Вьюжит. Ветер взбивает перину полян, трясёт коврами полей, тянет на себя половики дорог позёмкой.

Зелёный с лица дятел, глядя в никуда, колупает понемногу где-то там наверху, среди заплутавшей в облаке кроны, да сыплет, само собой, щепкой мелко, но то незаметно. Снег густ до того, что вытяни руку, не увидишь кончиков пальцев, а пройдя немного вперёд обернёшься, и не сможешь отыскать своих следов. Будто и не было тебя вовсе.

Бьётся ястреб о запотелую крышку небес, кричит сердито, мол, земли ему на видать. Ну, а и увидал бы, так что ж? Пусто там. Чисто. Бело. Нет той мыши, что оказалась бы столь безрассудна, и вышла поглядеть, что там шуршит над её головой.

Мышь, может, и сбилась уже, потеряла тем снежным дням счёт, да для такого вот именно времени она и трудилась прохладными летними ночами, собирая в одни кладовые — зёрнышки, в другие — корешки. Ничего, посидит покуда так. Подтянет повыше воротник сугроба, и задремлет. После уж потрудится: протопчет над всегдашними своими тропинками снежные дорожки, а то и совьёт где под снегом клубок гнёздышка из сена и собственной своей шерсти. Но не теперь. Нынче ей достанет терпения отсидеться дома, в тиши и тепле.

…Розовый, нежный подле фонарного столба снег, как дунет на него рассвет, меняется в лице. Он как бы голубоглаз тогда. Заглядевшись на ясное небо однажды, он сумел удержать в себе его свет…

А ветер всё никак не уймётся. Сгоряча он рвёт подпругу метели, её уж не удержать. И седло глубокого оврага скоро доверху полно снега, и стволы, обыкновенно нагие с подветренной стороны, обросли белой холодной тонкой из себя пылью, ровно бородой.

Ненужные уже об эту пору гнёзда, некогда прикрытые бережно белыми вязаными колпачками лёгких сугробов, теперь вовсе не различить.

Снегопад трудится над гравюрой округи, скребёт с натуры, но царапая длинно, не делает ей больно. Раздобревши на глазах, стала статна, пышнотела, белолица… Каковой округе и положено бывать, особливо снежной зимой.

Но самое главное удовольствие от снегопада в том, что ежели обратить лицо к небу, вверх, даже недолго, то покажется, что вдруг делаешься легче лёгкого и летишь. И так лететь можно долго-долго, околь не промокнешь или пока снегу не наскучит идти.

Вот такая вот несказанная радость. Обыденна. Проще, чем проста. Необыкновенна.

Однажды вечером, погружаясь в сон, как в тёплую воду, мне вдруг привиделся маленький медный кран с аккуратным носиком и вентилем, что ластился даже к мыльной руке, не выскальзывал, но напротив, старался удержаться подле её тепла подольше. С наступлением первого заморозка, облик крана был испорчен хоботом резиновой трубки, что едва не касалась слива, в который тоненькой струйкой до самой весны тёк ручеёк воды с едва заметным запахом ржавчины.

Дело в том, что водопроводная труба была зарыта выше глубины промерзания земли в средней полосе РСФСР. Не помню уж, отчего случилось именно так, спросить теперь не у кого. Воспоминания о многих, кто бы мог рассказать, как всё было на самом деле, сокрыты всё теми же положенными метрами, а иным просто недосуг отвечать на глупые вопросы, да и сам клуб сравняли с землёй тридцать лет тому назад.

Клуб не был местом, где собираются послушать лектора о стыдных болезнях или председателя колхоза об урожае и передовиках. В трёх комнатах построенного своими руками домика размещалось оборудование для погружений под воду. Гидрокостюмы, ласты, грузовые пояса, лёгочники, баллоны для сжатого воздуха, и их предшественники — аппараты замкнутого цикла с химпоглотителем, десятиместное каноэ из реек, стеклоткани и эпоксидной смолы, ну и, конечно — стационарный компрессор, для «забивки» баллонов сжатым воздухом аж до трёхсот тридцати атмосфер.

Туго набитый баллон звенел тихонько при прикосновении, но этой опасной шалости удостаивались лишь кислородные алюминиевые баллоны, списанные с самолётов, обычные были довольны и двумястами двадцатью.

Так вот, трудяга-компрессор нуждался в водном охлаждении, от того-то и тёк тот ручеёк в раковину, дабы не оставить спортсменов-подводников и покорителей речных с морскими глубинами без запаса воздуха за спиной.

Этот клуб был не первым помещением подводников. С 1956 по 1969 год они квартировались то в коридоре отца-основателя клуба, то в бомбоубежище под домом, с лёгкой руки военного комиссариата, то в подвале кинотеатра — из любви к искусству. Хитрый механизм дверного замка бомбоубежища срабатывал лишь после того, как через трубочку в него заливали определённое, и довольно внушительное количество воды, примерно с ведро.

А в кинотеатре перед киносеансами «крутили» документальные фильмы, снятые ребятами клуба на 16-миллиметровую плёнку. Там были монотонные, однообразные донные пейзажи с качающимися в струях подводных течений водорослями и улыбающимися через стекло маски подводниками, но больше — о героях великой Отечественной войны, о родителях, соседях, учителях фронтовиках, о тех, кто их окружал теперь, и о трудном времени, в котором им выпало счастье появиться на свет.

К концу шестидесятых нашлось свободное место на краю стадиона авиационного завода. Молодой руководитель и вдохновитель клуба, с меняющимися ночь от ночи помощниками, выстроил помещение, вырабатывая по машине раствора к утру. Фасад новенького клуба подводного спорта украшали горельефы коралловых рифов, нелогично, но с любовью украшенные раковинами пресноводных моллюсков, между которыми бесконечно неторопливо сновали нарисованные рыбы с повсегда круглыми глазами.

По осени, с началом школьного учебного года, выстраивались очереди желающих попасть в клуб. Их были не сотни, — больше, гораздо больше. Среди ребят находились особо упорные, которые не принимали отказа ни в каком виде, и годами приходили на тренировки, в надежде, что кто-то из принятых заболеет и место на дорожке будет свободно в этот раз.

Соревнования, экспедиции, тренировки, сборы… Реки: Усманка, Битюг, Воронеж, Дон, озеро Байкал и другие озёра; Чёрное море, — Новосветская бухта, июль 1967, парусник Альфа, Царский пляж, Прасковеевка, Голубая бухта; Белое море: небольшое судёнышко «Мудьюг» до Большого Соловецкого острова и адмиральский катер до Большого Заяцкого, баркас помора впридачу с кавказской овчаркой, два месяца на полу часовни Андрея Первозванного на Заяцком острове, полтора — на берегу Святого озера в келье Соловецкого Кремля… красные звёзды на маковках церквей, морские — в прозрачных водах Белого моря, ну, конечно и черноморский катран, афалины, и беломорские белухи. А были ещё и первенства РСФСР, Кубки СССР, погружения на затонувшие суда, самолёты, баржи, танки…

Так почему вспомнилось не всё это, а медный кран с текущей водой? Вероятно, то сродни истечению человеческой жизни в никуда, в сетку слива, что вздыхает, пуская пузыри, словно воздух, что стремится вырваться из-под воды, а пахнет ржавчиной и тиной, слегка…

Памяти папы, Арика Сержантова, основателя клуба подводного спорта, Воронежской экспериментальной лаборатории подводного спорта — ВЭЛПИС

Снежный день. Сматывает его время с бобины будущего на катушку прошлого, а в настоящем — будто бы мгновения кинохроники или старого кино, с этим же мельтешением снега, как царапин на киноплёнке. И неприметная, но привязчивая музыка фоном, дабы заглушить зубовный скрежет, что путают со скрипом тормозов и трамвайных колёс по рельсам. Или нет. То не музыка вовсе. Шелест мгновений, как страниц, под рыдание снегопада.

Ястреб кружит над птичьей кормушкой. Он явно сердит, но синицам удобнее думать, что ему до них не достать. Нахохлившись по-родственному, по-воробьиному, манкируют манкой снежинок, и выхватывая крошки со стола кормушки, скорее прячутся с добычей под крышу.

Хорошо, когда так, славно, коли можешь кому-то помочь, встать на цыпочки, да протянув руку, насыпать горсть семян, а то и вовсе, — приоткрыть окошко, смахнуть снег и щедрой рукой, — того, что повкуснее. Ведь сразу делается на сердце тепло, когда слышишь птичью суету и виртуозную морзянку клювом о подоконник.

Но бывает, не знаешь, чем помочь, как нынче, когда внутренним оком сострадаешь маленькой косуле, что лежит в сугробе. Сеголетка, совсем ещё дитя… За что ж ей, в первую зиму жизни досталось этого снега с лихвой, выше её самой.

Ей бы набраться силушки со статью годик-другой, и прокопала б она мягкий тот снежок, ничего, что высок, добыла бы тонких вкусных веточек. И ведь — не берёт ничего из оставленного намеренно, для неё только, — брезгует, опасается. Да и подходить — то к ней, бедолаге, лишний раз боязно. Не её опасаешься, а как сгонит сего лесного ребёнка страх с нагретого местечка, другое-то может и не хватит силы согреть.

Крутит время бобины будущего на себя, чуть зазевался — и растеклась тонкая плёнка жизни, не смотря на то, — хочется тебе смотреть, что там дальше или нет.

Не к добру суетились вОроны на рельсах. Несмотря на приближающийся скорый, их становилось всё больше, к пирующим бесконечно присоединялись вновь прибывшие. Судя по тому, что на них не обращали внимания, не гнали прочь, то, поверх чего по-мушиному копошилась, шевелила крылами чёрная туча, не было чем-то малым и незначительным.

Хорошо осведомлённый о птичьих нравах, я поспешил поглядеть в глаза беде, и, в случае, если волосок жизни хотя сколько-нибудь заметен, не явиться позже должного.

С твёрдым намерением не оставить без помощи живого, я пошагал и вскоре увидел на снегу следы. Отпечатки копыт косули мешались с крупными следами, похожими на волчьи, но это был не они. Оттиск когтей в снегу, словно гипсовый слепок, выдавал в преследователе собаку. И это было нехорошо. Волк менее опасен для молодой косули, нежели брошенная человеком собака. У той каждый день, как последний, и всякий час она на краю.

Уже с насыпи мне стал понятен финал погони. И лесную козочку, и её гонителя постигла одна и та же участь. Они оба не заметили приближения состава, и лежали теперь, терзаемые птицами. Помогать было некому, а посему, с тяжёлым сердцем я отправился в обратный путь.

Скорый поезд, что нагнал меня по дороге, своим жалобным пронзительным стоном ненадолго разогнал пиршество. Поднятая им метель ещё не улеглась, как все уже заняли свои прежние места за тем скорбным столом, от которого я почти бежал, оглядываясь временами с надеждой на немыслимое чудо.

И хотя то тризнище было отчасти загаданным, всё одно, с горечью наблюдал я за поминальными хлопотами. А на ум шли глаза с поволокой, девичьи заметные реснички и красивая, бархатная головка, что опиралась подбородком о колено уютно подобранной под себя ноги. И всё это было живо… только что.

— Это аварийная? Приезжайте, срочно! Кран! Я одна, мужчины в доме нет!

— Дамочка, вы издеваетесь? Вы зачем нас вызвали?

— Кран же!

— Что с ним? Сорвало? Где? В ванной, в кухне?!

— Не поворачивается!

— Как это? Вы шутите?!

— Нет, конечно!

— Вы понимаете, что мы аварийная служба?

— Ну и что?!

— А то, что в эту самую минуту, на другом конце города, может, у кого-то прорвало трубу горячей воды, и могут погибнуть люди?

— Мне-то какое до того дело. Вызвала, вот и чините!

— Так у вас не поломано!

— А у меня сил не хватает, чтобы повернуть!

— Миш, не вздумай трогать, поехали отсюда! Если ты сейчас сделаешь это, то в следующий раз она вызовет нас, чтобы потёрли ей мочалкой спину.

Женщина ухмыляется самодовольно и выставляет круглое колено из-под халатика, который, судя по всему, надет на голое тело.

А вы говорите — работа не опасная. Ещё какая опасная! Буквально на каждом шагу подвох. То колено, то верхняя пуговка незастёгнута, то дверь в туалет незаперта или даже приоткрыта весьма недвусмысленно. Чего только не насмотришься и не наслушаешься в свой адрес, если не поймёшь намёка или равнодушен к прелестям чужих женщин.

— Дамочка, я женат.

— Ничего, жена не стена.

— Это пошло. Дайте пройти.

— А если не дам?! Или вовсе закричу!

— Не дури… те. Говорю же — женат!

— А чего ж кольца нет?

— Не ношу, работа грязная, дома лежит.

Щекотливая, опасная даже ситуация, хорошо, напарник догадался вернуться, и сразу в крик:

— Ты чего ту возишься, я б уж давно дома был, воронкой кверху на диване лежал, пельмени кушал, сладким чаем запивал…

Дамочка ослабила хватку, одёрнула халатик и дала пройти. А я — к Мишке, сердито:

— Ты чего убежал? не знаешь, что ли, что по одному в квартиру ни ногой!

— Прости, забыл…

— Забыл он. А то б передачи мне таскал в острог: сахар, чай и курево.

— Так ты ж не куришь!

— Зато ты дымишь, как паровоз!..

Опасная у нас работа, в аварийной службе, хоть по делу, хотя и по безделью, а всё одно — риск.

— Ой, я такая глупая… И чаще ленюсь что-либо делать, чем не расположена…

— Экая вы скромница, наговариваете на себя, тётушка.

— Совсем нет, только вам одному, как есть! К тому ж… не тётушка я покамест для вас. С этим погодите.

— Позвольте! Вы говорите, что неумны и бравируете этим?

— А что тут такого?!

— Ну, кажется, недостаток ума относят к постыдным сторонам человеческой натуры.

— Да? А я охотно мирюсь с этим, и признание мной сего недостатка располагает людей ко мне, обезоруживает даже самых жестокосердных.

— Не может быть…

— Я пользуюсь этим!

— Выходит, что я ошибался в вас…

— Как и многие, поверьте. Это удобно, во всех смыслах удобно! Особенно приятно управляться с умными, хорошими, порядочными людьми. Они доверчивее прочих, сострадательнее, а в случае, если лукавство раскроется, от них не приходится ожидать подлостей. Будут казниться сами, да ещё прощения просить.

— А отчего? За что?!

— Ну, как же?! Они непременно решат, что причина непотребства именно в них! Ибо не может быть человек столь низок!

— Если для вас всё именно так и столь ясно, не бывает ли вам совестно когда?

— Отнюдь. К чему совеститься? По большому счёту, ничего ужасного не происходит. Чаще так, по-мелочи. Если серьёзное что, думаю, скорее всего, не обижу. Впрочем, ко мне за серьёзным не обращаются. После ряда безобидных уловок, я навек причислена к стану тех, в ком следует видеть особ ранимых, нежных, слабых, а посему нуждающихся во всяческом вспомоществовании.

— Почто ж вы так откровенны теперь со мною? Не опасаетесь, что расскажу всем об вас, открою глаза на суть вашу и низость?

— Представьте, нисколько не боюсь! Да и кто вам поверит! Пожалуй, после ваших разоблачений, ещё больше жалеть меня станут, а вам откажут от дома те, кто для вас дорог. Подумают об вас дурно, хуже прежнего, да разочаруются. И пиши пропало: и карьера, и семейство… Вы же, кажется, хотели просить руки моей племянницы?

