— Единственный подарок, который мне нужен — это развод. Я хочу аннулировать брак. — Черт, что за бред?! Съезди за покупками, выбери новое платье… — Нет, Мэл! Новые платья не сделают меня счастливой! Он нахмурился. — Тогда что? — Свобода от всего этого… Секунды абсолютной тишины, а затем… — Нет. Точно нет. Забудь эту чушь. — Тогда я лучше замерзну насмерть, чем останусь твоей графиней!
Лондон, сентябрь 1815 года
В бальном зале становилось невыносимо жарко, но Мюриэль уже не понимала, от чего. Дело в танцах? В близости тел? Или в любопытных и сладострастных взглядах, которые мужчины бросали на нее и ее сестер?
Она готова была поспорить, что всё дело во взглядах.
И это вовсе не тщеславие, им Мюриэль никогда не страдала. Просто она точно знала, что они смотрят. Ведь они не могли не смотреть, не так ли?
За этим отец и привел их сюда сегодня, чтобы на них все смотрели. Граф Дорсет не молодел, но прежде, чем отдать душу Господу, он задался целью выдать замуж всех пятерых своих хорошеньких дочерей.
Вот причина, по которой они покинули уютное поместье в Эссексе, нарядные и блестящие, как рождественские елки. Они прибыли на прием к лорду и леди Харингтон с одной-единственной целью — выбрать себе кого-нибудь поприятнее.
О да, граф Дорсет не был из тех, кто стал бы принуждать дочерей к замужеству силой. И всё же он будет разочарован, если кто-нибудь из них останется старой девой. А Мюриэль не привыкла разочаровывать отца.
К тому же, ей и правда хотелось замуж. Ведь тогда она сможет чаще бывать на приемах вроде этого! О, ей это очень нравилось — все эти танцы, смех, шелест юбок и звон бокалов… Гораздо лучше, чем тихая жизнь в их загородном поместье.
Единственное, что ей не нравилось — это жара, царившая в зале. Духота. А еще она терпеть не могла, когда любезные джентльмены не ценили ее усилий. Для кого она наряжалась?
Ее новое платье отливало золотом в пляшущем свете огней, а атлас и шифон ниспадали вниз по изгибам лифа и бедер. Волосы насыщенного медового цвета, усыпанные янтарными лентами, были собраны высоко на макушке в самую модную из причесок.
Мюриэль точно знала, что была хороша. И что она сияла в отблесках люстр, как какая-нибудь фея — всё благодаря порошку из талька, свинцовой пыли и каолиновой глины, от которого наутро будет ужасно болеть голова. Но эффект был слишком прекрасным, чтобы от него отказываться.
Так почему же он не смотрит? Может, потому что он — самодовольный и напыщенный болван?
На самом деле ее игнорировали двое. Но до первого, — виконта Рочфорда, — Мюриэль не было никакого дела. По двум причинам. Во-первых, он был бывшим женихом ее сестры, и все его взгляды предназначались исключительно ей. А во-вторых, эти взгляды были нечеткими и размытыми, ведь виконт вливал в себя столько игристого, будто задался целью опустошить хозяйские запасы.
А вот его приятель вел себя куда сдержаннее. Пил куда меньше. Малкольм Одли, сын графа Кендала, стоял у стены рядом с виконтом, и его серые глаза блуждали по залу. Но вечер был в самом разгаре, а эти глаза ни разу так и не задержались на Мюриэль.
Она еле слышно фыркнула и отвернулась. Ну и пусть он не смотрит! Он ей всё равно никогда не нравился. Кому этот Малкольм вообще может понравиться?
Они с ним были представлены год назад, и уже тогда его высокомерие и полное отсутствие чувства юмора поставили его на последние место в списке ее потенциальных женихов.
А ведь Мюриэль была очень мила — она искренне ему улыбалась и похвалила цвет его жилета. Но он — тщеславный и холодный, прямо как сегодня, — отмахнулся от нее, будто она была не дочерью графа, а надоедливой мухой.
Нет. Она твердо решила, что не будет придавать значения оценке Малкольма Одли. С какой, собственно, стати? Его пренебрежение было очевидным, а Мюриэль и так уже посвятила ему слишком много мыслей.
Она призвала на помощь свою самую очаровательную улыбку и пошла завоевывать взгляды более достойных мужчин. Но после двух вальсов, одного менуэта и череды бессмысленных разговоров это стало невыносимо — слишком уж было жарко.
Ей нужна была передышка.
Улучив момент, когда это будет уместно, Мюриэль извинилась и вырвалась на террасу. Каменная платформа высотой в два этажа была закреплена башенками с обеих сторон и лестницей посередине, ведущей вниз, в спящий осенний сад.
Фонари создавали иллюзию света и в то же время обеспечивали приватность всем, кто хотел бы поговорить тихо, вдали от хаоса бального зала.
Впрочем, сейчас желающих не было. Мюриэль осталась одна, совершенно одна. Вытащив веер из ридикюля, обвязанного вокруг талии, она прижалась к стене и закрыла глаза, обмахивая пылающие щеки.
— Вы выбрали отличное место, — раздался из темноты мужской голос. — Как думаете, долго мы сможем прятаться, прежде чем наше отсутствие заметят?
Мюриэль вздрогнула и уронила веер. Мужчина тут же выскочил из полумрака и поднял веер раньше, чем она успела опомниться. Высокий, широкоплечий, черноволосый… Со скрытой силой и тигриным изяществом в каждом движении, он улыбнулся ей одними уголками губ.
Он протянул ей веер, но Мюриэль не спешила его принимать. Она просто стояла и смотрела на мужчину во все глаза.
Малкольм.
Малкольм Одли вышел за ней из зала? Или это всего лишь случайность, что он оказался рядом? Но что тогда значили его слова?
Она всё-таки забрала веер, но осторожно, как если бы принимала дар из рук самого дьявола. Когда их пальцы соприкоснулись, ей показалось, что в нее ударили сотни крошечных молний. А внутри стало тепло, будто она проглотила кусок горячего угля.
— Я… — начала Мюриэль, внезапно не зная, как продолжить.
Ей не нравилась эта растерянность. Что за чушь? Она — леди Мюриэль Буршье, дочь графа Дорсета, и она не должна краснеть и заикаться перед кем бы то ни было, пусть даже и перед Малкольмом Одли.
Она постаралась придать себе строгий вид. Что он там сказал? Как долго они смогут прятаться? Да что он о себе возомнил!
— Полагаю, что двух людей на террасе обнаружить легче, чем одного, а это значит, что может разразиться скандал, если нас застанут вместе. Не так ли, милорд…
— Малкольм. Зовите меня Малкольм, леди Мюриэль. А еще лучше просто Мэл.
Он снова сверкнул улыбкой, слегка мальчишеской и небрежной, а у нее чуть не подкосились колени.
Но что он делает? Просто играет с ней?
Мюриэль приподняла бровь.
— Вы помните мое имя, лорд Одли? — она навязала ему формальности, которых он хотел избежать. — Это странно, учитывая, что наша последняя встреча была такой… мимолетной.
И всё же эта встреча осталась в ее памяти, хоть она и не вполне понимала, почему…
— Мимолетной? — переспросил он, и его голос звучал чарующе низко, с хрипотцой, которая грозила ее погубить.
Он склонил голову набок, не отрывая взгляда от Мюриэль. Одна непослушная прядь упала ему на лоб, и в ней проснулась странная потребность пригладить сбившийся локон. Как странно…
— Чрезвычайно мимолетной, милорд…
— Малкольм, я настаиваю.
— Чрезвычайно мимолетной, милорд Одли, — повторила Мюриэль. Ее пульс участился. — Тогда я находилась вне вашего внимания, и не вижу причин, по которым это могло бы измениться сейчас.
Она закрыла веер и вернула его в ридикюль.
— Не хочу показаться, грубой, милорд, но…
— Думаю, что хотите.
Мюриэль подняла на него удивленный глаза.
— Прошу прощения?
— Думаю, вы хотите показаться грубой, миледи.
Он резко сократил расстояние между ними, стирая границы приличий. Вытянул руку и уперся ладонью в стену, прямо рядом с ее головой, замыкая весь мир на себе. Его голос понизился до хриплого шепота, а слова скользили, как бархат по обнаженной коже.
— Я думаю, вы вышли сюда, чтобы хотя бы на секунду позволить себе не улыбаться, леди Мюриэль. Не делать вид, что вам интересно происходящее там безумие. Вы хотели просто побыть в одиночестве, подышать, не так ли? И мне почти стыдно, что я разрушил этот момент, но, видите ли, наши желания совпадают.
Мюриэль смотрела на него, почти не моргая. Что он мог о ее желаниях? Она и сама не вполне их осознавала.
На долгую секунду у нее не осталось никаких мыслей, только чувства. Ощущение дрожи по телу. Серые глаза впивались в нее, будто пытаясь заглянуть ей в душу. Как он мог раскрыть тайны, которые она скрывала даже от самой себя?
Несмотря на слои роскошной одежды она казалась себе обнаженной рядом ним.
— Лорд Одли…
— Малкольм.
Она нервно сглотнула.
— Малкольм, я… Мне следует вернуться, пока мои сестры не начали волноваться.
Он приподнял бровь.
— Вот как?
Его губы были в опасной близости от ее, а дыхание пахло мятой и легким намеком на бренди.
— Тогда, возможно, нам стоит дать вашим сестрам повод для беспокойства.
Это не был первый поцелуй Мюриэль, но он определенно оказался лучшим.
Когда их губы встретились, она вспыхнула от тысячи эмоции, которые не могла различить. Возмущение? Возможно. Ведь это наглость с его стороны, поистине варварская смелость!
Высокомерие? Вероятно. Да кто он такой, чтобы решать за нее! Он же даже не спрашивал…
Желание? Похоть? Страсть.
Ей следовало его оттолкнуть, но она разомкнула губы и позволила Малкольму углубить поцелуй. А он обнял ее за талию и притянул к себе, будто желая стать ее частью.
Стало жарко, еще жарче, но Мюриэль больше не хотелось прохлады — она была счастлива принять этот жар. Малкольм прижал ее к стене и оторвался от губ, но лишь для того, чтобы потянуться к шее.
Мюриэль позволила и это, склонив голову на бок. Ее идеальная прическа, на которую бедной горничной потребовалось три часа, терлась о грубый камень. Несколько шпилек вылетели на пол, но ей было решительно наплевать.
Каждая ее мысль, каждый вздох, всё оказалось поглощено движениями его губ. Пытался ли он совратить ее? О да, он определенно пытался. Но, как он верно отметил ранее, их желания совпадали.
Когда Малкольм вернулся к ее губам, ее сердце колотилось так бешено, что крики из зала не сразу проникли в ее сознание. Но когда они всё-таки достигли ее ушей, страх пронзил ее изнутри.
— Что там случилось?
Люди кричали и возмущались так, будто кто-то решил справить нужду прямо в чашу для пунша, не меньше.
Малкольм тут же прервался, прислушиваясь. Его щеки раскраснелись, глаза блести, а дыхание стало тяжелым, как морской туман.
— Кажется, безумие готово выплеснуться наружу, — пробормотал он, нахмурившись.
И он оказался прав. Двери скрипнули, словно готовясь выпустить на террасу демонов из другого мира.
Малкольм оставил ей еще один быстрый поцелуй и растворился в тенях, откуда недавно пришел. Мюриэль поспешно поправила лиф, разгладила юбки и приложила усилия, чтобы поправить ущерб, нанесенный прическе. Всё произошло в считанные секунды, прежде чем она вернула себе улыбку, прочно застывшую на покрасневшей лице, и приготовилась войти в зал.
Сначала ей хотелось выяснить, что за крики прервали их с Малкольмом. А потом подойти к отцу и сообщить ему радостную весть — кажется, самая младшая из его дочерей выбрала себе мужа.
Декабрь 1817 года, два года спустя.
Поместье графа Кендала
Мюриэль спускалась вниз, ёжась от холодного декабрьского воздуха, и отчаянно желала одеться во что-то потеплее, чем зеленое муслиновое платье и легкий спенсер под цвет. Она бросила умоляющий взгляд на горничную, ожидавшую ее у подножия лестницы.
Девушка тут же поняла, чего хочет ее госпожа, и поспешила в соседнюю комнату, чтобы вернуться оттуда с меховой накидкой.
— Спасибо, — пробормотала Мюриэль, накинув тяжелую одежду на дрожащие плечи. — В доме так холодно… Еще не развели огонь?
— Пока нет, миледи, но лакеи уже рубят еще одно дерево.
Сама горничная, которую звали Кэти, была одета по погоде и не выглядела такой же продрогшей, как ее госпожа. Однако это не мешало ей сочувственно качать головой, пока Мюриэль дышала на свои окоченевшие пальцы.
— Зима выдалась холодной, миледи… — выдавила Кэти так жалобно, будто это была ее вина.
— Да, — кивнула Мюриэль, и ей потребовались усилия, чтобы слабо улыбнуться. — Да, в этом году особенно холодно.
Особенно холодно и особенно в этом доме.
Кэти махнула рукой в сторону.
— Утренняя газета и чай с лимоном ждут вас в синей гостиной, миледи. Могу ли что-нибудь еще для вас сделать?
— Принести еще одну накидку, пожалуйста…
Мюриэль колебалась. Ее взгляд метнулся к закрытой двери на другой стороне холла.
— А… эм… А мой муж уже проснулся?
Было странно задавать этот вопрос служанке. Еще более странно, что у Кэти был ответ, а у Мюриэль нет.
— Милорда Кендала здесь нет, госпожа. Он уехал в Лондон вчера поздно вечером… — лицо горничной вдруг стало испуганным, а ее глаза расширились. — П-простите, миледи, я думала, вы знаете…
— О, ну что ты, не за что извиняться.
Мюриэль приказала себе натянуть и задержать улыбку, ведь если улыбка сомнется, то и она тоже.
— Я… я знала, что он уедет, просто забыла. Синяя гостиная, говоришь?
— Да, миледи.
Тусклый зимний свет струился в комнату, когда Мюриэль расположилась у столика в гостиной и потянулась за чашкой чая. Первый глоток она сделала осторожно — у Кэти была привычка слишком долго кипятить чайник. Но в этот раз напиток оказался идеальной температуры, и Мюриэль чуть не расплакалась от облегчения, когда ее нутро начало согреваться.
За почти двадцать один год жизни она не могла припомнить ни одной такой холодной зимы. Земля покрылась толстым слоем снега за считанные дни, небо стало свинцовым, и даже сам воздух казался острым на вкус.
А Мюриэль казалась себе такой же ледяной, как сосульки, свисающие с крыши.
Сделав еще глоток чая, она развернула газету и открыла ее на третьей странице — на колонке светской хроники. Балы, театральные постановки, благотворительные обеда, свадьба ее старшей сестры…
Когда-то Мюриэль мечтала стать частью того блистательного лондонского мира. Наивно полагала, что, выйдя замуж за одного из самых завидных женихов Британии, ее ждет насыщенная, сверкающая жизнь.
Но реальность оказалась жестока, и теперь она была не более, чем наблюдательницей. Скучной и уставшей. Всегда очень уставшей.
Прошло два года с их первого поцелуя. Почти год со свадьбы. Полгода с тех пор, как отец Малкольма умер, а сам он стал графом. И ничего из этого не радовало Мюриэль.
Какой толк в красавце-муже, когда он с тобой не разговаривает? А этот проклятый титул и вовсе стал ярмом на ее шее.
Прилив раздражения поднялся в ней, угрожая наводнением. Даже сейчас, когда вот-вот наступит Рождество, ее муж мчится в Лондон, чтобы сделать черт знает что Бог знает с кем.
Она предполагала, что у него там любовница. В конце концов, все приличные джентльмены держат любовниц именно в Лондоне.
Ну, надо отдать Малкольму должное — он хотя бы имел совесть делать всё тайно, ведь имя Мюриэль всё еще не полощут в той самой газете, которую она держала в руке. Небольшая милость, но не способная уменьшить боль в ее груди.
Боль, причиненную человеком, который обещал подарить ей весь мир… а потом оставил ее жить в нем одну.
Кэти зашла в гостиную с тарелкой в руках.
— Спасибо, — пробормотала Мюриэль.
— Сейчас вернусь с накидкой, госпожа.
Когда служанка ушла, она вяло потыкала приборами в яйца и толстый кусок бекона, откусив один-единственный кусочек от своего унылого завтрака.
Аппетит покинул ее так же, как Малкольм. Когда сестры в последний раз ее видели, то наперебой причитали, как же сильно она похудела. Не то чтобы ей было до этого дело теперь… Всё, что ее беспокоило — придется снова ушивать платья, чтобы они не свисали с ее и без того стройной фигуры.
Чтобы заглушить хотя бы часть своих тягостных мыслей, она снова устремила взгляд в газету. А там, — сразу после абзаца, посвященного скандальному браку ее старшей сестры с виконтом Рочфордом, — перемывали кости не кому-нибудь, а принцу-регенту.
Как забавно, что у Мюриэль есть что-то общее с самим принцем-регентом.
Ошибка — вот чем был ее брак. Всего лишь глупая ошибка, порожденная юностью, страстью и одним несчастным поцелуем, украденным в тени.
То, что начиналось, как пламя, быстро остыло и теперь тлело, как оставленный без присмотра очаг.
И самое ужасное, что это была ее вина. Кого ей еще винить? Она позволила себе поверить в сказку, но вместо того, чтобы превратиться в принцессу и ускакать в закат в объятиях прекрасного принца, она стала лишь птицей в позолоченной клетке.
Птицей, чью песню принц не желает слушать.
И как теперь всё исправить? Ей было противно от мысли, что именно так она и проведет всю оставшуюся жизнь.
Ее взгляд снова скользнул по строчкам, будто они манили, притягивали ее к себе.
Что-то странное, болезненно-теплое шевельнулось в ее груди. Возможно, это надежда?
Мюриэль отложила газету и подняла вилку, чтобы снова потыкать бекон. Нет, она не могла заставить себя съесть еще хотя бы один кусочек.
Вместо этого, сжимая чашку в руке, чтобы согреть ледяные пальцы, она поднялась со стула и подошла к окну. Взглянула на заснеженную дорогу…
…и начала думать о том, как именно ей себя спасти.
Малкольм расплатился за покупку и сунул небольшой сверток себе под мышку. Его камердинер открыл дверь, и они вместе вышли на оживленный лондонский тротуар, при этом чуть не врезавшись в торговца, продававшего серебряные колокольчики и другие безделушки.
