Как только я снял очки, лица ПТУшников превратились для меня в расплывчатые пятна (но остались в моей памяти). Свет фонаря не слепил (как и тот, что лился из ярко освещённых окон ДК). Я будто бы невзначай размял руки. Взбодрил себя мыслями о том, что «хотя бы петь сейчас не придётся». Очертания обступивших меня полукольцом фигур я видел и без очков. Парни «отрезали» мне пути к отступлению, но не от стены Дворца культуры. Я не видел, но знал, что они сейчас усмехались. Расстегнул стеснявшую движения куртку, шагнул назад (ближе к стене). Взглянул вниз: проверил асфальт под ногами на наличие неровностей или камней. Принял правостороннюю борцовскую стойку. Подумал, что драться с боксёрами — это не то же самое, что ронять на землю неуклюжего Васю Громова (или Кукушкина). «Хоть одного бы уронить, — промелькнула мысль, — пока они мне челюсть набок не свернули».

Отметил, что шестеро из семерых «хабзайцев» выше меня ростом и пошире в плечах (наверняка, и тяжелее). Лишь самый говорливый из моих потенциальных противников (на вид) немного уступал мне в физических габаритах. Я вспомнил относительно «опрятный» вид своих противников. Сообразил, что они не «бились» после «детских» танцев со школьниками. «Расстроились, наверное», — подумал я. Следил за движениями низкорослого: не сомневался, что он атакует меня первым — его приятели присоединятся к «веселью» позже: придут ему на подмогу. «Руку что ли ему сломать?» — промелькнула мысль. Я посмотрел на замершего в паре шагов от меня тщедушного парнишку. Нашёл, что тот даже не выглядел достойным противником. Ощутил укол совести. Покачал головой. Разочаровано вздохнул и отогнал прочь «кровожадные» мысли.

Парни отреагировали на мои «телодвижения» шутками.

Особенно старался «подколоть» меня низкорослый.

— Какой грозный школяр нам попался! — говорил он. — Может, ну его, а, пацаны? Вона как он ручонки-то вскинул! Вы как хотите, а я к нему не подойду! Даже за бутылку пиваса! Это ж не очкарик, а настоящий Талгат Нигматулин! Точно вам говорю! Щас он нам как врежет своим карате!.. Кия! Вот так. Ну его в баню! Вы как хотите, пацыки, а я домой пошёл — к маме!

Парень сделал вид, что попятился от меня. И, наверняка, гримасничал при этом. Вот только я без очков его кривляние не увидел. Посматривал на фигуры противников, прикидывал ход предстоящей схватки. Почти не сомневался, что она случится. И примерно представлял вероятные варианты её развития. Но пока не находил вариант, при котором я отделался бы только «лёгким испугом». «Шрамы украшают мужчину», — сам над собой мысленно пошутил я. Ждал, пока низкорослый ПТУшник исчерпает запас острот. А парень не умолкал, демонстрировал неплохие навыки стендап-комика. Он больше не сокращал дистанцию между нами — сохранял её неизменной: три шага. Смещался то вправо от меня, то влево (словно выбирал момент для нападения). Активно жестикулировал. Другие «хабзайцы» отвечали на его шутки дружным громким смехом.

— Эй, пацаны, вы что творите?!

Все семеро ПТУшников, как по команде, повернули головы. Но не сдвинулись с места, будто не заметили никакой угрозы — по-прежнему стояли спокойно, расслабленно опустив руки. Я тоже бросил взгляд влево (но не выпустил из зоны видимости говорливого низкорослого парня, который оборвал свой монолог на полуслове). Увидел шагавших к нам со стороны автобусной остановки… людей. Без очков не разглядел, кто именно к нам приближался. Хотя узнал голос, да и фигуру Руслана Петрова — именно он и окликнул моих соперников. Вместе с Русиком к ДК шли ещё четыре человека: их я видел сейчас как бесполые человеческие фигуры. Рука метнулась к карману, где лежали очки. Но я одёрнул её. На всякий случай ещё на полшага увеличил дистанцию до ближайшего из ПТУшников. Почувствовал запах табачного дыма: ветер сменил направление.

— Нафига ты вернулся, Русик? — спросил низкорослый (тот, что с задатками стендап-комика). — Забыл тут чего?

— Надюху проводил, — ответил Петров. — А потом пацанов у памятника встретил. Они до леса, что за почтой, школьников гнали — те сегодня снова ссыканули: в бега подались, как те сайгаки.

Руслан и его компания остановились: рядом с моими потенциальными противниками.

— Если бы вы с нами пошли, а не за девками попёрлись, мы бы тех школяров не упустили! — услышал я незнакомый голос.

Не понял, кто именно из спутников Руслана это сказал.

— Бегать нужно лучше, — огрызнулся низкорослый.

Указал на меня.

— Мы вон тоже одного школяра выловили, — сказал он. — Щас морду ему отрихтуем и к моему бате на гараж пойдём. Тама у папаши бутыль с самогоном спрятан. Отольём малёха: грамм по двести на брата. Может… пойдёте с нами, пацаны?

Спутники Петрова ему не ответили.

Вместо них вновь заговорил Руслан.

— Кого ты рихтовать собрался, дурик? — пробасил он. — Совсем ума лишился? Или на учёбу больше не пойдёшь? А может, ты уже папашиного самогона дерябнул для смелости?

— В смысле? — не понял низкорослый.

Он скрестил на груди руки.

В его голосе я уловил нотки неуверенности.

— Только тронь этого школяра — и тебя наши бабы завтра в хабзе на лоскуты порвут! — заявил Руслан.

Он указал на меня.

— Вот увидишь, дурик! — сказал Петров. — Тронешь этого пацанчика — и девки завтра отрехтуют тебе не только харю, но и кое-что ещё. И моя Надюха — в том числе.

Он добавил:

— А я не стану её отговаривать.

Фигуры парней пришли в движение.

Мне почудилось, что я услышал скрип шейных позвонков.

ПТУшники повернули головы, посмотрели на меня.

— А чё такова-то? — спросил низкорослый. — Чё с ним не так?

Он снова взглянул на Петрова, спросил:

— Руся, ты его знаешь? Это твой кореш?

Теперь я различил в его словах «праведное» недовольство. «Хабзайцы» зароптали. Я чётко расслышал пренебрежительное словечко «школяр».

— Разуй глаза, дурик! — сказал Петров. — Внимательно на него посмотри! Ты чё, в натуре… не узнал его?

Я поёжился от очередного порыва ветра, запахнул на груди куртку.

Мне почудилось, что я вновь очутился на сцене. Почувствовал, что на моём лице скрестились больше десятка взглядов. Поднёс палец к переносице… но тут же сообразил, что очки лежали в кармане.

— А чё такова-то?

Низкорослый пожал плечами. Сразу несколько ПТУшников обратились к Русику с тем же вопросом. Ветер снова бросил мне в лицо клубы табачного дыма.

Петров всплеснул руками.

— Пацаны, — сказал Руся. — Вы это серьёзно спрашиваете? Не прикалываетесь?

Он повертел головой — посмотрел на лица ПТУшников.

— Вы ж были сегодня на танцульках, — сказал Руслан. — Неужто вы там, кроме как на баб, никуда больше не смотрели? Серьёзно? Вы… правда, его не узнали?

Петров хохотнул, хлопнул в ладоши. Звук от хлопка походил на взрыв петарды. Исчез ветер — будто затаился, испугавшись громкого звука.

— Ну, вы даёте, пацаны! — сказал Руся. — Удивили. Это ж Котёнок!

Он снова указал на меня рукой.

Чем спровоцировал очередной синхронный поворот десятка голов.

— Кто? — переспросил низкорослый.

Его голос сорвался в писк — будто скрипнули несмазанные дверные петли.

— Котёнок, — повторил Руслан. — Тот пацан, что пел сегодня на сцене вместо этого дурика Рокотова. Как можно было его не узнать? Может, вам тоже очки пора надеть? «Я же для тебя котёнок…» Неужто не слышали? Я под эту песенку так славно Надюху за жопу помацал! Думал, останусь у неё сегодня. Не повезло: её родаки рано припёрлись — обломали веселье.

Я увидел, что Петров покачал головой.

— Мы с Надюхой уже договорились, что через неделю опять пойдём зажиматься под его песню, — сообщил Руся. — Все наши бабы в следующую субботу сюда снова придут — «на Котёнка»! Так мне Надюха сказала. И даже те, что не были в ДК сегодня — точно вам говорю. Завтра им расскажут о Котёнке — они прибегут на него поглядеть, как миленькие!

Я всё же вынул из кармана очки, протёр линзы о ткань рубашки на груди. Прижал к переносице холодный мост оправы. И тут же рассмотрел направленные на меня удивлённые и внимательные взгляды парней.

— А если они узнают, что вы этому пацанчику морду отрихтовали? — сказал Петров. — Прикидываете, что будет?

Он постучал себя пальцем по голове и добавил:

— Башкой-то своей подумайте, дурики! Это ж не какой-то там школяр. Это Котёнок!

Русик указал пальцем в небо.

— Сечёте?

Секунды три-четыре ПТУшники разглядывали меня. И молчали. Я увидел улыбку на лице Руслана — Петров снисходительно посматривал на своих приятелей. В воздухе над головами парней проплывали клубы сигаретного дыма (ветер, будто нарочно, сгонял их к моему лицу — словно я не надышался запахом тлеющего табака в репетиционной комнате музыкантов).

Свет фонаря мигнул, будто подал сигнал.

Собиравшиеся «рихтовать» мне лицо парни тут же едва ли не хором заговорили. Они указывали друг другу на меня, ухмылялись, разводили руками, покачивали головами и вслух удивлялись своей «слепоте невнимания». В переводе на литературный русский язык их восклицания прозвучали бы как: «Удивительно! Ничего себе! Вот это да! Как такое случилось?»

Я махнул рукой — отогнал застывшее около моей головы облако дыма.

Заметил, что наиболее «образные» выражения использовал низкорослый ПТУшник. Он чуть пригнулся — заглядывал мне в лицо снизу вверх, будто под таким углом надеялся лучше меня рассмотреть. Хлопал себя ладонями по бёдрам, пожимал плечами. Он снова красочно и остроумно подшучивал, но уже не надо мной — над своей «невнимательностью».

Петров ко мне не подошёл — лишь подмигнул мне и в очередной раз за сегодняшний вечер показал поднятый вверх большой палец.

— Ты молоток, Котёнок, — заявил он. — Настоящий талант. Пел сегодня: просто зашибись! Мне понравилось. А Надюха так просто влюбилась в тебя. Сказала, будь ты хоть на пару сантиметров повыше — бросила бы меня к чертям собачьим и ушла к тебе. Всю дорогу до своего дома пела мне эту твою песенку: «Я же для тебя котёнок…»

«Уже Котёнок, а не Крыло, — отметил я. — Непонятно только, к лучшему ли эти перемены». Застегнул куртку. Хотел было передать через Русика привет его «Надюхе». Приоткрыл рот… но тут же позабыл, что именно намеревался сказать. Потому что ко мне разом ринулись все собравшиеся вокруг меня ПТУшники: не только те семеро, что покушались на мою «морду», но и спутники Петрова (один лишь Руслан поглядывал на меня со стороны и усмехался). Мне наступили на обе ноги (и не раз). От мужских голосов я едва не оглох. Быстро убедился, что в драке против всей этой компании мне ничего хорошего не светило. Парни чуть было не уморили меня одними только запахами одеколонов и перегара! Они похлопывали меня по плечам (вколачивали в асфальт), пожимали руку, осыпали «скупыми мужскими» похвалами. Не «рихтовали» меня, как изначально планировали. Но всё же едва не затоптали, подобно стаду мамонтов.

Парни дружно заверили, что я «клёво спел». Сказали, что у меня «талант». Песню «о котёнке» «хабзайцы» обозвали «просто улётной». Уточнили, в какой школе я учусь («Первая школа — самая нормальная из всех», — высказал своё авторитетное мнение низкорослый ПТУшник). Предложили «обращаться» к ним, «если что». Подкинули идею «бросить» Рокотова и организовать свой «нормальный» ансамбль. Цветы они мне не подарили. И не потребовали автографы. Но угостили тремя сигаретами. Я не закурил. Уклонился от вспыхнувшей у меня перед глазами спички. Но и не отказался от подарков — сжал их в кулаке. Толпа «восторженных поклонников» отступила примерно через минуту (показавшуюся мне едва ли не часом). Напоследок ПТУшники несколько раз стукнули меня по спине — я едва не уронил на землю очки. Попрощались со мной. Все клятвенно пообещали, что придут на моё «следующее выступление».

Я смотрел парням вслед, вспоминал предостережения Сергея Рокотова: парень настойчиво не советовал мне встречаться этим вечером с сегодняшними посетителями танцплощадки. Перед мысленным взором мелькнули описанные Рокотом «ужасы». Сергей признался мне, что однажды «наступил на эти грабли» — с тех пор он «полтора-два часа» после выступления «тихарился» во Дворце культуры («пока всё не успокоится»). Я посмотрел на зажатые в руке сигареты (одну сигарету классифицировал, как папиросу). Подумал: мне ещё повезло, что столкнулся с парнями, а не с девицами. Догадывался, что от школьниц бы я минутой «похлопываний по плечам» не отделался. Воровато огляделся, втянул голову в плечи. Выбросил сигареты в заполненную мусором «с горой» урну. Поднял воротник, сунул руки в карманы, опустил голову. И зашагал домой: придерживался тёмной стороны тротуара и не смотрел на лица прохожих.

Воскресенье я начал с утренней зарядки. Вчерашняя встреча с ПТУшниками простимулировала моё желание всерьёз заняться своим телом. Приседаниями и отжиманиями от пола я сегодня не ограничился — сделал полуторачасовой комплекс упражнений. Хотя логика подсказывала, что для подготовки к новой встрече с большой агрессивной компанией мне пригодились бы не отжимания, а регулярные пробежки. Но после полутора десятков лет, проведённых в инвалидном кресле, о беге я часто забывал: так же, как это случилось и вчера вечером. На пробежку сегодня не решился. Зато вдоволь покувыркался на ковре от окна до стены. И отработал самостраховку при падениях — вспомнил о тренировках в секции дзюдо. Грохотом своих костей о пол я разбудил маму. Та умылась, немного понаблюдала за моими стараниями. И тоже решилась на воскресный подвиг: отправилась на кухню жарить блины.

После завтрака я вернулся в свою комнату, немного постоял около окна — невидящим взглядом скользил по двору, по кронам сосен и елей. Понял, что родившаяся ещё после первого похода в гости к Алине Волковой идея окончательно созрела. Я взглянул на приколотый к обоям над письменным столом маленький карманный календарь. Отметил, что до конца года осталось три с половиной месяца. «А там ещё будет пять месяцев до школьного выпускного, — подумал я. — Времени более чем достаточно». Вынул из ящика стола чистую тетрадь на двенадцать листов, повертел её в руках. Увидел отпечатанный на обложке «Государственный гимн» — пробежался взглядом по его строкам. «Партия Ленина — сила народная нас к торжеству коммунизма ведёт!» — мысленно повторил я. Уселся за стол, выпрямил спину. Открыл тетрадь на первой странице и пока ещё вполне разборчивым почерком написал: «Глава 1».

Первые предложения получились корявыми, будто составленные человеком, плохо владевшим русским языком. Я безжалостно зачеркнул их и начал повествование в привычном для меня стиле: сразу с диалога. Главный герой книги (пока существовавшей лишь в моём воображении) уже виделся мне реальным человеком: с конкретными привычками и с собственной манерой разговора. Потому я не следил за тем, как будут говорить персонажи — уделял внимание лишь содержанию их диалога. Уже через десять минут заполнил неровными строками первую страницу. С грустью вспомнил о работе на компьютере: о текстовых редакторах, где можно было править текст лишь нажатиями клавиш. Но тут же прогнал эти неуместные сейчас воспоминания. Мысленно вернулся к уже распланированной в уме истории. Удерживал в воображении образы персонажей и старался не перегружать текст сухими историческими фактами.

Ближе к обеду я понял, что при всём желании не уделю работе над книгой много времени. Потому что непривыкшая к длительным нагрузкам рука уже едва удерживала шариковую ручку, требовала отдыха. Я долго откладывал перерыв: персонажи в моём воображении не умолкали ни на мгновение — спешно записывал их беседы, заполняя болтовнёй воображаемых людей пустые строки в тетради. Прервал свои труды, когда в комнату заглянула мама и позвала меня обедать. Из-за письменного стола я выбрался не без труда, но в хорошем настроении. Только теперь признался самому себе, что скучал без писательской работы. По ощущениям, я «бездельничал» уже около года. Придумывать и рассказывать истории о воображаемых людях мне нравилось всегда — сколько бы ни говорил в прошлой жизни друзьям и родственникам, что сочинял свои «сопливые любовные романы» лишь ради денег.

Мама заметила мой «вновь вспыхнувший» интерес к написанию текстов.

— Я думала, ты уже оставил эту затею, — сказала она. — Со дня папиного отъезда не видела, чтобы ты открывал свои тетради. Считала, ты отказался от идеи стать вторым Достоевским.

— Не отказался, мама, — ответил я. — Только сделал паузу в работе. Всё это время я думал над новым сюжетом.

— А что со старым сюжетом?

— Старый — никуда не годится. Изменю его. Кардинально: до неузнаваемости.

— И о чём же будет эта твоя изменённая книга? — спросила мама.

— Это пока секрет, — ответил я. — Но заверяю тебя: папе она точно понравится.

После обеда я продолжил работу.

Но высидел за столом лишь чуть больше двух часов. До тех пор, пока ни заметил, что новые предложения ложились на бумагу всё реже, а я всё чаще снимал очки и потирал глаза. Пальцы уже с трудом удерживали шариковую ручку. Мысли в голове становились всё более путаными. Воображаемые персонажи книги обленились: не искрили эмоциями и никуда не спешили — лишь лениво обменивались ничего не значившими (для основного сюжета) фразами. Я больше не видел логику в их действиях и разговорах. Потому сыпал на страницы тетради необязательными описаниями. «Это уже никуда не годится», — подумал я, просмотрев свою писанину за последние полчаса. Решительно (пусть и неохотно) закрыл тетрадь, бросил её в ящик письменного стола. Встал со стула, размял ноги. Выглянул в окно. Обнаружил, что на небе пока не появилось даже намёка на закат. Подумал, что время для работы ещё есть.

Но вот сил работать у меня не осталось.

— Пора топать к Волковой, — пробормотал я. — Пока она сама ко мне не примчалась.

Поднялся на третий этаж — притормозил около двери сорок четвёртой квартиры. Но не нажал на кнопку звонка, а лишь с десяток секунд прислушивался. Ни звуков музыки из радиоприёмника, ни шума телевизора, ни голосов не различил. Безмолвствовали и соседи Волковых: не кричали, не играли на скрипке или на пианино. Не лаяли собаки. Не плакали дети. «Идеальное место для работы», — подумал я. И тут же вспомнил, как несколько дней назад едва ли не до полуночи горланил здесь песни — мой концерт слушали жильцы не только этого подъезда, но и соседнего. «И люди здесь живут хорошие, — мысленно добавил я. — Не злые и понимающие». Нину Владимировну (Алинину бабушку) я не побеспокоил. Возобновил подъём по ступеням — взобрался на пятый этаж. Уже на лестничной клетке я уловил запах табачного дыма. Не усомнился, что тот проникал в подъезд из квартиры под номером сорок восемь.

Решительно постучал.

Минута не прошла, как звякнули дверные запоры.

Дверь резко распахнулась — я увидел… Лену Кукушкину. Семиклассница мгновенно меня узнала, улыбнулась. Резко обернулась, тряхнув тонкими тёмными косичками.

И прокричала:

— Алина! Это наш Ванечка пришёл!

Посмотрела мне в глаза.

— Здравствуй, Ванечка! Заходи.

— Привет.

Лена попятилась — я перешагнул порог. Кукушкина протиснулась мимо меня, зарыла дверь. Подёргала за ручку — проверила, защёлкнулся ли замок.

— Обувь снимай, — велела семиклассница. — Алина только-только пол здесь намыла.

Я послушно снял ботинки — взгромоздил их на обувную полку.

Спросил:

— Кукушкина, а ты как здесь оказалась?

Девочка пожала плечами.

— Барсика пришла проведать, — ответила Лена.

Она заглянула мне в глаза.

— Ванечка, — сказала Кукушкина, — а книжку со стихами ты мне когда вернёшь?

Я поправил на носу очки: соображал, о чём меня спросила пионерка. Вспомнил о книжице небольшого формата, которую долго носил в кармане («А. Солнечная. Рисунок судьбы: избранные произведения»). Ударил рукой по куртке — книгу не обнаружил. Вспомнил, что выложил её на книжный шкаф в своей комнате: вчера перед концертом.

Пообещал:

— Сегодня вечером отдам. Если напомнишь.

Лена кивнула. Стрельнула взглядом поверх моего плеча вглубь квартиры. Снова посмотрела на меня.

И вдруг она победно вскинула руки, улыбнулась.

— Ура! — воскликнула Кукушкина. — Ванечка, ты только представь: скоро у меня будет книга с настоящим автографом поэтессы Алины Солнечной!

Ещё до встречи с Алиной Волковой я сообразил, что планы на вечер изменились. Обсуждение моей ленинградской встречи с Лёней Свечиным сегодня не состоится — понял это, как только заглянул в радостно блестящие глаза Лены Кукушкиной. Семиклассница проводила меня в гостиную, где из-под кресла выглядывала настороженная мордочка белого котёнка, а около форточки стояла хозяйка квартиры. Волкова курила (окно Алина не открыла), держала в руке пепельницу. Кукушкина ещё в прихожей обрушила на меня шквал информации. Сообщила мне, что соскучилась по Барсику, что решилась его навестить — принесла ему «вкусности». Рассказала, что они с Алиной «уже подружились». Заявила, что теперь не переживает за своего бывшего питомца: выяснила, что новая хозяйка его любит и заботится о нём. Признала, что в квартире моей одноклассницы котёнку лучше, чем дома у Кукушкиных.

— Здесь очень много места! — сказала Лена, расставив руки. — И столько всего интересного! Барсику тут нравится!

Она кивнула для убедительности.

Котёнок громко мяукнул, будто в подтверждение её слов.

Я замер посреди комнаты — прикидывал, стоило ли располагаться здесь надолго.

— Как прошёл вчерашний концерт? — поинтересовалась Алина.

Барсик и Кукушкина посмотрели на меня, насторожили уши.

— Какой концерт? — спросила Лена.

Волкова пояснила семикласснице, что вчера вечером во Дворце культуры я пел в составе вокально-инструментального ансамбля Сергея Рокотова.

— Правда? — сказала Кукушкина. — Ванечка, ты там выступал?

Мне почудилось, что её удивил не сам факт моего выступления во время субботних танцев. Лену поразило то обстоятельство, что она узнала о моём участии в концерте только сейчас. Семиклассница растеряно помахала ресницами. В её глазах промелькнула тень обиды. Но обиду тут же потеснило любопытство. Кукушкина блеснула глазами, резко вдохнула и забросала меня вопросами. Примерно теми вопросами, которые я и ожидал услышать от ученицы седьмого класса. Я слушал пионерку, озадаченно потирал переносицу. Выделил из потока слов: Лену интересовало, что я чувствовал вчера, на сцене. Она спросила, не испугался ли я, стоя перед большой и шумной толпой. Выпытывала (покусывая кончик тощей косички) громко ли мне аплодировали «девчонки» и понравилось ли им моё пение. Просила «подробно» описать «как всё там было». Но даже не упомянула о Сергее Рокотове, словно лидер ВИА её не интересовал.

Я уселся на диван и едва ли ни поминутно расписал девчонкам события вчерашнего вечера. Рассказал, как и когда пришёл во дворец культуры, и сколько там (к тому времени) собралось старшеклассников. Поделился впечатлениями от своих первых минут на сцене. Признался, что не на шутку волновался перед стартовой композицией. Описал свои ощущения от того, как смотрел сверху вниз на шумную толпу и чувствовал на себе десятки взглядов. Перечислил песни, которые вчера исполнил — вскользь упомянул и о «Котёнке». Сообщил, что «развлекался» только первые полчаса или час — потом уже «просто пел». Описал, как устал после концерта. Сознался, что «позорно сбежал» из танцевального зала, едва там зажгли верхний свет. Алина Волкова прислушивалась к моим словам столь же внимательно, как и Кукушкина (позабытая сигарета в её руке дымилась и тлела, угольками осыпалась в хрустальную пепельницу).

О том, что пел «Котёнка» на бис четыре раза, я не упомянул — лишь сказал, что некоторые песни меня просили исполнить повторно. В шутку пожаловался, что не получил от поклонников своего таланта ни единого «цветочка». Лена меня тут же заверила, что «обязательно» подарила бы мне «самый лучший» букет, если бы родители пустили её на танцы. Кукушкина посочувствовала мне, когда услышала о моих «дрожавших от усталости» (после концерта) ногах. Вновь и вновь с неподдельной искренностью жалела, что не слышала моё вчерашнее пение. Предсказала: теперь «девчонки в школе» будут обо мне «сплетничать». «Записочки тебе станут писать», — предположила Лена и нахмурилась. Я ответил, что «записочки» — это уже «слишком». Алина Волкова хмыкнула, но промолчала. О встрече с учащимися ПТУ я не сказал. Пока ещё не понял, как её трактовать: как стычку с хулиганами или как встречу с поклонниками.

О поэтессе Алине Солнечной ни Лена, ни Волкова вслух не говорили — молчал и я: опасался сболтнуть лишнее при Кукушкиной. Не упоминали мы с Алиной и о моём «сне». Потому что я не собирался рассказывать о нём семикласснице — хозяйка квартиры поняла это: улыбнулась мне и пожала плечами, когда Кукушкина повернулась к смело выбравшемуся из-под кресла котёнку. Пообещал девчонкам, что спою для них «пару-тройку» песен из репертуара ВИА Рокотова. Но отказался повторить весь концерт: объяснил это тем, «перегрузил» вчера голосовые связки (не признался, что у меня устала рука после сегодняшней писанины). Однако сперва потребовал у Алины «обещанные» чай и печенье. Хозяйка квартиры взглянула на Кукушкину — Лена кивнула и помчалась на кухню греть воду для чая, не спрашивая у Волковой «что, да как», словно уже освоилась в этой квартире.

Алина вернула на журнальный столик пепельницу, указала на меня пальцем и едва слышно сказала:

— Завтра. После школы.

Я кивнул.

Чай мне пришлось пить (и грызть печенье «Юбилейное»), сидя на диване — кресло и табуретку заняли девчонки. Едва только моя чашка опустела, Кукушкина принесла мне гитару. Я выполнил обещание: спел три песни. Начал со злополучной «Олимпиады-80» — удостоверился, что уже привык к нестандартному темпу её исполнения. Раньше я не пел её под гитару. Потому музыкальное сопровождение песни вышло скромным и непохожим на оригинальное. Две другие композиции выбрал по принципу «что умею» — отыграл те мелодии, к которым быстро подобрал аккорды. Не поразил слушательниц виртуозной игрой на гитаре. Но компенсировал «корявую» музыку своим старательным пением. «Котёнка» снова обошёл стороной: Кукушкина и без того пожирала меня восторженным взглядом — решил не провоцировать влюбчивую соседку-пионерку на активные действия.

Запас прочности моих голосовых связок оказался не вечным. Уже на третьей песне я захрипел. Алина Волкова тут же отобрала у меня музыкальный инструмент и сказала семикласснице, что «с него хватит» — я понадеялся, что пожалела она меня, а не гитару. Кукушкина не спорила со старшей подругой, засыпала меня словами сочувствия. Тут же вручила мне ещё одну чашку чая (теперь: невыносимо сладкого) — чтобы «лечил горло». И тут же включила режим «словесного недержания»: завалила меня и Волкову разного рода сведениями. Мы с Алиной всё больше помалкивали, обменивались взглядами. А Кукушкина сыпала на нас информацией. Я искренне удивился её способности «садиться на уши». Лена каждое утро перед школой устраивала моим барабанным перепонкам шумовой штурм. Но ни тогда, ни сейчас не повторяла уже озвученные ею раньше рассказы.

От Волковой мы ушли на закате. Лена долго прощалась с Барсиком, будто покидала его навсегда. Я поджидал семиклассницу около двери, Алина пионерку тоже не торопила. Спускались мы с Кукушкиной по ступеням в тишине: Лена над чем-то размышляла, покусывала губы. Едва мы вышли из подъезда — зажглись фонари, словно они дожидались нашего появления. На улице ещё не стемнело, но подкрашенное красным заревом небо буквально на глазах становилось всё менее ярким. Не слышал я и пения птиц. Но по двору бродила шумная ребятня, оглашая окрестности звонкими голосами. Усилился ветер: он завывал под крышами, шуршал кронами деревьев, срывал берёзовые листья и превращал их в крохотные идущие на посадку самолёты. Лена взяла меня под руку, по-прежнему молчала: будто напрашивалась на вопрос «что случилось?». Я вздохнул и озвучил его, когда мы прошли уже большую часть пути до своего дома.

Лена повернула ко мне лицо — в её глазах отразились яркие пятна фонарей.

— Я знаю, почему Алина в восемнадцать лет всё ещё учится в школе, а не в институте, — заявила Кукушкина.

Она отбросила с плеч косички. Не дождалась моего вопроса «почему?».

Продолжила:

— Это всё из-за Золотого Льва! Из-за той награды, что ей дали иностранцы. Я его видела сегодня — он здоровский! Только он не золотой, а керамический. Я подержала его в руках: Алина разрешила. Он не тяжёлый. Но красивущий!

Семиклассница мечтательно закатила глаза.

— Алина говорила, что её дважды зачисляли в первый класс, — сказала Лена. — В первый раз она не смогла учиться из-за той награды. Сперва они с мамой отправились в Венецию. А после фестиваля Алина поехала выступать по разным городам — за границей.

Кукушкина вздохнула.

— Потом у неё были выступления ещё и по всему Советскому Союзу, — сказала она. — Со своим Львом она объехала кучу городов! Представляешь? Потому Алина и не смогла учиться — она пошла в первый класс заново: на следующий год.

Девочка посмотрела мне в глаза.

— Ванечка, только ты не говори об этом никому, — попросила она. — Ладно? Алина не запрещала мне об этом рассказывать. Но я ведь понимаю: ей не понравится, если я буду болтать о ней… и о её прошлом. Ты меня понимаешь?

Лена крепко сжала мою руку.

— Пообещай, что не расскажешь никому, — попросила она.

Я сказал:

— Обещаю.

Кукушкина улыбнулась, сверкнула зубами.

— Я знала, что ты умеешь хранить тайны, — сказала семиклассница.

Но больше никакой тайны она мне сегодня не доверила. Потому что о моём умении «хранить тайны» девочка говорила, когда мы уже вошли во двор нашего дома. Где она сразу же замолчала: увидела своего отца — около автомобиля, припаркованного в десятке шагов от двери подъезда, под фонарным столбом. Кукушкин суетился рядом с приоткрытым капотом машины. Покачивал головой, бурчал под нос неразборчивые фразы и часто сплёвывал на землю (будто избавлялся от неприятного привкуса во рту). Вытирал руки о грязную тряпку. Нас он пока не видел. Но Лена при виде него вздрогнула, тотчас же выпустила мою руку и отстранилась от меня на шаг в сторону. Семиклассница пугливо ссутулилась, будто надеялась спрятаться за «складками местности». Бросила на меня виноватый взгляд. Лена Кукушкина не пошла вслед за мной к подъезду — она шёпотом попрощалась и понуро направилась к своему родителю.

За книгой Кукушкина вечером не пришла.

Я вручил соседке семикласснице сборник стихов Алины Солнечной в понедельник утром: когда встретил Лену (как обычно) на лестничной площадке (запах табачного дыма я там снова не почувствовал, не увидел и окурки рядом со своей дверью). Девочка бережно приняла из моих рук потёртую книжицу. Ладонью стряхнула с её обложки пылинки, невидимые невооруженным глазом (незаметные и для глаз, вооружённых обычными очками). Пискнула: «Спасибо». Подняла на меня лицо (заметил её опухшие и покрасневшие веки — Кукушкина либо не выспалась, либо недавно рыдала). Наградила меня счастливой улыбкой. На пару секунд Лена прижала томик стихов к груди, будто соскучилась по нему. И тут же суетливо спрятала его в портфель — не занесла книгу домой. А по дороге к школе семиклассница снова приклеилась к моей левой руке и тихим голосом делилась со мной разведанными вчера тайнами.

— Алину Солнечную стали реже приглашать на выступления, когда ещё была жива её мама, — говорила Кукушкина. — Алина мне призналась, что не очень-то и расстраивалась по этой причине. Сказала, что не любила все эти «многолюдные сборища». И шла на них только потому, что они радовали маму — той нравилось, когда люди нахваливали её дочь.

Лена мечтательно улыбнулась.

— Представляешь, Ванечка, — сказала она, — Алину раньше чуть ли ни каждую неделю куда-то приглашали — после того, как напечатали её первую книжку. Она то выступала на поэтических вечерах, то читала свои стихи для радио, то снималась в телепередачах. Ей каждый день приходили письма от поклонников — со всей нашей большой страны!

Кукушкина покачала головой.

— Алина рассказывала, что иногда почтальон приносил письма ей прямо домой. В мешке! Потому что все конверты не помещались в почтовый ящик. Представляешь? Люди писали, что им нравились её стихи. Писали, что они ею очень гордились. И гордились тем, что такая талантливая девочка жила именно в нашей стране: в Советском Союзе.

Лена вздохнула.

— Алина говорила, что очень уставала на всех этих выступлениях, — сказала она. — Наверное, так же, как и ты после вчерашнего концерта. Она рассказывала, что очень радовалась, когда получила Золотого Льва. Но часто плакала, когда они с мамой потом ездили по загранице: Алина тогда во многих городах читала со сцены свои стихи.

Моя спутница замолчала, когда с нами поравнялась группа шумных пионеров. Она словно заподозрила, что те подслушивали её рассказ. Кукушкина посмотрела на мальчишек, нахмурила брови. Я заметил, что в её косичке застрял яркий жёлтый берёзовый лист. Но не убрал его: уж очень колоритно он смотрелся в волосах семиклассницы.

Сбавил шаги — парни с разноцветными портфелями быстро «ушли в отрыв».

— Алина мне рассказала, что училась в пятом классе, когда её в последний раз позвали сниматься в кино, — продолжила Кукушкина. — Я не смотрела тот фильм. Алина сказала, что получился он не очень интересным, и что роль у неё там была совсем маленькая. Но я бы всё равно глянула его. Жаль, что по телеку его не показывают.

Она дёрнула плечом.

— Алину целый год не приглашали ни на какие выступления — перед тем, как умерла её мама, — сообщила Лена. — Потому что Алина уже не выглядела маленькой девочкой — так говорила её бабушка. Бабушка считала, что людям нравилось смотреть на милого и очень одарённого маленького ребёнка. А потом Алина подросла — резко вытянулась, перестала быть «милой» и «маленькой».

Кукушкина хмыкнула.

— Я только не понимаю, — сказала она, — причём здесь её рост? Какая разница: высокая она была или низкая? Ведь стихи же остались прежними! Даже лучше стали! Ванечка, я правду говорю! Алина прочла мне несколько своих стихотворений — из тех, что пока не печатали в книжках. Они замечательные! Тебе бы они тоже понравились! Только… они грустные.

Лена заметила в своей косе берёзовый лист — безжалостно выдернула его из волос, бросила на асфальт.

— Алина написала их уже после маминой смерти, — сообщила Кукушкина. — Она сказала, что с тех пор она сочиняла только такие стихотворения. Сказала, что после маминых похорон у неё… это… не было поводов для веселья. После тех похорон к ней несколько раз приходили люди из разных газет и журналов. Но их не интересовали её стихи: они расспрашивали Алину о маме.

Девочка вдруг яростно пнула попавшийся нам на пути камень — тот будто крохотное пушечное ядро улетел в кусты.

— А потом какой-то гад написал в газете, что Алина никогда не сочиняла свои стихотворения, — продолжила Лена. — Он придумал, что это Алинина мама писала стихи вместо своей дочери. Представляешь? Он назвал Алину Солнечную вруньей. Сказал, что она вместе с мамой обманывала всю страну! Ванечка, я не понимаю: почему этому человеку разрешили такое написать? Ведь это же неправда!

Ещё один небольшой камень умчался на встречу со стволом сосны — с глухим стуком он ударился о сосновую кору. Шагавший впереди нас октябрёнок вздрогнул, обернулся, испугано посмотрел на заросли у дороги. С ветки сосны вспорхнула ворона и, возмущённо каркая, улетела в направлении первой школы.

— Ты представляешь, Ванечка?! — сказала Кукушкина. — Этому обманщику многие поверили! Читатели той газеты писали Алине злые письма. Очень много писем! Они там обзывали её по-разному. Ругали её маму! Грозили, что Алину посадят в тюрьму. Рассказывали, что сожгли книги с её стихами. И даже обещали её поколотить! Правда! Так и было! А кто-то даже пришёл и исписал плохими словами дверь её квартиры!

Девочка судорожно вдохнула, словно задыхалась от обиды или возмущения.

— Алина сказала, что во враньё того человека поверили даже её одноклассники! — произнесла Лена. — Она мне не жаловалась на них, нет. Но… я сама представила, как трудно ей стало ходить в школу. И как неприятно было каждый день слышать оскорбления. Бедная Алиночка! И всё из-за какого-то пакостного вруна! Отлупить бы его хорошенько! И посадить в тюрьму навсегда — за враньё!

Кукушкина махнула портфелем.

— Не представляю, как Алина вытерпела там: так долго! — сказала она. — Ей следовало раньше уехать из Москвы. А не ждать, когда исполнится шестнадцать лет. Она правильно сделала, что записала в паспорт бабушкину фамилию. Теперь ей не смогут писать. Так ведь, Ванечка? Из старой фамилии можно просто сделать… этот… псевдоним. И подписывать новые стихи, как и раньше: Алина Солнечная.

Мы с Леной неспешно прошли вдоль деревянной школьной ограды, подошли к распахнутым воротам. Кукушкина не выпускала мою руку. Но уже не посматривала на встречных сверстниц свысока, с плохо скрываемым превосходством. Сегодня она даже не улыбалась: всё ещё пребывала под впечатлением от своей вчерашней беседы с Алиной Волковой. Я придержал Лену — мы пропустили вперёд торопливых пионеров (те протопали к дверям школы подобно отряду рабочих муравьёв). Девочки с красными косынками больше не прожигали нас взглядами: наша парочка уже примелькалась, не вызывала у пионерок прежнего любопытства. Зато я поймал на себе взгляд парочки комсомолок из десятого «Б» класса. Девчонки разглядывали меня с нескрываемым интересом: будто прикидывали, пригоден ли я для замужества. Моё подмигивание дамочек не смутило и не оскорбило — они мне приветливо улыбнулись.

— Ванечка, смотри! — сказала Кукушкина.

Она дёрнула меня за руку, словно нарочно отвлекала от разглядывания старшеклассниц (те одарили семиклассницу недовольными взглядами). Лена указала на школу. Показывала она не на вход, рядом с которым толпились школьники. И не на хорошо мне знакомый баннер со слоганом «Слава КПСС!» (тот всё ещё не выгорел от солнечного света, выглядел, как новый).

Я проследил направление, куда смотрел кончик указательного пальца Кукушкиной. Увидел надпись на серой стене, написанную красивым ровным почерком (на полтора метра ниже прославлявшей партию лозунга). Пробежался взглядом по нарисованным белым мелом буквам. Поправил очки (тряхнул дипломатом, где лежала сменная обувь). Хмыкнул.

— Котёнок, я люблю тебя! — прочла Лена Кукушкина.

Девочка посмотрела на меня.

Сказала:

— Как это мило! Правда, Ванечка? Интересно, кто такой этот котёнок?

— Ваня, ты и в эту субботу будешь петь вместе с ансамблем Серёжи Рокотова? — спросила Лидочка Сергеева.

Она будто невзначай положила руку мне на плечо. Стояла около моей парты, смотрела на меня сверху вниз. Сергеева была сегодня не первой и даже не десятой, кто задал мне этот вопрос. Меня расспрашивали о моих планах на субботний вечер с того самого мгновения, когда я на входе в школу предъявил строгим пионерам сменную обувь. Ко мне подходили одноклассницы, девчонки из параллельного класса и смелые девятиклассницы, чьи имена я не вспомнил (не помогла и нынешняя «суперпамять»). Они лили мне в уши хвалебные оды о моём субботнем выступлении во Дворце культуры, кокетничали… и выясняли мои планы на субботу. Старшеклассницы при этом неизменно прикасались ко мне (будто тактильный контакт с моей кожей или одеждой принесёт им удачу) и заверяли, что обязательно явятся на следующие танцы (словно они надеялись: после этого признания я лично встречу каждую из них на пороге танцплощадки).

Лидочке я ответил то же, что говорил сегодня другим девчонкам:

— Пока ещё не знаю. Мы с Сергеем этот вопрос не обсуждали. Рокотов просил подменить его только один раз.

Я пожал плечами. Опустил крышку дипломата, щёлкнул замками. Заметил, что Алина Волкова листала учебник, но явно прислушивалась к моему разговору с Лидой.

Сергеева фыркнула — её «третий размер» покачнулся над моей головой.

— Конечно, позовёт снова! — сказала она. — Рокотов же не дурак. Ты хорошо поёшь!

Лидочка поправила мне причёску.

Будто невзначай обронила:

— Я тоже приду в субботу на танцы.

И тут же добавила:

— Все наши пойдут в ДК, чтобы послушать Котёнка!

Посмотрела на Волкову и уточнила:

— Ну, почти все.

Сергеева снова погладила меня по плечу, улыбнулась. И направилась к своей парте — в обход учительского стола.

Я поставил на пол дипломат. Поднял голову и увидел ухмылку на лице своей соседки по парте.

— Они тебе ещё дыру на плече не протёрли? — спросила Алина.

Она закрыла учебник, провожала Лидочку взглядом.

Я печально вздохнул.

— Волкова, я не заметил в твоих словах сочувствия.

— Будет тебе сейчас сочувствие, — сказала Алина.

Она указала на переступившую порог класса Наташу Кравцову.

Я наблюдал за тем, как комсорг неторопливо (походкой манекенщицы) прошла мимо доски. На ходу Кравцова отыскала меня взглядом, чуть сощурила глаза. Я отметил, что Наташа сегодня пришла в школу, словно на праздничное мероприятие: в нарядном белом фартуке. Не позабыла Кравцова и нанести на лицо допустимый минимум косметики (на подобную неброскую раскраску классная руководительница смотрела сквозь пальцы). Не удивился, когда Наташа не свернула к своему месту, а направилась по популярному сегодня у девчонок класса маршруту: мимо учительского стола к окну. «Ха», — выдохнула моя соседка по парте. Она открыто следила за приближением Кравцовой, не прятала взгляд на страницах учебника. Комсорг на Алину внимания не обращала. Она гипнотизировала меня. И покачивала лишь на две трети прикрытыми платьем бёдрами. Наташа подошла ко мне вплотную (почувствовал запах её духов).

И положила руку мне на плечо.

— Иван, — сказала она, — ты будешь петь и на этих субботних танцах?..

На перемене меня окружили в школьном коридоре одноклассники — в основном, парни. Лёня Свечин «со знанием дела» объяснял нам, как «правильно» выступать на сцене. В первую очередь Леонид раскритиковал мою «нелепую» манеру «дрыгать ногами». Он призвал меня брать пример с Сергея Рокотова: стоять спокойно, не отвлекаться от пения. Свечин заявил, что это девчонки на сцене «вертят задницами». А мужчина должен не «дёргаться», а концентрировать своё внимание на словах песни и музыке. Он продемонстрировал нам «допустимый максимум телодвижений» — вместо микрофона при демонстрации своих навыков Лёня использовал шариковую ручку. Будто случайно проходившая мимо нашей компании Сергеева фыркнула. Но Свечин на Лидочкину реакцию не обратил внимания — он с серьёзной миной на лице постукивал по полу каблуками, будто неповоротливый Железный Дровосек.

Из толпы одноклассников меня буквально выдернул Рокотов. Сергей пожал мне руку (только мне), отконвоировал меня к окну. Он будто бы не заметил притихших и внимательно следивших за нами школьников. Похлопал меня по многострадальному плечу, где сегодня оставили отпечатки пальцев едва ли не все старшеклассницы первой школы. Снова похвалил моё пение. Говорил он уже не шёпотом, хотя и с хрипотцой в голосе. Рокот призвал меня не обращать внимания на «клоунов» — он взглянул при этом на вытянувшего от любопытства шею Лёню Свечина. Заверил, что позавчера я делал «всё, как надо». Спросил, понравилось ли мне чувствовать себя «звездой». Посмеялся в ответ на мои рассказы о сегодняшнем «повышенном внимании» со стороны девчонок. Посоветовал не реагировать на приставания одноклассниц. Мудро предостерёг меня: «Потом проблем не оберёшься».

И озвучил цель своего нежданного визита.

— Я ещё в субботу хотел поговорить с тобой, Иван, — сказал Рокот, — на счёт этого твоего «Котёнка». Тут такое дело…

Он кашлянул. Потёр горло. Вздохнул.

— «Котёнок» клёвая песня, — заявил Сергей. — И девкам она понравилась. Но…

Рокотов выдержал паузу — словно придумывал «как бы помягче сказать».

— …Ёлы-палы, на фоне других композиций она звучит бедненько, — продолжил он. — Не находишь? Парни подыгрывали тебе в полруки. Бас — так и вовсе молчал. Такое исполнение не к лицу серьёзному музыкальному коллективу.

Он покачал головой — потряс своей пышной шевелюрой.

— Песню непременно нужно добавить в наш репертуар, — сказал он. — Но только в приглядном виде.

Помахал пальцем.

— Нужно отшлифовать её музыкальное сопровождение, — уточнил Рокотов. — Придётся много репетировать. Работы предстоит дофига. А до субботы осталось не так уж много времени.

Сергей покачал головой.

— Мне нужны гитарные аккорды для «Котёнка», — сказал он. — И чем скорее — тем лучше. Так нам с парнями будет проще работать. В идеале было бы получить табулатуру. Знаешь, что это?

Я кивнул.

И пообещал:

— Распишу её. К завтрашнему дню. Постараюсь записать и ноты.

Рокотов хлопнул себя по бедру. Заметно повеселел. Откашлялся.

— Ноты — это вообще здорово! — заявил он. — Табулатура для гитары и ноты — просто фантастика! К субботе мы с парнями так отшлифуем этого «Котёнка»: любо дорого будет послушать!

Он ухмыльнулся, постучал меня по плечу.

— Надеюсь на тебя, Крылов! — прохрипел Сергей. — Не подведи нас.

После учёбы я вышел из здания школы в сопровождении Алины Волковой. Ещё на уроке мы с Алиной договорились, что «поговорим» в этот раз не в её квартире. Решили: прогуляемся по городу. Чтобы нам снова не помешали неожиданные гости: я подозревал, что моя соседка пионерка не ограничится одним посещением Барсика (да и с получением автографа любимой поэтессы Лена не затянет — примчится к Волковой в ближайшее время). По школьному двору мы шли, будто не вместе. Алина не повисла на моей руке, подобно Кукушкиной — выдерживала дистанцию. Я благородно предложил понести её набитый учебниками портфель. Но Волкова в ответ затрясла головой; и тут же взглянула по сторонам (как шпион, направлявшийся на встречу со связным).

Я пожал плечами и взглянул на небо. Отметил, что дождя в ближайшие часы не будет. Поправил на носу очки, помахал рукой засмотревшимся на меня старшеклассницам. И зашагал мимо флагштока с трепыхавшимся на ветру флагом СССР к распахнутым воротам. Неторопливо пересёк школьный двор (Алина шла в паре метров от меня, но словно не со мной), свернул по привычке вправо. Увернулся от брошенного мне в лицо ветром берёзового листа. Зашагал вдоль невысокого деревянного забора в направлении своего дома. Волкова не отставала, но и не сокращала дистанцию. Она не спрашивала, куда мы идём. Не претендовала на ведущую роль в нашей паре. Она догнала меня уже за хоккейным кортом, когда школу заслонили кроны сосен и елей.

— Ну и что случится с твоей Кравцовой? — спросила она.

Предложил Алине взять меня под руку — девчонка после недолгих колебаний всё же согласилась. Я посмотрел на её бирюзовые глаза. Отметил, что в школе они не были столь же яркими, как сейчас. Улыбнулся. И «вывалил» на Волкову описание своей встречи с Лёней Свечиным (той, что произошла в Ленинграде на Московском вокзале в июле тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года). Рассказывал я неторопливо, рассматривал веснушки на лице Алины, белую полосу шрама и ямочку на подбородке девчонки. Извлекал при этом из памяти не подробности своей беседы с Лёней — прокручивал в голове воспоминания о той ночи, когда избавлял Волкову от «эмоционального и физического напряжения». Алина будто прочла мои мысли — мочки её ушей потемнели.

Но десятиклассница не отвела взгляд.

— Что это значит: их всех убили? — спросила она.

Мы подошли к небольшой площади, рядом с которой возвышалась каменная глыба — памятник первооткрывателям Рудогорского железорудного месторождения. Маршрут я мысленно уже спланировал. Потому на площади не сбавил ход. Взглянул на пионеров, кормивших хлебными крошками голубей; на мужчин предпенсионного возраста, что увлечённо беседовали рядом с телефонной будкой; на трёх молоденьких мамочек с детскими колясками, которые будто забастовщики из капстран перегородили тротуар. Около памятника мы повернули на широкую пешеходную дорогу. Та вела в горку, где на самой высокой точке города располагались здание почты и мачта с радиопередающими антеннами.

В ответ на Алинин вопрос я пожал плечами.

Процитировал Леонида:

— Солдаты их всех убили. Тогда: зимой. Нас пятеро осталось. Из всего десятого «А» класса. Троих отправили доучиваться в «Б» класс. А нас с Ерохиной — в «В».

Я выдержал паузу.

Добавил:

— Это всё, что сказал мне Свечин в Ленинграде. Дословно.

Снова дёрнул плечом.

— Ещё он упомянул КГБ, — сообщил я. — Сказал, что не хочет «проблем». И заявил, что не расскажет мне никаких подробностей, потому что дал подписку о неразглашении.

Взмахнул дипломатом.

— Вот и всё, что я об этом знаю. Может, и обманул меня Лёнька. С начала ноября этого года я… в своём сне никого из наших одноклассников больше не встречал — кроме Свечина. Интернета в восемьдесят восьмом году у меня не было…

— Чего не было? — спросила Алина.

— Не важно, — сказал я. — Суть в том, что Лёнькины слова я не проверил. Но и не опроверг их. В Рудогорск я после того ноября больше не наведывался. Да и не очень-то интересовался судьбой наших нынешних одноклассников. Так уж получилось.

Волкова нахмурилась.

— Он сказал: погибли все, кроме пятерых, — произнесла она. — Получается, что и я тоже: как все…

Я покачал головой.

— Тебя тогда не было вместе со «всеми».

Посмотрел в Алинины глаза.

— Уже… не было, — добавил я. — Не забывай про окно.

Волкова вскинула брови — бровь со шрамом приподнялась лишь слегка.

— Про какое окно? — спросила она.

— В моём сне ты десятого сентября выпала в окно, — ответил я. — Забыла? Зимой ты уже не посещала школу.

Волкова сказала:

— Так ты тогда мне…

— Не наврал. Даже и не сомневайся в этом. Во сне я был на твоих похоронах. И в прошлый четверг я действительно тебя спасал. Наш секс стал частью того спасения. Во всяком случае, тогда мне так казалось.

Я снова взмахнул дипломатом: поправил очки.

— А теперь уже не кажется? — спросила Волкова.

Она стрельнула взглядом в моё лицо и тут же опустила глаза.

Её волосы при солнечном свете выглядели по-осеннему: перекликались расцветкой с высаженными вдоль дороги молодыми рябинами (ягоды на них созрели, а листва пока не осыпалась).

Я спросил:

— Хочешь об этом поговорить? Сейчас?

Алина помотала головой. Отвернулась.

Проследил направление её взгляда — Волкова смотрела на ворон, что следили за нами с высоты фонарного столба.

— Не о чем здесь разговаривать, — сказала она. — Мы с тобой обсудили этот вопрос. Разве не так? Что было, то было. Я ни о чём не жалею. Но и вспоминать о… том случае не хочу!

Она решительно тряхнула портфелем.

Вороны поддержали её короткую речь возмущённым карканьем.

— Я теперь не открываю в квартире окна, — сказала Алина. — И не собираюсь делать это в будущем. Так что не волнуйся, Крылов. В новом… спасении я не нуждаюсь — что бы тебе там ни казалось.

Она взглянула на меня и тут же снова отвела глаза.

— Поэтому, зимой я тоже… буду в школе, — сказала она. — Вместе с Кравцовой и… со всеми. И если ни ты, ни Свечин не врёте, то встречусь с этими «солдатами», которые нас «всех» убьют.

Она ухмыльнулась.

— Весёленький десятый класс у меня получится. Как ни старайся, а до выпускного мне не дотянуть: если не в окно выпаду, то солдаты убьют. Весело. Ты уже разобрался, что это за «солдаты» такие были… будут?

Вороны вспорхнули со столба, перелетели на следующий — будто следили за нашим разговором.

Я покачал головой.

— Даже не представляю.

Около минуты мы шли молча. Я разглядывал украшенные гроздьями ярких ягод деревья, что ровными рядами выстроились вдоль дороги. Алина задумчиво опустила голову, покусывала губу.

— Может… финны на нас зимой нападут? — спросила она. — До границы от нас всего тридцать километров. Может… там, в твоём сне, у нас началась война с Финляндией? Или со всем НАТО?

Я хмыкнул.

Ответил:

— Очень сомневаюсь. Я бы о таком событии узнал даже в Первомайске. Его не засекретили бы никакими подписками о неразглашении. И думаю: если в то дело вмешался КГБ — значит, произошёл и не несчастный случай.

Волкова кивнула.

— Но… у тебя же есть какие-то догадки? — спросила она. — Ты ведь уже обдумывал Лёнины слова?

Я дёрнул плечом.

— Почти никаких.

Взглянул на Алинины веснушки.

