловеласа? Хочешь, да?»
Язык чудовища прошелся по его обметанным лихорадкой губам, увлажнив их. Симон задышал чаще; в груди кузнечный молот бил в наковальню, раз за разом. Язык убрался, тварь окружила пленника тесным кольцом. Морда хозяйки Шаннурана качнулась в сторону, на Симона в упор глянул круглый, светящийся янтарем глаз. «Отвернись!» — приказал себе маг, но было поздно. Его уже втянуло в воронку зрачка, где вращался рой звездных искр, обещая вечное наслаждение и ответы на все тайны мироздания…
…цепи со звоном опали наземь — россыпь свадебных колец. Кандалы истаяли, обратившись в ржавую труху. Нити, стягивавшие губы, растворились, не оставив следов — соль в воде. Темница раскрылась, как бутон цветка — огромная, полная сталактитов зала, чей свод испятнали потеки зеленоватой, слабо фосфоресцирующей плесени. Черная Вдова выгнулась, припав к устланному мхом полу — брачному ложу. Горя от страсти, она хлестала себя по бокам хвостом-плетью с гроздью скорпионьих жал на конце. Раздвоенный язык мелькал в пасти, будто молния в тучах; слюна, пузырясь, текла на камень.
Плохо понимая, морок это или явь, Симон развел руки в стороны. Он чувствовал в себе мощь, достаточную, чтобы вынудить гору стонать от страсти. Ладони мага сошлись над головой; с губ, шипя разъяренной гадюкой, сползла формула метаморфозы. Яростно гудя, пламя объяло человека. Живой факел разгорался все сильней; в нем проступили очертания твари, размерами не уступавшей хозяйке Шаннурана. Алые сполохи пробегали вдоль пышущего жаром тела саламандры — до кончика хвоста, где они становились ослепительно-белыми. Ящерица, сотканная из огня, разинула пасть, в которой полыхал частокол раскаленных игл, и издала призывный свист.
На миг они замерли: Черная Вдова и Симон Пламенный.
А затем ринулись навстречу.
…битва титанов? Свадьба чудовищ? Убийственные ласки? Безумие похоти? Все это, и еще многое, для чего не придумано слов на языках человеческих. Тела сплетались, извиваясь и содрогаясь в пароксизмах сладкой боли. Пламя и мрак проникали друг в друга, становясь единым целым. Боги умерли бы от зависти — или от ужаса — бросив единственный взгляд на подземную феерию. Но чужое присутствие не смело осквернить арену любовной битвы стихий. Обитатели Шаннурана, будь то а'шури или демоны, попрятались в страхе, благоговейно внимая отголоскам жуткого соития.
И наконец семя — поток вулканической лавы — изверглось в лоно Черной Вдовы. Хозяйка Шаннурана выгнулась дугой, исторгнув рык блаженства. Ей вторил оглушительный свист саламандры. Тела двух исполинов замерли, вжавшись друг в друга с такой силой, словно желали срастись. Их сотрясала единая, синхронная дрожь. Сполохи пламени — волны на шкуре ящерицы — начали гаснуть. Тело саламандры усыхало, могучие лапы обвисли, из пасти вырывалось тяжкое, надсадное дыхание. Стихийный Облик высасывал из мага последние силы, словно вампир — остатки крови из жертвы.
Время Симона вышло.
Вдова заворочалась, стряхнув с себя измученного любовника. Медленно, зевая, распахнула пасть, демонстрируя ряды клыков. «Ты уже побывал во мне, — говорил зевок твари. — Понравилось? Не желаешь ли войти в меня
Саламандра лежала мокрой тряпкой, забыв о сопротивлении.
Вдова прянула вперед.
Боли не было. Последнее, что увидел Симон — черный, стремительно надвигающийся провал глотки. Магу показалось, что там, в глубине, как и в зрачке Вдовы, тоже роятся искры далеких звезд. Видение мелькнуло — и погасло.
Симон Остихарос умер.
…Крик разрывал глотку. Боль — губы. Судорожное, горячечное дыхание опаляло ноздри. Ужас сжал сердце ледяными тисками. Она сожрала его! Мрак темницы шевельнулся, очерчивая контуры тела хозяйки Шаннурана. То ли Симону почудилось, то ли в движениях Черной Вдовы и впрямь сквозило разочарование.
Шелест отдалился и смолк.
Тишина.
Симон шевельнул руками. Глухо звякнули цепи. Он был жив; он был пленником а’шури и их беспощадной повелительницы. Маг чувствовал себя выпотрошенной рыбой, которую раздумали бросать на сковородку — и швырнули обратно в реку. Сила и жизнь вытекали из него, как вода из прохудившегося бурдюка. Пережитое совокупление и смерть были настолько реальны, что Симон до сих пор содрогался от кошмара, внушенного ему чудовищной волей Вдовы.
Рассудок подсказывал магу, что тварь явится к нему снова.
Что все повторится.
…он был прав. Черная Вдова посещала его раз за разом. Соитие, похожее на битву, объятия, напоминавшие конвульсии, похоть, родная сестра страданий — и закономерный финал: гибель в утробе любовницы. Иногда Симон успевал принять человеческий облик, но это ничего не меняло. Тварь плевать хотела на людскую магию. В этом а’шури лишь копировали свою госпожу. Легенды гласили, что Ушедшие удалились в камень; среди чародеев это считалось метафорой, подобно сказкам про богатырей, ждущих Дня Битвы в толще скал. Кое-кто из адептов Высокого Искусства полагал, что часть древней расы, обреченной на вымирание, спустилась под Шаннуран, где, вступив в связь с дикарями, положила начало племенам а'шури. Если и так, Ушедшие оставили ублюдкам-потомкам не знания, но кровь, сопротивляющуюся волшебству.
Знай Симон об этом заранее — остался бы в Равии.
Он думал, что к собственной смерти привыкнуть нельзя. Тем не менее, он привык. Время шло, и маг осознал, что ждет очередного визита возлюбленной убийцы, как прыщавый щенок — первого свидания с девкой-соседкой. Старец раздвоился, ненавидя и обожая Вдову. В редкие часы просветления он страшился самого себя. Нового, чуждого Симона Остихароса, готового провести остаток дней в круговороте совокуплений и гибели. Ему мнилось: Вдова предлагает узнику то, за чем он сюда явился. Легенда лжет! Победа? — нет, смерть, окончательная смерть подарит магу знание и могущество! Слиться с хозяйкой Шаннурана — не любовник, но пища! — вот истинный путь к наследию Ушедших. Отвратительный для человека путь, но Ушедшие и не были людьми. Он, Симон, меняется, и когда изменится в должной степени, примет этот дар с радостью…
Увы, человеческая природа властно противилась такому решению. Симон хотел жить, вываливаясь из кошмара, превращаясь в старика на грязном, липком от испражнений полу пещеры. Вдова же разочарованно удалялась.
«Она приходит пить мою силу, — маг жадно глотал воду: теплую, воняющую железом. — Растягивает удовольствие, бережет свою дойную корову, не спеша пустить на мясо…»
Действия а’шури подтверждали догадки узника. В темницу, шаркая босыми подошвами, являлся безмолвный дикарь-тюремщик. Через тростинку, просунутую меж зашитых губ, он поил Симона водой, кормил жидкой кашицей с гнилостным привкусом грибов, кореньев и тухлого мяса. Смерть от голода и жажды не грозила Симону. Утратив счет времени, он, случалось, гадал, сколько недель — месяцев? лет?! — провел в заточении. Хорошо, что я ничего не сказал Инес, думал Пламенный. Она бы вся извелась. Искала бы среди магов того, кто отправился бы на поиски; сулила бы деньги и амулеты, редкие книги и саму себя…
— Кто бы подался на твои уговоры? — кричал Симон. — Да никто!
— Конечно, — соглашалась Красотка из тьмы. — Маги — практичные люди. Даже если они не всегда считают себя людьми… В тебе одном, старый мальчишка, хватило безумства, чтобы поверить мне хотя бы отчасти. Сейчас ты ближе к цели, чем мы все. Я завидую тебе, Симон.
— Завидуешь? Узнику, заточенному в толще гор? Магу без магии? Источнику пищи для древней твари, лишенному надежды на спасение?
— Глупости! — сердилась Красотка, хмуря брови. Сейчас она было диво как хороша. — Магия вокруг тебя. Ты — в средоточии Силы. Чувствуешь, как клубится, давит со всех сторон древнее волшебство, скрытое в каменных толщах Шаннурана?
— Я полагал, это давит камень. Сотни локтей камня. Но теперь…
— Камень, магия, Ушедшие, — перебивала его Красотка, а может быть, Вдова. — Какая разница? Это одно и то же! Ушедшие удалились в камень, они и есть магия. Возможность изменять окружающий нас мир. Вот почему твои грозные заклятия — пустое сотрясение воздуха для диких а’шури и Черной Вдовы. Тысячи лет и сотни поколений под землей, в сердце Шаннурана — дыхание Ушедших пропитало их насквозь, они плоть от плоти этих гор. Наше, человеческое волшебство бессильно против них; оно — бледная тень, эхо, далекий отзвук голоса Ушедших…
Много позже Симон узнал, что все то время, пока Вдова пожирала его, Инес ди Сальваре снились кошмары. Среди ночи, в холодном поту, она просыпалась и долго лежала в смятых простынях. Перед глазами женщины медленно гасли обрывки видений. Там, во мраке, среди дикарей, чудовищ и демонов, страдал ее учитель с зашитым ртом, скованный по рукам и ногам. Это сны, убеждала себя Инес. Это всего лишь сны.
И не верила утешительной лжи.
Получив от Инес задаток, Вульм из Сегентарры отправился в Шаннуран. Для него это был и заработок, и вызов. А Красотка и впрямь желала заполучить Око Митры. Но еще больше она надеялась, что живучий авантюрист (да сопутствует ему удача!) принесет ей вести о судьбе Симона Пламенного.
…когда каменная плита со скрежетом отошла в сторону, и в проеме, ослепив узника, полыхнул факел — у Симона был редкий момент просветления. В последнее время ясность мысли нечасто возвращалась к изможденному магу. Обратив в ржавый прах железо кандалов, он переступил порог своего узилища, и не выдержал: оглянулся. Замер в дверях. Ледяная рука сжала сердце, только-только согретое привычным огнем. Он не хотел уходить! Черная Вдова звала своего любовника. «Останься! Нам было хорошо вдвоем. Еще чуть-чуть, и ты обретешь наследие Ушедших, за которым явился. Ты до сих пор боишься смерти? Это пройдет, как проходит болезнь. Ты умирал много раз, ты привык. Еще день, другой, и ты даже не заметишь…»
— Ты идешь, колдун? — окликнул его Вульм.
«Нет! — закричал Симон-пленник. — Я остаюсь!»
— Иду, — глухо отозвался Симон-свободный.
— Пожалуй, я был благодарен Шебубу, — старец залпом осушил кружку воды. От долгого рассказа у него пересохло в горле. — Битва с демоном очистила мою душу от яда Черной Вдовы. Я вновь стал Симоном Пламенным, а не безумным куском мяса. Каменная рука — скромная плата за возвращение к жизни.
— Мужчины! — с насмешкой воскликнул Циклоп. В глазах его отразилось пламя очага. — Готовы отдать руку, а то и голову, лишь бы вычеркнуть из памяти свою возлюбленную! Ставлю яблоко против изумруда, маг, Вдова не так легко забыла твои ласки…
Симон с Вульмом переглянулись. Вульм решил, что Циклоп паясничает; старец услышал голос, и это не был голос Циклопа. Волосы сына Черной Вдовы, всегда темные, сейчас отливали красной медью. Игра света? Губы сделались тоньше, чувственней, сложившись в печальную улыбку:
— Могущество за совокупление? О да, это путь мужчины!
У Симона перехватило горло. «Великий Митра! Если так начиналась болезнь Красотки…» — втайне содрогаясь от ужаса, хороня Циклопа в мыслях своих, подумал маг, но не успел ничего сказать.
— Мальчик мой, ты здесь? — спросили за окном.
Не ведая, что стал причиной замешательства, Циклоп вздрогнул: вопрос застал его врасплох. Шепот, шорох: «Мальчик мой…» — казалось, он течет из углов. Мама, подумал Циклоп. Я, считай, забыл тебя. Отец, ты дрался за меня. Инес, ты умерла. Проклятье, как же хочется стать маленьким, и чтобы кто-то спросил чуть слышно: «Ты здесь, мой мальчик?» Беспомощность детства и беспомощность зрелости — счастье и мука…
Встав, он подошел к окну. Снаружи, в двадцати локтях над землей, клубились тени. Отделенные от Циклопа лишь заклятием Газаль-руза, превратившим воздух в стекло, тени были похожи на чернильное пятно, принимающее в воде самые диковинные формы. Такое выпускает каракатица, спасаясь от врага. В сердцевине теневого кокона угадывалась фигура человека, но черты его не различил бы и самый зоркий глаз.
— Мальчик мой, ты позволишь мне войти?
— Это Максимилиан, — сказал Симон. — Входи, Древний.
— Благодарю.
— Я ждал тебя. Собрание закончилось?
— Да.
— Что решили?
— Ты прекрасно знаешь, что решил конклав…
Циклоп посторонился, и тени, презирая заклятье, вплыли в комнату. Наверное, Древний поступил бы точно так же, останься Циклоп у окна. Обволок бы пульсирующей темнотой, просочился насквозь, не заметив препятствия. Для него, понял сын Черной Вдовы, есть только Симон Остихарос, его мальчик. Больше в комнате нет ни души. Я, Вульм — пустое место. Набейся сюда рота гвардейцев, и это ничего не изменит. Тиран лучше относится к черни; тиран хотя бы знает, что чернь существует. Глупо обижаться — для Максимилиана Древнего, похоже, давно перестали существовать все люди на земле, кроме магов.
Тени опустились в кресло.
— Поединок, — со странным удовлетворением бросил Симон.
— Да.
— В Круге Запрета?
— Да.
— Скажи, Древний… Почему мы так любим смотреть на унижение себе подобных? Нас это возвышает? Радует? Напоминает о том, что в брюхе сильнейшего из чародеев воняют те же потроха, что и в брюхе лавочника?
— Откажись, — Максимилиан пожал плечами, и мрак всколыхнулся. — Признай первенство Амброза. И поединка не будет. Мальчик мой, я взываю к твоему благоразумию! Ты не имеешь права опускаться так низко. Симон из Равии, Симон Пламенный — как грязный матрос в порту, как зверь, лишенный разума…
— Тебя послали воззвать к моей гордости?
— Я сам вызвался. Талел пошел к Амброзу, а я к тебе. Надеясь, что в память о былой дружбе, о тех годах, когда я уже был Древним, а ты еще не стал Пламенным…
— Замолчи!
«Великий Митра! — беззвучно ахнул Циклоп. — А наш старец-то еще живчик!» На его глазах Симон преобразился, и магии здесь не было ни на грош. Так сын бунтует против отца, ученик — против учителя; ощутив свою силу, увидев слабость вчерашнего кумира. Циклопу было ясно: он присутствует при конфликте, возникшем давным-давно, когда не был зачат и дед мальчика по имени Краш. Он опустил взгляд и вздрогнул: его собственная тень, подняв мятеж, подползла к креслу вплотную. Головы и туловища до середины груди у «черного Циклопа» не было — их поглотила смутная круговерть, клубящаяся вокруг Древнего. Связь тени и человека все истончалась; вот она порвалась, Циклоп остался без тени, словно сделавшись прозрачным, и ничего не почувствовал.
— Я буду драться! — крикнул Симон. — Слышишь?
Тени качнулись:
— Я бы на твоем месте…
— Вот именно! Ты бы на моем месте остался на пьедестале. Шагу бы вниз не сделал! Уступил, отошел бы в сторону; сохранил лицо. Я еще помню это лицо… Брезгливая мина, снисхождение к глупцам. Максимилиан Древний не унизится до поединка в Круге Запрета!
Щеки Симона побагровели. Между бровями залегла гневная складка, губы дрожали от ярости.
— О да, позже ты наверстал бы упущенное с лихвой; нашел бы для мести и время, и силы. Я помню твой отказ! Ветер превратил в песок скалы, бывшие свидетелями, а я еще помню! Ты и меня учил этому. Магия, говорил ты, единственная ценность в нашем мире. Маги — единственный разум на земной тверди. Отказаться от Высокого Искусства — на час! на миг единый! — предать идею. Однажды я спросил тебя: что есть идея, ради которой надо предать всех и вся? И сам ответил: упырь, высасывающий твою кровь. Впервые я видел Древнего вне себя. Ты бесился, как гвардеец после зуботычины…
— В первый и последний раз, — согласились тени. — Мне стыдно вспоминать об этом.
— Когда поединок?
— Ты стар, мальчик мой. Ты дряхл. Не мне говорить об этом. Но и не мне выходить в Круг Запрета! Амброз моложе и сильнее. Ты слышал, что он берет уроки
— Я не собираю сплетни! Когда поединок?
— В полночь.
— Если ты сказал все, Древний, — Симон отвернулся, оперся ладонью о стол, — я больше не смею тебя задерживать. Уходи, я хочу отдохнуть перед схваткой.
Кокон теней взлетел над креслом. В движениях гостя появилась резкость, не свойственная ему ранее. Оставив комнату, тени повисли за окном, на прежнем месте.
— Что есть в наследстве Красотки, — спросил Максимилиан, — чего ты не хочешь уступить Амброзу? Если Симон Пламенный готов унизиться в Круге Запрета, это должна быть величайшая в мире драгоценность. Что это, мальчик мой?
— Честь, — ответил Симон. Между его пальцев сочился дым. Столешница горела, в дереве корчился уродливый, пятипалый отпечаток, похожий на кленовый лист. — Дружба. Любовь. Долг. Память. Да что угодно! Вокруг нас тьма забавных пустяков, каждый из которых стоит унижения. Смеешься? Да, ты прав. Я выжил из ума. Зато я живу, а не храню величие.
— Я не смеюсь, — ответили тени. — Я бы заплакал, но забыл, как это делается.
— Напомнить?
— Не трать силы зря. В полночь я вспомню сам.
Струйка пота сползла по спине Циклопа. Весь дрожа, он следил, как Древний в плаще из краденых теней скрывается в ранних, зимних сумерках. Земля вокруг башни дышала весной, зато небо плевать хотело на ухищрения колдунов. Небо знало, какое время года на дворе. «Что есть в наследстве Красотки…» Двадцать лет назад, в Шаннуране, измученный пытками Симон учуял Око Митры из темницы, сквозь толщу камня — и безошибочно привел Вульма в сокровищницу. Что помешало Древнему, во всей его силе и мощи, учуять камень во лбу Циклопа? Ну не равнодушие же к человеку, лишенному магии?! И не кожаная повязка, жалкая лента…
— Успокойся, — со злостью глядя на испорченный стол, бросил старец. — Мои братья, бес их дери, глухи к твоему «третьему глазу». Они сгорают от любопытства, вот и все. И закрой рот. Я не читаю твои мысли. У тебя на лице все написано…
— Глухи? Почему?!
— Если б я знал! Когда Око Митры вросло в твой лоб, я тоже перестал слышать его эманации. Ты — есть, его — нет. А ты, дружок, вряд ли вызовешь интерес Максимилиана…
— Поединок, — напомнил Вульм.
В течение визита Древнего бывший искатель приключений сидел тише мыши, прикидываясь мебелью, и лишь сейчас подал голос:
— Он сказал: поединок. В Круге Запрета. Что это значит?
— Это я сказал, — буркнул Симон. — Я сказал первым.
Вульм вздохнул:
— Ребячество. Клянусь Беловой задницей! Ребячество — последнее, в чем я рассчитывал тебя упрекнуть, Симон. Надеюсь, с Амброзом ты поведешь себя, как взрослый, опытный маг. Сожги его в пепел…
— Вряд ли, — рассмеялся Симон. — Пепел? В другой раз.
Вид старца испугал Циклопа. Симон походил на безумца, радующегося стекляшке, которую он принимал за бриллиант.
— Хорошо, — кивнул Вульм. — Преврати его в яблоню. Летом мы наварим варенья из Амброзовых яиц…
— Яблоня? — смех превратился в хохот. — И не надейся!
Приблизившись к стене, Симон изо всех сил ударил в нее кулаком. Посмотрел на разбитые костяшки, слизнул кровь. Впору было поверить, что старец жалеет о Шебубовой напасти — каменной, неподъемной руке.
— Врешь! — ахнул Вульм. — Не может быть!
Симон оскалился:
— Замолчи, бродяга! Тебе ли решать, что возможно на этом свете, а что — нет? Разве ты не слышал, как Максимилиан говорил об унижении?! В Круге Запрета нет магии. Я и Амброз будем драться, как пьяные лавочники. Руки, ноги, кулаки. Голые по пояс, мы расквасим друг другу носы, вцепимся зубами в дряблую шею. Потеха! Зрители животики надорвут…
— Оружие?
— Нет, — маг взял с блюда баранье ребрышко с остатками мяса. Взмахнул им в воздухе: — Как бараны! Мы сойдемся, как два барана из-за овцы! Сцепимся рогами: кто кого? Чары, сталь, палка, ребристый камень — исключено. Тумаки, пинки, зуботычины — вот оружие великих, прославленных магов в Круге Запрета. Ну что же ты, бродяга? Скажи еще раз: «Ты врешь, старый дурак!»
Вульм встал. Под глазом авантюриста дергалась синяя жилка. Он был потрясен, и не скрывал этого.
— Ваши примут замену? — тихо спросил Вульм.
— Нет. Ты не выйдешь драться вместо меня. Амброз, сукин сын, все продумал заранее. Симон Пламенный — опасный соперник. Но Симон Остихарос в Кругу Запрета — дряхлый старик. Ржавый клинок, изношенный ремень. Амброз уверен, что я откажусь. Мне будет приятно его разочаровать.
— Он убьет тебя, — сказал Циклоп. — Откажись, умоляю.
— Убьет? Глупости. В конце концов, я могу сдаться…
— Ты?!
Симон не ответил.
— Если ты проиграешь, Амброз заберет Циклопа, — Вульм лихорадочно искал выход из сложившейся ситуации. — Мы должны… Симон, возьми его в ученики! Сейчас! Немедленно!
— Кого? — изумился маг.
— Циклопа! Амброз не может взять Око Митры, не взяв Циклопа. Если к тому времени Циклоп будет считаться твоим учеником, ты предъявишь на него права. Возникнет новый спор, и решать его вы станете уже вне Круга Запрета…
Старец долго молчал.
— Спасибо, — наконец произнес он. — Спасибо, бродяга. Если ты чувствуешь какую-то вину передо мной — забудь. Вины нет, есть уважение и благодарность. Твой способ и впрямь мог бы сработать, не будь я Симон Остихарос! К сожалению, ничего не выйдет. Двадцать лет назад я поклялся, что больше никогда не возьму ученика. Все маги знают о моей клятве. Не клянитесь опрометчиво, друзья мои! Придет срок, и вы пожалеете…
Он подошел к окну. Вдали, над спящим Тер-Тесетом, качалась луна. Пятна на диске складывались в лицо, искаженное гримасой боли. Где-то выли собаки. Еле слышно постукивали ставни, и Циклоп с опозданием вспомнил, что на окнах башни нет ставен. Это в полном безветрии стучали дощечки барьера крови.
— До полуночи есть время, — сказал Симон, не оборачиваясь. — Циклоп, помнишь, в гостинице ты сказал нам, что две исповеди в один день — это слишком? Ты был прав: да, слишком. И все-таки я попробую. Когда я вернулся в Равию из Шаннурана…
Тенедержцы сквозь столетья совершают переход
По колено в лунном свете и спускаются с высот
По обрывистым ступеням многочисленных вчера.
Их приход предвосхищают чернокрылые ветра.
Тенедержцы наступают, дымом грозный строй повит,
Но никто не бьет тревогу, ибо все на свете спит.
Все жители Равии — мальчишки, не брившие бороды, и старики, помнящие осаду города кочевыми ордами Йо-хана — знали, где расположен дом Симона Остихароса. Скромное, если не брать в расчет двух спиральных башен из металла, неизвестного людям, жилище мага стояло на юго-западной окраине, там, где начинались сады — снежно-розовое кипение весной, зрелая благодать осенью, черная печаль ветвей в зимние месяцы.
Дом магу строили каменщики и плотники, которым было щедро заплачено из казны Махмуда Равийского, шестнадцатого в могучей династии Менгеридов. Услуги, какие чародей оказывал султану, стоили дворца, захоти Симон жить во дворце. Башни же возникли в одну ночь, восстав из-под земли парой адских фаллосов, и те, кто возвел их, хохотали и рыдали так, что младенцы седели в колыбелях. Чем заплатил маг ужасным зодчим, осталось загадкой, и горожане до сих пор ломали голову над ней.
Глупцы полагали, что Симон платил душой. Над ними смеялись, ибо душа — товар лежалый, дешевый на любых пластах бытия, включая геенну. Торговый перекресток, Равия знала толк в барышах.
Соседям Остихароса, а в особенности — городской страже при свершении обходов, трудно было привыкнуть к гостям мага. Даже распоряжение визиря Газана ибн-Газана, мудреца из мудрецов, согласно которому стража освобождалась от ответственности, буде посетители Остихароса нарушат покой, не помогало. Поди вспомни про мудрость визиря, когда у Симоновой коновязи стоит конь, не похожий на коня, и слуга, не похожий на человека, кормит зверя злаками, подобными дымящейся требухе! А песнопения во тьме? Рев чудовищ? Фейерверки алхимии?! Родители привязывали своих чад, дабы те не бегали смотреть на опасную красоту; сбежавших же пороли до кровавых рубцов.
Скажи кто равийцам, что они гордятся магом-земляком, что страсти, какими они стращали приезжих и самих себя — тоже предмет их гордости, жители бы возмутились. В драку бы полезли, лишь бы не согласиться с истинной правдой. Тем паче, что ущерба от Симона городу не было; одна прибыль.
Когда маг вдруг исчез, Равия содрогнулась от горя. Каждый почувствовал, что в жизни его, скучной и монотонной, исчезла пряность, придававшая вкус существованию. Бондари и медники, купцы и лекари спорили: куда подевался Симон? Жив ли? Вернется — или надо бросить надежды, оплакав великого?
День спорили. Месяц.
Год.
За спорами никто не услышал, как в полночь у дома Остихароса села птица, непохожая на птицу. Шума она произвела меньше, чем перышко, опустившееся на мостовую. С ее спины, кряхтя и охая, слез человек, дождался, пока летучая тварь взмоет в поднебесье, и зашел в калитку. Малые воротца распахнулись перед ним, виляя створками, как пес — хвостом. Шепот раздался на вершинах башен, бормотание и смех, и синие огни вспыхнули на зубцах смотровых площадок.
— Тихо! — велел человек, и шум смолк.
Он брел к дому через маленький, ухоженный сад, часто останавливаясь. Правую руку он придерживал левой, вздыхая от напряжения. Казалось, безумец-скульптор высек руку из гранита, и живому тяжелей носить ее, чем каторжнику таскать кандалы. Когда человек уже всходил на крыльцо, навстречу ему выбежал толстяк Римингал — верный слуга мага с давних пор.
— Хозяин!
И, припав к ногам Симона, толстяк зарыдал.
— Согрей мне воды, — велел Симон. — И собери на стол. Умираю от голода.
— Вы живы, хозяин! Я верил, да… я говорил им…
Видя, что маг валится с ног от усталости, Римингал попытался забросить руку Симона себе на плечо — и упал на колени, не совладав с тяжестью.
— Это Шебуб, — объяснил маг, баюкая конечность. — Шебуб Мгновенный, отродье Сатт-Шеола. Мы бились в подземельях Шаннурана, а потом — ниже. Наверное, можно сказать, что я одержал победу. Во всяком случае, я жив больше, чем Шебуб.
Свет, сочившийся из дома, сплелся с мерцанием звезд. Стало видно, что рука действительно похожа на камень — грязно-серого цвета, выветренный, в трещинах и разводах. Какой ценой удавалось Симону сохранять контроль над телом, осталось тайной. Цена эта была написана на осунувшемся, изможденном лице, цена крылась в морщинах, более резких и глубоких, чем обычно; и углы рта старца еле заметно подрагивали.
— Что Пула? — спросил он в прихожей.
— Спит, — прошептал Римингал, утирая платком слезы. — Я сейчас разбужу ее, да. Пусть бежит на кухню…
Симон улыбнулся, узнав, что кухарка не бросила его.
— Не надо. Пусть спит. Дашь мне холодной говядины и овощей. Карши тоже спит? Он здоров?
— Карши нет, — вздохнул толстяк, пряча глаза.
— Где он?
— Ушел. Искать ушел, да…
— Кого искать?
— Вас, хозяин.
Двенадцать лет назад к воротам Симонова дома подкинули младенца. Надо обладать извращенным чувством юмора или милосердия, чтобы предложить ребенка одинокому старику-магу. В Равии судачили, что милосердием здесь и не пахло. Дитя отдали для тайных обрядов: сделать гомункула или накормить демонов. Как бы то ни было, кухарка Пула вцепилась в младенца хваткой, достойной тигрицы, и заявила, что оставит дом благодетеля, если…
Симон пожал плечами.
— Будет мешать, превращу в улитку, — сказал он.
— Не будет, — заверила Пула.
Мальчишка рос тихим и ласковым. Ему дали имя Карши — «случайный» по-равийски. Пулу он звал мамой, Римингала — дядей, а Симона — хозяином. Толстяк-слуга однажды донес магу, что на базаре, в разговоре со сверстниками, малыш называет Симона дедушкой.
— Выпороть? — спросил Римингал. — Запретить?
— Это он, чтоб не били, — объяснил Симон, пряча усмешку. — Оставь ребенка в покое.
Странное дело — Симон Остихарос привязался к мальчишке. Дряхлею, думал маг. Утрачиваю твердость духа. Торчит за спиной, сопляк, а я не гоню. Что это, хозяин? Это книга. А что в книге, хозяин? В книге — руны. А что в рунах, хозяин?
Сила, малыш. Великая сила.
Карши исполнилось десять, когда Симон стал думать о нем, как об ученике. Большим талантом Карши не обладал, но при должных наставлениях, заменив природный дар трудолюбием, мог вырасти в умелого волшебника. Верный кусок хлеба. И отсутствие зависти со стороны коллег по Высокому Искусству — таким не завидуют.
Где ты сейчас, малыш?
Отдыхая телом в лохани с горячей водой, Симон волновался душой. Гордость за ученика, который отправился на поиски учителя, вооруженный лишь отвагой и крупицей знаний, мешалась с тревогой за судьбу Карши. Переодевшись в чистое, он отдал должное ужину, собранному верным Римингалом, и вместо спальни поднялся в башню, в свой кабинет. Янтарный порошок завертелся на столе крошечным смерчем. Минута, и бешеная карусель сделалась ярко-красной, а внизу, у основания — белой. Маг ждал. На белой полосе возникли иероглифы — смутные, небрежные, словно каллиграф был пьян.
— Ты, Симон? — прозвучал хриплый голос.
— Я, Талел.
— Рад, что ты вернулся. Честно сказать, мы тебя похоронили.
— Считай, что я воскрес. Мой мальчишка к тебе не приходил?
— Какой мальчишка?
— Карши.
— Нет, не видел. А что?
— Ничего. Извини, что потревожил.
Порошок сплавился в цельный кусок янтаря. Симон произнес два-три слова, похожих на рычание хищника. Янтарь просветлел, налился молоком; стал прозрачным, как родниковая вода.
— Н'Ганга? — спросил маг.
В кристалле заерзала черная мошка. Она увеличивалась в размерах, как если бы приближалась, и вскоре маг увидел голову. Водружена на подставку из тикового дерева, голова стояла на полке, рядом с чучелом крокодила и калебасом из тыквы.
— Я не ждал тебя, брат, — сказала голова.
Вывороченные, темно-фиолетовые губы не шевелились, когда Н'Ганга говорил. Лишь крокодил вяло шевельнул ужасными челюстями. Зато лицо негра гримасничало по-обезьяньи.
— Ты не рад меня видеть, брат? — Симон наклонился к янтарю.
— Нет.
— Но ты ответишь?
— На один вопрос.
— Хорошо. К тебе приходил мальчик, назвавшийся Карши?
— Нет.
— Спасибо, брат.
— Пустяки. А теперь спроси меня: не соврал ли я?
— Не соврал ли ты мне, брат Н'Ганга?
Негр хихикнул:
— Я обещал ответить на один вопрос, брат. А это уже второй. Прощай.
— Прошай, — без обиды ответил старец.
Он давно знал Н'Гангу Шутника, жреца при храме веселого бога Шамбеже, и привык к его манерам.
Дальнейший опрос чародеев ни к чему не привел. Никто не видел мальчишку. Вздохнув, Симон спустился в спальню и с наслаждением вытянулся на кровати. Ему снился бой с Шебубом, и он вздыхал во сне, не разжимая губ — казалось, их зашили суровыми нитками. Во сне ребенок, похожий на Карши, бежал темными коридорами, спасаясь от смерти. Симон спрашивал демона, спасся ли мальчик, но демон не отвечал. И битва начиналась заново.
…рев Шебуба обрушился горным камнепадом. Сбил с ног, погребая под звуком, спресованным в лавину. Мрак преисподней туманил сознание, сковывал тело крепче цепей. Демон надвигался, сотрясая подземелье тяжкой поступью. Могучий торс исчадья Сатт-Шеола покрылся трещинами, две руки из четырех обломками валялись на полу, левая нога крошилась на ходу.
Но в чудовище еще оставались силы.
Превозмогая боль в спине, маг с трудом поднялся на ноги. Усилием воли приказал себе оглохнуть. Аспидная кисея, застившая взор, отступила. Симон чувствовал себя развалиной, дряхлой обителью духа, остывшего тысячу эпох назад. Тварный мир не выдерживал их поединка — прогибался, расступаясь. Померкли своды пещеры, маг и демон увязли в смоляной черноте безвременья. Оба знали, что продолжить сражение они смогут, лишь достигнув Мерцающих Слоев Иммутара с их искаженными пространствами.
— Учитель…
В первый миг Симон решил, что ему почудилось. Голос был слабый, на пределе слышимости.
— Учитель… забери…
«Это сон, — вспомнил маг. — Я вновь и вновь переживаю битву в недрах Шаннурана. Когда же это кончится? Бой выматывает меня, словно наяву…»
— Учитель!
Старик начал всплывать из глубин кошмара, словно морской змей — из пучины вод. Обычный человек не сумел бы осознать, что спит, либо проснулся с отчаянным криком, оборвав связь. Но Симон Остихарос поднимался с предельной осторожностью, и зов не канул в безднах его мрачных грез.
— Учитель!.. помоги… забери меня…
Словно в трансе, балансируя на грани между сном и явью, маг сел на постели. Бросил взгляд в зеркало, висевшее над резным столиком. Поверхность зеркала шла рябью: озеро под ветром. В волнах проступило заплаканное лицо.
— Учитель! Вы меня слышите?! Это я, Карши!
— Карши?!
Остатки сна слетели с мага палой листвой. Из зеркала на Симона, рыдая, глядел пропавший ученик. На мгновенье старик ощутил прилив гордости. Мальчишка сумел позвать на помощь. Парень далеко пойдет! Если, конечно, учитель вытащит его из передряги, в которую малец угодил. Маг потянулся сквозь зеркало, укрепляя связующую нить, вплетая в нее волокна собственной силы. Сил, по правде сказать, оставалось мало. Но об этом старик запретил себе думать.
…проклятье! Канал был перекручен, как ствол саксаула, и уходил в бездны подвалов Мироздания. Связь такого рода считалась опасней веревки палача: твари, обитавшие во мраке нижних слоев бытия, истекали слюной, желая вырваться в тварный мир. Но отступать было поздно. Разум Остихароса скользил по каналу, содрогавшемуся в конвульсиях; вскоре Симон уже смотрел на мир глазами мальчишки. Тесная каморка без окон. Мощная дверь, сколоченная из дубовых досок. Ветхий, но чистый тюфяк. Плошка с остатками каши. В оловянной кружке — молоко…
Зеркало.
Справа и слева от зеркала в бронзовых, зеленых от времени подсвечниках оплывали две свечи, немилосердно чадя. На зеркале была криво выведена багряная, местами черная пентаграмма. Симон потянулся к воспоминаниям ученика, сливая воедино сознания мальчика и старца…
Выбраться из сознания Карши оказалось непросто. Мальчик боялся, что вновь останется один, и страшный жрец, вначале притворявшийся добряком, скормит его демонам.
— Я приду за тобой, Карши. Ты веришь мне?
— Верю, учитель. Только… Приходите скорее, пожалуйста!
Наконец Симону удалось освободиться. Кажется, еле различимая паутинка все еще тянулась от него к Карши, но это не имело значения. Разум мага скользнул в канал, спеша вернуться в тело хозяина. Кровавая звезда! И кошмар длящегося поединка с Шебубом… Стоит ли удивляться, что канал так вывернуло! Странно, что у мальчика вообще получилось. Заклинание он переврал на треть… А Талел, отродье ехидны и скорпиона! «Какой мальчишка? Нет, не видел…»
О жрец, тысячу раз пожалеешь ты, что солгал Симону Пламенному!
Неладное он почувствовал, уже вернувшись. Словно мерзкий слизень коснулся души — прилипая, присасываясь. Перед глазами возникло знакомое зеркало в ореховой раме. Но в зыбкой глади не отразилось лица. Зазеркалье распахнулось цветком черной асфодели, впуская в спальню пряди гнилостного тумана. Дыша миазмами, туман взмыл к потолку. Обозначились контуры безгубого рта, вытаращенные глаза жабы, бахрома шевелящихся отростков…
Бесплотный демон-когитат в тварном мире вынужден был принять облик. Это делало тварь уязвимой, но не менее опасной. Вкрадчиво, с тошнотворной лаской щупальца оплели мозг Симона. Нечто подобное проделывала с магом Черная Вдова, но хозяйка Шаннурана растягивала трапезу на долгие месяцы. Когитат же не церемонился. Он желал выпить все до капли, оставив на полу спальни пустую оболочку — муху, высосанную пауком.
Барьеры трещали под напором демона.
— Моррах н'агиб! Р'хошш!
Зеркало брызнуло тысячей осколков, рассекая мглистое тело демона. Истошный визг едва не одарил Остихароса глухотой, и хватка щупальцев ослабла. Часть когитата осталась в зазеркалье, ослабив тварь. Маг скользнул на ближний призрачный план — здесь щупальца демона сделались видимыми, и Симон стал яростно отдирать их от себя, швыряя на пол извивающиеся обрывки. Каменные пальцы правой руки действовали успешнее, чем плоть левой. Демон отпрянул, распластавшись под потолком, и маг понял, что свободен.
— Х'акстурн ашш!
Он вернулся в тварный мир. Руки плели в воздухе ловчую сеть, готовясь набросить ее на когитата. Но в царстве грубой материи правая рука едва слушалась. Проклятье! — маг опаздывал… Позже Остихарос уверит себя, что совершил это в порыве отчаяния. Ибо то, что он сделал, легко могло испепелить его самого.
Вал огня, вскипая лавовым гребнем, поднялся из глубин души. Тело охватило нестерпимым жаром, одежда задымилась. С отчаянным визгом тварь отдернула обожженные щупальца. Огонь растопил камень руки, сделав его податливым, как воск. Пальцы стали послушны, и финальная нить сети легла на положенное ей место. Жар извергся наружу, давая передышку изнемогающему, слабому телу. Но ударило пламя не в демона, а в сухие дрова, сложенные в камине.
Дерево вспыхнуло.
Осколки зеркала взмыли в воздух, прилипнув к нитям сети. Сеть вывернулась наизнанку, и демон, конвульсивно дергаясь, оказался заключен в искрящийся шар. Тоскливый вой наполнил спальню. Переливаясь сполохами, шар начал вращаться все быстрее. Осколки всасывали тварь, тускнея по мере того, как их заполняла инфернальная сущность.
Время шло, и вой стих.
Порывшись в ящичках столика, Симон извлек яшмовый флакон в виде головы ифрита. Взглядом направив шар в полыхающую пасть камина, маг шагнул ближе — и взмахнул флаконом. Губы ифрита разошлись в подобии ухмылки, струя небесно-голубой пыли ударила в камин. Пламя загудело, в камине разверзлась преисподняя — и зеркальный шар, чернея, провалился внутрь себя.
Миг, и все было кончено.
Дрова прогорели дотла. Поворошив пепел кочергой, Симон выковырял из золы спекшийся сгусток. Тот медленно остывал, тускнея и багровея. На всякий случай маг провел над ним рукой. Ничего. Обычный жар раскаленного стекла. Тем не менее, следует запечатать эту пакость в бутыль и закопать за городом. Только не сейчас. Завтра. Он слишком устал.
А ему ведь еще выручать Карши…
Едва волоча ноги, он направился в башню. Ступеням, казалось, не будет конца. Факелы, чуя приближение хозяина, вспыхивали зеленоватым огнем. Маг тяжело опирался на перила; никогда еще подъем не давался ему такой кровью. Шагнув в кабинет, Симон перевел дух. Битва опустошила его; медлить же было преступно.
Талел — жрец Сета; и бой даст нешуточный.
Открыв ларец из палисандра, маг извлек золотой перстень с камнем, багрово сверкнувшим в свете лампад. Мало кто отличил бы с первого взгляда Камень Крови от обычного рубина. Симон надел перстень на безымянный палец левой руки — и усталость отступила. Кровь быстрее заструилась по венам, разгладились морщины, сердце забилось от притока огня. Прихватив жезл, украшенный фигурками чибиса и нетопыря, старик выбрался на узкий балкон — и воздел жезл над головой.
Гортанный вопль призыва огласил ночь.
Прошла минута, долгая и мучительная, прежде чем бархат ночи всколыхнулся. Гигантская тень закрыла рисунок созвездий. Перепончатые крылья, пронизанные сеткой вздувшихся жил, с гулом загребали воздух, удерживая над землей гибкое тело двадцати локтей длиной. Тварь покрывали глянцевые, плотно прилегающие друг к другу перья, больше похожие на чешую. Мощную шею венчал треугольник головы. Она походила бы на змеиную, если б не зубастый роговой клюв, из которого, пенясь, капала слюна.
От реликта минувших эпох веяло первобытным ужасом.
С легкостью, неожиданной для старика, Симон перемахнул через перильца балкона, оседлав чешуйчатый загривок. Крылатый «конь» ринулся в ночь, со свистом рассекая воздух. Кварталы Равии, мигая редкими масляными огнями, быстро остались позади. Птицеящер несся со скоростью ветра, пожирая пространство. Когда впереди на фоне неба обозначился силуэт чужой, одиноко стоящей башни, и на ее вершине вспыхнул сторожевой огонь, Симон понял: его заметили.
В освещенном окне мелькнула тень, изнутри блеснуло алым. Талел готовился дать отпор незваному гостю, кем бы тот ни был. Симон направил тварь вниз, соскочил на землю, отпустив чудовище, и встал перед массивной дверью. Правая рука налилась силой оживающего камня. Пальцы сжались в кулак. Страшный удар сорвал дверь с петель, разнеся ее в щепы. Глаза мага сделались пронзительно-голубыми, сквозь одежду пробился ледяной свет — и Пламенный вступил под своды башни.
Над входом, подвешенное на цепях, ожило чучело пантеры. Лязгнув зубами, оно попыталось схватить Симона, но рассыпалось в прах. Тяжкая поступь сотрясла лестницу. Перила крошились под каменной хваткой, гобелены, висевшие на стенах, вспыхивали и сгорали, разлетаясь клочьями пепла. Башня тряслась, как в лихорадке, ступени ходили ходуном. Из стен выпадали целые блоки, с грохотом раскалываясь на куски.
А маг все шел, не задерживаясь.
Охранительные знаки на двери замерцали — и погасли в испуге, едва Симон протянул к ним руку. Дверь открылась. Рыхлый толстяк, бормотавший заклинания над жаровней, от которой воняло падалью, затравленно обернулся к гостю. Лицо его исказилось, и Талел рухнул на колени.
— Симон, пощади!
Старик бросил брезгливый взгляд на жаровню, на свиток папируса с ригийскими иероглифами.
— Симон… умоляю…
Порыв ветра распахнул окно, подхватил папирус и унес его в ночь. Жаровня угасла, шипя как змея. Во мраке продолжала светиться лишь фигура мага. Остихарос протянул руку, ухватил толстяка за горло и приподнял над полом. Жрец захрипел, чувствуя: еще чуть-чуть, и его шея сломается.
— Где мой ученик?!
Голос старца громом рокотал под сводами.
— Я… я виноват!.. Ты же пропал… Все думали — ты погиб! Он сам пришел ко мне…
— Где он?!
— Он… его увезли… Прости, Симон! Я не знал…
— Лжешь! Когда я вызвал тебя, мальчишка сидел в твоем подземелье!
— Да, я солгал… Я не мог!.. они уже пообещали его…
— Кто — они? Пообещали — кому?!
— Махмуду! Султану Махмуду! Ты объявился слишком поздно, Симон… С-с-сделка… Да отпусти же! Задохнусь…
— Султан Махмуд Равийский?! Ты не лжешь?
— Нет!
Каменные пальцы разжались, и жрец плюхнулся на пол. Кашляя, растирая шею, Талел попытался отползти в угол, но был остановлен магом. Жесткий каблук Остихароса опустился на мясистый загривок жреца.
— Кто пообещал моего ученика султану Равии?
— Они! Открывающие Пути!
— Раздери тебя Даргат! Значит, это правда, что ты умеешь находить скрытое в людях?
— Правда… — еле слышно прохрипел жрец.
— У Карши есть скрытый талант?
— Он — прирожденный скороход. Только не знает об этом.
— Я полагал, из него получится неплохой маг, — пробормотал Симон.
Свечение под его одеждой гасло.
— Да, конечно! — подобострастно зачастил жрец. — Маг неплохой, а скороход — замечательный! Я так и сказал Открывающим. А они нашли заказчика…
— Какова твоя доля?
— Десятина…
Симон убрал ногу с загривка Талела.
Открывающие Пути, жрецы Многоликого, умели с помощью тайных обрядов пробуждать дремлющие в людях, неизвестные им самим таланты. При этом у человека, Вставшего-на-Путь, урезалось многое другое. Музыкальный слух, способность к быстрому счету, глазомер… В каждом случае это был особый набор качеств, которыми следовало пожертвовать. Если обряд над Карши свершится, мальчику никогда не быть чародеем. Музыкантом, астрологом; летописцем…
Зато скороходом он станет превосходным.
— Когда его увели?!
— Час назад. Прости, Симон!
Опоздал. Если бы не проклятый демон…
— Симон! Бери все, что захочешь!
— Перестань скулить. Все, что захочу? Я запомнил твои слова. Живи, мой должник. Позже я решу, как взыскать с тебя долг. А сейчас я тороплюсь.
Быстрым, молодым шагом Симон Остихарос направился прочь из башни. Для обряда Открытия Пути требуется подготовка. Во второй раз он не опоздает.
Махмуд Равийский кормил рыбок.
Стоя у края бассейна, выложенного яшмой и нефритом, султан брал из чаши разваренные зерна ячменя — и бросал в воду. Цветные карпы, завезенные из далекой Негары, толкались, плямкали слизистыми кругляшами ртов. Золотые, зеленые, цвета оливок или апельсина — рыбы любили владыку сильнее, чем придворные лизоблюды. Сам же Махмуд из всех карпов предпочитал снежно-белых с красно-черными пятнами.
«Они напоминают мне раненых», — говорил султан.
Возле беседки, увитой лозами винограда, ждал великий визирь Газан ибн-Газан. Он первым заметил Симона Остихароса, и приветливо улыбнулся гостю.
— Мы рады видеть тебя, Симон, — бросил Махмуд, когда маг приблизился. — Мы горевали, что лучший алмаз выпал из нашей короны. Что ты скажешь, если мы устроим пир в честь твоего чудесного возвращения?
Симон рассыпался в благодарностях. Махмуд Равийский, плоть от плоти водителей войск и вождей племен, умел говорить между слов. Напоминание о короне (помни, чей ты!) приводило в равновесие те весы, где на второй чашке лежала радость султана по поводу возвращения мага. О да, Остихарос мог в любую минуту оставить Равию, перебравшись, скажем, в Латерну. Но башни не положишь в котомку, и уют, к какому привык, жаль променять на гордую, но бедную участь скитальца.
— Проси, — сказал султан, когда маг замолчал. — Твое желание будет выполнено.
Визирь Газан поднял руки к небу, восхищаясь щедростью владыки. Он не сомневался, что маг сейчас заявит: «Счастье лицезреть ваше величество…» Потом настанет время просьб — деньги, почести, чин для родственника. Тем острее было изумление визиря, когда Газан услышал:
— Слово Махмуда, Потрясателя Мира, тверже чешуи дракона. Я прошу владыку вернуть мне моего ученика, мальчика по имени Карши.
— Вернуть? — султан обернулся к визирю. — Мы причастны к судьбе этого ребенка? Он в темнице? Завербован в армию? Взят в евнухи?
— Взор повелителя проницает небо и землю, — заторопился визирь, ибо вопросы султана часто заканчивались эшафотом для ответчиков. — Речь идет о мальчике, который по мнению прозрителя Талела скрывает в себе талант скорохода. Вы милостиво приказали отдать ребенка в руки Открывающих Пути — жрецов Тирминги. Если верить Талелу, судьба мальчика ослепительна…
— Ах да, — кивнул Махмуд. — Помню. Мы не знали, что это твой ученик, Симон.
Старый маг нахмурился:
— Слово владыки нерушимо. Было дозволение, была и просьба. Беру в свидетели вечное небо!
И Симон поднял к небу руку — правую, каменную.
Махмуд смотрел на руку с интересом, визирь — с ужасом. Кусты жасмина, росшего за беседкой, тронул легкий порыв ветра. Казалось, растение тоже уставилось на руку Остихароса. Симон знал, что там, за жасмином, дежурит Деде Барандук, личный чародей Махмуда XVI. Если султан был отважен, то визирь был осторожен, и настаивал на присутствии Барандука, когда во дворце объявлялся Симон.
— Ты не хочешь, чтобы мальчик стал скороходом? — жмурясь, как сытый кот, спросил Махмуд. — Почему?
Все знали про страсть султана к скороходам. О нет, это была не та постыдная страсть, когда мужчины уединяются на ложе, но могучее стремление к собирательству бегунов. Желания скороходов исполнялись быстрее, чем прихоти любимых жен. Их жалованье было предметом зависти. Дом за счет казны, одежда за счет казны; личные врачи, массажисты, повара… На состязаниях считалось пустым делом выходить против «Махмудовых жеребцов». Кое-кто лелеял надежду переманить скорохода у владыки Равии, но тот несчастный, кто согласился оставить благодетеля, польстившись на титул, кончил так плохо, что о его судьбе даже в харчевнях старались говорить шепотом.
Жестокость Махмуда не уступала его щедрости.
— Карши — мой ученик, — повторил Симон. — Он хочет стать магом.
Новая порция ячменя упала в воду. Султан размышлял.
— Я не могу вернуть твоего ученика, — сказал Махмуд, светлея лицом. Царственное «мы» исчезло, что говорило о душевном спокойствии владыки. — Он у Открывающих Пути, а не в моем дворце. Но я напишу послание Открывающим, где уведомлю, что я отказываюсь от этого скорохода. Если жрецы все же рискнут проявить скрытый талант ребенка, они вольны будут продать его кому угодно, но не мне. Королей и императоров уведомят от моего имени, что Махмуд Менгерид отказался от этого бегуна. И значит, продать его станет сложнее во сто крат.
— Милость владыки безмерна, — Симон склонил голову.
— Не торопись благодарить. Я откажусь от мальчика, но забирать его у Открывающих тебе придется самостоятельно. Кроме этого…
Султан дружески прикоснулся к каменной руке мага.
— Ты должен нам одного скорохода, Симон.
— Я сделаю это.
— Хорошо. Так как насчет пира? Газан распорядится…
В бассейне, безразличные к людским заботам, пировали карпы.
Циклопические террасы взбирались к вершине горы. Древний зиккурат? Храм Ушедших — гигантов, сгинувших во тьме веков? Ни маги, ни мудрецы не знали ответа на этот вопрос. Гранит террас, в прошлом голых, как ребра скелета, занесло песком и глиной. На них проросли самые стойкие травы. Умирая, травы удобряли собой почву, превращая ее в перегной, куда ветер приносил семена иных растений. Сейчас террасы были покрыты зарослями можжевельника и ядовитого олеандра. Гора справила себе шапку из зеленого каракуля — и задумалась: идет ли ей обнова?
В одном месте тело горы рассекала узкая щель — от подножья до вершины. Издалека она виделась черным провалом в преисподнюю. Вблизи же расщелина представала в ином виде. Она имела пятнадцать шагов в ширину. На дне начиналась вырубленная в камне лестница. По ней поднимался высокий, худой как жердь старец в бархатной мантии — лиловой с золотом. Посох, в чьем навершии плясала алая вьюга, стучал по камню. Достигнув площадки, венчавшей лестницу, старец направился к темной арке. Вход стерегли изваяния: женщина с головой кобры и мужчина с головой носорога. У подножия статуй замерли два живых стража. На вид — люди; только одна походила на змею, готовую к броску, а другой мощью телосложения мог поспорить со статуей-двойником.
Старец остановился.
— Я — Симон Остихарос. Я хочу видеть Верховного.
Голос мага эхом загулял в недрах горы.
— Впустите его, — повелела гора.
И следом, подчеркнуто вежливым тоном:
— Войди, Пламенный. Тебя ждут.
— Благодарю.
Просторный зал встретил гостя гулкой пустотой. На стенах горели факелы, освещая двенадцать барельефов, шедших по кругу. Мясник, могучий, как титан, занес топор над тушей быка. Лучник с изумрудом, сверкающим в правой глазнице, натянул тетиву. Танцовщица была похожа на пожар, мечущийся над городом. Каменщик напоминал шестирукого божка. Табунщик врос в лошадь, став частью животного. Наложница, воин, ювелир…
И несся, как ветер, длинноногий скороход.
Над каждым барельефом, меняя цвет, переливался крупный опал. Факела вспыхнули ярче. Остихарос различил три фигуры — возникнув в дальнем конце зала, они двинулись навстречу магу. Впереди шел статный мужчина в темно-синей, расшитой серебром хламиде. Голову его венчала митра, высокая и жесткая, а на груди, ниже завитой колечками бороды, сверкал все тот же опал — символ Многоликого.
Двое адептов тенями следовали за старшим жрецом.
— Приветствую тебя, Верховный.
— Привет и тебе, Пламенный.
— Как жизнь, Сагиран? — прищурился маг, давая понять, что с официальными приветствиями он покончил. — Вижу, борода твоя черна по-прежнему. Употребляешь мой эликсир?
— Он действует, — улыбнулся старший жрец. — Ты явился одарить меня новой порцией?
— Я пришел забрать своего ученика. И надеюсь мирно уладить этот вопрос.
— Твой ученик? Ты ничего не путаешь?
— Нет. Его похитил Талел, чтобы вы сделали из него скорохода.
— Не сделали, — жрец поморщился, — а открыли ему Путь. Впрочем, неважно. Недомолвки Талела дорого обходятся. Все не так просто, Симон. Мальчик уже обещан султану Равии.
— Знаю, — Симон улыбнулся уголками губ. — Вот послание Махмуда Равийского, скрепленное личной печатью султана.
Маг извлек пергамент с красным кругляшом печати, висящим на шелковом шнуре, и протянул его жрецу.
— Жаль, — дочитав послание, жрец нахмурился. — Теперь пристроить Вставшего-на-Путь будет куда сложнее…
— У тебя больше нет обязательств перед Махмудом. Верни мне ученика, и избавь себя от лишних хлопот.
В словах Остихароса звучала угроза.
— Прости, Симон, — жрец сделал вид, что ничего не заметил. — Мы уже начали подготовку к ритуалу. И боимся навлечь на себя гнев Многоликого.
— Мальчик еще не предстал перед Многоликим!
Голос мага набрал силу. В глазах засветилась опасная бирюза. Пальцы правой руки с отчетливым скрежетом сжались в кулак.
— Ты собираешься забрать мальчика против его воли?
— Что?!
— Он хочет стать скороходом.
— Я не верю тебе.
— А ему — поверишь?
Не дожидаясь ответа, Верховный приказал:
— Приведите Встающего-на-Путь.
— Я хочу быть скороходом…
Мальчишка не выглядел забитым или истощенным. Вряд ли его пытали, понуждая дать ответ, угодный жрецам Тирминги. Но Симон хорошо представлял себе возможности Открывающих Пути. Маг и сам без труда, одним движением брови, принудил бы ребенка поклясться, что тот с детства мечтает отрезать себе язык, стать обедом крокодилов, раздать имущество беднякам…
— Сам видишь, — пожал плечами старший жрец.
— Я еще ничего не вижу, — возразил Симон. — Я еще только всматриваюсь.
И тут Карши шагнул вперед:
— Скороходом! Я хочу быть скороходом!
— Ты же мечтал стать магом, — начал было Симон.
Но мальчишка перебил его, как если бы Пламенный во славе и величии выносил ему смертный приговор, и дослушать до конца значило сунуть голову в петлю:
— Нет! Ни за что! Я хочу — скороходом!
Карши вскинулся всем телом, словно норовистый, почуявший аркан жеребчик. Взгляды мага и мальчика встретились. Симон вздрогнул. На миг почудилось, что это он сам, юный, насмерть испуганный, смотрит на грозного, беспощадного старца, пришедшего увлечь его в бездны ужаса. И лучше быть скороходом, поваренком, конюшим, лучше вообще не быть…
Нет, это мне не чудится, понял маг. Я действительно вижу его глазами. А он — моими. И видит себя — несчастного, трясущегося от страха. Кого ты боишься, Карши? Меня? Своего учителя? Или той судьбы, которую я олицетворяю?
Проклятье! Кровавая звезда! Если бы Карши, взывая из темницы, воспользовался тушью, углем, киноварью… Но кровь, его кровь! Симон проклинал себя за преступное небрежение. Паутинка до сих пор соединяла их, давая доступ в сознание «кровника». Как паучок, висящий на серебристой нити, летит по воле ветра, так Карши все это время волочился за учителем, видя то, что видел Симон, и даже проваливаясь в воспоминания старика — вряд ли далеко, не дальше пяти-шести месяцев…
Представить себя мальчишкой было для мага трудней, чем сокрушить скалу. Но он попытался. Что же ты видел, мой маленький Карши?
— Скороходом!
Карши был близок к истерике.
— Я очень-очень хочу быть скороходом!
— Прости меня, малыш, — еле слышно пробормотал Симон. — Прости старого дурака.
— Мы рады видеть тебя, Симон.
— Я обещал вашему величеству нового скорохода. Вот он.
Махмуд Менгерид долго рассматривал будущую звезду «конюшни» — сухого, легкого, порывистого в движениях мальчишку. Тот ждал, без страха глядя на владыку. Казалось, в своей короткой жизни он уже отбоялся на долгие годы вперед, и сейчас даже палачу рассмеется в лицо.
— Как его зовут?
— Карши.
— Не тот ли это ребенок, из-за которого…
Махмуд замолчал. Долгое время владыка о чем-то размышлял. Наконец лицо его тронула хищная, довольная улыбка.
— Кому мы должны заплатить за скорохода, Симон?
— Это подарок, ваше величество.
Мальчишка не мог устоять на месте. Он все время пританцовывал, готовый сорваться с места — и бежать, бежать, нестись прочь, словно за ним гнались все демоны ада.
— Я принимаю твой дар, — кивнул Махмуд. — Прими же и ты мой. Кого ты хочешь в ученики? Ребенка? Юношу? Зрелого человека? Скажи мне, какими достоинствами он должен обладать, и, клянусь милостью небес, я найду тебе такого человека! Даже если волосы у него будут из золота, а дыхание — ладан и мирра, ты получишь его и возьмешь в науку. Люди, подобные тебе, должны продлиться — не в детях, так в последователях.
— Я больше не беру учеников, — ответил Симон. — Отныне и до конца моих дней.
— Опомнись, маг!
— Я сказал. И слово мое тверже подошвы мира.
— Когда ты дрался в последний раз? — спросил Вульм.
Симон нахмурился, вспоминая.
— Давно, — буркнул маг.
— Как давно?
— Задолго до рождения твоего отца.