Рядом дети бросали друг в друга снежки, и один из снарядов попал в Макольма. Тот напрягся, раздраженно фыркнув. Ну вот, теперь Джонсону придется еще тщательнее чистить его пальто…
Он мог только предполагать, каким суровым стало его лицо, но дети тут же разбежались, как мыши с тонущего корабля.
Малкольм хотел было продолжить путь, но мимо проехали сани, а в его сознание ворвался голос старушки, собиравшей деньги для детского приюта. Женщина раздавала всем, кто кинет монету ей в корзину, веточки омелы, перевязанные красными лентами.
Суета, кругом суета…
Мэл глубоко вдохнул в себя морозный декабрьский воздух. Не то чтобы ему всё это не нравилось, но… Вообще-то, когда-то он искренне любил Рождество. Его самыми теплыми воспоминаниями из детства были как раз такие вылазки в Лондон вместе с отцом — когда вокруг каждого столба были обмотаны вечнозеленые ветви, окна лавок украшали праздничные венки, а запах сосны был такой густой, что пропитывал даже одежду…
Вот только Малкольм давно уже не ребенок. Он граф, черт возьми! У него есть куча дел и море ответственности, и он не мог позволить себе тратить время на глупости.
— Мне отнести это в карету, милорд? — спросил камердинер, кивнув на сверток.
— А? Что?
Мэл растеряно похлопал себя по карманам и достал пару шиллингов, которые тут же отправились в корзину старушки с омелами.
— Ваша покупка, — уточнил камердинер. — Мне отнести ее в карету?
Джонсон протянул руку, чтобы принять поклажу.
— Да, пожалуй… — пробормотал Мэл.
— Сэр!
Камердинер и Малкольм одновременно вздрогнули и обернулись. К ним подлетела старушка.
— Сэр, вы забыли омелу!
Мэл уставился на нее, как на сумасшедшую, а через мгновение у него вырвался еще один раздраженный вздох. Он прикрыл глаза, отчаянно пытаясь найти в себе силы остаться вежливым.
Так…
Бои снежками были забавными, пока он сам не находился на линии огня. Звенящие сани были транспортом, достойным восхищения, а венки на окнах приятно пахли, хоть и не служили никакой цели, кроме как быть красивыми… Но омела? Серьезно? Уж без омелы-то он точно мог обойтись.
— Нет, я не забыл, — ответил он как можно сдержаннее. — Мне просто ничего не нужно.
Он уже повернулся к своему камердинеру.
— Джонсон, почему бы тебе не…
— О нет, сэр, вам придется взять омелу, — настаивала старушка. — Это благодарность за ваше щедрое пожертвование!
Она подошла к нему почти вплотную и сунула букет зловонного кустарника ему в лицо. Терпение Малкольма стремительно заканчивалось. Но его всё еще было достаточно, чтобы отодвинуть проклятый веник и пояснить:
— Считайте, что мое пожертвование безвозмездно. Я не хочу брать омелу.
Глаза старушки распахнулись в растерянности.
— Но почему нет?
Мэл стиснул зубы.
— Просто потому что. Так вот, Джонсон…
— А у вас разве нет возлюбленной? — перебила его женщина, тряхнув букетом. — Уверена, у такого красивого джентльмена обязательно должна быть возлюбленная! Симпатичная дама, за которой вы ухаживаете, или красавица-жена, ожидающая дома. Подарите омелу ей!
Малкольм застыл. Перед его внутренним взором тут же возник образ его милой Мюриэль. Красавица-жена и правда ждала его дома, но…
— Мою жену не интересуют такие глупости. А теперь, если вы меня извините…
— Глупости? Но омела — это вовсе не глупости!
Ну, вот и всё. Вот и пришел конец его терпению. Какого черта он вообще тратит время на всю эту ерунду?
Он подался вперед, нависая над старушкой и тыкая указательным пальцем ей в лицо.
— Хватит! Это растение с ягодами, которое торгаши обвязывают лентами и продают по два шиллинга за штуку, а в конце декабря выбрасывают гнить на обочинах. Если это не глупости, то я не знаю, как это еще назвать!
— Но сэр, моя омела — это просто подарок!
Воистину, старушка оказалась непробиваемой. Обычно грозного тона и угрюмого вида Малкольма хватало, чтобы заставить умолкнуть и некоторых мужчин, но у этой женщины напрочь отсутствовало чувство страха. И такта.
Она весело усмехнулась и выдернула из букета веточку, а потом сунула ее Малкольму в карман. Он опешил от такой наглости.
— Вот! — довольно сказала старушка. — Украсьте вашу дверь и поцелуйте жену, как вернетесь домой.
— Если я соглашусь, вы оставите меня в покое? — процедил он.
— О да, с радостью, сэр!
Он коротко кивнул и не стал доставать несчастную веточку из кармана. Он даже решил не думать, не было ли в последней фразе оскорбления. Просто фыркнул, махнул рукой в сторону и пригласил Джонсона следовать за ним.
Старушка попятилась, когда он прошел мимо, чуть не толкнув ее плечом. Как и обещала, он отстала от него, а это главное. Хотя бы на это ее птичий мозг оказался способен.
Гнев разгорался в Малкольме, пока он пересекал улицу и топал к своей карете.
Что эта ненормальная там сказала? Она велела ему поцеловать жену?
О, он поцелует Мюриэль, непременно. Он уже целовал ее, да так, что это едва не стоило ей репутации…
Всякий раз, когда он вспоминал об этом, — о том их первом поцелуе на террасе, — его охватывал жгучий стыд. Да, это всё еще был самый прекрасный и упоительный момент в его жизни, но… Черт, каким же недоумком он был в тот вечер? Повел себя, как эгоистичный и развратный повеса. Кем он себя возомнил, героем-любовником? Наговорил ей всякой чуши…
Для него до сих пор было загадкой, как Мюриэль вообще согласилась выйти за него замуж после всего этого. Он должен был не играть с ней в игры, а сразу же пойти к ее отцу, и уж потом целовать…
Единственное оправдание, которое Мэл смог себе придумать — в тот вечер он выпил больше обычного. Но он пришел туда вместе с виконтом Рочфордом, а рядом с этим парнем было трудно оставаться трезвым.
А Мюриэль была такая красивая… Она и сейчас красивая. Невероятная. Подарок судьбы, о котором Малкольм не смел и мечтать.
И он докажет ей, что она не ошиблась, когда согласилась стать его женой. Больше никаких глупостей. Вольностей. Больше вообще ничего такого. Он теперь граф, а она — его графиня, и он должен нести за нее ответственность. Обеспечить ее всем, чего бы она не пожелала, до конца ее дней.
Да, его отец скопил приличное состояние, но ради Мюриэль Малкольм просто обязан был его приумножить. Он дал себе слово, что станет лучше, будет работать усерднее ради нее. И пусть от всех этих дел и документов иногда голова идет кругом… У него не было права на ошибку, и он не собирался давать слабину.
— Держи, — буркнул он Джонсону, когда они подошли к карете.
Камердинер принял из его рук плоский сверток, который Мэл всё это время держал под мышкой.
— Доставь это домой в целости и сохранности и проследи, чтобы госпожа не увидела. А к шести часам подай экипаж к клубу «Уайтс», у меня там встреча.
Джонсон с готовностью подчинился, а Малкольм в одиночку отправился по многолюдным лондонским улицам. Несмотря на мороз, ему было в радость пройтись, ведь времени в кои-то веки было достаточно для прогулки.
Не успел он сделать и десяти шагов и завернуть за ближайший угол, как он вытащил из кармана омелу и бросил ее на землю. А потом пошел дальше, не обернувшись.
Мюриэль сгорала от нетерпения, она была вне себя. За целый день, который Малкольма не было дома, её осторожная догадка превратилась в уверенность, и теперь она точно знала, что нужно делать.
Им нужно аннулировать брак.
Развод — вот что исправит ужасную ошибку, которую они совершили.
Сначала думать об этом было странно — слишком уж фантастичной казалась идея. Не то чтобы люди расторгают несчастливые браки направо и налево… Но с другой стороны, если сам принц-регент пытается прибегнуть к этому способу, то почему бы и им с Мэлом не попробовать?
Им будет даже проще! У них ведь нет детей. Они просто смогут заявить, что после свадьбы ни разу не спали друг с другом, а это значит, что в глазах Господа их брака будто бы и не было.
Конечно, это будет ложью, но кто не без греха? Осталось только, чтобы Малкольм согласился с этим планом, и Мюриэль станет свободной…
Вечером она спустилась в холл и расхаживала туда-сюда, пока внутри у нее всё пылало. Небо за окнами стало черным, и плотная сеть низких туч скрыла звезды из виду. Когда Малкольм появился на пороге, белая снежная пыль покрывала его широкие плечи.
Мюриэль замерла в тени, у стены, и молча ждала, пока слуга заберет у Мэла шляпу, перчатки и пальто. Под тяжелой верхней одеждой оказался бордовый фрак и жилет изумрудного цвета. Манжеты были закаты, что придавало Малкольму слегка небрежный вид, который всегда особенно нравился Мюриэль.
Ее муж был таким красивым мужчиной…
Сердце болезненно екнуло, но она приказала себе оставить подобные мысли. Красоты Мэла всё равно недостаточно для счастливого брака.
Он бросил беглый взгляд на широкую лестницу и отвернулся, шагая в сторону своего кабинета. О, ну конечно. Конечно! Любящий (или хотя бы заботливый) муж мог бы взбежать наверх через две ступеньки, чтобы проведать жену после столь долгого отсутствия дома, но Мэл…
Он просто шел к себе в кабинет. Всегда туда, и никогда — в ее спальню.
— Кхм-кхм! — откашлялась Мюриэль.
Малкольм вздрогнул и замер. Она вышла из тени.
— Мюри? — удивленно спросил он, обернувшись. — А ты почему тут стоишь? Тут же холодно, я думал, ты наверху.
Она смотрела на мужа, внезапно осознав, что не знает, куда ей деть руки. Как глупость. Почему она не знает, что делать с руками?
Напряжение внутри нее нарастало.
Сделав глубокий вдох и сцепив, наконец, беспокойные пальцы, она как можно тверже произнесла:
— Мэл, нам нужно поговорить.
Он выдохнул — слишком громко и резко, почти разочарованно. Звук, который говорил ей больше, чем любые сказанные слова. Малкольм не желал ее даже слушать. Он женился на ней, но она всё еще была для него не более, чем надоедливой мухой.
Должно быть, в тот вечер поцелуя хотел не он сам, а бренди, которое он выпил.
— Это может подождать до утра? — спросил Малкольм. — Я жутко устал.
Кажется, он даже не сомневался, что Мюриэль согласится, ведь он уже почти развернулся, чтобы продолжить путь в кабинет.
Но нет, Мюриэль была не согласна. Потому что это она жутко устала. Это у нее больше не было сил, чтобы ждать. Чтобы прозябать, а не жить.
Устал он, глядите-ка! Видимо, усталость распространялась только на Мюриэль, а не на его проклятые дела. Если допустить, что в Лондоне у Малкольма не было любовницы, то она точно была здесь, прямо у них дома, состоящая из чернил и пергамента. И имя ей — работа.
Мир еще не видел человека, более преданного своим обязанностям, чем Малкольм Одли, новый граф Кендал. Разумеется, ему нужно было следить за поместьями, расходами и планированием мероприятий, но не до такой же степени, черт возьми! На кой черт ему управляющий?
Конечно, само по себе было неплохо, что Мэл так сильно заботился об их благосостоянии, но иногда Мюриэль казалось, что он собирался ни много ни мало приобрести луну и построить там резиденцию.
Но она не просила луну. Она вообще ничего не просила. Ей нужна была самая малость — его внимание.
— Нет, Мэл, — сказала она, — нам нужно поговорить сейчас. Желательно до того, как ты снова сбежишь в Лондон. Почему ты вообще так часто туда ездишь? У тебя там любовница? Скажи уже правду, я не обижусь…
Мюриэль осеклась. Испугалась тому, что несет. Всё это было не так и не то, она планировала сказать не это, но слова сами срывались с губ — горькие и сердитые.
Малкольм уставился на нее, как на сумасшедшую. Его глаза округлись до размера чайных блюдец.
— Любовница? — изумленно переспросил он. — Ты думаешь, у меня есть любовница?
Мюриэль пожала плечами слишком резко и дергано.
— Откуда мне знать? Я понятия не имею, почему ты делаешь то, что делаешь…
— Какого дьявола я должен искать любовницу, когда у меня есть ты⁈
— Я не знаю, Мэл! Я просто…
Но что-то переменилось в нем, и он ее перебил.
— Вообще-то сегодня я ездил купить тебе подарок, Мюри. Но, кажется, мои усилия были напрасны, учитывая, какую чушь ты сейчас несешь.
Обида сквозила в каждом его слове, а Мюриэль на миг растерялась. Ее сердце дрогнуло.
Подарок? Он ездил в Лондон, чтобы купить ей подарок?
Ей вдруг стало стыдно за свои подозрения, но это быстро прошло, и здравый смысл возобладал.
Один подарок не спасет этот провальный брак, даже сотня подарков не спасет.
— Единственный подарок, который мне от тебя нужен — это развод, — сказала она. — Я хочу аннулировать брак.
Ну вот и всё. Она произнесла это вслух. Придала своему желанию почти осязаемую форму.
Мэл замер и какое-то время, казалось, не моргал. Мюриэль уже испугалась, что он так и останется навечно стоять в холле, но в итоге он покачал головой и звучно, нервно усмехнулся. Провел рукой по лицу, будто стараясь сбросить с себя наваждение.
— Черт, что за бред? — пробормотал он. Прозвучало так, будто он спрашивает больше себя, чем ее. — На тебя напала меланхолия? Так съезди за покупками, выбери новое платье…
— Нет, Мэл! Новые платья не сделают меня счастливой!
Он нахмурился, но перед этим маленькая вспышка паники промелькнула в его глазах — Мюриэль готова была поклясться, что видела ее. Неужели ему не наплевать на ее слова?
— Тогда что? — растерянно спросил он. — Украшения? Новая мебель? Чего бы ты не хотела, составь список, и Джонсон доставит тебе это в течение дня.
— Мне нужны не вещи, а свобода от всего этого…
Неужели он не понимает? Не видит, что они не подходят друг другу? Та мимолетная страсть на балу была не знаком того, что им суждено быть вместе, а скорее сигналом, что им нужно держаться подальше друг от друга.
Но Малкольм либо правда не понимал, либо просто делал вид, что ничего не происходит. Просто прикинулся дурачком.
Прошли секунды абсолютной тишины, а потом…
— Нет! — отрезал он так грубо, что Мюриэль вздрогнула. — Забудь эту чушь.
Она замерла, не зная, что делать дальше. По правде говоря, она готовилась вовсе не к этому. Она предполагала, что столкнется с его гневом или с молчаливым согласием, но прямой отказ? Решительное отрицание происходящего?
Она искренне не понимала, почему?
— Ты… — начала она сдавленным голосом. — Ты бы мог найти себе новую жену, которую устроит такая жизнь…
Малкольм фыркнул и слишком резко замотал головой. Махнул рукой в ее сторону.
— Я иду к себе, — заявил он, игнорируя последние ее слова. — А тебе предлагаю лечь спать пораньше. Ты явно переутомилась. Утром ты забудешь эту ерунду, и мы больше не будем об этом говорить.
Он уже почти развернулся, но такое явно пренебрежение ее желаниями и просьбами только подстегнуло в Мюриэль упрямство. Она подалась вперед, готовая сопротивляться.
— Мне не нужно твое разрешение, Мэл! Я… я… Если ты не согласишься на развод, я просто уйду!
— Куда⁈ — выкрикнул он, раскидывая руки в стороны. — Куда ты собралась, Мюри? К пожилому и больному отцу? К сестрам, чтобы быть приживалкой? Какие у тебя варианты, расскажи!
Она застыла в растерянности и просто заглянула ему в глаза — серые, как грозовые тучи. Эти глаза, — такие красивые, — смотрели на нее, как на движимое имущество, не более. Ее собственный муж считал ее беспомощной и бесполезной, и хуже всего было то, что он прав.
Она не была женой, которую можно любить, а всего лишь объектом. Расписной вазой, купленной втридорога, а после поставленной высоко на полку. Ее можно лишь брать время от времени, чтобы полюбоваться, и только. А потом ставить обратно и забывать.
Но будь она проклята, если согласится остаться чертовой вазой. Ей нужно было найти способ выбраться из этой позолоченной клетки, и она его найдет, даже если это будет последним, что она сделает в жизни.
Потому что если она этого не сделает — она зачахнет. Превратится в горстку праха, а Малкольм… Вероятно, Малкольм даже этого не заметит.
— Если ты не собираешься давать мне развод, — процедила она сквозь зубы, — тогда я лучше замерзну насмерть, чем останусь твоей графиней!
Жгучая смесь из боли, страха и решимости вскипела в ней, пока Мэл таращился на нее во все глаза. Он выглядел так, будто его ударили без предупреждения, но Мюриэль было плевать. Она развернулась на пятках и вылетела из холла прежде, чем ее муж успел ответить, потому что ей вдруг стало решительно всё равно, каким будет его ответ.
Слова Мюриэль эхом отдавались в голове Малкольма на протяжении всей долгой и беспокойной ночи, в которую он почти не спал. А когда провалился в тревожный сон, то и там его жена, — любимая и обожаемая графиня, — требовала развод.
Мэл проснулся ближе к полудню, чувствуя себя разбитым. Он будто и не отдыхал вовсе, а всю ночь таскал мешки с песком. Он нехотя встал и умылся ледяной водой из фарфоровой чаши, а потом поднял голову и взглянул на собственное отражение.
Картина, которую явило зеркало, была неутешительна — бледное лицо, изможденный вид, темные круги под глазами…
Он поморщился, даже не пытаясь откинуть обиду и раздражение.
Последние полгода он работал как проклятый, и вот она — благодарность? Требование развода? Разве он не сделал для Мюриэль всё, что должен был?
Он сделал решительно всё, что мог.
Мэл знал кучу мужчин, которые были скупы со своими женами, но сам никогда не был из их числа. Мюриэль могла покупать всё, — буквально всё, — чего пожелает её душа. Никаких препятствий, ни одного упрека. В конце месяца Мэл просто бросал беглый взгляд на бумаги с расходами, а потом наслаждался плодами своей щедрости, когда Мюриэль спускалась к нему в новом платье, подчеркивающем ее аккуратные изгибы и прекрасную грудь.
