— Услуга за услугу, Роми. Я сыграю любящего мужа, но у меня есть два условия… — Какие? Син театрально машет рукой. — Во-первых, ты пойдешь со мной на бал и притворишься, что мы никогда не расставались… — Отлично, я согласна! А второе? Он подходит ближе, и мое дыхание сбивается. Я просто слишком долго его не видела. — Дело в том, любимая, что наша разлука помешала мне выполнить долг. Мне нужен наследник, и ты это знаешь. Мир перестает существовать, будто Син замкнул его на себе одном. — Что ты имеешь в виду? — еле слышно шепчу я. — Помимо бала я хочу, чтобы во время нашего маленького представления ты каждую ночь проводила в моей постели…
Я думала, что вышла замуж по любви. Ха! Наивная.
Первым же делом после свадьбы муж изменил мне. А когда любят — не изменяют, не так ли?
Когда любят, то держат слово, а Синклер много чего мне обещал. Например, избавиться от своей бывшей любовницы. Что ж… Любовница оказалась не такой уж и бывшей. И узнала я об этом в самый разгар медового месяца.
Возможно, узнала бы и раньше, но я была слишком ослеплена чувствами. А еще тщеславием, в какой-то степени. Еще бы! Я ведь верила, в лице Синклера вытянула в жизни счастливый билет.
О нашей свадьбе судачила половина империи, а то и больше. Газеты печатали заголовки один громче другого.
О да, всё так и было. И даже лучше. Это было пышное, сказочное торжество.
Жених — не просто герцог и член правящего совета, но еще и самый красивый из драконов империи. Великолепен в обеих своих ипостасях, а я… Я тоже не пальцем деланная, знаете ли!
И пусть у меня всего одна ипостась, но всё-таки я из рода грифонов. И на свадьбе я сияла, как могла, чтобы не посрамить своих предков. А Синклер всё шептал, какая же я прекрасная…
Ну, видимо, недостаточно прекрасная, чтобы спустя месяц не вернуться к этой своей… Мелиссе.
День, когда я обо всем узнала, ничем не отличался от остальных счастливых дней. За исключением того, что, проснувшись, я не нашла Синклера в нашей постели. Меня это немного удивило, ведь обычно это я встала раньше, но никаких подозрений всё еще не возникало.
Я оделась в легкое утреннее платье и спустилась в гостиную, а Син уже был там. Он заметил меня не сразу, целиком поглощенный содержанием записки, которую мусолил в руке.
Ох, эта записка!
Но в тот миг я ни о чем не подозревала.
Когда муж наконец обратил на меня внимание, его улыбка показалась мне слишком нервной.
— Что-то случилось? — уточнила я, подходя к нему.
Он сжал записку в кулаке и быстро поцеловал меня в лоб.
— Нет, ничего такого, — ответил Син нарочито небрежным тоном. — Просто… кхм-кхм… мне надо отлучиться ненадолго.
— Император зовет?
Син замялся. Сейчас-то я понимаю, что он просто придумывал правдоподобную ложь, но тогда я верила ему, как самой себе.
— Нет, не император, — наконец сказал мой муж. — Это… это Джаспер! Да, Джаспер просит срочно к нему прилететь, у него какое-то срочное дело.
Я приподняла одну бровь. Срочное дело? У Джаспера? У моего старшего брата редко бывают срочные дела.
Черт возьми, уже одно это должно было меня насторожить! Но нет. Я лишь пожала плечами, ведь всякое бывает. Возможно, мой братец-повеса наконец-то вспомнил о своих обязанностях. Почем мне знать?
Я потянулась к мужу, чтобы поцеловать его в губы и прошептать:
— Тогда летите на ваше срочное дело, милорд-муж. А ваша герцогиня будет ждать вас тут и очень, очень скучать…
Син поцеловал меня в ответ — крепко и, как мне показалось, немного отчаянно. Затем он вышел из гостиной, сунув записку в карман, и полетел по «срочному делу», а я принялась ждать завтрака.
Я была настолько наивной и глупой, что его ложь так бы и осталась безнаказанной, если бы в тот самый момент, когда служанка подавала мне чай и тосты с беконом, ко мне не прилетел брат.
Тот самый брат, с которым встречался Синклер. Якобы встречался, конечно же.
Шум грифоньих крыльев, разносившийся со двора, застал меня врасплох, и когда мне доложили о Джаспере, я даже не сразу поверила, что это и правда он. Может быть, это какая-то ошибка?
Но нет, в гостиную и правда ворвался мой брат.
— Син! — выкрикнул он. — Проклятый барон Макколд должен мне денег уже целую…
Джас растеряно осмотрелся, не найдя в гостиной Синклера. Только меня. В его глазах застыл вопрос.
— Эм… Роми, а где Син? Мне казалось, вы еще как минимум полгода не будете покидать этот дом.
Помню, что я хохотнула тогда — слишком громко, на грани истерики.
— Где Син? — переспросила я. — Могу задать тебя тот же вопрос, Джаспер. Потому что примерно час назад он полетел к тебе по каком-то срочному делу.
Брат открыл рот, но тут же захлопнул его снова. Он был явно сбит с толку не меньше моего. А у меня груди нарастало беспокойство.
— А ты разве не посылал ему с утра записку? — уточнила я у Джаса.
Тот нахмурился еще больше.
— Я? Нет, я ничего не посылал.
Следующие пару часов я помню крайне смутно, потому что они прошли, как в тумане. Я не могла ни есть, ни сидеть, ни даже стоять на месте. Всё, что у меня получалось — это расхаживать взад-вперед по дому и иногда смеяться. Громко и невесело смеяться.
А в голове пульсировала всего одна мысль, один болезненный вопрос — где, а главное, с кем сейчас мой муж?
Думаю, какая-то часть меня всё поняла сразу же, как прибыл Джаспер. Но мое сознание упорно отказывалось верить в худшее. Однако все вопросы отпали, когда Син вернулся и увидел моего брата, — своего лучшего друга, — в нашей гостиной.
То была жуткая немая сцена. А что еще тут скажешь? Его ложь была очевидна всем нам, и ему самому в том числе.
Прошли секунды тяжелого молчания, прежде чем я нашла в себе силы спросить у мужа:
— Ну? И где же ты был?
Меня трясло так, словно я подхватила лихорадку.
Син вышел из оцепенения и попытался ко мне подойти, но я отшатнулась.
— Роми, это не то, что ты думаешь… — начал он, но я подняла рука, призывая его умолкнуть.
— Откуда тебе знать, что я думаю? Всё, что мне известно — это то, что мой муж мне соврал, хотя обещал этого не делать, — я заставила себя смотреть ему прямо в глаза. — Просто скажи, где ты был, и покончим с этим.
— Давай ты сначала успокоишься…
Вот это добило меня окончательно. Успокоиться? Синклер явно был не в своем уме, раз предлагал мне такую чушь.
На этот раз уже я подалась вперед и тыкнула в его широкую грудь указательным пальцем.
— О нет, дорогой, — прошипела я. — Сначала ты скажешь, где и с кем ты был. И что было в той чертовой записке! От кого она?
Синклер пятился под моим напором, но стоило мне задать последний вопрос, как он резко остановился и прикрыл глаза. Глубоко вздохнул и покачал головой, демонстрируя совершенно неуместное сожаление. Запоздалое чувство вины.
— Мне написала Мелисса, — ответил он шепотом. Его голос был не громче летнего ветра, но мне всё равно показалось, что грянул гром.
И мой мир рухнул.
Мелисса. Мой муж летал к проклятой Мелиссе, к любовнице, которую обещал оставить, но, по всей видимости, так и не смог.
— Роми, послушай, это не то, что ты думаешь!
Но мне было плевать, что он скажет. Я не собиралась оставаться в его доме ни секундой дольше, и поэтому подбежала к брату, который всё это время сидел на мягкой кушетке в углу гостиной, наблюдая за нашей отвратительной сценой.
— Джас, доставь меня к матери, сейчас же.
Глаза брата округлились, и он поднял ладони к верху.
— Так, только меня в это не впутывайте.
Еще один шут! Я поборола желание схватить его за грудки. Лишь сузила взгляд.
— Джаспер Сойер, либо ты немедленно доставишь меня к матери, либо я…
Но я не успела договорить, потому что Син оказался рядом и схватил меня за плечи, резко развернув к себе лицом.
— Романия, угомонись! — выкрикнул он. — Ты можешь просто успокоиться и послушать?! Мне не нужна Мелисса, я не хотел с ней видеться, но она…
От гнева у меня потемнело в глазах. Этот бессовестный ящер хотел вывалить на меня подробности своих похождений? Что ж, у него не получилось. Поток гнусных оправданий прервала звонкая пощечина — первая и последняя, которую я ему отвесила.
За этим последовала тишина. Она обволакивала нас, пока мы оба тяжело дышали, а Джаспер пытался прикинуться ветошью, сливаясь с кушеткой.
— Мне плевать, что ты скажешь, — процедила я сквозь зубы, прервав молчание. — С этого момента, Синклер Кадум, ты можешь считать, что у тебя нет жены.
А потом я ушла. Пришлось вызывать карету, потому что мой братец оказался таким же недоумком, как и мой муж, и отказался везти меня к матери.
Ну и пусть. Пусть они оба делают, что хотят. Тогда я знала только одно — мне нужно было уйти…
С тех пор прошло два года. Два года и три месяца, если быть точнее. В первый год Синклер еще пытался со мной поговорить — он постоянно летал над моим маленьким загородным поместьем, где я поселилась, чтобы от него не зависеть. Этот дом был частью моего приданого, так что тут одна хозяйка, и это я.
Иногда Син стучался в мои двери, как одержимый, но я не открывала. Когда он понял, что и это бесполезно, то начал забрасывать меня письмами, но я кидала каждое в огонь, не читая.
А примерно год назад поток писем иссяк. В моем доме, как и в моей жизни, воцарилась абсолютная тишина. Пустота.
Собственно, вот и всё, что у меня осталось — холодная пустошь. Я думала, что моя жизнь будет похожа на бесконечный праздник, но по воле Синклера праздник превратился в кошмар.
Некогда блистательная невеста, я стала всего лишь нелюбимой женой. Забытой герцогиней. Вдовой при живом муже.
Развлекается ли Син до сих пор с Мелиссой? Наверное да, но мне плевать. Возможно, прямо сейчас они украшают его столичную резиденцию гирляндами и сосновыми ветками, чтобы вместе отметить Хон Галан — наступление нового года.
У меня тоже есть свои зимние развлечения, но не такие грандиозные, конечно же. В основном я читаю. Иногда вышиваю. Но сегодня мне не хочется ни того, ни этого.
Я просто кутаю плечи в меховую накидку, стоя у окна в своей пустой и одинокой спальне. Отсюда открывается вид на сад — в теплое время года он поистине чудесен, весь покрыт красно-белыми цветами, за которыми ухаживает нанятый мою садовник.
Но сейчас нет ничего, кроме снега. Посередине стоит огромным дуб, — высокий и гордый, — чьи темные ветки резко выделяются на фоне серого зимнего неба. Летом они усеяны пышной листвой, такой же насыщенно-зеленой, как… Как его глаза. Глаза Синклера.
Мне стыдно признаться, но иногда я представляю, как летом мы могли бы наслаждаться прохладой под этим дубом. Я, Син и четверо наших детей. В моем воображении их всегда было четверо, такое же количество, как у моей матушки.
У мальчиков были бы каштановые волосы, как у их отца, а у девочек — светлые, с золотистым переливом, как у меня. Как и почти у всех женщин грифоньего рода.
И мы могли бы болтать и смеяться, лежа на мягкой траве, согретой солнцем, и наблюдать за облаками, плывущими по ярко-синему небу. Счастливая семья. Всё, чего я когда-либо хотела. Разве это так много?
Но теперь, учитывая обстоятельства, у меня мало шансов стать матерью. Потому что скорее Боги сойдут с небес, чем я снова лягу с Синклером в постель. Во-первых, мне противно подбирать объедки за Мелиссой, а, во-вторых… Это мой единственный способ хоть как-то ему отомстить.
У дракона может родиться дракон только в законном браке. Любовница может родить ему хоть армию бастардов, но все они будут не более, чем обычными людьми. Так что пусть Син развлекается, сколько взлезет — мы с ним оба знаем, что это бесперспективно. Его род (драконий род) прервется, если только…
Если только он не решится расторгнуть наш брак.
Странно, что он до сих пор этого не сделал. В первые месяцы после нашего разрыва я ждала, что меня вызовут ко двору, чтобы объявить о начале унизительной процедуры — о бракоразводном процессе.
Но нет, я всё еще герцогиня Мирандол. Не знаю, почему, если честно. Возможно, Син еще не нагулялся? В любом случае, мне плевать.
Внезапный стук в дверь вырывает меня из тягостных мыслей. Я вздрагиваю и отрываю взгляд от окна, очищая голову от ненужных фантазий и воспоминаний.
— Войдите, — велю я.
На пороге появляется Молли, моя камеристка.
— Ваша Светлость, позвольте…
Но я уже знаю, кого она привела, и расплываюсь в улыбке. За спиной Молли мелькает золото волос…
— Мама!
Камеристка отходит в сторону, чтобы впустить мою матушку — Элению Сойер, вдовствующую маркграфиню. И я почти раскрываю свои объятия, но быстро понимаю, что что-то не так.
На матушке нет лица. Ее губы сжаты в одну тонкую линию, а взгляд мрачен и очень печален.
Я хмурюсь, пытаясь понять, что стряслось.
— Мама? В чем дело?
Она медлит и смотрит на камеристку, и я взмахом руки велю Молли оставить нас одних.
Как только дверь закрывается, матушка снова посылает мне душераздирающий взгляд и глубоко вздыхает.
— Роми, я с грустными новостями. Ты должна знать… Твой дедушка умирает.
Этого не может быть. Я не могу поверить в то, что слышу.
— Что? — переспрашиваю я шепотом.
— Твой дедушка умирает, — повторяет мама.
Эти слова пронзают мне сердце.
— О-ох… — только и могу выдохнуть.
Теперь мне ясно, почему у мамы покраснели глаза, и она выглядит так, словно не спала несколько дней. Она даже будто бы похудела, или мне только кажется?
Бедная, бедная мама… Бедные мы все!
Мой дедушка, могучий герцог-грифон Элдер Горфилд, всегда казался непобедимым. Неподвластным времени. В нем было столько жизни и силы…
Долгие годы он исправно служил империи, охраняя наши восточные границы. Широкоплечий, громогласный, с густой седой бородой (а она была седой столько, сколько я себя помню), он безжалостен к врагам, но неизменно добр и нежен с нами, своими родными.
Как его могла сокрушить какая-то глупая болезнь? Дело ведь в болезни, не так ли?
Несмотря на боль в груди, я заставляю себя быть сильной и уточняю у мамы:
— А что говорят лекари? Сколько… сколько ему осталось?
Мама приподнимает подбородок повыше, стараясь сохранить гордый вид, но я вижу боль в ее глазах. Моя стоическая, прекрасная матушка… Я должна равняться нее.
— Лекари сказали, что у него впереди в лучшем случае несколько месяцев, — отвечает она. — В худшем — еще пару недель. Надеюсь, он переживет Хон Галан.
Я киваю, изо всех сил стараясь не плакать. Хон Галан, новогодние празднества… Его любимое время года. Торжества начнутся уже на следующей неделе. Без сомнения, в этом году в замке Горф-нест, — родовом поместье дедушки, — должна собраться вся семья.
Это было бы правильно. Наш ему последний подарок…
Ну вот! Слёзы так и норовят пуститься вниз по щекам. Но я стискиваю зубы и проглатываю ком, застрявший в горле. Маме не плачет, и я тоже не буду. В конце концов, за последние два года я неплохо научилась удерживать боль глубоко внутри себя. Спасибо Синклеру за это.
— А как… — начинаю я. — Как Дивора и Мирабель восприняли эту новость?
Мои младшие сестры-близняшки всё еще живут с мамой, и поэтому наверняка уже в курсе.
Мама выдыхает и качает головой.
— Дивора держится. Мирабель полна драматизма. Всё по-прежнему.
Несмотря на обстоятельства, я позволяю себе улыбку. О да, всё по-прежнему. В этом все близняшки — они практически неотличимы внешне, но их характеры прямо противоположны.
В следующем году моим сестрам исполняется восемнадцать, и они уже готовятся стать дебютантками на имперских балах. Вот только если Дивора боится этого, как какого-то особого виды чумы, то Мирабель едва сдерживает радостное волнение.
Мне остается только молить Богов, чтобы сестры не совершили мою ту же ошибку. Пусть их браки будут счастливыми.
— А как бабушка? — уточняю я у мамы.
Глупый вопрос. Как еще моя дорогая бабушка может отреагировать на то, что муж, с которым она душа в душу прожила чуть более шестидесяти лет, вот-вот умрет?
— Бабушка… как и следовало ожидать… — вздыхает мама.
Я снова киваю. А потом понимаю, что понятия не имею, что еще сказать. Мои руки трясутся, и всё, чего мне на самом деле хочется — это броситься на кровать и разрыдаться.
— Полагаю, мне нужно начать сборы? — произношу я, борясь с эмоциями. — Сейчас распоряжусь, чтобы тебе приготовили комнаты на эту ночь, а завтра сможем отправиться в Горф-нест…
— Нет, Роми. Завтра я поеду не в Горф-нест. Не сразу, по крайней мере.
Я хмурюсь. Не понимаю, почему…
— А в чем причина? Я думала, нам нужно оказаться там как можно скорее, разве нет?
Матушка медлит, прежде чем ответить:
— Сначала мне нужно съездить за Джаспером. Я отправлюсь к нему утром, и мы с ним вместе прибудем в Горф-нест.
Ах, вот в чем дело… Я подавляю в себе желание фыркнуть. Еще же Джаспер, ну конечно!
С ним я тоже не разговорила уже более двух лет, и продолжу в том же духе, если этот засранец не извинится.
Джаспер-Джаспер… То же мне старший брат! Мало того, что он распутник и самый известный грифон-холостяк в столице, так он еще и встал на сторону Синклера!
Да, конечно, они дружат с детства, но так же нельзя, пекло его поглоти! Если лучший друг изменяет твоей сестре — он перестает быть твоим лучшим другом. Точка. Что может быть проще?
Но не-е-ет, Джаспер у нас не такой. Ему наплевать на чувства сестры. Болван!
Возможно, так на его разум подействовал титул маркграфа, который он позорит с тех пор, как наш отец погиб на войне с нагами. Не представляю, что Джас будет делать, если наги снова нападут и уже ему придется защищать наши границы.
Джас и защищать? Ха-ха!
Лучше всего ему даются попойки, о которых потом судачит полгорода, да азартные игры, когда он обирает до нитки таких же пьяниц, как он сам.
— Роми, — сдержано говорит мама, вырывая меня из потока гневных мыслей. — Твой брат имеет полное право знать. Как и мы все.
Я пытаюсь проглотить обиду. Должно быть, возмущение слишком ярко отразилось на моем лице, и это совершенно никуда не годится.
— Да, ты права, — отвечаю я. — Разумеется, Джаспера тоже нужно пригласить.
Мама знает, что мы не общаемся, но отказывается принимать чью-либо сторону. И всё же я уверена, что меня она понимает куда лучше, чем Джаса. Вряд ли она бы оценила, если бы ее собственный брат отказался от нее в пользу друга-обманщика.
— Роми… есть еще кое-что.
Я вопросительно смотрю на нее, готовая исполнить любую просьбу. Но матушка медлит. Она прочищает горло и кивает в сторону кресел возле камина.
— Может, присядем?
— О, конечно!
И почему я до сих пор не предложила маме сесть? Она наверняка устала с дороги, а тут еще и такие новости. Могу объяснить свою необходительность только тем, что и сама сбита с толку и ужасно напугана.
Мы располагаемся в креслах друг напротив друга, и мои щеки начинают пылать от близости к огню. Матушка складывает руки на юбках, и это выглядит как-то уж слишком чопорно. Напряженно.
Что происходит?
— Мама? — спрашиваю я. — Что я еще могу сделать?
Мы встречаемся взглядами, и во мне поселяется тревога.
— Видишь ли, Роми… Я приехала к тебе лично не только для того, чтобы сообщить новости, но и еще по одной причине…
О Боги… Кажется, что какая-то часть меня уже знает, к чему матушка клонит, но я отказываюсь в это верить.
— У твоего дедушки есть последнее желание, — продолжает она. — Он хочет всех увидеть… ну, знаешь, веселую компанию…
Я заставляю себя дышать ровно. Хоть бы голос не дрогнул…
— Если ты переживаешь о нас с Джаспером, то не беспокойся, — отзываюсь я. — Ради дедушки мы сделаем вид, что у нас всё хорошо.
Взгляд мамы становится таким многозначительным, что у меня пересыхает во рту. Узел страха скручивается в груди.
— Роми, я имею в виду не Джаспера. Понимаешь… дедушка хочет увидеть всех. Всю семью.
Всю семью… А значит и Синклера, не так ли? Когда я понимаю это, внутри меня всё окончательно обрывается.
Примерно полминуты мы молчим, а потом я шумно выдыхаю. Мой первый порыв — притвориться дурочкой. Сделать вид, что я понятия не имею, о чем именно мама говорит.
Но это будет глупо. И бесполезно. Врать я никогда особо не умела.
— А если он откажется?
Этот вопрос внезапно лишает меня сил. А ведь я даже не назвала его по имени…
— Синклер может быть негодяем, но он никогда не был жесток, — тихо говорит мама. — Как он может отказать в просьбе умирающему?
Она права, и мы обе это знаем. Я снова поднимаю на нее глаза, и меня так и тянет спросить, а почему бы ей… Она же поедет к Джасперу, почему бы не заехать и к Синклеру? Их резиденции находятся рядом, это я точно знаю. Не выгонит же он родную тещу, в конце концов.
Но вопрос, — или скорее мольба, — застревает у меня в горле. Мне не хватит наглости просить маму еще и об этом. На нее и так больно смотреть… Не хватало еще, чтобы она решала мои проблемы.
А Синклер — это не что иное, как проблема, но исключительно моя.
— Хорошо, — отвечаю я со вздохом. — Я поговорю с ним. Но если он всё-таки откажется…
Мама резко выпрямляется, и ее лицо становится жестким. Властным. В последний раз она так на меня смотрела, когда я в детстве решила искупаться в садовом фонтане посреди ночи.
— Романия, кажется, ты не понимаешь всю серьезность ситуации, — чеканит мама. — Ты и твой муж должны там присутствовать.
В попытке защититься я развожу руками.
— Мама, он дракон! Если он откажется, я не смогу похитить его и привезти в Горф-нест в кандалах.
— Меня не особо волнует, каким образом ты его туда доставишь, — с этими словами она поднимается на ноги. — А теперь, с твоего позволения, я бы хотела отдохнуть.
Разговор окончен. Мне ничего не остается, кроме как выйти из комнаты и махнуть рукой слугам, чтобы те подготовили спальню для гостей.
Одна из горничных бросается исполнять приказ, а другая кланяется маме и вызывается ее проводить.
Прижив руку к левому боку, я наблюдаю, как матушка уходит, а мое сердце пускается в галоп.
Два года. Прошло два года с тех пор, как мы в последний раз говорили с мужем. И что теперь я должна буду ему сказать?
Ну, мне придется придумать. Потому что мой дедушка обожает этого идиота. Он был ослеплен обаянием Синклера еще с тех пор, как тот был мальчишкой, неспособным принять драконий вид. Они с Джасом учились в одной академии и вместе приезжали в Горф-нест на каникулы.
Два сорванца, которые сводили с ума слуг и грозились разнести замок своими проделками, но стоило одному из них улыбнуться… После этого злиться было уже невозможно.
Будь проклята их дружба! Ведь именно потому, что я видела Синклера так часто, в итоге перестала видеть кого-либо другого. Никого, кроме него.
Лучший друг старшего брата… Такой красивый, непутевый и такой… романтичный?
А еще насквозь прогнивший. Син обманул всех нас, но самая большая дура — это я.
Однако дедушка умирает, и я не могу его подвести. Только не его. Не того, кто таскал мне любимые лимонные пирожные с имперских балов, показывал, как стрелять из лука и был моим первым партнером по танцам, когда я только-только училась танцевать.
Всю жизнь дедушка был рядом, в отличие от отца… И именно он дарил мне мудрость, когда я больше всего в этом нуждалась.
И если для того, чтобы сделать его последний Хон Галан счастливым, мне нужно притвориться, что я все еще люблю мужа-изменщика… то так тому и быть.
Осталось только, чтобы Син согласился. А я чертовски не уверена, что он это сделает.
Это был ужасный день, просто ужасный. Не то чтобы за последние два года у меня были хорошие дни, но этот… Заседание совета вымотало меня, и проведи я там еще хотя бы час, то точно бы скатился в безумие.
И теперь я топаю по мраморной лестнице, ничего не желая больше, чем поскорее оказаться в спальне. Нужно избавиться от дублета, что я и делаю. Как только двери передо мной распахиваются, одежда отправляется на сапфирово-синее покрывало, которым заправлена моя огромная и пустая кровать, а я что есть силы кричу:
— Роудер! Роудер, где ты?
Мой новый камердинер, — тщедушный, но талантливый мальчишка, — выскакивает из соседней двери, ведущей в гардеробную.
— Ваша Светлость! — он кланяется. — Простите, Ваша Светлость, я не думал, что вы вернетесь так рано…
— Хватит болтать. Просто помоги мне раздеться, а потом приготовь ванну.
Запах копоти, исходящий от тела после полета, сводит меня с ума. Говорят, что многие дамы считают его упоительным, — еще одним признаком особой силы и мужественности драконов, но на самом деле… Плевать я хотел на мнение дам, если честно. Мне просто не хочется вонять, как гномий шашлык.
