Хачатур Исмаилов «…ещё 28 минут»

Ещё 28 минут, или Карабахский гамбит <emphasis>Повесть о добрососедстве и вражде двух некогда братских народов</emphasis> <emphasis>Основано частично на реальных событиях</emphasis>

Не отвечай злом на зло,

иначе злу не будет конца…

Сиддхартха Гаутама (Будда)

Лучи солнца, выкатившегося из-за горы Сатанахач[1], нежно освещали Севанский горный хребет[2], берущий своё начало от берегов озера Севан[3] и простирающийся вдоль границы Армении и Азербайджана. Светило, как бы стесняясь своего появления, медленно восходило на небесную высоту. Было ещё зябко, но утренняя прохлада смиренно отступала под натиском июньского солнца. Слышалась заливистая трель соловья, которому осмеливался бросать вызов полевой жаворонок, эпизодически перебивавший солиста лесного и полевого в данном случае песнопения.

На обочине дороги примостился серебристый внедорожник марки «Сузуки». Рядом в поле, слушая пение птиц, стояла женщина лет семидесяти и, подбоченясь, смотрела на сына, собиравшего для неё светло-жёлтые полевые цветы, получившие в народе название «джангулюм»[4]. Они нежно пахли нектаром и нигде, кроме Армении, не встречались, как считал собиравший их мужчина. Он, во всяком случае, нигде не видел этих дивных цветов – ни в одной стране, а он много где побывал. Хотя, безусловно, и догадывался, что они где-то ещё наверняка растут.

Уже через пять минут машина на большой скорости мчалась между высокогорным озером Севан и залитыми солнечными лучами горами Севанского хребта, с лёгкостью преодолевая выбоины грунтовой дороги.

Артак приоткрыл левое окно своего внедорожника.

– Люблю утренний воздух Армении… Тебе не холодно, мам-джан[5]? – обратился он к сидевшей справа от него женщине, которая держала в руках букет полевых цветов и, почти не отрываясь, вдыхала их чудесный аромат.

– Нет, конечно, о чём ты говоришь?! Какой может быть холод в преддверии июля, Артак-джан? – удивилась женщина. Она слегка ослабила пристёгнутый ремень безопасности, который впивался в её грудь. – Твои братья, между прочим, не заставляют маму пристёгиваться. Со всеми ездила в машинах, и никто на этом не настаивал, кроме тебя.

С нескрываемым раздражением она ещё больше ослабила ремень.

Мама Артака – Карине, или Карине Багратовна – чистокровная армянка, родившаяся в Зангезуре[6], в нагорной Армении, в городе Горис, что примерно в двух сотнях километров от места, где в тот момент проезжал автомобиль. Невысокого роста, коренастая, но не полная, с короткой стрижкой, круглым овалом лица, прекрасными карими глазами Карине слыла добродушной и очень милой женщиной. Она была красивой, несмотря на наступающие на неё с годами седину и морщины. Ей было за семьдесят, но выглядела она намного моложе своего возраста.

Она была счастлива находиться в родной Армении, и вдвойне счастлива, что наконец-то смогла привезти сюда среднего сына – Артака. Они вынужденно покинули страну ещё в середине девяностых, и с тех пор Артак лишь пару раз прилетал в родные края, и то по работе. Он не любил постсоветскую Армению – точнее, существующие в ней порядки. На постоянные уговоры матери поехать на историческую родину он часто повторял:

– Ну чего я там не видел – те же горы, те же камни, та же вода… И та же власть – несменяемая и непотопляемая. Тот же беспредел, те же наезды со стороны чиновников всех мастей. Что мне там делать, мама? Ты что, забыла, как меня, на тот момент удачливого инвестора, выживали всеми способами, и наконец выжили из Армении, принудив продать завод? Там мне не рады, мамочка. К сожалению…

И вправду, за последние двадцать лет Артак был в Армении только дважды. В среднем раз в десять лет. Так он иногда шутливо говорил. Он мог шутить про министров, мэров, про историю и про чиновников… И лишь об одном не шутил – о звёздах в небе Армении.

Артак с детства любил смотреть на ночное небо. Он ещё мальчиком знал названия многих звёзд и мог рассказывать о них долго и вдохновенно, без труда находя их на бесконечном черно-синем небосводе. Став взрослым, Артак пристрастился к путешествиям, и где бы он ни был – в Мадриде или Париже, Берлине или Лондоне, Мехико или Гаване, Барселоне или Афинах, Стокгольме или Мельбурне, Ялте или Сочи – везде он искал звёздное небо, напоминавшее ему то, которым он был очарован с детских лет. Он часами смотрел на пульсары в любой точке мира, куда его забрасывала жизнь, но нигде не встречал такого пронзительно ясного, завораживающего звёздного неба, как в Армении.

Достигнув немалых коммерческих успехов в Москве, он временами говорил, что любит российскую столицу и москвичей, что этот город стал для него второй родиной. Бывая вдали от Москвы, он скучал по ней, а находясь в столице, скучал по Армении, по её звёздному небу. Он часто повторял, что тяжело жить в городе, где нет звёзд. В Москве их не было, кроме кремлёвских. Случалось, конечно, что одна или две заблудившиеся звезды цеплялись лучами за высотки первопрестольной, но такой щедрой россыпи пульсаров, как в небе Армении, он ни разу не видел. И это печалило новоявленного москвича.

…Как бы там ни было, Артак сегодня в Армении. И его мать этому очень рада. Наконец-то соизволил прилететь на родину предков. Карине Багратовна всё замечала. И то, с каким трепетом сын собирал для неё цветы. И то, как он вдыхал горный воздух, впитавший идущую с озера Севан прохладу. Она даже сквозь дрёму заметила, как ночью Артак вышел из деревянного домика, в котором они остановились на берегу Севана, в отеле «Голубой Севан», и долго, пристально смотрел на звёзды.

Потом он зашёл в дом и, свернув в «бурум»[7] матрац вместе с одеялом, простынёй и подушкой, вынес его из комнаты на небольшой балкончик. Там он разложил свою ношу на досках деревянного пола, лёг и стал всматриваться в небо. Так и заснул, глубоко вдыхая окутавшее его армянское звёздное небо, насыщенное озоном.

«И всё-таки сын любит Армению, просто жизнь у него так сложилась», – думала Карине. Он был неплохим предпринимателем средней руки и мог бы, открыв бизнес в Армении, переехать из Москвы в Ереван, считала мать. Тогда бы и она вернулась на родину, по которой скучала. Но Артак и слышать об этом не хотел. По его убеждению, созданный там бизнес-климат исключал всякую возможность нормального ведения дел, если только ты не из провластной команды. Более того, он часто вспоминал историю покупки завода на первых залоговых аукционах в Армении, и с каким настроением он, продав завод за бесценок, покинул Армению.

…Утром нового дня они продолжили путь. Позади город Севан и посёлок Чамбарак, лазурно-синее озеро Севан. А впереди – города Ехегнадзор, Вайк, Сисиан и окружённый причудливого вида скалами, названными жителями «Каменным лесом», их родной Горис.

– Мы в Армении, мама! – негромко воскликнул Артак и правой рукой приобнял Карине. – Машина, конечно, не комильфо, но сойдёт.

– Да ладно, можно сказать, ты родился в «Вольво», – с лёгким упрёком прокомментировала последний пассаж мать, имея в виду шикарный внедорожник Артака, который он купил буквально месяц назад в московском автосалоне.

– Мам, я никогда не чурался ездить на разных машинах. Конечно, это не «Вольво», но с учётом того, что за её трёхдневный прокат «доблестные» армянские коммерсанты взяли бы с меня пятьсот долларов, а за «Сузуки» я отдал всего полтораста, всё нормально. На минуточку, дешевле в три раза! Не переживай, примерно через два-три часа, если Бог даст, мы с тобой будем в доме у тёти Сусанны, в Горисе.

Артак никогда не называл точного времени прибытия. Этому он научился у своего покойного отца, дальнобойщика со стажем, который рассказывал ему про шофёрские приметы. А именно: стоит водителю сказать, что, выезжая из точки «А», он прибудет в точку «Б» в такое-то время, что-то непременно произойдёт в пути. Или колесо спустит, или ГАИ остановит, или, не дай Бог, ДТП случится. По-любому, в означенное время не приедешь. Поэтому всегда надо говорить: «Если Бог даст», так как всё в руках Господа. Что Артак и запомнил.

Дорога выглядела на удивление живописной – горы и поля утопали в сочной зелени, не то что лет десять назад, когда он приезжал в Армению в августе, и всё уже было выжжено палящим солнцем. Тогда горы казались жёлто-белыми из-за выгоревшей травы.

Артак отлично водил машину и рассчитывал за три дня многое успеть на родине предков. Он закончил свои дела в компании в четверг, дал поручения сотрудникам и, сообщив своим партнёрам по бизнесу, что отлучится ненадолго, полетел в Армению, где его уже ждала мама. Летом она всегда уезжала из Адлера в Армению, в родительский дом. И там готовилась к встрече с детьми, которых жизнь разбросала по всему миру: дочку – в Голландию, старшего сына – на Украину, младшего – в Адлер, а среднего – в Москву, в столицу некогда великой Родины – СССР, где мирно сосуществовали некогда братские народы…

По этой дороге Артак ехал впервые. Это решение они с мамой приняли накануне, вечером. Остановившись в небольшом отеле на берегу Севана, он увидел на карте ранее незнакомую ему дорогу, связывающую Севан с Ехегнадзором. Она была короче той, по которой привык ездить Артак, проходила по юго-восточной стороне озера Севан и через город Варденис и Селимский перевал[8] выходила к Ехегнадзору, а оттуда – в Вайоц Дзор, Сисиан и Горис.

Правда, грунтовая дорога оказалась слегка разбитой. Но от сэкономленной сотни километров у Артака, похоже, вдвое подскочил адреналин.

– Ну что, мам-джан, правда, я молодец? Разглядел же на карте короткую дорогу? Теперь вместо того, чтоб возвращаться в Ереван и делать лишний многокилометровый круг, мы гораздо быстрее доедем до Гориса. Смог ли бы твой старший сыночек такое придумать? – стал дразнить он маму.

– Так-то оно так, – сказала мама. – Но ты же не послушал сотрудницу отеля, предупредившую, что эта дорога опасная, что в прошлом году со стороны Азербайджана её обстреливали несколько раз. А вдруг и сегодня начнут стрелять? Не дай Бог…

– Да ладно, мам-джан. Линия фронта далеко, стрелять не будут. Отбрось эти пессимистические мысли. Ты же хорошо знаешь, что мысль материальна, – улыбнулся Артак и продолжил уже более серьёзно: – Какие там войска, какой Азербайджан? Давеча Саркис, мой одноклассник, говорил, что айзеры[9] давно отброшены назад, а армянская армия – самая боеспособная в регионе. Так что проскочим. Не переживай. Да ведь и тот обстрел был год назад, перед заседанием Минской группы[10] ОБСЕ. Я так думаю: когда сильные мира сего собираются что-то решать по Карабахскому конфликту, сразу начинают стрелять то армяне, то азербайджанцы. Ежу понятно, что эти обстрелы выгодны только двум людям на земле: президентам. А сегодня ни тому, ни другому это не нужно, поэтому никто и не постреляет, тем более по нам. Кому мы сдались? Эх, при Советской власти были бы они первыми секретарями рескомов двух братских республик, под надзором федерального центра, и не рыпались бы! А сейчас, видишь ли, они руководители двух независимых государств, выступают на ассамблеях ООН, с ними встречаются первые лица других стран. Им классно, им всё нипочём. А вот простым людям живётся не сладко, – не скрывая горечи, закончил тираду Артак.

– Это так, сынок, но чует моё сердце что-то неладное. Может, всё же по центральной Армении поедем? Что нам сто километров лишнего круга против пяти, отделяющих нас от азербайджанских позиций?

– Не-е-е, мам-джан. По центральной не поедем. И ещё, не забывай, плохая примета – с дороги сворачивать. Помнишь, папа часто так говорил?

– Это точно, твой покойный папа верил в водительские приметы. Когда он дважды развернулся на дороге и поехал обратно, мы оба раза попали в беду. В первый раз машина сломалась, и ЗИЛ едва не врезался в нас, а во второй раз вышла из строя прямо в горах Азизбековского района[11], и мы все чуть не замёрзли… Да, сынок, ты прав, не надо менять маршрут.

Довольный тем, что мать не стала его разубеждать, Артак увеличил скорость.

– Больше скорость – меньше ям, мам-джан. Так мой друг Вова любит говорить, – бодро произнёс Артак.

И правда, на скорости 110 километров в час ямы практически не чувствовались – внедорожник проскакивал их. Единственный минус был в том, что позади машины тянулся длинный шлейф пыли.

– Так мы быстрее доедем, машина прокатная, ничего с ней не станется. Скорость хорошая. ГАИ в таких местах не бывает. Скоро проскочим этот участок дороги, а потом город Варденис и наверняка впереди – нормальная асфальтовая дорога.

Машину слегка потряхивало, иногда немножко заносило. Но Артак довольно легко управлял небольшим внедорожником. Справа от трассы, метрах в тридцати-сорока виднелась голубая гладь озера Севан, слева дорогу украшали покрытые пышной зеленью горные массивы. И ничто не предвещало беды.

– И всё-таки здорово, что я выбрался в Армению. Посмотри, мам-джан, какая красота вокруг: озеро, горные вершины, зелень, голубое небо! Такое вряд ли ещё где можно…

Не успел Артак закончить фразу, как сзади из облака пыли послышался вой сирены.

– «Сузуки» 353, водитель автомашины 353, остановитесь! – раздалась из рупора армянская громкая речь полицейского. Голос требовал немедленно подчиниться приказу и остановиться, приняв вправо.

Артак сбросил скорость со 110 до 80 км/ч, потом до шестидесяти, затем до сорока и тридцати, и в осевшем пыльном облаке разглядел в зеркале заднего вида белую полицейскую машину с мигалкой. Он включил правый поворотник и, дальше снижая скорость, вскоре припарковался у обочины. Пыль, обогнав его машину, растворилась где-то впереди. Из полицейской «Тойоты Короллы» вышли двое в форме и направились к автомобилю Артака, огибая его с обеих сторон.

Подойдя к водительской двери, полицейский, косточкой указательного пальца, стукнул по стеклу. Артак же тем временем спешно заканчивал закладку под водительские права пятитысячной купюры армянских денег. Покончив с этим, он открыл боковое стекло.

Полицейский отдал честь и представился:

– Майор Исраелян Виген Хачатурович, 13-й патрульно-дорожный батальон.

Виновато улыбаясь, Артак протянул руку с документами полицейскому и заговорил на чистейшем литературном армянском:

– Я, наверное, нарушил и, конечно же, виноват перед вами, то-ва-ри-ищ, – растягивая последнее слово, Артак вытянул голову и посмотрел на майорские погоны офицера дорожной полиции, – майор, прошу прощения, – продолжил он, – я слегка накрыл вас этой пылью, не заметив, и уж точно не мог подумать, что в этой глуши полиция ведёт патрулирование. Готов понести наказание, просто прошу не по всей строгости закона, а с учётом искреннего раскаяния. Вот мои документы, – Артак протянул небольшой свёрток-бутерброд (права, пятитысячная купюра, техпаспорт, сертификат прокатной компании «Еврокар») майору Исраеляну.

– Та-а-ак, – офицер начал дотошно рассматривать документы. – Нарушаете, Артак Альбертович, нарушаете. Российские права, прокатная машина… Вы что, думаете, раз «Сузуки» из проката, можно на ста десяти гонять по грунтовым дорогам, где максимум 70 км/ч? Так не пойдёт, Артак Альбертович, не пойдёт. Да и опасно это, хочу заметить. На таких скоростях и на таком грунте машины очень часто заносит на поворотах, а нам потом приходится их из кюветов вытаскивать.

Женщина сидела молча, хотя и не прочь была высказаться. Карине знала, что сыну не нравится, когда она вмешивается в мужской разговор. Поэтому сдерживала свои эмоции, чтобы не начать пространную речь о том, что им надо в Горис, через Сисиан, что сын приехал из Москвы, что он и так не любит армянских мздоимцев и тому подобное. И это всё она сказала бы, будь рядом младший сын. Но Артак… Он этого терпеть не мог. Он всегда был самостоятельным и сам вёл переговоры с кем бы то ни было – от начала до конца.

Тем временем сотрудник ГАИ, проверяя переданные ему документы, дошёл до денежной купюры в 5 тысяч драмов[12].

– А что это такое, взятка? Что это за деньги, Артак Альбертович? Вы мне взятку предлагаете?

– Да нет, конечно, какая взятка? Это всего лишь Ованес Туманян[13], который тоже просит вас отпустить меня в Горис. Он случайно оказался в документах.

Артак осознавал, что дача взятки – уголовно наказуемое деяние, и всегда с опаской на это шёл. Он помнил, как водителя их компании поймали в Подмосковье, как адвокат его наставлял, что впредь при таких случаях на прямой вопрос: «взятка ли это?» надо всегда отвечать отрицательно.

Он продолжил объясняться с майором, пытаясь уйти от слова «взятка» и одновременно передать ему деньги, да поскорее уехать.

– Ваше нарушение не вписывается в пять тысяч, Артак Альбертович, – прищурился офицер.

Артак хотел было дать ещё денег, но боковым зрением увидел второго офицера-гаишника, который стоял справа от автомашины и всё видел. Поэтому Артак кивком дал понять майору, что лучше бы объясниться без присутствия второго сотрудника ГАИ.

– Да вы не переживайте, лейтенант Петросян – наш человек. Но превышение скорости на 40 км/час означает штраф в бюджет Армении в размере двадцати тысяч драмов, так что Ованес Туманян вам не поможет, – с лёгкой издёвкой уточнил майор Исраелян.

– Ну-у-у, товарищ майор, – затянул было Артак, – за такое нарушение Мартирос Сарьян[14]? Не многовато ли? Дорога пустынная, да и…

– Короче, предлагайте то, что вас устраивает, или я начинаю оформление, – прервал его майор.

– О’кей. Верните мне документы, я ещё раз подумаю.

– Нет, документы я вам отдать не могу, идёмте в патрульную машину. Там и продолжим.

Артак подготовил ещё одну купюру, десятитысячную[15], и пошёл в машину Исраеляна. Лейтенант же остался у автомобиля нарушителя, рядом с правой дверью, и о чем-то спокойно говорил с женщиной.

«Видно, мама начала агитацию. Сколько раз говорил ей, не слушает ведь. Ну да ладно, прорвёмся», – подумал Артак и сел в «Тойоту» майора.

– Давайте на месте порешаем, товарищ майор. Я оплачу штраф, а вы отпустите меня, и я уеду. Хотите, вам стихи Аветика Исаакяна прочитаю, да ещё и его вам оставлю, вместе с Туманяном…

– Забавный вы, Артак. Исаакяна я и сам могу читать. А вот с рисованием у меня всегда было плоховато. Думаю, вам придётся рисовать красками великого Мартироса Сарьяна, – закончил свою мысль майор Исраелян, намекая на 20 тысяч драмов.

– Ну, писать, как Сарьян, я не умею, виноват, а вот стихи Туманяна с Исаакяном знаю хорошо, – и он как бы невзначай уронил в подстаканник, рядом с рычагом переключения скоростей «Тойоты», десятитысячную купюру с изображением Аветика Исаакяна.

– Это мне? – спросил Исраелян.

– Конечно, вам, и не только это, но и Туманян вам. Отпустите, пожалуйста, опаздываю, – скороговоркой выдал Артак, виновато посмотрев на майора.

Майор взглянул на часы, позвал к себе лейтенанта, который, приоткрыв дверь «Тойоты», встал рядом с Артаком, спокойно положив руку на автомат Калашникова.

– Петросян, – обратился он к лейтенанту, – нам с тобой предлагают 15 тысяч драмов. Хватит или всё-таки напишем на него акт? Русские права.

– Конечно, напишем, товарищ майор, мы же не взяточники, – прищурившись по-ленински, добавил лейтенант.

– О’кей, ребята, – уже с явным раздражением, почти с яростью выговорил Артак, – вот ещё пятьсот российских рублей, больше у меня нет, и это на ваши драмы получается пять тысяч. Итого, ваши двадцать тысяч, отпустите меня, и я поеду. Больше не могу ждать.

– Вот это уже другой разговор, – размеренно произнёс майор Исраелян и, забрав деньги, вытянул правую руку вместе с документами в сторону Артака.