В вышине, крышкой колодца, уходящего в небо, плескался знакомый перламутр. Его отсветы ложились на землю, шатры, людей и стены башни. Мир проявлялся рельефно и зримо, с четкими обводами теней, и вдруг сливался в студенистую муть. Тени исчезали, расстояния скрадывались, цвета плыли. Это раздражало, понуждая всматриваться до рези под веками. Впрочем, маги, судя по их поведению, не испытывали особых затруднений. Просоленный до печенки морской волк, и тот не рискнул бы определить время по звездам и луне, но Циклоп был уверен: конклав не пропустит назначенный час.
Любопытствующие слуги толклись рядом. Возвести барьер для ограждения места поединка никто не спешил. На пространстве, свободном от шатров, вычертили круг шагов двадцати в поперечнике; тем и ограничились. Участники конклава, собравшись вместе, перешептывались. Время от времени кто-нибудь бросал взгляд в сторону Симона, оседлавшего стул. Амброз отсутствовал — видно, решил сидеть в шатре до последнего.
Босой, обнажен по пояс, как кулачный боец, в одних холщовых штанах, Симон Пламенный являл собой жалкое зрелище. Морщины без снисхождения избороздили угрюмое лицо. Дряблая кожа, вся в старческих пятнах, походила на дешевое сукно, траченое молью. Висели складки на животе и боках; выше явственно проступали ребра. Редкие седые волоски на груди; узловатые вены густо оплели предплечья. В жестоком сиянии перламутра Остихарос походил на мертвеца, поднятого из могилы.
— Как твоя рука? — Вульм начал разминать Симону плечи.
— Лучшая в мире. Эй, полегче!
— Терпи, боец, — хмыкнул Вульм, ослабив нажим. — Я тут пораскинул умом… Помнишь, ты рассказывал, как кулаком вынес дверь в башню Талела? Если бы ты собрал чуточку камня в правой руке…
— Магия во время поединка запретна, — отрезал Симон. — Забудь.
— А это разве магия? Это, как я понял, остатки Шебуба.
— Не говори ерунды.
— Твое дело, — упорствовал сегентаррец. — Но ты хотя бы попытайся!
— Отстань от него, — вмешался Циклоп.
Он видел, что все попытки Вульма помочь только раздражают мага. Хорошо, хоть Натан помалкивает. Сунется, придурок, с советами: «Пальцами не брать, руками не поднимать…»
— Хочешь его угробить?! Если Симон тебя послушает, окаменение ускорится…
— Я же хочу, как лучше!
— Все мы хотим, как лучше. А в итоге…
— Заткнитесь, — велел маг. — Оба. Я сам решу, что мне делать.
Он стряхнул с плеч руки Вульма и встал.
— Время! — возгласил Максимилиан Древний.
Маги засуетились. Едва ли не бегом они спешили занять места на границе круга, тщательно следя, чтобы не переступить ее хоть на пядь. Все, кто явился сюда ради наследства Инес, напомнили сейчас Циклопу ватагу сопляков, собравшихся посмотреть на драку заводил. Правда, цена победы в этот раз была много выше, чем в мальчишеской потасовке — его собственная свобода.
— Соперники готовы?
— Да, — громко ответил Симон.
И эхом от входа в ближайший шатер донеслось:
— Да!
Босой, с голым торсом, в шальварах черного шелка, Амброз быстрым шагом достиг границы — и встал напротив Пламенного. Он улыбался; казалось, вместо схватки его ждет приятная встреча с красавицей. В сравнении с Держидеревом старец выглядел еще более неприглядно. Да, рядом с быком-Натаном или гвардейцем, кому меч заменял жену, а седло — дом, Амброз живо полинял бы и выцвел. Но в целом, лишен мускулов атлета, королевский маг был мужчина в соку: хорошо сложен и крепок. Ни малейшего сходства с сухим деревом, как можно было бы ожидать. Женщинам такие нравятся; даром, что ли, похождения Амброза были притчей во языцех.
Перламутр замер, перестав мерцать. Резче проступили тени, предметы обрели предельную материальность. В этом мертвом свете гладкая кожа Амброза отблескивала глянцем — перед поединком он натерся снадобьем из дозволенных, травяных, на оливковом масле.
— Вы еще можете отказаться от поединка, — напомнил Древний.
— Нет.
— Нет.
— Правила вам известны?
— Да.
— Да.
— Войдите в круг.
Одновременно, словно превратившись в отражения друг друга, бойцы переступили черту. Сделав еще по шагу, они остановились. Маги на границе, как по команде, скрестили руки на груди. Что сделал не имевший рук Н’Ганга, осталось загадкой.
Ничего не произошло.
Бойцы ждали, и дождались. Томительную паузу оборвал звук охотничьего рога. Казалось, трубит ловчий, ведя по следу свору псов, и вскоре охота достигнет башни.
— Начинайте!
Симон врос в землю: камень камнем. С удивлением Амброз уставился на старца, затем пожал плечами — скорее для зрителей, чем для себя — и решительно двинулся вперед. По мере приближения к Остихаросу, стоявшему молча, с руками, повисшими как плети, вдоль дряхлого тела, решимость королевского мага таяла на глазах. Его движения замедлились, и наконец он остановился, не дойдя до Симона пары шагов. Чуть присел, согнув колени; без особой уверенности, словно стесняясь, выставил вперед руки. Ладони Амброза с прижатыми большими пальцами походили на ласты морского животного. Полон безразличия, Симон ждал. Амброз качнулся вправо, влево — старец дремал, не обращая внимания на угрожающие действия противника. На уроках
Я выгляжу дураком, подумал Амброз. Последним дураком.
— Сдавайся, Симон. К чему нам…
Сделав шаг навстречу, старец отвесил Амброзу пощечину. Резкий звук далеко разнесся по окрестностям; где-то завыли псы. Королевский маг вздрогнул, невольно отступив назад. Он ждал боли; ее не было. Амброз поднес руку к лицу: щека горела огнем. Единственным огнем, который сейчас имелся в распоряжении Пламенного.
— Зря. Поверь, ничего в мире не стоит…
Когда Симон замахнулся во второй раз, в Амброзе проснулась злость. Злость и азарт. Он без труда поймал Остихароса за запястье, дернул на себя, услышав тихий хруст, и пнул старого дурака в колено. Как подрубленное дерево, Симон грохнулся наземь. На границе круга рассмеялись. Амброз ждал. Он надеялся на этот смех, как отряд, зажатый в ущелье, надеется на подкрепление. Любой здравомыслящий человек на месте Остихароса не захотел бы служить посмешищем для коллег.
— Сдавайся, Симон. Как магу, тебе нет равных.
Старец с трудом встал.
— К чему нам длить глупую потеху?
Амброз приблизился, готов обнять сдавшегося противника. И, обманут поведением Симона, а вдвойне — надеждой на его здравомыслие, получил еще одну пощечину. Происходи все это на ярмарочном помосте, бойцов давно бы освистали или забросали объедками. Маги-зрители не опускались до скотства грубой публики, но большинство ухмылялось. А Тобиас Иноходец заржал в голос, оправдывая прозвище.
Ухватив старца, который оказался упрямей осла, за шею и плечо, Амброз крутанулся волчком. Все получилось лучше лучшего: сверкнув пятками, Симон взлетел в воздух — и упал боком, сильно ударившись о землю. Когда он, хрипя, встал на четвереньки, Амброз пинком в локоть вернул упрямца в лежачее положение. Присел рядом на корточки, слыша, как воздух со свистом вырывается из глотки старца.
— Хватит. Я ценю твою отвагу.
Что-то было не так. Амброз прислушался и понял: круг молчал.
— В поражении нет позора…
Третья пощечина, тыльной стороной ладони, прервала его монолог. Слабая-слабая, она не ранила бы и младенца, но сердце уязвила хуже ядовитой стрелы. Качнувшись, Амброз навалился на старца; оба завозились на влажном грунте, пытаясь оседлать друг друга, и измазались, как пьяные могильщики. Наконец Амброз подмял соперника под себя, прижав руки дряхлого болвана к земле. Спиной он чувствовал взгляды магов, вслушивался в их молчание, и не мог понять, кто сейчас лежит, побежденный, а кто уйдет победителем.
— Все. Сдавайся.
Он больше не просил: требовал. На лице багровели пятна лихорадочного румянца, в волосы набилась грязь. Яростный взгляд сверлил Симона, приказывая выжившему из ума старцу покончить с дурацкой затеей. Слишком поздно Амброз осознал свою ошибку. Пустая затея — приказывать Остихаросу Пламенному, пусть даже лишенному магии и сил телесных.
— Дрянь…
И Симон плюнул в лицо Амброзу. Липкий, вонючий плевок угодил прямиком в глаз. Королевский маг зарычал, чувствуя, как превращается в зверя; обретя собственную волю, кулак взлетел и упал молотом. Хрустнула переносица, из ноздрей Симона брызнула кровь, заливая подбородок и грудь. Мигом позже Амброз проклял себя за вспыльчивость. Он не хотел калечить Остихароса! Даже если придурочный старец мечтает, чтобы его измордовали до смерти… Лежа на спине, Симон глядел в небо, где блистал перламутр. Дышал старик с трудом; в глотке булькало, из сломанного носа выдувались и лопались красные пузыри.
Амброз встал.
— Жаль, — пробормотал он. — Клянусь корнями, я не хотел этого…
Костлявые пальцы вцепились ему в ногу. Пока есть сопротивление, нет победы — вот правило Круга Запрета. Рывком Амброз попытался освободиться, но проклятый Симон держал мертвой хваткой — не отдерешь. В остервенении Амброз топнул свободной ногой, целясь в предплечье старца, и услышал треск, будто сломалась ветка. Симон застонал сквозь зубы, его пальцы разжались.
Торопясь, Амброз шагнул прочь.
— Ну что? Хватит?
Маги безмолствовали.
Амброз кинулся к Осмунду; не говоря ни слова, Осмунд отвернулся.
— Насмотрелись?!
Газаль-руз не стал отворачиваться. Он смотрел сквозь Амброза, словно перед ним было даже не оконное стекло, а воздух между створками рамы.
— Я победил! Я наследую первым!
Голова Н’Ганги, загудела, грозя обернуться пчелиным роем.
— Говорите! Кто победил?!
Тобиас Иноходец хмуро уставился в землю. Против обыкновения, на его лице не было и намека на ухмылку.
— Говорите!
Как безумный, Амброз метался в круге — требуя, крича. Все напряжение последнего времени вырвалось на свободу, лишая королевского мага рассудка. Он готов был поверить, что кулаки Симона измолотили его в кровь, но в победу, обернувшуюся чудовищем, Амброз поверить не мог.
— Значит, так?!
Он вернулся к старцу. Тот успел перевернуться на живот, и теперь пытался встать. Левая рука Симона беспомощно висела, как у тряпичной куклы, подвешенной на гвоздь.
— Смотрите! И не смейте отворачиваться!
Хохоча, он ударил старца по ребрам.
— Сомневаетесь? Вот вам!
Удар. И еще.
— Вот вам всем!
Он бил и бил, не помня себя, и в какой-то миг ощутил, что нога угодила в костер. Пальцы и ступню обожгло дикой болью. Амброз закричал, отступая. Сквозь пергамент старческой кожи ясно просвечивал огонь, бегущий по жилам. От Симона пахнуло жаром, как от раскаленной печи, и Амброз в ужасе попятился. Этого не могло быть! В Круге Запрета нет магии! Он затравленно оглянулся. Круг больше не существовал. Осталась лишь черта, проведенная по земле, бесполезная и забытая. Маги покинули свои места, удаляясь прочь.
Жар усилился, и Амброз побежал.
Когда он вошел в шатер, его обожгла последняя на сегодня пощечина.
— Я все видела, — сказала Эльза.
Амброз кончиками пальцев тронул щеку.
— Ты дрянь, — сказала Эльза. — Теперь можешь убить меня.
— Пусть так, — кивнул Амброз. — Так даже лучше.
…он был руками, месящими тесто. Тесто вздымалось и опадало, влажно хлюпая. Где-то кричали, но это лишь побуждало Амброза удвоить усилия. О, тесто! — мягкое, податливое; местами липкое. Задыхаясь, он лепил восхитительные, пышные булки. Груди, украшенные вишней соска. Бедра с темным, манящим ущельем между ними. Живот с поджаристой впадиной пупка. Все хлебопеки мира продали бы душу адским барышникам, лишь бы оказаться на его месте. Он был руками, и печью, и огнем в печи.
«Эльза, — вспомнил Амброз, задыхаясь. — Ее зовут Эльза…»
И снова забыл.
…он был ногами, топчущими виноград. Брызги сока летели во все стороны, и он жадно слизывал терпкую, душистую жидкость отовсюду, куда мог дотянуться. Голова шла кругом, когда Амброз надкусывал те ягоды, что волей случая остались целыми. Вино? — крепчайший хмель в мире не сравнился бы с этим опьянением. Сусло всхлипывало, стонало под бешеным напором мага. Схватив гроздь в кулак, он давил из последних сил, и пальцы белели, ногти впивались в скользкое, дрожащее, а красный ручеек стекал вниз, отчего волосы в паху слипались колечками.
«Дрянь, — вспомнил Амброз. — Это я дрянь. Нет, это она…»
И снова забыл.
Он был пахарем, взрывающим пашню. Он шел за плугом, он тянул плуг; он служил лемехом плуга. Хрипя, земля распахивала перед ним свое лоно. Борозда пылала, билась в агонии; слизистая, чуть солоноватая влага, сочась из земных пор, не имела власти остудить пламя зачатия. Он бросал семя в тесную, воспаленную, пульсирующую колыбель, расходовал себя без меры — и хохотал, как безумец. Он был нивой, и дождем, пролившимся с небес, и небесами, упавшими на твердь. Да, где-то кричали, но разве это важно?
«Нельзя, — подумал Амброз. — Что я делаю? Я…»
И сжег рассудок дотла.
Он был солдатом, ворвавшимся в захваченный город. За спиной остались трупы, кровь, горячка боя. Ярость кипела в тигле сердца, переплавляясь в иное. Вынырнув из омута смерти, он люто, страстно хотел доказать себе, что жив. Ноздри трепетали, человек шел по следу, как пес, и в третьем по счету переулке настиг добычу. Не глядя, молодая или старая, хороша собой или уродка, он швырнул ее на мостовую и, храпя по-конски, упал сверху. Рвал одежду, будто знамя врага; умирая от голода, хватал ртом все, до чего сумел дотянуться. Зарывался лицом в трепет и содрогание; ему мешали — бил наотмашь, и помеха исчезала. Грудь, мокрая от пота. Впадинка над ключицей. Фарфор ломкого запястья. Ребра ходят ходуном; крик толкается в ладонь и стихает. Темно-русый, курчавый треугольник; ниже, ниже! Мостовая была за него, булыжник пророс цепкой лозой, удерживая жертву — рыбу в сети, птицу в силках. Тело плясало под мужчиной, тело без имени, никто и звать никак; жертва, о которой завтра и не вспомнишь без смеха, а верней, не захочешь вспоминать.
«Эльза… ее зовут Эльза…»
Ну и что?
Он был насильником, Амброзом Держидеревом, чудовищем, с которого пощечина содрала человеческую личину. Он мог все. Зная любовь, как изысканный танец, где каждый шаг — ступень к обоюдному наслаждению, он и представить не мог, что его опыт — жалкий поскребыш рядом с возможностью силком раздвинуть женские ноги, сломив сопротивление. Симон унизил его в Кругу Запрета, превратив победу в насмешку. Сейчас Амброз должен был в свою очередь унизить кого-нибудь, растоптать, лишить чести и достоинства, иначе сердце разорвалось бы в груди.
— Я умру. Я скоро умру. Зачем ты ударила меня?
Он стоял над Эльзой на коленях. Чресла иссякли; разум, будь он проклят, возвращался из ссылки. Распятая на полу, истерзанная сивилла едва дышала. Кольца побегов, выметнувшись из корней пола, глубоко врезались ей в щиколотки и запястья. Губы вспухли, запеклись, как у больной после горячечной ночи. В спутанной гриве волос блестел обруч диадемы; чудо или кара богов, но украшение до сих пор оставалось на месте, не давая сивилле спастись за стеной безумия. Нагота Эльзы, в царапинах и пятнах кровоподтеков, утратила волшебную силу. Она больше не рождала в Амброзе похоть. Должно быть, снаружи слышали, как женщина кричала. Шли мимо шатра, делая вид, что торопятся; ухмылялись в бороды. Стыд? Нет, он не стыдился. Он так устал, что голым вышел бы на площадь, полную народа, и ничего бы не почувствовал.
— Я умру в таких мучениях, что ты и представить не можешь…
Жаль, ответил кто-то. Хотелось бы представить.
— Ты — моя надежда на спасение. Ты и Циклоп. Добром или силой, я вырву из вас даже то, чего вы не знаете. Думаешь, я боюсь смерти? Правильно думаешь. Но больше смерти, больше страданий, я боюсь, что стану первым в длинной веренице смертей. Возглавлю исход Высокого Искусства. Хорошо, первой была Красотка. Ты права. Эй, вы! Те, кто сейчас презирает меня! Я спасаю и вас тоже… Подавитесь вашим презрением!
Эльза шевельнулась. Под сомкнутыми веками дрожали глазные яблоки; вряд ли сивилла понимала, где находится и что с ней происходит. Дыхание ее было дыханием старухи, ковыляющей в гору. Ноги, согнутые в коленях, ослабли; запах пота и мускуса царил в шатре. Мускус, подумал Амброз. Мускус и тлен.
Почему — тлен?
— Насилие? Я готов мордовать стариков, если это на шаг приблизит меня к цели. Готов брать женщину силой, если это подарит мне час забвения. Я стану чудовищем в душе, чтобы не стать чудовищем во плоти. Что, Инес? Теперь ты понимаешь меня? Если даже пепел твой шевелится в горниле метаморфоз…
Протянув руку, он снял диадему с головы Эльзы. Янтарь сверкнул глазом хищника. Из глотки сивиллы донеслось хриплое рычание. Вздрогнув всем телом, Эльза оскалилась: кот и крыса, и ворона с острым клювом. Дернулась — нет, путы держали крепко. Амброз помнил, что сделала эта хрупкая на вид женщина с королем. Вернуть ей диадему? Побеги не сумел бы порвать и тот дурак-изменник, который приходил за сивиллой. Я в безопасности, горько усмехнулся Амброз. Передо мной, целиком в моей власти, лежит зверь. Симон тоже лежал передо мной, корчась в грязи. Но власть — во власти ты мне отказал, упрямый старик!
Наклонившись, Амброз вдохнул острый, будоражащий запах зверя. Темная волна накрыла мага, потащила на глубину. Он и не знал, что в нем осталось так много сил.
— Здесь? — спросил король.
— Да, сир, — советник Дорн согнул спину в угодливом поклоне. — В вашей спальне. Амброз сообщил мне, что известное нам обоим событие произошло именно здесь. Хочу заметить, сир…
— Закрой рот, — велел король. — Мы не нуждаемся в твоей болтовне. Событие! Скажи прямо: тут, в спальне, мы якобы перегрызли горло нашему отцу. Гуннар! Если этот лис заговорит без нашего разрешения, отрежь ему ухо.
Закованный в броню Гуннар ди Шохт кивнул.
— Левое? — уточнил он. — Правое?
— На твой вкус.
Король Альберт V, еще вчера — принц Альберт, прошелся по спальне. Мальчик был одет в легкий доспех и вооружен. На бедре — меч, кхалосский зуль-факар с раздвоенным острием, в ножнах, изукрашенных сапфирами и черным жемчугом; за поясом — кинжал с роговой рукоятью. Выше юного короля на голову, Себастьян Дорн горбился в углу, кусая губы. От страха и возбуждения советнику хотелось говорить, говорить, молоть языком без перерыва. Сдержать порыв оказалось труднее, чем терпеть, когда свербит или тянет на двор помочиться. «Молчи!» — беззвучно кричал Дорн самому себе. Советнику было жаль уха, левого или правого, все равно. Кроме того, он чудесно знал, как один взмах клинка уравнивает его в росте с венценосным юнцом.
Кто же мог предположить, что щенок кусается больнее матерого пса?
Альберт проснулся ближе к вечеру. Он, как и предполагалось, собирался на охоту, травить лису; в памяти ребенка стерся даже намек на след ужасных событий. Выслушав длинный, уклончивый доклад советника, Альберт с мастерством цирюльника, выдергивающего гнилой зуб, выхватил из слов Дорна главное: его, принца, титулуют величеством. Значит, отец умер, и вряд ли от старости. С этой минуты мальчик преобразился, и начал действовать со стремительностью атакующей кобры. «Гуннара ко мне! — приказал он. — Быстро!» Гуннар явился без промедления — и вновь стал капитаном гвардии. Впервые советник Дорн видел, как отвисает челюсть у старого, повидавшего жизнь бойца. Замешательство Гуннара продлилось недолго: миг, и капитан ди Шохт спросил высочайшего дозволения взять дворец под охрану. Бери, кивнул король. Клемент ди Гендау станет твоим лейтенантом. Отец доверял Клементу, значит, доверяю и я. Скажи ди Гендау про караулы: пусть займется. И бегом возвращайся ко мне. Слышишь? Бегом!
И обернулся к Дорну:
«Кого мне прочат в регенты?»
«В-вашего д-дядю, — советник начал заикаться. — Благород-дного Эдварда д-ди Тарра…»
«Гонец к дяде послан?»
«Ут-тром…»
Догнать, велел Альберт. Эй, Гуннар! Ты еще здесь? Это хорошо. Гонца догнать и вернуть. В случае сопротивления — привезите мне его голову. Да, и послание к дяде. Живо! Вскоре за окном послышалось громкое ржание коней, лучших в конюшне, скрежет поднимающейся решетки и гиканье посыльных. Едва топот копыт затих в отдалении, Себастьян Дорн в мыслях похоронил злополучного гонца, да и себя заодно. Глядя на ребенка-короля, он видел двоих: Фернандеса Великолепного и Ринальдо Заступника, а значит, рядом с Альбертом хитрейший из мудрецов ходил бы по лезвию бритвы. Бритву любил приводить в пример отец советника. «Оступись, — учил сына Дорн-старший, хлебнув лишку, — соскользни, раздвинув ножки! И возьмешь в левую руку яйца, а в правую — хрен…» Трижды приговоренный к смертной казни, дважды помилованный, отец знал, что говорит.
Когда Гуннар вернулся, король отдал приказ сопровождать его в спальню. По дороге он заставил Дорна заново доложить о смерти отца. Кратко и сухо, сказал Альберт. За каждую уклончивость ты получишь дюжину плетей. Выслушав доклад, он, задержавшись на лестничной площадке, задал вопрос:
«Кто сообщил тебе о гибели нашего отца?»
«Амброз, сир.»
«Значит, Амброз. Он своими глазами видел, как мы вцепились в глотку нашему любимому отцу? Видел кровь, слышал хрип умирающего?»
«Он так сказал, сир.»
«И не вмешался? Не остановил нас?!»
«Со слов Амброза, все произошло слишком быстро…»
«Даже для мага?»
«Не могу знать, сир…»
«Он же сказал тебе, что очнувшись, мы ничего не вспомним?»
«Да, сир.»
«Когда мы лежали в бреду, со сломанной ногой… Амброз был в спальне?»
«Да, сир. Вместе с вашим отцом он дождался доброй вести от лекарей, и лишь потом оставил дворец…»
Хорошо, кивнул король. Дорн не знал, что тут хорошего, но сухие глаза мальчишки блестели так, что советник прикусил язык. Сейчас Дорн видел, что блеск королевского взгляда потускнел, но не исчез. Сталь, подумал советник. Сталь на морозе. Молчи, идиот, молчи, пока не спросят. Светлая Иштар, разве мог я предположить, что однажды затоскую по бешеному Ринальдо?
— Где Амброз?
— Ваше величество…
— Отвечай!
Вышивка гобелена колола спину. От аромата курений кружилась голова. Дорн сам распорядился жечь в спальне нард и красный сандал, чтобы отбить запах бойни, и теперь жалел об этом. Хотелось лечь и свернуться калачиком.
— Полагаю, сир, он в окрестностях башни Инес ди Сальваре. Как мне сообщили, там начался процесс наследования имущества покойной. Территория огорожена занавесом, который называют барьером крови…
— Что это значит?
— Доподлинно неизвестно, сир. Я слышал, что человек, рискнувший шагнуть за барьер, подвергается смертельной опасности.
— Даже если мы велим роте гвардейцев взять башню мертвой колдуньи штурмом? В конном строю, с копьями наперевес?
У дверей хмыкнул суровый Гуннар.
— Простите, сир. Я знаю, что гвардия вашего величества — буря и ураган. Про барьер мне доступны только слухи. Если сир спросит моего мнения…
— Позже. Кроме Амброза, в Тер-Тесете есть маги?
— Как я уже имел честь докладывать, возле башни…
— В ад чужаков! Мы говорим о тер-тесетцах. Среди них сыщется опытный колдун?
— Вазак Изнанка, сир. Но, если позволите…
— Говори!
— Вряд ли он сумеет вернуть память вашему величеству.
— Почему?
— Вазак — некромант. Ученик, насколько мне известно, Талела Черного. Его извращениями матери пугают дочерей-невест. Власть Вазака — на кладбищах, а не во дворцах…
— Некромант?
Выхватив кинжал, король вспорол им подушку. Долго смотрел, как перья белой вьюгой мечутся по спальне; морщил лоб, словно решался на подвиг или предательство. И наконец срывающимся голосом отдал приказ:
— Послать за Вазаком!
— Принес!
Боком, держа в лапах закопченный казан, доверху полный воды, Натан протиснулся в дверь. Споткнувшись о край ковра, парень охнул: чуть ли не полказана выплеснулось ему на ноги. Лужа, радостно хлюпая, потекла дальше, к камину.
— Ты б еще лохань приволок, — разозлился Вульм.
— Могу!
— Кто б сомневался. Все, сядь в углу и не мелькай…
Симон был равнодушен к суете, да и к себе самому в том числе. Старец обмяк в кресле, откинувшись на спинку всем телом. Время от времени он вздрагивал, как человек, которому снится кошмар, и затылок мага глухо стукался о дубовый венчик. Холщовые штаны обгорели от пояса до колен, грозя рассыпаться в прах при любом резком движении. Сквозь прорехи виднелась кожа, покрытая сажей. Грязный, в ссадинах и кровоподтеках, Симон походил на погорельца, чудом спасенного из пожара.
От старца несло гарью.
Циклоп обмакнул в воду чистую тряпицу, чуть отжал и с осторожностью матери, хлопочущей над сыном, принялся стирать с лица мага засохшую кровь. Симон досадливо поморщился и разлепил морщинистые веки.
— Дай, — буркнул он. — Ну давай же…
Отобрав тряпку, он сунул краешек в ноздрю и начал вычищать оттуда багровые сгустки. Левая, пострадавшая рука Симона безвольно покоилась на подлокотнике. Закончив, старец высморкался и засопел, делая глубокие вдохи и выдохи. Похоже, результат его удовлетворил: дышалось без натуги, и нос больше не кровоточил.
— На вас, магах, все зарастает, как на собаках…
В голосе Вульма звучала откровенная зависть.
— Собака порой тоже нуждается в помощи, — жестом Симон остановил Циклопа, который собрался возобновить обтирание. — Волк, ты смыслишь в переломах?
— А что?
— Посмотри мою руку.
Вульм присел перед креслом, ощупывая руку Остихароса. Маг морщился, дыхание его участилось; на лбу выступили росинки пота. Багровые пятна на щеках побледнели, кожа цветом уподобилась пеплу. Наконец Вульм поднялся, растер хрустнувшее колено.
— У тебя сломана малая кость предплечья.
— Где?
— Выше запястья. Кажется, трещина в большой.
— Кость на месте?
— Сместилась, но не очень.
— Берешься вправить?
— Может, лучше послать за лекарем?
— И за шлюхами, — через силу кивнул старец. — Устроим оргию.
— Ладно, попробую…
Сегентаррец принялся разминать пальцы.
— Будет больно, — предупредил он. — Циклоп, у нас есть крепкое вино? Еще понадобится лубок. Натан, срежь с яблони пару веток!
— Иди ты в ад со своим вином, — меж бровями мага залегла упрямая складка. — И с лубком — туда же. У меня должна быть трезвая голова. Циклоп, сходи в лабораторию Красотки. Там есть шерсть саламандры, я знаю. В ореховом шкафчике, сверху. Грузчика не посылай, он шкаф в окно уронит…
Кивнув, Циклоп вышел.
— Шерсть саламандры? В Сегентарре ее зовут горным льном, — Симон не ответил, и Вульм продолжил, разговаривая сам с собой. — Иногда алхимики дают дельные советы. Помню, саламандрова шерсть, натянутая на щит, спасла жизнь нам с Хродгаром. Под Черным Зиккуратом мы угодили в огненную ловушку…
В углу, сгорая от любопытства, Натан ловил каждое слово. К великой скорби изменника, Вульм замолчал, и продолжения не последовало. Вернулся Циклоп, принес грязно-белый коврик. С коврика на пол сыпалась труха. Натан фыркнул, разочарован. Ерунда какая-то! Мохнатая тряпка, которую давно пора выбросить на помойку. Небось, и Черный Зиккурат с кочку высотой…
— Когда Вульм вправит кость, обернешь мне руку, — распорядился Симон. — И держите, держите крепко! Главное, чтобы кость не сдвинулась…
Склонившись над рукой старца, Вульм с крайней осторожностью взялся за предплечье; примерился. Сжал пальцы, резко и коротко провернул; сдавил, как будто вставлял на место деталь сложного механизма. Хрустнуло; Симон скрипнул зубами.
— Дать тебе ремень? Закусишь, оно и полегчает…
— Обматывай, варвар! — прохрипел Симон. — Держи!
Вульм припал на одно колено. Пальцы его клещами сомкнулись на пыльной шерсти саламандры, укутавшей руку Остихароса. Костяшки побелели от напряжения. Старец откинулся назад и закрыл глаза. Казалось, он уснул, измотан болью и усталостью. Вульм держал; Симон не шевелился. Тишина в комнате сделалась плотной и горячей, как воздух в бане. Над сломанной рукой потекли вверх зыбкие, дрожащие струйки. Завибрировала и сама рука. Впору было поверить, что вместо Симоновых костей некий демон-музыкант натянул струны из адского металла, и теперь перебирал их когтями — быстрей! еще быстрей! — гоня мелодию, как обезумевшую лошадь.
— Крепче!
Дрожь усилилась. Теперь она напоминала конвульсии. В хватке Вульма билась пылающая тварь, силясь вырваться. Жар, накатывая волнами, ощущался даже сквозь коврик из горного льна. Пальцы жгло так, что мутился разум. Еще немного, понял Вульм, и я закричу во всю глотку. Я буду вопить, как ребенок, сдуру сунувшийся в костер. Я отпущу Симона; края вправленной кости разойдутся…
— Держу!
Две огромные лапищи накрыли кисти Вульма. Сжали с мягкой, беспощадной мощью: тиски поверх клещей. Пульсируя в двойном захвате, тварь отчаянно пыталась высвободиться. Тщетно: изменник удержал бы и ломового битюга. Корчась от боли, Вульм закричал; он молился, чтобы Натан не испугался, не отпустил. В ответ эхом донесся еще один крик: за окном, в отдалении. Кричала женщина. Натан, хрустнув затекшей шеей, вывернул голову в сторону окна, захрапел, словно его душили удавкой, и усилил хватку. Лоб парня избороздили глубокие морщины, на скулах играли желваки. Вульм плакал, мечтая сдохнуть, и сейчас же; жар сделался нестерпимым, после чего начал спадать. Рука старца дернулась в последний раз — и обмякла. Шумно выдохнув, Симон открыл глаза, в которых гасла, растворяясь, знакомая бирюза.
— Все, отпускайте.
— Кровь Даргата! — заорал Вульм. Откуда и голос взялся? — Пусти, балбес!
Натан обиженно засопел — вот тебе и благодарность! — но пальцы разжал. Вульм кинулся к казану с холодной водой, и с тихим, блаженным стоном опустил в него горящие ладони. Он был уверен: вода зашипит и вскипит, исходя паром.
Нет, обошлось.
— Я принесу мазь от ожогов.
Обождав, пока Циклоп выскочит за дверь, Симон встал. Для пробы сжал кулак, легонько ударил в набивное сиденье кресла. Ударил сильнее, в столешницу. Видимо, результат удовлетворил старца, но от комментариев он воздержался. Вернулся Циклоп со склянкой — и видом, и ароматом снадобье напоминало собачье дерьмо.
— Пузырей нет, — сын Черной Вдовы бросил взгляд на красные, глянцево блестящие ладони сегентаррца. — Это хорошо. Сходи помочись на руки, оно кстати. Рук не мой, так возвращайся…
— Может, ты? — ядовито предложил Вульм. — У тебя целебней!
Пожав плечами, Циклоп взялся за завязки штанов:
— Как хочешь…
Когда, благоухая свежей мочой, Вульм возвратился в кабинет, самозванный лекарь покрыл его ладони слоем мази, обмотал полосками чистого полотна — и завязал концы на запястьях.
— Ты в Ригии не бывал? — с подозрением спросил Вульм.
— Нет. А что?
— Так жрецы мумии пеленают. И пахнет так же.
— Господин Вульм, — встрял изменник, — вы голодный?
— Уже лучше, — буркнул сегентаррец.
— Что — лучше?
— Раньше ты как приставал? «Господин Вульм, я есть хочу!» — и будишь среди ночи. А теперь: «Господин Вульм, вы голодный?» Совсем другое дело. Учись хорошим манерам, парень! У вежливых жизнь короче… Пошли, кашу нам сваришь.
— Я?
— Нет, великий Митра!
— Может, вы сами? Я не умею…
— Мне и шумовки не удержать. Я командую, ты — делаешь.
— Это я запросто! На всех наварю! Господа маги, небось…
С минуту бас изменника еще доносился с лестницы, потом хлопнула дверь кухни — и стало тихо.
Симон Остихарос одевался.
Подтянуть сползающие чулки. Оправить рубаху из тонкой бязи. Затянуть пояс. Штаны, одолженные у Циклопа взамен прожженных, были коротковаты. Ничего, сойдут. Других все равно нет. Роба: длинная, навыпуск, до колен. Разгладить складки ворота, чтоб не натирали шею… Хмурый, сосредоточенный, маг целиком отдался делу, в сущности, пустяковому. Так воин перед битвой облачается в доспехи, проверяя каждую пряжку, каждый ремешок. Внимательный наблюдатель сделал бы верный вывод: старец вышибает клин клином, пытаясь за счет простых, обыденных действий отрешиться от мрачных мыслей, обуревающих его.
— Далеко собрался? — спросил Циклоп.
— Не привык ходить голым.
— Брось юлить, Симон. Тебе нельзя здесь оставаться.
Не говоря ни слова, маг сунул ступни в кожаные туфли без задников. Сапоги Пламенного остались в углу. Мы здесь, кричали сапоги. Куда ты пойдешь в этих шлепанцах?
— Ты сделал, что мог. Теперь — уходи.
— Гонишь меня?
Старец прошелся по комнате, разминая ноги; громко хрустнул пальцами. И замер у окна, словно что-то высматривал в непроглядной ночи.
— Я тебя прошу. Уходи.
— Почему?
— Утром Амброз придет за наследством. Тебе лучше быть подальше отсюда…
«Почему?» — читалось на спине Симона.
— Не спрашивай. Уходи, и все. Считай, что у меня предчувствие.
Симон обернулся. Взгляды скрестились; казалось, воздух сейчас заискрит, будто в нем скрежетнули друг о друга два клинка. Ярче вспыхнули свечи на каминной полке; в ноздри ударил едкий запах гари. Ни один из спорщиков не желал уступать. Так же стояли они три недели назад, в этой самой башне, не зная, что по лестнице к ним из последних сил ползет женщина — умирающее чудовище. Желая спасти, предотвратить; пусть даже ценой собственной жизни…
— Я остаюсь, — Симон отвернулся первым. — Не бойся за меня. Думаешь, я ополчусь против конклава? Устрою славную заварушку?
— Уходи, — повторил Циклоп. — Немедленно.
— Это не похоже на просьбу.
— Зато ты похож! — от вопля Циклопа в казане плеснула вода. — Тебе осталось только закутаться в покрывало из теней!
— Ты видишь во мне сходство с Максимилианом?
— Да! И знаешь, почему? Ты никого не желаешь слушать! Ну да, твой выбор — единственно правильный, ты лучше всех знаешь, что делать! Что может остановить тебя, Симон? Переубедить? Вторая смерть Инес?! Если бы ты…
Циклоп сгорбился, сжал лицо ладонью. Он словно пытался сменить облик — или стереть с лица карту Шаннурана, запечатленную в складках и морщинах.
— Щенок, — еле слышно бросил Симон. На щеках мага вспыхнули багровые пятна. — Шаннуранский ублюдок. Ты бьешь больнее Амброза. Мне с этим жить, сколько бы ни осталось…
— Кто должен умереть на сей раз, чтобы ты уступил?! Ты что, не можешь просто поверить? Сделать то, о чем тебя просят?
Симон прошел в угол и стал натягивать сапоги.
— Я разучился верить. Давно; раньше, чем родился твой отец. Двадцать лет назад я поверил Красотке, и угодил в темницы Черной Вдовы. Да, Инес ни о чем меня не просила. Я сам пришел в западню, и выжил чудом. Три недели назад я не поверил тебе, и Инес умерла. Что ж, я снова рискну поверить. Посмотрим, в какую темницу приведет меня эта вера… — старец набросил на плечи меховой плащ, надел шляпу. Взял в руки посох. — Я услышал тебя. Я ухожу. Но я хочу знать, что здесь произойдет. Я оставлю на тебе метку.
Циклоп хотел возразить. Сказать, куда магу следует засунуть свою метку. Он даже открыл рот, но Симон, не дожидаясь ответа, шагнул ближе и, отвернув Циклопу ворот рубахи, с силой вдавил большой палец в ямочку между ключицами. Под пальцем набухла капля жидкого пламени. Сын Черной Вдовы ощутил, как она просачивается под кожу, все глубже; горит в легких, растекается по венам… Он едва сдержал стон. Его бросило в жар, лоб под повязкой взмок от пота.
— Всё, — Симон убрал палец. — Проводи меня.
Циклоп молча последовал за старцем. Проигнорировав наружную дверь, Симон начал подниматься по ступенькам. Светляки с шелестом расползались прочь от его тени.
— Нам на самый верх, — бросил маг через плечо.
С верхней площадки башни на крышу вела узкая деревянная лесенка. Перекладины опасно скрипели под сапогами. С третьей попытки Остихаросу удалось отодвинуть засов. За шиворот Циклопу посыпались хлопья ржавчины. Крышка люка завизжала, как базарная торговка, и оба выбрались на обзорную площадку. Гладкие плиты камня. Низкие зубцы парапета. В центре — пирамидка из обломков базальта, пригнанных друг к другу без зазоров. Циклоп никогда не поднимался сюда. Небо затянули тучи; ни звезд, ни луны. Налетел теплый не по-зимнему ветер, тронул лица влажными пальцами — и умчался в дальние дали.
— Подойди.
Симон стоял возле пирамиды. По пояс магу, на фоне серого камня она казалась глянцевым сгустком мрака.
— Этот портал установил я, и соединил со своей башней. Путь к бегству. Если бы Инес грозила опасность… — он погладил камень, будто собаку. — И в страшном сне мне бы не приснилось, что я прокладываю путь для себя. Положи ладонь на верхушку.
Голос старца дрожал от плохо скрываемого волнения. Циклоп протянул руку: камень был гладким и холодным. Он слегка пружинил, прогибаясь под ладонью. Миг, и в глубине пирамиды родилась слабая пульсация, словно там кто-то пробудился ото сна. Вспыхнул млечно-голубой свет, в недрах камня потекли вязкие струи перламутра, свиваясь в кольца и петли. Из вершины, лунным лезвием рассекая ночь, ударил яркий, трепещущий луч. К лучу Симон остался равнодушен; маг прикипел взглядом к Циклопу, словно пытался высмотреть в сыне Черной Вдовы…
Что?
— Убери руку.
Циклоп повиновался. Симон встал у пирамиды, задержался на миг.
— Портал открывался только для Красотки, — сказал Симон Пламенный. — Никто другой… Береги себя. Слышишь?
И шагнул в луч.
— Ты изменился, Амброз. Ты стал совсем взрослым…
В стены шатра тыкался рассвет. Багровые ромбы, выцветшие за ночь, наливались свежей кровью; синие превращались в спелые сливы. Амброз моргнул; сон отпускал с неохотой, туманя зрение. Входной полог был отдернут, на пороге маячила жаба: темная, жирная.
— Вазак, — вздохнул Амброз. — Пошел вон, болван…
Жаба квакнула: засмеялась.
— Вазак? Этого я бы и сам прогнал взашей. Не обижай гостя, приятель! Какой же я Вазак? Ты приглядись, разуй глаза…
— Талел?
Сон рассыпался в прах. Амброз силился вспомнить, что же он видел, забывшись под утро мутной дремой, и не мог. Он чувствовал себя грязным. Будто очнулся в придорожной канаве, терзаясь похмельем. Странным образом это бодрило. Вызов, подумал Амброз. Перчатка, брошенная себе-прежнему. Плечу было щекотно от чужого дыхания. Маг повернул голову: Эльза спала с ним бок о бок, свернувшись калачиком. Прямо на полу; до лежанки он вчера не добрался. Так раньше спала Инес: нагая, горячая, презирая ночные сорочки. Красотка ложилась за полночь, и тот, кто разбудил бы ее до полудня, рисковал жизнью. Только Инес не засыпала, вся в синяках, и тончайшие усики лоз не забирались ей под кожу, прорастая в набрякшие вены. Инес просыпалась сама, а сивилла — безмятежное растение, герань в горшке — проснется, когда Амброз Держидерево сочтет, что ей пора вставать. И вспомнит ли она радости минувшей ночи — это, знаете ли, тоже вопрос. «Ты знаешь ответ?» Амброз пожал плечами: «Когда узнаю, тогда и разбужу…»
— Славное дитя, — Талел Черный встал над сивиллой.
Просторные, складчатые одежды делали жреца Сета еще толще. Гость почесал тройной подбородок, похожий на зоб. Пухлые губы разошлись в улыбке:
— Отдашь ее мне? Потом?
— Когда — потом? — машинально спросил Амброз.
И понял: когда.
— Значит, не отдашь, — от Талела не укрылась брезгливость, исказившая черты хозяина шатра. Некромант закудахтал, затрясся в приступе зловещего веселья. Его живот, похожий на студень, ходил ходуном. — Жаль. Никто не любит жирного Талела. Назойливого, вонючего Талела. Ты слышишь запах?
— Слышу, — кивнул Амброз.
В шатре и впрямь пованивало падалью. Узлы корней дрогнули, выпуская щупальца мясистых стеблей; на них раскрылись свадебные венчики лилий. Мощной симфонией аромат цветов вознесся к куполу, но гадкий душок — диссонансная тема — еще остался кое-где.
— Легко унизить Талела, — некромант присел на корточки. Чувствовалось, что так он может сидеть долго, несмотря на горы жира. — Робкого, пугливого Талела. Легко пнуть его в отвислый зад. Но унизить Симона Пламенного… Когда ты фактически вытолкнул старого упрямца в Круг Запрета, я удивился. Симон — огонь. Можно ли унизить огонь? Его можно заточить в фонарь, натравить на врага; погасить, наконец. И что в итоге? Ты — первый в наследовании, и ты же унижен Симоном. Ночью он сжег тебя дотла. Я говорю с новым Амброзом: фениксом, восставшим из пепла. Феникс-насильник, феникс, знающий, что цель оправдывает средства. Феникс, который уяснил, что он смертен. Я, жаба, ценю таких партнеров…
Протянув руку, он погладил Эльзу по бедру.
— Хорошо кричала. Сладко. Гладкие кричат лучше всех. Я слышал; думаю, многие слышали. Если ты хотел сообщить, что в наследстве Красотки есть ценность превыше нравственных устоев Амброза Держидерево… Ты бы не сумел заявить об этом громче, даже трубя в рог. Они, — Талел мотнул головой в сторону входа, — ждут, когда ты явишь нам эту ценность. Пускают слюни, сгорают от любопытства.
— И ты?
— Я тоже. Но лишь я один в состоянии сложить части головоломки вместе. Ты хотел, чтобы Вазак держал меня в курсе твоих поисков? Меня, нудного болтуна Талела? Хорошо, слушай. Красотка умерла, и умерла скверно. Двадцать лет ты не вспоминал про Инес ди Сальваре, и вот: готов драться за ее наследство. Рвать соперника зубами и когтями. Ходить по углям геенны босыми пятками. Ради чего, спрашиваю я. И отвечаю: лишь бы первым ухватить лакомый кусок.
— Каков твой вывод? Я — жертва жадности?
— Ты — жертва, — согласился некромант. — Я вижу, что ты хищник, и все-таки ты жертва. Жадность тут ни при чем. Значит…
Он наклонился вперед:
— Ты болен? Ты боишься скверной смерти?
— Да.
— Смерть Инес — ее прошлое и твое будущее?
— Да.
— В наследстве Красотки есть лекарство?
— Вряд ли.
— Забавно. Тут я дал маху… Что же там есть?
— Причина болезни. А вот еще одна…
Амброз указал на диадему, скрытую в волосах Эльзы. Когда лозы усыпили сивиллу, он вернул чудесное украшение на прежнее место. Это не имело практического смысла: человек или зверь, Эльза покорилась бы дурману. Но магу было спокойнее, когда мягкий блеск янтаря терялся в кудрях женщины. Рядом со зверем он не мог заснуть, и не потому, что боялся.
— Позволь…
— Не трогай.
— Хорошо, — с внезапной покорностью согласился Талел. — Как скажешь. Ответь еще на один вопрос… Красотка болела и умерла. Ты полагаешь, что болен, и боишься смерти. Есть ли что-то, что страшит тебя больше могилы?
— Да, — кивнул Амброз.
Кусая губы, он смотрел на свою правую ладонь. Сегодня указательный и средний пальцы были одинаковой длины. Вчера — разной; средний короче указательного. Амброз хорошо помнил времена, когда было наоборот.
— Мучения тела после смерти? Муки души?
— Мор. Мор, явившийся по наши души.
— Ты не преувеличиваешь?
— Красотка — начало. Она всего лишь ушла первой.
— Я так и думал, — сказал некромант.
В голосе Талела звучало неприятное удовлетворение. Поднявшись, он начал ходить по шатру, от стены к стене. Колыхались щеки, похожие на собачьи брыли. Дергался уголок рта. На подбородок стекла струйка липкой слюны. Амброз ждал. Он понимал: Талел Черный размышляет. То, что у другого сошло бы за признаки слабоумия, у жреца Сета являлось признаком глубочайшей сосредоточенности. Учеников Талел себе выбирал таких же: рыхлое брюхо, плечи-подушки. Все они обличьем походили на Черного, как сыновья на отца. Тощий доходяга выбирался из Талеловой науки гороподобным хряком. Болтали, что это позволяет Талелу всю жизнь держать учеников на коротком поводке, требуя услуг, и призывать их к себе в башню после смерти. В подвалах якобы имелся тайный ледник, где мертвецы терпеливо ждали, когда мастер спустится к ним и одарит приказом.
— Однажды я принес Красотке гемму, — Талел заговорил в такт шагам, раскачиваясь из стороны в сторону. — Яшмовую гемму из пирамиды Мер-не-Хет. Инес не взяла с меня платы за настройку. Взамен она сделала копию с рисунка, вырезанного на яшме. Эти холмы с глазами… Она их обожала. Говорила, что любой камень на земле — волшебен. Алмаз, гранит; без разницы. Что если Ушедшие куда-то и ушли, так в камни. Когда мы это поймем, мы станем ровней им. А если не поймем, они вернутся. Какой смысл оставлять землю недоумкам?
— Ты это к чему? — Амброз приподнялся на локте.
Некромант встал, как вкопанный.
— Мор, — пробормотал он. — Ты сказал: мор.
— Да. И что?
— А вдруг это они возвращаются?
Их прервал трубный звук рога. Возвращаются, содрогнулся Амброз. Из камня. Из рубинов и кварца, ракушечника и яшмы, базальта и сапфира. Горные утесы, скалы на морском берегу, булыжник мостовой, щебень копей, пещеры Шаннурана, стены башен и дворцов — камень, где бы он ни был, чем бы ни притворялся, распахивает запертые от начала времен двери, и Ушедшие идут гнать нас, жалких подражателей. Возвращаются и трубят в рог?
Я схожу с ума, подумал он.
Рог требовал. Взвивался к серому, утомленному небу, срывался на хрип; набирал воздух и вновь шел на взлет. Спросонья могло показаться: грядет второй поединок в Круге Запрета, и рог возвещает его начало.
— Кого тут демоны полощут? На кол трубачей!
Кричали из шатра легкомысленной сине-белой расцветки, стоявшего ближе других к барьеру. Ни дать ни взять, обиталище морского волка, пьяницы и сквернослова. Словно в подтверждение этой догадки, ткань шатра пошла волнами, парусом в поисках ветра хлопнул входной полог — и наружу, протирая заспанные глаза, выбрался Тобиас Иноходец.
«Сон украли, — читалось на его лице. — Ну, хоть погляжу на сволочей…»
На ходу заправляя в шальвары исподнюю рубаху, Иноходец резво ковылял к барьеру крови. За ним на влажной земле оставались две цепочки следов: справа — отпечатки каблука, слева — глубокие ямки от деревяшки. Дно ямок по центру выпячивалось руной «лаф», вестницей беды. Иноходца мучил утренний кашель. Он давился, перхал, сплевывал комки липкой мокроты. Остановился калека в десяти шагах от барьера; зыркнул из-под козырька ладони. Связки дощечек взгляд его, кипящий от злости, сперва заставил качаться с тревожным шелестом, а там и обратил в дымку, какая на зорьке плывет над дремотным озером.
— Ишь ты! — буркнул Тобиас. — Аж пупы рвут…
За горами вставал рассвет. Первые лучи солнца залили желтой, пенной слюной клыки скал. Нахлобучив снеговые шапки, вершины искрились серебром. В небе кружилась стая воронья: дым над пожарищем. По белой целине, от тракта к башне Красотки, тянулась широкая полоса, похожая на борозду от великанского плуга. Наст был без жалости взломан и взрыт копытами, превращен в хрусткое крошево. Шестеро всадников на взмыленных, грызущих удила конях ждали по ту сторону барьера. К счастью, у гонцов сохранилась толика благоразумия. Они гарцевали, поднимая коней на дыбы, один, надрываясь, трубил в рог, но никто не спешил преодолеть хлипкую на вид преграду. Маски на лицах, тусклый блеск кирас, плащи гвардейцев. Кони прядали ушами, громко ржали; животные чуяли опасность, исходящую от барьера, и им не терпелось поскорее убраться отсюда.
Трубач спешился, удерживая сразу двух коней.
— Кто такие? Зачем явились?
Колченогий маг знал: снаружи преграда застит взоры. Толком разглядеть, кто к ним обращается, гвардейцы не могут. Но даже сгинь барьер, и окажись Тобиас полностью на виду — тон его не изменился бы ни на йоту. До конца наследования здесь — территория конклава, и плевать, на чьих землях она расположилась.
— Именем короля! Вазака Изнанку сюда!
Тобиас ухмыльнулся, на миг пожалев, что гвардейцы его не видят.
— Кому это понадобился мой добрый брат Вазак?
— Приказ его величества!
— Да ну! И что гласит приказ?
— Доставить Вазака во дворец! Немедленно!
— Надеюсь, его там четвертуют? Удавят тетивой?
— Захлопни пасть, болван! Где Вазак?
— Спит. Велите разбудить пинками?
С удовольствием слушая брань трубача, калека заковылял к жилищу тер-тесетского некроманта. По пути он старался запомнить кое-что из ругательств. Все-таки гвардия есть гвардия… Долго идти не пришлось. Рог и зычный бас гонца разбудили весь лагерь. От дальнего шатра, лилового с черными разводами, к барьеру уже спешил Вазак, на ходу пытаясь всунуть руки в рукава каракулевой шубы. Толстяку мешала лохматая шапка, которую он не успел надеть на голову, и теперь норовил зажать между плечом и подбородком. Шапка упала; тяжело отдуваясь, Вазак наклонился за ней, а когда разогнулся — перед ним, словно пробившись стеблем из-под земли, стоял Амброз Держидерево, в робе на голое тело.
— Брат Вазак! — заорал Тобиас издалека. Видя растерянность некроманта, он решил прийти бедняге на выручку. — Тебя зовут во дворец! Обещались не четвертовать! Ты как, идешь?
Вазак икнул.
— Сказать им, чтоб убирались? Не беспокоили тебя по пустякам?
— Во дворец? — Амброз по-прежнему загораживал некроманту дорогу. — Ни свет, ни заря? Что ты забыл во дворце, друг мой?
— Н-ничего, — толстяк боролся с икотой, и проигрывал. — Я…
— Почему зовут тебя, а не меня?
— Я…
Вызов во дворец свалился на Вазака, как снег на голову. А тут еще и гнев Амброза, уверенного, что некромант тайком подсидел королевского мага, в надежде занять тепленькое местечко. Для Вазака, не отличавшегося храбростью, это было слишком. Вертя головой в поисках поддержки, он увидел смеющегося Талела — и понял, что отступать некуда. Потерять лицо в присутствии учителя? Зная любовь Черного к чужим слабостям, это было страшнее Амброзовых обид.
— Откуда мне знать?! — рявкнул Вазак. — Хочешь, иди вместо меня!
— Зубки режутся? — Амброз взял шапку из рук толстяка. Нахлобучил ее Вазаку на голову, завязал хитрым узлом тесемки наушников. Ласковый голос оплетал некроманта лозами ядовитого плюща, высасывая волю к сопротивлению. — Гляди, не застудись. Давай, шубку подержу… Я верю тебе, приятель. Ты честен со своим старым другом Амброзом. Надеюсь, ты поделишься со мной дворцовыми новостями?
Мрачный, как ночь, Вазак кивнул.
— Вот и славно. Поторопись, а то опоздаешь на торги!
— Да уж, — хрипло выдохнул Вазак. — Ринальдо бесится, если промедлить…
— Ринальдо?
Амброз просветлел. Губы мага сложились в приятную улыбку.
— Я счастлив утешить тебя, дружище. Ринальдо сильно изменился. Теперь он ждет, сколько надо. Он стал терпелив, как памятник. Все, иди, не смею тебя задерживать…
Резкая перемена в Амброзе не укрылась от толстяка. Это отравило Вазаку все торжество от собственной — по правде сказать, жалкой — отваги. Одернув шубу, он втянул голову в плечи и быстрым шагом направился к гвардейцам, ожидавшим его за барьером. Не сорваться на бег, постыдный для ученика Талела Черного, стоило Вазаку больших трудов.
Ничего, справился.
Он больше не заснул.
Амброз сиднем сидел в шатре, пока утро окончательно не вступило в свои права. Снаружи царила тишина. Слуги ходили на цыпочках, маги дремали или притворялись, что дремлют. Братья, глумливо хмыкнул Амброз. Высокое Искусство! Может, оно и к лучшему, если мы все сдохнем? Воздух, тут нет сомнений, станет чище. Рядом, ткнувшись лбом в его щиколотку, чуть слышно вздохнула Эльза. Согласилась? Увидела дурной сон? Растение до тех пор, пока хозяин не примет другого решения, сивилла не могла — не должна была! — видеть снов. Что грезится пинии? Ольхе? Сосне над взморьем? И все-таки Амброза мучили темные подозрения. Чудилось, что упрямая шлюха, чей разум — жалкий блеск янтаря в серебре — чутьем прокладывает пути в будущее, отыскивая брешь в бастионах судьбы. Легавая сука взвыла бы от зависти, узнав о таком чутье. Амброз бы и сам не отказался. Будущее виделось магу на шаг вперед, не дальше. Забрать Око Митры, вернуться в башню с Циклопом и сивиллой; дальше все скрывалось в тумане.
— Камни, — громко сказал он. — Ну и что?
Ткань шатра глушила сказанное, превращая голос в труху.
— И на камнях растут деревья!
Ерунда, возразил разум. Гнилой пафос.
— Все, хватит!
Вскочив, Амброз начал одеваться. Он шел на свидание со знатной дамой — судьба, смерть, удача, как ни назови, но в знатности этим жеманницам не откажешь. Одеяния, привычные магам, уступили место наряду благородного дворянина. Атлас, бархат, парча. Штаны до колен, изнутри набитые паклей. Зеленые, как молодая листва, чулки-трико; клювастые башмаки с пряжками. Колет со складчатым, искусно гофрированным воротником. Голова покоилась на воротнике, как на блюде. Над ватными наплечниками, создававшими иллюзию телесной мощи, трепетали крылышки из плотного шелка. Живой человек? — статуя в дворцовой галерее. Сходство со статуей усиливал и наброшенный поверх кафтан — просторный, с шалевым воротом — и плащ на цветной подкладке, и берет с жестким околышем, похожий на нимб.
Взяв перчатки, Амброз повертел их в руках и сунул за пояс. Рядом устроился жезл, в навершии которого сиял крупный изумруд. Одежда придала королевскому магу уверенности. Раньше он расхохотался бы в лицо тому, кто осмелился бы намекнуть про зависимость Амброза Держидерево от вороха тканей. Сейчас же, после отвратительной драки с Симоном, после бессонной ночи, воняющей потом и мускусом, после разговора с Талелом, а главное, после Вазака, вызванного ко двору в обход самого Амброза… Пожалуй, и сейчас маг бы расхохотался. Да, в лицо кому угодно, хоть демону преисподней. Но в смехе крылась бы ущербная трещинка.
«Боюсь?» — спросил себя Амброз.
И ответил:
«Нет. Просто устал…»
Снаружи ярко светило солнце. Местами проклюнулась трава: робкая, клейкая. Добрый знак, подумал Амброз. Расправив плечи, он зашагал к башне. Наскоро оглядел свои ладони: все пальцы были правильной длины. И ногти — обычные. Добрый знак, еще раз подумал он. За его спиной, кряхтя и бранясь шепотом, выбирались из шатров братья по Высокому Искусству. Всклокоченные, в мятых одеждах, хмурые от недосыпа, забыв умыться, они молча брели следом. Над стайкой магов парила голова Н'Ганги, выпучив красные, кроличьи глаза. Каждому хотелось знать, что за сокровище выберет Амброз. По-хорошему следовало дождаться, когда конклав приведет себя в порядок и отдаст должное завтраку, потом обратиться к Максимилиану, чтобы Древний возгласил о начале наследования…
Плевать я на вас хотел, усмехнулся Амброз.
Я — первый.
Когда он приблизился к крыльцу, входная дверь башни отворилась — и навстречу вышел Циклоп. Голый по пояс, босиком, в одних холщовых штанах, он неприятно напомнил Амброзу Симона. Тощий, жилистый, Циклоп подпоясался темно-багровым кушаком, похожим на ленту запекшейся крови, и сунул за кушак жугало. У Амброза заныла печень. Замедлив шаг, он с изумлением разглядывал жалкий кусок металла: острие лопаточкой, кольцо, рукоять обмотана пеньковой веревкой. Великий Митра! Упрямец решил дать бой? Он что, хранил эту пакость все двадцать лет, в чулане? Сдувал пыль, смазывал от ржавчины; точил на оселке, с тоской вспоминая вольную бродяжью жизнь…
Слуга Красотки, даже не ученик, против Амброза Держидерево?
Жугало против жезла?!
— Не надо, — сказал Амброз. — Давай без подвигов.
За спиной шептались маги. Зажужжал рой пчел; в жужжании слышалось удивление. Высокое Искусство дивилось отваге верного слуги. Встать на защиту имущества мертвой хозяйки, преградить дорогу чародею, способному мановением руки скрутить тебя в бараний рог… Герой, утверждал шепот. Безумец. Покойник. И все это, как эссенция трех трав, в одном флаконе.
— Давай, — согласился Циклоп. — Как тебе спалось?
— Скверно.
— Видел сны? Добрые? Вещие?
— Нет.
— А я видел, — лицо Циклопа расплылось в улыбке. — Под утро.
Его лицо, подумал Амброз. Морщины, складки, бугры в углах рта. Кожа плотно обтянула острые скулы. Топорщится полоска усов. Лучи солнца; свет и тень от башни — они творят злые шутки, заостряя контуры, делая черты резче. Откуда я знаю его лицо? Из книг?! Нет, это сумасшествие. В памяти, левиафаном из пучины, всплыл толстенный фолиант с картами земель ближних и дальних. Еще почему-то — Шаннуран и легенда про Черную Вдову. Ночь, сказал себе Амброз. Бессонная ночь и возбуждение триумфа. Я отдохну, и мне перестанет мерещиться всякая бесовщина.
— Что же тебе снилось? — спросил он.