Роудер слишком медленно расстегивает пуговицы на манжетах, слишком медленно стягивает с меня рубашку…
— Боги, да можно уже побыстрее?
Он смущается и бормочет:
— Конечно, Ваша Светлость… П-простите, Ваша Светлость…
Я закрываю глаза, стараясь унять раздражение… Срываться на Роудере было неуместно. Он-то уж точно ни в чем не виноват. Он приступил к своим обязанностям недавно и еще ни разу не допустил оплошности, так что мне стоит умерить своё негодование.
Могу оправдать себя только тем, что в последние дни у меня прескверное настроение… Хотя, кого я обманываю — мое настроение прескверное уже более двух лет, с тех пор, как она ушла…
Я вздрагиваю. Мне страшно даже мысленно назвать ее по имени.
Когда с рубашкой покончено, я усаживаюсь на мягкую скамейку перед кроватью и позволяю Роудер стянуть с себя сапоги.
— Что у меня по планам на вечер? — уточняю у камердинера.
— Ужин с лордом Бирисом, Ваша Светлость. В заметке указано, что он, вероятно, захочет обсудить усиление барьера на границах, чтобы не допустить очередного нашествия нагов…
Я устало вздыхаю, тру пальцами веки и велю.
— Черное. Вечером я надену черное. А теперь иди готовить ванну.
Роудер поднимается, хватая мои сапоги, и снова кланяется.
— Слушаюсь, Ваша Светлость.
Он уходит, а я остаюсь один, позволяя себе минуту тишины и тягостных раздумий. Год подходит к концу, и это время наполнено чередой обязательств, включая бесконечные ужины, обеды, загородные вечеринки, на которых я обязан присутствовать, словно я не герцог, а какой-нибудь шут.
Большинство из этих мероприятий, кажется, не преследуют иной цели, кроме как вывести меня из себя. Совсем как лорд Мэрхом сегодня на совете…
Я морщусь, вспоминая об этом. Почему нельзя было просто проголосовать за реформу и разлететься по домам? Но нет же, этот идиот Мэрхом присел мне на уши, одарив гаденькой и ехидной ухмылкой.
— Господин Мирандол, как там поживает ваша герцогиня? Мы так давно не видели чудесную Романию…
О, как невинно он это спросил! Как будто и правда не знал, что это моя больная тема.
— Неужто Ее Светлость снова больна? — продолжил недоумок, пока я пытался собраться с мыслями.
Ее Светлость «болеет» уже чертовски долго, и мы оба, — я и Мэрхом, — прекрасно это понимаем. Ее «недомогание» длится два года и три месяца, если быть точнее. Интересно, кто-нибудь, кроме меня, считает?
Сначала мне хотелось врезать Мэрхому по лицу. Но будь я проклят, если бы позволил придурку увидеть, как меня задели его слова. Я и так уже натворил достаточно, чтобы еще и устраивать потасовку в двух шагах от Его Драконьего Величества.
И поэтому я просто ответил:
— Герцогиня в полном порядке, лорд Мэрхом. Уверяю, в следующем году она будет радовать вас своим присутствием на приемах гораздо чаще.
Мэрхом знал, что это проклятая ложь. Он знал, я знал, вся империя знала! Каждая плешивая собака в курсе, что жена от меня ушла. Они что, и правда думают, что я не слышу, как они меня называют? Брошенный дракон, чья герцогиня жена жива и здорова — она просто живет за городом, а вместо ребенка вынашивает обиду.
А что остается мне? Только держать лицо и утверждать, что ничего такого не происходит. Что вы, ну что вы, у нас всё хорошо! Прекрасно, просто прекрасно! А почему наследника до сих пор нет? Ну, вы же знаете, пути Богов неисповедимы…
Ненависть к своему положению и к этой неумелой лжи накрывает меня с головой. Ради каких чертей я вообще должен оправдываться? Не их собачье дело, что наследника у меня нет и никогда не будет, потому что…
…потому что Романия ушла.
На самом деле вопрос о наследнике довольно важный, но я отказываюсь задерживаться на нем слишком долго. Всякий раз, когда я думаю об этом, тихий голос шепчет, что давно стоило бы взять другую, более сговорчивую жену, и продолжить свой род, но я приказываю ему заткнуться.
А если голос не слушается, в ход идет работа, книги, полеты, пьянки — что угодно, лишь бы не думать о том, что я потерпел неудачу не только как муж и герцог, но еще и никогда не стану отцом.
Слишком болезненное осознание, чтобы его вынести. Чтобы принять до конца. Странно, но, несмотря на очевидное пренебрежение жены и ее нежелание меня слушать, во мне всё еще горит надежда… Но это слабый огонь. Очень тусклый. Кажется, еще пару месяцев, и он погаснет.
И всё же сегодня этого огня было достаточно, чтобы совершить очередную глупость. А как еще назвать то, что я пообещал проклятому Мэрхому, что мы с Романией вместе посетим бал в честь Хон Галана?
Мэрхом спросил:
— Значит, раз Ее Светлость здорова, мы будем иметь удовольствие видеть ее на главном имперском балу? Какое счастье, господин Мирандол! Ведь герцогиня уже пропустила предыдущие два…
Мой кулак зачесался от желания встретиться с его челюстью. Но я лишь натянуто улыбнулся и процедил сквозь зубы:
— Мы там будем, лорд Мэрхом. А теперь мне пора.
Я больше не мог выносить его общества, и поэтому даже не удосужился попрощаться. Всю дорогу до дома я хлопал крыльями и думал, кто из нас больший кретин — Мэрхом, который сует крючковатый нос не в свое дело или я, позволивший так глупо собой манипулировать?
Как, во имя всего живого, я должен привести жену на бал?! Она не хочет ни видеть меня, ни слушать, что уж говорить о том, чтобы вальсировать, притворяясь счастливой…
Проклятье. Проклятье. Проклятье!
Ну, что ж… Наверное, в итоге мне придется извиниться перед Мэрхомом за то, что ввел его в заблуждение. Может, сослаться на очередную несуществующую болезнь герцогини? Нет, пора придумать что-то другое. Болеть два года — это уже абсурд.
Возможно, Джас поможет выдумать правдоподобную байку, он всегда был в этом хорош. Во многом благодаря ему мне удавалось так долго поддерживать иллюзию нормальности. Джас подхватил легенду с бесконечными болезнями своей сестры, и если бы не он, всё рассыпалось бы гораздо раньше.
В первые полгода общество охотно нам верило, но месяцы шли, и теперь уже не верит никто. Не только Мэрхом. Этому дураку просто единственному хватило наглости в открытую бросить мне вызов. Полагаю, он задумал если не вытеснить меня из совета, то как минимум обесценить голос, ведь кто будет слушать дракона, которого ни во что не ставит даже собственная жена?
Никакого авторитета. Никакой силы. Из-за нее я даже Хон Галан встречаю один!
Брошенный дракон. Нелюбимый герцог. Часть меня уже знает, что однажды придется принять все эти «титулы». Потому что выхода либо нет вовсе, либо я его не вижу.
Возможно, Романия никогда и не любила меня на самом деле? Ведь если любишь, видишь в любимых, а не сразу предполагаешь худшее…
Забавно, что Роми поступила точно так же, как всегда поступала моя мать. Змея, родившая меня, тоже делала меня виноватым буквально во всем, даже в том, чего я не совершал.
Резкий стук в дверь возвращается меня в реальность, и я осознаю, что до сих пор сижу на скамье, как какой-то бродяга — полураздетый, без рубашки, в одних штанах.
Стук повторяется. Наверное, ванна уже готова…
— Иду!
— Ваша Светлость, вы позволите? — раздается из-за двери встревоженный голос.
Это уже не Роудер, это Готорн — мой стюард. А он-то тут зачем? Мои личные процедуры не входят в список его обязанностей.
— Заходи, — велю я, с тяжким выдохом поднимаясь на ноги.
Готорн толкает дверь и входит. Тут же встает по стойке смирно и впивается в меня взглядом, в котором смешались испуг и удивление. Необычно…
— Готорн, что-то случилось? И что бы это ни было, оно не может подождать, пока я освежусь?
Стюард отводит взгляд в сторону, а потом еле слышно мямлит:
— Ваша Светлость, простите, но… герцогиня здесь.
Его голос настолько тихий, что сначала мне кажется, будто я ослышался.
— Герцогиня? Какая герцогиня?
В моей голове тут же проносится совершенно безнадежная мысль — в вдруг это…
Нет. Романия ни за что ко мне не придет.
— Герцогиня Мирандол, Ваша Светлость… Ваша…
— Моя жена?
Я даже не сразу понял, что и сам перешел на шепот. Должно быть, я помешался. Окончательно и бесповоротно. Но Готорн направляет на меня виноватый взгляд и подтверждает:
— Да, господин, ваша жена. Она прибыла пару минут назад и расположилась в гостиной, и она… Герцогиня требует разговора с вами. Немедленно.
Герцогиня… моя жена… Боги, моя жена здесь!
Я пытаюсь уложить эту мысль в голове, но получается слабо. Ведь как такое возможно? Романия! Пришла ко мне! Сама! Этого не может быть. Даже если бы в мою спальню влетела Драконья Праматерь и попросила налить ей чаю, я бы не был столь удивлен.
Готорн стоит на пороге и переминается с ноги на ногу. Он смотрит на меня так, словно хочет сказать что-то еще, но ему что-то очень сильно мешает. Я решаю наконец-то обрести голос.
— Готорн, ты сказал, герцогиня требует разговора со мной?
Стюард энергично кивает, явно благодарный, что я сам озвучил эту мысль.
— Именно, господин, она… Ее Светлость настроена весьма решительно. Простите, но я не стал бы вас беспокоить так срочно, если бы это было не так…
— Всё в порядке, я знаю, какой Романия может быть.
Его ответ — еще один кивок и виновато поджатые губы.
Романия в моем доме впервые за два года и три месяца. И она требует разговора. Хм-хм-хм… Как интересно.
Когда первый шок отступает, и я начинаю расхаживать по комнате, чтобы как следует всё обдумать. В чем может быть цель ее визита? Раньше Роми не желала меня видеть ни под каким предлогом. И я не знаю причин, почему это должно измениться сейчас.
Остается только одно… ей что-то нужно от меня.
Прекрасно!
Теперь осталось решить, что делать с моими собственными желаниями. Потому что я уже готов броситься вниз, чтобы обнять жену и больше не никогда отпускать. Но так не годится, не так ли? Иначе где моя гордость?
Это Роми от меня ушла. Это она инициировала разрыв. Она не желала меня слушать, так что теперь она может и подождать. Точно так же, как я все эти долгие месяцы ждал ее.
Нельзя исполнять ее прихоть по первому зову.
Роудер очень кстати появляется за спиной Готорна и откашливается.
— Ваша Светлость, ванна готова.
Мои губы медленно растягиваются в довольной ухмылке. Я перевожу взгляд со стюарда на камердинера и обратно.
— Готорн… Будь добр, скажи герцогине, что я неважно себя чувствую и буду внизу через час.
О да, любимая, в эту игру можно играть вдвоем.
— Слушаюсь, Ваша Светлость.
Как только стюард уходит, я позволяю Роудеру сопроводить себя до ванной комнаты, соседствующей со спальней. Восхитительно… меня окутывает теплый пар и ароматы трав и масел, которыми я совсем скоро собираюсь пропахнуть.
Я отсылаю камердинера, а сам погружаюсь в воду. Рядом с медной ванной стоит небольшой деревянный столик, где лежит пушистое полотенце, кусок елового мыла и бритва. Обычно я прошу Роудера меня побрить, но сегодня сделаю всё сам, и это будет ме-е-едленно, очень медленно…
Но как только я намыливаю голову, в дверь громко стучат. Да что ж такое…
— Заходите! — кричу я, практически уверенный, что это вернулся Готорн.
И это действительно он. Взгляд бедолаги-стюарда напряжен до предела, как и его плечи, и весь его образ. Еще бы, он ведь только что говорил с Романией… На секунду мне становится его жаль. Но это не отменяет злорадного веселья.
— В-ваша Светлость… — бормочет Готорн, не отрывая взгляда от дальней стены. — С сожалением вынужден сообщить, что… кхм-кхм… герцогиня просила передать, чтобы вы сейчас же излечились от своего недомогания и спустились к ней.
— Что она сказала?!
Готорн выглядит так, словно готов уволиться сию же секунду.
— Г-господин, я просто передаю слова Ее Светлости…
— Это всё? Или что-то еще?
Веселье во мне борется с возмущением, но мне даже нравится. Как же я скучал по Романии…
— Герцогиня, она… — бормочет стюард, покрываясь краской. — С вашего позволение, но она также отметила, что не намерена ждать, пока ваша любовница сбежит через черный ход.
Она думает, что я засел тут с любовницей? Боги, какой же ад… Мне больше не весело. Я стискиваю зубы, потом делаю глубокий вдох, пытаясь совладать с собой. Вода вокруг меня нагревается и дымится еще больше.
О, моя жена, должно быть придет в ужас, когда узнает, что я всего лишь принимаю ванну… А и черти с ней. Пусть узнает. Может, хотя бы это ее образумит?
Я взмахиваю рукой, распространяя вокруг себя брызги и мыльную пену.
— Готорн, сопроводи герцогиню наверх.
Его глаза округляются до размера чайных блюдец.
— Сюда, Ваша Светлость?
— В спальню. Немедленно сопроводи герцогиню ко мне в спальню…. Я с нетерпением жду ее визита.
Я следую за Готорном, — стюардом Синклера, — вверх по мраморной лестнице, ведущей на второй этаж роскошного дома. Голова идет кругом от запаха золота, потому что им уставлено, украшено буквально всё — даже перила на лестнице, и те с позолотой.
Помнится, когда-то муж обещал, что обновит интерьер, раз уж женился на грифонице — второй ипостаси мне не досталось, но способность чуять золото никто не отменял. И я, конечно, люблю золотой аромат, но всего должно быть в меру. Если окружать себя им в огромных количествах, то можно и сойти с ума.
Что ж… Очевидно, Син решил ничего не менять и погрязнуть в золоте, раз грифоница всё равно от него ушла.
Бедный Готорн весь дрожит, пока ведет меня сквозь освещенные свечами коридоры. С портретов на меня косятся предки Синклера — драконьи лорды и герцоги Мирандол. То ли воображение разыгралось, то ли и правда все эти ящеры хмурятся…
Впрочем, неудивительно. Вряд ли они были бы мне рады, если бы были живы.
Но куда мы с Готорном шагаем? Мы уже в восточном крыле, а там, — я хорошо помню, — расположены хозяйские покои…
Стюард будто слышит мои мысли и неловко откашливается.
— Госпожа, Его Светлость распорядился привести вас к нему в спальню, если вы не намерены подождать.
В спальню?! Ах он… подлец!
Я продолжаю шагать за Готорном, стараясь не сильно пыхтеть от возмущения. Пытаюсь разгадать замысел Синклера. Что он задумал? Это явно какая-то игра. Возможно, таким образом он хотел меня смутить и заставить отказаться от встречи?
Не дождется. Я тут ради дедушки, а не ради него.
И Сину даже не страшно поставить в неловкое положение себя и свою любовницу? Тогда пусть краснеют оба. Меня давно уже не ранит мысль, что муж делит постель с другой женщиной. Совершенно не ранит. Нисколечко.
Если он думает, что я заплачу и убегу, то его ждет великое разочарование. Я пойду прямо в его спальню и скажу всё, что должна сказать.
— Сюда, — раздается измученный голос Готорна, когда мы сворачиваем за последний угол.
— Да помню я, помню! — раздраженно фыркаю я и тут же закусываю губу.
Не нужно было грубить несчастному стюарду. Не его вина, что его хозяин — гнусная драконья задница.
— Конечно, Ваша Светлость, — смущается Готорн.
Когда мы подходим к нужной двери, он стучит, а на меня волной накатывает страх. Не совершила ли я ошибку, поднявшись сюда?
Одно дело волноваться в гостиной, но совсем другое — стоять на пороге спальни, где мы с Сином провели столько незабываемых ночей… Воспоминания, — яркие, как вспышки молний, — уже мелькают у меня перед глазами.
О Боги… Ужас скручивается в животе, и я уже готова броситься наутек, но из-за двери доносится одно-единственное слова:
— Войдите.
Я почти забываю, как дышать… Этот голос, его голос, я так давно его не слышала. Глубокий и властный, с оттенками высокомерия и нотками юмора. Он посылает сквозь меня сотни эмоций и пробуждает еще больше воспоминаний.
У меня была целая ночь, а потом еще полдня, чтобы подготовиться к разговору, но… каким-то образом я оказалась совершенно не готова. Мои ладони нещадно потеют, а сердце колотится где-то горле.
Я чуть не вскрикиваю, когда Готорн толкает дверь и шагает внутрь. Пытаюсь спрятаться за его спину…
— Ее Светлость герцогиня Мирандол, мой господин.
Ох, а обязательно так официально? Хотя… Наверное, это к лучшему. Но это всё равно странно. Вряд ли Синклер забыл, какой титул носит его собственная жена.
Готорн отходит в сторону, давая мне пройти. Ну, вот всё. Я смотрю на пол и словно наблюдаю со стороны, как мои ноги делают шаги. Один, потом еще один, и еще, пока я впервые за два года оказываюсь в спальне Синклера.
В воздухе витает знакомый запах его любимого елового мыла, и у меня почти подкашиваются колени. Этот аромат, в сочетании с запахом его кожи, столько раз чуть не лишал меня рассудка…
Я делаю над собой усилие и поднимаю глаза, чтобы посмотреть на мужа. Какая бы сцена сейчас не разворачивалась на его кровати, пора покончить с этим. Я смотрю туда и…
Странно. Я хмурюсь. Синклера нет в постели. Его кровать заправлена всё тем же темно-синим покрывалом, а сверху валяется дублет, но всё выглядит так, будто постелью не пользовались, ну, скажем, последний час.
Мой взгляд продолжает блуждать по комнате, пока, наконец, не останавливается на нем. Ох, какой же он всё-таки негодяй… Он надо мной издевается!
Я пытаюсь подобрать отвисшую челюсть, потому что Син стоит у потрескивающего камина, и на нем нет ровным счетом ничего. Ну, кроме белого полотенца, низко свисающего с его бедер.
Я могу увидеть всё. Его широкие плечи, точеную грудь, крепкий живот… О, праведные Боги, какой же он жестокий.
Это была плохая идея. Очень и очень плохая. Мне не следовало сюда приходить, нужно было остаться в гостиной. Потому что теперь я не знаю, какая сила в этом мире поможет мне отвести от мужа восторженный взгляд.
Син доволен до неприличия, это видно в его изумрудных глазах. А на его губах уже сияет ухмылка, которая мне хорошо знакома — слишком лукавая и самодовольная. Совершенно разрушительная. Ухмылка, способная вывернуть душу наизнанку любой женщине, если она не будет осторожна.
— Готорн, ты можешь идти, — говорит Син, не отрывая глаз от моего лица.
Я вздрагиваю. Стюард что-то мямлит и разворачивается так быстро, что я готова поклясться, что его ливрея создает маленький вихрь, когда он стремительно покидает нас.
Дверь закрывается с оглушительно-тихим щелчком. Секунды абсолютной тишины, а потом… Потом мой муж улыбается и чуть ли не ласково произносит:
— Здравствуй, Романия…
Я смотрю на Сина и не знаю, что сказать. Способна ли я вообще говорить или уже утратила дар речи? Приходится прочистить горло, чтобы убедиться, что мой голос на месте.
— Эм… А где она? — спрашиваю я беспечно и незаинтересованно. Ну, я надеюсь, что именно так это и звучит.
Син приподнимает бровь, изображая удивление.
— О ком ты, милая?
Решил прикинуться дурачком? Но я не собираюсь играть в его игры.
Мне бы очень хотелось прогневаться, но это проклятое полотенце на Сине выглядит так, словно готово свалиться с бедер в любой момент. И часть меня будет рада, если это случится.
Нужно собраться.
Дыши, Роми, дыши… И перестань уже пялиться на его тело!
— Ты прекрасно знаешь, о ком я, Синклер. Где Мелисса?
Ненавистное имя ожигает губы и несет с собой привкус горечи.
Син удивленно моргает, а потом в его зеленом взгляде мелькает насмешка.
Он небрежно пожимает плечами и усмехается.
— Понятия не имею, где она. Возможно, ты об этом осведомлена даже лучше меня.
Какая же это чушь! Я расправляю плечи и скрещиваю руки на груди. Смотрю на мужа с подозрительным прищуром и киваю в сторону двери.
— Не сомневаюсь, что эта блудница у тебя в ванной комнате.
Хоть бы это прозвучало сердито, а не ревниво, пожалуйста! Ведь я не ревную Синклера, ни капли. Ревность давно прошла, и в ней никогда не было смысла. Глупо ревновать мужчину, который не умеет быть верным, не так ли? Если за прошедшие два года я чему-то и научилась, то как раз вот этому.
— Можешь проверить, если хочешь, — всё так же небрежно отвечает Син.
О, как же сильно мне хочется проверить! Метнуться в сторону ванной и убедиться, что она и правда пуста. Но это будет значить, что мне до сих пор есть дело, с кем Синклер проводит ночи. А мне на это наплевать. Давно и решительно.
А даже если бы было не наплевать, то я предпочла бы умереть на месте, чем доставила бы мужу удовольствие узнать об этом.
Так что я приказываю себе остаться в его спальне.
— Неважно, кто у тебя в ванной, я всё равно здесь не за этим…
— Роми, я не видел Мелиссу с того самого дня, как ты ушла.
Его внезапное (и лживое) признание чуть не сбивает меня с толку. Он произнес это так искренне… Прекрасный, талантливый актер.
Син открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но я поднимаю руку, призывая его умолкнуть.
— Пожалуйста, Син, не надо! Я приехала не за этим.
Вряд ли я смогу спокойно стоять и слушать его очередные попытки отрицать вину. Мы уже проходили это, и факт остается фактом: Син может быть очарователен, но он всё еще лжец. Никакие дискуссии этого не изменят.
Он разочарованно вздыхает. Его черед скрещивать руки и смотреть на меня с прищуром.
— Тогда зачем ты приехала, Роми?
Он не мог бы перестать называть меня по имени? Это было бы очень кстати. Избавило бы меня от непрошенных воспоминаний. Например, о том, как в этой самой спальне он шептал мое имя на ухо, когда мы оставались одни и…
О Боги. Меня бросает в жар. Надеюсь, не слишком заметно, как мои щеки пылают. Но это всё не я, это Синклер! Его драконья натура и исходящее от него тепло. Да, это в нем проблема. Вовсе не во мне. К тому же, еще и очаг горит…
— Я приехала, потому что… Мой дедушка умирает.
Глаза Синклера округляются, а потом наполняются печалью.
— Очень жаль это слышать, — говорит он с теплотой, от которой у меня наворачиваются слезы.
— Мама говорит, что он тяжело болен, и что он вряд ли…
Я останавливаюсь, чтобы подавить всхлип. По дороге сюда я репетировала все эти фразы, но это всё равно слишком сложно.
Син проявляет милосердие и заканчивает за меня.
— Он вряд ли долго проживет, да?
Не хочется чувствовать благодарности, но я всё-таки чувствую. И киваю.
— Да. Мы молимся, чтобы он пережил Хон Галан, и поэтому…
Вот и началась самая сложная часть моего визита. Гул в ушах стоит такой, что я почти не слышу собственных мыслей. А надо бы.
— И поэтому… что? — мягко подталкивает меня Синклер.
Я снова смотрю на него, а он всё еще в этом чертовом полотенце, такой красивый… Да ради всего святого! Как можно собраться, когда он практически голый?!
Я трясу головой и отвожу глаза.
— И поэтому я подумала, что тебе… тебе просто следует знать.
Боги, какой же абсурд. Так никуда не годится. Я вовсе собой не довольна.
Почему я не могу просто сказать ему то, что должна?
Я осмеливаюсь взглянуть на Сина еще раз и вижу, как он проводит рукой по волосам, а потом сужает на мне взгляд. К нему возвращается лукавство.
— Хочешь сказать, ты приехала, чтобы просто рассказать мне об этом? Нет, Роми, тут что-то не так. Джас мог бы с тем же успехом сказать мне то же самое. Чего ты хочешь на самом деле?
Ну надо же, какой догадливый. Разве все красавцы не должны быть немного туповаты?
Но Син никогда не был глупым, не стоило об этом забывать.
Проклятье.
Я набираю в грудь воздуха и думаю лишь о том, что от следующих моих слов будет зависеть счастье дедушки в его последние дни на земле.
— Синклер, я… я подумала, что, учитывая обстоятельства, нам следует провести этот Хон Галан вместе. Ты поедешь со мной Горф-нест?
Дело сделано, ура! Я всё-таки смогла произнести вслух. Молодец, Романия!
Теперь осталась самая малость — услышать его ответ. Но ответа не следует… Вместо этого Син таращится на меня во все глаза. Признаться, я ожидала вовсе не этого. Мне казалось, что он должен рассмеяться или что-нибудь в этом духе. Как в таких случаях поступают мерзавцы?
Секунды идут. Тишина становится неловкой. Во мне поднимается паника. Ну, Синклер… Если он заставит меня повторяться, этот день закончится убийством! Его убийством.
Но Син наконец-то приходит в себя и наклоняет голову набок, а потом произносит:
— Погоди-ка… А зачем нам ехать в Горф-нест вместе? Какой в этом смысл?
Ой-ой…
— Эм… а разве Джас тебе не рассказывал? — я как можно наивнее хлопаю глазами.
— Что он должен был мне рассказать?
Хочется провалиться сквозь землю. Разговор идет вовсе не так, как я планировала. Син не должен был задавать вопросы, он должен был просто ответить «да» или «нет».