– Знаете ли вы, Артак, стихи другого великого армянского поэта Амо Сагияна[16]? Вы сейчас заговорили его словами: «Отпустите меня, и я пойду…», хотя как раз его изображения на драмах, к сожалению, нет.

– Спасибо вам большое, я люблю Сагияна, – сквозь зубы процедил Артак, потянувшись за документами. Но майор отвёл руку в сторону и, посмотрев на часы, монотонным голосом заговорил:

– Время 12:45, тра-а-а-сса-а Чамбарак – Варденис, пятьдесят третий километр, между деревнями Арегуни и Гегамасар. Водитель, гражданин Российской Федерации Саргсян Артак Альбертович при нарушении правил дорожного движения, с целью избежания ответственности за правонарушение передал мне, майору ДПС Исраеляну Вигену Хачатуровичу, взятку в размере 15 тысяч драмов и 500 российских рублей. Тем самым совершил правонарушение по статье 311, часть 1, УК Республики Армения «взятка». Вот эти купюры.

И приподымая дензнаки, он поднёс их сначала к своему правому карману на груди, потом к зеркалу заднего вида. Только тогда Артак заметил глазок видеокамеры на его правом нагрудном кармане, а также на зеркале заднего вида патрульной машины.

– Всё, снято, господин Саргсян. Теперь вы будете отвечать по всей строгости закона Республики Армения, по части 1 статьи 311, от трёх до семи лет, – дача взятки должностному лицу при исполнении служебных обязанностей. Приехали. Горис подождёт и Москва тоже, – торжественно заявил майор.

– Вай, это что же такое творится, твою мать! – армянский сленг вперемешку с русским выскочил из уст Артака, он не смог себя сдержать. – И что, майор, вы мне будете шить дачу взятки? Вы в своём уме?

– Нет, конечно, гражданин Саргсян. Я ничего не шью, шьют торжокские золотошвеи[17], а я выполняю свой долг и свою работу. Пройдёмте к вашей машине. Отдадите ключи лейтенанту Петросяну, а мы с вами поедем на патрульной. А может, и на вашей «Сузуки». Я на таких ещё не ездил, – с издёвкой продолжил майор.

Артак вышел из патрульной машины и обречённо последовал за майором. Мозг ускоренно работал, причём в разных направлениях. «Неужели я влип, – думал Артак. – Надо срочно что-то придумать… И откуда он знает про торжокских золотошвеек?»

– Послушайте, товарищ майор, давайте договоримся? Я смогу всё исправить.

– Смотрите, как бы, исправляя свое преступление – дачу крупной взятки, вам не попасть на «особо крупную» статью, – предупредил майор.

Артак подошёл к своей машине.

Майор Иcраелян посмотрел по сторонам и сел за руль внедорожника.

– Пожалуй, мы поедем на вашей машине, а не на нашей. Давненько не сидел я за рулём джипа, – попытался сострить майор Исраелян, усаживаясь поудобнее на водительском сиденье машины Артака.

– Мадам, попрошу на заднее сиденье, мы сейчас поедем в Варденис, составим протокол уголовного правонарушения на вашего сына, и вы благополучно продолжите путь, – вежливо сказал Исраелян. – Правда, дав при этом подписку о невыезде из Армении, я так думаю. Но это уже прерогатива дознавателя. Моё дело сделано.

– А в чём наша вина? – спросила, пересаживаясь, Карине.

– Да ни в чём лично вашей вины нет. Есть правонарушение, а скорее преступление, которое совершил ваш сын. Он предложил нам взятку, думая, что в Армении все офицеры – мздоимцы. А мы не из таких, мы честные! Курьёз получился. И мы это всё засняли на видео. Так что – в Варденис, за протоколом…

Артак сел впереди, справа от руля, и машина, управляемая майором Исраеляном, поехала в том же направлении, в котором ранее ехал сам Артак, – на юг.

Он мысленно перебирал варианты действий: предложить ли майору пятьсот или тысячу долларов с риском получить более серьёзную статью? Или позвонить какому-то влиятельному человеку, чтобы помог закрыть дело? В голове крутились имена вип-персон из Еревана или Москвы, начиная со знакомых депутатов Государственной Думы, влиятельных московских бизнесменов с армянскими корнями, и до руководителей армянской общины столицы или других регионов России, которых он знал лично. Он также думал просить присутствия консула России, но это – на крайний случай. Все эти идеи ничего хорошего не сулили Артаку. В таких случаях, чем ниже уровнем решаешь проблему, тем легче и дешевле обойдётся. «Надо договариваться с майором, – думал он. – Надо… Но он не похож на тех, кто берёт деньги… Хотя… Бывают хитрецы, которые сначала косят под неподкупных Робеспьеров, а потом, как миленькие, берут. Может, он из таких? Как же всё некстати…». И Артак решил попробовать ещё раз.

– Послушайте, товарищ майор, ну и что вы выиграете, отдав меня в руки правосудия по статье «взятка гаишнику»? Станете генералом или подполковником? Медаль вам дадут, что ли? Давайте решим вопрос по-хорошему, в обоюдовыгодном ключе?

Исраелян вдруг начал нарочито громко говорить о том, что Артак накручивает себе новый срок, указывая при этом пальцем на камеру на своей груди, как бы подсказывая: разговаривать можно, но очень осторожно.

Майор повернулся к Артаку, правой рукой поправляя камеру, заговорщически подмигнул ему, тем самым давая понять, что он готов к сделке. Шёпотом майор сказал, чтобы Артак попросился в туалет. Тогда он свернёт с трассы, оба выйдут из машины и поговорят спокойно, без скрытых камер.

Артак всё понял: «Попал, так попал, но ничего не поделаешь, надо выкручиваться».

Он бросил взгляд на сидевшую сзади мать, которая смотрела вдаль через боковое окошко джипа.

– Не переживай сынок, это Армения, – заметив его взгляд, спокойно сказала она. – Поговори с ним и закончи эту историю. Ты сможешь. Я верю в тебя, и поэтому молчу. Если я начну говорить то, о чем думаю, ты наверняка легко не отделаешься.

– Что вы имеете в виду, гражданка? – раздражённо спросил Исраелян. – Вы на что намекаете? Он смотрел на мать Артака в зеркало заднего вида. – Ваш сын нарушил закон Республики Армения. Ваш сын вёл себя по-хамски, полагая, что мы все тут взяточники. Его нарушение тянет лет на пять тюрьмы. Вот и вся история. Пропала ваша счастливая жизнь в Москве. Вы что думаете, я не понимаю, почему в своё время вы удрали из Армении, когда мы тут воевали с турками[18] и своей кровью заливали каждый сантиметр нашей святой земли? Мы не только защитили своё, но и отвоевали кучу их земель, которые коммунисты-интернационалисты подарили айзерам. А вы с вашим сыном в это время строили себе прекрасное будущее в России. Теперь же протягиваете нам подачку в пять тысяч драмов, что на ваши деньги – сущие копейки, да ещё презрительно рассуждаете о наших писателях и художниках, изображённых на купюрах. Вы хоть это понимаете? Спросите вашего сына, сколько он предложил бы в вашей грёбаной Москве за такое правонарушение. Наверняка пять тысяч российских рублей, не меньше. А нам всего пятьсот рублей? Мы молчим, терпим, потому что большинство наших семей здесь, в Армении, ждут денежных переводов, что вы оттуда отправляете. Но нам, настоящим солдатам отечества, не нужны ваши копейки. Оставьте их себе.

Артак пристально смотрел на него. Он видел покрасневшее от злости лицо майора Исраеляна. Его чёрные усы нервно пошевеливались, когда он говорил о защите интересов родины и о турках. Длинный шрам, рассекающий лицо от виска до подбородка, изуродовал довольно-таки красивое лицо этого истинного солдата отечества.

Мама, положив руку на плечо сына, сказала:

– Сынок, помолчи минуту, я сама поговорю с ним.

Не успел Артак и слова сказать, как Карине Багратовна пошла в наступление:

– Вы считаете себя патриотами Армении, вы и ваша власть? Да вы, надев форму армянских офицеров, творите белый геноцид своего народа, создавая невыносимые условия жизни! Вы служите вашему циничному режиму и клянчите деньги у всех, кто оказывается в Армении. А если кто-то попал в зависимость от вас, то вашей жадности и хамству нет границ. В чём наша вина? В том, что мы покинули Армению? А вы знаете, каково нам поначалу жилось в России? Вы хоть понимаете, что такого патриота, как мой сын, вы не найдёте во всей Армении? Вы кто такой, чтоб нас осуждать?! Да вы сами уничтожаете Армению! Ваша власть всё гребёт под себя, поэтому народ и покидает страну. И что с того, что вы захватили немного земли у азербайджанцев? Чего вы добились? Апрельская[19] война показала, что вы не в состоянии удержать эти территории. Наши молодые парни не могли воевать в полную силу, так как танки не заводились из-за отсутствия горючего – некоторые ваши командиры продавали его на сторону. У солдат, которые приняли на себя атаку азербайджанских войск, было всего два магазина патронов! Вы знаете про это? Знаете, что некоторые командиры крали тушенку и сгущёнку у солдат? Приезжайте в Москву, в любой российский город. Некоторые из ваших карабахских армян держат там ларьки, рестораны, торговые центры, фабрики и заводы. А девятнадцатилетние мальчики гибнут здесь, в Армении. За что – за Родину? За великую Армению? За президента?

Она всё больше распалялась:

– Ваша власть хуже турок. За свою семидесятилетнюю жизнь я встречала много азербайджанцев, и многие из них были порядочными людьми. Раз в сто лучше, чем вы и ваш президент. Знаете ли вы, что мой сын работал в зоне землетрясения уже 8 декабря[20]? Знаете ли вы, как он сумел, работая в Государственной Думе России, добиться приезда в Карабах делегации депутатов, чтобы защищать таких сопляков, как вы? Знаете ли вы, сколько сделал мой сын для того, чтобы российский парламент принял резолюцию, осуждающую геноцид армян в Турции 1915 года? И вообще, что вы понимаете в жизни? Ни-че-го!

Майор слушал Карине Багратовну внимательно, даже с некоторым изумлением.

– Не верю своим ушам! – воскликнул он. – Армянка говорит мне, что айзеры лучше меня. Я – майор Исраелян, кавалер Ордена мужества, я воевал под Шушой и Мардакертом, я последним покидал наш Шаумян. Я одним из первых входил в города Шуша и Ходжалы. И я хуже айзеров? Ты что говоришь, женщина? Ты понимаешь, что твой сын сядет в тюрьму и надолго?

Майор завёлся всерьёз:

– Это я хуже айзеров?! Этих злодеев и негодяев?! Этих нелюдей, которые вспарывали животы беременным женщинам, убивали детей и стариков, резали уши моим солдатам и отрезали гениталии у трупов?! Да как ты можешь сравнивать нас, женщина?!

Не успел майор Исраелян перевести дух перед очередной порцией негодования, как Карине парировала:

– Да, ты хуже! Люди жили мирно столетиями. Ты и такие, как ты, с той и другой стороны сотворили эту войну. Вы продаёте оружие и бензин, тёплые одеяла солдат, спецодежду и даже сухофрукты. Помнишь громкий скандал, когда генерал закупал для армии тухлое мясо? Или маргарин вместо сливочного масла, – продолжила обозлённая Карине Багратовна. – А простые парни с обеих сторон гибнут. Я – советский человек, а ты – слюнтяй. И не смей говорить со мной на «ты»! Я тебе в матери гожусь. Не смей называть нелюдями целый народ! Знаешь ли ты, кто такой Муслим Магомаев? Как ты можешь обзывать целый народ? Знаешь ли ты, кто такие Рашид Бейбутов[21] или Зейнаб Ханларова[22]? А Самед Вургун[23], или Ахмедия Джибраилов, кавалер ордена Почетного Легиона и Национальный Герой Франции. Знаешь ли ты, что подвиг Александра Матросова повторил не только наш Унан Аветисян, но и их Герай Асадов? Знаешь ли ты, что в танковой дивизии, которой командовал маршал бронетанковых войск Амазасп Бабаджанян, служил и его близкий друг генерал-майор Ази Асланов? Они были как братья и вместе прошли всю войну. Ты – мальчишка, который только и знает, что армяне уехали жить в Россию, где хорошо, и что азербайджанцы – негодяи.

– Мама, мама, ну, пожалуйста! – Артак, видя спор мамы с Исраеляном, несколько раз пытался остановить её. Но не получалось. Он был во всём согласен с матерью, но намеренно раздражать офицера, который заснял на скрытую камеру дачу взятки и у которого находились все козыри в этой игре, Артак не стал бы. Он был дипломатичен в отличие от мамы, всегда говорившей правду в лицо, невзирая ни на что.

– Мама, прошу тебя. Перестань.

– Не-е-ет, пусть продолжает, – ёрничал майор. – А я ещё проверю вас по линии СНБ[24]. Уж больно твоя мать айзеров хорошо знает и защищает их.

– Послушай, майор, – взмолился Артак. – Будь человеком, не могу я больше терпеть. Останови машину, мне надо в туалет.

При этом Артак подмигнул ему, показывая, что хочет всё-таки договориться.

– Ну, вы меня удивили, женщина, – не мог успокоиться майор. – Вы смеете говорить о каких-то там айзерских генералах и о Магомаеве? К вашему сведению, я тоже люблю Муслима Магомаева, восхищаюсь его прекрасным голосом, но я вынужден огорчить вас – Магомаев не был азербайджанцем. Он был талышем[25], понятно? А главное не в этом, а в том, что Магомаев не был бы Магомаевым, если бы не вечная музыка великого армянского композитора Арно Бабаджаняна. И вообще, вместо того, чтобы говорить о Нельсоне Степаняне, дважды Герое Советского Союза, о маршале Баграмяне, адмирале Исакове, вы…

– Да пойми же, я лучше тебя знаю и об Исакове, и об Аветисяне, и про Нвера Сафаряна, командира Таманской дивизии, генерал-лейтенанта, который вошёл в Берлин одним из первых, знаю. Но дело-то в другом, – прервала его Карине Багратовна. – Ты не понимаешь, что не бывает плохих народов. И ты не понимаешь, с кем имеешь дело. Совсем скоро ты отпустишь моего сына. Не ты, так твой командир. Ибо уже через час депутат армянского парламента позвонит твоему командиру…

– Мам-джан, Нвер Сафарян был генерал-майором, и это символично. Нам с майором Исраеляном есть о чем поговорить. Про-о-шу тебя, мама, перестань! – наконец-то сумел вклиниться в разговор Артак. – А вас, товарищ майор, – обратился он к остолбеневшему от дерзости и смелости Карине Исраеляну, – очень прошу, не спорьте с моей матерью. Она – истинная патриотка Армении. Она выросла в Горисе. Её отец был мастером-каменщиком, много домов построил в своё время в Лачинском районе Азербайджана. Они дружили семьями со многими азербайджанцами. Но это всё было в СССР. А мы с вами, как мужчины, во всём сейчас разберёмся. Пожалуйста, остановите машину, мне нужно в туалет.

– Скоро остановлюсь, тем более и мне нужно. Но твоя мать точно не права, – ответил майор. Он смотрел вперёд устало и угрюмо.

Артак обратился к матери:

– Мам, ну что ты набросилась на майора? Он, возможно… Нет, точно – герой войны. Он рисковал жизнью, а теперь он – милиционер. Ну что ты от него хочешь? Он же не президент и не премьер-министр, что он может? Скорее всего, он тоже страдает от беспредела Сашика[26] и его окружения. И, судя по тому, как искусно провёл операцию по ловле меня в сети, он – неплохой полицейский.

Мама промолчала. Она смотрела в окно машины. И уже корила себя за то, что своей несдержанностью создала ещё одну проблему для сына. Решив помочь ему, Карине начала было новый разговор, как тот с мольбой во взгляде попросил её замолчать.

– Не сердитесь на неё, товарищ майор, – сказал Артак. – Просто мама очень любит Армению и переживает за её нынешнее состояние.

– А мы что, не любим свою родину?! Мы не любим?!! – уже кричал майор.

– Вы тоже любите, конечно, любите, – поддакнула Карине.

– Вот вы говорили о Ази Асланове. А знаете ли вы о Рамиле Сафарове, офицере азербайджанской армии, который нанёс шестнадцать ударов топором спящему армянскому офицеру Гургену Маргаряну по шее и по голове? И это в центре Европы, в Будапеште. Там НАТО собрало офицеров из разных стран на учёбу и консультации. Это как понять, а-а? Этого негодяя приговорили к пожизненному заключению в Европе с правом прошения о помиловании лишь через тридцать лет отсидки. Ну а потом Будапешт, неожиданно для всех правозащитников, решил вернуть преступника Азербайджану, для дальнейшей отсидки оставшегося срока. И произошло это в аккурат после получения от Азербайджана кредитного транша в три миллиарда долларов. А азербайджанский президент взял и отпустил убийцу. Да ещё и орден дал за это, квартиру в центре Баку, звание майора досрочно, и компенсировал жалование за восемь лет, пока злодей сидел в тюрьме. Орден человеку за то, что убил топором другого человека, пока тот спал! Это немыслимо, мать, немыслимо, пойми же ты! Я тоже солдат, я тоже убивал, но я никогда не стал бы убивать спящего. А он смог. Они могут так. Они бы убили всех нас, если бы не наша доблестная армия. Всех без исключения. Они нас ненавидят от мала до велика, и для них умерший армянин – это путёвка в рай. Как вы можете хвалить айзеров?

– Знаешь, сынок, я не защищаю их. Я знаю, что там есть много негодяев, отъявленных убийц и мразей. Я знаю про жертвы Сумгаита и Баку, знаю про зверства азербайджанцев. Знаю, как в Сумгаите убивали мирных людей, стариков, женщин и детей. И согласна с тем, что эти чудовищные преступления совершали нелюди и подонки. Но знаю и другое – их умение дружить, их честность и преданность. Там много порядочных людей. Много, – уже успокоившись, сказала Карине Багратовна.

Она сделала глубокий вдох, затем выдохнула и продолжила:

– Однажды вечером наша машина сломалась в очень холодном и страшном месте в горах, зимой, на краю пропасти, и если бы не азербайджанец, не говорили бы сегодня мы с тобой: ни я, ни мой сын Артак. Ни одна машина не остановилась, чтобы помочь моему мужу починить автомобиль. И когда уже темнело, когда он уже готовился к тому, чтобы сжечь запасное колесо, дабы мы согрелись, нас спас азербайджанец, который родился в Армении, жил в Армении и говорил по-армянски. А через пару лет его самого убили армянские боевики, дети его чудом спаслись…

– Где это было? – спросил Исраелян. – Здешние варденисские айзеры вас спасли? Мы их прогнали ещё в 1988 году, в марте-апреле, после Сумгаита. Но никого не убивали. Они все под защитой и при сопровождении внутренних войск переехали в Азербайджан.

– Это было в другой части Армении. Да не важно, где. Важно то, что он нас спас, и важно то, что его убили…

– Знаешь, мать, – вдруг негромко сказал офицер. – Всякое бывало, и среди них тоже, возможно, встречаются хорошие люди. Не отрицаю. Но в целом это народ-варвар. И они понимают только один язык – язык силы. А мы сильны. И точка.

– А вот и место, где можно сходить в туалет, – сообщил Исраелян и, включив левый поворотник и резво развернув машину в сторону ближайшей горы, поехал по грунтовой дороге в направлении двух коровников, что виднелись примерно в двухстах метрах от неё. Полицейская «Тойота Королла» последовала за «Сузуки».

– Да, мать, всякое бывало, – повторил он. – Но поверь мне, если бы не айзер, то наш армянин спас бы вашу семью. Не думай, что они пушистые, а мы ершистые. Ладно, сейчас мы с твоим сыном ненадолго отлучимся, а затем продолжим путь в Варденис и нашу увлекательную беседу.

Подъехав к коровнику сзади, Исраелян припарковался у деревянной оградки, рядом встала полицейская машина. Мужчины вышли.

– Если хотите, можете тоже выйти, когда мы с Артаком вернёмся, – сказал майор, сняв с себя пиджак с видеокамерой. И они зашли в коровник.