— Ты, — безмятежно ответил Циклоп. — Мы боролись, обхватив друг друга. Ты навалился сверху и пыхтел, как евнух на горной тропе. От тебя разило потом и благовониями. Я до сих пор отлично помню букет. Полынь, сандал, росный ладан. Чуть-чуть коричного масла. И пот грузчика. Мы были нагие. Я не сразу понял, что это не борьба. Сперва мне казалось, что я — Симон. Что надо держаться до последнего. Но вскоре выяснилось, что я — не Симон, и даже не я…
Откуда он знает, ужаснулся Амброз. Коричное масло. Полынь, сандал, росный ладан. Слишком сладко для мужчины; впрочем, полынь… Инес говорила, что ей нравится. Делала мне подарки. Я отказался от этого состава двадцать лет назад. У меня оставалось три склянки, я выбросил их в море, со скалы. Откуда он знает?!
— Ты большой затейник, Амброз, — Циклоп погрозил магу пальцем. — В каком борделе тебя научили таким штучкам? Скажу честно, борешься ты отвратительно. С дряхлым старцем — еще ладно, но трущобная крыса измолотила бы тебя, как ячмень на току. Зато в постели ты — боец. Гвардия стоит до последнего! Тебе приятно слышать это?
Его голос, вздрогнул Амброз. Его два голоса. Мне ясно слышен один из-за второго. Так из-под ткани камзола, в прорезях на плечах, коленях и сгибах локтей, хорошо видна дорогая подкладка. Замолчи, мертвая! Твое тело корчилось в промерзшей насквозь могиле; оно корчилось и в Симоновом пламени, пока не стало пеплом. Замолчи, или я поверю, что душа твоя сейчас бьется в корчах, издеваясь надо мной! Хочешь сказать, меня ждет такая же судьба?
— Довольно болтовни! — он собрал всю решимость в кулак. — Мы — взрослые люди…
Циклоп пожал плечами.
— Ты пойдешь со мной доброй волей?
Позади загомонили маги. «Слуги не являются наследуемым имуществом…» — слова Древнего заглушило гудение роя, и все утонуло в общем шуме.
— Изумруд, — сказал Циклоп.
— Что?
— У тебя в жезле изумруд. Забаррский изумруд, чистой воды. Вес — дюжина семян «дерева удачи». Хороший камень, ценный. Давно он у тебя?
— Идем со мной, — повторил Амброз.
Возбуждение давало себя знать. Оно переплавлялось в бешенство: чище слезы младенца, холодней, чем сталь на морозе. Мордой по грязи, решил Амброз. Если он не закроет рот, я протащу его мордой по грязи. Пусть видят, как я ценю наследство Инес.
— Перстни Газаля, — Циклоп играл с кольцом жугала. — Гранат, сапфир, опять сапфир. Морковный турмалин. Три бриллианта. В головном обруче — опал. Восковой опал, тридцать пять семян. Мастер Газаль, каким маслом вы пропитываете камень?
— Оливковым, — крикнул Газаль-руз. — С добавлением меда!
Ситуация, вне сомнений, забавляла Злого Газаля.
— Известняк стен башни, — продолжил Циклоп. Он побледнел, ноздри горбатого носа хищно раздувались. — Гранит облицовки. Ломовой плитняк фундамента. Мрамор — статуи на втором этаже…
Камни, вспомнил Амброз. Ушедшие ушли в камень. Когда мы это поймем, мы станем ровней им. А если не поймем, они вернутся. Клянусь милостью Иштар, этот дурак рехнулся! Он что, надеется вызвать армию? Угрожает мне каменным гневом? Сейчас расколются изумруды и сапфиры, треснет мрамор и гранит, и вокруг безумца сомкнутся полки защитников: существ, от которых остались только легенды, да и те — пустой звук.
О, ужас! Инес, тебе бы понравилось.
— Нефритовое панно в зале для приемов, — Циклоп закрыл глаза, прислушиваясь к невидимому хору. Звук к звуку, тон к тону: далекая гармония целиком заняла внимание сына Черной Вдовы. — В кабинете — малахит, бирюза, оникс. Ваши амулеты, господа. Песчаник и кремень недр, ниже слоя почвы. Бедный пласт угля. Долгая история, к чему все перечислять…
Повязка на его лбу вспыхнула и сгорела.
Тяжелая кованая дверь лязгнула, отрезав Вазака от коридора, насквозь пронизывавшего скальное основание дворца. Ученик Талела привык к подземельям, склепам и усыпальницам, но когда молчуны-гвардейцы подвели его к узкой лестнице, уходившей в недра дворца, Вазака охватила паника. Казематы в толще скал, темницы, пыточные — будь ты трижды магом, есть места, откуда нет возврата! Его сопровождали двое; прочие остались во дворе. С двоими он бы справился — толстяк умел не только поднимать мертвецов, но и укладывать живых. Увы, страх парализовал его волю. Страх — и отчаянная надежда. Чем мог скромный некромант провиниться перед владыкой Тер-Тесета? Водились за ним мелкие грешки, так кто сейчас невинен? Конечно же, его вызвали не на расправу, а для тайного поручения…
Королю понадобились личные услуги?
Сет-Разрушитель, не оставь своей темной милостью!
Гладкие ступени. Спуск во тьму. Скрежет отпираемого замка, лязг решетки. Еще одна лестница. Грубо вырубленный в толще скалы коридор — дорога в ад. Тусклый свет лампад на стенах. Они шли и шли, и страх в душе Вазака начал сменяться жарким волнением, сродни похоти. Здравый смысл, надрываясь, кричал: держись подальше от королевских тайн! Много знаешь, мало живешь! Но Вазак ничего не мог с собой поделать. Любопытство глодало его сердце, а предвкушение чуда, небывалого даже для мага, наполняло рот слюной, густой и приторной.
Вазак поминутно сглатывал, чтоб не захлебнуться.
Впереди возникла еще одна дверь — родная сестра первой. Возле нее ждал гвардеец, заметно старше конвоиров Вазака. Против ожидания, дверь оказалась не заперта, и даже приоткрыта. На плитах лежала полоска охристого света; чудилось, на камень, истертый подошвами, плеснули яичным желтком. Рука старого гвардейца, закованная в латную перчатку, потянула створку на себя. Вазака без церемоний втолкнули внутрь. После темного коридора свет факелов показался ему хуже пытки. Толстяк зажмурился — и часто-часто заморгал, пытаясь восстановить зрение. Ноздри его трепетали, ловя знакомый душок. В смолистом чаде факелов, в ароматах благовоний и бальзамических трав ясней ясного звучала сладковатая нотка тления. Утерев слезы, Вазак сумел рассмотреть помещение целиком. Камера, вырубленная в толще базальта, имела двадцать шагов в длину, дюжину в ширину, и около восьми локтей в высоту. В дальнем конце, на возвышении из зернистого гранита, стоял саркофаг с откинутой крышкой. Рядом, положив руку на край постамента, ждал мальчишка в легком доспехе.
Меч, подумал Вазак. Кинжал за поясом.
Ненавижу острую сталь.
Лицо ребенка было по-взрослому сосредоточенным. Смутно знакомое лицо — такие занозой торчат в памяти, не даваясь к опознанию. Но Вазака больше интересовал не мальчишка, а труп, лежащий в саркофаге. Некромант подался вперед, привстав на цыпочки. Сомнений, если они и были, не осталось. На багряном атласе, в белых одеждах, с руками, сложенными на рукояти меча, покоился Ринальдо III, король Тер-Тесета. Стены камеры дрогнули, завертелись в безумном хороводе. Пол качнулся под ногами. Вазак едва успел нащупать ладонью какую-то опору, чтоб не упасть.
— Боишься трупов, колдун?
Хрипя, Вазак откашлялся. Он вспомнил, где видел мальчишку. Год назад, во время парадного выезда Ринальдо — тогда еще принц! — взял с собой сына. Альберт? Отныне — Альберт V, если Вазаку не изменяет память.
— Я не боюсь трупов, ваше величество, — с неуклюжей поспешностью толстяк опустился на колени перед юным королем. — Это трупы боятся меня.
— Встань, колдун. Чего же ты боишься?
Вставал Вазак долго, с усилием. Жирное тело, раскисшее от скачки и пережитого страха, слушалось плохо. Поднявшись, он низко поклонился королю:
— Я боюсь тайн, ваше величество. Тайн, которые мне не предназначены.
В глазах мальчишки сверкнул интерес.
— А ты умнее, чем нам показалось сначала. Это хорошо. Это дает нам надежду, что ты окажешься толковым слугой. Скажи, что ты понял, войдя сюда?
— Ваш венценосный отец скончался, сир. Вы — мой король. Я — ваш верный слуга. Если угодно, немой слуга. Приказывайте, ваше величество!
— Разумный ответ, — кивнул Альберт. — Ты начинаешь нам нравиться.
Он улыбнулся. От его хищной, совсем не детской улыбки Вазака мороз продрал по коже. Так вести себя рядом с едва остывшим трупом отца мог лишь человек, который узнал цену жизни, и счел ее ничтожной. Мальчишка опасен, сказал себе толстяк. Опасней всех, кого ты знаешь. Может быть, за исключением Талела Черного. Бойся не мертвых, некромант, бойся живых.
— Приказывайте, сир.
— Нам нужен маг. И не какой попало. Нам нужен ты, Вазак Изнанка. Но мы хотим, чтобы ты доказал нам свою верность. Ответь, могли ли мы перегрызть глотку нашему отцу? И не лги! Одно слово лжи, и ты отправишься на эшафот!
Искренность, подумал толстяк. Будь искренним, и спасешься. Он посмотрел на мертвого Ринальдо, затем перевел оценивающий взгляд на Альберта.
— Нет, ваше величество. Вы слишком слабы для этого.
— Мы? Ты, жаба, смеешь упрекать нас в слабости?!
— Я скажу иначе, сир. Ваш отец был слишком силен, чтобы вы справились с ним. Если, конечно, говоря о порванной глотке, вы имеете в виду острые зубы и красное мясо, а не фигуру речи. Кинься вы на отца, вооружены одной яростью… В таком случае сейчас вы лежали бы в саркофаге, а я бы исполнял приказы короля Ринальдо. Вы хотели правды, сир? Вот вам правда. Можете отправить меня на эшафот.
Юный король молчал вечность, не меньше. Казалось, некромант перестал его интересовать. Внимание Альберта сосредоточилось на резных панно, украшавших стены. Мраморные плиты с барельефами шли рядами, стык в стык. В дальней части помещения оставался участок голой стены, предназначенный для новых изображений.
— Смотри, колдун. Здесь история нашей династии. Вот Энгельберт Первый. Это он шесть столетий назад проклял своего сына…
Речь мальчишки лилась плавно, чуть нараспев. Наверняка его вынуждали заучивать династические хроники на слух, и теперь Альберт невольно копировал интонации хрониста. Вазак взглянул на панно, крайнее справа в верхнем ряду. Изможденный, еще не старый мужчина упал на меч. Острие пронзило грудь самоубийцы, выйдя из спины. Умирающий Энгельберт запрокинул лицо, искаженное страданием, к небесам. Распяленный в крике рот изрыгал слова проклятия. Хотелось заткнуть уши; чудилось, что эхо до сих пор витает под каменными сводами.
— …мы убиваем отцов. Садимся на еще теплый трон. Из поколения в поколение. Смотри, колдун! Наши предки были изобретательны…
Взгляд, жесты, речь — ничто сейчас не выдавало в короле ребенка. Устами Альберта говорила длинная череда тер-тесетских владык, поднаторевших в искусстве отцеубийства. Их жизни глубоко врезались в мрамор; жизнь и смерть. Стрела бьет в спину. Кинжал вспарывает горло. Внезапное бешенство охватывает пса-любимца. Затягивается удавка наемного убийцы. Троица ныряльщиков утаскивает на дно захлебывающегося пловца. Боевой топор рассекает тело наискось, от ключицы до нижних ребер…
— Эту резчик еще не закончил.
За постаментом, на котором покоилось тело Ринальдо, обнаружился низкий, очень крепкий стол. На нем лежала еще одна плита. Вазак сразу узнал Фернандеса Великолепного. Сидя за пиршественным столом, король в левой руке держал окорок, а правой тянулся к блюду со сливами. Сбоку гримасничал шут, демонстрируя непомерно длинный язык. Вазак перевел взгляд на то место, которое вскоре займет новый барельеф. В стене был выдолблен аккуратный прямоугольник соответствующих размеров и глубины.
— А здесь, — Альберт указал на участок стены, которого еще не коснулось зубило каменотеса, — мы будем рвать глотку нашему возлюбленному отцу. Острые зубы и красное мясо…
Он замолчал.
— Ты был честен с нами, колдун, — когда мальчик вновь заговорил, в голосе его звучали слезы. — Мы это ценим. Но пусть твоя честь в другой раз подбирает слова! Наш гнев может не внять разуму…
— Простите, сир! Я…
Король взмахнул рукой, и Вазак прикусил язык.
— Хватит о чести, — велел Альберт. — Перейдем к правде.
Когда он, глядя в глаза Вазаку, сказал, чего желает, некромант с беспощадной ясностью понял, что ходит по краю пропасти. Толстяка бросило в пот. Холодная камера превратилась в баню; тело — в кисель.
— От тебя воняет, — сказал король. — Боишься?
— Боюсь, — признался Вазак.
— Сделаешь?
— Сделаю.
— Око Митры!
Кричал Газаль-руз. Пальцем, украшенным двумя перстнями — с сапфиром и турмалином — Злой Газаль, забыв о приличиях, тыкал в Циклопа. Выдержка прочих магов оказалась крепче. Перешептываясь вполголоса, они не сводили глаз с рубина, вросшего в лоб сына Черной Вдовы; рубина в розетке из вспухшей плоти, густо оплетенного жилами. Всем стали ясны причины упорства, с каким Амброз добивался первенства в наследовании.
— Король Камней! — надрывался Газаль.
— Слуга, — задумчиво бросил Древний. — Верный слуга…
Амброз обернулся к конклаву:
— Кто-то желает оспорить?
Колыхнулась тьма вокруг Максимилиана. Газаль-руз отступил на шаг. Остальные пожимали плечами, отворачивались. Никто не хотел вступать в спор.
— Слуга, — вздохнул Злой Газаль. — Ну, слуга…
Стоя в тени башни, Циклоп улыбался. Казалось, его веселит беспокойство чародеев. Кожа туже обтянула скулы, грозя лопнуть; губы сделались похожи на два застарелых рубца. Уголок рта мелко дергался. Это была улыбка смертника, и веселье мертвеца. Капля пота стекла по щеке к подбородку, и Циклоп вытер ее тыльной стороной ладони.
— Не бойтесь, — сказал он. — Она не выползет. В прошлый раз она одолела лестницу, чтобы остановить нас с Симоном. Думаете, сегодня она одолеет смерть? Нет уж, я сам. Стыдно тревожить попусту тех, кто ушел…
— Замолчи, — велел Амброз, бледнея. — Замолчи, и иди со мной.
— Приди и возьми, — ответил Циклоп.
Земля между ним и Амброзом колыхнулась. С десяток проворных нитей, прячась в рыхлой почве, устремились к крыльцу. Миг, и шустрые змейки обвили щиколотки сына Черной Вдовы. Язычки тоньше волоса нырнули под штанины, внедряясь в поры кожи, и дальше — в мышцы, сухожилия, кости. Циклоп вздрогнул; улыбка застыла на его лице, превращаясь в гримасу страдания. Он сделал шаг, другой, и замер на краю крыльца.
— Чудовища, — сказал он. — Были добры…
Солнце облизало его лоб. В рубине, служившем Циклопу третьим глазом, вспыхнули мягкие, голубоватые искорки. Темно-красный цвет кое-где просветлел, утратил насыщенность, мерцая костром в ночи. Сгусток крови уступил место тлеющему углю; рубин — карбункулу. Камень власти и доблести обратился в камень дружбы и удачи. Никто не заметил разницы, списав изменения на игру солнечных лучей в гранях драгоценности. Но все без исключения заметили, как споткнулся Амброз Держидерево, споткнулся на ровном месте. Часть соков, бурлящих в корнях мага, изменила состав — пища сделалась отравой, как если бы воля сына Черной Вдовы, всасываемая корнями, была ядовитой. Пенясь, яд вторгся в сознание мага; чувственный образ заклятия, знакомый Амброзу издавна, с дней ученичества у Н'Ганги, обрел новые, чуждые ему оттенки. Еще немного, и на каждый шаг, сделанный Циклопом от крыльца к своему хозяину, Амброз сделал бы бы ответный шаг, сам того не желая.
Охнув, Амброз втянул корни.
— Перстень! Смотрите! Мой перстень…
Багровый от возбуждения, Злой Газаль размахивал рукой так, словно обжегся. Опытный путешественник, взломавший не одну пирамиду в поисках волшебных сокровищ, сейчас он напоминал малолетнего сопляка, из любопытства сунувшего ладонь в костер. Бранясь, маги уворачивались — палец Газаля грозил воткнуться неосторожному в ноздрю. Глубже, еще глубже! — чтобы всякий мог хорошенько обнюхать сперва кольцо с сапфиром, а там и перстень, в розетке которого тускло блестел дымчатый топаз.
— Турмалин, — бормотал Газаль-руз. — Но ведь был же турмалин…
Его не слушали. Взгляды всех были прикованы к Циклопу. Жилы на лбу сына Черной Вдовы налились густой синевой. Розетка, собранная из лепестков воспаленной кожи, трепетала, Око Митры вылезло из орбиты. В карбункуле, борясь с красным пожаром, вертелся смерч черных песчинок, похожий на рой мошек. Циклопа шатало из стороны в сторону; с трудом он отступил назад, к дверям.
— Это моя башня! — крикнул он высоким, срывающимся голосом. Волосы упали ему на лицо, сверкнув лисьей рыжиной. — Моя! Убирайтесь, стервятники…
Амброз выхватил жезл из-за пояса. Так воин обнажает меч, понимая, что отступать некуда. Взмах, и королевский маг обернулся спрутом, выбравшимся из воды на сушу. Дюжина лиан с иззубренными, острыми, как бритва, краями, венцом щупальцев заплясала вокруг Амброза. На концах лиан топорщились кривые, скорпионьи жала. В воздухе распространился резкий, удушливый запах: гниль прелой листвы мешалась с дурманом, свойственным желтому лотосу. Мерно взмахивая жезлом, маг двинулся к крыльцу. Губы Амброза шевелились, из глотки несся гул, подобный гудению разъяренных пчел Н'Ганги. Низкий, властный звук подавлял, от него хотелось втянуть голову в плечи. Две самые длинные лианы, будто пастушьи бичи, хлестнули крест-накрест. Жала едва не вспороли грудь Циклопу, уронив под ноги упрямцу капли дымящейся слизи.
— Моя башня! — завизжал Циклоп. — Я здесь живу!
Волосы сдуло ветром, открывая страшно изменившийся лик. Напившись дурной крови, жилы, служившие оправой Оку Митры, разбухли до невозможности. Лоснясь, вздрагивая, срастаясь в бугристый панцирь, они покрыли не только верхнюю часть головы Циклопа, превращая ее в обнаженный, пульсирующий мозг, но и спустились ниже, до скул и ноздрей. Мозг-шлем; мозг-маска. Глаза, данные мальчику Крашу при рождении, затянуло багрово-синей опухолью. Третий же глаз, напротив, увеличился в размерах. Если при лечении Симона он почти целиком скрылся под наплывами и складками, то сейчас Око Митры вздулось нарывом, готовым лопнуть в любой момент.
Вряд ли Циклоп знал, что делает. Не он противился Амброзу — сопротивление овладело им, как жажда крови овладевает толпой, превращая лавочников в упырей. Страсть питалась из бездн, перед которыми лабиринты Шаннурана были придорожной канавой.
— Вон отсюда!
— Мои перстни! — эхом ударил вопль Газаль-руза.
Злой Газаль кричал от отчаяния, уставясь на свои пальцы. Его знаменитые перстни превратились в хлам. Газаль утратил власть над ними: бриллианты, взбесившись, сделались хризопразами, сапфиры — известняком, гранат — углем. Лютнист, чья лютня обернулась черепашьим гребнем; флейтист, который выяснил, что целует не флейту, а болотную гадюку; воин, чей меч стал вальком прачки — Газаль-руз вслушивался в звучание перстней, и не находил привычных гармоний. Крик Газаля подхватили другие маги. Прежде увлеченные поединком, все наконец заметили, что происходит с их собственными амулетами.
— Король Камней! — взвыл Газаль.
Изумруд в жезле Амброза сверкнул пронзительной голубизной бирюзы. Это Симон, подумал Максимилиан Древний. Великий Митра! Это Симон Пламенный вернулся в силе и мощи, прожигая взглядом соперника! Древний попятился, видя, как гниют Амброзовы лианы, как жала брызжут вонючей жижей, а зазубрины краев делаются мягкими, как воск. Старейший из магов и предположить не мог, что так обрадуется ужасу, вторгшемуся в сердце. Утратив с годами способность испытывать сильные чувства, Максимилиан смаковал испуг, наслаждался вкусом и букетом страха, будто пьяница — редким вином. Тени вокруг Древнего блекли, редели; он утрачивал контроль над коконом, открываясь внешнему миру, и впервые за долгий срок ощутил, как холод пробирает его до костей.
— Король Камней! Будь ты проклят!
Крыльцо рассыпалось под Циклопом. Гранит, облицованный аспидным сланцем, обернулся грудой песка. Сын Черной Вдовы упал на колени, с трудом сохранив равновесие. Схватив горсть песка, он швырнул им в магов:
— Убирайтесь! Это моя башня!
— Жертва? Будет тебе жертва, колдун!
«Не мне, сир, а вашему отцу», — подумал Вазак, кланяясь. Он бы предпочел разговаривать с кем-нибудь из взрослых — с советником, с капитаном гвардии, наконец! — но Альберт не оставил ему выбора.
— Что еще?
Сейчас, когда обратного пути не было, Вазак сделался деловит и собран. Мысли о смерти — скорой, мучительной, а главное, своей — он изгнал в ссылку, на глухие задворки сознания. В конце концов, все мы умрем. Важен не гроб и саван; взлет и слава — важней. Поднять мертвого короля, чей род насчитывает шесть столетий — это ли не подвиг для некроманта? Талел Черный, и тот не отваживался беспокоить венценосных мертвецов. Слабое утешение на краю могилы, но другого Вазак не имел. Даже если юный король, получив требуемое, проявит внезапную милость — во что верилось с трудом! — и раздумает избавляться от опасного свидетеля… Оставалось еще право брать без спросу, известное любому Талелову ученику. Оно кипело в королевской крови, пускай кровь и остыла в жилах. Монархам не приказывают; мертвым — тем более.
— Что еще? — Альберт топнул ногой.
Сказать, что мне нужно попасть домой, подумал Вазак. Взять снадобья и амулеты. Дома избавиться от конвоя, открыть подземный путь, заготовленный для бегства — и прощай, Тер-Тесет! Может быть, мальчишка не почует ложь?
Он знал, что не побежит.
— Я обязан предупредить вас, сир. Когда ваш отец встанет, всем, кто окажется рядом, будет грозить опасность.
— Так огради нас, колдун! Нарисуй защитный круг…
— Королевская кровь, ваше величество. Круг — ничтожная крепость для такой армии. Чем древнее династия, тем злее кровь…
— О какой опасности ты говоришь?
— Право взять без спросу, сир. Король сам выберет жертву…
Альберт задумался. Взрослые морщины избороздили чело мальчишки. Наконец лицо его просветлело, сделавшись строгим и ясным.
— Живой или мертвый, отец не причинит нам зла! В нашем роду сыновья убивают отцов, и не иначе. Действуй, колдун! Мы не боимся.
То, что жертвой может оказаться сам некромант, Альберта нисколько не волновало. Между тем, в очереди претендентов, спорящих за честь присоединиться к монарху в смерти, Вазак стоял первым. Учитывая способ, каким толстяк собирался поднимать короля, и то, что бешеный норов Ринальдо вряд ли улучшился после кончины… Пусть, решил Вазак. В низу живота возникло томление; оно поднялось выше, затапливая грудь. Сердце билось гулко и ровно. Ученик Талела был готов к величайшему деянию своей жизни.
— Сир, мне понадобится уголь.
— Из печи? Костра?
— Для рисования. И кнут. Крепкий плетеный кнут.
Юный король взглянул на мага с удивлением. Его черты сделались детскими, придя в соответствие с возрастом. Но — лишь на миг. Кивнув, Альберт обернулся к двери:
— Гуннар!
— Я здесь, ваше величество!
На пороге возник старый гвардеец.
— Нам требуется уголь для рисования и кнут с конюшни. И еще… Дорна сюда! Распорядитесь, капитан!
— Слушаюсь, сир.
Дверь закрылась без лязга.
— Нас будет четверо, — бросил король. — Мы не хотим лишних свидетелей. С другой стороны, у отца должен быть выбор.
— Да, сир.
Вазак почтительно склонил голову. Альберт явно рассчитывал, что покойник удовольствуется советником. Сам маг не был столь уверен в решении мертвеца. Впрочем, мальчишку устроит любой выбор отца. Разумеется, кроме Альберта.
— Прежде, чем мы начнем, я нижайше молю вас, сир…
— Мы слушаем.
— Не вмешивайтесь. Что бы я ни делал, стойте на том месте, которое выберете, и не сходите с него. Даже если мои действия и слова покажутся вам дерзостью, оскорблением, мятежом — не вмешивайтесь! Заранее прошу простить меня…
— Хорошо, — с нетерпением оборвал толстяка Альберт. — Мы прощаем тебя, колдун! Если мы узнаем правду, мы щедро наградим тебя.
— Благодарю, сир…
Последующие минуты прошли в гнетущем молчании. «Камера в толще базальта, — Вазак мысленно собирал все воедино, как воин проверяет оружие перед битвой. — Постамент из гранита. Саркофаг без крышки. Меч в руках покойника. Насильственная смерть. Мрамор на стенах. Барельефы; резец скульптора… До полудня еще далеко. Факелы. Уголь и кнут. Темное вожделение…» Он запретил себе надеяться на успех. Надежда расслабляет.
Вернулся Гуннар, неся кучерский кнут и уголь, завернутый в тряпицу.
— Отдай ему.
Вазак поблагодарил старика кивком и отошел к постаменту. Развернув тряпицу, он принялся натирать углем плетеную сыромять, оставляя кнутовище чистым.
— Где Дорн?
— Ведут, сир.
— Пусть поторопятся.
Гуннар исчез за дверью.
— Ты готов, колдун?
— Да, сир.
С кнута на пол сыпалась пыль: тонкая, черная. Бормоча заклятия сухими губами, Вазак бродил вокруг саркофага. Живой не слышал, слышал мертвец. Ледяное пламя бушевало в груди некроманта, готовое извергнуться наружу, войти в царственный труп.
— Где нам встать?
Сосредоточен на ритуале, весь в болезненном предвкушении, Вазак не сразу понял, что король обращается к нему. Выходит, мальчишка волнуется? Не из железа сделан?
— Стойте, где стоите, сир.
— Дорн? Гуннар?
— Пусть капитан встанет справа от вас, сир. И на шаг позади. А советник Дорн — в ближнем углу, на два шага от стены.
За дверью послышались шаги. Чуткий слух Вазака определил: идут трое. Двое топали, с силой вбивая каблуки в плиты. Третий старчески шаркал, едва поспевая за конвоирами.
— Советник Дорн, сир.
— Ну наконец-то!
Гуннар пропустил затравленно озирающегося советника вперед.
— Стань сюда, Гуннар. Дорн — в угол. Отойди от стены!
Голос мальчишки «пустил петуха», сорвавшись на щенячий визг. Советник в испуге отшатнулся от стены, куда намеревался вжаться, и замер соляным столбом.
— Заговоришь — умрешь, — предупредил король. — Гуннар, молчи и ты. Пусть колдун делает, что хочет. Не вмешивайся…
Лишь сейчас, подслеповато моргая, Себастьян Дорн сумел рассмотреть, кто еще находится в камере. При виде Вазака лицо советника приобрело восковой оттенок. Лежащий в саркофаге Ринальдо выглядел живее. Догадался ли Дорн, какая роль ему уготована? Вряд ли. Но суть обряда понял наверняка, и ломал голову, пытаясь сообразить: зачем его привели сюда? Засвидетельствовать слова мертвеца? Мальчишке-королю ни к чему лишние свидетели. Есть тайны, от которых лучше держаться подальше — это советник знал, пожалуй, лучше некроманта.
Вазак меж тем, забыв о живых, двинулся вокруг саркофага в кощунственном подобии танца. Грузное тело обрело подвижность и гибкость, несвойственные ему ранее. Руки взлетали и опускались, плели вязь узоров, смущающих разум; выворачивались под немыслимыми углами, изгибаясь там, где у человека не могло быть суставов. Ноги выкидывали замысловатые коленца, пока не слились в сплошное мелькание. Казалось, по полу мечется змеиный хвост. По телу Вазака пробегали волны судорог, хорошо различимые сквозь одежду. Из горла вырывалось шипение, чуждое речи людей. В звуке крылся ритм, подавляющий волю. Он заставлял жадно ловить каждое придыхание, и зрители мимо воли откликались, конвульсивно подергиваясь в такт.
Кнут взлетел к потолку.
Оглушительный щелчок, и по камере загуляло эхо. Вазак замер напротив мертвеца, оборвав пляску. Ярче вспыхнули факелы на стенах. Пламя удлинилось, вытянулось; извиваясь, дым взмыл к отдушинам в потолке, словно продолжая танец некроманта. Против ожидания, в камере не стало светлее. Наоборот, мрамор барельефов пророс тенями, и барельефы ожили. Короли былых времен задвигались, убивая и умирая. Лилась черная кровь, мраморная сталь вонзалась в мраморную плоть; скалился, гримасничая, шут, пена летела из пасти взбесившегося пса, расходились круги по водам, и бились под сводами, вторя эху, отголоски древнего проклятия.
На какой-то миг круговорот смертей замирал вместе с пламенем — и начинался вновь. Раз за разом. По кругу. Без конца…
— Вставай!
Голос Вазака — грохот лавины — рухнул с потолка, заполнив всю камеру. Вторя крику мага, взлетел, свернулся петлей и упал с каменных небес кнут, оставляя за собой шлейф угольной пыли. Плетеная сыромять стегнула по груди Ринальдо III, изуродовав белизну одежд черной полосой.
— Вставай, падаль!
Было холодно.
Очень-очень холодно.
Эльза села. Ее трясло, как в лихорадке. Кожа озябла, густо покрылась синеватыми пупырышками. Полог шатра был откинут, и внутрь задувал ветер: зимний, беспощадный к слабым. Редкие снежинки кружились в воздухе. Корневой пол вздрагивал, ежился — собака, застигнутая непогодой. Узлы стянулись в младенческие, плотно сжатые кулачки. Местами они трескались, открывая взгляду сизую, болезненную мякоть. Лозы, тянущиеся от корней к сивилле, пожухли и обвисли плетями. Там, где их усики забрались в плоть Эльзы, чувствовался легкий зуд. Плохо соображая, что делает, сивилла оборвала одну лозу, другую; ужаснулась, что сейчас истечет кровью — и увидела, что усики без помех выскальзывают наружу. Тонкие, жалкие; шерстинки дохлой лисы. В тех местах, откуда они выходили, оставались красные, чуть вспухшие пятнышки, похожие на комариные укусы. Задыхаясь от омерзения, словно подхвачена свирепым ураганом, Эльза стала яростно срывать оставшиеся лозы. Так человек, взобравшись на муравейник, который в слепоте принял за земляной бугор, пляшет джигу, стряхивая с себя орду мелких, кусачих тварей. Голая, как при рождении, содрогаясь всем телом, бессвязно вскрикивая, она отпрыгнула к стене, схватила первое, что попалось под руку, закуталась, сжавшись в комок — и узнала, что свободна.
Я помню, сказала Эльза. Я все помню.
Он делал со мной, что хотел.
Снаружи кричали. «Это моя башня!» — услышала Эльза. Пронзительный крик утонул в смутном хоре, где и захочешь — слова не разберешь. «…моя башня!» — хор сменился воплями и хриплым воем. Выходить из шатра было опасно; оставаться в шатре — нельзя. Я перегрызу ему глотку, подумала сивилла, и поняла, что знает, как это делается. Прыжок, ты повисаешь на жертве, обхватив ее ногами за талию; пальцы когтями впиваются в складки одежды. Хищный поцелуй, между плечом и щекой, биение чужого пульса на твоих губах. Зубы рвут упругую кожу, жилистое мясо, вену, полную горячей крови. Во рту — медь и соль. Тот, кто распоряжался твоей судьбой, карал и награждал, бьется в агонии. Хлещет багровый ручей, утоляя первобытную, звериную жажду… Я убила короля, вспомнила Эльза, вспомнила так ясно, что задохнулась от этой, внезапно открывшейся памяти, и не испытала угрызений совести. Разум говорил, что это ужасно — о да! кошмар… — но крыса, кошка и ворона смеялись над тряпкой-разумом. Скалили клыки, подмигивали янтарным глазом: «Эй! Мы с тобой! На свете много вкусных глоток…»
Глаз?
Диадема лежала на полу, в трех шагах от Эльзы. Тускло мерцал янтарь. Ужас окутал сивиллу душным облаком. Она кинулась на диадему, как рысь на зайца, и в последний момент извернулась, отпрянула, не коснувшись украшения. Что происходит, спросила Эльза у янтаря. Волшебные лозы жухнут, вне шатра кричат маги; к безумной сивилле возвращается рассудок, но и зверь остается со мной… Она перебирала память, словно четки. Каждая бусина была на месте. С диадемой, без нее — память восстановила цельность. Эльза засмеялась, сверкнув белыми, острыми зубами. Прочь! Прочь отсюда! Стремление к свободе удивительным образом сплелось в ней с практичностью бродяги, знающего цену вольной жизни. Скинув шубку — подарок мертвеца — Эльза быстро оделась. Одежда была порвана, часть пуговиц и крючков отлетела. Ничего, ее устроили бы и лохмотья. Теперь сапожки, шуба; капор с оторочкой из чернобурки. Она бы предпочла что-нибудь попроще, но выбора Эльзе не оставили.
…диадема.
Откинув капор назад, так, что он держался на одних лентах, сивилла вернула диадему в волосы. Бросить янтарь в шатре, оскверненном насилием? Она сочла бы это предательством.
Снаружи бродила зима. Когда Эльза попала сюда впервые, здесь царило лето. Нет, не впервые, поправила она себя. Первый раз ты пришла к башне грязной нищенкой, нанизанной на янтарную нить. В первый раз здесь были крыса и кошка, и Танни, который дал тебе приют. Нарушив уговор между ним и Циклопом, рискуя жизнью, мальчик, выросший в гиганта — он прятал тебя, и спасал, как мог, как умел; он пришел за тобой в Амброзов шатер, не убоявшись гнева королевского мага, а ты прогнала его и велела просить прощения у Амброза.
«Вы берегите ее, она хорошая. Она лучше всех…»
Эльза огляделась. В иной раз она бы кинулась прочь сломя голову, лишь бы убраться подальше. Сейчас она знала, что добрая сестра Корделия не всегда приготовит тебе пещеру, полную сокровищ. Одежда, еда, поленья, огниво… Что перед этим все золото мира? Прижимаясь к сине-бордовой, туго натянутой ткани, сивилла вертела головой: где опасность? Где путь к спасению? За шатром, стоявшим на окраине лагеря, начинался, как она смутно помнила, странный занавес. Ну да, шагах в двадцати, или больше — занавес опоясывал всю территорию вокруг башни. Связки дощечек, подвешенные к небесам; Амброз строжайшим образом запретил приближаться к ним, а если доведется выйти за занавес — под страхом смерти не возвращаться обратно, если рядом не будет самого Амброза.
Добрый Амброз. Заботливый Амброз.
Амброз-нянька, чтоб он сдох.
Занавеса не было. На земле валялась груда хлама. Деревяшки прогнили насквозь; скреплявшие их веревки растеклись слизистой жижей. Снег, пушистый благодетель, заносил гнилье, прятал мерзость под белым саваном. С востока подбиралась метель. Гнала стада жирных, курдючных туч, свистела над отарой кнутами пастухов. Солнце спряталось; утро превратилось в вечер. Метель шла медленно: ей не нравилось то, что творилось у башни. Эльзе все это нравилось еще меньше, но ноги сами понесли ее вперед. Перебегая от шатра к шатру, сивилла горбилась, втягивала голову в плечи, желая стать мышью, юрким хорьком. Ей казалось, что рыболовный крючок впился в янтарь диадемы, и злой рыбак уже взмахнул удилищем, натягивая лесу. Ближе, еще ближе; она едва сумела остановиться, прячась за последним, охристо-млечным шатром. Перевела дух, вытерла слезы, навернувшиеся на глаза — и тихонько выглянула из-за края полога.
— Это моя башня! Вон отсюда!
Кричала женщина, а может, мужчина. На осыпавшемся крыльце, стоя на коленях, раскачивалось, как маятник, голое по пояс существо, ладонями сжав обнаженный мозг. Пульсируя, похож на мякоть царского ореха, сбрызнутую темным, гречишным медом, мозг заменил человеку лицо вплоть до верхней губы. По бокам головы мозг сполз до мочек ушей, сзади опускался гривой, сотканной из червей, ниже затылка. Там, где полагалось быть лбу, горел драгоценный камень. Рубин, сапфир, изумруд — с каждым мгновением изменяясь, камень грозил вырваться из мозга, распираемого чудовищным давлением.
— Вон! Сгиньте!
Вокруг, на земле, схваченной внезапным морозцем, корчились маги. Эльза узнала Амброза. Поджав колени к подбородку, королевский маг выл на одной пронзительной ноте. Рядом с ним в конвульсиях бился древний, как мир, старик, расплескивая собственную тень. Тень у старца напоминала лужу, собранную из множества мглистых струек. Брызги летели черным, лоснящимся веером, накрывая соседей. Одноногого колдуна выгнуло дугой; деревяшка протеза глубоко ушла в подмерзшую грязь. Припадок трепал смуглого щеголя; упав на четвереньки, тот бился лбом о свои растопыренные пальцы, унизанные множеством перстней. Каждый удар оставлял на лбу щеголя кровоточащие царапины. Остальные выглядели не лучше: тела, терзаемые палачом-невидимкой.
Им не до меня, вздрогнула Эльза. Я могу плясать у них на спинах. Могу вырвать Амброзу корень. Да хоть отрезать уши и сварить похлебку! — они ничего не заметят… Как долго это будет продолжаться? Беги, подсказали кошка и крыса. Быстрей, каркнула ворона. Удерживая стаю на поводке, Эльза перевела взгляд на женомужчину с мозгом вместо головы. Она готова была поклясться, что у существа минутой раньше торчали груди — тугие, прекрасной формы, с крупными сосками. Нет, теперь сивилла ясно видела мужскую грудь, покрытую колечками волос. Зато бедра, скрытые холщовыми штанами, заметно раздались вширь. Зрелище завораживало своей противоестественностью. Эльза ощутила, как под ложечкой тает кусок льда. Ледяные капли просочились ниже, озноб метнулся вдоль хребта.
— Моя башня!
Сивилле почудилось, что ее вот-вот настигнет приступ, открывающий будущее. В сознании, не замечая, что стучит зубами, Эльза смотрела на хозяина — хозяйку? — башни, и от ужасного существа в разные стороны разбегались его двойники по имени «может быть». Один остался на крыльце, заживо пожираемый взбесившимся мозгом, и вскоре упал, засучил ногами. Смерть была милосердна к нему, не заставив себя ждать. Другой замолчал, хрипя; мозг, словно море от берега, отхлынул назад, высвобождая горбатый нос. Камень во лбу умерил биение — время роняло снежинки-минуты, и наконец кто-то из магов, приподнявшись на локте, сжег несчастного синей молнией. Третий погиб под обломками башни: фундамент здания обратился в песок, часть стенных блоков рассыпалась щебнем, и беспомощных чародеев вместе с их мучителем накрыло убийственной тяжестью. Четвертый побрел прочь, спотыкаясь; возле Амброзова шатра он рухнул ничком, собрав остаток сил, перевернулся на спину, широко разбросав руки. Мозг усыхал, втягиваясь внутрь; открылось лицо…
— Циклоп! — закричала Эльза.
И со всех ног побежала туда, куда вели ее кошка и крыса, и ворона: напрямик. Перепрыгивая через магов, утративших контроль над собой, огибая Циклопа, похожего на чудовище — в открытую дверь башни.
— Прячетесь? Трусы!
Вульм опустил руку. В пальцах сегентаррца был зажат метательный нож. Натан, раскрыв рот, моргал от изумления. Пот ручьями тек по лицу парня, белки глаз налились кровью. Он выронил ониксовую вазу, которую только что взял с подоконника, и отступил на шаг. Черепки на полу слабо вибрировали: оникс превращался в лазурит.
— Госпожа Эльза? — Натан затряс кудлатой головой.
— Что — госпожа? Что — Эльза?!
— Я…
— Он там бьется! Бьется за вас! А вы…
— Он бьется за себя, — хмуро бросил Вульм. — За свою драгоценную шкуру. А нам велел спрятаться. И не выходить ни при каких обстоятельствах. Заткнись, женщина. И без тебя тошно…
— И вы послушались? Шмыгнули в норку? — в голосе Эльзы звенело презрение. — Мужчины! Воистину, я рада, что родилась женщиной… А ну, живо! Бегом! Пока эти не очнулись…
— Я! — воспрял Натан. — Я понесу господина Циклопа!
Судя по виду парня, он готов был нести башню. Босиком по камням, на край света, лишь бы рядом с фурией, что бесновалась на пороге кабинета и обзывала Натана придурком.
— Мразь! Не сметь!
Мерзкая жаба избивала кнутом мертвого короля! Большего кощунства Гуннар ди Шохт не мог себе представить. Ярость, способная испепелить дворец сверху донизу, вскипела в груди капитана. В одно мгновение лопнули цепи — приказ юного короля, удерживавший Гуннара на месте. Будь капитан Симоном Пламенным, колдун уже вспыхнул бы живым факелом.
Но Гуннар был солдатом.
Он шагнул вперед, обнажая меч. Рядом на подгибающихся ногах пятился к выходу Альберт. Король, сама решимость и власть, заключенная в тело ребенка, злой волей обратился в насмерть перепуганного щенка. Советник Дорн оцепенел в своем углу: кролик под взглядом змеи. Из уголка его рта, пачкая кружевной воротник, тянулась нитка липкой слюны. Гуннар мог расчитывать только на себя; впрочем, как всегда.
— Не сметь, я сказал!
Вазак вскинул левую руку. Шипение, издаваемое некромантом, превратилось в скрежет ножа по стеклу. Этот скрежет поселился в голове Гуннара, и сказал: навеки. Лязгающие, ржавые слова били наотмашь. Тяжелой, крепкой ладонью — по щекам. Такая ладонь была у отца. Гуннар, как в детстве, ощутил на губах соленый вкус крови…
— Сопляк! Недоносок! Ты убил ее…
Отец выступил из гущи теней. Сквозь истлевшую одежду виднелась гниющая плоть. В дыры просвечивал огонь факелов. Раньше от отца густо несло вином и луком, сейчас — смрадом мертвечины. Отец умер тридцать лет назад; перед Гуннаром стоял труп. «Нет, — вскрикнул мальчик, который еще не знал, что вырастет в старого капитана гвардии. — Мама умерла родами! Я не виноват…»
— Ты убил ее, ублюдок!
— Держи ее за руки! Царапается, сучка…
Фернандес Великолепный — синий, распухший — взгромоздился на женщину. Десять лет назад, когда войска короля штурмом взяли замок мятежного герцога ди Сарамо, герцогиня была первой красавицей королевства. Опьянен победой и кровью, дымящейся на ступенях, Фернандес набросился на нее прямо в зале, в двух шагах от еще не остывшего тела герцога. Острые ногти распороли щеку насильника, и король велел Гуннару: «Держи!». Это было низко. Убить — да. Оборвать мятежный род. Это Гуннар понимал. Но требовать от капитана, чтобы он… Гуннар не посмел ослушаться; не посмел и сейчас. Мертвый король насиловал мертвую Агату ди Сарамо; рыча, покойник яростно входил в покойницу, а Гуннар держал, чувствуя, как расползается под пальцами кожа содрогающегося трупа.
— Убей заморыша!
Младенец в колыбели. Последыш рода ди Сарамо. Гуннар знал: дитя давным-давно на небесах. Он сам прикончил его, едва король оставил Агату.
— Убей, говорю!
Все повторилось. Ладонь охватила тоненькие щиколотки. Гуннар размахнулся. С силой ударил о стену. Содержимое крошечного черепа плеснуло в лицо и на доспех капитана. И снова: детские ноги в ладони, взмах…
— Гуннар, дорогой…
Жена в испачканном землей саване смотрела с тихой укоризной. Розалинду забрала чума; когда она прощалась с жизнью, Гуннар — начальник охраны послов Тер-Тесета — бесчинствовал в сегентаррских борделях, за сотни лиг от Розалинды. Рыдал призрак матери, которой Гуннар никогда не видел. Голоса мертвецов скрежетали в мозгу, сливаясь и распадаясь; трупы заполонили камеру, надвинулись, тесня жертву к порогу безумия…
— Прочь! — заорал Гуннар. — Вас нет!
Мертвецы подступили ближе.
Голова раскалывалась от воплей. У меня нет выбора, понял капитан. Надо выпустить их на волю. Тогда мертвые обретут покой. А вместе с ними — и я. Сорвав шлем, Гуннар швырнул его на пол — и бросился на стену, как на штурм крепости. Черная вспышка боли едва не лишила капитана сознания. Голоса сделались тише, отдаляясь. В глазах потемнело, мертвецы начали тонуть в сером тумане. Да! Да, будь я проклят! Разбить голову-темницу, выгнать незваных гостей прочь… Кто-то ухватил Гуннара за плечо, оттаскивая от спасительной стены. Гуннар зарычал, вырываясь; звонкая пощечина обожгла лицо, возвращая ясность рассудку.
— Прекрати! Это приказ!
Альберт плакал. Король замахнулся для второй пощечины, но Гуннар мягко отстранился. По лицу текла кровь: горячая, живая.
— Умоляю простить меня, сир. Это больше не повторится.
Он преклонил колени. С рассеченного лба на пол упали багровые капли. Говорят, подумал капитан, королевское прикосновение исцеляет. Не знаю, как прикосновение, а затрещина — однозначно.
— Вы спасли меня, сир…
— Молчи! Встань и стой, где велено!
В голосе Альберта мешались злость и слезы.
— Слушаюсь, ваше величество.
И эхом от саркофага:
— Вставай! Кому говорю!
Взлетел к потолку кнут. Обрушился на труп. Вазак бил снова и снова; приплясывал вокруг постамента, без жалости стегая мертвеца. Кнут рвал одежду Ринальдо, полосы на ткани складывались в орнамент, похожий на сплетение чудовищных рун. В воздухе плыли шлейфы из угольной пыли, рождая знаки, от которых факелы начинали коптить.
— Вставай, корм червей!
Тело содрогнулось. Следующий удар кнута пришелся поперек лица усопшего короля — по закрытым глазам. Черная полоса напоминала узкую маску. Вазак приглашал Ринальдо на карнавал мертвых, и монарх откликнулся на приглашение. Или не мог стерпеть позора — какая разница? Белые, бескровные пальцы ухватились за края саркофага. Медленно, слишком медленно для живого, Ринальдо сел на смертном ложе. Распахнулись глаза — бельма без зрачков. Ринальдо оглядел камеру, ни на ком не задерживая взгляда. Смотреть на некроманта покойник избегал. Вазак же сделался выше ростом. Трусливый, жалкий толстяк стоял надгробьем, исполинским обелиском, нависнув над вчерашним господином. Кончик кнута подрагивал на полу, готов хлестнуть в любой момент.
— Вы хотели правды, сир? — прохрипел Вазак. — Спрашивайте.
Альберт молчал, закусив губу. Он знал, что это будет страшно. Но не представлял, насколько. Отцовский взор, дыша могильным холодом, высасывал из мальчика все силы. «Он избрал жертвой меня?!» Паника вспыхнула и погасла; ей на смену пришел гнев. Живой король не должен бояться мертвого! Пересилив ужас, Альберт сделал шаг вперед.
— Здравствуй, отец.
Он обращался к трупу на «ты», как высший к низшему. Желать здоровья мертвецу — глупей глупого, но важен не смысл, а тон. Голос мальчика перестал дрожать.
— Не лги нам! Кто и как убил тебя?!
Синие губы пришли в движение. Казалось, мертвец силится заговорить, и не может. Нижняя челюсть отвисла, рот распахнулся смердящей дырой. Из глотки Ринальдо исторгся утробный стон. Меня сейчас стошнит, понял Альберт.
— Мальчик мой… Я горжусь тобой.
Голос — шелест опавших листьев — звучал не из уст мертвеца, а из угла.
— Не думал, что ты отважишься…
Альберт обернулся и увидел, что говорит Себастьян Дорн. Советник остался на месте, превратившись даже не в статую — в нарост камня, который по странному капризу принял форму человеческой фигуры. Капли пота, усеявшие лоб и щеки Дорна, казались росой.
— Я отвечу на твой вопрос. Меня убил Амброз, маг трона.
В шелесте клокотала ярость. Это мой отец, сказал Альберт себе. Мой бешеный, мой самый лучший в мире отец. За спиной мальчика хмурил брови Гуннар. Недоверчивый по природе, капитан боролся с сомнениями. К чему магу, обласканному высочайшими милостями, убивать своего благодетеля? Богатство? Почет? Власть?! Всего этого у Амброза в достатке. Да и рвать врагу глотку по-волчьи — не в привычках чародеев. С другой стороны, зачем Ринальдо лгать?
— Амброз хитер, — ветер подхватил груду листвы, взвихрил хрустящим смерчем. — Эта шлюха! Изменник колдовством лишил ее разума, превратил в дикого зверя… Он натравил бешеную ведьму на своего короля! Трус, ничтожество… Мы пригрели на груди змею, и имя ей — Амброз!
Мертвец трудно, с усилием облизнул губы пятнистым языком.
— Отец! Амброз сказал, что тебя убил я…
— Ложь!
Ложь, вздрогнул Гуннар. Разумеется, ложь. Отец лжет мальчику, ярость трупа насквозь фальшива. Великий Митра! Он говорил о какой-то шлюхе… Если Ринальдо действительно убила женщина, он и под пыткой не признается в этом. Да что там признание! Король не в силах поверить в такую смерть, даже будучи мертвым. Сдохнуть от зубов жалкой девки — позор, вечный позор для сына Фернандеса Великолепного. Другое дело — чары предателя, искушенного мага, способного превратить прачку в тигрицу… Забыв, где он, Гуннар сделал шаг, другой, и почувствовал, как ледяные пальцы сдавили сердце. Лед подтаял, сердце забилось в зябкой лужице, расплескивая воду — и начало остывать. Капитан приложил ладонь к груди, словно давая клятву верности, и мешком осел на пол. Лязгнула о камень сталь доспеха, и пришла тьма.
«Я выбрал жертву, — сказал мертвец мертвецу. — Никто не смеет усомниться в моих словах. Никто не оспорит меня перед моим наследником. Радуйся, Гуннар ди Шохт, верный слуга! За гробом ты возглавишь мою гвардию…»
Да, ваше величество, ответил Гуннар.
Альберт оглянулся на звук. Жаль, подумал мальчик. Отец выбрал не ту жертву. Что ж, колдун предупреждал… Мысли прервал визг Дорна — советник ожил, и теперь бился в истерике, пытаясь разорвать ворот камзола. Дергаясь, всхлипывая, Дорн рухнул на пол, где вскоре замер. Ринальдо утратил рот, который говорил за него, но душа короля не спешила возвращаться во мрак. Губы мертвеца шевелились, силясь вытолкнуть хотя бы слово. На негнущихся ногах Альберт приблизился к отцу, наклонился вперед, силясь разобрать смысл гримасы. Лицо мальчика просветлело, Альберт кивнул — и обернулся к Вазаку, протягивая руку:
— Дай сюда!
Некромант безропотно отдал кнут.
— Ложись! — велел мальчик отцу.
Взмах кнута, и черная полоса зачеркнула сидящего Ринальдо.
— Ложись, говорю!
В тишине закрылись белые глаза. Не споря, Ринальдо лег на смертное ложе. Затылок коснулся атласной подушки. По телу прошла дрожь, и покойник застыл, скован трупным окоченением. Запах тления резко усилился; казалось, Ринальдо стал разлагаться втрое быстрее. Альберт смотрел в костенеющее лицо отца, не в силах отвернуться.
— Мой долг, — глухо сказал мальчик. — Сын убивает отца. Пусть даже так, после смерти…
Он бросил кнут некроманту:
— Подойди, Вазак Изнанка, маг трона Тер-Тесета! Ты оказал нам услугу, и вот наша благодарность.
Толстяк рухнул на колени.
— Благодарю, сир! Это для меня великая честь…
— Мы ждем, что ты окажешься достоин этой чести.
— Все, что угодно…
— Для начала — сущая безделица, — губы Альберта тряслись, но голос оставался ровным. Бледный, как полотно, юный король выглядел стариком. — Принеси нам голову Амброза Держидерево, предателя и цареубийцы.
С небес ясно виделось, как старается язык поземки, зализывая рану — круглую пропалину на белой шкуре, укрывшей землю. Из дыры торчала каменная заноза — башня. Выдернуть ее поземка была не в силах, но бурая короста грязи, вся в цветастых волдырях шатров, уже скрылась под слоем снежной корпии.
Внимательный глаз, птицей летя в мглистом поднебесье, обратил свой взор на северо-восток. Там он быстро обнаружил отряд путников. Люди торопились прочь от башни. Впереди, до колен проваливаясь в снег, шагала молодая женщина. Соболья шуба, капор, отороченный чернобуркой — судя по одежде, женщина жила в достатке. За ней следовал тощий, жилистый старик в плаще с капюшоном. Ножны узкого меча задирали край плаща вверх, на манер собачьего хвоста. Старик заметно прихрамывал, но не отставал. Замыкал шествие детина в кожухе и войлочной шапке. Он вел под уздцы коренастого пони. Пони вез поклажу: мохнатый ком, в котором при тщательном рассмотрении можно было распознать человека. Похоже, его в спешке закутали во что попало — лишь бы потеплее! — взвалили на спину животному, привязали, чтоб не сверзился, и отправились в путь.
Несчастный был без сознания.
Путники выбрались на тракт. Две сотни шагов, и женщина свернула на обочину, оставляя город по левую руку. Мужчины безропотно следовали за проводницей. Маленький отряд углубился в лабиринт предместий, запетлял по кривым улочкам, меж сараями и хибарами. Наверное, люди опасались погони. Поземка, свистя взахлеб, кинулась следом: помогать беглецам. Взвилась, взъярилась, щедрой мерой сыпанула хрусткой крупы на цепочку следов — ровняя, заглаживая…
Сколь ни извилист был путь, каким вела отряд женщина, общего направления она не теряла. Путники обходили Тер-Тесет по дуге. Дальше, если пересечь утонувшую в снегу балку, лежала разоренная обитель сивилл. Еще дальше начинались горы: громоздили скалу на скалу, чернели базальтовыми сколами.
Горы — и выбор.
Узкий скальный мост, обледенелый и опасный. Провал входа в Янтарный грот, темный, как могила. Дорога, уводящая в сердце гор, прочь от негостеприимного Тер-Тесета. Тропа, спускающаяся на дно ущелья, откуда в прошлом струился священный дым, даруя сивиллам пророческие видения…
Какой из путей изберут люди?
Тот, кто смотрел с небес, не знал ответа. Возможно, поэтому он и вернул свое внимание башне. В снежном крошеве ворочались люди. К ним бежали другие: слуги торопились к хозяевам, несли теплую одежду, помогали господам магам встать. Лишь одно тело продолжало лежать без движения, коченея на морозе. Вокруг трупа, лужицей на солнцепеке, испарялись остатки теней. В их колыхание вторглась поземка; в смертный час тени изменили цвет, отдавая последнюю дань господину, укрывая Максимилиана Древнего погребальным саваном…
— Прощай, Древний…
Еще с минуту, не говоря ни слова, Симон Остихарос глядел в хрустальный шар. Когда изображение затуманилось, а хрусталь стал похож на дымчатый кварц, маг встал и подошел к окну. Симоновы башни закручивали над Равией надменную спираль, выше береговых маяков и минаретов храма Лат-Илат, открывая обзор, достойный султана. Но второй, малый кабинет Симон оборудовал на первом этаже дома. Отсюда были видны арыки окраины, а за водяными канавами — сады: мокрые, жалкие зимой. Маг долго изучал сплетение ветвей, черное и блестящее на фоне блеклого неба, как если бы желал прочесть в нем вещие руны.
— Что же это выходит? — наконец спросил он.
Сады молчали.
— Значит, я теперь самый старый?
Ну да, сказали сады.
— Самый старый… Симон Дряхлый?
Протянув руку, Симон дернул витой шнур. Где-то в доме задребезжал колокольчик. Вскоре в кабинет вошел Римингал-младший, сын управляющего. Его отец — человек, верней которого Симон не знал на земле и под землей — прошлой осенью слег после удара. Годы взяли свое, как кредиторы — имущество должника. Римингал угасал, и уходил счастливым. Хозяин сохранил за ним комнату, где толстяк прожил столько лет, хозяин приставил к нему заботливую сиделку, а сын — лучший сын на свете, и Римингалы продолжат свою службу у величайшего из магов. Улыбка не сходила с лица управляющего; слегка кривая, она вмещала в себя всю радость мира.
— Да, хозяин? — Римингал встал на пороге.
— Кувшин воды, — приказал Симон. — Холодной, из родника. Две оловянные кружки. Одно сырое яйцо. И поторопись!
Римингал не двинулся с места.
— Пула ругаться станет, — буркнул он. — Очень сильно.
— При чем тут Пула?
— Она жаркое стряпает. В соусе с черносливом, как вы любите. И красную шурпу. Люля-кебаб из молодой баранины. Фасоль с кунжутом. Хотите кебаб?
— Не хочу. Неси воду и яйцо. И кружки.
— Ругаться станет. Хотите шурпы?
— Сожри тебя Шебуб! Вместе с Пулой.
— Чего нас жрать? Это вы яйцом давиться будете…
Горько стеная, Римингал удалился — воевать с грозной Пулой. Война, судя по результатам, закончилась мировым соглашением. Молодой управляющий доставил в кабинет поднос с кружками, водой и яйцом, будь они неладны, а также с миской дымящегося кебаба, украшенного кольцами лука, свежей лепешкой и пиалой, где лежала горка фасоли. Выскочив за дверь раньше, чем кебаб полетел ему в голову, Римингал удалился, насвистывая «Вай-мэ, сары гелин».
Сев к столу, маг пренебрег лакомствами. Отодвинув поднос на край, он взял кружку и поставил перед собой. Развел ладони — так, чтобы между стенками кружки и руками оставался зазор в три пальца. Воздух над столом задрожал, кружка шевельнулась и начала плавиться. Симон развел ладони шире. Лужица олова тускло блестела. На поверхности жидкого металла колыхалась пленка цвета соломы. Вот расплав застыл, сделавшись мутным, с серым отливом. Литейщик, тот еще хитрован, подмешал в олово изрядную толику свинца.
— Видишь? — спросил Симон у пустого кресла в углу.
Кресло скрипнуло.
— Нет, Инес, я не про свинец. Не пугайся, я в своем уме. Я знаю, что тебя нет. Ты умерла, я сам сжег твое тело. Даже если ты есть, ты не здесь. Ну и что? Мне надо с кем-то разговаривать, и лучше с тобой. Смотри: я помещаю кружку в пламя, и кружка меняет форму. Кружка — это порядок. Пламя — хаос. Продолжим?
Резким движением он сбросил оловянный блин на пол. Взял вторую кружку, побольше, налил воды из кувшина. Ладони вернулись на прежнее место; минута, другая, и в кружке забулькало. Вверх, изгибаясь, как танцовщица, потянулся легкий парок.
— Я помещаю воду в металл. Металл я помещаю в пламя, — Симон дохнул на пар, и струйка отклонилась к окну. — Металл сохраняет форму. Вода — меняет. Вода — порядок. Пламя — хаос. Управляемый, но все-таки хаос. Моего управления достаточно, чтобы пламя не расплавило металл; хаоса достаточно, чтобы пламя испарило воду.
Взяв яйцо, он бросил его в кружку с водой.