— Кхм-кхм, — я пытаюсь подобрать слова. — Мне казалось, Джас поставил тебя в известность, что мы… мы никогда не говорили дедушке… о нас с тобой…
Мой голос затихает. Я даю себе мысленный подзатыльник за то, что не могу завершить свою мысль.
Брови Синклера взлетают наверх.
— То есть, ты не сказала дедушке, что обвинила меня в неверности и отказалась выслушать?
Возмущение вспыхивает, и я подаюсь вперед.
— Я не собираюсь спорить об этом сейчас! — шиплю я на Сина. — Мы уже давно сказали друг другу всё, что думаем по этому поводу. Но если у тебя хватает наглости врать мне даже в такую минуту, я лучше уйду!
И я почти исполняю угрозу, разворачиваясь на пятках, но Синклер меня останавливает.
— Роми, стой!
Я замираю на месте. Стою, как он и просит. Но все еще отказываюсь смотреть в его красивые, но такие лживые глаза.
И всё же стоит воздать хвалу небесам за то, что Син меня остановил. Не знаю, как бы мне самой удалось это сделать. И как бы я заставила его согласиться поехать в Горф-нест, если бы ушла сейчас.
Я не должна была поддаваться эмоциям. Но еще один спор о Мелиссе — это выше моих сил.
Сделав глубокий вдох, я всё-таки поворачиваюсь к Синклеру.
— Ты права, Роми, — печально вздыхает он. — Споры сейчас неуместны. И всё-таки, почему ты не рассказала дедушке о нас?
Я отвожу взгляд в сторону и смотрю на широкое кресло, стоящее у камина… Стараюсь не вспоминать, как отдавалась мужу в этом самом кресле.
На самом деле, мы делали это везде. В этой комнате нет поверхности, которую мы бы не использовали во время медового месяца. И, будь я проклята, но даже сейчас, когда я едва могу его выносить, мне хочется сделать это снова. Отдаться Сину в кресле, на кровати, на подоконнике или опираясь каменные стенки камина.
Слишком сложно сопротивляться реакции собственного тела, которое истосковалось по мужчине. По этому конкретному мужчине, есть быть точнее. В конце концов, я всего лишь женщина, а Син… он всё еще великолепен.
Я откашливаюсь и заставляю свои мысли вернуться в более достойное русло.
— Здоровье дедушки давно вызывало опасение. Мама попросила меня молчать о нас с тобой, чтобы не обременять его такими… неприятными новостями.
Это я могу сказать с чистой совестью, потому что это правда.
Губы Сина трогает невеселая улыбка.
— Значит, твой дедушка до сих пор не в курсе, что мы расстались?
— Верно.
— Вот почему ты здесь? Хочешь, чтобы мы сделали вид, что всё еще влюблены?
— Нет!
Протест вылетает раньше, чем я успеваю подумать. Конечно, Син правильно разгадал наш с мамой замысел, но эти его слова…
Это вызывает во мне жгучую злость. Син явно насмехается надо мной. Это я была влюблена в него — безумно, на грани помешательства, а он…
Он никогда меня не любил. Он просто использовал меня, как средство достижения цели. Ему нужно было жениться и получить наследника, чтобы упрочить положение. И подвернулась я — грифоница-аристократка с приличным приданым, безупречной репутацией и хорошими манерами. Не то что эта проклятая Мелисса…
Ее репутация всегда оставляла желать лучшего, но для любви он всё равно выбрал ее. И я не позволю ему делать вид, что это не так. Не разрешу притворяться, что он тоже меня любил. Пусть врет о чем угодно, но только не об этом.
Но мой ответ был слишком быстрым, и теперь мне снова нужно восстановить контроль — и над своими чувствами, и над нашим разговором.
— Я всего лишь хочу, чтобы ты вместе со мной прибыл в Горф-нест, — говорю я после очередного вздоха. — Мы поулыбаемся друг другу за обедами и ужинами, а потом разойдемся. Изображение горячей любви не входит в сделку.
Син медлит, прежде чем ответить:
— Если это пойдет на пользу твоему дедушке, я, конечно, согласен, но…
Его ухмылка становится шире. Теперь он выглядит не как дракон, а как лис, задумавший шалость.
Мое сердце пропускает удар. В горле пересохло.
— Но? — уточняю я.
— Вопрос в том, что ты дашь мне взамен, Романия. Ты же сама назвала это сделкой.
Я задыхаюсь от возмущения. Он еще и торгуется?! Какой же он всё-таки наглый, жестокий и беспринципный…
Нужно успокоиться. На кону счастье дедушки, нельзя про это забывать.
— И что ты хочешь взамен? — мой голос похож на мышиный писк.
Синклер снова, — с победным видом, — скрещивает руки на груди, не обращая внимание на полотенце, которое дергается, готовое устроить побег и обнажить его тело полностью.
О Боги… Мой муж — негодяй. Всегда им был и всегда останется.
— Услугу за услугу, Роми. Это было бы честно, не так ли? Я сыграю любящего мужа, но у меня есть два условия…
— Какие?
Нет сил указывать на то, что сделка вовсе не выглядит честной, если условия целых два в обмен на одну мою просьбу. Но мне просто хочется, чтобы всё это поскорее закончилось.
Я боюсь с желанием закатить глаза, пока Синклер наслаждается произведенным эффектом. Ничего-ничего… Пусть думает, что победил.
— Во-первых, — он театрально машет рукой, — ты пойдешь со мной на главный имперский бал и притворишься, что мы никогда не расставались…
— Отлично, я согласна!
Посещение бала — не такая уж большая цена.
— А какое второе условие?
Если я думала, что до этого он был доволен собой, то ошибалась. Потому что теперь на его лице сияет чистое, ничем не прикрытое удовольствие. Полнейший триумф.
И он наглеет настолько, что делает шаг мне навстречу в попытке оказаться ближе. Но если это случится, я окончательно пропаду. Поэтому я отпрыгиваю, словно уворачиваясь от раскаленной кочерги.
Сина это не трогает. Не стирает торжествующей улыбки.
Я пячусь назад, а он наступает, пока не оказывается от меня в двух шагах. Меня окутывает запах елового мыла, согревает жар его кожи… Колени дрожат. Приходится опереться рукой на комод, который очень кстати оказался поблизости. Это дало мне понять, что я уже почти достигла стены и дальше пятиться некуда — только лезть на стены или выпрыгнуть в окно.
Зеленый взгляд Сина впивается в меня, пока я готовлюсь к новому условию.
— Дело в том, любимая, что наша разлука помешала мне исполнить свой долг. Мне нужен наследник, и ты это знаешь.
Комната кружится, пол уходит из-под ног. Мир перестает существовать, будто Син замкнул его на себе одном. Всё, что я могу — это чувствовать. Чувствовать его рядом. Слышать, как по мне скользит его голос.
— Что ты имеешь в виду? — еле слышно шепчу я.
К чему этот вопрос? Ведь я уже точно знаю, что он хочет сказать.
— Помимо бала я хочу, чтобы во время нашего маленького представления ты жила со мной в одних покоях и…
Он делает паузу, достойную какого-нибудь поэта или оратора. А потом опускает взгляд на мои губы.
— … и чтобы каждую ночь ты проводила в моей постели.
Три дня спустя
Ненавижу кареты. Ненавижу лошадей. Такой отвратительный запах… Искренне сочувствую всем, кому не досталось второй ипостаси или хотя бы самых маленьких крыльев. Ужасный способ путешествовать — трястись часами, согнувшись в три погибели, и практически не видеть ни солнца, ни неба из малюсенького квадратного окна.
Но выбора у меня нет — Романия отказалась на мне лететь, сославшись на боязнь высоты, что несусветная чушь, конечно же. Со мной она давно преодолела этот страх. Или она думает, что я не помню?
Я всё помню, и слишком хорошо…
Скорее всего, она просто надеялась, что мы прибудем в Горф-нест по отдельности. Ну, не дождется. Ради такого случая я могу и потерпеть, чем и занимаюсь — терплю уже как минимум два часа. Дорога займет большую часть дня, и это даже с лучшими лошадями, которых мне удалось найти.
Мы покинули Идригас, — столицу Камберской империи, — на рассвете, а в Горф-нест прибудем ближе к вечеру. Я сижу напротив Романии и понимаю, что это будет… хм, непростая поездка.
Происходящее между нами кажется в высшей степени странным. Начать хотя бы с того, что Роми согласилась на второе мое условия с гораздо меньшим сопротивлением, чем я ожидал. Как только я сказал про постель, она покраснела и несколько мгновений была молчалива, но потом лишь кивнула и тихо ответила:
— Хорошо, я согласна.
Согласна. Как если бы мы заключили контракт, дающий ей право на ренту, а не договорились провести последующие две недели, завернувшись в простыни. Вместе
Возможно, мне стоило попросить ее присутствовать на двух балах, когда мы вернемся в Идригас, но… я не могу заставить себя пожалеть об этом.
На самом деле я не планировал второго условия — мне всего лишь хотелось немного позлить Романию, и дерзкая просьба слетела с губ раньше, чем я успел подумать.
Конечно, мне и правда нужен наследник, чтобы такие как Мэрхом позакрывали рты, но вообще-то то, что я вытворил — настоящее безумие. Но это всё не я. Это Романия. Ее близость и манящий аромат гвоздично-фиалковых духов… Как я мог устоять? Чудо, что я вообще сдержался и не повалил ее на кровать.
Согласно плану, она должна была начать задыхаться от возмущения и отказать в моей наглой просьбе, ведь это же Роми, она так любит спорить. Но вместо этого она согласилась довольно легко.
Почему? Только Боги знают. Возможно, она тоже скучала, хоть и всем своим видом демонстрирует обратное.
Приняв мои условия, Роми практически сбежала. Она отказалась проводить ночь в моем доме и настояла на том, чтобы поехать переночевать у Джаспера — его общество оказалось предпочтительнее моего.
Судя по всему, там была и ее мать. Не знаю, поставила ли она ее в известность о природе нашей сделки…
В любом случае, чем бы Роми там не занималась последние три дня, — била ли посуду или наводила на меня порчу, — сейчас она спокойна до неприличия. Пытается сделать вид, что мое присутствие ее не трогает. Как будто меня здесь и вовсе нет.
Но я слишком хорошо ее знаю — под этой холодной маской пылает огонь. И то, что она уткнулась в какой-то женский журнал, выпускаемый феями, меня не обманывает. Кстати, довольно бесполезное занятие — зачем рассматривать платья, будь они трижды модными, если она не показывает носа в столице?
С другой стороны, я тоже хорош — взял с собой учетные книги, чтобы проверить, как там дела в моих загородных поместьях, и теперь пытаюсь отличить цифры от букв в условиях чертовой тряски. Но мой взгляд снова и снова обращается к Романии…
Она всегда была красивой, и два года ничего не изменили. Ее неземная внешность изначально была одной из многих вещей, которые привлекли меня в ней, но теперь появилось что-то еще. Уже не просто красота, а нечто большее. Что-то особенное, утонченное… Возможно, так было всегда, а я просто забыл, насколько Роми прекрасна.
Ее изящные скулы, ореховые глаза и самые полные губы, которые так и хочется поцеловать…
Я легонько трясу головой, чтобы сбросить с себя наваждение. Иначе рискую не справиться с искушением. Потребую скрепить нашу сделку прямо здесь. Сейчас. Так и будет, если я продолжу вспоминать, как Роми таяла подо мной, а вздохи ее удовольствия наполняли нашу общую спальню…
Проклятье.
Такие мысли вовсе не помогают.
Я снова трясу головой, но тут требуется что-то посерьезнее. Нужно как-то отвлечься…
В пекло учетные книги! Я отбрасываю их и поднимаю глаза на жену, которая всё еще прикидывается, что меня не существует.
— Кажется, раньше ты была болтливее, — произношу я чуть насмешливо.
Я уже пробовал любезности и вежливость, но это не сработало. Единственный способ заставить Роми говорить со мной — это источать в ее сторону колкости. Что ж, я всегда к ее услугам.
Не отрывая глаз от журнала, Роми пожимает плечами и отвечает мне в той же манере.
— А мне кажется, ты обещал бросить свою любовницу. Воспоминания могут быть обманчивыми, Синклер.
Да что ж ты будешь делать! Опять она о Мелиссе.
— Я бросил свою любовницу…
— Только чтобы вернуться через пару недель.
Ее голос пропитан притворной сладостью, и она по-прежнему пялится в яркие страницы с платьями. А я уже запутался, кто из нас тут кого пытается разозлить.
— Я не возвращался к ней, — цежу я сквозь зубы.
Романия приподнимает бровь.
— О, так ты не врал мне, что полетел к Джасперу, а вместо этого навестил ее?
Хочется грязно выругаться, но я сдерживаюсь.
— Да, я это сделал, но…
— Еще хоть слово о Мелиссе, и я пойду до Горф-неста пешком. Мои стоптанные туфли и окоченевшие ноги будут на твоей совести… ой, прости, забыла. У тебя же ее нет.
Боги милосердные, лучше бы мы молчали. Я глубоко вздыхаю и тру переносицу в попытке успокоиться. Это не так-то просто. Но в итоге мне удается одарить Романию натянутой ухмылкой. Впрочем, она ее не видит.
— Может, лучше потратим время до Горф-неста с пользой? — спрашиваю я.
Она наконец-то отрывается от журнала и глядит на меня поверх этой проклятой штуки.
— С пользой? Что ты имеешь в виду?
— Ну, раз мы заключили соглашение, нужно обсудить детали. Предлагаю разработать основные правила прямо сейчас.
Роми морщится.
— Какой же ты циничный…
— Любимая, ты вольна передумать в любой момент, — я указываю рукой на окно. — Одно твое слово, и я возвращаюсь в Идригас.
— Это было бы низко с твоей стороны. Недостойно герцога.
— Зато достойно обманщика и негодяя. У меня же нет совести, опять забыла?
Я борюсь с желанием рассмеяться, наблюдая, как на ее лице расцветает гнев. Глупая… Конечно, я этого не сделаю. Даже если она откажется делить со мной постель, я не брошу ее в такой момент. Уж мне ли не знать, как Романия любит дедушку.
К тому же, старик-Элдер всегда был добр ко мне. Приветствовал в своем доме, как родного внука. Мне тоже больно от того, что он умирает.
А еще я не упущу возможности встретить Хон Галан с семейством Сойеров. С нетерпением жду встречи со всеми ними. По правде говоря, они и есть единственная семья, которую я когда-либо знал. Настоящая семья.
Но Роми слишком занята своими обидами, чтобы это понять. Она дерзко вздергивает подбородок и смотрит на меня с вызовом.
— Хоть в чем-то мы согласны, Синклер. Ты действительно обманщик и негодяй, и твои гнусные условия лишний раз это подтвердили.
Я закатываю глаза.
— Роми, признайся честно, трудно жить в черно-белом мире? Никаких нюансов, тонкостей…
Она резко захлопывает журнал и начинает барабанить по нему ногтями.
— Намекаешь, что я скудоумна?
— Нет, лишь говорю, что ты о многих вещах судишь поверхностно. Даже не пытаешься разобраться…
Роми сужает взгляд, подается вперед и шипит, точно змея, не грифоница:
— Не пытайся меня одурачить своими словесными играми. Либо озвучивай правила «соглашения», либо заткнись и молчи до тех пор, пока мы не встретимся с дедушкой.
Меня так и тянет спросить: «А то что?». Но если я это сделаю, Роми разрушит карету. Или выпрыгнет из нее, исполнив угрозу пойти пешком. В любом случае, она уже на пределе, и спорить с ней бесполезно. Между ее забавным раздражением и всепоглощающим гневом слишком тонкая грань, мне не стоило забывать.
Так что я проглатываю дерзости и говорю:
— Что ж, предлагаю сначала определиться с количеством правил.
Роми настороженно щурится, а потом кивает.
— Звучит разумно. Давай, скажем… по три на каждого?
Я тоже киваю.
— Отлично. Дамы вперед.
Она снова стучит пальцами по журналу, размышляя. А через несколько секунд ее глаза вспыхивают просветлением.
— Придумала! Мое первое правило — мне не нужно притворяться, что ты мне нравишься, если дедушки рядом нет.
Я не могу сдержать смех.
— Боги, Роми… ладно. Тогда вот мое первое правило — ты можешь не притворяться, что я тебе нравлюсь, но тебе нельзя меня игнорировать. И грубить мне.
— Вот как? Хорошо, — она откидывается назад и злорадно улыбается. — Второе правило — никаких поцелуев в губы.
Мое сердце подпрыгивает. Я хмурюсь.
— Эм… но это нелепо. Как мы можем не целоваться, если собираемся делить постель?
Роми пожимает плечами и усмехается.
— Я не знаю, и мне всё равно. Таково мое правило.
Она смотрит так пристально, будто хочет, чтобы я бросил ей вызов. Оспорил ее условие. И оно мне не нравится, чертовски не нравится. Вот же пекло… не стоило соглашаться на три правила. Я уже жалею, что вообще об этом заговорил.
Нужно что-то придумать, и быстро. Но мне ничего не приходит в голову, и единственный выход — продолжить этот фарс.
— Тогда мое второе правило, — наконец говорю я, — нам больше нельзя вводить других правил, ограничивающих то, что мы будем делать в постели. Ну, в пределах разумного, конечно. Скажем так… мы будем заниматься всем, чем занимались раньше. Это честная игра, не находишь?
Я изгибаю бровь и смотрю на нее вопросительно. Возвращаю ей пристальный взгляд. Нужно заставить ее вспомнить… И румянец на ее щеках говорит мне больше, чем любые слова.
Роми резко отворачивается и прикусывает губу. О, я всё это знаю… Внутри она пылает, несомненно.
— Я приберегу мое третье правило на потом. Пока не истекли две недели, — говорит она.
Даже так? Интересно… Что она задумала? Но что бы это ни было, хуже, чем «не целоваться», уже не будет.
Мне остается только еще раз кивнуть.
— Тогда я последую твоему примеру. Тоже оставлю последнее правило на потом.
Если ее условие окажется чем-то совсем из ряда вон выходящим, будет необходимо чем-то его перебить.
— Договорились, — отвечает Роми бесцветным голосом.
Она немного ерзает на сидении, а затем опять прячет лицо в журнале. Со мной покончено. Нас окутывает тишина.
Я разочарованно вздыхаю и устремляю взгляд в окно, на бесплодный зимний пейзаж, не уставая задаваться вопросом — как мы смогли до всего этого докатиться? Во что превратился этот некогда многообещающий брак?
Тихий голос в голове нашептывает, что всё это — моя вина. Целиком и полностью. И, с болью в сердце, но я вынужден с ним согласиться.
Я битый час тоскливо листаю уже немного потрепанный журнал. Наверное, глупо заботиться о моде, когда ты два года не появляешься в обществе, но я всё еще люблю красивую одежду. Все эти шляпки, перчатки, юбки, пояски…
И я могла бы насладиться ими в полной мере, если бы Сина не было рядом. Но он буквально в двух шагах, терзает меня своим присутствием. Его тепло, его запах так и манят…
Определенно, он хочет довести меня до греха. Иначе бы ни за какие коврижки не согласился сесть в карету. Он что, и правда верит, будто я не помню, как сильно он любит летать? Мир еще не видел дракона, более довольного своей второй ипостасью, чем Синклер Кадум.
С каждым поворотом колес мы всё ближе и ближе к Горф-несту… и к нашей общей постели. Мысль о том, что мы будем жить, как настоящие муж и жена, одновременно меня тревожит и волнует.
Второе условие Сина было возмутительным, но я согласилась по трем причина.
Во-первых, я была не в том положении, чтобы спорить. Ведь это я просила об услуге, и на кону было счастье дедушки.
Во-вторых, глупо отрицать, что меня всё ещё влечет к Сину. Сильно влечет. И он всё еще самый желанный дракон империи, а также мой муж. Так почему бы не поразвлечься с негодяем?
Два года без мужчины — это вам не шутки. Раз уж после нашей «сделки» мне суждено вернуться к одинокой жизни, то можно хотя бы удовлетворить свои самые низменные потребности, так, напоследок.
Ну и в-третьих… Последние три дня я не потратила даром. Не просто прогулялась по городу и наведалась во все свои любимые чайные и кондитерские, но еще и заглянула в лавку к моей давней подруге Алане, которая умеет хранить секреты так же хорошо, как печь клубничные пирожные. А мне нужна была некоторая секретность…
Син не в курсе, что после этого визита на дне моих чемоданов лежит специальное зелье, способное защитить меня от беременности. Оно еще и с клубничным вкусом! Не зря же Алана клубничная фея.
Он хочет наследника? Ну, для этого ему придется со мной развестись. Пусть он сам начинает этот процесс и организует обряд, который сломает наши брачные узы. О, и пусть приготовится отмахиваться от газетчиков, которые набросятся на нас, как псы на свежее мяса. Несомненно, вся империя перемоет нам кости.
Но я не стану ему рожать. Не позволю, чтобы он привязал меня к себе еще больше, чем уже это сделал. Моя жизнь и так крутится вокруг его поступков. Единственная власть, которая у меня осталась, как у герцогини — это сделать жизнь герцога чуть менее терпимой. И я обязательно этим воспользуюсь.
Конечно, не то чтобы я не хочу детей… Хочу, большего всего на свете хочу, на самом деле. Если бы только Син не был таким подлецом…
— Роми, нам нужно поговорить, — его голос выдергивает меня из мыслей так резко, что почти пугает. Я вздрагиваю и поднимаю глаза на мужа, удивленно моргая.
— Поговорить? О чем на этот раз?
Если он опять со своими идиотскими правилами, то я его…
— Давай обсудим, что происходило в нашей жизни последние два года, — говорит Син. — Ну, на всякий случай. Чтобы нам случайно не задали вопрос, на который мы не сможем ответить.
Я хмурюсь.
— Хм-м-м… Да, это было бы разумно, ты прав.
На его лице опять самодовольная ухмылка.
— Я знаю. Уверен, тебе больно призвать мою правоту…
Я закатываю глаза так сильно, что становится больно. Какой же он невыносимый.
— Умоляю, ближе к делу, — прошу я. — Только опустим часть про твои постельные победы, там ничего нового. Чем ты еще занимался?
— Делами совета, в основном, — отвечает он, игнорируя мой выпад про измены. — Ну и всякими другими формальностями, церемониями. Большинство из них мучительно скучны, и твой дедушка это знает, так что вряд ли будет спрашивать. А ты? Что ты делала? Рисовала что-нибудь?
От последнего вопроса мое сердце болезненно дергается.
Рисовала? Синклер помнит, что люблю рисовать? Это не секрет, но я говорила ему об этом давным-давно, еще до свадьбы, смущенно показывая свои детские акварели.
Но я не рисовала уже давно… Сама не знаю, по какой причине. Возможно, это занятие слишком вдохновляющее для моей унылой жизни.
Я качаю головой и честно признаюсь:
— Нет, у меня нет красок.
Син выглядит озадаченным, как будто о чем-то задумался. Потом улыбается — лукаво, но беззлобно.
— А может, ты ударилась в садоводство?
Я не могу удержаться от смеха.
— О да, именно этим я и занималась! Проводила дни и ночи в саду, и как ты догадался?
Син тоже смеется, потому что знает — я предпочитаю наслаждаться видом растений издалека. Искренне не понимаю, какое тут удовольствие — целый день копаться в грязи, на жаре, а вокруг еще эти жуки… Дивора обожает садоводство, но мне это занятие решительно не подходит.
— А что тогда? — продолжает расспросы Син. — Надеюсь, ты нашла занятие по душе.
Он звучит так искренне, что я почти верю, будто ему не всё равно.
— Ну-у-у… два раза в неделю я читаю детям в деревне.
Син удивленно моргает.
— Читаешь детям?
— Да, там есть мальчик и девочка, которые с трудом учатся читать. Я им помогаю. Ну и заодно мы с Молли разносим беднякам хлеб, фрукты, лекарства… В целом, ничего особенного. Обычные обязанности герцогини, которая обосновалась за городом.
— А ты не скучаешь по Идригасу?
Я вздрагиваю. Мой первый порыв — это выпалить: «Очень!».
Конечно, я скучаю, но… Я останавливаю признание, желая отпустить мечты о прошлом. О блистательной жизни, где мы с Сином красовались бы на балах, влиятельные, богатые и счастливые… Но эти мечты были основаны на лжи. Иллюзии. Мне не стоит об этом забывать.
— Мне нравится жить за городом, — отвечаю я самым бесцветным тоном, на который способна.
Син медлит. Потом произносит:
— Понятно.
Звучит равнодушно. Больше не заинтересованно. Но я чувствую на себе его внимательный, изучающий взгляд.
— Ну, а мне нравится жить в столице, — продолжает он.
О, разумеется. Конечно, ему нравится! Там же и Мелисса, и столько разных женщин…
Я возвращаюсь к чтению журнала, пока обида слишком явно не отразилась на моем лице. Перелистываю страницу, но получается резко, и краешек с треском рвется, рассекая пополам блестящую картинку со шляпкой. Ну вот…
Злость поднимается, но вовсе не на Синклера. Я злюсь на себя. Как я вообще могла допустить всё это? Почему позволила ему обвести себя вокруг пальца?
Но, конечно, Синклер всегда был на высоте. Ему каким-то образом удавалось притворяться влюбленным в меня так долго, так убедительно. Однако факт остается фактом — он солгал мне. Только дуры прощают такое, а я отказываюсь быть дурой.
Вот почему нельзя допустить поцелуев. Возможно, мы и проведем вместе несколько ночей, но я не должна снова стать жертвой его чар.