Однажды он прикасался к этой груди… В первую брачную ночь и несколько последующих, если быть точнее. Тогда за окнами тоже падал снег, и они занимались любовью в оранжевом свете очага и свечей.
Мэл целовал каждый дюйм ее восхитительного тела, а Мюри отдавалась ему с застенчивой готовностью, которая сводила его с ума, довела до предела.
Они уже так давно не делили постель… Не то чтобы Малкольм не хотел повторить те ночи. На самом деле он очень и очень хотел, но просто… Для Мюриэль было важно, чтобы он оставался с ней до утра. И это была единственная просьба, которую он не мог выполнить.
Он не считал себя плохим любовником (по крайней мере, жалоб не поступало), но любая близость после самого акта заставляла его чувствовать себя… странно. Слишком уязвимо. Незащищено и в какой-то степени слабо.
А граф не должен быть слабым. В ушах Малкольма всё еще звенел хриплый голос отца:
— Граф не проявляет слабости. Никаких эмоций. Граф — это сила и могущество во всём, и особенно в своих владениях. А кто этого не понимает — никчемные дураки, которые однажды профукают всё свое состояние.
Джерому Одли, предыдущему графу Кендалу, было около сорока, когда скончалась его жена — мать Малкольма. То было нежное и хрупкое создание, которое сам Мэл помнил довольно смутно. Он был совсем мальчишкой, когда ее убили вторые роды — ее слабое тело их просто не вынесло. А через несколько дней после смерти матери скончалась и единственная сестра, которая у него когда-либо была.
После этого в отце что-то переменилось. Он всегда был жестким человеком, хоть и никогда жестоким, но после смерти жены любые эмоции, казалось, окончательно покинули его.
И все свои силы он бросил на то, чтобы вырастить из наследника идеального графа, если не идеального человека. А привязанность, похвала и любовь не входили в список обязательных вещей.
Вместо этого Малкольм сосредоточился на том, что действительно важно — верховая езда, стрельба, образование, манеры. Всё его существование походило на бег с препятствиями, и отец был доволен только тогда, когда Мэл достигал одного из «красных флажков».
Учеба в Оксфорде — выполнено.
Гранд-тур по континенту — выполнено.
Погружение в дела графства — выполнено.
Женитьба на женщине, подходящей на роль графини — выполнено…
И вот остался последний «флажок» — наследник. Но его будет чертовски трудно достигнуть, если Мюриэль исполнит свою угрозу и уйдет от Малкольма. Он наивно полагал, что у них впереди еще много времени, много ночей, но теперь…
Что, черт возьми, на нее нашло? Неужели это его последний визит в Лондон так сильно ее разозлил? Раньше она никогда не жаловалась на его поездки… Ну, не в слух, по крайней мере. Конечно, он замечал ее приподнятые брови и сжатые в одну линию губы, но откуда ему было знать, что ей всё это не нравится вот настолько?
Он не обязан был читать ее мысли, в конце концов. Хотя было бы неплохо — так он давно бы узнал, что за глупости крутятся у нее в голове. Очевидно, там не было ничего хорошего.
Она упомянула какую-то там любовницу, и это застало его врасплох. Какая еще любовница, Боже правый⁈ У него нет и не было содержанки, зачем ему это? Мэл никогда не хотел любовницу, он хотел… он хотел Мюриэль.
Эта мысль отозвалась болезненным уколом в его сердце. Он снова перевел взгляд на зеркало и увидел там несчастного глупца.
Влюбленность в жену никогда не была обязательным условием, и всё же он полагал, что вытянул в жизни счастливый билет. Ведь он не только выполнил обязанность, женившись на девушке благородной крови и идеальной репутации, но еще и ухитрился сделать это по любви!
На самом деле отец не торопил его со свадьбой, считая, что у Малкольма еще достаточно времени, но он, встретив Мюриэль, решил, что лучшей девушки ему уже не найти.
Столько красоты, грации, остроумия…
О, он не просто хотел на ней жениться — ему было необходимо это сделать. Настолько же, насколько человеку необходимо делать каждый следующий вдох.
Мэл и правда будто задержал дыхание с тех пор, как впервые поцеловал ее губы, а выдохнул уже у алтаря — когда она стояла, одетая в самое прекрасное розовое платье из всех. Она поклялась подчиняться ему перед Богом, Англией и Его Величеством…
Малкольм фыркнул. Вот вам и подчинение! Вот и всё ее послушание. Прошло не больше года со свадьбы, а Мюриэль уже покончила и с ним, и со своими клятвами, и с этим браком.
Но она была его женой, черт возьми! Возможно, пришло время напомнить ей об этом.
Мэл наконец-то оторвался от зеркала и потянулся к шнурку для вызова слуг. Явился Джонсон, чтобы помочь господину с утренними сборами.
Когда дело дошло до подбора жилета, Малкольм всё-таки решил уточнить.
— А… эм… Джонсон, а графиня уже проснулась?
Камердинер замялся, и Малкольму это не понравилось.
— Джонсон? Есть ли что-то, чего я не знаю?
— Простите, милорд, но мне казалось, вы в курсе…
Холодный страх пробрал Малькома до костей. Он вдруг обнаружил, что дышать чертовски трудно.
— Я должен быть в курсе чего?
Джонсон одарил его почти виноватым взглядом, и ему это не понравилось, совсем не понравилось.
— Дело в том, милорд, — продолжил камердинер, — что графиня ушла сегодня утром…
— Дьявол!
Сердце Мэла начало бешено колотиться. Не дослушав Джонсона, он вылетел из спальни, уверенный, что случилось непоправимое.
За час до полудня Мюриэль стояла в холле, закутанная в плащ на меховой подкладке, с теплой шапкой на голове и в самых прочных ботинках, которые ей удалось найти — с небольшими подъемниками, чтобы юбки не волочились по снегу.
— Кэти, ты не видела мою муфту? — спросила она у служанки.
Муфта была последним элементом зимнего наряда, который поможет ей не замерзнуть насмерть на ежегодном празднике, который проходил в деревне неподалеку.
Да, в пылу спора Мюриэль выпалила, что готова пойти и на смерть, лишь бы не оставаться графиней Кендал, но это были просто эмоции. Вообще-то ей не очень хотелось умирать. Ей хотелось жить, и чем ярче, тем лучше.
— Сейчас принесу, миледи! — отозвалась Кэти и отправилась за муфтой.
Праздник, на который собиралась Мюриэль, был крайне похож на тот, что каждый год проводился рядом с поместьем ее отца. Она с самого детства любила такие сборища — в деревню съезжались десятки торговцев тканями, игрушками и сладостями, а рядом с их лавками люди соревновались в метании снежков или резьбе по льду.
И каток, конечно же. Обязательно был каток!
Правда, Мюриэль не помнила, когда в последний раз каталась на коньках. Они с Мэлом никогда не развлекались подобным образом. Она даже не знала, умеет ли он стоять на льду.
Со вчерашнего вечера они не обмолвились ни словом. Но Мюриэль всё равно подозревала, что Мэл не воспринял всерьез ее угрозу оставить его. И, если честно, она и сама не знала, куда ей идти…
Отца расстраивать не хотелось. В конце лета его здоровье серьезно пошатнулось, и хотя сейчас ему лучше, Мюриэль точно знала, что весть о несчастье дочери причинит графу Дорсету боль.
Конечно, всегда можно поехать к сестрам, чтобы стать «приживалкой», как выразился Мэл, но… Мюриэль очень и очень любила всех своих сестер, но сейчас не хотела их видеть.
Фиона, — самая близкая к ней по возрасту и по духу, — едва справляется с собственным браком, как и Оливия, следующая из сестер Буршье по старшинству. А при всей любви, Мюриэль хотелось говорить о своих горестях, а не про их проблемы.
Она могла бы поехать к двум другим, к старшим сестрам, но… Так она рисковала скатиться в пучину зависти. Ведь Изабель наслаждалась идеальным браком со своим идеальным лордом, а Элоди, — самая старшая из них, — сейчас в самом разгаре медового месяца со своим неидеальным виконтом.
Смотреть на чужое счастье, которого отчаянно желала и она — вот настоящая пытка. Элоди и Изабель — живое доказательство того, что всё может быть по-другому. Что брак — это не обязательно холодная пустошь.
Но если не к сестрам и не к отцу, то куда ей еще идти? У Мюриэль не было на этот счет ни малейшего понятия. Всё, что она знала — это то, что ей нужно уйти. Куда угодно. Покинуть этот дом, этот брак, эту унылую жизнь и настоящее, у которого нет и никогда не будет будущего.
Слова, которые она произнесла вчера вечером, вернуть было невозможно.
Конечно, тихий голос в голове шептал, что вообще-то ей нужен не развод, а Малкольм, но Мюриэль приказала этому голосу заткнуться.
Она не могла отрицать, что ее всё еще тянет к мужу и она пылает от воспоминаний о его руках, его губах… Если бы только эти губы целовали ее почаще.
Но увы, Малкольм уже долгие месяцы не приходил к ней в спальню, ссылаясь на постоянную усталость. Он утверждал, что у него нет любовницы, но какая же это чушь! Мюриэль не была слишком опытна в постельных делах (Мэл был ее первым и единственным мужчиной), но даже она понимала, что мужчина не способен воздерживаться от близости так долго, если только он не монах.
А Малкольм вовсе не был монахом. Он был красивым, богатым и титулованным джентльменом, черт возьми! Но даже ему, такому красивому и титулованному, не позволено делать из Мюриэль дуру.
Эти мысли только подстегнули в ней решимость.
Кэти наконец-то появилась и протянула ей серую муфту.
— Спасибо, — пробормотала Мюриэль.
— Госпожа, вы уверены, что вам не нужно сопровождение?
Она замерла на миг, а потом покачала головой.
— Нет. Я хочу прогуляться одна.
— А когда вы вернетесь? Простите, но я думаю, милорд будет волноваться…
У Мюриэль вырвался горький смешок.
Мэл? Будет волноваться? Едва ли он вообще заметит ее отсутствие.
— Я не знаю, когда вернусь, Кэти. А если милорд будет спрашивать, то скажи… — она призадумалась, а потом отмахнулась. — Скажи что угодно, мне плевать.
С этими словами она повернулась к двери, игнорируя обеспокоенный взгляд служанки. Порыв холодного воздуха ворвался ей в легкие и будто бы вдохнул в нее жизнь. Надежду на что-то лучшее.
Она уселась в крытую карету, которая уже ждала ее у подножия парадной лестницы. Летом Мюриэль могла бы проделать путь до деревни пешком, но по льду и сугробам это было небезопасно.
Поездка заняла не более получаса, а то и меньше, и всё это время Мюриэль наслаждалась зимним пейзажем, выглядывая в маленькое квадратное окно.
Вокруг поместья графа Кендала раскинулись холмистые луга, покрытые сияющим белым снегом. Красивая картина, если не думать, что сейчас эта земля такая же холодная, как и сердце ее мужа.
Прибыв на место, Мюриэль отправила карету обратно и постаралась прогнать тоску. Скоро же Рождество! Всё вокруг напоминало ей об этом.
Праздник оказался даже масштабнее, что в деревне ее отца. Прекрасно!
Уличные музыканты играли задорные песни, а мужчина на огромных ходулях расхаживал взад-вперед и развал мятные палочки. Лавки тонули в красочных платках, шерстяных шарфах и замысловатых резных фигурках.
Вокруг пахло морозом и сосновыми ветками. Если бы только Мэла могло всё это порадовать…
Мюриэль тряхнула головой, выталкивая его образ из головы, и направилась дальше. Остановилась только у лавки с кружевами и тканями, которая стояла рядом с главной деревенской дорогой. Пришлось посторониться, когда мимо пронеслись звенящие сани.
— Чудесный день, миледи! — радостно поприветствовал ее торговец. — Могу я вам чем-нибудь помочь?
— Эм… мне нужны подарки для сестер.
Она не была уверена, что увидит сестер до наступления Рождества, но ей просто хотелось чего-нибудь нового. Яркого.
Торговец отлично справился со своей задачей и помог ей подобрать четыре шелковых платка, отделанных кружевом шантильи. Как только Мюриэль передала мужчине монеты, он подмигнул ей и помог упаковать подарки в коричневую бумагу, перевязанную красными лентами.
Она попрощалась с торговцем и сделала шаг назад, чуть не врезавшись в еще одни сани. Но ни веселый звук колокольчиков, ни только что сделанная покупка, не подняли ей настроение. И это ее тревожило.
Она пришла сюда, чтобы украсть для себя частичку волшебства и хотя бы на пару часов забыть о своем провальном браке, но получалось скверно. Она не могла не думать о Малкольме, не могла перестать представлять его в объятиях другой женщины…
Интересно, он улыбается своей любовнице? Жене он практически не улыбался. И всё же Мюриэль помнила эти моменты, когда его лицо было озарено широкой улыбкой. Он так сиял, когда они стояли у алтаря…
В какой момент всё пошло наперекосяк? Когда именно они перестали быть влюбленными и счастливыми?
Мюриэль бы с радостью вернулась назад во времени, чтобы предотвратить эти ужасные перемены в Малкольме… Или нет, скорее, она бы просто никогда не выходила на ту террасу и спасла бы свое сердце от того, чтобы оно оказалось разбитым.
— Извините, — буркнула она, опустив взгляд, когда ей пришлось обойти трёх краснолицых мужчин, стоявших у нее на пути.
Проход вдоль лавок был ужасным тесным, а расстояние между ними и дорогой ничтожно мало. А мужчины либо не услышали Мюриэль вовсе, либо решили проигнорировать, потому что не дали ей пройти, вынудив потесниться и всё-таки шагнуть в сторону главной дороги.
Она сошла вниз, не взглянув по сторонам. Просто была слишком занята своими мыслями…
— Осторожно! — ворвался в ее сознание истошный крик.
Фургон, заваленный ящиками, появился из ниоткуда, а Мюриэль даже не сразу поняла, что водитель вопит всё это ей.
— Прочь с дороги!
Но было поздно.
Не было времени кричать или бежать. Или отпрыгивать назад.
Мюриэль замерла, ее глаза распахнулись, и она не могла ни сделать шаг, ни зажмуриться, ни даже выдохнуть — могла только смотреть, как на нее несется фургон…
Это заняло секунды, хотя ей показалось, что прошла вечность. Вечность в оцепенении.
И фургон, без сомнения, убил бы ее, если бы не пара крепких мужских рук. Они обхватили Мюриэль за талию и резко дернули назад, принеся спасение.
— Что значит ушла⁈
Рёв Малкольма эхом разносился из одного конца поместья в другой, пока сам он бежал вниз по лестнице. Он не успел закончить утренние сборы, не успел до конца одеться, но ему было плевать.
— Какого черта ее никто не остановил?
Оказавшись в холле, Мэл развернулся и ткнул пальцем в Джонсона, который семенил за ним.
— Тебя это тоже касается! — прорычал он камердинеру. — Почему ей позволили уйти?
Джонсон выглядел сбитым с толку. Он нахмурился и отвел в сторону глаза.
— Простите, милорд, я… Я не знал, что вы будете возражать, если графиня захочет посетить деревенский праздник. Если бы я знал, то…
— Деревенский праздник? — прошептал Мэл ошарашенно.
Его сердце, до этого колотившееся где-то в горле, соскользнуло обратно на свое место. Он ухватился рукой за бок, готовый согнуться пополам от облегчения.
— Деревенский праздник… Боже, она просто ушла на праздник…
Подышав немного, он распрямился и укоризненно посмотрел на Джонсона.
— Черт возьми, почему ты просто не сказал мне сразу? Не обязательно так меня пугать.
Камердинер удивленно моргнул, явно смущенный необычным поведением хозяина. Да Мэл и сам не помнил, когда в последний раз так сильно выходил из себя.
— Еще раз прошу прощения, милорд. — ответил Джонсон. — Если бы я знал, что вас волнует местонахождение графини, я бы сразу же обо всем вам рассказал.
Всё еще тяжело дыша, Мэл подозрительно прищурился. Ему показалось, или в голосе Джонсона послышался упрек?
— Джонсон? Возможно, ты хотел бы сказать мне что-то еще?
Его верный слуга расправил плечи и слегка прочистил горло. Но, несмотря на кажущуюся решимость, его взгляд блуждал по холлу, избегая встречи с графом.
— Кхм-кхм… господин, если вы позволите мне говорить открыто…
— Не просто позволю, я приказываю.
Камердинер глубоко вздохнул, прежде чем продолжить.
— Милорд, возможно, это не мое дело, но… в последнее время весь персонал, включая меня, обеспокоен состоянием Ее Милости. Она сама не своя, и мы опасаемся, что это сказывается на ее здоровье…
Мэлу показалось, что под ним разверзлась земля. Что он вот-вот провалиться в пучину страха и отчаяния.
— Мюриэль больна?
Он подался вперед и только каким-то чудом не схватил Джонсона за грудки, чтобы вытрясти из него душу.
— Проклятье! Почему мне никто сказал, что моя жена больна?
Первое, о чем он подумал — нужно срочно звать врачей. Потратить всё состояние, но согнать сюда всех докторов Британии, чтобы вылечили Мюриэль, даже если это будет последним, что они сделают в жизни.
Но как только эта мысль промелькнула, за нею тут же пришла вторая, и Малкольм побледнел… Врачи не спасли его мать. Никто смог помочь ей преодолеть родильную лихорадку. Конечно, у Мюриэль явно другой случай, но… А что, если никто не поможет и ей?
Ее лицо, стоявшее у него перед глазами, вдруг странным образом смешалось с картинами из прошлого. Со смутными воспоминаниями об улыбке матери и о том, как отец говорил о ней. Такое случалось нечасто, как правило, после двух-трех бокалов бренди.
— Я знал… — говорил отец, глядя в пространство, — я с самого начала знал, что она слаба. Она не могла даже вальс станцевать, не запыхавшись. Я не должен был жениться на ней.
Обычно за этим следовал еще один глоток и покачивания головой.
— Были и другие женщины, сынок. С бедрами пошире, которые бы справились с деторождением лучше, но… Я хотел Эмму.
Тут глаза отца переполнялись болью и начинали блестеть, словно от скопившихся слез. Потом он винил слуг, что те не справились с уборкой и пыль разъедала ему глаза. Но отчего-то Мэл, даже будучи ребенком, прекрасно понимал, что дело вовсе не пыли.