— Хотел…

— Ну, так и молодцом. А мне займите сколько-нибудь. На булавки, племянничек.

— Что?! Зачем?!?

— Ну, а как вы хотели? Доброе имя дёшево стоит, да дорого купить.

Вторая половина декабря. До рассвета ещё часа три, не меньше, а я уже на ногах. Извозчики в этот час спят, пугая своим храпом лошадей, посему приходится идти до станции пешком.

Небезызвестно, что налобный фонарь паровоза виден издалека, в наших краях — вёрст за пять до возвышения насыпи, с которой можно взобраться на подножку вагона, но я-таки малодушно спешу, едва завидев проблеск через лес, оступаюсь не раз, мочу низ брюк и черпаю серой каши снега чересчур короткими для зимы сапогами, ибо вагонов больше, чем возможности туда попасть.

Горка насыпи довольно длинна, но лишь в единственном месте достаточно высока и относительно удобна. Понятное дело, что и с неё вденешь ногу в стремя ступени не враз, а с грехом пополам, да под суровым взглядом машиниста и невидящим, ненавидящим весь свет, белоглазым — кочегара, больше похожим на чёрта, чем на человека. Таки пыхтишь, карабкаешься, подгоняемый требованиями поторопиться, двигаться шибче, а заодно и лёгкими тычками в спину с хватанием за полы одежд не состоявшихся покуда пассажиров. Те ещё толпятся на холмике насыпи, но сами уже всей душою в вагоне, разглядывают его искательно через пыльные окошки, в надежде, что есть свободное местечко промежду прочих, — стыдное, впрочем, из-за неуместной, вынужденной близости чужого чересчур горячего бока, но такое желанное и вгоняющее после мороза в сон.

— Уф-ф! Сели! — Сообщает больше себе, чем присутствующим, пышная до влажности дама, судя по всему из мещан, и обводит пассажиров довольным взглядом, заодно выискивая знакомцев, дабы поделиться с ними этим своим мимолётным счастием. — О! — В самом конце вагона она замечает девицу правильных лет и корпуленции. — Зиночка, идите скорее ко мне, я тут хорошо сижу!

— Мы не уместимся! — Отказывается Зиночка.

— Как это!? Так мы студента попросим потесниться! — Упрямится дама.

Зиночка, которая вполне себе недурно расположилась, придавив своим авторитетом барышню с её субтильным папашей к окошку, благоразумно делает вид, что не расслышала.

Студент же, что едва держится на половинке седалища, откровенно напуган перспективой остаться вовсе без места. Он полночи учил к экзамену и теперь негоден для того, чтоб долго стоять на дрожащих от слабости ногах. Когда же Зиночка решительно и окончательно отказывается идти, дама, будто в отместку, трогает студента за рукав и требует: «Жалуйся!», после чего замирает, ожидая подремать под рассказ юноши о его житье-бытье. Впрочем, тот не готов ни экзаменоваться, ни исповедоваться. Ему дурно и от волнения, и от недосыпа. Более того, опешив, юноша бледнеет и вдруг принимается плакать, — вот она, взрослая жизнь с её плодами, вдали от маменьки с батюшкой.

Дамочка при виде слёз делается внезапно довольной и расторопной. Притянув к себе парнишку за сюртук и едва не оторвав при этом пуговицы, ловко утирает ему платком лицо, а затем добывает из сумки крендель, да обсыпая сахаром и себя самоё, и студента, шепчет по-матерински: «Дитё ты дитё… Кушай-ка, лучше. Перемелется. Небось, тютором1 у кого?»

Послушно откусывая от предложенного кренделя, студент мелко кивает, а дама продолжает успокаивать его:

— Ничего, выучишься, учёный будешь, наука-то не репей, сама не пристанет. Это сперва тяжело, а после…

— Легче будет? — С надеждой вопрошает юноша, но дама, усмехнувшись горько, да чересчур весело, сказала, как думала, как научила жизнь, сделав из неё, некогда юной красавицы, кой был велик самый малый корсет, дебелую бабищу:

— Нет, милый, не будет легче, да уж свыкнешься, куда деваться. Все привыкают. Станешь после ловить минуты радости, растягивая их на часы и дни лишь в своих воспоминаниях.

— И только? — Всхлипывает парнишка, успокаиваясь, тем не менее.

— И только. — Кивает дама.

— Даже вы?! — Изумляется студент, который теперь не видит в даме ничего, кроме огромных серых, будто бы бархатных глаз, в которых тонет безвозвратно его нешуточное страдание.

— Ну, а чем я лучше-то других? — Вздыхает дама, и отряхнув сахарные крошки с обширной груди, отворачивается к окну, через которое уже вполне можно разглядеть, как солнце, прорываясь сквозь густо заросший паутиной облаков горизонт, сызнова силится начать день.

Паровоз гудит ему навстречу, да так громко, что заглушает всякие раздумья со с муками, и сыплются они под ноги, как ржавые иглы с сосны, ненужные, в общем, никому.

19 декабря 1848 года

Он стоял под дождём, вздрагивая от каждой капли воды, что шлёпалась на его упругую кожу со звоном, напоминающим хлёсткий, наотмашь, звук пощёчины. Редкие снежинки порхали подле мелкими бабочками, а когда, уже совершенно без сил, усаживались к нему на плечи, тут же таяли или рыдали от сострадания, — тут уж истины не понять, как было неясно, что он сделал не так, и в чём виноват.

Он был обычным цветком, столетником, и как настоящий мужчина, был терпелив и стоек, не лез в глаза, не напоминал о себе, но молча ожидал, когда на него обратят внимания.

Хозяйка попусту взяла его листочком у приятельницы, да и позабыла про него, пока однажды, размораживая холодильный шкаф, не обнаружила примёрзшим к стенке. Листок положили на блюдце, где он вновь был позабыт надолго и чуть не отправлен с прочим мусором в печь, занимавшую едва ли не половину кухни. В тот же самый день, в доме отыскалась небольшая стеклянная рюмочка с ущербным краем, от которой тоже намеревались избавиться, но было решено объединить эти две ненужные никому, зряшные судьбы в одну.

— Не пустит корни, выкину прямо так, вместе с посудиной, — порешила хозяйка, и задвинув рюмку за занавеску на подоконнике, вновь позабыла про цветок, а вспомнила лишь когда распечатывала кухонное окошко, прибирая дом к Пасхе. Корешками алоэ оказалась заполнена вся рюмка, да столь плотно, что разъединить с нею цветок показалось невозможным, и он был посажен в плошку прямо так, вместе со стеклянным сосудом, который скрылся под землёй в объятиях корней, нисколько, впрочем, не сетуя на происходящее.

Рюмка была уже очень немолода и немодна, да осталась в одиночестве, после как побились при случае или винном веселии все её товарки, и теперь прекрасно понимала, что из печи не возвращаются, а объятия цветка могут задержать её ещё «по эту сторону клумбы» на какое-то время.

— Ты не путаешь? — Поинтересовался листок у рюмки. — Тебе-таки придётся располагаться по ту сторону…

— Мне это никак не навредит! — Беззаботно ответила рюмка. — В земле довольно много песка, я же и сама по сути сделана из него, так что за меня не тревожься.

— Ну, если тебе хорошо, то и я доволен. — Успокоился листок алоэ.

Дни стояли в очередь друг за другом, и уходили порознь в никуда, а цветок, несмотря на небрежение к нему хозяев, которые подолгу забывали об его существовании, вполне себе рос, обзаводился новыми лепестками, так что вскоре уж нельзя было разобрать — где он сам, а где его многочисленная родня.

Цветок был горд тем, что, не доставляя никому хлопот, тем не менее статен и хорош собой, но хозяйка однажды рассудила иначе.

— Что ж такое? И не поливаю я его, и не кормлю ничем, а растёт не по дням, а по часам. Портит мне весь вид. Надоел! — И вынесла цветок на улицу, поставив рядом с дорогой, со словами, которые показались самыми верными, что называется, к месту, — Заберёт кто, не жалко, а раздавят, так туда ему и дорога!

Цветок был более, чем растерян и куда как более, чем напуган. Вода, что лилась с неба, сперва напоила его досыта, а после размыла землю до того, что цветок выпал из горшка. Можно было бы сказать, что навзничь, да только как определить, где у него, бедного, лицо.

К счастью, по дорогам земли ходят разные люди, среди них встречаются и добрые, и те, для которых чужое страдание так же огорчительно, как собственное, а, может, и того боле. В ту пору мимо поверженного цветка довелось проходить некому парнишке. Поднял он было ногу, пнуть странный комок на дороге, да передумал. Присел на корточки, разглядел и сам столетник, и то, как крепко держит он своими корнями рюмочку.

— Не бросил, значит, друга? — Ласково усмехнулся парнишка. — Ну, так и я тебя не брошу. — Подхватил цветок, да и понёс домой.

— Мамка-то с папкой не заругают? — Шептал ему цветочек, прильнув к рукам, но стараясь всё же не уколоть своего спасителя.

— Вот ещё! Молчи лучше, береги силы, а то не справить тебе своего столетия.

Ну, вот и всё. Живёт нынче цветок не на холодном подоконнике, примерзая листочками к расписанному морозом стеклу, а в тепле и неге. Беседуют с ним, протирая от пыли каждый листочек, и раз в месяц поят хорошей водой из собственной, именной его лейки. А по праздникам балуют спитым чаем, — любит он это дело, чего уж греха таить.

Что про рюмочку, — не обошли вниманием и её. Разжал цветок кулачок корней, у хороших-то людей. Чистая, красивая, стоит рюмочка рядышком с цветочным горшком, а что край у ней немного сколот, — то ничего, — кто из нас без изъяна, который без единого греха…

Из тёмного прошлого в светлое будущее, говорите? Хотя, в самом деле всё наоборот. Минувшее известно уже, сбылось, неведомо пока, чем аукнется ему из сумрачной пещеры неведомого будущего, — только это верно, а вот относительно прочего…

…Деревянные, ребристые на концах щипцы, скреплённые гнутой железкой давно уж сгорели в печи, да и сама печь снесена более полувека тому назад, но ты хорошо помнишь, какими мягкими, податливыми делались они после того, как мать переворачивала ими в выварке кипящие простыни. Ибо пятно на белье, это словно на совести клеймо, — так считали хозяйки. Мать держала щипцы обеими руками, истомлённая кипятком ткань была сонна и грузна от того, а чан плевался недовольно кипятком, предполагая, что сам справится с варением постельного, ему не впервой.

Оставленные на краю раковины отдыхать, щипцы дышали паром, ровно дракон, сверкая глазками гвоздей, коими была приколочена та самая гнутая железка. И не было никакого несогласия из-за того, что зрачки, с их металлическим блеском не на месте. Воображение ставило всё куда надо, объединяя воедино в сказочный, былинный образ, дополняя его длинным розовым языком, с которого капала мыльная пена, будто усталость с загнанного коня.

— Не ошпарься! — Беспокоилась мать. — Отойди! А ещё лучше, выйди отсюда насовсем.

Ей было невдомёк, что наш домашний дракон мил и не в состоянии причинить мне никакого вреда. Но мать есть мать, волнение за собственное дитя не то вперёд его, прежде её самой родится, посему поневоле приходилось слушаться и выдворяться не медля, оставляя за спиной сырой горячий кухонный туман, в том самом, набившем оскомину прошлом, про которое много судят, да знают не больше остальных.

Несмотря на признанную, в общем, безмятежность детства, оно куда как более опасливо, нежели другая какая пора. Детство безотчётно и бессознательно в горе и в радости, но особенно оно славно умением видеть хорошее даже сквозь слёзы, которые сами по себе не больше, чем ответ на несправедливость в отношении его.

Строгий взгляд, слово или намерение высказать недовольство, — и вот, ребёнок уже несчастлив, а переполненная нешуточным, штучным горем душа изливается слезами. Но чуть забрезжит рассвет радости, что может сказаться в любом мало-мальски заметном движении духа, как он словно парит, и мечется солнечным зайчиком от человека к человеку, покуда вновь не одёрнут. А охотников на то больше, нежели супротив.

У поживших немного, уже всё не так, и тихое, полное любви «Ма…», будет ли довольно с неё? Разглядят ли рубцы на сердце? Увы, она уже задолго доныне не дитя, и не видит ничего дальше слёз. Ибо не дано оно возмужалым, не дано.

Едва отворив дверь, чтобы выйти на порог, я был остановлен туманом. Сперва он наступил мне на носки сапог, мешая пройти, и чуть погодя, с шёпотом: «Догадайся, кто!» прижал скользкую ладонь к моему лицу. От неожиданности я чуть не упал, а после, по забытой в детстве привычке, оборотился за спину и по сторонам, но никого не увидал, не застал ни рядом, ни подле.

Туман был навроде мучного или овсяного киселю. Белесый, местами погуще, а кое-где казалось, что вот-вот, ещё совсем немного, и его пелена прорвётся, даст, наконец, солнечному лучу возможность докоснуться до земли. Увы, то был обман, фальша, неправда. Не отыскав, на кого рассердиться или на что отвлечься, приходилось упрекать во всех существующих невзгодах и винить в них лишь себя.

Рассматривая преграду тумана, как ничто, нечто, спешно отыскивал я опоры в сердце, но не находилось там ничего. Оказалось, что всякое, что доселе считал я приметой себя, было лишь ответом на тревогу окружающего мира, на его посыл разбередить меня.

В растерянности, ровно в слезах, я стоял на пороге дома, желая только одного — отыскать точку опоры где-то на дне сердца, в самом нутре, а значит и себя самого.

Туман же неистовствовал. Моя нерасторопность и недогадливость утомляла его. О том, что в мире теперь есть кто-то ещё, помимо меня, я догадывался по несмелому, жалобному оклику ястреба из поднебесья, столь мутного и унылого в этот час, что поневоле хотелось расплакаться в угоду недавнему затяжному дождю, и дабы потрафить туману, что расстарался, укутав округу ещё более плотно, не оставив ни единого просвета.

Я не мог двинуться с места, а ястреб всё звал и звал, взывал к состраданию, уязвлял по невыносимой, подчас, мольбе, — расстаться с частью собственной души ему в угоду. Ведь нет иначе пользы от сопереживания, не оно это вовсе, в противном-то случае. И задумался я, так глубоко, как никогда раньше.

Добившись своего, обратив меня к себе, туман стал отступать. Расступаясь, он понемногу давал дорогу взгляду вовне.

Первыми обнаружили себя деревья. Они показались неясным, затёртым не до конца карандашным рисунком, наброском, начертанным неуверенной, но искусной рукой.

И в тот же час под ногами хмелел от собственной важности хмель, ибо кроме его полупрозрачных лепестков цвета топлёного в печи молока, на снегу не было видно больше ничего.

— Что ж вы за люди такие, русские!? Страдание, возведённое в национальную идею? Это для вас — правда? Вы все нормальны?!

— Мы-то про сострадание, если что, но в общем… Неумение страдать выдаёт отсутствие в человеке человеческого. Не ради самой муки, само собой, да и как не найтись причины для неё? Она здесь, рядом, и будет заметна вскоре. Вот, погоди, только рассеется туман…

Зима, что стенала, забрасывая погребённую в прошлом осень горстями снега, так похожий на крупный, чистый донской песок, вдруг отступилась, и умывая бледный, хмурый, отёкший ото сна лик округи слезами дождя, махнула рукой:

— Делайте, что хотите! Коли я вам не мила, уйду…

— И куда это мы собрались? — Поинтересовался календарь. — Нешто нынче не твоя пора?