Артак начал искать место, чтобы справить малую нужду. И уже в процессе, глядя на струю мочи, заговорил:

– Послушайте меня, товарищ майор. Я осознал, что влип. Запись у вас в машине, давайте я вам всё компенсирую и уеду. Правда, у меня мало времени, всего на три дня приехал на родину, в Москве куча дел. Назовите реальную сумму, и я заплачу. Речь уже можно вести не об армянских писателях, а об американских президентах, только предложите что-то разумное, и разойдёмся по-мирному.

Он застегнул зиппер на джинсах и повернулся к майору, который всё это время молчал. И в ту же секунду заметил стремительно приближавшийся к его лицу огромный кулак Исраеляна. Хоть Артак и был когда-то неплохим боксёром, но не успел среагировать и, получив классический правый боковой хук в челюсть, рухнул на сено.

– За что? – успел лишь сказать он и отключился.

Придя в себя от лившейся на лицо воды, которую плеснул из фляжки лейтенант Петросян, Артак попытался резко встать, но не смог – его руки и ноги уже были обмотаны крепким жгутом, возможно, скотчем.

– Вы чего, мужики? – в недоумении спросил Артак.

– Лежи спокойно или ещё получишь, – медленно выговорил майор, поднеся пистолет ТТ[27] к щеке Артака. – Молчи, придурок, и слушай меня внимательно. Повторять не буду, просто пристрелю.

В этот момент в коровник зашёл ещё один человек в камуфляжной форме с автоматом и встал у стены.

– Вы, армяне с российскими паспортами, ты и твоя мать, отныне являетесь пленными диверсионного отряда специального назначения национальной армии Азербайджана «Гюрза», – чеканно произнёс «майор Исраелян». – Слышал о таком, ублюдок? Мы азербайджанский спецназ, и сегодня ночью отвезём вас на ту сторону границы. Можете не переживать, мы вас не убьём, если, конечно, будете хорошо себя вести. Мы вас потом обменяем на наших солдат и офицеров, а может, и на наших двух мирных пастухов. Смотря сколько за вас дадут ваши родные или ваше государство.

И «майор» подошёл к стоящему у двери бойцу, что-то скомандовав ему на азербайджанском языке. Тот вышел и через минуту вернулся с ещё одним высоким бородатым бойцом в камуфляже, с арафаткой на шее и в чёрной бандане на голове.

Артак обречённо смотрел на «майора», «лейтенанта» и двух других бойцов, неизвестно откуда возникших. В его голове кое-что стало проясняться.

– Твою мать! – невольно и сокрушённо выругался он на русском. – Неужели это правда? Мужики, ну, скажите, что это розыгрыш. Такого со мной не может случиться…

– Нет, дорогой, это реальность. Настройся на двухмесячный отдых в наших лагерях, пока мы тебя и твою мать не обменяем на наших пастухов.

– Где мама?

– Она в соседнем коровнике, цела и невредима. Не переживай. Мы солдаты, и мы не армяне. Мы женщин и детей не трогаем и в заложники не берём, как это делают ваши, – медленно произнёс «майор». Читал историю от «адъютанта генерала Коммандоса» в ваших интернет-ресурсах? Как ваш «добрый» боевик по имени Арсен набивал карманы кубиками сахара и раздавал пленным азербайджанским детям, после событий в Ходжалы?

– Не читал, простите, не читал. Простите меня, пожалуйста. Но раз вы не берёте женщин и детей, может, маму отпустите?..

– Не-е-е-ет. Это мы раньше не брали мирных людей в плен. Сейчас берём, после того как ваши начали брать. Они за месяц двух простых пастухов похитили. Те немного сбились с курса, а ваши взяли и увезли. Вот с такими приходится воевать. С твоей матерью всё в порядке, но мы её не отпустим. А поменяем на наших пленных.

Артак не знал, что делать. Он смотрел на «майора Исраеляна» со злобой и отвращением. Надо же такому случиться! Он, Артак Саргсян, в плену у азербайджанцев. «Майор Исраелян»… Какой там Исраелян? Наверное, Исмаилов или Искандеров…

– Искандеров, Фазиль Искандер[28]… Великий писатель, – Артак сам не понял, почему он громко назвал имя одного из своих любимых писателей.

«Майор» повернулся к нему.

– И при чём тут Фазиль Искандер?

– Да ни при чём, – выдавил из себя грустную улыбку Артак. – Интересно, как ваша настоящая фамилия звучит, раз вы не Исраелян. Возможно, вы Исмаилов или Искандеров, или Искандер… Вот я и сказал: Фазиль Искандер. Подумал, может, вас так зовут?

– Знаешь, умник, – косо посмотрел на Артака «майор». – Ты не думай, что азербайджанские солдаты только и умеют в плен брать безоружных глянцевых московских коммерсантов с их матерями или стрелять из РПГ по вашим дурацким танкистам на русских машинах. И своих азербайджанских писателей с армянскими или абхазскими мы не путаем. Знай, что его «Сандро из Чегема» я читал, когда ты ещё песню «Взвейтесь кострами»[29] заучивал в школе, придурок. Ты со мной так не шути, Артак. И не прикалывайся, а то и врезать могу, если первого раза тебе маловато.

– Я тоже читал «Сандро из Чегема» и ещё «Кролики и удавы». Забавное название, правда? Но ведь вы так и не представились, хотя и так понятно, что вы «удав».

– Командир отряда «Гюрза» специального назначения национальной армии Азербайджана – подполковник Гасан Мамедов. Я никогда не скрывался под кличками и позывными. Вот. А он, – Гасан кивнув головой направо, где стоял в военном камуфляже невысокий коренастый боец с длинной и острой бородой, автоматом с двумя магазинами наперевес и в десантной тельняшке – гвардии старшина Али. Он будет тебя охранять. Ну а «лейтенанта Петросяна» ты уже знаешь.

– Понял, – прикинулся спокойным Артак. – Простите, мужики, если что не так сказал, сами понимаете моё состояние. Я буду ровно себя вести. Вы только разрешите мне с мамой вместе находиться, переживаю я сильно.

– А ты не переживай. С ней ещё один наш боец, Чёрный Салман, или Гюрза. Он был здесь пару минут назад, с арафаткой и чёрной банданой. «Лейтенант» добрый, а вот Чёрный Салман злой. Он женщин не трогает, мужчин предпочитает. Он книжек не читал, как ты, но умеет обезглавить человека за 20 секунд, сам засекал. Поэтому с Гюрзой не связывайся и веди себя хорошо. Он по-армянски не говорит, как я, а по-русски лишь пару-тройку фраз выучил. Говори с ним по-английски, если знаешь язык, или по-турецки, либо по-арабски. А лучше не говори с ним вообще, – усмехнулся Гасан и продолжил:

– Он у нас как комиссар в Красной армии. Знаешь, кто такие комиссары были в вашей, советской армии? Я командир, он комиссар. Так что смирись, придурок. Захочешь сбежать – пристрелю. А если Салман нагонит, то просто отрежет голову. Но до этого он ещё кое-что с тобой сделает – что тебе точно не понравится. После увезём с собой твою голову и тело в отдельных рюкзаках. Поверь моему опыту, иногда тела легче меняются на солдат, чем живые люди. Так что тебе гораздо лучше поехать целым и на своих ногах на нашу базу за линией фронта, чем разрезанным на куски. Да и нам меньше тяжестей таскать. А теперь молчи, мне надо маленько отдохнуть, ночью отправимся в Кедабек[30], к нам. Будем границу переходить обратно в Азербайджан. Готовь паспорт, на паспортном контроле покажешь, ха-ха-ха, – засмеялся Гасан и, повернувшись на правый бок, что-то сказал по-азербайджански старшине, затем закрыл фуражкой армянского офицера глаза и начал засыпать.

– Гасан, Гасан, погодите. Прошу вас, – по-русски заговорил Артак, – дайте с мамой-то повидаться.

– Ну что вы за люди такие, армяне, а-а? Сказал же, всё о’кей. Чего тебе ещё? Не-е-ет, он будет клянчить, пока не добьётся своего. Пойдём, но если что не так, стреляю без предупреждения.

В порыве злости Гасан взял одной левой Артака за воротник и, поставив его на ноги, подтолкнул вперёд, но тот не смог сделать и шага, упав на сено. Гасан, выругавшись на азербайджанском, достал кинжал и разрезал скотч на ногах Артака.

– Шагай, придурок, – скомандовал он.

Старшина Али остался в коровнике.

Они вышли на воздух и, сделав несколько шагов, зашли в соседний коровник.

– Артак, сыночек, что они с тобой сделали, эти ублюдки?! – вскрикнула мама, увидев сына с раной на губе. И он вдруг заметил, что его губа порвана, и кровь лениво стекает с левого угла рта.

В этот момент стоящий рядом с женщиной азербайджанец с чёрной банданой и арафаткой нанёс ей ногой удар по плечу, да такой силы, что Карине повалилась на бок и врезалась головой в тюк сена. При этом он что-то сказал на турецком языке, явно ругательное.

Артак, не успев вытереть плечом кровь, ибо руки его были связаны, подбежал к матери:

– Мама, мамочка, молчи, прошу тебя, молчи! Не говори ничего, мама. Мы в плену, нельзя, мамочка… Голос Артака задрожал от нахлынувшего на него волнения. Но он совладал с собою.

– Мы в плену, мама…

Потом он посмотрел на злого бойца и сказал сквозь зубы:

– Не трогай маму. Не трогай, мразь.

– Хех-хе-хех, – рассмеялся Чёрный Салман и с ярко выраженным турецким акцентом на ломаном русском языке спросил: – Шито тси сказать мне, сюка?!

Он посмотрел в глаза Артаку, нагнулся к нему и, схватив одной рукой за волосы, поднял его, а затем кулаком нанес в левый бок сокрушительный удар, от которого Артак отлетел в угол коровника. Карине молча плакала в углу, понимая, что любое её слово обернётся ещё большим избиением сына.

– Вс-сё, всё, всё, – еле выговорил сквозь боль Артак и по-английски добавил, обращаясь к Салману: – Айм сорри. Сорри…

Артак был подавлен.

И тут между Гасаном и Салманом началась довольно жёсткая беседа. Они что-то обсуждали на турецком языке, что было непонятно Артаку. Карине же частично разбирала слова, поскольку выросла в Зангезуре и нередко слышала разговоры отца с азербайджанскими друзьями. Она расслышала, что боец в майорской форме ругает бойца с чёрной банданой за его поведение и говорит о том, что им ещё придётся бежать с пленными в горы, а избитая семидесятилетняя женщина будет отставать, задерживая переход отряда через границу.

Из их перепалки выходило, что Салман – не простой боец, но и авторитет Гасана довольно высок. Как бы то ни было, Артак понял, что из двух зол лучшее – всё же Гасан.

– Убедился, что с мамой всё в порядке? – спросил он Артака раздражённым голосом и скомандовал своим:

– Завяжите обоим пленным глаза и рты, чтобы не говорили и не видели, и всем отдыхать, а лучше поспать до 19:30, кроме Али. Он за караульного.

– Гасан, позвольте в туалет-то сходить? Правда, очень надо, – во второй раз попросил Артак.

– Ты же недавно сходил, придурок, сколько ещё надо тебе?

– Надо… Пожалуйста, я не знаю, может, от такого стресса, что ли… я, правда, больше не могу… пожалуйста.

– Сходите в угол коровника оба, ты и твоя мать. Каждый в отдельный угол.

Тут опять начал что-то говорить на турецком Салман, но командир, резко оборвав его, обратился к Артаку:

– Если тебе дорога твоя жизнь и жизнь матери, то будь добр, не хулигань. Справь нужду и вернись через две минуты. Не заставляй меня следить за тобой и твоей матерью. Ты понял меня?

– Понял, Гасан, понял.

Карине с Артаком медленно пошагали к дальней стене коровника, где вразброс валялись несколько тюков сена. Пахло сухой травой и навозом вперемешку. Артак с мамой разошлись по углам коровника и, справив нужду, быстро вернулись обратно. Они легли на сено рядышком друг с другом.

Гасан расположился неподалёку. Али же остался стеречь пленников, предварительно завязав глаза и рты сначала Артаку, потом Карине.

Прошёл час. Артак никак не мог заснуть. Он молился. Он знал не так много молитв, только «Отче наш» и ещё одну молитву, которой его научил отец Паисий[31] из Печорского монастыря, что в Псковской области. Он вспоминал эту молитву всегда в особо сложных обстоятельствах, куда его забрасывала судьба. Молитва была совсем не сложная, всего несколько простых слов: «Господи, ты меня ведешь, ты меня и выведи!». Отец Паисий, старец, который в прошлом был участником Великой Отечественной войны, рассказывал много историй из фронтовой жизни и говорил о том, что только вера и молитва помогли ему выжить в архисложных фронтовых ситуациях. Всё было в его понимании и провидении просто. Если ты оказался в данном положении, значит, так оно было предусмотрено Господом. И раз Господь привёл тебя туда на испытание, значит, надо надеяться, что он тебя и выведет оттуда, если ты доказал свою веру.

И Артак молился, как умел. Он повторял это короткое обращение и верил, что Господь не оставит их в беде. Его молитвы чередовались с вариантами действий, которые он пытался запланировать. Мысли роем кружились в голове: «Что, что, что может спасти их с мамой? Деньги, знакомые? Ведь должен же быть какой-то выход из тупика. Должен быть!»

«Из любой ситуации есть выход», – так при случае говорил его покойный отец, да и сам Артак, как правило, находил решение любой проблемы.

Он вспомнил Энвера и Мурада, живущих в Москве азербайджанцев, своих двух замечательных друзей, которых он всегда считал отличными людьми. Позвонить им? Но как? Телефоны у них отобрали при входе в коровник. Попросить «звонок другу» и получить ещё раз в челюсть?

Вскоре в голове у Артака созрел план действий. Он был таков: дождаться, пока заснёт Салман, и поговорить с почитателем Искандера Гасаном. Пообещать, что он снимет два-три миллиона со своих счетов плюс быстренько продаст свой новенький джип «Вольво» за два миллиона рублей и ещё миллион достанут его друзья, итого миллионов пять-шесть наберёт за неделю, – это всё, что он сможет собрать. Убедить, что его никто не захочет менять на азербайджанских солдат, так как он никогда не был солдатом армянской армии. Что он и его мама никому не нужны, кроме российского консула и пары родственников, которые сами нуждаются в перманентной поддержке, чтобы сводить концы с концами. Итак, деньги – это первый вектор действий. Азербайджанцы любят торговаться, поэтому стоит начать с миллиона и уж затем подниматься до двух с половиной, а то и до трёх, четырех, пяти, а на крайний случай и шести миллионов, за себя и за маму.

Второй вектор – это его друг Эльман. Именно он, а не Энвер или Мурад, реально сможет помочь. Он как-то говорил, что его брат работает в Азербайджане заместителем министра МВД, и, возможно, он похлопочет за своего армянского друга. Хотя, тогда его снимут с работы и обвинят в поддержке армян. Ладно, для начала надо прощупать первый вариант, а потом думать о втором.

Неожиданно кто-то снял повязку с его глаз. Это был Чёрный Салман, видимо, догадавшийся, что на уме у Артака.

– Тси дольжен умрэть здесь, иль я дольжен тсебя улюбить, – прошипел он на плохом русском, стараясь никого не будить.

Артак явно не ожидал такого поворота событий. Он взглядом попросил освободить ему рот от скотча и сначала тихо, а потом громче начал говорить:

– Да вы что тут творите? – он специально повысил голос, чтобы Гасан услышал его и проснулся. – Да вы понимаете, что я – гражданин России? И если вы так себя будете вести, придёт к вам в Азербайджан дивизия русских десантников, и пи*дец наступит всей вашей армии гомосеков, включая спецназ!

Но Чёрный Салман не желал ничего слышать, а скорее, ни слова и не понимал просто. Он поднял Артакa с сена и поволок в соседний коровник, чтобы ему не смог помешать Гасан. А может, чтобы не на глазах у матери насиловать сына.

– Ты что делаешь, урод? – закричал Артак. – Помогите, помогите! – Он бы кричал ещё громче, но Чёрный Салман снова заклеил ему рот скотчем. Так что никто его не услышал.

Злодей бросил Артака на сено и, поднеся кинжал к его горлу, сладострастно сказал, уже не шипя и чётче:

– Не пэрживай, тсеби понрафться…

Пленник думал о единственном ударе, который он сможет нанести этому ублюдку: «Со связанными руками особо не разойдёшься, да и ногами, лежа на боку, не сильно ударишь. Но ударить я всё-таки успею. Надо бить в пах, тогда наверняка».

Вдруг он услышал ругательства на азербайджанском языке и увидел подполковника Гасана Мамедова, который резким движением отшвырнул Гюрзу и нацелил на него пистолет с глушителем, произнеся несколько слов по-турецки. По интонации он понял, что Гасан готов пристрелить турка на месте, если тот не подчинится приказу.

«Слава Богу, пронесло», – подумал Артак.

Вот она, ирония судьбы – всего пять минут назад он был готов вгрызться в горло Гасану, а сейчас смотрел на него как на своего спасителя.

Салман что-то забормотал в своё оправдание, но командный голос Гасана заставил его замолчать. Он тихо лёг в углу коровника, а потом, выругавшись на турецком, направился в соседний коровник, всем видом показывая, что больше не зайдёт в этот.

Гасан с Артаком вернулись назад. Карине сидела на коленях и внимательно вслушивалась, пытаясь понять, что же произошло с сыном. Все её крики с залепленным скотчем ртом превращались в жалкие стоны и не могли быть услышаны никем, и лишь донесшийся до неё вопль Артака да удар по ногам Гасана, что произвела в отчаянье Карине, смогли разбудить командира отряда.

– У него всё в порядке, не беспокойтесь, – сказал Гасан матери Артака и развязал ей глаза. – Мы солдаты, а не варвары. Не переживайте, вас не тронут. Если только удрать не решите. Тогда вас уже никто не спасёт, просто я сам перережу вам глотки.

– Мам, всё обошлось, Гасан выручил меня. Спасибо, Гасан-джан, – поблагодарил Артак. – От души говорю. Вы спасли мою честь. Не знаю, что вы, как командир разведгруппы, ожидаете от меня: денег, обмена на своих солдат или ещё что-то, но вы сегодня избавили меня от посягательств этого янычара, и я этого никогда не забуду.

– Этот янычар, как ты изволил выразиться, мой заместитель по воспитательной работе среди бойцов. Он ветеран афганской и иракской войн, сражался Чечне, он смелый и отчаянный ваххабит. Был одним из полевых командиров у Радуева, оттуда и позывной Чёрный Салман, они так отличались, имена же одинаковые, а этот всегда в чёрной бандане был. И он, как покойный Радуев, безжалостен к любому «кафиру», как он их зовёт. В ваших спецотрядах тоже есть такие, я точно знаю. Из Ливана и Персии, из Франции и Сирии. Слышал ли ты о Дзенов Огане из Ливана? Тот ещё головорез. Он отрубал нашим пленным головы после того, как отрезал им уши и языки.

– Не знаю, Гасан, я таких людей. Простите, пожалуйста, но я и вправду не знаю. Я слышал, что в апрельские дни войны ваши солдаты такое творили. Слышал про то, как головы резали и уши, – произнёс Артак и тут же пожалел, что затронул эту тему. Но таков он был – не в силах смолчать даже тогда, когда его слова могли вывести из себя Гасана, у которого в руках был пистолет ТТ.

– Да, ты верно слышал – наши это делали, но ваши первыми начали. Первая кровь была с вашей стороны.

– Гасан, я вынужден уточнить: не с нашей стороны, а со стороны некоторых армянских боевиков. Были такие отряды с одной и с другой стороны. Да, я армянин, но я не солдат этой войны. Помните, я ещё в машине об этом говорил «армянскому майору Исраеляну»? И мама говорила о своем видении причин этой войны.

Артак специально перевёл беседу на тему маминых выступлений в машине. Он понимал, что оказался в ситуации, когда мамина прямота может быть полезна в переговорах с этими людьми. Та прямота, за которую он всегда ругал маму, сейчас может пригодиться. Вот она, философия жизни, подумал Артак. Его мысли прервал командир «Гюрзы».

– Да, помню, – задумчиво сказал Гасан. – Но все армяне для меня одинаковы. Все! Вы убивали мирных азербайджанцев, вы захватывали наши города и села, вы оккупировали двадцать процентов нашей территории. Ваши коварные снайперы валили моих бойцов десятками… Из-за ваших поганых миномётчиков меня, контуженного, еле собрали наши хирурги. Что ещё вам рассказать? Ещё? Хотите ещё?!