— Твоя мать была… милой, — вздыхал отец. — Доброй, нежной. Твой дедушка предостерегал меня, но не прислушался к его совету. Я верил, что у нас всё получится, а потом… потом она умерла. И вот тогда-то я…
Его голос начинал дрожать, но маленький Мэл всё равно просил его продолжить.
— И тогда ты что, отец?
— Тогда я понял, что лучше всегда думать головой, а не сердцем, Малкольм. Сердце часто ошибается. Если бы я вовремя подумал головой и остановился бы, то Эмма была бы жива. А теперь передай мне еще бренди…
Мэл заставил себя прогнать это воспоминание и стиснул зубы. Совершил ли он ошибку, женившись по любви? Возможно, да. Но будет время подумать об этом позже — когда он поймет, что именно происходит с Мюриэль. Сейчас это было первостепенной задачей.
Его руки сжались в кулаки всего в паре дюймов от Джонсона.
— Что с моей женой? — потребовал он ответа, использовав свой самый грозный тон. — Чем она больна? Джонсон, черт тебя дери…
— Миледи не больна, не в том смысле, милорд! — камердинер неистово затряс головой. — Я имел в виду не это, я говорил про…
— Так говори уже! Хватит сводить меня с ума!
Взгляд камердинера стал виноватым и полным какого-то печального сочувствия.
— Миледи, она… Простите, но ей грустно, милорд. Наша графиня… тонет в печали.
Сначала Мэл ничего не понял. Это какая-то шутка? Джонсон насмехается над ним?
Потом он замер и удивленно моргнул. Сделал два шага назад и поднял лицо к потолку. Боже правый, и когда всё успело стать настолько сложно? Что значит «тонет в печали»? Он что, шут, чтобы ее веселить?
— Принеси пальто и перчатки, — устало выдохнул Мэл.
— Вы тоже желаете отправиться на праздник?
— Я желаю увидеть свою жену.
Желательно до того, как она наделает глупостей.
Джонсон больше ничего не сказал, отправившись исполнять приказ. А Мэл сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь и привести в порядок спутанные мысли.
Он провел рукой по волосам и только потом позволил себе осмотреться… Его внимание привлекла Кэти, служанка Мюриэль, которая пересекала холл, направляясь в синюю гостиную.
Мэл нахмурился, и новый вид беспокойства шевельнулся у него в груди. Кэти была любимой служанкой Мюриэль, которая всегда сопровождала ее при необходимости. Не то чтобы его жена часто куда-то выходила, но…
Стоп. Если Кэти здесь, то кого же Мюриэль взяла с собой?
— Кэти, — позвал Малкольм девушку.
Служанка вздрогнула и развернулась, тут же присев в реверансе.
— Ваша Милость…
— Кто сопровождает графиню?
Лицо девушки исказилось ужасом. Она опустила глаза в пол и, не поднимаясь из поклона, пробормотала еле слышно:
— Ваша Милость, я пыталась…
— Просто скажи мне, кто ее сопровождает! — рявкнул Мэл.
Служанка содрогнулась всем телом и выпалила:
— Никто, Ваша Милость! Миледи сказала, что желает прогуляться одна…
Брови Малкольма взлетели наверх. Он задохнулся от возмущения. Неужели пока он спал, все его слуги спятили?
— Что значит одна? — прорычал он, а потом выкрикнул: — Джонсон! Откуда ты узнал, что графиня ушла на праздник?
Камердинер уже шагал к нему, чтобы передать пальто и перчатки, но замедлил ход, тщательно подбирая слова.
— Милорд, я… — он шумно выдохнул, будто осознав, что всё равно не сможет себе помочь. — Карета госпожи вернулась около часа назад, но без нее. Кучер сказал, что графиня желала пройтись одна и велела вернуться за ней вечером…
Малкольм выдернул у него из рук свою одежду и грозно сверкнул глазами.
— Передай кучеру, что он уволен. Он отвезет меня в деревню, а потом пусть катится на все четыре стороны.
Он был так зол, что, вероятно, уволил бы к чертовой матери весь персонал, если бы только на краю его сознания не возникла разумная мысль, что тогда всю зиму ему придется потратить на то, чтобы набрать новых растяп.
Как они могли до этого додуматься⁈ Как могли допустить, чтобы его жена расхаживала абсолютно одна Бог знает где, занимаясь черт знает чем? С ней могло случиться что угодно!
Гнев перемешался с тревогой, не отпуская Малкольма всю дорогу до проклятой деревни. Он сгорал от нетерпения, выглядывая в окно, как будто среди заснеженных лугов он мог увидеть Мюриэль.
Мэл пытался представить, что скажет ей, когда наконец-то найдет ее на чертовом празднике, но почему-то не мог. Может, он признается, что беспокоился? Боже, но разве это не очевидно? Зачем озвучивать вслух такую чушь?
Или, возможно, он устроит ей взбучку за то, что вытворяет такие глупости. Если она хотела заставить его переживать, то у нее это чертовски хорошо получилось. Вместо того, чтобы заниматься делами, Мэл тратит время на всякую ерунду, и всё из-за Мюриэль. Всё из-за вспышки ее детского упрямства и непонятно откуда взявшихся обид.
Оказавшись в деревне, он почти растерялся. Ну, и где она может быть? Как найти одну маленькую девушку, пусть даже и графиню, среди всей этой суматохи?
Улицы были полны людей, и их радость его почти раздражала. О, ну конечно, а им-то с чего грустить? Это ведь не их супруги заявили, что хотят развестись, да еще и накануне Рождества. Прекрасный подарок от любящей жены, ничего не скажешь.
Протискиваясь сквозь толпы зевак, Мэл едва не забыл, что должен вглядываться в женские лица, чтобы рано или поздно найти среди них лицо Мюриэль. Но проход между лавками и главной дорогой был ужасно тесным, а тут еще и трое краснолицых болванов преградили путь, и поднялись какие-то крики…
— Осторожно! — ворвался в его сознание истошный вопль. — Прочь с дороги!
Кричали явно не ему, но он всё равно обернулся. Это было не любопытством, а лишь неосознанной, естественной реакцией на шум, но в следующую секунду Мэл воздал хвалу Господу и самому себе за то, что всё-таки посмотрел, откуда крик.
Фургон, заваленный ящиками, на полной скорости несся прямо на его жену.
— Прочь с дороги! — орал ей водитель, но она как будто бы его не слышала.
Мюриэль просто застыла, словно желая себе смерти под колесами и копытами.
Мэл выругался, как трактирщик. Он рванул вперед, распихивая вокруг себя людей, и ему было решительно плевать, если кто-нибудь из упадет.
Происходило ровно то, чего он боялся — Мюриэль осталась одна и нашла-таки неприятностей на свою голову. Но в нем больше не осталось ни злости, ни гнева, ни малейшего намека на раздражение. Малкольмом двигал страх — чистый и неподдельный. Если он не успеет ее оттащить, она умрет, но этого не может произойти, не так ли? Не раньше, чем он скажет ей, что черта с два она получит развод. Потому что он скорее лично бросится под этот фургон, чем отпустит ее.
Мэл проложил себе путь до Мюриэль за считанные секунды, которые показались ему вечностью. Он затаил дыхание и выдохнул только тогда, когда его руки сомкнулись на ее талии.
Он дернул ее назад, но поскользнулся и утратил равновесие. Они вместе летели на землю, но падение было не страшным. Потому что он успел. Мэл падал, крепко сжимая в руках свою жену.
Мюриэль падала назад, но вместо того, чтобы с размаху удариться о ледяную землю и оказаться под копытами лошади, она благополучно приземлилась на чье-то тело. Мужское тело.
— Осторожнее надо быть! — усмехнулся один из краснолицых мужчин, всё еще толкавшихся рядом. — Так и помереть недолго.
Его товарищи рассмеялись, продолжив упиваться какими-то напитками из фляжек.
Мюриэль проигнорировала и смех, и неуместное замечание. Ее заботило только то, что она и правда чуть не умерла… А кто же ее спаситель? Ответ пришел незамедлительно, когда над ее ухом раздался голос:
— Мюри, с тобой всё в порядке?
Ее сердце подпрыгнуло. Мэл? Не может быть.
Она почти не шевелилась, пока он усаживал их обоих, всё еще крепко прижимая ее к груди.
— Ничего не болит? — уточил он еще раз.
— Н-нет… — пробормотала Мюриэль.
Ей хотелось спросить так много. Как он здесь очутился? Каким образом сумел оказаться рядом настолько вовремя? Это судьба, не иначе… Или просто его способность безупречно рассчитывать время.
— Кажется, ничего не сломано, — сказала она уже увереннее. — Ты… ты можешь меня отпустить.
Но Мэл не отпустил. Вместо этого его хватка усилилась, и он положил подбородок ей на макушку — в суматохе она потеряла шапку — и слегка раздвинул ноги, так, что Мюриэль устроилась прямо посередине его коленей. Это была их самая большая близость за последние несколько месяцев…
Мэриэль напряглась всем телом, сопротивляясь искушению снова в нем раствориться. В его красоте, в его силе и немного мрачном, темном очаровании.
Ей потребовалось пару секунд, чтобы понять, что вокруг них собралась небольшая толпа.
— Отпусти меня, Малкольм.
Ее голос был мягким, но в нем присутствовали командные нотки, как будто сталь разрезала бархат.
— А если я не хочу тебя отпускать? — тихо спросил Мэл.
Она начала извиваться в его объятиях.
— При чем тут твои желания? Это не твое решение…
— Но я твой муж.
— Только когда тебе удобно!
Мэл разочарованно вздохнул ей в волосы.
— Мюри, почему бы нам не…
— На нас все пялятся, — прошипела она, и так оно и было. — Мы устраиваем сцену.
Мэл вздохнул еще раз, но больше возражать не стал. Он встал и помог ей подняться, но как только Мюриэль обрела равновесие, она тут же отдернула руку, спрятав ее под складками одежды.
Осмотревшись, она поняла, что подарки, которые она купила сестрам, пропали без следа. Несомненно, их схватил какой-то карманник, воспользовавшись моментом.
Ну, хотя бы шапка была на месте — она валялась в нескольких шагах от Мюриэль, выделяясь лиловым пером на фоне белого снега. Мэл проследил взгляд жены и тут же поднял головной убор, протянув его ей. Но когда она была готова его взять, он резко отвел руку в сторону.
Шапка была вне пределов ее досягаемости, и Мюриэль начала закипать. Малкольм над ней издевается?
— Давай найдем место, где можно поговорить спокойно, — предложил он. — Тут за углом есть чайная.
Мюриэль фыркнула и начала стучать ногой по земле.
— Можно мне шапку, пожалуйста?
Мэл изогнул бровь.
— Ты всегда такая упрямая или только со мной?
— Ты же мой муж, — холодно передразнила она его. — Ты сам должен знать ответ на этот вопрос.
Гнев разгорался в ней, и стало еще хуже, когда Малкольм ничего не ответил — он просто стоял и продолжал на нее смотреть, будто бы изучая. И его молчание было всем, что ей нужно знать.
Она закатила глаза.
— Мою шапку, Мэл. Отдай ее, и я пойду…
— Куда ты еще собралась?
Мюриэль не сразу нашлась с ответом, потому что решительно не знала, куда ей идти. Но она бы никогда не призналась в этом в слух, конечно же.
— Я собиралась зайти еще в несколько лавок, — наконец сказала она, рассудив, что это и правда необходимо, учитывая, какая участь постигла подарки для ее сестер.
Мэл покачал головой.
— Думаю, на сегодня хватит прогулок. Пойдем домой.
В ней вспыхнуло возмущение. Он думает, что на сегодня хватит?
— Я не спрашивала твоего разрешения, — отрезала она и, воспользовавшись его замешательством, всё-таки вырвала шапку у него из руки.
Перо оказалось немного согнутым, но ничего страшного. Мюриэль стряхнула с шапки снег и вернула еее себе на голову. Потом подобрала с земли муфту, которую, к счастью, никто не успел стащить.
— Если хочешь еще пройтись, — сказал Мэл, — то давай прогуляемся вместе. Ты не против?
Мюриэль замерла, удивленная. Меньше всего она ожидала услышать нечто подобное. Она настороженно взглянула на Мэла, пытаясь понять его скрытый мотив. Не может же он просто так взять и начать интересоваться ее жизнью. Он явно что-то задумал.
Но как бы она не старалась понять скрытый смысл его слов, у нее не получалось. В глазах Малкольма не было ничего, кроме просьбы и… было еще что-то, жутко похожее на растерянность, но Мюриэль не могла поверить, что и правда это видит.
Стоя посреди оживленной улицы, полной смеха и звона колокольчиков, она уставилась на своего мужа. И впервые за слишком долгое время он смотрел на нее в ответ. Казалось, что музыка и гул голосов начали стихать, оказавшись где-то далеко-далеко.
Гирлянды, венки, торговцы — всё померкло и размылось. Окруженные со всех сторон, они остались одни и смотрели друг на друга. И в этот момент Мюриэль увидела проблеск того, чем мог бы стать их брак, если бы все обернулось иначе. Если бы всё пошло так, как она изначально хотела.
— Мюри, — произнес Мэл, потянувшись к ее руке, чем вывел ее из транса. Его голос слегка хрипел от морозного воздуха. — Давай поговорим…
О, теперь он хочет разговаривать? А как же его бесконечная усталость?
Она шагнула назад и чуть не врезалась в фонарный столб.
— Я не могу! — выпалила она, почувствовав страх перед разговором, которого вчера сама же и просила. — Пожалуйста, Мэл, я… я просто не могу.
С этими словами она повернулась и бросилась в толпу.
Вечером Мюриэль поглубже уселась в кресло, обитое серым бархатом, и сделала глоток чая. В очаге перед ней потрескивал огонь, а на коленях лежала раскрытая книга. За окнами крупными хлопьями падал снег, но ей не хотелось смотреть в окно. И читать не хотелось тоже.
Сон не шел, и поэтому Мюриэль осталась в библиотеке. Было поздно, очень поздно, — она не знала точно, сколько времени, но слуги уже давно разошлись.
Она также не знала, где сейчас находится Малкольм, но ей было плевать. Ее это не волновало, нисколечко.
Впрочем, раз сегодня он не поехал в Лондон, значит наверняка закрылся в своем кабинете. Ведь у него непременно скопились срочные дела!
Мэл потратил целый день на то, чтобы ходить за ней по пятам в деревне, мешая наслаждаться праздником, — теперь можно и поработать.
Разумеется, если бы он не успел вовремя, Мюриэль ничем бы не наслаждалась вовсе. В лучшем случае она бы себе что-нибудь сломала. В худшем — была бы мертва. Наверное, нужно поблагодарить Малкольма за то, что спас ее, и Мюриэль бы так и сделала, если бы… Черт, она же не просила ее спасать!
Она ничего у него просила. И теперь ей было неловко, как будто она что-то ему должна. Ну и как тут добиваться развода?
А то, как он смотрел на нее в деревне… Этот взгляд застал ее врасплох. За долгие месяцы Мюриэль смирилась с равнодушием Малкольма, но теперь… Он смотрел на нее так, будто она была важна.
Ей этого и хотелось, не так ли? Именно о таком взгляде она мечтала, засыпая одна в холодной постели. Ну почему, почему только тогда, когда она решила уйти, Мэл посмотрел на нее так, словно она была единственной женщиной в мире?
Это было несправедливо. Несправедливо, черт возьми!
Чувства, которые Мюриэль давно похоронила, теперь воскресли и рвались наружу. Она начала сомневаться в своем решении разорвать их брак… О, разве сомнения не делают ее жалкой?
Закусив губу, она поставила чашку на столик и перевернула страницу книги. Но мелкий текст расплывался, потому что глаза наполнялись слезами — слезами обиды и ненависти к себе.
Малкольм ведь не сказал, что любит ее. Не преклонил колени, не попросил прощения, как делал сотни раз в ее фантазиях. Он не обещал отказаться от любовницы, а Мюриэль свято верила, что она у него есть.
Всё, что он сделал — это подарил ей несколько минут объятий и хриплое: «Давай поговорим». И этого оказалось достаточно, чтобы привести ее душу в смятение. И вот теперь она сидит, — несчастная дурочка, — и пытается найти причины остаться.
Это было ужасно. Мюриэль была ужасна. Отвратительна сама себе. Мэл игнорировал ее почти год, но стоило бросить малейший кусочек привязанности, и вот она уже готова бежать за ним, как собака за костью.
Но она должна быть сильной. Если сейчас она откажется от своих слов, вот тогда действительно наступит конец. Мэл больше никогда не воспримет ее всерьез, будет отмахиваться от любых угроз.
В очаге треснули поленья, выбрасывая в воздух шквал оранжевых искр. Захлопнув книгу, Мюриэль встала и повернулась, чтобы пойти к себе, но тут же вскрикнула от неожиданности.
На пороге стоял Малкольм. Он прислонился к дверному косяку и молча наблюдал за ней.
Боже, и как долго он тут стоит? Она даже не слышала его шагов.
Надеясь, что в глазах не видно слез, Мюриэль пробормотала:
— Я… я думала, ты уже спишь.
Мэл пожал плечами.
— Я пытался уснуть, но не смог.
Он тряхнул головой, отбрасывая со лба выбившуюся прядь черных волос. На нем были бежевые домашние брюки и рубашка навыпуск, расстегнутая практически полностью. Дразнящего вида его крепкого торса оказалось достаточно, чтобы у Мюриэль сбилось дыхание, и румянец залил ей щеки. Как же долго они не делили постель… А всё потому, что Мэл явно проводит ночи с кем-то другим.
Ну и зачем тогда мучить Мюриэль? Почему бы не согласиться на развод и не привести сюда хоть тысячу любовниц?
Он сделал шаг, но она отшатнулась. Потом воинственно приподняла подборок и решила, что лучшая защита — это нападение.
— Как ее зовут? — спросила Мюриэль, стараясь звучат ровно.
Мэл замер и несколько раз удивленно моргнул.
— Кого зовут?
Она почти пожалела об этом вопросе. Во-первых, о таком не принято спрашивать — это негласное правило, которое соблюдали многие поколения аристократок, если хотели сохранить статус и лицо. А во-вторых… этим вопросом Мюриэль сама себя выдала. Дала Мэлу понять, что ей не всё равно.
Но он выглядел так, будто ничего не понял, и она поспешила исправить ошибку.
— Неважно, — отрезала Мюриэль и отвела глаза.
Сцены ревности нужно было закатывать раньше, когда они были не просто графом и графиней, а любящими мужем и женой.