— Следи, Инес, — вода, начавшая было остывать, вновь закипела. — Ты обожала такие опыты. Я смеялся над тобой, злился, запрещал тратить время на пустяки… Следи за мной; можешь смеяться. Я не обижусь.
Вода кипела все сильнее. Яйцо вертелось, билось о стенки кружки.
— Я помещаю воду в металл, и яйцо в воду. Сейчас оно сварится вкрутую. Изменится, станет плотным. Из него больше не вылупится цыпленок. Варим дальше…
Яйцо треснуло. Наружу, быстро схватываясь, полез белок.
— Если пламя — хаос! — усилится, вода выкипит. Яйцо сгорит, превратится в уголь. В конце концов, расплавится металл. Все дело в пропорциях хаоса, а пропорции диктую я…
Симон поднял руки к потолку. Дождался, пока вода остынет, и ловко выхватил яйцо. Сжал в кулаке, превратив в кашу из белка, желтка и обломков скорлупы.
— Я помещаю яйцо в руку. Сдавливаю, и яйцо меняет форму. Яйцо — порядок. Давление — хаос. Пропорции хаоса — мой выбор. Сожму слабее — треснет скорлупа. Сильнее — раздавлю целиком. Хаос вторгнется в порядок, порядок изменит форму. Скажешь, пустяки? Конечно, пустяки. Сварить яйцо, вскипятить воду — это сумеет мясник и прачка, шлюха и пастух. Правда, им понадобится костер. Но какая разница, откуда возьмется хаос?
Словно в ожидании ответа, старец долго глядел в угол. Впору было поверить, что Красотка слушает его, забравшись в кресло с ногами и укутав колени пледом.
— Зерно падает в борозду. Соки земли — хаос. Их движение, их состав. Они вторгаются в зерно, и оно меняет форму. Набухает, прорастает. Все, зерна нет. Есть росток ячменя. Мы поместили зерно в землю, и получили метаморфозу… Да, это прописная истина. Но ведь я теперь самый старый. Старики часто впадают в детство. Почему бы мне не начать с начала?
Он бросил раздавленное яйцо под стол. Отодвинул прочь кружку, взял с подноса лепешку. Собрал в щепоть зернышки черного тмина, которыми Пула всегда посыпала хлеб; кинул в рот, стал задумчиво жевать. Сглотнул, дернув хрящеватым кадыком. Губы Симона зашевелились, рождая слова, каким не место под солнцем. Под веками сверкнула бирюза, зрачок превратился в точку, дырку от швейной иглы. Пальцы, по-прежнему собранные в щепоть, терлись подушечками друг о друга. Так барышник на рынке напоминает покупателю, что товар денег стоит. Только у барышника пальцы не шуршат, будто листы пергамента. И мелкие, колючие искорки не сыплются под ноги ошалелому покупателю, готовому бежать сломя голову.
Лепешка потекла, как олово. Желтый, неприятный блеск корочки. Муравьиная суматоха тмина. Бурление мякиша. Казалось, скверный мальчишка, пользуясь занятостью матери, лепит из хлеба игрушку. Миг, и там, где лежала лепешка, встала лошадка. Запрокинув точеную голову, она беззвучно ржала. Грива по ветру, передняя нога согнута в колене. Мальчишка был талантлив, спору нет. Судя по фактуре, хлеб зачерствел до твердости дерева, а может, и превратился в дерево.
— Я помещаю лепешку в мои мысли, — сказал Симон лошади. — В огонь чувств и требований, в магию, которая пропитывает меня. Яйцо в кипяток, металл в пламя. И что же? Лепешка меняет форму. Лепешка — порядок. Мысли, чувства, требования; знания, полученные от учителя… Хаос? Магия — управляемый хаос? Выходит, что так. Размести порядок в хаосе, соблюди пропорции, задай направление метаморфозе — и внутри порядка начнется движение, которое приведет к желаемому изменению. Ошибись с пропорциями, позволь хаосу бурлить невозбранно — и он растворит порядок в себе. Цепь хаотических метаморфоз, а в итоге — чистый хаос, и никакого порядка. Я прав, Инес? Не отвечай, прошу тебя. Твоя болезнь — ответ. Твоя смерть, и мучения после смерти — ответ…
Надев на палец перстень с крупным карнеолом, Симон взял кусочек кебаба. Увидь это зрелище стряпуха Пула — залилась бы горькими слезами. Она ведь так старалась! А хозяин жевал нежнейший фарш, как корова — травяную жвачку. Пренебрегая вкусом и ароматом, поглощен размышлениями. Двигались челюсти, зубы перемалывали пищу. Ходил туда-сюда кадык, когда Симон глотал. И светлел камень в перстне, делаясь из темно-вишневого пурпурным.
— Хаос, — повторил маг, покончив с кебабом. — Мы используем его мощь для изменений. Порядок сам по себе мертв. Хаос сам по себе разрушителен. Лишь хаос, скованный цепями порядка, способен творить. Менять целенаправленно, создавать новый порядок. Кристалл — это наивысший порядок. Самая прочная в мире клетка. Не потому ли большинство амулетов содержит кристаллы? Они лучше всего сохраняют силу хаоса — силу магии. Ты следишь за моей мыслью, Инес?
Симон прошелся по комнате, остановился перед креслом. Наклонился, заглядывая в лицо незримой собеседнице:
— Но ведь кристалл — это всего лишь камень? Верно? Значит, любой камень — тоже порядок. Да, рубин совершенней гальки на берегу, а изумруд — булыжника мостовой. Но я видел, как Око Митры во лбу Циклопа превращало камень в камень! И раньше, когда он лечил меня, и сегодня, когда чародеи корчились в грязи. Яшму — в лазурит, изумруд — в бирюзу, гранит — в песок. Менялись камни; менялась плоть. Твоя плоть, Инес. Плоть Амброзовых заклинаний. Возможно, тела магов, собравшихся у башни, тоже изменились. Правда это или нет, выяснится позже. Моя плоть тоже менялась — камень Шебуба под воздействием Ока Митры растворялся в моем теле, как соль в воде. Но в моем случае Циклоп направлял хаос, рожденный метаморфозами камней, как лекарь направляет ланцет, вскрывая нарыв. Ты же, Инес… Тебя просто зацепило рикошетом и искалечило. Так в глаз прохожему вонзается щепка из-под топора плотника. Прости нас, глупцов! Знай мы это раньше…
Симон вернулся к столу, устало опустился на стул. Сжал фигурку лошади в кулаке — и долго смотрел, как вниз, песчинками в колбе часов, сыплются крошки, сухие и колючие.
— Вульм, Натан, слуги магов… Скажи, Инес: мне это кажется, или с ними действительно ничего не случилось? Впрочем, нет, не отвечай! Наши тела, чары Амброза… Что в них общего? Чего нет в обычных людях? Магия. Хаос течет в наших жилах. Мы пропитаны им, как губка водой. Менялись мы, менялись заклинания; изменялись камни. Не только кристаллы в жезлах и перстнях! Гранит и известняк, оникс и мрамор… Что это значит, Инес? Да, ты права. Средоточия магии, пленника-хаоса — вокруг нас. Любой камень! Горка щебня и бусы из малахита. Твердь горы и гладкий окатыш на берегу моря. Стены башен. Исполинские платформы под слоем почвы. Кладка дома и песок пустыни… Мы, маги, и камень — сродни друг другу! Нас пронизывает одно и то же — сила хаоса, которую мы зовем магией!
Усталость сгинула. Не в силах усидеть на месте, Симон заметался из угла в угол. «Как зверь в клетке, — пришло на ум банальнейшее из сравнений. Разум, кипя от возбуждения, продолжил цепочку аналогий: — Зверь хаоса в клетке порядка! А может, не клетка — хранилище? Весь камень мира — колоссальное хранилище? Сокровищница силы? магии? знаний? Чего — или кого?!»
— Если так… если мы все плаваем в ауре молчуна-камня…
Симон замер. Обернулся к пустому креслу:
— Око Митры — король камней. Король властен над судьбой своих подданных. Солдат по воле монарха делается вельможей, герцог — узником, лишенным титула; стряпуха — блудницей. А значит, Око Митры меняет ауру каменного королевства, выпуская на волю скрытую силу хаоса. И начинаются метаморфозы, гибельные для магов. Ибо хаос освобожденный чует хаос, текущий в наших жилах, льнет к нему, вторгается в его течение… А мы не умеем управлять новым, чуждым потоком. Кто же умел? Ушедшие? Светлая Иштар! «Они ушли в камень…» Нет, Ушедшие не вымерли, и не погребены в толще гор! Они и впрямь ушли в камень! Они живут в нем — их магия, знания, сила, накопленная за тысячелетия. Или…
Старец содрогнулся:
— Или то, что мы зовем магией — это они сами?!
Безумным взором Симон обвел комнату. Выдержка мага, в прошлом — тверже скалы, сейчас дала трещину. Казалось, из стен, фундамента, амулетов, перстней — из камня, чем бы мерзавец ни прикидывался! — сейчас поползут орды непредставимых, непредсказуемых, всемогущих тварей. Ушедшие — хозяева земли столь древней, что ее трудно было назвать землей — вернутся, если они вообще куда-то уходили, и Симону Пламенному придется дать бой, последний, безнадежный бой в долгой жизни Остихароса. Как надеяться на победу, если твое оружие — твой враг? Может ли дерево сражаться с почвой, откуда пьет соки? Победа огня над дровами — смерть огня. Куда сбежать от присутствия камней, если даже под океаном есть дно…
— Римингал!
Брякнул колокольчик. И вновь, снова — Симон дергал за шнур с такой злостью, словно хотел оторвать его. Заполошное дребезжанье наполнило дом. Вскоре раздались шаги — торопливые, гулкие. Молодой управляющий вихрем ворвался в кабинет, с изумлением глядя на хозяина, в котором раньше видел олицетворение спокойствия.
— Скажи мне, Римингал…
— Что-то случилось, хозяин?
— Да. Я хочу задать тебе вопрос.
Римингал беззвучно шевелил губами. Когда ругательства кончились, а сердце застучало ровнее, он вытер пот со лба и ответил, безучастней статуи:
— Я слушаю.
— Допустим, у тебя есть друг, который всего себя посвятил одному делу. Делу пустому, бессмысленному, не дающему ни прибыли, ни славы. Короче, глупостям. Все смеются над ним, считают безобидным дурачком. Выслушивают его речи, делая вид, что им интересно. Представил?
— Да, — кивнул Римингал, мрачный как ночь. — И очень хорошо.
— Теперь представь, что этот друг умер…
— Вам плохо, хозяин? Послать за лекарем?!
— Заткнись и представляй. Твой друг умер. Ты похоронил его и оплакал. И вот ты узнаешь, что кое-что из речей твоего друга — вовсе не такая ерунда, как думалось. Что в этом есть определенный смысл. У тебя мало доказательств, все зыбко, шатко, и тем не менее… Что бы ты сделал, Римингал?
Управляющий пожал плечами:
— Сперва я попросил бы прощения у покойника. За насмешки и недоверие. Затем… Если подтвердилось кое-что, а не все, я бы зашел с другого конца.
— Каким образом?
— Я бы вспомнил, о чем еще говорил мой друг. Я поискал бы подтверждения иным его рассуждениям — не тем, в которых отыскал крупицу смысла, а тем, что до сих пор кажутся мне бессмыслицей. Если они подтвердятся хотя бы частично… Я не маг, хозяин, и не мудрец. Это базарная, деловая сметка. Если я узнаю, что честнейший в моих глазах человек украл брошь с топазом, я начну выяснять, не водилось ли за ним иных случаев воровства. Если да, я откажу вору от дома. Если нет, я решу, что брошь — наклеп злопыхателей.
— Храни тебя Митра, Римингал! Говоришь, базарная сметка?
Когда управляющий покинул кабинет, Симон встал над хрустальным шаром. Долго смотрел в затянутые сизым дымком глубины, даже не пытаясь оживить шар. Там, в дыму и мерцании, старец прекрасно видел и так: башня Красотки, Циклоп на крыльце — и чародеи, бьющиеся в конвульсиях.
— Кого из нас ты спасала, Инес? — тихо спросил маг. — Меня или Циклопа? Чего ты боялась? Что я сожгу его первым, и поднимусь к тебе? Что он первым обратит камень в камень, и мой огонь растечется водой? Кого бы ты ни спасала, ты спасла обоих. Я вышел за Циклопа в Круг Запрета, как вышел бы за тебя. Я не стыжусь, и не жалею о случившемся. Напомни мне, Инес: какую твою идею я полагал самой вздорной? Да, спасибо. Демоны — музыка Ушедших…
Дым в хрустале клубился тучами над горной грядой.
— Музыка вне звука, говорила ты. Песня вне слов. Клубок страстей, чувств и порывов. Вызывая демона в тварный мир, мы сами придаем ему форму. Страсть без примесей? Ну конечно же, демон! Когда Шебуб усиливался во мне, я едва справлялся с его звучанием. Ярость, похоть; восторг и наслаждение. Моя суть — борьба. Я глушил Шебуба, потому что этого требовала природа Симона Остихароса. Он звучал со всё большим неистовством, ибо его природа — быть услышанным…
Дым свернулся клубком змей.
— Римингал сказал: искать подтверждения. Ну что ж…
Симон в задумчивости провел ладонью по шершавому камню стены. «И в тебе тоже — магия? Знания Ушедших? Или — они сами?» Камень не ответил. Сухой и прохладный на ощупь, летом он спасал людей от зноя без всякой магии, не пуская духоту внутрь. Напрасно дни, полыхая жарой, один за другим шли на приступ спиральных башен. Зимой же здесь было холодно, но терпимо. Если разжечь камин…
Камин Остихарос решил оставить в покое. Не за тем маг, покинув уют дома, спустился в нижний, подземный ярус башни. Тут Симон проводил наиболее опасные опыты. Стены, сложенные из блоков вулканического базальта, повидали такое, от чего содрогнулась бы сама преисподняя — и выстояли. Маг надеялся: выстоят и на этот раз. Или, на худой конец, станут могилой Симона Пламенного.
Он медленно обвел взглядом «камеру для опытов», словно видел ее впервые. Идеально круглая, два десятка шагов в поперечнике; считай, пустая. Лишь у дальней стены стояли грубо сколоченные стол и табурет. На столе — дюжина свечей, охра, мел и уголь. На стенах горели шесть смоляных факелов; в их пламени явственно сквозила зеленая нотка. Резкие, угольные тени обозначили два проема: вход с лестницы — и запасный выход, ведущий в камеру-соседку.
Камень пола, камень стен…
«Не потому ли мы, маги, так любим камень? Серебро, золото, слоновая кость, эбеновое дерево… Нет! Известняк и гранит, туф и базальт. В краях Н’Ганги всё строят из дерева и бамбука. Н’Ганга же возвел башню из песчаника, с облицовкой из плитняка. Каждый из нас подбирает камень по себе. Мои башни снаружи покрыты металлом. Но под ним — базальт и диорит, и облицовка из мрамора и сланца… Традиция? Или, сами того не сознавая, мы чуем скрытую в камне силу — и пытаемся заключить себя в ее кольцо?»
— Демоны, — громко произнес Симон. Голос дрожал, маг впустую боролся с волнением. — Музыка Ушедших. Тогда ад, обиталище демонов — скрипторий прошлой расы. Хранилище звучащих кристаллов; вернее, хранилище звука в чистом, нематериальном виде. Если так, демон должен возвышать дух, дарить новые переживания! А мы вытаскиваем их в тварный мир, вынуждаем принимать облик, соответствующий нашим страхам и ожиданиям…
Он прислушался. Звучало глупо.
Глупей, чем у Красотки.
— Мы используем демонов, как дикарь, нашедший лютню: он принимает ее за дубину и бьет по голове другого дикаря. Удивительно ли, что демоны, воплощаясь, несут смерть и разрушение? В лучшем случае — исполняют примитивные, животные желания того, кто сумел их обуздать…
Звучание демона, рассмеялось эхо. Тирьям-пам-пам.
«Что я делаю, старый дурак?»
Первые же слова призывающего заклятия отдались зудом в пальцах правой руки. Камень Шебуба, растворенный в крови, откликнулся на зов. Он готов был выпасть в осадок, как соль из пересыщенного раствора. Рука налилась ужасной, скальной тяжестью. Голос Симона окреп, взлетел к сводам камеры. Вопль достиг громового крещендо, и кривой нож в левой руке мага наискось полоснул по запястью, отворяя вены.
— Шебуб! Г’хаш уррагх, асситус видери!
Ярче вспыхнули факелы на стенах. Тягучие черные капли со стуком забарабанили по полу. Как смола, они искрились в свете факелов. Мельчайшие крупицы Шебубова камня, смешанные с искрами Симонова пламени, вспыхивали, гасли, загорались вновь. Капли жили своей собственной жизнью, ведя нескончаемую борьбу.
— Шебуб! Секхарра видери!
Миг, и призрак огромной, двуглавой фигуры возник в центре камеры. Шебуб Мгновенный не зря носил данное ему прозвище. Пламя факелов отшатнулось, пятная стены копотью.
— Шебуб! Л’асерра!
Призрак обрел плоть. От нижней правой руки отродья Сатт-Шеола остался короткий обломок. Широкая трещина змеилась по левому бедру. Из нее на пол с тихим шорохом сыпалась крошка — словно кровь, вытекающая из раны. Грудь демона изъязвили выбоины и сколы. Обе головы Шебуба с отчетливым скрежетом повернулись в сторону мага. Симон невольно отступил на шаг. Он узнал эти растрескавшиеся лики. Казалось, тысячу лет назад скульптор грубо вытесал из гранита лицо Симона Остихароса, повторив его дважды. Но прошли века, и трое варваров — ветер, песок и время — истерзали статую.
— Шебуб фуг’с’аннур!
В глотке Шебуба заклокотало. Так рокочет обвал в горах, сомневаясь: делаться лавиной или погодить. Одна голова неотрывно глядела на Симона, другая озиралась по сторонам. Как слабоумный ребенок, демон топтался на месте, переминаясь с ноги на ногу. Защитный круг, обычно вычерчиваемый на полу, отсутствовал. Руны-охранницы, амулеты-обереги, ветви белой рябины — ничего. Если дети Сатт-Шеола способны испытывать удивление, Шебуб — свободный — был удивлен.
— Я вызвал тебя не для битвы. И не для того, чтоб обуздать…
Симон понимал, что говорит глупости. Человеческая речь для демонов — пустое сотрясение воздуха. Но хранить молчание было еще глупее.
— Если ты создан, чтобы звучать, я хочу услышать.
Рокот усилился, наливаясь мощью.
— Звучи же! Звучи для меня!
Демон шагнул ближе, навис над жертвой. Рев Шебуба оглушал, лишая воли и туманя мысли. Симон Остихарос улыбнулся в ответ. Руки мага крыльями взмыли к потолку. С губ слетели властные слова, рождая в душе чувственный отклик. Повинуясь воле старца, камера подернулась рябью, как гладь озера под рассветным ветром. Кровь, пролитая Симоном, ударила с пола черным дождем. В струях мелькали искорки и крупинки камня. Дождь заплясал вокруг мага и демона — быстрее! еще быстрее! — заключив их в кровавый кокон. Мир вне кокона стремительно гас, истончался и мерк, подергиваясь мглистым туманом. Пол под ногами исчез, исчезли стены и факелы. Кокон выпал из тварного мира в безвременье, проваливаясь все глубже, сквозь ничто и нигде, без формы и названия. Минула вечность, и еще одна. Наконец пустоту заполнили переливы света, что пронизывал собой все, ничего не освещая. Маг и демон достигли Мерцающих Слоев Иммутара.
Холл геенны? Обитель демонов в их истинном облике?
Скрипторий Ушедших?
— Звучи для меня, Шебуб!
Здесь у Симона не было рта, чтобы произнести эти слова. Он был — мысль и дух, воля и пламя. Шебуб здесь не имел ушей, чтобы слышать, но он услышал и отозвался. Пожираемый демоном заживо, маг творил величайший подвиг в своей жизни — Симон не сопротивлялся. Это оказалось самым трудным. Весь опыт, все существо Пламенного, вся ярость его огня восставали против бездействия. Слабость — смерть! Демон — враг! Сражайся, прах тебя побери! Дерись, или умрешь! Справиться с собой было стократ тяжелей, чем справиться с демоном.
Укротить жажду боя. Сдаться. Позволить…
Симфония ярчайших, сверхчеловеческих страстей поглотила старца. Лишила собственных чувств и мыслей, паводком снесла последние барьеры, которые воздвиг тот, прежний Симон, не желающий сдаться без борьбы. Шебуб покончил с добычей, переварил ее, сделав частью демонической сущности. Чужое звучание разметало Симонову личность мириадами песчинок в неистовстве вихря. Гнев содрогался мраморной поступью барабанов, ненависть лилась темным ядом басов, а решимость взвивалась к небу крещендо труб и «гидры». Похоть плела сети из хора виол и лютен, капель арфы возносила эту низменную похоть до вершин божественной любви — и рушилось вниз острое, как нож, стаккато: неминуемая боль утраты.
Утрата.
Потеря себя.
Симона больше не было. Яркость и глубина переживаний уничтожили Симона Остихароса. Кипение страстей полностью растворило его — так мастерство виртуоза поглощает слушателя без остатка. Скорбная кода — вот-вот отзвучит и она, и от мага не останется ничего. Разве что бренная оболочка — там, в далеком тварном мире — пустая и бесполезная.
Все.
Финальный аккорд.
— Вдова, — сказал Симон. — Черная Вдова.
Маг стоял в камере — один. Демон исчез. Отзвучал, завершился; вернулся в ад. Симон знал: Шебуба можно призвать снова. Искупаться в животворном гейзере. Главное — уйти из тварного мира и не сопротивляться. Сердце, омытое музыкой Ушедших, билось сильно и ровно. С чувств, огрубевших за долгие годы, наждаком содрали коросту. Чувства, подумал Симон. Основа магии. Я словно родился заново; я сильнее, чем был вчера.
— Вдова предлагала мне то же самое. Впустить в себя, сделать своей частью. Частью знания? Я называл это: пожрать. И бился до последнего всякий раз, потому что моя природа — сопротивление. Я отторгал Черную Вдову, и в итоге она отторгала меня. Великий Митра! Так ученик поглощается авторитетом учителя. Теряет прежние взгляды и привычки, навыки и умения… Закончив обучение, он рождается заново — выбирается из учителя, разрывая пуповину, восстанавливается на более высоком уровне. Карши был таким. Он принимал без сомнений все, что я говорил или показывал. Если бы я не накормил мальчишку страхом так, что его начало рвать от магии! Я, вернувшийся из Шаннурана; доверху полный своего собственного страха. О, я помню это до сих пор! Вдова пожирала меня, я упирался, и все начиналось опять, день за днем…
Лицо старца побелело, губы затряслись:
— Неужели Вдова звала меня в ученики?
Стылые пальцы ласкали лицо. Невесомые, бесплотные, они касались щек и лба с вкрадчивой нежностью. Так Смерть примеривается к очередному любовнику, прежде чем заключить его в ледяные объятия и унести в свое царство, откуда нет возврата — что бы там ни болтали некроманты…
Мгла беспамятства лопнула, истаивая клочьями тумана. По телу Тобиаса Иноходца прошла судорога. Маг-калека отчаянно вскрикнул, закашлялся, отмахнулся от Костлявой, мазнув себя ладонью по лицу. Ладонь была шершавой, как наждак, и Тобиас окончательно вернулся к жизни. Резко открыл глаза, зажмурился от слепящей белизны, ворвавшейся под веки.
Вздрогнул, ощутив на щеке холодное и мокрое.
Снег. Всего лишь снег! С неба, кружась, летели пушистые мухи. Роились, закручивались в вихри. Грядет метель, понял Иноходец. Он хрипло расхохотался. Хвала Митре! Я жив! Но что, Даргат побери, тут произошло?! Барьер крови исчез. Земля, прогретая чарами, быстро остывала — зима спешила взять свое. Тобиас заворочался, пытаясь встать. С третьей попытки ему это удалось. Мага качнуло, но знакомые сильные руки вовремя поддержали сзади, не дав упасть.
— Я здесь, хозяин! Вот, наденьте. Не лето, чай…
Верный Феликс накинул на плечи Тобиасу плащ на беличьем меху. Иноходец сделал несколько глубоких вдохов-выдохов. Морозный воздух прочистил мозги. Маг мотнул головой, уперся в землю здоровой ногой и деревяшкой. Его наконец перестало шатать, как на корабле в шторм.
— Все, отпусти. Кыш, говорю!
Слуга — крепыш средних лет с торсом-бочонком, лапами кузнеца и физиономией пройдохи — отступил на пару шагов. Замер в ожидании приказов, готов в любой миг прийти на помощь хозяину. Тобиас же боролся со слабостью. Казалось, по магу пробежало стадо ригийских олифантов. Все тело было — один тупо ноющий кровоподтек. Слабость, раздрай и головокружение. В животе бурчало; там ворочался клубок скользких червей. Дико зудела утраченная нога, чего с Иноходцем не случалось уже лет двадцать. Но главное — в нем почти не осталось магии, волшебной силы, что давно проникла в плоть и кровь Тобиаса, пропитала его насквозь. Маг ощущал себя голым и беспомощным, как при рождении.
Он огляделся. Кругом стонали и кряхтели собратья по Высокому Искусству. С трудом поднимались на ноги: кто сам, кто при помощи слуг. Осмунд, кособочась, с перекошенным от ужаса лицом, бормотал проклятия. В рыжей шевелюре Осмунда блестели нити седины, зато в снежно-белой бороде пробилась красная медь. Голова Н’Ганги гудела, распухая пчелиным роем и вновь уплотняясь. Газаль-руз изрыгал чудовищную брань, от которой небо должно было рухнуть на землю, а земля — превратиться в кипящую лаву. Поодаль, ближе ко входу в башню Красотки, сидел в подмерзшей луже и пялился в небо Амброз Держидерево. Тобиас проследил за взглядом Амброза, но ничего не увидел в вышине, затянутой дерюгой туч.
Два тела лежали без движения. Максимилиан Древний, вокруг которого, сменив привычный кокон теней, клубилась поземка — и Талел Черный. Мертвы? Вон, у Талела даже лицо посинело. Толстые щеки, похожие на собачьи брыли, обвисли, нос заострился, в глазницах залегли свинцовые тени. Тобиас принюхался. Ему почудилось, что он улавливает душок тления, исходящий от некроманта. Внезапно глаза мертвеца открылись. Ладони уперлись в землю — и Талел начал медленно, с натугой, садиться. Заметив, что за ним наблюдают, жрец Сета хищно оскалился: «Не дождетесь! Я всех вас переживу!» Оказавшись в сидячем положении, некромант принялся вставать. Так встают не люди — трупы, поднятые заклинанием. Впору было поверить, что Талел — кукла на ниточках, и загадочный кукольник тянет его вверх, презирая законы, данные телу человека. Жирным стервятником Талел навис над телом Древнего, по-птичьи вертя головой, чтобы взглянуть на Максимилиана то одним, то другим глазом. Минута, и некромант каркнул:
— Прах к праху…
— Мои перстни! — откликнулось эхо. — Скорпионово семя!
Тобиас обернулся. К сидящему в луже Амброзу широким шагом приближался Газаль-руз. Сейчас Злой Газаль полностью оправдывал свое прозвище — его ярости хватило бы на сотню демонов.
— Что ты натворил, мерзавец?! Отвечай!
Оторвав взор от косматых туч, Амброз уставился на Газаля. Рот королевского мага кривился в горькой улыбке; на левой щеке явственно проступил багровый, шелушащийся лишай. Тобиас мог бы поклясться: утром никакого лишая у Держидерева не было.
— Ты еще и смеешься?!
Лицо собирателя перстней налилось дурной кровью. Вне себя от бешенства, Газаль-руз с размаху ударил Амброза сапогом в подбородок. В последний миг он поскользнулся, и носок сапога, загнутый на манер клюва, лишь вскользь зацепил скулу Держидерева. Газаль грохнулся на задницу; Амброз, не изменив позы, провел двумя пальцами по ободранной скуле. Издали Тобиасу померещилось: это не пальцы, а сучки, покрытые растрескавшейся корой. Слизнув с указательного пальца каплю крови, Амброз счастливо зажмурился, смакуя — будто ничего вкуснее в жизни не пробовал.
Тонкая корочка льда хрустела под ним.
Газаль-руз барахтался в грязи и снегу, воя от боли в отбитом копчике. Подошвы скользили по наледи; пытаясь встать, всякий раз Газаль терял равновесие и падал обратно. Когда же ему наконец удалось подняться, перед Злым Газалем возник Талел Черный, загородив собой безучастного Амброза.
— Уйди, труподел! — ощерился Газаль.
— И что ты сделаешь, если я уйду?
«Труподела» некромант пропустил мимо ушей, хотя спускать оскорбления было не в привычках Черного. Тобиасу стало страшно по-настоящему. Что же происходит, если Талел счел оскорбление Газаля не стоящим внимания?
— Я этому хлыщу все кости переломаю!
— За что?
Талел был сама невозмутимость: могильный курган на пути вихря.
— За что?! За что?!! — Газаль ткнул Амброзову защитнику под нос обе руки с растопыренными пальцами. — Ты это видел?! Мои перстни! Камни! Их сила! Она исчезла! Пыль! Прах! И ты еще спрашиваешь?!
Пальцы мелко дрожали. В розетках из металла и дерева тускло блестели камни: яшма вместо рубина, сапфир вместо сердолика, уголь взамен аквамарина.
— Полагаешь, — спросил толстяк, — это сделал Амброз?
— А кто, по-твоему?
Подошел Осмунд. Рыже-седой маг из последних сил пытался сохранять самообладание. На лбу его выступили бисеринки пота — несмотря на ветер, пронизывающий до костей, от Осмунда за лигу несло жаром.
— Циклоп, — ответил Талел.
— Чушь!
— Циклоп. Ты это знаешь. Все мы знаем. Просто не желаем признать.
— Циклоп?!
Руки Газаль-руза бессильно упали вдоль тела.
— Подмастерье? Никчемный служка Красотки?!
— Или монстр, которого мы знаем под именем Циклопа.
Тобиас Иноходец сам не заметил, как ноги — здоровая и увечная — понесли его к чародеям, собиравшимся вокруг Амброза. Слуги опасливо сгрудились в отдалении, перешептываясь. Никто не хотел стать мишенью для гнева разъяренных хозяев.
— Бред! Циклоп не маг!
— Даже не ученик!
— Такое никому не по силам!
— Тогда почему вы обвиняете нашего брата Амброза?
Упала тишина. Лишь свистел, набирая силу, ветер, облизывал выщербленные стены башни; обещал скорую пургу. И в тишине раздался смех. Не вставая, Амброз Держидерево смеялся — все громче и громче. Задыхаясь от хохота, он поднял руку. Палец, похожий на сучок, уперся в грудь Газаль-руза. Газаль попятился, закрываясь; скрежетнули друг о друга бесполезные перстни.
— Примеряйте мою шкуру, братья! — хохот превратился в слова. — Примеряйте! Ты, Газаль, теперь — я! И ты, Осмунд — я. И ты, Тобиас…
Палец указывал на каждого по очереди, утверждая приговор.
— А ты — кто?! — рявкнул в ответ Газаль-руз.
— А я — никто! Меня нет.
— Издеваешься?
— Я уже умер, но еще не родился…
Амброз внезапно умолк, выковырял из снега серый камешек и принялся изучать его, потеряв к собратьям-магам всякий интерес.
— Свихнулся, — мрачно констатировал Осмунд.
— Притворяется!
— В любом случае, он не мог сделать то, чему мы были свидетелями.
— А Циклоп мог?!
— Когда творится безумие и происходит невозможное — разгадка должна быть такой же. Безумной и невозможной.
Лишь потом, видя, что все уставились на него, Тобиас Иноходец сообразил: это сказал он. Слова родились без долгих раздумий, оформляя смутную мысль на ходу, по мере произнесения.
— Ты умнее, чем кажешься, брат Тобиас, — Талел разрушил колючую, неуютную паузу. — Я согласен с тобой. Вы все ощущаете, что магия едва теплится в вас? Что сил едва хватит на простенькое заклятие? Все видели, как менялись камни в перстнях и жезлах? Как менялся камень башни Красотки? Как менялся облик Циклопа? Как сквозь него проступал облик покойницы-Инес? Как чары Амброза выворачивались наизнанку? Теперь скажите: кто из нас способен на подобное?!
Тишина. Свист ветра.
— Никто!
— Это наваждение!
— И тем не менее, мы это пережили. Все видели Око Митры во лбу Циклопа?
— Да!
— Король Камней!
— Ты хочешь сказать, что с его помощью…
— Какой-то служка…
— Неуч!
— Обычный человек…
— Один — против всех нас?!
Расколись небо надвое, явись из сияющего разлома великий Митра и светлая Иштар, встань земля на дыбы, извергнув из себя орды Ушедших — и тогда маги, собравшиеся у башни Инес ди Сальваре, не испытали бы большего потрясения. Мироздание трещало по швам, рушились основы вечного порядка. Из Внешней Тьмы в трещины заглядывало, злорадно скалясь, Неведомое. То, чего нет, не должно быть! То, что не имеет права на существование. Да, маги не всемогущи. Чародея можно убить стрелой или ядом, его способен одолеть отряд мечников, демон, чудовище или другой, более сильный маг. Но чтобы скромный служка управился с сонмом опытнейших чародеев, даже прибегнув к помощи сколь угодно могучего артефакта — этого не могло быть, потому что не могло быть никогда!
Осознать и принять свершившийся факт было для магов стократ болезненнее, чем терпеть телесные муки. Неудивительно, подумал Тобиас, что Амброз повредился рассудком. Все-таки он принял на себя первый удар…
— Позор, — с отчаянием выдохнул Осмунд Двойной.
Слово было произнесено. И услышано.
— Если об этом узнают наши собратья…
— …герцоги и короли…
— …ювелиры и оружейники…
— …воры и прачки…
— …нищая шелупонь…
Голоса магов, способные греметь, сотрясая небеса, сейчас были подобны шелесту осенних листьев. Все и без лишнего шума понимали, что стоит за сухим, мертвым шорохом слов.
— Мы будем молчать до самой смерти.
— И после.
— Никто ничего не узнает…
— Мы будем молчать. А они?
Осмунд слегка качнул головой, и все догадались, о ком говорит Двойной. Слуги. Они сгрудились поодаль, пряча лица от колючего ветра. Ждали распоряжений хозяев. Еще не догадываясь, каков будет последний приказ. Тобиасу было жаль своего Феликса. Он привык к пройдохе. Где найти другого, столь же расторопного слугу? Да еще обученного грамоте. И все же Осмунд прав: рисковать нельзя.
— Согласен.
— Согласен.
— Согласен…
Кто-то молча кивнул.
— Сначала пусть разожгут костры и приготовят еду. Нам надо решить, что делать дальше. А здесь холодает. Да, еще жаровни в шатрах…
Талелу хорошо, вздохнул Тобиас. Он-то явился на Дни Наследования один! Впрочем, маг-калека не сомневался: толстяк-некромант без колебаний умертвил бы хоть сотню лишних свидетелей. Слуг, учеников, родичей. В чем-чем, а в этом у жреца Сета имелся большой опыт.
Укрыться от зимы в башне — что сделал бы любой бродяга, окажись он поблизости от жилья — никому и в голову не пришло. Одна мысль о таком поступке рождала безотчетный ужас. В ушах магов до сих пор стоял вопль жуткого, изменчивого существа — полу-женщины, полумужчины — с обнаженным мозгом и камнем, пульсирующим во лбу:
— Это моя башня!
Его — ее?! — крик, и бессилие, когда чары уходят водой в песок. В песок, которым стали гранит и сланец башенного крыльца. В песок, что заполнил жилы взамен крови и силы, сомкнулся над взыскующими наследства, погребая под дикой тяжестью, гася сознание и лишая надежды. Да, понимали маги. Мы выжили. Но нам уже не быть прежними. Что-то сломалось, изменилось, расстроилось в телах и душах. Песок — будь он проклят! — в часах, отмеряющих срок жизни, сыпался все быстрее и быстрее. Скоро его не останется совсем…
А в часах Древнего песок закончился.
Они хотели похоронить Максимилиана, как подобает, отдав последние почести старейшине волшебного цеха. Но хоронить Древнего не пришлось. Тело растаяло само, изошло зыбкими тенями вместе с одеждой. Так выкипает вода в котелке, забытом на огне, без остатка обращаясь в пар. Наверное, Древний слишком давно кутался в теневую кисею, утратив точное представление: где плоть, где тень. Лишь несгибаемая воля удерживала его в человеческом облике. Когда же воля иссякла, тени заклубились над трупом, высвобождаясь, тело Древнего обратилось в распадающийся клубок сумрака, стаей траурных лент вознеслось над башней — и растворилось в низких тучах. Где теперь обреталась душа Максимилиана, не сказал бы никто, даже Талел Черный, искушенный в мрачных тайнах посмертия.
К счастью, шатер Древнего — самый просторный из всех — остался на месте. Ежась от холода, кутаясь в шубы и плащи, пряча лица от секущего ветра, чародеи понуро брели к жилищу мертвеца. Время от времени кто-нибудь останавливался и оглядывался через плечо на башню Инес. Мнилось: в любой момент оттуда может ударить неведомый враг.
Или просто — Неведомое.
Магам было страшно.
Башня молчала. Покосившаяся, с осыпавшимся крыльцом, в язвах и трещинах, в застывших потеках изменившегося камня — как в пятнах засохшей крови — она возвышалась над чужаками: израненный великан-победитель над карликами, бредущими прочь.
В шатре было тепло. Слуги успели разжечь жаровни. У входа на костре булькал закопченный котел, распространяя вокруг запах мясного варева. Судя по аромату, кулеш был почти готов.
— Ну и славно, — улыбнулся Талел. — Пора.
Никто и не подумал возразить. Некромант был прав. Силы телесные и магические возвращались к чародеям. Их уже хватало для убийства. К чему оттягивать неизбежное? Откинув полог, адепты Высокого Искусства вышли к слугам. Миг, и те прочитали свой приговор в глазах людей, кому грели шатры и варили кулеш.
— Пощадите, хозяин! Я буду молчать! Клянусь!
Упав на четвереньки, Феликс полз к Тобиасу: единственный из всех. Остальные ждали без ропота, словно онемели. «Прощай», — хотел сказать Иноходец, и прикусил язык. Жезл не действовал, амулеты — тоже. Жаль. Он хотел бы подарить Феликсу быструю смерть. Быструю и легкую. Увы, не получится. В его теперешнем состоянии не до милосердия.
Слова заклятия дались с трудом.
Феликс захрипел, валясь набок. Схватился за грудь, разрывая на себе одежду. Засучил ногами — башмаки оставляли в снегу глубокие борозды. Он силился вдохнуть воздуха; лицо слуги побагровело, с синих губ летели клочья пены. Последним усилием Феликс с треском разорвал ворот куртки. Ногти оставили на шее кровоточащие ссадины, но это уже не имело значения. Для Феликса больше ничего не имело значения. Взгляд его уперся в хозяина: ни ненависти, ни укоризны. Лишь мольба и смертная мука. Агония была краткой: судорога, другая, и мертвец ткнулся лицом в грязь.
Это послужило сигналом.
Справа и слева от Тобиаса послышались громкие выкрики. Руки магов взметнулись, плетя рунную вязь. Лезвия из льда кромсали беззащитную плоть; наотмашь хлестал огненный бич. Двое пигмеев, похожих друг на друга, как братья-близнецы, умерли, не издав ни звука, когда пчелиный рой облепил их с головы до ног. Бритый наголо раб Газаль-руза встал на колени, сцепив пальцы на затылке. Молот-невидимка размозжил ему правое запястье вместе с затылочной костью. Слуги умирали с обреченностью животных, приведенных на бойню. Лишь слуга Осмунда бросился наутек, но растяжка ближайшего шатра вдруг ожила, вырвав из земли дубовый колышек. Летучая змея описала сложную петлю, и острие кола вонзилось беглецу под ребра, пробив сердце.
— Надо избавиться от тел, — хмуро бросил Осмунд.
— Я сделаю, — кивнул Талел.
— Погоди! Еще одна осталась.
— Кто? — удивился жрец Сета.
— Девка! — у Газаль-руза задергалась щека. — Этот привел…
Он с ненавистью ткнул пальцем в Амброза. С бесполезного перстня издевательски подмигнул хризолит-метаморф. Амброз, которого привели под руки, даже не обернулся. Стоял, качаясь с пятки на носок, устремив взгляд в одному ему ведомую даль. Из левого глаза Держидерева медленно вытекла слеза. Сползла по щеке к уголку рта, оставляя за собой мокрую дорожку.
— Мы своих прикончили. А он?!
— От брата Амброза сейчас толку мало, — сухо отрезал Талел. — Но от девки надо избавиться. Тут ты прав.
— Небось, в шатре прячется…
Ругаясь вполголоса, Газаль-руз кинулся к сине-багровому шатру. Рванул полог, сунулся внутрь:
— Ее здесь нет! Спрятал, сучий выкормыш!
Вихрем Злой Газаль налетел на Амброза. Схватил за грудки, встряхнул так, что у Держидерева лязгнули зубы.
— Где она?! Говори!
Губы Амброза шевельнулись. Должно быть, королевский маг хотел что-то сказать, но передумал.
— Лучше признайся, — надвинулся сбоку Осмунд.
Черная голова Н’Ганги, угрожающе гудя, зависла в паре локтей от Амброзова лица.
— Я из тебя душу вытрясу! — орал Газаль-руз.
— Стыдитесь, братья. Видите, он не в себе.
Маги в изумлении воззрились на некроманта. Талел Черный в роли миротворца — подобного зрелища им еще видеть не доводилось.
— Кругом — чистое поле. Куда ей деваться?
— И то верно…
— Посмотрите в шатрах. В башне…
Доводы подействовали. Газаль в сердцах плюнул Амброзу под ноги, и маги разбрелись осматривать шатры. Не обнаружив пропажи, обошли вокруг башни, заглянули во внутренний дворик. Войти в башню долго не решались, но в конце концов собрались с духом. На поиски ушли трое: Талел, Газаль-руз и Осмунд. Они осмотрели башню снизу доверху; и еще раз — сверху донизу.
Башня была пуста.
— Ушли, — подвел итог Талел, выбираясь наружу.
— Кто?!
— В башне прятались слуги. Двое: старик и молодой здоровяк. Думаю, они сбежали вместе с девкой.
— Когда они успели?!
— Пока мы валялись в беспамятстве.
Некромант благоразумно умолчал о том, что сам он отнюдь не валялся в беспамятстве. Состояние, в котором Талел пребывал, лишь на волосок отличалось от смерти. Но Циклоп и Око Митры были тут ни при чем. Талел хорошо запомнил утренний разговор с Амброзом: про мор, посланный на чародеев. Едва кожаная повязка на лбу Циклопа сгорела, явив взорам Короля Камней — жрец Сета не колебался ни мгновения.
Талел был хорошим учеником. Давным-давно — мастер, он до сих пор время от времени спускался на шестой ярус подземелья своей башни, где царил вечный холод, и долго стоял над телом учителя, вмороженным в глыбу синеватого льда, благодаря за науку. «Смерть — союзник, — часто говорил учитель. — Лучший друг. Надежда и опора. На тебя направлен меч смерти? Укройся от него за щитом смерти…» Смерть спасла Талела и сейчас. Он лежал, холоден и безучастен, подобен трупу, а над ним кричало двуполое существо, превращая камень в камень; осыпалось крыльцо башни, чары выворачивались наизнанку, падали лишенные сил маги, проваливались в тяжкое, болезненное забытье — а Талел Черный прятался в смертной тени, спасая жизнь тем, чего плотские существа боялись превыше мучений…
Связь жреца Сета с миром живых держалась на тончайшей паутинке. Без нее Талел вряд ли сумел бы вернуться. Но эта паутинка его и подвела. Толика хаоса, вырвавшегося на свободу из Ока Митры, все же проникла в плоть и кровь Талела. Да, он пострадал меньше остальных. Но отравленное семя упало в некроманта, и Талел не знал, когда оно даст всходы, перекраивая и изменяя его тело, уродуя и лишая человеческого облика. Какой срок отпущен ему? Месяц? Год? Десять лет? Красотка болела долго, и умерла не сразу. Возможно, Талел продержится дольше. И уж в любом случае переживет магов, явившихся за наследством Инес ди Сальваре — они-то получили полной мерой.
Слабое утешение: умереть последним.
— Вернемся в шатер, — устало сказал Талел. — Боюсь, у нас мало времени. А дел — много. Сбежавшая девка — наименьшая из наших забот.
Самым трудным оказалось не дать собратьям по Высокому Искусству разорвать Амброза на части. Голыми руками. Без всякого волшебства.
Мор, поражающий магов? Корёжащий тела? Превращающий в чудовищ? Эманации Ока Митры и ему подобных артефактов? Красотка — лишь первая жертва? Амброз уверен, что тоже болен? А мы? Мы все?! Так он знал?!
…знал?!!
Девятый вал ярости вскипел в шатре. Казалось, напор гнева и злобы сейчас разнесет полотняные стены в клочья. Амброза надо было спасать любой ценой. Нет, не жалость или милосердие двигали Талелом. Амброз знал больше, чем успел поведать жрецу Сета: и через Вазака, и лично. Жизнь Держидерева дорого стоила для Черного. Некромант был уверен: рано или поздно Амброз придет в себя, и его сведенья окажутся бесценными для всех.
— Сдохни, падаль! Сдохни!
— Из-за тебя! Всё — из-за тебя…
— Н-на!
— Получи, мразь!
Чародеи словно с цепи сорвались. В считанные мгновения конклав растерял и мажеский, и человеческий облик. Никто не прибегал к чарам. Словно злой шутник очертил вокруг шатра Круг Запрета, внутри которого магия исключалась. Талел, жирный и медлительный, не справился бы со всеми, но, к счастью, в толчее кто-то опрокинул жаровню. Угли высыпались на пушистый равийский ковер, ворс начал тлеть. Местами пробились язычки огня; вспыхнула пола кафтана у Тобиаса Иноходца, шатер заволокло дымом… Пришлось магам вспомнить, кто они, и прибегнуть к Высокому Искусству, дабы унять пожар в зародыше. Когда же огонь угас, а дым вытянуло наружу через откинутый полог — выяснилось, что страсти, бушевавшие в шатре, тоже поутихли. Бранились и орали господа маги по-прежнему, но, по крайней мере, не спешили пускать в ход кулаки.
— Пёс! Он все скрыл!
— Хотел Око Митры к рукам прибрать!
— Симона обвинил!
— А где он, кстати?
— Кто?
— Симон!
— Небось, еще ночью ушел. По-тихому. Что ему здесь делать?
— Почуял, чем дело пахнет…
— Симон, может, и почуял. А этот — знал!
— Знал про мор!
— И не предупредил, сучий потрох!
— А вы бы поверили? Пока всех не приложило? — голос некроманта перекрыл галдеж. Не давая чародеям опомниться, Талел продолжил, закрепляя успех: — Вы и сейчас не хотите верить! Вам проще спрятать голову в песок, чем признать невозможное! Даже если от этого зависит будущее… Да что там! — само существование Высокого Искусства!
— Все равно! Он должен был…
— Амброз боялся стать посмешищем. Потому и молчал. Думаю, он рассчитывал справиться с Циклопом, но недооценил врага. Любой на его месте недооценил бы…
Амброз, успевший получить несколько пинков и зуботычин, но, в целом, легко отделавшийся, неожиданно встал с обгорелого ковра — и в пояс поклонился Талелу. «Что он творит, идиот?! — разозлился некромант. — Я тут из кожи вон лезу, его выгораживаю, а он шута ломает…» Амброз тем временем смотрел на магов с таким неподдельным сочувствием, что даже у Талела зачесались руки дать ему по шее.
Вместо этого он снова возвысил голос:
— Мы считаем себя выше черни? Выше королей?! Посмотрите на себя, братья! Видите толпу у эшафота на площади? Нет, мы — не зеваки. Мы — приговоренные. Ждем на помосте, и палач уже поднимается по ступеням. Вы торопитесь исполнить его работу? Своими руками убить одного из нас? Думаете, вам полегчает? Убивайте! Но я, Талел Черный, ближе всех вас знакомый со смертью, отказываюсь в этом участвовать!
Отодвинув плечом Амброза, жрец Сета в молчании проследовал к выходу. Когда обескураженные маги, опомнившись, высыпали следом, первый из трупов — бритоголовый раб Газаль-руза — уже начал погружаться в землю. Чары трудно давались Талелу. На лбу вздулись синие жилы, сплетясь в подобие руны «Шак». Лицо некроманта перекосило: левый глаз наполовину закрылся, правая щека обвисла, из уголка рта на подбородок стекала пузырящаяся слюна. Все ждали, что Черного вот-вот хватит удар, но пальцы его упорно терзали струны арфы-невидимки, а с губ, вместе с брызгами слюны, слетали каркающие заклятья.
Земля вокруг покойника на глазах превращалась в жидкость: вязкую, едкую. Тело раба медленно тонуло в ней, распадаясь по краям на белесые лохмотья. Словно в земле разверзся желудок исполинской твари, переваривая добычу. Над прожорливой грязью стоял смрадный пар, от него слезились глаза и першило в горле. Тобиас Иноходец, из любопытства подойдя слишком близко, закашлялся и побагровел; калеку едва не стошнило, и маг отступил назад, прикрывая рот и нос ладонью. Остальные предпочли смотреть издали. Лишь Амброз, выбравшись из шатра последним, спокойно направился к Талелу — и замер в двух шагах за спиной некроманта, с интересом наблюдая за его действиями. Смрад на придворного щеголя, похоже, не действовал: окутан облаками миазмов, Амброз дышал ровно и безмятежно, не меняясь в лице.
Наконец жижа булькнула в последний раз, смыкаясь над останками. Поверхность земли начала твердеть, возвращая себе первозданный вид. Талел икнул, содрогнувшись всем жирным телом, постоял, качаясь, как пьяный — и двинулся к следующему телу. Амброз следовал за ним, не приближаясь и не отставая. Остановившись возле трупа с засевшим под ребрами деревянным колом, Талел помедлил, собираясь с силами — и взялся за струны арфы.
Казалось, этому не будет конца. Разжижающийся грунт, кипение и бульканье; дрожь слизистой массы, зловоние, ползущее меж шатрами. Слуги уходили вглубь, тонули, растворялись — земля с неохотой принимала в себя свидетелей чужого позора. Талел выбился из сил. По лицу и жирной шее обильно струился пот, затекая под ворот. Щеки приобрели землистый оттенок. Грудь тяжело вздымалась, при каждом вздохе под ребрами что-то всхлипывало. Левое веко, прикрывшее глаз, мелко подрагивало. В такт этой дрожи билась на виске синяя жилка.
Некромант работал. Он привык доводить дело до конца.
Остался последний мертвец: Феликс, слуга Иноходца. С него началось — им и закончится. Талел долго переводил дух, стоя над покойным. За спиной некроманта ждал Амброз. Ни мороз, ни секущий снег не беспокоили королевского мага. Поодаль, у шатра Древнего, сгрудились прочие чародеи, кутаясь в шубы и плащи. Никто из них не ушел, не укрылся в тепле. С заметным усилием некромант поднял руки: погребальная арфа отозвалась, вибрации эфирных струн проникли в землю, делая твердое — жидким, соединяя мертвое с неживым…
Труп Феликса шевельнулся. Приподнял голову:
— Талел! О, Талел!
— Что?
Открылись слепые глаза:
— Талел, учитель мой, зову тебя…
— Вазак?!
Оказывается, жрец Сета еще не разучился удивляться.
— Да, это я, Вазак! О, Талел! Я едва успел…
— Чего тебе надо?
На смену изумлению пришло тупое, усталое раздражение. Силы иссякали, а впереди у Талела намечался серьезный разговор. Быть может, самый серьезный в его жизни. Только Вазака сейчас не хватало!
— Амброз! Мне нужен Амброз, о Талел!
— Тебе повезло, — некромант оскалил зубы в усмешке. — Иди сюда, Амброз. С тобой хотят говорить. Эй, Вазак, поторопись! Мелодия погребальной арфы уже звучит. У тебя мало времени…
Труп вздрогнул. Вазаку было хорошо известно, как действует арфа. Если он не успеет вовремя покинуть тело, растворяющееся в земле, если задержится хоть на миг — душа Вазака канет во тьму в обнимку с душой мертвеца. К счастью, Амброз проявил редкую покладистость. Он встал рядом с Талелом, с интересом глядя на слугу, копошащегося в едкой жиже. Вазак предпочел бы разговор с глазу на глаз, но выбора ему не предоставили.
— Благодарю, Талел! Ты слышишь меня, Амброз?
— Да, — прозвучал ответ.
— Тогда слушай внимательно. По приказу молодого короля я поднял Ринальдо, его отца…
Брови жреца Сета поползли на лоб. Если Вазак не врет, Талелу Черному впору было гордиться своим учеником. Поднять короля из гроба? Главное, чтобы сам Вазак не возгордился сверх меры, не возомнил… Впрочем, сейчас это — мельчайшая из забот.
— Ринальдо обвинил тебя в покушении. Сказал, что ты, Амброз, убил его руками — верней, зубами какой-то шлюхи. Что ты придал шлюхе сил, замышляя против трона. Молодой король в ярости. Он уверен: мертвые не лгут живым. Отцы не лгут сыновьям. А уж мертвые отцы живым сыновьям — и подавно. Я-то знаю, что ложь — основа жизни и смерти, но король мне не поверит…
По яме с земляной жижей прошла зыбь. Труп Феликса качнулся, переворачиваясь набок. Правая рука мертвеца отвалилась и исчезла в глубине. Из плеча сочилась желтоватая слизь; бледными водорослями лохматились волокна истончающейся плоти. Мертвец натужно захрипел, прочистил горло, отхаркнув серый ком мокроты, и заговорил быстрее:
— Молодой король назначил меня магом трона. Я не просил этого! Но как отказать владыке? Цена моего назначения — твоя голова, Амброз. Я не враг тебе! К чему нам биться из-за прихоти мальчишки? Беги из Тер-Тесета, и сохранишь жизнь. Альберт хочет твоей крови. Он не остановится, если ты останешься в городе. Откажись я — король наймет другого мага. Пошлет гвардию, солдат, наемных убийц… Беги! Вряд ли он отправит меня или армию искать тебя по всему свету. Мальчишка не дурак. Беги, Амброз, беги как можно дальше — и не держи на меня зла…
— Зла? — Амброз улыбался. Улыбка его становилась все шире и ослепительней. — Что ты, Вазак, друг мой! Напротив, я благодарен тебе! Прощай…
И Амброз расхохотался.
— Прощай, Амброз…
Труп моргнул бельмами, и веки мертвеца смежились. Душа Вазака покинула тело. С еле слышным всхлипом останки ушли в землю. Амброз же задыхался от хохота. Он откидывался назад так, что казалось, сейчас хрустнет хребет, сгибался в три погибели, отвешивая поясные поклоны, хватался за живот, булькал, утирал слезы — и вновь начинал смеяться.
— Дух веселого бога Шамбеже, — сказал Н’Ганга. — Бог овладел нашим братом.
— Рехнулся, — сплюнул под ноги Газаль-руз.
Талел Черный был иного мнения. Он чуял: для Амброза настало время перемен. Лощеный интриган, упрямец, дерущийся за наследство Инес, пришибленный безумец, и вот — Амброз опять стал другим. Каким? Талел не знал, и это пугало некроманта.
Продолжая хохотать, Амброз двинулся прочь.
— Эй! Ты куда?
Ветер отнес в сторону крики чародеев. Амброз не обернулся. Опальный маг трона шел через снежную целину, с хрустом проламывая наст, проваливаясь по колено, не разбирая дороги. Ветер хлестал его наотмашь колючей плетью, рвал с плеч щегольской плащ, измазанный в грязи, но Амброз — простоволосый, в тонких штанах до колен, в башмаках с пряжками вместо сапог на меху — продолжал идти, не пытаясь хотя бы укрыть лицо в ладонях. Пальцы правой руки он держал у рта, словно ногтями дергал себя за кончик языка, и унылый, дребезжащий звук варгана сопровождал Амброза, как верный шут — изгнанника-короля. Минута, другая, и он скрылся в подступающей метели.
Талел перевел дух и нырнул в шатер.
Следом потянулись остальные.
— …я не слишком люблю вас, братья мои в Высоком Искусстве. Можно сказать, что я совсем вас не люблю. В свою очередь, вы не любите меня. А уж друг друга — и подавно. Нам тесно в этом просторном мире. Да, мы уживаемся, но с трудом. Лучше всего мы уживаемся на похоронах одного из нас, рассчитывая на долю в наследстве. Если похороны медлят, мы рады поторопить судьбу. Мой жирный затылок хорошо помнит пятку вспыльчивого Симона Остихароса. Ребра и нос Симона знакомы с кулаками почтенного Амброза. Спина уважаемого Осмунда… Впрочем, я отвлекся. Итак, между нами нет любви и мало приязни. Это великий секрет, который известен ветру в небе и свинье в навозе.
Сегодня я рад, что нам тесно.
Плечом к плечу легче защищаться.
Благодарю вас за то, что вы выслушали меня, не перебивая. Наш брат Амброз ушел, но я рассказал вам все, что узнал от него. Вы спросите: почему наш брат Амброз делился результатами своих изысканий с Талелом Черным, а не, к примеру, с мудрым Н'Гангой, своим учителем? Благодарю тебя, Н'Ганга. Конечно же, вы не спросите. Вы и так знаете причину. Кроется ли она в ваших великолепных пороках? Нет! Ее корень — в моих сомнительных достоинствах. Я — самый злопамятный из вас. Преследуя врага, я — гадкий, омерзительный Талел — дойду до края, и дальше. Я — самый терпеливый из вас. Месть — блюдо, которое едят холодным. И наконец, я — самый трусливый. Я вцеплюсь в глотку врагу лишь тогда, когда его когти и клыки утратят силу.
Итак — Циклоп…
В мертвой тишине Тобиас Иноходец поскреб культю через шелк шальвар. Культя отчаянно зудела. Там, внутри, что-то шевелилось. Казалось, в увечной ноге завелись черви, или нога вознамерилась отрасти заново, как хвост у ящерицы. Зуд нарастал, делаясь нестерпимым, и вдруг прекратился. Тобиас еще раз почесался — и обнаружил, что культя утратила чувствительность.
Вздрогнув, калека повернулся к Талелу. В Черном он видел надежду на спасение. Толстую до утраты человеческого облика, откровенную до наглости; язвительную и обидную — надежду.
О, Талел!
— Кем был для нас Циклоп? Никто, и звать никак. Служка Красотки. Грелка в ее постели. Жалкий подмастерье. Мебель, домашний зверек; прихоть слабой магички. Ученик? Нет, иначе мы бы знали об этом. Чудовище в облике человека? Вряд ли. Мы часто навещали Инес, по делу и просто так. Чудовище мы распознали бы. Однажды при мне Циклоп проговорился, что в детстве мечтал поступить в науку к кому-нибудь из магов. Полагаю, эта мечта и толкнула его на пагубный путь. Мерзавец, как большинство из нас… Тише, брат Газаль! Я приношу свои извинения. Мерзавец, как большинство из нас, за исключением брата Газаля, Циклоп отказался от идеи ученичества. Инес была слабой магичкой; в ее руках Циклоп, вне сомнений, стал бы ничтожным чародеем. Был ли у него великий талант, способный превозмочь слабость наставницы? Не думаю. Талант — пожар. Посещая башню Инес, кто-нибудь из нас заметил бы его отблески. Мы же видели скромного слугу, способного в лучшем случае завершить настройку амулета.
Настало время подвести итоги.
Повторюсь: кто есть Циклоп? Теперь мы ясно видим его сущность. Честолюбец, обуянный мечтой о магическом величии. Бездарность, осознающая это. Хищник, умеющий ждать в засаде. Учеба не утолила бы его жажды. Взойти на пригорок, когда грезишь о заснеженных вершинах?
Циклоп рискнул пойти иной дорогой, и преуспел.
Я — гора жира по имени Талел — не знаю, что толкнуло его к Оку Митры. Вживить в себя Короля Камней? Каждый из нас предвидит тьму смертельных опасностей — свиту такого поступка. Пользоваться могучим амулетом? Да! Сделать амулет частью собственного тела? Мозга? Души?! Тысячу раз нет! Мы слишком хорошо представляем, как ошибемся — и станем частью амулета, бесправной и подчиненной. Циклоп — не маг, а игрок. Он поставил на кон все, что имел, и выиграл.