Гасан был в ярости. На минутку он остановился, потом продолжил, более умеренным тоном:

– Вы убили моего отца, когда мне было всего пятнадцать лет. У меня на глазах, я видел всё, спрятавшись на чердаке нашего дома. Ты знаешь, что это, армянская скотина? – с презрением сказал Гасан и стиснул голову Артака своими крепкими жилистыми пальцами, сплющивая его лицо с двух сторон. – Ты это знаешь?!

– Нет, не знаю. Мой отец тоже умер молодым, но своей смертью. В чём же моя вина? В том, что в моих жилах течёт армянская кровь? Я не убивал никого. Я почти ваш ровесник. Когда это случилось? В девяностом или девяносто первом году? Я тогда студентом был, учился в институте. Война шла, поймите. Там у каждой стороны была своя правда и своя неправда.

Карине, которая слышала их разговор, умоляюще посмотрела на Гасана и, всем своим видом показывая смирение, как бы просила освободить ей рот от скотча.

Гасан не стал ей в этом отказывать.

– Вы тоже будете ваших солдат оправдывать? Ну, давайте, говорите. Только то, что вы хотели сказать, я и так знаю. И я не отпущу ни вас, ни вашего сына. Даже не просите. В машине вы поведали «майору Исраеляну» о том, что и азербайджанцы бывают хорошие… Неужели вам не страшно было говорить «офицеру армянской полиции» про добрых азербайджанцев, про то, как они вас спасли, а не армяне?

Женщина посмотрела на Гасана, потом на бойцов спецподразделения «Гюрза», которые пытались заснуть и, увидев, что среди них нет Чёрного Салмана, спокойно начала свой монолог:

– Дорогой мой человек, спасибо вам большое, что спасли моего сына от бесчестия. И, пожалуйста, подскажите мне, в чём виноват мой сын или я? Что мы сделали вам плохого? Мы россияне и нам не нужна война. Мы-то знаем, что Карабах веками был армянской землёй. Но также помним, что на долгое время наша земля стала автономной областью в составе Азербайджана. Мы любили и любим Советский Союз, все народы СССР, в том числе азербайджанцев. Я об этом всегда говорила и буду говорить. Зачем ты нас хочешь увезти в Азербайджан? Отпусти нас, пожалуйста, мы заплатим.

– Мам, замолчи. Он солдат своего народа. Неужели ты не поняла? Это бессмысленно, – возразил ей сын.

– Ваш сын прав, – добавил Гасан и обратился к стоявшему на посту у входа в коровник Али:

– Мне не спится никак, так хоть вы с Муратом[32] поспите. Ночью поедем. А я пока потренирую с ними свой армянский; мне интересно их мнение, к тому же до них дошло, что их мы не отпустим. Я тебя потом разбужу, – скомандовал Гасан. Али с удовольствием направился в дальний угол коровника, лёг на сенные тюки и быстро заснул.

– Я уже говорил, что у ваших в плену есть два азербайджанца, пастуха. Армяне провели вылазку в нашу приграничную деревню и увезли их с собой. Вот добьётесь, чтобы их отпустили, и вы свободны. Хоть вашему президенту или министру звоните, чтоб посодействовали. Или же долларов надо собрать немало – ваши хотят за пастухов-бедняков выкуп в двести тысяч долларов. Плюс сто тысяч – нам, тогда мы вас отпустим.

– У нас нет таких денег, – печально произнёс Артак. – Не знаем мы ни министров, ни президента. Но у меня есть друг-азербайджанец в Москве, у которого родной брат – заместитель главы МВД Азербайджана. Разрешите мне звонок ему сделать, вдруг он поможет?

– Странные вы люди, армяне. Не устаёте удивлять меня своей шустростью и находчивостью. Значит, вы у меня в плену, я хочу выменять вас на моих соотечественников или получить выкуп за них, я рисковал своей жизнью и жизнями своих бойцов, идя на эту спецоперацию, и вот она близка к успеху, и, по-вашему, я дам вам позвонить другу, тот – своему брату, чтобы я вас отпустил? Да вы в своём уме? Когда вы что-то предлагаете, вы ставите себя на место собеседника? Мне не нужна помощь моих же соотечественников. Или вы освободите пастухов, или умрёте! Это говорю я, гвардии подполковник Гасан Мамедов. Не наёмник Гюрза, который везде имеет свой долларовый интерес, а я. А я – солдат.

– Хорошо, я соберу шесть миллионов рублей за неделю, это сто тысяч долларов, даже за три дня соберу, только в неволе мне не удастся этого сделать, – попытался объяснить Артак.

– Нет, торга не будет. Во-первых, этого мало, мне нужно триста тысяч долларов, и не для того чтобы купить себе «Мерседес». А для того чтобы наряду с вызволением соотечественников помочь семьям моих погибших сослуживцев. Наша власть ни черта не делает для семей погибших бойцов. Копейки какие-то выплачивает. Сами купаются в нефтедолларах, а им бросают гроши. Во-вторых, я не верю ни одному армянину.

– Не веришь ему, поверь мне, сынок, – прошептала Карине. – Я даю слово, что за наше спасение мы отправим тебе в Азербайджан сто тысяч долларов США. Я хорошо знаю своего сына, он соберёт эти деньги, если пообещал.

– Не-е-ет, ана[33], перестаньте меня упрашивать. Закрыли эту тему. Лучше поговорим о другом. Мой армянский требует тренировок. Поговорим на армянском. Хочу знать историю о том, как азербайджанец спас вам жизнь. Признаюсь, не ожидал от армянки такого мнения об азербайджанцах, что вы говорили армянскому майору Исраеляну в моем лице. Это вызывает уважение, мать. Расскажите.

– Ладно. Я не стеснялась рассказывать эту историю армянскому офицеру, и не раз рассказывала армянским патриотам, которые меня ругали, когда я говорила, что бывают хорошие азербайджанцы, и что народ не может быть плохим. Расскажу и солдату азербайджанской армии, даже держащему нас на мушке пистолета. Дело было в Азизбековских горах, около деревни Сараван[34].

– Что? У какой деревни? – тут же переспросил Гасан.

– У деревни Сараван, что в другой стороне Армении, не так близко к армяно-азербайджанской границе.

– Я знаю, где деревня Сараван, хорошо знаю, рассказывайте дальше.

– Ну, раз знаешь, – продолжала мама, – то вот, шёл январь восемьдесят пятого года. Мы ехали на машине из Еревана в Горис. У нас тогда была «Волга» ГАЗ-21. Мой муж, царствие ему небесное, верил в приметы. Особенно в то, что с дороги нельзя сворачивать или возвращаться назад. Но, к сожалению, в тот раз он сделал это из-за моей забывчивости. Правда, потом вернулся на ту же самую дорогу. В машине была вся наша семья: мы с мужем и четверо детей. Ему, – Карине кивнула в сторону Артака, – тогда было всего 12 лет, а самому младшему – пять. Так вот, на Сараванских перевалах наша машина сломалась. Муж пытался её починить, но ничего не получалось, хотя на это ушло несколько часов. Пришлось ему сигналить проезжающим мимо машинам, но никто не реагировал. Приближалась ночь. Холод усиливался. Что такое январь в горах, ты, наверное, знаешь. И вдруг притормозили тёмно-синие «Жигули»…

– Марки 2101, – уточнил Артак, – помню эту замученную «копейку» и даже то, что в госномере шли подряд цифры 2 и 1 – очко[35].

– Ты что в 12 лет в «очко» уже играл? – удивлённо посмотрел на него Гасан. – Ты ничего не путаешь, точно помнишь эту арифметику, придурок?

– Конечно. Не помню только, в начале или конце номера они были, но то, что двадцать один, это точно.

– Я тоже не запомнила номер машины нашего спасителя, помню только, что серия под номером была АРР. И то, запомнила, потому как номер нашей «Волги» тоже имел серию АРР. А цифры, конечно, не помню, – продолжила Карине.

– Двадцать один и АРР, деревня Сараван, тёмно-синяя «копейка», – повторил Гасан, глядя маме Артака в глаза. – Азербайджанец на «копейке»…

Он вроде смотрел на неё, но было ощущение, что смотрит он сквозь неё, куда-то вдаль, согласуется со своими воспоминаниями.

– Значит, водитель «копейки» и есть ваш спаситель? – Он окинул пристальным взглядом Артака, потом Карине и своих спящих боевых товарищей. – Продолжай, мать. Что было дальше?

– Ну, что было?.. Остановилась темно-синяя «копейка», когда уже почти стемнело. Из машины вышел худощавого вида мужчина, с тоненькими усиками, лет сорока. Они с мужем поговорили минут пять у капота нашей машины. Потом он заглянул в машину, вежливо поздоровался с нами по-армянски, но с характерным для азербайджанцев акцентом. Сказал, что его «Жигули» не справятся с буксировкой на подъёме нашей «Волги», что он поедет домой и вернётся за нами на грузовике, дабы отбуксировать нашу машину. Он предложил взять с собой меня с детьми, но муж вежливо отказал ему. Оно и понятно – горы, темень, азербайджанский мужчина, ну, и я, как муж постоянно говорил, армянская красавица. Он уехал, обещав вернуться через двадцать минут.

Мы сидели в «Волге» и ждали. Муж сомневался, что он вернется. А я верила. Было что-то в глазах этого человека. Муж выбегал из автомобиля всякий раз, когда проезжала какая-то машина и, махая руками, пытался её остановить. Но безуспешно, да и машин было не так много.

– Да нет, – перебил её Гасан. – Мы, азербайджанцы, никогда не оставляем людей на дороге, всегда помогаем путникам.

– Мы, армяне, тоже помогаем, и я в том числе, – отозвался Артак. – Просто папа всё более интенсивно размахивал руками, выходя на проезжую часть, и от того казался агрессивным. Он же понимал, чем грозит его семье ночёвка в горах. Возможно, люди пугались его вида и поэтому проезжали мимо.

– Перестань защищать своих! То, что остановился азербайджанец, это факт, Артак, – строго произнёс Гасан.

– Замолчи, сынок, – потребовала Карине. – Ты не можешь наверняка знать, почему наши армяне, или не армяне, не останавливались в тот день. Справедливости ради, надо заметить, что тот район Армении был очень многонационален. Там жили армяне, азербайджанцы, ассирийцы, езиды, русские. Так что не останавливались, и, наоборот, мог остановиться кто угодно: армянин, русский, езид, азербайджанец. А это факт неоспоримый – в тот день мы стояли у дороги примерно три часа, и притормозила лишь одна машина с азербайджанцем за рулём по имени Юсуф.

– Ю-у-с-у-уф, – растягивая каждый слог, повторил Гасан. Он отрешённо смотрел в потолок, и было неясно, вспоминает он что-то или просто вглядывается через разбитую шиферную крышу коровника в звёзды. – Ю-у-су-уф на синей «копейке» с номером «очко» и с серией «АРР», – снова произнёс Гасан. В тот момент глаза его как-то особенно заблестели, и Артак заметил, что Гасан прослезился…

«Горд за свой народ! Но ведь имеет право из-за этого эпизода», – по-своему мысленно объяснил Артак эти слезы.

– Продолжайте, – попросил Гасан.

Карине с окаменевшим лицом смотрела в сторону. По её виду было понятно, что перед глазами этой несчастной женщины, оказавшейся в руках азербайджанских диверсантов, проплывала картина того жуткого январского вечера, ей стало трудно говорить.

– Дальше Юсуф приехал на грузовике ГАЗ-53, – выручил маму Артак. – Он приоткрыл дверь и с улыбкой сказал: «Скоро вы будете в тепле, не переживайте». И потащил нас на буксире в свою деревню – Сараван. Там ехать было примерно десять минут. Он привёз нашу семью к себе домой. Его дом стоял справа от трассы, сразу за первым домом, дом номер два, если считать от дороги. Во дворе мы увидели куриц, индюков и прочую домашнюю живность. На порог дома вышла хозяйка, мама Юсуфа, и поприветствовала нас на армянском языке. Мы все зашли в дом. Поздоровались с нами и жена того самого Юсуфа, и четверо их детей. Если у нас в семье было три мальчика и одна девочка, то у них – наоборот, три девочки и один мальчик, который был чуть младше меня. Мне тогда было двенадцать, а ему – десять, как-то так.

– Не помните, как звали маму Юсуфа? – спросил Гасан.

– Как не помню, конечно, помню, – уверенно сказала Карине. – Её звали Эльмира. Она с невесткой и дочерьми уже заканчивала сервировку стола. И вскоре на нем оказалось горячее блюдо – отварная баранина. Они очень дружелюбно нас приняли – накормили, напоили и уложили спать в своих кроватях, сами же легли на матрацы, что расстелили на полу. Вот такие чудесные люди нас встретили!

В этот момент Гасан отвернулся, и Карине не видела его лица, но Артак успел заметить, как по правой щеке его покатилась слеза.

Оно и понятно, он сам всегда волновался, слушая этот рассказ мамы, да и знал его вплоть до мелочей.

– Как звали мальчика? – наконец спросил Гасан.

Имени Артак не помнил, но его мать не забыла:

– Хосров. Мальчика звали Хосров. Это армянское имя. У наших народов есть такая традиция, причём зеркальная. Если в семье рождаются мальчики и умирают в младенческом возрасте, то, чтобы предотвратить смерть следующего сына, его называют мужским именем другого народа. Армяне – азербайджанскими именами, а азербайджанцы – армянскими. Так было и в семье Юсуфа. После того, как он потерял мальчика, по совету старейшины назвал родившегося затем сына армянским именем Хосров.

– Хосров… Да-а-а, я тоже знаю эту традицию, – промолвил Гасан, уставившись на тюк сена. Мыслями он был где-то далеко-далеко…

Женщина между тем продолжала рассказ:

– Они приняли нас очень гостеприимно, хотя жили небогато. У этих людей были огромные сердца.

– Что было потом? – тихо выговорил Гасан.

– Потом повели меня на почту, где был единственный телефон в деревне. Я позвонила родственникам – тем, кто ожидал нас в Горисе. Они тоже успокоились и приостановили свой выезд нам навстречу. Я вернулась к нашим спасителям, и мы заснули там, как у родных людей. Вот такие бывают азербайджанцы! Поэтому я никогда не позволяю, чтобы при мне кто-то плохо отзывался об этом замечательном народе.

Гасан сосредоточенно молчал. Крепкий, красивый мужчина с кудрявыми волосами в форме армянского милиционера будто окаменел. И уже совсем не был не похож на боевика, взявшего в плен мирных армян.

Причину такой в нём перемены Артак не понимал. Он даже не мог предположить, что в тот момент творилось в душе Гасана. Артак думал, что Гасана распирает от гордости – ведь представитель его народа помог этим людям. И, скорее всего, Гасану было приятно, что они не боялись говорить про это даже армянским полицейским…

А в это время сам Гасан думал совсем о другом – о том, насколько тесен и непредсказуем мир. Он, офицер доблестной армии Азербайджана, кавалер ордена Гейдара Алиева, национальный герой Азербайджана, Гасан Мамедов взял в плен тех, кого чуть более тридцати лет назад, холодным январским вечером, привёл к ним домой его покойный отец Юсуф. Иного и быть не могло – номер машины совпадал, и её цвет, и название деревни, и вся эта история. Контуженный мозг Гасана начал мозаично зарисовывать забытые картинки того периода. Он почти вспомнил эту женщину и её сына. И осознал, что ему предстоит сделать очень трудный выбор: отпустить этих людей или везти их за линию фронта? Если отпустить, то что скажут его верные боевые товарищи, прошедшие с ним славными боями всю войну? И что скажет этот мерзкий тип, комиссар хренов, Чёрный Салман? Тот, который рубил головы пленным солдатам после того, как отрезал им уши, эта мразь, называющая себя солдатом Мухаммеда. Пришедший сюда из Турции и Ирака, он с огромным удовольствием убьёт и Гасана при малейшем подозрении, что тот намеревается отпустить пленных. Отпустить тех, чьи соплеменники убили его отца? Того самого отца, который спас этих невинных армян, всю их семью?

Гасан не мог решить, говорить им, кто он, или молчать. Всё в голове перемешалось. Он не мог уразуметь, по какой же суровой логике судьбы именно они должны были попасться ему в обличье гаишника на крючок. Он также не мог понять, почему замолчала эта женщина – тётя Карине. Ведь у этой истории было и продолжение, рассказав о котором она могла бы улучшить положение – и своё, и сына. Почему она замолчала? По-че-му?

– Скажи, мать, а что было потом? – спросил Гасан, у которого комок подступил к горлу.

– Что было потом? Потом наши семьи подружились. Поломка машины оказалась серьёзной, пришлось покупать деталь в райцентре, куда муж с Юсуфом с утра и поехали. Наши новые друзья не просто отремонтировали машину, но и, провожая нас, загрузили в багажник петуха, рамку мёда, сметану, мацони, сыр и много других продуктов, не принимая никаких отказов. А когда, на обратном пути, мы навестили их, естественно, накупили массу подарков в Горисе – фрукты, коньяк, платья для их дочерей, рубашки для сына. Но, уезжая от них, опять получили много подарков: индюка, сметану, овечью шерсть. Каждый раз, проезжая мимо той деревни, мы заходили к ним домой. Привозили им подарки, обедали вместе, общались и ехали дальше. И каждый раз в ответ на наши подношения азербайджанские друзья загружали в наш автомобиль вдвое больше гостинцев.

– Да, это ещё одна наша народная традиция, – заметил Гасан.

– Мы тоже не лыком шитые, – встрял в разговор Артак. – Армяне точно так же поступают с путниками, попавшими в беду.

– Так почему же твои армяне не отреагировали, когда твой отец, да будет доволен им Всевышний, пытался их остановить? – поинтересовался Гасан.

– Согласен, тогда мимо нас проезжали не очень добрые водители. Или очень спешащие водители. Армяне, не армяне – история умалчивает. Да и плюс к тому папа вначале пытался самостоятельно чинить машину и не останавливал попутки. А потом уже никто не останавливался. Наверное, боялись.

– Перестань повторять одно и то же, – сказала Карине Артаку. – Конечно же, наш народ не менее гостеприимен, чем ваш, но в том, что именно азербайджанец нас спас, есть нечто символичное. И я, клянусь Богом, всегда и всем приводила в пример эту историю, когда кто-то пытался говорить об азербайджанцах, как о народе, плохо. Я это говорила даже тогда, когда в тяжелейшие месяцы армяно-азербайджанского конфликта в Сумгаите и в Баку начались армянские погромы, когда азербайджанские боевики стали взламывать квартиры и грабить их, убивать женщин, стариков, детей и мужчин. Бывали случаи, когда они кинжалом разрезали животы беременным женщинам. Это тоже делали азербайджанцы. К моему сожалению, и такие нелюди встречаются среди великого народа.

– Да-да-да, давайте, повторяйте мантры вашей пропагандисткой машины, – недовольно буркнул Гасан. – Какие головы, какие порванные животы? Всё это чушь, а если и было, то исключительно в ответ на действия ваших боевиков. Не забывайте, кто пролил первую кровь – вы, в Кафане.

– Нет, это не так, Гасан. Первую кровь пролили вы, в Сумгаите. Я читал об этом.

– Дурят тебя! – крикнул Гасан. – В Сумгаит прибыли беженцы из Армении, из Кафанского района, и они рассказали то, что творили ваши армянские боевики. Тогда народ и пошёл громить армян. Не скрою, были жертвы, но не в таком количестве, как уверяет ваша пропаганда. В Сумгаите в те печальные дни погибли четырнадцать армян, это точно – настаивал на своём Гасан.

– Да нет же. Не четырнадцать, а четыреста пятьдесят армян погибли в те дни. И об этом я читал. А в Кафане не было жертв. Азербайджанцы сами уехали, и никто их не трогал. Это ваша пропагандистская машина так работала, – парировал Артак.

– Не трогали? Как ты смеешь говорить мне о том, что не трогали, ты, придурок армянский! – заорал Гасан Мамедов. – Знаете ли вы, каково это, когда на твоих глазах убивают твоего отца? Знаете ли вы, что это такое?

– Что-то не так, командир? – приоткрыв глаза, спросил Али.