— Кого зовут, Мюри? — повторил Мэл.
Его тон стал настойчивее и вместе с тем мягче, но хуже всего было то, что он приближался. Она не могла его оставить. Или не хотела?
— Ты опять про любовницу? — тихо продолжил он.
Что ж… он быстро достиг понимания. Ей ничего не осталось, кроме как кивнуть, избегая его взгляда.
Мэл обреченно вздохнул.
— У моей любовницы нет имени, потому что ее не существует. Я же тебе говорил. Ты мне не веришь?
Мюриэль всё-таки подняла на него глаза.
— А я должна? Большую часть времени ты проводишь в Лондоне…
— Я езжу туда по делам, — перебил он ее. — И об этом я тоже тебе говорил. Ты считаешь меня лжецом?
Последний вопрос прозвучал беззлобно, без намека на обиду, будто Мэл и правда хотел узнать ответ. Но Мюриэль не знала, что ответить.
Во всем остальном ее муж был честным и до ужаса прямолинейным, и лживость никогда не входила в список его пороков. Но если она допустит, что у него и правда нет любовницы, то это странным образом сделает ситуацию еще хуже.
Получается, он сбегал в Лондон не к кому-то, а просто от нее? Но что она такого сделала?
— Никто не может столько работать и не свихнуться, Мэл. Если ты не встречаешься с другой женщиной, значит ли это… Значит ли это, что ты хочешь меньше времени проводить со мной?
И если да, почему он противится разводу?
Секунды шли, но Мэл не отвечал. Он нахмурился и выглядел сбитым с толку, а у Мюриэль начали дрожать руки. Пауза становилась неловкой, и в итоге она больше не смогла ее выносить.
— Думаю, мне пора спать…
Как только она сделала шаг, Мэл схватил ее за запястье.
— Мюри, дело точно не в тебе.
— Тогда в чем⁈ — она вырвала руку и неожиданно для самой себя перешла на крик. — В чем тогда дело, Малкольм⁈
Он уставился на нее и несколько раз беззвучно открыл рот. Что ж, если это и был разговор, которого Мэл просил в деревне, значит, он чертовски плохо к нему подготовился.
Слезы грозили пролиться, но Мюриэль не собиралась плакать в присутствии мужа. Она уже и так выставила себя уязвимой.
— Аннулирование, Малкольм, — произнесла она как можно холоднее, молясь, чтобы голос не дрогнул. — Выдели в своем графике пару часов, чтобы подумать, как и когда нам оформить развод. Или, клянусь, я найду другой способ от тебя уйти.
А какой именно это будет способ — пусть догадывается сам. В его же интересах, чтобы Мюриэль не осуществила своих планов.
Мэл сидел за большим дубовым столом в своем кабинете и невидящим взглядом смотрел на ворох бумаг. Куча дел… У него была куча дел, но этим утром он не мог заставить себя заниматься ими. Как можно думать о делах, когда его жена собиралась уйти?
Его брак вот-вот распадется, вот единственное, что имело значение. Так что теперь главная задача Мэла — вернуть всё, как было. Снова завоевать доверие Мюриэль.
Он задавался вопросом, почему его вообще так заботит ее доверие? Если он бы пришел в джентльменский клуб и рассказал любезным господам, что творится в его душе, большинство покрутило бы пальцем у виска, остальные решили бы, что Малкольм Одли окончательно спятил.
Жена хочет развода? И что с того? Покажите аристократку, которая не хотела бы примерно того же хотя бы раз в жизни. Правда заключалась в том, что эти желания не имели смысла. Мюриэль может сделать что угодно, хоть ворваться Парламент, с ноги вышибив дверь — всё, чего она добьется, это грандиозного скандала, но уж точно не развода.
Слово женщины в так вопросах не имело веса, и Малкольм это знал. И Мюриэль, несомненно, тоже знала, и всё же… и всё же ее слово было важно для него. Сможет ли он отмахнуться от ее обид и продолжить делать вид, что ничего не произошло?
Малкольм сомневался, что сможет. А даже если бы у него получилось, разве это будет жизнь? Наверняка Мюриэль захочет разъехаться, и после этого максимум, на что он сможет рассчитывать — ее холод и безразличие во время их коротких встреч на самых значимых мероприятиях и приемах.
Кажется, он действительно совершил ошибку, когда женился по любви. Если бы не это, слова жены не имели бы такой силы, не выбивали бы его из колеи. А ей было бы плевать, как часто он ездит в Лондон.
Но они с Мюриэль уже поженились, и будь он проклят, если хотя бы не попытается ее остановить. Мэл твердо решил, что не допустит развода, но нужно было предпринять что-то еще. Сделать что-то такое, после чего Мюриэль поверит — его не волнуют другие женщины, кроме нее. В этом же проблема, не так ли? Она каким-то образом вбила себе в голову, что у него есть любовница.
Вот только что ему сделать, чтобы ее переубедить? Удивить? Порадовать? Мэл решительно не понимал, как именно. Усыпать ее комнату цветами, превратив спальню в оранжерею? Возможно… Но он не был уверен. Он уже даже не был уверен, что выбрал правильный подарок Мюриэль на Рождество.
Что способно ее порадовать? Он точно знал, что она любит ткани всех оттенков зеленого, жемчужные серьги и вишневые десерты. И он мог бы заказать всё это прямо сейчас, чтобы вечером бросить к ее ногам, если бы верил, что это сработает.
Мэл с тяжелым вздохом откинулся на стуле и потер пальцами веки. Как бы не было печально, но ему нужен был совет. Одному ему не справиться… Черт, как же это нелепо! Он граф, который не может совладать с собственной женой! Если бы отец был жив, то, без сомнения, умер бы еще раз — уже не от чахотки, а от позора.
Но делать было нечего. Малкольм вызвал к себе Джонсона.
— Что я могу для вас сделать, милорд? — уточнил камердинер, когда вошел.
Мэл уже приготовился обрушить на него поток вопросов, но замер на полуслове.
Камердинер смотрел на своего господина и ждал распоряжений, но тот внезапно осознал, что в сердечных вопросах Джонсон ему не поможет. Наверное, это была одна из немногих вещей, в которых тот был бесполезен. И вовсе не потому что, что он был плохим человеком, наоборот, — Джонсон был порядочным и исполнительным, блестящим профессионалом, но… Мэл не мог припомнить, когда в последний раз видел его рядом с женщиной. За исключением женщин из персонала, конечно же, но это было не то, совсем не то.
Нет. Если Малкольм собирался проникнуть в сердце Мюриэль, ему необходимо было послушать кого-то, кто был сведущ в таких делах. Кого-то, кто понимал бы, что творится в голове у женщины, желающей развода.
Наверное, ему бы помог какой-нибудь первоклассный повеса или всеми обожаемый дамский угодник, но где найти такого в собственном поместье? Здесь только он, — решительно ничего не понимающий, — обиженная Мюриэль и слуги…
Идея озарила его так внезапно, что Мэл вздрогнул, почти подпрыгнул. Ну конечно!
Он радостно хлопнул ладонью по столу и улыбнулся.
— Джонсон, позови ко мне Кэти, немедленно.
Глаза камердинера слегка округлились, но он быстро скрыл удивление.
— Вы имеете в виду служанку Ее Милости?
— Именно. Только постарайся сделать так, чтобы госпожа ничего не поняла. То есть, не говори прямо, что это я вызываю Кэти.
Джонсон вопросительно приподнял бровь.
— Должен ли я соврать, если графиня спросит?
Это прозвучало ужасно. Обманывать Мюриэль вовсе не хотелось, как и выставлять себя лжецом в глазах своего же камердинера, но выхода не было.
Мэл махнул рукой.
— Ты меня услышал, Джонсон. Придумай что-нибудь.
Тот сдержанно поклонился и пошел исполнять приказ. А Малкольм поднялся из-за стола, преисполнившись радостного возбуждения. Он принялся расхаживать взад-вперед по кабинету.
План казался Мэлу отличным. У кого еще спрашивать о мечтал его жены, как не у ее любимой служанки? Наверное, лучше бы с этим справились только сестры Мюриэль, но приглашать их к себе не было времени, не говоря уже о письмах.
Мэл подошел к окну. Снаружи слуги расчищали двор, сгребая лопатами снег, плотно покрывавший землю после ночного снегопада. Люди графа Кендала усердно трудились, и ему это нравилось. Как и нравилось то, что он наконец-то нашел к своей проблеме правильный подход.
Если думать о разводе не как о прихоти Мюриэль, а как о рабочей задаче, которую нужно решить как можно скорее, он больше не кажется катастрофой. А Мэл всегда был чертовски хорош в решении рабочих задач.
Через пару минут в дверь постучали, и он слишком громко воскликнул:
— Войдите!
Джонсон открыл дверь, впуская в кабинет растерянную Кэти.
Девушка присела в глубоком реверансе, едва ступив за порог, а камердинер направил на графа вопросительный взгляд. Мэл подал ему знак рукой.
— Оставь нас, ты можешь идти.
Джонсон вышел. Кэти всё еще сидела в поклоне. Малкольм попросил ее встать.
— Кэти, я вызвал тебя по очень важному делу. Госпожа не знает, что ты у меня?
Служанка покачала головой.
— Нет, милорд. Я и сама не сразу поняла…
— Прекрасно, — кивнул Мэл. — Сейчас я буду задавать вопросы, а ты отвечай честно, а потом постарайся сохранить наш разговор в тайне.
На лице у Кэти отразился страх, и она опустила глаза в пол, но всё-таки пробормотала:
— Конечно, господин, как прикажете.
Мэл отошел от окна и снова начал ходить туда-сюда. Недолго думая, он решил переходить сразу к делу.
— Кэти, скажи мне, чего бы хотела твоя госпожа?
Девушка недоуменно нахмурилась.
— Эм… простите, милорд, но я не очень понимаю…
— Вспомни, говорила ли графиня в последнее время о чем-нибудь, что могло бы ее порадовать? Может, она упоминала какой-нибудь особый подарок, который бы хотела к Рождеству? Или обсуждала с тобой украшения, платья?
Все женщины любят украшения и платья, Мэл свято в это верил. Вопрос только в том — какие именно? Может быть, Мюриэль хочет чего-то особенного?
На секунду в его голове раздался ее отчаянный возглас:
— Кажется, недавно госпожа действительно говорила о платьях… — еле слышно произнесла Кэти.
Мэл остановился и просиял. Ну вот, он так и думал!
— И что именно она сказала?
Выражение лица служанки стало таким несчастным, будто она вот-вот свалится в обморок.
Кэти медлила, и Мэлу стало не по себе.
— Кэти? — повторил он. — Что именно сказала госпожа?
— Милорд, вы могу ли я говорить открыто?
Малкольм закатил глаза. Боже правый, сначала Джонсон, теперь она — почему они спрашивают такие очевидные вещи? Разумеется, они могли говорить с ним открыто, меньшего он от слуг и не ждал. Выражаться ясно, четко и по делу — вот залог любого успеха.
— Да, Кэти, — подтвердил он. — Ты можешь говорить со мной прямо.
Служанка нервно вздохнула, подняла на него глаза, но тут же быстро отвела их в сторону.
— На днях, когда я спросила у графини, во что она желает одеться к ужину, она… Сначала она рассмеялась, но совсем невесело, милорд. А потом… Потом она сказала, что ей всё равно, во что одеться, потому что… Потому что, что ее гардероб завален платьями, которые ей некуда носить. Графиня добавила, что полезнее будет продать ее наряды, а вырученные деньги раздать бедным, чтобы был хоть какой-то толк…
Пока она всё это говорила, воодушевление медленно покидало Малкольма. Настал его черед недоуменно хмуриться.
Мюриэль хотела продать наряды, потому что их некуда носить? Но что значит «некуда»? Она могла носить их куда угодно, на любые балы, приемы…
Новое осознание пришло к нему, усилив беспокойство. Мэл вдруг понял, что последним торжеством, которое они с Мюриэль посетили вместе, была их собственная свадьба.
В начале осени она немного погостила у своего отца — граф Дорсет собрал у себя много гостей, — и там был запланирован был, которого Мюри ждала с нетерпением… Когда она вернулась, — такая радостная и счастливая, — то пыталась рассказать ему, как всё прошло, но Мэл не помнил, чтобы слушал. Ему просто было не до этого. Столько дел, у него столько дел…
Он несколько раз удивленно моргнул. Кэти, должно быть, подумала, что он злится на нее — она побледнела, а ее подбородок трясся, выдавая готовность служанки заплакать.
— Спасибо, Кэти, — выдохнул Мэл, почувствовав внезапную усталость. — Ты мне очень помогла, можешь идти.
Кажется, теперь он знал, что именно могло бы порадовать его жену. Видит Бог, как же ему не хотелось идти на такие меры… Он всегда предпочитал встречать Рождество дома, но раз на кону его брак…
Стук в дверь раздался как раз в тот момент, когда Кэти раскланивалась.
— Мэл! — прозвучал с той стороны голос. — Мэл, нам нужно поговорить!
Это была Мюриэль. Его должно было это порадовать, но вместо этого его накрыло паникой. Он метнул ошеломленный взгляд на Кэти и понял, что если та прямо сейчас не растворится в воздухе, вот тогда его браку действительно конец.
Мюриэль думала, что у него есть любовница. А теперь он закрылся один на один в своем кабинете с ее же служанкой… Вот же черт!
— Мэл, я знаю, что ты там! — сердито продолжила Мюриэль. — Если ты продолжишь меня игнорировать, я войду без дозволения!
Его разум лихорадочно работал, пытаясь придумать варианты спасения. Может, спрятать Кэти под стол? Или попросить ее выйти в окно? Внизу еще остались сугробы, да и там не сильно-то высоко…
Но всё оказалось бессмысленно, потому что Мюриэль раздраженно выпалила:
— Ну всё, я предупреждала!
А потом распахнула дверь.
Мюриэль должна была отдать Малкольму должное — он не только был отличным управленцем, но еще и талантливо подбирал людей. Весь их персонал состоял сплошь из честных, исполнительных слуг, которые решительно не умели врать. И когда Джонсон, — камердинер Мэла, — внезапно пришел к ней утром, она лишний раз в этом убедилась.
— Кхм-кхм… миледи, — сказал он, поклонившись и немного замявшись. — Прошу меня простить, но мне необходимо похитить у вас мисс Дарлинг ненадолго.
— Кэти?
Мюриэль оглянулась на свою служанку, которая сидела рядом с ней в синей гостиной и наводила порядок в корзине с нитками и прочими мелочами для вышивки.
Кэти выглядела такой же изумленной, как и ее госпожа.
— А что случилось? — уточнила Мюриэль. — Зачем вам Кэти, Джонсон?
От этого вопроса камердинер покраснел так густо, будто его схватил сердечный удар. Его взгляд блуждал по комнате — Джонсон предпочитал смотреть куда угодно, лишь бы не на Мюриэль.
— Видите ли, Ваша Милость… — еле слышно пробормотал он. — Мисс Дарлинг, она… Ее помощь требуется на кухнях!
Брови Мюриэль взлетели наверх.
— На кухнях?
Что за ерунда? Какая польза от горничной на кухнях? И чем таким занят кухонный персонал, что им потребовалась Кэти?
А еще, немаловажно, при чем тут камердинер Мэла?
Мюриэль прищурилась. Тут явно было что-то не так. И ей не терпелось выяснить, что именно, но Джонсон уже был готов начать задыхаться или свалиться в обморок. И было бы немилосердно терзать его дальше.
Мюриэль решила действовать по-другому.
— Хорошо, — кивнула она. — Кэти, будь добра, сходи на кухни, потом расскажешь мне, что стряслось.
Джонсон шумно выдохнул, даже не стараясь скрыть облегчения. Кэти, — всё еще потрясенная, — встала и поклонилась, а потом последовала за ним.
Как только двери закрылись, Мюриэль вскочила и принялась расхаживать по комнате. Сколько времени потребуется, чтобы добраться до кухонь? Минута, может две… Если, конечно, Джонсон повел Кэти именно на кухни, а Мюриэль готова была поспорить, что это не так — слишком уж нелепо.
Но что тогда происходит? Она решила потратить время, которое нужно выждать, на размышления.
Может, у Джонсона и Кэти тайная связь?
Она поморщилась и тут же отмела эту мысль. Если бы связь была, она бы давно уже всё заметила. Она младшая из пяти сестер, в конце концов! Мюриэль выросла, наблюдая, как Фиона, Оливия, Бель и Элоди по очереди влюбляются, а потом страдают от последствий своего выбора. Совсем как она сейчас.
У Кэти же не наблюдалось ничего подобного. Да и Джонсон, при всех его заслугах, явно не тянул на героя-любовника…
Нет, тут явно что-то другое. И это «что-то» как-то связано с Мэлом. У Джонсона мало поводов действовать без прямого указа своего господина.
Мюриэль в десятый раз измерила шагами комнату и поняла, что больше не вынесет. Либо она узнает, что задумал ее муж, либо лопнет от любопытства. Боже, насколько стала скучна ее жизнь, если даже такая мелочь способна ее взбудоражить?
Она вылетела из гостиной с намерением ворваться на кухни и проверить, действительно ли Кэти там. Но для того, чтобы попасть туда, нужно было пересечь холл, и когда Мюриэль это делала, ее внимание привлек кучер, который еще вчера отвозил ее в деревню.
Его звали Эндрю, и он выглядел чертовски грустным, пока о чем-то тихо переговаривался со стюардом. Они стояли у выхода в окружении каких-то сумок, котомок…
Мюриэль резко остановилась. Мэл что, куда-то едет? Опять⁈ Неужели даже сейчас, когда она требует развода, он надумал сбежать?
Не помня себя от возмущения, она подлетела к мужчинам и грозно спросила:
— Что происходит?
— Миледи… — смущенно начал кучер.
— Куда собрался граф?
Да, куда на этот раз?
Как будто она не знала. Мэл наверняка едет в Лондон, чтобы обрадовать свою любовницу — о, ну еще бы, он же вот-вот станет свободным мужчиной!
— Миледи, граф не давал распоряжений насчет своих поездок, — ответил кучер, а потом печально вздохнул. — На самом деле, вчера он меня уволил.
Глаза Мюриэль распахнулись.
Это еще что за шутки?
— Уволил? Но почему?
Эндрю работал на графа Кендала, — теперь на Малкольма, а до этого на его отца, — еще до того, как здесь появилась Мюриэль. И он, как все слуги, прекрасно справлялся со своими обязанностями… Что пошло не так?