Газаль-руз чуть не плакал от бешенства. Прорва времени ушла на изучение секретов, спрятанных в камнях перстней, не говоря уже о том, сколько раз Злой Газаль рисковал головой, добывая чудесные драгоценности. Теперь все придется начинать заново. И неизвестно, хватит ли на это отпущенного Газалю срока. Окажись проклятый Циклоп здесь, в шатре — Газаль-руз, забыв о магии, перегрыз бы мерзавцу глотку.
Чувство, охватывающее Злого Газаля при виде Талела Черного, граничило с обожанием. Талел указывал на врага. Талел хотел привести Газаля к врагу. Талел уже взял след.
О, Талел!
— Как выжил Циклоп после такого самоубийственного шага? Не спрашивайте, братья, я не отвечу. Почему Красотка не уничтожила его в первые же дни? И снова: не спрашивайте. Инес дорого заплатила за свое легкомыслие. Последние годы она провела в заточении, страдая от ужасной болезни, и умерла чудовищем. Тело ее и в могиле не обрело покоя. Душа же, как мне кажется, заточена в Оке Митры. Иначе чем объяснить черты Инес, которые мы ясно видели в облике Циклопа? Негодяй пошел дальше — он укротил Симона Пламенного! Вернувшись из Шаннурана, смертельно больной Симон шесть лет скитался в поисках лечения, и нашел его у Циклопа. Шантажируя старика, цепляющегося за остатки жизни, Циклоп превратил гордеца в раба, готового на все. Мы сами видели, как Симон ради хозяина шагнул в Круг Запрета! Кто из нас сделал бы то же самое ради брата? Матери?
По приказу короля?!
Я — скверный, подлый некромант Талел — восхищаюсь гением Циклопа. Симон Остихарос в качестве цепного пса… Два десятилетия я мечтал о мести Симону, унизившему меня. Теперь я отомщен. Худшего наказания для нашего брата Симона я бы не изобрел.
Что мы знаем еще? Да, Янтарный грот. Из каких соображений Циклоп интересовался гротом? Ты прав, брат Тобиас. Конечно же, с целью увеличения своего могущества. И ты прав, брат Н'Ганга. Циклоп уничтожил грот с первого раза. Хотя наш неудачливый брат Амброз утверждает, что грот не уничтожен, а превращен в новый амулет. Диадема на сбежавшей девке украшена яйцом из янтаря, и оно, по словам Амброза, творит чудеса. Мор на магов — вот имя этим чудесам. Скажу прямо, я удивлен, что янтарное яйцо сияет в диадеме, а не во лбу девки. Должно быть, Циклоп просто не успел это сделать. Теперь-то он поторопится! Их станет двое, а где двое, мужчина и женщина, там вспыхивает страсть — даже если страсть подкреплена строгим расчетом…
Кто родится у Короля Камней и Янтарного яйца?!
Осмунд Двойной с ожесточением расчесывал бороду. Гребень путался в волосах. Между черепаховыми зубьями проскакивали искорки. Пряди словно ожили, то уворачиваясь от гребня, то напротив, слипаясь в противные колтуны. Когда Осмунд начинал разглядывать гребень, полный вырванных волос, он ясно видел, как белые волоски становятся рыжими, и наоборот. Что-то подсказывало Осмунду, что скоро ему не понадобится ни гребень, ни бритва. Яйцо, сказал Талел. Янтарное яйцо. Голова, на которой ничего не растет, тоже похожа на яйцо — только из слоновой кости. Удовлетворится ли болезнь одними волосами?
Разумом и сердцем Осмунд следовал Талеловым рассуждениям, как слепец тащится за поводырем. Тот, кто видит путь — да что там! — тот, кто ищет путь в тумане, стократ лучше бездельников, топчущихся на месте.
О, Талел!
— Что же выходит, братья мои? Я вижу, что Циклоп во всем подобен нам. За исключением волшебного мастерства, добытого в учении и помноженного на талант, он — лучший из лучших. Циклоп — человек умный, хитрый и деятельный. Добавлю: бесконечно циничный и осторожный. Добавлю еще: он способен на подлость и предательство во имя великой цели. Я готов избрать его нашим старейшиной вместо Максимилиана Древнего! Разумеется, посмертно.
Вы согласны со мной?
Вы поспешили, братья. Никогда не торопитесь соглашаться с отвратительным, грязным труполюбом Талелом. Я сказал: человек. А Циклоп, пожалуй, давно уже не человек. Помните, я удивлялся: почему Красотка оставила его в живых, простив кражу Ока Митры? Все мы знаем болезненную тягу Инес к наследию Ушедших; все мы не раз смеялись над этим… Я вижу единственную причину, которая удержала Красотку. Циклоп — не человек, и не часть могущественного амулета. Ушедшие возвращаются, и он первый из авангарда. Когда в лоб девки врастет янтарное яйцо, она станет второй. Их ребенок будет третьим. Камешки, катясь по склону, родят лавину, которая погребет нас под собой.
Смейтесь над глупым Талелом, братья!
Отчего же вы не смеетесь?
С некоторых пор Вульм из Сегентарры терпеть не мог подземелья. Гроты и пещеры, гробницы и катакомбы — они будили воспоминания, заставляя бывшего искателя сокровищ содрогаться в душе. Внешне Вульм оставался невозмутим, но едва он вступал под каменные своды, и тьма смыкалась вокруг… Предательский холод поселялся в груди, кости делались тряпками, кровь — водой, и сегентаррцу стоило титанических усилий не броситься опрометью назад, под свет солнца.
Поначалу он боролся со страхом, грыз его зубами и рвал ногтями. Гнал себя под землю, раз за разом, даже если для этого не было особой надобности. Но как бы ярко ни полыхал факел, разгоняя предвечную тьму, сколько бы людей ни шло рядом — палач-ужас тисками сжимал сердце и давил, пока Вульм вновь не выбирался под чистое небо. Отчаявшись победить страх, Вульм привык к нему. Загонял панику вглубь, не давая прорваться наружу. Ухмылялся спутникам, делая вид, что старому вояке плевать на мрак кротовой норы. Как раньше — двадцать, тридцать лет тому назад…
Сегодня все было иначе. Страх медлил. Может, дело в огромном, гулком пространстве подгорной залы? В высоком куполе свода? В световых колодцах над головой, откуда медленно падают, кружась, искристые хлопья снега? В токе свежего воздуха? Нет, знал Вульм. Дело в другом, и новая причина пугала его больше старой.
…беглецы остановились у скального моста. Отсюда начинался путь через пропасть к Янтарному гроту. Метель ярилась, набирая силу. Закручивала снежные вихри, выла в ущелье волчьей стаей, идущей по следу, хохотала на тысячу голосов. Ветер, кулачный боец из опытных, осыпал ударами глупцов, рискнувших пуститься в путь, норовил сбить с ног.
— Надо спешить! — надрываясь, чтобы перекрыть вой бурана, крикнул Вульм. — Укроемся в гроте! Маги туда не сунутся…
В последнем он сомневался. Но грот дарил хоть какую-то надежду. Чародеи наслышаны о причудах этого места, и, возможно, остерегутся искушать судьбу. Буран заметет следы. Сумеют ли маги отыскать беглецов при помощи волшебства? Вульм привык цепляться за соломинки. В гроте они по меньшей мере смогут отдохнуть. Но если промедлить, ветер усилится, и тогда им не перейти обледенелый мост: смельчаков сдует в пропасть.
— Нет! — замотала головой Эльза. — Есть другое укрытие. О нем никто не знает…
Вульм поразился упрямству женщины. Он хотел возразить. Объяснить, почему им нужен грот. В конце концов, заставить, настоять на своем. Но Эльза развернулась и, не оглядываясь, двинулась прочь, в сторону базальтовых скал. Вульм в сердцах выругался. Поперхнулся, выплюнул набившуюся в рот снежную кашу и, поминая интимные места демонов преисподней, кинулся за неугомонной сивиллой, пока буран не поглотил женщину без остатка. Следом топал Натан, ведя в поводу пони с беспамятным Циклопом.
Они догнали Эльзу у самых скал.
— Сюда.
Женщина указала вверх и, подавая пример, принялась карабкаться по узкой расщелине. За скользкие уступы она цеплялась с ловкостью, выдававшей опыт.
— Сдурела?! — рявкнул ей в спину Вульм. — А Циклоп?!
Эльза замерла, прильнув к скале всем телом. Она повернула голову, глядя на спутников через плечо. Сивилла хотела что-то сказать, но ее опередил Натан:
— Я! Я его затащу!
Он уже возился с узлами, отвязывая Циклопа. Корявые, замерзшие пальцы плохо слушались изменника. Наконец он легко, играючи, взвалил сына Черной Вдовы на плечо — и двинулся к расщелине. Вульм проклял день, когда связался с компанией болванов, обогнал Натана и полез в гору вслед за сивиллой. Позади, заглушая метель, пыхтел изменник.
Внизу жалобно заржал пони.
— Я вернусь! — взревел Натан. — Слышишь? Жди…
Пони умолк, будто понял.
Наверху метель свирепствовала еще сильнее. Впрочем, здесь от ветра отчасти спасала каменная стена, сложенная предками или подземными карлами.
— Вход там, — махнула рукой сивилла.
Проморгавшись, Вульм с трудом различил аспидный провал на фоне стены. Дыра, подумал он. Ну и пусть. Чем эта дыра хуже Янтарного грота? Над краем скальной площадки возникло мохнатое чудище: Натан с Циклопом на плече. Вульм сунулся было помочь, но изменник сам взобрался на уступ — и с осторожностью заботливой няньки сгрузил Циклопа под защиту камней.
— Я за Тугодумом, — Натан шагнул обратно к краю.
— Стой, дурак! Убьешься!
Натан ссутулился, но не остановился.
— И пони своего ненаглядного угробишь!
Парень обернулся, мрачней ночи:
— Господин Вульм, вы бы друга бросили?
— Бросал, — хрипло ответил Вульм. — Случалось.
Изменник кивнул и, словно получив важный, долгожданный ответ, полез вниз с уступа. «Какой он тебе друг! Он тебе лошадь!» — чуть не заорал Вульм в спину упрямцу, но было поздно.
— Погоди! Я тебе веревку скину…
Кляня на чем свет стоит всех лошадей мира, Вульм отвязал от пояса кольцо веревки. Кровь Даргата! Если что, ему не удержать Натана с пони! Ему и одного-то Натана… Память подступила к горлу. Там, во мгле прошлого, где хохотали драконы, Вульм был вынужден привязать веревку к выступу стены… Стена! Он отыскал просвет меж камнями, пропустил туда веревку, намертво затянул узел — и скинул вниз свободный конец.
Под карнизом, в завывающем снежном месиве, ворочалась гора. Вульм не сразу понял, что Натан от большого ума взгромоздил Тугодума себе на плечи, как пастух — овцу. Шаг за шагом парень брел по расщелине, нащупывая опору. Бедняга-пони от потрясения утратил голос: он не ржал, а лишь в ужасе всхрапывал, косясь на Натана. К счастью, Тугодум не сопротивлялся, тряпкой вися на богатырских плечах изменника.
— Хватайся за веревку!
Натан внял совету, поймав конец левой рукой. Время шло, как идет замерзший путник — до колен проваливаясь в снег, сбиваясь со счета от воя ветра. Наконец изменник, отдуваясь, сгрузил дрожащего, как студень, Тугодума на край уступа.
— Как ты его в пещеру загонишь? — буркнул Вульм, отвязывая веревку. — В грот он, зараза, идти не пожелал…
Вульм зря опасался. Восхождение сделало Тугодума шелковым. Пони был согласен на что угодно, лишь бы не повторять жуткий подъем. Идти, куда велят, тащить, чем нагрузят; лезть хоть к Белу в задницу. Туда они и полезли. На всякий случай Вульм завязал Тугодуму глаза платком, одолженным у Эльзы. Мало ли, вдруг глупая скотина взбрыкнет в самый неподходящий момент? Проход оказался узкий — не «шкурник», где на стенах остаются клочья одежды, а то и собственной кожи, но все же… Впрочем, для пони с Натаном как раз «шкурник» и вышел. Сперва Эльза провела внутрь Натана с Циклопом на руках. Потом сивилла с изменником вернулись, и в недра горы двинулись все: впереди Эльза, за ней Вульм, и последним — Натан, тащивший под уздцы Тугодума в платке.
Пони храпел и втягивал бока.
Увидев просторную пещеру, а у стены — лари с припасами, Вульм оттаял. Оказывается, Эльза прекрасно знала, куда ведет спутников, и пророчества, а также иные сивиллины штучки были тут ни при чем. Сегентаррец даже хотел сказать Эльзе что-нибудь хорошее, доброе, но сивилла обозвала его варваром, желающим Циклоповой смерти, и велела перенести сына Черной Вдовы в дальний угол, на два теплых одеяла. Вульм проглотил все добрые слова, закусил бранью, уже готовой сорваться с языка — и гаркнул Натану:
— Раскладывай костер, олух!
Натан бросился исполнять. Эльза присела над Циклопом, набрав в плошку воды из ручья и время от времени обтирая Циклопу щеки. Касаться влажной тряпкой лба она боялась. Пони, к счастью, впал в прострацию и забот не требовал. Оглядываясь на животное, Вульм принялся изучать содержимое ларей. Его преследовал взор каменного стража пещеры — дракон с аметистовыми клыками дремал на скользком постаменте. Причудливое творение природы не имело ничего общего с иным, хорошо знакомым Вульму драконом, который обожал посмеяться над незваными гостями — и все же…
Вскоре на костре забулькал котелок с пшенной кашей. Изнемогая от усталости, Вульм щурился на огонь. Сегентаррец выглядел разомлевшим, умиротворенным, но на душе у него скребли кошки. Да, обморок Циклопа длился; да, по следу наверняка шли озлобленные маги. Как ни странно, эти поводы для беспокойства были отстраненными, рассудочными. Сейчас Вульма куда больше волновало другое. Он находился в пещере — и не испытывал страха. Сходное бесстрашие сопутствовало Вульму в Янтарном гроте. Неужели дракон, сломавший однажды пропащую жизнь Вульма из Сегентарры, перестал смеяться?
Слишком заманчивое объяснение, подумал Вульм.
Подарок судьбы? — нет, не верю.
«Кто был со мной оба раза? Сивилла отсутствовала в гроте. Симона нет здесь. Остаются Натан и Циклоп; и Око Митры во лбу сына Черной Вдовы. Неужели это оно уничтожает мой давний страх, позволяя дышать под землей полной грудью? Рядом с Циклопом — рядом с Оком Митры! — я чувствую себя так, словно вернулся домой после долгих странствий. Двадцать лет назад я выкрал драгоценность из лабиринтов Шаннурана. Неужели Король Камней запомнил вора? Благодарен вору? Что делает Око со мной? Всего лишь уничтожило страх подземелий — или продолжает трудиться над моей душой?!»
Новая забота пришла на место старой.
Циклоп приподнял голову.
Эльза отпрянула, холодея. Она не знала, что люди могут смотреть с закрытыми глазами. Под веками Циклопа двигались глазные яблоки — так бывает у спящих, когда им снится кошмар. Но лицо — странное, изрезанное морщинами лицо Циклопа было вполне осмысленным. Черты исковеркала быстрая, едва уловимая гримаса. Казалось, Циклоп очнулся в незнакомом месте среди чужих людей, и борется со страхом.
— Я убью его, — шевельнулись запекшиеся губы.
— Кого? — спросила Эльза.
Сивилле стало жарко. Кого-то убьют. В пещере не так много людей, выбор невелик. Было сказано: «его» — значит, Эльза в безопасности. Вульм? Натан?! Или Циклоп имеет в виду постороннего, отсутствующего здесь человека?
— Я убью его. Надо что-то делать…
— Что? Скажи, и мы сделаем.
Циклоп повернул голову к Эльзе. Веки его сомкнулись еще плотнее. Во лбу, не скрыт повязкой, мерцал камень — черный-черный, как уголь. Он смотрит «третьим глазом», поняла Эльза. И содрогнулась от внезапной, обжигающе-ясной мысли: это «третий глаз» смотрит Циклопом. В озарении не было ни грана смысла, один страх.
— Кто ты? — спросил Циклоп.
— Ты забыл меня?
— Я не знаю тебя. Как твое имя?
— Эльза.
— Сиделка? Шлюха?
— Сивилла. Сивилла из обители при Янтарном гроте. Правда, грота уже нет. И обители нет. Погромщики сожгли все. Я — последняя…
— Грота нет, — повторили губы Циклопа.
Рот его искривился в горькой усмешке:
— Жаль. Я опоздала.
Я говорю с женщиной, поняла Эльза. Светлая Иштар, это безумие…
В черном камне закружилась снежная метель. На миг камень стал белым, мутно-искрящимся. Вскоре тьма вернулась: буран в ночи. Жилы вокруг розетки набухли синевой. Эльза испугалась, что сейчас Циклоп превратится в существо с обнаженным мозгом — и закричит: «Это моя башня!» Нет, все осталось по-прежнему: закрытые глаза, шепчущий рот, мерцанье «третьего глаза».
— Да, — сказала женщина: моллюск, прячущийся в Циклопе, как в раковине. — Я вижу. Ты — Эльза, он подарил тебе диадему. Его память… Я опустилась до того, что шарю по чужим шкафам. Впрочем, чего ждать от мертвой?
— Кто ты? — в свою очередь спросила Эльза.
— Спроси у него. Когда он очнется, — женщина дернула уголком Циклопова рта и поправилась: — Если он очнется. Я боюсь, что убью его, и не пойму, что сделала. Очень заметно, что я боюсь?
— Нет, — честно ответила Эльза. — Я боюсь гораздо больше.
— Дурочка. Славная маленькая дурочка…
— Я боюсь больше! — заупрямилась Эльза.
Почему-то сивилле казалось важным доказать свою правоту. Эльза смотрела, как капли пота стекают по лицу Циклопа, собираясь у крыльев носа в блестящие лужицы. И боялась так, что никакая женщина, мертвая или живая, где бы она ни скрывалась, не могла победить сивиллу в этом споре.
Циклоп молчал. Голова его повернулась вбок, камень уставился на Вульма с Натаном. Глухие к чужим разговорам, мужчины возились с костром. Сухие дрова прогорели, новые не хотели заниматься: шипели на углях, трещали, воняли сыростью. Изменник чиркал огнивом; охотник за сокровищами бранился хриплым шепотом. Не меняя позы, Циклоп протянул руку к костру. Задвигались пальцы: еле-еле, словно кисть робкого каллиграфа. От каждого движения в воздухе оставался едва заметный след. Губы дрогнули, рождая слова, неизвестные Эльзе. Она слышала сказанное не ушами, как все люди, а низом живота. Там, щекочась, ворочался мохнатый клубок, Костер вспыхнул.
— То, что нас не убивает, делает нас сильнее, — лицо Циклопа сморщилось. Эльза не сразу догадалась, что женщина-невидимка пытается закрытыми глазами указать вверх, на лоб, где мерцал камень. — Симон обожал эту спорную мудрость. А то, что нас убивает? И, убив, делает сильнее? Что скажешь, сивилла?
Эльза пожала плечами:
— Не знаю.
— Вот и я не знаю. Знаю другое: при жизни я бы разжигала костер втрое дольше. Устала бы, как собака. Огонь — дыхание Симона, мне он давался с трудом. Я была слабой магичкой, девочка. Посмотри на мои пальцы.
Пальцы левой руки Циклопа были тонкими, изящными. Под взглядом Эльзы они начали меняться, делаясь грубее. На первых фалангах, как и на тыльной стороне ладони, пророс рыжеватый волос. Стали короче ногти, утратив блеск. Женская рука опять стала мужской.
— Теперь ты видишь, что я убиваю его?
— Да, — кивнула Эльза.
— Я хочу просыпаться чаще и чаще. Мне хочется играть со своей силой, как мальчишке — с деревянным мечом. Испытывать силу, искать ее предел. Я едва сдерживаюсь. С каждым пробуждением я буду перекраивать его тело под себя. Возрождаться, восстанавливаться, желаю я этого или нет. Однажды я вернусь, и его не станет. Я уходила, я возвращаюсь, и меня трясет от ужаса. Он выносил за мной горшок. Варил для меня бульон. Кормил с ложечки. День за днем, год за годом. Чем я отплачу ему за заботу? Тем, что заберу последнее, что у него есть — тело? Я уходила, я возвращаюсь…
У него затечет шея, подумала Эльза. У нее? Какая разница, у кого, если обычный человек не способен долго лежать на спине, оторвав затылок от пола и прижав подбородок к груди! Попросить, чтобы она легла по-человечески? Чтобы она уложила Циклопа по-человечески?! Я могу сесть ближе, ей не придется вертеть головой, чтобы увидеть меня. Светлая Иштар, что за глупости лезут мне в голову!
— Я уходила, — губы Циклопа тряслись. Голос зазвучал выше, звонче. — Мы, маги, ближе всего к Ушедшим. Душой, не плотью. Кажется, я начинаю понимать… Око Митры сочло меня Ушедшей! Слабой, больной, ничтожной. Заключенной в тюрьме — теле, не способном на метаморфозы. Око пыталось излечить меня! Коверкало мое тело, терзая его изменениями. Так всадник гонит усталого коня — плетью и шпорами. Что ж, конь пал. Тело Инес ди Сальваре умерло, Око Митры сохранило душу покойной — и продолжило лечение.
Пальцы Циклопа нащупали запястье Эльзы.
Сжали: крепко, по-мужски.
— Для Ока Митры мое тело умерло… — метель снова взвихрила тьму камня, вросшего в лоб. Женщина, чья душа томилась в гранях «третьего глаза», шарила по чужим шкафам. — Да, я вижу. Я менялась и в могиле. Они сожгли мое тело, Симон и Циклоп. Лишь тогда Око Митры сочло мою плоть достаточно мертвой. Для Ока я выздоравливаю, набираюсь сил; я уже могу просыпаться, могу перекраивать Циклопа под себя. Я не хочу выздоравливать! Не такой ценой… Ты — его любовница?
Эльза отпрянула:
— Нет!
— Успокойся, девочка. Это не ревность. Он дорог тебе?
— Нет, — сердце билось, грозя сломать ребра. — Он — мой стыд. Он вернул мне рассудок. А я предала его ради другого. Ради подлеца и насильника по имени Амброз. Циклоп — мой стыд, и я не оставлю его.
— Амброз? Амброз Держидерево, королевский маг?!
— Вы знаете его?
— Думала, что знаю, — в глотке Циклопа каркнули вороны. Не сразу сивилла поняла, что это смех. — Говоришь, насильник? Он сильно изменился,
— Да.
— Расскажи обо мне Циклопу, когда он очнется. Пусть он поделится этим с Симоном Остихаросом. Есть мудрецы превыше Симона, но Симон — человек действия. Он что-нибудь придумает…
Речь загадочной женщины становилась все более внятной. Интонации обострились: ирония, напор, убедительность. Голос же дрожал все больше, как у больного лихорадкой. Стучали зубы, струйка слюны вытекла изо рта, застыв на побородке. Чувствовалось, что время гостьи на исходе.
— Запомни! Симон и Циклоп. Они должны…
Шея расслабилась. Голова упала назад, затылок с глухим стуком ударился о тряпье. «Мама…» — шепнул Циклоп голосом испуганного мальчика. И больше не произнес ни слова, пока Эльза сидела над ним, сжимая виски ладонями. Сивилле мерещилось, что Циклоп — призрак! — встает и идет к выходу из пещеры. С каждым шагом он превращается в женщину, для которой возродиться таким способом — горше второй смерти. Эльза боялась, что призрак Циклопа оставит пещеру, и возможное станет неизбежным.
Она зажмурилась, чтоб не видеть этого.
— Вкусно?
Натан с надеждой заглядывал в лицо сивилле. Кулеш — вернее, кашу с горсткой сушеной моркови и лохмотьями солонины — он сготовил сам. Теперь изменнику не терпелось узнать мнение обожаемой госпожи Эльзы о своей стряпне. Интересоваться мнением Вульма парень опасался, и не без оснований. Вульм и так бурчал, что кулеш подгорел, а кое-кому надо руки засунуть в задницу.
— Что? — Эльза растерянно заморгала, возвращаясь мыслями из дальних далей. — Ой, я уже все съела. А еще осталось?
Сейчас, когда не требовалось никого спасать, тормошить и понукать, вести через пургу и гнать на скалы, Эльза — крыса и кошка — вновь превратилась в прежнюю сивиллу: застенчивую и скромную. Спросила добавки — и смутилась, потупила взгляд.
Натан просиял так, что чудилось: в пещере взошло солнце с улыбкой до ушей. Госпожа Эльза хочет еще. Может ли быть похвала лучше?!
— Осталось! Я наберу…
Парень сунулся к котелку, споткнулся и чуть не грохнулся в медленно угасавший костер. К потолку, навстречу кружащимся снежинкам, с треском взметнулся сноп искр. Костер вспыхнул ярче, блики пламени заиграли на «гребнях» и «бородах», украшавших свод. Блестящие от влаги сталактиты и сталагмиты полыхнули фейерверком. Пещера преобразилась, даря беглецам миг волшебства, недоступного для великих магов — и свет угас. Последними сверкнули клыки-аметисты в пасти каменного дракона. Вульм вздрогнул. Ему мерещилось эхо смеха, от которого кровь стыла в жилах. Нет, показалось. Тишина. Лишь журчит ручей у стены, да где-то капает вода. Должно быть, Вульм все-таки изменился в лице, и от сивиллы это не укрылось.
Один Натан ничего не заметил:
— Вот!
Изменник ухватил закопченный котелок за ручку, обжегся, зашипел от боли, но добычу не выпустил. Присел на корточки перед Эльзой, дуя на пальцы:
— Угощайтесь!
Говоря по правде, Натан оставил порцию кулеша для Циклопа. Очнется голодный, а тут — пожалуйста, горяченькое! Но отказать сивилле парень не мог. Лишь скосил здоровый глаз на сына Черной Вдовы, без движения лежащего на одеялах. Вроде, спит. Ну и славно. Иди знай, когда Циклоп придет в себя, а госпожа Эльза сейчас голодная. Очухается Циклоп, Натан ему свежего кулеша сварит… Не требовалось быть чародеем, чтобы прочесть мысли изменника. Эльза и Вульм переглянулись. В другое время они улыбнулись бы, но сейчас губы словно замерзли. Вульма, как он ни крепился, тревожил дракон на постаменте; сивиллу — мертвая магичка, говорившая устами Циклопа.
— Этот, — Вульм мотнул головой в сторону дракона. — Ты ничего не слышишь?
Эльза пожала плечами:
— Нет. А что я должна слышать?
— Он не смеется?
— Это камень, — сивилла говорила внятно и ласково, как с испуганным ребенком. — Камни не смеются.
— А золото? Рубины? Изумруды, Бел их сожри!
— Я никогда не слышала, чтобы они смеялись.
— Твое счастье… — Вульм сгорбился, втянул голову в плечи, превратившись в глубокого старика. — А я уверен, что этот каменный урод хохочет над нами!
«О боги! — похолодела сивилла. — Он повредился рассудком?»
— Смех. Тихий, издевательский смех. Неужели ты не слышишь?
— Здесь никто не смеется. Страж пещеры… Я доверяю ему. Этот камень на нашей стороне. В его пасти я нашла письмо от старшей сестры. Где лежат припасы, и вообще… Если кто и станет потешаться над нами, так только не он.
Вульм глядел на сивиллу с болезненным интересом. «Кто из нас сошел с ума? — ясно читалось на его лице. — Ты? Я? Мы оба?!»
— Наверное, ты права, — пробормотал он. — Я слышал этот смех перед смертью. С тех пор он преследует меня. Бывало, он умолкал надолго, но теперь…
«Смерть… смех…» — шуршанием палых листьев откликнулось эхо. «Что это? — подумала Эльза. — Разговор двух безумцев? Миг откровения? Человек говорит, что умирал. Я вижу, что он жив — сидит, хмурится, растирает больное колено…»
— Разве такое возможно? — спросила она. — Ты умер, и продолжаешь жить дальше?
Сегентаррец тихо застонал.
— Хорошо, не ты, — заторопилась Эльза. — Другой человек умер. Женщина. Ее тело сожгли. Но она все помнит, беспокоится, просит о помощи. Не призрак, не ходячий труп — боится, переживает…
Странная, хрупкая связь возникла между сивиллой и авантюристом. Превыше слов и смыслов, магии и власти, она поглотила обоих без остатка. Каждый говорил о своем. У каждого имелись собственные страхи и тревоги, воспоминания и надежды. И в то же время
— Так бывает, — после долгого молчания отозвался Вульм. — Я умирал, и я снова жив. Поверь, я дорого заплатил за это…
Он вскочил на ноги, обернулся к Натану:
— Ты спрашивал, бросал ли я друзей? Что ж, слушай…
Тенедержцы выступают с дальних сфер, где вымер свет,
Где в застывший сумрак вмерзли трупы сгинувших планет,
Где ветра задули звездам погребальные костры,
Где мертвец трубит побудку, встав на лысине горы,
Где подернуты долины ядовитой тишиной,
Где огни болот — как раны в рыхлой плоти торфяной.
Оказавшись под каменным козырьком, Вульм фыркнул по-лошадиному и так тряхнул мокрой гривой волос, что капли полетели во все стороны. Осенняя слякоть и дождь, зарядивший с утра, раздражали его. Жару летом и стужу зимой Вульм переносил лучше. Шрам на бедре — память о визите в мрачные подземелья Шаннурана — разнылся на погоду, тоже не прибавляя хорошего настроения.
— Далеко еще, Хродгар?
Великан-северянин с трудом, как медведь в узкую расщелину, втиснулся в укрытие. С шумом выдохнул, словно вознамерясь опрокинуть чарку крепчайшего травника, и полез за пазуху. Долго рылся там, забираясь все глубже — казалось, Хродгар копается в собственных потрохах — и наконец извлек на свет свиток тонкой кожи. Если верить Хродгару, он лично вырезал этот лоскут из спины несчастного следопыта-лигурийца. «Бедняга сам просил облегчить его страдания! Кричал, что карта жжет его огнем. Ну, я и помог, от чистого сердца… Правда, потом он все равно умер.» Перед смертью лигуриец рассказал: карту на его спине вытатуировал колдун посредством ужасного заклятия.
— Мы здесь, — корявый ноготь Хродгара уткнулся в пунктир, ведущий сквозь чешую нагорья Су-Хейль. Желая удостовериться, северянин выглянул из-под козырька, и дождь забарабанил по его рогатому шлему. — Точно тебе говорю. Вульм, ты ж грамотный? Что тут написано?
— Палец Хатон-Идура, — с трудом разобрал Вульм.
Напротив них в мглистое небо вздымался одинокий белый утес. Он и впрямь напоминал палец исполина, торчащий из-под земли. Зная чувство юмора исполинов, Вульм не сомневался, какой это палец.
— Значит, мы на верном пути!
Хродгар от души хлопнул приятеля по плечу, и Вульм едва не вылетел кубарем под дождь. Уроженцу студеных фьордов Норхольма было не привыкать к сырости. Осень в теплой Эсурии старалась — и никак не могла досадить великану. А близость вожделенной цели зажгла в его кабаньих, глубоко посаженных глазках огни азарта.
— Пошли, — буркнул Вульм. — Хорошо бы найти пещеру до темноты.
До входа они добрались засветло.
Тропа вильнула змеей — и завершилась раздвоенным «жалом», упершись в отвесную скалу. В камне, изъеденном ветром и временем, чернели две мрачные дыры — глазницы черепа. К ним вел ряд полуобвалившихся ступеней — столь древних, что возникало серьезное сомнение: человеческие ли руки вытесали их?
Вульм огляделся. Здесь, на крайнем западе Эсурии, в пустошах дикого приграничья, боялись селиться даже кровожадные пикты. Авантюрист и бродяга, Вульм по опыту знал: в холмах и подземельях может скрываться кое-что пострашнее дикарей. Семейка людоедов, следящая за тобой голодными взорами — не самое худшее в нашей тихой, скучной, а главное, короткой жизни. На миг ему почудилось движение на гребне ближайшего холма. Ладонь легла на рукоять меча. Искатель сокровищ замер, до рези в глазах всматриваясь в серую пелену дождя. Нет, показалось. Просто качнулся под ветром куст бересклета.
— Достань карту, Хродгар. В какую дыру нам лезть?
— Я и так помню, — прогудел великан. — Крест стоит возле левой.
— Надеюсь, там хотя бы сухо…
Скользя на мокрых ступенях, приятели начали подъем. Оказавшись на узкой площадке перед входом, Вульм обнажил меч, а северянин выволок из-за пояса двулезвийную секиру с укороченной рукоятью. Бережно, с нежностью великан отер влагу со стали. К секире Хродгар относился, как к родной дочери. Она платила ему ответной преданностью, выручая хозяина в опасных передрягах.
Жилистый, гибкий Вульм первым скользнул в пещеру. Здесь и впрямь было сухо. Свет угасающего дня сочился сквозь «глазницу», давая возможность рассмотреть пол, на удивление ровный, и низкий шершавый потолок. Дальше тьма сгущалась воронкой смерча, опрокинувшегося набок и окаменевшего. В центре чернело жерло прохода, уводя в недра горы.
— Темно, как у Бела в заднице! Без факелов не обойтись.
Усевшись на камень у входа, ближе к свету, Вульм извлек из-под плаща дорожную торбу. Плащ и оленья кожа уберегли содержимое торбы от дождя. Внутри, в числе множества полезных мелочей, обнаружились две палки, запас тряпья, глиняный флакон с земляным жиром, огниво и трут. Северянин тоже зря времени не терял. Он устроился напротив, положил рядом секиру и стащил с головы шлем, оказавшись лыс, как колено — после чего приступил к важному делу: занялся своей бородой. За кудрявой, огненно-рыжей бородищей — предметом зависти горных карл — Хродгар ухаживал с тщанием. Мыл дважды, а если была возможность, и трижды на день, расчесывал гребнем и заплетал косицами — числом от семи до двенадцати, в зависимости от предстоящего дела.
Однажды великан обмолвился, что так норхольмцы гадают «на успех», приманивая удачу.
Вульм всякий раз дивился: как грубые пальцы Хродгара, привыкшие к оружию, веслу и кружке, справляются со столь тонкой работой? Он успел изготовить факелы, дважды проверил снаряжение, изучил сложный узор трещин на потолке пещеры, а северянин все священнодействовал. Сейчас он вплетал в косы шелковые ленты, полоски тисненой кожи и суровые нитки разного цвета. По опыту Вульм знал: торопить Хродгара бесполезно. Он совсем уж собрался достать наждачный брусок и поточить без того острый меч, но тут Хродгар вернул шлем на голову — и с проворством, удивительным для его телосложения, вскочил на ноги.
— Наконец-то!
Чиркнув огнивом, Вульм зажег факел. Второй он решил поберечь. Тьма шарахнулась прочь, по стенам заплясали зловещие тени. Одна из них смахивала на рогатого демона Белл-Сатона. Вульм давно подозревал, что без снежного гиганта-ётуна в родне Хродгара не обошлось. Загуляла мать или бабка по молодости в торосах… Но спрашивать северянина о таком было равносильно самоубийству.
Хродгар отобрал факел у приятеля и, скрежетнув рогом шлема по потолку, нырнул в мрачный зев тоннеля. Пещера Смеющегося Дракона поглотила гостей, и тишина вернулась под своды.
Впервые они встретились семь лет назад, во время мятежа в Содгане. Вульм ничего не имел против содганского шаха, и участвовать в штурме Нефритового Дворца не собирался. Но мятеж — отличный случай разжиться чем-нибудь ценным. Если, конечно, знаешь, где искать, готов к риску и умеешь вовремя уносить ноги. Всеми этими качествами Вульм обладал в полной мере. Однако ему не повезло. Стража и дворцовая гвардия опомнились слишком быстро. Уносить ноги пришлось раньше, чем он предполагал. Прихватив пару серебряных браслетов и горсть перстней с опалами, Вульм справедливо рассудил, что это лучше, чем ничего, и бегом покинул ювелирную лавку. На пути к порту он нагнал бородача, тащившего на плечах целый сундук.
Золото!
Сперва Вульм раздумывал: не ткнуть ли бородатого ножом в печень, пока у того заняты руки, выгрести из сундука, сколько унесем, и рвануть дальше? Но тут из-за поворота улицы объявились стражники, и план изменился.
Поравнявшись с великаном, Вульм деловито бросил:
— Сзади. Пятеро. С двумя я справлюсь.
— Ну-ну, — хмыкнул великан.
Он поставил сундук на мостовую и взялся за секиру. Пламя близкого пожара сверкнуло на двойном лезвии. Бой вышел коротким. Стражники оказались зеленые, таким воришек на базаре тиранить да мзду с купцов драть. Пятый, правда, успел дать деру, не дожидаясь участи товарищей.
— А говорил, двоих! — хохотнул великан, вновь берясь за сундук.
— Я сказал «справлюсь», а не «убью».
— Твоя правда, хитрец. Я — Хродгар Олафсон.
— Вульм из Сегентарры. Ты в порт?
— А что?
— Вместе легче пробиться.
Хродгар кивнул.
По пути им еще трижды пришлось драться. Потом оказалось, что фелука, на которую рассчитывал северянин, ушла раньше срока, и тут пригодились знакомства Вульма среди контрабандистов. Содержимое сунудука они разделили пополам. В будущем судьба сводила их не раз — пиратский рейд к Жемчужному берегу, гробница верховного жреца Ригии, где Вульм остался бы навсегда, если бы богатырь-Хродгар не удержал каменную плиту, порвав мышцы плеча; затерянный город в джунглях Йе-Лайе, где Вульм закрыл щитом спину Хродгара от стрел, градом летевших с Черного Зиккурата. Вновь они встретились месяц назад, в харчевне на окраине Эсура. Там Хродгар показал Вульму карту. О пещере Смеющегося Дракона ходили легенды. Клад под охраной монстра, демоны подземелий, тьма ловушек…
— Нам нужен колдун, — заявил осторожный Вульм.
— Зачем?! — изумился северянин. — С драконом мы и сами управимся! Помнишь змея из Вейсхейма? Ты вспорол ему брюхо, а я отсек башку…
— А если клад заговорен? Если демоны — не ложь?
— Ну, пробуй, — согласился Хродгар.
Никто из чародеев, кого им удалось разыскать, не выказал желания присоединиться к походу. Куда там! — при одном упоминании Смеющегося Дракона двери домов, где жили маги, захлопывались перед искателями сокровищ. А плюгавого, редкозубого колдунишку, который из штанов выпрыгивал, лишь бы навязаться в попутчики, Вульм прогнал взашей. Много ли толку от жадного дурака? Пришлось нырять во владения Смеющегося Дракона вдвоем. Циклопические залы, сталактиты в свете факелов переливаются радугой; чернильная темнота тоннелей, похожих на кишки окаменевшего Левиафана; и наконец — дверь…
Дверь была — сущее издевательство.
Белый мрамор, добытый в каменоломнях Йоханамейта, где рабы не жили больше пяти лет, светился в темноте. Его поверхность, пересекаясь с темно-золотистыми прожилками, испещрили руны. Казалось, когти зверя, на миг обретшего подобье разума, изодрали дверь без цели и смысла. Орнамент? Заклинания? Таинственные формулы древних? Чувствителен к сырости и сквознякам, благородный камень устоял против капризов природы, но главной — отпугивающей — странностью двери были ее неестественные пропорции.
Откройся она — и войти, не поклонившись, смог бы лишь подросток.
Или горный карла.
— Это хорошо, — сказал Вульм.
— Почему? — изумился Хродгар.
— Если тут живет дракон, он невелик.
— Или ползает другой дорогой, — хмыкнул северянин, дергая себя за косицы бороды. — Клянусь грыжей Фродгена! В этой дыре хватит тоннелей, чтобы пролез Мировой Змей!
«Типун тебе на язык», — молча пожелал Вульм, опускаясь перед дверью на колени. Поднеся факел ближе, он пытался разобрать руны. Временами ему чудилось, что он улавливает связь знаков. Но едва Вульм пробовал произнести текст вслух — даже от шепота, от беззвучного движения губ начинала кружиться голова, а по спине ползли холодные струйки пота. Он достал кинжал и ткнул острием в ручку, расположенную на уровне колена взрослого человека. Медная, резная, ручка успокаивала.
Вряд ли драконы пользуются такими приспособлениями.
Взяться за ручку сумел бы лишь ребенок. С помощью кинжала убедившись в отсутствии отравленных шипов, Вульм с трудом просунул в отверстие три пальца. Подергал — без результата. Откуда-то, должно быть, из глубин подземелий, ему послышался тихий смешок. В звуке не было жизни — шелест, шорох, трепетанье воздуха. Так могла бы смеяться вечность, в которой не осталось места человеку, если он не жертва и не скользкая тварь.
— Ты слышал?
— Что? — Хродгар завертел косматой головой.
— Нет, ничего. Посмотри на карту. Мы не ошиблись местом?
Держа факел в левой руке, Хродгар стал разворачивать свиток. Дьявольский смешок вновь долетел до ушей Вульма, и в ту же секунду великан, громко выругавшись, уронил лоскут кожи себе под ноги. Вульм потянулся, чтобы взять карту, но отпрянул прочь.
Карта шевелилась.
Кожа, содранная со спины лигурийца-следопыта, шла волнами, скручивалась в трубочки, делаясь похожей на волынку. Хродгар собрался ткнуть в ожившую карту факелом, но Вульм жестом остановил его. Держась на безопасном расстоянии, он следил, как карта обретает форму, объем…
Минута, и крошечный голем уже приплясывал у двери.
Вцепившись в ручку, карлик злобно урчал. Рывок, еще один — дверь поддалась, взвизгнула и стала открываться. Голем пронзительно завопил, юркнул в щель и сгинул. Напоследок он обернулся и погрозил Хродгару крошечным кулачком. Несмотря на разницу в размерах, северянин попятился.
— Впервые в жизни от меня сбегает карта, — пряча ухмылку, заметил Вульм. Ему понравился вид испуганного Хродгара. — Бывало, крали. Отбирали силой. Однажды спьяну забыл у девки. Но чтоб так — отворить дверь и дать деру…
— Поймаю, разорву в клочья, — пообещал Хродгар. — Лезем следом?
Открыв дверь пошире, Вульм сунул вперед факел, насколько хватило длины руки. Если голем-ключ прячется поблизости, пусть отбежит подальше, в мерцающую тьму. Трепетали ноздри длинного, горбатого носа — как волк, которому Вульм был обязан именем, искатель сокровищ принюхивался к открывшемуся перед ним зеву. Живым не пахло. Мускус змей, вонь горного тролля, мокрая шерсть льва-пещерника — нет, ничего. Пыльцы алой хризантемы, способной убить носорога, Вульм не боялся. Под землей, где нет свежего ветра? Кто бы ни обитал здесь, он не самоубийца.
— Дай я, — не выдержал северянин.
С готовностью Вульм посторонился. Если их ждет дракон, пусть с ним первым встретится Хродгар. Когда великана охватывает боевое безумие, лучше не соваться ему под секиру. Если же там ловушки… Хродгар — не сопляк, понимал, на что идет. Вульм знал — при необходимости он пожертвует северянином, если в этом будет шанс спастись самому. Но временами, как ни странно это звучит, выгода кроется в простой истине: спасаться вдвоем и драться плечом к плечу. Хродгар ему нравился. Расчетливый и практичный, Вульм был близок к опасной грани — признать Хродгара другом со всеми обязательствами, неуютными и опасными. «Так боятся свадьбы закоренелые холостяки», — усмехнулся он, глядя, как Хродгар, встав на четвереньки, лезет в пещеру. Эхо разносило по тоннелям пыхтенье великана. Забреди сюда для любовных игр демоны ада, в страхе разбежались бы кто куда.
Вульм сосчитал до двадцати и последовал за Хродгаром.
— Это рай, приятель! Чертог асов, клянусь мошонкой Эйвунда!
Не двигаясь с места, Вульм смотрел, как Хродгар мечется по пещере. Северянин хватал золото пригоршнями и сыпал себе на голову. Подошвы сапог топтали драгоценные камни, грудами лежавшие на полу пещеры. С маху он подцепил чашу, за которую можно было купить табун лошадей, и зашвырнул ее в дальний угол. Штабель слоновой кости рассыпался под ударами секиры. Перевернулся сундук с динарами хушемитской чеканки, выплеснув содержимое под ноги беснующемуся великану.
Восторг у Хродгара граничил с яростью. И жажда разрушения нет-нет, да и выплескивалась наружу.
— Мы купим весь мир! Цари станут лизать нам пятки!
Северянин был прав. Рядом с пещерой Смеющегося Дракона меркли сокровищницы Тиримьюты и Даотхи. Барханы золота и серебра, курганы нефрита и яшмы, оружие и жезлы, стоимость которых многократно превышала их полезность. Клыки единорогов и маммутов, чешуя василисков, отполированная до зеркального блеска. Волны рубинов и изумрудов, синие эвклазы, алые и голубые бриллианты; паиниты, величиной и цветом похожие на апельсин. Диадемы и венцы, браслеты и колье…
Дракона не было.
Света факелов хватало, чтобы убедиться — никакого дракона, смеющегося или рыдающего. Никто не лежал на сокровищах, разинув пасть и хлеща по стенам хвостом. Разве что крошка-змееныш мог притаиться за сундуком. Из сверкающих завалов выныривала рожица голема, ярящегося в бессильной злобе. Хродгар запустил в карлика блюдом, голем взвизгнул и зарылся в груду сапфиров.
Вульм сделал первый осторожный шаг. Второй. Третий. Поднял обручье с колокольчиками, вслушался в нежный звон. Четвертый шаг. Подошва скользнула на ковре из динаров. Пятый. Шестой. Проклятый смех мерещился Вульму, сочась из пор пещеры, словно пот. Смеялось золото. Хихикало серебро. Веселились рубины. Скалились клыки маммутов. Шевельнулся, ухмыляясь, сверкающий прибой монет. Извивы безделушек, дрожь цепей…
Лишь звериный нюх хищника удержал Вульма от рокового, седьмого шага. Замерев с поднятой ногой, смешной, похожий на цаплю, он вертел головой, не понимая, почему остановился. Скрытая пружина? Стрела? Вульм вернул ногу назад, на прежнее место, и услышал, как ревет Хродгар.
Под великаном разверзся пол. Тайный механизм привел в движение плиту, на которую ступил безудержный в своем ликовании Хродгар, и северянин с воплем рухнул вниз. В последний миг он успел вцепиться в край люка. Вульму хорошо были видны могучие плечи и голова Хродгара. Сейчас он подтянется, выберется наружу…
Ничего не получалось. Казалось, к ногам Хродгара подвесили две наковальни. Стальные мышцы грозили лопнуть от напряжения, капли пота градом катились с багрового лица. Взлетев на сундук, гримасничал подлец-голем. Хватая мелкие монеты, карлик швырял ими в Хродгара, но, к счастью, промахивался.
— Вульм! На помощь!
Вульм размышлял. Что знают двое, знает свинья. Остаться единственным человеком, кто вернулся с добычей из пещеры Смеющегося Дракона? Неплохая перспектива. С другой стороны, он готов был назвать Хродгара другом. И что? Случается, друзья погибают. Нигде не сказано, что друзья обязаны гуськом следовать в пекло…
— Скорее!
Возвращаться вдвоем, с ценной добычей — безопасней. Пусть повисит, ничего с ним не станется. Надо все взвесить, самым тщательным образом. Настоящая дружба требует подкрепления чувств расчетом. Иначе, как гнилая веревка, она не выдержит веса двух человек.
— Да что же ты?!
Чудовищным усилием Хродгар сумел приподнять себя на пядь — и, не удержавшись, полетел в пропасть. Эхо хриплого вопля металось по пещере. Чудилось, что великан летит не в глубины подземелий, где его ждут демоны, а пляшет здесь, счастливый от обретенного богатства.
Вульм вздохнул, довольный тем, что судьба решила за него, и услышал смех. Смех рос, ширился, превращался в хохот, поглощая крик гибнущего Хродгара. Слышалось в нем удовольствие, искреннее и нечеловеческое. Вторя смеху, скакал на сундуке голем. Вульм завертел головой — и заметил, как шевельнулась куча золота в пяти шагах от него. Изогнулась боком, блеснула чеканной чешуей. Парой кровавых углей сверкнули два рубина, с интересом вглядываясь в гостя. Сплелись цепи от люстры, с силой ударили о слоновую кость. Пять кинжалов сцепились рукоятями в противоестественную гроздь — кривые, заточенные «на иглу» клинки скрежетнули о камень, оставляя глубокие борозды.
Смеющийся Дракон был здесь с самого начала.
Он окружал Вульма со всех сторон. Мощное тело возникало и исчезало. Сокровища двигались, меняли очертания, жили отдельной, ужасающей жизнью. Глаз-рубин, глаз-топаз, глаз-алмаз. Коготь-меч, коготь-нож; чешуйки-монеты. Шипастый наконечник хвоста — булава военачальника, чье имя угасло в веках. Сундук-пасть. Балдахин-крыло. Клыки единорогов и маммутов. И вновь — золото, серебро, алмазы…
Когда, забыв о ловушках, Вульм сломя голову кинулся к двери, путь ему преградила груда одеяний. Запутавшись в плотной, колючей ткани, слепой, оглохший, он упал, забился, кашляя от едкой пыли — и почувствовал, как дикая тяжесть наваливается на него, ломает кости и погребает под собой.
Страшнее смерти был — смех.
— …Раздери меня Бел!
Он сидел на камне у входа в пещеру. Сквозь «глазницу» сочился тусклый свет дня. Вульм бросил взгляд на место, где Хродгар заплетал бороду в косицы. Может, он попросту заснул, ожидая, пока северянин закончит свой ритуал? Ему все привиделось? Великана в пещере не оказалось. Последнее, что помнил Вульм: убийственная тяжесть — и тихий, издевательский смех. С крайней осторожностью он напряг и расслабил мышцы, вздохнул поглубже. Ничего не болит, кости целы… Чудо? Магия? А-а, какая разница! Жаль, конечно, что не удалось прихватить золотишка… Когда искатель сокровищ поднялся на ноги, торба звякнула, оттянув плечо.
Что такое?!
Золота было немного. Комок спутанных цепочек, горсть монет, три перстня с топазами, браслет… Вульм запустил в добычу пальцы. Все его существо жадно требовало убедиться, что золото — не колдовской мираж! И вновь ему почудился ехидный смешок, а топаз в перстне моргнул со значением.
Едва не рассыпав украшения, Вульм выбежал из пещеры.
День угасал. Ветер разметал тучи, очистив темнеющее небо, в котором уже загорелись внимательные глаза звезд. Белесый серп месяца повис над горами, как топор палача над головами осужденных. Дождь прекратился, и Вульм зашагал прочь, стремясь убраться подальше. В этих диких краях ночь таила множество опасностей. Не стоит добавлять к ним те исчадия, что во мраке выбираются из-под земли.
«Я жив и ухожу с добычей, — твердил он, стараясь не вспоминать, какие сокровища лежали за мраморной дверью. — А Хродгар… Что — Хродгар? Сам виноват: следовало быть осторожней!» Мысли о сгинувшем товарище не давали покоя. Впервые после чужой смерти Вульм чувствовал себя неуютно. Он злился; за каждым кустом ему мерещился подлец-голем, в каждом порыве ветра слышался драконий смех.
Вульм взбирался на гребень холма, когда слева послышался вкрадчивый шелест. Мгновеньем позже взгляд уловил движение. Угольно-черная лента текла меж камней, сливаясь с неровностями рельефа. Вульм рванул вверх по склону, но шелест не отставал. Уяснив, что спастись бегством не удастся, искатель сокровищ одним прыжком взлетел на замшелый валун, венчавший холм подобно шишаку шлема — и, выхватив из ножен меч, развернулся лицом к врагу.
Месяц, сгорая от любопытства, осветил каменистый склон. Облит небесным молоком, навстречу Вульму лился поток сегментов из жесткого хитина. По бокам с завораживающей ритмичностью двигались бесчисленные, глянцево-блестящие лапы с острыми когтями на концах. Голову чудовища венчали две пары кривых, сочащихся ядом жвал, по сравнению с которыми абордажные сабли пиратов были детскими игрушками. Шесть глаз, глубоко утопленных в хитиновую броню, неотрывно следили за добычей. Гигантская полипеда, реликт давно минувших эпох, имела не менее двадцати локтей в длину! Вульм вспомнил рассказ джамадийца, с которым случай свел сегентаррца в походе. Воину пустыни, если верить его словам, удалось справиться с гадиной при помощи ассегая — копья с широченным листовидным лезвием.
«Избегай жвал! — поучал джамадиец. — От яда нет спасения. Когти на лапах тоже ядовитые, но не так сильно. Проваляешься неделю в лихорадке — и, если Сет оглянется, выживешь. Когда она поднимется на дыбы — ныряй под жвалы и бей копьем в брюхо: там нет брони. Насадишь ее на вертел — и беги что есть ног. Издыхать эта мразь будет долго, но с копьем в брюхе она тебя не догонит.»
Совет джамадийца выглядел тонким издевательством — копья у Вульма не было.
Вдвоем с Хродгаром, а главное, с его секирой, они бы управились с тварью и без ассегая. Но Хродгар мертв, и душу его грызут демоны преисподней. Сейчас, на шаг от смерти, Вульм впервые пожалел, что не поспешил на помощь северянину. Словно подслушав его мысли, полипеда широко раскрыла жвалы, поднимая переднюю часть туловища для атаки — и в мозг Вульма ледяной волной ворвался знакомый смех. Тварь потешалась над ним!
Кровь ударила Вульму в голову.
— Мерзкое отродье! — бледнея от ярости, взревел он. — Я отправлю тебя в ад!
Увернувшись от клацнувших впустую жвал, он прыгнул вперед и всадил клинок меж белесых сегментов брюха. С рычанием повел меч наискосок, намереваясь вспороть полипеде брюхо и выпустить кишки. Из разреза в лицо брызнула смрадная жижа. Вульм жаждал одного: убить, убить проклятую тварь, осмелившуюся хохотать над ним! Черная ярость ослепила рассудок, и он слишком поздно понял свою ошибку. В бока впились острые когти лап. Вульм рванулся, с ужасом ощущая, как жгучий яд проникает в кровь, туманя сознание и сковывая движения… Нет, тварь держала крепко. Отчаянным усилием он выдернул меч из раны, взмахнул клинком, пытаясь отсечь лапы…
Над головой скрежетнули жвалы. Полипеда изогнулась — и впилась человеку в спину. Адская боль кипящим свинцом влилась в жилы. Крик застрял в горле.
Чернота. Изначальный мрак. Ничто.
Смерть.
В мертвенном свете месяца гигантская многоножка с шелестом кружила вокруг добычи. Человек был мертв: он скорчился, не выпустив из лап блестящее жало. Рана не беспокоила полипеду — она не чувствовала боли. Можно было приступать к трапезе. Но многоножка медлила, сама не зная, почему.
Короткий, неуловимый глазом бросок. Жвалы вырывают из добычи кусок мяса. И снова — завораживающее кружение. Второй бросок. Хорошее мясо. Вкусное.
Полипеда остановилась, нависла над мертвецом…
Труп шевельнулся. По изорванному телу прошла волна дрожи. Грудная клетка распахнулась, как пасть; из нее, отразив лучи месяца, высунулись жвалы. Полипеда отпрянула. Знай она страх, содрогнулась бы. А навстречу твари уже струился поток сегментов, наполнив ночь зловещим, скрежещущим шелестом. Миг, другой — и колоссальная многоножка, рядом с которой первая охотница казалась безобидной гусеницей, вознеслась над добычей.
Ее жвалы взламывали жесткий хитин, как хрупкую скорлупу яйца. Рвали податливую, склизкую плоть. Добыча еще дергалась, судорожно свивая тело в кольцо и вновь распрямляясь, а убийца жадно насыщалась. Не только голод двигал ей. Да, она хотела есть, но еще больше хотела убивать! Уничтожать, рвать в клочья похожее на нее существо. Что может быть слаще плоти врага?
Что такое — «враг»? Тварь не знала.
Почему? Тварь не помнила.
Она все делала правильно.
Что такое — правильно?
Он лежал на склоне холма.
Пальцы закостенели на рукояти меча. Тело продрогло от ночной сырости. Руки и ноги одеревенели. Но, главное, Вульм был жив. Как такое возможно, если тебя сожрала гигантская полипеда?! В следующий миг он вспомнил все. Встающую из его тела многоножку-исполина — втрое больше случайной убийцы. Хруст проламываемого хитина. Пиршество, вкус плоти… Вульм содрогнулся от омерзения. Он помнил себя-чудовище!
Рядом валялась торба. Из нее выпал перстень с моргающим топазом.
С трудом поднявшись на ноги, Вульм оглядел остатки вчерашнего пиршества. Его вывернуло наизнанку. Шатаясь, как пьяный, он побрел в сторону пограничной деревни. Сейчас Вульм не слышал проклятого смеха — и радовался этому, как еще не радовался ничему в своей жизни.
— Этот курган?
— Да, господин.
— Большой мертвяк?
— С медведя.
— Всего лишь? Что ж вы его сами-то, а?
— Ага, сами… легко говорить…
— На медведей не хаживали?
— Хаживали, господин. Он тяжелый — страсть! Землю прогибает.
— Так уж землю?
— Эрик на него с рогатиной, сзади. Ну, всадил в горб. Рогатина — хрясь! Он, гадюка, отмахнулся…
— И что?
— Хоронили Эрика без головы. Какая уж там голова…
Когда наемник разразился хриплым, похожим на уханье филина, хохотом, староста подумал, что зря связался с этим безумцем. Говорят, безумцы в бою страшнее. Так то ж в бою! А перед боем с ним еще людям разговаривать надо. И после боя, значит, благодарить… Редкий снег падал на голову старосты, мешаясь с сединой. От пролива тянуло сыростью. Дыхание воды, еще не схваченной коркой льда, забиралось под кожух, грызло кости. На тот свет пора, вздохнул староста. На покой.
Эх, где ж ты, брат-покой…
Мертвяк, один из дружины Ингвара Плешивого — погибший в море воин, которого норхольмцы, тремя ладьями переправляясь через Скальдберг, на скорую руку похоронили в чужом кургане — досаждал сверх всякой меры. Являлся ночами, куролесил. Ломал заборы и двери, лез в дома. Урчал басом, чего-то требовал. Ярился, если боялись и прятались — желал объясниться, найти понимание. Жрал скотину: у старосты — корову Баську, женину любимицу, у Брегисов — две свиньи с поросенком. На Липовом хуторе заломал лошадь; Эрика прикончил. И Витасова младенчика — ударил по люльке, расшиб вдребезги. Деды пророчили: жди худшего. Звереет, скоро полюбит человечину.
Эрику ногу объел…
Мертвяк объел бедняге-Эрику ногу или собаки, но староста и сам видел: дело плохо. На совете бондов он не стал артачиться, когда собрание послало его в Павель — нанимать спасителя. Колдуна или сильного-могучего бойца — кто б ни был, лишь бы справился. Денег на плату спасителю собрали мало. Бонды жались, крякали, а намекнешь — делались косоглазыми. В Павеле на старосту, умоляющего о помощи, глядели с подлой ухмылкой. Слуги магов гнали дурака-просителя:
— Занят великий! Алхимию практикует…
— Дык я с поклоном…
— Пшел вон, деревенщина!
— Пропадаем же…
— Вон! Демона спущу!
До градоправителя староста не дошел. До князя — и не надеялся. По кабакам, где он молил каждого, кто при мече, в ответ кричали:
— Ставь выпивку! Насухую не договоримся!
Поначалу он ставил, дальше перестал. А в последний день сел в «Лиловом Жеребце» у окна, спросил кружку воды, остудить сердце — и заплакал. Тут и подошел сумасшедший наемник. Сел напротив, уперся локтями в столешницу. Уставился тусклыми, оловянными глазами — будто душу вынуть хотел. Староста поначалу решил: сочувствует. Ну хоть один… И быстро уверился: ничего подобного. Просто смотрит. Еще и смеется вполголоса.
Ох и смех был — тихий, а хуже вопля.
— Тебе мертвяка убивать? — спросил наемник.
— Ага…
— Ну, пошли.
— Деньги, — честно сказал староста. — Мало. Очень.
— Деньги, — повторил наемник со странным выражением лица. Казалось, он пробовал слово на вкус, и по всему выходило: дерьмо. — В задницу деньги. Пошли, говорю.
— Как тебя звать, господин?
— Вульм, — и поправился: — Вульм Смехач.
Сейчас, стоя у кургана, наемник ничем не походил на героя. Пьяный, как шутили на хуторах, до рогатых свиней, он больше напоминал бродягу.