— Свечин указал мало ориентиров, — сказал я. — «Солдаты», «всех», «зимой» и «пятеро осталось» — вот и вся конкретика. Ещё он упомянул, что остатки нашего класса раскидали по параллельным. Из этого делаем вывод, что от «солдат» больше других пострадал именно десятый «А». А может, только он и пострадал. Логично?

— Наверное, — сказала Алина.

— Чем, по-твоему, наш класс отличается от других? — сказал я. — Ничем, на первый взгляд. Но если копнуть глубже… получается, что едва ли не у половины наших с тобой одноклассников родители военные. У Наташи Кравцовой отец так и вовсе: командир Рудогорского погранотряда. Папаша Васи Громова — начальник нашей погранзаставы.

— И что с того?

Следившие за нами вороны склонили головы и громко каркнули — будто продублировали Алинин вопрос.

— Вполне возможно, что и ничего, — ответил я. — А быть может, что в этом и есть причина той встречи с «солдатами». Пока я учился в «Г» классе, мы ни разу не ездили ни на погранзаставу, ни в расположение погранотряда. А вот «А» класс бывал в гостях у пограничников неоднократно. Я узнал об этом у Свечина.

Заметил, что Алинина бровь со шрамом снова дёрнулась.

Продолжил:

— Вот я и подумал: не будет ли у нашего класса этой зимой подобной экскурсии? В целях патриотического воспитания. Или вдобавок к урокам по начальной военной подготовке. А может, как с тем походом: чтобы на старости лет нам было что вспомнить. Тогда встреча всего класса с солдатами выглядит вполне логичной.

Алина повернула в мою сторону лицо.

— Ты считаешь, что на заставе с нами что-то случится? — спросила она.

Всё же опёрлась о мою руку.

— Очень может быть, — сказал я. — Экскурсия к пограничникам, где будет только наш невезучий десятый «А» класс. Такой вариант выглядит логичным. Не находишь? И более вероятным, чем нападение солдат финской армии на нашу школу. Где оружие — там и несчастные случаи. А иногда даже и не случайные.

— Несчастный случай? — повторила Волкова. — И выживут только пятеро из всего класса?

Я поправил очки.

Предположил:

— Или же эти пятеро попросту не поедут на экскурсию. Что тоже кажется логичным. Именно это я и предположил, когда вспомнил слова Лёни об Оле Ерохиной. Вот уж кто точно бы не поехал ни на какую заставу! Почти не сомневаюсь: ты, Волкова, стала бы шестой выжившей. По своей воле ты к пограничникам вместе с классом не поедешь.

Алина неуверенно повела плечом.

Я посмотрел на показавшееся впереди, на горке, облицованное красным кирпичом здание почты. Его внешний вид отличался от прочих городских построек. Лишь большие окна намекали: его тоже построили и спроектировали финские строители. Будто бы в подтверждение этому факту на стене трёхэтажного строения я увидел баннер с изображением соединившихся в рукопожатии рук, разукрашенных в цвета флагов двух стран: Финляндской Республики и СССР.

— Ты должен рассказать об этом… кому-нибудь, — сказала Волкова.

— Я рассказал: тебе.

Алина помотала головой — её собранные на затылке в хвост волосы словно заискрились.

— Ты должен рассказать о своём сне милиционерам, — сказала она. — Или… ещё кому-нибудь. Чтобы они помешали той экскурсии. И предотвратили несчастный случай.

Я усмехнулся.

— Вот этого я как раз и не сделаю.

Волкова сжала мою руку.

— Почему? — спросила она. — Ведь… нужно же что-то предпринять!

Я кивнул.

— Нужно. Обязательно.

Ухмыльнулся и добавил:

— Но рассказывать о своём сне я никому не буду.

Солнце скрылось за облаком — глаза Алины тут же потемнели. Мы остановились, не дойдя до входа в почтовое отделение около двух десятков шагов. Я смотрел на тот лесок, куда в субботу ПТУшники загнали «школяров» — Алина рассматривала моё лицо.

— Почему? — спросила Волкова. — Ты думаешь, тебе не поверят?

Она дёрнула меня за руку.

— Но ведь я же тебе верю! — сказала Алина.

Десятиклассница смотрела мне в глаза.

Я закусил губу — сдержал улыбку.

— Тогда почему ты не расскажешь об этой экскурсии милиционерам? — спросила Волкова.

— Потому что прекрасно представляю, чем для меня обернётся тот рассказ, — ответил я.

Опустил взгляд, стряхнул на асфальт прилипший к моему ботинку оранжевый лист рябины. Рядом с нами приземлились два голубя. Птицы склоняли набок головы, посматривали на нас в ожидании подачки.

— Допускаю, что мне поверят, — сказал я. — Допустим, что власти нашей страны не упрячут меня в психушку.

Погремел дипломатом — голуби не испугались, а подошли ближе.

— Вот только сомневаюсь, — сказал я, — что мои рассказы о случившемся во сне помогут нашим одноклассникам. Очень в этом сомневаюсь. Ведь мне, по сути, особенно и нечего рассказать об их судьбе — кроме слов Свечина. Мне слабо верится, что о судьбе десятого «А» класса вообще кто-либо задумается.

— Почему это? — спросила Волкова.

Она взяла пример с голубей: тоже склонила голову.

Я указал пальцем в небо.

— Потому что существуют государственные интересы. Им наши власти и уделят внимание в первую очередь — если допрашивать меня будут честные и ответственные люди. А других, нечестных и безответственных, заинтересует личная выгода: причём, не наша с тобой. Боюсь, Волкова, что интересы учеников десятого «А» класса будут учтены даже не в третью очередь — если их вообще учтут.

— Почему это?

Алина чуть сощурила глаза.

— Потому что у меня нет чёткой информации о возможной гибели учеников нашего класса, — сказал я. — Экскурсия на погранзаставу — это мои собственные домыслы. А Свечин в Ленинграде мог и нафантазировать, чтобы произвести на меня впечатление. Да и вариант с десантом солдат армии НАТО на крышу нашей школы тоже имеет право на существование.

— Но ведь… нужно же что-то делать! — сказала Алина.

— Нужно, — снова согласился я.

К зданию почты мы не подошли — свернули, зашагали в направлении наших пятиэтажек.

Голуби разочаровано заворковали.

— Я обязательно рассказал бы о своём сне и в милиции, и в КГБ, и в горкоме партии. Если бы знал, что сведения из моего сна используют во благо нашей страны и советского народа. Вот только я, Волкова, в благородные порывы власть имущих не верю. Почти не сомневаюсь: мои рассказы они используют для политической борьбы и для набивания собственных карманов.

Алина дёрнула головой.

— Но не все же люди такие! — сказала она. — Есть и порядочные!

Я хмыкнул.

— Возможно, что и не все.

Пожал плечами.

— Вот только не представляю, где искать этих честных и благородных, — сказал я. — К тому же, у меня есть собственные представления о том, что в нашем будущем нужно менять, а что лучше не трогать. Да и… Как говорил один покойник в фильме «Бриллиантовая рука»: «Я слишком много знал». У меня на эту жизнь планов громадьё — рано мне становиться покойником.

Повёл Алину в обход припаркованного на тротуаре грузовика.

— Но мне ты о своём сне рассказал, — напомнила Волкова.

Кивнул.

— Рассказал.

— А не боишься, что я поделюсь твоими рассказами с милиционерами?

Я улыбнулся.

— Не боюсь.

— Это ещё почему? — спросила Алина.

Она будто бы отстранилась от меня. Но не выпустила мою руку.

— Потому что я буду всё отрицать.

— Надеешься, что мне не поверят?

Я спросил:

— А ты сама бы в такое поверила?

Пожал плечами.

— Но… я же поверила, — сказала Алина.

— Ты, Волкова, поверила не голословным утверждениям, — сказал я. — Были предсказания на уроках, рассказ о нашем воскресном походе, результаты хоккейных матчей. А что покажешь и расскажешь милиционерам ты? Ничего. Только выставишь себя не в лучшем свете. И разочаруешь меня. Вот и всё.

Десятиклассница снова закусила губу.

Мы не разговаривали, пока переходили проезжую часть.

Волкова кивнула.

— Да, — сказала она. — Наверное, ты прав: мне не поверят. К тому же…

Она замолчала.

И вдруг спросила:

— А зачем ты вообще мне обо всём этом рассказал?

Она выпустила мою руку — забежала чуть вперёд и заглянула в мои глаза.

— И почему именно мне? — сказала она.

Девчонка выставила руку — я остановился.

— Давно хотела это узнать.

Волкова взялась за ручку портфеля обеими руками и словно отгородилась им от меня.

Я хмыкнул.

Сказал:

— Так было проще всего убедить тебя не соваться пьяной к окну — это во-первых.

Алина кивнула.

— А во-вторых, я очень хотел поговорить на тему своего сна: хоть с кем-то.

— Со мной?

— Не маме же объяснять, что считаю себя шестидесятилетним стариком. Это усложнило бы наши с ней взаимоотношения. А ты — хороший вариант: умеешь держать язык за зубами — если захочешь.

— Ну, допустим, — сказала Волкова.

Махнула портфелем.

— Четвёртая причина — тот самый разговор со Свечиным, — сказал я. — Хотел, чтобы о нём знал не только я. Только он и держит меня в этом городе. Как я и говорил, в моём сне я уехал из Рудогорска в начале ноября.

Мне почудилось, что Алина вздрогнула.

— А… теперь? — спросила Волкова. — Тоже уедешь?

Мне почудилось, что её голос дрогнул.

— Пока не решил.

Добавил:

— Но я очень хочу увидеть отца. И своих друзей, которые живут в Первомайске. В том моём сне я со многими из них дружил всю жизнь. А некоторых и похоронил. А в Рудогорске… тут у меня, так же как и у тебя, друзей нет. У меня здесь было единственное важное дело: закрыть твоё окно. Мы с тобой это сделали — ты жива, твоя бабушка не будет доживать в одиночестве. Учёба в школе меня не интересует: хоть сейчас сдал бы выпускные экзамены. Что ещё?

Пожал плечами.

— Вот потому меня и злит эта мутная ситуация с рассказом Лёни Свечина.

Взглянул на посыпанное веснушками лицо.

Алина вздохнула. Печально улыбнулась. Посмотрела поверх моего плеча.

— Понимаю, — сказала она. — Я бы тоже всё и всех бросила. Не задумываясь. И помчалась бы даже на край света. Если бы там хоть на минутку смогла снова увидеть маму.

Во вторник утром я снова повстречал на лестничной площадке Лену Кукушкину.

Соседка мне улыбнулась.

И сказала:

— Ванечка, ко мне вчера в школе несколько раз подходили старшеклассницы. Они расспрашивали о тебе. Говорили всякие глупости. И называли тебя Котёнком. Представляешь?

Лена хихикнула.

— А ещё они хотели знать, — сказала Кукушкина, — будешь ли ты снова петь в ДК на субботних танцах.

Табулатуру для гитары и ноты песни «Котёнок» я вручил Сергею Рокотову во вторник на второй перемене. Перенёс их из своей памяти на бумагу накануне вечером (сделал ради них перерыв в написании книги). Рокот затолкал бумажки с моими записями в карман и заявил, что сегодня же приступит с «парнями» к «отшлифовке» композиции. Поспешно со мной попрощался. Во вторник он так ничего и не сказал о планах на субботнее выступление. В этот же день ко мне вновь одна за другой подошли четыре улыбчивые старшеклассницы, поинтересовались спою ли я снова на субботних танцах. Ответил им, как и прочим, что пока не определился со своими планами. И выслушал от девчонок стандартную фразу «мы обязательно придём». В среду и четверг школьницы меня с расспросами не беспокоили. А вот с пятницы они снова поочерёдно теребили моё плечо.

Отметилась «стандартным» вопросом даже моя соседка по парте.

Я устало вздохнул, поправил очки — и всё же объяснил Волковой «уклончивость и неуверенность» своих ответов.

— Понимаешь, Алина, — сказал я. — Сам пока ни в чём не уверен. Рокотов просил подменить его только на одном концерте: на прошлом. О других выступлениях мы с ним не договаривались. Он сам поёт. Его ансамбль прекрасно справлялся без меня — раньше. Справится и в субботу — я так думаю. Если, конечно, Рокотов снова не потеряет голос.

Пожал плечами, вгляделся в лицо своей соседки по парте: мне почудилось, что Волкова сегодня подкрасила ресницы.

— Но петь со сцены мне понравилось, — признался я. — Было весело; хоть и нелегко: два с половиной часа пения — многовато, на мой взгляд. Но если Сергей попросит, то я спою снова. А не попросит — найду, чем занять свой субботний вечер. Так что я пока сам не знаю, буду ли петь на следующих танцульках. Но напрашиваться не стану: не хочу.

Алина хмыкнула и сказала, что «девочки расстроятся», если не увидят меня в субботу на сцене — я лишь развёл руками в ответ.

С понедельника я изменил своё расписание. По возвращении из школы уже не тратил время на просмотр телевизионных программ, бренчание на гитаре и листание страниц чужих книг — всерьёз взялся за написание собственного «шедевра». О чём именно напишу, я определился быстро. Работа над романом продвигалась, но не столь активно, как я рассчитывал изначально. Потому что я лишь на этой неделе осознал истинное значение слова «рукопись». Понял, что прежние мои труды (в прошлой жизни) рукописями не являлись: набирать тексты на компьютере и писать их от руки — это не одно и то же. Невольно восхитился писателями прошлого, которые чиркали свои шедевры гусиными перьями. По скорости своей работы на этой неделе я прикинул, что точно не завершу работу над книгой в этом году — даже если буду корпеть за столом всё свободное время в перерывах между сном, приёмами пищи и походами на учёбу.

Теперь я усаживался за письменный стол сразу же по возвращении из школы (наскоро перекусив). И выбирался из-за него, когда слышал в прихожей голос вернувшейся с работы мамы — тогда мои труды прекращались: до вечера. Не жертвовал ни минутой общения с мамой — даже ради работы над рукописью. Мы вместе ужинали, разговаривали о папе, о школе и о моих «послешкольных» планах. Видел, как блестели мамины глаза, когда она рассуждала о нашем скором возвращении в Первомайск. Тут же вспоминал о разговоре со Свечиным (на Московском вокзале). Мысленно повторял: «Ну и гад же ты, Лёня». И мысленно возвращался к размышлениям о «солдатах». С Волковой мы о «солдатах» больше не разговаривали (на этой неделе) — дельных идей на эту тему Алина мне так и не подбросила. Виделись мы с Волковой только в школе, во время учёбы — в гости я к ней не ходил, да она и не приглашала.

В субботу меня снова атаковали девчонки — снова потрогали одежду на моём плече, а самые смелые и нахальные (Лидочка Сергеева) царапнули ногтями шею. Парни посматривали на меня с нескрываемой завистью, неискренне сочувствовали моим «мучениям». И тоже интересовались сегодняшним вечером. Дотошным (Лёне Свечину) я всё же рассказал о своих договорённостях с Рокотовым. Свечин не поленился, на следующей перемене метнулся на поиски десятого «В». Вернулся он в класс перед самым звонком. Взглянул на меня и пожал плечами. А после урока сказал, что Рокотов «послал» его и заявил: «Мы сами разберёмся». «И кстати, Ванька: Рокотов уже не хрипит, может петь», — сказал Лёня. К вечеру (уже дома) я догадался, что под определением «сами» Сергей подразумевал себя и парней из своего вокально-инструментального ансамбля. Меня он в это определение не включил.

С новым предложением выступить вместе с его ВИА Рокот не обратился ко мне и в субботу. Но я подумал именно о Сергее Рокотове, когда в субботу вечером в моей прихожей настойчиво и нагло заголосил дверной звонок. К тому времени я уже погрузился в работу над рукописью. Недовольно скривил губы и мысленно выругался, когда посторонний шум буквально вытолкнул меня из созданного воображением «виртуального мира» книги. Я поправил очки и увидел: небо за окном стемнело, кроны деревьев подсвечивались лишь светом уличных фонарей. Посмотрел на часы — обнаружил, что «детские» танцы во Дворце культуры начались почти тридцать минут назад. Не выбрался из-за стола, потому что услышал мамины шаги. Прислушался — различил щелчок замка и громкий, но подчёркнуто вежливый мужской бас (не похожий на голос Рокота). Мама обменялась с гостем фразами. И заглянула в мою комнату.

— Ваня, к тебе пришли, — сообщила она.

— Только его мне сегодня и не хватало, — едва слышно пробормотал я.

Закрыл тетрадь, положил поверх неё ручку. Взглянул на свои исчирканные чернильными полосами пальцы. Встал со стула, подтянул «домашние» штаны (от старого отцовского спортивного костюма) и вышел в прихожую.

— Привет, Крыло…в! — пробасил Руслан Петров.

Протянул руку — крепко стиснул мои пальцы.

Я отметил, что Руся сегодня при модном параде: в новой яркой рубашке, в «варёных» джинсах и в кроссовках с тремя полосками (где надпись «Москва» вручную исправили на «Adidas»), но без куртки (словно на улице сейчас был не карельский сентябрь).

— Ты чего дома-то сидишь? — спросил Петров. — Забыл, какой сегодня день? Тебя в ДК две сотни баб дожидаются! Со всего города сползлись, чтобы на тебя посмотреть. А ты тут дома шары… хм.

Руслан взглянул поверх меня, улыбнулся моей маме, которая именно в этот момент (будто невзначай) направилась в свою спальню из гостиной, где с половины седьмого смотрела по телевизору фильм-спектакль «Доходное место».

— Давай… Ваня, собирайся! — сказал Руся. — На время посмотри! Ты уже на полчаса опаздываешь! Ещё немного и девки порвут твоего дружка Рокотова, как свинья фуфайку! Он сейчас сам за тебя на сцене отдувается!

Я поплевал на палец — потёр чернильную полосу на ладони. Мозг пока не избавился от видений воображаемого мира. В голове по-прежнему звучали эмоциональные реплики вымышленных персонажей.

— Тут такое дело…

Я вкратце изложил Петрову суть своей договорённости с Рокотом. Сообщил, что мой прошлый концерт был «разовой акцией». Объяснил, что Рокотов восстановил голос — справится теперь без моей помощи.

— Хрен там он справится! — рявкнул Руся.

И тут же сбавил тон.

— Крыло, ты что, не догоняешь? — сказал он. — Там фигова туча баб явились на танцульки, чтобы посмотреть на Котёнка! Их в ДК сегодня реально дохрена собралось! И все они хотят слушать тебя, а не мычание Рокота!

Петров ухмыльнулся.

— Этот дурик уже спел им разок про котёнка, — сказал Руся. — Трындец. Слышал бы ты, какой вой наши бабы там устроили — даже я струхнул. Серый нормально бренчит на гитаре. Да и поёт он… терпимо. Но только не твоего «Котёнка»!

Руслан покачал головой.

— Из Рокотова говённый Котёнок получился, — заявил он. — Это не мои слова — это моя Надюха так сказала. И другие девки с ней согласились — те, кто был на прошлых танцах. Так что собирайся… Ванька. Поехали.

Руся призывно махнул рукой — будто мельница лопастью.

Волна воздуха донесла до меня ароматы одеколона и бензина.

Я подтянул сползавшие с меня штаны. И снова сказал бывшему однокласснику, что не меня не пригласили на сегодняшний концерт. Повторил фразу о том, что ВИА Рокотова больше не нуждалась в моей помощи. Выразил уверенность, что парни прекрасно справятся с выступлением и без моего участия.

— Да ты что, Крыло, издеваешься?! — ответил Петров. — Я пару минут назад говорил с Рокотовым. Вот как сейчас с тобой. Спрашивал у него, куда ты подевался. Рокот мне наплёл, что ты опаздываешь. Сечёшь, Крыло? Просто опаздываешь!

Я пожал плечами.

— Собирайся, Крыло, — сказал Руся. — Пригласил тебя Рокотов или нет — вообще не важно. Не ссы по этому поводу: я поговорю с ним — пригласит. Моя Надюха всем девкам в хабзе рассказала о Котёнке! Догоняешь?

Он прищурил и без того узкие глаза.

Спросил:

— И что теперь? Облом? Получится: зря она подруг позвала? Не будет им сегодня Котёнка? Потому что вы с Серёгой не договорились? Девчонки из-за этого будут страдать? На Рокота и его дружков станут смотреть?

Покачал головой.

— Под Серёгину музыку нормально танцевать, — сказал Петров. — С этим я не спорю. Но девкам сегодня нужен Котёнок. Сечёшь, Ванька? Настоящий Котёнок! А не фуфло. Они тебя ждут. Полный зал! Так что не ломайся, Крыло. Поехали!

И тут же добавил:

— Дружище, я Надюхе пообещал, что привезу тебя. Она ведь тоже хочет тебя послушать. Прикинь? И вопросы с Рокотом я решу. Зуб даю! Да и не будет никаких вопросов! Серёга уже сам мечтает, чтобы ты появился — можешь мне поверить. Ну?!

Я вздохнул, прижал к переносице оправу очков. Взглянул на своё отражение в зеркале: унылое, будто измученное. Усмехнулся, пригладил пряди волос, торчавшие в разные стороны, подобно иглам дикобраза.

«Настоящий панк», — подумал я.

— Крыло, друг ты мне или не друг? — спросил Петров. — Решай. Я всего-то и прошу: спеть сегодня пару раз.

Я взглянул на Руслана.

Произнёс:

— Ладно. Будет вам Котёнок.

Посмотрел на циферблат: уточнил время. Вычислил, что до окончания концерта во Дворце культуры оставалось чуть меньше двух часов. Прикинул: минут двадцать уйдёт на сборы и дорогу до ДК.

Невольно порадовался, что не буду петь два с половиной часа, как неделю назад.

— Руся, минуту подожди, — сказал я. — Переоденусь. В сценический, блин, костюм.

Предупредил маму, что снова пойду петь. Не объяснил подробности: мама прекрасно слышала мой разговор с Петровым. Пообещал ей всё то же, что и неделю назад: не пить, не ввязываться в «неприятности», вернуться до полуночи. Руся громким голосом поклялся, что проследит за мной. Мама печально усмехнулась и махнула рукой, сказала: «Иди». Я поцеловал её в щёку и рванул в свою спальню. Торопливо натянул безальтернативные серые брюки. Схватил с полки первую же попавшуюся футболку (рубашки в этот раз забраковал: «слишком официально»). Увидел на ней надпись «СССР» и изображение олимпийского мишки. Смутно припомнил, как полтора года назад упросил родителей купить мне эту футболку. Но этим летом я не надел её ни разу. Потому что в мае Наташа Кравцова заявила: олимпийская символика «уже не актуальна».

«А мне эта символика нравится», — лишь теперь я мысленно возразил однокласснице. Не заправил футболку в брюки, как требовала нынешняя мода. Вернулся в прихожую, буквально вскочил в ботинки, схватил куртку.

— Всё, готов, — сказал я. — Потопали.

На что Руслан ответил:

— Не потопали, а поехали.

До Дворца культуры мы с Петровым домчались на шумном и отмытом до блеска красном мотоцикле «Минск». Руслан мне с гордостью сообщил, что они с «Надюхой» прибыли сегодня на танцы «как короли»: в собственной «карете». На этой же «карете» он отправился «за Котёнком». Руслан спешил порадовать свою подругу — доставил меня к ДК «с ветерком». Комфортной я бы поездку на мотоцикле Руси не назвал (да и манеру езды Руслана я не признал аккуратной). Но она выветрила из моей головы мысли о книжных персонажах, помогла мне и мысленно вернуться в реальный мир. Я не усомнился, что Петров и его «железный конь» впечатлили своим появлением рудогорскую молодёжь: у входа во Дворец культуры Руся и сейчас припарковался эффектно. Однако я решил, что больше на подобную поездку не соглашусь. Уж очень она мне напомнила ту, после которой я полтора десятка лет просидел в инвалидном кресле.

На входе в ДК Петров едва не схлестнулся в рукопашную с дружинниками. Добровольные хранители правопорядка среагировали на визгливый крик билетёрши — та требовала, чтобы мы купили билеты. Петров объяснил подоспевшему на место назревавшего конфликта милиционеру, что билет у него есть. Заявил, что мне билет не нужен: обозвал меня «работником культуры». Билетёрша с моим статусом не согласилась — держала меня за руку. Ростом она Петрову значительно уступала, но массой тела наверняка превосходила и его, и уж точно — меня. Несколько секунд меня дёргали за руки из стороны в сторону. Петров тянул меня к танцевальному залу, а билетёрша в обратном направлении. Дружинники хмурили брови, но этим пока своё вмешательство в спор ограничивали. Краснощёкий круглолицый милиционер строгим окриком прекратил моё «растягивание». Заявил, что «билет положено покупать всем».

Я пошарил высвободившейся из захвата билетёрши рукой в кармане брюк — денег там не нашёл.

Петров издал громкое «щас!». Он заявил, что мы «принципиально» не будем платить. Указал рукой в направлении танцевального зала.

— Я сейчас объявлю нашим девкам, что вы не пустили к ним Котёнка, — сказал Руслан. — И потом понаблюдаю, как они разнесут весь этот ваш Дворец культуры к чертям собачьим!

— Какого ещё котёнка? — спросил милиционер.

— Вот этого.

Петров указал на меня.

— Девчонки его уже сорок минут дожидаются, — сказал Руся. — Нервничают.

Один из дружинников подошёл к милиционеру, шепнул тому на ухо несколько фраз.

Стражи порядка одновременно взглянули на меня (будто сделали глазами фотографии для милицейской картотеки), потом повернулись к билетёрше.

— Что же вы не сказали, что это артист, — сказал милиционер.

Он не среагировал на слова женщины — махнул нам рукой.

Разрешил:

— Ступайте.

Милиционер снял фуражку, платком вытер со лба капли пота. Я обронил «Спасибо». Руслан снова ухватил меня за руку (будто непослушного маленького мальчика) и широкими шагами поспешил навстречу музыке — я засеменил за ним следом. Различил усиленный динамиками голос Сергея Рокотова и весёлую ритмичную мелодию в исполнении ВИА. Отметил, что этой композиции не было в «списке» прошлого концерта. Хотя память тут же подсказала мне название песни и её «настоящих» исполнителей. Я отмахнулся от этой информации, прислушался. Не услышал недовольного ропота собравшихся в зале школьников — те голоса, которые различил, показались мне вполне бодрыми и весёлыми. Увидел большую группу парней и девчонок около входа в танцевальный зал. Старшеклассники будто вышли в коридор, чтобы отдохнуть от шума и «подышать воздухом».

Петров не притормозил на входе — вклинился в заполненный танцующими парнями и девицами зал, потащил меня следом за собой. Руслан едва ли не на голову возвышался над танцующими школьниками, прекрасно видел, куда шагал. Я же видел перед собой в полутьме только его спину и свет направленных на сцену прожекторов. На ходу расстегнул куртку. Руся не сбавлял ход. И крепко сжимал мою руку. Я трижды наступил на чьи-то ноги, кого-то отталкивал с пути плечами и локтями. Дважды едва не оглох от женского визга. Второй раз это случилось, когда смолкла музыка. Признал, что сегодня в зале народу больше, чем в прошлую субботу. Танцующие из-за тесноты буквально тёрлись друг о друга телами. Что, без сомнения, придавало особую прелесть сегодняшним «танцулькам». В центре зала Петров всё же остановился — я едва не уткнулся носом ему между лопатками.

Руся потянул меня за руку — я вдруг оказался нос к носу с бледной курносой девчонкой: с той самой Надюхой, которую Петров ощупывал во время танцев в прошлую субботу.

— Вот! — пробасил над моей головой Руслан. — Привёл!

Курносая взглянула на моё лицо. Сперва нахмурилась, будто заподозрила подвох. Без смущения развернула меня носом к сцене, рассмотрела. Но тут же взвизгнула, вцепилась в мои плечи. Она прижалась ко мне мягкой грудью, поцеловала меня в губы — не взасос. Тут же заглянула мне в глаза, засмеялась. Девчонка пальцем вытерла с моего лица след от помады, вздохнула. Посмотрела на своего ухажёра и махнула рукой — указала в сторону сцены.

— Веди его туда! — прокричала Надюха.

Мне показалось, что в этот раз Петров не пойдёт вперёд. Испугался, что Руся использует мой нос в качестве волнореза. Но Руслан не воплотил этот кошмар в жизнь — он обогнул меня (легко растолкав девиц) и вновь ухватил меня за руку. Потащил за собой. Колонки опять ожили — потрескивание сменилось звуками музыки. «Медляк», — отметил я. Взглянул на мгновенно образовавшиеся в зале парочки, подумал: «И уже не первый за сегодня».

От запахов женских духов и мужских одеколонов у меня закружилась голова, пока мы добрались до сцены. Руся легко раздвинул около подмостков частокол из самых активных девиц, поредевший на время медленного танца. Отбуксировал меня до самых ступеней, что вели к музыкантам. Дружинник преградил нам путь наверх. Но не включился в спор с Петровым. Потому что рядом с нами будто из ниоткуда возникла Изабелла Корж — встала между мной и стражем порядка.

Девчонка склонилась к уху дружинника — тот выслушал её и тут же «успокоился». Подруга Рокотова повернулась и заключила меня в свои объятия, словно любимого братишку. Сыпанула мне в уши упрёки — обвинила в опоздании. Едва ли не насильно стащила с меня куртку, бросила её на край сцены. Осмотрела рисунок на моей футболке. Ухмыльнулась. Шепнула мне на ухо: «Пошли танцевать!». И потащила в зал — не так резво, как это делал Руся, но не менее настойчиво.

Белла и сегодня не пришла на танцы в платье. Корж щеголяла в «фирменных» джинсах и блузке — подстать Сергею Рокотову и музыкантам его ансамбля, которые тоже не сменили «сценические костюмы». Девчонка вывела меня за стену из «главных фанаток», но к центру зала не повела — резко обернулась и положила мне на плечи свои ладони. Нас тут же прижали друг к другу — ощутил на своём лице тёплое дыхание Изабеллы. Корж посмотрела мне в глаза, улыбнулась.

— Молодец, что пришёл! — прокричала девица.

Я не решился орать в ответ — пожал плечами. Прекрасно видел лицо своей партнёрши, несмотря на полумрак. Белла приблизила ко мне лицо — её щека коснулась моей.

— Хочу предложить тебе кое-что! — сказала Белла.

Я едва разобрал слова её фразы из-за громкой музыки. Напряг слух. Изабелла выпустила мои плечи, надавила на мои руки — переместила их со своей талии к себе на ягодицы.

Мы с Изабеллой Корж лишь изображали танец: лениво переминались с ноги на ногу (как и большинство танцоров, собравшихся в этом зале). Чуть покачивали телами: двигались, будто водоросли на поверхности моря. Я прижимал ладони к задним карманам импортных джинсов Изабеллы. Моих рук касалась и длинноволосая девица, что плясала рядом с Беллой спина к спине. Корж обнимала меня за шею, смотрела мне в глаза. Она будто невзначай тёрлась о мою грудь чашечками спрятанного под блузой бюстгальтера. Как и Наташа Кравцова — тогда, перед Новым годом в девятом классе. Ситуации показались мне схожими. Вот только память подсказала: в случае с Кравцовой мои эмоции были совсем иными. «Наташку я тогда за жопу не схватил, — подумал я. — Не решился. А жаль: её жопа мне пятнадцатилетнему понравилась бы». Я вернул свои руки на талию девчонки. Корж усмехнулась и снова поднесла губы к моему уху.

— Тебя тут ждали поклонницы, — сказа она. — И я ждала.

От её слов по коже пробежали неприятные мурашки. Я не утерпел — дёрнул плечами (никогда не любил, когда мне дышали в ухо). Поправил соскользнувшие к кончику носа очки. И снова нащупал спрятанный под блузой девицы кожаный брючный ремень. Девчонка молчала. Уже не улыбалась. Но и не злилась — внимательно смотрела мне в глаза. Из общего фона запахов я выделил аромат её духов (незнакомый, но приятный). Из динамиков по залу прокатывались звуки музыки и голос Сергея Рокотова. Рокот, как и раньше, не тянул высокие ноты; но фальшивил нечасто. Мельком я увидел бледное лицо Сергея — поверх головы его подружки. Мне почудилось, что Рокотов со сцены посматривал не просто в нашу сторону — именно на нас с Беллой. Изабелла Корж вновь надавила на мои руки, но не сместила их со своей поясницы. Хмыкнула и прикоснулась холодными пальцами к моей шее, приблизила к ней свои губы.

— Хочешь, чтобы тебя включили в состав ансамбля Рокотова? — сказала она. — Ты можешь создать и свой собственный музыкальный коллектив: без Рокотова и его приятелей.

Корж прикоснулась губами к мочке моего уха. «Испачкала помадой», — подумал я. Мерзкие мурашки вновь рванули по моему телу.

— Могу помочь, — прошептала Белла. — Если хочешь.

Она чуть отстранилась, заглянула мне в лицо, вопросительно приподняла правую бровь. Блондинка хитро улыбнулась, блеснула ровными зубами. Но не притронулась к моим рукам — склонилась к моей шее.

— Рокотов и его приятели поют здесь не бесплатно, — сказала она. — Они работают официально: за деньги. Получают по семьдесят рублей в месяц — это мне мама говорила.

Корж отклонила голову — проверила мою реакцию на её сообщение. Покачивалась под музыку, улыбалась. Я вновь подумал, что она совсем не походила на Наташу Кравцову (та соблазняла меня перед Новым годом мастерски — и ненавязчиво, по-взрослому).

— Зарплату им платит ДК, — шепнула Белла. — Инструменты для ансамбля тоже приобретала моя мама: за деньги Дворца культуры. Так что Рокотова и его дружков ты не бойся.

Напор бюстгальтера ослаб: девица посмотрела мне в лицо, махнула накрашенными ресницами. Холодным пальцем погладила меня по шее, царапнула кожу ногтем. Мне почудилось, что лившийся из динамиков голос Рокотова дрогнул.

Белла снова пошевелила напомаженными губами.

Вопрос я не услышал, но ответил на него:

— Не хочу.

Улыбнулся. Потому что мысленно видел себя вовсе не шестнадцатилетним очкариком, а полысевшим «зрелым» мужчиной. Представил вдруг, как выглядел бы я «настоящий» радом с этой пятнадцатилетней соблазнительницей.

Девчонка поднесла ухо к моим губам.

Я повторил:

— Ничего не хочу: ни собственный ансамбль, ни деньги за выступления.

Белла подняла лицо. Я в очередной раз отметил, что она далеко не красавица. Решил, что Изабелла ещё совсем ребёнок — несмотря на уже вполне сформировавшееся женское тело.

— А чего хочешь? — спросила Корж.

Она повернулась лицом к сцене — видел в её глазах отражения света прожекторов.

— Хочу мир во всём мире, и чтобы глаза были добрыми, — ответил я фразой своего младшего сына (он её произнёс в ответ на похожий вопрос в пятилетнем возрасте).

Изабелла вскинула брови. Её губы дрогнули, словно она в последний момент передумала улыбаться. Девчонка снова склонила голову к моему плечу — в мои ноздри вновь ринулся запах её духов.

— Какие глаза? — спросила Белла.

Я тряхнул головой — как мне показалось, решительно. Состроил серьёзную мину, поправил очки. Отметил, что Рокотов не вытягивал ноты: либо ленился, либо всё же не умел.

— Все глаза, — сказал я.

Блондинка нахмурилась. Мне почудилось: она растерялась. Отметил, что девчонка не разглядела ответ на свой вопрос в моих глазах и опять толкнула меня бюстгальтером.

— Не понимаю, — выдохнула она мне в ухо.

Я пожал плечами. Решил, что мой жест получился вполне удачным: уместным движением под звучавшую в танцевальном зале мелодию. Теперь уже я склонился к уху партнёрши.

— Не хочу в ансамбль Рокотова, — сказал я. — Быть артистом не хочу: ни эстрадным, ни каким-то другим — ни бесплатно, ни за деньги. И собственный ВИА мне тоже не нужен.

Корж отклонила голову.

— Зачем ты тогда пришёл? — спросила Белла.

Я улыбнулся.

Ответил:

— Друг попросил.

И добавил:

— А ещё: я люблю петь.

Выпустил девичью талию — развёл руки. Услышал, что голос Рокотова стих — из динамиков доносились лишь звуки музыки и едва различимое сейчас потрескивание. Я высвободился из объятий Изабеллы, наклонился к её лицу.

— Сейчас закончится песня, — сказал я. — Пойду, покажусь Сергею.

Рокотов заметил меня — жестом подозвал к себе. Мужчина с повязкой дружинника на руке в этот раз не кинулся на перехват — лишь проводил меня взглядом. Я взобрался по ступеням на сцену, одёрнул футболку. И тут же услышал выкрики из зала: «Котёнок!» Я помахал рукой собравшимся в зале девчонкам, спровоцировал новую порцию радостных воплей. Поздоровался с музыкантами. Мне почудилось, что Бурый и Веник действительно обрадовались моему появлению. Выслушал ворчание Рокота. Сергей состроил обиженную гримасу и отчитал меня за «опоздание». Но он тут же похвалил мой «клёвый» наряд и провёл короткий инструктаж. Рокот признал, что «народ» ждёт «Котёнка» в моём исполнении. Однако два «медляка» подряд признал «плохой темой» — постановил, что пока «пойдём по списку». Объявил, что следующим номером будет моя «нелюбимая» «Олимпиада-80».

— Да и прикид у тебя, Крылов, как раз под эту песню, — сказал Сергей.

Он подал сигнал ансамблю — парни подтвердили «приём».

— На счёт «три», — объявил Рокот.

Я кивнул, прошёлся по сцене (по слегка вибрировавшим от шума множества голосов доскам). Поднял над головой руки — жестом поприветствовал собравшихся в зале школьников. Шум в зале усилился. Я улыбнулся девчонкам, скандировавшим моё новое прозвище. Проверил работу микрофона (который принял из рук Рокотова, будто эстафетную палочку): извинился за опоздание. Звуки моего голоса пронеслись по залу. Пробежался взглядом по лицам смотревших мне в глаза девиц. Увидел Наташу Кравцову, Лидочку Сергееву и ещё трёх своих нынешних одноклассниц. Всё они подпрыгивали, поддавшись общему порыву; размахивали руками и выкрикивали «Котёнок!» Я прижал левую ладонь к груди (напротив сердца), метнул в танцевальный зал воздушный поцелуй. Заметил, что Рокотов начал отсчёт. Отошёл от края сцены, микрофон на стойку не вернул (она осталась около Сергея).

Зал притих — больше двух сотен пар глаз смотрели с танцплощадки в сторону сцены. Я почувствовал эти взгляды, пока запоздало проделывал дыхательное упражнение. Замер, успокоил пугливо затрепыхавшееся сердце.

Заметил, что Сергей Рокотов показал мне и музыкантам «три» — кивнул ему в ответ, улыбнулся, поправил очки.

И в тот же миг из динамиков полилась бодрая музыка.

Я прослушал вступление, поднёс микрофон к губам и запел.

Школьники всё же нарушили план Рокотова. Уже после «Олимпиады-80» они сотрясли пол сцены громкими требованиями исполнить «Котёнка». Кричали, как я заметил, даже парни. Увидел, как почти в центре зала махал рукой и выкрикивал своё требование Руслан Петров. Заметил, что хором скандировали «Котёнок!» мои одноклассницы. Рокот, уже озвучивший ансамблю название следующей песни, скомандовал «отбой». Сергей недовольно скривил губы и покачал головой. Выслушал подбежавшую к нему Изабеллу Корж, кивнул и поставил на пол гитару. Рокотов прошёлся мимо музыкантов — каждому лично дал распоряжение. Я отметил, что парни не расстроились из-за срыва «списочной» композиции — ухмылялись. Ко мне Рокот подошёл в последнюю очередь. Он выдал своё любимое выражение «ёлы-палы» и заявил: «Да фиг с ними, Крылов. Давай слабаем „Котёнка“». На счёт «три».

Я поднёс микрофон к губам и без музыкального сопровождения пропел:

— Я весь для тебя…

Направил набалдашник микрофона в сторону зала.

Собравшиеся на танцплощадке школьники ответили мне дружным многоголосым рёвом:

— …Котёнок!!!

Рокотов махнул рукой — начал отсчёт.

В сегодняшнем «списке» песен встретились и незнакомые мне названия: всё же музыкой я всерьёз заинтересовался уже в двухтысячных годах (после аварии) — тогда на слуху были вовсе не нынешние «хиты». «Новые» композиции исполнял Рокотов. Я же во время его пения беззаботно восседал на верхних ступенях лестницы около сцены. Отдыхал. И переглядывался с раскрасневшимися от танцев девицами. Белла Корж и хмурый усатый дружинник держали школьниц на расстоянии от меня. Они будто опасались, что «поклонницы» разберут меня на сувениры. Я не спорил с ними: в зал не спускался. Уже не пропускал советы «опытных товарищей» мимо ушей — после встречи (недельной давности) с ПТУшниками. И не пренебрегал отдыхом: помнил, как быстро в прошлую субботу пение превратилось из развлечения в работу.

Заметил, что сегодняшнее «пение с перерывами» меня почти не выматывало. Мои голосовые связки восстанавливались, пока из динамиков звучал голос Рокота. И следующую композицию я вновь исполнял бодро, охотно и с удовольствием. Поэтому я сегодня «жульничал»: пропускал не только незнакомые мне песни — почти все, которые не значились в прошлом «списке». Во время очередной «паузы» я задумался: нормальное ли явление — сольное исполнение песен в течение двух с половиной часов. Обнаружил, что читал на эту тему статьи в интернете. Там утверждали: трёхчасовой концерт — это очень долгий. А цифра «пять» часов в тех текстах вообще не мелькала. Я невольно восхитился Рокотовым и его ансамблем: парни «лабали» по два с половиной часа еженедельно, девять месяцев в году (и это всего лишь за семьдесят рублей в месяц).

Новая тактика выступления дала хороший результат: к окончанию концерта я не сильно устал, оставался весел и не чувствовал себя рабом на галерах. И следил за временем. Под занавес «детских» танцев подсказал Рокотову, что не мешало бы завершить вечер «Котёнком»: из зала всё настойчивей звучали подобные призывы. Сергей согласился с моим предложением — скомандовал музыкантам. Парни (Чага, Бурый и Веник) уже предвкушали скорую встречу с портвейном. Поэтому с лидером коллектива не спорили. Они покорно согласились на требование Рокота. Я спел песню при активной поддержке зала — школьники мне энергично подпевали, будто не чувствовали усталости после двух с половиной часов танцев. Завершили мы пение уже при ярком свете: работники ДК включили иллюминацию зала точно по расписанию, не подгадывали для этого действия удачный момент.

Сегодня я и мысли не допустил пойти на выход вместе с хлынувшей из зала шумной толпой. Я лишь взглянул поверх голов идущих в сторону гардероба школьников, подхватил свою куртку и метнулся к служебному ходу — вместе с парнями из ВИА (и с Беллой Корж). Дружинник грудью загородил нас от визжащих школьниц — «прикрыл» наш поспешный «отход». Мы шумно выдохнули, когда дверь отгородила нас от взглядов поклонниц ансамбля. Переглянулись, взбодрили друг друга шутками и зашагали в репетиционную комнату. Я почувствовал, что в коридоре Дворца культуры мы словно окунулись в тишину. Сообразил, что не оглох — когда чётко различил шаркающие шаги музыкантов и всё отдалявшиеся женские голоса (приглушённые запертыми на замок дверями).

До репетиционной комнаты мы добрались вчетвером. Белла и Рокот отделились от нашей компании: «по делу». Но пообещали, что вскоре к нам присоединятся. Хмурый Чага закурил ещё в коридоре. Бурый и Веник ринулись к забытой на столе пачке с сигаретами, едва переступили порог зала, где обычно репетировали. Я снова занял табурет, прижался спиной к стене. Сегодня не чувствовал «разбитости» и «дрожи в ногах». Но всё же подустал. Хотя и не вымотался, как в прошлый раз. Охотно поделился с парнями своими впечатлениями от концерта. Выслушал шуточки Веника и откровения Чаги о том, каких «прикольных девок» он сегодня заметил около сцены. Понаблюдал за тем, как Бурый ласково поглаживал пока запечатанную бутылку с портвейном (Курочкин ждал возвращения Рокота).

Крышка с бутылки слетела в тот же миг, когда Рокотов переступил порог комнаты. Горлышко бутылки звякнуло о края расставленных на столе стаканов. Красноватая жидкость хлынула в гранёные емкости — к витавшим в воздухе запахам пота и табачного дыма добавились ароматы виноградного сока и спирта. Сергей подошёл к столу, уселся на «персональный» стул (лицом ко мне) и схватил стакан. Изабелла встала позади своего ухажёра, положила ладони ему на плечи. Рокотов провозгласил тост «за очередное хорошее выступление». Музыканты поддержали его — я и Белла от своих порций портвейна отказались (девчонке даже не налили, а мою «дозу» Бурый разлил по другим стаканам). Сергей вынул сигарету из «общей» пачки. Прикурил, затянулся дымом. Взглянул на меня.

— Белла сказала: ты не хочешь в наш ансамбль, — произнёс Рокотов.

Я увидел, что музыканты, будто по команде, скрестили взгляды на моём лице.

Кивнул и подтвердил:

— Не хочу.

Рокотов указал на меня почти опустевшим стаканом.

— Но сегодня ты пел, — сказал Сергей.

Я пожал плечами, заявил:

— Мне нравится петь.

Рокотов хмыкнул.

— А что не нравится? — спросил он. — Ты нормально лабаешь на лопате. Твой голос приглянулся девчонкам. Ты уже стал для них Котёнком, а не каким-то там неизвестным пацаном из первой школы.

Он развёл руками.

— Нас с парнями ты тоже устраиваешь, — проложил Сергей. — Белла без проблем убедит свою маму, что ты нам нужен. Два вокалиста — лучше, чем один. Да и второй гитарист нам не помешает. Я всё верно сказал, парни?

Бурый и Веник хором поддержали своего лидера — Чага промолчал.

— Или тебя зарплата не устроила? — спросил Рокотов. — Мало тебе семьдесят рублей?

Музыканты и Белла усмехнулись, словно посчитали его слова за шутку.

— Или наши рожи не понравились? — спросил Чага и поправил очки.

Теперь усмехнулся я.

А вот Рокотов не улыбнулся — он поглаживал лежавшую у него на плечо девичью руку, смотрел мне в лицо.

— Ваши… эээ… рожи, мужики, меня совершенно не интересуют, — сказал я. — Мне интересны не вы, а девчонки.

Вздохнул и добавил:

— Вы уж не обижайтесь.

Улыбнулась в ответ на мою шутку только Изабелла. Музыканты не увидели юмор в моих словах. Я повёл плечом. И объяснил Рокотову (и парням из его ВИА), что мне понравилось вместе с ними выступать. Заявил, что пел я перед заполненным школьниками залом с превеликим удовольствием. Повторил парням, что не рвусь в профессиональные артисты. Но не строил из себя бессребреника. Лишь пояснил, почему не нуждался сейчас в официальном трудоустройстве. Рассказал, что с большой вероятностью уже в начале ноября перееду из Рудогорска на постоянное место жительства в другой город — за тысячи километров от рудогорского Дворца культуры. А потому не взвалю на себя «обязательства перед коллективом».

— Капец Котёнку, — пробормотал Чага.

Мне почудилось, что Боря Корчагин после моих объяснений повеселел. Чага ухмыльнулся — опустил лицо, будто спрятал ухмылку. А вот радости на лице Сергея Рокотова я не заметил (как и печали). Они лишь задумчиво повертел в руке стакан, полюбовался на его грани. Изабелла Корж выпрямила спину, задумчиво покусывала губу. Она смотрела на стену чуть выше моей головы. Бурый устало вздохнул, постучал пальцами по столешнице, словно выбивал ритм барабанными палочками. Я усомнился, что он обдумывал мои слова. Веник посмотрел на своих приятелей, хмыкнул. Он извлёк из сумки непочатую бутылку портвейна — разлил её содержимое по четырём стаканам. Парни снова опустошили тару — без тоста.

— А какие у тебя планы до ноября? — спросил Сергей.

Он опять прицелился в меня стаканом.

Я пожал плечами и ответил:

— Никаких.

— Ты петь будешь? — спросил Рокот.

— Буду, — ответил я.

— Ну и прекрасно, — сказал Сергей. — А до ноября ещё полно времени.

С Рокотовым я договорился, что поучаствую и в следующих концертах его ансамбля. Вот только сразу ему заявил, что не хочу петь «в одно лицо». Пояснил, что мне понравилось сегодняшнее выступление в первую очередь тем, что мы с Рокотом надрывали голосовые связки поочерёдно. Заявил, что почти не устал и «здорово развлёкся, а не запарился». Выразил надежду, что так будет и впредь. Сергей хмыкнул. Но согласился с моим утверждением, что петь весь вечер в одиночку — это нелегко. Пообещал, что часть сольной программы оставит за собой. Предложил заранее поделить композиции, чтобы «не путаться» на концертах. Сказал: выделит себе те, с которыми хорошо справится. А композиции для «тренированного голоса» предоставит мне.

Приняли решение — пожали руки.

Домой я после концерта добирался «аки немецкий шпион»: прятал от прохожих лицо.

Порог квартиры переступил до полуночи.

А в воскресенье (сразу же после утренней зарядки, водных процедур и завтрака) уселся работать над книгой — на радость маме, которую тревожили мои похождения вне нашей квартиры и вне школы. В честь такого дела родительница даже сбавила громкость телевизора, чтобы не сломать мой настрой (смотрела в гостиной программу «Здоровье»). Я внёс правки во вчерашний текст (не перечитывал его, потому что прекрасно помнил каждое слово своего нового «шедевра»). Завершил ещё вчера детально продуманный диалог персонажей. Разбросал на его фоне описания исторических фактов. Придерживался давно созревшего в голове сюжета — почти не позволял вымышленным персонажам своевольничать. По моему замыслу свобода действий у них была лишь в рамках их собственных взаимоотношений; но не там, где их поступки пересекались с историческими событиями.

В воображаемом мире книги я пребывал до обеда. Заранее договорился с мамой о времени моего «перерыва в работе»: ещё за завтраком мы «совместили» его с программой телепередач. На кухне, ковыряя ложкой в тарелке, я размышлял о том, что не мешало бы научиться конспектировать и левой рукой. Потому что правая пока не привыкла к долгой писанине: она побаливала и не поспевала за «полётом мысли». За обедом выслушал мамины рассуждения о профессии писателя. Мама обозвала её «уважаемой, денежной и престижной». Ехидно отозвалась о работе артистов, которые «часто работали за еду». Я усмехнулся и заверил маму, что не мечтал стать «эстрадным исполнителем». Пообещал ей, что проведу сегодняшний день дома. И что вплоть до субботы планировал писать тексты, а не «распевать» песни. Но всё же сообщил, что пообещал «помочь ребятам» и на следующем концерте.

Очередной перерыв в работе я запланировал на двадцать часов, когда по первой программе завершится «Клуб кинопутешествий». Но прервался раньше: явилась Лена Кукушкина — внезапно. Я уже сообразил, что соседке запретили общение со мной. Днём она ко мне не заходила с того самого дня, когда я «выяснил отношения» с её отцом. А наши утренние прогулки до школы случались, потому что к тому времени её папаша уже уезжал на работу. Но сегодня Кукушкина всё же заглянула ко мне. Она появилась на моём пороге в уличной одежде, с прилипшими к обуви берёзовыми листьями и со знакомой маленькой книжицей в руках. Заплетённые в косички волосы на голове семиклассницы походили на застывших змей. Острый кончик носа покраснел. А маленькие тёмные глаза радостно блестели, словно Кукушкина нашла под новогодней ёлкой гору дорогих и долгожданных подарков.

— Ванечка, смотри! — сказала Лена.

Она протянула мне сборник стихов. В нетерпении переступила с ноги на ногу. Шмыгнула носом.

Я послушно взял у неё из рук холодную книгу.

— Открой! — сказала Кукушкина.

Девчонка тут же сама приподняла переплётную крышку, перелистнула страницы до титульного листа, ткнула пальцем в сделанную шариковой ручкой надпись.

— Ванечка, смотри! Правда, здорово?!

Я посмотрел на слова, выведенные на титульном листе книги почерком моей соседки по школьной парте. Прочёл: «На долгую память. С уважением, Алина Солнечная». Взглянул на размашистую подпись.

— У меня теперь есть книга с автографом Алины Солнечной! — воскликнула Лена.

На миг мне почудилось, что Кукушкина бросится ко мне и заключит меня в объятия. Но мне это либо действительно «почудилось», либо семиклассница всё же «одумалась», сделав лишь маленький шаг мне навстречу.

— Поздравляю, — сказал я.

Взмахнул сборником, передал его радостной семикласснице: словно вручил ей награду. Пальцы Кукушкиной коснулись серого потёртого переплёта. Из книги выпал вчетверо сложенный тетрадный лист. Он не закружился в воздухе, а будто подбитый самолёт совершил «аварийную» посадку около порога квартиры. Мы проводили его взглядами. Кукушкина сказала «ой!». Будто с испугом взглянула мне в глаза. Поспешно присела, подняла бумагу с пола. Тонкие косички скользнули по её куртке, встретились в метре от пола (словно обменялись приветственными поцелуями). Девчонка выпрямилась, прижала тетрадный лист к груди (вместе с томиком «Рисунок судьбы: избранные произведения»). Попятилась к двери — разбросала по полу подсохшую листву берёз. Лена бросила на меня смущённый взгляд, будто совершила нечто постыдное или недопустимое.

И вдруг сказала:

— Ванечка, мне кажется: она влюбилась.

— Кто влюбился? — спросил я.

Семиклассница вздохнула, потёрла нос.

— Алина, — сказала Кукушкина.

Она пристально взглянула мне в глаза.

Я спросил:

— Почему ты так решила?

— Вот, — произнесла семиклассница.

И будто нехотя передала мне подобранный с пола тетрадный лист.

— Что это?

— Посмотри.

Я развернул бумагу и увидел написанные от руки неровные строки.

Прочёл первые предложения:

— Ты возьми моё сердце на память. Пусть согреет оно твои руки…

Сказал:

— Стихи?

— Это не просто стихи! — сказала Кукушкина. — Это стихи о любви! Понимаешь?

Я улыбнулся, пробежался взглядом по строкам.

— И что с того?

Посмотрел на соседку.

— Солнечная раньше никогда не писала таких! — заявила Лена. — Никогда! До… вот этого.

Девчонка ткнула пальцем в мятую страницу.