Кучер опустил глаза в пол, слегка покачав головой.
— Видите ли, Его Милость остался недоволен, что я отвез вас в деревню и оставил там одну.
Ах вот, в чем дело… Мюриэль потребовалась всего пара секунд, чтобы принять решение.
— Эндрю, вернитесь к своим обязанностям. Немедленно.
Кучер уставился на нее, ошеломленный.
— Но миледи, граф же…
— Я как раз направляюсь к нему. И я упомяну, что он обошелся с вами несправедливо. А теперь отнесите вещи обратно и забудьте чушь про увольнение.
Если бы Эндрю начал спорить, то нарвался бы на двойное жалование. Мюриэль готова была и на это. Просто назло мужу. Ох, как же сильно Мэл ее разозлил!
Кухни были забыты — она оставила растерянных слуг и направилась к Малкольму в кабинет. Она даже не сомневалась, что найдет его там, и почти перешла на бег, чтобы поскорее достигнуть цели.
Сейчас, вот сейчас она выскажет ему всё, что о нем думает. Что за спектакли он устраивает? Может быть, Мюриэль и желала развода, но пока она всё еще здесь графиня! А раз это так, людей не будут увольнять за выполнение ее просьб. Как и не будут невесть куда забирать у нее служанок посреди дня!
Разгневанная, она подлетела к нужной двери и начала ломиться со всей силы.
— Мэл! Мэл, нам нужно поговорить!
Ответа не было. С той стороны не раздалась ни единого шороха. Ах, он еще и прячется…
Мюриэль отказывалась верить, что Малкольма там нет.
— Мэл, я знаю, что ты там! — сердито продолжила она. — Если ты продолжишь меня игнорировать, я войду без дозволения!
И это было именно то, что она собиралась сделать.
Она была почти благодарна Мэлу за то, что он оставил ее возглас без внимания. Это дало ей полное моральное право выпустить злость и потянуть на чертову себя дверь.
— Ну всё, я предупреждала!
Мюриэль ворвалась в кабинет и тут же застыла на месте, утратив дар речи.
Посреди комнаты действительно стоял Мэл. А рядом с ним — Кэти. И у них обоих был крайне испуганный вид.
Малкольм почти разучился дышать, глядя на Мюриэль. Она стояла на пороге его кабинета и переводила взгляд с него на Кэти и обратно. И, судя по ее возмущенному виду, все выводы она уже сделала. Неправильные. Чертовски неправильные выводы!
Жуткая немая сцена продлилась несколько секунд, прежде чем Мэл замотал головой.
— Мюри, это не то, что ты думаешь…
Она изогнула бровь.
— Откуда ты знаешь, о чем я думаю?
Мэл открыл рот и тут же его захлопнул. Ее вопрос застал его врасплох. К сожалению, он всё ещё не научился читать мысли Мюриэль, но после ее упорных разговоров про любовницу у него не возникло сомнений, что она подумает о самом худшем.
А если нет… О Боже.
Мэл почувствовал себя идиотом. Он и не помнил, когда в последний раз так сильно краснел.
Пауза становилась мучительной, и Мюриэль первой решилась ее прервать.
— Кэти, ты можешь идти, — сказала она, не сводя глаз с Мэла.
Он не смотрел на служанку, но мог услышать ее облегченный выдох. Кэти промямлила что-то невнятное и мгновенно скрылась за дверью, хлопнув ею громче, чем следовало бы.
Мюриэль прищурилась и сделала шаг вперед.
— Мэл, — начала она грозно. — Может, ты мне наконец объяснишь, что за ерунда происходит в нашем доме этим утром?
— Я позвал Кэти по очень важному делу…
— Что за дело, из-за которого Джонсон чуть не проглотил язык? Тебе следовало научить врать перед тем, как посылать ко мне.
Она наступала, а Мэл и сам не понял, когда начал пятиться. С каждым шагом Мюриэль становилась всё более грозной. Он давненько не видел ее такой. Никогда, если быть точнее.
— Эм… мне просто нужно было кое-что у нее спросить, — его голос звучал жалко, и ему это не нравилось. С какой стати он должен бояться собственную жену?
— Спросить? — уточнила Мюриэль. — А может, ты решил ее наказать?
Мэл нахмурился.
— Наказать?
— Именно! Как Эндрю.
Он не сразу понял, о ком речь. И только через пару мгновений вспомнил, что вчера в пылу гнева уволил кучера… Теперь это казалось ему не лучшей идеей.
— Мюри, я просто переживал за тебя. Погорячился…
— Значит, Эндрю повезло, что я отменила твоё распоряжение до того, как он покинул этот дом.
Мэл сделал еще шаг назад и понял, что уперся в стол. Больше отступать было некуда, но он ему уже и не хотелось. А всё потому, что Мюриэль теперь стояла так близко, что он почувствовал запах ее духов. Аромат окутывал его — смесь роз, лаванды и чего-то еще… сладкого, едва уловимого. От этого «чего-то» шла кругом голова.
Он почти забыл, каково это — находиться от Мюриэль в такой восхитительной близости. Ему вдруг страстно захотелось обнять ее — так крепко, чтобы она могла раствориться в нем, если сама того пожелает.
Но ее глаза метали молнии, и Мэлу пришлось сдержаться. Женщина с таким взглядом не хочет объятий. Уж это-то он точно знал.
— Если ты позвал Кэти не для выговора, то тогда зачем? — спросила Мюриэль.
— Я хотел поговорить с ней о тебе.
Этого было достаточно, пробить стену злости и раздражения, которой она себя окружила. Мюриэль уставилась на Мэла так удивленно, будто впервые видела.
— Обо мне? — переспросила она.
Он кивнул.
— Да. Я просто надеялся, что пойму… что Кэти подскажет, как тебя порадовать.
Эти слова дались ему так уж и легко. Мэл нахмурился про себя. Почему он смущается, озвучивая самые невинные вещи?
Мюриэль несколько раз моргнула, а потом шагнула назад и сузила взгляд. Скрестила руки груди.
— Ну, и как же меня порадовать? Что вы с Кэти решили?
— Ну-у-у… Она не сказала ничего конкретного, но я подумал… Почему бы нам не сходить на какой-нибудь прием? На бал? Ты хочешь?
Ее лицо преобразилось. В нем не было радости, которой ждал Мэл, но изумление уже лучше гнева, не так ли?
— На бал? — произнесла она полушепотом.
Мэл встрепенулся, кивнул и потянулся к стопке нераспечатанных писем, лежавших на краю стола.
— Да, смотри, у нас есть несколько приглашений, можем выбрать любое, какое тебе понравится. Может, прием у лорда и леди Девон?
Он взглянул на жену вопросительно, но она фыркнула.
— Леди Девон — стареющая развратница. К ней я точно идти не хочу.
Мэл приподнял бровь, но ничего не сказал. Отбросил приглашение от Девонов обратно на стол.
— Званый ужин у Мёрфи?
— Еще хуже, чем общество леди Девон. Совершенно несносная пара.
Приглашение Мёрфи тоже было отброшено, но прочитав имена на следующем письме, Мэл просиял. Вот оно! Это ей точно должно понравиться.
— Сара и Уильям Клифтоны устраивают рождественский прием. Что скажешь?
Брат Клифтона недавно женился на сестре Мюриэль, так что они в каком-то смысле родственники… Неплохо. Будет почти домашняя обстановка.
Мэл ждал ответа, но Мюриэль медлила, размышляя. В итоге она тяжело вздохнула, опустила руки и покачала головой.
— Мэл… Один поход на бал не спасет наш брак. Если ты правда хочешь меня порадовать, то… давай просто обсудим развод.
Вот же черт. Проклятье!
Ему захотелось выругаться. Крикнуть ей в лицо, что скорее в аду пойдет снег, чем он даст ей развод. Но он подавил это, позволив себе лишь швырнуть письма с особой злостью.
Он сделал глубокий вдох и сказал:
— Мюри, я буду обсуждать аннулирование только в том случае, если мы попробуем всё исправить и поймем, что другого выхода нет.
Она вспыхнула моментально.
— Исправить, Мэл? Думаешь, меня можно отвезти на бал, покрасоваться там, а потом с чистой совестью задвинуть обратно на полку? Этим ты ничего не исправишь…
— Тогда скажи, что мне сделать! — он против воли повысил голос и подался вперед, оттолкнувшись от стола. — Как я могу что-то починить, если понятия не имею, что именно сломалось⁈
В глазах Мюриэль снова собирались тучи.
— Я уже говорила, — процедила она сквозь зубы. — Твои бесконечные поездки…
— Ну прости, что у меня есть обязанности! Очень жаль, что я не могу просто от них отмахнуться!
— А ночью, Мэл⁈ Какие у тебя обязанности по ночам? Что мешает тебе приходить ко мне хотя бы раз в неделю?
Он не знал, что ответить, и поэтому застыл.
Действительно, а что ему мешает?
И этого он тоже не знал. А если бы и знал, то ответ был запрятан в самой глубине его души. В темном месте, куда не проникает свет. Возможно, Мэл мог бы подумать об этом подольше, заставить себя ответить, но он молчал слишком долго, и Мюриэль расценила это как повод уйти.
Она сделала шаг назад, потом еще один, и ее лицо исказилось смесью боли и разочарования. Было мучительно это видеть. Разговор должен был закончиться не этим.
Мэл планировал ее порадовать, но в очередной раз разозлил. Обидел. Опять всё испортил.
Пора с этим завязывать.
— Мюри, подожди… Просто скажи, что мне сделать?
Ему необходимо было понять, как если бы от этого зависела бы его жизнь. Или ее. Но Мюриэль лишь пожала плечами.
— Не знаю, Мэл. Ты спрашиваешь так, будто у меня есть инструкция. Но так не работает, если речь о любви. Если бы тебе и правда хотелось, ты бы и так проводил со мной время, но ты…
Ее голос начал дрожать. Она явно стремилась уйти до того, как появятся слезы. Но он бы не вынес, если бы она заплакала, еще и из-за него. Какой абсурд!
Мэл готов был себя ненавидеть за то, что довел до такого. Его графиня не должна плакать — она должна была стать самой счастливой женщиной в мире… Таков ведь был его изначальный план?
Но она не хотела подарков, не пришла в восторг от идеи пойти на бал… Что еще он мог сделать?
Кажется, его руки поняли это раньше, чем его разум. Они уже тянулись, чтобы всё-таки обнять Мюриэль за талию. Чтобы не позволить ей уйти.
Она напряглась всем телом.
— Мэл, что ты делаешь?
Он делал единственное, что казалось ему правильным.
— Разве не очевидно? Хочу обнять свою жену…
— Это ничего не изменит, — прошептала она, сопротивляясь, но не сильно. Она делала это для вида. Его прекрасная, упрямая графиня…
Мэл улыбнулся. Впервые за долгое время их желания снова совпали. Он чувствовал это.
— И всё-таки я попробую, — ответил он так же шепотом.
С ее губ был готов сорваться очередной протест, но Мэл не позволил. Он прервал ее страстным и жадным поцелуем, крепко прижав к себе. И он целовал ее так долго, пока она не сдалась и не обняла его в ответ.
Мюриэль не собиралась позволять поцелуям управлять своей жизнью, но всё-таки это сделала. Снова.
Утром Малкольм поцеловал ее, и это было прекрасно. На несколько долгих секунд она потерялась, растворилась в моменте, вцепившись в его крепкие плечи с намерением никогда больше не отпускать.
Но поцелуй закончился, и Мюриэль пришла в себя, отпрыгнув от Малкольма. Она вылетела из его кабинета, напоследок еще раз пробормотав:
— Это ничего не изменит.
И она твердила это себе до самого вечера, надеясь, что если повторить эти слова сотни раз, они станут правдой. Вот только она сомневалась, что это сработает.
Мэл не собирался давать ей развод, теперь это стало очевидно. И у нее был план на этот случай, вдохновленный не кем-нибудь, а самой принцессой Каролиной. Не просто же так принц-регент стремился с ней развестись.
Принцесса была любима народом, но воплощала собой ходячий скандал. Чистое неповиновение. Ее дикий нрав и острый язык годами не сходили с первых полос газет.
А что, если Мюриэль тоже попробует сделать что-нибудь скандальное? Не в таких масштабах, конечно же… Но что-нибудь громкое, чтобы разозлить Малкольма, не растоптав репутацию окончательно.
Возможно, после этого он передумает? Судя по всему, Мэл стремился стать идеальным графом, а такому необходима идеальная графиня. И Мюриэль осталась самая малость — стать максимально неидеальной в его глазах.
Вот только… как найти в себе силы всё это сделать после того, как Малкольм ее поцеловал?
Это было так похоже на их самый первый поцелуй…
Сдержанный стук в дверь прервал ее беспокойные мысли. Был уже поздний вечер, и Мюриэль сидела перед зеркалом в одной ночной рубашке, сжимая гребень в руке. Кэти она давно отослала, позволив той сегодня лечь пораньше.
Она практически не сомневалась в личности посетителя, и действительно — на пороге стоял Мэл. Он ничего не сказал, когда она открыла — просто прожигал ее взглядом, которого она не видела так давно, что уже почти и забыла, каково это.
— Эм… Мэл? Что случилось? Чего ты хочешь?
Острый блеск в его глазах загорелся еще ярче.
— Тебя, Мюри. Я хочу тебя.
Она отшатнулась, сбитая с толку, и позволила ему войти.
Наверное, нужно было что-то ответить, но она понятия не имела, каким будет ее ответ. Отослать его прочь или поманить к себе? Потребовать, чтобы он оставил ее в покое, или умолять подойти ближе?
Она в неуверенности облизнула губы. Это привлекло внимание Малкольма, а его самого притянуло к ней.
Дверь за ним захлопнулась с большей силой, чем нужно. Мэл оказался рядом в два шага, а ее сердцебиение ускорилось, и она уже знала, чего хотела. То, чего хотела всегда. Даже после того, как начало рушиться.
Она вздрогнула, когда он поднес руку к ее щеке.
— Я скучал по тебе, — сказал он чуть хрипло, наклонив голову. — Нужен был один поцелуй, чтобы понять, как сильно я соскучился.
О да, один поцелуй и требование развода. Мюриэль приготовилась это озвучить, но слова потерялись, когда Мэл поцеловал ее снова. Колени ослабли, и ей захотелось большего.
Не отрываясь от ее губ, он подхватил ее на руки без особых усилий и поднес к кровати. Она вцепилась в его шею, не желая отпускать ни на секунду. Теперь, когда он был у нее, она хотела удержать его — и эти ощущения — как можно дольше.
Но поцелуй пришлось разорвать, когда Мэл усадил ее на небольшую гору подушек и одеял. Из-под тяжелых век она наблюдала, как он раздевался. Сначала рубашка, потом брюки — всё полетело на пол.
Свечи шипели, а снег барабанил по окнам, когда Мэл забрался на кровать и помог Мюриэль снять сорочку. Его пальцы прошлись по ее телу легкими, дразнящими движениями, заставляя ее дрожать.
Изогнувшись в его объятиях, она обхватила коленями его торс и обвила руками шею, соединив их лица. Он выдержал ее взгляд, пока его пальцы скользнули между их телами и побрели вниз, туда, где она больше всего жаждала его прикосновений.
Мюриэль вскрикнула — слишком громко, но ей не было стыдно. Не тогда, когда происходило то, чего она жаждала больше всего за долгие-долгие месяцы. Криков и стонов стало больше, когда Мэл довел ее до предела и с триумфом наблюдал, как ее губы приоткрылись, а тело содрогнулось.
Пробормотав ругательство, выдававшее его нетерпение, Мэл толкнул Мюриэль спиной на кровать, на ходу отбросив подушку и разместив свое тело между ее ног.
Это было даже лучше, чем она помнила. Больше, чем она предполагала. Всё, чего она ждала… и всё, о чем она даже не подозревала, оказалось возможным.
Когда они, наконец, оба упали, запыхавшиеся и мокрые, Мюриэль пристроилась в сгибе его плеча, а сильная рука Мэла собственнически обвила ее бедро.
Она так боялась, что больше никогда не почувствует ничего подобного, и всё же это случилось. Он был здесь, и это был подарок, о котором она не смела просить.
Мечта, от которой она отказалась.
И ее надежда возобновилась.
— Это было… неожиданно, — сказал Малкольм, всё еще стараясь восстановить дыхание.
— Ты сам ко мне пришел, — напомнила ему Мюриэль, кончиками пальцев рисуя беспорядочный узор на его плече.
— И правда.
Она не видела его лица, но почувствовала ухмылку.
— Не пожалела, что не выставила меня вон?
— Нет, вовсе нет.
Настал ее черед улыбаться. Решение поддаться порыву было одним из лучших, что она принимала за последнее время. Всё было великолепно. Мэл был великолепен, прямо как в ночи сразу после свадьбы.
Но странное беспокойство шевельнулось у нее в груди, несмотря на сладость момента. Да, определенно, всё было так, как она запомнила, и даже лучше, но… Разве после несколько месяцев фактического безбрачия мужчина не должен вести себя, ну… по-другому?
Она тут же вспомнила, как ее сестры, — Фиона и Оливия, — звонко хихикали, обсуждая постельные неудачи своих мужей. Особенно откровенной бывала Оливия. Однажды, после нескольких бокалов вина, она со смехом рассказала:
— Коттон может не прикасаться ко мне неделями! А если всё-таки вспомнит дорогу в мою спальню, всё заканчивается быстрее, чем я сосчитаю до ста.
Неделями… Если муж Оливии бывал так жалок уже после недель воздержания, то что уж говорить о нескольких месяцах?
То, что Мэл не изменился, а будто бы стал еще более страстным и пылким, может значить только одно…
Любовница. Она у него есть.
Мюриэль не хотела впускать в себя эти мысли, но ничего не могла с собою поделать. Подозрения вернулись и с новой силой начали ее терзать.
Она напряглась и уже готова была обрушить на Мэла поток вопросов, но остановилась на полпути. Заставила себя замолчать. Так не хотелось портить момент… Но Мэл, кажется, почувствовал ее смятение.
— Что-то не так? — обеспокоенно спросил он.
— Всё хорошо, просто… Забудь. Это неважно. Всё хорошо.
— Мюри, что случилось?
Становясь всё более внимательным, Мэл протянул руку, чтобы взять ее за подбородок и заставить взглянуть на себя. Она пыталась отвести глаза, но в итоге у нее не осталось выбора, кроме как смотреть на мужа.