— Да, вроде моя.

— Так что ж тогда?

— Не любят меня здесь. Сетуют, хулят.

— Считаешь, зазря?

— Почём я знаю.

— А чего тут знать-то? Ко всякому делу подступаться нужно, исподволь подбираться, негоже нахрапом. Когда на цыпочках подойти, когда переждать, чтобы попривыкли к переменам, а ты как? Чего скандачка влетела-то? Сыпанула снегом так, будто за щекой держала долго, да прыснула, рассмешил кто, а остановиться не смогла. Тропки замело, дороги забросало… Кому куда выйти, так не видно, где ступать, да и ежели наступишь, нет недёжи, что сумеешь возвернуться.

Зима, то есть ты, ведаешь, чем хороша?

— И чем же?

— А вот слушай, запоминай.

Припорошила белым чёрное, украсила, дала пройтись по красивому, — зажмурилась, дабы осмотрелись стёжку пробили, испробовали снежинок вкус, сколь разнятся промеж собой, есть ли похожие.

— Сразу скажу, что нету. У меня без подделок, каждой всё своё.

— Так ты не дала изумиться мастерством своим с умением! Не дозволила улыбнуться всякой по-своему. Зато навалила горы до неба, — радуйтесь, мол. А в чём тут радость? Не подскажешь?

В лесу не пройти, ни веток, ни коры не достать, не докопаться до травы, не отбежать от недруга. Скольких обессилела, да обездолила — знать тошно. Ну, а что до города, — ни одна мать в здравом уме дитя от себя не отпустит погулять.

— А снежки? А баба снежная?

— Да какая баба, помилуй!? Потонет ребятёнок в том сугробе, замёрзнет, заплутает, дороги домой не отыщет, в двух шагах. Да что в двух, — один раз топнет, и с концами…

Долго вздорили зима с численником, заморочили вовсе природе бедовую голову — потёк сок со всех сугробов. В городах дома с лица сделались темны и заплаканы, лес же до стволов промок, поник ветвями, будто завял, а по стаявшим за одну только ночь тропкам забегали скорее обыкновенного мыши с землеройками, смыты нежданным половодьем с пригретых мест, ищут в смятении свои норы, но никак не найдут.

Старики говорят, всё хорошо в меру. Так-то оно так, да чего только не случается в миру… Чай не в келье живём, не на Соловках, под защитой трёх саженей сложенных из валунов стен хотя от лютого ворога, хоть от всякой непогоди.

Отец называл меня беспризорщиной, ребенком улицы, хотя это было не совсем так. Занятый от и до, я не успевал насытиться улицей, хотя помнил все трещины и неровности асфальта, каждую выбоину дороги, что в дождливый день наполнялись водой.

Подле огромного дуба на пригорке в центре двора всегда происходило нечто притягательное и запретное, а от того и непозволительное. Весной, летом и осенью там хохотали ребятишки, они рассказывали друг другу смешные или страшные истории допоздна, а мне всякий день надо было рано вставать, как раз в то самое время, когда, перед первыми тактами гимна, радиоточка набирала воздуху в лёгкие. Зимой, тот же дуб с трудом сдерживал улыбку, наблюдая, как ребятня съезжает по ледяному языку горы на картонках, проволочных прочных ящиках из-под молока или прямо так, на скользких подошвах. Скатывались коротко, но подолгу, в облаке мелкого снега и часто до самой двери в аптеку, располагавшуюся на первом этаже дома напротив.

Засыпая под гомон со двора, звуки которого проникали в комнату через форточку вместе со свежим воздухом, я неизменно завидовал, даже, бывало, плакал, досадуя на невозможность разделить их свободу. Хотя, справедливости ради, если когда и случалось присоединиться к дворовой компании, мне приходилось больше молчать. Толку им было от меня, как говаривал отец — одна бестолочь: в книгах, что я читал, не было ничего смешного или страшного для них, а прокатиться с горки я мог только подвернув подол пальто на рыбьем меху, что досталось от старшего брата. Но и это не делало меня на улице своим.

Вечно занятый и озабоченный, я никогда не знал, чем ответить матери на нотации относительно моих друзей:

— Скажи, кто твой друг…2 — Твердила она, на что я возражал резонно:

— Но у меня их нет!

— Даже в школе?

— Да.

— Вот видишь, это плохо! Значит, тебя не уважают!

— Не очень-то и хотелось… — Несмело отзывался я, после чего выслушивал о том, какой я малокультурный и заносчивый, нее почитающий никого, кроме себя.

— Да я и себя-то не очень… — Пытался оправдаться я, на что получал ещё больше упрёков, среди которых главным был — неблагодарность к родителям.

— Уйди с глаз моих долой! — Требовала мать, в конце концов, но сделать это в коммунальной квартире было довольно проблематично, так как мне нужно было готовить уроки, поэтому ей приходилось уходить самой. В кухню, дабы поучить жизни соседей.

Помню, как однажды, после очередного скандала я уселся за собственноручно сколоченный стол и уткнулся в учебник истории. Несмотря на то, что, по словам матери, «каждый интеллигентный человек должен знать историю», этот школьный предмет не вызывал во мне ничего, кроме раздражения. К счастью, я вспомнил, что в портфеле завалялся «Кис-Кис», и порешив подсластить себе жизнь с риском потерять поставленную недавно пломбу, принялся жевать. И тут в комнату вошёл отец.

— Что ты ешь?

— Конфету…

— Я бы не советовал. Тебе вредно. Выплюнь. — Как бы между делом сказал он, и я послушно выплюнул на фантик то, что осталось.

— Ты…. Ты это сделал?!! — Изумился отец. — Надо же…

И погладив меня по голове, он ушёл к матери на кухню.

Через некоторое время из-за двери послышались громкие, раздражённые голоса родителе. Казалось, что они ссорятся.

«Лучше б уж мать кричала на меня…» — подумал я, и захлопнув закапанные слезами страницы учебника, решительно направился к родителям. Но как только переступил порог кухни, они замолчали. Единственно, что удалось расслышать, — слова матери о том, что «ребёнок, это прежде всего ответственность, ответственность на всю жизнь». Ну, не знаю. Я был с этим не согласен. Мне всегда казалось, что самое главное — любовь, а уже к ней прилагается всё остальное.

Отец называл меня ребёнком улицы, беспризорщиной, и только теперь я припоминаю, что говорил он это без осуждения, а с изрядной долей сочувствия, гордости и …любви.

— С наступающим! Это — вам! — Сказал он и положил мне на стол плитку шоколада.

— И вас также! Вы у нас первый день? Мы не пересекались раньше.

— Можно сказать и так. Вы уже домой?

— Да, сегодня сокращённый рабочий день.

— А шоколадку, шоколадку-то, не возьмёте?

— Не хочется.

— Возьмите, а то Дед Мороз обидится!

— Сомневаюсь.

— Правда-правда!

— Знаете, чтобы никого не расстроить, заберите её себе. Я не спец по шоколаду предпочитаю обходиться без него. — Предложил я.

— Бережёте фигуру?

— Да Господь с вами, чего там беречь! Просто как-то не сложилось у меня с современным шоколадом, не по душе. И оставлял его в фантике на столе, и в холодильник убирал, и даже, по совету племянника, держал в морозильной камере. Он говорил, что после есть можно, не так противно.

Но увы, для того, кто помнит вкус настоящего шоколада, всё, что изготавливают нынче — суррогат. По-моему, даже копеечные соевые плитки были приличнее того, что выдают за шоколад теперь.

— Соевые? Вы их застали?

— Помилуйте! По-вашему, сколько мне лет?! Отчего ж бы я их не застал?

— Ну, да, ну да… Простите, действительно… И, всё же, поверьте старику, не обижайте, не отказывайтесь от этого шоколада. В крайнем случае, угостите племянника. Я старался…

Больше из вежливости, чем от радушия, я улыбнулся одними уголками губ, не глядя перекинул шоколадку со стола в портфель, и, ещё раз пожелав всего хорошего, скрипнул дверью конторы, последний раз в уходящем году.

О том, что у меня есть этот шоколад, я вспомнил ближе к наступлению Нового года, когда понял, что, противу обыкновенного, в холодильном шкафу пусто и он охлаждает лишь запертый там по своей воле воздух, так что мне совершенно нечем сбить оскомину новолетия, а посему придётся подсластить пилюлю грядущего тем, что имеется.

Не развернув ещё плитку, я ощутил давно позабытое беспокойство, которое обуревало в детстве после хоровода возле ёлки, и сразу, как снегурочка, в обмен на пригласительный билет, вручала разрисованный снежинками пакет с конфетами. Тогда я всю дорогу домой прощупывал кулёчек, дабы выяснить, что там, и теперь, хотя не было в том нужды, принялся ощупывать плитку шоколада через обёртку, невольно растягивая удовольствие.

Не ожидая подвоха, но предчувствуя его, я развернул шоколадку, и из-под плотной блестящей бумагим, раньше в такой продавали чёрный чай, мне навстречу вырвался свежий и густой аромат засидевшегося взаперти шоколада. Запах буквально принялся плясать подле, притоптывая от нетерпения.

Мой пёс, небольшой любитель сладкого, и тот оставил гоняться во сне за бабочками, с воодушевлением приветствуя вкусный запах.

— Тебе нельзя. — Расстроил я пса, отправляя в рот кусочек шоколадки, вкус которой, оказался точно таким же, как в детстве. Всё без обмана.

Наломав полную хрустальную вазочку неровных коричневых долек, забытым давно движением я свернул серебристую бумажку и положил в ящик кухонного стола, как делала это бабушка пол века тому назад. Зачем? Не знаю. Пусть будет. Мало ли. Пригодится.

Пока старый год спорил с новым, чей черёд укрывать меня одеялом, я уже давно спал. На правом боку, обняв за шею пса и положив ладошки под щёку, как учила бабушка.

Сны были сладкими, хотя подушка к утру оказалась мокра от невольных слёз. Бабушка, закусив нижнюю губу, вырезывала из серебристой бумаги снежинки, и не давала мне ножниц, а я твердил ей, что уже большой, не уколюсь, но она всё не соглашалась никак…

Сквозь заляпанное мокрым носом собаки стекло было видно, как ветер треплет пряди стекающей с крыши воды. Он же гремел стеклянными бусами крошек льда, нанизанные на нити травы и тонкие, свисающие книзу ветви. Каждая бусина, искусно обрисованная паутиной трещин, состаренная или нагретая добела оттепелью, либо лощёная сквозняком, кичилась своею ценностью, покуда минус. А минет едва точка отсчёта, тут и примутся сожалеть, да плакаться. Навзрыд на виду, и где-то в уголочке — тихо, незаметно, до мокрого места.

В угоду ветру, добиваясь его расположения, кивают головой ветви. Им всё одно терпеть до весны, так лучше не перечить, потакать, заискивать, глядишь и ничего, минет их дурное, как всё на белом свете. Лиственным судьба зябнуть и стучать голой кроной, ровно зубами друг об дружку. Вечнозелёным — гнуться долу под сугробами, ломаться до душистой, густой крови смолы.

Вместе со мной глядел в окно паук. И хотя дело было белым днём и мельтешение жизни происходило дальше пяти вершков, на которые способен различить что-то мой четырёхглазый приятель, он недвусмысленно проникался моими переживаниями. Негодовал ли я, удивлялся, восхищался или грустил, паук вторил, как мог, — переступал стройными, заметными едва ножками по подоконнику, либо потрясал паутиной, будто белым флагом или шёлковым платком.

Собака сквозь ресницы долго наблюдала за нашей невинной суетой, пока не решилась, в конце концов, разделить её, но паук, верно оценив собственное хрупкое сложение, счёл за лучшее удалиться, освободив место подле меня собаке.

Теперь, заместо капели, ветра и ледяной мишуры, нашим вниманием завладели птицы, которые забавлялись, раскачиваясь на ветвях винограда, косули с наивными, слезящимися и лукавыми отчасти очами, да нахальные коты, что топали по крыше дома так грузно, будто были обуты в подбитые железом сапоги. Но это уже совершенно другое… окошко. Не хуже прежнего, впрочем, но гляделось через него не так.

Довольно

С утра до полудня белка холит, охаживает ствол дуба, прижимает его к серой своей груди, ищет где послушать сердце дерева, промеряя заодно аршинами кругом, да снизу доверху, — как растётся ему, не приключилась ли какая хвороба, не мёрзнет ли. Суетится день деньской, об себе не помнит, столь старательна, трудится аж до сумерек.

Мышь не так ловка, за большим не гонится, ни с кого не взыскует, всё сама хлопочет: и по делу, и по безделию. Теперь вот, видно, сугроб измеряет вершками. За какой надобностью — неведомо, так не наша то забота, с других спрашивать, тут бы за собой доглядеть, чтоб не стыдно было перед прочими, да отражения своего мимоходом не пугаться. Ибо ликом бледны, глазом растеряны, телом немощны… Радости не хватает, обольщения, но не как мороки, а как пригожества.

Рубль луны серебром просят сумерки за красавицу ночь. И не для бесчестия, не для непотребства или баловства, а так только — поглядеть из-за угла, полюбоваться, коли сами с лица не глянулись никому.

На чужую красу взглядывать, — как воды испить хрустальной, родниковой, да не из пыльной горсти, из полной чаши деревянной с полными же, круглыми краями, дабы не ожечься губам о студь, но коснутся нежно, ровно тёплой щеки. А как отведаешь малость той-то красы, глядишь, и сам сделаешься не так дурён. И душа зацветёт, станет трепетать лепестками, тянуться наружу сквозь выражение очей, делиться тем, что почерпнуто тою, луной оплаченной ночью.

Тихим же от скромности утром — бабочки беличьих следов опавшими листами лежат на снегу, и ровная двойная строчка мышиной тропки по краю сугроба. Кому-то мало, а с кого довольно и того.

31 декабря 1978 года. До нового… нет! — до Нового Года оставалось два часа, а мы с родителями шли по неосвещённому переулку из гостей, от бабушки с дедом. Только-только сидели за старинным круглым столом, радовались не столько подаркам, но тому, что вместе, что любуемся щедро украшенной сосенкой и пируем…

А потом, вдруг: «Нам пора, спасибо, с Новым Годом!», и ушли в сырую ночь, встречать новолетие у себя в коммуналке, где рядом с табуретами, вместо стола — не наряженная ещё ёлка, добытая мной неделю тому назад. Мать не разрешала убирать её игрушками, говорила, что рано. «Примелькается и не будет празднично». Ну, так то, — для кого как.

До остановки неблизко. Отец поддерживает маму под локоток, я иду сбоку. Мать косится сурово на меня сквозь очки, пытается пригвоздить к месту: чтобы не отставал, не хлюпал носом. не горбился, не шаркал ногами. Не со зла, конечно, она опасается, чтобы я не упал и не вымазался в грязи, не пал в глазах окружающих…

Но мама не умеет быть мягкой, деликатной, сговорчивой, чем портит и без того неприятный вечер. По лицу стекает дождь, под ногами мокрая каша. Не из снега, это было б ещё туда-сюда. То — дождь смыл землю с клумб через поребрик на тротуар. Изловчился, однако. Намудрил.