Я снова взглянул на бумагу.

— Это не её почерк, — сказал я.

Семиклассница кивнула.

— Это я переписала: Алина мне разрешила.

Лена помотала головой — потрясла косами.

— Я читала и новые её стихотворения, — сообщила она, — те, которые до меня не видел никто!

Мечтательно улыбнулась, вздохнула.

— Они клёвые, — сказала Лена, — только очень грустные.

И тут же сообщила:

— А вот это — совсем другое! Но тоже… здоровское.

Она чуть зажмурила глаза.

— Я кричу: «Не уходи!» Сердце рвётся из груди… — процитировала Лена.

Вздохнула.

Она выдернула у меня из рук бумагу. Бережно её сложила и поместила между страницами книги.

И лишь потом посмотрела мне в лицо.

— Красивое стихотворение, — сказала она. — На песню похоже.

Вдруг усмехнулась.

— Не то, что пишут эти твои… дурочки.

— Какие дурочки? — спросил я.

Кукушкина отбросила с плеча косу.

— А ты не видел? — спросила она.

Лена приоткрыла дверь квартиры и указала на стену в подъезде…

…Где красовались написанные мелом слова: «Котёнок, я люблю тебя!»

Утром я не обнаружил вчерашнюю надпись около квартиры Кукушкиных — заметил только белые меловые разводы на стене. Дождавшаяся моего появления соседка проследила направление моего взгляда, усмехнулась. Лена пояснила: это она вчера вечером «навела порядок». Семиклассница закрыла книгу (с автографом Алины Солнечной), сунула её в портфель, поправила косички. Ехидно посоветовала мне не переживать из-за стёртой надписи. Сказала, что «если уж эти дурочки добрались сюда», то около школы они «кучу таких нарисовали». Я ответил, что совершенно не расстроился из-за исчезновения надписи. Предположил, что «там, внизу» мы сейчас увидим «такую же», а может и не одну. Кукушкина недоверчиво хмыкнула, но не возразила. И вскоре обнаружила: мой прогноз сбылся. Мы увидели, что неизвестный стенописец продублировал запись на каждом из этажей и на асфальте около подъезда.

Надписи в это утро стали не единственной моей находкой по пути к школе. В почтовом ящике я обнаружил запечатанный конверт с пометкой: «Для Котёнка» — без моего адреса и без имени отправителей (его явно бросил в почтовый ящик не почтальон). Не показал его своей спутнице. Торопливо сунул письмо в дипломат к сумке со сменной обувью (понадеялся, что в нём признание в любви, а не споры сибирской язвы). Пару секунд мы с Леной любовались припорошенной жёлтыми листьями словами на асфальте. «Некрасивый почерк», — заявила Кукушкина. В этом я с ней согласился: буквы на земле выглядели корявыми, будто их не писали, а неумело срисовывали с картинки-образца. Похожие надписи мы встретили по пути к зданию школы ещё трижды (в том числе и на деревянном школьном заборе). Я пришёл к выводу, что «Котёнок» на стенах смотрелся лучше, чем «Слава КПСС!» или «слово из трёх букв».

Возле школьных ворот мы влились в звонкоголосую ватагу пионеров. Вместе с ними дошли до большой группы собравшихся у главного входа школьников. У входа в школу мы встретили не только носителей алых косынок. Но и школьников постарше: комсомольцев. Эти товарищи не проигнорили нашу пару. Я то и дело пожимал парням руки, слышал девичьи выкрики: «Привет, Котёнок!» Чья-то рука сунулась мне в карман куртки — я тряхнул дипломатом, обернулся и увидел улыбку на лице девицы из десятого «В» класса. Но школьницу тут же потеснили подруги — они поздоровались со мной и заявили, что были на субботнем концерте. Кукушкина нахмурилась при виде девиц, поджала губы. Но не выпустила мою руку. Не позволила старшеклассницам себя оттеснить — потянула меня в толпу пионеров, что уже переступали школьный порог. «Привет, Котёнок!» — сыпались девичьи приветствия.

Большеглазый черноволосый пионер с повязкой дежурного на руке окинул меня придирчивым взглядом. Мальчик посмотрел на мои брюки, задержал взгляд на моих очках. Но не потребовал предъявить сменную обувь.

— Ты Котёнок? — спросил дежурный.

Я не ответил: растерялся.

Мальчик протянул мне сложенный подобно «солдатскому треугольнику» лист бумаги.

— Тебе просили передать, — заявил дежурный.

Я взял «записочку» — почувствовал исходивший от неё цветочный аромат женских духов. Стоявшая рядом со мной Кукушкина возмущённо фыркнула. Мальчишка-дежурный пугливо втянул шею в плечи.

— Записочки, — прошипела Лена. — Началось…

Я расстался с Кукушкиной около гардероба. Где услышал ещё два десятка девичьих приветствий (одноклассницы, к счастью, называли меня по имени). Пожал примерно такое же количество рук. И получил очередное послание (присоединил его к тому, которое получил от дежурного и к тому, что вынул из кармана куртки — бросил все эти бумаги в дипломат поверх конверта «Для Котёнка»).

У выхода из гардероба я был атакован Лидочкой Сергеевой. Сергеева не передала мне записку. Но она решительно направила мне в грудь свои третьеразмерные орудия, оттеснила меня к стене. Погладила мне плечо. Щедро осыпала похвалами моё вчерашнее выступление в ДК. Заглянула мне в глаза и тоном заговорщика сообщила, что не пошла вчера после танцев с подружками: ждала меня. «Долго ждала», — уточнила десятиклассница. Она заявила: была не против того, чтобы я вчера вечером проводил её до дома. Сказала, что с удовольствием поболтала бы со мной «о музыке» — после этого сообщения она улыбнулась и хитро сощурила глаза. Но предложение «на будущее» не озвучила: не успела (так мне показалось). Лидочку безапелляционно оттеснил от меня энергичный Лёня Свечин, который во всеуслышание заявил, что позавчера на сцене я «двигался уже лучше, но пока не идеально».

Леонид будто приклеился ко мне по пути к кабинету физики. Он вместо меня отвечал на приветствия старшеклассниц. Требовал, чтобы нас не задерживали — у тех девчонок, что надеялись перекинуться со мной «парой слов». Он на ходу демонстрировал мои «ошибки»: считал, что я чрезмерно «резво» вчера двигал ногами. Забегал вперёд меня — показывал, как «надо» танцевать.

Лекцию Свечин завершил уже в классе, когда я обошёл учительский стол и направился к парте, где уже сидела Алина Волкова. Лёня крикнул, что объяснит мне ещё «пару интересных моментов» на следующей перемене. Он поприветствовал Лидочку Сергееву, будто и не виделся с ней пять минут назад в гардеробе. Вернулся к своей парте. Я поздоровался с Алиной — та оторвала взгляд от страниц учебника, улыбнулась. Отметил, что Волкова сегодня подкрасила ресницы (Снежка на такие «мелочи» не обращала внимание). А ещё я почувствовал в воздухе едва уловимых запах розовых лепестков — не сразу, но сообразил: он шёл от моей соседки по парте. Сообщил Алине, что она сегодня прекрасно выглядит. Чем заслужил от Волковой очередную улыбку. Бросил на стол пенал и тетрадь. Отметил, что Алинин учебник переместился на середину парты. И тут же почувствовал толчок в спину — обернулся.

Одноклассник передал мне сложенный в четыре раза огрызок бумаги: записку. Я поинтересовался, от кого она. В ответ парень пожал плечами и указал себе за спину: намекнул, что он всего лишь очередное «передающее» звено. Времени на долгие расспросы не нашлось: в класс вошла физичка — прозвенел звонок. Я сунул бумажку под пенал и вслед за своей соседкой по парте вытянулся по стойке смирно. Волкова едва слышно поинтересовалась, «спросит ли» физичка у неё пройденную тему. Я пожал плечами. Поленился втолковывать Алине, что в её случае мои предсказания уже не работали. «Ты возьми моё сердце на память…» — вспомнил я начало стихотворения. Снова взглянул на Волкову. Убедился, что тушь на её ресницах мне не померещилась. Обнаружил, что привычный «хвост» Алининых рыжих волос превратился сегодня в рыжеватую косу с вплетённой в неё оранжевой лентой.

После урока я достал из-под пенала переданную мне одноклассником записку, и бросил её к прочим посланиям на дно дипломата.

Волкова заметила это — усмехнулась.

— Даже не заглянешь в неё? — спросила Алина.

Я покачал головой.

— Позже изучу. Дома.

Волкова спросила:

— А если там что-то важное?

— Сегодня у многих «что-то важное», — сказал я. — Вот вечером и разберусь, у кого важнее.

Вынул из дипломата и показал Волковой стопку пока не распечатанных «записочек».

— И это все за сегодня? — спросила Алина.

Она приподняла брови.

— Пока все, — ответил я.

Бросил бумажки обратно.

— Ты стал популярным, Иван Крылов, — заявила Волкова. — Поздравляю.

Она усмехнулась.

Но я не заметил в её взгляде веселья.

— Популярным стал не Ваня Крылов, а Котёнок, — сказал я.

— А между вами есть разница? — спросила Волкова.

Я проследил взглядом за Лидочкой Сергеевой, которая в сопровождении двух подружек направилась к выходу.

Сказал:

— Ещё какая.

— Объясни, — попросила Алина.

Я огляделся — в классе остались только я и моя соседка по парте.

Сообщил:

— Я — это я. А Котёнок — это вымышленный товарищ. Это тот парень, которого всё эти девицы сами придумали, пока слушали на субботнем концерте песни в моём исполнении.

Показал Алине конверт, который нашёл сегодня в почтовом ящике.

— Они и пишут свои писульки не Ивану Крылову, а Котёнку, — сказал я. — Потому что им понравился тот, придуманный персонаж. А Ванька Крылов их не интересует. Вот так вот.

Волкова пожала плечами.

— Ну и что, — сказала она. — Зато у тебя теперь вон сколько поклонниц. Выбирай любую.

Алина ухмыльнулась.

Я бросил конверт обратно: на дно дипломата. Опустил крышку. Щёлкнул замками.

— Не из кого там выбирать. Все они — не мой вариант.

Говорил тихо, словно сам себе.

Но Волкова меня услышала.

— Это ещё почему? — спросила она.

— Да потому что после того сна о будущем, — сказал я, — у меня появилась проблема.

Постучал себя пальцем по виску.

Уточнил:

— Проблема вот здесь, в голове.

— Какая?

— Я себя теперь считаю не шестнадцатилетним пацаном; и даже не Котёнком. Сам для себя я — взрослый шестидесятилетний мужчина. Улавливаешь, Волкова, о чём я говорю? Я прекрасно помню не только своих детей, но и внуков. Моя внучка была чуть младше моих нынешних одноклассников. Это всё равно что…

Пощёлкал пальцем.

— Представь, что тебе признались в любви пятеро мальчишек из старшей группы детского сада, — сказал я. — Причём выглядят они, как взрослые… ну, почти. И с кем из них, Волкова, ты решишь замутить роман? С кем из них ты будешь играть по вечерам в машинки, смотреть мультфильмы и рассматривать яркие картинки в детских книжках?

Откинулся на спинку стула.

Алина покачала головой и ткнула пальцем в мой дипломат.

— Сомневаюсь, что кто-то из этих девчонок будет с тобой катать машинки… по вечерам, — сказала она.

Я пожал плечами. Вздохнул.

Посмотрел на Волкову.

— Возможно, что и не будут, — сказал я. — Возможно, они будут вести себя, как взрослые — в их понимании. Вот только разница в возрасте между мной и этими девочками даже больше, чем у тебя и детсадовцев. Я тоже могу катать машинки и читать детские книжки. Но не уверен, что хочу это делать.

Мы с Алиной смотрели друг другу в глаза.

Молчали.

Мне почудилось, что глаза Алины влажно блеснули.

— И что теперь делать… им? — спросила Волкова.

Я развёл руками.

— Ты пойми, Алина. Проблема не в этих девочках. С ними-то как раз всё в порядке.

Волкова моргнула.

Я снова прикоснулся к своему виску.

— Беда творится с моей головой. Вот здесь. Проблема в этом.

Поправил очки.

— Мне в реальности всего шестнадцать лет, — сказал я. — Но тот сон не прошёл бесследно. Я теперь не только помню наизусть школьные учебники. Но и считаю себя шестидесятилетним старпёром.

Алина опустила глаза.

Я не отвёл взгляда от лица своей соседки по парте.

— Это психическое расстройство, не иначе, — заявил я. — С такой проблемой к психиатру нужно идти. Чтобы доктор укротил моё разыгравшееся воображение и вернул меня к реальности.

Добавил:

— Но я к нему не пойду. Как и в милицию. Не хочу прослыть сумасшедшим. Решу свои проблемы сам: так или иначе, но разберусь с ними. А этим девочкам…

Постучал по дипломату.

— …Им просто не повезло с кумиром. Понимаешь, о чём я говорю, Волкова?

Алина кивнула.

— Котёнок, которого они придумали, существует только на сцене Дворца культуры и в их воображении. А я — совсем другой человек. Не забывай об этом, Волкова.

Выбрался из-за парты.

— Я не тот, кому все эти школьницы писали свои записки. И даже не тот, кем выгляжу и кем был раньше. Вот такие вот дела, Волкова.

С посланиями поклонниц я разобрался дома, пока подогревал на плите суп. К восьмому уроку количество «записочек» увеличилось до семи штук. «Это не мешки писем, которые приносил Алине Солнечной почтальон», — подумал я, окинув взглядом разложенные на столе бумажки. Отметил и то, что с любовными «записками» в прошлой жизни не сталкивался — лишь с теми, в которых просили «списать домашку». Получал я в своей прошлой жизни и оформленные в виде множества букв признания в любви. Но поначалу те имели вид стандартных писем (с почтовыми марками на конвертах). Потом превратились в текстовые сообщения на экране телефона. А позже — стали записями в социальных сетях. И всё это было уже после окончания школы. Моё прошлое обучение в десятом классе прошло под лозунгом «В СССР секса нет!» — так было даже в Первомайске (я и поцеловался с девчонкой впервые только на первом курсе института).

Я поправил очки, вытер о полотенце мокрые руки. Первым делом заглянул в конверт. Нашёл там один единственный лист бумаги с предложением «дружбы» от своей бывшей одноклассницы, которая теперь училась в ПТУ. Я вспомнил лицо этой девицы — признал его симпатичным. Выудил из памяти и факт, что раньше эта девочка не обращала на меня внимания. Она и в этом письме адресовала своё предложение не мне, а Котёнку (будто позабыла моё настоящее имя). Я отбросил конверт с коротким письмом в сторону. Заглянул в пахучий треугольник, полученный от дежурного. Там тоже увидел призыв «дружить», прочёл восторженные отзывы о своём пении — улыбнулся. Подумал, что «похвалы и Котёнку приятны». Задумался. Но не обнаружил в своих воспоминаниях внешность девчонки из девятого «Б» класса — автора «пахучего» послания, украшенного узором из множества синих чернильных сердечек.

А вот одна из «мелких» записок меня наверняка порадовала бы — в прошлой жизни. Та самая, которую мне передали в классе перед первым уроком. Подписана она была одним лишь именем: «Наташа». Вот только фамилия к нему и не требовалась. Потому что в десятом «А» сложилась нетипичная ситуация: в нём училась лишь одна девица с таким именем — Наташа Кравцова. «Ты так и не научился танцевать», — прочёл я послание комсорга класса. Поправил очки. Прочёл короткое сообщение снова. Пожал плечами, мысленно передразнил автора: «Грузите апельсины бочками». Сообразил: в свои прошлые шестнадцать лет я бы не удержался и сегодня же уточнил у Кравцовой смысл её послания. Позвонил бы ей (номер Наташиного домашнего телефона я выяснил ещё в девятом классе). Но теперь я лишь отодвинул её послание к «пахучему» треугольнику и одну за другой прочёл остальные записки.

Собрал бумажки в кучу, бросил их на край стола и покачал головой.

— Детский сад, — пробормотал я. — Ни одного стоящего предложения. Ни тебе приглашения придти вечером на сеновал. Ни фотокарточек в стиле «ню». Они даже свои руки и сердца для меня зажали!

Я встал, чтобы помешать суп, и промурлыкал:

— Ты возьми моё сердце на память. Пусть согреет оно твои руки…

Во вторник мы с Кукушкиной придумали развлечение. Ещё спускаясь по ступеням мы с Леной выдвинули предположения, сколько надписей со словом «Котёнок» увидим по дороге в школу. Я победил. Потому что озвучил именно то количество надписей, которое мы увидели и вчера — семиклассница предположила, что их станет почти на пять больше. Мои предположения подтвердились: новые признания для котёнка на нашем маршруте не появились (ни на асфальте, ни на стенах в подъезде). Даже исчезло одно вчерашнее послание — то, которое мы видели на школьном заборе. Поутихли и «страсти» с «записочками»: во вторник я не получил ни одного предложения «дружить». Вот только в покое меня не оставили. У входа в школу и в школьном коридоре и во вторник до меня (со всех сторон) по-прежнему доносились бодрые девичьи приветствия: «Привет, Котёнок!»

В среду спор выиграла Кукушкина: она предположила, что признаний в любви Котёнку на нашем пути встретится на одно больше, чем вчера — я сделал ставку на «уменьшение». К своему удивлению, снова увидел надпись на школьном заборе (в том же месте, где она красовалась в понедельник), выведенную тем же «скачущим» почерком. «Записочками» меня в этот день снова не побаловали. Однако в среду девицы вновь терли моё плечо и выясняли мои планы на субботу. На этот раз они спрашивали не только о том, спою ли я на субботнем концерте. Девчонки интересовались моими планами и на вечер после концерта. С этим вопросом ко мне обратились не только школьницы из параллельных классов. Но и девицы из девятого «А» и девятого «В». И даже три мои одноклассницы намекнули, что прогулялись бы со мной в субботу вечером «по городу» — в том числе и Лидочка Сергеева.

В четверг утром я распахнул дверь своей квартиры — уже прикидывал, какое количество надписей «загадаю» сегодня. Склонялся к мнению, что интерес поклонниц к Котёнку поостыл: с прошлой субботы прошло много времени. Потому решил, что «поставлю» на уменьшение количества надписей. Об этом и собирался сообщить соседке. Но не сообщил. Потому что выглянул на лестничную площадку — Лену Кукушкину там не увидел. Взглянул на часы — узнал, что сегодня не задержался. Отметил, что в это время Лена обычно уже дожидалась меня около своей квартиры: так было с того самого дня, когда она принесла мне белого котёнка. Мелькнула мысль о том, что остановились часы. Но секундная стрелка на циферблате исправно наворачивала круги.

Я озадаченно поправил очки, шагнул к перилам, взглянул вниз: на ступени. Но и там не обнаружил свою соседку-семиклассницу. Удивлённо хмыкнул. Пожал плечами. На всякий случай погрохотал дипломатом, когда запирал дверь. Задержался около квартиры Кукушкиных, прислушался. Не услышал голосов или шагов. Через окно в подъезд проникал свет поднявшегося над соседним домом солнца, отражался в выпуклом стекле дверного глазка соседской двери. Увидел я в том стекле и своё отражение: искажённое, будто в зеркале из «комнаты смеха». Уже шагнул было к лестнице. Но всё же вновь остановился. Обернулся и нажал на круглую кнопку дверного звонка — в квартире соседей раздалась громкая, требовательная трель.

Тут же щёлкнул замок — дверь в квартиру Кукушкиных приоткрылась.

Я увидел знакомую белую полосу пробора на голове соседки-семиклассницы и тонкие косички.

Лена стояла на пороге уже в верхней одежде, сжимала в руке портфель.

— Опаздываешь! — сказал я.

Уловил появившиеся из квартиры соседей запахи табачного дыма и мужского одеколона. Фыркнул. Девчонка всхлипнула — жалобно, как раненый зверёныш. Увидел, как вздрогнули Ленины плечи и дёрнулись тощие косички. Кукушкина будто нехотя подняла голову и посмотрела на меня из-под бровей. Я взглянул на соседку — отступил на шаг назад. Выругался. Пробежался глазами по лицу девочки: по мокрым полоскам на щеках (от слёз), по уже подсохшей ране на распухшей нижней губе, по царапине на подбородке (подкрашенной зелёнкой). Задержал взгляд на посиневшем кровоподтёке под полузакрытым глазом Кукушкиной: веки правого глаза опухли — Лена словно щурила глаз, посматривала на меня через узкую щель (из которой то и дело выкатывались блестящие слезинки).

— Охренеть! — повторил я. — Это кто тебя так? Отец?!

Лена вздрогнула — и тут же помотала головой.

— Нет, — пропищала она.

Кукушкина провела рукой под носом.

— Это не папа, — сказала она.

Слёзы заскользили по её щекам чаще.

— Кто?! — спросил я.

Губы Кукушкиной задрожали; семиклассницы опустила глаза, но всё же ответила:

— Это из-за Котёнка.

— Из-за какого котёнка? — переспросил я.

Лена тихо заскулила — кончики её косичек задрожали.

— Из-за какого котёнка? — повторил я. — Посмотри на меня!

Кукушкина подняла лицо.

— Из-за тебя, — едва слышно сказала она.

И снова заскулила.

— Так…

Я вынул из кармана чистый носовой платок, протянул его пионерке — Лена взяла платок, неуклюже махнула рукой (ударила портфелем по двери), вытерла с лица влагу.

Спросил:

— Ты в школу идёшь?

Кукушкина кивнула.

— Папа… не разрешил остаться.

— Тогда успокаивайся, — сказал я. — Прекрати рыдать. Высморкай нос.

И добавил:

— По дороге мне всё расскажешь.

До звонка оставалось три минуты. Я вошёл в класс, окинул помещение взглядом. Мои одноклассники уже явились на занятие. По своим местам они пока не разошлись — собрались в группы по интересам. Школьники жестикулировали, топали ногами, обменивались тычками и шутками. Лёня Свечин торопливо дописывал домашнее задание. Два десятка голосов слились в единый гул, из которого выделялся громкий хохот Васи Громова и звонкий смех Лидочки Сергеевой. Я кивнул в ответ на приветствия, пожал протянутые руки. Вопросы пропустил мимо ушей. Отметил, что Волкова уже пришла. Она неторопливо листала учебник, словно подсчитывала в нём количество иллюстраций. Обошёл учительский стол, переступил через выставленный в проход у окна портфель. Поздоровался с Алиной, поставил на пол дипломат. Транзитом через стул взобрался на парту. Потоптался ногами по столешнице, взмахнул руками.

— Мальчики и девочки! — сказал я. — Прошу минуту вашего внимания!

Звуки моего голоса разлетелись по помещению, будто усиленные динамиками.

Ученики десятого «А» класса едва ли не одновременно замолчали, повернули в мою сторону лица.

Я смотрел на одноклассников сверху вниз, читал удивление и вопросы в их взглядах.

— Ты чего туда залез? — спросил Свечин.

Он уронил на стол ручку.

— Хочет выглядеть повыше! — ответил ему Громов.

Вася ухмыльнулся.

Но его шутку школьники словно и не заметили: они смотрели на меня.

— Дорогие мои одноклассники! — сказал я. — Обращаюсь к вам с просьбой о помощи! С личной просьбой! Вчера около музыкальной школы три девчонки-старшеклассницы избили ученицу седьмого «В» класса нашей школы Лену Кукушкину. Случилось это во второй половине дня, примерно в половине пятого. Преступницы напали на Лену со спины, повалили её на землю. Били ногами. Девочка их не рассмотрела. Запомнила только, что одна из напавших была одета в красную куртку.

Заметил, что Волкова побледнела.

Продолжил:

— Если вам что-то известно об этом происшествии… — произнёс я. — Не прошу вас идти в по… в милицию. Расскажите, что знаете мне. Обещаю: не выдам, от кого получил информацию. Или просто напишите имена той троицы, что напали на девочку, в записке. Заверяю, что с преступницами разберусь законными методами. Но они будут наказаны — это без вариантов. И попросят у Лены прощения — никуда не денутся. Я хотел бы ускорить их поиски — с вашей помощью.

Я выдержал паузу, пробежался взглядом по лицам школьников.

Спросил:

— Вам что-то известно о вчерашнем нападении?

Парни и девчонки покачали головами.

— Ты очень повзрослел за лето, Крылов, — сказала Наташа Кравцова.

Она демонстративно разглядывала меня: с ног до головы.

— Иван, ты должен пойти к директору, — заявил Свечин, — чтобы Полковник сделал объявление по всей школе! Пусть все услышал о тех гадинах! Так мы их быстрее найдём!

Лёня нахмурил брови.

— Этим должна милиция заниматься, а не мы, — сказала Лидочка Смирнова.

Она поджала губы, покачала головой.

— Крылов, ты это… зови нас, если их найдёшь, — сказал Громов. — А то девки ещё и тебя поколотят. И останемся мы в субботу вечером без Котёнка.

Вася усмехнулся.

Я спрыгнул с парты.

В тот же миг в класс вошла Снежка, и прозвенел звонок.

На уроке я не получил ни одной записки: ни со сведениями о нападении на Кукушкину, ни с признаниями для Котёнка. А едва урок окончился — Волкова набросилась на меня с расспросами. Я перечислил Алине, какие травмы получила вчера моя соседка-семиклассница. Рассказал о причине того нападения (девицы требовали от Лены, чтобы она «держалась подальше» от Котёнка). Рассказал, что Кукушкины не обратились в милицию. Папаша заявил дочери, что та «сама виновата»: связалась с «этим соседом-уголовником». Волкова поохала и сообщила, что «уговорила бы» Кукушкину «пропустить музыку» — «если бы знала». Призналась, что до музыкальной школы Лена «гостила» в Алининой квартире на пятом этаже. Рванула выяснять расписание уроков седьмого «В» класса, когда я обронил, что шёл сегодня в школу вместе с Кукушкиной.

На второй урок она пришла хмурая и раздражённая.

Я спросил:

— Как там Лена?

Волкова сжала кулаки и ответила:

— Сволочи!

После шестого урока я сообщил Алине, что ухожу домой.

— Не пойдёшь на историю? — спросила Волкова.

Я махнул рукой.

— Ну её…

— Историчка не любит, когда прогуливают её уроки.

— Пусть спросит меня на следующем, — сказал я. — Перескажу ей весь учебник наизусть.

Алина спросила:

— Что-то случилось?

Я покачал головой.

— Отведу Кукушкину домой.

Волкова кивнула.

— Лене сейчас нужна твоя поддержка, — сказала она.

— Больше, чем историчке, — добавил я.

Мысленно произнёс: «Мы в ответе за тех, кого приручили».

Встретил Кукушкину в гардеробе — семиклассница натягивала куртку. Заметил, что Лена не поднимала лицо: прятала от чужих глаз свои раны. Я не навязывал девчонке заботу. Забрал свою одежду, ждал соседку-семиклассницу около выхода из школы. Кукушкина меня заметила — не выказала при виде меня удивление (ещё утром предупредил её, что домой пойдём вместе), но улыбнулась. Улыбка у Лены получилась невесёлая. В ране на губе у девочки блеснула капля крови. Кукушкина подошла ко мне, не взглянула по сторонам — взяла меня под руку. Я поинтересовался у неё «как дела». Получил стандартный ответ: «Нормально».

Седьмой урок уже начался — около входа в школу прохаживались лишь пионеры. У старшеклассников редко когда было меньше семи уроков, поэтому прозвище «Котёнок» вслух никто не произнёс. Лена махнула рукой смотревшим на нас девчонкам (её одногодкам — на вид). Те тоже попрощались с ней, не сводили любопытных взглядов с моего лица. Мы вышли на улицу. Я зажмурился от яркого солнечного света. Взглянул на безвольно обвисший на флагштоке красный флаг. Поправил очки, громыхнул содержимым дипломата. Лена повернула лицо — я снова увидел её превратившийся в тонкую блестящую полосу правый глаз.

Спросил у Кукушкиной, не видела ли она сегодня в школе тех девчонок, которые на неё вчера напали.

Лена помотала головой. Призналась, что никому из одноклассников не рассказала о «вчерашнем». Учителям говорила, что упала — так ей велел отвечать на вопросы взрослых отец.

— На перемене Алина приходила, — сообщила Кукушкина. — Она знает.

Я кивнул.

Повёл свою спутницу через школьный двор.

— Волкова говорила, что на музыку ты вчера пошла от неё, — сказал я. — Ты часто бываешь у Алины?

Лена повела плечом.

— Каждый день, — ответила она. — С прошлого понедельника.

— И чем вы там занимаетесь? — спросил я. — Курите? Пьёте вино?

Кукушкина остановилась, выпустила мою руку.

— Ванечка, ты что такое говоришь! — сказала она.

Помотала головой.

— Я не курю! — заявила Кукушкина. — И вино… только один раз в жизни попробовала — не у Алины!

Я усмехнулся: вновь почувствовал себя строгим родителем.

— Что ж тогда вы там делали? Стихи читали?

Лена вздохнула.

— Читали, — призналась она. — И играли с Барсиком.

Вновь прикоснулась к моей руке.

— А ещё она учит меня играть на гитаре, — заявила Кукушкина. — И петь.

Она посмотрела мне в глаза.

— Волкова играет на гитаре? — удивился я.

Лена усмехнулась.

— Конечно, играет! — сказала она. — А ещё Алиночка замечательно поёт! И хорошо танцует.

Покачала головой.

— Её родители были артистами, — сказала Кукушкина. — Ванечка, ты забыл?

Она вздохнула.

— Я, когда окончу школу, тоже стану артисткой, — заявила Лена. — Буду петь и танцевать на сцене. Как ты.

Дома я уже по привычке настраивался на работу: приступил к этому действу едва ли не сразу же, как только переступил порог квартиры. Не включал ни радио, ни телевизор. Не заглядывал в газеты. И даже не смотрел в окно. Гнал из головы посторонние мысли — пока переодевался в домашнюю одежду и пока разогревал обед. Вслух повторил: «Книга сама себя не напишет». Говорил себе, что я «профессионал», что работаю «всегда и несмотря ни на что». Выудил из памяти содержимое абзацев, которыми вчера завершил работу над рукописью. Внёс в них (мысленно) правки, прикинул дальнейшее развитие сюжета. Наметил места, где добавлю в текст короткие отступления в виде вычитанных когда-то в интернете перечислений реальных исторических фактов. Уже не сомневался, когда шагал к письменному столу, что работа над книгой пойдёт в стандартном ключе.

Уселся на стул, открыл тетрадь на том самом месте, где вчера поставил «жирную точку». Внёс в текст запланированные во время обеда исправления (они сохранились в моей памяти, будто на жёстком диске компьютера). Прикрыл глаза, воскрешая образы вымышленных персонажей. Но перед мысленным взором снова предстало лицо Лены Кукушкиной: с раной на губе и синевой под правым глазом. Я тихо выругался, потряс головой. Поправил съехавшие к кончику носа очки. Пробежался взглядом по строкам, на которых вчера оборвал повествование. Постучал шариковой ручкой по странице. «Скука — лучший друг писателя», — всплыла у меня в уме цитата из прочитанной в интернете статьи по «писательскому мастерству». «А я прям веселюсь сейчас!» — мысленно ответил её автору. Швырнул ручку на стол, взглянул на часы. «Полчаса, чтобы привести мысли в порядок», — разрешил я себе.

Встал со стула и побрёл к кровати. По пути прихватил гитару. Улёгся, уставился в потолок.

Пальцы перебирали струны — в голове вертелись строки из стихотворения Алины Солнечной.

— Ты возьми моё сердце на память, — пропел я. — Пусть согреет оно твои руки…

Утром в пятницу двадцать пятого сентября я снова встретил на лестничной площадке Кукушкину. Девочка не читала книгу — задумчиво посматривала в окно на затянутое серыми облаками небо, держала в руках пухлый портфель. Сегодня она не пряталась. Но и не улыбнулась при виде меня, как обычно. Мы обменялись приветствиями. Семиклассница не отказалась пройтись со мной под руку до школы. Вот только по пути она не развлекала меня разговорами (говорила мало и словно неохотно). И не «задирала» подбородок: Лена, как и вчера, почти не поднимала голову, прятала лицо от взглядов шагавших параллельно с нами школьников. Её правый глаз по-прежнему смотрел через узкую щель. На губе часто блестела кровь — девочка то и дело убирала эти рубиновые капли кончиком языка. Поблекли только следы зелёнки на царапине. А вот кровоподтёк под глазом Кукушкиной будто бы стал ярче.

Расстались мы с Леной около гардероба.

Старшеклассники снова приветствовали в моём лице Котёнка. Вот только сегодня меня их бодрые приветствия не радовали — раздражали.

Перед уроком никто из одноклассников ко мне не подошёл для разговора о нападении на Кукушкину. Никто — кроме Лёни Свечина (который вновь потребовал, чтобы я обратился за помощью к директору школы) и Волковой (Алина поинтересовалась Лениным самочувствием). Парни пожимали мне руки, улыбались. Девчонки спрашивали о завтрашнем концерте, кокетничали. Урок математики я провёл в ожидании записок «с информацией». Но получил лишь «записульку» от Лидочки Сергеевой — та напомнила, что завтра после танцев она «совершенно свободна». Математичка решила, что я заскучал — вызвала меня к доске. Почти не задумываясь, разобрался у доски со степенями корней. Вернулся за парту незадолго до звонка. Уже потеряв надежду на помощь одноклассников в поисках обидчиков Лены Кукушкиной. На перемене не пошёл вслед за своим классом к кабинету физики — направился в гардероб.

У выхода из школы я всё же притормозил. Пропустил торопившихся на уроки пионеров. Бросил взгляд на улицу сквозь мутные стёкла дверей, покачал головой.

Направился к кабинету директора.

— Войдите! — отозвался на мой решительный стук Полковник.

Я распахнул дверь, взглядом отыскал Михаила Андреевича. Снежин сидел за столом, перебирал уложенные в картонную папку бумаги. Он поднял на меня глаза.

— Крылов…

Директор школы взглянул на часы.

— …Урок скоро, — произнёс он. — Не опоздаешь?

Я замер на пороге кабинета, поздоровался.

— Михаил Андреевич, тут такое дело… хочу прогулять сегодняшние уроки. Вы не передадите Галине Николаевне, что у меня случилась диарея? Или что я порвал брюки и побежал домой их ремонтировать?

Полковник потёр глаза.

— Крылов, — сказал он. — А ты не обнаглел?

Я пожал плечами.

— Михаил Андреевич, не в службу, а в дружбу. Вы же увидите сегодня мою классную руководительницу. Передайте ей, пожалуйста, чтобы она за меня не переживала.

Снежин откинулся на спинку стула, смотрел на меня.

— А сам? — спросил он. — Почему ей не скажешь?

— Спешу, Михаил Андреевич! — ответил я. — Важные дела ждут.

Полковник хмыкнул.

— Я-то её увижу, — сказал он. — Но почему должен врать? Да ещё и вместо тебя.

Я вздохнул.

— Обидится ведь…

Снежин усмехнулся.

— Обидится, — сказал он. — Обязательно. Она такая.

Полковник постучал пальцем по столешнице.

Сказал:

— Ладно.

И тут же спросил:

— Что за дело-то? Кукушкина?

Я кивнул.

— Кто её? — спросил Полковник. — Наши?

Я пожал плечами, посмотрел директору в глаза.

— Пока не знаю, Михаил Андреевич. Но обязательно выясню.

Поправил очки.

В школе прозвенел звонок.

— Ладно, — повторил директор школы. — Иди, куда шел, Крылов. Со своей диареей. Поговорю с женой.

Он погрозил мне пальцем.

— Только смотри, Крылов! — сказал Полковник. — Не натвори глупостей!

Я никогда не понимал, почему рудогорское профессионально-техническое училище построили едва ли посреди тайги, в двух километрах от ближайшего жилого дома. Рядом с ПТУ располагалась лишь городская больница, тоже окружённая дремучим лесом и автобусная остановка. А ещё в километре от ПТУ (по направлению к государственной границе) находилась железнодорожная станция. К училищу я топал по обочине дороги. Рассматривал по пути нечасто проезжавшие мимо меня автомобили. Уже не любовался карельской природой: снова почувствовал себя «местным». Все эти высокие сосны, пышные ели, густые заросли иван-чая и оранжевые шляпки подосиновиков не привлекали моего внимания: примелькались. Я посматривал на небо, откуда в любой момент могли полететь капли воды. И размышлял о том, как отыщу в училище Руслана Петрова.

Найти в коридорах ПТУ Русю не составило труда. Первый же мальчишка, к кому я обратился с вопросом о Петрове («высокий такой, боксёр»), дал мне точную наводку. Я прогулялся на второй этаж, выждал четверть часа до окончания занятия — рассматривал в это время развешенные на стенах плакаты и стенды с информацией. В прошлой жизни я никогда не наведывался в рудогорское профессионально-техническое училище — само слово «ПТУ» тогда ассоциировалось у меня с понятием «чужая территория». Да и Руслана Петрова за два месяца учебы в десятом классе (пока учился в Рудогорске) я не встретил ни разу: наши интересы «тогда» не пересекались. Сейчас же конфликты «школяров» и «хабзайцев» меня не волновали. Я не чувствовал волнения, расхаживая по «вражескому логову»; взглядом поторапливал стрелки на циферблате настенных часов.

— А ты смелый пацан, Крыло! — сказал Руся.

Он пожал мне руку. Подтолкнул меня в спину: отвёл в сторону от хлынувшего в коридор потока учеников. Подвёл к окну.

На мой взгляд, в брюках и однотонной рубашке Петров выглядел лучше, чем в «парадных» джинсах.

— Мне нужна твоя помощь, Руслан, — сказал я. — Точнее, мне нужна помощь твоей Надюхи.

Я рассказал Русе о том, что случилось с моей соседкой-семиклассницей. Описал, как Лена выглядела после встречи со своими обидчицами. Объяснил ему причину, по которой Кукушкина пострадала.

Петров в ответ на мои слова хмыкнул и покачал головой.

— Совсем бабы рехнулись, — сказал он. — От меня-то ты, Крыло, чего хочешь?

Руслан подпёр кулаками бока, внимательно смотрел на меня с высоты своего двухметрового роста.

— Прошу, чтобы твоя Надюха пообщалась на эту тему с девчонками: завтра, на танцах в ДК, — сказал я. — Надеюсь, что там девицы на эмоциях сболтнут лишнего. Мне нужны имена той троицы.

Петров кивнул.

— Не проблема, — сказал он. — Узнаем.

Потёр подбородок и добавил:

— Для Котёнка Надюха постарается.

Спросил:

— Делать-то ты, Крыло, с этими дурёхами что будешь?

— С их родителями поговорю, — сказал я. — Пусть вправят дочерям мозги. Заставлю этих идиоток извиниться перед Кукушкиной.

Руслан ухмыльнулся.

— А если их родаки тебя пошлют? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Поговорю с папашами по-мужски. Если они не прислушаются к голосу разума.

Петров улыбнулся, похлопал меня по плечу.

— Ты изменился, Крыло, — сказал он. — Возмужал. Мне говорили: ты отлупил Васю Громова. Молодец!

Руся взглянул на часы.

— Поговорю с Надюхой, — пообещал Петров. — Она всё разузнает, не переживай.

Я записал на клочке бумаги номер своего домашнего телефона. Руслан спрятал его в карман. Пообещал, что как только Надюха «что-либо» выяснит, он сразу же мне позвонит.

— Глаз-то твоёй соседке какой подбили? — спросил Петров.

— Правый.

Я указал пальцем на свою правую скулу.

Петров пожал мне на прощанье руку.

— Всё, побежал учиться, — сказал он. — Бывай, Крыло… то есть… Котёнок!

Руслан постучал по карману, куда убрал бумагу с моим номером телефона и снова пообещал:

— Я позвоню!

Руслан позвонил: уже сегодня, в пятницу, вечером. Он уточнил, сколько у Лены Кукушкиной в субботу будет уроков. Попросил передать моей «соседке-семиклашке», чтобы она завтра после учёбы не спешила домой — ждала его около «расписания».

— Ты, Крыло, тоже меня дождись, — сказал Руся.

— Руслан, ты что-то выяснил? — спросил я.

— Завтра всё расскажу, — пообещал Петров. — Привет тебе, Котёнок, от Надюхи! До завтра.

Его голос в телефонной трубке сменился на гудки.

В субботу у поклонниц Котёнка будто случилось «обострение». Девчонки с исписали любовными посланиями стены в моём подъезде, школьный забор и саму школу (надпись «Котёнок, я люблю тебя!» вновь появилась под бессменным баннером «Слава КПСС!»). Старшеклассницы хватались за моё плечо, заглядывали мне в глаза, задавали вопросы, засыпали намёками и предложениями «погулять после танцев» (от которых провожавший меня от гардероба до класса Лёня Свечин едва не потерял дар речи). Я не баловал девиц конкретикой в ответах, многие слова школьниц пропускал мимо ушей. Несколько раз услышал брошенные за моей спиной реплики о том, что я «совсем зазнался». Вспомнил, как реагировал на приставучих девчонок Сергей Рокотов — теперь понимал, почему Рокот изображал гордеца и недосягаемую для простых смертных «большую звезду».

Атаковали меня сегодня и одноклассницы. Они окружили меня у входа в класс. Расспрашивали о вечерних танцах, об ансамбле Рокотова, о самом Сергее, о его «малолетке», о моих планах на вечер после концерта. Особенно постаралась Лидочка Сергеева. Она не постеснялась, оттолкнула от моей парты своих подруг. Нависла надо мной, уперлась руками в столешницу, смотрела на меня в упор, едва ли ни дышала мне в лицо. Лидочка поинтересовалась, не опоздаю ли я сегодня на концерт, «как в прошлый раз». Предложила «проводить» меня до ДК. Листавшая учебник Волкова громко хмыкнула, махнула подкрашенными ресницами, посмотрела на меня. Я устало вздохнул и пояснил одноклассницам (не только Сергеевой), что перед концертом долго «разминаю» голосовые связки и настраиваюсь на выступление; заявил, что «в это время» ни на что не отвлекаюсь (и ни на кого).

Девиц отогнал от меня звонок на урок. Алина Волкова проводила взглядом Лидочку, сдвинула учебник на середину парты. О самочувствии Кукушкиной она меня не расспрашивала: Лена по дороге в школу рассказала, что вчерашний вечер провела в квартире моей соседки по парте. Семиклассница упомянула, что они снова «беседовали о поэзии». Прочла мне наизусть длинное жалостливое стихотворение. «Это из тех, что она сочинила после смерти мамы», — сказала Кукушкина и вздохнула. «О любви она больше не пишет?» — спросил я. Лена повела плечом и ответила: «Пишет». Но больше на эту тему ничего не сказала — снова склонила голову и призналась, что слышала, как я вчера днём играл на гитаре — дома. «Хорошая была мелодия, — заявила она. — Мне понравилась». А ещё Лена похвасталась мне воспалёнными кончиками пальцев. «От гитарных струн», — с гордостью заявила Кукушкина.

После химии я не пошёл вслед за одноклассниками в спортивный зал — направился к стендам с расписаниями уроков, около которых скучала Лена. О просьбе Петрова я Кукушкиной не сказал. Лишь попросил, чтобы она дождалась меня после уроков. Увидел, что Кукушкина встала спиной к зеркалу, словно опасалась в него случайно взглянуть. Косичка (что со стороны «подбитого» правого глаза) зацепилась за пионерский галстук — походила на ухо Чебурашки. Вторая коса лежала на груди семиклассницы — такая же поникшая и печальная, как и её владелица. Заметил, что Лена опустила голову, украдкой посматривала на проходивших мимо неё школьников, демонстрировала им лоб и тонкий яркий белый пробор. Девочка переминалась с ноги на ногу, сжимала двумя руками ручку пухлого портфеля — чуть раскачивала его, постукивала им себя по ногам.

Я подошёл к семикласснице — задал «стандартные» вопросы («как дела», «как самочувствие»), получил на них «стандартные» ответы («нормально», «уже лучше»). Объяснил Кукушкиной, что мы ждём «моего друга». Лена кивнула головой, снова махнула портфелем. Она не поинтересовалась именем «друга» и не выяснила, почему тоже должна его ждать. Только спросила, не опоздаю ли я на урок. Улыбнулась, когда я махнул рукой и озвучил название следующего занятия («физра»). Я поправил очки, бросил взгляд на выход из школы — не заметил там долговязую фигуру Руслана. Поинтересовался планами Лены на сегодняшний день. Та послушно озвучила мне своё расписание («сделаю уроки, потом проведаю Барсика»). Я посоветовал Кукушкиной «не слишком усердствовать» при обучении игре на гитаре — сказал, чтобы «поберегла пальцы». Лена в ответ лишь неопределённо повела плечом.

Петров вошёл в школу под звуки звонка к уроку. Старшеклассники к тому времени разошлись по кабинетам, а шумные пионеры всё ещё суетились около гардероба. Руслан остановился в фойе, повертел головой: взглянул на настенную мозаику, на детей в пионерских галстуках, на приоткрытые двери актового зала. Вздохнул, словно почувствовал тоску по школе. Ухмыльнулся: увидел меня и Кукушкину. Поприветствовал нас взмахом руки, взглянул на часы. Он не двинулся в нашу сторону, застыл в пяти шагах от главного входа. Рядом с пионерами он выглядел настоящим великаном. Но те без стеснения толкали его плечом, когда проходили мимо. Я подошёл к Петрову — Кукушкина осталась около стендов с расписанием уроков. Пожал Руслану руку, поинтересовался у своего бывшего одноклассника, что его «сюда привело» и что ему «удалось узнать». Руся положил мне на плечо руку и попросил «немного» подождать.

Он снова посмотрел на циферблат часов. Нахмурился. «Чего подождать?» — собрал уже озвучить я. Но очередной вопрос буквально застрял у меня в горле — я кашлянул. Руслан заметил мою реакцию, обернулся. Теперь мы оба смотрели на замерших около входа в школу девиц. Уставились на явившихся в первую школу трёх старшеклассниц и вдруг притихшие пионеры. «Оба на!» — произнёс один из мальчишек. Я мысленно повторил его слова. Мазнул взглядом по красной куртке, взглянул на лицо её владелицы: моей бывшей одноклассницы, а ныне учащейся ПТУ — той самой, что бросила в мой почтовый ящик письмо на имя Котёнка. Двух других девиц я тоже узнал. Но не по именам: видел их лица в прошлую субботу на танцах, в толпе девчонок около сцены. Сообразил, почему эти девицы выглядели похожими: у всех троих под опухшим правым глазом наливались схожие гематомы.

— Это они? — спросил я.

— Они самые, — ответил Руся.

Он махнул рукой.

— Входите, красавицы, чего застеснялись? — сказал Петров.

Руслан повысил голос:

— И морды свои наглые не прячьте! Приподняли подбородки! Мы на вас полюбуемся. Приподняли, я сказал!

Девчонки вздрогнули — приподняли лица, показали нам и пионерам свои украшения под правым глазом (их гематомы пока «не доросли» до размеров того кровоподтёка, что красовался на лице Кукушкинай, но стремились к его цвету и размерам). По щекам девчонок скользили слёзы. Моя бывшая одноклассница хлюпала носом, едва сдерживала рыдания. На меня и на Руслана она не смотрела. Девица уставилась поверх голов пионеров: на застывшую около стендов расписания Кукушкину. Мне почудилось, что у Лены задрожал подбородок. Я протиснулся мимо приоткрывших рты детишек в красных шейных платках, подошёл к застывшей с портфелем в руках соседке-семикласснице. Положил руку на её плечо. Кукушкина сдвинулась в мою сторону, прижалась к моей руке. Я шепнул ей на ухо: «Они?» Лена кивнула. Она стиснула челюсти (я услышал зубной скрежет), исподлобья смотрела на старшеклассниц.

— Чего стали, дурёхи?! — сказал Петров. — Я вас за руку водить не буду! Что вы обещали? Забыли?!

Помеченные кровоподтёками под правым глазом девицы синхронно помотали головами и хором выдохнули: «Нет». Они размазывали по щекам слёзы, шмыгали носами, тёрлись друг о друга плечами, топтались на месте. Но лица не прятали — держали линию подбородка параллельно полу. Выходившие из гардероба школьники замечали эту троицу, удивлённо таращили на девиц глаза, останавливались на полпути к выходу: ждали продолжение представления.

— Ты, в красном! — сказал Руслан.

Он щёлкнул пальцем и указал на девицу в красной куртке, потом на нас с Кукушкиной.

— Первая, — произнёс Петров. — Пошла!

Моя бывшая одноклассница вздрогнула и сошла с места. Стоявшие с приоткрытыми ртами пионеры расступились, освободили ей прямой коридор — тот вёл ко мне и к Кукушкиной. Девица прошла по нему, безвольно повесив руки и шаркая ногами. Держала спину прямой, лила слёзы. Не опускала голову. Не смотрела в глаза ни мне, ни Лене — рассматривала царапину на лице Кукушкиной. Она замерла в трёх шагах от семиклассницы. Сбивчиво и невнятно попросила у Лены прощения.

— Я не слышу! — сказал Руслан. — Мы не слышим! Громче говори!

Девица в красной куртке вздрогнула, слёзы по её щекам заскользили чаще. Она взглянула мне в глаза, но тут же отвела взгляд. Откашлялась. И повторила всё то, что мы с Кукушкиной уже слышали, но громко и с надрывом. Моя бывшая одноклассница попросила у Лены прощение за нападение, побои и оскорбления. Пообещала «никогда в жизни» не подходить к Кукушкиной «близко», поклялась не говорить о ней «плохо» и не думать о Лене «всякие гадости».

— Что происходит?! — раскатом грома прокатился по фойе голос директора школы.

Михаил Андреевич шёл к нам со стороны третьего школьного корпуса. Полковник хмурил брови, глазами скользил по головам школьников: оценивал диспозицию. Я закусил губу — сдержал ухмылку. Ни словом, ни взглядом не выдал, что заметил Снежина ещё пару минут назад, когда тот стоял в соединявшем корпуса коридоре и молча следил за устроенным Русей «шоу». Директор прошёл мимо гардероба, остановился за спинами ватаги пионеров. Посмотрел на Руслана.

— Петров? — сказал он. — Какими судьбами? Соскучился по школе?

Полковник скрестил на груди руки.

Руся смотрел ему в лицо, радостно улыбался.

— Соскучился, Михаил Андреевич! — ответил Руслан. — Вот, стою, вспоминаю.

Он развёл руками.

И тут же взглянул на застывшую напротив Кукушкиной старшеклассницу.

— Ты, в красном, свободна! — сказал Петров.

Он повернулся к другим старшеклассницам.

— Ты следующая. Вперёд!

Девица вздрогнула, словно Руслан не пальцем на неё указал, а выстрелил её в грудь из пистолета. И на прямых ногах пошла навстречу моей бывшей однокласснице, уже повернувшейся к Лене спиной. Сжимала кулаки — прятала внутри них большие пальцы.

— Отставить! — скомандовал Полковник. — Петров! Что происходит?!

Девица не остановилась, даже не замедлила шаг. Только вздрогнула всем телом, услышав слова директора школы. Она горбила спину, но тянула шею: удерживала подбородок приподнятым — целила ним в меня и в прижавшуюся к моему плечу Лену Кукушкину.

— Сейчас узнаете, Михаил Андреевич, — пообещал Руслан.

Старшеклассница вскоре замерла на том же месте, где недавно стояла её наряженная в красную куртку подельница. Она взмахнула рукой: ладонью смахнула со щёк слёзы. И громко, чуть заикаясь, оттараторила примерно те же фразы, что и её предшественница.

— Услышали, Михаил Андреевич? — спросил Петров. — Или повторить?

Полковник покачал головой.

— А этих-то кто разукрасил? — спросил он. — Петров? Ты постарался?

Руслан усмехнулся и повернулся к третьей девице, пока ещё не принёсшей Лене извинения.

— Откуда у тебя синяк под глазом? — спросил он.

Указал пальцем на лицо девчонки.

— Упала, — едва слышно пробормотала старшеклассница.

— Не слышу! — сказал Руся.

— Упасла!!

Голос девчонки сорвался на визг.

Петров повернулся к директору.

— Дороги скользкие, Михаил Андреевич, — сказал он. — Или фонари не везде светят.

Руслан пожал плечами.

И тут же вновь обратился к бесшумно рыдавшей девице:

— Чего сопли жуёшь, дурёха? Ты следующая. Вперёд!

Руслан не поделился с нами подробностями поисков напавших на Лену девиц. Он махнул рукой в ответ на слова благодарности Кукушкиной, пожал мне руку. И заявил: «Моя Надюха девок в два счёта вычислила». Руслан поклялся, что это не он разукрасил девчонкам лица. «Я с ментами дружу, — сказал он. — Законы не нарушаю. У меня республиканские соревнования скоро!» Петров признался, что передал своей подруге мои слова о том, что я намеревался говорить с папашами преступниц «по-мужски». Он хохотнул, но нам причину своего веселья не объяснил. Лишь заявил, что «Надюха пожалела мужиков». Он заверил Кукушкину, что никто из поклонниц Котёнка её больше и «пальцем не тронет». Пригласил её на вечерний концерт. Семиклассница печально вздохнула и призналась: «Папа не отпустит». Когда прощались с Петровым, Лена всё же решилась: привстала на цыпочки и поцеловала Руслана в щёку.

Вечером, во время концерта, я попросил Сергея Рокотова «одолжить» мне его гитару. Сказал, что исполню песню «для друга». Случилось это перед вторым «медляком»: я нарочно подгадал именно этот момент. Рокотов передал мне музыкальный инструмент — неохотно, но молча. Я набросил на плечо ремешок гитары, предупредил музыкантов, что у них «перекур» (Чага тут же умчался со сцены). Я поправил настройки, подошёл к микрофону. Снова отметил, что зал сегодня заполнился школьниками едва ли не до предела. В прошлую субботу мне казалось, что на танцплощадке не оставалось свободного места. Но теперь понял, что тогда этого «свободного места» в зале было относительно много — в сравнении с той теснотой, которую видел сейчас с высоты сцены. Но старшеклассники выглядели довольными и счастливыми. Они поддерживали ансамбль Рокотова с первой же песни: обошлись без «разогрева».

— Друзья, прошу минуту внимания, — произнёс я.

Почудилось, что звуки моего усиленного динамиками голоса заглушили гул толпы.

Почувствовал, как на моём лице скрестились две сотни взглядов.

— Снова благодарю моего друга Руслана Петрова за оказанную помощь, — произнёс я.