Примерно через три часа мучительной тишины и не менее мучительной тряски мы прибываем в Горф-нест — обитель рода Горфилдов. Это здание на шесть этажей, с тремя вытянутыми башнями и мощным фундаментом из темного камня, призванного имитировать скалы, в которых раньше селились грифоны.
Я выпрыгиваю из кареты первым и помогаю Роми спуститься. Пока слуги суетятся, выгружая наши чемоданы, я ежусь на холодном ветру и предлагаю жене поскорее зайти внутрь.
Ее мать уже стоит на вершине широкой парадной лестницы, у входной двери, и улыбается нам.
Леди Эления, вдовствующая маркграфиня — красивая женщина. Миниатюрная, с золотыми волосами и карими глазами, она выглядит, как зрелая версия Романии. Она всегда относилась ко мне с уважением и добротой, даже после того, как ее дочь рассказала ей обо мне всё самое худшее. Возможно, в этом есть заслуга Джаспера — подозреваю, что он немного сгладил рассказы Роми, очистив мое имя.
В любом случае, если леди Эления и когда-нибудь на меня и сердилась, то ни разу не подавала виду. А что, если она тоже притворяется? Будет забавно, если каждый станет притворяться в этом году.
Ну, все, кроме Джаса. Если кто и выскажет правду всем и каждому в лицо, то это, без сомнения, будет.
— Ваша Светлость, — приветствует меня леди Эления скромным, но почтительным реверансом, когда мы с Роми поднимаемся.
— Рад вас видеть, леди Эления, — отвечаю и искренне улыбаюсь, ведь это правда.
После обмена любезностями нас с Романией ведут по коридорам и лестницам Горф-неста. Внутри всё пахнет Хон Галаном — имбирными пряниками, сосновыми ветками и горящим деревом, потрескивающем во множестве каминов.
Здесь всё равно так, как я запомнил. Как в те счастливые времена, когда я, еще мальчишка, проводил зимние праздники с семьей своего лучшего друга. Это было лучше, чем в моих родовых поместьях, рядом с равнодушной и вечно обиженной матерью.
На стенах и потолках пылают свечи, а все люстры, бра и подсвечники сделаны исключительно из серебра или бронзы. Это всегда казалось мне забавным — те, кто может найти залежи золота по запаху, старательно избегают этого самого золота в своих домах.
Но я точно знаю, что в подземельях Горф-неста хранятся несметные богатства — предки Романии начали копить их с незапамятных времен, еще когда грифоны называли себе королями. Тех королей давно уже нет, но их потомки стали хранителями золотых запасов. Вот почему из грифонов получаются отменные казначеи, стражи сокровищниц и самые талантливые ювелиры.
Ну а взять в жены грифоницу — настоящая удача. Больше ни у каких девиц в империи не бывает столь щедрого приданого. Когда Романия дебютировала на балах, за ее юбками таскалась добрая половина холостяков Идригаса, а кое кто приезжал и из других городов. Но она выбрала меня… А потом бросила, не оставив шанса.
Роми передает дворецкому свою меховую накидку и перчатки и поворачивается к матери.
— Как дедушка? К нему можно сейчас?
— Да, сегодня у него всё хорошо, он в отличном настроении.
Роми заметно расслабляется, а ее мать продолжает:
— Пойдемте, я отведу вас к нему, — она улыбается мне, немного хитро, но по-доброму. — Он с нетерпением ждет встречи с вами. С обоими.
Она делает акцент на последнем слове, и я прищуриваюсь. Леди Эления же должна понимать, что мы с Роми просто играем?
— Я тоже с нетерпением жду встречи с господином Элдером, — отвечаю я. — Мы с ним не виделись преступно долго.
Пока мы шагаем за леди Эленией, я кладу руку Романии на поясницу, пропуская ее вперед у подножия очередной лестницы. Безошибочно чувствую, как она вздрагивает от моего прикосновения, но не подает виду. Она не смотрит на меня, а лишь слегка приподнимает юбки и следует за матерью.
Всю дорогу до покоев ее дедушки мои мысли то и дело возвращают к разговору в карете. Образ прекрасной Романии, читающей книги детям и обучающей их чтению, поражает мое воображение. Заставляет сердце сжиматься от нежности.
Когда-то она мечтала, чтобы у нас было четверо детей. Но в последние два года мне казалось, что Роми предпочтет остаться бездетной, чем начнет от меня рожать. Но теперь, услышав ее разговоры о деревенских детях, я, кажется, понял, в чем причина столь быстрого согласия с моим вторым условием…
Возможно, Роми всё-таки хочет от меня детей? Это было бы чудесно. Во всех смыслах.
Размышления прерываются, когда мы останавливаем у двери нужной спальни. Леди Эления стучит один раз, а потом немного повышает голос.
— Папа, это Роми и Синклер! Они хотят тебя проведать.
— Войдите! — раздается возглас с той стороны.
Как только дверь открывается, Романия отстраняется от меня и бросается к кровати дедушки. Я веду себя сдержаннее, но тоже подхожу к старому герцогу.
— Дедушка! — восклицает Роми, наклоняясь, чтобы его обнять.
— Моя дорогая! — улыбается он.
Одетый в бордовый шелковый халат, он сидит, опершись на огромную гору подушек. Выглядит вовсе не так, как я ожидал. Для того, кто собирается умереть, Элдер Горфилд слишком подтянут, румян и весел. Никакой серой кожи, изможденного лица или других признаков тяжелой болезни.
Да, он глубоко стар, а его густая борода почти полностью белая, но пара прядей у висков напоминает, что когда-то давно этот герцог-грифон носил ярко-рыжую шевелюру (редкий цвет для его рода). Но старость ему к лицу. Она придает ему солидности, а не немощности, как это обычно бывает.
— О, Синклер! — радостно говорит он, выпуская Роми из объятий и протягивая мне руку.
Я подхожу ближе, чтобы пожать протянутую ладонь. В ней всё еще чувствует немалая сила.
— Ваша Светлость, — приветствую его я.
Он весело качает головой.
— Мальчик мой, что за ерунда? Почему ты так редко у нас бываешь? Я выдал за тебя свою внучку не для того, чтобы меньше тебя видеть.
Роми рядом со мной напрягается, а я лишь широко улыбаюсь и пожимаю плечами.
— Дела совета отнимают много времени! Но я счастлив, что наконец-то смог выбраться, чтобы провести время с вами и с моей любимой женой.
Я обхватываю Роми за талию и притягиваю к себе, а потом…
Возможно, она рассердится. Скорее всего, она будет в ярости. Но ее близость и так сводила меня с ума всю дорогу. Слишком сладкая пытка, чтобы сопротивляться дольше. Она здесь, в моих руках, и не сможет вырваться, если не захочет навлечь на себя подозрений.
Она же сама всё затеяла, не так ли? Хотела притвориться счастливой парой… А что делают счастливые пары? Они целуются.
И поэтому я поступаю ровно так, как она мне запретила — наклоняю лицо, чтобы крепко поцеловать Романию в губы.
Мир перестает существовать, как только губы Синклера встречаются с моими. По спине пробегает дрожь чистой похоти, и я хватаю его за плечи, чтобы устоять на ногах. Колени подкашиваются.
Син углубляет поцелуй, а я понимаю, что отчаянно желаю большего. Жар разливается по телу, идет от сердца и оседает между бедер. Еще немного, и я расплавлюсь, растаю лужей у его ног. Син держит меня, одной рукой всё сильнее сжимая талию, пока другая тянется к волосам.
Где-то рядом выразительно кашляет мама, и этот звук доносится, как будто из другого мира. И он заставляет Синклера прервать поцелуй. А я не знаю, радоваться этому или нет.
Без его объятий в комнате будто бы стало холоднее. Я стою рядом с кроватью с горящими губами и бешено колотящимся сердцем. Пытаюсь шагнуть назад, но чувствую слабость и немного покачиваюсь, и Син быстро ловит меня за локоть.
Кажется, я потеряла дар речи.
Быстрый взгляд на мужа дает мне понять, что он чувствует то же самое. Он раскраснелся, и он тоже задыхается. Неплохо. Значит, его тоже тронул наш поцелуй…
Наш поцелуй?
Стоп. Погодите-ка… Минуточку!
Син же обещал меня не целовать! И он только что нарушил слово, которое дал всего пару часов назад, воспользовавшись тем, что я не могу оттолкнуть его, пока мы стоим рядом с дедушкой.
О, какая низость! Очень похоже на Синклера. И то, что я цеплялась за него, не меняет сути — он просто бесчестный, самовлюбленный…
— Прекрасно, просто прекрасно! — сердечно смеется дедушка. — Надеюсь, вы продолжите в том же духе. Меня тут все уже похоронили, но вы от меня не избавитесь, пока я не увижу правнуков.
Он подмигивает Сину.
— Полагаю, вам не терпится отправиться в спальню…
— Дедушка, перестань! — восклицаю я, наконец-то обретая голос.
Чувствую, что краснею, и на этот раз от стыда. Как-то неловко обсуждать такие вопросы с родственниками.
Но Синклеру всё нипочем. Он тоже смеется и отвечает дедушке в той же манере, не переставая сверкать плутовской ухмылкой.
— Совершенно с вами согласен, господин Элдер. Не переживайте, правнуки у вас появятся в самое ближайшее время, я позабочусь об этом.
Мне хочется поколотить его до полусмерти. Но всё, что мне остается — это выдавить из себя улыбку и попробовать сменить тему, оставив гнев на потом.
Ничего-ничего, ждать осталось недолго… Как только мы выйдем отсюда, Син получит по заслугам.
— Как ты себя чувствуешь, дедушка? — спрашиваю я.
— О, сегодня особенно хорошо, — отвечает он с яркой улыбкой. — Теперь, когда моя Роми здесь, я почти исцелился!
— Рада это слышать.
Дедушка определенно в отличной форме и вовсе не похож на умирающего. Может, всё не так уж и плохо с его здоровьем? Есть еще шансы? Я бросаю вопросительный взгляд на маму, но она лишь пожимает плечами.
— А где бабушка? — задаю я вопрос, с которым непростительно долго медлила. Только сейчас поняла, что бабушки в комнате нет.
Из дальнего угла раздается писк горничной, которую я не заметила ранее.
— Ее Светлость дремлет.
— С нетерпением жду встречи и с ней тоже…
— Кстати, о сне! — дедушка вытягивает руки над головой и преувеличенно широко зевает. — Я бы хотел немного отдохнуть перед ужином, если вы не возражаете.
Мои брови моментально взлетают наверх.
— Но разве тебе можно спускаться к ужину?
Дедушка усмехается.
— Хотелось бы узнать, кто мне это запретит. Чтобы жить, нужно есть, не так ли?
Он переводит взгляд с меня на маму и обратно, и по нему видно, что еще немного, и он подключит свой самый командный тон, который не терпит возражений.
Мама вздыхает, чуть прикрывая глаза.
— Всё так, папа. Ты прав. А теперь отдыхай.
Мы еще раз по очереди желаем дедушке здоровья и покидаем его спальню. Как только дверь за нами закрывается, я вспоминаю, что Синклер — бессовестный нахал. Но решаю отойти немного подальше по коридору, прежде чем обрушить на него свой гнев.
— Ты подлец… — начинаю я, на ходу тыкая в него пальцем.
Он смеется и весело качает головой, явно наслаждаясь ситуацией.
— Ай-ай-ай, дорогая. Ты нарушаешь правило не грубить мне.
— Если ты нарушаешь правила, то и мне тоже можно!
Он отрывает рот, чтобы возразить, но как раз в этот момент мама подводит нас к огромной дубовой двери, ведущей в комнату для гостей.
— А вот и ваша спальня, мои голубки.
Ее голос звучит слишком радостно для женщины, которая собирается оставить родную дочь в лапах лжеца и изменщика.
Син шагает вперед и распахивает двери, а потом придает себе настолько очаровательный вид, что мне хочется вопить от злости.
Не герцог, а шут! Актеришка!
— Спасибо, что проводили нас, леди Эления. Увидимся за ужином.
— Увидимся, Синклер.
Мама отдаривает меня быстрым взглядом и стремительно уходит, почти бежит по коридору. Син делает шаг в сторону, пропуская меня вперед. Мне приходится зайти, и как только мы оба оказываемся в спальне, он сразу же нас запирает.
Я поворачиваюсь и вижу, как Син стоит, прислонившись спиной к двери, довольный до неприличия. Он скрещивает руки на груди и одаривает меня улыбкой.
У меня пересыхает во рту, перехватывает дыхание. Боги, помогите мне. Я осталась наедине с драконом, который может соблазнить и невинную жрицу. И я всё еще не выпила зелье.
Нападение — лучшая защита.
Я смотрю на Сина со злобным прищуром.
— Ну, и что это было?
Он хлопает ресницами, изображая святую наивность.
— О чем ты, любимая?
Не дожидаясь моего ответа, он отталкивается от двери и шагает к креслу у камина, чтобы сесть и начать снимать ботинки.
Как мне надоели его игры! Я подаюсь вперед и яростно рычу:
— Ты нарушил правило поцелуев!
— Ничего подобного. Я не мог его нарушить, потому что никогда с ним не соглашался.
— Что, прости?
Я подавляю желание по-детски топнуть ногой. На самом деле, хочется потоптаться по Синклеру.
— Что слышала, Роми. Я согласился с твоим первым правилом, но не соглашался со вторым. Я просто ответил на него своим вторым правилом, надо было внимательнее слушать.
Масштабы его подлости поражают воображение. Я задыхаюсь от возмущения.
— Ты негодяй…
— А ты повторяешься. Это я уже слышал, — Син поднимает на меня глаза и не может перестать улыбаться. — Вряд ли я смогу пасть в твоих глазах еще ниже, так что, в сущности, какая мне разница.
Хочется наброситься на него с кулаками, но я заставляю себя сделать вдох и хоть немного успокоиться. Что ж, раз правило поцелуев уже отброшено…
— Получается, теперь у меня в запасе не одно правило, а два, — говорю я. — Вместо запретов на поцелуи я придумаю что-то другое.
Син откидывается в кресле и пожимает плечами.
— Справедливо.
— Хотя я вообще не понимаю, почему ты так зациклился на этих поцелуях. Зачем тебе меня целовать, я же не Мелисса.
Стоит мне произнести это, и Син мгновенно вскакивает на ноги. Я не успеваю опомниться, а он уже рядом — обнимает и тянется губами к моему уху.
Мурашки пробегают по телу, когда я чувствую его дыхание. Горячий шепот заполняет мой разум, лишает мыслей и воли.
— Роми, я не могу уложить тебя в постель и не целовать. Просто не могу. И, если честно, ты тоже не смогла бы удержаться.
Он притягивает меня ближе и прижимается носом к чувствительной коже под ухом. Еще чуть-чуть, и я утрачу рассудок.
— Ты вся дрожала, когда я целовал тебя, — продолжает Син. — Не ври, что не понравилось. А раз тебе понравилось, я буду целовать тебя… везде.
Мое сердце пускается в галоп. Я готова отдаться Сину прямо сейчас, но не могу этого сделать, пока не выпью зелье.
И почему я не сделала этого раньше? Надо было выпить сразу, но… Не знаю, какие причины мне помешали. Нужно исправить оплошность как можно скорее.
Я выпутываюсь из его рук и бросаюсь к чемодану с вещами. Открываю и начинаю вытаскивать одежду, на пол летят платья, чулки, накидки…
Где же склянка, Боги, где же склянка! Руки трясутся, а я не могу вспомнить, где именно спрятала зелье. Этот чемодан или какой-то другой?
— Разве не служанка должна разобрать твои вещи? — спрашивает Син.
Я оборачиваюсь и смотрю на него снизу вверх. Он наблюдает с насмешливым любопытством, забавляясь моим смятением. А еще на нем уже нет дублета, осталась только рубашка…
О нет.
Я прочищаю горло.
— Кхм-кхм… Полагаю, Молли устала с дороги. Не думаю, что она разберет мои вещи в ближайшее время.
— А ты, значит, не устала?
— Нет, вовсе нет.
Син сияет, а я понимаю, что попала прямо в его ловушку. Он уже выдергивает край рубашки из брюк. Раздевается, он раздевается!
— Ну, раз ты не устала, почему бы нам не… — он кивает в сторону кровати.
Очередная волна тепла разливается по телу, а щеки пылают. Должно быть, я сейчас красная, спелая как ягода. И чтобы хоть как-то это скрыть, я опять поворачиваюсь к чемодану, стараясь сделать дыхание ровным.
Нужно просто сосредоточиться на поиске зелья. Немедленно!
А еще нужно как-то заболтать Сина, пока он не стал слишком решительным.
— Но мы… мы же только что приехали, — бормочу я какой-то бред. — И нам нужно собираться к ужину.
Он издает смешок. Подходит ко мне, наклоняется и отодвигает волосы, чтобы проследовать пальцами по шее.
Мое дыхание сбивается. Син приседает рядом и снова припадает к моему уху.
— Раньше мы занимались любовью хоть перед ужином, хоть посреди дня. Ты же всё помнишь, Роми.
Я на закрываю глаза, потому что действительно помню. И хочу раствориться в этих воспоминаниях. Но мне нельзя…
— Я… я придумала второе правило, — отвечаю, задыхаясь.
Чувствую, как Син напрягается.
— И какое же?
— Не называй это занятиями любовью.
Он забирает у меня сорочку, которую я достала из чемодана и сжимала в руке. Тут же бросает ее на пол, потом встает и тянет меня собой.
Я снова в его руках. Его губы исследуют мою шею, и они горячие, как ряд хон-галанских свечей.
— Мне плевать, как мы это назовем, — шепчет он. — Главное, чтобы ты была со мной. Сейчас.
Ноги едва меня держат, но даже если они откажут, меня будет удерживать Син. Содрогаясь от смеси трепета и желания, я позволяю ему увлечь себя до кровати, которая стоит в центре комнаты, покрытая атласным покрывалом.
Мы останавливаемся и смотрим друг на друга, смешивая тяжелое дыхание. Син протягивает руку и нежно гладит меня по щеке. Его пальцы дрожат.
— Ты такая красивая.
Я судорожно вздыхаю и закрываю глаза.
— Ты тоже. Жаль, что ты…
Он прерывает меня поцелуем, заставляя умолкнуть.
Я больше не могу сопротивляться и обвиваю руками его шею, потому что Син был прав — мне тоже этого хочется. Будь он проклят, но хочу его целовать, и чтобы он целовал меня — где и когда ему угодно.
Больше нет ни сил, ни желания думать о том, что надо выпить зелье. Весь мир сужается до этой комнаты и прикосновений Сина. Всё, чего я желаю — запутаться с ним в простынях, снова почувствовать его внутри себя.
Он отрывается от моих губ и с жадным вдохом следует вдоль щеки, снова к уху. Слегка прикусывает мочку, а потом отправляется вниз. Языком по шее, ключицам… Он останавливается у декольте, и у меня вырывается стон.
— Я могу заставить тебя сгореть, — шепчет он. — Я помню, как…
— Так много времени прошло…
Платье слетает, и я удивленно смотрю вниз. Всё это время Син работал над моей шнуровкой? А я даже и не заметила…
Но распутники вроде него хороши в таких делах, не так ли? Эта мысль побуждает меня его оттолкнуть, обрести над собой контроль, но не выходит — Син уже помогает мне избавиться от одежды, превращая ее в кучу ткани у наших ног.
Он выпускает меня на пару секунд и стягивает с себя рубашку. Она отправляется к платью. Син снова меня хватает и укладывает на кровать. Меня окутывает свежесть и мягкость. Я хватаю его за плечи, притягивая к себе, отчаянно желая ощутить его вес.
Он разводит мне ноги в стороны, а его рука следует вниз, и я запрокидываю голову и вскрикиваю, чувствуя его умелые пальцы. И хочу большего, еще большего. Хочу его, всего, прямо сейчас.
Возможно, Син читает мои мысли, а, может, он тоже сходит с ума, но он расстегивает брюки неистовыми, трясущимися руками и, освободившись, соединяется со мной одним быстрым, уверенным толчком.
Мой крик смешивается с его стоном. Толчки повторяются снова и снова, и я плыву по волнам удовольствия. Позволяю себе потеряться в моменте.
Если бы сейчас Син спросил про мое третье правило, я бы точно знала ответ — и я бы запретила ему останавливаться.
Как только мы с Роми зашли в спальню, я больше не мог себе помочь. Не в силах был сдерживаться. Как это возможно рядом с женщиной, которая преследует меня во снах последние два года?
Ничто не могло меня остановить.
Ничто, кроме ее слова.
Но Роми не останавливала.
Вместо этого она лишила меня рассудка, позволив целовать себя. Снять с себя платье и уложить на кровать. Ее стоны и тяжелое дыхание, ее ногти, царапающиеся мне спину — всё это чуть не довело меня до предела. Мгновенно.
Но я старался, как мог, ведь мне необходимо, чтобы она захотела большего.
Может, мы и будем притворяться за обедами и ужинами, но будь она проклята, если притворялась со мной в постели. Нет, она хотела этого. Хотела меня. Это может отрицать ее язык, но всю правду уже сказало тело.
И всё же… Не то чтобы я полностью доволен собой.
Я откидываюсь на кровати, подкладывая под голову подушку, и смотрю на дальнюю стену.
Роми сбежала, как только мы закончили — едва отдышавшись, она наспех набросила платье и запросила ванну, а потом скрылась за соседней дверью, пока слуги не принесли дымящиеся ведра с водой.
Она не сказала ни слова. Даже не смогла находиться со мной в одной комнате.
Проклятье.
Возможно, дело во мне? Нужно было продержаться дольше… Это выступление в постели точно не из тех, которыми я буду гордиться.
Ну, с другой стороны, это длилось явно дольше пяти минут — неплохо для того, кто не был с женщиной два года. Интересно, а Роми тоже всё это время хранила целомудрие?
То, как она сказала: «Так много времени прошло …», заставляет меня задуматься.
Она имела в виду, что этого не было долго со мной? Или в общем и целом? Хочется верить в первый вариант, но если я вдруг узнаю…
Мысль о том, что к ней прикасался кто-то другой, разрывает меня части. Но, полагаю, если бы Роми завела любовника, то Джаспер бы всё рассказал — он не столь жесток, чтобы скрывать такую жуткую правду.
Но что-то в ее поведении, в ее словах, подсказало мне, что к ней не прикасались. Роми всё еще моя, во всех смыслах. И от этого хочется улыбнуться.
Я выдыхаю с облегчением… Боги, как же ее хочу. Даже сейчас. Опять. Одно занятие любовью не утолило мои желания, это только разожгло огонь.
Слабый шум из соседней комнаты прерывает мои фантазии. Я прислушиваюсь и… Что это? Мне не кажется? Моя жена напевает песенку?
Я издаю смешок и поднимаюсь с кровати. Хватаю с пола брюки и натягиваю их, не утруждаясь поисками рубашки. Точно знаю, что Роми нравится мое тело — так пусть полюбуется.
Я останавливаюсь на пороге и прислоняюсь плечом к дверному косяку. Роми сидит в ванной, спиной ко мне и действительно напевает, намыливая свою тонкую, изящную руку.
— Рад, что смог поднять тебе настроение, — говорю я тихо, но она всё равно вскрикивает от неожиданности.
Роми оглядывается, и я встречаю ее изумленный взгляд. Ее грудь скрыта под плотным слоем пены, а жаль.
— Син, не смей так подкрадываться! Что ты вообще здесь делаешь?
— А ты возражаешь? После того, что было в спальне?
— Но это не спальня.
Очевидно.
Я отталкиваюсь от двери и направляюсь к Роми, обходя ванну, чтобы встать к жене лицом. Наклоняюсь и хватаюсь за край, погружая пальцы в горячую воду.
— Помнится, когда-то нам было хорошо и ванной…
— Синклер!
В меня летят мыльные брызги, и я делаю шаг назад, посмеиваясь.
— О, вижу, это ты тоже помнишь.
— Не важно, что я помню, — шипит она. — Сейчас мне бы хотелось немного уединения, если ты не возражаешь.
Снова ее воинственный взгляд.
Я разочарованно вздыхаю.
— Что ж… Мне жаль.
И мне действительно жаль. Остается лишь взглянуть на Романию еще раз и отправиться в спальню, что я и делаю. Всё-таки натягиваю на себя рубашку. Можно позволить себе еще пару минут безделья, а потом надо собираться к ужину.
Роми больше не напевает, и от этого становится тоскливо. Даже после занятия любовью, — а я отказываюсь звать это как-то иначе, что бы она там себе не придумала, — моя упрямая грифоница всё еще не доверяет мне.
Что мне сделать, чтобы доказать, как сильно я в ней нуждаюсь? И, самое главное, нужно ли ей это?
Примерно за час до ужина слуга приносит мне записку, и я разворачиваю лист, чтобы вчитаться в несколько небрежных строчек.
Сообщение не подписано, но я бы узнал почерк Джаса, даже если бы он написал письмо на дубовой коре. Так что приходится поторопиться со сборами и отправиться на встречу с другом.
Роми уже давно оделась и ушла. Наверное, наслаждается беседой с матерью и бабушкой, а также отсутствием рядом меня.
Я добираюсь до Джаспера и замечаю, что уже окончательно стемнело. Оконные стекла бильярдной покрылись инеем, отражая ледяной вечерний пейзаж.
Эта игровая — любимая у Джаса, его личная обитель. Бильярд к нам завезли два века назад — то были гости из другого, довольно отсталого мира, и прадедушка моего друга был одним из первых, кто пристрастился к новой игре. В итоге это стало их семейной чертой.
— Синклер! — приветствует меня Джас широкой улыбкой.
Я улыбаюсь в ответ.
Он кивает на деревянную коробку с тремя бильярдными шарами из слоновой кости.
— Ты как раз вовремя, чтобы проиграть пару раз перед ужином.