И это в одну из самых чудесных ночей года. Вместо белого бархатного очевидного в темноте ковра — скользкое месиво. Грустно идти по темноте, отдаляясь всё дальше и дальше от накрытого стола, где наполненные блюдами тарелки толкают шутя друг дружку ажурными фарфоровыми юбками, под снисходительным, радушным приглядом и радужным блеском сосны. А бабушка сидит тихонько, оглядывая угощение, и вздыхает: «И кто теперь всё это будет есть?..» Хотя, не пройдут мимо её двери: и постучат, и попросят чаю с пирогами.

Бабушка всегда выбирала сосенку на углу, между цветочным магазином и булочной. Для удобства, и чтобы не выпачкать пальто, — заматывала бечёвкой. Низенькое деревце обыкновенно было с бабушку ростом, и такое же пушистое, как она.

Дома ставили сосенку в ведёрко с песком и поливали все праздники. Ну, как — поливали? Бабушка и поливала. Из-за того, что она очень любила Новый Год, или потому, что ухаживала за деревом, оно не выглядело унылым, лишённым жизни цветком. Согнутые веточки хранили гибкость и без особого труда несли бремя сверкающих нарядов.

Каждую лапку деревца оттягивали: игрушка фабричная, обветренная десятилетиями, с осыпавшейся позолотой; игрушка самодельная, пахнущая застывшим почти мучным клейстером и попарно связанные конфеты. На всякую карамельку находилась шоколадная наперсница, и наоборот.

Ни одна веточка не была пропущена, а сверху сосна была опутана ещё и дождиком, серебряной его паутиной. Ватный Дед Мороз с лукавой улыбкой оглядывал ватные сугробы, что скрывали ведёрко, саму сосну, — всё своё хозяйство, и явно был доволен.

31 декабря 1978 года. Я так просил родителей оставить меня встретить Новый год с бабушкой и дедом, но мне не позволили, ибо не любили с кем-то делить.

Не помню точно, что это был за день, когда с горестным вздохом бабушка начала разбирать ёлку. Скорее всего — после Рождества. Не дозволяя себе помочь, бабушка сновала по комнате от сосны к коробке, куда бережно укладывала укутанные ватой игрушки, покуда, под самую её крышку не улеглись покорно все до единого потоки серебряного дождя. Когда пришёл черёд выносить из квартиры сосенку, бабушка повязала на голову платок, ухватилась за ствол, потянула его… Деревце не поддавалось. И побледнев, как никогда прежде, бабушка вздохнула:

— Пустила корни.

— Так это же здорово! Можно будет посадить! — Воскликнул я, а бабушка ответила так буднично, будто перечисляла, что собирается готовить на обед:

— Земля мёрзлая, не высадишь. А коли про сам случай… Это бывает, коли жизнь сулит, что быть вскоре в доме занавешенным зеркалам.

Я не понял тогда, что бабушка имела в виду, но вскоре её не стало. Земля и вправду была мёрзлой, звенела под лопатой …в феврале.

Во сне или в предгорьях дрёмы, поросших мягкой зелёной травой, было что-то про детство. Милое и чрезвычайно важное, про которое необходимо знать не только мне. Я всё порывался вырваться, сорвать себя липкие путы вялости и встать, дабы записать пару слов в блокнот для памяти, да только намерение уснуло вместе со мной, и поутру я пребывал в поисках той потери по этажам памяти, искал её и не находил никак.

Подо мной заметно гнулись исхоженные половицы воспоминаний, но я был неутомим.

Перво-наперво почал скрипеть, как бывало в детстве, дверцей бабушкиного шкафа. Проведя пальцем по всему её резному орнаменту, сдвинул на сторону верхнюю его часть, похожую на макушку новогодней ели. Эта штука держалась довольно крепко, я проверял не раз, и не два, а как заходил в спальню деда. Кстати, странно, — отчего это бабушкин шкаф стоял не у неё?..

Слева от шкафа располагалось бюро деда, в котором лежала без дела масса интересных, занимательных вещиц, среди которых небольшое карманное радио в кожаном чехле, лётчицкий ножичек — предмет моих воздыханий и деревянная папиросница в виде птички. Стоило пригнуть её за спинку, она клевала и добывала очередную папироску. Вредная привычка, полученная во время Великой Отечественной, оставила рубцы на лёгких и у деда, и у бабушки, посему птичка теперь работала вхолостую, игрушкой — на радость детворе.

В углу, слева от двери, громоздился сундук с бабушкиным приданым. Когда бабуля направлялась к сундуку, что-то взять, я сразу бежал за нею, — поглядеть, а заодно придержать крышку, чтобы не прихлопнуло. Пока бабушка по-хозяйски перекладывала что-то в недрах сундука, я поглядывал, нет ли там того, что ищу. Но нет, там моего не было тоже.

Сколь не примеривал я на себя былое, всё оно было родное, но не то, не моё собственное.

Вороша прошлое, находится всякое, кроме нужного. А та потеря, так мнится, появилась на свете одновременно со мной… И, кажется вспомнилось! Вот же она, моркошка!.. Впрочем, нет, — так выговаривал отец моего папы: «Картошка-моркошка, кефер…» и ещё «сольфеджо»…

Так может нет на свете ничего моего? За что ни возьмись, любое принадлежит кому-то. Выходит, что у меня жизнь, полученная взаймы? Чтобы что?! Да чтобы научиться быть человеком. Это сложно, но я стараюсь, пусть получается далеко не всегда.

Зардевшаяся, стаявшая с краю луна… Сколь их было?

Ну, а другой-то, впору прежнему вопрос, повсегда висит в воздусях, само собой, подле — вздыхая кротко и безыскусно, чешет безволосый затылок загнутым знаком препинания, доказывая несомненность присутствия некой препоны3, отстраняясь заодно от забот об воздыхателях и страждущих, что, задравши головы следят за ним.

Жизнь вся из сносок, колонтитулов и пометок, иначе её не понять. От и до — в контексте бытия. Подле картины звёздного неба, всяк думает о своём. Который мудрствует об вечности, кто о себе в ней, а иной о том, «чтобы было интересно» и ничего больше ему не надо. А за тем интересом и вечность прячется, и он сам.

Люди все разные. Одни говорят, другие слушают, третьи перебивают по-глупости. Которые похитрее — отходят в сторону, умные думают молча. Ведь не может же человек, в здравом уме и твёрдой памяти, круглые сутки, семь дней в неделю и триста шестьдесят пять дней в году изрекать нечто, которому остальное человечество станет внимать, раззявив рот, после вторить несмелым полушёпотом, а затем и выкрикивать с сумасшедшим блеском в глазах. Так и хочется сказать: «Охолони. Наступит когда-то и високосный год!»

С другой же стороны — некоторым удаётся: обаять, одурачить, сыграть на растянутых струнах извечного стремления человека убедить окружающих в собственной значимости, и увести за собой. Хорошо, ежели в благодатный край, а коли на край пропасти, где пропадут многие, большинство, а одумаются только в самый момент падения, в пустой-то след. Да и то — не всяк.

Зардевшаяся, стаявшая до облака луна… Сколь их было? А будут ли ещё?!

Последняя ночь года стояла у дверей. Будто молодой олень, переступала она хрустальными копытцами талой воды, что капала с деревьев и крыш, — неуверенно, дробно, легко. Ночь не знала, чего и кого ждёт. Ей просто было грустно, одиноко и немного страшно. Чего именно страшилась, она не знала тоже. Среди череды ночей, что стояли уже у неё за спиной, было много таких, о которых она стыдилась даже вспоминать, а бывали и те, родство с которыми льстило, и гордилась она ими больше, чем гордилась бы собой, соверши нечто подобное сама…

Да и что оно такое, по сути, это — ночь. Время, за которое надо успеть набраться сил для следующего дня? Считанные часы, за которые нужно умудриться управиться с делами дня минувшего? Или отдаться на волю течения ночи, да вглядываясь в измождённый лик луны, записывать слова, что нашёптывает она на ухо, под мерное биение метронома вселенной…

Последняя ночь года… Она очевидец происходящих с нами перемен, и от того-то топчется у порога, ибо не желает упустить ни единого из побуждений души. Она желает запомнить их все. Чтобы знать. Чтобы не попасть впросак и не разочароваться.

Прошла пора банальных поздравлений с Новолетием, и настигла иная, когда начинает чувствоваться не только истинный смысл пожеланий здоровья, добра, мира, но самый вкус этих солоноватых от слёз слов. Их невозможно спутать ни с чем иным.

И… как только последняя ночь года взглянет на нас кротко из прошлого, пусть откроется безграничность неопределённости в том, что по душе, а во всём остальном — ясность обнаружит, наконец-таки свои черты, хотя на мгновение, за которое мы сможем разобраться, что к чему. А заодно… Найдутся возможности для единения с настоящими друзьями, и решимость расстаться с теми, на кого положиться нельзя!

В первый день нового года косули в замшевых штанах с неизменным белым меховым подбоем, от раннего утра гоняли по лесу оранжевый мяч солнца, добивая его всё выше и выше, до тех пор, пока не забросили так высоко, откуда им было его не достать. Белки, кой до той поры лишь следили за весельем, переняли у лесных козочек мяч, и почали прыгать с ним в обнимку по веткам, как по широким ступеням, укрытым зелёным ковром, прижатым надёжно медными прутьями, продетыми в медные же бомбошки у стены и перил. Сосновые шишки, когда солнечный зайчик от зеркала ближайшей льдинки прыгал в их сторону, смущались сильно, и потому вполне походили на те медные бомбошки.

Кокетливо проведя тёплым пальцем по озябшей щеке округи, солнце взобралось на пригорок дня, дабы после скатиться к подножию, где поджидает его повсегда верный в своей сердечной привязанности горизонт.

Косули тут же вспомнили, что ещё не завтракали, белки, что не обедали, и игроки, но не бездельники разбрелись, кто куда. Козочки — ворошить снег, да обкусывать тонкие ветки, а белки — шарить по кладовым, как по карманам. Забывчивы белки-то, где что лежит не вспомнят, от того и хлебосольны. У них с мышами и синицами нечто вроде общего стола: кто первый найдёт, тот и хозяин припаса.

Как только всяк оказался занят своим, тут и заяц подоспел. Толь прятался под кустом, радовался чужой радости, то ли мимо бежал из зависти, а только разглядел заяц сосенку маленькую, с темечком нежным, да мягким, с пушистыми волосиками на макушке. Не побрезговал тот заяц, спроворил как-то, огрыз макушку. Больно сладко пахла она, как любое малое дитя. Шла о ту пору тем краем леса лиса, увидала то бесчинство, что от зайца приключилась, погналась за ним, наказать косого, да не нагнала. Знать, знал, что делал, от того-то и дал стрекача, наказания по заслуге бежал.

Поутру, когда, себя не помня, веселились косули, они сосенку ту махоньку не затоптали, пожалели, сберегли. Заяц же, как бы ни был бос и кос, токмо об себе печётся, свою корысть тешит, не ведая того, что грош цена тому довольству с достатком, коли на чужой они беде.

Есть нечто, что славят в любые праздники,

будь то Новый Год, Первомай или иной памятный день…

Автор

Где та вешалка в нише под занавеской, та, что скрипела натужно, вцепившись в стену коготками гвоздей, из последних сил удерживая на своих коротких оттопыренных пальцах пальто, шинели, полушубки и отороченные лисой, перешитые из мужеских на женскую сторону, сюртуки. Разноцветные и разномастные кашне свисали из рукавов, наподобие серпантина, касаясь плинтуса, вымытого хозяйкой накануне с привычным тщанием, да изрядной порцией уксуса для большего блеска.

Обыкновенно занавеска, прикрывающая вешалку, висит безвольно, ибо за нею лишь плащ-палатка деда, бабушкин плащ и платок. Но нынче всё иначе. Праздник-с.

Заслышав стук в дверь очередного гостя, хозяйка торопится открыть, улыбаясь ещё радушнее, хотя казалось, что больше уж и некуда.

— Здравствуйте-здравствуйте! — И объятия, и преувеличенно звонкий поцелуй, скрадывающий смущение с сердечной радостью желанной встречи с роднёй. Кстати же, давние друзья уже тоже как бы родня, потому как один жил подолгу в семье, покуда учился, другой имел в документе отметку о том, что пребывает по данному адресу, третьему почтальон носил сюда письма издалека.

— Наши все здесь? Мы опоздали?

— Вы всегда вовремя! — Принимая из рук букет и свёрток с подарком, возражает хозяйка.

— Ой, шапка намокла… и носки…

— Давайте-ка сюда, радиатор огненный, носки сейчас принесу.

— А пальто куда? На вешалке, как я погляжу, уж и некуда…

— Ну ничего, кладите прямо сюда, на сундук, да не снимайте обувь, коли суха, я после подмету.

И если мужчины просто обтирали ботинки досуха о половичок, то женщины доставали лодочки, переобувались и ступали по жёлтым, крашеным половицам к столу, как по паркету бальной залы. И пусть всего-то пару шагов, и пускай их, под сенью свисающей со стола скатерти никто не увидит, кроме вездесущей, постоянно на сносях кошки, это — дань уважения к труду хозяйки и к себе самой.

Едва, казалось, что все в сборе, и перед каждым — свой столовый прибор, — ножик справа, лезвием к тарелке, по-хозяйски подобравшей под себя накрахмаленную, цвета свежевыпавшего снега, салфетку.

Вилка, похулиганив, сыграла нечто бравурное, опереточное на стоящих подле фужерах, и прилегла слева от тарелки, предвкушает, за что первым зацепится её взволнованный зубец…

И снова — стук в двери!

— Сидите-сидите, я сама… Ничего-ничего, идите так, я принесу плечики, а шляпу сюда, на швейную машинку…», и, заветное, — Давайте, Ю ещё немного потеснимся…

Когда же подле круглого, будто безразмерного стола, расселись и те, кто пришёл раньше, и те, которые вовремя, и опоздавшие, для которых были добыты из буфета, заново вымыты и насухо вытерты тарелки-вилки и всё, что полагается, хозяин дома приподнимается со своего места.

Он намерен произнести говоренные не единожды, но искренние и не смылившиеся от того слова, которые знают все присутствующие наизусть, но ждут их с волнением, всякий раз.

— За Победу — С тихим, сердечным надрывом произносит хозяин… И вешалка рвётся со скрежетом из стены, под невольный хохот гостей и сокрушённое оханье хозяйки, роняя на пол одежду, да пачкая её побелкой. Впрочем, зацепившись последним гвоздём за штукатурку, вешалка удержала-таки и плащ-палатку деда, и бабушкин дождевик.

…Где же теперь та ниша, где та вешалка под занавеской в коридоре, с которой возможно обрушится всему, чему угодно, кроме плащ-палатки деда и бабушкиного, на клетчатой подкладке, плаща…

Все проходящие называли её Ёлкой, что злило не шутя. «Неужто нельзя запомнить моё имя?» — Расстраивалась она. — «Нешто мы так похожи?»

Само собой, ни цветом ни статью сосна не походила на ель, с которой её путали или сравнивали. Причина такой неразберихи была либо неведома, либо затерялась где-то на серпантине дороги в прошлое.

Сосна помнила себя маленькой веточкой. Трава, которая теперь щекотала ступни корней, не укрытые ещё циновкой из обветренных, бронзовых от того игл, была выше её.