Нашёл Русю взглядом — примерно в центре танцплощадки. Как и прежде, Руслан едва ли не на голову возвышался над окружавшими его старшеклассниками. Петров вскинул руки, помахал мне.

— Спасибо тебе, Руслан, — сказал я. — И ещё выражаю искреннюю благодарность и восхищение любимой девушке Руслана: Наде.

Бросил воздушный поцелуй туда, где (по моим прикидкам) находилась сейчас Надюха.

— Специально для Нади сейчас спою новую песню, — объявил я.

Улыбнулся, сыграл короткое вступление — музыка заглушила и восторженные вопли, и недовольный гул.

Голоса в зале стихли.

Я приблизил губы к микрофону и запел:

— Ты подойди поближе…

Почувствовал, как в далёком Дмитровграде (городе в Ульяновской области) икнул пятилетний Серёжа Жуков, будущий солист пока не существовавшей группы «Руки вверх!». Я исправно вытягивал каждую ноту его музыкальной композиции — не ленился и не жалел голосовые связки. Скользил взглядом по лицам школьниц, что покачивали телами в зале около сцены. В очередной раз мысленно попросил у Сергея Евгеньевича прощение за исполнение без спроса его ещё не написанной композиции. Не сомневался: скоро слова песни «Я не отдам тебя никому» будут напевать все школьники Рудогорска. Как это когда-то делала моя последняя (в «прошлой жизни») жена — поклонница группы «Руки вверх!» с многолетним стажем. «Простите, Сергей Евгеньевич, — произнёс я перед концертом, — но лучшего подарка для хорошей девушки, чем ваша песня, попросту не существует».

— …Как быстро ночь промчалась…

Гитара едва ли не рыдала у меня в руках («Урал 650А» радовал качеством звучания — в очередной раз). Звуки музыки успокаивали, но не убаюкивали. Мой голос чуть дрожал, словно от волнения. Мне казалось, что так он лучше передавал заложенные в песню эмоции. По взглядам девчонок видел, что песня била «точно в цель». То и дело переходил с вибрато на субтон — безжалостно давил на пока неокрепшую психику школьниц. Я недолго раздумывал над тем, какой именно песней отблагодарю Русину подружку. Потому что помнил: после моего исполнения «хитов» группы «Руки вверх!» жена едва ли на весь день заряжалась хорошим настроением. Не сомневался, что рудогорские школьницы отреагируют на песню схожим образом. Видел мечтательные улыбки и затуманенные глаза старшеклассниц — верные признаки того, что я не ошибся с выбором песни.

— …Только тебя одну любить…

После концерта я снова сбежал из зала вместе с музыкантами ансамбля Рокотова. Ушел не к гардеробу, а по запутанным и безлюдным коридорам к комнате, где проходили репетиции ВИА. Выступления (с паузами на пение Сергея Рокотова) уже не походили на рабский труд в каменоломнях. Они радовали и развлекали теперь не только слушателей, но и меня. Со сцены я спустился в хорошем настроении, крепко держался на ногах. Пожал руку Руслану Петрову, обменялся дружескими поцелуями с Надюхой. И вслед за Рокотовым и Изабеллой Корж покинул зал через «служебный» ход. Улыбался, потирал горло. Голосовые связки приноровились к работе: сами подсказывали, когда следовало их поберечь. Я не пренебрегал их намёками — придерживался щадящих нагрузок: они позволяли не только петь, но и наслаждаться звучанием собственного голоса и царившей в танцевальном зале Дворца культуры атмосферой.

В репетиционной комнате я занял «свой» стул — прижался спиной к холодной стене. Распрямил ноги, зевнул. Без особого интереса слушал болтовню Веника и Чаги. Вдыхал табачный дым. Наблюдал за тем, как Бурый исполнил работу бармена: с точность до грамма поделил семьсот миллилитров портвейна на четыре порции.

— Хорошо отыграли, — резюмировал Рокот. — Как и всегда. Молодцы.

Он сел за стол, погладил опустившуюся ему на плечё руку Изабеллы. Взял из рук Бурого уже наполовину заполненный портвейном стакан, отсалютовал им музыкантам ансамбля (мы с Беллой снова отказались от спиртного). Парни осушили гранёную тару до дна, словно мучились от жажды. Сергей вытер губы и взглянул на меня.

— Неплохую музычку ты слабал для подружки Петрова, — сказал он. — Девкам слова понравились. Сам сочинил?

Я помотал головой.

— Нет. Серёга Жуков из Дмитровграда. Его песня.

— Кто это такой? — спросил Рокот. — Никогда о нём не слышал.

— Лидер вокально-инструментального ансамбля «Руки вверх!», — ответил я. — У них много хороших песен.

Рокотов вздохнул.

— Ёлы-палы, нам тоже нужны свои песни, — сказал он. — Пусть не такие крутые, как «Олимпиада-80», но свои! Вон, парни из Дмитро… хрен знает откуда и то имеют собственный репертуар. А мы?

Сергей протянул стакан Бурому, который уже откупорил новую бутылку. Я неохотно поднялся со стула и прогулялся к пылившейся в углу комнаты акустической гитаре. Музыканты звякнули стаканами — оросили столешницу пахнувшими виноградом красными каплями. Я вернулся к стене, проверил настройку музыкального инструмента.

— Есть у меня одна эксклюзивная вещица, — сообщил я.

Сыграл короткий проигрыш — прислушался к звучанию струн.

— Ты написал песню? — переспросил Рокотов.

— Только музыку, — уточнил я. — Слова… сочинил один мой хороший друг.

— Руслан Петров, что ли? — сказала Изабелла.

Она смотрела на меня поверх пышной причёски Сергея. Ухмыльнулась. Музыканты отреагировали не слова Беллы Корж улыбками. Чага и Веник обменялись шутками, хохотнули. Бурый заглянул в пустой стакан, вздохнул. Рокот сощурил глаза — смотрел не на моё лицо, а на мои руки: будто силился распознать ту мелодию, что я наигрывал.

Я оставил слова Беллы без ответа.

Завершил проигрыш.

Посмотрел Изабелле в глаза и запел:

— Ты возьми моё сердце на память. Пусть согреет оно твои руки…

— Я кричу: «Не уходи!» Сердце рвётся из груди…

Звуки моего голоса метались по репетиционной комнате: чёткие, громкие. Мне не понадобился усилитель, чтобы заполнить ими этот маленький зал. Я не жалел голосовые связки. Только сейчас прочувствовал, сколько эмоций вложила Алина Волкова в свои стихи. Не утаил их и не проигнорировал. Голосом извлёк их из песни, сконцентрировал в своих словах и в музыке. А во время рефрена обрушил эмоции на расслабившихся после «отработанного» концерта слушателей.

Музыканты и Белла смотрели мне в глаза, не шевелились. Чага и Веник молчали, не улыбались. Бурый держал в руке бутылку из-под портвейна. Он словно позабыл о ней: не убрал пустую тару под стол. В глазах Сергея Рокотова отражались светившие под потолком лампы. Рокот прижал к своему плечу руку Корж. Он будто задремал с открытыми глазами. Изабелла застыла за спиной своего ухажёра. Широко распахнула глаза. Её нижняя губа чуть вздрагивала.

Я в последний раз повторил припев, отыграл аутро.

Замолчал. Накрыл рукой струны.

— Вот, как-то так, — нарушил я воцарившуюся в комнате тишину.

Поставил гитару у стены.

Чага и Веник переглянулись и тут же посмотрели на Рокотова. Бурый печально вздохнул, опустил пустую бутылку на пол. Белла провела пальцем под глазами, шмыгнула носом.

— Кхм… неплохо, — сказал Сергей. — С аранжировкой для нашего ансамбля пришлось бы повозиться. Я бы слегка изменил тональность: всё же мы играем на танцах. Чуть ускорил бы темп.

Рокотов моргнул, пошевелил бровями — будто прогнал наваждение.

— Вот только нам эта композиция не подходит, — сказал он.

Сергей покачал головой.

Добавил:

— Жаль, конечно. Но это не наша песня.

— Почему, не подходит?! — сказала Белла. — Почему не наша?!

Она встрепенулась, убрала с плеч Сергея свои руки, посмотрела на Рокотова сверху вниз.

— А мне песня понравилась! — заявила она. — Она хорошая!

В голосе Корж прозвучали капризные нотки.

Рокот пожал плечами, не обернулся — взглянул на меня.

— Песня здоровская, — сказал он. — Я с этим и не спорю.

Сергей развёл руками.

— Ёлы-палы, Крылов, но ты же сам понимаешь, что написана она для женского голоса, — сказал Рокот. — Вся эта плаксивая тема нравится девчонкам. Но в исполнении мужика звучит она…

Он пощёлкал пальцем.

— …Фальшиво, не по-настоящему.

Сергей пожал плечами.

— Крылов, ты клёво спел, — сказал он. — И слова замечательные: во время припева аж мурашки по коже бегали. Но были места… где я едва не скрипел зубами от диссонанса.

Рокотов почесал подбородок.

— Как бы объяснить… — продолжил он. — Крылов, вот эта вся плаксивость про сердце… не к лицу она мужику. Понимаешь меня? Девчонке я бы за неё поаплодировал. Но не пацану.

Сергей усмехнулся.

— Парни… да и некоторые девчонки нас не поймут, — сказал он. — От лица женщины все эти словечки о сердце в руках звучали бы охренительно. Но от лица парня они — не иначе как слюнтяйство.

Рокотов покачал головой.

Белла вздохнула, но не возразила.

— Так может… у Петрова другие стихи есть? — спросила она.

Сергей указал на гитару.

— Эту песню девчонка сочинила, — заявил он. — Не Руся. Точно тебе говорю.

Корж махнула рукой.

— Ну, тогда это стихи Русиной подружки, — сказала Изабелла.

— Разве? — сказал Рокот.

— Серёжа, ты же сам говорил, что у Крылова нет друзей, — заявила Белла. — Так ведь тебе та девка из его класса сказала? Значит, его «один друг» — это либо Петров, либо эта наглая деваха… Надька Малинен.

Рокотов посмотрел мне в лицо.

— Может и она, — сказал он. — Возможно, ты и права.

Спросил:

— Крылов, твой друг давно сочиняет стихи? Есть у него что-то… нейтральное? Такое, что мог бы петь ты или я? Ну… или даже Чага. Потому что Белла, к сожалению… не любит петь.

Он погладил руку Изабеллы, вновь вернувшуюся на его плечо.

Корж дёрнулась, но промолчала, закусила губу.

— Поинтересуюсь у него, — пообещал я.

В репетиционном зале я надолго не задержался. Около часа слушал рассуждения музыкантов ВИА о перспективах развития советской эстрады, просветился на тему разницы между «нашей» и «не нашей» современной музыкой, обсудил с парнями достоинства и недостатки отечественных спиртных напитков. О женщинах не говорили: эту тему «на корню зарезала» подруга Сергея Рокотова. Когда Бурый отправился за портвейном — я ушёл вместе с ним. Из Дворца культуры мы вышли вместе: через один из многочисленных «служебных» ходов. К нему нас провела знавшая все входы и выходы ДК Изабелла Корж. Очутился я на улице не с той стороны, куда всё ещё спешили любители танцевать; не там где меня могли дожидаться юные поклонницы Котёнка (в том числе и Лидочка Сергеева). Попрощался с Курочкиным, втянул голову в плечи. Зашагал не в направлении своего дома — едва ли не в противоположную сторону.

К своей пятиэтажке добрался «партизанскими тропами», обошёл кратчайший маршрут «по дуге».

«Засаду» в подъезде не обнаружил.

Выполнил данное маме обещание: вернулся домой до полуночи.

Утром я ещё во время зарядки изгнал из головы все мысли, что не касались работы над книгой. За завтраком слушал маму вполуха: воскрешал в воображении сцену, на которой вчера завершил работу. Во вчерашнем куске текста рядом с главным героем книги появился новый женский персонаж. Но первые фразы она произнесёт в сегодняшнем диалоге. Я представлял, как именно будет эта женщина вести себя с собеседниками. Дожидался, когда её уже почти оформившийся в моей голове образ обретёт не только визуальные черты. Вот только вымышленная дамочка не говорила — отмалчивалась. Словно чего-то стеснялась. Я слушал мамин рассказ о квартальном отчёте и размышлял над тем, почему в моих мыслях застопорился сегодняшний диалог. Главный герой с готовностью выдавал свои реплики. А вот женский персонаж будто воды в рот набрал.

Я вымыл посуду — это единственное, чем я помогал маме «по дому» (помимо выноса мусора). Услышал, что мама включила телевизор — она ещё вчера запланировала посмотреть фильм-концерт «Здесь мой дом родной» (я снова удивился её «всеядности», как телезрителя). Закрылся в своей комнате. Зашторил окно, чтобы не посматривать на верхушки сосен. Уселся за письменный стол. Главный герой сыпал на своего оппонента безответными фразами. Словно в театральной пьесе, где один из актёров позабыл свои реплики. «Ну, и чего тебе нужно?» — мысленно обратился я к упорно молчавшему персонажу. Снова прошёлся мысленным взором по внешности вымышленной женщины. Напомнил себе, с какой целью ввёл её в повествование. Откинулся на спинку стула, посмотрел на настольную лампу. Постучал ручкой по чистой странице тетради.

— Ну и фиг с тобой, золотая рыбка, — пробормотал я. — Не хочешь разговаривать? Будешь немой. Сама напросилась.

И тут же вскинул брови.

— Так вот почему ты молчала?! — сказал я. — Ты не умеешь говорить. Замечательно. Неплохой вариант…

Мысленно подкорректировал поведение главного героя. Отметил, что мозаика книжных событий сложилась в чёткую и логичную картину. Улыбнулся. Снова прочёл предложение, которым завершил вчерашний отрывок. Начало следующего абзаца уже родилось в голове — торопливо перенёс его на бумагу. Мелькнуло сожаление о том, что я (будто тот самый Достоевский) писал от руки, а не печатал на клавиатуре компьютера. Я отмахнулся от этой досадной помехи. Строчку за строчкой изливал на бумагу рождавшиеся в голове предложения. Позаботился о том, чтобы главный герой разобрался в причине молчания женщины быстрее меня (напомнил себе, что «тормозов» читатели недолюбливали). Следил, чтобы запущенные фоном события исчерпывающе пересказывали «реальные факты», но не затмевали собой основное («приключенческое») направление сюжета.

До обеда я работал почти без перерывов. Не без сожаления отложил ручку, когда завершилась «Утренняя почта», и мама позвала меня обедать. Удерживал в воображении образы книжных персонажей и слушал мамины рассуждения на тему того, что «знакомая» её двоюродной сестры пообещала «устроить» её в бухгалтерию первомайского «Центрального универмага» (которым заведовала свекровь этой самой «знакомой»). Я выслушал мамины фантазии на тему того, как мы «хорошо заживём» в Первомайске (при доступе к «дефицитам»). Отметил, что пока не соскучился по импортным вещам и продуктам. Даже о кофе не вспоминал, хотя на закате прошлой жизни охотно потреблял этот напиток. Вспомнил, что место в универмаге маме не достанется — её возьмут в этом декабре бухгалтером на завод «Красный маяк». А доступ к «дефицитам» мы получим «как все»: лишь на городском рынке, за «большие» деньги.

Я во второй раз за сегодняшний день погрузился в воображаемый мир: теперь без «сбоев». Без запинок расписал диалоги персонажей (превратившиеся в монологи главного героя и описание жестов его немой собеседницы). Воскрешал в памяти и переносил на бумагу почерпнутую в интернетовских статьях историческую информацию. Чувствовал, что дело двигалось к завершению главы. Понимал, что потратил на её сочинение непростительно много времени. «Раньше бы я за это время четыре главы напечатал, — мысленно посетовал я. — А то и все пять». Заметил, что ручка раздражающе медленно переносила на бумагу выстроенные в голове фразы. «Это тебе, Ваня, не метод слепой печати». Я поправил очки, размял уже слегка онемевшие пальцы. Не убрал незавершённую главу в ящик стола — подавил это желание. Справился с раздражительностью. Напомнил себе, что запланировал написать книгу до своего дня рождения.

В воображении уже маячили финальные строки главы — закономерный финал описанного в главе действа.

Вот только добраться до них помешала мама: она без стука ворвалась в мою комнату и сообщила, что меня «срочно требуют к телефону» (вместе с ней в мой «рабочий кабинет» проник дурманящий аромат жареных семян подсолнечника).

Я не без труда разогнул поясницу и прошёл в гостиную. Где узнал: к телефону меня «требовал» Руслан Петров. Я удивился, услышав в трубке голос Руси; кашлянул — прочистил горло.

— Алло?

— Слушай, Крыло, может, ты мне объяснишь, что происходит? — спросил Руслан. — Какого фига твоему дружку понадобилось от моей Надюхи? Что за ерунду этот дурик ей наговорил? Что вы пили вчера после концерта?

Я выловил из его монолога слова «концерт» и «пили».

Ответил:

— Портвейн.

Заметил удивление на лице сидевшей на диване (напротив телевизора) мамы.

— Рокотов пил, — уточнил я. — Ты ведь меня о нём спросил?

— О нём, о ком же ещё?! — сказал Петров.

Руслан рассказал мне, что «пару часов назад» Сергей Рокотов позвонил «Надюхе» и уговаривал ту показать ему «стихи». Об этом разговоре Надя сообщила своему ухажёру «недавно»: у Петрова дома не было телефона. Я сделал вывод из его слов, что уже сам факт звонка Рокотова Руслана разозлил. Хотя Надюха и твердила Русе, что «Серёжа говорил вежливо и без всяких там намёков». Теперь Петров выяснял у меня, что за «стихи» понадобились Рокоту. Я отметил, что именно упоминание «каких-то» стихов сбило Руслана с толку. Сделал вывод: только эта «странная тема» разговора и уберегла Рокотова от немедленной трёпки. Руся заподозрил, что в случае со звонком Сергея он «чего-то не догнал» — позвонил мне, чтобы «посоветоваться» и «не испортить лицо артиста зазря». Я покачал головой: почувствовал, что рассказ Руслана выдернул меня из воображаемого мира книги.

Сообщил Петрову, что Сергей искал стихи для новых песен.

— А Надюха-то тут причём? — спросил Руся.

— Наверное, он решил сделать песни из её стихов, — сказал я. — Вчера мы после концерта разговаривали на эту тему. Не о твоей Наде конкретно. А о том, что многие девчонки балуются сочинением стихотворений. Сергей выразил желание создать собственный репертуар. Вот и ищет теперь поэтов.

— Надюха пишет стихи?

Я уловил в голосе Руслана нотки неуверенности.

— Думаю, как раз это Рокотов сегодня и выяснял.

— Слушай, Крыло… я узнаю у неё, — произнёс Петров.

И тут же спросил:

— Так вы будете их петь?

Я вздохнул. И прочёл Руслану небольшую лекцию на тему того, что не из всякого хорошего стихотворения получалась «нормальная» песня. Сказал, что можно «долго и упорно» заталкивать под оболочку песни не предназначенные для этого стихи, но ничего «путного» из таких действий не получится. Заявил, что «нужно смотреть» на «конкретный случай». Пояснил, что для песен не годились изобиловавшие длинными предложениями и заумными метафорами тексты. Выразил мнение, что «чем проще, тем лучше». Сообщил, что «на мой взгляд» короткие предложения и простые рифмы лучше ложились на музыку. Предположил, что «потребителям развлекательного музыкального контента» нравились именно те песни, слова которых они легко запоминали. Высказал предположение, что именно из «начинающих» поэтов получались хорошие «песенники».

Заметил, что мама приглушила звук телевизора, не щёлкала семечки: тоже прислушивалась к моим рассказам.

— В общем, нужно рассматривать конкретные примеры, — подытожил я.

Руся около минуты молчал: «переваривал» мой монолог.

— Ладно, — сказал он. — Пусть живёт твой Рокотов. Вот объяснил бы он сам, и никаких вопросов бы к этому дурику не было.

Петров хмыкнул и снова пообещал:

— Спрошу у Надюхи: про стихи. Бывай, Крыло.

Я попрощался, повесил трубку. Но к работе не вернулся. Потому что едва дошёл до письменного стола, как вновь раздался телефонный звонок — мама крикнула, что снова меня «требуют».

В трубке я услышал не голос Петрова — со мной поздоровался Сергей Рокотов.

— Ну, Крылов? — сказал он. — Узнал у своего друга про стихи?

Я сообщил, что «пока нет».

— Когда спросишь? — сказал Сергей.

Я не послал Рокота «на три весёлых буквы» — сдержал это желание. Посмотрел на часы, покачал головой. Снял очки, положил их на стол. Потёр уставшие за день глаза. Подумал о том, что Рокотов не успокоится, пока я не проясню ситуацию со стихами для нового репертуара ансамбля. Решил, что мысли о «собственных» песнях не давали лидеру ВИА покоя, раз уж он сегодня потревожил даже Надюху. Понял, что теперь Рокотов не даст покоя и мне.

Выругался: мысленно, чтобы не шокировать маму разнообразием своего арсенала «неприличных» слов.

— Сегодня спрошу, — пообещал я. — Вечером.

А про себя добавил: «Но только после того, как допишу главу».

«Точку» в главе я сегодня всё же поставил.

Заготовленная для концовки сцены фраза легла на страницу тетради — и будто кирпич с моей души свалился. Я ухмыльнулся, закрыл тетрадь, положил на неё шариковую ручку. Взглянул на испачканные чернилами пальцы.

Напомнил себе о данном Рокотову обещанье.

Выбрался из-за стола, раздвинул шторы. Увидел, что на улице уже темнело. Небо стало серым. Но фонари пока не зажгли.

В квартире Алины Волковой (в той, что на пятом этаже) горел свет. Но только в гостиной.

Само окно было закрыто — я отметил это обстоятельство.

— Вот и замечательно, — пробормотал я. — Нину Владимировну не побеспокою.

Направился к подъезду. Неторопливо взобрался по ступеням на последний этаж. К кнопке звонка не прикоснулся — сразу постучал по двери. Дверь мне открыла хозяйка квартиры, наряженная в знакомый потёртый халат. Я окинул Алину взглядом (посмотрел на небрежно собранные в «хвост» волосы, на полоску шрама, на бледно-голубые глаза). Вдохнул пропитанный табачным дымом воздух. Поздоровался. Шагнул в квартиру, не дожидаясь приглашения — Волкова попятилась. Я посмотрел Алине в глаза — наши носы почти соприкоснулись. Мне почудилось, что девчонка затаила дыхание. Подвинул Волкову со своего пути, сбросил ботинки. Осмотрел пол прихожей у себя под ногами: проверил его на наличие кошачьих «мин». Услышал, что в гостиной бренчала гитара — именно «бренчала», потому что на музыку издаваемые струнами эти звуки не походили.

Повернулся к Алине.

— Чай и печенье буду, — сказал я. — Спасибо, что предложила.

— Я тебе ничего не предлагала, — ответила Волкова.

Она закрыла дверь.

И сообщила:

— Печенье мы уже доели.

Я стянул с себя куртку — повесил её на крючок. Сообразил, что бренчала гитара вовсе не хаотично — звучала одна и та же струна, но менялись извлекаемые ею ноты. Я улыбнулся: узнал тренировочное упражнение, которому сам уделил немало времени, когда сын подарил мне «Гибсон». Вспомнил, как Кукушкина хвасталась мне воспалёнными кончиками пальцев. Увидел на полке знакомую обувь, взглядом отыскал и куртку своей соседки-семиклассницы. Увидел, что в прихожую выглянул Барсик. Он посмотрел мне в глаза, дёрнул ушами и громко мяукнул (его голос не показался мне приветливым). Гитара замолчала, будто среагировала на крик котёнка. И уже через мгновение в полутора метрах над ушами Барсика показалась голова Лены Кукушкиной. Семиклассница увидела меня — улыбнулась. Рванула мне навстречу, будто не видела меня не со вчерашнего дня, месяц или даже год. Заключила меня в объятия.

— Ванечка пришёл! — воскликнула она.

Я кашлянул, высвободился из плена девичьих рук.

— Крылов, а ты зачем пришёл? — спросила Алина.

— По делу, — ответил я. — Разумеется, по делу. Но и от чашки чая бы не отказался.

Кукушкина кивнула.

— Поставлю чайник, — сказала она.

Лена убежала на кухню.

Под присмотром хозяйки квартиры и белого котёнка я прошёл в гостиную. Увидел заполненную окурками хрустальную пепельницу на журнальном столике. Взглядом отыскал гитару — нашёл её на диване. Взял в руки музыкальный инструмент, всё ещё хранивший тепло рук семиклассницы. Уселся в кресло.

— И что у тебя за дело? — поинтересовалась Волкова.

Она замерла в трёх шагах от меня, посреди комнаты. Подпёрла кулаками бока.

Я взглянул на всё ещё клубившийся у потолка табачный дым, пожал плечами.

Ответил:

— Так, ничего особенного.

Улыбнулся и сообщил:

— Решил, что сделаю тебя, Волкова, богатой и знаменитой.

В комнату вернулась Кукушкина.

— Я тоже хочу стать знаменитой! — заявила она.

— Если очень хочешь, — сказал я, — то обязательно станешь.

Алина усмехнулась в ответ на мои слова.

Но радости в её взгляде я не заметил.

— Сейчас вам спою, — сообщил я. — Занимайте места в зрительном зале.

Указал на диван.

Девчонки не пустились в спор — послушно уселись на мягкое сиденье. Лена прижала ладони к бёдрам, выпрямила спину, смотрела на меня и улыбалась. Алина скрестила на груди руки, закусила губу. Барсик не вернулся в гостиную. Но я видел, как в полумраке прихожей блестели его глаза.

— Песня называется… «Ты возьми моё сердце», — сказал я.

Подправил настройки гитары, сыграл вступление. Лена Кукушкина встрепенулась, когда я пропел первые строки. Она приоткрыла рот. Но промолчала. Алина Волкова едва заметно вздрогнула. Широко открыла глаза. Я увидел, что они у неё вовсе не бледно-голубые, а почти синие, с холодным блеском. Не сдерживал голос. И не прятал эмоции. Пел громко, как и требовала этого песня — без жалости к своим голосовым связкам и к жильцам соседних квартир. Видел, как задрожали у Лены губы. Заметил, что взгляд Волковой потеплел. Понял, что припев сработал и в этот раз; заложенный в нём концентрат эмоций сделал своё дело: девчонки прижались друг к другу плечами — их глаза влажно блеснули. Вышел на пятачок света и белый котёнок. Барсик оттопырил уши, следил за моей терзавшей струны рукой. Он первый пошевелился, когда я завершил пение: подошёл к моему креслу и громко мяукнул.

Вслед за котёнком подала голос и Кукушкина.

— Ванечка, так это же… Алиночкины стихи! — сказала она. — Те, которые я тебе… Как здорово получилось!

Семиклассница улыбнулась, рукавом блузы утёрла со щёк слёзы.

Лена схватила Волкову за руку.

Сказала:

— Алиночка, правда же, хорошая песня получилась?!

Хозяйка квартиры ей не ответила. Алина не шевелилась. Смотрела мне в глаза.

— Волкова, — сказал я, — предлагаю тебе стать поэтом песенником.

Накрыл ладонью струны.

Не отвёл взгляда от похожих на льдины глаз.

Спросил:

— Что ты скажешь в ответ на моё предложение?

Я провел в квартире Волковой не больше четверти часа. Но за окном уже почти стемнело. Фонари во дворе Алининого дома пока не горели. Похожие на серую плесень облака прятали под собой луну и звёзды, которым уже самое время было показаться на небе. Прямоугольник окна почернел. Но он не походил «сюжетом» на «Чёрный квадрат» Малевича. Потому что в нём отражался профиль Алины Волковой, круглое лицо Лены Кукушкиной, очкарик в кресле и скудно меблированная комната. Ещё я заметил в окне отражение гитары, которую держал в руках. Музыкальный инструмент молчал: я прижимал рукой ещё минуту назад разрывавшие тишину комнаты струны. А вот Барсик на эту картину не попал. Котёнку не хватило роста для того, чтобы на большом тёмном полотне незашторенного зеркала-окна появилось отражение его настороженно торчащих ушей.

— Алиночка, Ваня хочет сделать песни и из других твоих стихотворений, — нарушила тишину Кукушкина. — Разве ты не поняла?

— Я не поняла, зачем ему это, — сказала Волкова.

Смотрела она не на Лену — на меня.

— Так… хорошая же получилась песня! — сказала семиклассница. — Мне она очень понравилась! А у тебя много хороших стихов! Ваня придумает для них музыку. И люди будут их не только читать, но ещё и петь!

Кукушкина вскочила с дивана.

— Ванечка, скажи ей! Ведь… будут же? Объясни ей!

Она судорожно вздохнула, всплеснула руками. К Лене подбежал Барсик, потёрся шерстью о её белые носки, жалобно мяукнул. Волкова сидела с прямой спиной, не шевелилась, смотрела на меня из-под не накрашенных ресниц.

Я пожал плечами. Подумал, что при тусклом искусственном освещении покрытое веснушками лицо Алины вновь выглядело блеклым, словно выгоревшим на солнце. Лишь ярко блестели голубые глаза и белая полоса шрама на правой брови.

— Даже из самых гениальных стихов не всегда получаются хорошие песни, — сказал я.

Погладил струны — извлёк из них похожий на голос Барсика набор нот.

— Но эта песня мне нравится. С нормальным музыкальным сопровождением она прозвучала бы ещё лучше.

Я рассказал девчонкам о том, что Сергей Рокотов всерьёз озадачился ассортиментом песен своего ансамбля. Поведал, что он замыслил репертуар таким, какой можно было бы «вынести» за стены рудогорского Дворца культуры. Объяснил, почему нынешний репертуар ВИА Рокотова не годился для исполнения на «серьёзных» концертных площадках (не на «детских танцульках»). Сообщил, что «засветил по неосторожности» песню на Алинины стихи перед ВИА Рокотова. «Ты возьми моё сердце» Рокоту и его музыкантам понравилась. Пересказал слова Сергея о том, что «песня здоровская». Повторил и восторженные отзывы Изабеллы Корж (без упоминания имени их автора). О мнении Сергея про «негодность» песни для исполнения мужским голосом я умолчал. Но признался девчонкам, что Рокотов «пристал» ко мне с просьбой сочинить ещё несколько композиций на стихи того же автора, что придумал «Ты возьми…».

— Алиночка, так это же здорово! — воскликнула Кукушкина. — Соглашайся! У Ванечки красивая музыка получается! И поёт он замечательно: ведь ты же только что сама слышала!

Волкова усмехнулась.

— Ты, Крылов, правильно сказал: для хороших песен нужны хорошие стихи, — произнесла она. — А у меня таких нет. Есть только скучные и бездарные. Потому что я не поэтесса, а «серая посредственность».

Она скрестила на груди руки — отвела взгляд. Посмотрела на окно, за которым всё же появился свет уличных фонарей. Усмешка словно прилипла к губам Волковой — это притом, что её сапфировые глаза влажно блестели.

— Три изданных неплохими тиражами сборника стихов, — сказал я, — это неплохой показатель для «посредственности».

— Четыре сборника! — воскликнула Лена. — У Алины Солнечной вышло четыре сборника стихов!

— Тем более.

Волкова покачала головой.

— Печатали не поэтессу, а маленькую девочку, — сказала она. — За счёт неё воскрешали свою затухающую славу другие поэты. Они и помогали печатать стихи девочки. Ведь всем интересно было почитать и посмотреть на ребёнка, что пишет и говорит, как взрослый. Алина Солнечная была как та артистка из цирка уродов.

Хозяйка квартиры хмыкнула.

Продолжила:

— А потом девочка подросла. И уже не походила на куклу. Но её стихи остались на прежнем уровне: на уровне рано повзрослевшего ребёнка. Такие незрелые и посредственные стихи советским людям не интересны. Да и не Алина Солнечная их писала, а её мать. Это всей стране известно. Эксперты уже всё объяснили и доказали.

Волкова пожала плечами. Вздохнула.

— И ничего подобного! — воскликнула Кукушкина.

Она топнула ногой — Барсик сорвался с места и спрятался под диван.

— Всё это враньё! — сказала Лена. — Твои стихи не стали хуже! Они теперь во сто крат лучше! Уж я-то знаю! Я их читала! И старые, и новые! У меня две твои книжки есть! А две другие я брала в библиотеке! Теперь ты пишешь лучше, чем в детстве! Это правда! Особенно сейчас — про любовь! А все те газеты и журналы врут!

По щекам Кукушкиной заскользили слёзы (мне почудилось, что из «подбитого» правого глаза капли влаги появлялись чаще). Девочка словно не замечала их. Капельки добирались до нижней челюсти и падали на непокрытый ковровой дорожкой пол.

Барсик выглянул из своего убежища из-под дивана, понюхал одну такую каплю, лизнул её языком.

Алина покачала головой (она по-прежнему смотрела за окно).

— Ты просто ничего в этом не понимаешь, — сказала Волкова.

Говорила она едва слышно.

— Я не понимаю?! — спросила Лена. — Я?! Да я!.. Да ты!.. Да что ты!.. А!

Кукушкина в сердцах махнула рукой. Вытерла рукавом лицо, всхлипнула. И вдруг замерла, прислушалась. Выдала тихое «ой», переступила через котёнка и поспешила на кухню, где постукивал крышкой чайник, и шипела брызгавшая на конфорку электроплиты вода. Барсик дёрнул ушами, махнул хвостом и бесшумно поспешил следом за семиклассницей. Волкова провела рукой по щеке, шмыгнула носом. Но не повернулась ко мне — она невидящим взглядом скользила по темно-серому полотну неба. Я отметил, что сегодняшняя Алина (с поникшими плечами и погасшими глазами) мало чем напоминала ту улыбчивую девочку из Лениной книги. На щеках Волковой не увидел и намёка на ямочки: те, что красовались на портрете Солнечной. Алина сейчас походила на своё детское изображение разве что шрамом, разрезавшим правую бровь на две неравные части.

— Нехило тебе засрали мозги, — пробормотал я.

Поставил на пол гитару — струны возмущённо загудели.

И громко сказал:

— Давай, показывай.

Алина всё же взглянула на меня: настороженно.

— Что показать? — спросила она. — Плохие стихи?

Волкова снова усмехнулась: скривила губы — в её глазах всё ещё блестела влага.

Чайник на кухне успокоился — теперь там звякнули чашки.

— Стихи тоже посмотрю: обязательно, — сказал я. — Но только сделаю это чуть позже. Стихи немного подождут. А сейчас, Волкова, доставай из своего тайника все эти пакостные статейки. Тащи сюда все эти размышления псевдоавторитетных критиков и разборы твоего творчества от слабоумных поэтических экспертов. Взгляну, что они о тебе там накропали.

Алина отшатнулась, прижалась спиной к дивану.

— И не смотри на меня такими большими глазами, — сказал я. — Неси сюда эти газетёнки. Не сомневаюсь: ты их сохранила и перечитываешь время от времени. Разве не так? Так. По тебе вижу. Наизусть, небось, все эти рассказы о «серой посредственности» выучила. Иначе бы уже забыла обо всей этой глупой ерунде и не насиловала себе ею мозг.

Я отодвинул на край стола пепельницу, пачку сигарет и спички. Постучал ладонью по столешнице.

Повторил:

— Неси, не бойся.

Алина вскинула подбородок.

— А я и не боюсь.

Она встала с дивана, одёрнула халат. В лицо мне не смотрела, словно опасалась встретиться со мной взглядами. Прошлась к серванту, открыла дверцу антресоли, приподнялась на цыпочки. Я невольно залюбовался её обтянутой тканью фигурой. Память будто получила «запрос» — любезно воскресила эпизод той ночи, когда я рассматривал тело Волковой без помех в виде старого потёртого халата. Я тут же прогнал те воспоминания. Но порадовался, что сидел сейчас в кресле, а не щеголял по комнате в своих тесных штанах и в заправленной в брюки футболке (той самой: с олимпийским мишкой на груди). Забросил ногу на ногу — на всякий случай, чтобы не шокировать суетившуюся на кухне семиклассницу видом оттопыренной ткани брюк. «Когда там этот День учителя? — подумал я. — Пора уже познакомиться с нашей молоденькой математичкой. Поскорее. И поближе».

Волкова достала из антресоли распухшую от содержимого потёртую картонную папку. Развернулась на пятках, прошагала к креслу. Стукнула папкой о столешницу, проронила: «Да пожалуйста…» Вынула из пачки «Родопи» сигарету, чиркнула спичкой — закурила. Я отогнал от своего лица дымок. Алина фыркнула. Но так и не взглянула мне в глаза. Она выпустила в потолок струю дыма, ушла к окну, прихватив со стола пепельницу. Замерла около высокой узкой форточки, прикрытой металлическими жалюзи. Я снова скользнул взглядом по девичьему телу, увидел отразившиеся в оконном стекле глаза Волковой. Они смотрели не за окно — на меня… и на лежавшую рядом со мной папку. Я развязал на папке шнуровку, приподнял изогнутую крышку. Увидел пожелтевшую от времени газету. В гостиную вернулась Лена Кукушкина — она принесла мне чашку с парящим чаем.

— Что это? — спросил семиклассница.

Она указала на газету — вытянула шею, разглядывала пожелтевшую страницу, где красовался заголовок статьи:

— Мусор, — ответил я.

Вручил Кукушкиной гитару и отправил Лену на диван — «заниматься». Семиклассница выполнила моё распоряжение. Но не отводила от папки блестевших от любопытства глаз. Я снова поймал на себе взгляд Алининого отражения. Не отреагировал на него. Вынул из папки старую газету, разложил её у себя на коленях. И увидел под заголовком статьи «Недетские стихи» нечёткую чёрно-белую иллюстрацию, поделённую на две части. С левой стороны — узнал тот самый снимок из книги «Рисунок судьбы: избранные произведения» (девочка семи или восьми лет рядом со статуэткой в виде льва). В правой части картинки поместили девчонку постарше: подростка лет двенадцати (но всё ещё с ямочками на щеках и со счастливым взглядом). Я ни на миг не усомнился, что оба ребёнка — это Алина Солнечная. Чему тут же отыскал подтверждение в виде выполненного неровным шрифтом пояснения под иллюстрацией.

Заметил, что Кукушкина несколько секунд безостановочно терзала верхнюю струну, но палец левой руки удерживала на одном и том же ладу: засмотрелась на газету в моих руках.

— Не отвлекайся, — сказал я.

Кукушкина кивнула, но взгляд от газеты не отвела.

Я нахмурил брови и углубился в чтение.

— Всё ясно, — пробормотал я.

Всё же дочитал статью, отложил газету в сторону и вынул из папки толстый невзрачный журнал. Воспользовался подсказкой закладки — сразу же открыл журнал на «нужной» странице. Краем я глаза заметил, как дёрнулся кончик сигареты, зажатой в руке Алины Волковой. Отметил, что Кукушкина всё же увлеклась музыкальным упражнением: струны издавали «правильные» ноты. Опустил взгляд на страницы — тут же отметил, что в некоторых местах журнальный текст чуть размылся, словно на него капнули водой. Прочёл заголовок: «Почему сбежал поэт?» Хмыкнул, провёл взглядом по тексту — выхватывал из него уже знакомые фразы «известного литературного критика и искусствоведа» Леонида Феликсовича Лившица. Отметил, что и в этом журнале не «утверждали», а «предполагали» и «догадывались». Снова увидел Алинину фотографию: ту, где девочка стояла рядом со статуэткой-наградой.

Я бросил журнал на стол, поверх уже изученной газеты. Сделал пару глотков поостывшего чая. Скривил губы: Кукушкина добавила в напиток сахар — не меньше трёх чайных ложек.

Посмотрел на Волкову.

— Стандартное мочилово по заказу, — сказал я. — В этих статейках вы с мамой даже не цель. Вы только повод, чтобы полить грязью этого вашего сбежавшего в Соединённые Штаты приятеля-гения.

Взял следующую газету — убедился, что в ней расписали все те же домыслы и предположения некоего Леонида Лившица. Снова звучали слова «афера», «мистификация». Всё эти выводы автор статьи сделал на основании «заключения» «известного критика». Журналист нагнал тень на биографию Алининой мамы. Он наградил Алину нелестными повторявшимися эпитетами: «нелюдимая», «грубая», «дерзкая». Бездоказательно усомнился в том, что девочка действительно сочинила «всем известные строки». Автор статьи процитировал искусствоведа Лившица:

Я отбросил очередную газету в «прочитанное». Одно за другим просмотрел «разоблачения» и в остальных периодических изданиях из Алининой подборки. Сложил эту годную лишь для сдачи в макулатуру печатную продукцию в аккуратную стопку. Под газетами и журналами в папке обнаружил несколько десятков (с полсотни) исписанных от руки тетрадных листов: письма. Я заглянул в то, что лежало сверху. «Здравствуй, Алина Солнечная! Я тебе так верила! А ты обманула и меня, и весь советский народ…» Просматривал одно письмо за другим. Отметил, что содержание текстов было схожим. Менялся только способ выражения «народного» недовольства: некоторые адресанты ограничивались упрёками — другие сыпали оскорблениями и угрозами. Под звуки гитарных струн я педантично заглянул во все письма. Убедился, что содержимое каждого из них было созвучно высказываниям критика Леонида Лившица.

Тихо произнёс:

— М-да. Неприятно попахивает эта папочка.

Уложил газеты и журналы обратно: поверх писем. Накрыл их картонной крышкой. Откинулся на спинку кресла, покачал головой. Не удержался — зевнул. Снял очки и потёр уставшие от чтения глаза.

— Что скажешь? — спросила Волкова.

За время моего чтения она выкурила две сигареты и прикурила третью.

— Курение вредит вашему здоровью, — сказал я. — А вот эта папочка…

Положил руку на картонную крышку.

Договорил:

— …Вредит твоей психике.

Вздохнул и сообщил:

— Но я знаю решение этой проблемы.

— Какой проблемы? — переспросила Волкова.

Рука с сигаретой замерла на полпути к губам.

Замолчала гитара.

Посмотрел на меня и прятавшийся под диваном Барсик.

— Твоей проблемы, Волкова, — сказал я. — Ты слишком нерешительна. Но я тебе помогу.

Встал с кресла — поморщил губы: заметив на брюках кошачью шерсть. Покачал головой, но чистку одежды отложил на потом. Занялся другой проблемой: взял со стола папку со старыми бумагами, прихватил коробок со спичками.

— Крылов, ты куда?!

Алинин крик я услышал, когда шагал по прихожей. «Почему не взглянул сперва на стихи?» — промелькнула в голове запоздалая мысль. Я вошёл в ванную комнату, прикрыл дверь, щёлкнул замком.

— Крылов!!

Дверь приглушила Алинин голос, но я всё же различил в нём испуганные и истеричные нотки. Я поднял с пола алюминиевую миску, установил её на дно ванны. В дверь за моей спиной постучали: отчаянно, кулаком.

— Крылов, открой! — сказала Алина. — Что ты делаешь?!

— Делаю этот мир лучше, — пробормотал я. — Выжигаю ересь.

Положил папку в раковину, вынул из коробка спичку. Спичка охотно вспыхнула, на её кончике заплясало крохотное пламя. Дверь вздрогнула от мощного удара. Волкова не умокала: требовала впустить её в ванную комнату. Я вынул из папки старую газету (ту самую: с поделённой на две части иллюстрацией), поднёс к ней уже наполовину сгоревшую спичку. «Гори, гори ясно, чтобы не погасло…» — вспомнил песню из старого (даже по нынешним временам) мультфильма. Огонь охотно набросился на газетную бумагу — та вспыхнула и закоптила: словно выпустила из себя «нечистый дух». Я полюбовался на то, как превратился в пепел заголовок «Недетские стихи». Бросил газету в миску. Огонь ослаб: доедал остатки «журналистского труда». Я подкормил его страницами из толстого журнала. Отправил в миску только листы со статьёй «Почему сбежал поэт?». Остатки журнала уронил на пол, сохранил их для сдачи в макулатуру.

— Крылов!!! — кричала Алина. — Открой!!!

Одну за другой я скармливал пламени старые газеты — они ярко вспыхивали, словно пропитанные бензином. Клубы тёмного дыма поднимались над ванной, струились в сторону тихо гудевшей вытяжки. Любезно вставленные Алиной закладки помогли мне быстро найти нужные места в журналах. Страницы, где упоминали Леонида Лившица, я безжалостно выдирал и бросал в таз: в огонь. Туда же (целиком) швырял газеты — они сгорали быстрее журнальных листов. Надеялся, что от моего действа у «известного литературного критика и искусствоведа» хотя бы покраснеют уши. «Оторвать ему нужно эти уши, — подумал я. — И не только уши». Письма горели ничуть не хуже газет. Но они меньше дымили (потому что в них не было цитат литературного критика Лившица). Их дымок выглядел светлее. Он тоже улетал к вытяжке — «возвращался в карму» адресантам, настрочившим злые и гневные послания поэтессе-школьнице.

— Лети, лети лепесток через Запад, на Восток… — бормотал я.

Ронял в огонь послание очередного советского «гражданина с активной жизненной позицией» — словно колдовал над огнём (как злая Гингема из повести «Волшебник Изумрудного города»). Письма сгорали быстро. Но их было много — мне поднадоело сминать их и опускать в алюминиевый таз. Но сжечь все сразу я не решился. Сам себе напомнил, что уберёг Алину Волкову от падения из окна не для того, чтобы она задохнулась при пожаре. К просьбам хозяйки квартиры открыть дверь присоединила свой голос и Кукушкина. Её жалобные возгласы «Ванечка, открой, пожалуйста» я слышал, когда Волкова вдруг умолкала. Вот только кричала Лена неуверенно. Её голос показался мне не грозным и требовательным, а испуганным. Я вынул из папки очередное письмо — последнее. Поднёс его к уже затухавшим языкам пламени. Огонь снова ярко вспыхнул — на прощанье. Бумага потемнела, быстро превратилась в угольки и пепел.

Распрямил спину, сполоснул под краном руки. Подобрал с пола изуродованные журналы и положил их в папку. Две грязно-белые завязки завязал бантом. Заметил кружившиеся в воздухе крупинки пепла — те плавно опустились на раковину.

Я вздохнул, бросил прощальный взгляд на миску, из которой уже не поднимался дымок. Поправил очки, щёлкнул замком и распахнул дверь. Увидел широко открытые глаза Волковой.

— Крылов! Что ты здесь делал?!

Алина сжимала кулаки, порывисто дышала.

Из-за её плеча выглядывала Лена Кукушкина.

Я вручил хозяйке квартиры заметно истощавшую папку и коробок со спичками. Волкова торопливо развязала тесёмки, заглянула под журналы. Подняла на меня глаза.

— Крылов, а где… всё? — спросила она.

— Жечь было наслаждением, — сказал я.

Запоздало, но сообразил, что процитировал первую фразу из романа Рея Брэдбери «451 градус по Фаренгейту».

— Крылов, ты… с ума сошёл? — сказала Алина.

Она оттолкнула меня, подбежала к ванне. Жалобно пискнула, словно получила удар в живот. Обернулась.

— Что ты наделал? — сказала она.

— Избавился от мусора.

Из глаз Волковой, догоняя друг друга, покатились слёзы.

— Ты всё сжёг? — сказала Алина. — Зачем? Почему?

Она громко всхлипнула.

Кукушкина издала тихое «ой», прижала к щекам ладони.

— Читай перед сном художественную литературу, Волкова, — сказал я, — а не выдумки спятивших искусствоведов. Для новых сеансов мазохизма сходишь в библиотеку. Там и найдёшь все эти идиотские статьи, если захочешь.

Я указал на замершую у стены Лену.

— Слушай Кукушкину, а не всяких там литературных критиканов, — сказал я. — Ей нравятся твои стихи. Значит: они хорошие. Все эти критики — на самом деле поэты-неудачники. Они тебе попросту завидуют. Поверь моему опыту.

Пожал плечами.

— Сам я стихи не люблю, если их нельзя петь. Но Кукушкиной верю больше, чем этому Леониду Лившицу. И ты, Волкова, прислушивайся именно к её словам: это она потребитель твоего контента, а не тот «известный» горе-критик.

Алина правой рукой прижала к груди папку — левой указала в прихожую.

— Уходи, Крылов, — сказала она.

Кукушкина всхлипнула.

Я кивнул.

— Как скажешь.

Надел куртку, сунул ноги в ботинки.

— Я тебя ненавижу, Крылов, — произнесла Алина.

По её щекам скользили слёзы.

— Вот и напиши об этом новое стихотворение, — сказал я.

Жестом подозвал к себе Кукушкину — семиклассница подошла.

Я шепнул ей на ухо:

— Присмотри за Алиной.

Лена кивнула.

— До завтра, Волкова! — сказал я.

И перешагнул через порог.

Захлопнул дверь, спустился на один лестничный пролёт и остановился. Снял правый ботинок, увидел на своей пятке мокрое пятно. Озадаченно хмыкнул. Принюхался. Покачал головой.

Произнёс:

— Ну и гад же ты, Барсик!

Утром (по пути в школу) я спросил у Кукушкиной:

— Как прошёл вечер?

Лена вздохнула.

— Нормально, — ответила она. — Алиночка плакала.

В понедельник перед уроком Волкова со мной не поздоровалась. Она вошла в класс перед самым звонком, вместе с учительницей. Заняла своё место за партой. Молчала. Будто не замечала меня. Но сдвинула учебник на середину столешницы.

Во время урока я отметил, что моя соседка по парте снова пришла с подкрашенными тушью ресницами. Унюхал и едва уловимый запах её духов. Ни разу на протяжении всего урока не увидел на лице Алины улыбку; не заметил в ярко-голубых глазах Волковой и блеск слёз.

После занятия Алина вдруг схватила меня за рукав, помешала выбраться из-за парты.

— Сиди, Крылов, — сказала она.

Выждала, пока шумная толпа наших одноклассников покинет класс. Вынула из портфеля четыре синие «общие» тетради большого альбомного формата. Положила их на стол — туда, где во время занятия находился учебник.

— Вот, — сказала Волкова.

Она накрыла тетради рукой.

— Что это? — спросил я.

— Мои стихи, — ответила Алина. — Тут всё, что я написала после маминой смерти: и в Москве, и уже здесь, в Рудогорске. Даже те стихотворения, которые… новые. Не представляю, сгодятся ли они для ваших песен.

Она пожала плечами.

— Сам разберёшься.

Волкова посмотрела мне в глаза — впервые за сегодняшний день.

— Я дам эти тетради тебе, Крылов, — сказала она, — если поклянёшься, что выполнишь мои условия.

Один за другим задержавшиеся в классной комнате ученики десятого «А» класса проходили к выходу. Они громыхали стульями, шаркали ногами, громко разговаривали и смеялись. Некоторые оборачивались, смотрели на меня и на Волкову. Но мы не обращали внимания на одноклассников — сидели за партой, смотрели друг другу в глаза. Я вновь удивился тому обстоятельству, как часто меняла оттенок радужная оболочка глаз моей соседки по парте. Вспомнил, что перед уроком Алинины глаза выглядели ярко-голубыми. Но теперь их цвет походил на бирюзовый. Я мазнул мимолётным взглядом по будто слегка подтёртым веснушкам, по белому шраму, по плотно сжатым губам. Не заметил на лице Волковой следы от долгих ночных рыданий. Не усомнился в словах Кукушкиной о том, что Алина плакала вчера вечером. Но сомневался, что Волкова провела бессонную ночь.

Посмотрел на тетради.

— Какие условия? — спросил я.

Алина чуть сощурила глаза.

— Во-первых, пообещай, что никому эти тетради не покажешь, — сказала она.

Я кивнул.

— Легко.

— Во-вторых, — сказала Алина. — Никому не говори об Алине Солнечной.

Пожал плечами.

— Без проблем.

— А ещё запиши мне ноты и гитарную табулатуру той песни, которую ты нам вчера спел, — сказала Волкова.

— И это всё? — спросил я.

— Всё.

— Сделаю.

Алина убрала руку с тетрадей; наблюдала за тем, как я укладывал их на дно дипломата.

Сегодня Снежка меня предупредила, что в пятницу состоится генеральная репетиция концерта ко Дню учителя. Сказала, что поначалу репетицию назначили на субботу. Но перенесли по просьбе Сергея Рокотова: у того были «обязательства перед руководством городского Дворца культуры». Под «обязательствами» классная руководительница имела в виду выступление ВИА Рокотова на «детских» танцах. О том, что в субботу в ДК буду петь и я, она не упомянула.

Во время разговора с Галиной Николаевной я вспомнил, что поначалу воспринял школьный концерт, как интересное приключение. Отметил, что теперь уже не видел ничего «интересного» в пении с подмостков актового зала — после концертов во Дворце культуры. И в то же время не жалел о данном Полковнику согласии: спеть три песни под аккомпанемент акустической гитары виделось мне «лёгкой прогулкой», сущей безделицей в сравнении с двухчасовыми субботними выступлениями.

Дома я наспех пообедал. Но не уселся после мытья посуды за письменный стол: объявил на весь сегодняшний день перерыв в написании книги (не без труда, но убедил себя в его необходимости). Забрался с ногами на кровать, положил рядом с собой Алинины тетради. Даже по их весу понимал, что работы мне предстояло немало. Чтение стихов я причислил именно к работе — не к развлечениям. Потому что никогда не увлекался поэзией, если только она не звучала под музыку. Волкова не установила сроки для изучения тетрадей. Но я сам их себе ограничил. Алинины стихи отвлекали моё внимание от моей собственной рукописи. Потому я выделил для них один день. В отличие от Лены Кукушкиной (которая подолгу смаковала каждое гениальное четверостишье любимой поэтессы), я ограничился тем, что попросту читал стихи — переносил их в свою память, будто на жёсткий диск компьютера.

Я помнил, что у моей соседки по парте не каллиграфический, но и не безобразный почерк. Стихи же на страницах тетрадей выглядели напечатанными при помощи текстового редактора: этакий своеобразный шрифт «курсив». Я заметил этот факт ещё в школе. Алина пояснила, что стихи в тетради переписывала её бабушка — из тех самых блокнотов, которые я видел в квартире Волковых на пятом этаже. «Бабушка мечтает, что когда-нибудь напечатают мой пятый сборник», — рассказала Алина. Она печально улыбнулась и сказала, что если «это случится», то она посвятит тот сборник своей маме. «Может и случится, — подумал я. — Если не вмешается очередной известный литературный критик». Я прошёлся взглядом по первому стихотворению — сразу отметил, что хорошая попсовая песня из него не получится: уж очень длинными в нём выглядели строки, да ещё и его тема была… что называется «не для всех».