– Да нет, спи. Я им урок новейшей истории преподаю, – снизив тон, ответил Гасан, хотя его сердце негодовало. И тихо продолжил:

– Моего отца убили выстрелом в голову, потом накрыли его тело двумя покрышками его же «газона»[36] и сожгли. Его вина была в том, что он, азербайджанец, живёт в Армении, и что он посмел выйти к боевикам, окружившим наш дом, с охотничьим ружьём в руках. Но сначала отец спрятал нас всех на чердаке, за сеном, а уж потом спустился вниз. И говорил с ними на армянском о том, что азербайджанцы веками жили в мире с армянами. О том, что Карабах его не интересует, что он жил в Армении и будет жить, если ему позволят. А если не позволят, то он уедет в Азербайджан или в Грузию, где у него родня.

Главарь тех бандитов вышел вперёд и, поливая матом моего отца, Аллаh ряхмет елясин[37], нашу семью, весь наш народ, кричал, что у него в руках ружьё… Главарь не приказал сдать ружьё, встать на колени или покинуть деревню. Он прицепился к этому ружью – ему нужна была кровь и повод, чтобы эту кровь пролить. Таким поводом и стало ружьё. Он прямым выстрелом в голову убил отца, несмотря на то, что отец послушался его и встал на колени. Потом те мерзавцы накрыли тело покрышками и сожгли. Не спас отца никто – ни соседи, ни имена его армянских друзей, кого отец перечислял в надежде, что это ему поможет.

На вопрос, где супруга и дети, папа ответил, что отправил всех в Нахичевань, и умолял сохранить ему жизнь. Но его убили! Ты, Артак, попробуй представить себе, что я пережил тогда, видя это всё из окошка чердака. Попробуй представить, что пережили моя мать и моя бабушка, попробуй…

Потом они начали грабить наш дом в поисках золота и бриллиантов. И матерились, оттого что не могли ничего найти. Тогда они вынесли наш старый телевизор, швейную машинку, ещё какие-то более-менее ценные вещи. Они выгнали наш скот, потом хотели сжечь дом, но выбежал наш сосед, дядя Хачик, и слёзно попросил этого не делать – мол, ему очень нужно сено для своего скота. Бандиты согласились, забрав у него поросенка, и уехали. Вот такие армяне встречались в моей жизни, – закончил свою речь Гасан. – А вы говорите про Сумгаит…

Карине и Артак выслушали его рассказ в оцепенении. Возникшая пауза затянулась. Наконец Гасан спросил:

– Так чем закончилась ваша история? Что стало с этими вашими азербайджанскими друзьями? Спаслись они от армянских боевиков или так же, как мой отец, погибли?

– Мы не знаем, – уверенно ответил Артак. И посмотрел на маму заговорщическим взглядом.

Карине подтвердила:

– Мы не знаем, к сожалению.

– Не знаем, – повторил за ними задумчиво Гасан.

Он помолчал минуту и заговорил жёстко, но тихо, почти шёпотом:

– Вы боитесь своих армянских боевиков больше, чем нас, азербайджанских спецназовцев. Боитесь! Почему вы молчите, мать? По-че-му? Ведь была и вторая часть вашей истории… Вы молчите, потому что не понимаете, кто перед вами – азербайджанский спецназ или армянские контрразведчики. Мне жаль вас, очень жаль! Вы боитесь, а я… Я солдат, и никогда не боюсь, отмерла моя боязнь… Не боюсь никого!

Теперь слезы Гасана увидела и Карине – он их больше не мог скрывать и сдерживать.

– Эти ваши боевики убили моего отца и сожгли его тело. После их отъезда дядя Хачик поднялся на чердак, где нашёл нас, и повёл к себе домой. Он ругал этих негодяев, жаловался на их зверства, извинялся перед мамой и бабушкой за то, что не смог заступиться за моего отца. Он объяснял им, что в тот же миг оказался бы рядом с отцом под покрышками и не смог бы оказать помощь детям… Мы взяли с собой свёрток, где было всё самое ценное, и пошли к нему домой. Но он с того дня боялся всего и всех, и не смог нас оставить у себя, так как в любой момент могли приехать эти твари. Он рассказал нам, что настоящие патриоты Армении, боевые офицеры и солдаты, не творят такого, как эти уроды, что настоящие бойцы воюют на фронте, а не убивают мирных людей. Вечером, когда стемнело, мы похоронили останки отца в нашем саду, под деревом грецкого ореха. После дядя Хачик посадил нас всех в свою «Победу» и отвёз в небольшое село рядом с Ереваном, где жили наши родственники.

Гасан в упор смотрел на мать и сына, чьи лица были полны ужаса и сожаления.

– Видите, и среди нашего народа есть порядочные люди, а вы сомневались, – тихо сказал Артак.

– Да, встречаются, в этом я с вами соглашусь. Среди вашего народа тоже есть порядочные люди, – признав это, Гасан уточнил: – беда в том, что наши родственники нас не приняли. У них смешанная семья. Жена – азербайджанка, муж – армянин. Он был в одной из вновь организованных партий Армении, и его никто тогда не трогал. Увидев на своём дворе нашу семью, он с криком набросился на нас и сказал, чтобы мы ехали за границу республики, что из-за нас всю его семью арестуют.

Бабушка умоляла его замолчать, иначе на крики могли бы сбежаться милиционеры или боевики. Он выставил нас из своего дома и тихо, виновато оправдываясь, просил мою маму понять его. И она поняла. Так мы опять оказались в «Победе» дяди Хачика.

Бабушка уже совсем отчаялась, не зная, что и делать, а мама, видя опасность, грозящую её четверым детям, достала из сумки зелёную обшарпанную школьную тетрадь в двенадцать листов, полностью исписанную адресами людей, которые когда-то бывали у нас в гостях. Она открыла её и нашла адреса тех, кого в холодный зимний вечер папа привёл к нам домой. И мы поехали в их городок. Они жили в частном доме, недалеко от Еревана.

Был поздний вечер, когда в незнакомом городке мы нашли дом, в котором жили наши друзья – армяне, но зайти не посмели. Бабушка с мамой попросили дядю Хачика привести их сюда ночью, а если ничего не получится, то просто отвезти в ближайшее отделение милиции, где они сдались бы ментам, и будь что будет.

– Мы не хотим стать причиной ещё и твоих бед, Хачик-джан, сказала тогда моя бабушка, упокой Всевышний её душу. Но к нашему счастью, когда поздно ночью мы постучали в дверь наших армянских друзей, они отрыли не задумываясь. Точнее, дверь открыла женщина. К тому времени и она овдовела – тот замечательный мужик, владелец «Волги» ГАЗ-21, умер, упокой Всевышний его душу. Все наши опасения исчезли тогда, когда тётя Карине пустила нас к себе в дом – она, живущая одна с тремя детьми. Старший сын к тому времени учился в московском вузе. И та женщина, которую когда-то спас мой отец, приняла нас! Мы жили у неё две недели – до тех пор, пока она не подготовила наш отъезд в Тбилиси, снабдив документами всю семью. Она, тётя Карине, будучи всего лишь учительницей химии, смогла разработать план нашего отъезда в Тбилиси: моего, моих сестёр Наргиз, Гузель, Софии, моей мамы и бабушки. Все-е-ех! Она всегда называла меня по настоящему имени, как в свидетельстве о рождении написано – Хосров, хотя с детства все меня называли исключительно Гасаном!

Он пристально глядел на Карине, та плакала молча. И у Гасана текли слёзы по мужественному лицу. Только Артак смотрел на него с меняющимся выражением лица – на нём были восхищение и тревога, радость и печаль – всё вместе.

– Хосров, ты ли это? – он захотел подняться, но, оглядевшись по сторонам, так и не сдвинулся с места.

Гасан же встал и пошёл к двери. В соседнем коровнике тихо спал Чёрный Салман. Командир вернулся туда, где мирно почивали члены его отряда.

Он обнял маму Артака и прошептал:

– Не бойся, матушка, пока я жив, ни один волос не упадёт ни с твоей головы, ни с головы твоего сына и моего брата. Я сын Юсуфа, и мы, Мамедовы добром отвечаем на добро – всегда. И то, что вы не побоялись ничего и спасли нас тогда, означает лишь одно: я спасу вас сегодня.

Мама связанными руками попыталась погладить голову Гасана.

– Хосров, родной, как ты вырос, как сильно тебя изменила война, сынок! Помню тебя кудрявым парнишкой. Не рискуй ты так, а то убьёт тебя этот турок Салман, да и бойцы не простят. Ты герой, командир отряда. Мы граждане России, и у сына много друзей в Москве, в Парламенте. Подумай хорошенько, может, лучше нам остаться в твоём отряде, пока ты нас не поменяешь на своих? И тогда все будут при своих. Ты только живи, сынок…

Гасан понимал, что она права. Но понимал он и то, что пленных у него могут забрать. Ведь данная вылазка в тыл врага, захват заложников, не была согласована с руководством. Это была чисто его диверсия с одной целью – добиться освобождения пленных. Да, их бы он сумел отпустить, если бы с обменом на своих всё получилось. Ну а если армяне не согласятся, то их передадут Чёрному Салману, и нетрудно догадаться, что с ними тогда будет. Нет, надо что-то придумать…

– Я спасу вас. Правда, пока не знаю как.

Он повернулся к Артаку:

– Помнишь меня, брат? Помнишь, как мы ночью поднимались на крышу вашего дома и смотрели вместе на звёзды?

– Конечно, помню, Хосров, это невозможно забыть!

– Твой брат спасёт тебя, так и знай.

– Мы вместе подумаем, брат, – взволнованно сказал Артак. – Я хочу поддержать маму: раз это опасно для тебя, давай мы с тобой разыграем спектакль, используя всю нашу хитрость, чтобы и нас не убили, и ты не потерял честь офицера перед однополчанами. Мы понимаем, как это для тебя важно.

Едва Артак успел закончить фразу, как дверь в коровник открылась, и из-за неё выглянула грозная физиономия Чёрного Салмана. Зайдя, он начал что-то говорить на турецком Гасану. Суть его предложения, как поняла Карине, была в том, чтобы избавиться от полицейской «Короллы» и пересечь линию фронта, не дожидаясь ночи, на джипе.

– Пришли данные: караул сменится через полчаса, и на блокпосту будет наш человек. Так что легко проскочим, – продолжил Салман.

– Но и «Сузуки» везти нельзя, тогда подставим нашего человека, неужели ты этого не понимаешь, Салман? Удивляюсь я тебе, – возразил Гасан. Они говорили на чистейшем турецком языке.

– Да, Гасан, я как-то про это не подумал, – хитро прищурился Салман.

«Ага, не подумал ты… – мысленно размышлял Гасан. – Ты, мерзкая скотина, только и мечтаешь о том, как бы меня подставить. Думаешь, не замечаю, как часто ты пытаешься подтолкнуть меня к заведомо ошибочным решениям, дабы выяснить, что у меня на уме, и не я ли армянский шпик в нашей роте?»

– Почему команду получил не я, Салман? Я верю тебе, мы с тобой братья навек, но командир отряда я, спецоперация моя, ответственность на мне полностью. Если нас раскроют, ты же понимаешь, что командование полностью откажется от меня. Если мы все сделаем, и немножко не так все пойдет, то опять я крайний буду. Пойми ты это, брат! Я не могу выводить отсюда свой отряд и пленных, не будучи уверенным, что не попаду под миномётный обстрел со стороны армянских позиций.

– Но я же говорю, прямо сейчас на посту стоит наш человек, по кличке «Киндза», завербованный моим человеком в Турции. Он никогда меня не подводил.

– Почему же ты скрываешь его от своего брата, Салман? Неужто так и не поверил в меня?

– Не грузись, брат Гасан, и не думай обо мне плохо. Наступит время, и я сведу тебя с ним. Я многое видел за свою жизнь и многое перепробовал. Ты – мой брат, и я вижу, как ты предан нашему делу и борьбе с гяурами[38], но меня через пару месяцев перекинут на другой фронт и мои полномочия полностью передадут тебе. Многие, гораздо менее преданные и менее талантливые, солдаты уже стали бригадными генералами, а ты до сих пор носишь погоны подполковника. Ты круче и достойнее их. И ты станешь бригадным генералом, а потом и дивизионным. Ты – славный солдат, вот только жалости в тебе многовато. Солдат должен быть твёрдым и жестоким. Тогда у него всё получится. Пойми, война – это не только тактика и стратегия, не только меткое попадание в цель, умение выходить из сложных ситуаций. Война – это ещё и ужас для врага, это психологическая атака. Поверь моему опыту, я уже тридцать лет как порох нюхаю, начиная с Афганистана, и дальше – Сомали, Босния, Ирак, Чечня, Сирия. Мы так воевали везде. Ты думаешь, за войну в «белых перчатках» я стал заместителем бригадного генерала и моего брата Чёрного Араба[39]. Он-то хорошо понимал, как нужно воевать с гяурами. А вот ты не понимаешь.

– Да, я не понимаю ваших методов. Не понимаю, Салман. И где твой Чёрный Араб, где он? Он же хотел дойти до Ростова, если помнишь. Помогла ему эта твоя хвалёная тактика, когда его личный повар, перекупленный фэсбами, день за днём подтравливал его, а потом собственноручно и похоронил? Чего он добился? Чего? Благодаря таким, как он, цветущая советская республика превратилась в руины, гибли мирные люди, ломались судьбы. Сколько молодых ребят погибли в твоей независимой Ичкерии из-за вашей нелепой войны с неверными? Сколько? Ты считал их, Салман? И чего вы добились, чего?!

– Мы были и есть солдаты Пророка Мухаммеда, мы воевали против неверных, за нашу веру, – чеканно произнёс Салман, как кобра глядевший косо и пристально на Гасана. – То, что мы проиграли кафирам там, не означает, что наша борьба окончена. Мы ещё вернёмся туда, поверь мне, вернёмся, и Москва ещё не раз содрогнётся!

– О чём ты говоришь, Салман? Всё, вы уже не вернётесь туда никогда. Ту войну вы проиграли. Народ Чечни пошёл не за вами, а за другими, – тоже правоверными, но более сговорчивыми с Москвой. За теми, кто остановил войну, кто добился мира, кто заново из пепла и руин поднял красивый и современный город, республику. Тебе это не понравится, но это факт, Салман. Им пришлось отдать свою нефть и нефтепереработку в центр, федеральным компаниям. Ту самую нефть, которой сам хотел распоряжаться Дудаев. Но они и получили взамен от Москвы такой бюджет, которого не имеют целые регионы России! И нет уже ни Дудаева, ни Масхадова, ни Чёрного Араба, и очень хорошо, что Всевышнему пока угодно, чтобы жил ты, Чёрный Салман, мой брат. Ну, раз так угодно Всевышнему, ты и живи, брат, живи и наслаждайся жизнью! И не вспоминай про твои годы в армии Ичкерии, в штабах у Радуева и Хаттаба. Забудь это как можно скорее и молись Всевышнему, чтобы чеченцы забыли тебя. Иначе тебе не скрыться от их возмездия за то, что ты творил там в годы их Первой войны. Они живут без твоего Хаттаба и процветают. У них рождаются дети и строятся города, они живут в мире и согласии с соседями. И они нашли свою дорогу. Они счастливы, и у них мир. Чего нет у нас, к сожалению. Нет у нас мира, Салман. Я благодарен тебе, что сейчас со мной воюешь с гяурами. Но не вспоминай про то, не вспоминай…

– Ты не понимаешь, Гасан, ничего! Я не хочу говорить про свои прошлые войны. Я солдат, солдат Всевышнего. Я воевал там, и это уже история, легенда. Но сегодня я воюю здесь. Я воюю здесь, рядом с тобой в твоём отряде, и ты должен слушать меня. Должен. Слушай меня, Гасан, слушай внимательно! – фыркнул Салман и продолжил: – Гяуры должны понимать, что их ждёт. Ты думаешь, мне кайфово резать им глотки и языки, уши и члены? Так вот знай – не кайфово.

Но ты точно знаешь, и, главное, на той стороне гяурский солдат тоже знает, что есть такая бригада головорезов на Варденисском фронте, что стоит попасть в плен, и конец им. Никому не удастся договориться со мной. И они своими глазами увидят, как их уши засовывают им же в рот, а потом – как им отрезают их же чле…

– Прекрати, Салман! Я тоже солдат. Семнадцатилетним добровольцем я участвовал в захвате Шаумяна четверть века назад, я научился разрабатывать стратегию и планировать тактику боя. Я так не делал и делать не буду. Пленный – он такой же солдат, как и я. Согласен, ужас на противника наводить надо, и ценю твой вклад в нашу борьбу. Но имей в виду: солдат, понимающий, что может попасть в плен к такому головорезу, как ты, будет драться до последнего патрона, а когда обойма кончится, продолжит драться ножом, штыком, сапёрной лопатой. И в этом состоит не только преданность своей отчизне, которую я много раз встречал у армянских солдат, но и страх попасть в плен в твой батальон. Так что у твоей жестокости есть и оборотная сторона. А вообще, Салман, зря ты затеял этот разговор, ты же прекрасно знаешь: этого парня я не дам тебе на растерзание.

– Да я и не собираюсь его терзать. Просто он такой плюшевый, мне всего-то немного минут надо, чтобы его гордый орлиный взор превратился в смиренный олений взгляд опущенного чмо[40]. Отдай мне его?

– Нет! – жёстко прервал боевика Гасан.

Этот ответ Гасана понял даже сам Артак, несмотря на его скромные познания в турецком языке, ограниченные простыми словами, нужными для тривиальной торговли в Стамбуле. Слово «ёк», что означало «нет», Артак знал хорошо.

Мысли Гасана сменяли друг друга молниеносно, являя ему невероятные варианты развития событий. Например, такой: он отдаёт этой мрази Артака, а сам с его матерью остаётся в первом коровнике. Но вскоре врывается туда, где мерзавец чуть было не начал свое чёрное дело, и, вытащив кинжал из портупеи Салмана, втыкает ему в печень. На рукоятке оставляет отпечатки пальцев Артака, подтверждающие, что это сделал пленник. А сам Гасан в тот момент якобы спал в коровнике. Увы, не получается…

– Нет, Салман, – чётко выговорил Гасан, – и не потому, что я добрый. Это расчёт. Строгий и верный расчёт. Ты думаешь сломать его, но при первой же возможности он вонзит твой же кинжал тебе в сердце. Поверь мне, я видел, как умер ваш солдат Мугам от рук армянского военнопленного. Так что вести нам Артака через линию фронта придётся! Начинай готовиться. И если открыт коридор, как утверждает твой шпик, едем прямо сейчас. Только пусть Чабан даст мне команду.

– Запроси сам, если мне не веришь.

– Бл**ть, да верю я тебе, но есть устав! – уже не стерпев, крикнул Гасан. – Это ты воюешь так, как хочешь, а нарушение устава грозит трибуналом мне! И ты это прекрасно знаешь.

Салман встал и пошёл включать спутниковый телефон. Как только связь наладилась, он передал трубку Гасану.

– На, поговори сам и убедись.

– Алло, привет, Чабан. Подтверди вечерний откорм стада. Время дойки когда планируешь, через пять минут или через два часа все-таки?

Ответ «Чабана» не заставил себя долго ждать. И Гасан повторил за ним для точности:

– Через час и тридцать пять минут. Я правильно вас понял, час и тридцать пять минут, верно? О’кей, Чабан, спасибо. Так и делайте, кормите скот сами.

Гасан закончил разговор и, получив подтверждение своего командования, передал телефон Салману. Разговор, конечно же, был зашифрованный, чтобы сбить с толку контрразведчиков Армении. Всё было и сложно, и просто. Вторая цифра, высказанная в ответе, всегда была точной цифрой в минутах. Поэтому операцию должны были начать через 35 минут.

– Дай мне шалуна-гяура хоть на десять минут! – не унимался Салман.

– Нет, не дам.

Салман в раздражении направился в коровник и скомандовал:

– Отряд, подъём!

Отряд, которому он дал команду, состоял из двух бойцов: Али и лейтенанта Петросяна, которого на самом деле звали Мурат. Они встали и начали готовиться к выезду.

На минуту Гасан остался с Артаком и его мамой наедине. Он уже не мог говорить – их услышали бы. Он посмотрел на Карине, потом на её сына и взглядом дал понять, одновременно беззвучно произнося губами, что он всё устроит.

Однако реалистического плана в его голове ещё не было. «Стоп, солдат, хватит фантазировать, – приказал себе Гасан. – Ты пока в Армении, твоя жизнь висит на волоске не менее тоненьком, чем жизнь этих пленных. Надо уходить за линию фронта, а потом что-нибудь придумать».