— Брось, мы оба знаем, что я играю лучше тебя, — беззлобно фыркаю я и подхожу ближе, чтобы пожать другу руку. — Рад тебя видеть, Джаспер.
— Взаимно.
Он слишком похож на свою сестру. Их волосы и глаза практически идентичных оттенков. Но я знаю Джаспера целую вечность, так что с уверенностью могу сказать, что, хотя их внешнее сходство поражает, он вовсе не такой упрямый, как Роми. А еще он доверяет близким. В отличие от моей жены.
Он велит слуге подать нам лучшего сагнейского бренди, а сам подходит к ассортименту прекрасно отполированных киев, висящих на стене. Выбирает свой любимый, который, по его словам, приносит удачу.
— Как поездка? — спрашивает Джас, не глядя в мою сторону. — Приятное было путешествие?
Насмешка в его голосе очевидна. Мне хочется от души пихнуть его в плечо. Желание только усиливается, когда Джас поворачивается и протягивает мне кий, вместе с этим одаривая ехидной ухмылкой.
— Я думал было к вам присоединиться, — продолжает он, — но решил, что ты захочешь побыть наедине со своей прекрасной герцогиней.
— Лучше бы мы прибыли отдельно, — отвечаю я, хватая кий и поворачиваясь к столу. — Но ты пропустил шикарное зрелище! Тебе бы понравилось, как Роми всю дорогу выводила меня из себя.
Джас весело присвистывает, выкладывая шары на гладкую суконную поверхность.
— Серьезно? Она всё еще злится? Даже после того, как ты объяснился с ней?
О Боги. Он думает, я объяснился с Роми?
Чтобы не отвечать, я хватаю бренди, который только что принес слуга, и делаю несколько жадных глотков.
— Син? — настойчиво продолжает Джас. — Ты же с ней объяснился?
Стакан со звоном возвращается на место. А я издаю почти виноватый стон.
— Джас, мы это уже обсуждали…
— Вот именно! Это мы с тобой обсуждали. И у тебя была возможность обсудить всё с ней, и только не смей говорить, что ты этим не воспользовался.
Теперь в его тоне слышен упрек. Мне это не нравится. Я направляю кий на шары и пытаюсь перевести тему.
— Давай сыграем, до ужина не так много времени…
— Син, скажи честно, ты дурак?
Я обреченно вздыхаю и морщусь.
— Думай, что хочешь, но да, я с ней не объяснился. И не собираюсь этого делать, пока она не перестанет упрямиться, как ослица. Я пытался поговорить с ней, писал кучу писем, но раз она не стала их читать, то это ее проблемы. Она сама выбрала не доверять мне. Больше сказать нечего.
Джас хмурится, рассматривая кожаный наконечник кия. Потом тянется к левому уху, на котором носит каплевидную серебряную серьгу, — его привычный жест в минуты раздумий.
— Она выбрала тебе не доверять, но ведь ты же солгал ей, не так ли? — произносит он. — И был пойман на лжи?
Именно. Всё так и было.
Прилив стыда сжимает мне грудь.
Я пытался стереть то утро из памяти — и записку Мелиссы, и ее слова, а потом ее руки на моей шее и слегка приоткрытые губы… И пощечину от Роми, которую, видят Боги, я более чем заслужил.
Но образы в сознании такие яркие, будто всё это случилось вчера.
Будто только вчера я разрушил наш брак своей ложью.
— Я просто уточняю, если что, — продолжает Джас. — Вдруг спустя два года твои показания изменились.
Что за чушь? Я сужаю на нем взгляд.
— На чьей ты стороне, а?
Он качает головой с глубоким вздохом.
— Я ни на чьей стороне. Или на обеих, если тебе угодно.
— О, как удобно.
В его глазах — короткая вспышка обиды, и я мгновенно жалею о сказанном.
— Действительно, — кривится Джас. — Очень удобно, когда родная сестра отрекается от тебя за то, что не пляшешь под ее дудку…
— Ладно-ладно, прости, — я стараюсь звучать примирительно. — Не твоя вина, что Роми упряма и неразумна.
Он усмехается.
— Как будто ты разумен, Синклер. Вы друг друга стоите. — Джас поворачивается к столу и прицеливается. — Видят Боги, я не хотел лезть в вашу маленькую драму, но ты не оставляешь мне выбора…
Он делает паузу и бьет по шарам. Я приподнимаю бровь.
— И что ты собираешься делать?
Кажется, ответ очевиден — возможно, он захочет поговорить с Романией вместо меня. Но если так, то это самая никчемная трата времени. Роми уже доказала, что слова брата значат для нее едва ли не меньше, чем мои.
Джас смотрит на меня и коротко кивает в сторону стола.
— Твой ход.
Медлю, но всё-таки наклоняюсь, чтобы рассчитать бросок, а потом отмечаю:
— Если хочешь заставить Роми с тобой говорить, то должен понимать, что это бесполезно.
— Я понимаю, — кивает он. — Но раз она не хочет говорить, то я заставлю ее слушать. Молча.
— Что, прости?
Мои глаза, должно быть, размером с бильярдные шары. Удивление настолько сильное, что я выдаю один из своих худших бросков. Наверное, Джас и рассчитывал на этот эффект, чтобы заставить меня проиграть.
— Как, во имя Праматери, ты собираешь заставить ее слушать? — восклицаю я.
Это даже звучит нелепо — заставить Романию что-то сделать.
Но Джаспер невозмутим. Он оценивает позицию, а потом кидает на меня быстрый взгляд и подмигивает.
— Наберись терпения, друг мой. Поверь, сегодня нас ждет весьма занимательный ужин.
Ужин подали поистине великолепный. В честь приезда Синклера на столе стоят все лучшие блюда драконьей кухни — тут и «Вулканические Ребрышки», маринованные в остром соусе и медленно тушенные до идеальной нежности, и «Драконий хвост» из филе лосося в бронзовой глазури, а на десерт должны вынести шоколадный вулкан с вишневой начинкой.
Вот только я не могу всем этим по-настоящему насладиться, потому что сижу между мужем и братом. Это невыносимо. Боги должны щедро вознаградить меня за усилия, которые я прикладываю, чтобы улыбаться этим двум предателям.
Но мне хотя бы не приходится говорить с ними больше, чем того требуют приличия. А всё потому, что Мирабель сидит напротив нас и трещит без умолку, развлекая своей болтовней семью. А рядом с нею Дивора изо всех сил закатывает глаза и с унылым видом ковыряет лосося.
— Жду не дождусь весны, — мечтательно произносит Мира. — Скорее бы бал дебютанток! Я уже репетирую свои танцы. Все говорят, что вальс мне дается особенно хорошо, правда, дедушка?
Он приподнимает бокал в тихом тосте за внучку.
— Да, дорогая. Твой вальс прекрасен.
Дедушка делает глоток вина, а потом еще один, и еще. Разве ему можно столько пить?
Я бросаю обеспокоенный взгляд на маму, но она лишь пожимает плечами, словно говоря: «Попробуй ему запретить».
— А что насчет тебя, Дивора? — спрашивает бабушка. — Какой у тебя любимый танец?
— Никакой, — без промедлений бормочет сестра. Ее голос, как и всегда, мучительно монотонный.
Ох, бедная Дива. Она бы предпочла навечно закрыться в библиотеке, чем танцевать. Но через бал придется пройти всем, иначе у императрицы возникнут вопросы, а Дива никогда не найдет жениха.
Мира кривится на ее замечание. Так забавно наблюдать за ними — у их недовольства разные причины, но лица при этом выглядят абсолютно одинаково.
— Какая же ты зануда, Дива, — вздыхает Мира. — Танцы — одно из самых лучших развлечений. И полезных, между прочим!
— Так станцуй их все сама, а меня оставь в покое, — бубнит Дива себе под нос.
— И станцую! — парирует Мира. — Вот увидишь, станцую все танцы, которые знаю, и с самыми красивыми холостяками империи. О, не могу дождаться!
Она подпирает щеки ладонями под одобрительный смех семьи.
— Хотя-я-я… — игриво продолжает сестра. — Вряд ли эти холостяки будут же красивыми, как наш дорогой Синклер.
Я замираю. Кусок ребрышка застревает в горле.
Син склоняет голову в вежливом кивке, принимая комплимент. О, поглядите на него, ну прямо само воплощение скромности.
— Благодарю за теплые слова, — отвечает он, поднимая бокал. А потом добавляет так тихо, чтобы услышала только я: — Если бы только твоя сестра думала так же…
Я натягиваю настолько широкую улыбку, что еще немного, и треснут скулы. И цежу сквозь зубы:
— Что это было?
— Ничего, любимая, — шепчет Син, отпивая вина. — Просто мечты…
Нужно приказать ему заткнуться. И я почти это делаю, но тут над правым ухом раздается возглас Джаспера:
— Кстати, насчет наших молодоженов! Хотел у вас кое-что спросить… Ой, вы ведь всё еще считаетесь молодоженами, не так ли?
Будь он проклят.
Мне хочется провалиться сквозь землю. Или хотя бы сползти под стол, а еще лучше — проткнуть брата вилкой. Но всё, что мне остается, это продолжать улыбаться.
Я поворачиваюсь к Джасу и пару раз невинно моргаю. Стараюсь ответить беззлобно, всё ради дедушки.
— Нет, вовсе нет. Мы же женаты уже более двух лет, какие уж тут молодожены.
— Значит, ваша семейная жизнь насыщена? Было бы очень интересно послушать, — Джаспер окидывает взглядом присутствующих. — Думаю, все со мной согласятся.
Ради святых драконов, что он делает?!
Радует только то, что Син тоже напрягся. Я чувствую это. Что, неужели недоволен выходками своего дружка?
— Увы, нам нечего рассказать, — отвечаю как можно спокойнее. — Семейные будни довольно скучны, правда, Синклер?
Я выделяю его имя, как бы предупреждая, чтобы только попробовал ответить что-то кроме смиренного: «Да».
А потом, не в силах улыбаться дольше, подношу к губам бокал с вином.
— О, ну даже не знаю, — усмехается Син, с довольным видом откидываясь на стуле. — Последние дни определенно приобрели остроту. Столько всего интересного…
Я давлюсь вином. Начинаю кашлять, на счастье Синклера, ведь если бы не приступ, клянусь, он бы умер на месте. От моей руки.
Он хлопает меня по спине, а я, прокашлявшись, пинаю его под столом со всей силы. Ничтожная плата за гнев и панику, которые угрожают поглотить меня с головой.
— Ай! — шипит Син, наклоняясь, чтобы потереть ногу.
Обезвредив мужа, я кидаю злобный взгляд на брата, чтобы тот осознал, что тоже получит порцию побоев, если сейчас же не сменит тему. И Джас прекрасно всё понимает, но выбирает прикинуться дурачком.
— Ну, раз вам нечего рассказать, — говорит он с самой невинной улыбкой, — тогда, возможно, бабушка с дедушкой ответят на мои вопросы.
Дедушка вскидывает бровь, а бабушка тепло улыбается.
— Что за вопросы, милый? — спрашивает она.
— Мне стало любопытно, — отвечает Джаспер, — в чем, по-вашему, секрет такого долгого и явно счастливого брака, как ваш?
Слава Богам, я больше ничего не пью, а то бы непременно поперхнулась еще раз.
Бабушка выглядит удивленной, а потом смеется.
— О, во-первых, наш брак не был счастливым каждый день, в этом можешь быть уверен. Но большую часть времени мы были вполне довольны. Правда, Элдер?
Она поворачивается к дедушке, и он накрывает ее ладонь своей.
— Лучшее решение, которое я принял в жизни — это просить твоей руки, родная.
Мое сердце сжимается. Они прекрасны. И они заслужили счастье, которого так желала и я.
— Да, но в чем секрет? — не унимается Джаспер. — Что вы можете посоветовать нам, своим внукам, чтобы мы достигли такого же успеха на семейном поприще?
Бабушка хмурится, обдумывая вопрос. Наконец, отвечает:
— Полагаю, важно прислушиваться друг к другу…
— И сохранять чувство юмора! — добавляет дедушка, подмигивая Джасу. — Даже в самые трудные времена.
— Так-так… — бормочет брат. — Значит, сохраняем юмор и слушаем друг друга.
Он подносит к губам кусочек лосося и, прожевав его, продолжает:
— А что насчет доверия? Это важно?
Мне приходится стиснуть зубы, чтобы не закричать во весь голос. Я дарю Джасу еще одну натянутую улыбку — надеюсь, в ней он прочитает, что его потуги меня не обманывают. Я точно знаю, что он делает.
— О, конечно! — восклицает бабушка. — Доверие в браке важнее всего.
— Но нужно ли доверять супругу, если он совершил ошибку?
— Особенно тогда, — степенно кивает дедушка.
Синклер прочищает горло, напоминая о своем присутствии.
— Слышала, любимая? — обращается он ко мне самым сладким тоном. — У тебя проблемы с доверием, не вынесу, если это разрушит наше счастье.
Мне даже не нужно смотреть на него, чтобы понять, каким весельем сейчас пылают его глаза.
Он явно наслаждается представлением, которое устроил Джас. Ну ничего — еще один пинок испортит ему идиллию… Но моя пятка лягает воздух. Какой предусмотрительный мерзавец!
Я поворачиваюсь к Сину, а он торжествующе ухмыляется.
Ах так? Хорошо… Я тоже вступаю в игру!
— Мне всегда казалось, что верность в браке так же важна, как доверие, — говорю я, предварительно сделав глоток вина. — Правда ведь, бабушка?
Она кивает и готовится ответить, но Джаспер опережает.
— Но разве одно возможно без другого? Верность и доверие идут рука об руку, сестрица.
Ну, вот и всё. Мое терпение лопнуло, как огромный мыльный пузырь.
Я смотрю на брата и усиленно хлопаю глазами.
— Как отрадно видеть, что ты проявляешь интерес к браку, Джаспер! Неужели ты наконец-то задумался о женитьбе? Ты же маркграф, в конце концов. Роду Сойеров тоже нужен наследник.
Брат меняется в лице.
С другой стороны стола раздается голос матушки:
— Роми права, сынок.
— Действительно! — гремит дедушка. — Почему ты до сих пор не взял жену, Джаспер? Время пришло, мальчик мой.
Я прячу широкую улыбку за бокалом и бросаю победный взгляд на брата. Ну, и как он будет выкручиваться? Он ненавидит, когда семья обсуждает его потенциальных невест, и мы оба это знаем.
Но на что он рассчитывал, когда начинал нападки? Что я буду смиренно молчать?
Джас молчит пару мгновений, а потом расправляет плечи, чуть-чуть посмеиваясь.
— Что ж, от вас ничего скроешь, — качает он головой. — Я должен был понять, что вы догадаетесь… Видите ли, весной я собираюсь подыскать себе жену.
Я опять давлюсь вином.
Син со звоном роняет вилку.
Брови матери взлетают наверх.
— Ты?! — кричим мы хором. Все до единого.
Этого не может быть. Даже Син ему не верит, это очевидно.
Лица бабушки и дедушки озарены надеждой. В глазах Миры мелькает веселье, а Дива морщится и фыркает:
— Ну вот, еще один.
Джаспер смеется, по очереди оглядывая всех нас.
— Эй, не смотрите так, будто ничего не поняли. Зачем мне еще задать все эти вопросы? Я хочу подготовиться!
— О, какое счастье! — сияет мама и поднимает в сторону Джаса бокал.
Она выглядит такой счастливой…
Я награждаю брата злобным прищуром. Он выиграл этот раунд, но какой ценой?
Наш мир еще не видел более убежденного холостяка, чем Джаспер Сойер. Он собирается взять жену? Не смешите. Он всего лишь дает маме ложную надежду, чтобы меня позлить.
Негодяй. Еще и ухмыляется.
— А теперь, если Роми не возражает, у меня есть еще пара вопросов…
— И о чем же на этот раз? — фыркаю я.
Он прожигает меня взгляд и произносит так, будто за столом кроме нас никого нет:
— Всё о том же, сестрица. О браке. Думаю, тебе тоже не помешает послушать.
Это был худший ужин в моей жизни, но даже он не мог длиться вечно.
Спустя два мучительных часа этот кошмар закончился, однако за ним совсем скоро за последует новый.
Я выхожу из столовой, еле переставляя ноги. Тащусь по маленькому коридору, ведущему к парадной лестнице, и двигаюсь очень медленно, но это не спасет от неизбежного. В конце пути ждет спальня. А в ней — Синклер.
Он уже поднялся, я точно знаю. Они с Джаспером ушли пораньше, чтобы перед сном сыграть еще партию в бильярд и, возможно, перемыть мне кости. А вдруг они всё еще играют? Нет, мне не может так повезти.
Всю дорогу до покоев я мысленно ругаю себя за слабость. За то, что по приезду Син так быстро сломал мою защиту. Всё должно было происходить на моих условиях, но я запуталась в паутине собственных желаний, и муж быстро этим воспользовался.
После того, как мы разделили постель, я велела Молли перерыть все вещи, но найти проклятую склянку с зельем, которое защитит меня от детей…
Но что, если уже слишком поздно? Вдруг я уже беременна? И, если так, что будет с ребенком, выпей я зелье постфактум? Не навредит ли это малышу?
Так много вопросов и нет ни одного ответа.
Если я беременна, то придется видеться с Синклером чаще. Вынашивать, потом воспитывать его наследника-дракона… Вопреки здравому смыслу, часть меня считает эту мысль заманчивой. А любопытство подстегивает — вот бы увидеть, на кого будет похож ребенок.
И за это мне тоже стоит себя отругать. Я веду себя как слабая никчемная дура, не способная держать себя в руках.
Неохотно поднимаюсь по лестнице и, наконец, достигаю нужной двери. Кладу руку на ручку, медленно вхожу внутрь. В нашей спальни царит полумрак, освещенный лишь камином и несколькими свечами на каминной полке. Почти романтично. А на кровати… лежит Син.
К моим щекам приливает жар, а смущение такое сильное, какого не было и во время первой брачной ночи.
Он не говорит ни слова, пока я закрываю дверь, но блеск в его глазах очевиден. Син ждет, когда я присоединюсь к нему. На нем нет ночной рубашки и, я уверена, штанов тоже нет, хотя его ноги скрыты под одеялом.
В неловкой тишине я снимаю платье и выдергиваю из прически шпильки. Делаю это медленнее, как можно медленнее. Но опять же, это бесполезно. Невозможно раздеваться вечность.
В конце концов, я надеваю сорочку и ступаю босыми ногами по ковру, продвигаясь к кровати. Старательно отвожу взгляд, пытаясь не обращать внимания на дразнящий вид крепкой груди Синклера.
Забравшись в постель, сразу же ныряю под одеяло и натягиваю до самого подбородка.
— Спокойной ночи, — говорю я самым приятным тоном, на который только способна.
— Спокойной ночи? — удивляется Син. — Значит, наш вечер закончился?
— Я очень устала. — Изображаю зевок. — Это был долгий день.
Син подкатывается ближе и склоняется надо мной, обжигая дыханием.
— То есть, ты не хочешь, чтобы я делал это?
Он целует меня в шею, а я жмурюсь и держу глаза закрытыми, пока он продолжает. Всегда таяла от этих поцелуев.
— Или это?
Он нежно прикусывает мочку моего уха. По телу бегут мурашки.
Син убирает одеяло, разделяющее нас, и скользит по мне руками, поднимая сорочку до талии.
— Или это? — шепчет он, целуя меня в губы глубоко и жадно.
Я тону в этом. Не могу сопротивляться, да и не хочу. Просто хватаюсь за его широкие плечи, наслаждаясь ощущением гладкой кожи под кончиками пальцев. Желание разгорается ярким пламенем.
Син отрывает от моих губ, снова целует шею и двигается ниже, пока не достигает самого низа живота.
— И этого ты тоже не хочешь? — выдыхает он.
У меня перехватывает дыхание. О Боги, он собирается… Нет, я не могу это позволить. Если он сделает это, я окончательно пропаду.
— Я только что придумала третье правило, — выдавливаю я, пытаясь контролировать одновременно тело и мысли. Получается плохо.
— Поздно, — бормочет Син, целуя внутреннюю часть моего бедра.
— Что? Почему?
Но мои руки уже сжимают простыни, и хочется наплевать на третье правило.
Син поднимает темную голову.
— Потому что мое третье правило — тебе нельзя озвучивать третье правило в такие моменты, как этот.
В следующий миг я откидываюсь на подушке, чувствуя его горячий язык у себя между ног. Запускаю пальцы в его волосы и не могу удержаться от сдавленного стона, который с каждой секундой становится громче и громче.
Син делает со мной то, о чем я пыталась забыть и потерпела неудачу. Он способен довести меня до предела, мы оба это знаем. И в глубине души я признаюсь, как сильно по этому скучала.
Его язык работает прекрасными, командными движениями, посылая сквозь меня волны удовольствия. Это длится так долго, пока я не забываю саму себе. Выгибаюсь на кровати с пронзительным криком, и во мне всё пульсирует и пылает.
Спустя пару секунд, всё еще находясь в восхитительно-томном тумане, я смотрю вниз. У Сина на губах самодовольная ухмылка. Он движется наверх, чтобы накрыть мое тело своим.
Только сейчас он окончательно избавляет меня от сорочки, швыряя ее на пол. Затем разводит мне ноги в стороны, — еще шире, — и оказывается внутри одним быстрым, неистовым толчком.
Я снова вскрикиваю от удовольствия.
— Скажи, что хочешь меня, — требует Син мне на ухо, тяжело дыша.
— Я хочу тебя.
— Я тебя тоже, любимая… так сильно, — стонет он, наращивая темп.
Я цепляюсь за его шею, пока наши бедра двигаются друг другу навстречу. Ритм становится диким, а вдохи и выходи Сина слишком частыми. Резкими. Он протягивает руку между нашими телами, чтобы потереть меня снизу и снова заставить дрожать.
Вонзившись в меня последний раз, он рычит мое имя и содрогается. А дальше время останавливается, и мы просто лежим, сплетенные, пытаясь восстановить дыхание и наслаждаясь моментом.
Син откатывается от меня и откидывается на спину. Тут же хватает руку и подносит к своим губам, чтобы запечатлеть поцелуй на пальцах.
Этот внезапный жест, наполненный нежностью, сбивает меня с толку. К горлу поднимается ком.
— Ты… ты держишь меня за руку? — решаюсь спросить я. Осторожно, как будто этим вопросом можно что-то сломать.
— Да. Ты против?
— Н-нет…
Если честно, я не вполне понимаю, что чувствую по этому поводу.
— Я скучал по тебе, Роми.
Мое сердце сжимается. Что он делает? Наша сделка и так достаточно интимная, но это… Такие слова в нее не входили.
— Ты нужна мне, — продолжает Син, тихо и серьезно. — Мне не хватает тебя рядом.
Он всё еще держит мою ладонь, и хватка становится крепче, словно он боится, что прямо сейчас я могу убежать.
Но вряд ли я сбегу. Все силы уходят на то, чтобы не заплакать. Ком в горле становится таким большим, что больно глотать. А боль в душе почти физически ощутима.
Син скучал по мне? Он хочет, чтобы я была рядом? Но как он видит себе это? Просто притвориться, что ничего такого не было, и он не изменял мне с Мелиссой?
Я закрываю глаза и на мгновение представляю, что произойдет, если мы ровно так и сделаем. Возможно, я действительно забеременею, и из нас получится настоящая семья. Та жизнь, о которой мы мечтали. Насколько это было бы чудесно?
Син внезапно усмехается.
— Ты бы знала, как трудно герцогу без герцогини.
Счастливое видение растворяется. Я хмурюсь.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, знаешь… все эти приемы, банкеты, церемонии. Они кажутся невыносимыми в одиночку.
Если до этого я парила в облаках, то теперь с грохотом рухнула обратно на землю.
Так вот, что его тревожит? О, ну конечно, как я могла забыть. Ему нужна не я, а именно «герцогиня». Кукла с улыбкой от уха до уха, которую приятно вывести в свет. Которая будет рожать ему законных детей-драконов, пока он развлекается на стороне.
Я резко вырываю руку и чеканю каждое слово:
— Очень жаль, что тебе трудно жить с последствиями своих же поступков.
Син приподнимается на подушках. Я отказываюсь на него смотреть.
— Последствиями моих поступков? О чем ты?
Он что, издевается?
— Ты прекрасно знаешь, о чем я.
Син раздраженно фыркает.
— Проклятье, Роми, да не спал я с Мелиссой! Я всего лишь…
— О да, ты всего лишь хочешь сделать из меня дуру.
Мой голос дрожит от гнева, как и я сама.
— Когда мы стояли в храме и приносили брачные клятвы, Син, среди прочего ты обещал мне не врать. А до этого убеждал, что бросишь свою любовницу. И ты нарушил оба слова. Как, по-твоему, я смогу тебе поверить?
Син молчит, но я чувствую его напряжение. Оно витает в воздухе. После нескольких секунд тишины и бубнит себе под нос ругательство и резко вскакивает с кровати. Хватает синий халат, висящий на спинке ближайшего стула, набрасывает на себя и выходит из комнаты прочь.
А я остаюсь в одиночестве, как и всегда. Всё, что мне остается, это глядеть на только что закрывшуюся дверь.
На утро ужасно болит голова.
После того, как вечером я оставил Роми наедине с ее обидами, то спустился в один из кабинетов Джаспера и налил себе пару стаканов бренди… Ну, ладно, не пару. На самом деле стаканов было много, даже слишком. В обычные дни я столько не пью, и поэтому совсем не горжусь собой.
С другой стороны, последние дни нельзя назвать обычными. Со мной происходит множество глупых вещей. И попытка образумить мою упрямую, невыносимую жену — одна из них. Величайшая глупость, я бы сказал.