Не анализировал прочитанные в тетрадях строки — просто отправлял текст в свою память. Не задумывался над их содержанием, не считывал заложенные в них эмоции. И не примерял Алинины стихи к звучавшим время от времени в моей голове мелодиям. Я сдерживал фантазию, мешал ей создать из увиденного в тетради текста визуальные образы. Чтобы они не вторглись в мир моей собственной книги, что бессменно маячил в голове, потеснённый (но не вытесненный) реальностью. Часть моего сознания постоянно размышляла над задуманными для книги событиями, прорабатывала детали сюжета и характеры персонажей. И я не мешал этому процессу: помнил, что восстановить его будет сложно — если «с головой» погружусь в другое занятие. Листал тетрадь, скользил взглядом по её страницам: бездумно прочитывал текст и любовался красивым почерком Алининой бабушки.

Две тетради я пролистал до маминого прихода. Сам удивился, что справился с этой работой за относительно короткий промежуток времени. Сообщил маме, что пойду в пятницу на репетицию. Выслушал, как прошёл её рабочий день. Улыбался в ответ на мамины рассказы. Но не концентрировал на них внимание — настороженно проверял, действительно ли я прочёл Алинины стихи, или же несколько часов подряд занимался самообманом. Память послушно отзывалась на мои «запросы» — воскрешала перед мысленным взором строку за строкой, страницу за страницей. Я невольно прошептал понравившуюся мне рифму. Мама услышала это — поинтересовалась, что я «бормотал». Рассказал ей о желании Сергея Рокотова создать собственный «оригинальный» ассортимент песен. Признался, что как раз сегодня просматривал стихи — прикидывал, будут ли они звучать под музыку.

— Люди гонятся за счастьем, но его не замечают…

Я озвучил длинное стихотворение из первой пролистанной сегодня Алининой тетради. Отметил, что звучало оно «ровно» — я выдавал его с выражением и без запинок. Следил за маминым взглядом; замечал, как мои слова меняли его оттенки.

— Знаешь, Ванюша… а неплохое стихотворение, — сказала мама.

Она вздохнула и призналась:

— Я после него о нашем папе вспомнила. Хоть бы он нам сегодня позвонил!

После ужина мама отправилась в гостиную — смотрела там концерт детских художественных коллективов, щёлкала семечки. Я не составил ей компанию за этим занятием. Снова разобрался с посудой. Мужественно заглушил чувство долга (перед будущими читателями) — не уселся за письменный стол, не извлёк из ящика рукопись. Вновь забрался на кровать, скрестил ноги и открыл третью тетрадь (почти в самом начале). Не погрузился в чтение… но читал. И вспоминал при этом ту пелену печали, что заволокла мамин взгляд, когда она слушала Алинино стихотворение. Память воскресила слова Кукушкиной об Алинином творчестве. «Они клёвые, — сказала Лена, — только очень грустные». Сообразил, что пока ни один из прочитанных мной в тетрадях текстов не соответствовал требованиям Сергея Рокотова. Какие бы ни получились из этих стихов песни, но все они были бы «под женский голос».

Во вторник перед первым уроком я вернул все четыре тетради Волковой.

Алина поспешно сунула их в портфель.

— Неужели за вечер всё прочёл? — спросила она.

Я уловил в её голосе нотки разочарования. Покачал головой.

— Не прочёл, а просмотрел.

Прикоснулся пальцем к своему лбу.

— Перенёс их сюда, — пояснил я. — Каждую строчку.

Поправил очки.

— Теперь изучу их. Вдумчиво, не спеша.

— Ну… изучай, — сказала Алина.

Она убрала портфель под парту.

— У меня к тебе, Волкова, есть ещё один вопрос, — сказал я. — Ты пишешь стихи на заказ?

— Как это?

Алина повернула ко мне лицо — блеснула белая полоса на правой брови.

— Хочу исполнить песню, где упоминался бы Котёнок, — сказал я. — Не тот, который пушистый и с хвостом — другой. Думаю, ты поняла, о ком речь. И чтобы она звучала от лица мужчины: парня примерно нашего с тобой возраста.

Волкова усмехнулась.

— Хочешь спеть о себе? — спросила она.

«Мне просто нужна песня для мужского голоса, — подумал я. — Не говорить же тебе об этом прямо; после того, как ты уже дала мне сотни своих стихов. Знаю по себе, что вы, творческие личности, народ обидчивый».

Покачал головой.

— Не совсем. О Котёнке там можно просто упомянуть: сказать вскользь, словно между прочим. А песня должна быть о простом парне. Скажем: из ПТУ. Начало примерно такое: «Ты учишься в школе, а я — в ПТУ…» Как-то так.

Алина усмехнулась.

— Тебе нужен гимн ПТУшника? — сказала она.

— Точно!

Я улыбнулся.

Добавил:

— И чтобы там «на горизонте» промелькнул Котёнок.

Волкова пожала плечами.

— Ну, я могу попробовать…

— Попробуй, пожалуйста, — сказал я.

Алина снова достала из-под парты портфель, извлекла из него блокнот. Я сказал ей, что стихотворение о Котёнке мне нужно не срочно. Но мои слова заглушил звонок на урок.

На перемене после первого урока меня отыскал Рокотов. Сергей пожал мне руку. Отвёл меня в сторону от окружавших меня одноклассников (и одноклассниц).

— Ну что, спросил у него? — поинтересовался Рокот.

Я кивнул.

Ответил:

— И даже больше: заказал ему стихи для песни.

Сергей улыбнулся.

— Напишет? — спросил он.

— Скоро узнаем, — ответил я.

После четвёртого урока Алина протянула мне открытый блокнот.

— Кажется, всё, — сказала она. — Не знаю, как получилось. Сочиняла наспех, почти не задумываясь. Раньше так не делала. Рифмы получились… так себе. Посмотри.

Я взглянул на исписанную мелким почерком страницу.

Прочёл:

— Ты учишься в школе, а я в ПТУ. Ты играешь на флейте, а я — на гитаре…

Кашлянул.

— А нельзя ли флейту заменить на другой музыкальный инструмент? — спросил я.

— Зачем? — удивилась Алина.

— Хм. Я так хочу.

Волкова пожала плечами.

— Хорошо, — сказала она.

Зачеркнула «на флейте» — написала «на скрипке».

— Ты учишься в школе, а я в ПТУ. Ты играешь на скрипке, а я — на гитаре…

Я кивнул головой и заявил:

— Другое дело! Стало гораздо лучше. Без флейты. Спасибо. Кукушкина была права: Волкова, ты гений!

Сочинение музыки для «Гимна ПТУшника» сдвинуло работу над книгой на вечер. Потому что я бренчал на гитаре только до маминого прихода. Мотив будущей песни я придумал ещё в школе. Но по нынешним временам он звучал слишком необычно. Потому я понемногу добавлял ему попсовости. Помнил, что предстанет он на суд слушателей не в тёмной подворотне, а в танцевальном зале. Поэтому вплёл в музыку популярный сейчас ритм и отказался от вертевшихся в голове мудрёных музыкальных форм. Выбрал «классический» вариант структуры песни: «куплет-припев», при котором припев выделялся и словно противопоставлялся куплету. Но от «прорывного припева» отказался: всё же написанный Алиной припев не предполагал резкой смены динамики, а я сочинял мелодию для стихов — не укладывал стихи на уже готовую музыку.

Отказался я и от аранжировок уже известных мне композиций — соригинальничал. Отверг идеи долгого вступления и мудрёных переходов (отмёл все эти попытки начинающих композиторов «впечатлить» публику). Но поиграл с модуляцией и не отказал себе в затягивании концовки. К маминому приходу в моей голове уже оформилось понимание того, в какую упаковку я уложу Алинины стихи. Но сама «упаковка» пребывала лишь в виде «сырого замысла». Я спрятал гитару: отправил её на отдых — до завтрашнего дня. Забрал у мамы сумку с продуктами, побрёл на кухню разогревать ужин. Слушал мамины рассказы, улыбался. Односложно отвечал на вопросы. Чувствовал при этом, как моё воображение манипулировало персонажами пока не написанной книги. Замечал, что оно делало это под пока не доведённую до ума мелодию «Гимна ПТУшника».

В среду после школы я снова вооружился гитарой, уселся на кровать и продолжил работу над композицией. К тому времени окончательно представил в уме конечную цель своих трудов. Напомнил себе, что не ищу признание «экспертов», а борюсь за интерес публики. Поэтому не уходил от «попсовости» мотива, следил за соблюдением «танцевального» ритма. Определился с рефреном: проиграл на гитаре несколько его вариантов. Прокрутил их и в уме: но уже в том варианте, какой выдаст вокально-инструментальный ансамбль Рокотова. Выбрал оптимальный (с моей точки зрения). Уложил на него слова стихотворения — спел припев в полный голос, прислушиваясь к звучанию нот. Мысленно вынес вердикт: «Сойдёт для сельской местности». Вернулся к проработке вступления: именно оно настраивало слушателей на «правильное» восприятие песни.

Сборку составляющий композиции я произвёл в четверг: внёс поправки в переходы и слегка укоротил концовку. Проиграл мелодию полностью (и мысленно, и на гитаре). Потом проделал то же самое, но уже с наложением слов. Хмыкнул, покачал головой. Отметил, что как ни старался «идти в ногу со временем», но всё же сотворил оригинальную по нынешним временам «вещь». По собственному опыту помнил, что «оригинальная» — далеко не всегда синоним слова «клёвая», популярного в моём десятом «А» классе. Снова напомнил себе о том, что не создавал шедевр, и что потратил на «Гимн ПТУшника» предназначенное для работы над рукописью время. «Нет предела совершенству», — пробормотал я и вернул гитару на шкаф. Усмехнулся. И снова воскресил в памяти рефрен. Мысленно пропел его и прикинул реакцию публики на упоминание Котёнка — так и не понял: понравятся ли школьникам подобные строки.

В пятницу (второго октября) я снова нарушил график работы над книгой: отправился на репетицию концерта. Вошёл в актовый зал, когда там уже собрались почти все артисты. Поздоровался с Полковником и со Снежкой. Отметился у организаторши концерта. Вместе с Рокотом и Чагой занял место в первых рядах около сцены — дожидался сигнала к началу представления. От Рокотова узнал, что петь на сцене сегодня не будем. Генеральная репетиция, со слов Сергея, подразумевала отработку очерёдности выхода на подмостки и координацию наших «номеров» с работой ведущий концерта. Узнал, что мои «номера» разбросали по всему сценарию праздника. Я трижды за концерт выходил на сцену — в соответствии с объявленной мне очерёдностью. Каждый раз, когда подходил с гитарой в руках к стойке для микрофона — слышал восклицания из зала («Котёнок!») и слова организаторши о том, что «прозвучала» такая-то «музыкальная композиция».

Сокращённый вариант сценария «отработали» четыре раза — пока артисты не уяснили свои «места» в плане грядущего мероприятия. Я подивился выдержке организаторши. Она не срывалась на истеричные крики; и будто бы не спешила домой: была готова «прогонять сценарий» бесконечно. К четвёртому повторению «забывчивых» не оказалось — генеральную репетицию признали завершённой. Я не спел со сцены ни одной песни; но устал, словно исполнил сегодня половину репертуара ансамбля Рокотова. Вернул Полковнику гитару, сбежал из зала вместе с Чагой и Рокотом (такие побеги уже вошли у меня в привычку). Но по домам мы не разошлись. Прогулялись втроём на «арену» за теплицей. Чага неохотно, но всё же доверил мне свою гитару и стрельнул у Рокотова сигарету. При свете одинокого фонаря я исполнил для Сергея и Бориса «Гимн ПТУшника» (название песни не привело парней в восторг). Завершил выступление рефреном (обошёлся без концовки).

Пропел:

— …Джинсы, рубашка и кеды «Москва». Вечером буду на танцах в ДК. Под песню Котёнка сожму тебя крепко. И прошепчу: «Я люблю тебя, детка».

Прижал рукой струны.

Спросил:

— Что скажете?

Рокотов сощурил глаза, выпустил струю табачного дыма в сторону фонаря.

— Забавная песня, — сказал он. — Мне понравились слова про Котёнка.

— «Детка», — сказал Чага, — странно звучит. Так у нас не говорят.

— До уровня «Ты возьми моё сердце» эта вещь, конечно, не дотягивает, — заявил Сергей. — Нет того накала эмоций. Но пацанам понравится. Да и многим девчонкам тоже.

Он бросил окурок в кусты.

Спросил:

— Сделаешь ноты?

Я кивнул.

— Ёлы-палы, это, конечно, не то, что нам нужно, — сказал Рокотов. — После прошлой твоей песни я ожидал другого. Хотя бы немного похожего по духу на «Ты возьми моё сердце».

Он покачал головой, вздохнул.

— Но для широты репертуара и такая песня сойдёт, — продолжил Сергей. — Опробуем эту вещицу на концерте… через пару-тройку недель. Я сам её исполню — если ты, Крылов, не против.

В субботу, после концерта во Дворце культуры, я снова отправился вместе с парнями из ансамбля Рокотова и Изабеллой Корж в репетиционный зал. Занял там привычное место около стены, наблюдал за тем, как Бурый разливал портвейн по стаканам. Заметил, что парни после выступления казались молчаливыми, словно уставшими. Хотя я не заметил особой разницы между сегодняшним концертом и предыдущими. Сегодня я только четыре раза спел «Котёнка» — на один раз меньше, чем неделю назад. И ни разу не исполнил поднадоевшую мне «Олимпиаду-80». Репертуар на сегодняшнем выступлении мы с Рокотом поделили примерно поровну. Потому я почти не устал. Три раза сегодня танцевал. Дважды с Беллой и один раз с Надюхой (под присмотром Петрова). Рокотов озвучил тост — музыканты дружно опустошили стаканы.

— Слушай, Котёнок, — заговорил Сергей. — Помнится, ты говорил, что можешь и не уехать в ноябре в этот свой… как там его…

— В Первомайск, — подсказала Белла.

Я отметил, что Рокотов впервые обратился ко мне не по имени и не по фамилии — назвал моё прозвище. Словно он вдруг признал моё право на сценическое имя.

— Ты всё ещё не определился с поездкой? — спросил Сергей.

Я покачал головой.

Ответил:

— Фифти-фифти. Ещё ничего не решено. Вероятность того, что уеду примерно пятьдесят процентов.

Музыканты переглянулись.

— Что думаете, парни? — сказал Рокот.

Он вопросительно приподнял брови.

Чага и Бурый пожали плечами.

— Пятьдесят процентов на то, что останется, — сказал Веник, — это неплохая вероятность.

— Я тоже так думаю, — сказал Рокотов.

— Серёжа, скажи ему, — попросила Белла.

Она не сводила с меня глаз.

Рокот поставил на столешницу стакан, погладил руку своей подружки.

— Говорим, пацаны? — спросил он.

Бурый кивнул. Чага махнул рукой.

— Давай, — согласился Веник.

Он вынул из сумки запечатанную бутылку портвейна.

Сергей посмотрел мне в лицо.

— Послушай, Котёнок, — сказал он. — Мы с парнями посовещались и решили: с тобой у нас будет больше шансов на успех, чем в составе квартета. Потому я всё же расскажу тебе, для чего нам нужны собственные песни.

Веник откупорил бутылку, плеснул портвейн в гранённые стаканы. Новая порция спиртного запаха расползлась по репетиционной комнате. Я прижался спиной к холодной стене — наблюдал за сидевшими около стола музыкантами и за стоявшей позади Рокота Изабеллой Корж. Впервые за всё время своего очередного пребывания в Советском Союзе я отчаянно захотел выпить чашку крепкого кофе: эспрессо или капучино — не растворимого. Я сглотнул слюну, вдохнул пропитанный табачным дымом воздух. Увидел, что Сергей первый схватил свою порцию спиртного. Он ополовинил её одним глотком — без тоста, не чокаясь с приятелями. Рокотов скривил губы, потёр кулаком нос. Он вынул из пачки сигарету — Веня Любимов чиркнул спичкой, помог Сергею прикурить.

— Скажи, Котёнок, — произнёс Рокот, — ты уже задумывался о том, что с тобой будет через полтора-два года?

Я пожал плечами, поправил очки.

Сергей махнул рукой.

— Ёлы-палы, о чём это я тебе говорю, — сказал он. — Вам с Чагой армия не светит: вы же у нас очкарики.

Рокотов ухмыльнулся.

— А вот мы с парнями…

Он указал на противоположную сторону стола, где сидели Веник и Бурый.

— …Помесим сапогами грязь — никуда не денемся.

Сергей допил из стакана остатки портвейна.

— Ты слышал, что с января вступают в силу изменения в Закон о всеобщей воинской обязанности? — спросил он. — Поправки снимают отсрочку от призыва со студентов многих вузов. Пока ещё не понятно, как будут обстоять дела. Но уже факт, что поступление на вышку не обязательно гарантирует нам отсрочку от службы.

Он поставил стакан на стол, ухмыльнулся. Рокот погладил руку Изабеллы. Девчонка печально вздохнула.

— Ёлы-палы, мы с парнями не отказываемся служить, — сказал Сергей. — Ведь так, пацаны?

— Фигня вопрос, — сказал Веник.

Бурый неуверенно кивнул.

— Но нам важно, — заявил Рокотов, — где и как мы будем проходить службу. Всё же два года жизни — это немалый срок…

— Если не три, — добавил Бурый.

— …Или три, — согласился Сергей.

Он посмотрел на свои руки.

— Мы музыканты, — сообщил Рокот. — Лично я бы не хотел вернуться на гражданку с отмороженными или травмированными пальцами.

Сергей сжал кулаки.

— Да и не хочу провести два-три года без практики, — сказал он. — За это время не только разучусь играть на гитаре, но и позабуду ноты.

Рокотов пожал плечами.

— Долг Родине мы отдадим, — заявил Сергей. — Вот только мы бы предпочли делать это с толком: не лопатами махать, а выступать на сцене. Так от нас будет больше пользы. Разве я не прав?

Я ответил, что полностью с ним согласен.

— А ещё вас могут отправить в Афганистан, — едва слышно произнесла Белла.

Мне почудилось, что Бурый после её слов слегка побледнел.

Но Рокот не обратил на них внимания.

— У Веника есть дядя, — сказал Сергей. — Он работает в нашем военкомате.

Любимов кивнул — подтвердил слова Рокота.

— Так вот, этот дядя говорил, — продолжил Рокотов, — что едва ли не в каждой военной части есть собственные вокально-инструментальные ансамбли. Они состоят из обычных солдат. Солдаты выступают с концертами по праздникам и на выходных — в военной части. Вот в эти самые ансамбли мы с парнями и хотели бы попасть.

Сергей улыбнулся.

— Представляешь, какая была бы красота? — спросил он. — Мы бы и служили. И в то же время репетировали. Руки бы не отвыкли лабать на гитаре. Мы бы такие концерты устраивали!.. Всем бы от этого была только польза. Вот только есть проблемка: в нашей стране таких непризнанных музыкантов, как мы, вагон и маленькая тележка.

Он развёл руками и сообщил:

— У нас ведь на рожах не написано, что мы клёвые музыканты. А на гитаре сейчас каждый пятый пацан бренчит. Вот мы и решили, что до конца следующего года перейдём из разряда «непризнанных» артистов в «признанные». Понимаешь, о чём я говорю? Мы с парнями собираемся стать лауреатами или дипломантами серьёзного музыкального конкурса.

Рокотов указал пальцем в потолок.

— Как тебе наша задумка? — спросил он.

— Что за конкурс? — сказал я.

Сергей скрестил на груди руки.

— Есть несколько вариантов, — ответил он. — Мы с парнями уже разведали, где, что и когда будет. Решили, что попробуем себя на Республиканском музыкальном фестивале молодёжи и студентов Карельской АССР, для начала. Это ближайший конкурс, где примут участие ВИА, и… тот, на котором у нас будут хоть какие-то шансы затесаться в ряды счастливчиков.

— Когда и где он состоится? — поинтересовался я.

Сергей затянулся табачным дымом.

— Он пройдёт в декабре, — сказала Белла. — В Петрозаводске.

— Зимой? — переспросил я.

Белла пожала плечами.

— Мама сказала, что в этом году он будет не просто нашим, карельским, фестивалем, — ответила она. — А станет отборочным конкурсом на всесоюзный, который пройдёт летом в Москве. Потому его и запланировали на начало зимы. Туда съедутся только наши коллективы: карельские. Будет не так много народа, как два года назад.

Рокот дёрнул рукой — уронил на пол сигаретный пепел.

— Но только сразу тебе, Котёнок, говорю: нам в Москву дорога закрыта, — сказал он. — Даже не мечтай, что попадём в столицу. С победителями в конкурсе вокально-инструментальных ансамблей вопрос заранее решён. Уже сейчас всем понятно, что первую премию за наш жанр заберёт петрозаводская «Искра». Они же и представят Карельскую АССР в Москве.

— Откуда такая информация? — спросил я.

Изабелла вздохнула.

— Мама сказала, — сообщила она.

— Лидер ВИА «Искра» Илья Смоктуновский, — сказал Рокот. — Слышал о таком? Неплохой, кстати, музыкант. Но не это главное. Его дядя заседает в Верховном Совете КАССР. Вот в чём его главное преимущество. И пока этот дядя не уедет в Москву, Ильюшин ансамбль будет побеждать у нас в республике на всех конкурсах.

Бурый шёпотом обозвал Смоктуновского самкой собаки.

Я спросил:

— Хорошо поёт этот Смоктуновский?

— И с этим у «Искры» тоже всё нормально, — сказал Сергей. — Сам Илья не поёт. У него в ансамбле два солиста. Оба из Петрозаводского культпросветучилища. И песни у них есть неплохие — слышал я их выступления в прошлом году. Так что шансов на Москву у нас нет. Но нам они и не нужны. Второе-третье место или диплом конкурса нас вполне бы устроили.

Он ухмыльнулся.

— Награды республиканского конкурса, — сказал Рокот, — сделают нас не просто бывшими участниками безымянного ансамбля из карельской глубинки. Мы станем титулованными артистами. С такой бумажкой у нас будут немалые шансы попасть на сцену дома офицеров, а не на рытьё окопов. Я так считаю.

Сергей указал на Веника.

— И парни со мной в этом согласны.

Он развёл руками.

— Но с чужими песнями нам на конкурс не попасть, — сообщил Рокотов. — Об этом сказано в правилах… да это и так понятно. С поэтами-песенниками ни я, ни парни не знакомы. О местных поэтах и композиторах я вообще не слышал. В правилах конкурса сказано, что можно исполнять собственные композиции. Мы пробовали сочинить стихи сами. Херня получилась, честно говоря. Наши песни даже до уровня «Гимна ПТУшника» не дотягивали.

Я заметил, что на лицах музыкантов сверкнули улыбки, словно парни вспомнили о чём-то забавном.

— Вот поэтому нам и нужны стихи твоего друга, — сказал Сергей. — И твоя музыка. Не ворованные. Такие, чтобы понравились не только молодёжи, но и жюри конкурса. Репертуар ещё до выступлений пройдет рассмотрение худсовета. А он, естественно, не все песни пропустит на сцену. Так что «Гимн ПТУшника» не годится, как ты сам понимаешь.

Рокотов вздохнул.

— А ещё нашему ансамблю не помешал бы хороший вокалист. Мы с парнями никогда всерьёз вокалом не занимались. Мой голос годится для выступлений перед школьниками. Но даже рядом с тобой я выгляжу бледно. А в Петрозаводске будут ребята с музыкальным образованием. Мои вокальные потуги вряд ли принесут нашему ВИА высокие места или диплом от жюри.

Сергей затушил сигарету.

— Попасть-то в декабре на конкурс мы сможем, — сказал он. — Поедем туда как коллектив рудогоргкого Дворца культуры. Мама Беллы об этом позаботится. Вот только я знаю, на что способны наши конкуренты. В одном только Петрозаводске есть несколько приличных молодых коллективов. А будут ещё парни из Беломорска. Они тоже не лыком шиты.

— И из Кондопоги приедут, — подсказал Чага.

— Вот-вот, — сказал Сергей. — Наш ансамбль далеко не самая главная лягушка на карельском болоте. По любому: второе или третье место мы за просто так не получим. Грызня за них будет неслабая. Точно тебе говорю. А вот с тремя-четырьмя хорошими песнями и… с твоим голосом шансы на высокое место у нас наметятся. Небольшие, но будут.

— Мальчикам нужна твоя помощь, Ваня, — заявила Изабелла. — С тобой у них всё же появится возможность стать лауреатами конкурса. Если вам, конечно, повезёт. Заявку на участие в фестивале, ноты и слова песен для конкурса, численность и имена участников моя мама отправит до первого ноября. Осталось четыре недели.

— Песни нужны уже сейчас, — добавил Рокотов. — У нас осталось меньше двух месяцев на репетиции. А иначе поедем позориться с моими сочинениями. Но мы по любому поедем. Потому что следующий фестиваль будет уже в Ленинграде. Но там конкуренция на порядок выше, чем в Петрозаводске. Поэтому зимой мы точно опробуем свои силы: с тобой, или без тебя.

Изабелла снова погладила Сергея по плечу, словно успокаивала его.

Я поправил очки: раздумывал, как втолковать парням, что участие в конкурсах никак не входило в мои планы на будущее.

На моём лице скрестились пять взглядов.

— Что скажешь, Котёнок? — спросил Веник.

Он открыл пачку, раздал сигареты приятелям — музыканты снова задымили.

— Прозондирую почву насчёт песен, — пообещал я. — Если они нужны не для школьной дискотеки, а для конкурса, то это уже совеем другое дело. Тут сгодятся и те, под какие школьники не будут плясать: была бы «правильная» тема. А вот насчёт своего участия в конкурсе пока вам не отвечу. Правильно ведь понял, что у меня есть время на принятие решения? До конца октября?

Рокотов выпустил в сторону зашторенных окон струю дыма, пожал плечами.

Чага усмехнулся, покачал головой — словно возмутился моей нерешительностью.

— Время есть, — произнесла Белла. — Но лучше сказать моей маме состав участников ансамбля раньше. Хотя бы через две недели.

Я кивнул.

Сказал:

— Уверен, что через две недели я чётко определюсь: поеду в Первомайск или останусь в Рудогорске. А пока прозондирую почву насчёт стихов для песен. Как только выясню что-то конкретное, сразу же вам сообщу.

Сегодня я снова прогулялся вечером по городу: не пошёл из Дворца культуры к своему дому по кратчайшему пути. Потому что в понедельник выслушал претензию от Лидочки Сергеевой. Одноклассница заявила, что больше часа дожидалась меня после танцев около входа в ДК. Причём, рассказала, что помимо неё меня поджидали и ещё «какие-то три девахи». Я не признался Лиде, что попросту сбежал от неё через служебный ход — наврал, что засиделся с музыкантами: «Обсуждали с парнями из ансамбля Рокотова план следующего концерта». Заверил Лидочку, что и в следующую (в эту) субботу после концерта освобожусь не скоро. Сказал Сергеевой, чтобы она не мёрзла после танцев на улице, а сразу шла домой. Заверил, что пообщаться мы с ней сможем и в понедельник: в школе, на перемене. Увидел тогда на Лидочкином лице ироничную ухмылку — поэтому и пошёл сегодня к дому обходным маршрутом.

До своей пятиэтажки добрался спокойно: без встреч с поклонницами и без стычек с желающими подраться. Опасение, что Сергеева устроила засаду около подъезда, не оправдалось. Решил, что Лидочкины планы относительно меня не столь серьёзны, как мне казалось. Объяснил себе это тем, что Котёнок я только на сцене — в «обычной» жизни я остался прежним «невысоким очкариком». Эту мысль подсказал факт, что количество любовных посланий за последнюю неделю снизилось (получил только семь предложений «дружить»). А вот количество визжащих девиц в зале около сцены заметно увеличилось. Я вспомнил, как нахмурился Рокот, когда зал сегодня приветствовал нас криками «Котёнок! Котёнок! Котёнок!..» Подумал, что Сергей Рокотов очень хотел заблистать на декабрьском фестивале. Неспроста же он мирился с тем, что некий невзрачный очкарик потеснил его на городском «звёздном олимпе».

О задумке Рокотова я размышлял, когда улёгся спать. Отметил: мысли Сергея о том, что звания лауреатов карельского фестиваля повлияют на прохождение военной службы, казались мне сомнительными и наивными. Понял, что меня не привлекала возможность участия в музыкальном конкурсе: планы на ближайшие шесть лет я мысленно уже сверстал — любое отступление от них теперь казалось бессмысленной тратой времени. Чувствовал, что восторг поклонниц моего «таланта» мне уже слегка приелся. А работа артиста и раньше не казалась хождением по лепесткам роз. «Республиканский музыкальный фестиваль молодёжи и студентов Карельской АССР», — отправил я «запрос» в память. Но та промолчала: с ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года Карельская АССР и связанные с ней события меня уже не волновали. Результатами того фестиваля я не интересовался, не читал о них в газетах.

Я почти погрузился в дремоту, когда вспомнил слова Изабеллы Корж об Афганистане. Сообразил, что по возвращении обратно в СССР почти позабыл об этой войне. А ведь некоторые мои друзья и знакомые на ней побывали (побывают). Съездят в эту «заграничную командировку» и два моих первомайских одноклассника. Оба вернутся из неё живыми. Но помять о той поездке сохранят на всю жизнь. Один умрёт от цирроза печени — в сорок лет. Второй дослужится до генеральских лампасов. Я не виделся с ним со школьного выпускного. Встретился с этим располневшим генерал-майором только за пять лет до того, как угодил в Нижегородскую больницу (в последний раз). Мой младший сын «пересёкся» с ним по работе — рассказал ему о моей жизни и об аварии. Генерал явился ко мне домой с бутылкой коньяка — мы с ним допоздна гарланили песни «нашей молодости» (дважды приезжал вызванный соседями полицейский наряд).

От генерала я и узнал, что из Афганистана вернулись не все мои знакомые. Славка Романов из параллельного класса сразу после школы переехал с родителями в Новосибирск — туда и доставили из «дружественной заграницы» его запечатанное в цинк тело (потому мы и не побывали на его похоронах). Генерал не сообщил, как погиб Славка. Лишь обронил: «Ему просто не повезло». А вот я заинтересовался обстоятельствами смерти школьного приятеля. Прошерстил интернет в поисках информации. Славкину фамилию нашёл только на сайте «Погибшие» в графе «Афганистан». На букву «Р» увидел там девяносто три фамилии. Романовых оказалось два, но меня заинтересовал Вячеслав Романов. Я кликнул тогда на фамилию и увидел лишь три строки:

Не нашёл никаких подробностей.

Я заглянул и под другие фамилии — там тоже не обнаружил пояснений. Только под одной фамилией увидел короткое пояснение, что «взвод попал в засаду и был уничтожен противником». Вспомнил, что эта запись была под фамилией… — фамилию погибшего сержанта из разведвзвода я без труда отыскал в памяти. А рядом с ней мысленно увидел и другую: знакомую. Мой сон вдруг улетучился. Я лежал на кровати, смотрел в потолок — глаза давно привыкли к полумраку. Не сразу, но я сообразил, что именно меня сейчас встревожило. Я чётко вспомнил, что когда кликнул на строку рядом с «Романов Вячеслав Фёдорович», то увидел и такую надпись: «Рокотов Сергей Валериевич». Под неё я тогда тоже заглянул. Память послушно выдала добытую в тот день информацию:

В воскресенье перед школьным концертом для учителей я поинтересовался Рокотова его отчеством.

— Валериевич, — ответил Сергей. — С чего вдруг тебя, Котёнок, заинтересовало моё отчество?

Я провел пальцем по струнам взятой из кабинета директора школы гитары.

Ответил:

— Если вступлю в твой ансамбль, ты станешь моим начальником. Пока потренируюсь обращаться к тебе по имени отчеству. Вдруг, пригодится?

Перед выходом на сцену школьного актового зала я совершенно не волновался. Не грыз ногти и не маялся животом, как артисты из младших классов. В перерывах между выступлениями посматривал в зал. Видел, что сегодняшняя публика не походила на ту, перед которой я пел вчера. Смотрел на учителей, что сидели на зрительских местах с серьёзными лицами. Наблюдал за тем, как они скупо аплодировали участникам концерта. Как внимательно рассматривали юных артистов, словно мысленно выставляли тем оценки: за внешний вид, за артистизм, за правильный репертуар. Отметил, что педагоги одинаково реагировали и на читавших стихи октябрят, на сыгравшую на скрипке пионерку, и на пение Сергея Рокотова. Я удостоился от них всё тех же скупых аплодисментов, что и прочие участники концерта. Не услышал ни одного выкрика из зала: «Котёнок!»

Заметил сидевшую в центре зала симпатичную учительницу математики. Смотрел ей в глаза, когда исполнял вторую песню. Наши взгляды соединились примерно в середине первого куплета. В глазах женщины я прочёл удивление, смущение, интерес — всё это рассмотрел, пока вытягивал ноты. Скулы молодой учительницы за это время покрылись румянцем, словно женщине стало душно. А моя фантазия нарисовала множество восхитительных сцен с участием математички. Я обуздал распоясавшееся воображение. Напомнил себе, что стоял на сцене под лучами прожекторов. И что мои брюки не скроют реакцию шестнадцатилетнего организма на эротические фантазии. Зрительная связь между мной и симпатичной учительницей прервалась, лишь по завершению песни. Я мысленно поздравил себя, когда спускался со сцены: понял, что молодая математичка — орешек по моим зубам.

В третий свой выход на сцену я сразу же отыскал глаза учительницы математики (принципиально не смотрел на прочие не менее интересные части её тела). Гипнотизировал женщину все те минуты, что простоял на сцене. За это время математичка ни разу не отвела глаза. Изредка она смущённо улыбалась, потирала щёки и шею. Я уже чувствовал себя «победителем», спускаясь в зал. По завершении концерта вместе с прочими артистами отвешивал со сцены поклоны — следил за тем, как интересная мне особа направилась вслед за прочими учителями к выходу. И мне почудилось, что шагавший рядом с ней Василий Петрович (учитель физкультуры) обнял математичку за талию. Но уже в фойе школы я сообразил: не почудилась. Физрук по-хозяйски тискал молодую математичку на глазах у коллег. И эти его возмутительные действия не вызывали удивления или интереса у педагогов.

Я поинтересовался у Рокотова:

— Рокот, у нашего физрука роман с…

Сообразил, что так и не узнал имя симпатичной учительницы.

— …Математичкой?

Сергей взглянул на Василия Петровича и его спутницу, что стояли в окружении коллег.

— Так у них свадьба после Нового года, — сказал он. — Наши девчонки с первого сентября об этом шепчутся.

Рокот усмехнулся и добавил:

— Станет у нас в школе на одного Лесонена больше.

Я поправил очки. Напомнил себе, что я (в отличие от Василия Петровича) жениться на этой учительнице не собирался. С грустью смотрел на упакованные в чулки ноги математички.

— Тебе Полковник ещё не предлагал стать скоморохом для наших старичков во время банкета? — спросил Рокотов.

Я покачал головой.

— Не соглашайся, Котёнок, — сказал Сергей. — Эти жлобы тебя даже вином не угостят. Мы с Чагой уже отказались: нам хватило и прошлогоднего веселья. Пусть сегодня их пионеры развлекают.

Рокотов указал на девочек в красных галстуках, которые сегодня танцевали на сцене.

Я вспомнил о словах Рокота, когда возвращал директору школы гитару.

Полковник пригласил меня «остаться» — его приглашение поддержала Снежка.

— Ты ведь знаешь много хороших песен, Ваня, — сказала она.

— Я бы послушал про Снежную Королеву, — заявил её муж.

Но я сказал Михаилу Андреевичу, что устал: не «отошёл» ещё от вчерашнего концерта в ДК.

Взглядом попрощался с молоденькой математичкой и направился в гардероб.

Надел куртку. И едва ли ни нос к носу столкнулся с Наташей Кравцовой (на выходе из закутка, где оставлял верхнюю одежду десятый «А» класс). Кравцова ойкнула, уперлась мне в грудь ладонями.

— Ты меня напугал, Крылов! — заявила она.

— Сам себя иногда боюсь, — ответил я.

Посторонился — пропустил Наташу к ряду крючков для одежды. Та кивнула: поблагодарила меня. Вспомнил, как Сергеева называла Наташу «Принцессой» — вот за такие высокомерные жесты.

— Молодец, Кравцова, — сказал я. — Хорошую речь толкнула со сцены. Правильную. Учителям она понравилась.

Принцесса пожала плечами.

— Ну, так… не зря же я отвечаю за идейно-политическое направление в нашей комсомольской организации, — ответила она.

Наташа прошла к своей куртке. Но вдруг замерла. Обернулась.

— Ты уходишь, Ваня? — спросила она. — Не останешься на банкет?

Я покачал головой.

Сказал:

— Скоро начнётся «Спокойной ночи, малыши!»

— И что с того? — поинтересовалась Кравцова.

— Не смогу уснуть, если не посмотрю на Хрюшу, — сказал я.

Развёл руками.

Наташа улыбнулась, посмотрела на часы.

— Не переживай, Крылов, увидишь ты сегодня своего Хрюшу, — сказала она. — Передача начнётся через сорок девять минут.

Я печально вздохнул.

— Так я ещё не дома…

Кравцова махнула рукой.

— Не переживай, Ваня, — сказала она. — Посмотришь на своего Хрюшу. Успеешь.

Наташа сняла с крючка куртку и подошла ко мне. Остановилась. Посмотрела в мои глаза — как во время нашего «предновогоднего» танца в девятом классе. Я почувствовал на своих губах тепло её дыхания. Память послушно воспроизвела те эмоции, что я испытывал, когда сжимал «тогда» Наташину талию. Напомнила она и о том, что в далёком прошлом я мечтал: однажды Кравцова снова посмотрит на меня «вот так».

— Ваня, раз уж время до встречи с Хрюшей ещё есть, — сказала Наташа. — Может, ты проводишь меня домой?

Около входа в школу светил одинокий фонарь: рядом с трепыхавшимся на ветру флагом. Мы с Кравцовой прошли по островку света под фонарным столбом. Наташа взяла меня под руку. Она не повисла на моей руке, как это делала Кукушкина. И не осторожничала, как Алина Волкова. Кравцова не тянула меня вперёд — подстроилась под мой шаг. Я втянул голову в плечи: ветерок холодил шею, отправлял в прогулку по моей спине стайки мурашек. Увидел, что пар изо рта пока не шёл. Да и лужицы на земле ещё не покрылись коркой льда. Но кроны берёз почти полысели. А на улице с каждым днём темнело всё раньше. Я взглянул на небо — отметил, что огни заката погасли. Поправил очки, вздохнул. Я дважды на этой неделе себе напомнил, что пора отыскать в шкафу шапку. В новой жизни, морозить уши не буду. Память подсказала, что уже в этом месяце температура опустится ниже нулевой отметки, и на землю ляжет первый снег.

Мы вышли за школьную ограду. Свернули налево — не в правую сторону, как я привык. Наташин адрес я помнил. Без лишних вопросов направился к её дому. Кравцова дважды тормошила меня вопросами — отвечал ей коротко, не ушёл в нескончаемый монолог. Мысленно отметил, что провожал Наташу впервые: «Сбылась мечта идиота». Задумался, как повернулась бы моя дальнейшая судьба, если бы Кравцова взяла меня под руку в том, в прошлом, десятом классе. Вспомнил, что убеждал себя тогда: чувства к ней «уже остыли». Я усмехнулся, представив, как вспыхнули бы эти самые «чувства», когда Принцесса прижалась бы к моему плечу — вот как сейчас. Воображение живо нарисовало сцену, в которой я ссорился с родителями из-за поездки в Первомайск. Вообразил, как бы доказывал маме, что «никак не могу» уехать из Рудогорска. Решил, что особенно весело было бы объяснять мои «сердечные мотивы» папе.

— Ваня, что тебя насмешило? — спросила Кравцова.

Я помотал головой.

— Ничего, — сказал я. — Радуюсь жизни.

Подбросил Наташе вопрос о её планах на «после десятого класса». Та ответила мне встречным вопросом. Но я не поддался на уловку — снова «отправил мяч» на Наташину территорию. Кравцова недолго изображала задумчивость. Поначалу ответила мне правильными в идейно-политическом смысле фразами. Но заметила мою ухмылку — перешла на нормальную речь. Говорила она чётко и спокойно. Я с неподдельным интересом слушал рассуждения о жизненных приоритетах воспитанной в Советском Союзе шестнадцатилетней девицы. Сравнивал их с теми, что слышал от сыновей — когда мои мальчики были в этом же «нежном» возрасте. Поддерживал Наташин разговорный запал короткими бодрыми репликами. Пришёл к выводу, что молодые люди из разных эпох отличались лишь внешней напускной шелухой. Но в глубине души испытывали одни и те же желания, лелеяли схожие мечты (в том, что касалось личной жизни).

У поворота к своей пятиэтажке Кравцова остановилась, посмотрела мне в глаза. Своё отражение в её больших зрачках я не рассмотрел. Хотя видел их чётко (благодаря линзам и свету фонаря). Кравцова красивым движением убрала со лба локон волос. Положила руку мне на плечо. Чем снова пробудила у меня воспоминания о «том» нашем предновогоднем танце. Память напомнила, как трепыхалось у меня тогда обожжённое Наташиным взглядом сердце. Как я забывал дышать, смотря Кравцовой в глаза. Поддался ностальгии: вздохнул. Наташа улыбнулась. Она привстала на цыпочки — её блеснувшие в свете фонаря губы поднялись выше моих. Поправила прижатые дужками оправы волосы над моими ушами. Снова отыскала взглядом под линзами мои глаза. И тихо сказала, что «ещё рано», что спать она пока не хочет, а «погода хорошая» (я повёл плечами, но не возразил). Предложила прогуляться к озеру.

— Ваня, ведь ты же не спешишь? — сказала она.

Я невольно поёжился, снова спрятал за воротником подбородок, сунул в карман руки. Подумал, что сейчас приглашение «на озеро» выглядело не столь многообещающе, как летом. «Купаться при луне мы сегодня точно не будем», — мелькнула в голове мысль.

— Идём? — сказала Кравцова.

Она не дождалась ответа, взяла меня под руку.

— Ваня, а помнишь, тогда, на вашем прошлом концерте… — заговорила Наташа.

Повела меня по освещённому луной и уличными фонарями тротуару — прочь от ярких желтоватых прямоугольников окон. Я слушал рассказы Принцессы о музыке (которая ей нравилась), о книгах (прочитанных Кравцовой этим летом) и даже о будущем (каким она его представляла). Не дополнял её рассказы репликами. Гадал, с кем именно Кравцова сейчас разговаривала: с Иваном Крыловым или с Котёнком? Молчал, слушал Наташин голос. Посматривал на её лицо. Снова признал, что Кравцова симпатичная девчонка. А её взгляд и сейчас меня временами буквально завораживал. Решил, что не зря я в девятом классе дрался из-за неё с Громовым. Понял: шансов справиться с её природным очарованием и с женской хитростью у меня тогда попросту не было. Видел, как Кравцова изредка потирала коленку (привлекала к ней моё внимание). Замечал, как она чуть склоняла голову — демонстрировала мне шею.

Снова воспользовался моментом — взглянул на Наташины ноги. «Неужто её комар укусил?» — подумал я. Но тут же сообразил, что ни один уважающий себя комар не высунет на улицу нос при такой прохладной погоде. Сам себе ответил: «Наверное, аллергия. На мандарины. Или их пока ещё не продают?» Вдохнул пропитанный запахом прелой листвы воздух. Ощутил, что обида на физрука бесследно испарилась. Сообразил, что пока шагал рядом с Кравцовой, ни разу не вспомнил о молоденькой математичке. «Как много девушек хороших, как много ласковых имён, — мысленно пропел я. — Но ни одна, блин, не тревожит… Холодно потому что». Я потёр замёрзший кончик носа, поправил очки. Улыбнулся в ответ на Наташин восторженный отзыв о просмотренном ею на прошлой неделе фильме — «на большом экране». Мысленно отметил, что совсем позабыл о некогда любимом развлечении: походах в рудогорский кинотеатр.

«И что ты в этом кинотеатре будешь смотреть?» — сам у себя поинтересовался я. Но не ответил на этот вопрос — позабыл о нём. Потому что мы с Кравцовой уже спускались по ступеням рудогорской набережной. Впереди я увидел блеск воды. Услышал тихий плеск разбивавшихся о прибрежные камни волн. К запаху прелых листьев в воздухе добавился аромат можжевельника: по обе стороны от присыпанной мелкой щебёнкой набережной начинались заболоченные берега. У озера стало заметно прохладнее. Я шмыгнул носом. Подумал о том, что «уже стар для подобной романтики» и что «есть и положительный момент от такой погоды: хотя бы не потею». Довёл притихшую Кравцову до прибрежных камней. Наташа выпустила мою руку, ловко запрыгнула на большой омываемый тёмной водой гладкий валун. Запрокинула голову, тряхнула волосами, расставила руки — словно уже посмотрела «Титаник» Джеймса Кэмерона.

— Как же здесь красиво! — сказала она.

— Ну, да, — отозвался я. — Неплохо.

Рассматривал Наташины ноги, прикрытые до колен юбкой.

— Ваня, забирайся ко мне!

Принцесса повернулась ко мне лицом, поманила меня рукой.

— Мы вдвоём там не поместимся, — ответил я.

Прижал ладонь к холодному носу.

Наташа рассмеялась.

— Поместимся! — сказала она. — Я не такая уж и толстая!

Она присела, протянула мне руку.

Я вздохнул.

— Ладно.

Не воспользовался Наташиной помощью — запрыгнул на камень самостоятельно. Кравцова повернулась ко мне спиной. Взяла меня за руки, положила их на свою спрятанную под болоньевой курткой талию. Чуть подалась назад, прижалась ко мне спиной и ягодицами. Указала на противоположный берег озера, где на фоне неба виднелась тёмная полоса леса.

— Вон туда мы месяц назад ходили в поход, — сказала она. — Помнишь?

Даже в очках я не увидел в темноте ту протоку, рядом с которой наш класс в сентябре развёл костёр. Но Наташа уверенно показывала пальцем вдаль. Ветер обдувал её волосы, прижимал их к моей щеке. Он заполнял мои ноздри запахом Наташиных духов. Ладонь Кравцовой прижалась к моей руке: тёплая, словно Принцесса не ощущала прибрежной прохлады.

— Зря я полезла тогда на это скользкое бревно…

Наташа неспешно пересказывала подробности сентябрьского похода. Призналась, что испугалась и запаниковала, когда упала в воду. Поделилась впечатлениями от своего заплыва в холодной воде (они отчасти соответствовали моим воспоминаниям). Я не видел сейчас её лицо, но мне почудилось: Кравцова улыбалась. Она поглаживала мою руку. Говорила тихо. Но я слышал каждое слово.

— …Я до сих пор помню, как возвращалась из леса в твоих кедах.

Гладкая ткань куртки скользнула по моим ладоням: Кравцова обернулась.

— А ведь я тебя так нормально и не поблагодарила, — сказала Наташа.

Она прижала ладони к моим плечам. Я почувствовал на лице тепло её дыхания, увидел блеск девичьих глаз. Ветер разметал Наташины волосы, соорудил из них тёмный ореол. Локоны шевелились, подчиняясь порывам воздуха — будто причёска на голове сказочной горгоны. Кравцова вытянула шею, медленно приблизила своё лицо к моему. Я заметил, как Принцесса зажмурилась, чуть приоткрыла рот. Ощутил давление на плечи. И тут же почувствовал, что теряю равновесие. Пошатнулся, неловко взмахнул руками. «Твою ж…» — выдохнул Наташе в лицо. Неуклюже развернулся, не нащупал ногой опору. Ботинок скользнул по камню.

Я всё же оттолкнулся от валуна, соскочил на землю. Клацнул зубами. Устоял на ногах — не распластался на земле. Обернулся и убедился, что не утащил ойкнувшую Кравцову за собой. Наташа всё ещё удерживала на весу руки, словно чувствовала под ними мои плечи. Я хмыкнул: лишь теперь сообразил, что приземлился удачно, на щебёнку. Вовремя поймал скользнувшие по носу очки. Выругал себя за неловкость. Увидел, что у Кравцовой над головой выглянула из-за тёмных облаков луна. Призрачный серебристый свет показал мне, что Принцесса усмехнулась. Я почувствовал, что аромат женских духов из моих ноздрей вытеснил запах можжевельника.

Покачал головой и пробормотал:

— Теперь и я упал. Хорошо, что не в воду.

Наташа развела руками.

— Повезло, — сказала она. — Потому что я с собой кеды не взяла.

Принцесса спрыгнула на землю рядом со мной, прижала ладони к щекам.

— Замёрзла? — спросил я.

Спрятал подбородок под куртку, сунул руки в карманы.

— Немножко, — призналась Кравцова.

Она подышала на свои пальцы.

— Тогда идём домой, — сказал я. — После такой прогулки нужен горячий чай и ванна с тёплой водой.

Наташа усмехнулась.

— Хорошо бы…

Она взяла меня под руку. Яркий медальон луны оказался у нас за спиной: над озером. С каждым нашим шагом плеск волн о прибрежные валуны становился всё тише. На обратном пути Кравцова всё больше молчала. Она лишь поинтересовалась моими планами на завтрашний вечер — я ответил, что пообещал Рокоту придумать музыку для новой песни. Сказал Наташе, что ВИА Рокотова готовила собственный репертуар — Сергей «завалил» нас работой «по самые уши». Выплеснул на свою спутницу поток скучных размышлений на тему музыки и музыкантов. Заметил, что Наташа зевнула, прикрыла рот кулаком. Наклонил голову — скрыл усмешку. Продолжил монотонный рассказ «о влиянии музыки на человеческую психику». Отметил, что Принцесса изредка задумчиво посматривала на моё лицо, словно запоминала черты моего профиля для написания портрета.

Мне почудилось, что около своего дома Кравцова сбавила шаг, придерживала меня. Будто действительно заинтересовалась моим рассказом и переживала, что не дослушает его до конца. Зевала она нечасто, не отводила в сторону рассеянный взгляд — я усомнился, что выбрал подходящую тему для разговора. Послушно сбавил скорость. Почувствовал, что Принцесса уподобилась Лене Кукушкиной: обняла мою руку. Рукава наших курток тёрлись друг о друга, издавали неприятные свистящие звуки. Промелькнула идея, что обязательно скажу об этом звуке в том абзаце книги, где главный герой провожал свою немую подругу. Она показалась мне удачной — отвлёкся на неё: мысленно внёс коррективы в уже написанный сегодня утром текст. Сообразил: именно такой звук станет прекрасным объяснением факту, что главный герой не услышал шаги преступников. Улыбкой поприветствовал хорошую находку.

— Пришли, — сказала Наташа.

Я запоздало сообразил, что минуту назад прервал свой рассказ о музыке на полуслове. Вспомнил, что всё это время мы шли к подъезду Кравцовой молча. Мигнула лампа, что светила под нависавшим над дверью подъезда козырьком. Она мне словно подала сигнал — вот только я не уловил его смысл. Кравцова не выпустила мою руку. И не повела меня к двери. Она подошла к стене дома (будто спряталась от тех, кто смотрел на нас из окон). Развернулась к стене спиной (ткань её куртки чиркнула о бетонную поверхность). Руки девчонки переместились на мои плечи — в точности, как это случилось тогда, на камне. Наташа посмотрела мне в лицо. Будто чего-то ждала. Она притянула меня к себе — я прижался к её груди. Мы словно только что снова танцевали: и теперь замерли, когда смолкла музыка. «Блин, отсюда не спрыгнешь», — подумал я. Наклонился к Наташиному лицу. Девчонка зажмурила глаза.

Приблизил губы к уху Принцессы и прошептал:

— Спокойной ночи, Кравцова. Увидимся завтра в школе.

Свернул за дом — пятиэтажное здание скрыло меня от глаз Кравцовой. Но я по-прежнему чувствовал жжение между лопатками, будто спину мне всё ещё сверлил взгляд оставшейся около двери своего подъезда Принцессы. Наташа не сказала мне ни слова на прощание. То ли не успела, потому что я быстро ушёл. То ли не захотела. Вспомнил, как в девятом классе грезил: однажды подойду вместе с Кравцовой к её дому и там мы поцелуемся. Улыбнулся. Признался себе, что подумывал сегодня проверить — было ли о чём мечтать. Но убедил себя, что поцелуй с десятиклассницей — это ненужный мне сейчас «геморрой», который не столько развлечёт меня, сколько создаст проблемы. Секунд тридцать я размышлял на эту тему, пока шагал по освещённому фонарями тротуару. Потом выбросил мысли о Наташе Кравцовой из головы и сосредоточился на тех изменениях, что внесу завтра в текст книги.

К первой школе я не пошёл. Свернул во дворы: направился домой по кратчайшему маршруту. Сегодня я не опасался встречи с поклонницами Котёнка. Потому что снова чувствовал себя после концерта в школе обычным школьником Иваном Крыловым, а не артистом эстрады. Утром Кукушкина снова стёрла со стен на нашем этаже надписи «Котёнок, я люблю тебя!» Они стабильно появлялись утром в воскресенье (будто их авторам не спалось в выходной). Моя соседка-семиклассница упрямо смывала их. Словно взвалила на себя заботу о чистоте стен. В будние дни интерес девчонок к Котёнку остывал. Вновь просыпался он лишь в преддверии субботних танцев. Но в школе в меня уже не тыкали пальцем. И всё реже совали мне в руки записки. Однако по утрам я по-прежнему слышал в школьных коридорах возгласы «Привет, Котёнок!», видел радостные и кокетливые улыбки старшеклассниц.

Я прошёл по узкой тропинке: поленился обойти полысевшие к началу октября заросли кустарников. Выбрался к припаркованным на краю тротуара изделиям советского автопрома: к двум автомобилям «Москвич-408» и к белому «Жигули» ВАЗ-2103. Улыбнулся: вспомнил, что ВАЗ-2103 со сдвоенными фарами и обилием хрома в отделке сейчас всё ещё был гордостью автовладельцев. Память подсказала, что ВАЗ-2106 мой отец и его приятели недолюбливали. Отметил, что «пятёрку» с прямоугольными фарами в Тольятти уже производили, но я её в Рудогорске пока не видел. Я прошёл между «Москвичами», окинул взглядом знакомый двор. Пробежался глазами по окутанной полумраком детской площадке. Сообразил, что очутился около дома Волковой. Тут же запрокинул голову, посмотрел вверх: на окна верхнего, пятого, этажа. Обнаружил, что в квартире Алины горел свет.