Ту веточку с весны до осени часто навещали пауки, шмели, бабочки и божьи коровки, ибо девочкам нравятся всякие бусы с брошками или бантики. Пауки украшали нежную шейку сосновой веточки бусиками нанизанной на паутину росы, а прочие визитёры были хороши и так, сами по себе.

Осень заботилась о ней по-своему, — укрывала от сырости ненужной уже деревьям листвой, а зима и вовсе кутала веточку по самую макушку, дабы не озябла, не простыла, не заветрилась, не обморозила зелёные реснички.

Но жизнь за пределами детства не такая, каковой рисует воображение. Сосна не успела дорасти даже до первой своей шишки, за неделю перед новым годом некто, пахнущий вяленой рыбой и перестоявшим, задохнувшимся солодом, тюкнул её топором повыше щиколоток, и ухватив за ствол, даже не удосужившись приподнять над землёй, поволок в дом.

И вскоре, обряженная ёлкой сосна, моргала голубоглазо в углу комнаты. Это было, как тик в ответ на переживания и нервотрёпку относительно предстоящего перехода из старого в новый год. Или, что вернее, словно судороги угасающего по злой воле, не повинного ни в чём деревца. Погубившие его люди, измеряя чужие судьбы ценой собственных удовольствий, не дали насладиться дереву предназначенной ему участью.

Пару дней побыть символом нового года и оказаться вскоре подле объедков, — эту ли долю нашёптывали веточке сосны шмель с божьей коровкой? Сомнительно, что так.

…Все проходящие называли её Ёлкой, что злило не шутя.

Апельсиновый закат не сулил ничего хорошего, хотя сам по себе был чудо, как хорош. Источаемые им радость и волнение, казалось, сомневались в себе, в уместности своего появления на свет, пристойности существования в неподходящую для веселия пору.

Хотя, ищет радости всякий и повсегда, выражая безотчётное, объяснимое многими слабостями стремление обозначить в себе существо, суть жизни, не обронив напрасно её порыва…

Однако опасения относительно заката оправдались вполне, — сразу вскоре, как запахнулась плотнее пола горизонта.

Застёгнутая на марказитовые пуговки звёзд, ночь дала случай морозу выйти и расположиться поудобнее, как у себя дома, и принялся он ходить в темноте по лесу, будто по собственной опочивальне.

Прохаживался взад-вперёд до рассвета, не возжигая свечи, с деревянной колотушкой. Приглядываясь к стволам, стукал проворно по тем, что набрали некогда за шиворот дождя или стаявшего снега, да не поторопились вовремя избавиться от них. Студил мороз и сугробы, и самый воздух, что впивался в ноздри коней, и тёплые их носы обрастали инеем.

Коли б выйти кому в сей час, шугнуть разошедшегося не на шутку зябу, вздумавшего полошить дремлющую под снегом округу. Так нет же. Несть охотников до дела, всё больше сидят, скармливая поленья оголодавшим печам, и это лишь для того, чтобы застать в здравии утро, уличить мороз во многих его трудах и причудах.

Судя по всему, шагал мороз кругами, осматривал лес дотошно. Растворив нараспашку ставни облаков, крепил ступени сугробов, ровнял, коли нужно, так что тропинки сделались полны стружек снега. Широкие, скользкие, блестящие, словно от некоего волшебного перламутрового дерева. И так по ним было вкусно идти! — «Скрып, да скрып! Скрып, да скрып!» Чем холоднее, строже мороз, тем суше и звонче тот протяжный хруст под ногой.

От того-то и не вышел никто в ночи… соскучились, знать, по проделкам мороза, по его бесцеремонному обычаю щипать за щёки, кто б ни был перед ним. Ему, морозу, всё одно, он завсегда без чинов, и сам зато не в претензии.

Бывало, спросит у него кто с важностию и шевелением выбеленных выдохом усов:

— Звать-то вас как, любезный?

— А чего меня звать, коли я уже тут! — Отвечает мороз, да как хватит за нос холодными-то пальцами, — Вот тебе и весь сказ.

…Апельсиновый закат не сулил ничего хорошего, хотя сам по себе был чудо, как хорош…

Худо, коли родители вызывают в нас чувство жалости. Из последних сил скрывают они от себя и от нас свою немощь.

Стыдясь дрожания рук, наливают нам кофе, и скрадывая всю ту же неуверенность за порывом движений, чересчур резко ставят на стол сливочник, блюдце, а отрезая от хлеба, спешат закинуть в рот упавшие на стол крошки…

И ты понимаешь, что предложить в эту минуту помощь, всё равно как обвинить их в немощи, а посему принуждаешь себя сделать вид, что не замечаешь неловкости, одышки и дрожи, но всё по-прежнему, — ты слаб, а они сильны, хотя, коли по-чести, в самом деле, — всё ещё нуждаешься в их участии, более, чем когда-либо, но и они уже — в твоём…

Прожившие свою недолгую жизнь жизнью Родины, родители не могут не замечать твоего беспокойства о них, и тем горше ваш тет-а-тет, и тем слаще, поспешнее расставание, ибо в отдалении, — всё, как всегда: ты — дитя, а родители всесильны и вечны.

Только вот сутулятся они сильнее обычного, когда мы смотрим им вслед.

Все мы живём прошлым, уничижая настоящее и превознося будущее. В детстве невозможно смирить сиюминутную, немедленную радость бытия. Позже мы обживаемся, познаём приметы окружающего мира, примеряемся, приучаемся, приноравливаемся к ним… Предвкушаем! А там недалеко и до обыкновения. Уютного отчасти, но крадущего новизну, задающего ритм существованию, что с года всё скорее и скорее.

Сбить оскомину той привычки удаётся иногда, и тогда жизнь снова, ровно в детстве, — восхищает, удивляет выбором тебя в её наперсники. Пусть ненадолго, но всё же, всё же, всё же…

Худо, коли родители вызывают в нас чувство жалости. И непонятно, кого мы жалеем больше — себя или их.

Быль, покрытая жирной пылью времени, становится прошлым. Коли, измятый тем же течением, выдохнешь сокрушённо в сторону минувшего, не разглядишь ничего особенного сквозь махровую серую муть. А ежели проведёшь пальцем, да чтобы до скрипа, тут-то и почудится: некий уловимый едва запах из детства, видение или слово, либо чей-то неуловимый, знакомый до щемящего сердца образ.

В ряду неприятного, — воспоминание о том, как я оказался надолго заперт в чужом доме. Залогом освобождение могло бы стать некое предательство, совершить которое я не соглашался ни за что, как не способен на это и теперь. Помнится, долго глумились надо мной бывшие товарищи. Угрозами и посулами пытались сломить мою волю.

Поминая о подвигах некнижных героев — Юлиуса Фучика и Зорге, я не поддавался, скрипел зубами от ярости, но лишь отчаявшись, пошёл на хитрость, и, к ужасу моих мучителей, упал на пол, якобы без чувств. Улучив момент, выскользнул после в незапертую ими в замешательстве дверь, и бежал тёмными дворами, слыша за собой погоню. А когда меня нагнали, всё же, достал из кармана подарок деда, лётчицкий ножик…

Было ещё дело, старшеклассник подступился с ножом к горлу, когда я забежал зачем-то на зимних каникулах в школу.

Мда… район у нас был тот ещё, не самый спокойный.

Надо признаться, меня манил пустующий школьный двор, как бы оглохший без голосов школяров. Тянули к себе исписанные потешными призывами классные доски, видные на просвет, просторные коридоры и освещённое, занавешенное серой тряпицей окно дворницкой на первом этаже.

Дворник с женой и ребятёнком проживал при школе, и если не дул на блюдце горячего чаю, расположившись подле окошка напротив благоверной, то непременно хозяйничал зачем-нибудь во дворе школы. Зимой долбил ломом лёд или расчищал подходы к крыльцу, в остальное время боролся с пылью, павшей листвой или даже лужами. Последыши ливней дворник сметал на газон, который тоже был в его ведении, — там в изобилии и беспорядке росли цветы, а названия некоторых из них были неведомы даже учителю ботаники.

И вот однажды, когда, привычно отсалютовав гипсовому горнисту у ворот, я зашёл в школьный двор, дворник, который обыкновенно молча сносил моё появление у школы во внеурочное время, подал голос:

— Малый, ты из которого класса?

— Из седьмого! В седьмой перешёл! — Гордо сообщил я.

— Кто у вас классный руководитель?

— Зоя! — Отрапортовал я.

— Зоя Андреевна! — Укоризненно поправил меня дворник, и заговорил о моём долге, как пионера и будущего комсомольца, почитать старших и во всём слушаться их.

— Да я, вроде, и так… — Стушевался я под напором нравоучений дворника.

— Ну, а раз так, то поехали со мной! Поможешь! — Строгим голосом завершил свою тираду дворник. — Сейчас, только инструмент отнесу. — Добавил он, и скрылся за дверью служебной квартиры, откуда довольно скоро вышел с мокрыми, расчёсанными на пробор волосами, в пиджаке, от которого густо пахло тройным одеколоном, который напомнил мне привкус большой перемены и апельсиновый аромат нового года.

Когда мы шли на остановку трамвая, запрыгивали на подножку и протискивались вглубь вагона, и после, когда вышли на незнакомой мне станции, я не задавал вопросов, хотя было немного не по себе. И даже когда в сквере, разбитом между незнакомыми мне домами, дворник усадил меня на скамью и велел подождать, я не посмел спросить. — где нахожусь, сколько ждать, и в каком направлении идти, если он не вернётся.

Сумерки скрыли от меня чужой двор, ночная, малознакомая мне жизнь понемногу вступала в свои права, впрочем, напугаться я не успел. Придерживая что-то за пазухой, дворник увлёк меня за собой, и проделав весь путь обратно, мы оказались у школы.

Я находился в полном неведении, зачем я был нужен, в чём заключалась моя помощь, а посему счёл за лучшее отпроситься поскорее домой.

— Куда это?! — Изумился дворник. — Иди-кось. Налью! — И, добыв из- под пиджака бутылку, а из кармана стаканчик, наполнил его доверху и приказал, — Пей!

Не сумев, не посмев ослушаться взрослого, я опустошил стаканчик, не почувствовав вкуса напитка.

— Это грушовка? — Несмело поинтересовался я, ощущая в животе и горле какой-то непонятный жар.

— А то! Самая настоящая! — Хохотнул дворник и, хлопнув по плечу, разрешил, — Теперь уж беги, теперь можно!

Я честно пытался бежать, но ноги отчего-то разучились ходить, так что до дома я добрался нескоро, и сразу лёг спать, чтобы родители не заметили, что со мной.

А наутро я не смог подняться с кровати. Доктор, осматривая моё безвольное от горячки тело, касаясь его холодными пальцами и прослушивая стетоскопом, хмурился, а на встревоженные вопросы матушки отвечал односложно:

— Обойдётся. Нервы. Попейте ландыша.

— Сколько капель мальчику давать?

— Да не молодому человеку, а вам! — Ответствовал доктор, и многозначительно глянув на меня, наскоро распрощался, отказавшись даже от чаю.

До самого первого сентября я сторонился школьного двора, а после старался избегать и дворника, хотя тот, завидев меня, всякий раз бросал свою пыльную работу, и, облокотившись об инструмент по сезону, насмехался не таясь.

Нескоро, но я справился с этим испытанием. Думаю, почти уверен, что дворник был уроком, что преподнесла мне жизнь или наказанием за излишнюю наивность, неумение лицемерить и напрасную веру в людей. Тогда я ещё не знал, что возраст не делает нас хорошими или дурными, а в ответе за это одна лишь душа.

Как только развязался пупок восьмидесятых, полетело кубарем всё, что казалось незыблемым, на что были потрачены силы многих хороших людей, и тех, которые пытались следовать им. Недолго, как по узкому ледку, скользило кое-что, делалось, хотя виделось уже, маячило впереди то самое «в никуда», которое держит подле себя, дабы полюбовался ты гибелью всего, что дорого, к чему не то, чтобы лежала, но приросла твоя душа.

— Знаешь, а хорошая была та идея с веломобилем. Будоражила нашу молодую кровь грядущим путешествием. Причём, не пугали ни расстояния, ни гребни дорог.

— Да, местами у нас довольно сильные перепады, — то в горку, то с горы…

— Ну, под гору-то ещё ничего, а вот вверх — тяжело было бы педали крутить.

— Ну, не тяжелее трёх тренировок в день. Обычная спортивная работа, куда деваться. Зато — ни тебе горючего, и природе никаких неудовольствий.

— Сколько планировали построить машин, не помнишь?

— Неа. Помню только с кем должен был быть в паре. Ещё — вешалку для костюма, чтобы было в чём сходить в театр и по музеям.

— Эх, жалость-то какая!

— Ты о чём?

— Да что не вышло ничего!

— А из-за чего, в курсе?

— Нет.

— Потому, что все хотят на готовенькое, ручки марать не спешат, стоят в сторонке, ждут, пока другие измажутся по уши. Те ж наивные, делом больны, себя не жалеют.

— Ну, так не на что было зариться!

— От того и не было.

— И замысел-то казался каков! — по дорогам необъятной нашей страны, да от Чёрного моря до Балтики, и с в каждом водоёме — под воду… Помнишь, как местные мальчишки нам кричали? — «Водолазы приехали, водолазы!»

— Ага. А рыбаки удочки свои бросали, и тоже к нам поближе. Да, забавно… Для них мы были, словно из цирка или водяные… Стой, а компрессор? Он же ого-го какой тяжёлый.

— Так в пути бы баллоны и забивали. Рассчитано было — до ста пятидесяти атмосфер. Крутишь педали, едешь и нагнетаешь воздух в восьмилитровый баллон. Нормально! Всё учтено могучим ураганом.

— Нормально… Да не сбылось.

И гляжу я с досадой то на визави, то в минувшее, а то и за окно. Тёплое одеяло тумана укрыло землю, следом снегопад занавесил стороны света. Чего попусту тревожить себя несбыточным, оно и в прошлом скребётся мышью, точит гусеничкой, грызёт полночной улиткой, да так оглушительно, что, право слово — хочется рыдать.

Не достало солнцу силушки взобраться повыше на январское небушко. Сколь красным его не клич, а бледно светило ясное, подморожены его щёки, обветрены губы, да так, что растресканы, а округа вся в каплях крови ягод калиновых.

А небушко-то, ярки бело-голубы глаза под брови лесов подводит, насмехается будто над солнышком, над немощью его и видом болезным.

И вступилась за солнышко птичка малая, гаичка, в чёрной шапочке с серым крылышком. Сердце с каплю, клюв с ноготок, крылья с платок. Негоже, говорит, теперь глумиться. Летом, небось, — чуть что, — да в марево над дорогой, ходишь тихо, глаза прячешь, ибо понимаешь ту силу, что будит и землю саму, и всё, что в ней.

— Да чья ж ты такая смелая? — Подивилось небушко, заслышав голос тихий, да завидев взгляд прямой. — Аль стоит кто за тобой? С чьего стола ты крошка, кто велел тебе таковы речи вести, укоры плести?

— Так ничья я, сама себе хозяйка. Зимой сбираю зёрна трав, что пробили сугробы кулачками бутонов на сухих стеблях. Бывает, что букашку сонну там же перехвачу, а по теплому времени дупло щеплю, деток ращу, да к зиме готовлюсь: жучков-паучков в закрома прячу.