В предрассветный час, когда голова от спиртного шла кругом, а боль в груди немного притупилась, я вернулся в спальню и заполз обратно в кровать. Роми уже мирно спала. Теперь же, когда оглядываясь, я не нахожу ее рядом. Не то чтобы это сюрприз…
Но вместо на нее подушке лежит клочок бумаги.
Сердце подрыгивает. Я сажусь и хватают записку, вчитываясь в жестокие слова.
Горячая ярость заполняет разум и лишает возможности нормально дышать.
Я комкаю записку и швыряю через комнату.
— Лгунья.
Выполнение сделки? Входили в сделку ее стоны и крики, когда она млела подо мной? А дрожь в ответ на каждое прикосновение? А следы от ее ногтей у меня на плечах?
Всё это время Роми обвиняла меня во лжи, не замечая, что сама не лучше. Маленькая несносная лгунья. И каждое слово в ее записке — не более, чем наглое вранье.
Она хотела меня. Оба раза. Как она смеет не признавать это? Как смеет делать вид, будто это не значит ровным счетом ничего?
Я выпрыгиваю из кровати, стискивая зубы и подавляя желание пробить стену. Это всё равно не поможет. Даже разнеси я поместье в щепки, это не уймет мой гнев.
Так что вместо этого я быстрым шагом направляюсь к гардеробу. Сначала мне нужно одеться одеться, а потом полетать.
В воздухе думается легче — я понял это еще в пятнадцать лет, когда впервые проявилась вторая ипостась. С тех пор я стараюсь летать всякий раз, когда нужно подумать. Принять решение. Проветрить мысли, почти буквально. Ну, или успокоиться, как сейчас. Хотя нет, сейчас мне нужно всё и сразу.
Нужно решить, что делать с Роми и нашим абсурдным браком.
С высоты облаков башни Горф-неста, — такие внушительные и величественные с земли, — кажутся совсем крошечными. Почти игрушечными.
Потоки зимнего ветра шумят со всех сторон, и если бы простой человек оказался на такой высоте, то давно бы погиб, но сквозь чешую не чувствуешь холода.
А лучше бы не чувствовать вообще ничего. Вот бы сердце обледенело, прямо как заснеженные вершины гор, виднеющихся далеко-далеко впереди.
О да, стать тем самым бесчувственным подонком, котором считает меня Романия, было бы куда проще. Точно таким же, каким был мой отец, никогда не обременявший себя любовью к матери. Другой вопрос, почему она винила в этом меня? Но это пусть останется на ее совести, если она когда-нибудь ее обретет.
Брак моих родителей был не более, чем холодной пустошью. И, глядя на них, я всегда хотел большего. Казалось, что Роми хотела того же самого. Я был готов дать ей это — девушке, которую я знаю с юных лет. Которая застенчиво улыбалась мне, смеялась над моими шутками, а потом смешила меня в ответ.
Вплоть до последних дней я готов был дарить ей свою любовь, но, очевидно, ей это не интересно. Роми не собирается быть понимающей, любящей женой. Ведь если бы было иначе, стала бы она так жестоко наказывать меня за одну глупую ошибку?
Если бы она любила, то могла бы дать мне самую малость — просто согласиться выслушать.
Но она не слушает. Нападает всякий раз, когда я пытаюсь всё исправить.
Увы, пора признать, что Роми настолько же бессердечна, как моя мать. Просто еще одна женщина, которая меня любит. Нужно перестать жить во сне и принять реальность.
Она тяготится моим обществом? Тогда избавлю ее от него. На этот раз навсегда.
Не прямо сегодня, конечно же. Я выполню свою часть сделки и останусь в Горф-несте до Дня подарков, а потом…
Потом Романия может делать, что ей угодно. Вернуться в деревню или, быть может, в столицу. Пусть найдет кого-то, кто будет приятнее ее сердцу — это убьет меня, но так будет лучше. Тогда любые иллюзии окончательно исчезнут.
Что ж, раз решение принято, можно отправляться обратно. Как я и думал, во время полета разум взял верх над чувствами. В такие моменты всегда открывается особая перспектива — за это я их и люблю.
Однако есть еще одно, — обещание или, скорее, клятва, порожденная гневом на ее записку. Я больше не прикоснусь к Роми, насколько бы близко она не была.
И если она захочет быть со мной, — во всех смыслах, — то ей придется самой попросить меня об этом.
Стыдно признаться, но я едва могу слышать дедушку. Я провела в его спальне всё утро, и его голос звучит твердо и бодро (даже слишком бодро для умирающего), когда он рассказывает о подарке, который приготовил для бабушки на Хон Галан…
Да. Кажется, речь о подарке.
Его слова кружатся в воздухе, но не могут достигнуть моих ушей. Не проникают в мысли, потому что те целиком и полностью заняты Синклером.
Син был зол, когда вышел из спальни. Был в ярости, когда поднимался на самую высокую башню Горфт-неста, чтобы оттуда пуститься в полет. Что ж… надеюсь, зимнее небо улучшит его настроение.
Скорее всего, его разозлила моя записка. Я тоже злилась, когда ее писала, но так и не поняла, на кого именно — на Синклера или себя?
Да, я согласилась делить с ним постель. Но не думала, что он захочет пробраться ко мне в душу, а не просто под юбки.
И всё же я жалею о написанных резких словах. Наверное, это было лишним. Но я лишь хотела напомнить, что Син сам назвал это сделкой. Сам выставил условия, заговорил о правилах…
Время, проведенное с дедушкой, должно было вытеснить эти мысли, но ничего не получается. И это кажется преступлением, ведь дедушка болен, и это его последний Хон Галан, который должен стать особенным.
Мне следует взять себя в руки. Сделать над собой усилие.
Я легонько трясу головой, стараясь избавиться от образа мужа, и улыбаюсь дедушке. Он полусидит на кровати в окружении подушек.
— А еще я велел заказать ей букет лаванды, — с улыбкой говорит он. — Когда мы только познакомились, она подарила мне носовой платок с веточкой лаванды. С тех пор для нас это особое растение… Столько воспоминаний.
— Уверена, ей понравится.
Это и правда мило. Настолько, что к горлу подступает ком.
— Когда становишься старше, — продолжает дедушка, — то понимаешь, что самые простые вещи могут быть ценнее всего золота мира. Но твоя бабушка поняла это еще раньше! По молодости я пытался усыпать ее драгоценностями, но она попросила этого не делать.
— Очень на нее похоже, — улыбаюсь я.
— Сначала я подумал, что это просто кокетство, ведь какой даме не нравятся дорогие безделушки? Но знаешь, что она мне сказала?
— И что же?
Он манит меня пальцем, и я наклоняюсь вперед. Лицо дедушки полно энтузиазма, он выглядит таким счастливым…
— Она сказала, что вернет мне украшения, все до единого. И сдержала слово! Правда, вернула их лишь пару лет назад, сказав, что у женских обещаний нет скора давности.
Дедушка смеется — громко и раскатисто, — а у меня внутри всё сжимается. Наворачиваются слезы, которые никак не остановить.
Ну вот. Проклятые капли уже текут по лицу, обжигая щеки.
— О Боги, дорогая, — дедушка протягивает руку и похлопывает меня по колену. — Что случилось? Байки старого дурака расстроили мою Роми?
— Н-нет, — качаю я головой, шмыгая носом. — Это так, пустяки…
Главное, чтобы всхлипы не превратились в рыдания. Иначе я буду ненавидеть себя еще больше. Разревелась перед дедушкой в тот момент, когда единственной задачей было устроить ему праздник.
— Не думаю, что это пустяки, — мягко произносит дедушка. — Видно, что тебя что-то тревожит. Я, может быть, и стар, но всё еще в своем уме.
— Нет, всё правда в порядке. Я просто… слишком сентиментальна. Так рада, что спустя столько лет вы с бабушкой всё еще влюблены.
Он расплывается в улыбке.
— О да, мы влюблены. Но чтобы сохранить это, нам пришлось много работать.
Я хмурюсь, немного успокоившись.
— Что ты имеешь в виду?
— Только то, что любовь — это дело каждого дня. А не вещица вроде карманных часов, которую можно хранить шестьдесят лет и потом обнаружить нетронутой.
Звучит разумно, но…
— Полагаю, чтобы сохранить любовь, трудиться должны оба.
Дедушка энергично кивает.
— Разумеется! Выбор правильного супруга — самая важная часть, без нее ничего не получится. Вот, например, твоя мама… к сожалению, она сделала неправильный выбор.
Я горько усмехаюсь, потому что знаю — дедушке никогда не нравился мой отец. Он называл Брамиона Сойера «самым бестолковым мальчишкой империи», позорившим грифоний народ.
И всё же он не противился браку моих родителей. Он сам женился по любви и позволил дочери сделать то же самое, пусть это и вылилось в реки слез. Отец изменял матушке, регулярно. Потом вымаливал прощения, говорил о любви, но проходили месяцы и всё повторялось снова.
Почему Боги позволили мне наступить на те же грабли?
Мой выбор… Дедушка всегда считал его правильным. Он обожает Синклера, а мне хочется взвыть от обиды, ведь я не могу ему рассказать правду. О том, что мой муж — изменщик и, того хуже, лжец.
У отца хотя бы хватало мужества говорить правду.
Дедушка хотел для меня не этого. Но всё случилось так, как случилось.
— Ты права, Роми, — продолжает он. — Брак — это труд на двоих. Сначала вы выбираете друг друга, но это лишь начало пути. Потом вы должны выбирать любовь, каждый день, и только тогда она имеет право называться настоящей.
Я улыбаюсь и сжимаю его теплую руку.
Мудрые слова, как и всегда. Но вряд ли они мне помогут.
Дни пролетели со скоростью, которая ошеломляет даже меня. Скоро безумие, которое мы с Роми устроили, закончится, и можно будет вернуться в столицу, чтобы снова погрузиться в дела.
Пока что я обосновался в одном из кабинетов, с позволения Джаспера и старика-Элдера, чтобы хотя бы при свете солнца не думать о моей сводящей с ума жене.
Учетные книги, планирование мероприятий, переписка с Роудером и раздача ему поручений — всё это должно было отвлечь, но ни капли не помогает. Невозможно не думать о Роми, когда она в пределах моей досягаемости.
Кажется, я перехитрил сам себя. Слишком изощренная пытка — каждый вечер видеть ее в постели и бороться с желанием прикоснуться. Но я держусь, верный обещанию, о котором почти жалею.
Я не трогаю Роми с того самого дня, когда понял, что между нами ничего не исправить. Мы не должны больше спать, никогда. Даже ради наследника.
В пекло проклятый титул! А Мэрхома с его интригами пусть сожрет ржавая гидра.
Если Роми еще не беременна, значит, такова воля Богов. Умри я сегодня, император может осчастливить какого-нибудь моего дальнего родственника герцогством Мирандол. На данный момент мне плевать. На всё плевать, кроме разбитого сердца.
Задается ли Роми вопросом, почему я не тянусь к ней, пока мы лежим так близко, что слышим дыхание друг друга? Готов поспорить, ей интересны эти перемены, но она продолжает упрямствовать. Ничего не говорит по этому поводу.
Она тоже не тянется ко мне. Конечно же. Ну конечно же!
Какая-то часть меня разочарована таким исходом, хоть он и был предсказуем. И всё же, если бы Роми повернулась хоть раз, хотя бы на миг протянула руку, я бы забыл и гордость, и обещания, и больше никогда бы ее не отпускал.
Но увы… Ночью мы лежим неподвижно, как две деревянные куклы, а днем проходим мимо — вежливые призраки, не более.
Обеды и ужины проходят мирно — мы сдержанно киваем друг другу, а если нас о чем-то спрашивают, то выдаем учтивые глупости.
Джаспер звал меня сыграть еще пару раз, но я отказывался, и он оставил попытки. Должно быть, мой кислый вид дал понять, что разговоры о Роми больше не уместны.
Так продолжается вплоть до Дня подарков. Признаться, меня бросает в дрожь, пока я собираюсь на праздничный ужин.
Подарки для Сойеров были подобраны тщательно, чтобы всем всё понравилось. Аметистовый браслет для Мирабель, копия сагнейского фолианта «История растений» для Диворы, бильярдный кий для Джаса… и сюрприз для Роми, разумеется.
Он был спрятан в гардеробной на дне сундука, и теперь я велю слугам отнести коробку в гостиную, где соберется семья.
Примет ли Роми подарок? Должен ли я был вообще его выбирать? С другой стороны, мы же притворяемся счастливой парой, а в счастливых парах дарят друг другу подарки.
В любом случае, дело уже сделано. Подарок здесь, и нужно его вручить — не выбрасывать же. Поэтому я делаю глубокий вдох, в последний раз смотрю в зеркало и покидаю спальню.
В гостиной тепло и шумно. Пахнет еловыми ветками, инжирным пирогом, фейрискими печеньями и уютом. Настоящий праздник.
Я ищу глазами Роми, и сердце начинает биться чаще, когда мы встречаемся взглядами. Сегодня она особенно прекрасна.
На ней рубиново-красное платье с белым атласным поясом, который подчеркивает тонкую талию и плавные изгибы. Боги милосердные, какая же она красивая…
Я подхожу к горе с подарками, чтобы выбрать нужный, а потом протягиваю его жене.
— Что это? — хмурится Роми.
Выглядит удивленной.
— Это… это тебе, — отвечаю я, чувствуя, что начинаю краснеть. Как глупо. — С праздником, любимая.
Она медлит, а меня охватывает в жар. Если Роми откажется принимать, это будет невыносимо.
Мои руки трясутся, как у юнца, который впервые дарит девушке букет ромашек.
— Открой, пожалуйста, — прошу я шепотом.
Роми смотрит мне в глаза и тут же отводит взгляд, а затем… О, какое счастье. Она всё-таки берет в руки коробку. Ее пальцы касаются моих, и это длится лишь мгновение, но всё равно вызывает дрожь.
Но теперь, когда она приняла подарок, появилась новая проблема. Остается только молиться, чтобы ей понравилось.
Я осторожно тяну за широкий красный бант на коробке. Когда он падает, открываю крышку, чтобы взглянуть, что хранится внутри. Но пока что ничего не понятно — там еще одна коробка, вернее, деревянная шкатулка, отделанная серебром.
Сгорая от нетерпения, я сажусь на диван, стоящий у камина и горы с подарками. Ставлю шкатулку себе на колени, предварительно одарив Синклера быстрой улыбкой. Открываю и вижу…
О Боги…
— Это краски!
— Да, — улыбается Син. — Я… кхм-кхм… Я узнавал, такими пользуется придворный художник.
Рядом с набором красок лежат три кисти — две обычные, но разных размеров, и еще одна — с сияющим перламутрово-розовым ворсом. Я с восторгом разглядываю ее.
— Эта зачарована, — поясняет Син. — Такими пишут живые картины.
— Ох…
Помнится, в детстве я именно о такой и мечтала. Хотела, чтобы нарисованные облака плыли по небу, как настоящие.
— Тебе нравится? — робко спрашивает Син.
Я поднимаю глаза и вижу, что он краснеет и закусывает губу. Совсем не похож на герцога — просто взволнованный мальчишка. Неужто правда переживает, что мне может не понравиться такой сказочный подарок?
— Это чудесно, Син! Спасибо.
Теперь мой голос немного дрожит. Кажется, волнение — это заразно. Хотя, сегодня я переживала с самого утра, ведь мне тоже есть, что подарить Синклеру.
Так что приходится отставить в сторону шкатулку и достать из горы подарков зеленую коробку, чтобы протянуть ее мужу.
— Вот, это тебе. Счастливого Хон Галана.
Он меняется в лице, и что-то странное мелькает в его глазах. Удивление вперемешку с надеждой.
Син садится рядом и начинает разворачивать коробку, а меня сильнее охватывает дрожь. Сердце падает куда-то в живот. Боги, как нелепо. Веду себя, как влюбленная школьница.
— Я… э-эм… я купила его давно, — зачем-то поясняю. — Хотела подарить на наш первый Хон Галан, но возможности не представилось.
Звучит, как оправдание. Или блеяние несчастной овцы. Но мне не хочется, чтобы Син подумал, будто я бросилась искать ему подарок, как только он согласился приехать в Горф-нест.
— Ого… — бормочет он, когда сдергивает блестящую ленту и открывает крышку.
Внутри — дракон из зеленого оникса с вкраплением бриллиантово-радужной пыли. Мастера потрудились, чтобы статуэтка была максимально похожей на Синклера в его второй ипостаси.
— У него изумрудные глаза, — шепчет он, рассматривая дракона.
Мне хочется выпалить: «Как у тебя!», но я вовремя сдерживаю порыв.
— Прекрасная работа, — продолжает Син. — И ты хранила его… всё это время.
То, как он это сказал, прозвучало как-то… особенно. Будто я сделала что-то значимое.
Мое сердце готово разбиться.
Я почти открываю рот, чтобы заверить Сина, что в хранении статуэтки не было каких двойных смыслов, но рядом с нашим диваном возникает Джаспер, спасая меня от нужды подбирать слова.
— Что там у тебя? — спрашивает брат, кивая на мой подарок.
— Син подарил мне набор красок и зачарованную кисть, — отвечаю не без гордости.
— Неплохо. А ты ему что?
— Неважно, — бормочет Син, вставая.
Он быстро убирает дракона и шагает к другим подаркам, чтобы протянуть Джасу бильярдный кий. Брат радуется, а в ответ преподносит Сину бутылку его любимого вина.
Когда они заканчивают, я тоже вручаю Джасперу подарок.
— Вот, держи, это тебе, — я стараюсь не улыбаться. — Хотя вообще-то ты не заслужил вообще никакого подарка…
— С какой это стати? — усмехается брат. — В этом году я был очень хорошим мальчиком.
Я приподнимаю бровь.
— Ты прекрасно знаешь, с какой стати.
Джас открывает миниатюрную шкатулку, в которой лежит три сережки — две серебряные и одна из пурпурного золота, для особых случаев. Этот запах, — терпкий и немного пряный, — всегда нравился брату больше остальных.
— Спасибо, — отвечает он с поклоном. — А это для тебя, сестра.
Он протягивает мне синюю коробку, перевязанную белой лентой. Я быстро ее разворачиваю и достою великолепную шляпку — фиолетовую, с изящным белым пером на боку и широким бантом.
Хочется пищать от восторга!
— Модистка сказала, что это последняя мода, — улыбается Джас.
— Да! — радостно подтверждаю я. — Почти такая же была в журнале!
— Рад, что тебе нравится. И что ты всё ещё интересуешься модой.
Пока я смеюсь и примеряю шляпку, Син хватает еще две коробки и прочищает горло. Нервно поясняет:
— Я… пройду, попробую обрадовать Дивору и Мирабель. Должен признать, выбирать подарки Сойерам было отличным завершением года. Всяко лучше, чем пытаться угодить матери… Не знаю, зачем я вообще продолжаю покупать ей подарки. Ей никогда не нравилось ничего из того, что я дарил…
Мои глаза округляются от этого внезапного признания. На моей памяти это первый раз, когда Син подобным образом говорит о матери.
Я всматриваюсь ему в лицо.
— Хочешь сказать, что у вас с твоей мамой… ну… разногласия?
Он вздыхает и проводит свободной рукой по волосам.
— Я бы не назвал это разногласиями, она просто… Ладно, неважно.
И прежде, чем я успеваю остановить его, он резко разворачивается и уходит, оставляя меня в полной растерянности.
В гостиной стало жарко, и я вышла на террасу, чтобы вдохнуть немного морозного воздуха. Отсюда, с третьего этажа, открывается вид на настоящий край чудес — заснеженные деревья покачиваются, мерцая в оранжевом свете фонарей, а снежинки ложатся на землю узорчатыми хлопьями.
Но это жестокая красота. Несмотря на накинутый меховой плащ, меня пронзает холод. Я ежусь и покрепче обхватываю себя руками. Стараюсь согреться мыслями о том, каким замечательным был этот вечером, но перед глазами то и дело всплывает образ Сина…
Вручить мне подарок было очень мило и внимательно с его стороны. Мира и Дива тоже остались в восторге от браслета и книги о растениях. Бабушка порадовалась флакончику изысканных духов, мама — набору для вышивания с посеребренными нитями, а дедушка доволен новым кедровым хьюмидором для сигар.
В общем, в этом году Син популярнее в моей семье, чем я сама. Все скучали по нему, и я тоже скучала…
О Боги. Этого не может быть.
Эта мысль возникла из ниоткуда, я совсем ее не хотела, но уже кружит в сознании, перебивая всё остальное. Я скучала по нему.
Син выглядел таким смущенным, когда вручал набор для рисования. А потом растерянным, когда говорил о матери…
Не то чтобы я не знала, что у них не самые теплые отношения, но просто мы никогда не заостряли на этом внимания. Он всякий раз переводил тему, когда дело касалось его семьи. Разговоры о детстве ему не нравились, а я не хотела топтаться по больным мозолям.
Но нужно было настоять, сейчас это понятно. Нужно было узнать больше… Хотя, какая разница теперь, когда мы де-факто друг другу никто?
Но это нелепо. Особенно после того, как Син перестал ко мне прикасаться. И почему он перестал это делать? Возможно, записка задела его сильнее, чем я ожидала.
Как бы то ни было, с тех пор, как Син покинул спальню в ту ночь, между нами ничего не было. Любые попытки сблизиться с его стороны прекратились. А я просто лежала рядом, свернувшись клубочком, всё гадая, когда же он повернется. Когда поцелует в шею, заставляя меня гореть…
Но он так и не повернулся. Не стал меня целовать. Полагаю, что это к лучшему. Ведь я так и не выпила зелье с клубничным вкусом…
Лязг дверей вырывает меня из задумчивости. Я поворачиваюсь, чтобы увидеть брата.
Джас подходит, улыбаясь и сжимая в зубах трубку, когда-то давно подаренную Синклером. Он вынимает ее изо рта и качает головой.
— Оделась бы потеплее, а то заболеешь. Любуешься зимней природой?
Я снова окидываю взглядом зимний пейзаж.
— Да. Всё выглядит таким… нетронутым. Идеальным в снегу. Как будто когда он растает, жизнь начнется заново.
Джас прищуривается, вглядываясь в мое лицо.
— А ты бы хотела? Начать всё заново?
Я отвечаю настороженным взглядом.
— Что ты имеешь в виду?
— О, ничего. Еще раз спасибо за серьги.
На этот раз я усмехаюсь.
— Тебе повезло, что я не выкинула их после твоего концерта за первым ужином.
Вспышка плутовской улыбки.
— Брось, Роми! Я не мог упустить возможности развлечься, ты же знаешь.
Ну разумеется. Джас всё детство развлекался за мной счет, и я его не нисколько не виню, потому что всё было взаимно. На самом деле, по нему я соскучилась так же сильно, как и по Сину. В этом признаться проще, и я делаю шаг, чтобы встать поближе к брату.
Он достает из кармана кремень и зажигает трубку. Затягивается и выдыхает дым.
Примерно полминуты мы молчим, а потом Джаспер спрашивает:
— Ты знаешь, что сделал Син?
Я подпрыгиваю на месте — от неожиданности и странности вопроса.
— Когда?
— В тот день. Ты знаешь, что он делал у Мелиссы?
Джас выпускает в воздух новую струйку дыма, а я задыхаюсь — от злости, обиды и еще сотни разных эмоций, среди которых нет ни одной приятной. Ну вот зачем он испортил момент?!
— Считаешь меня дурой? — грозно спрашиваю, жалея, что мы вообще начали этот разговор. — Он соврал, что летит к тебе, а сам потащился к ней. Чем еще он, по-твоему, мог занимать у бывшей любовницы?
Хочется верить, что брат не заставит меня произносить вслух. Не настолько же он жесток.
Джас смеряет меня странным взглядом и хмурится.
— То есть, — продолжает он, — за два года ты так и не услышала его версию событий?
Я цокаю языком и закатываю глаза.
— Это кажется очевидным…
Брат внезапно подается вперед, попутно выдавая ругательство.
— Роми, буря тебя унеси! Единственное, что кажется очевидным, так это то, что вы с ним — два самых упрямых идиота, которых я когда-либо видел!
Я несколько раз моргаю, сбитая с толку его напором. А потом шагаю назад и расправляю плечи, стараясь придать себе надменный вид.
— Думаешь, я упрямая идиотка? И почему же, скажи на милость? Потому что не могу понять, как лживый дружок может оказаться важнее родной сестры?
Джаспер морщится и издает протяжный стон.
— Я сто раз тебе говорил, что не выбирал сторону. Ни его, ни твою. И не выбираю сейчас, даже когда сестра меня ненавидит, а лучший друг сходит с ума от тоски.
Я беру паузу, пытаясь собраться с мыслями. Как можно спокойнее произношу:
— Во-первых, я тебя не ненавижу. А во-вторых… Ты правда хочешь, чтобы я поверила, будто Сину плохо живется? Будучи одним из самых богатых и влиятельных драконов в империи? — Я не могу удержаться от горькой усмешки. — Прошу, не смеши меня. С чего бы ему тосковать…
Брат раздраженно фыркает.
— Возможно, тоска как-то связана с тем, что у него не было женщины два года. Или с тем, что та, кого он любит, не хочет выслушать.
Я пытаюсь подобрать отвисшую челюсть.
— Что, прости?
Син не был с женщинами с тех пор, как я ушла? Невозможно!
— Ты слышала меня, — отрезает Джас и затягивается трубкой.
Мы погружаемся в тишину. Обдумывая сказанное, я постепенно прихожу в себя и сужаю взгляд.
Нет, это какие-то уловки. Глупости. Я ему не верю. Должно быть, они с Сином сговорились, чтобы меня облапошить.
И всё же… Это неправильно, но я не могу удержаться от вопроса:
— Откуда ты знаешь, что он ни с кем не был?
На этот раз глаза закатывает Джас.