Он подошёл к тёте Карине, нагнулся, взял её за плечи демонстративно грубо и громко по-армянски сказал:

– Встать, едем.

Приподымая женщину с сена, он шепнул ей на ухо:

– Не бойтесь, я вас спасу. Но мне нужно время.

– Спасибо, сынок, – еле выговорила Карине.

Потом он поднял Артака, и они пошли к машинам.

– Полицейскую машину надо куда-то деть, – сказал Гасан и крикнул: – Али! Загони «Тойоту» в коровник. Только не забудь снять с него наше оборудование, иначе хачи[41] всё поймут.

– Я, командир! – бодро отозвался солдат, стоящий у двери коровника. – Сейчас загоню.

И, взяв у «лейтенанта Петросяна» ключи, подошёл к машине. Он снял с крыши машины прикрепленную на магнитах мигалку, открыв капот, достал оттуда пластиковый короб громкоговорителя, выдернул остатки проводов и аккуратно сложил всё в рюкзак. Потом сел за руль полицейской «Тойоты».

Али завёл машину, подъехал к дверям коровника и остановился. Дверь была явно узка. Точнее, одна часть двери открывалась, а другая нет, и патрульная машина не могла заехать внутрь.

– Командир, похоже, не влезу в коровник, – опустив боковое стекло, усмехнулся Али. – Как быть-то? Может, всё-таки все вместе поможете, и мы справимся?

– Нет, все вместе, пожалуй, не откроем. Ты делай иначе, Али, – предложил Гасан, с улыбкой. – Отъезжай на пару метров назад и ещё раз попробуй, чуточку быстрее, чтобы «вертушки» не заметили, и чуточку нежнее, тогда точно въедешь в коровник на уже не патрульной машине…

– Сейчас сделаю, командир, просто машину жалко, новенькая ведь, – Али, разогнавшись, раздербанил входную дверь и въехал в коровник.

– Это добро оставляем хачам, поэтому нечего жалеть. Моя бы воля, я бы вообще сжёг эту машинку, да нельзя. Всё, пора, и да поможет нам Всевышний! – Гасан окинул взглядом бойцов и пленных и скомандовал:

– Слушай меня все! Едем на машине гяура, без фар, до зелёнки у линии фронта. Там – повторное подтверждение от Чабана, и переходим границу через минное поле. Карта у меня. Теперь по пленным гяурам: имейте в виду, шаг вправо, шаг влево, сразу режьте им глотку, я отвечаю перед командованием и перед Всевышним.

– А вам, – он обратился к пленным, – ещё раз напомню: не пытайтесь улизнуть. Вы россияне, и Россия никогда не бросает своих, это факт. Вас точно выменяют, а я гарант того, что с вами ничего плохого не будет. Вы в этом убедились. Если бы не я, то ты прекрасно знаешь, что с тобой случилось бы, армянская тварь, – обратился он к Артаку. – И не думай, что я рад этому, просто моё слово – это моё слово, которое я тебе дал. Но если надумаешь сбежать, тебе не жить, а твоя мать поедет с нами в Азербайджан, после того, как Салман развлечётся с ней в удобной ему позе. Ты всё понял, мразь?

– Понял, командир, – испуганно ответил тот. – Всё понял. Я последую за вами.

– Вначале поедем на вашей машине, потом пойдём пешком. Всё, выгоняйте «Сузуки»! – дал команду Гасан.

И они забились в джип. За рулём сидел Али, рядом посадили тётю Карине, на заднем сидении расположились Салман, Гасан и Мурат. Артака бросили в багажник, связав по рукам и ногам. Он молча лежал, облокотившись на спинку заднего сиденья джипа, а ногами упёрся в крышку багажника и через заднее стекло смотрел перед собой. Как только машина поехала, он ещё раз увидел природу Армении, которая удалялась от него, мелькая красивыми пейзажами Севанского горного хребта. Темнело.

Они свернули с дороги в сторону горы Перезак[42]. За ней уже был Азербайджан, родина предков Гасана и страна врагов Артака. Его мозг работал по-прежнему интенсивно. Молитва отца Паисия прорывалась наружу шёпотом:

– Господи, ты меня ведёшь, ты меня и выведи…

И всё же он не мог постичь хитросплетения судьбы: ещё вчера он был успешным московским коммерсантом, хозяином среднего по столичным меркам бизнеса, а каких-то шесть часов спустя как последний лох попал на крючок азербайджанских диверсантов и оказался в плену. Его чуть было не лишила чести продажная игиловская[43] тварь по имени Чёрный Салман. А три часа назад он зауважал азербайджанского офицера – Гасана, который спас его от мерзавца. И этот Гасан – тот самый юноша из деревни Сараван, чей отец спас его семью, и чья семья стала для него родной. И, самое главное, попав в плен к диверсионной группе, они с мамой оказались под покровительством национального героя Азербайджана, командира спецподразделения и одновременно его названного брата – Хосрова. Того самого сына Юсуфа, прожившего со своей семьёй в их доме 12 дней в сложные 1988–1989 годы.

Такой водоворот событий в его тихой и размеренной московской жизни был бы просто немыслимым. Да, многовато для одного дня! Артак, на повороте завалившись на бок, смотрел на Хосрова-Гасана. Его кудрявые волосы были такими же, как и тридцать лет назад, когда они впервые повстречались. Тогда Артак увидел не только Хосрова, но и прекрасную Наргиз – одну из его сестёр. Он помнил её локоны тёмного цвета, большие проникновенные глаза, которыми она смотрела на него. Он помнил их первую встречу, когда, оказавшись в доме Мамедовых, Артак впервые увидел её, сидящую за столом и вязавшую из медных телефонных проволок прекрасные цветы. Она очень старательно накручивала проволоку на тоненький карандаш, а потом, снимая с него и слегка растягивая пружинку, создавала из неё лепестки цветочка, которые затем обматывала разноцветными ниточками. Наргиз была прекрасна и чиста. И если существует в мире любовь с первого взгляда, она именно так и приходит. Артак не забыл её. Он любил её тогда и потом, многие годы. Он любил её всегда. Он понимал, что не должно быть любви между армянином и азербайджанкой, что это чувство заведёт их в тупик. Поэтому он молчал – и тогда, в доме Мамедовых, когда их с дороги привёз Юсуф, и когда с ответным визитом они заезжали к Саргсянам. Молчал и позже, когда азербайджанская семья около двух недель жила в их доме. Он так и не смог сказать Наргиз ничего. Просто где-то далеко, в глубинах большого сердца Артака таилась та самая, неповторимая и чистая любовь, о которой пишут поэты и слагают песни. Он знал, что только несчастная любовь может быть вечной. И его чувство к Наргиз было именно такое – тайное, глубокое, вечное и несчастное. Конечно, будь встреча с Хосровом в любой иной ситуации, Артак спросил бы его обо всех сёстрах по очерёдности: о Гузели, Софии и Наргиз. Но сегодня и сейчас это было неуместно…

Артак посмотрел на членов отряда боевиков: на Али и Мурата, на Салмана и Гасана, затем на свою мать и ещё раз на Гасана. Он не исключал, что в любой момент армянский миномётчик может накрыть их джип и поставить точку в этой стремительно развивавшейся истории.

«Да, армянская мина была бы жирной точкой», – думал Артак.

Гасан тоже думал – он, как и Артак, никак не мог понять, за что Всевышний послал ему такое испытание. Как могло случиться, что он – герой войны, прославленный офицер, который не раз рисковал жизнью, провёл 25 диверсионных вылазок в тыл врага, ни разу не потерял ни одного солдата и пленного – вынужден сегодня вновь пересекать линию фронта, одновременно решая две взаимоисключающие задачи. Конечно, он что-то придумает – ведь не бывает неразрешимых задач, тем более для него, Гасана Мамедова. Да и память отца, обычаи его древнего народа, традиции мусульманского миропонимания, которые он чтил, требуют, чтобы он отпустил эту замечательную маму с сыном. И он это сделает, он за ценой не постоит.

Гасан посмотрел на лицо моджахеда Салмана, отдавая себе отчёт в том, что тому всё нипочём – он прикрывается именем Всевышнего лишь потому, что жаждет заработать как можно больше денег.

Ехали долго молча.

– Если что, – неожиданно скомандовал Гасан, – я, как обычно, майор Исраелян, везу вас на очную ставку по договорённости с командиром полка. Но надеюсь, ничего такого не случится. Салман, особо прошу: первым оружие не применяй. Я командир отряда, и это мой приказ. Ты пару раз так делал, не ошибись с моим отрядом. Первый выстрел мой. Если что, скажу пароль: «Как же всё это мне надоело». Тогда убивай всех, кого успеешь. Но пленных – только я или Али по моей команде. Али меня поймёт по глазам. И тебе, Артак, скажу: не вздумай ничего предпринимать, если встретим армянский патруль. Тогда точно уложим и тех, и вас.

– Мы будем молчать, Гасан, мы хотим жить, – ответил Артак.

Всё шло гладко. Объехав небольшую гору, машина стала приближаться к «зелёнке». Темнело. Али ехал с выключенными фарами. На его голове был шлем со спускающимся на глаза прибором ночного видения. И он мог разглядеть то, чего не видел никто в машине, – дорогу через заросли.

Лес в этом месте граничил с линией фронта, и можно было, миновав просёлочек, выйти к границе. А там, на высотке, которая контролировала этот периметр, стоял на посту сержант Киракосян по кличке Киндза, завербованный турецкой разведкой ещё в студенческие годы, когда он отдыхал в соседней стране. Такая система была хорошо налажена у турок, во многом помогавших азербайджанской стороне.

Турецкий шпион однажды пригодился даже ему, командиру спецотряда «Гюрза», когда он спланировал самую громкую спецоперацию, в результате которой русский солдат Пензяков якобы уничтожил целую армянскую семью и чуть не рассорил армян с русскими. Тогда он разоблачил предателя, а также узнал о подлости Чёрного Салмана, решившего внести свои коррективы в спецоперацию Гасана и усилить её резонанс. Гасан в то время ничего не смог предпринять против Салмана, повернувшего спецоперацию в другое русло. В итоге вместо запланированной одной жертвы – генерала армянской армии Петросяна – была убита целая мирная семья, от младенца до старика. Гасан, по ходу операции поняв, что ликвидировать основную цель не получится никак, дал команду своему отряду отходить обратно за линию фронта малыми группами. Он поручил Салману ликвидацию менее значимого армянского военачальника, полковника Самвеляна, который в его планах значился, как цель № 2. А вот Чёрный Салман изменил исходную задачу со свойственным ему цинизмом, получив задание турецких спецслужб. Выявленный в рядах российской армии наркоман, оставив после изрядной дозы героина свой автомат и китель с фамилией, пошёл пешком на запад в ожидании встречи со своим армянским другом, который часто угощал его дурью, едой и девицами легкого поведения. Тем временем, не сумев уничтожить полковника Самвеляна, а может, и не желая вступать в бой с его охраной, Чёрный Салман зашёл в мирный дом простого жителя города Степанавана и расстрелял из автомата Пензякова целую семью – девять человек.

Это была очень громкая диверсия, очень! Все мировые СМИ писали о русском солдате, истребившем всё семейство. И никто так и не догадался, что это была диверсия Черного Салмана. Начались народные волнения и митинги. Ни журналисты, ни даже аналитики не задались вопросом: по какой логике солдат, решивший убить столько людей, оставляет на месте преступления китель и фуражку, на которых указаны его инициалы и фамилия? Гасану было обидно, что среди героических побед отряда «Гюрза» отныне и навсегда значилась спецоперация по уничтожению беззащитной семьи из девяти человек. Он, командир «Гюрзы», никогда бы на такое не пошёл!

Правда, после этой спецоперации ему был присвоен орден «Шах Исмаил», который он не носил. Именно тогда, участвуя в той операции, он увидел так же издалека одного из армян, агентов турецкой разведки.

Гасан всё-таки умел отличать предателей и трусов от настоящих воинов. Он понимал: попади Салман в плен к армянским контрразведчикам, он бы на коленях умолял сохранить ему жизнь. Потенциальных предателей Гасан мог отличать.

– Всё, командир, приехали. Дальше только пешком, – сказал Али, обернувшись к Гасану, и заглушил мотор.

– Выходим! А ты, женщина, переобуйся, если в сумках у тебя есть тапочки или что-то типа кроссовок.

Карине начала спешно переобуваться.

Они пошли на восток, в сторону Азербайджана. Периодически Гасан останавливался и смотрел в сторону высотки, в бинокле смутно видел лицо армянского предателя, который также смотрел в их сторону. Вдруг Гасан резко остановился и приподнял руку вверх.

– Стоп, назад, – скомандовал он.

Отряд молча подчинился приказу. Сделав обратный марш-бросок секунд за двадцать, боевики засели в приграничной «зелёнке». Гасан внимательно слушал воздух. Бойцы пока ничего не понимали, но знали, что чутьё никогда не подводило командира. Так было и на этот раз. Через минуту в небе появился низко летевший вертолёт Ми-24.

«Вертушка» начала кружить над армянской стороной и, приближаясь к блокпосту под укрытием склона горы, пошла на посадку.

– Всем в укрытие! – скомандовал Гасан. В бинокль он увидел, как солдат, стоявший на блокпосте, побежал к начавшей приземляться «вертушке».

– Командир, успели бы проскочить, – шепнул Салман, но хмурый взгляд Гасана заставил его замолчать. Зато заговорил Али:

– Ты что и вправду тупой, Салман? Или предатель? Никак не пойму. Ты предложил переход по ранней ночи. Понимаешь, что бы сейчас сотворила армянская «вертушка» своими НУРСами[44] на пустыре с нашим отрядом? Или ты именно этого хочешь?

– Ничего бы не сотворила, мы укрылись бы заложниками.

– Кто бы стал смотреть на твоих заложников с «вертушки»?

– Всем молчать! – приказал Гасан. – Будем ждать глубокой ночи.

«Вертушка», снова набрав небольшую высоту, покружилась около получаса и улетела. То ли оружие привозила, то ли провизию. А может, и вычислила армянская контрразведка турецкого шпиона и прилетела его забирать?

Но это было уже не важно. Важно то, что они остались на армянской стороне. И шпион, попадись он к своим контрразведчикам, мог бы рассказать, что Чёрный Салман готовился к переходу границы в данной точке. А за голову Чёрного Салмана объявлен крупный выкуп в нескольких странах мира. Кроме того, он был особо опасным и давно разыскиваемым преступником для спецслужб России и Чеченской Республики за деяния, которые совершил, будучи правой рукой Радуева и Чёрного Араба в Первой и Второй Чеченских войнах.

Наступила глубокая ночь. Бойцы изрядно устали – предыдущая ночь полностью ушла на переход границы и угон машины, которую они переоборудовали в «патрульную».

– Всем спать. Отдыхаем три часа, караулим втроем по одному часу. Сначала я, потом Салман, потом Али. Мурат сегодня много рулил, пускай отдыхает побольше.

Оставляя замыкающим патрульным Али, Гасан уже имел план, для которого идеально подходил именно Али – человек, преданный ему бесконечно, и солдат, на кого всегда мог полагаться Гасан.

– Я остаюсь на посту, через час разбужу Салмана. Салман разбудит Али через час. Али через час – всех нас, – с улыбкой закончил Гасан. – Так что отдыхаем все. Ночь предстоит сложная. Вы тоже спите, пробежка по минному полю будет непростая, – предупредил пленников командир Мамедов. – Попытка к бегству – стреляю без предупреждения.

– Куда нам бежать и зачем? – ответил Артак за себя и за маму.

Все разбрелись в разные стороны лесочка, подбирая удобные места для ночлега.

– Отдых три часа, – повторил командир. – В районе четырёх утра, за полчаса до смены караула у армян, мы перейдем границу.

Он смотрел в бинокль ночного видения и молил Всевышнего помочь ему сохранить группу. И своего брата Артака с его мамой.

Теперь задача упрощается – достаточно их отпустить и самим перескочить рубеж. Гасан медленно закручивал глушитель на пистолете ТТ и, подойдя к Артаку, во всеуслышание выговорил:

– Не думай, что я не выстрелю, если попробуете сбежать. Я выстрелю бесшумно и убью вас.

Они сидели в небольшой лесополосе и молчали. Была ясная, звездная июньская ночь. В воздухе пахло полевыми цветами. Тишину периодически прерывали голоса ночных птиц и сверчков. Ночная прохлада потихоньку остужала горячие мысли каждого из лежащих на траве людей. Каждый думал о своём. Гасан подошёл к Салману и прислушался к его дыханию. Тот спал.

Затем командир вернулся и прилёг рядом с Артаком.

– Пойдём с тобой вон туда, я тебе кое-что покажу, – тихо произнёс Гасан, указывая на небольшой холм в двадцати метрах от спящего отряда.

Они поднялись. На том месте деревьев было немного, и открывался чудесный вид на небо. Гасан посмотрел вверх и тихо сказал:

– Переждать надо пару часов, под смену караула мы перейдем границу, а за час до этого я вас отпущу. Сейчас нельзя: услышат, не все спят, подождём немного. Отдохнём пару часов на этом холме. Заодно ты мне поможешь разобраться в одном вопросе, что мне не даёт покоя уже много лет.

– Как скажешь. Если смогу, то с удовольствием, Гасан.

Они легли рядом и стали смотреть в ночное звёздное небо Армении, как тридцать лет назад. Гасан постелил плащ-накидку, так как трава была покрыта мелкими каплями росы. В воздухе пахло одновременно свежей мятой и чабрецом.

– Ты по-прежнему любишь звёзды, Артак? Или Москва отучила тебя?

– Да, конечно, люблю. И скучаю по небу Армении, когда вдалеке от нее. Здесь же оно очень красивое, полное звёзд, – сказал Артак.

– А мне нравится азербайджанское небо, хотя и армянское тоже. Вот примерно там проходит граница между небом Армении и небом Азербайджана.

Гасан провёл пальцем в воздухе, очертив невидимую полосу границы между двумя республиками – аккурат между созвездиями Большой и Малой Медведицы – и продолжил.

– Вот смотри, Артак. Видишь Полярную звезду? Во-о-он она, яркая такая.

– Конечно, вижу, – ответил Артак, восхищённо глядя в небо.

– Насколько я помню, Полярная звезда находится примерно в районе «глаза» Малой Медведицы. Далее идут шесть звёзд: Мендан, потом ещё одна или две, забыл их названия, затем Кохаб, Ферхад и так далее. Теперь смотри ниже, на Большую Медведицу. Все её семь звёзд – это Бенетнаш, Мицар, Алиот, Мегрец, Фекда, Мерак, Дубхе. Я их хорошо знаю, ещё с детства. Так вот Карабах – это как Малая Медведица, а Азербайджан – как Большая Медведица. И между ними «парит» созвездие Дракона. Вон там, третья с хвоста – звезда Тубан, самая яркая в созвездии. Есть ещё Сигма, Дельта, Дзета, – правда, не помню, в каком порядке. А теперь представь, что между Азербайджаном как Большой Медведицей и Карабахом как Малой Медведицей проводится линия в виде звёзд созвездия Дракона – её, к примеру, ваши войска начертили. Там же, на небе, нет границ? Почему же они есть на земле? Почему вы отрываете Малую Медведицу от Большой?

– То же самое мог бы сказать тебе и я, сравнив Армению с Большой Медведицей, а Карабах – с Малой. Тут спорить бессмысленно, Гасан-джан, это путь в никуда.

– Как мне быть, брат? – вопрошал Гасан. – Я на фронте уже четверть века, переходил границы по земле не раз, а вот небо-то одно на всех. Почему же с землёй не так? Почему ваши солдаты не отходят на свои позиции, к себе в Армению, и не освобождают наши земли? Мы же не такие слабые, какими были в конце 80-х и в начале 90-х годов. У нас серьёзная армия с мощным вооружением, и мы вернём назад свои земли. Неужто вы этого не понимаете? Неужто вам не жаль своих, да и наших молодых пацанов, которые лягут в этой никому не нужной войне? Почему, брат, должно случиться кровопролитие, чтобы ваши отошли? Неужели вы забыли, что за эти земли уже было кровопролитие и с вашей, и с нашей стороны? И земля здесь пропитана кровью солдат. Ваших, наступающих солдат. И наших, отступающих солдат. Так вот скоро мы начнем. Совсем скоро начнем, Артак. И тогда прольется еще много крови. Крови молодых парней, которые могли бы жить, созидать, создавать семьи и династии. Будут опять жертвы, но на это раз в ином распорядке. Будут жертвы наших наступающих пацанов. Будут жертвы ваших отступающих пацанов. Неужели ваша сторона так и не поняла, что когда-то надо остановиться? – закончил Гасан и посмотрел на Артака внимательным взглядом.