— Ну, так и что ж тебе за дело до солнышка? — Испросило у птички небушко, изумляясь боле прежнего.

Усмехнулась птичка гаичка, и сказала слово верное, которое все думают, да поперёк не смеют, лучше смолчат:

— Так до солнышка каждому дело есть, всяк дотянуться хочет, а только не достать до ясного ни рукой, ни крылышком, от того и хула, и укоры с наговорами.

Услыхало солнышко заступницу свою, что меньше малого. Взбодрилось оно, воспряло духом, да обмотавши шею белым шарфом облака отправилось в путь. И с каждым днём забиралось всё выше, и светило час от часу всё ярче, покуда уж вовсе в силу вошло.

А что гаичка? Позабыло солнышко про нежданно-нечаянного ходатая. Не дождалась птичка щипать свою гнилушку на дупло. Смельчаки-то, они долго не бывают, зато память об них так длинна, что не видать ейного предела.

…Было дело, ветер донёс, что гаичек в России-матушке столько же, сколько людей. Вот и весь сказ.

Сочельник, Рождество и Святки… Как всё густо и пряно, сдобно и сытно. Пространство бытия, сдобренное зимними утехами и предчувствием их, заставляет забыть о времени, его настойчивого стремления увлечь за собой.

Ты часто останавливаешься, дабы рассмотреть мир вокруг, радуешься снежинке, как цветку, и напротив; прилёту птиц или тихому, из-за недолгого их отсутствия, лесу.

Улыбаясь в ответ рассвету, ты не лукавишь, ибо и впрямь доволен, что жизнь не сокрыла, не оттолкнула и дозволила побыть при восприятии нового дня, услышать его первый вздох, увидеть распахнутые глаза тебе, первому, навстречу…

— Много вас, таких… — Ворчит время.

— Каких? — Наивно интересуешься ты.

— Да которые воображают, будто особенные, и всё вокруг для них одних.

— Разве это плохо, что немало нас?

— А что хорошего? Возись с вами… — Недовольно ворчит время и добавляет, бесцеремонно подталкивая в спину. — Пойдём, скорее, пора нам.

— Куда?

— Пришли уже.

— Так не досмотрел я ещё…

— Потом досмотришь!

— Когда?! — Доверчиво спрашиваешь ты, а время дёргает тебя за руку, как усталая мать тянет своё нерасторопное по младости дитя, и почти не прячась, шепчет громко и презрительно, словно шипит:

— Вот, глупый! Да ни-ког-да!!!

Сочельник, Рождество и Святки… Они вселяют надежду. В то, что есть нечто сильнее времени, надёжнее, свободнее.

— О чём это ты думаешь? — Пугается вдруг время, и настаёт его черёд замедлить шаг.

Время кривит губы и кукситься, ему желается быть важнее прочих, но всегда найдётся нечто, что вернее отражает суть бытия и обратной его стороны.

— Неужто ты о любви? — Время решается, наконец, назвать вслух имя явления, низвергающего его всемогущество.

— Это догадка? — Сочувственно глядишь ты в глаза времени.

— Это уверенность… — Дерзко и растерянно вместе ответствует оно.

— Ну, не печалься, непременно отыщется тот, кто любит тебя…

— Когда!? — Едва не рыдает время, а ты прижимаешь его голову к себе, и поглаживая нежно вечно седые его кудри, утешаешь, будто маленького:

— Когда-нибудь. Всё случается не раньше и не позже, а в свой час.

Сочельник, Рождество и Святки… Они вселяют надежду.

Гофре воротника леса, румяное спросонья лицо, прищур ярких глаз и ёжик рыжих волос, — таким утро встретило солнце. Чем уж занято было светило, — чтивом ли, писанием или ловлей рифм, будто бабочек, сачком раздумий ни о чём и обо всём, — но было совершенно очевидно, что не досыпано солнцу сна, как курам гороху.

Рассуждая об обстоятельствах минувшей ночи, невозможно было пренебречь тем, что крыша ночного неба вся сплошь усеяна мелкими и не очень дырами. Разбросанные в беспорядке, они пропускают свет вселенной, а часто, и так случается именно зимой, небо делается ровно решето, через которое просыпается довольно снежной муки, что хотя пыльна на вкус, да на взгляд более, чем сладка.

Солнцу хватило раз только глянуть на засыпанную снегом землю, чтобы порешить за лучшее для себя идти досыпать. Забелённая холодным молоком снегопада, что обильно проливалось из кувшина небес, округа была чересчур надменна и слишком занята собой, чтобы желать понравиться кому-то, кроме себя самой, а посему, солнце не прогадало, и, не тратя понапрасну своего очарования, удалилось восвояси.

Снежные комочки на ветках сосны чудились праздничными шариками на новогодней ёлке. То ветер забросил их туда, играя в снежки со вьюгой. Завивались локоны метели в пылу шутейных сражений, пылили забияки друг другу в лирцо мелким снежным песком, смеялись громко.

Из любопытства солнышко подглядело-таки за ними в щёлочку горизонта ввечеру, заодно позолотило сугробы, дабы сделались они звонки, и было б на что ночи поиграть. Не то скуШно ей там одной, в черничной-то с-мятой темноте.

Так-не так, отчего, нам неведомо, но ночь не приняла того подарка. А глядела она рассеянно на пушистые хвосты дыма из печных труб на крышах домов, и чудилось ей, что не земля вовсе под нею, а картонка с котятами, которые только-только открыли глаза, и принялись обживать этот старый, вечно новый мир.

— Почему вы помните только плохое? Неужто не о чем вспомнить хорошо?

— Есть… наверное, просто не приходит в голову. Дурное в жизни, как чёрные ободки под ногтями. Они бросаются в глаза первыми, будь ты кроме чист с головы до пят, и благоухаешь хозяйственным мылом.

— Полагаю, вы имели в виду туалетное.

— Да нет. Именно, что хозяйственное. Помнится, зашла как-то раз дамочка в гости. За руку ввела девочку, и говорит, мол, дочка просит кушать, дайте, что ли, хоть кусочек булочки ребёнку. Мы с семьёй переглянулись, и почувствовали себя не в своей тарелке, в собственном-то доме.

— Отчего же?

— Мы не узнали слова «булка», применительно к белому хлебу.

— Признаться, верится с трудом.

— Да мы сами пришли в крайнее замешательство, ибо не шли по жизни в ту пору, а впряглись в неё, не замечая ничего вокруг.

— Боролись за каждый кусок хлеба?

— Представьте себе, и да, и нет. Добывая его, как проклятые, мы будто заключили негласное соглашение промеж собой, и говорили о чём угодно: о музыке, стихах, смысле бытия вообще и нашего, в частности, но не о том, что поддерживает жизнь. Добытое делили поровну, сервировали со вкусом… Кстати же, на новогодний стол собирали с июня, и опустошили его как-то незаметно для себя до того, как Куранты возвестили о начале Нового Года.

— А что про мыло-то! Вроде, начали беседу именно с него!

— Да, ничего сверхестественного! Тогда с трудом, но нам удалось убедить-таки гостью, что мы не жмоты, просто белого не держим-с, она согласилась и на серый, а когда пошла вымыть руки, то её возглас из ванной уже не оказался для нас неожиданным.

— И что же она воскликнула?

— Хозяйственное мыло?!! Другого нет?!!

— Гостья была человеком из другого мира, оттуда, где много булок, намазанных сливочным маслом, тёмный шоколад в хрестальной корзинке и хороший крупнолистовой чай, но мало стихов.

— Сплошная проза…

— С прозой там тоже было туго. Ничего серьёзного, сплошная беллетристика.

Что за наваждение, что за напасть, — отчего мне так часто вспоминается один, не примечательный ничем, вечер. Или было в нём нечто?.. Не зря же память тянет к нему свои прозрачные руки, да вот почему — сквозь время никак не разобрать.

Тот поздний день как-то скоро стаял до сумерек и застал нас с отцом на остановке автобуса. Без навеса или скамейки, она была обозначена тонким листом жести с печатной буквой «А». Слабо прихваченную хомутом к фонарному столбу, её трепало по воле ветра, как щупальца рукописного объявления о пропаже щенка, с кротким гулким частым стоном, больше похожим на собачий вой.

Жидкие сумерки уже охладились до густого черничного киселя ночи, а автобус всё не ехал никак, идти же пешком было и далеко, и поздно. Большая, в полдороги лужа морщила гладкое, безмятежное доселе чело, тени листвы бегло играли хроматические гаммы на клавишах черепашьего панциря асфальта, а перебродивший сквозняк из подворотни трепал мой чуб, открывая лоб…

Как сейчас, я слышу голос отца:

— Не стой так, повернись боком к ветру, простудишься.

Кажется, да нет, — определённо, — меня это прилюдное проявление заботы сильно разозлила тогда. Она как бы стреножила мою собственную волю и больше походила на принуждение, и хотя была ею отчасти, зла в себе не несла. Однако, в силу возраста, с нею страстно желалось спорить, ей хотелось сопротивляться, перечить горячо и яростно, опровергнуть, не оставив камня на камне… Избегая скандала я, дёрнув плечом, сделал несколько шагов в сторону к ближайшему укрытию — стене старинного дома красного кирпича.

Казалось, я победил, вырвался, из-под ненужной опеки, и это было такое благо, счастье, такие удача, свобода и наслаждение! Чудилось… слышалось! — как на сотню замков запирается калитка подворотни, источающая запах затхлой сырости, а я, воспарив, прокатившись лихо на гребне волны негодования, укрылся в безопасности и приник к загорелому торсу дома, в кирпичиках, на зависть иному физкультурнику.

Наверняка, со стороны я был более, чем смешон. Даже теперь, списывая всё на младость, мне делается совестно, но тогда… В ту пору я ликовал, хотя, стоять поодаль было в известной мере безрассудно. Усталый водитель автобуса делал последний круг, и мог не разглядеть пассажиров, что маялись в мечтах об ужине и стакане горячего чаю, зевая от озноба, и сливаясь с собственною тенью, натягивали плечи на затылок.

Отец очевидно нервничал, но благоразумно молчал, поглядывая то на дорогу, то в мою сторону. Согласное покачивание света фар, показавшееся, наконец, издали, заставило меня перестать вредничать, и едва двери автобуса открылись, я уже толкался у входа впереди отца.

Качка на кочках в окружении многих тёплых тел убаюкала меня в момент, а когда до дома оставалась одна остановка, отец, тронув за руку, позвал:

— Просыпайся! — Отчего меня сразу бросило в дрожь. Так не хотелось куда-то идти, и тем более — чтобы полы ветра вновь хлестали по щекам, дабы привести в чувство…

Так вот же оно, вот! Теперь я понял. Отец! Папа… Он не разбудит уже, склонившись над кроватью и не позовёт тихо, но внятно от входной двери поутру, не тронет за руку на тёмной остановке автобуса, и не скажет больше никогда:

— Развернись боком к ветру, простудишься… Тебе это совершенно ни к чему.

Солнце в оправе ветвей на рассвете сверкало алмазом чайного цвета, пускай и не было в нём той прозрачности и чистоты, что в самом-самом, который раскрывает всё своё очарование лишь ввечеру, при свете свечей. Но право, кто посмеет отказать ему в восхищении. Да и нужно ли ему оно.

Надвинув шерстяной платок тучи поглубже на брови, солнце щурилось на округу. Мелкими чаинками со стола небес просыпалась стайка птах. Каких? Так и вправду было не видать! Одно можно сказать — летели дружно.

Ворон, что намедни планировал над лесом и так кричал, что охрип, нынче не в настроении, не кажет своего породистого римского носу из гнезда. Ворчит на супругу, что теперь не то, что раньше, когда погоды стояли не в пример приятнее: и ветра были не столь дерзки и промозглы, и снега не так обильны.

Впрочем, без злобы и упрёка предъявлял он счета природе, а так, для порядку больше. Однако супружница ворона не как бывают прочие, бессловесны. Не скрывая характера, она со вкусом перечила мужу, но также, без сердца, одного разговора ради, до которых, надо признаться, все вороны большие охотники.

Предоставив птиц небу и самим себе, солнце оглядело видимую ему местность.

Сугробы кидались друг в друга снегом. Снежинки, коим желалось быть повыше, сбились в рыхлые холодные тучки и, взявшись за руки съезжали с галёрки крыш, по покатым их горкам, а затем, с лихостью и безрассудной бравадой, сидели, сколь могли, на карнизе, болтая игрушечными хрустальными лапками, покуда солнце, расположив их к себе младой горячностью, не толкало после со смешком вниз.

И так — до самогО заката, что без чувств-с, но по одной лишь привычке выбил в который раз драгоценный камень солнца из оправы кроны, и отправился спать. Ночь же не менее искусный золотых дел мастер, ловка вправила заместо брильянта жемчужину луны, и сделалось так светло, что стало можно разглядеть белую ленту тропинки, вплетённую в косу лисьих следов.

Бриллианты на троечку4, потускневшие от времени жемчуга… Рассуждая о ценности жизни, вряд ли кто-то ставит в один ряд со своею судьбою участь другого, того, кто не коснётся до него ни взглядом, ни вздохом, ни крылом. А ведь напрасно! Земля-то, она на всех, одна…

Мороз тихо щёлкал сухими пальцами, а деревья… Заместо того, чтобы пугаться и дрожать, топтались в танце, чуть поводя руками ветвей. Кокетливо приподняв правую бровь, они-таки с понятным модникам беспокойством опускали книзу взгляд, туда, где солнце ослабит вскоре узел повязанной шали сугроба. Но то ж после, а теперь их белоснежные, в облипочку, вечерние наряды, усыпанные алмазной крошкой, дрожали слегка, выдавая движение, но в общем всё было более, чем достойно. И столько жизни виделось в том танце, столь надежды и любви…

— И чего пляшут?

— Ну, уж верно не тангО!

— Да нет, я про другое. Почто веселье?

— Ведь Новый Год!?

— И чем старый им не угодил?

— Скажете тоже… Экий вы насмешник. Праздник же! Хорошо, коли у людей радость.

— Так то ежели у людей!

— …

То было ночью, но тающая, растекающаяся по блюду горизонта малина рассвета застала лес уже недвижимым, мороз — вялым, покорным, миролюбивым и лишённым всякой игривости. Нелегко шагалось ему по лесным бугристым дорожкам, однако звериные тропы, дабы не испортить, мороз переступал хотя и с кряхтением, и хрустом суставов, но с заметным тщанием. Походя, скорее по привычке, чем по надобности постукивал мороз и по деревцам. Абы не дремали! Сон в холоде не дело! Кому, как не ему, знать про то.

Деревья улыбались сонно морозу, и кивали в такт стуку его ледяного молоточка, но сколь не силились открыть глаза, сделать этого не могли. В дневных грёзах, противу ночных, их сопровождали дивные видения, большая часть из которых оказывалась явью.

— Да чего они там не видали-то, в ночи?!

— Мало ли. Коли в двадцатиградусный мороз вновь забили пересохшие некогда ручьи, это ли не порука иным, невиданным во тьме чудесам.

Вечер. Хлопочет закат, отрывая день по линии горизонта. Выходит неровно, по абрису леса, в зубчик, как листок календаря на стене.