— Я просто знаю, Роми. Мы дружим с детства…
— Вот именно! И поэтому ты скажешь что угодно, чтобы его выгородить!
Ответом служит еще ругательство. Затем брат тычет в меня пальцем.
— Надеюсь, Боги спасут меня от такой жены, как ты…
— О, как мило с твоей стороны.
— Да, очень мило!
Он хочет уйти, но потом останавливается и бросает в меня еще один сердитый взгляд.
— Ты же вернешься за город, когда покинешь Горф-нест?
Я немного теряюсь. Мысль о том, что снова предстоит оказаться в своем одиноком жилище, почему-то приводит в ужас. Я неловко закусываю губу.
— Нет, я… эм… Я ненадолго приеду в Идригас, мы с Сином вместе пойдем на имперский бал.
Джас забывает свой гнев и удивленно вскидывает брови.
— Пойдете на бал? Вместе?
— Да, это было его условием. Ты же не думал, что он согласился мне помочь просто так?
Конечно же, о втором условии я умолчала.
Джас усмехается.
— Что ж… Умно. Надо полагать, вы и там прикинетесь счастливой парой? Чтобы пресечь все сплетни?
— Верно.
Он склоняет голову на бок.
— А тебе не надоело притворяться, Роми?
Я прищуриваюсь.
— В смысле?
Джас отмахивается.
— Забудь. Я навещу вас перед балом. Кажется, у меня есть еще один подарок для тебя, сестрица. И для Синклера тоже.
Следующие несколько вечеров в Горф-несте прошли замечательно. Мы играли в шарады, ели пироги и наблюдали за Мирой, которая демонстрировала отточенные до совершенства танцы.
Всё было ровно так, как и всегда — весело и радостно. И я четко осознал, как же сильно скучал по своей семье.
Мы с Роми задержались даже дольше, чем планировали, потому что ей было важно провести как можно больше времени с дедушкой. Да и старик-Элдер день ото дня выглядел всё более и более здоровым. Очевидно, общение с внуками пошло ему на пользу.
Но теперь до главного имперского бала осталось два дня, а значит, время возвращаться в Идригас. На самом деле, я подумывал освободить Роми от этой части сделки, чтобы не продлевать свои мучения, но почему-то не смог. Возможно, просто не было должного повода для разговора.
В день отъезда, стоя у подножия парадной лестницы, я обнимаю каждого из Сойеров. Изо всех сил хочется верить, что не последняя такая встреча, но, скорее всего, так оно и есть. И от этого осознания начинает щипать в глазах.
— Счастливого пути, — машет нам рукой леди Эления.
Я улыбаюсь ей, а потом мы с Роми разворачиваемся, чтобы направиться к карете. Слуги следуют за нами с чемоданами.
— Возможно… — начинает Роми, нервно вздыхая. — Может, обратно мы могли бы полететь?
Я резко останавливаюсь и удивленно на нее таращусь.
Что она сказала?
Она хотела бы полететь?
Праматерь всемогущая… Ну вот зачем она это делает? Зачем отвергает меня, игнорирует две недели, а потом одной-единственной фразой воскрешает самые счастливые воспоминания, которые у меня когда-либо были?
В первый раз мы летали, когда я сделал Роми предложение.
Это было в одном из поместьев Джаса, самом далеком от столицы. Башни там еще выше, чем в Горф-несте, и чтобы пробраться к окну на шестом этаже, где были покои Романии, мне пришлось заказывать специальную лестницу, ведь подходящей просто не нашлось.
Стук в окно застал ее врасплох. То был теплый весенний вечер, и она открыла, представ передо мной с распущенными волосами, в легком красном платье с открытыми плечами… Я чуть не умер на месте от такой красоты.
Роми была в ужасе, когда заметила, что я балансирую на вершине лестницы, приставленной к каменным стенам.
— Син, что ты делаешь? — спросила она. — Ты же мог просто подлететь к окну…
Я улыбнулся и покачал головой.
— Мог бы, но что в этом особенного? Любой дракон бы мог, а я хотел удивить тебя. А еще… — я схватил ее руку и прижал к губам. — Тогда я бы не смог сделать это. А это стоит того, чтобы забраться на шестой этаж.
Румянец заиграл на ее щеках. Я собирался поцеловать ее пальцы еще раз, но лестница пошатнулась, и пришлось схватиться за каменный выступ, чтобы не упасть раньше времени.
У Роми вырвался испуганный вдох.
— Я… я конечно понимаю, что с тобой всё будет в порядке, — пробормотала она. — Но высота всё равно пугает. Ты меня удивил, а теперь давай залезешь внутрь…
— Только при одном условии.
Она приподняла бровь.
— И каком же?
— Выходи за меня.
У нее отвисла челюсть. Она ответила не сразу, и мною овладело такое волнение, которого я не испытывал никогда в жизни. Руки тряслись и потели, а еще и проклятая лестница то и дело норовила уйти из-под ног.
— Роми? — спросил я полушепотом. — Ты согласна?
Она несколько раз моргнула, словно выходя из транса, а потом просияла.
— Конечно, да!
Я шумно выдохнул от невероятного облегчения, но на вдох не хватило времени. Роми подалась вперед, обхватила мою шею и поцеловала в губы. Это было волшебно, наш первый поцелуй — не робкий, как обычно бывает, а сильный и настойчивый. Страстный, как и сама Романия.
Но лестница не выдержала напора и всё-таки поползла в сторону. Я не удержался и полетел вниз.
— Си-и-ин! — взвизгнула Роми.
Меня переполнял восторг, и казалось, что крылья больше не нужны. Что отныне я могу летать и так, ведь моя Романия сказала: «Да».
Это была сладкая, заманчивая иллюзия, но земля приближалась, и мне всё-таки пришлось исчезнуть в облаке зеленой мерцающей пыли, чтобы стать драконом. Я ведь хотел дожить до свадьбы, а не превратиться в груду переломанных костей.
Я подлетел к ее окну и послал слова ей в разум, неспособный говорить драконьей пастью:
Роми быстро замотала головой.
— Ты же знаешь, я боюсь.
— А если я упаду?
—
Она кивнула без промедления.
— Да.
—
Роми колебалась, но в итоге решилась и забралась мне на спину, хватаясь за шипы, а потом… Мы полетели, и это было прекрасно. Но это больше никогда не повторится, ведь, похоже, в тот день лимит ее доверия был исчерпан.
Я заставляю себя отбросить воспоминания, чтобы не пропасть в них с головой. Смотрю на Роми, которая всё ещё ждет моего ответа. Слуги уже уложили почти все наши вещи в багажный экипаж.
— Нет, — говорю я. — Ты не можешь лететь сейчас, это опасно. Буря собирается.
Это правда. В последние дни погода испортилась, и снег не переставал идти ни на секунду, а холодный ветер пронзает нас даже днем, что уж говорить о вечере. И я рад этому, потому что в противном случае вряд ли бы смог отказать ей.
Роми выглядит разочарованной и сильнее кутается в плащ на белой меховой подкладке.
— Наверное, ты прав.
— Если хочешь, я могу полететь, а ты поедешь одна…
— Нет-нет! — отвечает она слишком быстро. — Поедем вместе. Мы же… мы всё ещё притворяемся счастливыми. А счастливые семьи не путешествуют по-отдельности.
Я хмурюсь и всматриваюсь в ее лицо. К чему весь этот разговор? Роми ведет себя так, будто после Дня подарков в ней что-то переменилось.
Хотя, возможно, это лишь мое воображение. Остатки надежды, которые до сих пор тлеют в глубине души, как остывающие угли.
Позади нас слышатся шаги. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть Джаса. Снег хрустит под его ногами, когда он подходит к нам.
Мы жмем друг другу руки.
— До завтра, — говорит он. — Я отбываю через пару часов, а завтра утром загляну к вам, чтобы вручить еще один подарок.
— Джаспер, не нужно, правда, — подает голос Роми.
Он загадочно улыбается.
— Но я настаиваю, сестрица. Это будет подарок для вас обоих. А теперь езжайте скорее, пока снег не усилился. Не хватало вам еще застрять по дороге.
Джас уходит. Мы смотрим ему вслед, наблюдая, как белые хлопья ложатся на его черное пальто.
— Как думаешь, что он для нас приготовил? — тихо спрашивает Роми.
Я пожимаю плечами.
— Понятия не имею. Но, надеюсь, нам понравится.
Идригас, резиденция герцога Мирандола. Утро следующего дня
Я просыпаюсь от жуткой головной боли. Хоть меня и поселили в покоях с минимальным количеством золота, но его запах, кажется, прошел сквозь стены и не давал мне уснуть полночи. Это как пытаться спать в комнате, где повсюду распустившие лилии.
Я встаю с кровати и спешу раздвинуть шторы, чтобы распахнуть окна и вдохнуть немного свежего воздуха. А еще увидеть ослепительно-белый снег, покрывающий все поверхности, от тротуаров и фонарей до редких, аккуратно-стриженных деревьев.
Метель, которую мы опередили по пути в Идригас, ночью достигла столицы и превратила ее в страну чудес.
Через пару минут приходит Молли, чтобы помочь мне одеться. Я выбираю рубиново-красное платье, любимый цвет Синклера. Вспомнит ли он, как однажды сказал, что этот оттенок мне очень идет?
Волосы велю собрать в простой пучок на затылке — неформальный, но элегантный стиль. И, напоследок, распыляю на шее гвоздично-фиалковые духи. Как-то раз Син признался, что этот аромат на моей коже сводит его с ума…
Почему я вообще вдруг так стремлюсь ему понравиться?
Об этом лучше не думать, чтобы не отвечать самой себе на еще более мучительные вопросы. Получится слишком болезненный внутренний диалог.
— Молли, как я выгляжу?
Камеристка отступает на шаг, даря мне широкую улыбку.
— Как принцесса, Ваша Светлость!
Я довольно киваю.
Если Молли и удивлена, почему мы вернулись не за город, а в столицу, да еще и прямо в резиденцию моего мужа, то не подает виду. Она слишком хорошо подготовлена и крайне тактична.
И поэтому вопрос, который она озвучивает, пока я шагаю к двери, задан всего лишь с целью услужить мне. Молли не знает, да и не должна знать, что внутри меня проносится ураган, когда она произносит:
— Госпожа, я всё-таки нашла ту розовую склянку, которую вы просили. Оставить ее на туалетном столике?
Мои руки тянутся к животу. Все эти дни я старательно избегала мыслей о возможной беременности. Это рвет мою душу на части и в той же степени наполняет ее восторгом.
Я могу быть уже беременна. Но если ребенок во мне, он будет несчастен, ведь он никогда не узнает, что такое нормальная семья и любящие друг друга родители.
— Нет, — отвечаю я после короткой паузы. — Не нужно на туалетный столик, Молли. Лучше спрячь склянку в какой-нибудь ящик… Я сообщу, если она мне понадобится.
— Как прикажете, Ваша Светлость.
С тяжелыми сердцем, я покидаю спальню и спускаюсь по главной лестнице. Следую через пахучий коридор, где даже оконные рамы позолоченные, а потом попадаю в столовую.
Слава Богам, тут царит запах еды, в основном.
А еще тут никого нет, кроме слуг. Я пытаюсь игнорировать укол разочарования.
Отчего-то мне казалось, что Син уже спустился к завтраку. Но увы, мне придется есть одной.
Я устраиваюсь за длинным столом, пока вокруг суетится экономка. Она подает мне кофе со сливками, туманные тосты, обваленные в облачном порошке, немного джема из мерцающих фруктов и парочку сваренных вкрутую яиц.
Вместе с едой мне приносят утреннюю газету, и это немного поднимает мне настроение. Но ненадолго. Отбросив нудные колонки о реформах, я погружаюсь сразу в светскую хронику, а там…
О Боги.
Один заголовок краше другого.
Какой кошмар. Сколько же про нас ходит слухов!
Живя за городом, я почти не читала газет, чтобы случайно не наткнуться на какую-нибудь ехидную заметку о похождениях Синклера или успехе Мелиссы в обществе. Но теперь главной звездой идригасских сплетен оказалась я, и не то чтобы это приятно.
В голове проносятся десятки вопросов, которыми я до сих пор не задавалась, всецело отдавшись беспокойству за дедушку. Каково будет прийти на бал и увидеть старых друзей? И что отвечать, если они спросят, где я была два года? Кажется, Син упоминал, что рассказывал людям, будто я сильно болела… Но чем?
Надо бы обсудить всё это. Но время завтрака почти истекло, а Син так ко мне и не присоединился.
Это странно. Где же он? Может, у себя в кабинете? Будет ли уместно заглянуть? Полагаю, что да, ведь это нужно для общего дела, чтобы наше последнее притворство выглядело убедительно.
В разуме внезапно всплывают слова Джаспера, сказанные на террасе в Горф-несте.
Гадкое чувство скапливается в груди, но я заставляю себя не думать о брате. И о том, что он имел в виду, задавая этот вопрос. Сейчас есть дела поважнее.
Закончив с едой, я выхожу из столовой, пересекаю коридор, серебряную гостиную и попадаю в холл. Дальше нужно направо, в кабинет Сина, но странная фигура у парадного входа привлекает мое внимание. Заставляет буквально застыть на месте.
Это женская фигура.
Проходит секунда, прежде чем я понимаю…
Нет. Этого не может быть.
Я жмурюсь, а сердце колотится, как траурный барабан.
Мне же просто показалось, не так ли? Сейчас я открою глаза, а у дверей уже никого не будет. Последние две недели были напряженными, мало ли, что может померещится после таких волнений.
Но когда я открываю глаза, страшное видение еще там. Самый что ни на есть призрак прошлого — низенький и темноволосый. Стоит и деловито роется в ридикюле, ни на кого не обращая внимания.
Мне хочется шлепнуться в обморок. Исчезнуть, раствориться…. Или вымолить у Богов вторую ипостась, чтобы превратиться в грифона, как это делает Джаспер, и разорвать эту женщину, заклевать ее до смерти.
Потому что у входа стоит Мелисса.
Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем мой шок сменился жгучим гневом.
Мелисса здесь? Да как у нее хватает совести?!
Не помня себя от ярости, я подлетаю к блуднице, желая вцепиться ей в волосы.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю самым грозным тоном.
Темные глаза Мелиссы округляются, когда она видит меня. Пару секунд мы молча смотрим друг на друга, а потом…
Нахалка! Она ничего не говорит! Не падает в реверансе, не признает ни мой титул, ни высокий род. Вместо этого она кривит губы, очерченные полукруглыми морщинками, и продолжает рыться в проклятом ридикюле.
Интересно, так где же Синклер? Куда он пропал, пока его навещает любовница?
О, какой же он мерзавец, всё-таки.
Из коридора справа слышатся шаги. Они ускоряются, и я оглядываюсь, замечая мужа и брата.
— Убери эту женщину из моего дома! — требую я у приближающегося Сина.
Странно называть домом место, где меня не было два года, но сейчас мне плевать, если честно.
— Роми, успокойся, не нужно так переживать, — говорит Джас.
Он подходит к Мелиссе, а я всё смотрю на Сина и с удивлением отмечаю, что он будто бы вовсе не рад этой сцене. Его лицо искажено странной смесью ярости и замешательства, и всё это направленно не на любовницу, а Джаса.
— Что это значит? — его голос дрожит от гнева.
Джаспер небрежно пожимает плечами.
— Мелисса — твой хон-галанский подарок, дружище. И твой, — он посылает мне легкий кивок.
Что он сказал? Мелисса — подарок? Похоже, брат повредился рассудком, если правда решил, что эта нелепица всё объясняет.
— Что ты несешь? — яростно шепчет Син, сжимая ладони в кулаки.
Весь его вид кричит о том, что если Джас не придумает что-то получше, то будет выброшен в сугробы прямо сейчас. Или хуже. На долю секунды зрачки Сина меняются, становясь вертикальными, как у ящера. Угроза не высказана, но очевидна — если он превратится в дракона, то Джасперу несдобровать. Драконы сильнее и больше грифонов.
Ну, во всем этом есть хоть одна хорошая новость — что бы тут ни происходило, Син не ждал Мелиссу. Это явно не была его идея.
Я скрещиваю руки на груди и прожигаю взглядом брата.
— Лучше бы тебе объясниться, Джаспер.
— Вот именно, — вторит мне Син, и его тон не терпит отказов.
Но Джас непробиваем.
— Это мисс Липсел, — спокойно отвечает он. — Мисс Мелисса Липсел…
— Мы знаем, кто она, — прерываю я клоунаду. — Что эта женщина здесь делает?
Джас смотрит на меня в упор, а потом усмехается. Качает головой. Бросает быстрый взгляд на Мелиссу и обратно.
— Как я уже сказал, она — твой подарок, глупая ты девчонка. А теперь успокойся и послушай хоть раз…
— Прекрати нести эту чушь! — не выдерживаю, переходя на крик.
Не собираюсь ни успокаиваться, ни слушать.
Рядом гневно бормочет Син:
— Тебе лучше начать говорить, Сойер.
Джас натянуто улыбается нам обоим, а потом кладет руку Мелиссе на плечо.
— Спасибо, что пришли, мисс Липсел. Прошу, повторите то, что вы сказали мне ранее утром.
Мерзавка открывает рот, а я закатываю глаза и разворачиваюсь на пятках.
— Я отказываюсь слушать всяких…
Но Джас меня прерывает, хватая за локоть. И это больно, гидра его разорви!
Он рывком разворачивает меня к себе, и его голос звучит так властно, как не звучал ни разу в жизни.
— Нет, ты послушаешь, Роми. Выслушаешь всё до последнего слова, поняла меня?!
Растерявшись, я остаюсь стоять. Джас поворачивается к Мелиссе и кивает.
— Продолжайте, мисс Липсел.
Она расправляет плечи и поджимает размалеванные губы.
— Кхм-кхм… Ваша Светлость, — она смотрит на меня. — Если вы позволите, господин Сойер просил рассказать вам, что случилось… ну, одним утром два года назад.
— Два года и три месяца, — поправляет Син.
Я удивленно вскидываю брови. Он считал?
— Да, — смущается Мелисса. — Два года и три месяца назад. В тот день я прислала герцогу записку…
Она прерывается на нервный вздох. Внутри меня всё кипит. Такое чувство, будто меня окатили ушатом помоев.
— И-и-и…? — подталкивает ее Джаспер.
— И в той записке было сказано, что я беременна от Его Светлости.
Беременна? От Сина? Нет, это слишком. Я этого не вынесу.
Меня ведет в сторону, но брат поддерживает за локоть и не дает упасть.
— Продолжай, — приказывает Син Мелиссе.
Боги, помогите. Там еще и продолжение?
— Но это… это была неправда, — говорит она. — Я не была беременна, я просто… попросила уличного мага создать мне иллюзию живота.
— И он перестарался, — выплевывает Син. — Пузо было слишком большим, чтобы сделать из меня идиота.
В ушах такой гул, что их голоса едва различимы. Пелена в глазах мешает видеть, но даже сквозь нее заметно, как Мелисса покраснела.
Она мусолит в руках ридикюль и старательно отводит взгляд.
— Собственно, вот и всё, — бормочет она. — Герцог быстро обнаружил ложь, поцеловал меня и ушел.
Поцеловал? Он целовал ее? Зачем, ну зачем они заставляют меня это слушать?
— Не ври! — ревет Син, подаваясь вперед и тыча в Мелиссу пальцем. — Я не хотел тебя целовать! Не собирался! Но ты бросилась мне шею и…
— Хорошо, хорошо! — она отпрыгивает, словно боится, что сейчас он ее ударит. — Да, герцог прав, всё так и было. Прошу, только не надо так кричать.
Моя голова готова лопнуть от сотен мыслей, которые проносят вихрем.
— Почему… — подаю я голос, который безбожно хрипит. — Почему сейчас? Зачем ты рассказываешь всё это?
Мелисса ухмыляется и говорит не без гордости:
— У меня теперь новый покровитель. Я больше не нуждаюсь в Его Светлости.
— И поэтому я убедил ее поступить правильно! — вмешивается Джаспер. — Отпустить прошлое в честь Хон Галана, верно, мисс Липсел?
— Вы обещали добыть мне приглашение на бал! — жалобно пищит Мелисса.
— А, ну да. И это тоже.
Он отпускает меня, убедившись, что я могу стоять без посторонней помощи.
— Давайте я провожу вас до экипажа, мисс Липсел!
Подведя Мелиссу к двери, Джас поворачивает к нам с Сином и широко улыбается. Театрально кланяется в пояс.
— Можете поблагодарить меня позже, я не обижусь.
Они скрываются за дверь, оставляя нас вдвоем. Кажется, будто время остановилось. Тишина звенит, а голова идет кругом.
Было ли всё это реальным? Или мне просто приснилось?
Если Мелисса сказала правду, значит… Син никогда не изменял мне?
Всё это время… все эти месяцы… они были потрачены впустую?
— Почему ты не сказал? — шепчу я. — Почему не сказал сразу, что было в той записке?
Он мог бы показать ее, как только получил. Зачем он соврал, что ему нужно к Джасперу?
Столько времени потеряно из-за одной глупой лжи.
— Потому что хотел убедиться, правда ли это, — отвечает Син, и его голос почти срывается.
Я качаю головой, не в силах смотреть на него. Весь мир внезапно утратил смысл.
— Ты хотел убедиться, беременна ли любовница, и только потом рассказать обо всём жене?
Он шумно выдыхает.
— Именно, Роми. Всё так. Вот и вся история, такая вот ужасная правда. Я скрыл, что летал к ней, потому что обещал тебе, что с Мелиссой поконченно. И до того дня мы с ней не виделись несколько месяцев.
Он прерывается на судорожный вздох, прежде чем продолжить.
— Но как я мог игнорировать это, Роми? Речь шла о ребенке. Дракон или нет, это мог быть мой ребенок, и я… Конечно, я подозревал, что она лжет, но нужно было проверить. И я просто… — он переходит на шепот. — Мне так не хотелось тебя расстраивать.
Я подхожу к небольшому окну и радуюсь, что экипажа Мелиссы оттуда не видно. Просто смотрю на белый простор, наблюдая, как хлопья снега дрейфуют по воздуху.
Мысли кружатся точно так же, как снежинки на ветру. Они перебивают друг друга, сливаясь в бессмысленный громкий хор, и всё же одна из них звучит отчетливо. Ясно. Эта мысль о том, какая же я идиотка.
Нужно что-то сказать, но что? Никакие слова не выразят, как мне жаль. Любые извинения кажутся безнадежно просроченными.
Позади слышатся шаги Сина. И они удаляются.
Я быстро поворачиваюсь и вижу его спину. Он уходит?
— Куда ты? — нарушаю я могильную тишину.
— В свой кабинет, — отрезает Син.
Он останавливается, но не глядит в мою сторону.
— По дороге попрошу горничных упаковать твои вещи. Я освобождаю тебя от сделки. Не нужно приходить на бал.
Я пошатываюсь, хватаясь за бок. Становится больно дышать.
— Ты отсылаешь меня?
Син всё-таки поворачивается, и его глаза жесткие, как осколки нефрита.
— Сегодня переночуешь у брата. Вечером будет метель, опасно возвращаться за город.
— А потом? — мой голос звучит тише шелеста листьев.
— Честно говоря, Романия, как только буря утихнет, мне будет плевать, где ты окажешься.
Роми уехала. А я не могу уснуть.
Я ворочаюсь в постели, терзаемый тем, что произошло утром. И вокруг меня всё та же болезненная тишина, которая воцарилась после ухода Мелиссы. Не считая завываний ветра за окном, конечно же.
Но тишина была к лучшему, ведь только благодаря ей до меня наконец мере дошло, что все усилия были бессмысленны. Ничего не имеет значения.
Роми узнала правду, и её всё равно недостаточно, чтобы простить меня.
Она не сказала ни слова. Ни одного проклятого слова! И в этом молчании было всё, что мне нужно знать.
Исходят ли объяснения от меня или от Мелиссы — Роми никогда не будет достаточно. Пришло время признать поражение. Нам нужно не просто жить порознь — пора положить конец этому провальному браку.
Развод вызовет скандал, несомненно. Наверное, придется подождать, пока Мира и Дива не выйдут в свет, чтобы тень не упала и на них, не помешала найти женихов.
Но провести обряд, который разорвет наши брачные узы, необходимо, и вовсе не потому, что проклятый титул требует наследника, а просто… пока Роми моя жена, во мне всегда тлеть надежда. И рано или поздно это меня убьет.
Всякий раз, когда я буду видеть ее, то буду мечтать, что еще немного, и она поверит. Что полюбит меня. Ха! Какой же я дурак…
Вероятно, меня просто невозможно любить? Что еще должно произойти, чтобы я уяснил эту простую мысль? Родная мать не может выносить моего вида, а я жду чего-то подобного от Романии. Зачем?
Мэрхом будет ликовать, а император останется недоволен. Как член правящего Совета, я должен быть примером остальным, а не разводиться с женой спустя всего два года брака. Остатками моей репутации можно будет подтереться, газетчикам на радость.
Брошенный дракон? Нелюбимый герцог? О, как же мне плевать.
А может, не разводиться? Может, завести кучу любовниц, наплодить бастардов и забыть о той, на которой когда-то женился? Сделать вид, что никакой Роми не было и нет.
Я усмехаюсь, глядя в потолок и представляя такую жизнь. Знаю ведь, что ничего подобного не сделаю. Я не хочу кучу любовниц, я хочу Романию. Так сильно, что едва могу сделать вдох без боли, вспоминая ее лицо.
И я не смогу обречь ее на безрадостную жизнь, полную унижений. Она достойна лучшего.
Завтра я пойду на бал один. И расскажу Мэрхому и его подпевалам правду — ее и только ее я буду говорить отныне, потому что ложь не имеет смысла. Именно она превратила мою жизнь в бедлам.