Пробормотал:

— Не спит.

Посмотрел на часы.

— На «Спокойной ночи, малыши!» уже опоздал, — произнёс я. — А говорила, что успею. Женщинам верить нельзя.

Снова посмотрел вверх: на яркий желтоватый прямоугольник окна.

Пожал плечами.

— Ну, раз я уже здесь…

Усмехнулся.

— Может, хоть сегодня расщедрится на печенье.

Я поправил очки и свернул к Алининому дому. Память не ответила на вопрос о том, когда на дверях подъездов в Рудогорске появятся замки и домофоны. Вошёл в подъезд, прижал руки к большой плоской тёплой батарее. Постоял около неё, пока не согрел кончики пальцев. Шмыгнул носом и зашагал по ступеням. Скользил взглядом по стенам, сравнивал рисунки и надписи с теми, что видел, поднимаясь к себе домой. Пришёл к выводу, что стенопись в наших домах мало чем отличалась. В подъезде Волковой разве что не признавались в любви к Котёнку. Я хмыкнул, почувствовал аромат жареной курицы — на третьем этаже, где проживала Алинина бабушка. А вот на лестничной площадке пятого этажа я почувствовал лишь запах табачного дыма. Я подошёл к квартире номер сорок семь, взмахнул рукой, чтобы постучать. Различил бренчание гитары. Мелодия показалась мне знакомой.

— …Я кричу: «Не уходи!»… — пел низкий, бархатный, насыщенный грудным тембром голос.

Я прислушивался полнокровным густым нотам в низкой октаве, улавливал знакомую хрипотцу.

— …Сердце рвётся из груди…

В моём воображении эти слова никогда не звучали в подобной тембральной звуковой окраске. Я не представлял, что в исполнении контральто они зазвучат… вот так. Что от их звучания у меня перехватит дыхание и пересохнет во рту.

— …С тобой.

Я простоял с поднятой вверх рукой, пока пение в сорок седьмой квартире не прекратилось. Лишь тогда я восстановил дыхание и постучал. Замолчала гитара. Я услышал шаги за дверью. Щёлкнул замок — издали тихий стон дверные петли.

— Иван? — сказал Алина. — Здравствуй.

Говорила она тихо: с «той самой» хрипотцой в голосе. Алина куталась в свой любимых пропитанный табачным дымом потёртый халат. Смотрела на меня, в удивлении приподняв брови (левая бровь взлетела чуть выше, чем разрезанная шрамом правая).

— Привет, Волкова, — произнёс я.

Шагнул через порог — Алина посторонилась. Прошел к вешалке, повесил на крючок куртку. Разулся. Заметил выглянувшего из гостиной белого котёнка — перевернул ботинки подошвами вверх. Махнул рукой Кукушкиной: её голова появилась над Барсиком.

— Алиночка! — сказала семиклассница. — Скорее прячь спички! Пока он нам снова что-нибудь не поджёг!

Я прошёл в заполненную табачным дымом гостиную, снова (уже голосом) поприветствовал Лену. Увидел прислонённую к креслу гитару. Заметил, что в пепельнице на столе дымилась едва прикуренная сигарета.

Повернулся к Алине и скомандовал:

— Присаживайся, Волкова. Затуши сигарету: у вас тут уже дышать нечем. Спой «Ты возьми моё сердце» ещё разок.

В понедельник перед первым уроком я отыскал Рокотова. Сергей сидел за партой, готовился к уроку. Я прошёл между рядами парт — услышал удивлённые восклицания учеников десятого «Б»: «Котёнок!» Пожал Сергею руку, положил на столешницу перед Рокотом тонкую картонную папку (раньше я хранил в ней свои детские рисунки — вчера они перекочевали к грамотам и похвальным листам).

— Что здесь? — спросил Рокотов.

Он накрыл папку рукой.

— Ноты, — ответил я. — Для композиции «Ты возьми моё сердце».

— Котёнок, мы ведь уже говорили на эту тему, — сказал Сергей. — Композиция клёвая, не спорю. Но ни я, ни ты не исполним её нормально. Это девчачья песня.

Он развёл руками.

Его одноклассники притихли: прислушивались к нашему разговору.

— Помню, о чём мы говорили, — заявил я. — Но теперь я знаю, кто исполнит эту песню подходящим голосом. И не просто исполнит. А споёт так, что даже ты обалдеешь.

Рокотов вздохнул.

— Котёнок…

Я перебил его:

— У меня скоро будут и ещё несколько композиций под такой голос. Такие, что сгодятся для твоей зимней цели. Это будет не очередной «Гимн ПТУшника», можешь мне поверить.

Рокотов встрепенулся.

— Ты нашёл стихи?

— Да, — сказал я. — Вот только все они… не под наши с тобой голоса. Понимаешь, о чём я говорю? Они получатся не слабее, чем «Ты возьми моё сердце». Вот увидишь.

Сергей потёр подбородок.

— Я её знаю? — спросил он.

Я пожал плечами.

Рокотов сказал:

— Когда мы её услышим?

Я указал на папку.

— Как только вы это нормально исполните.

Сергей покачал головой.

— У нас нет времени на бесполезную работу, — сказал он.

Рокотов заглянул под картонную крышку.

— Но Бурый сыграет это на клавишах, — сообщил Сергей. — Легко.

Он снова прикоснулся к подбородку.

Предложил:

— Приводи её сегодня на репетицию.

— Постараюсь, — ответил я.

Добавил:

— Осталась только… чтобы она согласилась петь.

После уроков я вышел из школы — столкнулся с Наташей Кравцовой. Я замечал её пристальные взгляды во время уроков и на переменах. В классе Принцесса ко мне не подошла. Хотя я ждал, когда она предъявит претензии, из-за моего вчерашнего поспешного ухода от её дома. Но Кравцова подстерегла меня вне школьных стен. Она стояла около флагштока, будто изображала почётный караул; смотрела на выходивших из здания учеников. Заметила меня — ринулась на перехват. Наташа преградила мне путь. Я почувствовал, что настроена она решительно. Видел, как она крепко сжимала ручку портфеля, как нервно покусывала губы. Не заметил в глазах Принцессы выражение усталости и скуки, что появлялось в них при виде меня ещё недавно: весной этого года.

Я устало вздохнул. Смотрел на серьёзное лицо одноклассницы, подбирал в уме подходящие извинения: опыт прошлых лет подсказывал, что перед женщинами проще лишний раз извиниться, чем терпеть потом их ядовитые плевки в спину. Громыхнул дипломатом, поправил очки. Но не заявил об «искреннем сожалении». Потому что услышал извинения Кравцовой. Принцесса не выглядела виноватой: не опускала глаза, не скрещивала руки, не шаркала ногами. Но голос её звучал печально. Наташа подёргивала плечами, смотрела мне в глаза, словно считывала мои эмоции. Я невольно вспомнил, как проходили наши с ней разговоры, когда мы были девятиклассниками. Как вздыхал и заглядывал Наташе Кравцовой в глаза: отыгрывал роль влюблённого Пьеро.

Мысленно повторил концовку известного тоста: «Он сказал: „Да“. Она сказала: „Да“. Но годы были уже не те». Слушал слова Принцессы: она сожалела, что не напоила меня вчера чаем. Говорила, что поняла мой намёк — там, на набережной. И что очень хотела бы угостить меня пирогом («Сама пекла»). Объясняла: не пригласила меня вчера в гости, потому что «дома был папа». «Мой папа полковник», — сказала она. Мне почудилось, что в её трактовке слово «полковник» означало не воинское звание, а некую черту характера. О «ванне с тёплой водой» она не упомянула. Но сообщила, что «сегодня папа будет в части», и что («если захочешь») она испечёт новый пирог. Одарила меня улыбкой. Поправила мой воротник. Поинтересовалась моими планами на сегодняшний день.

«Она ещё и пироги печёт, — подумал я. — Повезёт же кому-то».

Указал на Алину Волкову.

Моя соседка по парте переступила школьный порог — черноволосый пионер пропустил её, придержал дверь.

— Сейчас я иду к Волковой, — сообщил я. — А вечером у меня репетиция во Дворце культуры.

Махнул Алине рукой, подозвал к себе.

И поинтересовался:

— А с чем будет твой пирог?

— Куда это твоя Наташа побежала? — спросила Волкова.

Она остановилась рядом со мной, смотрела вслед чеканившей бодрый шаг Кравцовой — Принцесса спешно удалялась от нас в направлении школьных ворот, не оглядывалась.

Я пожал плечами.

— Наверное, пирог подгорает.

— Какой пирог? — переспросила Алина.

Она поправила мне воротник — в том самом месте, где его уже теребила Кравцова.

— С брусникой, — ответил я.

Волкова поморщила нос.

— Не люблю бруснику, — заявила она.

— Я бы сейчас и его съел… Но лучше — с мясом.

Я вздохнул и спросил:

— Волкова, чем ты меня сейчас угощать будешь?

— В каком смысле? — сказала Алина.

— В прямом. Мы сейчас идём к тебе. А я проголодался.

Волкова заслонилась от меня портфелем.

— Зачем… ко мне? — спросила она.

— Предложение тебе делать буду, — ответил я.

В квартиру на третьем этаже я не пошёл. Взял у Волковой ключ и сразу отправился на пятый, к Барсику. Потому что понимал: уже в начале нашего разговора Алина потянется за сигаретой.

Я как мог подробно рассказал Волковой о задумке Рокотова. Поделился с ней мыслями Рокота относительно армейской службы. Поведал Алине о фестивале, о желании Сергея заполучить пригодные для выступления в Петрозаводске песни. Сообщил и о сомнениях лидера ансамбля в том, что его вокал принесет роудогорскому ВИА успех на конкурсе. Сказал, что музыканты предложили мне петь — на том самом фестивале. Выдал краткую справку о войне в Афганистане и рассказал о своей находке в интернете. Как мог, объяснил Алине, что такое «интернет». Выразил надежду относительно того, что «лауреатство» или «дипломантство» помогут Сергею не погибнуть на войне. Пересказал слова Рокотова о том, что песни на стихи Волковой не понравятся слушателям в исполнении мужчины. А на десерт объявил, что поведу сегодня Алину в ДК на «прослушивание».

— Меня?! — сказала Волкова.

Напуганный громким звуком Барсик спрятался под диван, рядом с ногами своей хозяйки.

— Тебя, Волкова, — сказал я. — Ну а кого же ещё? Слышал вчера, как ты поёшь. Честно тебе признаюсь: ты не просто талант — талантище! Рокотова природа музыкальным слухом не обделила. Поэтому Серёга сразу поймёт, что ты годишься для его затеи. С тобой в качестве солистки у ансамбля будут вполне приличные шансы на высокие места в Петрозаводске.

— Но… я не могу! А как же ты?

— Волкова, я же тебе объяснил: песни на твои стихи нужно петь женским голосом. В этом я убедился, когда услышал вчера твоё исполнение «Ты возьми моё сердце». Это было здорово! Я не преувеличиваю. В твоих тетрадях я видел много стихотворений, из которых получатся классные композиции. Но ни одной — для мужского голоса.

Алина забралась на диван с ногами, вынула из пачки сигарету, закурила. Придвинула к себе пепельницу.

Барсик под диваном недовольно фыркнул.

— Ваня, зачем тебе мои стихи? — спросила Волкова. — Я помню, какие хорошие песни ты пел в походе. Мне они понравились. Они понравились всем, кто их тогда слушал. Уверена, что в своём сне ты слышал и много других. Знаю: ты помнишь их все. Песни из будущего — они сейчас покажутся нам необычными и обязательно привлекут к себе внимание.

Я усмехнулся.

Сказал:

— Вот именно. Привлекут.

Откусил кусок бутерброда (с молочной колбасой).

— Не хочу этого внимания, — пробубнил я с набитым ртом.

Алина выдохнула дым в сторону приоткрытой форточки.

— Почему? — спросила она.

— У меня большие и серьёзные планы на будущее, — сказал я. — Они связаны с тем моим сном. И кое-кому некоторые мои поступки обязательно покажутся подозрительными. И эти кое-кто, не будем называть их вслух, заинтересуются моим прошлым. Представь, если они узнают, что я будто фокусник извлекал из шляпы непохожие друг на друга песни.

Развёл руками.

— А эти «кое-кто» не обычные завистливые идиоты, как этот… Леонид Феликсович Лившиц. Сообразят, что прежде ничем не примечательный школьник не мог в одночасье зафонтанировать эстрадными хитами. Заинтересуются происхождением песен. Обязательно проведут экспертизу моих текстов. Нормальную, не вымышленную. И узнают…

Я выдержал паузу.

— …Что все они написаны талантливой поэтессой Алиной Солнечной. Потому что песни, которые я пел у костра, уже никто не вспомнит. Один «Котёнок» — это допустимая погрешность. Я надеюсь, что он вообще не покинет стен рудогорского Дворца культуры. А слова и ноты других песен из будущего Рокотов от меня не получит.

Сделал осторожный глоток из кружки: чай пока не остыл.

— Не вижу смысла рисковать будущим, — сказал я. — Причём, не только своим. Из многих твоих стихов получатся хорошие песни. Как из «Ты возьми моё сердце». Музыку к ним напишу. А как вокалист я тебе и в подмётки не гожусь. Песни из будущего не увеличат шансы ВИА Рокотова занять высокие места на конкурсе. Если у ансамбля будут твои.

Пожал плечами.

Спросил:

— Так зачем рисковать? Стихи я не сочиняю: «Котёнок» не в счёт. Играть на гитаре меня научила ты…

— Я?

Алина взмахнула сигаретой.

— Больше некому, Волкова.

Я усмехнулся.

— Не мог же я обучиться самостоятельно. Так что музицировать меня учила ты. Запомни это. И всем говори, что пробудила во мне талант музыканта и композитора. Хотя… композитор из меня так себе: сочиняю не по правилам, а как получится. Важно, чтобы моим способностям нашлось понятное объяснение.

— Но…

Алина прогнала от своего лица дым.

— Ваня, но я не могу петь… — сказала она. — Не хочу!

Я повертел в руке остатки бутерброда — осмотрел их с разных сторон.

— Тогда Серёжа Рокотов погибнет. Пятнадцатого января восемьдесят пятого года. В Афганистане.

Алина выпрямила спину.

Я посмотрел ей в глаза.

— Но ты ведь сам говорил, что это мог быть его однофамилец! — сказала Волкова.

Она не отвела взгляд.

Белый котёнок вновь спрятал голову в тень от дивана.

— Вот и проверим, — сказал я.

Алина покачала головой.

— Крылов, — сказала она. — Так нельзя. Ты меня шантажируешь. Рокотов попросил о помощи тебя, а не меня. Его музыканты одобрили именно твою кандидатуру в вокалисты ансамбля. Ты мне только что сам об этом говорил. А ты перекладываешь ответственность за участие в конкурсе и… за жизнь Сергея на меня.

Я кивнул.

— Так и есть. Перекладываю. Шантажирую.

Снова откусил кусок бутерброда, неторопливо прожевал его.

Алина не сводила с меня глаз, курила.

— Ты пойми, Волкова. Я уже всё решил. Нашёл прекрасный выход из ситуации с фестивалем. Оптимальный! Он снимет угрозу ненужного внимания с меня и поможет Сергею. С твоей помощью вероятность успеха для ансамбля Рокотова поднимется на вполне приемлемый уровень. При моём участии шансы на лауреатство или дипломантство не будут столь же высоки. Это факт.

Усмехнулся.

— Пора вылезать из раковины, Алина, — сказал я. — Жизнь не закончилась, а только началась. Что бы ни случилось в прошлом, эти неприятности стали для тебя опытом, пусть и неприятным. Они сделали тебя сильнее, хоть ты этого пока не поняла. Ты ни перед кем ни в чём не виновата. И никому ничего не должна. Живи нормальной, полноценной жизнью.

Проглотил остатки бутерброда. Запил их чаем. Стряхнул с ладоней крошки — на опустевшую тарелку.

— Но я не хочу на сцену, — сказала Волкова.

Я уловил в её голосе жалобные, плаксивые ноты. Махнул рукой.

— Не ной. После тех сцен, на которых ты уже побывала, петрозаводские подмостки покажутся тебе настилом в сельском клубе. Споёшь там пару-тройку песенок. Покрасуешься перед поклонниками. Заработаешь пометку в карму «За спасение человеческой жизни». Погуляешь по набережной Онежского озера. Хотя в декабре там будет… холодновато.

— А если у нас не получится? — произнесла Алина. — Если не станем дипломантами? Или если Сергею наши достижения не помогут?

— Должно получиться, — сказал я. — И должны помочь. Иначе… сама понимаешь. Будем, конечно, надеяться, что я видел на том сайте запись о гибели Сережиного полного тёзки. Но в любом случае мы с тобой хотя бы попытаемся помочь Рокотову. Как можем, как это в наших силах. Ведь так, Волкова? Попытаемся?

Алина смотрела на меня сквозь облако табачного дыма.

— А если даже с лауреатством или дипломантством Сергей всё равно поедет в Афганистан? — сказала она. — Ты уверен, что они его спасут? Что если всё это будет… зря?

Я опустил взгляд — посмотрел на выглянувшего из-под дивана Барсика.

— Очень сомневаюсь, что в моём сне ансамбль Рокотова добился в Петрозаводске желаемого результата. Если теперь будет по-другому, то Серёжина жизнь уже изменится. К чему эти изменения приведут, мы с тобой не угадаем. Кто знает, быть может, Рокотов почувствует себя звездой, подсядет на наркоту и умрёт от передоза.

Алина встрепенулась.

— Что?!

— Не парься, Волкова. Наша с тобой задача направить его жизнь по новому руслу. А в каком направлении она потечёт, зависит уже от Рокотова. Я не понимаю, чего ты так распереживалась. Подумаешь… фестиваль. В том моём сне ты умерла десятого сентября. Поэтому тебе теперь не о чем волноваться: в этот раз хуже точно не будет.

Волкова затушила сигарету.

— И что нужно делать? — спросила она.

— Вот это уже деловой разговор! — сказал я. — Не расслабляйся, Волкова. Сегодня вечером у тебя первая репетиция.

В репетиционной комнате Алина вела себя, как в школьном классе: спокойно, не проявила ни к чему видимого интереса или любопытства — словно приходила в этот зал шесть дней в неделю несколько лет подряд. Она поздоровалась с музыкантами и с Изабеллой, коротко ответила на вопросы Рокота. Я не почувствовал в её голосе волнения. Не светился взгляд Алины и от восторга. Моя одноклассница не казалась скованной или смущённой, деловито обсудила с лидером ансамбля «технические» вопросы. Я устранился из беседы «профессионалов»; не отыгрывал и роль сутенёра — уселся на привычное место у стены, наблюдал за общением Волковой с участниками ВИА. Со стороны оно выглядело, как рутинное обсуждение повседневных дел.

Веник подключил микрофон. Парни и Белла уселись вокруг стола. Алина заняла место Бурого, прикоснулась к клавишам… Я слушал «Ты возьми моё сердце» затаив дыхание — как в первый раз. Смотрел на посыпанное веснушками лицо Алины, на её губы. Краем глаза наблюдал за окружившими стол неподвижными слушателями, походившими сейчас на восковые фигуры. Они смотрели на мою одноклассницу, будто попавшие под очарование голоса сирены матросы. Позабытые сигареты тлели, табачный дым тонкими струйками преспокойно поднимался к потолку и под музыку улетал в направлении зашторенных окон. Белла Корж дважды всхлипнула и судорожно сглотнула. Ни один из парней не пошевелился, пока Волкова пела. Они почти не моргали.

Алина замолчала, отодвинула от лица микрофон. Взглянула на меня — я кивнул, показал поднятый вверх большой палец. Волкова улыбнулась. И лишь тогда пошевелились остальные: Изабелла утёрла платком слёзы, музыканты бросили в пепельницу истлевшие до фильтров сигареты и закурили. Парни вдыхали табачный дым с жадностью, словно страдали от никотинового голодания. Они переглянулись, снова посмотрели на Алину. Заговорили — одновременно, громко. Но не с моей одноклассницей — обменивались друг с другом мнениями о её пении и о перспективах выступления ансамбля на зимнем фестивале: восторженно, возбуждённо, как пионеры только что посмотревшие в кинотеатре «клёвый фильмец». Белла подошла к Волковой, обняла её, как лучшую подругу.

Рокотов поинтересовался у меня, когда я покажу ему новые песни… Во Дворце культуры мы с Алиной пробыли меньше часа. Сергей проинформировал мою одноклассницу о правилах зимнего конкурса. Объяснил, какие цели поставил перед собой ансамбль. Изабелла заявила, что с декабря Алина будет числиться в составе ВИА: сказала, что поговорит об этом с мамой. Волкова пообещала Рокоту, что придёт на следующую репетицию, когда музыканты выучат композицию «Ты возьми моё сердце». И что поможет мне в работе над песнями на слова «Ваниного друга». Я подтвердил, что помощь Волковой «мне не помешает». Сообщил Сергею, что с завтрашнего дня «вплотную» займусь новыми музыкальными композициями; обнадёжил лидера ансамбля скорым «результатом».

Задумался, когда шагал к выходу из ДК, зачем мне понадобилась вся эта затея с ансамблем Рокотова и с фестивалем. Напомнил себе, что на мои дальнейшие планы она никоим образом не влияла. Отметил, что возня с песнями и музыкантами отвлекала меня от написания книги. Скосил взгляд на лицо шагавшей рядом со мной Алины. Память воскресила её пение. Снова почувствовал, как притихло в груди сердце: не желало накладывать свой ритм на звуки женского голоса. На лицо Алины легла тень. Волкова смотрела перед собой, молчала. Её глаза в плохо освещённом коридоре потемнели, обрели лазурный оттенок. Мне почудилось, что я увидел на Алининой щеке ямочку. Поправил очки. Ямочка исчезла. Предположил, что её и не было, что она мне померещилась: была лишь тенью.

Мы шли по освещённой уличными фонарями пешеходной дороге. Алина держала меня под руку: уже не так осторожно, как по пути к Дворцу культуры. По обе стороны от нас покачивали ветвями молодые рябины, пышные ели и высокие сосны. Впереди маячило тёмное пятно: памятник первооткрывателям рудогорского рудного месторождения. За деревьями, на проезжей части, шуршали колёсами автомобили, мелькали среди стволов отблески автомобильных фар. В кронах деревьев шумел ветер: он словно аккомпанировал нашим шагам. Волкова задумчиво опустила глаза, посматривала на блестящий влажный тротуар. Я прятал в карманах руки, с наслаждением вдыхал наполненный приятными ароматами воздух. Подумал о том, что всегда недолюбливал осень и зиму и что больше любил весну и лето. Усмехнулся. Мысленно уточнил, что «особенно лето»: очарование весны портили весенние запахи городских «подснежников».

— Ваня, я так и не поняла, о каких солдатах говорил тебе Свечин, — сказала Алина.

Она посмотрела на меня.

Я пожал плечами.

— Решила: если нас повезут на экскурсию в военную часть или на заставу, — сказала Волкова, — то я поеду вместе со всеми. Постараюсь предотвратить эту поездку. Но если не смогу… то всё равно попытаюсь что-нибудь сделать: уже там. Надеюсь, что у меня получится. Хочется верить, что я смогу… ну, ты понимаешь.

Я кивнул.

— А ты? — спросила Алина. — Уедешь в свой Первомайск?

На улице её глаза приобрели оттенок синей стали — они смотрели на меня в упор: внимательно, настороженно.

— Хочешь, чтобы остался в Рудогорске? — спросил я.

— Мне всё…

Волкова замолчала. Почувствовал, как она сжала моё плечо. Алина тряхнула головой (её собранные в хвост волосы задорно подпрыгнули).

— Да, хочу, — сказала она.

Её голос прозвучал хрипло и едва слышно. Волкова не отвела взгляд. Но закусила губу, словно испугалась сболтнуть «лишнее».

Я улыбнулся.

— Если хочешь, тогда помоги мне.

Ветер вдруг исчез, деревья притихли. В прореху между облаками над памятником первооткрывателям выглянула луна. Она отразилась в глазах моей спутницы.

— Помочь? — переспросила Алина. — Как?

Она замедлила шаг, придержала и меня.

— Всё просто, — ответил я. — Стань моей невестой.

Волкова остановилась. Выпустила мою руку. Фонарь и луна хорошо освещали её лицо — я разглядел и шрам на брови, и ямку на Алинином подбородке, и даже пятнышки веснушек на переносице и скулах. Алина тоже не спускала с меня глаз. Я поправил очки, пригладил ладонью волосы на висках. Мимо нас прошла компания подростков, ещё не перешагнувших пионерский возраст. Парни громко разговаривали, размахивали руками; единственная в их группе девица то и дело заразительно смеялась. Волкова не взглянула в их сторону — не отводила взгляда от линз моих очков, будто рассматривала в них своё отражение. Она чуть изогнула губы, словно поддалась настроению хохочущей девицы. Сощурила глаза.

— Крылов, это ты так надо мной подшучиваешь? — спросила Алина.

Я поднял руки, показал ей пустые ладони.

— Никаких шуток, Волкова. Серьёзен, как никогда.

Алина снова усмехнулась, будто я сострил.

Но я не улыбался.

Сказал:

— Ты сама подумай. Как ещё я объясню родителям своё внезапное желание остаться в Рудогорске? Рассказать им о солдатах?

Пожал плечами.

— А вариант с невестой выглядит идеальным, — продолжил я. — Заявлю маме, что влюбился. В тебя, Волкова. Скажу, что непременно на тебе женюсь. Сразу по окончанию школы. Вряд ли такой поворот маме покажется странным. Первая любовь, как-никак. Закачу истерику, если понадобится. Мне сейчас шестнадцать лет. Можно и поистерить.

Алина нахмурилась.

— Скажешь… маме?

Развёл руками.

— Я всё лето грезил Первомайском. Все уши прожужжал родителям, что мечтаю уехать из Рудогорска. Упрашивал отца забрать меня, увезти отсюда ещё летом. А тут вдруг… скажу, что никуда не еду. Мне нужен повод, чтобы остаться. Для родителей. Понимаешь, Волкова? Такой, чтобы они не решили, что я сошёл с ума. Пусть они ещё и не старые, но зачем их пугать?

Я ухмыльнулся.

— А так получится почти идеально. Не находишь? Мальчик влюбился. А влюблённые упрямы, как носороги. Точно тебе говорю. Оба моих сына в том сне едва душу из меня не вынули, когда впервые по уши втрескались. Так что я знаю, как выглядит и ведёт себя влюблённый юнец. Никаких подозрений не возникнет. Будет идеальный повод остаться. Ну… почти.

Волкова молчала, изредка помахивала ресницами.

— В мамином случае влюблённость сработает на ура, — сказал я. — Можешь мне поверить. Она её не одобрит. Но поймёт. Ещё и порадуется, что её сын способен на такие романтичные поступки. А вот с папой у нас будет трудный разговор. Чувствую, получил бы за подобные выкрутасы по шее, будь мой отец сейчас в Рудогорске.

Повёл плечом.

— Но есть у меня доводы и для него. Покричит и успокоится. Родительские планы полетят в тартарары. Но мы с ними из-за этого не поссоримся. Если только для разговора с ними у меня будет всем понятная отправная точка. Не солдаты. И не сон. «Серьёзные отношения», «любовь», «невеста» и «планы на женитьбу» будут хорошим объяснением моей новой точки зрения.

Я взял Алину за руку, сжал в ладони её тонкие тёплые пальцы.

Мне почудилось, что Волкова вздрогнула.

— Соглашайся, — сказал я. — Не обещаю, что будет только весело. Но клянусь, что моя мама тебя не съест. Подыграешь мне, когда приведу тебя с ней знакомить. Заглянешь ко мне в гости пару раз, потерпишь мамины расспросы. Проинструктирую тебя, что и как ей ответить. Это дело тоже известное: в некотором роде, однажды уже пройденный этап. Большего от тебя не требую.

Алина снова свела над переносицей брови.

— Первая любовь? — сказала она. — А разве твоя первая любовь не Наташа Кравцова?

Со стороны Дворца культуры послышался женский смех — вновь хохотала та самая девица, что прогуливалась в компании парней.

— Кравцова? — переспросил я. — Она здесь причём? Какая же она любовь? Не совсем тебя понял. Или ты хочешь, чтобы я позвал на роль невесты Наташу?

Почувствовал, как дёрнулись зажатые в моей руке пальцы Волковой.

— Ни на что я не намекаю! — сказала Алина.

И тут же спросила:

— А мне обязательно знакомиться с твоей мамой?

— Если будешь играть роль моей невесты, — сказал я, — тогда обязательно. Не станешь же ты от неё прятаться?

— Играть роль?

Волкова высвободила из захвата моей руки свои пальцы. Сжала их в кулак, словно они замёрзли.

Кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Если тебе это нужно… то я согласна.

Апокалипсис я запланировал на вечер вторника. Предварительно уточнил в школе у Волковой, не передумала ли она стать моей фиктивной невестой. Алина в ответ помотала головой и решительно заявила, что теперь ей нечего бояться. Перефразировала мои вчерашние слова: сказала, что знакомиться с моей мамой будет не страшнее, чем падать из окна. Она положила перед собой тетрадь, пенал с ручками и карандашами, привычным движением переместила учебник на середину парты. Добавила: верит, что я не дам свою невесту в обиду. Слово «невеста» она произнесла с усмешкой.

Я вспомнил, как знакомил с мамой свою первую жену. Признался Алине, что из моей мамы получится не идеальная свекровь. Рассказал, что в моём сне она «попила у невесток немало крови». Но Волкова с храбростью берсеркера пропустила моё предупреждение мимо ушей. Попросила лишь предупредить её заранее о встрече с моей родительницей — чтобы она «морально настроилась». Заметил во время перемены направленный на меня пристальный взгляд Кравцовой, когда перешучивался с соседкой по парте. Но во вторник Наташа на пирог меня не пригласила.

После школы я вновь отложил работу над рукописью — бренчал на гитаре, мысленно перебирал в голове Алинины стихотворения. Ещё вчера вечером пометил в уме несколько подходящих текстов, которые выглядели потенциальными песнями. Но сегодня два из них забраковал: заподозрил, что жюри петрозаводского фестиваля увидит в них политический подтекст. А ещё меня отвлекал стишок под названием «Царевна». Он отличался от прочих произведений Алины: настроением. Словно Волкова сочинила его в порыве безудержного веселья (заподозрил: она придумала его не на трезвую голову).

Сыграл короткий проигрыш и пропел:

— Я царевна: мне можно!

— Ваня, это была шутка? — спросила мама.

Она поставила на стол пустую чашку.

«Почему всем кажется, что я шучу?» — мелькнула в моей голове мысль. Я приосанился, но сохранил серьёзный вид. Мама только что сообщила мне: ждёт папин звонок. Память послушно подсказала, что до общения с отцом у меня осталось чуть больше получаса. Я прикинул: за это время мама слегка успокоится. И выпьет весь стандартный набор успокоительных таблеток и капелек. Поэтому сообщил ей о своём решении без долгих прелюдий. Но предварительно выслушал мамины жалобы на начальника и про её мечты о работе в бухгалтерии первомайского «Центрального универмага». Проследил за тем, чтобы мама доела блинчик, допила чай. И только тогда объявил: в Первомайск не еду. И мало того: я влюбился.

— Никаких шуток, мамуля, — сказал я. — Серьёзен, как никогда. Сообщаю тебе заранее: женюсь. После выпускного. Именно поэтому в Первомайск поеду только в следующем году: вместе со своей невестой, по окончании десятого класса.

— Что ты такое говоришь?!

Мамин голос сорвался на писк. Я вздохнул и повторил заранее составленные фразы. Мама потрогала свой лоб, словно заподозрила у себя лихорадочный бред.

Спросила.

— И… кто она?

Пожал плечами.

— Моя невеста, разве не понятно?

— Я спросила её имя.

Увидел, что у мамы участилось дыхание.

— У неё удивительное имя, — ответил я.

Улыбнулся и заявил:

— Но тебе его пока не скажу.

— Почему? — спросила мама.

— Чтобы ты не рванула к ней прямо сейчас. Ведь тебе сейчас интересно, не беременна ли она. Я прав?

— Ну, я же должна знать…

— Не беременна. Обещание, что я дал папе, всё ещё в силе: дедушкой он в ближайшее время не станет.

Заметил, что моё признание убрало с маминого лба морщинку.

— Но вы уже…

— Мама! Не хочешь ли ты мне рассказать, когда вы с папой первый раз «уже или не уже»? Я бы послушал.

— Причём здесь…

— Притом, — сказал я. — Не хочу обсуждать с тобой подобные вопросы.

Я отодвинул от себя блюдце с остатками варенья.

— Значит… да.

Мама потёрла халат на груди: напротив сердца.

— Сынок, ты должен понимать, что девочки…

— Я всё понимаю мама…

Слушал мамины упрёки, объяснения и угрозы — мой внутренний таймер отсчитывал время до папиного звонка. Я не умничал, напоминал себе, что выбрал на сегодняшний вечер маску истеричного юноши. Но всё замечал, что вёл беседу от лица немолодого циника. Радовался, что оглушённая моим заявлением мама почти не прислушивалась к словам — безапелляционно отметала мои доводы, давила эмоциями и на эмоции. Сдерживал желание погладить её по голове и прошептать на ухо ласковые слова (так я успокаивал своих жён). Не улыбался, когда моя родительница доказывала, что я «ничегошеньки» не смыслил во взрослой жизни. Упрямо твердил: «Я люблю её!» Мама после этих слов театрально хваталась за сердце.

В квартире появился резкий запах спиртовых лекарственных настоек, когда в гостиной задребезжал телефон: позвонил папа. Мама схватила трубку и тут же проголосила: «А ты знаешь, что мне только что заявил твой сын?!» Я подслушал мамину версию своего заявления. Услышал о том, что я «наивный мальчик», которым манипулировала «бессовестная девчонка». Прослушал жалобы на то, что я «стал неуправляем» и связался с плохой компанией. Узнал, что меня нужно срочно спасать. Мама заявила, что «немедленно» увезёт меня из этого холодного и «неблагополучного» города. Она показательно громко зарыдала в трубку. Потребовала, чтобы отец «разобрался», «вправил мне мозги» и «поговорил со мной по-мужски».

— Тебя, — сказала мама.

Протянула мне трубку. Встала в шаге от меня. Подпёрла кулаками бока.

Я подал папе сигнал:

— Ало.

— Так, Иван, — произнёс отец. — Рассказывай, что там у вас случилось.

Моя версия событий лишь в общих чертах походила на мамину. Я заявил папе, что моя жизнь в десятом классе сильно преобразилась — в лучшую сторону. Вкратце описал родителю, что стал школьной знаменитостью («Выступаю каждую неделю на сцене в ДК!»). Похвастался, что в сентябре «нахватал» в школе пятёрок и нацелился на медаль. Рассказал, что встречаюсь с девушкой (мысленно пометил, что не солгал: у слова «встречаюсь» было несколько толкований). Снова заверил отца, что роль деда он исполнит не в этом и не в следующем году. Признался, что снова пишу книгу. Объяснил, что под плохой компанией мама подразумевала парней из нашего городского вокально-инструментального ансамбля, вместе с которыми я репетировал и пел песни.

— Всё это замечательно, сын. Но мы с твоей мамой уже решили: в ноябре вы возвращаетесь в Первомайск. Ты уже взрослый. И не имеешь права поступать безответственно. Пойми, что жизнь состоит не только из развлечений…

«Ладно, — подумал я. — Зайдём с козырей».

— Возвращаемся куда, папа?

Я поинтересовался у отца, как обстояли дела с обменом квартиры. Сказал ему, что в Рудогорске на наши объявления пока никто не откликнулся. Спросил у папы, как часто ему звонили жители Первомайска, желавшие среди зимы перебраться в Карельскую АССР. Громко хмыкнул в ответ на слова отца о том, что он «пока рассматривает варианты». Напомнил папе, что он сейчас проживал у деда: в частном доме «без удобств». Заявил, что отец пока не прочувствовал те прелести жизни, которые ожидали его зимой. Описал ему процесс посещения уличного туалета на холоде. Сказал, что мы с мамой не будем принимать душ на работе — станем мыться в тазу, будем греть воду на печи (я не преувеличивал: манипуляции с тазом в «прошлой жизни» мы осуществляли до лета).

— Так кто из нас безответственный, папа? — спросил я.

Пояснил отцу: пословица «с милым рай и в шалаше» звучит прекрасно. Но жить «с милым» в квартире с центральным отоплением, горячей водой и финским унитазом — намного комфортнее, чем у деда. Спросил у папы, почему он торопил наш с мамой переезд. Поинтересовался, понимал ли он, на какие бытовые условия он обрекал свою семью. Честно признался, что очень люблю папу, что очень по нему соскучился. Сказал, что нам с мамой не нужен финский унитаз — сойдёт и обычный, советский. Добавил: «Лишь бы он в нашем жилище был: горшок или ведро — это не достойная ему альтернатива». Заявил, что понимаю причину папиной спешки: он скучал без нас. Но напомнил отцу его же слова об ответственности.

Вслух удивился, что «объясняю взрослому человеку такие элементарные вещи».

Папа никогда не отличался излишней эмоциональностью. Он хмыкнул. Около минуты молчал (я не отвлекал его от размышлений).

Потом он сказал:

— Дай-ка маму.

Я вручил маме трубку, ушел к себе. Взял гитару, завалился на кровать. Наигрывал «В траве сидел кузнечик», дожидался окончания переговоров родителей. Слушал мамины причитания и возгласы. Понял, что всегда рациональный в поступках отец признал логичность моих доводов. Сообразил, что сейчас он втолковывал их своей жене. До меня долетали фразы: «Мне не нужен твой унитаз! Я всё детство мылась в тазу! Ты нас больше не любишь!» Слышал и мамины слова: «Это та девка его надоумила!» Подумал, а не лучше ли было пригласить на роль невесты Кравцову? Промелькнула мысль: «Принцессу не жалко». Представил, как мама устроила бы Наташе весёлую жизнь — так она поступила в случае с моей первой супругой. Усомнился: приведу ли домой Волкову.

После разговора с отцом мама не заглянула ко мне в комнату — ушла в спальню, хлопнула дверью.

Лишь тогда я уселся за стол и достал из верхнего ящика свою рукопись.

В среду за завтраком мама со мной почти не разговаривала.

В четверг утром мама сказала:

— Как только твой отец разберётся с обменом, мы сразу же отсюда уедем!

С работы она вечером вернулась задумчивая — я понял: поговорила с «девчонками».

А в пятницу мама спросила:

— Когда ты меня с ней познакомишь?

За будни я не довёл до ума ни одну композицию. Но выудил из памяти статью в «Комсомольской правде» за восьмидесятый год о фестивале «Весенние ритмы. Тбилиси-80».

Я прикинул, что «технического несовершенства» у музыкантов из ансамбля Рокотова — хоть отбавляй. Поэтому решил, что компенсирую его новизной, яркостью и свежестью музыкальных композиций. И даже прикинул, у каких пока ещё посещавших начальную школу музыкантов позаимствую свежие идеи.

В субботу я передал Алине мамину просьбу. Не заметил, чтобы Волкова испугалась. Она кивнула, не задумываясь (словно я проинформировал её о вечерней программе телепередач или об изменении погоды).

— Сегодня не получится: вечером у тебя концерт, — сказала Алина. — Я приду завтра. После полудня. В два часа. Хорошо?

В субботу Сергей Рокотов впервые исполнил со сцены в танцевальном зале «Гимн ПТУшника». Сделал это буднично, без громкого анонса. Он сменил меня у стойки с микрофоном, едва отзвучала «Олимпиада-80». Подал музыкантам знак, окинул взглядом собравшихся около сцены девиц. Ещё в начале выступления мы заметили, что послушать нас явились не только школьницы, но и девицы постарше. Рокот после первого медляка указал на одну из таких слушательниц и сообщил, что знает её; сказал, что она окончила школу два года назад. Вторым медленным танцем уже традиционно стал «Котёнок»: спеть его оглушительно потребовали многочисленные женские голоса. Рокотов предвидел эту просьбу — она не изменила план концерта. «Гимн ПТУшника» Сергей расположил в сегодняшнем списке через две песни после первого «Котёнка».

Я уселся на ступени около сцены (рядом с Беллой Корж), когда музыканты отыграли вступление.

— Ты учишься в школе, а я — в ПТУ… — пропел Рокотов.

Я услышал, что в его голосе прорезалась хрипотца, будто Сергей подражал Алининой манере исполнения. С интересом слушал звучавшую раньше лишь у меня в голове музыку (моё исполнение на акустической гитаре — не в счёт). Следил за чистотой звучания композиции (вспоминал слова из газетной статьи о «техническом несовершенстве»). Видел восторженный блеск в глазах Изабеллы — её взгляд был устремлён на Рокотова. Смотрел на танцевавших в зале девчонок. Их лиц я почти не видел, но в танце девиц поначалу заметил неуверенность, будто школьницы прислушивались к непривычной мелодии и к словам песни. Скованность исчезла из движений школьниц уже после первого припева. Я понял, что угадал и с выбором структуры песни, и с ритмом. Контраст в динамике пришёлся кстати: уже к третьему припеву зал взрывался эмоциями юных танцоров.

Под потолком зала вспыхнул свет — известил танцующую молодёжь об окончании танцевального вечера. Но ни девчонки, ни парни этого словно не заметили, танцевали. Из динамиков звучала музыка.

— … Под песню Котёнка сожму тебя крепко, — пел Рокотов. — И прошепчу…

Он замолчал, направил набалдашник микрофона в сторону зала.

— Я люблю тебя, детка!! — проревели две сотни голосов.

Сергей замер на краю сцены; улыбнулся и зажмурил глаза, будто впитывал в себя эмоции зала.

Стихла музыка. Я увидел, как зевнул Чага, как распрямил спину Веник, как неуклюже выбрался из-за своей «баррикады» Бурый. Рядом со мной вздохнула Изабелла.

Рокотов снова поднёс микрофон к губам и произнёс:

— Я люблю вас! Увидимся через неделю.

В репетиционном зале, сразу после концерта, музыканты обсудили отклик школьников на «Гимн ПТУшника». Я отметил, что подобного «разбора полётов» участники ВИА раньше при мне не устраивали. «Гимн» они называли не иначе как «наша песня». Совсем по-детски радовались, когда наперебой описывали друг другу реакцию слушателей (особенно: слушательниц). Светились от счастья, будто сделали сегодня большой шаг навстречу мировой славе. Я в обсуждении рейтинга песен участия не принимал. Потому что думал не о концертах, а о завтрашнем визите Алины Волковой. После первой бутылки портвейна парни снова закурили и сошлись во мнении, что новая песня на следующем концерте «переплюнет» по количеству исполнений «Котёнка». При этом музыканты и Белла посматривали на меня, словно следили за моей реакцией на это их утверждение.

Тема «Гимна» ещё не исчерпала себя, когда дверь резко распахнулась, и в зал буквально ворвался Руслан Петров. Руся решительно прошёл к столу, где устраивали посиделки музыканты. Поставил в центр столешницы бутылку водки.

— Вот, — сказал он. — Это вам от хабзайцев. За песню. От души.

Я увидел, как взгляды участников ансамбля скрестились на бутылке «Столичной».

Белла посмотрела на Петрова.

— А… кто тебя сюда пустил? — спросила она.

Порог репетиционного зала переступил запыхавшийся усатый дружинник.

Руслан взглянул на него, улыбнулся.

— Да кто ж меня не пустит? — сказал Руся.

В ночь с субботы на воскресенье в Рудогорске выпал первый снег. Неожиданностью для меня это не стало: память вчера напомнила об этом событии и даже показала, как будет выглядеть покрытый белой пеленой город. Но я рассудил, что помнить и видеть — не одно и то же. Утром я первым делом подошёл к окну, посмотрел на окутанный предрассветным полумраком двор. Взглянул на снежные шубы, в которые принарядились деревья. Полюбовался на белые шапки, которые украсили фонарные столбы. Отметил, что жильцы пятиэтажки уже протоптали в сугробах тропинки. Рассмотрел прилипшие к стеклу большие снежинки. Почувствовал, как резко потеплела в моей комнате батарея — едва не обжёгся, когда задел её коленом. Уличный термометр подсказал, что в комплект к шапке не мешало бы сегодня же отыскать в шкафу шарф и перчатки.

За завтраком я заметил, что мама позабыла об обидах. Она выглядела свежей, бодрой и счастливой. Улыбалась, говорила больше чем обычно. Не вспоминала о Первомайске. Лишь вскользь упомянула о папе. Подкладывала мне на тарелку гренки. Иронично рассуждала об изменениях в погоде и о сегодняшней встрече с «будущей невесткой» — будто намекала, что это взаимосвязанные события. Мама сообщила, что к Алининому приходу приготовит печёночную запеканку и испечёт бисквит с изюмом, пообещала, что заварит свежий чай с чашелистиками морошки. Я удивлённо хмыкнул: бисквит у нас в меню бывал лишь по праздникам. Мама заметила моё удивление — приосанилась и повела плечом. Она посмотрела мне в глаза и заявила: «Пусть девочка сразу увидит, что ты привык хорошо кушать!» Я покачал головой: подобные слова от неё уже слышал: в будущем.

Гитару утром я не побеспокоил — музыкальный инструмент преспокойно пылился на шкафу. Я изгнал из головы мысли о песнях и о скором визите Волковой. Сосредоточился на воображаемом мире моей книги. Работал над рукописью: вдохновенно описывал приключения персонажей романа, накладывал их на фон из реальных исторических событий. На пять часов выпал из реальности. Просидел до обеда за письменным столом. Обед мама сегодня перенесла на час позже: ко времени, когда явится моя «невеста». После полудня я вдыхал проникавшие в мою комнату из кухни ароматные запахи. Сам не заметил, как с подсказки жалобно урчавшего живота усадил главного героя книги и его подругу за стол, накормил их обедом. Звонок в прихожей звякнул неожиданно для меня. Я выпрямил спину, поправил очки. Взглянул на циферблат часов. Тут же выбрался из-за стола и поспешил к двери.

Мама меня опередила.

Я выглянул в прихожую — поверх маминого плеча увидел у порога квартиры свою соседку по школьной парте.

Десятиклассница сняла шапку, посмотрела на мою наряженную в новый халат маму.

— Здравствуйте, — сказала она. — Меня зовут Алина Волкова. Я люблю вашего сына.

Ещё вчера по дороге домой я подробно рассказал Алине, как знакомил маму с будущими жёнами в своём сне. Говорил о тех событиях спокойно, деловито, с юмором. Основное внимание уделил случаю, когда тот я из сна привёл в свой дом «первую невесту». Не приукрашивал мамину беспардонность: заранее готовил Волкову к трудностям. Объяснил однокласснице, что встречи «жён из сна» со свекровью начинались по одной и той же схеме, которая менялась в соответствии с их реакцией на мамины вопросы. Озвучил, что мою родительницу обычно интересовало в первую очередь. Предсказал её реакцию на те или иные варианты ответов. Сказал, чтобы Алина не волновалась и не принимала мамины колкие словечки близко к сердцу.

Вот только среди моих рекомендаций не числилась фраза: «Меня зовут Алина Волкова. Я люблю вашего сына». Мой взгляд скользнул по заплетённым в косу (!) волосам Алины, по её румяным щекам и воротнику куртки, на котором блестели капли влаги — растаявшие снежинки. Я посмотрел в ярко-голубые глаза Волковой. Не заметил в них ни тревоги, ни настороженности. У меня в голове промелькнул с десяток ответов в мамином стиле: не злых, но язвительных. Вот только ни один из них не прозвучал. Мама внимательно осмотрела мою одноклассницу с ног до головы. Не проронила ни слова о её внешности. Не упомянула о том, что Волкова явилась на минуту раньше или позже уговоренного срока. Она спокойно ответила: «Я тоже его люблю».

За обеденным столом беседа пошла в знакомом мне русле: мама сыпала вопросами. Узнала, где и кем работали Алинины родители, чем занималась до пенсии бабушка Волковой. Спросила, почему моя нынешняя соседка по парте сменила столичную жизнь на рудогорский холод — хмыкнула, когда Алина призналась, что в московской школе у неё «были проблемы с одноклассниками». Из застольного разговора я узнал, что Волкова нацелилась на учёбу в Литературном институте имени Горького. Она планировала учиться заочно: из-за бабушки — чтобы та «не жила одна». Мама напомнила о моих планах учиться в Первомайске. Алина кивнула и серьёзным голосом заявила: будет жить там, где и её муж. И обязательно туда же перевезёт свою бабушку.

Во время разговора с мамой Алина то и дело посматривала на меня. Будто по выражению моего лица проверяла: одобрял ли я её поведение. В застольной беседе я почти не участвовал. Но не терял бдительности: помнил, как мама при первой же встрече довела мою первую невесту до истерики. Но сегодня моя родительница вела себя подозрительно сдержано и тактично. Словно и не швырялась во вторник оскорблениями в адрес «невестки». Она то и дело подкладывала на тарелку моей одноклассницы куски бисквита. Посматривала, как я демонстративно прикасался к руке Волковой (Алина при этом замирала и словно задерживала дыхание). Но не хмурилась. И даже поведала нам историю знакомства со своим нынешним мужем (моим отцом).

После обеда я устроил Волковой экскурсию в свою комнату. Воспользовался случаем (мама задержалась на кухне: демонстративно отстранила меня от мытья посуды) — похвалил Алину за смелость и терпение. Перечислил стихи, которые превращал в песни для фестиваля. Объяснил, почему выбрал именно их. Наедине мы долго не беседовали: пришла мама, принесла тяжёлый альбом с семейными фотографиями. Около часа она рассказывала, каким чудесным мальчиком я был в детстве и в какого гения со временем превратился. Разболтала моей однокласснице о том, что я теперь каждый день «много часов» проводил за письменным столом: писал книгу. Предложила мне исполнить для своей «подруги» «В траве сидел кузнечик».

Я ответил маме, что это Алина прекрасно играет на гитаре и даже делится со мной секретами мастерства. «Так вот, откуда кузнечик прибежал», — сказала мама. И уже через пару минут мы слушали, как Волкова пела «Ты возьми моё сердце». Мамину реакцию на эту песню я предвидел заранее. Принёс своей хлюпавшей носом родительнице носовой платок до того, как Алина проиграла финал композиции. Мама утёрла слёзы, повторила фразу из песни: «…Я дышу только рядом с тобою…» И сказала: «Сама сочинила?» «Только стихи», — едва слышно ответила Волкова. «Хорошие стихи, — заявила мама, — душевные. И голос у тебя прекрасный». Повела нас на кухню пить чай (сказала, что выплакала много жидкости, пока слушала Алинино пение).

Во время чаепития я уверился, что «что-то пошло не так». Потому что мама больше не наседала на Волкову с расспросами. Хотя других невесток на моей памяти она «пытала» безостановочно. Моя родительница утратила своё неуёмное любопытство и сыпала на нас рассказами из времён своей молодости: тех, когда они с моим папой только начали встречаться. Подобным образом она себя вела лишь в присутствии жены моего старшего сына — та искренне не понимала, почему муж поначалу опасался знакомить её со своей бабушкой. Мама подкладывала Алине куски бисквита, подливала в чашку чай. Жалобы Волковой на переедание она решительно отметала. В качестве довода, чтобы Алина съела «ещё кусочек», приводила любимую фразу моего отца.

— Ты ешь, ешь, — повторяла мама. — Вон, какая худющая. Кожа да кости! Не забывай, деточка: мужчины — не собаки. На кости они не бросаются.

Заметил, что Алинины «кожа да кости» постепенно превращались в «кожу да кости и бисквит», где бисквит становился основной составляющей. Спорить с мамой не стал. Но перехватывал появлявшиеся в Алинином блюдце куски — подпитывал ими свой растущий организм. Мама заметила мои махинации, нахмурила брови. Тогда я взял Волкову за руку и заявил, что «невеста» нравится мне такой, какая она есть. Почувствовал, как Алина несильно сжала мои пальцы. Спросил у мамы: не потому ли она едва ли не каждые полгода садилась на диету, что не желала нравиться моему отцу. Та ответила, что папа её любит. А диетами она отпугивала «посторонних мужиков». Я усмехнулся и заверил, что сам отпугну от Алины кого угодно — без помощи бисквита.

Мама отпустила нас, когда по телевизору начался художественный фильм «Собственное мнение». Хотя и предложила нам посидеть у телеэкрана «по-семейному», пощёлкать семечки. Но я напомнил ей, что нам с Алиной завтра в школу. Указал на окно, за которым уже стемнело (отметил, что в Рудогорске уже начались «длинные ночи» — это когда тёмное время суток длилось почти вдвое дольше, чем светлое). На прощанье мама вручила Волковой свёрток с остатками бисквита. «Для бабушки», — пояснила она. Я по-джентельменски подал Алине пальто. Мысленно порадовался, что смотрины завершились. Вышли из подъезда — я с удовольствием вдохнул морозный воздух. Волкова заявила, что моя мама — «замечательная женщина». И что я зря её, Волкову, запугивал.

— Ваня, почему ты не говорил, что пишешь книгу? — спросила Алина. — О чём она?

— О людях, — ответил я. — И о трудностях, с которыми они столкнулись.

Улыбнулся, услышав хруст снега под ногами.

— Дашь мне её почитать? — спросила Алина.

— Разумеется, Волкова. Но не раньше, чем допишу.

— И… когда это случится?

Пожал плечами.

— Весной следующего года, — ответил я. — Сомневаюсь, что справлюсь с работой быстрее.

— Мама говорила, что в издательства нужно отправлять только отпечатанные на машинке рукописи, — сказала Волкова.

Она стряхнула с моего плеча снежинки.

— Как только найду печатную машинку, так сразу и перепечатаю.

Алина заглянула мне в лицо.

— У меня дома есть машинка, — сказала она. — В Рудогорске мы ею ещё ни разу не пользовались. Сейчас она пылится в шкафу. Бабушка на ней печатала… раньше.

Волкова вздохнула.

— Я могла бы распечатать твою книгу. Но не быстро, конечно.

— Нужно десять экземпляров, с двумя копиями к каждому, — сказал я.

— Зачем так много?! — удивилась Алина.