— Это должно быть важно, раз тебя это тревожит, — сказал он. — Только скажи, что именно.
Она облизнула губы, потом выдохнула, пытаясь подобрать слова.
— Просто… ты так и не сказал мне, почему так часто ездишь в Лондон.
Мэл непонимающе нахмурился.
— Я думал, мы это выяснили…
— По делам, да. Но, если честно, это больше похоже на оправдание, — она выпуталась из его рук и села, глядя на мужа со смесью разочарования и недоумения. — Ни один граф не может и не обязан столько работать. Если дело не любовнице и не во мне, то в чем настоящая причина?
Ему потребовалось слишком много времени, чтобы сформулировать ответ. Он сильнее нахмурился и глядел куда-то в сторону, словно наводя порядок в собственных мыслях. И за жестокие секунды, показавшиеся часами, у Мюриэль в горле образовался ком.
— Неважно, — хрипло повторила она.
Снег снаружи замедлился, но холод в ее сердце начал распространяться с ужасающей скоростью.
— Тебе не нужно оправдываться перед женой…
— Стой, — сказал он, когда уже она свесила ногу с края кровати.
Он обхватил ее за талию и притянул к себе.
— Ты была права… Черт, да, я так часто ездил в Лондон, чтобы быть подальше отсюда. Но это… это не то, что ты думаешь.
— Ты опять решил, что можешь читать мои мысли?
Он усмехнулся, но совсем не весело.
— Хотелось бы в это верить.
Мюриэль стиснула зубы, пытаясь высвободиться из его рук. Но чем сильнее она боролась, тем крепче он ее держал. Она дергалась, пока не устала и не начала задыхаться, опять оказавшись на грани слез.
— Но ты же сам просил выйти за тебя замуж, — сказала она, обмякнув. — Я думала, что наш брак будет чем-то большим, чем обычная сделка. Что я буду… не просто женой, а твоей возлюбленной. А теперь ты просто убегаешь, и я…
Она прервалась на всхлип. Мэл тяжел вздохнул, ослабив хватку.
— Ты должна была стать красным флажком, Мюри.
Она замерла, позабыв про слезы, и повернулась, чтобы уставиться на него.
— Что, прости?
— Ты должна была стать моим новым красным флажком.
— Я… я не понимаю.
— Сколько себя помню, моя жизнь определялась разными целями, которых нужно было достичь, чтобы порадовать отца. Чтобы он кивнул и сказал, что я достоин его титула, его состояния… Про себя я называл это красными флажками. Так было, ну… проще. Немного веселее.
Его голос внезапно стал усталым, будто он резко постарел лет на десять. И у Мюриэль сжалось сердце. Она несколько раз удивленно моргнула, ошеломленная тем, что Мэл впервые показал себя таким… уязвимым? Она направила руку и нерешительно провела ею по его колену.
Этого было ничтожно мало, но она всё равно надеялась, что он ее почувствует поддержку. Ей вдруг стало стыдно, ведь не только Мэл месяцами изображал равнодушие — она тоже этому научилась. Разве она не возвела собственные стены на фундаменте одиночества и обиды? В целом, она вела себя точно так же, как и он.
— У графа должна быть графиня… — тихо сказала она.
На столике рядом с кроватью последняя свеча вспыхнула ярко-оранжевым цветом и погасла, погрузив спальню во тьму. Единственный свет, который у них остался — серебристый отблеск полумесяца, то и дело выглядывающего из-за облаков.
— А юная леди должна составить хорошую партию, — продолжила Мюриэль.
— Именно так.
— Но тебе не обязательно искать одобрения отца теперь, когда он…
Она осеклась на полуслове. То, что она собиралась сказать, прозвучало бы неуместно, практически грубо. Но ведь отец Мэла и правда умер.
Мюриэль уже решила, что испортила всё окончательно, но Мэл лишь понимающе улыбнулся и коротко кивнул.
— Всё верно. Теперь, когда отец мертв, его одобрение не имеет смысла. Но что, если я обнаружу, что недостоин тебя? Твоего одобрения? Ты такая…
Ей захотелось крикнуть, что он несет несусветную чушь! Она подалась вперед и остановила слова, коснувшись его лица.
— Ты не должен мне ничего доказывать, Мэл. Я уже выбрала тебя, и наш брак… Он может быть лучше! Понимаешь? Он может быть всем, чем мы захотим! Но только не тогда, когда ты прячешься… Ты разве не хочешь хотя бы попробовать?
— Хочу, — произнес он чуть хрипло, и его глаза приобрели знакомый блеск, когда вновь опустились на ее грудь. — А еще я хочу… Боже, Мюри, ты голая и мы в постели, давай выясним всё остальное утром.
— Утром? Мэл…
Он заставил ее замолчать поцелуем, и она со стоном желания отдалась неизбежному.
Мэл не знал, как долго он лежал в тишине и наблюдал за спящей рядом Мюриэль. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Одеяло сбилось у ее талии, но если ночью он восхищался изгибами ее тела, то теперь, при свете утренних лучей, ему хотелось вглядываться в ее лицо.
Ее кожа изысканной бледности со слабым оттенком розового румянца, который всё ещё сохранился на ее щеках. Слегка приоткрытые губы, изогнутые брови и длинные ресницы, указывающие на крошечную родинку рядом с аккуратным носом.
Она была красавицей. Тот тип, который издавна очаровывал поэтов и королей.
Чудо, что она выбрала его.
И он определенно был очарован, когда впервые увидел ее. Было лето, и ему не терпелось уйти с очередного бессмысленного приема, чтобы начать гранд-тур, но ее вид — великолепной принцессы, одетой в платье цвета слоновой кости — лишил его дара речи. Заставил замереть, как вкопанного.
Она широко улыбнулась ему и похвалила цвет его жилета.
— Изумрудный вам к лицу, лорд Одли!
Он не помнил точно, что ответил ей тогда. Без сомнения, что-то сухое и глупое, ведь улыбка тут же исчезла с ее лица.
Мэл и сейчас бы не назвал себя образцом обходительности, но в тот день он определенно был ослом. Иначе бы Мюриэль не скрылась с такой ошеломляющей скоростью.
Он уехал, а когда год спустя вернулся в Лондон и оказался на приеме у лорда и леди Харингтон, то с удивлением обнаружил, что его принцесса превратилась в королеву. И она всё еще думала о нем. Ведь Мюриэль бросала на него столь выразительные взгляды, что их невозможно было ни с чем спутать. В них причудливо смешались детское любопытство, возмущение и пылкий интерес.
Но Мэл опять повел себя, как сопливый школьник. Он отводил глаза всякий раз, когда она на него смотрела.
Неизвестно, чем бы обернулось его идиотское поведение, если бы виконт Рочфорд, с которым он пришел на бал, так много не пил. Мэлу впервые захотелось поблагодарить кого-то за пьянство.
Пока Рочфорд хлестал игристое, пуская слюни на Элоди, — старшую сестру Мюриэль, — Малкольм осушил один бокал бренди, потом второй, и храбрость наконец-то ударила ему в голову.
Он даже не сомневался, что, когда Мюриэль покинула зал, она хотела, чтобы он пошел за ней. А потом тот поцелуй…
На следующий день Мэл пришел в ужас от того, как непочтительно он обращался с ней. И поспешил положить начало ухаживанию, сообщив отцу, что надумал жениться.
Хотя, это с натяжкой можно было назвать ухаживанием. Всего лишь брачные переговоры между графом Дорсетом и Кендалом.
Им было невдомек, какое сильное нетерпение нарастало внутри Мэла. Чувство срочности его не отпускало… Нужно было скорее жениться на Мюриэль. Быстрее, еще быстрее — заявить на нее права и уложить в постель, пока она не вышла из-под его контроля. Пока не отказалась от него, не приняла другое предложение и не спуталась с каким-нибудь обаятельным лордом. Если бы случилось последнее, отец отверг бы любые переговоры.
И вот она здесь. Спит в его постели. Именно там, где он хотел, чтобы она была.
И это было так… значительно. Мэл не поэт, и у него хватило бы слов, чтобы описать огромную ответственность, сопровождавшую такое завоевание.
Его отец снова и снова предупреждал его, что любить кого-то — ужасная затея. Тот, кто любит — добровольно открывает себя для боли и обречен на потери.
Мэл игнорировал его, или, возможно, ему так только казалось. Похоже, он усвоил эту установку лучше, чем сам того ожидал. Иначе как объяснить, что он оттолкнул свою Мюриэль?
Боже правый, он что, идиот? Как он вообще мог такое допустить?
Ведь вот же — уже утро, а он всё еще здесь, как она и просила. И ничего такого страшного не произошло. Наоборот, это утро обещало стать самым прекрасным в его жизни.
Осторожно, чтобы не разбудить ее, Мэл убрал ее сбившийся локон и поцеловал в висок. Его красивая, умная, упрямая, замечательная жена…
Он был проклятым дураком, если воспринимал ее, как должное. А их брак, как нечто само собой разумеющееся. Не так уж много его сверстников могли похвастаться такой удачей — браком, основанным на любви. А он чуть всё это не профукал.
Когда Мюри стояла в холле и требовала развода, она говорила о своем счастье. Точнее, о его отсутствии.
Джонсон отметил то же самое… Похоже, Мэл остался единственным, кто не замечал растущей пропасти между ними. Он просто смотрел в другую сторону.
Но такого больше не повторится! С этого момента он собирался ценить то, что у него было. А еще в нем нарастала потребность сделать для Мюриэль что-нибудь… милое?
Ему запоздало пришло в голову, что у него есть всего один подарок — пара перчаток, которые он купил в Лондоне. Они были изысканны, красивы и в целом весьма полезны, но вряд ли были романтичны.
Лучи зимнего солнца проникали в окно, прорываясь сквозь бархатные шторы, когда Мэл еще раз поцеловал жену, а потом как можно тише встал и оделся. Он не мог перестать улыбаться, когда велел кучеру отвезти его в деревню. Там наверняка найдется что-нибудь милое, романтичное и простое…
Поездка будет быстрой. Он не сомневался, что успеет вернуться даже раньше, чем Мюриэль проснется. И что она будет ждать его.
Мюриэль проснулась, зевая и потягиваясь. Улыбнувшись еще до того, как открылись глаза, она протянула руку и… не почувствовала ничего, кроме остывшей кровати.
— Мэл? — сонно пробормотала она и потянулась дальше, вытянув кончики пальцев так далеко, как только могла.
А потом резко села, откинув со лба непослушную прядь. Единственное, что она обнаружила рядом, — это холодную подушку.
— Малкольм?
Спальня была пуста.
Она осталась одна.
Снова.
Мюриэль не плакала, когда одевалась и расчесывала волосы. Слёз больше не было. Она не чувствовала ни злости, ни растерянности, ни даже грусти. Просто ощущала себя… онемевшей? И в этом оцепенении ее разум стал поразительно ясным.
Она думала, что прошлая ночь стала началом чего-то нового и прекрасного. Но оказалось, что это был финал. Последняя глава книги, которая никогда не должна была быть написана.
И хотя Мюриэль любила Малкольма и хотела быть женой, она не собиралась ради этого жертвовать своим благополучием.
У него были все возможности проявить себя. И судя по тому, что он говорил в ночи, она решила, что они наконец-то поняли друг друга. Готовы двигаться дальше, вместе, рука об руку.
Ну, что ж. Она ошибалась. Готова была только она, а не он.
Мэл опять убежал. И больше нет смысла тратить время на мечты, у которых не было шансов сбыться. И на мужчину, который боится всего лишь остаться с ней до утра.
Как будто она так много просила.
Когда явилась Кэти, Мюриэль отдала приказ:
— Собери небольшой сундук с вещами, чтобы хватило недели на две, хорошо? И положили туда еще один плащ, если останется место. А потом попроси подготовить карету.
— Будет сделано, миледи.
Служанка присела в поклоне, а потом ее лицо прояснилось.
— О, неужели вы с милордом собираетесь на бал? Нужно ли положить больше бальных…
— Я понятия не имею, что собирается делать милорд, — сухо прервала ее Мюриэль. — Сундук, пожалуйста. Я буду ждать внизу, в синей гостиной.
Ее рука скользила по гирлянде, пока она медленно спускалась по лестнице. Еще больше зеленых ветвей свисало с оконных рам и каминных полок. Стены украшали венки, сосновые шишки, сушеные ломтики апельсина и пучки красных лент. По углам стояли вазы, набитые падубом.
Воздух был пропитан ароматом сосны, в каждом очаге трещали поленья.
Стиснув зубы, Мюриэль велела себе игнорировать праздничные украшения. Для нее они больше не были радостными. Превратились лишь в напоминание о том, что уже произошло… и о том, чего никогда не будет.
Ей хотелось представить себя довольной, сидящей у огня, пока на улице падает снег. Дверь откроется, и появится Малкольм, который приедет на два дня пораньше, потому что ему не терпелось вернуться к ней.
Все еще одетый в пальто, он заключит ее в объятия и прижмется к волосам щекой, покрасневшей от холода. Они будут целоваться, пока не согреются оба, а затем засядут у очага, и Мэл расскажет ей о своих делах и о том, как сильно по ней скучал…
— Леди Кендал, карета готова, — раздался голос Кэти.
Мюриэль моргнула, и уютная сцена испарилась.
— Вот и прекрасно, — тихо сказала она, принимая из рук служанки теплый плащ и муфту. — Нет смысла воображать невозможное.
Мэл даже не осознавал, что насвистывает веселую песенку, пока на это не обратила внимание седая женщина в темно-бордовой шляпке, отделанной белым кружевом. В руках она держала плетеную корзинку.
— Боже мой, вот это да! — воскликнула старушка, бочком подойдя к нему на оживленной улице. — Как приятно видеть красивого джентльмена в таком приподнятом настроении!
Мэл прищурился, изучая лицо женщины. Что-то показалось ему смутно знакомым, но он никак не мог понять, что.
— Я вас знаю? — задался он вопросом.
— Вы? Знаете меня? Это было бы чудесно!
Мимо них прошла группка молодых леди — они хихикали в муфты и бросали любопытные взгляды на Малкольма. Он поежился и подавил желание проверить время на золотых карманных часах, которые когда-то принадлежали отцу.
— Рад, что мой вид смог вас порадовать, — сказал он старушке, пытаясь ее обойти, — но, видите ли, мне нужно…
— Ах, Рождество, прекрасная пора! — перебила она его, преградив путь с удивительной ловкостью. — Наконец-то можно никуда не спешить и заняться тем, что мы и правда любим. Вы не находите?
Кто, черт возьми, эта женщина? Мэл мог бы поклясться, что они встречались раньше, но совершенно не помнил, где именно.
— Поделитесь, любезный господин, какая удача на вас свалилась? — продолжила старушка. — Возможно, я заберу себе ее кусочек в честь Рождества!
Мэл хотел было отмахнуться от глупых вопросов, но в итоге решил, что не стоит. Это просто одинокая бабушка. Наверное, на старости лет ей нечего делать, кроме как приставать к случайным прохожим.
Он вежливо улыбнулся.
— Полагаю, я просто обрел дух праздника. Видите ли, мы с женой недавно помирились, и я хочу найти для нее подарок.
— Подарок? О, как прекрасно! Кажется, я знаю, что могло бы порадовать леди Кендал.
Мэл нахмурился, и холодок пробежал по его спине, когда пришло осознание.
— Я не говорил вам имени своей жены.
Старушка ничуть не смутилась, а лишь хохотнула.
— Разве? Ну, значит я сегодня крайне догадлива! Возьмите омелу для вашей милой леди, господин.
Она приоткрыла крышку корзинки, демонстрируя Малкольму аккуратные букеты, усеянные ягодами и перевязанные красными ленточкам.
Он сделал шаг назад, потом еще один, когда его осенило.
— Это вы… — сказал он, указывая на старушку пальцем. — Вы пристали ко мне с омелой несколько дней назад, в Лондоне. Что вы здесь делаете?
— Вы выбросили первую омелу, которую я вам дала. И я подумала, что вам нужна новая!
Мэл прищурился.
— Вы за мной следите?
Она проигнорировала вопрос.
— Должна признать, что вы на правильном пути, молодой человек. Может быть, сани нам и не понадобятся… Хотя, всё равно время от времени нужно выпускать коней на пробежку.
Мэл не понял ни слова из того, что она сказала. Он несколько раз удивленно моргнул и решил, что, вероятно, старушка спятила.
— Простите, мэм, но…
— Конечно, конечно, вам лучше побыстрее отправиться домой. Вот, возьмите омелу, — она протянула ему букетик. — И поцелуйте жену, когда будете дарить.
Он медленно протянул руку и взял омелу, не переставая настороженно смотреть на старушку. Но тут совсем рядом проехала карета, и Мэлу пришло оглянуться, чтобы увидеть, куда отступить. А когда он повернулся снова, старушки уже нигде не было.
Мюриэль собралась с духом и вышла на холодный воздух. Снег хрустел под ее ногами, пока она шагала до кареты…
Но ей пришлось остановиться и нахмуриться. Потому что никакой кареты на подъезде к поместью не было. Ее ждали сани.
Это были самые настоящие, любопытно старомодные сани — деревянные и запряженные парой красивых гнедых коней. А на месте извозчика сидел вовсе не Эндрю, а кругленький пожилой мужчина с густой белоснежной бородой.
Его колени были покрытым зеленым одеялом, в одной руке он держал трубку, а в другой — поводья. Но он бросил их, чтобы помахать Мюриэль, когда поймал ее взгляд.
— Кэти, кто это? — спросила она у горничной, которая тащила ее сундук.
Служанка прищурилась, затем покачала головой.
— Не знаю, миледи. В первый раз его вижу. Может, милорд нанял нового человека, когда хотел уволить мистер Томменса?
— А где сам мистер Томменс? — уточнила Мюриэль, имея в виду Эндрю.
Кэти пожала плечами.
— Я не видела его сегодня, госпожа. Может, он заболел?
Мюриэль фыркнула.
— Или повез моего мужа в Лондон, — пробормотала она себе под нос.
— Простите, миледи? Не расслышала…
— Ничего, Кэти. Я возьму вещи, спасибо.
— Вы уверены? Это не проблема…
— Дай сюда.
Она почти вырвала сундук из рук служанки и потащила его по снегу, к саням. Кем бы ни был этот странный мужчина, он явно намерен отвезти ее подальше отсюда, и она не позволит кому-нибудь или чему-нибудь себя задерживать, останавливать.