Помню, бабушка покупала такой в начале декабря, приносила домой, выуживала из сумки, и он такой холодный, пухлый, целенький, весомый, — пах не столько типографской краской, сколько новой жизнью, Новым Годом, радостью, событиями, что неизбежно должны были произойти в будущем.

Железной хваткой металлического переплёта календарик удерживал грядущее, и не собирался расставаться с ним так, за здорово живёшь. Но покуда он был ещё не приколочен двумя толстыми гвоздями правее дверной рамы, возле спальни деда, его можно было трогать, листать и мечтать, какими они будут, пронумерованные вечностью дни.

Хотя, по сути, какая ей, вечности, разница? Сомнительно, чтобы она мелочилась, опускаясь до каких-то там земных суток. Сыплет ими без счёта, не замечая, каковы они на вкус и цвет.

Не в пример вечности, подступаясь к календарю на следующий год, прежде, чем открыть, я сперва взвешивал его на ладони, вдыхал запах…

— Что ты его нюхаешь? — смеялась бабушка.

— Да… так… — неопределённо отвечал я, ибо и сам не понимал причины.

А она несомненно была! Первый день года, окрашенный для прочих в серый цвет из-за бессонной новогодней ночи, и вправду выглядел не очень, но для меня был иным — ярким, нарядным, снежным, хвойным… лесным! — несмотря на удалённость от ближайшего сосняка и слякоть за окном.

Я листал календарик с упоением, прочитывая каждую страничку, радовался ей, припоминал, какой запомнилась эта же дата в минувшем, насколько была нарядна… Праздничные дни года были все, как один, красны, прочие — словно газетные чёрно-белые листочки, но мне было важнее, в какой цвет окрасили их тогда мои чувства.

Иногда я просматривал и перечитывал все страницы года по-порядку, одну за другой. Временами, припоминая нечто особенное в каком-то из дней, искал его, листал торопливо, отчего бабушка неизменно тревожилась и просила, оглядываясь на дверь спальни деда:

— Смотри, не испорти, не изорви, а то дедушка будет браниться.

Я не мог припомнить, чтобы дед грубил когда-либо, но ради бабушки умерял пыл, и возвренувшись к прежнему числу, листал, как полагается — день за днём, неспешно и осторожно переворачивая страницы.

Проделывал я это не раз и не два, что заметно беспокоило бабушку.

— Дашь календарик? — просил я.

— Ты же уже столько раз смотрел! — удивлялась она.

— Я там не дочитал… — возражал я, и бабушке ничего не оставалось, как доставать из тумбочки вожделенную книжицу в очередной раз.

Бабушка вздыхала с облегчением лишь после того, как дед, сорвав предпоследний листок календаря старого года, принимался сгибать крепкие лапки нового, помогая ему надёжно обосноваться на стене.

Иногда, ежели дед был в хорошем расположении духа, разрешал мне перед тем выдрать страничку с 31 декабря. Впрочем, дед всегда при этом хмурился, ибо никто не умел делать это правильно, также аккуратно, как он сам.

— Так мне шатко, я ж с цыпочек! — принимался горячо оправдываться я.

— Цыпочка… — дразнил недовольно дед.

Справедливости ради, — в отличие от заката, он отрывал листы дней безукоризненно ровно, но была ли от того счастливее его жизнь? Не уверен.

Хотя, как я могу толковать про то, чего не знаю, да и знал бы, вправе ли судить? Определённо, нет.

Хлопочет закат, отрывая почти что канувший в Лету день по линии горизонта. Выходит неровно, по абрису леса, в зубчик от того, выходит похоже на листок настенного календаря, сорванный детской рукой. Наверное… кажется! — я бы смог не хуже, чем он.

Имея в виду скорый февраль, солнце оттягивает ворот шерстяного шарфа от шеи дерев, давая свободнее вздохнуть. И принимаются они раскачиваться, баюкая себя, как сироты во младенчестве.

Ветер сдувает с их, испещрённых морщинами лбов седые пряди снега, нежит, как умеет, да в горе всякий заперт в самом себе. И несть оттуда исхода, покуда не отыщутся силы вставить ключи в замочную скважину, да повернув трижды, отворить дверь, через которую ворвутся чужие жизни в твою, и не смешиваясь никак, станут вертеться, вьюжить подле, вовлекая в игры бытия, что никогда не сходят с подмостков, разве меняется состав труппы, не более того.

Здесь все равны, но однажды тебе, как любому, будет дан случай сделать шаг вперёд, на авансцену, дабы сказать своё слово, и, может удача таланта задержит тебя в центре внимания чуть дольше прочих, но впрочем, это тоже рано или поздно пройдёт, время обгонит и этот счастливый для одного час.

Дальнозоркость, заявляется к нам заместо умения скручивать пальцами стальные чайные ложки в рулет неспроста, не с пустыми руками. Иные путают её с прозорливостью, проницательностью, но она лишь делает, что должно с самого начала, — раздвигает гардины окон души на манер прозрения, дабы не придавалось мелочам бОльшего значения, чем стоят они. Есть главное, для чего всё, и об этом застенчиво молчат. Не из-за постыдности, а для сохранности, уберечь подальше от дурного глаза.

Жизнь держит нас возле себя, а после отпускает на все четыре стороны — тенью в сумерках промеж многих фонарей. Но остаются оторванные наспех полоски бумаги, исписанные простыми словами и верной рукой:

«Заварка на столе, бутерброд под салфеткой.» И ни единого слова о любви, хотя её куда как больше, чем чаинок в той заварки, коли взять на себя труд и перечесть.

Из того, что сохранила память о былом, чего не глядя касается она, держит и не отпускает поныне, — некое раннее утро. Ночь ёжится от озноба, натягивает на холодные коленки платье в прорехах звёзд… Январь тогда шёл, либо топтался нетерпеливо декабрь? Да, верно, было вовсе не лето, а тот, ущербнее прочих месяц, чей подол не метёт пола, но кажет стылые пятки и тонкие породистые щиколотки, с голубоватыми от инея венами измученной морозом кроны леса.

Дежурный трамвай проезжал нашу остановку в половине пятого утра, поэтому надо было встать в четыре, и идти, как можно скорее к заметённым снегом рельсам, дабы замученный недосыпом вагоновожатый невзначай не моргнул не вовремя, как бывало не раз. В противном случае, приходилось бежать за вагоном до тех пор, пока сойдёт морок сна с человека, опомнится он, да нажмёт на тормоз, высекая искры из стонущих на морозе рельс, скрипящих стёртыми зубами.

Мы не сердились на вагоновожатого, не хмурились в его сторону, ибо сами были ещё в полусне, тем, утренним, миролюбивым народом5. Отец поднимался ровно в четыре, а я лежал… лежал …лежал целых четверть часа, до той самой минуты, когда он, уже одетый, спрашивал, надевая ботинки:

— Ну, так что, ты сегодня не идёшь на тренировку?

— Иду! — взвивался я и напяливал одежду скорее, чем отец успевал отпереть входную дверь.

Видение двухэтажных домов, обведённых по контуру исходящим от них теплом, до сих пор преследует меня. Казалось, каждый — в своей уютной скорлупе, мантии, колыбели, которую нельзя разрушить ничем. Пол века спустя, когда от домов на этой улице остался единственный, чудом — тот в котором жили некогда мы, глядя на выселенные квартиры, слепые из-за побитых стёкол оконные проёмы, делалось не по себе. И, сколь не искал я той волшебной, полупрозрачной пелены у стен, их не было больше.

Были беззащитны, ранимы и мы, когда брели по узкому, обросшему сугробами тротуару до трамвайной остановки, а после, стараясь не коснуться перил и самой дверцы, забирались в выстуженный колодец вагона.

Опуститься на сидение, было всё равно, что сесть в сугроб, или на лёд катка. Поэтому, сгрузив вещи, мы дремали стоя, как боевые кони, разглядывая сквозь ресницы узоры инея на окне, похожие на листья цикория.

Поездка спозаранку вошла в привычку, а посему не приходилось портить тех тонких рисунков, дабы разглядеть, не пора ли пробираться к выходу, не было надобности и считать остановки. Когда трамвай приближался к нужной, колёса постукивали не так, как прежде, они будто будили, приводили в чувство, готовили к предстоящей пробежке по спящим ещё дворам до тёмного об эту пору плавательного бассейна.

Раздевалка, душ, моноласта на ноги, трубка в зубы, и старт с тумбочки под мягкую, тёплую, ровно ватное одеяло, воду. Помнится, первые восемьсот метров я оттаивал, обнаруживая в себе всё новые и новые мускулы. Просыпался…

Тренировка начиналась загодя рабочего дня, поэтому в восемь утра, я уже был в школе, с ещё влажными волосами и слабым запахом хлорки от чистого тела. После уроков бежал в музыкашку, потом на вторую тренировку, а вечерняя, третья, заканчивалась в начале двенадцатого ночи.

Мы мало спали, в дороге на занятия — читали запоем, ели незамысловатую, простую пищу, писали стихи в блокнотик, стоя в очередях, и были безумно счастливы, сами не понимая того.

Ведь, может, в этом и заложен смысл бытия, — чтобы разгадал человек про счастие не после того, как его уж не вернуть, а вот прямо теперь, когда до него можно дотронуться взглядом, волнением, рукой.

Не упиваясь прошлым, необходимо иметь его в виду, носить с собой, как карточку в нагрудном кармане с единым, выстраданным словом «Люблю…» на обороте. Дабы не забыть радоваться тому, что есть.

Но только, пожалуйста, пусть оно, это прошлое, будет обведено тем незримым, но не утерявшим оттого прочности, контуром. Для верности, так спокойнее …мне.

Ленинабад. Таджикская Союзная Советская республика. Я — ученик шестого класса средней школы, круглый отличник, читаю всё, что удаётся добыть в школьной и городской библиотеке, а в свободное время занимаюсь греблей на байдарке по холодным, беглым водам Сырдарьи, либо брожу по жарким пескам, в поисках подставляющих солнцу спинку пустынных крокодилов, так здесь называют серых варанов6.

Мне нравится, каковы они делаются при встрече с человеком. Оставляя своё всегдашнее времяпрепровождение, ящеры спасаются бегством, смешно раскидывая ладошками на стороны песок или, коли не лень, — подскакивают по-лягушачьи на коротких лапках, и вдохнув в себя побольше воздуху, принимаются сипеть в мою сторону, как простуженный бас на хорах. Пошипит, бывало, с минуту, и, коли видит, что не напугал, роняет себя пузом на землю, поднимая песочную пыль.

— Ну и пожалуйста! — словно говорит он, разочарованно прикрывая глаза.

Признавая за вараном право находится там, где ему хочется, я, бывало, спокойно обходил его и направлялся домой. Одной такой встречи за прогулку было довольно. Расстраивался я лишь если находил в песке выбеленный солнцепёком скелет ящерицы. Живыми они нравились мне куда больше.

Через дорогу напротив школы, помнится, располагалась уютная чайхана: два навеса, разделённые фонтаном, в котором метались от стены к стене серебристые карасики. Бывало, я ловил их …понарошку. Скажи кому, что мне их жаль, никто бы не понял, так что прослыть заядлым, но неудачливым рыболовом было меньшим из зол.

Под одним навесом чайханы пекли чебуреки, под другим — лепёшки. Я выбегал покушать на большой перемене и покупал по очереди, — один день чебурек, а на другой — лепёшку. Чебурек остывал скорее, и я успевал съесть его, созерцая карасиков. Лепёшка была горячее, её приходилось доедать во время урока.

Худжанд. Таджикистан. Город трёх пятитысячников, мечта начинающих альпинистов. Незнакомый. Чужой. Далёкий.

Судя по карте, чайхана никуда не делать, она на прежнем месте. Там всё ещё продают чёрный и зелёный чай, который я терпеть не мог, ширчой — чай с молоком, айран, похожий на простоквашу и сладкий шербет, который любят одни девчонки.

А вот касаемо пустынных крокодилов… От серых варанов на берегах Сырдарьи остались только мои воспоминания о них.

Мы долго не решались войти в опустевшую комнату деда. Прочная, добротная его трость с незамысловатым, но, несмотря на то, изящным орнаментом, всё ещё стояла у входной двери, прислонившись к углу, в напрасном ожидании тёплого пожатия натруженной сухой ладони. Отсутствие фаланги указательного пальца не смущало даже окружающих, что говорить о трости, она принимала это, как данность и ни разу не подвела, не выскользнула из руки.

Трость терпеливо и верно поджидала хозяина, будто не заметила ни предшествующей долгому безделию суматохи, ни занавешенных чёрным зеркал, ни тихих суетных слёз. Предвкушая нарочитое шарканье деда по коридору, трость с улыбкой вспоминала, как иногда он брал её подмышку, и легко бежал к трамваю, где, у самых ступенек, выхватывал с ловкостью фокусника, и с её помощью, отдуваясь, ровно морж, пеня воду, да взбирался в вагон, где ему тут же уступали место. Дед ухмылялся в усы, и поглаживая ручку трости, принимался жадно глядеть в окошко, с любопытством нашкодившего, но любимого всей роднёй дитяти.

Дед всегда находил себе занятие, праздности не терпел, уважал умелых, рукастых, благоволил им, прощал недостатки, ибо владение каким-либо ремеслом было для него главным в человеке, и перевешивало всё прочее. К тому же, тонкости работы не даются людям нечистоплотным во всех смыслах, в этом тоже была некая жизненная правда, которую дед не умел не замечать.

Кстати же, привычка трудится стала частью его характера, так что любой променад дед незаметно для себя превращал в дело, занимаясь дыхательной гимнастикой или чем-то ещё, бессмысленным со стороны, но, тем не менее, наполняющим жизнь ощущением причастности к ней.

На рассвете дед делал зарядку у открытой «фортки» и обтирался холодной водой, а по шуму в его комнате можно было догадаться, — закусывает ли он, пишет ведомый одному только старшему внуку конспект, очищает варёный картофель для винегрета или штопает.

И вот теперь, в комнате деда тихо и душно. Из-под двери ни света от настольной лампы, ни теней, ни сквозняка, что, бывало, хватал за босые ноги холодными ладонями. На этажерке лежат тетради, закрытые в последний раз его рукой, и лекарства, для каждого из которых, принятых в нужный час, делалась пометка про то на отдельном листочке… На подоконнике скучали три трёхлитровые банки мёду, проверенного чернильным карандашом7. Прижавшись испуганно друг к другу, они глядели на ту самую дорогу, по которой прошёл последний путь деда.

Наследство поделили тихо, без ссор и упрёков. Мне достался мёд и круглая картонная коробочка зубного порошку. Зачем я принял его? Не знаю. Рассудил, что пусть будет, коли уж решилось именно так. Верно, пригодится зачем-нибудь… Сладкий мёд ел долго, как водится в таких случаях, напополам с горькими слезами, а ту коробочку спрятал поглубже в шкап, да и позабыл об ней.

Спустя жизнь или годы, — как кому милей, — белокурый малыш, звавший меня дедом, со вкусом и знанием дела хозяйничал в комнате, когда отыскал ту круглую коробочку.

— Ой, а это что? — спросил внук.

— Зубной порошок.

— Да? И как с ним быть? Жевать?

— Всё б тебе жевать. — хохотнул я и притянув мальчишку за тонкую шею к себе, усадил на колени.

Я нарочно неторопливо рассказывал внуку, что к чему, вдыхая его сладкое сопение у своей щеки, а он внимал, с широко распахнутыми глазами, и не позабыл спросить: ни откуда берётся мел, ни как перетирают его, и почему никто не догадался вложить в коробочку какую-нибудь самую маленькую ракушку, специально для него.