— Норхольмцы? — бормотал наемник. — Врешь, крупоед. Врешь! Норхольм своих в чужом кургане не хоронит…
Староста кивнул:
— Твоя правда, господин. Не хоронят. Ан тут взяли и похоронили. С ними скальд был, а может, чародей. Пел-пел, аж глотку сорвал. Чуть бурю не накликал. Конунг хотел покойника на плот, да по воде, с костерком… Нет, и все. Ну, послушались скальда…
— И вас не пограбили?
— Пальцем не тронули. Спешили, будто гнались за ними…
— Иди прочь.
— Что?
— Убирайся! Без тебя справлюсь.
Дважды уговаривать старосту не пришлось.
Вульм не проводил его взглядом. Он еле сдерживался, чтобы не задушить поганца собственными руками. Еще с кабака подметил: староста смеется над ним. Втихомолку, прыская в кулак, чтобы не заметили. В последнее время все смеялись над Вульмом. Он слышал их смех — тихий, шелестящий; даже если они притворялись серьезными и встревоженными. Да что там слышал! — видел, ощущал вкус и запах, мог потрогать руками…
Вино не спасало. Спасало, и то ненадолго, лишь одно.
Ради спасения и пришел.
Он ждал. Прошел час, или больше, и подножие кургана треснуло. В каменистой толще объявилась нора, словно лопнул нарыв, и вместо гноя наружу полился свет — неприятный, гнилой. От вони кого другого вывернуло бы наизнанку, но Вульм не пошевелился. Как смертник безгласно стоит на эшафоте, ожидая палача, так стоял он, склонив голову к плечу.
Снег таял в его волосах.
Минута, другая, и из норы полез мертвяк. Похожий на чудовищного, закованного в броню кабана, он пер на четвереньках, разбрасывая курящийся паром, рыхлый грунт. Навершие шлема казалось рылом зверя. Когда мертвяк выбрался наружу, он — по-прежнему на четвереньках — рысцой потрусил к Вульму, как если бы только и ждал гостя.
Вульм не тронулся с места.
Не добежав пяти шагов, мертвяк остановился и с трудом поднялся на ноги. Закованный в броню, безоружный, с руками, похожими на лапы медведя, с темным, исковерканным лицом, он мало напоминал человека. В глазках, сверкающих белым огнем, мерцало недоумение.
— Ы-ы… — заворчал обитатель кургана.
Вульм разглядывал мертвяка. Земля и впрямь прогибалась под нежитью. Чудилось, мертвый воин стоит на болоте, и кочка ходит ходуном, намекая: еще шаг, и в бочаг, на веки вечные. Возникло странное желание: подергать мертвяка за бороду. Расчесанную, заплетенную в дюжину косиц — грязные ленты, полоски кожи, бусы…
— Ты знал Хродгара Олафсона? — спросил Вульф.
Мертвяк рыкнул. Он смеется, понял Вульм. Смеется надо мной. Я слышу этот хохот — ядовитый, змеиный. Даже этот смеется…
Набрав полный рот слюны, Вульм харкнул на мертвяка. Часть плевка угодила на бороду, испачкав ленты. Дико заревев, мертвяк ринулся в атаку. Вульм не обнажил меча, не стал уворачиваться, не побежал — дождался, пока жуткие лапы свернут ему шею, и мешком упал на землю. Мертвяк бесновался над трупом, лупил себя кулаками в грудь; выл, рухнув на четвереньки. Торжествовал он победу, или хотел, чтоб его поняли — как бы то ни было, понимания он не дождался, а триумф не состоялся. Когда мертвяк в очередной раз наклонился к убитому Вульму, разинув пасть с желтыми клыками, рука трупа вцепилась в глотку обитателю кургана.
Захрипев, мертвяк попытался разорвать хватку врага. Проще ему было бы рвать шкуры на скотобойне. Покойник-Вульм оказался много сильнее себя-живого. Пока мертвяк барахтался, судорожно дергаясь, с телом Вульма происходили ужасающие метаформфозы. Он стал гораздо больше, размерами соперничая с буйволом; лицо потемнело, исказившись знакомой гримасой — мертвяк словно гляделся в зеркало. Во рту сверкнули желтые клыки, ладони превратились в лапы, тело покрыла броня, такая же, как на мертвяке — только прочнее, тяжелей…
Пальцы разжались сами.
Два мертвяка, большой и малый, качаясь, стояли друг напротив друга. Миг, и обитатель кургана, истошно взревев, кинулся было обратно в нору, но Вульм-мертвец в три прыжка настиг его. Клыки впились в толстый, прикрытый кольчужной сеткой затылок. Повалив мертвяка, как насильник валит встреченную в лесу девку, Вульм рвал его зубами и пальцами, ломал кости. Броня поддавалась под его напором, будто сделанная из листьев дерева, а не из металлических блях.
Когда Вульм, или тот, кто еще недавно был Вульмом, поднялся на ноги, перед ним лежала груда дергающегося, воняющего падалью мяса. Даль огласил рев — безумный, победительный. Такой, что нора в кургане, боясь впустить нового хозяина, вздрогнула и срослась, как старая рана. На хуторах, заслышав этот рев, люди жались ближе к очагу.
Утром младший сын старосты, из пустого удальства сбегав к кургану, доложил землякам, что видел наемника. Тот, не оглядываясь, уходил в сторону Павеля.
Он больше не мог.
Силы кончались. Разум балансировал на тонкой нити, грозя рухнуть в пропасть. Нет, это не разум. Это Хродгар. Висит над бездной, кричит: «Помоги!». Не знает, смешной великан, что никто не придет к нему на помощь.
Гибни молча.
Вульм брел от города к городу, от села к селу, теряя человеческий облик. Над ним смеялись. Он точно знал — смеются. Кольцо на каждом пальце. Серьга в каждом ухе. Монеты в каждом кошельке. И люди. Трижды он убивал насмешников, подстерегая их в укромном месте. Дважды насмешники убивали его — себе на беду. Не проходило и минуты, как труп Вульма превращался в двойника убийцы, только втрое сильнее, быстрее, яростнее.
Насытив гнев, он становился самим собой.
В торбе не переводилось золото. Малая толика, но ее хватало, чтобы не умереть с голоду. Смеющийся Дракон был не слишком щедр, но заботлив. От хохота, преследующего Вульма по пятам, спасало одно — найти чудовище, дать убить себя… Дальнейшая схватка, повторяясь раз за разом, не приедалась Смеющемуся Дракону. Где бы он ни находился, в пещере, за спиной или в туманящемся рассудке Вульма, мерзавец готов был вечно любоваться ужасной картиной. Чудовище, которым становился убитый в схватке Вульм, неизменно побеждало, и после этого до завтрашнего утра — а если повезет, то и день-два — искатель сокровищ не слышал проклятого смеха.
От снов это не избавляло.
Ночами с регулярностью пытки он посещал знакомую пещеру. «Да что же ты?!» — кричал Хродгар, цепляясь за край. Вульм хотел ответить, или кинуться на помощь, или сбежать, как преступник бежит из опостылевшей темницы… Ничего не получалось. Хродгар падал, и золото смыкалось над предателем — переваривая, переплавляя его душу и тело.
Сперва он думал, что это кара. Потом решил, что Смеющийся Дракон равнодушен к человеческим поступкам. Для твари главное — зрелище. Потом понял, что смысл ночных видений вряд ли станет ему ясен. Так происходит, и можно лишь терпеть, стиснув зубы.
Однажды терпение лопнуло, и Вульм перерезал себе горло. Пустое занятие — минутой позже он встал, втрое сильнее и быстрее себя-настоящего, только убивать было некого, а радоваться обретенной мощи — бессмысленно. Не успел он оглянуться, как вернулся к исходному состоянию.
Его сторонились. Стоило Вульму зайти в кабак — и тот пустел, словно в него вошла Госпожа Чума. На улице люди переходили на другую сторону или укрывались во дворах. Никто не соглашался быть его спутником. Нанимать его перестали. Он искал чудовищ сам, сверхъестественным чутьем определяя, где можно найти гигантского змея, упыря или тигра-людоеда. В Каверране он нырнул со скал в объятия кракена — кошмара окрестных флотилий. Вскоре много больший кракен, одержав победу, выбросился на берег, где и стал Вульмом.
Двое рыбаков, видевших это, сошли с ума от ужаса.
С недавних пор Вульм стал предпочитать одиночество — или общество нищих. У всех остальных были деньги, украшения, яркие безделушки. Золото смеялось над ним, серебро потешалось, сердолик хихикал. Алмазы задыхались от хохота. Остатки здравого смысла подсказывали — однажды он не выдержит, убьет кого-нибудь на глазах у всех и попадет на плаху. А может, сам будет убит и воскреснет при свидетелях. Тайна раскроется. Жрецы Кхалоса и Нурая, маги Трипитаки и Арканума будут спорить за право изучить Вульма, как занятную диковину.
Если, конечно, его просто не сожгут на площади.
Летом, сидя в лесу и вдыхая аромат свежей зелени, он высыпал из торбы подарки веселой гадины. Бездумно перебирая монеты, взял перстень с топазом. Такой перстень был в каждой порции даров. Надев его на палец, Вульм вглядывался в брызжущий искрами «глаз», словно надеялся увидеть там ответ. Наконец, бледный и решительный, он собрал драгоценности обратно в торбу, встал и побрел на юго-восток — в дальний путь к нагорью Су-Хейль, туда, где за Пальцем Хатон-Идура скрывалась пещера Смеющегося Дракона.
Перстня он не снял.
Ноги скользили по раскисшей земле. Ветер, колючий и злой, порывами налетал из холмов, швырял в лицо пригоршни дождя. Кусты бересклета, взмахивая ветвями, рыдали, словно плакальщицы над разверстой могилой. Вульм шел, презирая опасность. Сейчас к нему могла подкрасться любая тварь, но человек не думал об этом.
Ему было все равно.
На долгом пути к пещере ему не встретилось ни одно чудовище. Твари избегали Вульма, хотя он не выбирал дороги, ночуя где придется: поляна в лесной глуши, постоялый двор, капище мертвого бога. Грабители избегали безумца, нутром чуя, что пожива дастся большой кровью.
На безымянном пальце Вульма блестел перстень с крупным топазом. Камень с ехидцей подмигивал всякий раз, когда Вульм смотрел на него. В торбе завалялась горсть монет, человек! Трать! Меняй на вино и еду, проигрывай в кости…
Он не притрагивался к проклятому золоту. Брался за любую работу: колол дрова, драил песком котлы в харчевнях, таскал мешки с зерном. Соглашался чистить выгребные ямы. Над ним смеялись, косясь на перстень, украшавший палец бродяги. Вульм терпел, получая за работу кров и еду. На вино не хватало, но вино не приносило желаемого забвения.
По ночам он видел сон, а днем его преследовал смех.
Оскалясь, как зверь, он шел дальше.
И вот — тропа вильнула змеей, завершившись раздвоенным «жалом». Вульм принялся карабкаться по мокрым ступеням и вскоре нырнул в левую «глазницу». Он миновал череду залов и тоннелей; шел в кромешной тьме, без факела, пока не увидел призрачное свечение. Дверь в сокровищницу была открыта, и там играли масляные сполохи, приглашая войти.
Опустившись на четвереньки, Вульм заполз внутрь.
Завалы драгоценностей призывно блестели, переливались огнями самоцветов. Золота стало еще больше. Барханы текли, наполняя пещеру тончайшим, как писк комара, перезвоном. Через мгновение уши Вульма наполнил знакомый смех. Перстень не хотел сниматься. Вульм сорвал его, до крови ободрав кожу, едва не вывихнув палец. Размахнулся из последних сил:
— Забирай! Подавись!
Он швырял золото в золото, перстни в перстни, цепи в цепи. Жалкие подачки из торбы — в груды сокровищ, сияющие и бесконечные. Когда торба опустела, Вульм стал хватать что попало, из-под ног, отовсюду — и бросать наугад, с бессильной яростью, как пращник мечет жалкие камни в боевого, укрытого броней слона.
— Не надо! Не хочу!
Он не надеялся на возмущение хозяина пещеры и был до икоты, до остановки сердца счастлив, когда золотые горы зашевелились. Смеющийся Дракон окружил нахала со всех сторон, взял в кольцо, оскалил клыки.
— Будь ты проклят!
Никто сейчас не смеялся в пещере, кроме Вульма. Он хохотал, чувствуя, как его хоронят под ливнем драгоценностей, ликовал, заваленный трепещущим металлом, выкрикивал оскорбления, чувствуя, как прерывается дыхание, а кости вот-вот раздробятся под невыносимой тяжестью. Но мечте Вульма не суждено было сбыться. В последний момент золото осыпалось с жертвы, растаяло ледышкой в кипятке; содрогаясь, отползло в глубины пещеры.
— Вульм! На помощь!
Все повторялось! Во сне? В бреду? Наяву? Он стоял на прежнем месте, плита уже провернулась под ногами Хродгара, и великан повис на краю бездонного колодца.
— Скорее! Да что же ты?!
В глотке клокотала бессильная ярость. Опять — в который раз! — Вульм заставлял тело подчиниться своей воле, желая прийти на помощь северянину, и опять не мог совладать с упрямой плотью. Напротив, в стене, чернело отверстие. Полшага отделяло Вульма от плиты-педали, приводящей ловушку в действие. Если он не в силах спасти Хродгара…
От дикого напряжения потемнело в глазах. Казалось, жилы сейчас лопнут, как перетянутые струны, мышцы разорвутся гнилыми канатами, а кости раскрошатся в труху. Кипящий мозг выплеснется из расколовшегося черепа, пятная сокровища… Медленно, очень медленно левая нога Вульма преодолела эти полшага, длинные, как бессмысленная жизнь — и опустилась на плиту.
Стрела ударила в сердце.
Он воскрес — и ощутил, что может двигаться! Оковы исчезли. Не раздумывая ни секунды, Вульм бросился к багровому от натуги Хродгару. Ухватил великана подмышки, рванул на себя… Чудовищным усилием ему удалось приподнять Хродгара на жалкую пядь. Как же так?! Он ведь должен был стать втрое сильнее себя самого! Да, он изменился — Вульм чувствовал это — но сил не прибавилось.
— Я сейчас!
Он выхватил из торбы моток прочной веревки.
— Меня что-то схватило! — прохрипел Хродгар. — Уходи…
— Не дождешься! Мы уйдем вместе.
Обмотав веревкой могучий торс Хродгара, он привязал другой конец к каменному выступу, напоминавшему торчащий из стены рог. Ноги скользили на золотых монетах, рассыпанных по полу.
— Беги, Вульм! Оно тащит меня вниз…
— Держись, друг. Руками, зубами — чем угодно! Я сейчас…
Он заглянул в темный колодец. Ноги великана до бедер оплели гибкие, шевелящиеся плети. Щупальца? Хищные лианы? Какая разница! Жестокая улыбка осветила лицо Вульма — и, даже не подумав выдернуть меч из ножен, он с рычанием прыгнул в бездну.
— Вульм!..
Хватка ослабла. Там, в смрадной глубине, что-то происходило. Шипение, влажный хруст, безумная, убийственная кутерьма… Еще миг, и Хродгар понял, что свободен. Кем бы ни был обитатель бездн, у него нашлись заботы поважнее северянина. Ухватившись за веревку, Хродгар в три рывка выбрался из колодца и откатился подальше. Сев, великан нахлобучил на лысину свалившийся шлем, вытер ладонью мокрое лицо — и, устыдившись, кинулся обратно к провалу. Освободившись от веревки, он проверил, надежно ли та закреплена, сбросил конец вниз, сколько хватило длины, присел на корточки у края и стал ждать. «Ты живуч, я знаю, — бормотал великан, перебирая косицы бороды с вплетенными в них амулетами. — Хватайся за веревку, я тебя мигом вытащу. И не вздумай сдохнуть, оставив меня одного! Ну же, Вульм, давай…»
В пропасти еще дрались. Это вселяло в Хродгара надежду, что товарищ жив. Потом все стихло. И наконец, спустя дюжину бесконечно долгих ударов сердца, за веревку дернули.
Великан осклабился и принялся за дело.
— …Ничего не бери!
— Ты сдурел?! Здесь на всю жизнь хватит…
— Хочешь остаться тут навсегда?
— Заклятие? — догадался северянин.
— Заклятие, — угрюмо кивнул Вульм.
Свет в пещере мерк на глазах. Отыскав в углу факел, Вульм со второй попытки зажег его, и друзья поспешили прочь. Они не оглядывались и потому не видели, как беззвучно закрылась за их спинами дверь из йоханамейтского мрамора.
Когда они выбрались наружу, Вульм приметил молодую осину.
— А ну-ка, сруби мне это деревце, — обратился он к Хродгару.
— Зачем? — изумился великан.
— Ночью нам понадобится хорошее копье, — ухмыльнулся Вульм, придирчиво изучая самый большой из своих кинжалов. Широкое, заточенное под бритву лезвие было длиной в локоть.
Кивнув, Хродгар отправился рубить осину.
Чутью друга он доверял.
Зябко передернув плечами, Эльза плотнее закуталась в шубу, хотя в пещере было не слишком холодно. Натан выдохнул с таким шумом, словно в течение всего рассказа сидел, не дыша. Вульм подбросил в угасающий костер пару деревяшек, проследил, как они занялись, и подвел итог:
— Нам с Хродгаром все-таки повезло. Спустя месяц мы нашли клад. Никаких ловушек или там колдовства. Говорю ж: удача. Хродгар вернулся в Норхольм; говорят, дом построил, женился. Детей завел… Меня с собой звал. А я, дурак, не послушал…
— Не жалей, Волк. Нам всем повезло.
У стены ворочался, вспухал, рос мохнатый холм. В верхней части холма кровавым сгустком блестел драгоценный камень. Эльза охнула, зажав рот ладошкой. У Натана отвалилась челюсть, а глаза — и слепой, и здоровый — казалось, готовы были выпрыгнуть на пол и ускакать прочь. В памяти обоих — и сивиллы, и изменника — всплыли «грезы янтаря». Холмы-циклопы, из которых прорастали руки, клешни, щупальца… Неужели грезы обернулись реальностью: здесь и сейчас?!
Один Вульм был спокоен.
Скособочившись, холм вырастил из шерстяных складок руку. Ухватился за стену, боясь завалиться обратно. С холма сползла одна шкура, за ней другая. Взорам беглецов предстал Циклоп. Сына Черной Вдовы качало, как в доску пьяного моряка. Он едва держался на дрожащих, подгибающихся ногах. Тем не менее, Циклоп встал и даже ухитрился выпрямиться.
— В чем наше везение?
В тоне Вульма, песком на зубах, скрипела вселенская скука. Сегентаррец не сомневался: его личный запас удачи исчерпан давным-давно.
— Мы все — изменники.
— Это я изменник! — возмутился Натан.
— И ты тоже, — успокоил парня Циклоп.
Он постоял, шатаясь; отлепился от стены и сделал робкий шаг. На втором Циклоп едва не упал, нелепо взмахнув руками, и тут беглецы очнулись.
— Господин Циклоп, я помогу!
— Куда вы?! Вам надо лежать!
Сивилла с Натаном кинулись к сыну Черной Вдовы. Вульм остался на месте, справедливо решив, что помощников и без него хватает. Натан успел первым, подставил могучее плечо, но Эльза заступила обоим дорогу.
— Немедленно ложитесь! Вам нужен покой.
Циклоп с досадой поморщился:
— Я замерз. Хочу к костру.
Его трясло. Во взгляде сивиллы пылали молнии, но спорить Эльза не решилась. Фыркнув, она отправилась за одеялами. Вульм подкинул в костер еще поленьев и стал ждать продолжения.
— Изменники, — повторил Циклоп, устраиваясь у огня. — Мы. Все.
— Вы, небось, голодный? — спохватился Натан.
Схватив пустой котелок, он рванул к ручью.
— Время перемен. Если угодно, время изменений. Разве вы не чувствуете? Меняется мир. Меняются люди. Мы — одни из первых. Вот я и говорю: нам повезло.
Циклоп закашлялся, содрогаясь всем телом. Кашель походил на треск рвущегося полотна. Эхом он отразился от стен пещеры, пошел гулять меж сталактитами. Казалось, мироздание вот-вот пойдет трещинами и разлетится на куски, явив уцелевшим новые небеса и новую землю.
— Выпейте.
В губы Циклопа ткнулась плошка с водой. Сын Черной Вдовы пил жадно, проливая воду на грудь. На шее, в такт глоткам, судорожно дергался острый кадык.
— Лучше молчите. Берегите силы…
Циклоп помотал косматой головой:
— Ты, Вульм. Я помню, каким ты был в Шаннуране. Смеющийся Дракон был добр к тебе. Он дал тебе шанс. Ты теперь не такой, как раньше.
Грязно выругавшись, Вульм отвернулся. Циклоп был прав, но правота эта была Вульму горше желчи. Давний авантюрист, живучий и беспринципный, и так слишком часто намекал нынешнему старику, в какую задницу привели его две подлые стервы: милосердие и человечность.
— Ты, Эльза. Ты выжила, но потеряла все, включая разум. Янтарь был добр к тебе, вернув способность рассуждать. Стала ли ты прежней? Нет, ты изменилась.
— Я изменилась, — прошелестел в ответ голос Эльзы. — Но разве дело в одном янтаре? Тогда, у башни… Вы тоже повинны в моих изменениях. Я не знаю, что вы делали, но вы виноваты.
— Натана изменил грот. Сила? Мышцы — пустяки. Где насмерть перепуганный щенок, которого я подобрал в переулке?
Засыпая крупу в котелок, Натан пожал плечами: не знаю, мол.
— Симона изменил Шебуб. Камень, оставшийся в Симоновой руке. Магов меняет то, с чем они не могут справиться. Меня изменили Вдова и Око Митры, — с осторожностью лекаря, изучающего открытую рану, Циклоп коснулся лба двумя пальцами. — Инес…
Он умолк, борясь с приступом кашля. Все ждали продолжения. Натан застыл истуканом в опасной близости от костра; искры уже прожгли штанину парня, еще немного — и придется тушить. Но изменник ничего не замечал.
— Инес досталось больше всех. Око Митры изуродовало, а затем убило ее тело. Оно же сохранило душу Инес. Красотка, ты жива! Это ли не чудо?
Циклоп обернулся к Эльзе, которая все время порывалась что-то сказать:
— Что?
— Она… Инес… — слова давались Эльзе с трудом. Язык и губы сделались чужими. — Она говорила со мной. Вашими… вашими устами, пока вы лежали в беспамятстве. Просила передать…
Сивилла глянула на Вульма с Натаном, сомневаясь, можно ли говорить при них.
— Я знаю, что она просила передать.
— Знаете?
— Ушедшие, Око Митры, Симон. Я прав?
— Откуда?! — задохнулась Эльза.
— Я спал, и видел сон, — нараспев, нещадно фальшивя, протянул Циклоп. Лицо его озарилось огнем, и костер был тут ни при чем. — Сон о беседе двух женщин. Мертвая, но живая, одна говорила другой: я стала сильнее, как маг, для Ока Митры я — увечный, слабый Ушедший…
Он уставился на булькающий котелок, словно увидел там резвящихся саламандр. Остальные тоже повернули головы, но ничего не заметили, кроме пузырящейся каши с редкими вкраплениями моркови и темных волокон солонины. Натан ревниво засопел: пусть кто-нибудь только попробует сказать про кулеш — помои с глиной!
— Тело, — произнес Циклоп голосом, звенящим от напряжения. Он по-женски обхватил себя руками, сделавшись хрупким, узкоплечим, и повторил с нажимом: — Ей нужно тело. Я бы отдал свое, но она не возьмет. А если возьмет, потом вся изведется. Будет мучиться… Сто лет. Больше. До конца жизни. Я ее знаю. А я бы отдал…
Речь сына Черной Вдовы походила на бред умалишенного. Но в сказанном горела такая уверенность, такая страсть на грани отчаяния, что даже Вульм не заподозрил в Циклопе безумца.
— Ей нужно тело. Ей надо воплотиться. Она сказала: Симон. Надеюсь, он в силах помочь, — Циклоп говорил сам с собой, забыв о спутниках. — Великие маги умеют заточать души в зеркала из нефрита. Значит, умеют и возвращать. Если найти подходящее тело, Симон сможет… Тело! Главное, найти тело…
Он моргнул — раз, другой, словно просыпаясь. Взгляд его превратился в лед: взломанный лед вокруг стылой, черной полыньи. Вульм вскочил, отступая; ладонь искателя сокровищ легла на рукоять меча. Натан засопел, набычился; шагнул вперед, заслонив дрожащую Эльзу. Око Митры во лбу Циклопа потемнело, зашлось горячечным пульсом. Вздрогнул базальт под ногами, от костра по полу кинулись врассыпную яшмовые волны…
— Не бойтесь, — сказал Циклоп.
Рука Вульма осталась на мече. Натан не двинулся с места.
— Не бойтесь. Чудовища были добры ко мне. Я тоже буду добр к вам.
— Что вы себе позволяете?!
Великан-гвардеец был вне себя от гнева. Ворвавшись в кабинет Дорна, он так хлопнул дверью, что вдоль косяка пошла длинная трещина, а со стены посыпалась штукатурка. Схватившись за меч, гвардеец до середины выдернул клинок из ножен — и с лязгом вогнал меч обратно. Чувствовалось, что с большим удовольствием он всадил бы меч в сердце человеку, сидящему за столом.
— Меня! Нет, меня, барона ди Пертуа… — от возмущения барон задохнулся. Имя ди Пертуа скомкалось, прозвучало неприличным звуком. Казалось, гвардеец ртом пустил ветры. — Меня, чьи благородные предки бились на Тисовом поле и под Фрельвилем! Потомка Шарля Сорвиголовы! И что? Я вас спрашиваю: что?!
— Что? — повторил советник Дорн.
— Меня арестовывают!
— Правда?
— Конвоируют по дворцу, словно мятежника!
— Вы подумайте…
— Влекут на допрос! Тысяча проклятий!
Кулак барона врезался в блеклый гобелен, прямо в лицо пастушку, скликающему овечек. Под гобеленом екнуло, зашуршало. Лицо пастушка превратилось во вмятину неприятного вида, делая юного красавца уродом. От такого овечкам по-хорошему следовало бы бежать на край света.
— Снимите маску, — попросил советник Дорн.
— Издеваетесь?
— Снимите маску. Здесь жарко, вы и так вспотели…
Сорвав черную маску, барон с воплем зашвырнул ее в угол. Пожалуй, ему хотелось бросить маску под ноги — и долго, с ожесточением топтать злополучный кусок кожи. Но это граничило с бунтом, а знакомиться с топором палача барон при всей его вспыльчивости не желал. Примятые маской усы распрямились, кончики торчали иглами. По щекам барона текли крупные капли пота. Ноздри широко раздувались, придавая внешности ди Пертуа что-то кабанье.
— Вина хотите?
— Хочу!
— Темприльо. Дивная лоза.
— Хочу!
— Мне поставляют это вино из Равии. Шесть бочек в год.
— Хочу, Бел вас разрази!!!
— О, простите! Я увлекся…
Советник налил вина в два серебряных кубка. Барон осушил свой единым глотком. Крякнул, рыгнул, рукавом камзола утер рот. Вино придало великану сил:
— Что вы себе позволяете!
— О чем вы, барон?
— О допросе!
— Вы преувеличиваете. Какой допрос? Дружеская беседа…
— Под конвоем?!
— Конвой? Что вы! Сопровождение, достойное вашего титула. Все должны видеть, как я уважаю род Пертуа. Я был дружен с вашим батюшкой. Он говорил вам, что в юности я спас его от темницы? Его величество Фернандес был в ярости. Еще бы! — ту молочницу государь присмотрел для себя. Мне стоило больших трудов умерить гнев короля. Вы очень похожи на отца. Буря и натиск…
Барон задумался. Он умел выпить залпом ковш вина и рассечь мечом всадника от плеча до седла. На этом таланты барона заканчивались. Разговор о темнице раздражал его. Дружеская беседа, подумал барон. Сопровождение, достойное моего титула. Звучит недурно. Эта крыса знает толк в истинных дворянах. Наверное, он ищет моего расположения. Опять же, батюшка… Старик был скор на расправу и крепкое словцо. Если батюшка привечал эту крысу, значит, видел в том пользу.
— Еще вина?
— Да!
— Присаживайтесь, барон.
Барон рухнул в кресло, едва не разломав мебель в щепки. Принял из рук Дорна вновь наполненный кубок, отпил половину. Советник не спешил вернуться обратно за стол. Стоял напротив, ласково улыбаясь. Это правильно, оценил барон. Как слуга. Уважает. Нет, не крыса. Трусливый крючкотвор, чьи предки получили дворянскую грамоту за наушничество и ловкость в обращении с гусиным пером. Подняв голову, барон наткнулся на острый, внимательный взгляд Дорна. Глаза противоречили лицу, улыбке, добродушию. Все-таки крыса. И крыса, загнанная в угол. Природный боец, ди Пертуа знал цену таким тварям. Знание превратило вино в уксус. Барон отхлебнул еще глоток и закашлялся.
— Что вам от меня надо? — буркнул он.
— Мне? — Дорн отошел к окну. Сутулый, вялый, он шаркал туфлями по полу, словно дряхлый старец. — Ничего. Я всего лишь выполняю приказ его величества. В ином случае разве бы я рискнул пригласить вас сюда? Скажите, барон… Вы сопровождали покойного короля Ринальдо в башню покойной Инес ди Сальваре?
Барон расхохотался.
— Что здесь смешного?
— Я прямо демон смерти! Сопровождал покойного к покойнице…
— У вас тонкое чутье на шутки. Должно быть, вы — превосходный собеседник. Так да или нет?
— Разумеется, да. К чему мне врать?
— Вы были один?
— Нет. Нас было…
Барон сосредоточился, шевеля губами. Он долго загибал пальцы, морщил лоб — и наконец подвел итог:
— Нас был целый отряд.
Дорн глядел в окно. Он знал, что ди Пертуа был не один. Перед бароном он расспросил еще троих гвардейцев, сопровождавших Ринальдо. Все повторялось: скандал, угрозы, ответы. Советник вспомнил, как юный король вцепился ему в отвороты кафтана. Альберту не хватало роста, мальчишке пришлось забавно вскинуть руки и повиснуть на Дорне всей тяжестью, вынуждая советника наклониться. Они как раз вышли из усыпальницы: Альберт, Дорн, Вазак. За их спинами охранники выносили в коридор труп Гуннара ди Шохта. От тела скверно пахло, словно мертвец неделю провалялся на солнцепеке. Дорн еле передвигался: при виде ужасной гибели ди Шохта он упал в обморок, и сейчас ноги не держали советника. Когда идущий впереди мальчик-король внезапно обернулся и схватил Дорна за кафтан, советник чуть не бухнулся на колени. «Та девка! — прошипел Альберт, брызжа слюной. Ярость превращала лицо ребенка в гримасу чудовища. — Заколдованная девка, которая загрызла нашего несчастного отца! Ты найдешь ее, Дорн! Слышишь? Ты найдешь ее для пыток и казни. И поторопись! Наше терпение на исходе…»
Мне нужен рассказ этого дурака, думал советник, стараясь не оглядываться на барона. Гвардейцы сходятся в показаниях, что ди Пертуа находился рядом с Ринальдо, когда тот в кабинете хозяйки башни беседовал с девкой. Позже девку привезли во дворец. Во время разговора барон якобы стоял у окна, как сейчас — Дорн. У дверей ждали еще двое из сопровождения; советник послал за ними — и выяснил, что оба свидетеля, получив увольнение, с утра ушли в город. Дорн велел искать их по кабакам, но не надеялся на быстрый успех. Опять же, свидетели наверняка окажутся пьяными до поросячьего визга. Гвардейцы вечно жаждут, как изнуренная жарой земля. Поторопись, вспомнил Дорн. Мальчишка сказал мне: «Поторопись!» Время идет, затягивая петлю на моей шее.
— Маги находились в башне, когда вы прискакали?
— Покойница? Нет, она уже умерла…
— Симон Остихарос. И Циклоп, слуга покойной.
— А-а… Нет. Там вертелся другой слуга, хромой. Судя по выправке, бывший солдат. Он сказал, что маги убрались на рассвете. Он не знал, куда.
И не надо, отметил Дорн. Первое, что сделал советник, оказавшись в кабинете — послал в башню изменника-Амброза за управляющим. Гонцы с проворством, выказывающим большой опыт, приволокли во дворец пузанчика в ливрее. Пузанчик кланялся и молил о пощаде. От управляющего, согласного ради помилования донести на родную мать, Дорн узнал: пока Ринальдо навещал башню Инес ди Сальваре, господа маги гостили у Амброза. Пузанчик лепетал о Дне Поминовения, но советник понимал: врет. Или не в курсе правды. О каких поминках может идти речь через столько дней после смерти хозяйки башни? И почему в башне Амброза, а не в башне самой ди Сальваре?! Ясное дело, маги о чем-то сговаривались. Доказать участие Симона Остихароса и Циклопа в покушении на Ринальдо будет сложно. Опять же, Симон — подданный султана Махмуда, а это грозит межгосударственными осложнениями…
Но взять их визит к Амброзу на заметку — стоит.
Он задавал барону вопросы, на которые знал ответ, не из желания проверить уже полученные сведения. Дорн тратил драгоценное время, скрипя зубами и проклиная тупость ди Пертуа, понимая: в разговоре с могучим тупицей надо подниматься медленно, ступенька за ступенькой. Если прыгнуть через целый пролет — барон собьется с мысли, разозлится, и придется начинать все с начала.
— Кто еще был в башне, помимо хромого слуги?
— Метельщик. Здоровый такой…
— Еще!
— Ну, сивилла.
— Кто?!
Дорн вздрогнул. Так рыбак чует знатную поклевку.
— Сивилла, говорю. Мы увезли ее во дворец.
— Откуда вам известно, что это была сивилла?
— Она сама сказала.
— Вы уверены?
— Я что, глухой? Его величество ей: ты, мол, дрянь. Как, мол, смеешь? А она: я не дрянь. Я — сивилла Янтарной обители. Эльза Тримех… Триних? Выветрилось из головы… Мы дуру на коня, и во дворец. Еще вино есть? Люблю равийские вина, они слаще…
— Наливайте, сколько хотите. Если вы сказали правду, я пришлю вам бочку.
— Вы обвиняете меня во лжи?!
— Ни в коем случае. Значит, сивилла? Она говорила что-то еще?
— Последняя. Я, мол, последняя.
Снаружи послышался шум. Дверь распахнулась, ударившись краем о многострадальный косяк. Трещина пошла дальше, грозя окончательно разрушить кленовую, украшенную позолотой доску. В кабинет вихрем ворвались двое гвардейцев, статуями застыв по обе стороны от входа. Позднее солнце, разбившись об оконный переплет, забрызгало их кирасы свежей кровью. Казалось, гвардейцы только что из боя. Следом за ними вошел — вбежал! — юный король, пылая от возбуждения. Альберта сопровождал молодой граф ди Гендау; как уже доложили советнику, преемник Гуннара ди Шохта на посту капитана гвардии. Одежда короля была в беспорядке. Мальчик даже не посмотрел на барона, который вскочил на ноги, с грохотом опрокинув кресло. Левая щека Альберта дергалась, как в припадке.
— Вот! — король указал на смущенного Клемента. — Все приходится делать самому! Пока наши бестолковые советники пьют вино…
— Ваше величество, — поклонился Дорн.
— …мы уже выяснили главное. Вот! — мальчик еще раз ткнул рукой в сторону графа. — Он сопровождал эту девку к себе в замок! По приказу нашего отца… Ему было велено жениться на ней! Следить за ней! И не выпускать из замка без высочайшего распоряжения…
Дорн склонился еще ниже:
— Надеюсь, сир, граф назвал вам ее имя. Я имею в виду имя, которое
— Нет! — король сорвался на крик. — Он не назвал! Он не знает!
— Тогда я назову вам ее имя. Прямо сейчас.
— Молчите! — Альберту стоило колоссального труда взять себя в руки, но он это сделал. — Вон! Все пошли вон! Клемент, останьтесь. И вы, советник, разумеется…
Миг, и кабинет опустел. Гвардейцы встали в караул за плотно закрытой дверью. Барон ди Пертау, забыв про гордость и родовую честь, испарился со скоростью, удивительной для его телосложения. Граф поднял кресло, предложил его величеству сесть — и, получив отказ, замер у стены, спиной к злополучному гобелену. Изуродованный бароном пастушок с подозрением косился на графа; овечки безмятежно щипали травку, нагуливая жирок.
Надо будет сменить гобелен, подумал советник. Если останусь жив, повешу что-нибудь батальное. Например, битву под Фрельвилем.
— Ее имя, — прошипел король. — Ну же!
— Эльза. Эльза Триних, или что-то в этом роде.
— Кто она?
— Сивилла. Сивилла Янтарной обители.
— Все сивиллы мертвы!
— Выходит, не все. Когда я докладывал вашему венценосному отцу о гибели сивилл от рук горожан, охваченных справедливым возмущением, мне показалось…
— Что тебе показалось?
— Что ваш отец, сир, чуточку огорчился. По моему скромному разумению, он хотел бы иметь возможность допросить одну из сивилл. Скажем, на предмет уничтожения Янтарного грота. Ваш отец и не предполагал, что последняя сивилла станет причиной его безвременной гибели. Желая отомстить за убийство сестер и разрушение обители, мятежница сошлась с магом Амброзом, замышлявшим против нового короля — и вступила с ним в сговор. Как видите, сир, я времени зря не терял.
Забыв, где он и кто он, юный король схватил кубок, недопитый бароном. Вино проливалось мимо рта, текло по атласу и кружевам. Весь — порыв, язык пламени, в красном и золотом, Альберт был страшен.
— Награду! — прохрипел мальчик. — Награду за ее голову!
— Да, сир.
— Пусть ее ищут все! Солдаты, стража, воры, наемные убийцы; прачки, кучера… Все! Если награды будет мало, обещай дворянство! За живую — дворянство! За мертвую — деньги… Ты понял нас?
— Злоумышленницу будут искать все, — кивнул Дорн.
— Если ее не найдут…
Советник позволил себе улыбку:
— Ее найдут, сир.
Спустя два часа, когда юный король давно покинул кабинет Дорна, а солнце скатилось за синие пики гор, освятив вершины зыбкими нимбами, Дорн вновь подошел к окну. Взявшись обеими руками за край подоконника, советник глядел вниз, во двор. Зрение с годами ухудшилось, Дорн подслеповато моргал и щурился. Впрочем, главное он чуял нюхом. По булыжнику двора, звонко цокая копытами, от дворца к воротам ехала смерть. Из дюжины ртов смерти валил пар. Дюжина шапок смерти была лихо заломлена набекрень. Дюжину указов, свернутых в трубки и перехваченных витыми шнурами, смерть засунула за двенадцать поясов. Скоро, очень скоро указы развернутся во всей красе, а рты изрыгнут монаршее повеление. Из переулков на площади и перекрестки Тер-Тесета хлынет народ.
Деньги, скажет смерть.
Дворянство.
Милость государя нашего Альберта.
Все, что хотите, за сущую малость: голову богомерзкой сивиллы по имени Эльза. Если голова останется на плечах, сохранив для пыток способность кричать — тем лучше. Идите, ищите; хватайте. Мир велик, Тер-Тесет просторен, но кое-кому станет тесно в городе и мире. Солдаты и стража, велел король. Воры и наемные убийцы; прачки и кучера. Ищите! Дорн не сомневался, что завтра к утру во дворец доставят три десятка избитых, окровавленных, истошно орущих женщин. За каждую будут требовать награду. Может быть, среди схваченных отыщется настоящая Эльза. Может быть, нет. Пленниц отпустят; кое-кто умрет от побоев. К вечеру приведут еще, споря до хрипоты: эта! нет, эта! Какая разница? Рано или поздно…
Смерть выехала за ворота. Кони фыркали, раздувая ноздри. Каурый жеребец заржал во всю мочь. А от дворца уже спешили подсмертыши: пешие, сытые, в крепких сапогах. Звенели о камень подковки на каблуках, рассыпая блеклые искры. Блестели ложным золотом кушаки с кистями. Горластые, способные перекричать шторм, глашатаи откашливались, сплевывали на снег. Их глотки тоже будут не лишними: вопить по окраинам, на постоялых дворах. Купцы, возницы, стряпухи, конокрады соберутся у костров, мечтая о награде. Оглянутся кругом: нет ли рядом сивиллы Эльзы? Будут зоркие глаза шарить в дороге по кустам, по белизне обочины, по наезженной ленте тракта. Жадность человеческая — вот залог поимки красного зверя, тер-тесетской волчицы. Беги, Эльза!
От жадности не убежишь.
— А я? — вслух сказал советник. — Мне-то куда?
Он чуть не оговорился. Чуть не брякнул: мне-то куда бежать? Еще пару дней назад советник Дорн и в страшном сне не увидел бы, как произносит крамольные слова во дворце, где у каждой стены — десяток оттопыренных ушей и три слюнявых рта. Услышат, шепнут, перешепнут; где надо, заинтересуются. Себастьян Дорн бежать собрался? От кого? Зачем?! Небось, в Равию, к султану Махмуду: государственными секретами торговать! Такого интереса Дорн боялся до колик. Возьмет палач за яйца калеными клещами… Не боюсь, подумал Дорн. Отбоялся. Другого боюсь. Я — смертник, и палач — только вопрос времени. Я видел смерть Эльзы, выезжающую за ворота, и видел свою смерть в глазах мальчишки-короля. Еще там, в усыпальнице, когда очнулся, а щенок склонился надо мной, не зная, что старый лис Дорн уже пришел в чувство. Альберт не простит мне отцовского унижения. Некромант бил Ринальдо кнутом, обращался с венценосным покойником, как с падалью, с последней тварью. Свидетели непотребства, творимого над отцом, уже мертвы в глазах сына. Гуннар скончался в камере. Я и некромант пока нужны. Едва в нас отпадет надобность: колдун справится с беглым Амброзом, а я отыщу зубастую сивиллу…
— Зря Ринальдо посягнул на грот, — беззвучно шевелились губы советника. — Камешек родил лавину…
Собственная жизнь — а если по правде, то и вся окружающая действительность — представлялась Дорну изменницей. Кто-то, не слишком добрый, сводил Дорнову жизнь в Янтарный грот, выслушал указания проклятого янтаря — и отсек ножом, что было велено. Жизнь отлежалась в лазарете, встала с постели и начала меняться. Дорн еще не знал, что из нее получится. Силач? Ловкач? Бестолочь с собачьим нюхом? В любом случае, советник намеревался продлить жизнь, насколько возможно. И если во взгляде Альберта он видит иное — что ж, тем хуже для короля.
Взяв со стола колокольчик, Дорн позвонил.
— Ваша милость?
— Я освободился, — Дорн кивнул слуге. — Впускай.
Лекарь, тощий и горбатый, долго топтался на пороге. Весь вид лекаря выражал недовольство. Его, знатока трав и виртуоза ланцета, допущенного к драгоценной плоти королей и королев, принцев и герцогов, заставили ждать в приемной, словно жалкого подмастерья! Поджав губы, отчего рот превратился в куриную гузку, лекарь ждал извинений.
— Умоляю меня простить, — не разочаровал его Дорн. — Сами понимаете, приказ короля — прежде всего. Иначе я бы встретился с вами в первую очередь.
— Да, я понимаю.
— Садитесь, мэтр. Вина?
— Если можно, подогретого.
— С корицей? Гвоздикой? Розмарином?
— И чуточку душистого перца. Равийского горошка…
— Вы знаток, мэтр. Эй, кто там?
Пока слуга бегал на кухню за глинтвейном, советник и лекарь беседовали о пустяках. Дорн жаловался на колотье в боку, донимавшее его по утрам; лекарь рекомендовал умеренность в еде и отвар лугового прострела. Оба прекрасно понимали никчемность этой беседы. За пустячными словами, как за ширмой, пряталась истина: лекарь, обремененный молодой, требовательной супругой, нуждался в золоте, советник же, обремененный заботами, нуждался в сведениях. Глоток горячего вина, удовлетворение, смягчившее черты лекарского лица — и Дорн перешел к сути дела.
— Король прежде всего, — повторил он. — Вы знаете, мэтр, как я предан королевскому дому Тер-Тесета. Мой отец служил двум владыкам. Я служу уже третьему, проводив двоих в райские чертоги. Ночами мне не дает уснуть беспокойство. Его величество Альберт так юн, так уязвим… Кто, если не мы, мэтр?
— О да, — согласился лекарь.
— Солдаты? Гвардия?! Они спасут от врага, который ломится в ворота. Но кто убережет его величество от козней и предательств? От хворей и болезней?
— Да! — воодушевился лекарь. — Тысячу раз да!
Он терпеть не мог гвардейцев, подшучивавших над телесной немощью целителя. Болваны утверждали, что такой доходяга кого хочешь в могилу сведет. Не в силах урезонить благородных шутников, лекарь отыгрывался на них, когда гвардия попадала в его цепкие руки. Излечить? — разумеется. Но на средства, утоляющие боль, гвардейцы могли не рассчитывать.
— Кажется, мэтр, вы осматривали его величество, тогда еще принца, когда мальчик упал с коня? Мне докладывали, что вы превзошли самого себя. И в мастерстве, и в честности. Это вы сказали покойному Ринальдо, что ногу ребенка спасти не удастся?
— Вы правы.
— И вы же осматривали будущего короля после его чудесного выздоровления?
— Не стану спорить, господин Дорн. Признаться, я был крепко удивлен. Чудо, воистину чудо! Мое искусство способно на многое. Но чудеса — область магов и богов.
— Позже, когда у его величества воспалилось горло, мы стали свидетелями еще одного чуда. Не так ли?
— В целом, да. Хотя я, признаться, не видел здесь повода для чудес. При должном лечении его величество исцелился бы за неделю. Полоскать горло, чередуя сок клюквы с медом и настой чеснока…
— Если у меня заболит горло, мэтр, я знаю, к кому обратиться. А теперь я задам вам вопрос. Золотой вопрос, чтоб не сказать, алмазный. Не было ли у чудес обратной стороны? Такой, чтобы мы с вами, верные слуги его величества, имели бы повод для беспокойства?
— Золотой вопрос, — согласился лекарь.
С минуту горбун молчал, изучая кубок. Советник приятно улыбался, не торопя собеседника. Дорн любил, когда продаются с оглядкой, прикинув риск и выгоду.
— Знаете, что я сказал королю Ринальдо? — задумчиво начал лекарь. — Когда узнал, что нога принца исцелилась? Что все повреждения исчезли, как не бывало? Я сказал: «Если бы я не знал правды, сир, я бы решил, что его высочество и впрямь никогда не ездил на эту проклятую охоту…»
— Что вы имеете в виду, мэтр?
— Тело и разум принца стали такими, какими были до злополучной охоты. Позже это повторилось, излечив принца от воспаления горла. Один раз чудо — чудо. Два раза подряд — повод задуматься. Если чудо повторится в третий раз…
— Давайте-ка сначала, мэтр.
Они говорили долго. Слуге пришлось еще несколько раз бегать за глинтвейном. Впрочем, слуга не остался внакладе: уходя, лекарь дал ему монетку. Сегодня у мэтра был повод для щедрости.
Талел Черный приносил жертву.
От жаровни, установленной на низкой треноге, явственно несло падалью. Смрад горелой тухлятины ширился, расползался во все стороны, пропитывая лагерь насквозь. Маги морщились в отвращении, подносили к носу платки, смоченные благовониями, отворачивались — но не уходили. Черный трудился ради их общего дела. Синеватые язычки пламени лизали разлагающуюся плоть неведомой твари, капли прогорклого жира шипели и вспыхивали, усиливая зловоние, а жрец Сета мерно раскачивался, нависнув над жаровней, подобен гигантской кобре. Вместо змеиного шипения из уст некроманта вырывался вой, тягучий и заунывный — слова архаичного заклинания, чьи корни терялись во тьме веков:
— …амортал уллаг’х су-у-улла! Дахума ад’хибере луум!
Свиток папируса с ригийскими иероглифами, развернувшись сам собой, завис в воздухе перед лицом Талела. Некромант глядел сквозь него, прозревая нечто, запретное для остальных. Окажись здесь Симон Остихарос — сразу узнал бы обряд. Его творил Талел двадцать лет назад, когда Симон, пылая гневом, ворвался в башню Черного в поисках пропавшего ученика. Тогда Пламенный не дал толстяку довести ритуал призыва до конца; пожалуй, не дал бы и сейчас. Но Симон отсутствовал, а маги, окружившие Талела, были на стороне некроманта.
— Алум реддереллу-у-ум! Гха’ладха санти…
Во внешнем мире ярилась метель. Она превращала черноту ночи в вихрящуюся снежную мглу. Но здесь, на добрых сто шагов вокруг жаровни, царило затишье: духота и тревога. Стоячий, затхлый воздух над головами магов мерцал гнилостным свечением болота. Куполом оно накрывало собравшихся. Взгляни кто из поднебесья — узрел бы: торчит из тела земли заноза-башня, а рядом вспух волдырь, полный фосфоресцирующего гноя. Копошатся внутри волдыря бледные черви…
Выдернуть бы занозу, выдавить волдырь — да прижечь.
Жаль, некому.
Талел сорвался на визг, заставив голос вибрировать на запредельно высокой ноте. У магов заложило уши. Эхо визга еще не затихло, когда некромант, сгорбившись над жаровней, плюнул в огонь. Вязкий, желтоватый комок вспыхнул ярко, словно земляной жир. Над жаровней вознеслась и медленно истаяла вязь знаков, от одного вида которых лбы чародеев покрылись ледяной испариной.
— Ждем, — выдохнул Талел, с усилием распрямляясь. — Они уже в пути.
Ждать пришлось больше получаса. Все это время маги простояли в молчании, не двигаясь с места. Бессильно обвисла ткань шатров, выцветших и поблекших. Саванами ниспадали к земле одежды. Потрескивала, угасая, жаровня, ползали по лицам зеленоватые сполохи, скрадывая и сглаживая черты, превращая лица в восковые маски. Наконец земля в десяти шагах от жаровни дрогнула. Ноздреватый, подтаявший снег вспучился сугробом; осыпался, обнажая влажную тьму. Земля треснула, распалась на жирные ломти, раскрылась цветком черной асфодели. Из мрачных недр пахнуло тленом и грибной прелью. Оттуда, приводя людей в содрогание, несся шелест и скрежет, наводивший на мысли о полчищах насекомых и реликтовых полипедах.
Из провала начала выбираться оплывшая, вся в грязи, фигура. Слепые бельма гостя уставились на магов. Труп, призванный Талелом, прорастал вялым, лишенным соков побегом. Казалось, мертвец не прилагает к движению никаких усилий; его выталкивала вверх некая сила. Так поднимаются на поверхность грязевого болота пузыри газа, чтобы вспучиться и лопнуть, распространяя сернистую вонь. Однако лопаться гость не спешил. Выбравшись из провала, он упал на четвереньки, сотрясаясь всей своей студенистой плотью, и шумно потянул носом воздух. Так собака по приказу хозяина спешит взять след. В разломе позади мертвеца что-то шевельнулось, потекло влажной лентой кольчатых сегментов, топорща щетину, редкую и жесткую, в палец длиной — и скрылось под землей.
Рядом вспух второй сугроб; третий, четвертый…
Их было шестеро — мертвых учеников Талела Черного. Все — в серых балахонах до пят. Все — жирные и рыхлые, как жрец Сета. Обнюхав землю, мертвецы подползли к Талелу, приникли к ногам учителя, ткнулись лбами в истоптанный снег. Некромант провел ладонями по лицу, смежил веки, уподобясь мертвым в слепоте.
— Циклоп! — шептали губы Талела. — Девка… слуги… Все, кто был в башне. Найдите их! Убейте их! Первый — Циклоп. Ищите!
Не открывая глаз, он указал пальцем на башню.
Мертвецы внимали. Талел Черный вызывал в сознании образы жертв — и исторгал их наружу, впечатывая в гнилые мозги поднятых. Круг учеников распался. С жутковатой прытью трупы двинулись к башне на четвереньках, оставляя за собой в снегу неопрятные борозды. Добравшись до цели, ученики беспокойно засновали у входа. Они карабкались по груде осыпающегося песка, в которую превратилось крыльцо, проникали в здание и выбирались обратно, вставали на ноги, припадая к стенам башни и облизывая шершавые блоки языками — такими же шершавыми, сухими, иссиня-черными. Нюхали землю и песок, камни и снег. Иногда мертвецы застывали, слепо таращась в лишь им ведомые бездны — и вновь возобновляли движение с тупым упорством механизмов, какие искусники-механикусы изготовляют для развлечения знати.
Сегодня развлекалась не знать, но смерть.
…решение далось магам нелегко. Да, все были согласны: случившееся надо сохранить в тайне. К делу нельзя привлекать чужих: следопытов, наемных убийц, братьев по Высокому Искусству. Всё придется делать самим. Уничтожить в зародыше невиданную заразу, грозившую захлестнуть привычный мир. Отомстить за позор, найти и прикончить тварь по имени Циклоп, а вместе с ним — оставшихся свидетелей. Впрочем, со свидетелями трудностей не предвиделось. Что могут слуги и глупая девка против убийственных чар? Магия возвращалась, и чародеи были уверены в своем мастерстве.
Другое дело — Циклоп.
Если он одержал верх один раз — сумеет и во второй. Пустить по следу демона? Хищную тварь? Демоны тупы и плохо управляемы. Отыщет ли исчадие Сатт-Шеола беглецов? А даже если и отыщет, сильный маг в состоянии справиться с демоном. В силе Циклопа никто не сомневался. Застать его врасплох и навалиться скопом? Убить раньше, чем он воспользуется Оком Митры? Кто знает, какими талантами обладает это отродье, если в нем действительно пробудился Ушедший… Не почует ли Циклоп их за лигу? Да и как искать мерзавца?
Маги — не гончие псы.
Выход предложил Талел. Нам нужно могучее существо, созданное магией, но само магией не обладающее, сказал некромант. Существо, на которое не подействует сила Циклопа, что обращает камень — в камень, а чары — в пыль и прах. Создание, которое не по зубам даже Ушедшему. От нас потребуется жертва, сказал Талел. Огромная жертва. Каждый доброй волей отдаст частицу себя. То, что дорого ему по-настоящему. То, без чего он будет ощущать себя ущербным. Лишь тогда мы победим. И жрец Сета объяснил магам, что он имеет в виду.
Маги ужаснулись.
Они долго спорили, искали другие способы, но так и не преуспели. Уже темнело, когда конклав принял решение. Сейчас Талел приносил свою жертву. Скоро настанет черед остальных.
Голова Н’Ганги тревожно загудела, распухая и пульсируя. Чернокожему магу были неприятны копошащиеся вокруг башни мертвецы, похожие на жирных слепых термитов. Их вид пробуждал в памяти то, о чем чародей предпочел бы забыть. Увы, он помнил; и так хорошо, словно это произошло с ним вчера, а не полтора века назад.
Не все служители веселого бога Шамбеже жертвуют телом ради обретения могущества. Но, отказавшись от плоти во имя духа, достигаешь вершин. Н’Ганга, любимый ученик М’Бхали Двуязычника, решился. Учитель был горд за юношу, хоть ничем не выдал своей гордости. Обряд длился сутки. Ритуальный танец до изнеможения. Песни для луны; песни для солнца. Тело, покрытое рунной татуировкой, налилось свинцом, потом сделалось чужим, деревянным, и наконец обрело небывалую легкость. Н’Ганга засмеялся, готовый взлететь, и по приказу учителя ожили лианы Ла-Ю, спеленав танцора по рукам и ногам. На шею скользнула змея — ожившая кожа мамбы, где на каждой чешуйке блестел знак отсечения. Петля затянулась, и Н’Ганга снова засмеялся: он больше не нуждался в воздухе! Все силы, жизненные и магические, сосредоточились в голове. Тело стало лишним, от него следовало избавиться. М’Бхали кивнул, ободряя ученика, и зашипел, часто-часто мелькая раздвоенным жалом. Миг, другой, и Н’Гангу шевелящимся ковром облепили черные пчелы. Н’Ганга надеялся, что тело вместе с жизненными силами утратило и способность испытывать боль. Как же он ошибался! Когда пчелы улетели, покинув раздувшуюся, посиневшую плоть, им на смену пришли орды красных муравьев.
Н’Ганга знал: муравьи не тронут его голову.
Ему было, чем кричать.
Чернокожий маг до сих пор иногда кричал во сне. Когда-то он принес в жертву веселому богу Шамбеже собственное тело — и обрел могущество. Сейчас наступила пора для другой жертвы. Во имя власти? Нет, во имя мира магов, стоящего на краю гибели.
У Тобиаса Иноходца отчаянно зудела культяпка. Гнилым зубом, как на погоду, ныла давно утраченная голень. Казалось, деревяшка протеза превратилась в кость, и вокруг нее спешило нарасти мясо. Всякий раз, когда Тобиас бросал взгляд на трупы, суетящиеся вокруг башни, зуд усиливался, делаясь нестерпимым. Калека отворачивался, но вскоре не выдерживал и вновь косился на свору мертвецов.
Он не любил вспоминать, как потерял ногу. Но сейчас память с упорством опытного дознавателя раз за разом возвращала его в хмурое, промозглое утро близ отрогов Саррантхи. Ученики Талела напоминали Иноходцу тех мерзких тварей, что выползли из тумана, охватывая мага двойным кольцом…
Сейчас ему предстояло лишиться еще одной части себя.
Добровольно.
Злой Газаль страшным, свистящим шепотом ругался сквозь зубы. Он и так утратил слишком много. Коллекция перстней, которую он любовно собирал годы и десятилетия, бесполезным хламом позвякивала в сумке. Впервые за добрые полвека на пальцах Газаль-руза не было ни камней, ни металла. Без перстней маг ощущал себя голым. Голым и больным. В костях и мясе, венах и суставах притаился моровой червь, готовый проснуться в любой момент.
Но и этого Судьбе показалось мало.
Газаль оскалился по-волчьи. Мир рушится? Плевать на мир! Ради возможности увидеть, как свершится месть, он готов на любые жертвы.
Рыжий Осмунд никогда не рассказывал, при каких обстоятельствах его борода сделалась седой, как иней. Молчал он и сейчас…
…мертвецы покидали башню. Они ползли к Талелу — каждый по собственному следу, борозде, оставленной в снегу, не сворачивая в сторону ни на пядь. Некромант, который за все время обряда не сдвинулся с места, отступил в сторону. Впору было поверить: жрец Сета боится восставших учеников. Но маги не сомневались: Талел Черный знает, что делает. Заподозрить некроманта в страхе перед трупами, поднятыми его властью…
Славная шутка!
Там, где стоял жрец Сета, образовался темный глянцевый круг полутора локтей в поперечнике. Нет, это была не проталина. Напротив, снег превратился в лед, гладкий и блестящий. Подо льдом открывалась зловещая глубина, бездна, куда лучше не заглядывать.
Вход?
…выход?
Из центра круга, едва заметно подрагивая, словно в нетерпении, на глазах прорастал иззубренный ус. Талеловы ученики подползли к кругу, сгрудились головами к центру, замерли, тесно вжимаясь плечами друг в друга. Запах тления усилился — и вдруг исчез. Из круга накатила волна запредельного, парализующего холода. По сравнению с ним зимняя стужа казалась летним зноем. Трупы сотрясла дикая судорога — одна на всех.
Миг — и мертвецы ринулись вперед.
Тела их плющились глинистым студнем, становясь единым целым. Одежда и плоть, кости и волосы — все превращалось в подгоревшую кашу. Из каши выстрелил в небо знакомый ус; раскрылся на конце смоляным бутоном, развернув языки лепестков. Под собственной тяжестью лепестки загнулись к низу, легли на бурлящую массу, расплылись по ней кляксами мрака — и принялись уминать, лепить, придавать хаосу новую форму.
Талел плакал, не стыдясь. Слезы текли по обрюзгшим щекам некроманта, и он слизывал капли, попавшие в угол рта. Руки дрожали; чтобы это было не так заметно, Талел сцепил их за спиной. Талел Черный приносил свою жертву: мертвых учеников. Последний бастион, самое страшное оружие — и тайную гордость мага. Никогда, думал он. Никогда мои мальчики не вернутся ко мне. Прощайте; докажите, что я не зря учил вас при жизни и после нее…
Метаморфозы тем временем продолжались. Из кома некротической плоти возникло подобие человеческой фигуры. Мрак, облепивший добычу, поредел, рассеялся, и дитя Талеловой магии предстало перед конклавом. Из круга на чародеев слепо пялилась тощенькая, горбатая старушонка. Лицо — в складках бесчисленных морщин, морщинок и морщиночек. Синева прожилок на крючковатом носу. По плечам рассыпались редкие, грязно-седые волосы. Дряблая кожа, вся в рыжеватых пятнах. Пустые, отвислые груди. В сухоньких лапках карга сжимала четки из человеческих зубов. Зубы были стертые и пожелтевшие, со щербинами и темными вкраплениями, с наростами зубного камня. Пальцы старухи ни на миг не оставались в покое. Они все время шевелились, жили своей, отдельной жизнью, издавая сухой шелестящий звук. Казалось, старухе не терпится начать перебирать четки, и она с трудом сдерживается.