Кряхтя, Мюриэль забросила вещи в багажное отделение, а потом залезла в сани и рухнула на сидение, откинувшись на самую высокую бархатную спинку.
— Я бы мог вам помочь, леди Кендал, — сказал старик, глядя на нее через плечо.
— О, не стоило, всё в порядке. Можем выдвигаться.
В глазах старика мелькнул озорной огонек.
— И куда же мы едем этим прекрасным утром?
— Я… давайте… — Мюриэль осеклась. Открыла рот еще раз, потом захлопнула его снова.
Потому что она понятия не имела, где хочет оказаться «этим прекрасным утром».
Может, поехать к отцу? Нет, она не могла. Во-первых, Малкольм, без сомнения, сунется туда в первую очередь, когда обнаружит ее пропажу, а во-вторых… Мюриэль слишком любила отца и не стала бы ему врать. И если она приедет к графу Дорсету, придется сказать ему правду о природе своего визита. О том, что она собирается расстаться с мужем любыми доступными ей способами.
Так не хотелось расстраивать отца и портить ему праздник… Его здоровье и так оставляет желать лучшего.
У нее была подруга Ребекка, герцогиня Честерфилд, но ее не хотелось обременять — судя по тем немногим письмам, которыми они обменивались, казалось, что у Бекки достаточно собственных забот, с которыми нужно разобраться.
В деревне над кабаком была гостиница — Мюриэль могла бы остановиться там на несколько дней, но у нее не было личных средств, чтобы заплатить. Придется выставить счет на имя Малкольма… Не самое лучшее начало независимой жизни.
Оставались только сестры…
Она поморщилась от собственной беспомощности. О, ей нужно было продумать все эти вопросы заранее, несомненно! Но будучи в отчаянии, она видела только дверь, а не то, что ждало за порогом.
— Недалеко от Лондона открылся сад ледяных скульптур, — весело сказал старик-извозчик. — Не желаете посетить? Говорят, незабываемое зрелище! Можем сначала поехать туда, а вы пока спланируете свою поездку.
Мюриэль не слышала ничего про сад ледяных скульптур, но благодарно кивнула мужчине, чье имя до сих пор не спросила.
— Да, давайте так и сделаем. Это… это звучит прекрасно.
Щелчок кнута, звон колокольчиков, и они помчались прочь от поместья графа Кендала. Прочь от самого графа. Подальше от места, где Мюриэль, кажется, оставила свое сердце.
Сани летели по обледенелым дорогам, лошади торопились, а извозчик подгонял их радостными криками:
— Хо, быстрее!
Вокруг Мюриэль кружились тучи снежной пыли, но даже сквозь них она могла разглядеть достаточно, чтобы понять, что что-то не так.
Куда они едут? Старик сказал, что сад ледяных скульптур располагается недалеко от Лондона, но сани направлялись куда угодно, только не туда. У Мюриэль, конечно, не было компаса, но не могла же она выжить из ума.
— Извините! — крикнула она, вцепившись в бронзовые перила, отделявшие переднюю часть саней, где на возвышении сидел извозчик, от ее широкого мягкого сиденья. — Извините, но что за путь вы выбрали? И когда мы будем на месте?
— А? Что? — крикнул старик в ответ, заложив руку за ухо.
— Я говорю… неважно.
Он не мог ее услышать, как бы она не надрывалась. Ветер вокруг ревел слишком сильно, а колокольчики на ремнях вдруг стали странно громкими, будто приближались к крещендо.
Звон, звон, звон, а потом… Тишина.
Без всякого предупреждения сани остановились. Пар поднимался от спины лошади спиралями полупрозрачного дыма, трубка старика вспыхнула оранжевым, когда он затянулся сладко пахнущим табаком.
— Мы на месте, миледи.
Мюриэль в замешательстве оглянулась. Всё, что она видела — это открытое поле и далекие сосны, и ни одной ледяной скульптуры.
Что за шутки?
Повернувшись на сидении, чтобы посмотреть назад, она замерла. Ее взгляд скользнул по знакомым очертаниям поместья из камня и кирпича, с двумя дымоходами и террасой на втором этаже.
— Вы… вы вернули меня обратно! — воскликнула Мюриэль, крутя головой.
Каким-то образом они сделали гигантский крюк и подъехали к дому с востока.
— Это какой-то розыгрыш? Или вы заблудились? Увезите меня отсюда, немедленно!
Старик еще раз затянулся, а затем повернулся, демонстрируя добрую ухмылку.
— Но миледи, если не ошибаюсь, здесь живет некий молодой граф, который предпочел бы, чтобы вы остались с ним.
— Малкольм? — усмехнулась она. — Малкольму все равно, что я делаю и куда еду. Я не нужна ему здесь, не нужна ему вообще.
Ведь если бы была нужна, то он бы не бросил ее этим утром. Не заставил бы чувствовать себя так глупо. И он бы сказал, что любит ее, хотя бы раз. Слишком поздно к ней пришло осознание, что она никогда не слышала этих слов от него.
Слезы вернулись и грозили пролиться.
— Пожалуйста, — пискнула Мюриэль старику. — Просто заберите меня отсюда. Отвезите куда угодно.
Он немного пожевал конец трубки, и блеск в его взгляде потускнел.
— Что ж, миледи… — вздохнул он печально. — Если таково ваше истинное желание, то оно для меня закон.
Он уже приготовился снова взмахнуть кнутом, когда зимнюю тишину пронзил отчаянный возглас:
— Мюри! Мюриэль, подожди!
— Мюри! Мюриэль, подожди!
— Малкольм?
Она ошеломленно наблюдала, как муж бежит к ней со стороны поместья. Он барахтался в глубоком снегу и падал раз, падал два, но всё равно вставал, отряхивался и продолжал идти так быстро, как позволяли сугробы.
Добравшись до саней, он ухватился за их край, как утопающий за край лодки. Затем запрыгнул внутрь и приземлился рядом с Мюриэль.
— Не уходи, — хрипло сказал он, пытаясь отдышаться. — Не оставляй меня, пожалуйста.
— Ты сам меня оставил, — ответила она как можно холоднее. — Я всего лишь хотела, чтобы мы просыпались вместе, а ты…
— Я просто ездил в деревню. Думал, что успею вернуться раньше, чем ты проснешься.
Его волосы были в большем беспорядке, который ей доводилось видеть. Щеки покраснели, а серые глаза казались ярче на фоне такого же серого неба.
— Я хотел найти тебе подарок, настоящий, — выдохнул Мэл. — А когда вернулся, тебя уже не было, и я… — он покачал головой. — Я не могу тебя потерять, Мюри.
Всё внутри нее готовилось затрепетать от его слов, но она приказала себе сохранять спокойствие. Потому что слова — это просто слова. Действия Мэла говорили ей об обратном.
Может ли одна ночь страсти, даже самая прекрасная, спасти этот брак?
И хотя она допускала, что Мэл вполне мог купить ей подарок, всё, что он на самом деле ей дал — это холодная подушка, рядом с которой она просыпалась снова и снова.
— Ты не терял меня, — прошептала она с болью в голосе. — Ты… ты не оставил мне выбора.
Он схватил ее за руки и сжал пальцы в своих.
— Я знаю, знаю, я вел себя как бесчувственный осел. Принимал тебя как должное и не был рядом, когда ты во мне нуждалась. Прости, я просто… не знаю, как выразить чувства по-другому.
— Но ты всё знал тогда, на балу…
Мэл усмехнулся.
— Я не могу всегда быть тем, кого ты встретила балу. Ну-у-у… — его улыбка стала озорной, чуть лукавой. — Если, конечно, ты не хочешь, чтобы я каждый день пил бренди для храбрости.
— Нет, не надо! — выпалила Мюриэль, а Мэл рассмеялся и выпустил ее руки, чтобы коснуться щеки.
— Тогда прости, что иногда мне хватает слов, чтобы выразить, как сильно я тебя люблю. И фантазии, чтобы доказать это как-то иначе, кроме как подарками.
Мюриэль разом выпустила весь воздух, который у нее был, потому что Мэл сказал это. То, что она больше всего желала услышать.
Появились слезы — маленькие капли липли к ее ресницам, как иней на стекле.
— Не говори так, — попросила она, отклоняясь. — Не говори так, если ты на самом деле этого не чувствуешь.
Мэл нахмурился, будто не сразу понял, что она имела в виду. Потом пришло осознание, и он крепче обхватил ее лицо и провел большим пальцем по скуле, чтобы поймать слезинку прежде, чем она упадет.
— Видишь, какой я дурак? Даже подумать не мог, что ты сомневаешься. Но я правда это чувствую, Мюри. Я люблю тебя, полюбил, как только впервые увидел. И постараюсь сделать так, чтобы ты об этом не забывала.
Разум больше не мог удерживать ее от безрассудного погружения в «долго и счастливо». Она заглянула Мэлу в глаза и увидела в них то, что растопило ее сердце окончательно.
Мюриэль шмыгнула носом.
— Я тоже тебя люблю, Малкольм. Сильно-сильно. Сколько снежинок на земле и звезд на небе, вот настолько я тебя люблю.
Он рассмеялся и притянул ее к себе в объятия, но быстро выпустил и полез под пальто.
— Если позволишь, у меня всё-таки есть подарок.
Мюриэль с удивлением наблюдала, как вытаскивает букет вечнозеленой листвы, перевязанный красной шелковой ленточкой.
— Это… это омела? — спросила она с недоверчивым смехом.
Мэл кивнул, и его улыбка стала шире.
— Именно. Глупый подарок от глупого графа.
— И вовсе не глупый! — Мюриэль приняла омелу, а потом звонко поцеловала Малкольма в щеку. — Идеальный подарок. Очень милый.
Они обнялись еще раз, а сани двинулись, неспешно подвозя их к дому.
Когда они подъехали к парадному входу в поместье, Мэл выпрыгнул из саней первым и помог Мюриэль, придерживая ее за талию. Всё еще сжимая в одной руке букет омелы, второй она поправила юбки.
На ее душе впервые за долгие месяцы царило радостное спокойствие.
Слуги их не встречали, не зная, когда господа вернуться, так что Мэл сам спустил на землю сундук с вещами Мюриэль.
На подходе к лестнице, она спросила:
— Мэл, можно тебя попросить?
— Что угодно.
— Давай всё-таки посетим какой-нибудь бал. Я так давно не танцевала.
Он издал обреченный вздох, и ей это не понравилось. Она остановилась и метнула в него настороженный взгляд.
— Мэ-э-эл? Только не смей говорить, что у тебя дела.
Он усмехнулся и примирительно поднял одну руку к верху.
— Постараюсь передать как можно больше дел управляющему до начала весны. В конце концов, я неплохо ему плачу.
— Значит, ты согласен на бал?
Он кивнул.
— Если тебя это порадует, несомненно.
Мюриэль не сомневалась, что ее это порадует. Довольная, она продолжила подниматься, уже продумывая образ и перебирая в уме все свои самые нарядные платья, но у самых дверей ей в голову пришел еще один запоздалый вопрос, и она обернулась.
— Мэл, а как зовут нашего нового…
Она хотела сказать «извозчика», но с удивлением обнаружила, что никаких саней на подъезде к поместью нет. Того странного седого мужчины с трубкой и след простыл.
Сколько бы Мюриэль не осматривалась, не было видно ни старомодного транспорта, ни даже его следов на снегу.
Она непонимающе нахмурилась. Рядом с ней Мэл тоже оглядывался по сторонам.
— Если ты про того пожилого кучера, то я его не нанимал, — задумчиво сказал он. — Я подумал, ты сама его вызвала, когда поняла, что Эндрю не сможет тебя отвезти.
Мюриэль медленно покачала головой.
— Нет, я никого не вызывала.
Они посмотрели друг на друга и стояли молча пару секунд. По спине Мюриэль почти пробежал холодок, но Мэл развеял ее страх, пожав плечами и улыбнувшись.
— Ну, кем бы он ни был, он явно либо бескорыстен, либо крайне забывчивый. Уехал, даже не попросив оплаты… Будем считать, что был его нам подарок на Рождество.
— Что, она так и сказала? Идеальный подарок?
В маленькой мастерской, заставленной деревянными лакированными игрушками, пахло сосной и уютно потрескивал камин. А перед очагом сидел кругленький пожилой мужчина — он затягивался трубкой, пока жена поудобнее устраивалась в кресле напротив него.
— Видишь, я была права!
Старик хмыкнул.
— Это всё сани.
Старушка закатила глаза.
— Сани, это всё сани… — передразнила она мужа. — Это всё омела, попомни мои слова!
Она схватила со столика между креслами снежный шар, внутри которого стояли две фигурки — молодые мужчина и женщина. Они держали друг друга за руки и счастливо улыбались.
— Они такие милые вместе, правда? — чирикнула старушка, протирая шар. Затем поставила его обратно. — А как он спас ее от фургона, о, настоящий рыцарь! А какие слова говорил… Как романтично!
Старушка смахнула слезу умиления, а старик издал смешок, от которого у него затрясся весь живот. Вытащив трубку, он выпустил кружок дыма, затем задумчиво погладил белую бороду.
— Должен признать, всё оказалось сложнее, чем я ожидал. Мы не пускали в ход сани со времен мистера Адамса и Элинор.
— Но я знала, что у нас получится. И как раз к Рождеству! Настоящее чудо.
Муж согласно кивнул, а старушка полезла в карман, чтобы достать оттуда аккуратно сложенный лист пергамента.
— Так-так… давай посмотрим, кто у нас дальше по списку.
Старик рассмеялся.
— Ты же знаешь, мы не успеем. Вернуть графиню было последним делом в этом году.
— Успеем, если постараемся!
Он весело покачал головой.
— С возрастом ты становишься всё более нетерпеливой.
Старушка потянулась, чтобы игриво шлепнуть мужа по колену.
— Я просто люблю смотреть на счастливые пары. Итак, следующие на очереди Бенджамин Олкинс и Джудит Флетчер… Погоди-ка! Нет-нет-нет, этих вычеркиваем.
Ее муж приподнял бровь.
— Это еще почему?
— Он изменил ей, — вздохнула старушка. — Для изменщиков чуда не предусмотрено, пусть вымаливают прощения сами. Виконт Рочфорд и герцог Честерфилд справились, значит и у этого получится, если постарается.
— А кто за ними?
Старушка вчиталась в список и просияла, постучав по нему пальцем.
— Саймон Грант и Фиона Буршье! Сестричка нашей Мюриэль, представляешь?
— Ну, что ж… Можно попробовать, если еще не поздно.
Жена сложила листок и убрала обратно в карман, важно расправив плечи.
— Никогда не поздно стать счастливым. Или подарить счастье кому-то другому. Уж тебе ли не знать, дорогой.
Старик тепло улыбнулся и затянулся трубкой, выдохнув кольца ароматного дыма. Колечки плавно поплыли под потолок.
— Ты абсолютна права, моя любимая миссис Клаус. Уж мне ли не знать.
Два года спустя, ночь перед сочельником
Снег надвигался с запада, принесенный завывающими ветрами и темными облаками. К утру всё поместье графа Кендала покроется белым покрывалом из снега, но внутри всё равно будет сухо, тепло и уютно.
Укутавшись в одеяло из шерсти и меха, Мюриэль зевнула и отложила книгу, которую читала, пытаясь не заснуть. Свечи вокруг нее давно погасли, и единственный свет исходил от потрескивающих поленьев в очаге.
Камин украшали вечнозеленые ветви, положенные туда собственной рукой графини. Если раньше она избегала всего, что связано с Рождеством, то теперь ей ничего не хотелось больше, чем отмечать этот особенный праздник.
В этом году они с Мэлом даже решили устроить свой собственный бал! Вскоре дом наполнится смехом, звоном бокалов и ароматами праздничных блюд.
Единственным негласным правилом было не приглашать никаких оперных певиц для развлечения гостей — особенно француженок. А всё из-за одного инцидента два года назад, когда Мэл и Мюри только-только помирились, а потом всё опять едва не разрушилось…
Но теперь над тем случаем оставалось только посмеиваться. В их браке не осталось места недоверию и глупым подозрениям, которые отравляли бы душу.
Малкольм не хотел ехать в Лондон по делам. И он почти отказался, но слияние земель, которое он пытался организовать, было слишком важным, чтобы передавать управляющему.
Мюриэль мягко настояла, и Мэл неохотно поехал, дав торжественное обещание, что вернется до начала бала. Это была его первая поездка за почти четыре месяца. Если раньше он уезжал в город при каждой возможности, то теперь ему не хотелось расставаться с женой даже на пару недель.
Зевнув еще раз, Мюриэль встала и допила остатки чая. Кажется, придется всё-таки лечь спать. Если не сделать этого в самое ближайшее время, то наутро она очнется с затёкшей шеей и помятой щекой от того, что заснула в кресле.
Взяв тонкую кочергу, чтобы в последний раз повернуть поленья, она выставила железный прут перед собой, как старинное орудие. И именно в этот момент позади раздались шаги.
Она вздрогнула и резко повернулась, всё еще держа кочергу перед собой.
Послышался тихий смешок.
— Вот так вы приветствуете мужа, леди Кендал?
Мэл стоял на пороге, и его глаза сверкнули весельем. Он поднял руки в шутливой капитуляции.
— Пощадите, графиня. Я не планировал нападать, всего лишь хотел удивить вас.
— Малкольм!
Кочерга с тихим стуком отправилась на пол, а Мюриэль бросилась в объятия мужа.
Тихо рассмеявшись, Мэл подхватил ее на руки и приподнял, сжав крепко-крепко. Затем поставил на ноги и вовлек в горячий, жадный поцелуй, от которого у них обоих перехватило дыхание.
— Я думал, ты спишь, — сказал Мэл, когда оторвался от ее губ.
— Я как раз собиралась пойти, — она прижалась щекой к его груди, вдохнув запах мороза и нотки сандала. — Думала, что ты приедешь завтра.
— Я старался победить бурю, — он нежно поцеловал ее в макушку. — Хотел вернуться как можно скорее.
— А я так и не успела сходить за покупками, — призналась Мюриэль тихим, несколько застенчивым голосом. — Собиралась спуститься в деревню завтра утром, пока тебя еще нет, и найти идеальный рождественский подарок.
— Мюри…
Он взял ее за подбородок и подтолкнул лицо наверх, заставляя встретиться с собой взглядом. Нежное обожание, которое сияло в глубине его глаз, заставило ее сердце трепетать от восторга. И трепет только усилился, когда Мэл сказал:
— Ты — единственный подарок, который мне нужен.
Больше книг на сайте — Knigoed.net