Мне почудилось, что у неё увеличились зрачки.

— В сумме получится тридцать экземпляров, — сказал я. — Этого будет достаточно: для начала.

Волкова потёрла варежкой нос.

— Мама говорила, что в редакциях не любят читать распечатанные под копирку страницы, — сказала она.

Я пожал плечами.

— Мне всё равно, что им нравится. На мои цели их симпатия не повлияет.

Алина кивнула.

— Хорошо, — сказала она.

И повторила:

— Только я медленно печатаю.

— Не страшно. Когда приступишь?

— Хоть завтра, — ответила Волкова.

— Замечательно, — сказал я. — Завтра принесу в школу первую тетрадь.

Проводил Алину до подъезда.

Вернулся домой — мама встретила меня в прихожей.

— Врали те газеты, — заявила она. — Не похожа Алина на мошенницу.

Я хмыкнул.

Спросил:

— Почему ты так решила?

Мама прижала ладонь к груди.

— Сердцем чувствую, — сказала она.

Вздохнула.

— Хорошие у неё стихи. И песню она хорошую сочинила. Рада, что мы тогда не написали это глупое письмо. Представляю, какие у неё были проблемы в школе после тех статеек. Руки бы этим журналистам оторвала!

Я повесил на крючок куртку.

— Как узнала её?

— Ты меня дурочкой-то не считай, — сказала мама. — С логикой у меня пока всё в порядке. Помню, как ты расспрашивал о девочке-поэтессе. И этот известный на всю страну шрам…

Она прикоснулась к своей правой брови.

— О родителях она не солгала. Да и эта её песня всю душу из меня вынула.

Мама вздохнула.

— Неужто девочка так сильно испугалась, что ты уедешь?

Я снял обувь, сказал:

— Причём здесь я? Это просто песня.

Мама покачала головой.

— Просто, да не просто, — сказала она. — Но я рада, что Алина тебя так сильно любит.

Я усмехнулся.

— А это ты как определила?

Мама снова прикоснулась к груди.

— Сердце подсказало, — ответила она.

В понедельник на классном часу Снежка напомнила: все, кто на осенних каникулах поедет на экскурсию в Москву, должны завтра сдать деньги.

Волкова у меня спросила:

— Поедешь?

Я усмехнулся.

— Что я там не видел? Был я на Красной площади. И по ВДНХ тоже гулял. Снежка говорила: они в Мавзолей пойдут на Ленина смотреть. Такая экскурсия не для меня.

— Ты не хочешь увидеть Ленина? — сказала Волкова.

Она взглянула на меня: серьёзно, насторожено.

— Очень хочу, — ответил я. — Но по телевизору. Сама-то ты тоже в Москву не стремишься.

Поправил свой комсомольский значок.

— Я ходила в Мавзолей, — ответила Алина. — Четыре раза. С классом.

— Понравилось?

Волкова кивнула.

— Очень.

Мне почудилось, что она ответила честно.

— Вот если бы мы знали адрес известного литературного критика Леонида Феликсовича Лившица!.. — сказал я. — Ему бы я в глазёнки заглянул. С превеликим удовольствием. Если он, конечно, ещё не в мавзолее.

Алина пожала плечами.

— Я знаю, где он живёт, — сказала она.

Вздохнула.

— Серьёзно?! — спросил я.

Волкова кивнула.

— Думала, что встречусь с ним, — сказала она, — попрошу, чтобы он не говорил гадости о маме.

— Встретилась?

Алина покачала головой.

— Бабушка не разрешила.

— Твоя бабушка молодец, — заверил я. — Правильно, что не пустила тебя к нему. Такие лившицы с удовольствием беседуют с маленькими девочками, если те приходят в одиночку. И травмируют им психику.

Поправил очки.

Заявил:

— Вот только я не маленькая девочка. Сам кого угодно травмирую. И не только морально.

Задумался.

— Хм… такой Мавзолей мне нравится.

Посмотрел на Алину.

— Завтра принесёшь Снежке деньги на поездку, — сказал я. — Есть у вас деньги, или заплатить за тебя?

— Есть, — ответила Алина едва слышно.

— Вот и замечательно, — сказал я. — Готовься, Волкова: мы с тобой едем в Москву. Если ты готова плюнуть в лицо известному литературному критику.

В среду четырнадцатого октября я довёл до ума первую из обещанных Рокотову песен. Отметил, что музыка получилась оригинальной. Поначалу накладывал слова на чужие мелодии — результаты мне не понравились. В итоге сотворил собственную мелодию, лишь отдалённо походившую на те, что слышал в будущем: переработал композиции-доноры до неузнаваемости. Перед маминым приходом исполнил окончательный вариант. Пробормотал: «Ай да Крылов, ай да… молодец». Взглянул на часы: решил, что непременно похвастаюсь сегодня своей работой. Стихотворение, что легло в её литературную основу, в Алининой книге названия не имело. С согласия Волковой я назвал композицию «Наша земля». В тот же вечер исполнил её для Алины и для Лены Кукушкиной (Барсик тоже подслушивал). Девчонки единогласно постановили, что «песня хорошая и необычная».

Уже в четверг перед уроками вручил Рокотову и Волковой ноты, табулатуру для гитары и текст песни (слегка изменил оригинальные слова). Алина бережно уложила бумаги в портфель. Сергей пробежался глазами по строкам и заявил: «Годно». Сообщил, что композицию «про сердце» он с парями «почти» отработал. Сказал, что «сегодня отработаем её с голосом». Вечером я привёл Волкову на первую репетицию. Уселся в компании Изабеллы Корж на зрительские стулья — напротив стойки с микрофоном. Прослушал мелодию композиции «Ты возьми моё сердце»; сообщил Сергею, что во время рефрена ансамбль замедлял темп. Рокотов не спорил: внёс коррективы. Волкова в процесс не вмешивалась — скромно стояла около стола. По сигналу лидера ансамбля она подошла к музыкантам. Я снова отметил, что Алина вела себя раскованно, спокойно, не выказывала испуга или волнения.

Снова ощутил, как задержал дыхание при первых же звуках Алининого голоса. Вот только теперь я не прислушивался к словам песни — рассматривал певицу. Отметил, что Волкова замерла около стойки с микрофоном, будто оловянный солдатик. Вспомнил, как вот так же вытягивался по швам, будучи в составе детского хора. Отыскал в памяти выступление Дженнифер Лопес. Представил, как Алина выплясывает на сцене фестиваля в сапогах с высокими каблуками и короткой юбке — улыбнулся, покачал головой. Продолжил поиск кандидатур для подражания: перебирал в уме имена и образы известных певиц. Смотрел на Волкову — прикидывал, кого из артисток она мне напоминала. «Будем делать из неё рудогорскую Уитни Хьюстон, — вдруг подумал я. — Та тоже не очень-то прыгала по подмосткам. Что из этого получится, большой вопрос. Но стоять на сцене, как соляной столб, она не будет».

На субботнем концерте «Гимн ПТУшника» по количеству исполнений обогнал «Котёнка».

В понедельник утром я отыскал в школе Сергея Рокотова и вручил ему текст и ноты музыкальной композиции.

— Что это? — спросил Рокот.

Он помахал полученными от меня бумагами.

— Обновление репертуара ансамбля, — ответил я. — Фильм «Берегите женщин» на выходных смотрел? Вот это одна из восьми песен, что в нём прозвучали. Называется «Море». Я вчера весь день подбирал мелодию. Что-то мне подсказывает, что скоро эта композиция будет звучать из каждого утюга.

— Откуда?

— Отовсюду, — сказал я. — Репетируйте.

Двадцатого числа, во вторник, после второго урока Волкова спросила:

— Ваня, а можно перепечатывать твою книгу будет бабушка?

Она тут же взмахнула руками.

— Я ей пока ничего не показывала! — заявила Алина. — Но она видела, как я стучала по клавишам. Назвала мою работу медленной и бестолковой. Предложила помочь.

— Ничего не имею против, — ответил я. — Буду твоей бабушке очень благодарен.

Волкова огляделась по сторонам, словно испугалась: нас подслушают одноклассники.

И громким шёпотом спросила:

— Ваня, а они поженятся?

— Кто? — переспросил я.

— Ну… главные герои твоей книги.

— Детали завершения сюжета, включая кульминацию и концовку, расцениваются как материал-спойлер, — процитировал я статью из интернета. — Некоторые детали сюжета читателям заранее знать не нужно. Вот и про свадьбу ты узнаешь в конце книги, когда все умрут.

Волкова резко вдохнула.

— Они все умрут?!

Я усмехнулся, сообщил:

— Это была шутка.

Пожал плечами.

— А может и не шутка, — сказал я. — Узнаешь это, когда допишу книгу.

В тот же день я впервые услышал в исполнении Волковой песню «Наша земля».

Мою реакцию на Алинино пение озвучила Кукушкина.

— Здорово!! — сказала Лена. — Вот бы и я так пела!

— Научишься, — ответила Волкова. — Если захочешь.

Композиции «Небо молодых» и «Комсомольское лето» я завершил к концу рабочей недели. Работал над ними в ущерб книге. До прихода мамы наигрывал мелодии на гитаре. По вечерам озвучивал музыку в собственном воображении. В пятницу в школе меня разыскал Рокотов — Сергей напомнил, что «времени почти не осталось». Я заверил Рокота, что принесу слова и ноты песен на концерт. Не обманул: вручил лидеру ансамбля папку с изложенными на бумаге музыкальными композициями после субботнего выступления. Сергей не заглянул в неё — указал на гитару.

Я отыграл обе песни. Увидел, как повеселели музыканты.

— Годится! — озвучил общее решение Веник.

Белла показала мне поднятый вверх большой палец.

Парни закурили.

— Ёлы-палы, Котёнок, тут вот какое дело выяснилось, — сказал Сергей.

Он прижал ладонью к столу папку со стихами и нотами, посмотрел на меня.

— По правилам конкурса мы можем петь либо собственные песни, либо те, что написали поэты и композиторы, — сказал Рокотов. — Понимаешь?

Я повёл плечом.

— И в чём проблема?

— Проблема в том, — сказала Изабелла, — что ни ты, Котёнок, ни твой друг-поэт не состоите в Союзах: писателей и композиторов. И не числитесь в составе коллектива ансамбля. Поэтому авторство песен получилось… неправильным.

Рокотов выдохнул потолок дым.

— И что вы предлагаете? — спросил я.

Музыканты переглянулись.

— Мы с парнями решили, — сказал Сергей, — что нам не помешал бы ещё один гитарист. Оформим тебя участником нашего ВИА. Будем репетировать репертуар для конкурса впятером… ну, плюс солистка.

— А Волкова? — спросил я. — Она уже оформлена официально?

Корж покачала головой.

— С первого ноября оформят, — сказала Изабелла. — В документах для конкурса она уже числится как вокалист ансамбля.

Я развёл руками.

Сказал:

— Прекрасно! Вот на неё и запишите авторство композиции: и музыки, и стихов. Ни меня, ни моего друга-поэта такое обстоятельство не расстроит и не обидит. Точно вам говорю.

Рокотов пожал плечами.

— Как скажешь, Котёнок, — произнёс он. — Только я всё равно не понимаю, почему ты не хочешь выступить вместе с нами на конкурсе.

«Потому что у меня и без вашего фестиваля куча работы», — мысленно ответил я.

Вслух произнёс:

— В Петрозаводске вам не понадобится второй гитарист, парни. А я не привык быть обузой.

Музыканты ВИА Рокотова в конце октября репетировали ударными темпами. Временами я сталкивался в школе с Рокотовым и Чагой, а Веника и Бурого видел во время выступлений на двух последних октябрьских «детских танцах». Парни выглядели измученными, не выспавшимися, но настроенными решительно. На концертах Рокотов почти не пел: взвалил на меня большую часть репертуара — сам лишь исполнял на бис «Гимн ПТУшника». Даже право петь «Море» он делегировал мне. Парни рассказали, что едва ли не переселились в репетиционный зал во Дворце культуры. И уже первого ноября они продемонстрировали свои достижения. Пригласили на очередную репетицию меня и Волкову, отыграли все четыре припасённых для конкурса мелодии («Ты возьми моё сердце», «Наша земля», «Небо молодых» и «Комсомольское лето»). Парни исполнили их на твёрдую четвёрку.

Но композиции буквально преобразились, когда к музыке добавили Алинин голос. Наложение вышло не идеальным. Я пометил в уме этот факт, когда восстанавливал дыхание (пока Алина пела, я почти не дышал). Заметил царапины на своём предплечье — их оставила на моей коже Изабелла Корж: она крепко вцепилась в мою руку во время премьеры конкурсных песен. Мы с Беллой переглянулись, улыбнулись. Поблагодарили певицу и музыкантов бурными овациями. Корж метнулась к Рокотову, заключила его в объятия. Я усмехнулся. Потому что испытал похожее желание: захотел вдруг обнять Волкову. Я смотрел, как Алина и музыканты по очереди вынимали из пачки сигареты. Слышал, как Волкова пообещала Сергею, что во второй половине ноября посетит все репетиции ВИА. Вспомнил об Уитни Хьюстон — но отложил разговор об Алинином поведении на сцене до нашего с ней возвращения из Москвы.

Третьего ноября, накануне отъезда в Москву, я пришёл к Волковой. Подгадал свой визит на вечер, когда Кукушкина убежала домой. Поднялся сразу на пятый этаж, застал Алину за просмотром старых фотографий.

— Ностальгируешь? — спросил я.

Волкова кивнула.

— Страшно возвращаться в столицу?

Алина повела плечом.

— Немного.

— Москва образца тысяча девятьсот восемьдесят первого года, — сказал я. — Через год после олимпиады. Такой я её не видел. Но скоро увижу. Не переживай, Волкова: будет интересно. Мы с тобой не пойдём на Красную площадь и в Мавзолей. Ведь так? У нас с тобой в столице совсем другие достопримечательности.

Усмехнулся и спросил:

— Какие родственники у тебя остались в Москве?

— Тётя, — сказала Алина. — Двоюродная.

— Прекрасно! Тётя нам подходит. Слушай и запоминай, Волкова…

«Надеюсь, тебе уже икается, товарищ Лившиц, — подумал я. — Потому что в пятницу мы с тобой встретимся».

Четвёртого ноября я вышел из дома пораньше. С сумкой на плече. Мама настояла, чтобы я «зашёл за невестой». Мамино требование не нарушило мои планы. Ещё вчера пообещал своей соседке по парте, что мы с ней вместе поедем на вокзал. Я не поднялся к Волковой: поленился. Дождался Алину около подъезда. Точное время встречи мы с ней обсудили вчера. Замёрзнуть в ожидании её появления я не боялся. В первых числах ноября в Рудогорске стояла морозная погода. Но сегодня на улице (ожидаемо) потеплело до минус пяти градусов по Цельсию. Снег уже не скрипел под ногами. На радость детям он стал липким (в меня дважды бросили снежками, пока я шагал к пятиэтажке Волковой: первый улыбчивый пионер промахнулся, а его одногодка угодил снарядом в мою сумку). Мама вчера просмотрела по телевизору прогноз погоды. Она заверила, что в Москве сейчас тепло: плюсовая температура.

Память подсказала, что завтра наступит тот самый день, когда мы с мамой в прошлой жизни уехали из Рудогорска навсегда. Мне он и тогда запомнился хорошо. А теперь я мог бы воскресить его в воображении в точности. Однако отбросил те воспоминания за ненужностью. Потому что на этот раз завтрашние события будут иными: я снова уезжал, но не на столь же долгий срок — уже в понедельник девятого ноября мы вернёмся в Рудогорск. Каникулы у школьников начинались только с завтрашнего дня. Но Снежка выпросила у директора школы для нас лишний выходной. Она сказала, что уроки за сегодняшний день разбросают по предновогоднему расписанию. Пояснила, что этот манёвр прибавит нашему десятому «А» классу целый день на прогулки по Москве. Я прикинул, что помимо двух суток в комфортабельных советских плацкартных вагонах меня ожидали три ночи в гостинице. Решил: потрачу это время на проработку сюжета книги.

Алина не заставила себя долго ждать. Она появилась из подъезда точно в оговоренное время: минута в минуту. Я взглянул на её лицо и тут же улыбнулся. Моя «невеста» выглядела бледной, не выспавшейся. Она походила на измученных ежедневными репетициями музыкантов из ВИА Рокотова. Вот только в её водянисто-голубых глазах я не заметил решительного блеска. Волкова сощурилась от яркого света, закусила губу. Порыв ветра стряхнул снег с козырька над подъездом, посыпал снежинками Алинин воротник и шапку — те засверкали, будто украшенные блёстками. «Аве, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя», — промелькнул в голове лозунг гладиаторов Древнего Рима. Я тут же мысленно повторил его на латыни. Подошёл к Алине, забрал у неё сумку (на удивление небольшую и нетяжёлую). Отметил, что на гладиатора Алина сейчас не походила — она скорее выглядела несчастной Золушкой.

— Расслабься, Волкова, — сказал я. — Мы не в космос летим, а едем в увеселительное путешествие. Никто тебя в этой Москве не съест. Или ты переживаешь, что не посетишь Мавзолей? Ну, ладно. Мы можем обстряпать наше дельце и в другой день.

Алина лишь вздохнула в ответ.

— Скоро сядем в поезд, — сказал я. — Развернём свёртки с курицей, почистим варёные яйца. Купим чай в гранёных стаканах. Лёня Свечин споёт нам «За туманом». И настроение сразу же улучшится. Вот увидишь!

В поезде я в очередной раз уверился в том, что очутился в прошлом. И вспомнил подзабытое выражение «провонялся поездом»: в вагоне вдохнул памятные с детства ароматы, от которых веяло каникулами и приключениями. Ещё на вокзале я насчитал в нашем туристическом отряде восемнадцать человек — это вместе со Снежкой и двумя сопровождавшими нас родительницами. Прошёл в предпоследнее купе, бросил под полку свою и Алинину сумки. Прикинул: наш класс занял ровно треть вагона. Парни устроили перекличку, девчонки то и дело громко смеялись. Снежка вместе с родительницами заняли места между нашим классом и остальными пассажирами. Я пропустил Алину к окну. Снял шапку, расстегнул куртку. Но на этом процесс раздевания завершил. Потому что в вагоне сейчас было не намного теплее, чем на улице. Проводница пообещала «подбросить уголька» и «затопить печь», когда «тронемся».

Усевшиеся напротив нас Лидочка Сергеева и её подружка заявили, что «чур» они лягут на нижних полках. Мы с Волковой лишь пожали плечами в ответ. Мимо нас прошла Снежка — указала на наши лица пальцем: пересчитала. Я пробежался взглядом по надписям на столешнице, оставленным ехавшими здесь до нас пассажирами. Отметил, что все они относительно «свежие». Да и сам вагон не выглядел старым: советские граждане в нашем купе ещё ничего не сломали и не отодрали от стен на память. Я раздвинул на окне относительно чистые шторы, посмотрел на заснеженные деревья. Повернул голову — взглянул на Васю Громова, который вместе с приятелем застолбил боковые места. Громов ещё на вокзале объявил: ляжет на «боковушке», чтобы его «не били» ночью по ногам. Я пока с трудом представлял, как почти двухметровый парень поместится в боковой нише. Решил: скоро это увижу.

В соседнем купе ожила гитара. Голос Лёни Свечина пропел: «Понимаешь, это странно, очень странно…» Сидевшие напротив меня девчонки издали тихое «ооо», закатили глаза. Я заметил улыбку на лице Волковой. Услышал, как Громов и его сосед отпустили в адрес Свечина колкие фразы. «…Люди едут за деньгами…» — пел Лёня. Я подумал: «Кто-то за деньгами, а кто-то в Мавзолей». Сергеева смотрела на меня в упор, улыбалась. Будто ожидала, когда я начну разговор. Я рассматривал её лицо, шею. Ещё в автобусе, по пути на вокзал я вспомнил вопрос Волковой о том, поженятся ли главные герои моей книги. И вдруг задумался: оставлю в романе изначально задуманный и привычный по моим прошлым работам «хэппи-энд» или погонюсь за «серьёзностью» произведения, добавлю в сюжет, в отношения персонажей и в финал дополнительную трагедию. Лидочка усмехнулась.

— Скажи уже что-нибудь, Котёнок, не молчи, — произнесла она.

Толкнула локтем хихикнувшую подружку.

— Слава КПСС! — заявил я.

— Что? — переспросила Лидочка.

Она изогнула брови домиком.

Вагон вздрогнул — деревья за окном будто поплыли по течению.

— Поехали, — сказал я. — Скоро будем в Мавзолее.

Куртку я снял примерно через полчаса с начала поездки, когда вагон уже пропитался запашком гари. Жарко не стало, но уши и нос согрелись. Наблюдал за тем, как девчонки разворачивали на столе газетные свёртки с продуктами. Шуршание газет на время влилось в какофонию звуков, состоявшую из человеческих голосов, дребезжания и скрипа деталей вагона, перестука колёс. К аромату гари добавились благоухания жареной курицы, варёных яиц, чеснока и грязных носков. А со стороны тамбура повеяло пока ещё едва уловимым запахом табачного дыма. Я наблюдал, как мои одноклассники задорно и с аппетитом набросились на еду, словно меньше чем за час поездки проголодались. Услышал, как проводница громогласно объявила, что «открыла туалет».

— Котёнок, а ты почему не ешь? — спросила Лидочка.

— До первой звезды нельзя, — ответил я цитатой из телевизионной рекламы, пока ещё никому не известной.

— Почему это? — удивилась Сергеева.

— Потому что не проголодался пока.

Лидочка завершила очистку куриного яйца от скорлупы, отломила кусок хлеба.

— Может ты не взял с собой ничего? — спросила она.

— Я два часа назад дома позавтракал. Много не ем: слежу за фигурой.

— Так может… споёшь нам что-нибудь? — сказала Лидочка.

Её подруга перестала жевать, замерла. Повернули лица в мою сторону Вася Громов с приятелем. Посмотрела на меня Волкова — я заглянул в её бирюзовые глаза, вздохнул. Пожал плечами. Заявил, что без аккомпанемента не пою. Вагон подпрыгнул — мои соседи по купе синхронно кивнули. Алина опёрлась о моё плечо. Сергеева удержала равновесие, взглянула на продукты в своих руках — словно прикидывала: положит их на газету или затолкает в рот. Громов вытер о газету пальцы, сорвался с места. За стенкой у меня за спиной тоскливо взвыли струны. Я услышал, как Вася и Свечин на повышенных тонах обменялись фразами. Хор женских голосов поддержал Громова — Лёня обиженно произнёс: «Ну и забирай!» Василий вернулся в наше купе, протянул мне гитару с картинкой олимпийского мишки: старую знакомую.

— Играй, — обронил он.

Вернулся к столу, где лежала недоеденная котлета.

Я погладил струны, сыграл короткое вступление.

— Понимаешь, это странно, очень странно… — пропел я.

Воздух в вагоне наполнился гулом возмущённых голосов.

Сергеева замахнулась на меня куриной голенью.

— С ума сошёл?! — сказала она.

Я улыбнулся, прикрыл ладонью струны. Взглянул на раскрасневшиеся щёки Лидочки, на улыбку Волковой. Слушал, как кашлял подавившийся котлетой Громов.

«Трясясь в прокуренном вагоне…» — всплыли у меня в мозгу строки из стихотворения Александра Кочеткова.

Я тут же снова оживил гитару, посмотрел Сергеевой в глаза и заговорил:

— Как больно, милая, как странно…

Культурная жизнь вагона временно сосредоточилась около нашего предпоследнего купе. Потому что я устроил тут концерт в стиле ретро. Школьники заполнили в моём купе всё посадочное пространство (даже «вторые» полки). Некоторые девицы держали на коленях маленьких детей (те тоже пришли «послушать дядю»). Я без устали дребезжал струнами. Исполнял в этот раз только уже существовавшие песни. Хотя даже они для многих казались новинками — как композиции из фильма «Берегите женщин» или саундтреки из показанной летом в кинотеатрах кинокартины «Не бойся, я с тобой». Волкова в ответ на моё предложение взять гитару покачала головой и отодвинулась от меня к окну — я не настаивал и тут же извлёк из воспоминаний очередной советский хит.

Особое внимание я уделил композициям из кинофильмов (на них слушатели реагировали особенно активно). Пел и песни из репертуара ансамбля Рокотова (когда отказывала фантазия). Дважды исполнил «Котёнка» (второй раз — по требованию публики). Не обошёл я стороной и Алинин «Гимн ПТУшника» (Лидочка Сергеева громче других подпевала «…я люблю тебя, детка!») Почувствовал, что у меня осип голос, взглянул на наручные часы. И обнаружил, что мой концерт по длительности уже на четверть часа переплюнул стандартное время «детских танцев». Тогда я передал гитару Свечину; объявил, что устал и проголодался. Слушатели разочаровано замычали, но разошлись по своим местам. Дребезжание гитарных струн сменились на шуршание газетных свёртков.

Ещё дома я выудил из памяти информацию о том, что поезд из Рудогорска ехал до Москвы без малого двадцать восемь часов. Он останавливался, как выразился сегодня Вася Громов, «почти у каждой сосны». Уже в начале поездки я вспомнил, что такое «санитарная зона», полюбовался через дыру в металлическом унитазе на мелькавшие внизу шпалы, пару раз наткнулся на запертую дверь туалета во время стоянок. Заметил, что Алина всё больше нервничала — прогулялся вместе с ней в тамбур, изобразил курильщика: держал в руках Алинину сигарету (на случай, если вдруг явится классная руководительница). Снежка будто почувствовала безобразие, примчалась в наше купе, принюхалась. Я вынул и кармана мятую пачку «Родопи», показал её классухе.

Снежная удивлённо вскинула брови.

— Я считала, что ты умнее, Крылов, — сказала она.

Я поправил очки.

Ответил:

— Слишком умные мальчики не нравятся девочкам, Галина Николаевна.

Вздохнул.

— Девочки таких парней избегают, — добавил я. — К тому же, у любого человека должны быть недостатки. Иначе он будет скучным. А других недостатков, кроме этого, у меня нет.

Лидочка Сергеева захихикала.

Вторую часть концерта я отыграл, когда за окнами вагона уже стемнело. В этот раз ограничился десятком музыкальных композиций: объяснил столь короткую концертную программу тем, что «устали голосовые связки». Прогулялся в компании Волковой в тамбур, полюбовался в туалете на мелькание шпал. Забрался на верхнюю полку (Алина улеглась напротив). Внизу Сергеева листала журнал «Работница», её подруга читала книгу, Громов с приятелем играли в магнитные шахматы. Я подмигнул Волковой (она лежала на животе, смотрела в окно), улыбнулся. Со вздохом растянулся на полке и прикрыл глаза. В голове по-прежнему одна за другой звучали музыкальные композиции. Я прослушивал их и изредка вздрагивал, когда проходившие по вагону пассажиры задевали мои ноги.

Посреди ночи я проснулся. Взглянул на уснувшую в позе зародыша Волкову. Прислушался. Из соседнего купе доносились тихие голоса. Внизу громко сопела Сергеева. Похрапывал упиравшийся коленями в «третью» полку Громов. Я прикоснулся к переносице… не нашёл там очки. Вспомнил, куда их вчера положил; убедился, что с полки они не исчезли. Бесшумно зевнул. Голоса за стеной смолкли. Поезд чуть сбавил скорость, словно подъезжал к очередной затерянной в карельской тайге станции. Я уронил голову на подушку, лежал с открытыми глазами, следил за проплывавшими по стене тенями. Соображал, что именно меня разбудило. Природный будильник пока молчал: я полюбовался на шпалы перед сном. В вагоне царила относительная тишина. Пришёл к выводу, что пробудился из-за холода. Отметил, что проводница экономила уголь — иначе у меня бы не замёрзли пальцы.

Услышал шаги — приготовился к тому, что меня снова ударят по ногам. Сообразил: уже и позабыл, что не так давно (по внутреннему календарю) не чувствовал свои ноги. Подумал, что каждое касание к ним сейчас напоминало о том, что я не инвалид. Пошарил в воспоминаниях — вспомнил, когда в последний раз в прошлой жизни спал в поезде на верхней полке: за год до «той» аварии. Шаги стихли. В проходе около спящего Громова остановился человек. Без очков я не рассмотрел его лицо. Сощурился — напряг зрение. Причёска застывшего около Васи человека показалась мне знакомой и точно мужской. Мне почудилось, что мужчина замер в нерешительности, будто раздумывал: пойдёт дальше или вернётся на своё место. Но он решил иначе: свернул к столику в моём купе. Его голова приподнялась вверх, словно мужчина привстал на цыпочки и рассматривал Волкову.

Я протянул руку, похлопал человека по темени.

Мужчина пугливо отшатнулся.

— Уши откручу, — прошептал я.

— Эээ… — протянул человек голосом Лёни Свечина.

Он поднял руку, показал мне блестящий тюбик.

— Я тут… зубную пасту нашёл, — произнёс Лёня. — Не ты потерял?

В полумраке и без очков я не рассмотрел его лицо — увидел лишь расплывчатое пятно.

— На стол положи, — сказал я. — Утром разберёмся.

Свечин не ответил — резко развернулся и ретировался из купе. Я приподнялся на локте, прислушался. Различил за стеной Лёнино бормотание и чей-то тихий смех.

Покачал головой.

Прошептал:

— Малолетние идиоты.

Взял с верхней полки одеяло, разложил его на своей постели. Взглянул на скрючившуюся фигуру Волковой — взял ещё одно. Встал одной ногой на стол. Тот под моим весом жалобно застонал.

Лидочка притихла, повернулась на другой бок. Замолчал и Василий. Он снова ударил по «третьей» полке коленом.

Я накрыл свою «невесту» одеялом.

Алина пробормотала во сне:

— Котёнок…

Я приблизил глаза к её лицу — увидел, что Волкова спала, улыбалась во сне.

Усмехнулся. Нацепил очки: решил, что всё же прогуляюсь и снова посмотрю через отверстие в унитазе на снег. Когда проходил мимо Громова, заметил у Васи на лбу влажный блеск зубной пасты.

Утро в поезде началось с потасовки между Громовым и Свечиным.

На шум схватки примчалась Снежка и громогласно объявила об окончании боя.

Вася нехотя вернулся на своё место, грозно посматривал в сторону соседнего купе (где, судя по доносившимся оттуда звукам, классная руководительница боролась с кровотечением из носа Свечина). Громов то и дело проверял, не кровила ли царапина на щеке (Лёня всё же дотянулся до его лица). И утирал со лба остатки зубной пасты.

Пробудившиеся от звуков сражения ученики десятого «А» класса зашуршали газетными свёртками. Волкова угостила меня рыбными консервами («Фрикадельки из океанических рыб с овощным гарниром в томатном соусе», — прочёл я на банке). А я накормил соседей по купе бутербродами с салом (папа прислал в посылке из Первомайска).

Лидочка Сергеева принесла гитару.

Я взглянул на опухшую щёку Васи Громова, провёл пальцем по струнам.

Запел, хрипотцой подражая голосу Владимира Высоцкого:

— Удар, удар… Ещё удар… Опять удар — и вот Борис Буткеев (Краснодар) проводит апперкот…

Москва нас встретила мелким моросящим дождём. На Ленинградском вокзале мы не задержались, организованной толпой направились к входу в метро. Ещё в Рудогорске Снежка предупредила, чтобы мы запаслись пятикопеечными монетами. Именно от неё я и узнал, что вход в Московское метро оплачивался не жетонами, как подсказывала мне память (я впервые посетил столицу в начале девяностых годов), а обычными «пятачками». Но позже сообразил, что этим летом пользовался «пятачками» и в Ленинградском метро (теперь казалось, что это случилось целую вечность назад). Я бросил монету в турникет и вспомнил, как посетил Москву уже будучи прикованным к инвалидному креслу. Тогда я, как истинный провинциал, долго разбирался в премудростях оплаты за проезд: наблюдал, как местные прикладывали к турникетам некие карты или смартфоны, вертел в руке свой кнопочный телефон «Нокиа».

Отметил, спускаясь позади Волковой на эскалаторе, что рудогорские школьники в подземном транспорте не растерялись. Они не сбились в кучу, подобно пугливым овцам, не вздрагивали от громких звуков. В Москву мои одноклассники приехали впервые (за исключением Алины), но в Ленинграде они бывали регулярно. В вагоне я не обнаружил наклеек с рекламой, не увидел дисплеев на стенах. С интересом рассматривал москвичей (они заметно отличались от гостей столицы). Изучал схему Московского метрополитена образца тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Обнаружил, что радиальные ветки на ней выглядели короткими обрубками. Серой ветки я на современной схеме вообще не обнаружил (а ведь именно по ней я в начале девяностых годов ездил в книжный магазин «Стожары»). Вспомнил, когда пересаживался на оранжевую ветку, как передвигался по этим же тоннелям, сидя в кресле-коляске.

Мы вышли из метро, отошли от здания на два десятка шагов, поставили на влажный асфальт сумки. «Выставка достижений народного хозяйства», — прочёл я наименование станции. Галина Николаевна в очередной раз нас пересчитала. И с видом знатока перечислила видневшиеся с места нашей стоянки достопримечательности. Указала на Арку Главного входа ВДНХ. Ткнула пальцем в сторону Останкинской телебашни. Рассказала, что высота телебашни пятьсот сорок метров и десять сантиметров; и что вчера исполнилось ровно четырнадцать лет с того момента, когда с башни впервые ушёл телевизионный сигнал. Показала Снежка и на монумент «Покорителям космоса». Сказала, что опять же вчера исполнилось семнадцать лет с момента его торжественного открытия. Рассказала, что десятого апреля этого года в основании монумента открыли Мемориальный музей космонавтики («куда мы с вами обязательно сходим: послезавтра»).

— А вон в том красивом двадцатипятиэтажном здании мы с вами будем жить, — заявила классная руководительница. — Не забудьте поблагодарить за эту возможность директора нашей школы.

Снежка указала на здание гостиницы «Космос».

— Эту гостиницу построили недавно, — сказала Галина Николаевна. — К началу Олимпийских игр. В ней ещё в прошлом году проживали самые известные спортсмены. Сейчас там селятся иностранные туристы и делегации.

Она улыбнулась.

— Поживём и мы с вами, — сказала она. — Поэтому ведём себя в гостинице прилично. Как и подобает советским гражданам. Свечин и Громов, вы слышали меня? И… спасибо Михаилу Андреевичу.

— Спасибо Михаилу Андреевичу! — повторили мы хором.

«А наш Полковник не так прост, каким кажется», — подумал я и поднял с земли сумку.

Дождь остался на Ленинградском вокзале. Вслед за нами он на ВДНХ не добрался. Или он здесь уже закончился (судя по мокрому асфальту). Организованной группой мы перешли под землёй дорогу. Прошли мимо стоянки автобусов, украшенных надписями «Интурист». У выхода из подземного перехода Снежка замерла в нерешительности: прикидывала, где находился вход в гостиницу. Я указал влево, сказал, что «похоже, там». Повёл за собой одноклассников. В «Космосе» я останавливался в две тысячи двадцатом году. Прожил тогда в этой гостинице десять суток. Впечатлился видом из окна и запахом цветущей белой акации, которая росла на пригостиничной территории. Удивился странной обстановке в номере: мебель в нём словно приобрели в антикварном магазине… или не меняли лет сорок. К десятому дню проживания подустал от однообразия гостиничных завтраков (от которых в первые дни пришёл восторг: нашёл на столах раздачи и свои любимые сырники, и творожную запеканку). Но общее впечатление от «Космоса» получилось скорее положительным — не в последнюю очередь из-за удобного расположения гостиницы.

Сейчас я шагал к изогнутому двадцати пяти этажному зданию и подмечал те изменения, что произошли около него с момента моего прошлого визита. «Изменения не произошли, а произойдут», — мысленно уточнил я. Отметил, что территорию гостиницы украсили красными флагами, но ещё не окружили металлическим забором. Пока не посадили запомнившиеся мне акации (не особенно об этом пожалел: в ноябре бы их цветение я не застал). И проезжая часть между зданием метро и гостиницей выглядела скромно: узкой, без второго уровня. Загорелые до черноты парни не раздавали прохожим рекламные листовки. Не дежурили на стоянке лимузины. О том, что я шагал к «той самой» гостинице, говорило лишь само здание — окружавшая его территория выглядела незнакомой. Я остановился, поправил очки. Сообразил, что не вижу у входа в гостиницу памятник Шарлю Де Голю («мужика в странной шапке», как его обозвала моя жена). «А тебя-то куда дели?» — мысленно спросил я. Снова огляделся по сторонам, вздохнул. Покачал головой и подумал: «Я вообще в том Советском Союзе, в котором родился? Верните срочно памятник!»

Вестибюль гостиницы мне показался знакомым: многие элементы его декора проживут ещё десятки лет. Я увидел знакомый потолок и колонны. Не встретил на входе наглых охранников, с которыми в будущем поругается моя супруга. Мою сумку не просветили интроскопом. Я отметил, что пол в вестибюле сейчас не блестел столь же ярко, как при моём прошлом посещении этого места. Под потолком заметил странную металлическую конструкцию, похожую на сплетённый из проволоки эллипсоид (в памяти не нашёл её название). А вот очередь на ресепшен оказалась в точности такой же длины, как и перед моим прошлым заселением.

Снежка вместе с родительницами встала в очередь к стойке администраторов. Но предварительно велела ученикам десятого «А» разместиться в стороне от входа: около уже занятых гостями гостиницы «Космос» новеньких дивана и кресел, напротив которых работал цветной телевизор. Школьники побросали на пол свои сумки, уселись на них, словно на мягкие пуфы. Вертели головами, обменивались впечатлениями. С интересом поглядывали на иностранцев, которых в вестибюле собралось немалое количество. Особого внимания моих одноклассников удостоилась группа чернокожих гостей столицы, укутанных в меховые одежды.

— Американцы, — заявил Лёня Свечин.

Он примостил рядом с собой гитару.

— Не-а, — ответила Лидочка Сергеева. — Африканцы.

Наряженные в меха туристы вдруг рассмеялись, сверкнули белоснежными улыбками.

Десятиклассники из Рудогорска хором прошептали: «Ух, ты!»

— Вон, смотрите! — снова заговорил Свечин.

Он указал пальцем на остановившихся в десятке шагов от нас загорелых людей.

— Это кубинцы, — заявил Лёня.

Сергеева хмыкнула, но в спор не ввязалась.

Потому что сопровождавшая кубинцев явно советская женщина (с бледной кожей, в стандартной советской одежде) держала в руке два флажка: кубинский и красный. Женщина беседовала со своими спутниками на испанском языке, но даже я улавливал её московский акцент. Она почти не жестикулировала, в отличие от кубинцев.

Я потянул в направлении Свечина руку.

Попросил:

— Дай-ка гитару.

Лёня задумался лишь на пару секунд, но всё же передал мне музыкальный инструмент (пусть и нехотя).

— Котёнок, ты что задумал? — спросил он.

Я поймал настороженный взгляд Алины Волковой — улыбнулся.

— Поприветствую братский народ, — ответил я.

— Крылов, не надо! — сказала Сергеева. — Снежка просила…

Она не договорила — замолчала, когда я сыграл бодрое вступление.

— Aprendimos a quererte… — пропел я.

Собравшиеся в вестибюле гости повернули в мою сторону лица. На меня посмотрели все, кто находился в радиусе десятка метров от нашего отряда. Любители меховых одежд вновь блеснули зубами. Улыбнулись и кубинцы. Они вскинули брови, но быстро справились с удивлением и поддержали моё пение бодрыми возгласами. Ещё в младших классах, когда занимался в детском хоре, я исполнял на испанском языке знаменитую песню «Hasta siempre Comandante» Карлоса Пуэбло. Она нравилась нашему руководителю.

— …Tu amor revolucionario… — извлекал я из памяти слова.

В детстве я был горд, что именно мне тогда доверили солировать при исполнении «настоящей революционной песни». Гордо выговаривал «Comandante Che Guevara», когда пел со сцены первомайского Дворца культуры. Чувствовал себя тогда настоящим кубинцем и революционером! Хотя теперь понимал: мой испанский звучал не менее коряво, чем тот, на котором изъяснялась бледнолицая дамочка, застывшая с флажками в руке рядом с уроженцами Острова Свободы.

— …Hasta siempre Comandante!

Я скользил взглядом по улыбчивым лицам кубинцев. Они мне подпевали: громко и усердно. А вот их советская спутница молчала. И будто бы вовсе меня не слушала. Заметил, что и смотрела она не на меня — не сводила глаз с чего-то, что находилось за моей спиной (или с кого-то). Я слышал, что вернулась Снежка и велела нашему отряду «собираться». Но я не прервал пение — выдавал одну певучую испанскую фразу за другой, пока не подобрался к финалу композиции.

— …Comandante Che Guevara! — пропел я на высокой ноте заключительные слова.

Приглушил звук струн.

Встал, поклонился слушателем — те искупали меня в овациях (хлопали розовыми ладошками даже темнокожие любители меховых одежд).

Свечин забрал у меня гитару.

— Идём, Котёнок, — сказал он.

Я повернул голову, заметил: отряд из Рудогорска столпился неподалёку от ресепшена. Снежка толкала речь — школьники кивали головами. Я улыбнулся о чём-то торопливо говорившим мне на испанском языке кубинцам, помахал им на прощание рукой.

Развернулся…

Но не поспешил за Лёней: меня остановили.

— Молодой человек, постойте!

Та самая женщина, что держала в руке флаги двух стран, схватила меня за рукав.

— Молодой человек, — сказала она, — та девушка, что стояла позади вас… рыженькая, со шрамом вот здесь…

Она поднесла флажки к лицу, указала пальцем на свою правую бровь.

— …Это ведь была Алина Солнечная? — сказала женщина.

Я посмотрел ей в глаза и спросил:

— А вы, дамочка, с какой целью интересуетесь?

— Я журналист, — ответила женщина. — Корреспондент газеты «Комсомольская правда».

— Котёнок! — крикнул Лёня.

Свечин застыл в десятке шагов от меня: с сумкой и гитарой в руках. Я отмахнулся от него. Рассматривал остановившую меня журналистку. На вид ей было слегка за тридцать. Светловолосая, остроносая, худощавая — эдакая наряженная в советский деловой костюм Шапокляк в молодости. Женщина посматривала то на меня, то на рудогорских школьников, собравшихся около стойки администраторов (Алина Волкова стояла к нам спиной). То оглядывалась на группу кубинцев, которые неторопливо направились к выходу из гостиницы.

— Я права? — сказала женщина. — Это Алина Солнечная?

Она не выпустила мой рукав.

— Вы точно журналистка? — переспросил я.

Высвободил руку.

— Товарищ, предъявите документ, — сказал я. — Будьте так любезны.

Женщина метнула встревоженный взгляд вслед кубинцам (те уже подошли к двери). Взмахнула флажками, поспешно вынула из сумки красные корочки — я рассмотрел на них надпись: «Союз журналистов СССР». Женщина показала мне обложку документа, словно проездной билет. Я выдернул удостоверение у неё из рук. Раскрыл его, взглянул на чёрно-белую фотографию (журналистка на ней выглядела лет на десять моложе, чем сейчас). Прочёл: «Фамилия: Григалава. Имя и Отчество: Дарья Матвеевна». Пролистнул дальше, полюбовался на отметки об уплате членских взносов.

— Фотографию сама вклеила? — спросил я.

— Что? — переспросила Дарья Матвеевна.

Она чуть изогнула губы — растеряно улыбнулась, будто решила, что ослышалась. Свела над переносицей подкрашенные тонкие брови. Забрала удостоверение, сунула его в сумку.

Я выдал скороговоркой:

— Статья сто девяносто шестая УК РСФСР. Подделка удостоверения или иного выдаваемого государственным или общественным предприятием, учреждением, организацией документа наказывается лишением свободы на срок до двух лет или исправительными работами на тот же срок. Использование заведомо подложного документа наказывается лишением свободы на срок до одного года, или исправительными работами на тот же срок, или штрафом до ста рублей.

Григалава махнула флажками.

— Юноша, не говорите ерунду! — сказала она. — Мой документ настоящий.

Женщина отмахнулась от моих слов. И тут же огляделась по сторонам, словно фразу о документе сказала не для меня.

Спросила:

— Юноша, откуда вы приехали?

Она осмотрела меня с ног до головы, будто выясняла размер моей одежды или искала на моих вещах нашивки с моим именем.

Я сощурил глаза и выдохнул:

— Ха!

Указал на журналистку.

— Вот ты и прокололась! — сказал я. — Будто ты не знаешь, кто мы!

Звуки моего голоса эхом отразились от колонн и умчались к потолку. Я снова привлёк к нам внимание (и не только Лёнино). Заметил, что наш отряд уже добрался до лифтов.

Развёл руками.

— Да нас тут все знают! — заявил я.

Следившие за нашим разговором иностранные гости в меховых одеждах улыбнулись, продемонстрировали белые зубы — будто подтвердили мои слова.

Я воскликнул:

— Шпионишь для «Орлят» из Горького?!

Поднял с пола сумку.

— Вечно вы за нами всё повторяете! — сказал я. — Ничего не можете сами придумать! Передай своим, что смоленский ансамбль песни и пляски «Ленинские пастушки» в этом году снова займёт первое место! Мы победим! Ясно?! А вы, «Орлята», учитесь летать!

Дария Матвеевна скривила губы.

— Юноша, что ты несёшь? Какие «Орлята»? Я журналист из газеты «Комсомольская правда»…

— Ты шпионка! — выпалил я.

Стоявшие рядом с нами гости столицы снова обернулись на звуки моего голоса. Посмотрели на нас и неприметные мужчины в серых костюмах, читавшие газеты в вестибюле гостиницы (я приметил двоих). Я усмехнулся, махнул рукой белозубым иностранцам — те помахали мне в ответ.

Журналистка приоткрыла рот.

— Ничего тебе не скажу! — заявил я.

Посмотрел Григалаве в лицо, хмыкнул. Развернулся на сто восемьдесят градусов. Поспешил к стоявшим около дверей лифтов одноклассникам.

— Мальчик, постой! — услышал за спиной голос журналистки.

Не обернулся. На ходу поправил очки. Догнал Свечина.

Лёня спросил:

— Что эта тётка от тебя хотела?

Я пожал плечами.

Ответил:

— Про какой-то ансамбль песни и пляски спрашивала. Решила, что мы приехали из Смоленска. Обозналась.

Свечин оглянулся.

— Не нравится она мне, — заявил Лёня. — Похожа на капиталистическую шпионку. Как бы она не попыталась нас завербовать. Мне брат рассказывал, что в Москве такое случается: он об этом в газете читал.

— Пусть только попробует, — сказал я. — Сразу сообщим нашим. Они её быстро скрутят.

Лёня кивнул, согласился:

— Сообщим.

Он нажал на кнопку вызова лифта.

— На каком этаже нас разместили? — спросил я.

— На одиннадцатом.

Я хмыкнул.

— Серьёзно?

«Опять одиннадцатый», — промелькнула в голове мысль.

Лёня кивнул.

— Высоко, — сказал он. — Зато вид из окна будет хороший.

Вышел из лифта — взглянул на запылённое окно. Лёня Свечин бросил на пол сумку, прислонил к стене гитару. Он прижал к оконному стеклу ладони и выдохнул: «Красота!» К окну я не подошёл. Но слева от Лёни увидел Останкинскую башню — справа рассмотрел мемориал «Покорителям космоса». Арку Главного входа ВДНХ заслонило правое крыло гостиницы. Я распахнул дверь. В гостиничном коридоре вновь усомнился в том, какой сейчас год. Потому что с момента моего прошлого посещения здесь почти ничто не изменилось. Я увидел на полу всё тот же ковролин. Узнал обитые деревянными панелями стены. Не заметил разве что кулер в коридоре. Хотя духота здесь стояла, как и во время моего предыдущего заселения.

Свечин подтолкнул меня в спину, обогнал меня и зашагал туда, где раздавались голоса наших одноклассников. Я побрёл следом за Лёней. На делёжку номеров мы опоздали. Нас поставили в известность, что в нашем отряде восемь парней и семь девчонок. Поэтому в одном из номеров будут разнополые жильцы. Снежка указала нам на дверь, за которой я увидел знакомую обстановку (за ближайшие сорок лет она почти не изменится) и сидевшую в кресле Волкову. Алина склонилась над своей сумкой, перебирала вещи. Классная руководительница объявила, что у нас есть два часа на отдых. А затем мы пообедаем и погуляем по территории ВДНХ (при упоминании ВДНХ Галина Николаевна указала рукой на приоткрытую форточку).

Классная руководительница ушла. Лёня тут же прислонил к шкафу около входа гитару и громогласно заявил: «Чур, моя кровать посередине! И я первый иду мыться!» Ни я, ни Алина с ним не спорили. Волкова уже застолбила место у окна (с видом на мемориал и телебашню). Я бросил на полку для чемоданов сумку, уселся на кровать у входа. Почувствовал под собой пружинный матрас (как и тогда). Вздохнул. Снова пробежался взглядом по номеру. Покачал головой. Пробормотал: «М-да. Дежавю». Отметил, что стол, кровати, кресло, шкаф и даже торшер выглядели удивительно знакомыми, но почти новыми. Вспомнил: за ближайшие десятилетия они поизносятся и состарятся… и останутся на прежних местах.

Свечин за стеной горланил патриотические песни — в ванной комнате шумели струи душа.

Я пересел на кровать, что стояла в шаге от окна. Рассказал Алине о встрече с журналисткой.

Волкова побледнела.

— Что теперь делать? — спросила она.

Мне почудилось, что Алина задержала дыхание.

Пожал плечами.

— Ничего, — сказал я. — Отдыхать. Гулять по Москве. А если не хочешь с ней беседовать…

Волкова помотала головой.

— Не хочу, — сказала она.

— Тогда не попадайся этой тётке на глаза, если она вдруг вернётся в гостиницу.

Я привстал, прикрыл форточку: музейный запах из комнаты выветрился, стало прохладно.

— Ну а если столкнёшься с ней, то отправь её в долгую пешую прогулку.

Алина опустила глаза.

— Она узнает, где я теперь живу. Опять… начнётся.

— Ничего не начнётся, — сказал я.

Поправил очки.

Добавил:

— Если бы захотели, то давно бы тебя нашли.

Обедали мы не в гостинице. Но Снежка пообещала, что в «Космосе» мы позавтракаем: завтрак входил в стоимость нашего номера (за который каждый из нас отвалил большие по нынешним временам деньги). На московских улочках наша классная руководительница отыскала общепитовскую столовую (не иначе как с чужой подсказки). Там мы плотно поели, затарившись по стандартной программе: первое, второе и компот. Сытыми и повеселевшими зашагали в направлении ВДНХ. По традиции разбились на группы. Лёня Свечин присоединился ко мне и Волковой. Я отметил, что Вася Громов с приятелями наворачивали круги вокруг Сергеевой; парни развлекали Лидочку рассказами и шутками (Наташа Кравцова в Москву не поехала).

Я шагал по неровному, потрескавшемуся тротуару; обходил лужи. Оглядывался по сторонам, рассматривал улицы современной столицы. То и дело извлекал из памяти облик московских улиц из будущего. Сравнивал эти воспоминания с тем, что видел сейчас. Почти не замечал вокруг себя ярких огней. Зато повсюду алели флаги: город украсили в канун праздника. По будто бы усохшей проезжей части не пролетали блестящие иномарки (если не считать за таковые давно примелькавшиеся на советских дорогах венгерские «Икарусы»). Мимо нашего растянувшегося вдоль тротуара отряда проносились новенькие «Жигули», «Волги» и «Москвичи». Пару раз я замечал горбатые «Запорожцы». Под ногами плюхала вода, шуршали жёлтые кленовые листья.

На территорию Выставки достижений народного хозяйства мы прошли транзитом через продовольственный магазин (прикупили еду на ужин). Я отметил, что Выставка сегодня пестрела от красных флагов и баннеров. Мои одноклассники рассматривали причудливую архитектуру Выставки. А я всё больше скользил взглядом по праздничным плакатам. «Да здравствует 64 годовщина Великой Октябрьской социалистической революции! — читал я. — Решения XXVI съезда КПСС в жизнь! Мира оплот СССР. Слава Великому Октябрю! Слава КПСС!..» По территории ВДНХ мы бродили до вечера. Я слушал восторженные возгласы одноклассников, посматривал на грустное лицо Волковой. В гостиницу вернулись затемно — голодные и уставшие.

А утром школьники из Рудогорска узнали, что такое «шведский стол». Я плёлся на завтрак в хвосте сонной процессии. Следил за тем, как мои одноклассники вошли в большой зал с множеством расставленных рядами столов. Видел, как они протиснулись к линии раздачи и замерли в нерешительности. Заметил удивление даже на лице бывшей москвички Волковой. Наблюдал, как жители Рудогорска ошалело смотрели на заполненные парящей едой ёмкости, на подносы с нарезкой сыров и колбас, на металлические соусницы, на батареи бутылок с «Пепси», на стопки чистых блестящих тарелок. Видел, как старшеклассники восторженно разглядывали желтые пиджаки и чёрные бабочки работников ресторана. Слышал их перешёптывания.

Промедлил поначалу и я. Но не потому что испугался от обилия представленных блюд. А потому что разлядывал случившиеся со времён моего визита в будущем в ресторане изменения… которых оказалось не так уж много. Отметил шикарные наряды персонала (костюмы и галстуки-бабочки, а не банальные белые шапки и фартуки), блестящие электросамовары (сменившие кофемашины), не увидел в ассортименте блюд понравившиеся мне в прошлый раз обжаренные на гриле сосиски. Прочие изменения признал незначительными. Вдохнул витавшие в воздухе ароматы, услышал радостное урчание своего живота. Быстро обзавёлся тарелкой, в которую большой металлической ложкой плюхнул большую порцию картофельного пюре. Макнул в картошку котлету и повернулся к одноклассникам.

— Не скромничайте, дорогие северяне, — сказал я. — Накладывайте в тарелки всё, что приглянулось. Не забывайте, что этот завтрак обошёлся вашим родителям в четыре рубля и пятьдесят копеек.

— Четыре пятьдесят? — переспросил у меня Свечин. — За один завтрак? Откуда ты это знаешь?

Я пожал плечами.

— Спросил.