Всё равно все узнают, что Роми ушла. С тем же успехом я могу озвучить это и сам.
Когда мыслям становится тесно, а лежать больше невыносимо, я отбрасываю одеяло и вскакиваю с кровати. Чего я вообще разлегся? Я всё равно не смогу спать, только не сегодня.
Лучше потратить время с пользой и написать Роми письмо. Передать через Джаса, чтобы тот вынудил ее прочитать — кажется, он всё-таки может быть убедительным. Он ведь заставил сестру стоять и слушать Мелиссу.
Я напишу, что дам ей развод. Пусть считает это последним, моим самым лучшим подарком.
В резиденции Джаса необычайно тихо — не этого ожидаешь от дома заядлого холостяка. Хотя… а чего я ждала? Что тут будут валяться голые женщины на каждом шагу?
Я сижу на огромном мягком диване в красной гостиной, подобрав под себя ноги. Слушаю, как тикают настенные часы. Смотрю в пустой бокал — это был третий. Вино должно было помочь, но мне до сих пор не стало лучше.
Джас живет всего в двух улицах от Сина, и мои вещи перевезли довольно быстро. Но сам брат где-то целый день пропадал, так что встретиться снова нам удалось только сейчас, поздним вечером.
Как только дверь распахивается и Джас шагает внутрь, я поднимаю в его сторону бокал.
— Почему все говорят, что это помогает?
Джас усмехается и шагает к буфету, чтобы плеснуть себе бренди.
— О чем ты? — уточняет он.
— Выпивка должна была помочь забыть проблемы. Везде об этом говорится — в книгах, в пьесах, в стихах. Все только и делают, что пьют! А мне не помогает. Изжогу вызывает, да и только…
Брат смеется.
— Значит, ты забываешься неправильно.
— Ну вот. Я даже напиться нормально не могу, что за проклятье?
Джас изгибает бровь.
— Хочешь бренди?
Я киваю.
— Да, определенно. Спасибо.
Он берет еще один стакан. Наливает туда гораздо меньше бренди, чем себе. Пересекает комнату и протягивает его мне. Садится в бордовое кресло рядом с диваном и протягивает ноги прямо на низкий журнальный столик.
Джас делает большой глоток и выдыхает. Я принюхиваюсь к выпивке.
— Осмелюсь спросить, — начинает брат, — почему ты здесь, а не с мужем?
— А что, мне тут не рады? — я взмахиваю рукой, в которой держу стакан. — Когда-то это был дом нашего отца, вообще-то. Я имею право тут находиться, ты же знаешь.
— Ты не ответила на мой вопрос.
Что ж, попытка сменить тему не увенчалась успехом. Я обреченно вздыхаю и признаюсь:
— Мы с Сином не идем на бал. Как только погода улучшится, я должна вернуться к себе.
Губы Джас сжались в одну тонкую линию.
— Значит, вот и всё? Ты так его и не простила? Даже после признаний Мелиссы?
Он трясет головой и издает противный звук себе под нос. Слов не разобрать, но я уверена, что это ругательства.
— Всё не так просто, Джаспер…
— Да что ты говоришь?! — выкрикивает брат.
Он смотрит в свой стакан и стискивает зубы.
— А знаешь, что, Роми? Я долго молчал. Два года я держал свое мнение при себе, потому что знал, что ты злишься. Не хотел делать хуже. Но мне надоело. Я отказываюсь дальше молчать.
Он глубоко вздыхает и залпом допивает остатки бренди, а потом бросает стакан на столик и встает, начиная расхаживать по комнате туда-сюда.
— Правда в том, что ты сама же разрушаешь свое счастье. Жизнь — это выбор, Роми. Ты могла бы выбрать доверять Сину, простить его за оплошность, но вместо этого держишься за обиду и нянчишь свое упрямство.
Я вжимаюсь в диван и не смею пошевелиться, слушая, как резкие слова брата разносятся по гостиной.
— Ты обижалась, что я не принял твою сторону? Но я не мог этого сделать! Ты была неправа, Роми. Ты ошибалась. Син не изменщик, но ты упорно отказывалась слушать его, чтобы это уяснить.
Он замирает на месте и смотрит на меня в упор. Мне хочется ужаться до размеров букашки. Давненько не видела его таким злым и серьезным.
— И я хочу, чтобы ты поняла одну вещь, — продолжает Джас, тыча в мою сторону пальцем. — Если ты проживешь остаток дней в одиночестве, несчастная и бездетная, то только потому, что сама это выбрала. Это твой выбор. Твоя вина.
Он подлетает к столику, хватает стакан и топает к буфету, чтобы плеснуть еще бренди — больше на этот раз.
— Ты закончил? — уточняю я ровным голосом.
— Мне плевать, обижаешься ты или нет, — фыркает Джас и делает глоток. — Можешь не разговаривать со мной хоть до конца жизни.
— Могу я говорить сейчас? — настаиваю я.
— О, непременно!
Джас делает еще один глоток и поворачивает ко мне. Его грудь тяжело вздымается, а глаза продолжают грозно сверкать.
— Если ты всё же закончил, то я хочу сказать, что ты прав. Я совершила ошибку, и мне нужна твоя помощь. Помоги мне вернуть Сина, пока не стало слишком поздно.
Очередной скомканный лист отправляется на пол. Я уже в десятый раз пытался сформулировать письмо, освобождающие Роми от любых обязательств, но всё выглядит бессвязной тарабарщиной.
Возможно, лучше сказать ей всё лично. Но это значит, что нам придется встретиться. Нужно будет снова увидеть ее, ощутить рядом с собой, вспомнить наши общие моменты… Проклятье, и когда всё стало настолько сложным?
Я горько усмехаюсь сам себе. Всё усложнилось из-за нашей глупой сделки. Наверное, не нужно было соглашаться. Сам виноват, что питал какие-то надежды.
Я встаю из-за стола и смотрю на незастелянную кровать. Может, следует всё же немного поспать? А утром правильные слова найдутся сами?
Но как только решение принято, и я собираюсь вернуться в постель, до ушей доносится странный звук… Это стук?
Да. Кажется, стучат в окно. Что шутки?
На дворе глубокая ночь, и стекла покрылись туманным льдом от мороза и вихря. Кто гуляет в такой поздний час, да еще и в такую погоду?
Но стук повторяется, и мне приходится пойти посмотреть. Надо убедиться, что я не спятил и прогнать хулиганов, которые выбрали слишком странный способ для развлечений.
Когда я подхожу к окну, у меня отвисает челюсть.
— Роми!
Проклятье!
Она находится прямо там, за стеклом, и выглядит испуганной и продрогшей. Держится за лестницу так, будто никогда не собирается ее отпускать.
Я быстро открываю окно, и холод тут же пробирает до костей, напоминая о том, что я без рубашки. Чешуя бы не помешала.
А Роми-то, Роми! Без плаща, без пальто, без шапки, в одном-единственном домашнем платье!
Ругаясь про себя и в слух, я хватаю жену подмышки и затаскиваю внутрь. Она цепляется за меня ледяными руками, пока не оказывается в спальне. И даже тогда отпускает не сразу. Подол ее платья промок насквозь. Должно быть, с обувью та же история.
— Роми, что ты вытворяешь? Там высоко и скользко, ты могла убиться!
Это прозвучало резче, чем я рассчитывал. Но страх всё сделал за меня.
— Я… я знаю, — последовал неуверенный ответ.
Ее зубы стучат, а взгляд такой несчастный, будто она боится, что я выкину ее обратно в окно. Кажется, Роми даже задерживает дыхание, когда я быстро шагаю, чтобы закрыть створки и не впускать еще больше мороза.
— Ты сошла с ума? — ворчу я.
— Да, — энергично кивает она. — Да, я сошла!
Я подлетаю к кровати и стягиваю одеяло, чтобы завернуть в него Роми. Потом направляю ее к камину.
— Подойти к огню. И скажи, во имя святых драконов, ты собиралась делать?
— Ну… удивить тебя?
Она кутается в одеяло, а я мысленно благодарю Богов, что не дали мне уснуть этой ночью. Что бы случилось с Роми, не услышь я стук?
Мы подходим к камину, и я беру кочергу, чтобы перевернуть поленья и сделать огонь сильнее. Роми протягивает одну ладонь, пытаясь согреться.
— Син, нам нужно поговорить…
— Ты могла бы просто постучать в дверь!
— Могла бы, — улыбается она. — Но любой бы мог, в этом не было бы ничего особенного.
Я издаю стон, удивляясь ее безрассудству.
— Где ты вообще достала лестницу посреди ночи?
— Джаспер достал. Син, я хотела…
Я хмурюсь и недоверчиво спрашиваю:
— Погоди, Джас снаружи?
Роми закусывает губу и кивает.
Приходится вернуться к окну и снова его открыть.
— Сойер, ты там?
— Ага! — раздается беспечный возглас.
— Ты вообще понимаешь, что творишь?!
— Вполне. Я помогаю сестре.
— Она могла упасть! Из-за тебя она чуть не свернула шею!
Хочется спуститься и от души поколотить этого идиота.
— Почему ты не поднял ее на себе, если вам так приспичило? — грозно продолжаю я.
— Я предлагал, но она настаивала на лестнице, — всё так же спокойно отвечает Джас. — Сам знаешь, с ней спорить бесполезно. Но я держал лестницу и наблюдал за происходящим. Если бы она упала, я бы поймал.
— Ты не грифон, а кретин, Сойер!
— Всегда к твоим услугам. Раз у вас всё хорошо, могу я пойти домой? Мне бы хотелось выспаться.
Роми кричит со своего места перед огнем:
— Спасибо, Джаспер!
— Иди отсюда, — бурчу я. — Ты явно рехнулся.
Закрываю окно и возвращаюсь к Романии.
— Ты не должна была подвергать себя такой опасности.
Она морщит нос.
— Я просто боялась, что ты не откроешь, если я постучу в дверь…
— Ты боишься высоты!
— Да, но… Еще больше я боюсь потерять тебя.
Я вздрагиваю. Что она сказала?
Мы встречаемся взглядами, и только сейчас я замечаю, что ее глаза полны слез.
Наверное, нужно что-то сказать, но получается только беззвучно открывать рот. А Роми продолжает:
— Прости меня, Син…
— Прости меня, Син…
Это сказано так тихо, что сначала мне показалось, будто я ослышался.
— Что ты сказала? — точно так же, еле слышно, переспрашиваю я.
— Прости меня, — повторяет Роми, громче на этот раз. — Прости, что не доверяла тебе и что думала самое худшее. Я… я была неправа, и мне очень жаль. Знаю, ты злишься, но…
Ее глаза опущены, взгляд блуждает по комнате. На полу до сих пор валяются скомканные листы пергамента. О нет… Если Роми увидит мои неудачные попытки дать ей развод, то заберет любые свои слова обратно.
Но теперь ведь развод не нужен, не так ли? Ведь только что нами всё изменилось, по-настоящему.
И поэтому, пока Роми не заметила лишнего, я шагаю вперед и сгребаю ее в охапку, прижимая к себе как можно крепче. Стараюсь убедиться, что это не сон.
— Ты серьезно, Роми? — шепчу я ей в волосы.
Странная смесь облегчения и недоверия охватывает с головой.
— Да, — отвечает она, пытаясь кивнуть, пока я держу ее. — Прости. Я была ужасной женой, нужно было выслушать тебя…
— Ты тоже меня прости, — бормочу я, сжимая ее сильнее. В глаза начинает щипать. — Мне не стоило тебе врать. Нужно было сразу сказать, что было в той проклятой записке. Мне просто казалось, что так будет лучше, что я уберегу тебя от боли, но получилось только больнее.
Я глубоко вздыхаю и ослабляю хватку, чтобы поцеловать Роми в макушку.
— Мне жаль, что заставил тебя усомниться в моей верности.
Она прячет лицо в мою шею, и я чувствую ее улыбку.
— Значит, ты простишь меня? — спрашивает она.
— Конечно, любимая.
Роми отстраняется и приподнимается на цыпочки, чтобы подарить мне поцелуй. А потом тянется к уху и шепчет:
— Отведете меня в кровать, Ваша Светлость? Мне срочно нужно согреться.
Ее горячий шепот сводит с ума и пробуждает желание. Я ухмыляюсь.
— Что угодно для моей герцогини…
Императорский дворец пылает светом тысячи свечей и сотен кристаллов. А золотом здесь пахнет даже похлеще, чем в доме у Синклера. Но еще и воском, и игристым вином, и парфюмом придворных, которых не счесть.
Я стою перед закрытыми дверями бального зала и крепко сжимаю руку Сина. Должна признать, что это крайне волнительно — возвращаться в свет после такого долгого перерыва.
Синклер сегодня великолепен. Меня распирает от гордости при каждом взгляде на него. Нам нем лучший вечерний костюм, а он сам такой красивый, что хочется растечься по полу лужей от осознания того, что это мой муж.
Я тоже выбрала для бала одно из своих лучших платьев — атласное, темно-изумрудного цвета, с подолом и лифом, расшитыми маленькими белыми звездочками.
Син заговорщически подмигивает.
— Готова?
Я глубоко вздыхаю и расправляю плечи.
— Более чем.
Он кивает лакеям, и те распахивают перед нами двери. Мы входим, приковывая к себе десятки удивленных взглядов. Но больше всех таращатся лорд Мэрхом и его жена, пухлая магичка леди Полетта.
Син говорил, что этот ушлый Мэрхом особенно изводил его вопросами обо мне. Я посылаю лорду учтивый кивок, стараясь не рассмеяться над его отвисшей челюстью. Бросаю быстрый взгляд на Сина и вижу, как он победно изогнул бровь.
— Г-герцогиня… — бормочет Мэрхом. — Мы думали…
— Рада видеть вас, милорд, — прерываю я бессвязные попытки сформулировать приветствие. — Мой муж говорил, что вы беспокоились о моем здоровье.
— Д-да-а… Ваша Светлость, — отвечает он, бледнея. — Я… я так надеялся, что вы в порядке…
— К сожалению, последние два года мне не везло. Непогода и всё такое, — я делаю небрежный взмах рукой. — Очень жаль, что мне не удалось с вами встретиться на других мероприятиях, которые я посещала.
Глаза Мэрхома округляются.
— На других мероприятиях?
— Да, я наносила визиты, когда здоровье позволяло. Повторюсь — очень жаль, что мы с вами не пересеклись. Ну что ж, приятного бала, лорд Мэрхом.
С этими словами мы идем дальше, рассекая толпу, и я вижу, как уголки губ Сина еле заметно дергаются.
— Надеюсь, теперь он надолго от меня отстанет, — бормочет он.
Едва мы успеваем посмеяться над бедолагой Мэрхомом, как музыканты начинают играть вальс. Син поворачивается ко мне и обнимает за талию.
— Потанцуем? — шепчет он мне на ухо.
Я киваю, дрожа от счастья и предвкушения. Мы выходим в центр зала и сливаемся с другими танцующими парами. Скорее всего, те, кто стоят по периметру, наблюдают только за нами, но мне плевать. Хочется смотреть только на мужа, который мастерски ведет меня в танце.
— Мы так давно не танцевали… — тихо отмечаю я.
— Но я всё помню, — улыбается Син.
Когда музыка кончается, я оглядываюсь на шумную толпу, потому что среди аплодисментов внезапно слышится слишком знакомый… смех?
Сначала я думала, что мне показалось, но нет — несколько секунд поисков, и я вижу всю свою семью. Они стоят шагах в двадцати от нас — мама, бабушка, сестры и дедушка! Среди них только Джаспера нет.
Удивленная, я спешу к ним навстречу, а Син следует за мной. Все вместе мы отходим чуть поодаль, ближе к дверям, чтобы придворные не грели уши.
— Что вы здесь делаете? — шиплю я и указываю на Миру и Диву. — Особенно вы двое, вы еще не дебютировали!
Рядом смеется дедушка.
— Я испросил у императора особое разрешение, и он не смог отказать. Я ведь служил еще его отцу, так что…
— А ты? Тебе же нужно лежать, отдыхать, как ты можешь…
— Ах да, насчет этого… — дедушка виновато поджимает губы.
— Роми, дорогая, нам нужно кое-что тебе рассказать, — вмешивается мама.
Я сужаю взгляд. Почему она тоже выглядит виноватой?
— О чем рассказать?
— Пойми, мы ждали два года и не могли больше этого выносить. Не вини нас, но мы взяли ситуацию в свои руки.
Всё еще не понимаю, хотя подозрение уже закрадывается. Я упираю руки в боки.
— Ну, и как же ты взяла ситуацию в свои руки?
— Не сердись на маму, Роми, — говорит дедушка. — Это была моя идея.
— Да что за идея?! — требую ответа, хмурясь сразу на них всех.
На лице у дедушки играет лукавая улыбка.
— Идея притвориться настолько больным, что ты согласишься на что угодно. Даже провести Хон Галан вместе с Синклером.
— Что?! Дедушка! Я же думала, ты умираешь! Я чуть не повредилась рассудком!
Он качает головой, посмеиваясь.
— Ты сама виновата, Роми. Не будь ты такой упрямой, до этого бы не дошло.
— От упрямца слышу!
Дедушка запрокидывает голову и хохочет.
— Ну ладно, возможно, моя вина тоже есть, ты вся в меня. Но мы не могли допустить, чтобы вы по глупости разрушили такой прекрасный брак.
Я резко поворачиваюсь к Сину, который слушает всё это и сияет.
— А ты? Ты тоже знал, что это уловка?
Он поднимает руки в притворной капитуляции.
— К сожалению, нет, но план блестящий! Если бы знал, то поучаствовал бы добровольно.
Мой взгляд снова мечется к дедушке.
— Значит, ты всё это время знал, что мы поругались? Почему тогда не сказал сразу?
— Потому что ты бы не послушала советов, — со вздохом отвечает за него Син. — Семья знает тебя слишком хорошо.
Я хмурюсь еще несколько мгновений, но они все такие радостные, что злиться дальше невозможно.
— Ладно… предположим, вы правы. Но ты, — я указываю пальцем на дедушку, — ты мог притворяться лучше! Ты выглядел слишком здоровым для умирающего.
— А я ему говорила! — заявляет бабушка. — О, дорогая, я так переживала, буквально места себе не находила. Особенно когда Джаспер начал задать те вопросы за ужином. Так боялась, что скажу что-то не то!
Мы с Сином переглядываемся.
— Даже тот разговор был спланирован? — удивляюсь я.
— Разумеется, — кивает бабушка. — Мы не могли оставить нечто столь важное на волю случая.
— Вы имеете в виду наследника герцогства Мирандол? — усмехается Син, обнимая меня за талию.
— И это тоже. Но для нас гораздо важнее ваше счастье.
Син посылает ей благодарный кивок.
— Спасибо, леди Мелайна.
— Полагаю, Джаса тоже надо поблагодарить, — я оглядываюсь на зал. — Кстати, где он?
Мама хмурится и тоже смотрит по сторонам.
— Да, где же Джаспер?
Син осматривает нас всех, и приходит его черед хитро улыбаться.
— Джас упоминал, что этим вечером хочет отыскать одну прекрасную леди…
— Что?! — удивляемся мы хором.
Дедушка довольно смеется.
— Ну наконец-то.
Мира и Дива переглядываются, а потом обе смотрят на меня. В их глазах мелькает азарт, который мне хорошо знаком, причем с самого детства. Именно такими взглядами мы обменивались, когда планировали очередную шалость, чтобы позлить старшего брата.
Я слегка наклоняюсь вперед.
— Девочки, быстрее, нам нужно рассредоточиться. Найдем Джаса и выпытаем у него, что за леди он ищет. Иначе я лопну от любопытства!
Эпилог
— Если это снова близнецы, вам придется выделить лишнее поместье под детскую, — усмехается Джас.
Он стоит, прислонившись к стене, и уже раз в пятый пытается пошутить, но его потуги меня не обманывают. Видно, что он тоже переживает.
И всё же он держится лучше меня, потому что может хотя бы стоять на месте. Я же расхаживаю взад-вперед и вздрагиваю от каждого нового крика, который доносится из-за тяжелой дубовой двери.
Это Роми кричит. Душераздирающе.
Несколько раз я порывался зайти в спальню, чтобы сделать хоть что-нибудь, но здравый смысл меня останавливал. Чем мужчина поможет во время родов? Роми еще с первого раза дала мне понять, что мне в родильных покоях не место.
Так что вместо того, что сеять панику рядом с ней, я битый час стерегу дверь и молюсь, чтобы всё поскорее закончилось. Ничем другим я заниматься всё равно не смогу. В кабинете ждет ворох срочных писем, но, — да простит меня Его Драконье Величество, — дела империи подождут.
Даже угроза первой за триста лет гражданской войны в Камберской империи ничтожна и неважна по сравнению с родами моей жены.
— Врачи сказали, что в этот раз ребенок один, — рассеянно отвечаю я Джасперу.
Он издает еще один нервный смешок.
— Они так говорили и в прошлый раз, толку-то?
Действительно.
Когда Роми была беременна в прошлый раз, акушерки и предсказатели в один голос утверждали, что у нас будет мальчик. Один. И поэтому, когда мальчик родился в паре с очаровательной девочкой, сказать, что мы были удивлены — не сказать ничего.
Мы были удивлены и рады, конечно же. Ведь пока что Элайна — наша единственная дочь. Но уже с минуты на минуту это может измениться. Последняя беременность Роми была странной — ни один предсказатель не смог точно сказать, мальчика мы ждем или девочку. Так что это будет сюрприз.
Погруженный в самые разные мысли, я измеряю шагами коридор и не сразу замечаю, что кое-что переменилось. Первым это понимает Джаспер.
— Так тихо стало… — отмечает он.
Я замираю и смотрю на него. Встречаю донельзя встревоженный взгляд.
Всё внутри меня падает. Джас прав. Стало необычайно тихо. Но если всё закончилось, и ребенок родился, разве он не должен кричать?
Наши первые близнецы, зачатые во время того самого знаменательного Хон Галана в Горф-несте, вопили так, что слышно было и в соседнем графстве. Да и двойняшки вовсе не были тихими.
О Боги.
А что, если…
— Всё, я иду туда.
Я шагаю к двери, но Джаспер отталкивается от стены и преграждает мне путь.
— Син, успокойся…
— Как?! Как ты предлагаешь успокоиться?! А если с ними что-то случилось?
— Нас в любом случае позовут.
Паника смешивается с гневом, и я пытаюсь отпихнуть Джаса, но он не подается. Всё ещё стоит между мной и чертовой дверью.
— Сойер, уйди с дороги, — велю я. — Или мне придется впечатать тебя в стену.
Если он не воспримет угрозу, то у него будут проблемы. И он явно на них напрашивается, не отходит. Джас открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но как раз в этот момент воздух наполняется пронзительным криком.
Детским.
Я шумно выдыхаю и от облегчения чуть не валюсь с ног.
— Ну вот! — сияет Джас. — Видишь, всё в порядке!
Двери распахиваются, и на пороге стоит пожилая акушерка. Она улыбается мне — широко и искренне.
— Ваша Светлость, поздравлю! У вас сын!
Без лишних слов, я врываюсь в спальню и вижу сначала леди Элению, стоящую у кровати, а потом Роми, которая только что сотворила очередное чудо.
Она, — измученная, но счастливая, — полусидит в окружении горы смятых подушек, и держит на руках крошечного мальчика.
Хочется смеяться и плакать одновременно.
— Мы перевыполнили план, — улыбается Роми, когда я подхожу. — Хотели четверых детей, а получилось пятеро.
Она протягивает мне сына, и я принимаю этот дар с осторожностью и трепетом.
Он идеален. А еще у него… Ну надо же!
— Рыжие волосы? — удивляюсь я.
Роми довольно кивает.
— Да, он вылитый дедушка! Вот кого надо бы называть Элдером.
О да, ему бы подошло. Но увы, в честь дедушки Роми мы уже назвали первенца, старшего из близнецов. Младший стал Джаспером, несмотря на жаркие протесты Сойера. Хотя, тот хоть и сопротивлялся, но было видно, что ему приятно.
Когда родились двойняшки, девочку назвали Элайной, сразу в честь матери и бабушки Роми, а мальчика — Себастионом, как моего отца.
— И как мы назовем нашего пятого дракона? — спрашивает Роми.
— Хм… — я хмурюсь, размышляя. Признаться, я верил, что будет еще одна девочка, поэтому в голову приходили только женские имена. — Может, в честь императора?
— Будет очень кстати, — раздается сзади голос Джаса. — Лишний раз подчеркнешь свою преданность. Чтобы никому и в голову не пришло, что мы поддерживаем мятежников.
Я вопросительно смотрю на Роми.
Она медлит пару секунд и почти соглашается, но тут рядом с ней скромно прочищает горло леди Эления.
— Пока вы не приняли решение, могу я предложить имя?
— Конечно, — киваю я.
— Возможно, будет правильно назвать его в честь моего мужа.
Джаспер фыркает.
— Не лучшая идея.
Мать бросает на него быстрый и пронзительный взгляд.
— Ваш отец совершил много ошибок, — говорит она немного печальным тоном. — Но он вовсе не был мерзавцем. И он сделал много хорошего и для вас, и для страны.
— Я согласна! — восклицает Роми. — Папа погиб в бою, он заслуживает, чтобы его помнили.
Джас сдается и поднимает руки к верху.
— Ваш ребенок, делайте, что хотите.
Роми смотрит на меня.
— Что скажешь? Решение за тобой.
Я перевожу взгляд на сына и улыбаюсь.
— Ну что? Назвать тебя в честь дедушки, а?
Он издает еще один крик, и я смеюсь, воспринимая это, как знак согласия.
— Тогда добро пожаловать в мир, Брамион Кадум. Обещаю, мы будем очень сильно тебя любить.
Больше книг на сайте — Knigoed.net