Артак слушал его молча и глядел на звёзды Армении. Была пронзительно ясная тёмная ночь – ни одно облачко не портило картину звёздного неба. Неба, которое бывает только в Армении. Он любил и это небо, и людей, но не понимал, чего же ждёт от него Гасан. Он хотел говорить искренне, но боялся, что Гасан передумает их отпустить.

– Что думаешь, брат? Ну, не молчи, – обратился к Артаку Гасан, по-дружески приобняв его за плечо. – Не боись, вы с мамой уедете сегодня домой. Только вот может кто-то из армян объяснить мне, почему же вы захватили наши земли и удерживаете их? Или ваши скоро полезут и на небо? Небо, Артак, тоже будете захватывать? Сколько можно? Посмотри, как красиво.

– Да, Гасан, фантастически красиво. Но что ты хочешь услышать от меня?

– Правду. Я хочу понять вашу правду.

– Какую правду? Нашу правду хочешь, армянскую?

– Правду без фильтров.

– Хорошо, брат, тогда слушай. Правда в том, что Карабах веками был армянской землёй и назывался он Арцах. Там находятся такие великолепные церкви, как Гандзасар, которая была освящена в 1240 году. Согласно преданию, в усыпальнице храма захоронена отрубленная Иродом голова Иоанна Крестителя, принесённая сюда из Киликийской Армении во время одного из крестовых походов. Это что, строили азербайджанцы? Или храм Дадиванк, построенный тоже в тринадцатом веке? Сколько тебе назвать церквей? Там жили армяне, там существовали армянские храмы, но по какой-то злой воле или по ошибочке дашнакского правительства Армении, плюс бездумные действия большевиков-интернационалистов, нашу землю передали Азербайджану, видимо, в ожидании мировой коммунистической революции. И дело даже не в ошибочке. Просто в Азербайджане Советская власть установилась в восемнадцатом году, а в Армении в двадцатом. Вот и включили независимый Арцах в состав Советского Азербайджана. А Республика Армения, раздираемая противоречиями из-за бездарного правления Дашнакской партии[45], ничего не смогла этому противопоставить. Они, дашнаки, подписали позорный Александропольский мир, по которому даже Варденис, где мы с тобой сейчас находимся, переходил в состав Турции. Дашнакское правительство денонсировало так же Севрский мирный договор, согласно которому Армения должна была стать в десять раз больше, чем её нынешняя территория.

Повезло Армении хотя бы в том, что 11-ая Красная Армия во главе с армянскими большевиками зашла в Армению и отбросила турецкие войска обратно, за реку Аракс. Но у большевиков была иная национальная политика, интернациональная. И тот факт, что Арцах (Карабах) остался в составе Азербайджанской ССР, особо никого не волновал. И пошло-поехало. Армян выдавливали оттуда, начался белый геноцид. И так целенаправленно, последовательно: Лачинский коридор между Карабахом и Горисом полностью освободили от армян и заселили азербайджанцами. Это делалось десятилетиями. Выдавили всех, чтобы оторвать Армению от Карабаха.

Пойми, дорогой Гасан, мы тоже не сторонники войны. Но так было на самом деле. Потом, когда в самой Москве, в Кремле, слова «большевизм» стали стеснятся, и его сменило более модное «перестройка». Два братских народа пошли друг на друга, вспомнив былые претензии. Мы с вами уже идём вперёд, путём интернационализма и социализма? Тогда сдавай назад, брат! Вы на нас, мы на вас. Понимаю, какое кошмарное месиво пронеслось тогда перед твоими глазами, но то же самое происходило и перед моими. Были наёмники и предатели, были герои и отъявленные негодяи с обеих сторон. Мы зашли слишком далеко, брат. Вы зашли слишком далеко. Но нам с тобой нечего терять и ничего не нужно от этой войны. Она выгодна сверхдержавам и сверхбогатым людям наших и некоторых других стран. Ты же понимаешь, какие деньги крутятся в этой войне. Поэтому и нет ей конца. Ты прав брат, что были жертвы у нападающих и у отступающих. Ты так же прав в том, что будут еще жертвы, и тоже у отступающих и у наступающих. Все возможно, Гасан-джан.

– Это твое видение, Артак. Ты, увы, не понимаешь меня. Может быть, это и не твоя война, но это моя война, точно. Здесь ты ошибаешься, брат. Возможно, потому, что ты коммерсант, а я солдат. Это моя война, пока мои братья у вас в плену и пока наша земля – под вашей оккупацией. Я на фронте давно, и я видел всё. Я видел захват нашими силами Шаумяна и падение нашего города Шуша.

– Шуша – ваш город? Гасан, побойся Бога! Как ты можешь называть Шушу азербайджанским городом? Это город веками был армянским.

– Тогда скажи, что означает по-армянски Шуша? Скажи, Артак.

– Не знаю. Что-то, наверное, связанное со стеклом. По-армянски «шуша» означает стекло. Ну, это в народной интерпретации. Может, так? – изложил свою версию Артак.

– Да не так, друг мой. Нет в армянском словаре слова «шуша». Для стекла есть слово «апаки». А вот теперь готовься услышать нашу правду: «шуша» действительно означает стекло, но только по-азербайджански. Город основал в 1752 году Панах Али Хан, азербайджанский князь, и это наш город! Там жили мастера стекольного дела, потому-то город так и назвали. «Стекло» по-нашему.

– Нет, конечно, не надо бы мне спорить с тобой, Гасан-джан: у тебя в руках пистолет ТТ с глушителем, и я твой пленник. Но это наш город. И основал его не ваш этот хан или бек, а армянский мелик[46] Сахл Смбатян в девятом веке: остановил у этой крепости наступление арабских войск. А название пошло от того, что он был светловолосый, то есть «шикахер» на армянском языке, вот и назвали в его честь Шушей. И война эта, хоть я и говорю, что не моя лично, но в целом она моя. Она касается меня, как частички Армянского мира. Да, это моя война, так же, как и Шуша наш город. Прости за прямоту.

Артак расплылся в победоносной улыбке. Его небольшая хитрость с переводом слова «шуша» как «стекло» была всего лишь уступкой перед тем, как пойти в контратаку с привязкой названия города к волосам князя Смбатяна.

– Кто вбил эту глупость в твои мозги? Ваша пропаганда? Брат, поверь мне, профессиональному военному, это наши земли, но вы их захватили. Когда-то на этих территориях было королевство Албанцев[47], моих предков, и не было никакой Армении. Русские цари заселили эти земли армянами, чтобы вбить клин в мусульманский мир, чтобы между нами и нашей братской Турцией не было единения. Это всё делалось в интересах крупных геополитических игроков. И неужто вы, армяне, думаете, что мы оставим вам наши территории и наш Карабах? Мы отвоюем их, чего бы нам это ни стоило!

– Весь парадокс в том, что так же считают солдаты и народ Армении. Я со многими говорил на эти темы. Все тверды в том, что мы Карабах не отдадим. И я тоже, будучи коммерсантом, так считаю. И ты не верь в то, что говорят ваши тележурналисты. Ты посмотри на памятники и на храмы в Карабахе. Он всегда был армянским, как вы не можете этого понять?! Но не это главное. Люди же гибнут – ваш народ и наш народ! Вот вчера передали в новостях, что двое солдат были застрелены на наших позициях азербайджанским снайпером. Эти ребята в расцвете сил могли бы закончить институт, жениться, родить детей. Но они погибли на посту, защищая свою родину, – с грустью сказал Артак.

– Да, это верно. Вчера наши убили двоих ваших. А никто из ваших не интересовался у руководства, что делали эти два солдата в Келбаждарском районе Азербайджана? Даже самые ярые ваши историки никогда не говорили, что Келбаджар был Арменией. Допустим на минутку, что Карабах ваш, что когда-то, во времена царя Гороха, была там Армения. Но Келбаджар, Зангелан, Гянджа, Агдам, остальные наши районы? Пару лет назад, помнится, ваш президент Саргсян говорил о том, что Агдам – это не его родина. Он говорил это, Артак! Так почему же он не отзывает свои войска хотя бы из Агдама? Почему? Ты не сможешь ответить, не сможешь…

Гасан замолк, посмотрел в небо и продолжил чеканным голосом:

– Так вот, друг мой, вы – захватчики и оккупанты, и не будет вашим солдатам спокойной жизни. Мы завершаем перегруппировку своих сил и перевооружение. Скоро, совсем скоро такое начнётся! Будет и для нас День Победы. Мало не покажется никому. Карабах – наша земля, и мы заберём его обратно вместе с остальными нашими районами, – закончил Гасан.

– Это не так, – тихо, но уверенно ответил Артак. – Была великая Армения от моря Средиземного до моря Чёрного. Был армянский царь Тигран Великий, была армянская цивилизация и варяги, где тюркские народы поддерживала Османская Турция. Наша государственность пала в XV–XVII веках, когда Армению захватили и разделили пополам Сефевидская Персия и Османская Турция. А потом территорию нынешней Армении захватил, а точнее сказать, освободил русский генерал-фельдмаршал Иван Паскевич в 1828 году, по приказу императора Николая I, и таким образом спас нас от вырезания персами… И наша армия тоже сильна и боеспособна. У вас самолеты – у нас ПВО и комплексы С-300 и С-400. У вас танки и системы залпового огня «Точка У» – у нас ракеты «Искандер». Ты пойми, Гасан, наши тоже не отдадут земли. Наши, возможно, согласятся отдать вашим несколько районов, что и вправду никогда не были армянскими. Но тогда признайте независимость Карабаха. Ведь всё с этого началось: когда ваши безжалостно бомбили мирные города, тот же Горис, наши пошли в контратаку и захватили несколько районов, чтобы создать буферную зону рядом с нашими городами. А ты говоришь, захватчики…

– Всё не так, – прервал Артака Гасан.

– Давай прекратим спор, Гасан-джан. Он ни к чему не приведёт. Ты будешь говорить о вашей истории, а я – о своей. И каждый будет по-своему прав. Пойми же, твой отец когда-то спас жизнь моему отцу и моей семье. Ты сегодня спас мою честь и мою жизнь. И если ты меня застрелишь, то я всё равно прощу тебя. Правда в том, что ты уже спас меня! Но я всё равно не соглашусь с тобой, что Карабах – азербайджанская земля, и ты не согласишься со мной, что она – армянская. Значит, продолжится гибель солдат с обеих сторон. Даже если бы мы с тобой были президентами двух стран, скорее всего, война продолжалась бы.

– Мы освободим наши земли от ваших оккупантов.

– А мы добьёмся признания права самоопределения жителей Карабахской республики и мы не отдадим буферной зоны, брат! Эх, много людей ещё погибнет. Есть такой афоризм: войну начинают политики, а заканчивают солдаты. И не видно ей конца…

– Ладно, оставим исторические пласты в покое. Оставим в покое Карабах. Но остальные наши районы: Кельбаджарский, Кубатлинский, Джебраильский, Лачинский, Зангеланский и Агдамский, Физулинский – семь районов захватили армянские войска! Как ты это назовешь, брат?

– А я отвечу тебе: это оккупация, это созданная буферная зона – зона безопасности для граждан Карабаха, чтобы сохранить мир. Из этих районов ваши солдаты, как варвары, по ночам обстреливали из орудий «Град» наш город Горис. У моей родной тёти в дом прилетел снаряд от «Града». Я уже не говорю про «Смерч» и другие тяжёлые вооружения, которыми ваши бомбили наши мирные города. Это ведь тоже было! Лачин нужен, чтобы соединить Арцах с Арменией…

– А ты знаешь, брат, о том, что полмиллиона человек из-за этой вот «буферной зоны» стали беженцами? Знаешь ли ты, в каких условиях они живут? А вы что делаете в этих зонах? Ни-че-го… Ваши войска поставили блокпосты и стерегут эту территорию. Там нет армян, там нет азербайджанцев. Ваше правительство даёт кучу гарантий и льгот тем, кто туда переедет жить. Но все понимают, что рано или поздно мы освободим свои земли. Просто много молодых пацанов положим. Но ничего не поделаешь, как русские говорят, лес рубят – щепки летят. Хотя ведь каждая «щепка» – это чья-то жизнь и судьба. Я наслышан о многих влиятельных армянах в Москве, но, к сожалению, не слышал о таковых в Ереване. Я ничего не смогу поменять. И поверь, мне жаль наших пацанов, да и ваших тоже. Мы же все когда-то были одним народом, советским, – почти шёпотом сказал Гасан.

– Правильно делаешь, что не знаешь местных армян, тут, в политике, почти нет влиятельных и порядочных. За рубежом, может, и есть, а здесь их нет. И если кто-то и появляется, то они его уничтожают, так, как уничтожили великих сынов нашего народа Карена Демирчяна[48] и Вазгена Саркисяна[49], – грустно закончил Артак, сделал вдох и продолжил тихим и монотонным голосом:

– Гасан-джан, услышь меня. Вам не нужна эта война, и нам она не нужна. Я люблю звёздное небо, и ты его любишь. Зачем же нам делить небо?

– Зачем, зачем! Кто начал всё это, брат? Ты опять о своём и не слушаешь меня. Да, мы все жили себе мирно и спокойно. Годами дружили с вашим народом. Ты сам свидетель, как мой отец привёз к нам домой вашу семью. Потом Горбачёв пришёл к власти, и начался развал некогда великой нашей родины – Союза Советских Социалистических Республик. И что? Ваши затеяли митинги первыми. Ваши заговорили о том, что Карабах – это Армения, и пошли выгонять наших с насиженных мест. Что, разве не так? Потом приехали в наш дом эти так называемые защитники родины и убили моего отца. И с тех пор эта война стала моей войной. Рано или поздно я найду того мерзавца, который расстрелял моего отца в упор и сжёг его. Он был главарем среди них, и я помню его лицо. Обязательно найду! – завершил свою речь Гасан и посмотрел в ту сторону, где спали его бойцы.

– Найдёшь, точно найдёшь. И знаешь, брат, я бы с удовольствием сам прикончил того негодяя, что застрелил дядю Юсуфа. Я никогда не убивал людей, но после этого убил бы и Чёрного Салмана из твоего отряда.

– Э-э-э нет, брат, не так-то легко убить человека. Хотя, возможно, тебе придётся убить сегодня одного нелюдя…

Гасан изучающее посмотрел на Артака. Тот отвёл глаза в сторону, предполагая, что в голове командира созревает план его побега…

– Не бойся, брат, – спокойно добавил Гасан. – Пока я жив, ни один волосок не упадёт с твоей головы. А за готовность покарать убийцу моего отца спасибо тебе, братское спасибо.

– Видишь ли, Гасан-джан, я примерно представляю себе того, кто убил твоего отца.

– Как, знаешь? – отозвался Гасан.

– Да нет, лично его я не знаю, однако знаю типаж таких людей. Это бездельники, которые ни на что не способны в обычной жизни, но в военных условиях, с оружием в руках превращаются в самодовольных придурков. Я видел таких «соколов самообороны», которые в начале войны слетелись, как коршуны на добычу. Дело в том, что война, как магнит, притягивает к себе много дерьма. И в нашем городке был один такой. В первые дни войны он возомнил себя защитником родины и собрал отряд из таких же обормотов, бездельников и наркоманов, каким был сам. Потом, якобы, уехал на фронт.

Были и другие, настоящие патриоты – те, кто геройски погибал на фронтах в неравных боях с превосходящими азербайджанскими силами. Они гибли, а этот жировал. Его звали Хайк, и он был обычный водитель КАМАЗа. Бездельник и тунеядец. И так и постарел бы за рулем своего КАМАЗа, если б не эта война. Он придумал себе кличку – командир Айк. Как потом оказалось, всё, что он сделал за годы войны, это разграбил две или три азербайджанские деревни. Он со своим отрядом и у простых армян отнимал машины, мотивируя тем, что они нужны фронту. Отнимал «Нивы» и УАЗы, но вскоре позарился на «Жигули» и «Волги», которые никак не могли быть полезными на фронте.

Именно тогда в Армении появилось настоящее патриотическое движение с пассионарными ополченцами – АНА, то есть «Армянская Национальная Армия». Вот в ней много было настоящих героев. И этого придурка, командира Айка туда не взяли. Он уже захватил находящиеся в нашем городке химический завод и завод точного машиностроения, провозгласив себя их директором. Потом же, когда структуры АНА расформировали, водитель КАМАЗа Айк стал генерал-майором. Ему на плечи налепили звёзды, и стал он официально генералом Айком. И кстати, по-моему, он до сих пор генерал, вроде уже генерал-лейтенант. И то, что творят его сыновья и подручные, не сделает ни один азербайджанец. Они держат в страхе весь город и весь район.

– А у нас появился Народный фронт Азербайджана, там тоже были патриоты, но были и шакалы, – тихо продолжил беседу Гасан, сравнивая созвездия.

– Да, так всё и происходило, брат! А наши народные фронты одинаково контролировались КГБ из Москвы, но как потом выяснилось, и в нём нашлись предатели, агенты ЦРУ, мечтающие разорвать страну на кусочки, урвать свой личный кусок от ее богатств. Они сейчас и владеют нефтью, металлами, газом и всеми природными ресурсами в Армении, в Азербайджане, да и в России! Шаг за шагом разыгрывалась по-своему величайшая многоходовая и многоэтажная комбинация ЦРУ по развалу Советского Союза, где нашлось место для подлости и республиканских партократов, и московских демократов. Именно в эту схему включили наши два народа. Сначала мирные митинги, страсти по экологии, по Наириту[50] и по Мецаморской АЭС. Ну, а потом уже и Карабах, беженцы и Сумгаит. Резня мирных армян, первая кровь, – отрешённо произнёс Артак.

– Ты опять говоришь мне про Сумгаит? Ты не совсем прав. Все армяне говорят про Сумгаит. Февраль 1988 года. Да, там были перегибы, но там погибло всего 14 армян от рук безбашенных наркоманов и тунеядцев, которые якобы приехали из Кафанского района Армении. А знаешь ли ты про февраль 1992 года, про Ходжалы? 650 убитых мирных людей! Знаешь ли ты про них – женщин, детей, стариков? Да, среди них были и ополченцы. Но те-то с оружием, а дети? 116 убитых детей, Артак! В чём их вина? В том, что они азербайджанцы? – с явной обидой и раздражением говорил Гасан.

– Да, ты прав, но лишь отчасти. Тут тоже много пропаганды. Да, были жертвы. Но армяне дали коридор из Ходжалы, и мирных людей начали оттуда выводить. Мне рассказывал ополченец, воевавший на том фронте, про 100–140 солдат армии Азербайджана, которые прикрывались мирными людьми. И которых они уничтожили! Не знаю, Гасан, так ли это на самом деле, но я верю тому человеку.

– Да врал тебе твой ополченец… Врал от стыда и позора. Врал под тяжестью совести, если она у него имелась. Нет тут никакой пропаганды. И хоть меня там не было, знаю. Я видел хронику, говорил с людьми… Ваши убивали мирных людей, и точка!

– Мне сложно спорить с тобой. У тебя пистолет, – произнёс Артак с лёгкой улыбкой…

Гасан поднял уставший взгляд на Артака:

– На, возьми.

Протянул ТТ, держа за ствол, Артаку. Тот не дотронулся до оружия. Он встал с земли, приобнял Гасана и сказал тихо:

– Прости меня, брат, прости, что не верю тебе… И я прощаю тебя за то, что не веришь мне. Несомненно, были жертвы и с той и с другой стороны. Но неким мировым силам было нужно развалить СССР. И Карабах стал подходящей мишенью для этого. Они всё и подстроили. Пролилась первая кровь, потом вторая, потом ответная. И пошло-поехало… Никто уже не знает, где начало и где конец. Но все здравомыслящие люди понимают, что каждый божий день умирают молодые парни. И не будет этому конца, пока не найдутся два лидера и не скажут: «Хватит! Мы хотим мира и покоя для наших народов, хотим, чтобы не гибли дети…»

– Да, похоже, нет конца этой войне, дорогой мой Артак. Ты мне брат, и я отпускаю тебя. Пора. Забери маму и поезжай сейчас, а мы поедем к себе.