Мертвечиной от карги не пахло. Исходивший от нее едва ощутимый аромат напоминал горечь осенней листвы. Талел отер с лица слезы и, через силу улыбнувшись, погрозил старухе пальцем:
— Это свои, Смертушка. Ты их не трогай.
Старуха мелко-мелко закивала, соглашаясь.
— Знаешь, за кем идти, Смертушка? Знаешь ведь?
Старуха потянула носом воздух, хихикнула и с неожиданным проворством крутнулась на босых пятках, чуть пригнувшись. Раздув ноздри, она кивала без отдыха: знаю, мол.
— Вот и славно. А мы тебя подкормим. Силенок подбавим…
Старуха опять хихикнула — и замерла, в ожидании уставившись на магов. Тобиас Иноходец попятился под ее невидящим взглядом, споткнулся и чуть не упал.
— Ваша очередь, братья. Ваша жертва.
Маги переглянулись. Никто не хотел быть первым.
— Боитесь, братья?
— Белово охвостье…
Злой Газаль шагнул вперед. Ощерившись, он развел руки в стороны, словно хотел взлететь — и, сведя их над головой, с ненавистью выплюнул шипящую формулу. Грудь Газаль-Руза разверзлась, наружу высунулись исполинские клешни. Тускло блеснул хитин, отразив разлитое в воздухе зеленоватое мерцание. Миг, другой, и гигантский скорпион, не менее десятка локтей в длину, выбрался из Газаля целиком. Грудь мага вновь была целой, от жуткой раны, что в мгновение ока убила бы любого, не осталось и следа. Сама по себе подобная тварь никак не могла уместиться внутри человека, но Стихийные Облики превышают размерами тела хозяев. Покинув убежище, скорпион поблек, больше походя на призрак, нежели на чудовище.
Старуха плотоядно ухмыльнулась и поманила скорпиона скрюченным пальцем. Тварь, как ни странно, подчинилась и кинулась к ней. Карга вытянула губы трубочкой, раздался влажный, чмокающий звук — и скорпион на бегу стал таять, превращаясь в облако грязно-серого тумана, похожего на клочья старухиных волос. Когда он без остатка втянулся в ненасытный рот, тело карги сделалось стеклянным; внутри проступили одутловатые лица мертвецов-учеников, подернулись рябью — и исчезли.
Газаль-руз пошатнулся, но устоял. Медленно, словно постарев на сотню лет, маг отступил назад. Злой Газаль принес свою жертву. Его Облик больше не вернется к нему.
Тобиас Иноходец зарыдал, как ребенок, когда красавец-дракон, сияя алмазной чешуей, покинул его — и канул в утробе ненасытной старухи. Губы карги всосали гудящий рой пчел Н’Ганги. Лицо Осмунда Двойного затвердело, превращаясь в камень: за роем последовал извергнутый им ледяной гигант…
— Жертвы приняты.
Талел оглядел понурых собратьев, едва державшихся на ногах. Облик-жертва обеспечивал магам связь с творением Талела. Пока ужасная посланница не выполнит свое предназначение, каждый из чародеев будет ощущать часть себя — в старухе, и толику мертвечины — в себе. Магам было зябко. Их томил холод могилы, который останется с ними до конца дней. Впрочем, сам Талел чувствовал себя не лучше.
— Иди, — велел он. — И поторопись!
Визгливо хихикая, старуха устремилась прочь, к утонувшим во мраке предместьям Тер-Тесета. Едва она пересекла границу «волдыря», как болотное свечение угасло, и метель с лихим посвистом ворвалась на территорию лагеря.
Снег предательски скрипел под сапогами.
Себастьян Дорн шел один. Ему, природному трусу, до сих пор не верилось: по ночным улицам — один, мимо трущоб окраины — один, вдоль кладбищенской ограды, блестящей от инея — один, как перст. Сперва Дорн хотел взять охрану, но передумал. У охранников, сколько им ни заплати, есть языки. Если эти языки не развяжутся от вина или глупости, их развяжет палач на допросе. Нет, мы уж лучше рискнем встречей с грабителями. Меч в дубовых, окованных серебром ножнах больно хлопал по бедру. Завтра будет синяк, вздохнул Дорн. Если останусь жив… Впервые за много лет он был при оружии. Советник не обольщал себя лживой надеждой. Случись драка, меч не спасет. Вывернется из слабой руки, упадет в сугроб. Разве что какой-нибудь золотушный оборванец поостережется нападать на человека с мечом…
Месяц качался на черных волнах. Длинная тень Дорна бежала впереди хозяина. Карабкалась на стены зданий, цеплялась за балконы. Меч тень превратила в хвост. Быстрей, шептал Дорну темный бес. Быстрей, пока решимость не увяла. Вон, впереди пряничный домик. Красный кирпич, вставки из белого тесовика; треугольник фронтона над окнами. Вот дверной молоток. Стучи; ну, стучи же!
Звук ударов спугнул кота, дремлющего меж прутьями ограды. Советнику долго не открывали. Он ждал, переминаясь с ноги на ногу; начинал стучать снова. Наконец лязгнул засов. Створка отодвинулась, сверкнула провисшая цепь; в щель глянул налитый кровью глаз.
— Какого ляда… — прохрипел Вазак.
И умолк: узнал советника.
— Холодно, — сказал Дорн. — Пусти погреться.
Некромант размышлял. Тон, предложенный советником, намекал на важность беседы. Вазак не был ранее представлен Дорну; Дорн никогда не обращался к Вазаку по магической части. Если королевский советник является к королевскому магу — и вот так, запросто, как с давним приятелем…
— Не боишься? — спросил Вазак.
— Боюсь, — честно ответил советник. — Очень. Давай бояться вместе?
— Мне-то чего бояться?
— Ты меня впусти. Я и расскажу: чего…
— Ну, входи…
Дверь закрылась; брякнула цепь, и Вазак распахнул створки пошире. Дорн обождал, пока колдун подвинется, освобождая дорогу, и вошел в крошечный холл. Чистота, невероятная в доме некроманта, который Дорн представлял вонючей берлогой, поразила советника. Он ждал сушеных жаб и маринованной требухи, а тут и пылинка бы сесть постеснялась.
— Мне бы разуться, — с робостью сказал Дорн.
Вазак пожал плечами: дескать, я не против. Маг был в ночной сорочке — короткой, до колен — поверх которой он набросил застиранный халат. Голову Вазака украшал бязевый колпак с кисточкой.
— Годы, — объяснил Дорн. — Сам не справлюсь.
— Слуг не держу, — буркнул Вазак. — Садись…
Дорн сел на дубовый табурет, вытянул ноги — и Вазак Изнанка, ученик Талела Черного, начал стаскивать с советника грязные, задубевшие на морозе сапоги. Толстяк пыхтел, встав на колени, по лицу его градом катился пот. Дорн смотрел на некроманта сверху вниз и думал, что беседа может получиться легче, чем он ожидал, или не получиться вовсе. Когда сапоги разместились в углу, на веревочном коврике, а Вазак дал гостю кожаные шлепанцы с носами-клювами, оба — и маг, и советник — утомились сверх всякой меры. Шубу Дорн сбросил на пол, даже не пытаясь повесить ее на крюк. И, шаркая, двинулся за хозяином в кабинет.
— Вина? — спросил Вазак.
Кивнув, Дорн с облегчением плюхнулся в кресло. Кабинет, по счастью, располагался на первом этаже. Похода в подземелья Дорн бы не пережил. Накатила слабость; страх, испытанный во время ночной прогулки, дал о себе знать. Не время, подумал советник. Слабые умирают первыми.
Огни свечей двоились в глазах.
— Кажется, еще осталось… Подогреть?
— И пряностей. Хочу взбодриться, — Дорну вспомнился визит лекаря. — Корица, гвоздика, розмарин. И чуточку душистого перца.
Вазак смотрел на него со странным выражением лица.
— Корица есть, — некромант говорил с Дорном, как со слабоумным ребенком. — Две палочки. Остального нет. У королевского мага большое жалованье?
Дорн кивнул.
— Вот казна раскошелится, тогда и придешь за розмарином. А пока…
Не договорив, маг вышел прочь. Дорн скучал, разглядывая стол на гнутых ножках, шкафчик у окна и кушетку в углу, застеленную клетчатым покрывалом. Больше в кабинете ничего не было. Чистота и бедность. Чувствовалось, что в услугах Вазака нуждаются редко, и платят скупой мерой.
Дорн не знал, хорошо это или плохо для его замысла.
Вернулся Вазак с котелком, кувшином вина, корицей и мешочком древесного угля. В шкафчике нашлась жаровня и пара оловянных кубков. Дорн втайне ждал чудес, но маг воспользовался огнивом и пригоршней щепок. И гость, и хозяин молчали: Вазак хлебосольничал, Дорн готовился к разговору. Когда угли раскалились, подернувшись сизым пеплом, а вино в котелке готово было вскипеть, Вазак бросил в напиток палочку корицы, голыми руками снял котелок с жаровни, опустил на подставку из можжевельника — и с вопросом уставился на советника.
— Колдовство, — сказал Дорн. — Я опишу внешние признаки, а ты ответишь мне, есть ли такое колдовство. Предположим, человек тяжело ранен. Лекари говорят, что он останется калекой. И вдруг человек выздоравливает. Никаких последствий, отметин, шрамов. Кажется, что раны никогда не было. Сам человек не помнит о ней. Он забыл все; он полагает, что случай, приведший к ранению — выдумка окружающих. Спустя несколько дней человек простужается. У него болит горло, его донимает жар. И вдруг — выздоровление. Болезни как не бывало. Правда, и памяти — тоже. Человек вновь забывает все, что было после первого ранения. Есть ли такое колдовство?
— Это не выздоровление, — после долгой паузы бросил Вазак. — Это возвращение. Судя по твоим словам, любая опасность, грозящая телу, возвращает человека назад, в тот миг, когда он был здоров. Возвращает телом, рассудком и душой. Возможно, это бессмертие. Хотя, если сжечь тело дотла…
Брови Дорна взлетели на лоб:
— Сжечь? К чему нам злоумышлять против своего короля?!
Кусая губы, Вазак стал разливать вино по кубкам. Лоб толстяка превратился во вспаханное поле: складки, морщины. Вазак лихорадочно размышлял над услышанным. Он поверил советнику, поверил сразу и безоговорочно.
— Охота, — продолжил Дорн. — Альберт сломал на охоте ногу. В покоях принца находились Ринальдо и Амброз вместе с той девкой…
— С сивиллой Эльзой, — уточнил Вазак.
— Ты слышал глашатаев?
— Их слышал весь город.
— Хорошо. Никто не знает, что сделал Амброз с принцем. Но Альберт выздоровел. Потом было воспаленное горло, и новое выздоровление. Говоришь, возвращение? Значит, он возвращается в день накануне охоты: телом, рассудком и душой. Но хватит о короле. Вернемся к нам с тобой…
Сделав глоток, советник еле удержался, чтобы не скривиться. Дешевое, терпкое вино вязало рот. Корица не спасала. Вазак же пил с видимым удовольствием.
— Ты хочешь жить, Вазак? — спросил Дорн.
— Хочу.
— Ты, мастер смерти, хочешь жить?!
— И больше остальных.
— Я тоже хочу. Но Альберт не позволит нам жить. Ты бил его отца кнутом. Я видел это. Когда ты говоришь о колдовстве, я соглашаюсь. Потому что ты — мастер. Согласись и ты со мной, мастером интриги, мастером двора. Ринальдо был опасней кобры. Мальчишка — весь в отца, если не хуже. Он не простит, и не станет долго ждать.
— Я маг, — оскалился Вазак. — Не всякий палач…
— Думаешь, король не найдет другого мага? Сильнее, опытнее тебя?! Нет, если ты уверен, что никто из ваших не подрядится вырвать твое сердце и доставить Альберту…
Потное, лоснящееся лицо некроманта пошло пятнами. Меч, подумал советник, втайне улыбаясь. Я не попаду мечом в сердце. Но словами я бью без промаха.
— Что ты предлагаешь? — севшим голосом спросил Вазак.
— Допустим, его величество заболеет. Допустим, его величество снова
— Это ненадолго, — после раздумья ответил Вазак. — Рано или поздно все повторится. Ты спрашивал, слышал ли я о таком колдовстве? Нет, не слышал. И сомневаюсь, что о нем слышал Амброз. Нельзя вечно скрывать от людей короля-мальчишку.
— И не надо. Главное, что мы здесь будем ни при чем. Начнись мятеж, сядь на престол кто-то из родичей Альберта, сменив вечного ребенка — мы останемся верными слугами. Такие всегда в цене, уж не сомневайся. Если нам повезет, мы сумеем дотянуть мальчишку невредимым до того дня, когда он сделает себе наследника. Ты отыщешь нужную болезнь для короля?
Вазак поднял кубок, словно возглашая здравицу.
— Да, — ухмыльнулся толстяк.
«Где я?!»
Натан заморгал, завертел головой, пытаясь оглядеться. Гулкая тьма, окружавшая его со всех сторон, была даже не слишком черной. Мутные помои, сквозь которые, тем не менее, ничего не видно. Ну, то есть, совсем ничего.
«Я ослеп!»
Изменник едва не заорал. В панике он принялся лихорадочно шарить вокруг. Ладонь наткнулась на теплое, мягкое… Живое! Живое зашевелилось, вздохнуло, прижалось к Натану. Госпожа Эльза! Парень отдернул руку, замер, не дыша. Больше слепоты, смерти, больше всего на свете он сейчас боялся разбудить сладко посапывающую во сне сивиллу. Бегство, думал он. Память упрощала, превращала события в слова, а слова — в колечки, связывая из них понятную цепочку. Пещера. Ночь. Костер погас. Все хорошо. Мы убежали, мы живы, а я не ослеп. Словно в подтверждение этой мысли, Натан разглядел в мглистом сумраке свою ладонь, а дальше — плечо Эльзы. Глаз видит, Эльза рядом; чего еще надо?
Оказалось — надо.
Давящие позывы в паху напомнили изменнику, отчего он пробудился ни свет ни заря. Натан отодвинулся от Эльзы — сивилла беспокойно заворочалась — и, пятясь на четвереньках, отполз на пять шагов. Стараясь быть тише мыши, а главное, не оступиться, он поднялся на ноги. Накинул на плечи кожух, которым укрывался. Справить нужду в пещере, ставшей им домом? Нет, стыдно. Найти ход, ведущий наружу, и выбраться в стужу и пургу? Тут главное, хозяйство не отморозить…
Куда идти?
Спать мы легли у стены, вспомнил парень. Я — ближе к середине зала, прикрыв собой Эльзу. От кого? Ну, мало ли, от кого! От господина Циклопа, к примеру. Вчера господин Циклоп был не в себе. Уставился, как пес на кость, камнем во лбу сверкает… Потом, вроде, передумал.
Сказал, что будет добрым, как чудовище.
Обойдя сивиллу по широкой дуге — чтоб, упаси Митра, не наступить! — Натан добрался до стены. Хорошо, что он шел, выставив руки, иначе точно бы лбом треснулся. То-то господин Вульм потешился бы с утра: «Было два рога, а стало три!» Натан осторожно двинулся по кругу, ведя рукой по бугристому камню. Под ладонью камень менялся: из сухого и шершавого, как терка, он сделался шершавым, но влажным, потом стал влажным и гладким. Стена тянулась и тянулась, а ход сгинул. Проморгал, дубина? Нет, ход — не трещина, мимо не прошмыгнешь… Дотерпеть бы! Хорошо Тугодуму. Схрумал миску ячменя — порченого; хорошего Вульм не дал — навалил кучу, где стоял, и нет забот. А ты топай, корячься…
Рука ушла в пустоту. Натан ощутил на лице зябкое дуновение. Ну наконец-то! Мокрая стена, словно по волшебству, заискрилась, вскипела мерцающими бликами. Пещера преобразилась. В далеком небе разошлись тучи, и молоко луны по каплям стекло в подземелье сквозь световые колодцы. Сталагмиты — перламутр и серебро; базальтовый пол украсили пятна, словно шкуру леопарда…
Ты это, сказал Натану мочевой пузырь.
Ты долюбуешься.
Парень сунулся в проход. Здесь темнота загустела, подобно смоле. В паре мест Натан с трудом протиснулся, но ничего, хвала богам, не застрял. Холод усилился, терпеть становилось все труднее. Обеими руками Натан держался за живот, поскуливая, как баба на сносях.
Шлеп, шлеп, шлеп…
Это не я, понял изменник. Это оттуда. Звук был тихий, размеренный, и в первый миг парень решил: где-то капает вода. В пещере все время капало. Но шлепанье приближалось, и Натан вспотел от догадки: это шаги. Кто-то шел в пещеру. Зимой. Босиком. Сердце бухнуло в груди и, сорвавшись в галоп, застучало часто-часто. Натан попятился. Может, это Вульм? Тоже до ветру ходил? Но почему босиком? И вообще, сегентаррец ходит тихо, как волк… Изменник все пятился и пятился; когда он уперся спиной в уступ, мимо которого недавно протискивался, то чуть не закричал. Показалось: кто-то схватил его за плечо. Натан рванулся, слыша треск кожуха, миновал узкий участок и, забыв про искалеченные ступни, кинулся обратно.
Шлепанье преследовало его.
Он вылетел в серебристую мешанину лунных бликов, отбежал шагов на двадцать — и подхватил с пола камень побольше. Замахнулся для броска. Поднять тревогу? А вдруг это все-таки Вульм? Или безобидный бродяжка? Если что, заорать он всегда успеет.
Смоляная чернота хода подернулась серой, пыльной паутиной. Миг, и из паучьей сети родилась сухонькая, морщинистая старушонка. Натан не поверил своему единственному глазу: старуха была голая! Тем не менее, замерзшей она не выглядела. Скорее, заинтересованной. Мол, куда это я попала?
«Нищенка, — решил Натан. — Неужели ее ограбили?»
Пялиться на голую старуху было стыдно. Натан хотел и не мог отвести взгляд в сторону. Шея заржавела, глазное яблоко заледенело в глазнице.
— Ты… ты кто? — выдавил он.
Старуха навострила уши. Повела крючковатым носом, принюхиваясь. На парня в упор уставились два страшных, белых, сваренных вкрутую яйца — без малейшего намека на зрачки.
«Слепая!»
— Тебе холодно? У нас есть одежда…
Одежды в пещере и впрямь было завались, причем женской. На дюжину старух хватит. Карга явственно хихикнула — должно быть, от радости — и мелкой, тараканьей пробежкой сократила расстояние между собой и Натаном на треть. Груди ее тряпками болтались при каждом движении. Лишь сейчас Натан увидел, что в пальцах старуха сжимает четки. Паломница, догадался изменник. В храм Митры шла, за перевал, где святой источник. Он и зимой течет, не замерзает. Шла бабушка на богомолье, встретила лихих людишек… Вот ведь гады! Небось, когда грабили, бедняжка так в свои четки вцепилась, что отобрать не смогли. Догола раздели, на морозе бросили… Старуха сделала еще шажок, ласково улыбаясь Натану, и луч луны упал на ее последнее сокровище.
Четки паломницы были сделаны из человеческих зубов.
— Ведьма! — ахнул парень. — Пошла вон!
Старуха взмахнула четками, как плетью.
— Пошла, говорю! Вульм! Господин Циклоп…
Горло перехватило. Натан закашлялся, багровея от удушья. Взмахнул камнем: убью! Башку проломлю, дрянь! Пальцы карги замелькали с сухим шелестом, перебирая четки. Зубы со скрежетом терлись друг о друга, и у Натана помутилось в голове. Камень выпал из ослабевших рук, громыхнул о пол пещеры. Ноги подломились, парень рухнул на колени, не заметив боли от удара, и стал медленно, словно бык на бойне, заваливаться набок. Он лежал на стылом базальте, скорчившись ребенком в утробе матери; тяжело, с хрипом дышал, обливаясь смертным потом, холодней которого — только вода в проруби, и зубы четок в пальцах старухи грызли годы его жизни: все, что остались, один за другим. Не той жизни, что была — той, что будет; вернее, уже не будет никогда.
Натан не видел, как Вульм, тенью скользнув вдоль стены, обнажил меч, прыгнул к старухе — и, споткнувшись на ровном месте, растянулся на полу. Рыча, попытался встать, и не смог. Мелькали, скалясь, зубы-четки, и вместе с ними мелькали годы — скупые, немногие годы, что судьба отпустила волку-одиночке.
Это по мою душу, понял Циклоп.
Он не знал, что за тварь пустили по его следу маги, но сдаваться без боя не хотел. Ну же, Король Камней! Выручай… Базальт под ногами мелко завибрировал. Мигнули, меняя цвет, сталактиты над головой. Капли воды, падающие с них, на лету превратились в кровь. Пробудилась Красотка; с отчаянием птицы, угодившей в силок, она рвалась на свободу. Ты сильная, сказал ей Циклоп. Ты сейчас очень сильная. Неужели ты…
Карга хихикнула, и пол ушел из-под ног. Сын Черной Вдовы падал, валясь на спину; муха, завязшая в меду. Мелькали пальцы старухи, постукивали друг о друга зубы-четки, а он все падал, и никак не мог упасть.
Кот, собака и крыса.
Голубь и ворон.
Эльза.
Смерть шла за ней по пятам. Эльзе оставалось только бежать, петлять и прятаться, путая следы. Эльза-кошка уходила от погони. Эльза-крыса забивалась в такие норы, куда опасались соваться не только стражники, но и наемные убийцы. Эльза-ворон отыскивала такие ходы, о которых не знали даже нищие и бродяги, прожившие в трущобах Тер-Тесета всю свою никчемную, тусклую жизнь. Она научилась воровать и спать в полглаза, все время оставаясь настороже. Без колебаний она забиралась в койку к карманникам и конокрадам, грабителям с большой дороги и бесшабашным искателям сокровищ. Почему нет, если это дарило ночь передышки, три-пять часов хрупкой, призрачной безопасности?
А по Тер-Тесету ползли слухи, превращаясь в легенду. Легенду о последней сивилле Янтарного грота, о неуловимой и беспощадной Эльзе, которая из мести перегрызла глотку королю Ринальдо. Горожане смеялись, видя, как стража и гвардия, наемники и тайные соглядатаи ловят — и не могут поймать одну-единственную женщину. Лавочники и содержатели гостиниц шептались о чудо-диадеме, что сияет в волосах сивиллы. О, янтарь способен излечить любой недуг, выправить любое уродство; саму Смерть он обведет вокруг пальца — но плату за это Эльза возьмет полной мерой. Так что стоит тыщу раз подумать: не лучше ли умереть в муках, чем принять сивиллину помощь?
И никто не знал, что каждый день, на перекрестках и площадях, в кривых переулках и на широких улицах встречает Эльза старуху — голую, грязную, горбатую. Карга заступала Эльзе путь, хищно принюхивалась и в упор глядела на сивиллу слепыми бельмами. От этого взгляда сердце останавливалось в груди, и сивилла опрометью бросалась прочь, не разбирая дороги.
Кот, собака и крыса.
Голубь и ворон.
Эльза-собака доверяла своему чутью. Прочь из города! Здесь ее поймают, рано или поздно. Она может прятаться долго, но не вечно. Если покинуть королевство, затеряться на просторах необъятного мира — у нее появится шанс. Пусть погоня, пусть! — Эльза станет идти день и ночь, оторвется, собьет со следа… А главное, пока гонятся за ней, старухе ничего не поделать с Натаном, Вульмом, Циклопом…
Кто такие? — удивилась Эльза-крыса.
Натан, Вульм, Циклоп?
И ответила: не важно. Они есть. Они будут, пока Эльза отвлекает старуху на себя. Да, подтвердил янтарь. Медовое тепло разлилось по телу женщины, придавая сил. Она уходила на юг, туда, где лежала жаркая Равия — родина Симона Остихароса. Почему на юг? Она не знала, но ее влекло туда. Кто такой Симон? Она забыла, но стремилась к этому человеку.
В деревнях она бралась за любую работу — за кров и еду. Судьба хранила ее. В маленьком городке у моря Эльза задержалась на месяц. Сушила травы для местного лекаря, скопила толику денег на дальнейший путь, и уже собралась в дорогу, когда из темноты заплеванной подворотни на нее уставились два незрячих бельма.
С отчаянным визгом Эльза бросилась наутек.
Паруса — крылья. Правда, вороново крыло — чернее ночи, а паруса «Сестры ветра», идущей на север, в край норхольмских фьордов — цвета грязного снега. Тер-Тесет остался за кормой. Эльза-ворон улетала, уводила погоню от птенцов, оставшихся в гнезде. Она устала, она очень устала, мечтая о передышке. Пока ее отыщут в далеком Норхольме…
За спиной скрипнула палуба.
За спиной хихикнули.
Бежать было некуда.
Движение пальцев старухи замедлилось.
Зубы на суровой нити скользили с запинкой, сталкиваясь боками. Стук кости о кость сделался громче, отчетливей, в него вкралась дрожащая щербинка. На плечах и предплечьях карги вздулись тощие, синие мышцы. Жилы налились черной кровью: змейки обвили дряблую плоть, вливая в хозяйку целительный яд. Казалось, даже собрать пальцы в щепоть стоит незваной гостье каторжных усилий. Зубы по-прежнему без устали жрали чужое время и чужие судьбы. Но счет пошел не на дни и годы, а на часы и минуты.
Старуха разволновалась. Она ткнулась носом в свои четки, слепо пяля мутные бельма. Ноздри ее раздулись по-кабаньи; карга фыркнула, склонилась ниже и чихнула. Кончиками пальцев старуха ухватила усик, тонкий как волосок, невесть как возникший между двумя зубами — и дернула что есть мочи.
Ус остался на месте.
Более того, он стал длиннее, раздвоился на конце и туго обвил злополучный зуб. А рядом уже вился другой усик, скручиваясь колечком. Зуб-сосед угодил в петлю; кончик старухиного большого пальца толкал его дальше, но зуб уперся — и ни с места. Нить на глазах превращалась в виноградную лозу. Прочней стали, упрямей осла, усики множились, цепляясь за вереницу желтоватых зубов. Часть бойцов сохла, словно от палящего зноя, отваливалась, сыпалась на пол пещеры жалкой трухой. Но место павших занимали новые солдаты. В светло-зеленых мундирах, гибкие, молодые, они впивались в мертвую кость, словно та была их вечным врагом — или истинным лакомством.
Старуха взвыла.
Шея карги удлинилась, свернулась в жгут, как мокрая тряпка, когда ее выкручивает прачка. Руки, обращенные к жертвам, по-прежнему воевали с предательницей-нитью, а лицо старухи обратилось ко входу. Плотно сомкнулись морщинистые, черепашьи веки. Наверное, так старухе было проще видеть, потому что лицо ее вспыхнуло от ненависти. Дрогнули губы, похожие на высохших от жары червей. Беззвучные проклятья, страшней мора, опасней ядовитой стрелы, хлынули потоком — и пали на холодный камень охапками жухлой листвы.
У входа стоял Амброз.
— Держи дерево, — еле слышно сказал маг. — Держи дерево, падаль…
Карга оскалила голые десны. Каждый палец ее затрясся мелкой дрожью; каждый — в своем, особом ритме. Так дрожат руки умирающего, так дрожит бродяга на ветру, мачта в шторм, больной падучей, струна перед тем, как порваться… Трясучка передалась усикам. К лозе вернулся облик нити, зубы выскальзывали из обессилевших петель, продолжив отсчет времени. Гнусавое хихиканье наполнило пещеру, отдаваясь под сводами. Амброз покачнулся, закрыл ладонью лицо. Плащ, измаранный грязью, упал с его плеч на пол. Отступив назад, Амброз встал на плащ; плохо соображая, что делает, начал топтаться, вытирая о ткань подошвы башмаков.
Сквозняк трепал длинные, до плеч, кудри опального мага.
— Врешь, — ясным, высоким голосом произнес Амброз. — Врешь, тварь!
Старуха смеялась, перебирая четки.
— Держи дерево…
Приоткрыв рот, отчего лицо его приобрело глупый вид, маг поднес к губам варган. Кончик язычка варгана оказался посередине рта; опустив локоть правой руки, Амброз ударил по язычку указательным пальцем — ребром, подушечкой, снова ребром. Сам палец оставался неподвижным — Амброз сгибал и разгибал кисть в запястье, как если бы вяло отгонял муху. Звук, издаваемый варганом, не делался выше или ниже, творя мелодию; менялся лишь тембр. Складывалось впечатление, будто маг что-то говорит, мелко гримасничая, а варган превращает связную речь в гнусавый монолог, доступный лишь ветру в кронах да древоточцам в стволах.
Держи, бормотал варган. Держи дерево…
Камень вокруг босых ног старухи треснул. Из многочисленных разломов выметнулись побеги: тонкие, покрытые бледным пушком. Они ветвились, плели ловчую сеть, твердея и покрываясь корой — местами бурой, местами темно-красной. Набухли почки, схожие с бусинами, родились листья — тоже опушенные, с зубчатыми пилами по краю. Когда ветвь хлестнула старуху по ребрам, и другая — под коленом, карга взвизгнула, оставив четки в покое. А на ветках уже росли, удлинялись, жаждали крови хищные колючки. Корчась от боли в мертвой хватке терновника, старуха визжала все громче. Шипы впивались в ее голую плоть, царапали там, где не могли вцепиться; тело старухи превратилось в стекло, и там, в мутноватой глубине, беззвучно вопили Талеловы ученики. Облако, состоящее из лиц, искаженных криком, заполнило старуху без остатка: кричали груди, ляжки, спина…
Крик вскипел, вырываясь из стекла.
Единым броском освободившись из объятий палача-терна, перед Амброзом замер исполинский скорпион. Членистый хвост дугой изогнулся в воздухе, на конце кривого жала висела капля яда. Могучие клешни приподнялись, готовые хватать и рвать. Лунный свет играл на хитине — доспехе рыцаря, ставшего чудовищем. Облик Газаль-руза на миг припал к камню, отчего в скорпионе вдруг явился образ дракона с чешуей из алмаза, и кинулся на врага. За скорпионом дико визжала старуха, подгоняя ядовитого убийцу.
Амброз схватил себя за волосы — и рванул что есть сил.
Вокруг головы мага взметнулся вихрь коры и листвы. Удлиняясь, хлестнули воздух гибкие ветки с гладкими, похожими на ножи лекаря, листьями. Те листья, которые только проклюнулись, отливали в красноту, как если бы взамен соков в них текла кровь. Амброз сделался вдвое выше, туловище его превратилось в ствол, покрытый твердой корой — бледно-пепельной, местами цвета обожженной глины. Ступни ног стали корнями, так глубоко уйдя в базальт, словно это был рыхлый чернозем. Часть боковых корней стелилась над полом пещеры, образовав треугольные выросты, краями примыкавшие к стволу — внешние укрепления цитадели. Дерево
Скорпион ударил еще раз, сломав зубец левой клешни. Мелькая быстрее молнии, жало искало щель, брешь, уязвимую слабину, куда тварь могла бы влить толику яда — и не находило. Кора летела клочьями, обнажая бледно-розовую древесину. Там, где внешний слой уступал напору клешней, сползая длинными волокнами, плоть банга делалась темно-вишневой, подобной густому вину, и эта оборона стояла насмерть.
Рой разъяренных пчел отделился от скорпиона. С жужжанием пчелы вознеслись в гущу ветвей — и упали обратно, сшибленные на лету упругими хлыстами. Любимый ученик, Амброз лучше других знал привычки своего учителя. Зачиная и взращивая Стихийный Облик, первым делом он думал о губительном рое Н'Ганги; наконец-то Амброзу довелось проверить догадки юности на деле — и возблагодарить веселого бога Шамбеже за милость.
Нижняя ветвь, крепкая как боевой молот, перебила скорпиону хвост. Тварь завертелась волчком, шипя с присвистом. Вокруг нее начал было формироваться дракон, но увял, когда другая ветвь едва не снесла ему голову. Банг качнулся вперед, наступая, корни дерева взломали пол вокруг себя. Приученные вместе с соками всасывать песок и мелкие камешки, эти корни брали из недр горы все, что укрепляло ствол. Ветки пытались схватить верткого скорпиона, вскинуть к своду пещеры — и расшибить об пол. Казалось, вот-вот Амброзу это удастся. Но в последний момент, едва дюжина тонких, длинных прутьев обвила врага у основания хвоста, а три более толстых прута внедрились под щиток, закрывающий головогрудь — правая клешня взлетела вверх, превращаясь в топор. Скорпион поднял переднюю часть — выше, еще выше! — хитин поблек, делаясь светло-голубым, грязным по краям, с блестящими прожилками…
Ледяной гигант с ревом взмахнул топором.
Они сшиблись: дерево и дровосек. Дождем сыпались листья; ядрами, пущенными из катапульт, осколки льда били в стены. Лезвие топора, звеня, отсекало ветви, хлещущие великана по лицу. Корни обвивали щиколотки лесоруба, он трижды падал, но чудом поднимался. Топор выщербился, став похож на чудовищную пилу. На уровне живота гиганта ствол, что заменял Амброзу туловище, был искромсан без жалости. Древесина прочней железа, которая устояла против скорпионьих клешней, мало-помалу сдавалась черной льдине топора. Надсеченные волокна торчали грубой коростой, бородой цвета запекшейся крови. Часть листвы пожухла; странным образом это напоминало седину, когда молодой еще человек, пережив кошмар, видит в темной копне своих волос прядь из серебра.
В последний момент, когда ствол уже готов был надломиться, титаническим усилием Амброз толкнул себя вперед. Боковые, краями торчавшие вверх корни напряглись, будто мышцы смертельно раненого силача, усиливая толчок, и банг врезался в гиганта всем своим весом. Так сельские драчуны, измочалив друг друга до последней степени, наскакивают петухами: грудь в грудь, уронив руки к земле.
Хруст заполнил пещеру без остатка.
Чудилось, что сломались корни самой горы, что невероятная махина земли и камней сейчас тронется с места, разрушит по ходу близкий город — и сползет без остановки в холодное море. Даже старуха, чьи слепые бельма от возбуждения грозили вылезти из орбит, а ноздри с жадностью принюхивались к едкому поту гиганта и древесному соку, льщемуся из ран банга — даже она, забыв про четки, с суетливостью насекомого отскочила прочь. Люди же — откуда и силы взялись? — давно забились под защиту каменного дракона, скалившего клыки на незваных гостей, и боялись выглянуть из-за постамента.
Гигант упал на колени, выронив топор. Левое плечо его раскрошилось до самого локтя. Рыхлой шугой лед хлынул на пол, сверкая в лунном свете. Правой рукой гигант обхватил взбесившийся банг, не удержал — и вместе с деревом повалился на базальт, нагревшийся во время битвы. Ветки цеплялись за тело поверженного врага, корни опутывали щиколотки и голени; навалившись на гиганта, павший, но непобежденный Амброз трясся, стараясь тяжестью ствола расколоть ледяную плоть. Гигант ревел, храпя громче табуна жеребцов; кулаком уцелевшей руки он наотмашь колотил по взбесившейся массе ветвей, ломая узловатые сочленения. Лицо его утратило сходство с человеческим. От носа остался уродливый обломок, рот превратился в полынью. Глаза заплыли, под каждым чернели дряблые опухоли — такие нарастают зимой, в лютый мороз, по краю сточной канавы.
Треск ломающихся веток, треск колющегося льда — от этого можно было потерять рассудок. Но разум гиганта, если ему нашлось место в деформированном, убогом черепе, подсказал хозяину: кулаком делу не поможешь. Оставив бесплодную войну с ветвями, принимая на себя удары ствола, гигант высвободил руку из-под банга. Он шарил вокруг в поисках топора; пальцы судорожно дергались, ища рукоять. Свет луны превращал бойцов в единое, вздрагивающее от конвульсий существо. Когда гигант наконец отыскал вожделенное оружие, в пещере потемнело. Шкура леопарда выцвела, часть пятен слилась в мрачную кляксу. Тучи, способные затмить луну, были здесь ни при чем — и гортанный клекот, несшийся сверху, еще раз подтверждал это.
В световой колодец, расположенный над каменным драконом, билась птица, непохожая на птицу. Колодец не позволял рассмотреть тварь целиком. Взгляду представала грудь, выпяченная острым клином, кожистое крыло, голова на длинной, голой шее, проникающая в отверстие. Впору было поверить, что дитя мертвых эпох рвется в пещеру сквозь время и пространство, желая принять участие в схватке. Когда птица опять ударилась о свод, в колодец с ее спины соскользнул человек — и, бескрылый, ринулся вниз, чтобы найти на камнях свою смерть. Раскинув руки, он падал в разинутую пасть стража пещеры, прямо на аметистовые клыки, но в последний миг извернулся, вспыхнув так, что зрячие взвыли от боли, а слепая старуха выронила четки и обеими ладонями закрыла бельма, трясущиеся как студень.
Огненная саламандра приземлилась на все четыре лапы.
Прыжок, и живое пламя накрыло старуху. В огне, красном и желтом, пробились черные пятна. В них корчились, гримасничали от боли лица, в которых легко узнавались Талеловы ученики. Пещера стала печью, от жара плавились сталактиты. Зубовный скрежет перекрыл и рев гиганта, и треск веток банга. Рты горящих учеников коверкал вопль, один на всех; саламандра извивалась, не позволяя добыче ускользнуть.
Взмахнув топором, гигант вывернулся из-под дерева. Но прийти на помощь старухе он не успел. Последним рывком подавшись вперед, в огонь, банг вспыхнул — сперва кроной, а там настала очередь ствола. Заключенный между двумя кострами, гигант споткнулся на бегу. Ноги его начали таять, колени подломились, и облик Осмунда Двойного рухнул на пол скользкой грудой льда. С шипением талая вода превращалась в пар. Облако заволокло место сражения, в нем дрожали зыбкие силуэты, плясали языки огня — ад сошел в недра горы, и все это длилось вечность.
Огонь, вода, смерть.
— Гордыня, — прохрипел Амброз.
Он умирал, и умирал скверно. Тело опального мага обожгло так, что местами это был уголь. Древесный уголь — в несчастном смешались банг и человек, два облика, которые уже не распутал бы самый ловкий мастер по узлам. Лицо Амброза, по странной прихоти судьбы, осталось невредимым, и дико было видеть это счастливое, улыбающееся лицо в сочетании с агонизирующей плотью. Даже боль не могла стереть улыбку, как ни старалась.
— Что? — спросил Симон.
Он стоял ближе всех. Остальные сгрудились за спиной старца, боясь подойти к умирающему. Сдерживали стоны, со свистом втягивали воздух; наклонившись, сгребали в ладонь еще теплую влагу с пола — и брызгали на ошпаренные щеки и лбы. Лунное молоко, впитав морозное дыхание зимы, текло из световых колодцев на жалкую кучку людей. Королева ночи, равнодушная к страданиям смертных, и та желала помочь беднягам. Издыхая, ледяной гигант все же достал беглецов — их обварило паром, заполнившим пещеру.
— Гордыня…
Под глазом Амброза билась синяя жилка.
— Я родился гордецом. Н'Ганга поощрял это. Он думал, что я тоже откажусь от тела. Что гордыня победит… Я захочу превзойти его, и откажусь… Он ошибся. Я хотел, правда, хотел — и передумал. Гордыня не позволила мне идти путем учителя. Своим, только своим… Я любил радости тела. Симон! Спроси: жаль ли мне умирать?
— Тебе жаль умирать? — тихо спросил Пламенный.
— Нет! Теперь спроси: лгу ли я?
— Ты лжешь, — вздохнул Симон.
— Нет! Гордыня… Она еще кипит во мне. Я сковал Талелову дрянь. Я дрался с тремя Обликами. Ты слышишь это «я»?! Я, Амброз Держидерево… Гордыня, будь она проклята!..
— Бредит, — сказал Симон, обращаясь к Циклопу.
Выгнувшись дугой, Амброз ударился затылком о базальт:
— Не говори! Не говори при мне так, будто я уже умер! Слышишь? Это голос гордыни… Говори, что хочешь, Симон. Я справлюсь, я не буду кричать на тебя. Помнишь, в День Поминовения? Я требовал от Циклопа, чтобы он превратил камень в камень… Гордыня! Я не сомневался, что справлюсь с напастью, погубившей Красотку! Обуздаю, укрощу; заставлю служить мне. Я, великий Амброз! Амброз Держидерево! И что же? Янтарь в диадеме погубил меня. Наградил болезнью, от которой нет лекарств…
Маг замолчал, сдерживая стон. В тишине, сковавшей пещеру, были слышны только рыдания Натана. Стоя на коленях над мертвым пони, изменник обеими руками затыкал себе рот. Он изо всех сил старался не привлекать внимание к своему горю, и всё равно — слезы текли по щекам парня, а реквием несчастному Тугодуму звучал громче с каждой минутой. В суматохе битвы, спеша укрыться за постаментом, Натан не сообразил отвязать пони. Остальным же было не до животного.
— Я хотел отнять Око Митры у Инес, — свистящим шепотом продолжил Амброз. — Отнять силой! Я знал, что сильнее; я радовался этому! И получил шило в печень… Эй, щенок! Помнишь, как ударил шилом великого Амброза?
Помню, кивнул Циклоп.
— Вчера, у башни, я думал, что ты по-прежнему щенок. Гордыня! Я был уверен, что справлюсь с тобой, как двадцать лет назад был уверен, что справлюсь с Инес… Щенок вырос в матерого волка. Шило отрастило ядовитые зубцы. А великий Амброз испытал великий позор… Я полагал, что короли не обойдутся без моих услуг. Обошлись! Принесите во дворец мою голову — вас щедро наградят… Я избил тебя, Симон. Избил, как пьяный кузнец — соседа-старика. Победил ли я? Нет! Газаль еле сдержался, чтоб не плюнуть мне в глаза. Осмунд отвернулся от меня. Тобиас, мошенник! Даже Тобиас смотрел на меня, как на собачье дерьмо. И так — раз за разом… Гордыня нашептывала мне, и я шагал, как вол на бойню. Сдохни! Сдохни, тварь! Как же я рад, что ты сдохнешь вместе со мной…
— Как ты нашел их? — спросил Симон.
Мрачней ночи, он слушал исповедь Амброза и кусал губы. Судя о всему, старец тоже не был чужд гордыни.
— Я — ладно, я поставил Циклопу метку. А ты?
— Наклонись, — велел Амброз.
И, когда Симон присел рядом с ним на корточки, радостно оскалился в лицо Пламенному:
— Не скажу!
— Гордыня, — с пониманием кивнул Симон.
Амброз расхохотался. Было видно, что смех причиняет ему ужасную боль.
— Убей меня, — попросил он. — Не могу больше.
Не говоря ни слова, Симон протянул руку к голове умирающего.
— Нет!
Рука остановилась.
— Я сам… Я — Амброз Держидерево!
Корень, росший из левой ноги Амброза, почернел. По нему прошла слабая волна. Что-то, чему нет названия на языках человеческих, влилось в обожженного мага. Черты Амброза разгладились; боль оставила его. Кожа на скулах натянулась, сделалась пепельной. Свет луны отражался в каплях пота жидким серебром. Маг лег на спину, глядя вверх, в отверстия на куполе.
— Гордыня, — вздохнул он. — Куда ж я без нее…
Пальцы Симона закрыли мертвецу глаза.
Циклоп вышел вперед и встал над остывающим телом. Он держался очень прямо; так ведут себя люди, знающие, что их силам есть предел, и предел этот давно пройден. Складки на его лице налились темной киноварью горных разломов. Глаза слезились; в уголках, возле переносицы, скопились комочки бледно-желтого гноя. Во лбу Циклопа мерцал рубин. Сейчас Око Митры было таким, каким хранилось оно в подземельях Шаннурана. В тусклом освещении камень напоминал сгусток запекшейся крови. Циклоп прикоснулся к «третьему глазу» с двух сторон, словно желал выдавить его наружу.
— Смотри, Инес, — шепнул он. — Если можешь, смотри…
В рубине мелькнула желтая искорка.
— Он был твоим мужем. Попрощайся с ним; прости за все…
Вторая искорка. Третья.
— Вряд ли у тебя будет другая возможность…
Желтизна затопила камень. В нее плеснули меду: темного, гречишного. Если правда, что золотистый топаз нельзя носить без отдыха, иначе сделаешься одержимым — Циклоп испил эту правду полной чашей. Ладони его, побелев, сжали виски; лицо — карту окрестностей Шаннурана — исковеркала болезненная гримаса. Вокруг Ока Митры набухала оплетка из вздувшихся жил. Нити превращались в червей, черви — в змей.
— Это моя башня, — сказал Циклоп женским голосом.
И заорал, как сумасшедший:
— Это моя башня! Вон отсюда!
Эхо крика заметалось от стены к стене. Взлетело под своды, стаей летучих мышей кинулось врассыпную; снежной лавиной пало на каменного дракона:
— Моя! Моя башня!
Циклоп менялся. Запястья истончились, талия стала у́же, бедра — шире. По плечам рассыпались густые рыжие кудри. Волна волос упала на лоб, скрыв «третий глаз». Верхняя часть головы распухала, делалась внешним мозгом; локоны шевелились кублом гадюк. И надрывался женский, изящно очерченный рот на грубом мужском лице:
— Убирайтесь! Это моя башня!
Как ни странно, первым успел Натан. Пока все, включая Симона, пятились от буйствующего сына Черной Вдовы, не зная, что делать, изменник бросился к Циклопу:
— Вам плохо? Душно? Я вас вынесу наружу…
— Моя башня! — рявкнул на него Циклоп.
— Ваша, ваша… Вы только не помирайте, ладно?
— Моя!
— Может, водички?
Размахнувшись, Циклоп ударил себя кулаком по голове. Рот его задрожал, делаясь ртом мужчины. Торопясь, брызжа слюной, похож на тонущего, который умоляет бросить ему канат, Циклоп вцепился в Натанов кожух:
— Ты! Ударь меня!
— Вы чего…
— Бей! Ну же!
Должно быть, великий Митра оглянулся на изменника. Раздумав спорить, без возражений повинуясь безумному приказу, парень ахнул сына Черной Вдовы кулачищем в ухо. Бить по шевелящемуся мозгу, захватившему всю верхнюю часть головы, он побоялся. Циклоп упал, как бык под ударом молота. Заботливей няньки, Натан снял кожух, укрыл им Циклопа — и, сопя, указал спутникам на лежащего: вот, мол! Метаморфозы прекратились, лисья масть кудрей почернела, во многих местах битая сединой. Привычный облик возвращался к Циклопу, валяющемуся без сознания. Око Митры утратило желтизну, вновь становясь рубином. Темные отблески в камне наводили на мысли о существе, что глядит из граней на окружающий мир; Эльза одна знала, кто это, и не удивилась, услышав голос Инес:
— Я не виновата.
— Я не виновата. Когда он бодрствует, мой рассудок помрачен. Два разума не уживаются в одном теле. Я плохо понимаю, где я и что со мной. Меня преследуют видения. Схватка у башни, мой погребальный костер; страдания плоти… Все сливается, я дерусь за башню, а кажется, что за собственное тело. Я переделывала его, да?
— Да, — прохрипел Симон.
Белый, как мел, старец дрожал всем телом. Казалось, Симону невыносимо слышать голос Красотки, льющийся из уст сына Черной Вдовы. Повидавший такое, от чего любого бы вывернуло наизнанку, древний маг сейчас напоминал священника, наблюдающего за отвратительным кощунством.
— Это ты? — спросила Инес. — Симон, это правда ты?
— Правда…
— Я скверно вижу. Подойди…
Шаг, другой; маг словно тащил себя на веревке.
— Хорошо, — с удовлетворением сказала Инес, когда Симон склонился над Циклопом. — Ты здесь… Я тоже здесь. Если мы бодрствуем оба, я убиваю его. Понимаешь? Если я бодрствую, а он спит — я еле сдерживаюсь чтобы не убить его. Если я вернусь, его не станет. Ты сам видел, что я творю с его телом… Ты ведь спасешь нас?
— Как? — прохрипел старец.
— Ты — великий маг. Я всегда знала, что ты из великих. Маленькая, я гордилась тобой. Ученица Симона Пламенного… Это возвышало мою слабость, делало ее приемлемой. Ты плачешь? Не надо, я жива. Ты — моя надежда. Ты ведь вызволишь меня из камня?
Гордыня, читалось в глазах Симона. Я, великий. Я, могучий. Я спасу и вызволю. Что это, если не голос гордыни — обманщицы, погубившей Амброза Держидерево? Подбородок старца жалко трясся, словно Симон сдерживал рыдания.
— Как? — повторил он.
— Великие умеют заточать души в нефритовые зеркала. Краш рассказывал мне, — Инес назвала Циклопа подлинным, детским именем, и тихонько рассмеялась, — что он хотел пойти в ученики к такому, как ты. К великому. Даже если его душу заключат в нефрит… Смешно! — Краш хотел, и он на свободе, я не хотела, и я в камне… Ты умеешь помещать души в нефритовые зеркала? Скажи, что умеешь!
— Да, — кивнул Симон. — Умею.
— Значит, ты умеешь и освобождать их оттуда?
— Да.
— Ты освободишь меня?
— Нет.
Тучи пожрали лунный серп. Тьма сошла в пещеру на бархатных лапах. Ловя последние капли света, блеснули клыки-аметисты в пасти молчаливого стража. Впору было поверить, что дракон смеется, эхом вторя недавнему смеху Красотки — или хохоту своего далекого брата-дракона, облюбовавшего пещеру близ нагорья Су-Хейль. Бледней полотна, Симон чувствовал, что тоже вот-вот зайдется смехом безумца — стоя между двумя телами мужчин, мертвым и бесчувственным, и разговаривая с душой женщины, мертвой, но живой.
— Почему? — в темноте, в тишине спросила женщина.
— В нефрит заточают души врагов. Злейших врагов, тех, кого готов растерзать голыми руками. Учеников всего лишь пугают этим. Малыши боятся, думая, что нефрит — что-то вроде черного, страшного чулана. Старшие знают, что учитель шутит. Но если вчерашний ученик, в расцвете сил и мастерства, обратится к учителю с просьбой показать ему, как извлечь душу из человека и поместить в нефрит… Я обычно отказывал. Талел соглашался; и Максимилиан соглашался. Инес, тело без души живет меньше года. Это голем, чурбан, слизняк; он ходит под себя и воет ночами. Собаки поджимают хвосты, слыша этот вой. Душа без тела… Пока она в нефрите, она безответна. Задай вопрос — и услышишь тоненький визг. Только визг, больше ничего. Так визжит нефрит, если пилить его ювелирной «ниткой». Освободи душу, верни ее в тело — получишь безумца, визжащего день и ночь. Если Ушедшие ушли в камень, в нефрите душу поджидают искусные мучители. Прости, Инес. Око Митры — не нефрит. Я не знаю, как освободить тебя. А если бы и знал…
Симон встал на колени. Сухими, растрескавшимися губами он поцеловал Циклопа в лоб, в темно-багровый камень — быстро, словно клюнул в рану.
— Прости, — еще раз сказал он. — Я боюсь. Я не прощу себе, если ты завизжишь. Лучше умри, или сделай это тело своим. Ты ведь можешь?
— Дурной совет, — женским голосом ответил Циклоп.
И, садясь, повторил мужским:
— Дурной совет. Ты же видишь: она может, и боится этого хуже смерти. Эх, ты — великий, мудрый, могучий… Окажись ты в теле Инес, отрасти ей седую бороду, сделай руки костлявыми, научи мочиться стоя — как бы ты жил дальше? В доме, где ничего не напоминает о былом хозяине, а значит, напоминает всё?! Разве не возненавидел бы ты этот дом? А где ненависть, там и желание сжечь краденый приют дотла. Не пугайся, великий: она заснула, она не слышит…
По-прежнему стоя на коленях — силуэт во мраке — Симон Остихарос наклонился вперед. Ткнулся лбом в лоб Циклопа: плотью — в камень. Обхватил плечи сына Черной Вдовы и замер, едва шевеля губами. Дыхание старца жгло Циклопу лицо:
— Я бы променял тебя на нее. Лишь бы она жила…
— Я бы променял себя на нее, — ответил Циклоп. — Лишь бы… Но ты ведь знаешь: она не согласится так жить. Хочешь разжечь для нее второй погребальный костер? Даже для великого это слишком…
— Ей нет места в тебе.
— А мне нет места здесь. Ты уже все понял, да?
— Ты не пойдешь туда один.
— Я не один. И я пойду. Вдова звала; Вдова была права. Там все началось, там и закончится. Я не знаю, к беде или к добру; впрочем, чудовища всегда были добры ко мне. С людьми у меня получалось хуже.
— Ты не пойдешь туда один. Вы не пойдете туда вдвоем.
— Ты сошел с ума, старик.
— Пусть.
— Там ты гнил в цепях, с зашитым ртом!
— Зато сейчас я рассчитываю на райские чертоги…
— Куда это вы собрались? — с подозрением спросил Вульм.
И услышал:
— В Шаннуран.
— Ты с нами?
Циклоп не гнал, не уговаривал. Он предлагал сивилле выбор. Отправиться в подземелья Шаннурана, место из страшных сказок; остаться в Тер-Тесете; уходить, куда глаза глядят…
— Госпожа Эльза! Я с вами.
Это судьба, поняла Эльза. Какая разница, что я решу, если Натан — моя тень? Огромная, могучая, любящая тень. А значит, за ним будет нужен глаз да глаз — с его-то бычьим норовом…
— Я жду, — напомнил сын Черной Вдовы.
— Вы ее не торопите, господин Циклоп! — вступился Натан.
Вид у изменника был жутковатый. Парня словно в кипяток окунули. Пунцовая кожа на щеках и ладонях глянцево лоснилась, словно панцирь вареного рака. Натан то и дело кривился от боли. «Светлая Иштар! — ужаснулась Эльза. — Я, небось, еще хуже!» Кожа обжигающе зудела. Казалось, по ней без конца бегают полчища муравьев. Сивилла рискнула прислушаться к своему чутью: куда идти? Увы, предчувствие, в котором она так нуждалась, молчало. Собака и крыса, ворон и кошка попрятались кто куда.
— Вы лучше вот что скажите, господин Циклоп, — упорствовал Натан. — Я вам еще нужен? Ну, это… Для опытов? Нужен, да?
Циклоп по привычке тронул лоб кончиками пальцев — и сморщился, отдернул руку.
— Пожалуй, нет, — сказал он. — Ну их, эти опыты. А что?
— Отпустите меня! Я ведь по-любому с госпожой Эльзой пойду. А у нас с вами уговор. Вы меня отпустите, раз я вам не нужен, и все по-честному будет.
— Каков нахал! — восхитился Циклоп.
И подумал, что это Натан затащил его, беспамятного, в пещеру. На своем горбу, небось. Больше некому. Увечный щенок из переулка; спаситель, тряпкой болтающийся на могучем плече… Выходит, квиты. Пусть будет по-честному.
— Иди, братец, на все четыре стороны! Отпускаю! Но запомни: теперь ты сам будешь о себе заботиться…
— Спасибо, господин Циклоп! — изменник просиял. — Вы не беспокойтесь, я позабочусь. А если госпожа Эльза с вами пойдет, так и я тоже! Я тогда и о вас позабочусь.
— Утешил! — хмыкнул Вульм.
Сам он в Шаннуран идти не собирался. Что он, дурак — лезть в пасть к Черной Вдове и в лапы к а’шури? Один раз Вульм едва унес оттуда ноги; с него достаточно.
Тем временем Эльза приняла решение:
— Мне надо в Янтарный грот.
— За каким бесом?!
— Я хочу спросить совета. Он ответит, я уверена.
— Кто?!
— Грот.
— Дура! — в сердцах плюнул Вульм. — Там же нет ничего! Один камень. А янтарь — у тебя в диадеме. Вот и спрашивай, раз приспичило.
Эльза поправила диадему:
— Мне надо туда. Я чувствую.
— Я с вами! — поспешил встрять Натан. — Мало ли, что…
— Тебе туда нельзя!
— Почему это?
— Ты — изменник, — сивилла говорила с ребенком; темнота помогала ей, скрывая громадный облик Натана. — Янтарный грот может продолжить твой размен. Ты превратишься в чудовище.
— С чего бы? — набычился Натан. — Господин Вульм сказал: пусто там…
— Тебе напомнить, что с тобой стало во второй раз?
— А что стало? Ничего не стало, — Натан с обидой засопел и запустил пальцы в шевелюру, нащупывая рожки. Хвала Митре, расти они, вроде, перестали. В волосах и не заметишь, если нарочно не приглядываться. — Пойду, и всё тут…
— Ты останешься здесь.
— Я вас одну не отпущу! Ну и пусть чудовище! Господин Циклоп говорил: чудовища были добры к нему. Я тоже буду добрым чудовищем. Так даже лучше! Пусть только кто-нибудь сунется к вам…
Вульм мысленно проклял все на свете. Сивиллу с ее гротом, Натана с его упрямством, Циклопа с его Шаннураном…
— Ты не пойдешь!
— Я…
Жесткая ладонь Вульма запечатала изменнику рот.
— Я пойду с твоей ненаглядной Эльзой. Думаешь, не справлюсь?
— М-м-м…
Вульм убрал ладонь.
— Я не… Не думаю я.
— Вот и не думай. А то рога наставлю: до потолка.
Сегентаррец подхватил с базальта плотно набитую сумку из оленьей кожи. Оружие, припасы, деньги… Возвращаться в пещеру Вульм не собирался.
Не любил прощаний.
В первый миг Эльза едва не ослепла. Солнце, встав над горизонтом, било прямо в глаза. Снег вокруг искрился мириадами блесток — сиял, переливался, подмигивал. От бушевавшей ночью метели не осталось и следа. Умытое, праздничное небо сияло голубизной. Свежая пороша укрыла землю, похоронив под собой всё непотребство и ужасы ночи. Сивилла с трудом проморгалась, вытерла слезы. На дубленой физиономии Вульма ожоги были заметны слабо; тем не менее, сегентаррец зачерпнул пригоршню рассыпчатого, хрусткого снега и приложил к лицу. Эльза последовала его примеру. Стало легче; кусачие муравьи угомонились. Вульм обернулся, приглашающе махнул рукой и принялся спускаться первым. Эльза осторожничала: она слишком хорошо помнила, как сорвалась с уступа в прошлый раз.
Меньше всего сивилла хотела повторения.
Возле скального моста, ведущего к гроту, Вульм замер и резко обернулся. Долго, с подозрением, всматривался из-под руки в сугробы, вылизанные ветром. Щурился; молчал. Наконец из-за сугробов с хриплым карканьем взлетела ворона, и Вульм угомонился.
— Показалось, — буркнул он.
Словно извиняясь за старческую мнительность, сегентаррец повел затекшими плечами — между лопатками хрустнуло — и ступил на мост. Сивилла заторопилась следом. Мир объяла тишина: редкая, благоговейная. С края моста, шелестя, сорвалась снежная шапка, мягко ухнула в пропасть. Эльза замедлила шаги, стараясь держаться на середине узкой перемычки. Лишь когда мост закончился, и они оказались на площадке перед гротом, Эльза с облегчением выдохнула. И ощутила, что вся вспотела под одеждой, несмотря на морозец, щиплющий щеки.
Вульм достал из-за пояса факел, а из сумки — огниво. Факел разгорелся с третьей попытки.
— Держи. Я тут обожду.
— Спасибо.
Взяв факел, Эльза устремилась ко входу в грот.
— Ты недолго там! — крикнул ей в спину Вульм. — Если что, кричи.
— Хорошо…
Отсветы пламени ложились масляными бликами на дикий камень стен. Потолок ощерился шершавыми клыками, с пола навстречу им вырастали другие. Перед Эльзой распахнул пасть дракон-исполин. Страха не было: с каждым шагом сивилла узнавала знакомые очертания, лишенные медового сияния. Будто с изделия мошенника-ювелира содрали позолоту, обнажив грубый свинец. Померещился принц Альберт: мальчик лежал в смятых простынях, а над ним склонились двое — тощий и толстый. Тощий что-то втолковывал принцу; толстяк кивал, подтверждая. С каждым словом лицо Альберта менялось… Эльза вгляделась, пытаясь разобраться в происходящем, но видение растаяло. Она стояла на месте, где раньше погружалась в грезы, готовя очередной размен.