Нынешнюю стоимость завтрака я выудил из воспоминаний: её в будущем озвучил моей супруге работник гостиницы, трудившийся в «Космосе» с тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Лёня пробормотал: «Спрошу». Посмотрел на стоявшие перед ним на столе заполненные едой тарелки, будто прикидывал: на всю ли озвученную мной сумму набрал еды. Поначалу Свечин, как и другие ученики десятого «А» класса ограничился лишь одним блюдом. Но вскоре убедился, что прочие гости ресторана не скромничали. И ринулся за добавкой — точнее, за добавками. Я понял, наблюдая за рудогорскими школьниками, что скоро мы из ресторана не уйдём. Поэтому неторопливо ковырял политую клубничным вареньем творожную запеканку, пил чай. Вспоминал, как моя супруга вот так же подсчитывала: съела ли продуктов на всю уплаченную за завтрак сумму.

Из ресторана школьники вышли неторопливо, вразвалочку: походкой пингвинов. Снежка и родительницы тоже передвигались, переваливаясь с боку на бок, подобно своим подопечным. Переел и я: поддался соблазнам. Но мой живот не выпирал, как у Лёни Свечина и у большинства учеников десятого «А». Мои одноклассники устало брели к лифтам, сыто отрыгивали. Жаловались друг другу на «тяжесть в желудке». Без особого энтузиазма рассуждали о том, как поедут сейчас на Красную площадь. Мы с Алиной пристроились в хвосте процессии. Волкова склонила голову: прятала лицо. Я посматривал по сторонам, выискивал взглядом худощавую фигуру журналистки. Но Дарью Григалаву я в фойе не увидел. До лифтов мы добрались спокойно. Поднялись на одиннадцатый этаж. Едва вошли в номер, как Лёна завалился на кровать, прижал руки к животу.

— Четыре пятьдесят, — сказал он, — это многовато. Каждый день я не смогу столько есть.

Волкова получила от Снежной разрешение на поездку к московской тётке. Алина заявила классной руководительнице, что была на Красной площади и в Мавзолее «много раз». Сказала, что тётку видела «аж четыре года назад». Она оставила Снежке адрес своей родственницы («на всякий случай»). Заверила, что не заблудится в столице: она ориентировалась в метро лучше, чем на улицах Рудогорска. Галина Николаевна неохотно, но вняла просьбам Волковой. Алина по-солдатски быстро оделась — сразу после завтрака (пока Свечин вертелся на кровати, маялся животом). Попрощалась с классухой; пообещала, что вернётся до темноты. Я проводил Волкову до центрального входа. Уже в вестибюле шепнул её на ухо: «Жди».

Вернулся в номер и заперся в уборной.

Примерно через час я услышал за дверью голоса.

— Как Волкова свалила, так Котёнок там и засел, — сказал Свечин. — Не выходит. Я к парням в номер в тубзик бегал. Потому что Крылов всё «щас, да щас». И это его «щас» длится уже второй час!

В дверь уборной нерешительно постучали.

— Ваня, — сказала Снежная, — как ты там?

— Сижу, — ответил я.

— Мы через две минуты выходим, — сказал Снежка. — Может, тебя к доктору отвести?

— К доктору не дойду, — сообщил я, — потому что из меня всё ещё выходит… завтрак. Галина Николаевна, мне бы таблеточку от… этого жуткого дела. Я с собой в поездку такие не взял.

— Таблетку-то я принесу, — сказала классная руководительница. — Но… как же ты поедешь на Красную площадь?

— Галина Николаевна, — сказал я, — а в Мавзолее есть туалет?

— Котёнок, ты… это… держись там! — прокричал на прощанье Лёня Свечин.

— Двумя руками, — пообещал я.

В очередной раз демонстративно пшикнул аэрозолем — вновь заполнил уборную сладковатым яблочным ароматом.

Отряд из учеников рудогорской школы уехал на экскурсию без меня.

Из комнаты я вышел через четверть часа после того, как ушёл Свечин. Предварительно выглянул в коридор, прислушался. Голоса своих одноклассников не услышал. Звякнул ссыпанными в карман пятикопеечными монетами, прикрыл дверь. Крадучись дошёл до лифта. В кабине лифта осмотрел себя в зеркале. Пригладил волосы, поправил воротник, застегнул куртку. Воскресил в памяти карту Москвы. Но не современную — из будущего. Ближайшей станцией метро к мысленно помеченной мною точке на карте была «Нагорная». Вот только она была ближайшей совсем в другом времени — на нынешней схеме метро серая ветка ещё не появилась. Я обнаружил это обстоятельство ещё вчера. Потому вечером перестроил свой сегодняшний маршрут: выбрал в качестве отправной точки станцию на оранжевой ветке: «Академическую».

Вышел из лифта, тут же осмотрелся. Своих одноклассников в вестибюле не увидел. Выдохнул. Поправил очки, сунул руки в карманы. Отметил, что у входа в гостиницу сегодня многолюдно. Прикинул: иностранцев здесь скопилось даже больше, чем вчера при нашем заселении. «Неужто на завтрашнюю демонстрацию приехали? — подумал я. — Тоже пойдут по улицам Москвы? Отдельной колонной?» Я представил, как шагали бы по Красной площади колонны белозубых темнокожих гостей столицы. Улыбнулся. Вразвалочку дошёл до стойки администраторов и тут же склонил голову, как это делала после завтрака Волкова. Потому что заметил около ресепшена знакомую причёску московской журналистки. Женщина не взглянула в мою сторону. Она разговаривала с серьёзным мужчиной-администратором.

Рядом с Гроголавой стоял невысокий усатый мужчина. Придерживал рукой висевший у него на груди фотоаппарат, рассматривал сновавших по вестибюлю иностранцев. Выглядел скучающим и сонным. В разговоре Дарьи Матвеевны и работника гостиницы светловолосый фотограф не участвовал. Он будто невзначай задел меня взглядом, но не заинтересовался моей физиономией. Зевнул, прикрыл рот ладонью. Перевёл взгляд на симпатичную загорелую иностранку, что кривила губы и обменивалась со своим спутником фразами на английском языке (жаловалась мужчине на «жуткий советский холод»). Я признал, что наряженная в обтягивающие штаны женщина достойна мужского внимания. Потому не обиделся на то, что усатый меня словно и не заметил. Поправил очки, скорректировал свой маршрут: свернул к фотографу.

Я подошёл к журналистке со спины. Хриплым голосом попросил у усатого «закурить». Фотограф нехотя отвлёкся на мой вопрос. Не нагрубил в ответ. И не пожадничал: вынул из едва початой пачки «Космос» сигарету, вручил её мне. Я поблагодарил мужчину. Сказал ему: «Спасибо, братушка». Сунул сигарету за ухо — удостоился удивлённого взгляда мёрзнувшей в Советском Союзе иностранки. Разобрал несколько фраз из разговора Григалавы и администратора. Выделил для себя слова: «Котёнок», «Смоленск», «пастушки». Отсалютовал усатому фотографу и побрёл к выходу. Бросил сигарету в урну, когда очутился на улице. Поёжился от порыва холодного ветра; пожалел, что оставил в номере шапку. Посмотрел на наручные часы, запомнил время. «На всё про всё» я выделил себе семь часов: усомнился, что одноклассники вернутся с Красной площади раньше.

Волкова ждала меня около выхода из метро «Академическая». Серьёзная, румяная, взволнованная. Она стояла позади автобусной остановки, невидящим взглядом скользила по прохожим. Я пропустил мимо себя торопившуюся к автобусу сгорбленную пожилую женщину, обошёл по дуге лужу. Помахал рукой. Волкова увидела меня — рванула мне навстречу. Я остановился, поправил очки. Заметил, что Алина едва не столкнулась с хмурым мужчиной — тот проявил завидную реакцию: отпрянул в сторону и проводил Алину недовольным взглядом. Волкова замерла в метре от меня, вытянулась по струнке. Я улыбнулся, посмотрел Алине в глаза. Сейчас они мне показались похожими на голубые бриллианты.

Спросил:

— Замёрзла?

Волкова пожала плечами. Шмыгнула носом.

— Немножко, — ответила она.

Алина шагнула ко мне, взяла меня под руку в своей излюбленной манере: осторожно, словно прикоснулась к дорогой хрупкой фарфоровой вазе.

— Тогда пойдём быстро, — сказал я, — чтобы ты согрелась.

Указал вправо.

Пояснил:

— Вот это: улица Дмитрия Ульянова. Нам с тобой топать по ней до её пересечения с Севастопольским проспектом. На том перекрёстке свернём направо и окажемся у пятиэтажки нашего известного литературного критика Леонида Феликсовича Лившица.

Заметил: Алина сдвинула брови, закусила губу.

— Думаю, он ещё на работе, — сказал я. — Ничего: подождём, полюбуемся столицей. Уверен, у критика сегодня будет короткий рабочий день. Надеюсь, что этот засранец Лившиц нигде не задержится, сразу пойдёт домой. И не загуляет на корпоративе.

Мы взобрались на пятый этаж. Около входа в квартиру литературного критика остановились. Я поднёс ухо к двери, прислушался — различил разбавленные звуками музыки голоса.

Сказал:

— Работает телевизор.

Волкова вздохнула.

— Готова? — спросил я.

Алина кивнула.

Я сказал:

— Что ж, давай познакомимся с товарищем Лившицем.

Нажал на кнопку дверного звонка.

Кнопка издала тихий щелчок. Над нашими головами мигнула лампа. В квартире Леонида Феликсовича Лившица прозвучала резкая неприятная трель, похожая на звук работающей стоматологической бормашины. Я отметил, что моё сердце чуть ускорило ритм сокращений. Глубоко вдохнул, впустил в лёгкие пропитанный запахом хлорки и сырого бетона воздух. Пальцы Волковой сжали мою руку. Я накрыл их ладонью — почудилось, что прикоснулся к льдинкам. Взбодрил Алину: погладил её пальцы. Посмотрел на крохотное пятнышко света внутри дверного глазка. Отметил, что голоса телевизора в квартире стали тише. Повторил манипуляцию со звонком — снова услышал щелчок и трель за дверью. Свет за стеклом глазка исчез — я максимально приветливо улыбнулся, поправил очки.

Дверь приоткрылась — звякнула и натянулась покрытая ржавчиной металлическая цепочка. Снова появились звуки телевизора (едва слышные). К ним добавилось знакомое рычание — работал холодильник. В лицо мне дохнуло затхлым воздухом, в котором я уловил слабый запашок нафталина. Защекотало в носу. Я удержал на своём лице улыбку, крепко стиснул зубы (чтобы не чихнуть). Разглядел сетку трещин на потолке прихожей и электрическую лампочку в светильнике без плафона на стене с выгоревшими засаленными светлыми обоями. Поверх ограничивавшей открывание двери цепи я увидел бледное женское лицо, обрамлённое седыми волосами. Отметил, что женщине не меньше шестидесяти лет (постарше меня). В её бледно-зелёных глазах рассмотрел любопытный блеск.

— Здравствуйте! — произнёс я. — Мы с коллегой представляем комсомольскую организацию Черёмушкинского района. Занимаемся контролем идейного и художественного уровня студенческого и молодёжного литературного творчества. Пришли к Леониду Феликсовичу. Нас к нему Николай Иванович прислал. За помощью. Леонид Феликсович дома?

Снова звякнула цепочка — дверь распахнулась.

Невысокая щуплая женщина в потёртом халате вытянула тонкую шею, словно рассматривала что-то поверх моего плеча.

— А разве вы не знаете? — спросила она скрипучим голосом.

Посмотрела на Волкову, потом снова на меня.

— Лёня вам сейчас не поможет, — сказала женщина. — Сбежал муженёк моей внучатой племянницы. Два года назад.

Мы с Алиной переглянулись.

— Куда сбежал? — переспросил я.

Женщина вздохнула.

— Так к энтим… к капиталистам, — ответила она. — Поехал в заграничную командировку и не вернулся. А жена евоная с детишками в деревню к бабке укатила. Ждут, когда он их к себе заберёт. Да только кому они теперь нужны…

В гостиницу Волкова не поехала. Сказала, что прогуляется «по делам», пока в Москве. Я не полез к ней с расспросами и не навязал себя в сопровождающие.

В метро мы почти не разговаривали.

На станции «Октябрьская» Алина вышла из вагона — я отправился дальше: до «ВДНХ».

Снова отметил, что около гостиницы «Космос» сегодня многолюдно. Подумал: толпившиеся у входа иностранцы словно действительно спешили заселиться до начала завтрашней демонстрации. Снежка ещё вчера нас порадовала, что седьмого ноября мы увидим «главную демонстрацию страны». Мои одноклассники встретили её слова едва ли не с восторгом (причём не показным). А я тогда подумал, что массовые шествия трудящихся — это не то, по чему я скучал на старости лет. Главными радостями своего советского детства мне в будущем вспоминались походы в кинотеатр, мороженое, лимонад и газированная вода из автомата. Ноябрьские и майские демонстрации в число подобных воспоминаний не попали. Поэтому я уже прикидывал: не засяду ли в уборной и завтра утром.

У дверей «Космоса» снова подивился тому, что обычных школьников из советской глубинки поселили в люксовую (по нынешним временам) гостиницу. Вспомнил, как мои одноклассники за завтраком озирались по сторонам: рассматривали загорелые (а то и вовсе чернокожие) лица гостей за соседними столами. Подумал, что Полковник не иначе как заложил душу в счёт того, чтобы его жена с подопечными очутились в столь навороченном месте. А ещё я вдруг осознал, что гостиница «Космос» стала для меня едва ли ни связующей нитью с будущим. В её коридорах мне казалось, что за окнами не восемьдесят первый год. А я снова в две тысячи двадцатом: на десять дней заглянул в столицу для консультаций с московскими врачами. Здесь мне даже чудилось, что я опять женат.

«Холост, — успокоил я себя. — Совершенно точно: холостой». Посторонился, пропустил эмоциональную молодую пару, покидавшую гостиницу. Услышал обрывки фраз на французском языке. Вспомнил, что Снежка говорила: на открытии гостиницы два года назад выступал известный французский певец Джо Дассен. Мои одноклассники хором выразили сожаление о том, что не были в «Космосе» «тогда». Я согласился с ними: с удовольствием побывал бы на выступлении Джо Дассена. И с сожалением подумал: уже не побываю. Потому что знал: Дассен скончался от сердечного приступа двадцатого августа прошлого года, не дожив до сорока двух лет. «Француз приезжал сюда два года назад, — мысленно повторил я. — Когда Волкова уехала в Рудогорск. И когда сбежал Лившиц».

«Не в самое удачное время я вернулся в прошлое, — промелькнула мысль. — Уже умерли Леннон, Высоцкий и Дассен. И все: почти год назад. Закончилась олимпиада, улетел олимпийский мишка. Жаль, что сейчас восемьдесят первый, а не восьмидесятый. Или ещё лучше бы: семьдесят девятый». Я вздохнул, посмотрел вслед французам — сообразил, что на концерте Дассена теперь не побывают и они. Вошёл в распахнутые двери. Вестибюль гостиницы встретил меня шумом множества голосов и ароматом кофе. Я невольно остановился, когда взглянул на длинные очереди к стойке администраторов. Покачал головой. Справа от входа заметил скучавшего с газетой в руках молодого мужчину, явно советской наружности. Припомнил, что видел вчера нескольких похожих на него — огляделся.

Встретился взглядом с глазами Дарьи Матвеевны Григалавы, корреспондентом газеты «Комсомольская правда». Журналистка стояла на том самом месте, где я вчера играл на гитаре и пел песню для гостей из Острова Свободы. Наряженная в знакомый деловой костюм (в котором я видел её утром). При виде меня Григалава победно улыбнулась. Дёрнула за руку стоявшего рядом с ней усатого фотографа (тот нехотя отвлёкся от разглядывания экзотично одетых барышень-иностранок). Сощурилась, словно прикинула мои дальнейшие действия. Я не развернулся и не слинял на улицу — хотя испытал такое желание. Покосился на мужчину в сером пиджаке. Сделал глубокий вдох, шумно выдохнул: успокоил заметавшееся в груди сердце. Расставил руки и устремился к журналистке.

Воскликнул:

— Дашенька! Какими судьбами?

— Здравствуйте, Котёнок, — сказала журналистка. — Вы знаете, почему мы здесь. Мы пришли к Алине Солнечной.

— К кому? — переспросил я.

Продемонстрировал удивление: вскинул брови.

Журналистка качнула головой, сунула руку в сумочку и вынула оттуда чёрно-белую фотографию (форматом десять на двенадцать сантиметров).

— Уверена, что видела вчера рядом с вами именно эту девушку, — сказала Григалава.

Она показала мне фото — я узнал снимок из газетной статьи, где демонстрировала ямочки на щеках двенадцатилетняя поэтесса Алина Солнечная.

— Знакомое лицо, — произнёс я. — Можно?

Протянул руку.

Дарья Матвеевна вручила мне фотокарточку.

Я посмотрел на совсем ещё детское лицо Алины. Снова отметил, что у неё чудесные ямочки. Дёрнул плечами.

Сказал:

— Я уже видел эту фотографию. «Недетские стихи». Так, кажется, называлась та статья?

Журналистка поджала губы.

— Вышедший в тираж поэт воспользовался выдумкой своей любовницы, — процитировал я статью. — Он ухватился за рассказанную ею совершенно неправдоподобную историю о талантливых стихах четырехлетнего ребёнка, потому что увидел в этом шанс привлечь внимание и к своим теперь уже никому не нужным сочинениям.… Длилась эта народная любовь до тех пор, пока милая девочка не превратилась на глазах у всей страны в избалованного, дерзкого и грубого подростка.

Я помахал фотографией.

Сказал:

— На этом снимке Солнечная не похожа на дерзкую, грубую и избалованную. Не находите?

Дарья Матвеевна взглянула на изображение Алины, покачала головой.

— Это была не моя статься, — заявила она. — Я никогда не считала Алину дерзкой и грубой.

Журналистка скрестила на груди руки, посмотрела мне в лицо.

— Тогда в похожем ключе писали не только мы, — сказала она. — Так было нужно. Я… не могу вам этого объяснить. Просто поверьте мне.

Дарья Матвеевна пожала плечами.

— И после этого вы надеетесь: Алина Солнечная даст вам интервью? — спросил я.

Покачал головой.

И разорвал фотографию на две части.

— Ты что творишь?! — воскликнул фотограф.

Он дёрнулся, прижал руки к фотоаппарату.

Я сложил половинки фотографии вместе и снова разорвал их.

Произнёс:

— Ой, какая жалость! Ой, какие мелкие кусочки!

Журналистка печально улыбнулась. Стояла спокойно, смотрела на остатки фотографии.

А вот фотограф не устоял. Он всплеснул руками и ринулся ко мне. Но замер, когда увидел мою ухмылку.

— Да я тебя!.. — сказал он.

Усатый сжал кулаки.

— Давай, мужик, — сказал я, — не останавливайся. Здесь самое место для драки. На тебя смотрят иностранные туристы. За тобой наблюдают как минимум два офицера КГБ. Доставь им всем удовольствие: устрой потасовку со школьником.

Журналистка схватила своего спутника за руку.

— Олег, не надо…

Фотограф побледнел, настороженно огляделся по сторонам. Мне почудилось, что его усы печально обвисли.

— Юноша… как вас зовут? — спросила Григалава.

Она говорила тихо, спокойно. Пристально смотрела мне в глаза.

— Иван, — ответил я.

И добавил:

— Котёнок.

Ухмыльнулся. И протянул руку: фотографу. Тот не сразу, но пожал её.

Усатый взглянул на меня исподлобья.

— Олег Слуцкий, — представился он. — Странная у тебя, пацан, фамилия.

Мужчина поправил на шее ремешок фотоаппарата.

— У меня нормальная фамилия, — возразил я.

Фотограф хмыкнул. Но промолчал.

— Иван, мне не нужно интервью, — сказала журналистка. — Я не получила от редакции задание на статью об Алине Солнечной. Я здесь по собственной инициативе. Хочу просто поговорить с Алиной. С глазу на глаз. Не под запись.

— А если она не захочет с вами говорить? — сказал я.

— Ну…

Журналистка выдержала паузу.

— Иван, устройте нам встречу, — сказала она. — Такую, чтобы Солнечная меня увидела. Пусть она сама решит, будет ли со мной разговаривать.

Волкова вернулась в гостиницу раньше наших одноклассников.

Разбудила меня.

Я потёр глаза, зевнул. Отметил: Москва за окном уже погрузилась во мрак.

— Просыпайся, — повторила Волкова. — Вот. Это тебе.

Алина положила на кровать рядом со мной перевязанный шпагатом бумажный свёрток.

— Что там?

Я надел очки.

— Разверни и посмотри.

Волкова подпёрла кулаками бока.

Торшер светил за её спиной — лицо Алины скрывала тень.

— Ты журналистку внизу не встретила? — спросил я.

Приподнялся на локтях.

Алина тряхнула волосами.

— Прошмыгнула по вестибюлю тихо, как мышка, — сказала она. — Никого не разглядывала.

Я рассказал Волковой, как пообщался сегодня с Дарьей Григалавой.

— Что ей от меня нужно? — спросила Алина.

Не почувствовал в её голосе волнения или ноток испуга.

— Понятия не имею, — сказал я. — Утверждала: хочет с тобой просто поговорить. Не уточнил, что в её представлении значит «просто», а что «сложно». Поленился спорить с этой дамочкой. Назначил вашу встречу на понедельник: на девятое число. Сказал, что в выходные ты будешь с утра и до вечера занята.

Волкова чуть склонила на бок голову.

— На девятое? — сказала она. — Но ведь мы восьмого утром отсюда уедем.

Я зевнул.

— Вот именно. Уедем. И пусть ждёт тебя в понедельник хоть до морковкина заговенья.

Уселся на кровать, придвинул к себе бумажный свёрток. Взвесил его в руках. Понял, что Алина принесла не стопку книг.

Заметил: Волкова улыбнулась.

Я распутал завязанную двойным рифовым узлом верёвку. Заглянул под серую обёрточную бумагу. Не удержался: присвистнул.

— Откуда такая роскошь? — спросил я.

Взял в руки знаменитые синие «адики»: новые, с тремя белыми полосками. Взглянул на ребристую подошву. На пятке кроссовка увидел надпись «Adidas», а не уже ставшую привычной «Москва».

— Взяла на размер больше, чем твои ботинки, — сказала Алина. — Испугалась, что будут малы.

«Ничего, Ваня, если будут велики, вату в носок положишь», — память воскресила мамины слова.

Я повертел кроссовок, осмотрел его со всех сторон.

Спросил:

— Сколько такая прелесть сейчас стоит?

Волкова пожала плечами.

— Какая разница? — сказала она. — Это подарок. Тебе. От меня.

Я покачал головой.

— А не дороговато ли для подарка?

Помахал кроссовкой.

— Эти «адики» у спекулянтов стоят раза в три больше, чем месячная пенсия твоей бабушки.

Волкова пожала плечами.

— Что с того? — сказала Алина. — Я у бабушки денег не брала.

Она покачала головой.

— Мама и бабушка не тратили те деньги, что платили за мои книги, съёмки и выступления, — сказала Волкова. — В газетах и об этом наврали. Мама складывала всё на книжку. Всё, до копейки. Там сейчас столько лежит… на «Волгу» хватит. И не на одну. А если бы не ты… эти деньги вообще бы никому не пригодились.

Она махнула рукой.

— Так что не волнуйся. Лучше примерь. И штаны тоже.

Я поставил кроссовки на кровать — увидел ещё один свёрток: из листов «Правды». Пошуршал газетой и снова вскинул брови. «Все коммунистические и социалистические идеалы меркли в головах советских граждан при виде синего чуда 'Wrangler», — вспомнилось мне утверждение из интернетовской статьи о временах СССР.

Развернул джинсы — взглянул на этикетки.

— Волкова, ты и «Волгу» к гостинице подогнала? — спросил я.

— «Волги» у них не было.

Я запрокинул голову — подо мной скрипнули пружины кровати.

— Про «Волгу» я пошутил, если ты не поняла.

— Я догадалась, — сказала Алина. — Рано тебе за руль. Что бы ты там о себе ни думал.

Она улыбнулась.

— Надевай штаны и кроссовки, — сказала Волкова. — Посмотрим, угадала ли я с размерами.

— Ладно.

Я повалился на кровать, приподнял ноги, стянул с себя треники. Поправил сползшие до середины ягодиц трусы. Волкова резко отвернулась, отошла к полке для чемоданов. Мне почудилось, что у неё потемнели скулы. Я усмехнулся, но не напомнил Алине, что мои трусы она видела не только на мне, но и на журнальном столике у себя в квартире.

Свесил ноги с кровати. Натянул джинсы, чуть подвернул штанины. Встал — штаны не свалились, а повисли на тазовых костях. Я почесал живот, поискал взглядом свои брюки: подумывал было снять с них ремень. Но махнул рукой: решил, что «и так сойдёт». Вставил босые ноги в кроссовки — отметил, что вата не понадобится. Подошёл к зеркалу.

— Джинсы, рубашка и кеды «Москва», — проговорил я. — Вечером буду на танцах в ДК…

— Будешь, — сказала Алина. — Все твои поклонницы обалдеют…

Она не договорила: распахнулась дверь. Через порог шагнул взъерошенный Лёня Свечин. В руках он держал бутылки с лимонадом, буханку хлеба и большую палку варёной колбасы. Свечин моргнул, уставился на мой голый живот. Громко хмыкнул и приоткрыл рот. Но тут же будто позабыл, что собирался сказать. Потому что увидел на мне джинсы.

— Ух, ты! — воскликнул Лёня. — Это что, настоящие «Вранглеры»?

Опустил взгляд.

— И… «адики»?!

Он звякнул бутылками, застыл с приоткрытым ртом.

— Нифига се! — выдохнул Свечин.

Посмотрел мне в лицо.

— Котёнок, где взял?!

Колбаса упала на пол, подкатилась к моим обутым в новые кроссовки ногам.

— Подарок, — ответил я.

Взглянул на Волкову.

— Чей подарок?! — спросил Лёня.

Он тоже посмотрел на Алину.

— Гостей из солнечной Кубы помнишь? — сказал я. — Учи песни на иностранных языках, Свечин! И будет тебе счастье.

За вечер нашу комнату посетили все представители рудогорского туристического отряда — даже Снежка и родительницы.

Все они щупали и разглядывали мои обновки, завистливо охали.

Спел им под гитару несколько песен. В том числе и «Hasta siempre Comandante». Одноклассники внимательно прислушивались к непонятным словам испанского языка. И словно прикидывали, стоило ли моё пение «свалившейся» на меня щедрой награды.

Утром ни один из моих одноклассников не пожаловался на сонливость или отсутствие аппетита.

Ровно в семь часов они дружно ринулись к лифту.

Лёня Свечин ещё вчера вечером запланировал, какие блюда попробует за завтраком. Озвучил он свой выбор мне и Волковой. Спрашивал наше мнение о том, что стоило дороже: котлеты или сосиски.

А сразу после завтрака мы поехали на Красную площадь.

Вот только мы на неё не попали, что очень расстроило десятиклассников из Рудогорска: они ещё в метро представляли, как их покажут «по телевизору». Улыбчивый милиционер нам подсказал маршрут движения колон. Мы выбрали место для наблюдательного пункта с видом на Московский кремль. Влились в шумную толпу и замерли, словно в засаде.

Последовали минуты ожидания, в которые мы согревались, приплясывая на месте.

— …Товарищ маршал советского союза, — доносился со стороны Красной площади усиленный динамиками голос, — войска Московского гарнизона для парада в ознаменование шестьдесят четвёртой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции построены. Командующий парадом генерал армии…

Зазвучал марш.

— Ура-а-а! — закричали рядом со мной десятки, а может и сотни голосов.

— Ура, — сказал я.

На невидимой с нашего наблюдательного поста Красной площади проходил парад.

Вокруг меня то и дело кричали:

— Ура-а-а!

Я поддакивал:

— Ура.

Ну а потом мимо нас к Красной площади потянулась вереница колонн…

Демонстрация всё же завершилась.

— Замёрз? — спросила Алина, когда мы в хвосте рудогорской делегации шли к метро.

— Ура…

Я махнул рукой.

Сказал:

— Тьфу ты… не замёрз. А ты?

— Немного. Проголодалась.

— Скоро пообедаем, — пообещал я.

После посещения столовой мы долго бродили по Москве: изучали достопримечательности.

Вечером в гостинице, весь рудогорстий туристический отряд собрался в нашей комнате. Парни и девчонки плечо к плечу расселись на кроватях Свечина и Волковой, на столах. Вася Громов забрался на полку для чемодана. Снежке и двум родительницам выделили кресло и принесённые из других номеров стулья. Лидочка Сергеева с подружкой присели рядом со мной, но не близко: они не мешали мне играть на гитаре и петь.

Десятиклассники вздыхали, то и дело жаловались друг другу, что побыли в Москве «совсем мало». Делились впечатлениями от прогулок по столице и от экскурсий. Печально улыбались.

Я увидел грусть и на лице Волковой.

Алина слушала моё пение и смотрела в окно на огни вечерней Москвы.

— Не сразу всё устроилось, — напевал я песню на стихи Юрия Визбора, — Москва не сразу строилась…

Восьмого ноября мы в третий раз посетили гостиничный ресторан.

Мои одноклассники сегодня чувствовали себя там уверенно. Уже не глазели на иностранцев. Сосредоточили своё внимание на столах раздачи. Наедались впрок, распихивали по карманам хлеб и варёные яйца. Из ресторана они вышли, едва дыша и словно нехотя.

Я заметил, что парни и девчонки с грустью оглядывались: будто взглядом прощались то ли с нарядным персоналом ресторана, то ли с оставшимися на столах не съеденными продуктами.

В тоскливом и подавленном настроении через час после завтрака рудогорские школьники покинули гостиничные номера. Они несли к лифтам сумки, печально вздыхали. У девчонок на глазах блестели слёзы.

Я подошёл к Волковой.

Спросил:

— Хочешь остаться?

Алина пожала плечами. Она стояла у дверей лифта. Двумя руками держала ручки сумки, посматривала через запылённое окно на монумент «Покорителям космоса».

— Не знаю, — сказала она. — Наверное… не хочу.

Она посмотрела на меня, улыбнулась и добавила:

— Но уезжать грустно.

Я забрал у неё сумку — Алина не воспротивилась.

Лидочка Сергеева заметила мои действия — громко хмыкнула.

— Уезжать всегда грустно, — сказал я.

Девятого ноября, во второй половине дня мы вернулись в Рудогорск.

И в тот же день мне позвонила Волкова.

Алина рассказала, что с ней только что связался Сергей Рокотов. Рокот сообщил: руководство Дворца культуры вчера получило ответ на заявку рудогорского ВИА от устроителей Республиканского музыкального фестиваля молодёжи и студентов Карельской АССР. Худсовет фестиваля одобрил для исполнения на конкурсе три заявленные композиции из четырёх: «Ты возьми моё сердце» они забраковали.

— У меня теперь шесть дней в недёлю будут репетиции, — сказала Алина. — С перерывами в субботу, когда вы будете выступать на «детских» танцах. А третьего декабря мы выезжаем в Петрозаводск.

И ещё она мне сказала, что у ансамбля Рокотова появилось название. Таково было требование устроителей фестиваля. Рокот присвоил своему ВИА гордое имя: «Солнечные котята».

— Почему выбрали такое название? — спросил я.

— Это Белла придумала, — сказала Волкова. — Она предложила назвать ансамбль «Солнечные зайчики». Но Сергей отказался быть зайцем. Потом они вспомнили, что вместе с ними уже поёт один зверь: Котёнок. Вот и сменили зайцев на котов. Но только я скорее уж кошка, а не кот. Потому и «котята».

По возвращении из Москвы моя жизнь вернулась в уже привычную колею: школа, работа над книгой и выступления в ДК по субботам. В подготовке ансамбля Рокотова к поездке на конкурс я не участвовал. Лишь ежедневно слушал рассказы Алины о репетициях «Солнечных котят». Сам я на них не ходил (да меня и не приглашали). Узнал от Волковой, что лидер ансамбля временно приостановил отработку всех музыкальных композиций, кроме трёх конкурсных номеров. Две новые песни из кинофильма «Берегите женщин» всё ещё дожидались своей очереди попасть в репертуар субботних концертов. Рокотов лишь вздохнул, когда получил от меня их ноты (теперь я понял, почему). Сергей поблагодарил меня, но мужественно отложил модные сейчас песни на «после конкурса».

В воскресенье пятнадцатого ноября Алина принесла очередную партию отпечатанных её бабушкой страниц книги — я передал ей следующую тетрадь. На следующий день разложил листы по папкам. Прикинул, что готова пока только треть рукописи. Работу над книгой затормозили поездка в Москву и возня с музыкой для песен. Подумал, что просижу над одним единственным романом едва ли не до лета, если не ускорю работу. Поэтому снова включил «режим ускоренного написания». Едва переступал после школы порог квартиры, как выбрасывал из головы все мысли, не касавшиеся сюжета моей истории. Игнорировал все приглашения на «прогулки» и на «чай». Выбирался по вечерам из дома лишь по субботам. А по воскресеньям засиживался за ужином в компании мамы и своей «невесты».

Двадцать второго ноября семейный ужин не состоялся. Потому что накануне, после субботнего концерта, Рокотов мне сообщил: завтра у его ансамбля будет генеральная репетиция. «Продемонстрируем наши конкурсные номера руководству Дворца культуры, — сказал Сергей. — Выслушаем мнение экспертов. Останется чуть больше недели на устранение недочётов. Музыкальные номера готовы. А вот костюмы ансамбля мне пока не нравятся. Посмотрим, что посоветует мама Беллы. Она женщина умная. И опытная». Днём я с печальным вздохом спрятал в ящик стола рукопись. И отправился к Волковой: вчера пообещал ей, что отнесу в ДК чехол с её нарядом. Алина ждала меня. Тут же вручила мою ношу. «Мамино концертное платье, — сказала она. — Ничего лучше у меня для конкурса нет».

Воскресный мини-концерт ВИА «Солнечные котята» устроил в танцевальном зале. Там собрались пять солидных на вид женщин (я узнал только директора ДК: маму Изабеллы Корж). Они уселись на заранее принесённые в зал кресла, тихо переговаривались, дожидались, когда наряженные в строгие тёмно-серые костюмы Веник и Бурый подготовят к работе музыкальные инструменты. Я стал чуть в стороне от женщин — изображал «молодёжную массовку», дожидался начала концерта, прокручивал в голове запланированные на следующую главу диалоги персонажей. В зал явились Рокот и Чага (в таких же костюмах, в каких суетились на сцене их коллеги). Рокотов сейчас не походил на музыканта — выглядел адвокатом или мелким чиновником. Парни взобрались на подмостки, подключили гитары. Эмоционально посовещались в центре сцены.

Я наблюдал за музыкантами — едва не пропустил момент, когда вошли Алина и Белла. Корж явилась в своём обычном наряде: в джинсах и тонкой блузе. На неё я взглянул мельком. И тут же переключил внимание на Волкову. Так поступил не только я. Музыканты прервали совещание, уставились на поднимавшихся по ступеням девиц. Женщины на зрительских местах тоже притихли: пристально рассматривали Алинин наряд. «Мамино концертное платье», — вспомнил я пояснение Волковой. Отметил: «Длинное: в пол; по фигуре». И тут же подумал: «Под цвет глаз». Сообразил, что не знаю, каким цветом были глаза Алининой мамы. Но пурпурный цвет платья идеально подходил Волковой. Именно такими были её глаза сегодня: не голубыми, не лиловыми — пурпурными, как и сейчас. Заметил, что любуюсь не платьем, а очертаниями Алининого тела. Вздохнул, ухмыльнулся, поправил очки.

Певица выслушала наставления лидера ансамбля, кивнула. Её распущенные по плечам волосы будто заискрились. Алина прошла к стойке с микрофоном, улыбнулась и поприветствовала собравшихся в зале гостей (проверила работу оборудования: обошлась без «раз, раз»). Объявила: «Сейчас мы исполним музыкальную композицию „Комсомольское лето“. Её мы представим жюри в первом туре конкурса». Из динамиков полилось гитарное соло Рокотова: вступление. Справа от меня встала Изабелла. Я почувствовал аромат её духов. Белла толкнула меня локтем в бок и шепнула: «Какая же она красавица! Повезло тебе с ней, Котёнок». И тут же добавила: «Линка пообещала, что одолжит мне своё платье в следующем году: на выпускной». Директорша Дворца культуры обернулась — шикнула на дочь. Изабелла притихла, спряталась от взгляда матери у меня за спиной.

— Крепнет молодая смена…

При первых же звуках Алининого голоса я вновь затаил дыхание. «Никогда такого не было, а тут опять…» — поддразнил я сам себя. Улыбнулся, не сводил глаз с замершей у стойки с микрофоном певицы. Рассматривал изгибы Алининого тела. И лицо Волковой: напомаженные губы, припудренные веснушки на скулах и переносице, тонкие подкрашенные брови (шрам на правой брови сейчас был едва заметен). Любовался медным оттенком её волос. Следил за вздрагивавшей на Алининой шее жилкой. Заметил, как Волкова прижимала к бёдрам ладони; отметил, что она почти не двигалась, не прикасалась к микрофону. Будто читала со сцены торжественные стихи о партии, а не разрывала сердца слушателей своим пением. «Так не годится… — подумал я. — Уитни Хьюстом бы так не стояла. Я уже молчу о там, как выплясывала бы сейчас Дженнифер Лопес или даже Алла Пугачёва».

Заметил, что Рокотов слегка ускорил темп придуманной мною композиции. Успокоил заворочавшуюся в душе ревность. Потому что с удивлением обнаружил, что так песня звучала даже лучше, чем её первоначальная, живущая теперь только в моей голове версия. В музыку словно добавили энергии. Теперь она не просто звучала «ярко и свежо». Она завораживала почти как пение Волковой. И подстёгивала работу воображения: перед мысленным взором мелькали бравые комсомольцы, вершившие «великие дела» во имя величия своей социалистической Родины. Я заметил, что рассуждал о комсомольцах без скепсиса и иронии, как того и требовала песня. Решил, что и Алининому голосу новый темп помогал звучать мощнее, увереннее. Я подумал: «Никто и не утверждал, что я гениальный композитор и что моя версия музыкального ряда — истина в последней инстанции».

Почувствовал, как Белла схватила меня за локоть. Скосил взгляд на лицо подружки Рокотова. Увидел, что разглядывала она не Сергея. Белла не сводила глаз с Волковой. И даже шевелила губами: подпевала. Будто воображала себя стоящей около микрофона и наряженной в пурпурное концертное платье. Дамы из руководства Дворца культуры не пели. Но и не перешёптывались, не делились впечатлениями. Они заворожено взирали на сцену: и будто бы не дышали — почти как я, когда слышал Алинино пение. «А может и не нужно ей изображать Пугачёву, — подумал я. — Вон как наши тётки заслушались. Будет конкурс ВИА, а не шоу для молодёжи. Музыка, голос, костюмы… А если там окажется и рудогорская Уитни Хьюстон, то может случиться перебор. Пришьют „преклонение перед гнилым Западом“ — парни и Волкова устанут оправдываться. И останутся без заслуженного диплома».

Одну за другой ансамбль исполнил приготовленные для республиканского фестиваля песни. Предчувствия меня не обманули: Рокотов подправил и две другие придуманные мной музыкальные композиции. Его правки были незначительными. Но я их заметил. Согласился не со всеми. Но признал, что такой вариант песен тоже имел право на жизнь. Певица исполнила финальные строки припева «Неба молодых». В моём воображении среди белых облаков ещё мелькали очертания самолёта. А воздух зала словно дрожал от рёва мощного двигателя. Волкова пропела заключительные ноты. Гитара Рокотова отыграла финальные аккорды. Какое-то время в зале царила тишина, когда в динамиках смолкла музыка. Я не сразу понял, что выступление завершено. Алина взглянула на меня. Показал ей оттопыренный большой палец, одними губами произнёс: «Молодец!» Волкова улыбнулась.

Со своего места встала мама Изабеллы Корж.

— Всё замечательно, — сказала она. — У девочки сильный голос. Может, и не зря вы съездите. Но только костюмы у вас ни к чёрту. Платье у девчонки нормальное. Его оставим. Мальчики, ваши костюмы скучные и не интересные. Вы же не на похоронах будете петь! Новые мы уже не пошьём. Поэтому наденете шляпы и… яркие весёленькие галстуки!

— Лучше галстуки-бабочки, — подсказал я.

Директорша взглянула на меня.

Спросила:

— Ты кто такой?

— Котёнок, — сказал я.

Женщина повернулась к Рокотову, направила в потолок указательный палец.

— Вот! — сказала она. — Соображает ваш Котёнок.

Покачала головой.

— Вы же не траурная процессия, а «Солнечные котята»! — заявила она. — Солнечные! Поэтому снимайте с шей ваши скучные хомуты и нацепите жёлтые бабочки. К следующему понедельнику я вам их раздобуду. Ну а чтобы вы все вместе хорошо смотрелись… вашей солистке я дам жёлтые туфли и жёлтые ленты. Вот тогда вы и станете «солнечными».

Накануне отъезда, вечером второго декабря, вокально-инструментальный ансамбль «Солнечные котята» собрался в репетиционном зале ДК в полном составе. Поддержать их пришёл я (по просьбе Алины) и Белла Корж. Взволнованный Рокотов в очередной раз описал своё представление программы фестиваля. Выдал свои предсказания на каждый из трёх туров конкурса. Мне показалось, что Сергей волновался больше всех. Он мерил шагами комнату, размахивал руками. Рокот сыпал распоряжениями и напоминаниями, в ответ на которые парни снисходительно улыбались, а Волкова кивала головой.

Сергей сообщил, что «шефы» (руководители Рудогорского ГОКа) выделили для поездки на фестиваль автобус. Поведал, где ансамбль разместится в Петрозаводске. Рокотов озвучил едва ли не почасовое расписание ВИА «Солнечные котята» до утра понедельника, когда рудогорские музыканты «со щитом или на щите» покинут столицу Карельской АССР. Перечислил, кто и что должен взять с собой в поездку. Назначил место и время встречи — завтра утром, около служебного входа во Дворец культуры. Заверил всех (и прежде всего: себя) в том, что нисколько не сомневался в успешном выступлении ансамбля.

— Вы всех порвёте! — сказал я.

— Мы в вас верим, — сказала Изабелла Корж.

В шесть утра мы с Волковой, уже подошли к Дворцу культуры, рядом с которым рычал двигателем и испускал на морозе клубы пара неказистый бело-синий микроавтобус РАФ-2203. Я поздоровался с курившим около машины розовощёким водителем, занёс в салон вещи Алины. Увидел, что парни уже погрузили музыкальные инструменты. Музыканты появились из ДК, когда я уже подумывал затеять их поиски. Они потирали сонные глаза, глуповато улыбались (словно не понимали, куда и зачем едут в такую рань). Взглянули на водителя — тут же извлекли из карманов сигареты, чиркнули спичками и синхронно выдохнули в тёмное утреннее небо серые клубы табачного дыма. Изабелла нашёптывала Рокоту жалобные слова, варежкой вытирала с ресниц слёзы. Волкова не отпускала мою руку; за сигаретой она не потянулась, печально вздыхала.

Водитель вернулся в кабину.

Рокотов бросил недокуренную сигарету в урну и сказал:

— Всё, пора.

Он привлёк к себе Беллу, поцеловал её. Посмотрел подружке в глаза, пальцем размазал по её щеке слезу. Я заметил, как печально вздохнула взглянувшая на них Алина.

Волкова повернулась ко мне, сказала:

— Ну, я поехала.

Выпустила мою руку, но не поспешила в автобус. Волкова приблизилась ко мне на полшага, стряхнула с моих плеч снежинки. Она взглянула мне в глаза, будто ждала…

Я не заставил её ждать долго.

Поцеловал. Как не раз целовал в ту ночь, когда заночевал у Волковой в квартире. Согрел Алинины губы своими.

Услышал, как присвистнули Веник и Бурый.

— Эй, хватит уже лизаться! — крикнул Рокотов. — Мы уезжаем!

Я выпустил Волкову из объятий. Алина заморгала, вздохнула. Мне почудилось, что её бледно-васильковые глаза влажно блеснули.

Волкова на шаг попятилась — будто нехотя.

— Я… скоро вернусь, — сказала она. — Слышишь?

Жалобно скривила губы.

Я улыбнулся и пообещал:

— Буду скучать.

— Поехали! — крикнул Рокотов.

Он помог Алине забраться в салон автобуса. Захлопнул дверь. За украшенным морозными узорами оконным стеклом я увидел Алинино лицо. Волкова махнула мне рукой — помахал ей в ответ.

Подошла Белла, замерла рядом со мной плечо к плечу. Вздохнула, шмыгнула носом. Взяла меня под руку. Микроавтобус дёрнулся, разбросал из-под колёс ледяную крошку, выбросил из выхлопной трубы клубы тёмного дыма.

Утром я позавтракал в компании мамы. Рассказал ей, как усадил Волкову в автобус. Сообщил, когда жду Алинино возвращение. А чуть позже на лестничной площадке встретился с соседкой. Та поприветствовала меня, улыбнулась; Лена прятала подбородок под пушистым шарфом, словно в подъезде, как и на улице, была минусовая температура.

— Уехала? — спросила Кукушкина.

Она дождалась, пока я закрыл дверь. Зашагала следом за мной по лестнице. Помахивала портфелем, стучала тяжёлыми каблуками сапог по ступеням.

— Уехала, — сказал я.

— Ванечка, как ты думаешь, — сказала Лена, — у них получится?

— Даже не сомневаюсь в этом, — ответил я.

Поправил очки.

— Наша Алиночка поёт лучше всех! — заявила Кукушкина. — Я тоже буду так петь. Когда-нибудь.

Перед началом занятий около гардероба меня встретил Свечин. Он замер, осмотрел меня с ног до головы, будто не верил, что я — это действительно я. Лёня обронил: «Фига се!» Мы неторопливо зашагали к кабинету физики, я улыбками и наклонами головы отвечал на девичьи возгласы «привет, Котёнок». Свечин на девиц не смотрел. Он вслух удивился тому обстоятельству, что увидел меня в школе. Поинтересовался, что случилось — я сделал вид, что не понял сути его вопроса. Свечин уточнил: поехал ли Рокот на фестиваль. Я кивнул. Лёня спросил, почему я не отправился в Петрозаводск вместе с ансамблем Рокотова. Я пожал плечами. Сообщил однокласснику, что официально не являюсь участником вокально-инструментального ансамбля Сергея Рокотова — поэтому не попал в заявку на участие в фестивале. О Волковой Леонид не говорил — я тоже об Алине не упомянул.

— Без тебя им там нифига не светит, — заявил Леонид. — Рокотов не умеет петь!

Мне послушались в его голосе нотки злорадства.

Я поправил очки.

Сказал:

— Главное — не победа, а участие.

Лёня Свечин громко расхохотался.

На перемене перед вторым уроком ко мне за парту подсела Кравцова. Она взглянула на мою тетрадь, на пенал (будто проверила, как я подготовился к уроку). Посмотрела мне в глаза, улыбнулась. Словно это не она ещё вчера фыркала мне вслед и твердила всем, что «наш Котёнок зазнался». Я отметил, что цвет Наташиных глаз не изменился (остался таким же, как и во время нашего с ней танца перед прошлым Новым годом). Без особого труда отвёл взгляд — подмигнул посматривавшей на меня и на Кравцову Лидочке Сергеевой. Наташа прикоснулась к моей руке. Назвала меня по имени. Её голос прозвучал тихо, ласково. Она повторила тот же вопрос, которым встретил меня в школе Свечин: почему я не уехал на фестиваль вместе с ВИА Рокотова.

Я ответил ей коротко: «Не взяли».

Кравцова покачала головой.

И вдруг спросила:

— А Волкова-то куда делась? Я не видела её на первом уроке.

Я придвинул к себе тетрадь.

— Узнаешь у неё, когда она появится.

Кравцова провела рукой по рукаву моего свитера, словно ощупывала ткань.

— Девочки мне рассказали, как ты ухлёстывал за этой юродивой в Москве, — сказала она.

Сощурила глаза.

Добавила:

— Сумку за ней носил. Хвостиком за ней ходил. Вы даже спали в одной комнате.

Она усмехнулась.

— А может… в одной кровати?

Продемонстрировала мне ровные белые зубы.

Я пожал плечами.

— Свечина спроси. Он с нами в одной комнате жил. Свечку держал.

Кравцова стрельнула в сторону Лёни взглядом, кивнула.

— Я спрашивала у него, — сказала она.

Замолчала. Разглядывала моё лицо. Я заметил, что в нашу сторону посматривала не только Сергеева — зыркал в меня глазами и Вася Громов.

— Скажи, Котёнок, — попросила Наташа. — Вы с Волковой… встречаетесь?

Она постучала ногтем по столешнице.

Я кивнул.

— Можно и так сказать.

Кравцова вздохнула, приподняла брови.

— Давно? — спросила она.

Выпрямила спину — будто насторожилась.

Я повёл плечом.

— Это смотря с чем сравнивать.

Взглянул на часы — прикинул: до начала урока осталось меньше минуты.

Наташа нахмурилась.

Тихо спросила:

— Почему… она, Иван? Чем Волкова лучше меня?

Я посмотрел на Наташино лицо. Заглянул Кравцовой в глаза. Мазнул взглядом по её щекам и губам.

— Лучше, хуже… — сказал я. — Не в этом дело. Алина мне больше нравится.

Развёл руками.

— Да?! — сказала Наташа.

Кравцова возмущённо фыркнула.

— Раньше тебе нравилась я, — сказала она. — Помнишь, что ты мне говорил в девятом классе?! Не забыл, как ты меня тогда называл и что обещал?! А Волковой ты об этом рассказывал?!

На звуки её голоса среагировали едва ли не все наши одноклассники: замолчали, повернули в нашу сторону лица.

Я улыбнулся.

— То было давно и неправда. С тех пор много воды утекло. И многое изменилось: в том числе и мы с тобой.

Покачал головой и добавил:

— Я уже не тот, каким был в девятом классе.

Развёл руками — показал Кравцовой ладони.

— Да, я вижу, — сказала Наташа.

Она скрестила на груди руки. Больше не улыбалась. Закусила губу. Смотрела на меня исподлобья. Мне почудилось, что из её глаз дохнуло холодом.

Кравцова покачала головой.

— А знаешь, Крылов!.. — сказала она.

Наташа не договорила.

Потому что прозвучал звонок, и в класс вошла Снежка.

— …Владимира Маяковского считают ярчайшим представителем поэтического и художественного авангарда. Творчество Маяковского относят к футуризму: к его кубофутуристической разновидности…

Галина Николаевна Снежная говорила негромко, будто устала год от года рассказывать ученикам о «художественном авангарде», «футуризме» и его представителях в дореволюционной и советской литературе. Она то и дело посматривала за окно, где ветер раскачивал ветви деревьев: стряхивал примёрзшие к ним шапки снега.

— …Исходным пунктом эстетической платформы кубофутуристов была идея исчерпанности культурных традиций прежних веков. Программным для них стал манифест, носивший намеренно скандальное название…

Я тоже смотрел за окно. Представлял, как автобус с ВИА «Солнечные котята» сейчас мчится по «Автодороге Ленинград — Мурманск» (которая только в следующем году получит такое название). Прикидывал, что Алина и музыканты доберутся до Петрозаводска не раньше, чем через два часа — сейчас они ехали где-то между Сегежей и Медвежьегорском.

— …Открываем учебник на сто сороковой странице… — вещала Снежка.

«Может, стоило поехать вместе с ними?» — в очередной раз промелькнула в голове мысль. Я смотрел, как ветер и вес превратившегося в льдины снега гнули ветви берёз. Представлял, как я смотрел бы сейчас вот так же из окна микроавтобуса на обочину дороги. Хмыкнул. И снова ответил на собственный вопрос уже набившей оскомину фразой: «Книга сама себя не напишет».

— …Крылов! — снова произнесла Снежная.

Я оторвал взгляд от блестевших за окном второго этажа шапок снега, взглянул на учительницу.

Сказал:

— Я весь внимание, Галина Николаевна.

Снежка усмехнулась.

— Не вижу я твоего внимания, Иван, — сказала она. — Во всяком случае: к творчеству Владимира Владимировича Маяковского. Чувствую, что у тебя уже предновогоднее настроение. Хотя до праздника ещё четыре недели.

Учительница литературы взглянула на столешницу передо мной.

— Я сказала открыть учебник на сто сороковой странице, — напомнила она. — Где твой учебник, Крылов?

Я улыбнулся и ответил:

— Дома. Стоит на полке книжного шкафа, Галина Николаевна. Зачем учебник, если сегодня мы изучаем творчество Маяковского? Как советский человек, я знаю многие его стихи наизусть. Особенно те, которые напечатаны в нашем учебнике.

Снежная приподняла брови.

— Да неужели? — сказала она. — Похвально. Тебе повезло, Иван. Потому что я как раз озвучила классу домашнее задание: выучить к следующему уроку стихотворение Владимира Владимировича о советском паспорте.

Я выпрямил спину; как прилежный ученик поднял руку.

— Что ты хочешь нам сказать, Крылов? — спросила учительница.

— Готов прочесть стихотворение, Галина Николаевна, — сказал я.

Снежная хмыкнула, взглянула на часы.

— До конца урока осталось три минуты, — сказала она. — Успеешь.

Указала на пол около доски.

— Прошу, Иван. Выходи. Становись перед классом.

Она отошла к своему столу и заверила:

— Мы с удовольствием тебя послушаем.

Я выбрался из-за парт. Под аккомпанемент из язвительных шепотков добрался до указанного Снежкой места у доски. Повернулся лицом к одноклассникам, сделал глубокий вдох.

— Я волком бы выгрыз бюрократизм, — торжественно произнёс я. — К мандатам почтения нету…

Слева от меня с тоскливым скрипом распахнулась дверь. Я повернул голову и увидел, как в класс, топая тяжёлой обувью, шагнули два одетых в тяжёлые бушлаты солдата. Оба: в зимних шапках с кокардами и… с автоматами.

Снежная вытянула шею, взглянула на военных.

— Подождите, товарищи! — сказала Галина Николаевна. — У нас ещё идёт урок!

Солдаты попятились, но не вышли за дверь.

Снежка указала на меня рукой и велела:

— Продолжай, Иван!

Я посмотрел на серьёзные лица молодых солдат. Перевёл взгляд на одноклассников. Подумал: «Свечин здесь. Ерохина тоже. Странно. Неужели это случится сегодня? Сейчас?»