– А как же ты, Гасан? Они же тебя под трибунал отдадут! И эта мразь, Салман, будет первым, кто тебя сдаст.

– Не бойся, брат, у меня столько заслуг перед моей многострадальной родиной, что никто не посмеет заподозрить, что я способен отпустить пленных. Более того, на днях в одном из других районов соприкосновения наших войск я возьму новых заложников и всё-таки выменяю их на моих земляков…

Гасан загадочно улыбнулся и продолжил:

– Не скажу где. Но точно возьму ваших в плен.

Артак посмотрел на него с грустью.

– Знаешь, Хосров, как твой брат, я хочу пожелать тебе удачи. Но как армянин и простой человек, я не могу этого сделать, и ты меня, надеюсь, правильно поймёшь.

– Я понимаю тебя, Артак, поэтому и не говорю, где возьму пленных и как. Была бы моя воля и твоя, мы бы вместе нашли какое-то решение этому бесконечному ужасу. Ты ведь тоже патриот своей родины, как и я. Вот если бы ваш президент был таким же мудрым и честным, как ты, очень возможно, мы бы заключили долгожданный мир.

– Наш президент – мудрый и честный? – переспросил Артак. – Знаешь, Гасан, на днях мне одноклассник классный анекдот рассказал из жизни Армении. Значит так, есть президент, у него есть брат Сашик, который вдруг стал самым богатым бизнесменом страны. И есть зять президента, которого зовут Мишик, успешный бизнесмен. Это вводная, чтобы ты понимал суть анекдота.

– Брат, я прекрасно знаю вашу внутреннюю политику, и про беспредел структур Сашика тоже наслышан. Так что давай анекдот, – улыбнулся Гасан.

– Так вот. Вызывает к себе президент министра финансов и говорит: «Подготовьте мне список самых крупных компаний Армении с их хозяевами, чтобы мы смогли вычислить, кто виновен в том, что в бюджете Армении нет денег». «О’кей, шеф, будет сделано», – отвечает министр финансов. Через час приносит список из тринадцати компаний и начинает зачитывать их названия. «Ты читай теперь имена хозяев, и мы сейчас определим, кто виноват в бедственном положении страны», – торопит президент. Премьер начинает читать: «Сашик, Мишик, Сашик, Мишик, Сашик… В последней, тринадцатой, компании пока не знаю, кто хозяин…», – завершает список министр. «Ай-ай-ай, вот этот, тринадцатый, и виновен во всех наших бедах. Он подмял под себя всю экономику. Разберись и доложи, кто же всё-таки хозяин», – даёт поручение президент. «Да нет, шеф, дело не в том, что я не знаю, просто не знаю, кто именно хозяин: Сашик или Мишик?» – отвечает, хитро щурясь, министр финансов.

– Вот такой у нас президент, – усмехнулся Артак.

Гасан посмеялся от души, потом прошептал:

– Наш – такой же, поверь мне.

– Нужны порядочные и честные люди во главе государства, такие как ты, чтобы закончить эту войну, – Артак был в этом уверен.

– Мне не быть президентом, мне и полковника-то не дают шакалы, сидящие в Министерстве обороны, куда там до президента, – сказал Гасан и продолжил свою мысль. – Для мирного урегулирования конфликта нужно, чтобы ваш президент был таким же порядочным и честным, как ты, тогда бы мы положили конец этой войне, и два народа опять зажили бы в мире.

– Если бы я был президентом Армении, – произнёс Артак, глядя в звёздное армянское небо, а может, и азербайджанское, на небе же нет границ. – Знаешь, что бы я сделал? – и глаза Артака загорелись блеском первооткрывателя.

– Скажи, брат, и что бы ты сделал? – с искренним интересом спросил Гасан.

– Я бы обратился к России и США, к Германии и Франции, к Китаю и Англии, к Монако и ООН и сказал бы следующее, – спокойно продолжил Артак, – «Уважаемые господа, мы, армянский и азербайджанский народы, веками жили бок о бок. Нам суждено и впредь жить рядом. Мы не хотим оставить этот конфликт своим детям. Мы не хотим, чтобы гибли восемнадцатилетние пацаны с обеих сторон. Мы умеем воевать и не отдадим своей земли. Азербайджанцы тоже умеют воевать и не отдадут своей земли. Нами захвачено семь районов, включая Шаумяновский[51]. Давайте примем мирное решение. А именно: в течение трёх месяцев, без единого выстрела, я передаю азербайджанской стороне пять районов, оставляя себе только два района: Лачинский и Кельбаджарский, чтобы соединить Армению с Арцахом, иначе никак. Мне нужна дорога. В остальные пять районов высаживается миротворческий контингент российских войск с вашими наблюдателями сроком на пять лет. И после этого Карабах объявляется независимой автономной республикой в составе княжества Монако или Лихтенштейна, или Ватикана – не важно. Важно, чтобы там была создана свободная экономическая зона сроком на 10 лет. Государственными языками объявляются армянский, русский, английский и пусть также азербайджанский. И конец войне! Все беженцы, кто где жил на момент начала войны – 1988 год, возвращаются в свои дома. И живут мирно и счастливо. Снимается автомобильная и железнодорожная блокада Армении. Все пленные также возвращаются домой. Армии Армении и Азербайджана отходят на свои изначальные позиции». По прошествии десяти лет проводится референдум – спокойно и цивилизованно, с наблюдателями из всех указанных стран, с единственным вопросом и тремя возможными ответами:

В состав какой страны вы бы хотели, чтобы вошла Карабахская автономная республика?

Варианты ответов:

1. Азербайджан

2. Армения

3. Княжество Монако

Думаю, вернувшиеся в свои дома азербайджанцы и армяне, и все жители Карабаха, при таком раскладе, увидев, каких экономических высот достигла республика за эти 10 лет, выбрали бы Монако. Ну а если бы выбрали Армению или Азербайджан, то пускай было бы и так. Максимальная автономия, с правом на самоопределение по конституции, в составе одной из трех стран.

Почему бы не сделать так, брат?

– Нет, два района – это много, я бы этой автономной республике только Лачинский оставил, понимая, что без коридора вы не уступите. И армии нужны тогда две, не только русская, но и турецкая. Но про Лихтенштейн или Монако это ты умно придумал, – улыбнулся Гасан. – Я голову положу, но Карабах не оставлю армянам, а вот княжество Монако, князь Альбер Второй. Почему бы нет? Он справедливый чувак, вроде. И пусть все люди живут мирно. Но ваши не согласятся, Артак. Вашим нужно всё!

– Да знаю я, – ответил Артак, – хотя, может, и согласятся.

– Я бы над этим подумал, если бы был президентом Азербайджана.

– И я бы подумал, будь я президентом Армении. Но нам не быть ими.

– И заметь, Артак, стоит немножко обостриться ситуации внутри Азербайджана, как на границе ваши начинают наступать по разным поводам.

– То же самое происходит и с нашей стороны, – подтвердил Артак. – Есть ощущение, что звонит ваш президент нашему президенту и говорит: «Слушай друг, помнишь, я тебя выручал, когда у тебя был свой конфликт с оппозицией. Ты отмобилизовался против внешнего врага и всех внутри тотчас задавил. Теперь и мне нужна твоя помощь».

– Вот так и живем, – согласился Гасан.

– Да, получается, что так, – сказал Артак. – Никогда не забуду, когда я ехал на автомобиле из Дюссельдорфа в Роттердам, пересёк немецко-голландскую границу на скорости 110 км/час и подумал: хорошо было бы ездить по трассе Ереван – Баку именно на такой скорости…

Они оба замолчали и долго смотрели на их общее, безграничное звёздное небо.

– Увы, похоже, наши власти и небо скоро объявят зоной своих геополитических интересов, – прервал молчание Артак. – Наш изменил конституцию и сделал из президентской республики парламентскую. Он вроде бы грамотного премьер-министра назначил… А по сути обманул и премьера, и весь наш народ. Теперь, когда его партия заняла большинство мест в парламенте, он станет главой правительства и со своим окружением будет править Арменией ещё очень долго…

– Нечто похожее и наш придумал – с успехом для себя провёл референдум по изменениям в Конституции, – включился в разговор Гасан. – Согласно одной из поправок он уже сделал свою жену первым вице-президентом, а потом, незадолго до выборов, сложит с себя полномочия главы государства, и его супруга станет сначала и.о. президента, а затем и президентом. На самом деле он и его окружение ещё на 14 лет останутся у власти. А там и сын подрастёт. Хотя, говорят, жена талантливее и умнее своего мужа.

– Не знаю, кто кого умнее, но, несомненно, она настоящая красавица! – сказал Артак. – И очень умна. Недавно, в разговоре с одной армянкой, моей однокурсницей, услышал про вашу первую леди: «Какая же она циничная – выступила с обращением к армянским матерям!» А я ей отвечаю: «В чём же цинизм, неужели это плохо, чтобы матери солдат начали диалог?» Не знаю, Гасан-джан, не знаю, похоже, все с ума посходили, – закончил грустно Артак.

– Да, она красавица и умница, посмотрим. У нас нет выбора. Но вам пора ехать, брат, и нам пора к себе, – сменил тему Гасан. – Сейчас ты с мамой сядешь в свой джип и двинешь на запад, только не останавливайся ни при каких обстоятельствах. И помни: с того момента, как ты заведёшь машину, ровно один час никто на армянской стороне не должен знать о нашем отряде. Ровно час, чтобы я успел вывести своих ребят. И да поможет нам Всевышний, моему отряду уйти невредимым к себе, а тебе с матушкой к себе! – закончил свою речь Гасан на русском и продолжил уже на азербайджанском: – Бисмилляхи Рахмани Рахим! «С именем Аллаха Милостивого и Милосердного» – вот что я сказал, Артак. Это сильная молитва, друг мой. Сильная и всемогущая.

Да поможет Всевышний нам всем!

«Бисмилляхи Рахмани Рахим», – повторил свою молитву Гасан.

«Бисмилляхи Рахмани Рахим», – повторил за Гасаном Артак и посмотрел в звёздное небо.

– Знаешь, Гасан, у меня ведь тоже есть такая молитва, только христианская – она у меня от отца Паисия, священника из Псково-Печорского монастыря. Отец Паисий прошел через всю войну – Великую Отечественную. Его молитва простая: «Господи, ты меня ведёшь, ты меня и выведи!» Я вспоминаю ее часто, особенно в трудные минуты. И сегодня, оказавшись в руках спецназа, твоего славного спецназа, я первым делом произнёс эту молитву. И господь не оставил нас в беде, Гасан, брат мой! – Артак не смог продолжить, волнение переполнило сердце московского «глянцевого» коммерсанта…

– Господи, ты меня ведёшь, ты меня и выведи, – шёпотом, сквозь слёзы, наконец, повторил свою молитву Артак вместе с Гасаном.

– Твоя молитва тоже сильная, раз спасла тебя, Артак! Хотя, не совсем ещё. Тебе пора, брат, пора…

– Бисмилляхи Рахмани Рахим, – произнёс Гасан, в унисон с Артаком.

И они обнялись как настоящие братья. Мусульманин-азербайджанец, который подарил своему брату христианину-армянину сокровенную молитву… И христианин-армянин, который подарил своему брату мусульманину-азербайджанцу свою сокровенную молитву.

Потом, вернувшись вниз, Хосров-Гасан обнял тётю Карине и тихо сказал:

– Живи, ана[52], живи и знай, что сын Юсуфа всегда спасёт и тебя, и твоего сына, потому что ты – великая женщина. Ты не побоялась тогда, а я не побоюсь сейчас. Езжайте с миром.

Артак сел за руль «Сузуки», мама – рядом, на сиденье справа. Гасан умелым движением финского ножа раскрыл кожух руля джипа, вытащив оттуда пучок проводов, и отсоединив оттуда три из них, показал Артаку последовательность их соединения для запуска двигателя машины. И особо попросил, что бы ни было, после побега, кто бы ни остановил их, никогда не говорить всей правды. После он устремил глаза к небу:

– Да поможет вам Всевышний!

– Спасибо, Гасан. Ты истинный солдат своей родины и великий сын великого народа. Сегодня, двадцатого июня я родился второй раз. Помни этот день, Гасан-джан – как день рождения твоего брата и день пожизненной благодарности тебе! Каждый год в этот день, в полдень я буду приходить на Красную площадь в Москве, глядеть, с благодарностью к тебе, на часы Спасской башни и стоять прямо напротив входа в мавзолей Ленина, знавшего, как объединить наши нации в единый советский народ. Прилетай в Москву через год или два, и будем праздновать мой день рождения, брат. Очень прошу, прилетай!

– Постараюсь, но не обещаю. Кто знает, где я буду через год. И буду ли вообще?.. Я же солдат, и пока не отмщена смерть моего отца, война для меня не кончена. На всё воля Всевышнего.

– Гасан, ты будешь, брат, будешь! Армянская пуля не должна зацепить тебя. Просто не имеет теперь такого морального права. Знай одно: каждый год, двадцатого июня в полдень я буду стоять входа в мавзолей. Каждый год, пока ты не прилетишь в Москву. Знай это, брат.

– Ладно, Артак, может, и смогу. Только при одном условии: это день рождения моего брата, но не день благодарности, тем более пожизненной. Только так! И я прилечу, если Всевышний поможет.

– Да, давай на том и порешим, брат… Спасибо, Гасан.

– Спасибо, сынок, – по-матерински нежно поблагодарила его Карине. – Береги себя и своих родных! Господь с тобой.

Гасан вынул штык-нож из автомата и протянул Артаку:

– Подержи, брат, рукоятку ножа левой рукой, это поможет мне скрыть следы твоего побега. Прошу тебя об одном: когда эта война закончится, и тебя спросят о плене, никогда и никому не раскрывай правды, никогда! Говори, что вначале караульным был Гасан. Через час его сменил Салман, и когда Гасан заснул, то Салман подошел к тебе с кинжалом. С целью надругаться над тобой. Держа в правой руке кинжал, он давил им твое горло и одновременно левой пытался расстегнуть ремень на брюках. Ты, воспользовавшись минутой, вытащил с его пояса левой рукой штык-нож, воткнул ему в печень и сбежал. Разумеется, сначала тихо подошел к маме, разбудил ее, вы вместе сели в твой джип. После, оперативно, ты сам расковырял провода, методом проб завел машину и быстро уехал. Вот и весь план. Главное, Арак – не забудь главное: с момента, как ты заведешься и поедешь, ровно один час никто не должен знать, что мой отряд в приграничной полосе. Ровно один час мне нужен, чтобы оказаться на нашей стороне и в безопасности. Возможны любые сценарии, брат мой, но без этого часа кранты всему отряду. Иначе нас тут накроют. Лучше никогда и никому не рассказывать про эту историю, но если вдруг так сложатся обстоятельства, что придется что-то говорить, то можешь изложить все, как было, за исключением нашего прошлого. Про то, как ты воткнул штык-нож в печень Салмана, ты уже хорошо помнишь. Надеюсь, все понял? Вопросы есть?

– Все понятно, Гасан-джан. Все понятно. Одним мерзавцем на свете сегодня станет меньше, и это сделал я, воткнув левой рукой его же штык-нож в его же печень, – тихо, заговорщическим тоном произнес Артак. – После мы с мамой сбежали на джипе. И еще архиважно, чтобы в течение одного часа ни одна живая душа не узнала о том, что вы здесь, за линией фронта, – повторил он урок и отрешенно продолжил: – Плюс ко всему, я оставил кинжал в его теле, не вынимая из смертельной раны, иначе на моей одежде была бы его кровь. Так?

– Так, брат мой. Все так, – тихо закончил Гасан.

Названый брат тут же выполнил просьбу Гасана. Он понимал: это был минимум того, что мог он сделать, дабы вывести из-под удара славного солдата своего отчества.

Гасан аккуратно, за ножны, забрал холодное оружие из рук Артака. И сказал, чтоб тот ровно через минуту завёл машину, соединив сначала белый и красный, а потом и жёлтый провода, и затем ехал строго на запад. Гасан ещё раз показал дорогу, уточнил последовательность прокрутки проводов, взял правой рукой Артака за затылок, прижал его к себе так, что лбы коснулись друг друга, и, отпустив, быстрым шагом направился в коровник.

Артак сел за руль и стал отсчитывать на часах секунды. Ровно через минуту «Сузуки» завелась и резво рванула вперёд.

Следом из-за лесополосы выбежал Гасан и выстрелил один раз из пистолета с глушителем. Артак услышал, как позади в районе бампера «Сузуки» что-то хлопнуло и разбилось, и на табло автомашины зажегся сигнал о неработающем заднем фонаре. Он разгонял машину ещё секунд двадцать и включил фары.

…Автомобиль мчался по полю. Впереди была Армения. Его Армения, так им любимая, но так и не разгаданная. Мама тихо плакала и постоянно повторяла молитву «Отче наш».

Они ехали навстречу неизвестности, из Армении в Армению, оставив далеко позади подполковника азербайджанской армии, который должен был успеть уйти со своим отрядом за линию фронта.

Расстались Артак и Гасан как два брата. Для всего мира они опять стали врагами. Они, которые спасали друг друга, продолжая традицию, начатую их родителями.

Их свела судьба здесь, в Армении, ещё раз не случайно. Артак ехал вперёд в надежде, что свет фар, освещавший ему дорогу, озарит и дорогу к миру между двумя некогда братскими народами – армянским и азербайджанским, утратившими доверие и мудрость. Гасану же ещё предстояло довести дело до конца и вернуться к своим.

Артак уже полчаса ехал по родной земле. Он думал о Гасане, о его сестре Наргиз, которую он вряд ли когда-нибудь увидит, и о том, что нужно молчать ещё полчаса.

Молчать ещё 30 минут, повторял он, когда на пути его джипа выскочила машина с армянскими полицейскими, и офицер недвусмысленно показал, что надо остановиться.

Остановиться и молчать, пока Гасан не покинет Армению. Осталось 29 минут, подсказывала стрелка.

Он начал сбрасывать скорость автомобиля и включил правый поворотник, затем снизил скорость до минимума. Кровь прихлынула в голову Артака с небывалой силой. Что делать? Остановиться и тянуть разговоры? Попробовать уйти, не рассказав про отряд Гасана? А вдруг маму начнут опрашивать, и мама проговорится? Дать газу и уехать? А вдруг начнут стрелять в спину?

Что делать?

Остановиться и сказать им всю правду, надеясь, что Гасан успел уйти за линию фронта? А может, и сдать его? Сдать Гасана? Ведь он же обещал Артаку, что его спецназовцы придут ещё раз сюда за новыми заложниками. Это означает, что ещё два невинных армянина окажутся в плену спецотряда «Гюрза».

Сдать Гасана? Нет, нет, нет. Кем же станет он после того, как Гасан с отрядом окажутся в плену или, не дай Бог, погибнут в перестрелке? Кем? Он не сможет жить после такого позора.

Нет, Артак не такой, он не сдаст своего спасителя. Он не шакал. И, несмотря на любовь к родине, не выдаст отряд вражеских диверсантов, которым руководит славный сын своего народа, гвардии подполковник Гасан Мамедов. Иначе он, Артак Саргсян, не будет иметь права называться человеком.

Все эти мысли молниеносно прошлись в голове Артака, чередуясь друг с другом. Он не сдаст Гасана. А мама? Она же может выговориться случайно. Ехать и не останавливаться! Но безопасность его и мамы… Вот это тоже важный фактор. Они ведь могут стрелять, могут…

Но господь поможет, прорвёмся. Минутные сомнения улетучились. Осталась одна четкая мысль: Гасану нужно время, ещё время… 28 минут… Артак посмотрел на часы и, приобняв маму правой рукой, сказал:

– Мам-джан, не волнуйся, прорвёмся! – и вжал педаль газа до пола.

– Господи, ты меня ведёшь, ты меня и выведи! Бисмилляхи Рахмани Рахим! – сквозь слёзы шёпотом молился Артак на двух языках, потом посмотрел в небо через лобовое стекло и тихо продолжил: – Помоги ему Всевышний, Милостивый и Милосердный!..

«Надо продержаться ещё 28 минут, надо», – стучала фраза в висках Артака.

Ещё 28 минут!

Джип с рёвом рванул вперёд, оставляя за собой большое облако пыли, в котором растворились двое армянских полицейских из дорожно-патрульного батальона.

– Господи, ты нас ведешь, ты нас и выведи…

Канада,

Торонто 5.05.2019 г.