«Зачем ты пришла сюда?» — спросила крыса.
«Чью жизнь ты собралась разменять?» — мурлыкнула кошка.
«Свою?» — предположил ворон.
Не ответив, Эльза воткнула факел в трещину и опустилась рядом, на стылый камень. Поза для отрешения. Успокоить дыхание… Нет, мысли и чувства — бунтовщики! — отказывались уходить. Душа и разум восставали против безмятежности. Эльза вновь стала маленькой девочкой, твердо уверенной: не думать, не чувствовать может только покойник в гробу. А она — живая! На глаза навернулись слезы. Почему именно сейчас?! Когда ей так нужно… Отсветы факела множились, расплывались. Янтарные струйки текли со сталактитов, собирались на полу в медвяные лужи. Сквозь металл диадемы сивилла ощутила теплую пульсацию янтаря. В такт ей мерцал грот, на краткие мгновения озаряясь светом, который, казалось, ушел отсюда навсегда. Ты можешь все вернуть, говорил он. Стоит тебе захотеть, и стены вновь прорастут солнечным янтарем. Грот, диадема и ты — последняя из сивилл; чувства и разум, воля и желание…
Слезы текли по щекам Эльзы: радость и отчаяние. Янтарный грот дарил блудной дочери право выбора, а сивилла не знала, что делать. Возродить грот? Оставить все, как есть? Бежать за тридевять земель, на край света? И всю жизнь мучиться сомнениями, гадать, верно ли ты поступила? Распутье, подумала она. Перекресток дорог, и некому подсказать, куда идти. Дар прорицания молчал, молчали ворон, собака и крыса; безмолвствовал камень, озаряемый темно-желтыми сполохами.
Мы похожи, сказала себе Эльза. Две женщины; две заложницы судьбы. Я, сивилла с янтарем, заключенным в диадеме — и другая, волшебница в камне, вросшем в лоб мужчины. Выжившая чудом — и чудом воскресшая. Еще недавно я металась между двух огней: человек и зверь, разум и чутье. Инес мечется между любовью и убийством, страстным, звериным желанием воплотиться — и гордым, человеческим отказом воплощаться такой ценой.
Мы — сестры, рожденные бедой и случаем.
Это что-то значит?
Грот молчал. Лишь неподалеку с потолка капала вода. Мало-помалу стук капель превратился в звук шагов. Скрипел снег под ногами. Позже пришли голоса: смутные, неприятные. Неужели грот ответил ей?! Эльза затаила дыхание. У входа разговаривали. Ей показалось, что она различает голос Вульма, но слов было не разобрать. Ступая как можно тише, Эльза направилась к выходу. Когда снаружи забрезжил свет, она тщательно загасила факел. Почему она кралась, подобно вору? Звериная осторожность, подруга последних дней? Тайная тревога? Эльза не знала, но шагов сивиллы сейчас не расслышал бы и опытный охотник.
— …поделимся.
— А много дают?
В голосе Вульма звучал интерес. Его собеседник мялся, медлил с ответом. Вновь заскрипел снег: человек переступил с ноги на ногу.
— Тысячу золотых за голову.
— Ого! — Вульм присвистнул. — А за живую?
— Дворянство.
— На кой мне дворянство на старости лет?
— Мы с Куцый тоже так решать! — встрял кто-то с жутким северным акцентом. — Золото лучше!
— Моя доля — половина! — отрезал Вульм. — Сивиллу-то я нашел!
Кровь ударила в виски. Сердце зашлось, колотясь о клетку ребер, и следующих слов Эльза не расслышала. Надо бежать! Забиться в грот, в самую глубину; там ее не найдут. Если вообще решатся сунуться внутрь… Нет, эти сунутся. Эти за деньги родную мать из могилы выкопают и продадут! Ноги вросли в камень. Всей душой Эльза стремилась прочь отсюда — и не могла сдвинуться с места.
— …по рукам, — донеслось снаружи.
Слежку Вульм почуял еще у моста. Сугробы, наметенные вчерашним бураном, не давали ему покоя, и Вульм не удивился, когда из-за них выбрались двое. Лишь проверил, легко ли ходит в ножнах Свиное Шило, да тронул рукояти кинжалов, как музыкант — струны лютни. Ранние охотнички, ясен пень, ждали, пока Эльза скроется в пещере, и сегентаррец останется один. Значит, намечался разговор между бывалыми людьми. Хотели бы убить — напали бы раньше. Разговоры Вульм собирался вести у схода с моста, когда у него за спиной будет ровная площадка, а у бывалых — узкая обледенелая перемычка.
Куцего Хряпа и Ингвара Жги-Всех он узнал издалека.
— Ты, смотрю, бабой обзавелся, — осклабился Куцый, подходя ближе.
— Не без того, — в тон ему ответил Вульм.
— Что ж не пользуешь? Она — в нору, а ты хрен морозишь?
— Зябко на камнях. Мы себе берлогу потеплее найдем.
— Найдешь ли?
— Да уж отыщу, не сомневайся.
— Мы не сомневаться, — встрял Ингвар. — А ты бабой делиться — как?
Коротышка всегда ходил вокруг да около; подход искал, слабину. Ингвар же пер напролом, беря быка за рога.
— Никак. Моя баба. Вам что, потаскух мало?
— А за деньга?
— Запал на нее?
— Любовь, — Куцый Хряп прищурился: скверно, с намеком. Нахлобучил шапку на уши, передернул плечами: из ущелья дул ветер. — Слыхал про такое? Баба твоя, спору нет. Значит, тебе с каждого по монете. Все по-честному. Идет?
— Мимо идет, — оскалился Вульм. — Может, потом.
— А сейчас?
— Сейчас я ее сам валять буду. Без помощников.
Ингвар дернул углом рта. Уродливый ожог на щеке норхольмца начал темнеть, приобретая цвет бурой земли после дождя.
— Бери грошик, старик. Иди вон.
— Грошик? Ты, скупердяй… Два ферна давай!
Вульм шагнул к Ингвару, требовательно протянул руку. Жги-Всех на миг растерялся, но быстро опомнился и полез за пазуху. Пару золотых за бабу он счел излишеством; две серебряные монеты с профилем Грюна IV, тусклые и обрезанные по краям, перекочевали в ладонь сегентаррца. Благодарность Вульма была молниеносной: засипев, Ингвар сложился пополам. Колено старика, острое и твердое, угодило северянину в пах. Рука Жги-Всех метнулась к мечу, и сталь собственного клинка едва не отсекла Ингвару пальцы. Вульм успел раньше: меч с визгом вылетел из ножен до половины, забыв, кто его хозяин. Тяжелая, обмотанная медной проволокой рукоять врезалась Ингвару в рот, превратив губы в кашу. Сплюнув, Вульм отступил назад, поглядывая на Куцего Хряпа, стоящего без движения.
— Хорош кривого строить! На бабу они запали…
— Волк, — ухмыльнулся коротышка. — Есть дело, волк…
— Если дело с наваром, я в доле. Ну?
Куцый Хряп захохотал. Он трясся всем телом, сгибался в три погибели и азартно хлопал себя по ляжкам. Чувствовалось: сегодня у коротышки знатный день. Жги-Всех харкнул в снег кровью — раз, другой — и тоже булькнул: засмеялся. Медленно, с усилием норхольмец разогнулся. Ожог на его щеке бледнел, ясно говоря: лезть в драку Ингвару расхотелось. Сунув пальцы в рот, он скривился, дернул — и выбросил в сугроб окровавленный зуб.
Старухе на четки, подумал Вульм.
— Говорил: дохляк врать! — рявкнул Жги-Всех приятелю. — Волк уши на макушка. Я тебя в зубы бить, умник! Зуб за зуб. Вот.
— Награда за твою бабу обещана, — Куцый Хряп пренебрег угрозой северянина. — Вчера глашатаи надрывались. Мятежница она. Злоумышленница. Врагиня трона. И откуда в одной бабе столько вреда?
— Так бы сразу и начал…
— Вот мы с Ингваром и решили: грот. Куда еще сивилле идти? Они ж без грота, как шлюха без дырки… Сунулись, а тут ты. Может, оно и к лучшему. Мы добрые, мы барышом поделимся.
— А много дают?
— Тысячу золотых за голову.
— Ого! — Вульм присвистнул. — А за живую?
— Дворянство.
— На кой мне дворянство на старости лет?
— Мы с Куцый тоже так решать! Золото лучше!
— Моя доля — половина! Сивиллу-то я нашел!
— Гнёшь, волк! Если б не мы, ты б и не знал…
— Тыща золотых пялить, ничего не знать! — хохотнул Ингвар.
Ухватив пригоршню снега, он размазывал снег по губам. Вниз, под ноги Жги-Всех, падали темно-розовые капли. Казалось, норхольмец ест малину, и слюна течет по подбородку.
— Четверть, Вульм. Все по-честному.
— Сколько? — возмутился сегентаррец. — По-честному выйдет треть на рыло. Три сотни, да три десятка с тремя. А один лишний пропьем.
— Ха! Тебе б купцевать… Ладно, уболтал.
— Ага, — кивнул Жги-Всех.
— Значит, по рукам?
— По рукам.
Вульм шагнул к Ингвару, протянул руку — скрепить сделку. Хорошо помня волчьи шутки, Жги-Всех медлил. Наконец он стряхнул растаявший снег, вытер ладонь об одежду — и, на всякий случай взявшись левой рукой за меч, подал Вульму правую.
— Тварь продажная! Мразь!
Из грота выметнулась не женщина — дикая кошка. Комок яростной, опаляющей ненависти. Мех шубы — дыбом, зубы оскалены; скрюченные пальцы-когти метили Вульму в глаза — вырвать, выцарапать, а там будь, что будет. Куцый Хряп ловко подставил сивилле ногу, и женщина растянулась на снегу. Когда она попыталась вскочить, пинок под ребра вновь опрокинул ее в белое крошево.
— Хорош баба. Злой, прыткий…
Ингвар навис над Эльзой, поигрывая мечом:
— Голова рубить жалко. Давай сначала…
Он поперхнулся, не закончив фразу. Икнул: громко, утробно. Кинжал Вульма из Сегентарры по крестовину вошел в печень норхольмца. Провернув клинок, Вульм резким движением выдернул кинжал. Кровь хлынула мощной струей, заливая снег, Эльзу, сапоги мужчин. С брезгливостью человека, знающего толк в чистых убийствах, Вульм отпихнул тело Жги-Всех, заваливающееся набок. Эльза стала на четвереньки, встряхнулась по-собачьи — пунцовые брызги полетели во все стороны — и жесткая пятерня Вульма ухватила женщину за волосы. Рывок — сивилла подавилась криком, задохнулась, отчаянно запрокидывая голову, и ткнулась лицом обратно в колючий холод. Колено Вульма уперлось ей в спину между лопаток, не давая подняться. С мастерством, отточенным годами опыта, сегентаррец принялся вязать Эльзе руки, как уже проделывал это однажды в башне Красотки. Не прерывая своего занятия, он глянул на Куцего Хряпа. Коротышка успел отскочить на пару шагов и теперь стоял, пригнувшись, выставив перед собой тесак и нож — длинный, кривой, похожий на обломок сабли.
— Я ж сказал: половина — моя, — с отменным спокойствием сообщил ему Вульм. — Так и вышло. А ты: гнёшь, гнёшь… Тысяча на двоих делится без остатка. Как мыслишь, бывалый?
Коротышка не спешил убрать оружие в ножны. Сверлил Вульма подозрительным взглядом, переминался с ноги на ногу — вроде бы на месте, но на деле исподволь, едва заметно сокращал расстояние. Впрочем, сообразив, что от Вульма его маневр не укроется, Куцый быстро прекратил опасные игры.
— Оно-то делится, — бросил он, кусая губы. — Только зачем ее вязать?
— Мало ли… Может, ты в бароны метишь?
— В принцы!
— Ну вот. Потом скажешь, что я тебя титула лишил.
— Золото, — твердо сказал коротышка. — Отдаем голову, берем деньги и разбегаемся. Я тебе не Ингвар. Со мной твои штуки не пройдут.
Вульм пожал плечами:
— Как скажешь. Так я рублю?
— Руби.
Стоя в пол-оборота к Куцему Хряпу, Вульм потащил из ножен Свиное Шило. Левая ладонь сегентаррца, скрытая от Куцего, легла на рукоять кинжала. Наблюдая за действиями Вульма, коротышка приплясывал от нетерпения. Он даже подбросил к небу свой тесак — должно быть, восторг переполнил сердце — и резко, с подворотцем, взмахнул освободившейся рукой, словно в ней объявился кнут. Веревка, одним концом продетая в дырчатое «яблоко» тесака, выпала из рукава коротышки, натянулась, запуская тяжелый тесак по большому кругу. Так на корабле срывается канат, удерживающий мачту, и хлещет кого ни попадя смолёной молнией. Вульм хрипло вскрикнул, когда его многострадальное колено взорвалось дикой болью. Он неуклюже повалился на Эльзу; сивилла задергалась под тяжестью сегентаррца, будто жертва под насильником — и Вульм, рыча раненым зверем, навзничь опрокинулся в снег.
Куцый Хряп прыгнул.
Тесак уже вернулся в его ладонь; в другой хищно изогнулся нож. Куцый умел считать не хуже старого волка. Тысяча хорошо делится на двоих. А на одного — еще лучше. Искалеченный, ослепленный болью Вульм опоздал вытащить меч. Два клинка целились в его грудь, и отбить их было нечем. Коротышка учел все, кроме глупой бабы, которой оставалось жить — вдох да выдох. Освободившись от Вульма, Эльза вскочила на ноги, и Куцый в прыжке врезался в сивиллу. Плотный, крепко сбитый — ядро, не человек — он сшиб женщину в сугроб и рухнул на Вульма: неудачно, боком. Кривой нож на треть вошел в правое плечо сегентаррца, но тесак лишь без толку вспорол воздух. Куцый Хряп снова взмахнул тесаком, желая раскроить Вульму череп — и узкое лезвие кинжала, легко пробив куртку коротышки, скользнуло меж ребрами.
Вот и сердце, сказал клинок.
Хрипя, пачкаясь в чужой крови, Вульм титаническим усилием сбросил с себя мертвеца. Ногу дергало так, словно он угодил в пыточную, и палач раскаленными клещами извлекал из колена все мелкие косточки, одну за другой. На фоне этой боли нож, застрявший в плече, казался милостью небес.
— Эльза…
Он не узнал собственного голоса.
Скрип снега. Она подобралась к нему сбоку, настороженная, как крыса, готовая отпрянуть в любой миг — и броситься прочь.
— Кинжал. Возьми. Ремешок…
— Я… вы…
— Замолчи. Режь.
— Не могу. Пальцы затекли.
— Дай я…
Неуклюже, словно желая помочиться, она присела спиной к нему, подставила связанные сзади руки. Кинжал был острый, как бритва, Вульм боялся рассечь Эльзе вены. Боялся потерять сознание от боли. Боялся сдохнуть раньше, чем освободит женщину. Кровь Даргата! Он никогда в жизни столько не боялся… Проклиная судьбу, возраст, Куцего, весь мир сверху донизу — от проклятий становилось легче — Вульм справился с путами и откинулся затылком в снег, едва дыша. Хотел утереть со лба выступившую испарину — и не смог.
— Вы… вы это из-за меня? Или…
Лицо сивиллы. Близко-близко. Струп на щеке сошел, обнажив молодую, нежно-розовую кожу. Шрама не останется, подумал Вульм. Это хорошо. Красивая девка…
— Я… я думала… Простите меня! Простите!
В глазах темнело. Разум превратился в лодку. Он уплывал от берега, раскачивая Вульма на пологой зыби. Началась течь, в лодку струилась вода. Жалкая скорлупка проседала, грозя пойти на дно.
— Я вас тут не оставлю!
— Беги, — прошептал Вульм. — Награда… за тебя…
— Я вас не брошу.
Эльза вытерла слезы и принялась рыться в походной сумке Вульма. Она не знала, что ищет: снадобья? чистое полотно? Но кот и крыса, ворон и голубь сгрудились вокруг искалеченного волка, не видя для себя иного пути. Это грот, думала сивилла. Это Янтарный грот. Он все-таки ответил мне. Теперь я знаю, что делать. Я — последняя сивилла обители, и мой янтарь всегда со мной. Где бы я ни была, хоть на краю света.
Не уйдет, уверился Вульм. Дура…
— В Шаннуран, — сказал он. — Теперь мне только в Шаннуран.
— Что?
— Под землю, говорю. Самое время.
И черная, рыхлая гора погребла под собой Вульма из Сегентарры.
— Двадцать лет, — сказал Циклоп.
Снежная целина лежала перед ним. Под солнцем, рвущимся в зенит, снег отдавал в желтизну, словно лист пергамента, отбеленный мукой и молоком. Ветер нес по равнине искрящуюся пыль: серебро и перламутр. Дорога рождалась в муках, в ожидании первого шага.
— Двадцать лет назад я видел в темноте. Черная Вдова навещала меня, и я не знал, чего хочу: бежать или остаться. Что я знаю сейчас? Чудовища были добры ко мне, вот и все. Судьба — чудовище. Надеюсь, она не станет ломать традицию.
Камень в его лбу, не скрытом повязкой, был черным.
— Двадцать лет назад, — сказал Симон Остихарос, — я гнил под землей. В цепях, с зашитым ртом. Черная Вдова навещала меня, и я бился с ней до последнего. Моя природа — борьба. Говорят, в старости человека не изменить. Что ж, проверим…
Лицо старца казалось высеченным из дерева.
— Двадцать лет назад у меня случился первый приступ, — сказала Эльза. — А может, чуть позже. В семье были уверены, что я больна. Падучая, говорили они. И завидовали соседям, чьи девочки родились здоровыми. Ладно, что там вспоминать…
Поземка вилась у ног сивиллы.
— Двадцать лет назад я славно погулял в Шаннуране, — сказал Вульм. — Надеюсь, а'шури не злопамятны. Эй, парень! Чего молчишь?
Натан держал сегентаррца на руках, как ребенка.
— Двадцать лет назад меня не было, — сказал изменник. — Совсем.
Взгляд его прояснился.
— Хотел бы я знать, — задумчиво произнес Натан, — что будет с нами через двадцать лет? Через сто? Тысячу?! Госпожа Эльза, вы не посмотрите?
— Сдохнем, — уверенно заявил Вульм. — Даже раньше.
— Ну, не с нами. Вообще. Госпожа Эльза…
— Посмотрю, — кивнула Эльза. — Прямо сейчас и посмотрю.
И шагнула вперед.
Багровый диск солнца летел в пасть заката. Клыки горных пиков жадно тянулись навстречу, окрашиваясь свежей кровью. В кронах буков и грабов, растущих на холмах, занялся пожар — скоротечный, потому что от скальной гряды уже ползли длинные лиловые тени, и деревья подергивались сизым пеплом сумерек. Лишь две-три верхушки продолжали тлеть грудами углей, но вскоре погасли и они. Умолкли птицы. Налетел порыв зябкого не по-летнему ветра, взъерошил листву, встревожил рощу тихим шепотом — и унесся прочь. Дальше лежал спуск в долину, а на другом ее краю, за ручьем, путь преграждала стена, в которой чернел глубокий провал.
Шаннуран ждал гостей.
— Ты видишь, Инес? — спросил Циклоп. — Мы пришли.
Вульм покосился на сына Черной Вдовы, сравнивая складки на его лице с видом, открывавшимся с холма. Лицо-карта не лгало. Ларский хребет, лес на склонах Седой Мамочки; черный рот — вход в преисподнюю.
— Заночуем? А завтра, с утра…
Не было никакой разницы: спускаться под землю утром или на ночь глядя. В шаннуранских лабиринтах царит вечный мрак, равнодушный к смене времени. Просто Вульму очень хотелось увидеть еще один рассвет.
— Надо идти.
Голос сивиллы прозвучал глухо, словно из могильного кургана.
— Хорошо, — кивнул Циклоп.
Симон молчал, хмурясь. Натан, преданно глядя на Эльзу, лишь поскреб ногтем косой шрам на скуле. Шрам он заработал три месяца назад, в предгорьях Кинассы. Ничего, отбились, хвала Митре. Кроме шрама, в Кинассе Натану достался топор на длинной рукояти. Похожий был у ледяного гиганта, о котором парень до сих пор вспоминал с содроганием.
Они избегали городов. Нигде не задерживались дольше, чем на два-три дня. Лошадь для Вульма — каурого мерина с крепкими, мохнатыми ногами — удалось купить в Фортрене через две недели. Не помешала бы повозка и еще одна лошадь, но кончились деньги. Дорога же едва началась. Обледенелые тракты. Проселки, заваленные снегом. Весенняя распутица. Чавканье жирной грязи. Косые струи ливня. Морось, тоскливая, как речи на похоронах. Духота, пыль; кажется, что солнце прикипело к зениту…
Мерин заупрямился. Фыркал, мотал головой, упирался копытами в землю. Ворча на глупое животное, Натан свел упрямца с холма под уздцы. Каурый давно усвоил: у изменника рука тяжелая — и брел смирно. Лишь косил на парня влажным глазом, укоряя: что ж ты так? Если самому жить надоело, хоть меня пожалел бы? В конце спуска по спине Вульма, с трудом державшегося в седле, пробежал холодок. За ними наблюдали. Это длилось третий день, но сегентаррцу не удавалось засечь соглядатая.
Какая разница, подумал Вульм. Все, приехали.
Над холмами взошла луна — темно-желтая, как янтарь в диадеме. Тени упали в обратную сторону — от холмов к горам. На поверхности скал, тускло отблескивающих в лунном свете, четче обозначился матово-аспидный провал. Оттуда тянуло мускусом и тленом. До входа оставалось всего-ничего, когда тени ожили, зашевелились, надвинулись со всех сторон.
Их ждали.
А’шури призраками возникали из тьмы, поднимались из-за камней и кустов. Их было много, очень много. Яркий свет луны не был помехой жителям подземелий — если а'шури и щурились, то глаз руками не прикрывали. Молчаливые, строгие, они обтекали путников справа и слева, отрезая пути к бегству.
Вульм спешился. Это далось ему с трудом: нога хоть и зажила, но почти не сгибалась. Теперь Вульм туго перетягивал колено лентой из телячьей кожи, поверх штанины. Так на искалеченную ногу можно было наступать, пусть и с грехом пополам. Сойдя на землю, сегентаррец отцепил от седла костыль из твердого кизила, любовно отполированный на привалах, и оперся на него, стараясь держаться прямо.
А’шури приблизились вплотную. Здесь собрались не только вооруженные мужчины — женщины, дети, старухи… Люди вечной тьмы и люди подлунного мира стояли у врат Шаннурана, на границе миров. Кажется, ожидание томило и тех, и других. Вскоре толпу всколыхнуло едва уловимое движение — рябь на воде — и дикари расступились. К гостям шли двое. Тощий, жилистый старик, похожий на саранчу, в одной набедренной повязке — и живой труп. Рядом с иссохшей мумией старик выглядел юным атлетом в расцвете сил. Нет, это не был мертвец, ведомый чужой волей, хотя во лбу его, на том месте, где у Циклопа располагалось Око Митры, зияла страшная дыра с рваными, загноившимися краями.
Медленно, как во сне, Циклоп поднял руки к вискам и стянул с головы повязку. Луна светила ему в спину, но камень полыхнул костром, ярко-багровым пожаром в ночи. Купаясь в отблесках Ока Митры, за спинами старика и мумии проступили из темноты силуэты еще пятерых существ. Заостренные черепа сужались к затылку — гладкие, лишенные волос. Странные пропорции тел, по-обезьяньи длинные руки с коваными наручами на предплечьях. Лоснящаяся кожа наводила на мысли о змеиной чешуе; двигались пятеро тоже подобно змеям.
Сыновья Черной Вдовы.
Гвардия Шаннурана.
Запах мускуса и тлена усилился. Взгляды всех были устремлены на сияние во лбу Циклопа. Король Камней в ответ изучал своих подданных. А потом мумия шагнула вперед и опустилась перед Циклопом на колени, припав ужасной дырой к его стопам.
—
Шорох листвы, шелест чешуи, шипение гадюки:
—
Бормоча заветное слово, а’шури преклоняли колени.
— Я вернулся, — шептали губы Циклопа.
— Ты будешь добр к нам? — спросил старик.
О Шаннуране ходит немало легенд. Сегодня родилась еще одна.
…и по Великому Пути прошел я дальше всех.
— Неужели? — спрашивает король.
Он с жадностью смотрит на Вазака. Его величество ждет продолжения истории. Он готов слушать ее без конца. В двадцатый раз, думает Вазак. Нет, больше. Маг забыл, как часто
— Так рассказывают, сир.
— И с тех пор его никто не видел?
— Да, сир.
— Никто-никто?
— Болтуны утверждают, что видели. Пили с ним вино. Взывали к древним богам. Катались верхом на чудовищах. Превращали камни в камни. Они лгут, ваше величество.
— Зачем они лгут?
— За эту ложь их угощают пивом и мясом. Люди падки на сплетни.
— Ты не любишь людей, Вазак?
— К живым я равнодушен. Кроме вас, сир.
Отсюда до самого берега — маки, шафран, бледно-голубые ирисы. На склоне — желтая пена кизила. Выше — нежно-розовые островки миндаля. Ветер ерошит ворс травяного ковра. Кажется, что щедрая рука, протянувшись с неба, без меры одарила Тер-Тесет: рубины, топазы, сапфиры… Над морем кричат чайки. В волнах мелькает парус рыбачьего челнока.
— А маги?
— Они умерли, сир.
— Все?
— Нет. Жив Талел, мой учитель. Впрочем, большую часть времени он проводит в состоянии, которые вы, сир, не назвали бы жизнью. Это продлевает ему дни.
И мне тоже, думает Вазак. Талелу Черному не до бывших учеников. Иногда он хочет понять, чего ждет Талел. И не может. Когда жрец Сета бодрствует, он глух к призывам Вазака.
— Остальные умерли? — упорствует король.
— Да, и скверно. У Тобиаса в первый год выросла новая нога. Он радовался, как дитя. Позже он перестал радоваться, а спустя три года покончил с собой. Осмунд заперся в башне и тянул до последнего. Как ушел Н'Ганга, я не знаю.
— А Злой Газаль?
— Газаль-руз очень страдал. Однажды он не выдержал и ушел в Шаннуран. Сказители поют, что он бился с Циклопом, желая погибнуть в бою, и достиг своей цели.
— Они поют правду?
— Что есть правда, сир? Никто больше не встречал Злого Газаля. Иные утверждают, что битвы не было. Что Газаль упал Циклопу в ноги и вымолил здоровье. За это Циклоп взял с него клятву никогда не выходить под свет солнца и луны. Газаль согласился и здоровым ушел во мрак. Сейчас он — правая рука Циклопа.
— Почему он? Почему не Симон Остихарос?!
— Маги живут долго, ваше величество. Но и мы не бессмертны.
— Жаль…
— Не жалейте Симона, сир. Он был не из тех, кто принимает чужую жалость. Впрочем, кое-кто болтает, что Симон — хранитель Шаннурана. В лунные ночи, если смотреть с Седой Мамочки, над входом в подземелья можно увидеть скалу, похожую на статую. Одни толкуют, что это демон Шебуб, другие — что это Симон Остихарос. Якобы при виде врагов в глазницах статуи вспыхивает раскаленная бирюза, и море огня течет навстречу дерзким.
— Красиво, — вздыхает король.
Вазак молчит. Он ставит себя на место дерзких, и думает, что красота — величайшая в мире ложь. Король
Сейчас, намекни кто Филиппу на необходимость прикончить отца — регент велел бы четвертовать мерзавца. Сам — отец двух сыновей-подростков, король для всех, кроме собственного родителя, Филипп благодарил великого Митру за то, что, явив чудо, бог сломал отвратительную династическую традицию. От своих детей Филипп больше не ждал удара в спину.
— А почему Вдова его не съела?
Ирисы. Маки. Кизил. Солнце заливает мир светом. Зеленая вода блестит: глазам больно. А юный король тянется к Вазаку, и во взгляде Альберта — подгорная тьма. Он обожает историю про Циклопа. Разобравшись на скорую руку с государственными делами, Альберт слышит обрывок этой истории — от пажа, гвардейца или певца на пиру — и зовет Вазака. Кто скажет его величеству правду, если не королевский маг?
— Говорят…
Вазак решает опустить это назойливое «говорят». От него горчит во рту. Вазак не верит болтовне глупцов. Он знает, что тайны, в особенности тайны Шаннурана — темнее и опаснее любых легенд. Сказки — для детей и дураков. Для них будущее загадочно, а прошлое мертво. Некроманту хорошо известно: ударь прошлое кнутом, и оно встанет, терзаясь голодом и злобой.
— Почему Вдова не съела Циклопа! — упорствует мальчишка.
— Циклоп откупился, сир. Он принес в Шаннуран нефритовое зеркало, в котором томилась душа Инес ди Сальваре. Вдова приняла душу несчастной, сделав Циклопа владыкой над а'шури. Теперь душа Инес, тоскуя во Вдове, как в темнице, осуждена вечно беседовать с Ушедшими, а это хуже ада. Циклоп же сидит на троне, выточенном из цельного алмаза.
— Король дикарей? — Альберт смеется.
— Именно так, ваше величество.
— Король слепых кротов?
— И наследник тайн Ушедших. Все, что узнает Инес — узнает Черная Вдова, а значит, Циклоп. Он ест эти тайны, как мы едим хлеб. Пьет их, как мы пьем воду. Дышит ими, как мы — воздухом. И во лбу его горит Око Митры.
— А дети? Нам доложили, а'шури крадут человеческих детей…
— Раньше — да, сир.
— А сейчас?
— Сейчас — нет. Детей покупают на невольничьих рынках. Берут из нищих семей, щедро расплатившись золотом. Находят в трущобах, в гильдии побирушек… Да мало ли где? Дети исчезают, и больше никто их не видит. Полагаю, они у Циклопа. Ваши слуги, сир, пытались схватить хотя бы одного посредника, снабжающего Шаннуран детьми. Увы, они не преуспели.
— Он их ест? А Вдова? Она их ест, да?!
Король нетерпеливо машет рукой. Королю скучно слушать про слуг и розыск. Лицо Альберта раскраснелось, глаза сверкают. Однажды я умру, думает Вазак. Я не бессмертен. Надо подготовить преемника. Кто-то должен быть рядом с Альбертом Недотрогой. Некромант боится признаться самому себе, что он привязался к мальчишке.
— Она их лижет. А он их учит.
— Магии?
— Вряд ли, сир. Во всяком случае, я незнаком с этой магией.
Полагаю, дети уже здесь, молчит Вазак. На земле, под солнцем. Циклоповы выкормыши. В харчевнях, на улицах; такие же, как мы. Подданные Короля Камней, вошедшие в возраст; его лазутчики. Что они ищут? Чего хотят? Вазак радуется, что стар. Что сила его не слишком велика, а значит, и годы не будут слишком обременительны. Он уйдет прежде, чем мир изменится окончательно. И не вернется, хоть тысяча кнутов станут звать Вазака обратно.
— Когда воспитанники Циклопа выйдут наружу, — важно заявляет король, — настанет конец света. Так пел сказитель. Мы ему верим. Они выйдут, и мир рухнет.
— Когда же они выйдут, сир? — спрашивает Вазак.
— Через тысячу лет. А может, через пятьсот.
— Хорошо, — с легким сердцем соглашается Вазак. — Пусть выходят.
…прошел я дальше всех.
Широкие ступени Первого Учебного запрудила толпа студентов — так всегда бывало пополудни. Натан лавировал и протискивался меж болтунов-прогульщиков, отрастивших пушистые «хвосты», и фланирующих отличников, уворачивался от спорщиков, когда те в азарте начинали махать руками, обходил зубрил, уткнувшихся в конспекты и учебники. Экзамены уже начались, и кое-кто в спешке домучивал последние параграфы, сидя прямо на ступенях. «Умение отрешиться в толпе — дар, достойный уважения», — вспомнил юноша слова Долорес. Увы и ах, сам Натан подобным даром не обладал. Скорее педант, чем импровизатор, он предпочитал заниматься дома — и, говоря по правде, не слишком от этого страдал.
После прохлады коридоров теплынь, царившая на улице, оглушила Натана. Зной упал на плечи ватным одеялом, и без пяти минут магистр расстегнул сюртук. Вольность, позволительная вне стен alma mater! С завистью он покосился на сокурсников, которые имели дерзость щеголять в одних рубашках из тонкого батиста. Отец Натана, генерал-майор ди Шоргон, застрелился бы, узнав, что сын появился на людях без верхней одежды. Хорошо еще, общественное мнение в последние годы сделалось лояльным к «бумажным» сюртукам из казинета. В шерстяном, камлотовом по такой жаре упреешь за пять минут.
«Парадокс, — вздохнул Натан. — Мы гордимся деяниями своих предков. Хвалимся древностью рода, титулами, привилегиями. А в итоге сыновья торговцев и аптекарей свободнее нас, и не только в одежде. Они свободны от уймы дурацких условностей…»
— Натан!
Из-под раскидистой липы-великанши — по легенде, ровесницы университета — махал рукой Эрик. Со свойственной ему предусмотрительностью младший брат, студент первого курса, укрылся в тени королевы парка. Сюртук брата, голубой с серебром, был застегнут на все пуговицы. Эрик во всем брал пример с отца — и с возрастом обещал перещеголять Шоргона-старшего в консерватизме.
— Ты свободен? — спросил Натан, ныряя в тень.
— Как птица! Последняя лекция, конец семестра…
— Кто читал? Ворон?
Эрик подобрался:
— Профессор ди Ронар, барон…
— Ворон и есть. Его так и на кафедре зовут. «Честь и традиции! Традиции и честь! Наш славный Университет с гордостью несет имя Инес ди Сальваре, открывшей путь к знаниям…»
Натан мастерски копировал интонации профессора. Увидев, что брат обескуражен, он завершил тираду хриплым:
— Кар-р-р, кар-р-р! И не смотри на меня, как жандарм на либерала! Ворон повторяет это слово в слово на каждом курсе…
Профессор ди Ронар в глазах Натана являл собой символ замшелых устоев. Отвечать ему следовало строго по учебнику полувековой давности. Шаг в сторону — и мятежник превращался в «носителя лженаучной ереси». Карался мятеж переэкзаменовкой; многие, дай им выбор, предпочли бы расстрел.
— Это твоя Долорес? — прищурился Эрик. На бледных щеках его вспыхнул румянец. — Это она настроила тебя против ди Ронара?
«Пройди братец через камень, — подумал Натан, — небось, отрастил бы клыки до пояса…» Самому Натану до совершеннолетия — двадцати одного года — и «каменной инициации» оставалось чуть больше трех месяцев. Всякий раз, когда он вспоминал об этом, сердце начинало стучать быстрее. Какие возможности он обретет, вернувшись? Полный контроль метаморфоз тела? Способность управлять инфо-полями точечным всплеском эмоций? Или его участь — жалкие крохи могущества Ушедших? Современная наука не могла предсказать этого заранее.
— Не «моя Долорес», а мистрис Станца, приват-доцент.
— Тебе не кажется, что она ему завидует?
— Завидует? — фыркнул Натан. — Было бы, чему!
Эрик воодушевился:
— Ди Ронар — профессор. Ординарный, между прочим! Титул, репутация…
— Еще скажи: она завидует, что он мужчина.
— А что? И скажу…
Пикировка с братом успела порядком надоесть Натану. И как Эрик не поймет, что в науке важны не титулы и звания? Заслуги предков, покрытые толстым слоем пыли — тьфу! Главное — полет мысли, новые идеи… Джамад Праведник, легендарный основатель Равийской Академии, посетив уже действовавший к тому времени университет в Тер-Тесете, назвал ученых «дворянством духа». Золотые слова! Мистрис Станца — настоящая герцогиня. Нет, королева! Окажись рядом с сыном умудренный опытом генерал-майор ди Шоргон — заметил бы с улыбкой, что влюбленной юности свойственны горячность и преувеличения. Читать мысли отец не умел, но лицо Натана являло собой открытую книгу.
— …а еще у профессора ди Ронара — высшая степень контроля!
В голосе Эрика звучало восхищение. Он днем и ночью мечтал о том времени, когда обретет контроль над метаморфозами. Эрик грезил о крыльях, как, впрочем, большинство его сверстников. — Сам придумал?
— Ди Анорио рассказывал.
Откуда степень Ворона известна ди Анорио, Натан уточнять не стал.
— Ты сейчас куда? — сменил он тему.
— А ты?
— Я собирался где-нибудь перекусить…
— Пошли в «Цветок яшмы»! — загорелся Эрик. — Там мороженое…
Натан улыбнулся. Слабость к мороженому Эрик питал с раннего детства. Даже в шумных компаниях, когда сокурсники заказывали пиво или вино, он отдавал предпочтение любимому лакомству. Поначалу над ним подшучивали, но вскоре обидчик, вызванный Эриком на дуэль, обзавелся косым шрамом через всю щеку, и задирать вспыльчивого ди Шоргона перестали.
К счастью, кроме мороженого, в «Цветке яшмы» подавали отличную телятину под брусничным соусом. Чтобы не лезть в карман за «луковицей», Натан бросил взгляд на университетскую башню. Часы показывали четверть второго. До визита к куратору можно дважды пообедать.
— Пошли!
Над аллеями витал аромат отцветающего жасмина. Кроны лип и каштанов дарили желанную прохладу. Зеленый полог смыкался над головами; сквозь листву пробивались лучи солнца, пятная гравий дорожек. Львы фонтана, разинув пасти, извергали струи воды. Логовом мраморным хищникам служил бассейн с розовыми кувшинками, над которым стояла радуга. Стену университетского городка покрывал буйно разросшийся плющ. Гранит в сочетании с облицовочным сланцем давал комбинацию полевых эманаций, способствовавшую росту плетей.
У ворот, распахнутых настежь, дежурил констебль. На поясе у него висел жезл-парализатор: кристалл граната в оправе из серебра. Взглянув на братьев, охранник сразу же потерял к ним всякий интерес. Среди констеблей было немало изменников, как правило — с абсолютной памятью. Этот, помимо Натана с Эриком, наверняка знал в лицо сотни преподавателей и студентов. Натану вспомнились уроки истории: в диком средневековье изменников хирургически уродовали, желая получить нужные качества. Юношу передернуло. Варварство! Хвала прогрессу, лицензированные
Это — удел мещан, стесненных в средствах.
В следующий миг щеки Натана обжег стыд. С какой горячностью, чувствуя себя передовым радикалом, он соглашался с Долорес: путь через камень должен быть открыт для каждого! Лишь тогда человечество по-настоящему овладеет силами природы, поставит их себе на службу — и двинется дальше. Воспитание, сказал он себе. Одна из разновидностей информационного давления. Трудно отказаться от взглядов, которые впитал с молоком матери. Даже если твой разум уже осознал их ошибочность…
Улицы встретили их привычной суетой. Шелестели рубчатые шины кэбов и ландо на резиновом ходу, пищали клаксоны, пугая обалделую от шума деревенщину; грохотали по брусчатке колеса возвращающихся с рынка телег. В ратуше готовился указ, согласно которому повозкам без шин запретят въезд в центр города — его согласовывали третий год, морщась от грохота. Со стороны вокзала Короля Альберта долетел пронзительный свисток паровоза. Ежедневный экспресс «Тер-Тесет — Равия» отправлялся с минуты на минуту.
Мимо плыли фасады домов: салатная зелень сменялась небесной голубизной, пунцовый румянец — солнечной охрой; мрамор и гранит, известняк и туф, сланец и травертин. В зажиточных кварталах каждый дом имел собственное лицо, стремясь выделиться среди соседей. С узких балкончиков свешивались гирлянды вьюнков, благоухала герань и уже привявшие гиацинты. Аромат цветов, как мог, боролся с запахами конского пота, дегтя и разогретой резины.
С проспекта Просвещения братья свернули на Кленовый бульвар. Здесь, на аэроплощадке, ожидал седока молодой птероящер. Радужный венчик на шее рептилии еще не успел потемнеть и обрести жесткость чешуи. К площадке подкатило ландо вишневого цвета. Повинуясь виброкнуту в руках кучера, конь встал, как вкопанный; в темени животного тускло блестел вживленный топаз-приёмник. Служитель распахнул дверцу, откинул ступеньки и помог выбраться из экипажа даме преклонных лет. Сухая и строгая, с седыми буклями, во всем черном, дама наводила на мысли о ведьме из сказки про леденцовый домик.
— Мой багаж, — распорядилась она. — Живее, Пит!
Служитель кинулся вытаскивать с заднего сиденья баулы, корзины и саквояжи, торопясь приторочить их к бокам птероящера.
— Вам нужен рулевой, госпожа Фриних?
— Не нуждаюсь, — отрезала дама.
— Но ваша мигрень…
— Моя мигрень, Пит, советует мне оставить вас без чаевых!
Расписавшись в полетной квитанции, она с нежностью потрепала рептилию по шее. Ящер заклекотал и припал к земле, позволяя оседлать себя. Со сноровкой циркового акробата дама вскарабкалась на мощный загривок; вокруг нее началось оживленное шевеление — отрастив управляющие корешки, пожилая леди внедряла их в летуна. Разбег, мощный взмах перепончатых крыльев, покрытых сеткой вздувшихся жил — и ящер прянул в небо.
«Цветок яшмы» располагался за аэроплощадкой, в переулке. Напротив входа в ресторацию застряла самобеглая коляска, сверкая хромированными ручками и рычагами. От коляски пахло нагретым металлом, минеральным маслом и дорогой кожей. Усатый водитель, сняв куртку и закатав по локоть рукава сорочки, копался в движителе. Судя по его проклятиям, один из кристаллов-акцепторов раскрошился и пришел в негодность.
— У отца такая же, — Эрик кивнул на коляску.
И забубнил, подражая Гуннару, шоферу отца:
— Полиморфный кристалл-эманатор, взаимодействуя с кристаллами-акцепторами, создает инфо-поле высокой напряженности….
— Губы криви, — подсказал Натан. — И нос задирай.
— Стоячие инфо-волны индуцируют распад воды в баке на кислород и водород, которые сгорают в движителе, выделяя энергию…
— И фыркай. Гуннар всегда фыркает, как конь…
Усач извлек из гнезда раскрошившийся акцептор и заменил его свежим. Наполнив бак водой из уличной колонки, водитель закрутил рунированную крышку, обтер ладони тряпицей, сел за рычаги — и, воодушевясь, спел активирующую формулу. Движитель зарычал по-львиному, коляска извергла из трубы облако пара; вскоре она скрылась за поворотом.
— Дурацкая тарахтелка, — резюмировал Эрик.
— За ними будущее. Скоро они станут ездить быстрее кэбов.
— Раньше мы оглохнем.
— Шум — ерунда. Уже есть разработки…
Они устроились на открытой веранде. Эрик заказал «Сугроб» с клубничным джемом, а Натан — телятину и клюквенный морс. Взять вина перед визитом к куратору он не рискнул. Пристроив сумку с диссертатом на свободный стул, юноша махнул кельнеру, и тот принес свежий, еще пахнущий краской «Курьер». Эрик же — видимо, в пику брату — велел дать ему «Белое знамя»: бульварный листок, чьи репортеры честно заслужили прозвище гиен.
Вскоре, сражаясь со статьей «Уголь и пар: в топках горит бесценная информация!», Натан позавидовал смеющемуся Эрику. Тот, наверное, прочитал его мысли, воскликнув:
— О-ло-ло! Слыхал, что твоя Долорес вытворяет?!
Натан чуть не разорвал «Курьер» пополам.
— Щелкоперы! — буркнул он. — Нашел, кому верить…
— Ты несправедлив. Они же ее защищают!
И Эрик принялся зачитывать, нарочито гнусавя:
— …участились злобные нападки замшелых ретроградов на авангард современной науки. Чувствуя, что время их сочтено, что академические кресла шатаются и трещат под ними, клика ученых чинуш объявила войну прогрессу. С начала года идет оголтелая травля Долорес Станца, доктора философии и информатики, приват-доцента Королевского Университета. Но смехотворной, а главное, бездоказательной критикой эти, с позволения сказать, могучие умы не ограничились. В ход пошли гнусные инсинуации, затрагивающие личную жизнь мистрис Станца. Титулованные клеветники прозрачно намекают, что женщина скромного происхождения и еще более скромных талантов могла защитить докторский диссертат и получить место на кафедре только одним способом, о котором в приличном обществе не принято говорить вслух. Да, мистрис Станца — привлекательная особа, и на ее лекциях всегда хватает студентов, кто с радостью согласился бы на индивидуальные занятия, но вряд ли это дает основания…
— Замолчи!
— …сплетни же о том, что жемчужное колье, украсившее грудь мистрис Станца, является подарком графа N., ее высокопоставленного любовника…
— Дрянь! Как у тебя язык повернулся?!
Стул отлетел прочь. Вне себя от гнева, чувствуя, как слепое, бычье бешенство овладевает сердцем и рассудком, Натан возвышался над братом, сжав кулаки, и твердил, не смущаясь интересом посетителей ресторации к скандалу:
— Дрянь! Ну ты и дрянь…
Бледный как смерть, Эрик встал.
— Это вы мне? — он скомкал листок в кулаке.
— Только последнее ничтожество…
Жестом Эрик прервал брата. Сейчас молодой человек был, как никогда, похож на отца. Ветеран Ливорнийской кампании, кавалер ордена Улитки, генерал-майор ди Шоргон славился среди офицеров тем, что в самой скверной ситуации шел до конца.
— Достаточно, — сказал Эрик. — Господин ди Шоргон, я к вашим услугам.
Пять лабораторных башен университета походили на пальцы исполина, сожженного молниями и погребенного под землей. Нерадивые могильщики зарыли тело, не заметив вскинутую к небу пятерню, которой гигант закрывался от гнева богов. Сравнение обретало дополнительный смысл для тех, кто знал: часть лабораторий расположена в подземельях, соединенных тоннелями, пробитыми в толще скального основания. Черные и суровые, сложенные из вулканического базальта, башни казались сгустками ночного мрака. Они являли собой полный контраст парку, разбитому вокруг. Плакучие ивы, беседки, увитые плющом, заросли сирени и жасмина, дорожки, выложенные цветной брекчией…
Путь Натана лежал к «безымянному пальцу».
Тщетно юноша пытался совладать с волнением. Мысль о проклятой дуэли металась в мозгу, как крыса в лабиринте, не находя выхода. Слово, брошенное в запале, и пожалуйста, дуэль! С родным братом! Из-за статьи в поганой газетенке… Нельзя, подумал Натан. В таком состоянии нельзя являться к куратору. А что делать? Поднявшись по ступенькам, он потянул за медное кольцо под табличкой: «Долорес Станца, приват-доцент». Едва слышно звякнул колокольчик, и женский голос, в котором звучало раздражение, спросил из раструба над дверью:
— Кто там?
— Это Натан ди Шоргон, мистрис Станца. Вы мне назначили…
— Заходите. Я в кабинете…
В темном холле под потолком вспыхнули осветительные шары. Цепочкой они загорались вдоль лестницы по мере продвижения Натана, угасая за его спиной. На третьем ярусе располагались личные покои мистрис Станца. У отца Долорес имелся дом в городе, но университет пошел навстречу просьбе и выделил одно из жилых помещений, дабы приват-доцент не тратила зря время на дорогу. Кроме мистрис Станца, в башнях обитали еще трое преподавателей, которых шепотом звали фанатиками.
Дверь в кабинет была приоткрыта. Смущаясь войти просто так, Натан постучал.
— Войдите!
— Здравствуйте, мистрис Станца.
— Добрый день.
Внутренние помещения башни контрастировали с ее внешним видом не меньше, чем парк. Облицовка из йоханамейтского мрамора и розового туфа, светлые панели из ясеня, и темные — из мореного дуба. Шторы на окнах раздернуты, открывая путь лучам солнца. Рабочий стол, секретер, три кресла выгнули спинки по-кошачьи; в шкафах древние манускрипты соседствуют с новейшими изданиями; грифельная доска исписана рядами формул, на стенах — плакаты с таблицами и диаграммами.
— Я доработал вводную часть…
— Давайте, я посмотрю. Присаживайтесь.
Натан подождал, пока Долорес первая сядет за стол и откроет папку. Лишь тогда юноша позволил и себе опуститься в кресло. Затаив дыхание, он любовался женщиной, листавшей страницы диссертата. Если б ему позволили, он бы тянул с защитой до бесконечности — лишь бы сидеть напротив Долорес сутки напролет. Вот она нахмурила брови. Вот откинула со лба упрямый локон…
Звонкий щелчок выдернул Натана из транса. На угловом столике ожила, застрекотала счетная машина. Шестерни из бронзы и стали завертелись, ускоряясь. Нефритовые диски соединялись, вращаясь, и расходились, образуя новые сочетания. Иногда они уходили в пазы, чтобы миг спустя всплыть над рядами клавиш из слоновой кости, помеченных рунами и ригийскими иероглифами. В потрохах устройства дробным стаккато трещали сотни рычажков-невидимок. Мистрис Станца взглянула на машину, затем перевела взгляд на стенные часы с маятником в виде секиры.
— Ну наконец-то! Я думала, она никогда не начнет. Очень большой объем данных…
Она вернулась к чтению, а Натан, следя за бешеным вращением шестерней, вспомнил, что Долорес — дочь синдика часового цеха. Дочь часовщика в университете?! Научная элита визжала, как девка в лапах матроса. Но вступительные экзамены Долорес сдала с блеском, а синдик с лихвой заплатил за обучение. Формально придраться было не к чему. Бакалавратура, магистратура… Докторский диссертат — восьмичасовая битва с Ученым Советом. Через год на основе диссертата университет выпустил монографию, которая разошлась далеко за пределы Тер-Тесета. С начала зимы Долорес Станца претендовала на должность экстраординарного профессора. Сплетни клубились вокруг молодой «выскочки», отравляя воздух на сто лиг кругом…
Натан проклял «Белое знамя» и читателей грязного листка. Дуэль сейчас казалась ему единственно верным решением.
— Я прочитала введение. Рекомендую вам изменить эту формулировку: «…важнейшими аспектами тройственной природы материи (вещество-энергия-информация) являются энергоинформационные и инфоструктурные переходы. Т. е., индуцируемые мощными информационными полями изменения в структуре вещества как живой, так и неживой материи, и связанные с этим энергетические процессы. Упрощенным аналогом в данном случае может служить процесс электромагнитной индукции…»
— Что здесь следует править? — удивился Натан. — Это ведь основы…
— Все дело в точности формулировок. Не забывайте: председателем Комиссии является профессор ди Ронар, — Долорес едва заметно улыбнулась. — Уточните: «важнейшими
Собрав листы в папку, она протянула диссертат вскочившему Натану.
— Трех дней вам хватит?
— Вполне. Благодарю вас, мистрис Станца…
Уходить отчаянно не хотелось. Дуэль, вспомнил Натан. Завтра на рассвете. Донесут; отцу наверняка донесут. Он нас обоих убьет. Меня — первого, потому что я — старший…
— С вами все в порядке?
— Что? Да, спасибо. Я только… — взгляд юноши упал на яростно стрекочущую машину. — Что она считает? Если, конечно, вы сочтете возможным…
— Это не секрет. Если хотите, задержитесь до окончания расчета.
— С удовольствием!
Долорес шагнула к машине:
— Вы в курсе моей гипотезы о двух волнах Ушедших?
— Разумеется! Первые создали Вторых около пятисот миллионов лет назад и «ушли в камень»: в мантию и ядро. Вторые — «холмы-циклопы» — создали нас, людей, и тоже «ушли в камень»: в литосферу планеты. Чтобы не влиять на наше развитие, как Первые отказались влиять на них. Ушли они не сразу, потому и сохранились их изображения рядом с людьми…
Он умолк, чувствуя себя полным дураком. Щенок принес брошенную хозяйкой палку. Можно претендовать на косточку.
— Теория планеты-кристалла вам тоже известна?
— Нам читали на втором курсе. Наша планета — гигантский кристалл, чья топология изменилась, когда Первые «уходили в камень».
— Теперь наложим гипотезу на теорию…
Стрекот машины замедлился. Из щели печатающего устройства поползла бумажная лента. В ноздри ударил запах свежей типографской краски.
— Момент истины, — в голосе Долорес звенело напряжение. — Я получила данные, которых мне не хватало. Замеры напряженности инфо-поля и гравитации, данные топографических съемок…
Схватив ленту, мистрис Станца кинулась к столу, где стоял глобус из полированной яшмы. В руке ее возник жезл-модулятор с рубином в навершии. Губы Долорес шевельнулись, выпевая сложную форму тройного соответствия; жезл запорхал над лентой. Знаки на бумаге вспыхнули и роями искрящихся мошек устремились к пришедшему в движение глобусу. Через минуту лента опустела. Рубин модулятора коснулся малахитовой шишечки, фиксировавшей ось глобуса. На глобусе проступила сетка светящихся линий. Их пересечения вспучивались и опадали, линии текли по поверхности планеты, уходя вглубь и вздымаясь острыми ребрами.
— Смотрите! Так менялась земля. Начальная точка — пятьсот миллионов лет назад, момент первого ухода…
— Но ведь считается, что с тех пор планетарный кристалл остается неизменным!
— Как видите, это не так.
— А конечная точка? Момент предполагаемого зарождения человечества? Уход Вторых?
— Конечная точка — сегодня и сейчас.
Глобус продолжал меняться. Близ полюса загорелись ряды цифр, ведя обратный отсчет. В районах узлов вспыхнули алые пятнышки, расползаясь в разные стороны.
— Места тектонических сдвигов. Районы наибольших напряжений земной коры…
— …и информационных полей планеты! Они же — районы зарождения человеческих цивилизаций!
— Верно, — кивнула Долорес.
— Значит, Ушедшие не спят в камне! Не застыли в виде чистой информации? Они продолжают мыслить, действовать, преобразовывать наш мир! Они — это и есть планета! Создав нас, они до сих пор… Они никуда не ушли!
Натан весь дрожал.
— Кстати, — спросила мистрис Станца, — чем вы собираетесь заняться по окончании университета?
Спрыгнув с лошади, Натан набросил поводья на ветку яблони. Ноги устали и подгибались. В висках стучали упрямые молоточки. Глупо было не спать всю ночь. Глупо было скакать перед дуэлью. Впрочем, что сегодня было не глупо?
Эрик ждал его у фонтана.
Из кувшина, который мраморная нимфа держала на плече, лилась вялая струйка воды. Стены башни — верней, развалины — в этом месте изгибались раковиной, давая приют крохотному палисаднику и двум скамейкам. Цветы, игнорируя клумбу, росли везде — узники, сбежавшие из тюрьмы. На них сыпался яблоневый цвет. Мама, вспомнил Натан. Ребенком она водила меня сюда. Смотри, сынок, говорила мама. Это великое место. Тут жила Инес ди Сальваре, чье имя носит университет. Я кивал, смотрел во все глаза и не видел ничего великого. Руины, где живет хромой, вечно пьяный сторож. Три сестры-яблоньки. Фонтан. Палисад и фонтан восстановлены за счет казны; руины декорированы благотворителями. Уже позже, выяснив, за что имя ди Сальваре присвоено университету, я заодно выяснил, что окрестности знаменитой башни — излюбленное место студентов, решивших выяснить отношения с клинками в руках. Отсюда возвращались со шрамами на лице и дырками в теле; случалось, что и не возвращались.
— Я взял, — вместо приветствия сказал Эрик. — Вот.
Он показал брату две рапиры без ножен. Натан узнал рапиры. Легкие, гибкие, с решетчатыми корзинками вокруг рукоятей. Дома, в фехтовальном зале, Эрик выигрывал у Натана три схватки из пяти. «Много думаешь, — бранил наследника отец, улыбаясь. — Умники гибнут первыми…»
Сняв сюртук, Натан остался в сорочке. Драться они договорились без секундантов, не желая предавать огласке свою дуэль. Ждать было некого. Повертев сюртук в руках, юноша бросил его на ограду палисадника. Топнул, проверяя, скользят ли подошвы сапог, и взял у Эрика рапиру. Пока Эрик раздевался, в ушах Натана звучало аллегро из концерта дер Кюнста для фагота с оркестром. Он всегда слышал это аллегро перед тем, как наделать глупостей. Хриплый фагот несся в атаку, скользя по гребням струнных, и кровь закипала в жилах.
— Начнем? — спросил Эрик.
Вместо ответа Натан принял стойку.
Напротив стоял чужак. Младший брат куда-то делся, вместо него рапиру держал человек, похожий на отца, только без отцовской ласки во взгляде. Он меня убьет, подумал Натан. Нет, это я убью его. Юноша не знал, что страшнее. Твоя Долорес, вспомнил он. Эрик всегда дразнил меня: «Твоя Долорес…» Я обижался, сердился и не видел главного. Сейчас вижу. Чужой человек хочет убить соперника. Гордый, кичащийся происхождением Эрик и самому себе не признался бы в том, что с легкостью говорила вслух половина студентов на каждом курсе. Великий Митра, что мы делаем?
Клинки скрестились.
Фагот звучал все громче. Струнные бесились; скрипки белыми гребнями порхали над волнами баритон-виол. Натан сдерживался, пробуя защиту брата. Сдерживался и Эрик, двигаясь с медлительностью, мало свойственной его порывистой натуре. Это не могло продолжаться долго. Правый кварт. Укол в секунду. Финт, ангаже; ремиз. Музыка рвалась в зенит. Звон литавр; звон рапир. Скрипка-прима хлестнула яростным пассажем. Натан едва увернулся. Опоздай он, и клинок рассек бы ему скулу. Рискни он, и его собственный клинок вошел бы брату под ребра. Вольт; еще один. Фланконад под руку, в бок. Эрик отступил. Увлекаемый боем, Натан шагнул вперед, но брат отступил снова. Он смотрел поверх Натанова плеча, в сторону городской окраины, где, как знал Натан, сгрудились корпуса красильной фабрики.
Ловушка?
Натан остановился, опустил рапиру острием к земле. Нет, Эрик не спешил воспользоваться моментом. Забыв о дуэли, он не отрывал взгляда от чего-то, невидимого для Натана, и чужак уходил, растворялся, уступал место растерянному мальчишке.
Подставив брату спину, Натан обернулся.
От города к ним неслась гарпия. В когтях она несла знамя, красное с золотом. Мощные крылья пластали воздух, человеческое лицо пылало от гнева. Если бы мог, Натан провалился бы сквозь землю. Позади сопел Эрик. Гарпия спикировала к башне, начиная обратную трансформацию еще в полете. Долорес Станца, в прошлом — именная стипендиатка Академии наук, прошла через камень, закончив университет с отличием. Инициацию будущему доктору философии и информатики оплатили из благотворительного фонда, учрежденного графиней ди Гендау. Если у профессора ди Ронара, более известного как Ворон, и впрямь была высшая степень контроля над метаморфозами, приват-доцент Станца ни в чем не уступала заведующему кафедрой.
Братья отвернулись. Разглядывать голую Долорес было низко для ди Шоргонов. Натан чуть замешкался — и поэтому видел, как знамя оказалось домашним халатом, который женщина мигом накинула на себя. Мелькнул нитяный кушак, завязываясь узлом. Полы халата развевались, словно крылья, когда Долорес ринулась к дуэлянтам. Две пощечины прозвучали так громко, что спугнули ворон, сидевших на карнизе башни.
— Идиоты!
Пощечины сменились оплеухами.
— Болваны! Молокососы!
— Ну да, — сказал Натан. — В общем, да.
Эрик кивнул, держась за щеку.
Сев на траву, приват-доцент Станца разрыдалась. Из слов, тонувших в слезах, сделалось ясно, что Долорес проспала. Добрые люди, чьи друзья случайно оказались в «Цветке яшмы», из лучших побуждений уже сообщили ей о предстоящей дуэли. Проклиная двух идиотов, болванов и молокососов, Долорес намеревалась еще до рассвета явиться к башне и, договорившись со сторожем, обождать дуэлянтов внутри. Но с вечера она долго не могла заснуть, и вот — пришлось лететь сломя голову, едва схватив халат, позоря ученую степень и женское достоинство…
— Что напишут в газетах? Что я совратила молодых ди Шоргонов? Нагишом выплясывала перед ними?! Лупила по мордам, как портовая шлюха — пьяных матросов…
— Ну да, — вздохнул Эрик. — В общем, да.
Натан втянул голову в плечи.
Яблоневый цвет летел с веток на землю. Вздрагивая, белые лепестки кружились в воздухе. Лепесткам казалось, что они — метель, буран, вьюга. Что жизнь — навсегда.
В чем-то они были правы.