Ночью, прежде чем лечь спать, я по обыкновению зашёл в комнату внука, поглядеть на него, и поправляя одеяло, заметил под подушкой коробочку. Я переставил её на стол, дабы малыш, разметавшись, не надышался ненароком мела, а заодно вспомнил добрым словом деда.

Хорошее наследство оставил мне он. Мёд — для того, чтобы в самом глубоком горе я не забывал о сладости и вкусе жизни. А зубной порошок… Чтобы было о чём поговорить с внуком. Разве отыщется что-то более ценное, дороже того, что есть?..

Вряд ли мои воспоминания найдут отклик в сердцах поколения, не заставшего зубной порошок и металлические тюбики пасты, не наблюдали, как дед намыливает пушистым помазком щёки, а после стирает пену с лица опасной бритвой Solingen, которую точит перед тем на шершавом бруске. Не скатывались они с горы на тяжёлых, сваренных из толстого железного прута санках и не стирали хлопчатые носовые платки в кухне на табурете под присмотром строгой матери. Бабушкам этих детей, возможно, покажется, что я запомнил не то и не так, да и «не к чему теперь ворошить прошлое». Однако… В поиске съедобных грибов приходится перерыть немало павшей листвы сучковатой палкой, подобранной тут же, да и редко кто останется равнодушным при виде крутобокого важного белого грибочка в замшевой шляпе, надвинутой на глаза…

— Чего тебе не достаёт, чего не хватает?

— В каком смысле?

— Ну, из прошлого.

— А… Да я вроде не жалуюсь, не порочу настоящее не порчу его упрёками…

— Но всё же!

— Знаешь, наверное не хватает вот этого: «Разрешите протиснуться…», и пройти меж рядов к своему месту, задевая чужие колени. И ведь никто не роптал, не морщил лба, взывая к осторожности, но принимали, как должное, необходимость потесниться и пропустить товарищей по счастью, соседей на время киносеанса.

Плотная очередь у кассы позади, все «лишние» билеты куплены втридорога, и твой уже неровно надорван нервным билетёром, а ты глядишь на часы, на озирающихся по сторонам из очереди в буфет, и прикидываешь — успеешь хватануть стакан ситро или даже полакомишься парой шариков пломбира с липким, пахучим лимонным ликёром.

— Но ты же можешь всё это купить! И мороженое, и билет в кино.

— Это — да, могу, но не то ощущение, где отыскать его? Оно не продаётся, ни за какие деньги.

— Полагаю, ты стареешь, мой друг.

— Ты думаешь?

— Ну, коли ворчишь в сторону настоящего и превозносишь прошлое, — очень похоже.

— Даже если ты прав, то почему современные дети, прежде, чем съесть шоколадку, кладут её в морозилку?

— Неужто?! Не обращал внимания…

— Именно так!

— И отчего же?

— Холод скрадывает неприятный вкус, оставляя за шоколадом одно лишь право — хрустеть, не задумываясь о сути.

— Вполне возможно.

— Это очевидно! Не думаю, что ты б теперь отказался от согретой в ладошке шоколадной медальки из прошлого!

— О! Это было то ещё удовольствие! Неприторный густой запах тёплого, прилипшего к языку шоколада, где он таял потихоньку…

— А когда мать замечала тебя, довольного, перемазанного и отправляла к рукомойнику, то с ласковой улыбкой глядела вслед…

— Не береди душу, старик…

— То-то и оно.

Милые мелочи застят большие события минувшего, что происходят как бы между прочим, помимо нашей воли. Цепляясь за незначительное, мы невольно пытаемся остановить время, что бежит от нас, роняя из карманов ластики, гусиные перья и шоколадные медали с рисунком, который, подчас, уже невозможно угадать.

Как убедить окружающих, что хорош, если сам не уверен в том. А и надо ли убеждать? Помнится, сколь зябко в юности от взглядов со стороны. Хотя, кому ты был нужен, кроме родни и её друзей? Так нет же, не верилось, мнил себя центром вселенной, а в самом деле не стоил не то доброго об себе слова, но и дурного.

Покуда живёшь в тени родителей, под сенью рода, есть немного времени набраться душевных сил. И вот, когда уже почти разобрался в себе, всё высказанное сгоряча взял назад, повинился и приготовился быть счастливым, наступает то страшное время, — родные уходят один за другим, оставляя на переднем крае тебя одного, и лишившись возможности чувствовать что-либо, наблюдаешь со стороны за тем, как плавится на пламени горя твоё, едва обретённое я.

Искажая собственную личность в пользу навечно отсутствующих, мы наполняем жизнь воспоминаниями о них и тоской, превращая бытие в существование, из-за чего те несомненно грустят, глядя на нас оттуда, по ту сторону добра и зла. Интереса и радости желали они для себя, хотели той же судьбы и нам.

И что теперь?

Можно сослаться на то, что нам очень, очень плохо без них, и мы не представляли, не мыслили своей жизни вдали, ибо, когда появились на свет, они уже были, — вообще или подле нас, либо где-то поблизости.

Прежде, чем выразить своё несогласие впервые, мы познавали мир через их понимание его сути. Только благодаря им мы «в курсе», что бывает не только так, «как у всех», есть ещё так, как ни у кого на свете. И надо стремиться быть лучше, всегда и во всём, не прячась за спины середнячков, — и эдак не в обиду им, без укоризны.

— Быть лучше? Это про что? Брезговать прочими, считать себя лучше их?

— Значит- быть в ответе за всё и крепко держать в руках любое: тряпку, перо, лопату и оружие.

— А не слишком ли жирно? Что ты такое, собственно, чтобы «отвечать за всё»? Мамкино-папкино?! Не отсвечивай лучше, не высовывайся, здоровее будешь!

— Так, может, вы, на моё-то завидное местечко?

— Ага, как же, дураков нет!

— Ну, так отойдите тогда, не мешайте, хотя бы!..

Грустят досочки забора двора, что на краю полустанка подле леса, вспоминают, как сами были деревцами… Да, коли предложат им встать заместо тех, кто пришёл после, хотя и велик соблазн, не моргнут сучком согласно, как не поднимется на то ни одна человеческая рука.

Противу обычая, ночь нынче была в белом. Сброшенная к ногам вуаль снегопада, доселе скрывавшая её образ от посторонних глаз, причудливо и незамысловато легла ковром на скользкий, от того, что ледяной паркет, замостивший землю, как и полагается в сказках, по мановению кивка или иного невидного явно знака.

Вообще же, ночь сделалась волшебна сама по себе, минуя несуществующие, надуманные от нечего делать излишества.

Блёстки звёзд, сдерживающих буйство ея причёски, мерцали, переливаясь неспешно. Так в хрустальном стакане покачивается и исходит блеском родниковая вода, — покуда донесёшь, дабы отпить, сто раз ответишь тем же в такт сиянию её улыбки.

Но что про ночь, — сколь не пытаешься сопроводить её тайно к тому, для кого она всякий раз нарядна, всё одно уснёшь, а коли нет, рассвет повсегда на страже чести своей подружки, — слепит взгляд супротив, ей вослед, не даёт прознать лишнего: леший там был или молодец добрый. За собой услеживай, себе надзор чини, упрекай, коли надобно, хвали, коль некому больше сблизи иль с далёка.

Раннее утро, как бы ни было оно после пестро, — бледно и неубранно. Полное бранных беззлобных речей, зевает широко и бесстыдно, бредёт по дороге к полудню, спотыкаясь о вмёрзшие в путь неглубокие торопливые ночные следы. На дне же сугробов лежат припрятаны иные печати сумеречных визитёров. Те лишены какой-либо поспешности, вдумчивые, они вальяжны от степенности, но не от небрежного снисхождения ко всему округ. От зари до заката всё на виду.

Не от того ли сумрак кажется наряднее дня, что проворно скрывая изъяны и несовершенства, умеет пустить звёздною пылью в глаза? Ну, даже если и так? Что мешает эдак-то самим, отчего затянут недосуг, кроме как из-за неистребимой склонности к праздности долее назначенного для веселия часа.

Мечет бисер перед округой снегопад.

Растянутая подпруга пурги не даёт ей ступать ровно. Метёт хвостом, кружит на месте в вихре дикой пляски, обдирая бока о занозистые валуны чищенного снега у дороги.

В надежде на покой, отступает она в тень ночи, но и там бесчинствует не по своей воле, будто кто толкает её в спину. От бессилия принимается она рыдать, отчего заледенелые, обветренные щёки сугробов покрываются серыми веснушками капель воды.

И совсем скоро, под надзором удивлённого навыкате единого глаза луны, мороз принимается ломать о колено продрогшие на сквозном ветру сучья дерев, роняя с них сугробы, коим так сладко спалось вдали от ледяной мозаики земли. Поневоле искать им теперь приюта, и пряча холодные носы за пазуху пней, чихать негромко.

Стряхивая лишние звёзды с погон ночи, набирается важности рассвет. Филин, что молча грустит на пороге тесной каморки дупла, продрог до озноба, но не решается обидеть утро и лечь спать не дожидаясь того часу, покуда вовсе высвободится оно из влажных пелён сумерек, восстанет под руку с солнцем, воцарившись на ложе горизонта.

Свеча капает сладко на стол густым сиропом воска, а не дадут её пламени слизать остатки ночи, шикнут, дунут или боле того — погрозят обмусоленным пальцем, дабы не вздумала лакомиться засветло. И будто бы ей в укор набирает силы сытое гудение печи. Тепло вымещает прохладу так споро, что разомлев, сползает тихонько, поскользнувшись мокрой спиной о лопату снежок, да плачет от слабости, пусть недолго, но горько.

Прервав затянувшийся недосуг, кот спрыгивает с печи на мягких лапах, тянется пузом к половице и ступая тише тихого, идёт лакать лужицу, оставив разве что немного пыли на дне, самую суть того снежного пепла, что сыплет себе на голову во все времена зимняя пора. Но вот почто её печаль, о чём скорби, — молчит зима, ибо холодна, даже если тепла.

Всё прошлое — хорошо. От того, что волнения позади, и, как водится, потрёпанные ими нервы оказались растрачены напрасно, — пришлось, в очередной уж раз, утвердиться в правоте наговоров на них. Пережитое горе потеряло свою остроту отчасти, приучило к себе и даже чуть ослабило хватку, ибо даёт биться сердцу вольнее, без стыда за себя, в ответ какой-то нечаянной радости, пустяку, безделице. Пришлось свыкнуться и с морщинами на щеках, что собрались складками на манер скомканного, в слезах платка. Присматриваясь к своему отражению, тщишься отыскать в нём кусочки привычного образа, цельного себя, не измученного ещё потерями. Выходит неважно, также, как выглядишь, но куда деваться. Дальше — с тем, что есть. Время катится с некой высокой горы, камнепадом или снежной лавиной. Прежнего себя не вернуть, да и сотри ты вдруг неким чудесным ластиком следы пережитых, либо уготованных страданий, всё одно — не узнаешь себя, будет тревожить подспудно нечто туманное, как нарочито позабытое, и не вернуть больше покоя и безмятежности ни за что. Пусть уж хотя бы так…

…Оказавшись у леса январским ветреным, случайно солнечным полднем, показалось, что лес пищит, как девочка, едва слышно. Дабы убедиться, что это не игра воображения, пришлось зайти дальше, невзирая на глубокий снег, вскоре облепивший колена, будто доспехи. Утвердившись в сугробе боком к ветру, я прислушался. Фальцет кроны, повторённый не единожды, развеял последние сомнения. Стон не чудился, но звучал в самом деле: то жалобно пели на ветру деревья. Временами было похоже на морзянку, чаще — на крик журавлей издали. Я стоял, задрав лицо к небу и внимал. Стеклярус снега, что сдувал с веток ветер, падал на щёки и таял там слезами.

У каждого — своё страдание, как слёзы у всякого свои: и предлог для них, и самое их послевкусие.

То, что прошло… Не вполне оно было хорошо, и всякий раз по-разному. Так что ж сокрушаться теперь о минувшем? Всё — нам наука, куда деваться. Не попортить бы будущего, коли оно произойдёт.

Спелый чертополох дремал. Как только первый снегопад укутал его, с той поры и спал. Тихо, безмятежно, со вкусом. Иные его сотоварищи, бывало, выглядывали, казали любопытные носы из-под одеяла сугроба, уходили не сказавшись, куда, да так и пропадали. А нашему, то ли спалось крепче, то ли сны снились слаще, но почивал без задних ног, как без стебля.

И вот в один из дней, когда солнышко, как давно уж не бывало, присмотрелось пристально чересчур к тому, что на земле, у него на виду, случилась оттепель. Сбилось снежное одеяло в комья, со всех сторон меньше стало, и дабы с босых-то ног не простыть, пришлось чертополоху в летнем своём наряде, да предстать под ясны очи зиме. Стоит чертополох, сам тоненький, тёмненький, худенький, а головка пушистая, волосики седеньки. Усмехнулась зима, на него глядючи, дохнула холодом, ну и не сдержался чертополох — чихнул, да так, что растерял волосёнки свои, ну заодно и семян горстку, что с осени держал при себе.

Ну и просыпались семена-семечки на сугроб, стал тот ровно булка сахарная со смаком, налетели всеведущи птицы ниоткуда, семена клевали, цветку кланялись низко, а как склевали всё до последнего зёрнышка, то улетели других простаков с растяпами выискивать, кто сорит припасами, себе на растрату. им на угождение.

Оглядел чертополох посечённые птичьими лапками и клювами белые щёки сугроба, — залюбовался. Был у цветка знакомый художник, рисовал он с него по осени ретушью портрет. Обещал показать, как будет вовсе готово, да не пришёл.

— Не иначе — сугробы помешали, — вздохнул чертополох, — всё она, разлучница, зима…

Синица заглядывала попеременно в каждое окошко. Не стучала о стекло, но вцепившись в откос, поворачивалась, будто подставляя попеременно щёчки для поцелуя. Не боялся бы напугать — ей-ей, расцеловал бы смачно, да звонко, так милы и нежны эти округлости горчичного цвету!

Впрочем, синица заявилась в гости не в поисках ласки. Готовясь к встрече февраля, январь запылил снегом семена и соцветия ягод, гроздья изюма и коричневые от мороза яблоки, лишив птицу не лакомств, но провианту. И нельзя сказать, чтобы ленилась синичка, не наполняла закрома в известную пору. Только порушил ветер её кладовые, уронил вместе с деревами, и заложил тяжёлыми плитами сугробов поверх.

Потому-то и заискивала синичка, зная промою доброту не понаслышке.

Обронив в понятной поспешности и суете со стола ложку, я кинулся к туеску с дроблёным овсом, и щедро наделил птаху, предполагая, что она-таки откажется есть втихаря, а призовёт разделить с нею трапезу такую же бедолагу, а то родню. Каково же было моё изумление, когда после того, как синица рассыпалась в благодарностях и заблестела глазками, тоне кинулась сразу к столу, но принялась купаться в снегу, и покуда не отчистила все до последнего свои пёрышки, не приступила к еде.

Я хорошо помню, какими вывесками пестрели столовые в нашем советском детстве: «Мойте руки перед едой». Сдаётся мне, что пра-пра-пращуры той синицы столовались где-то неподалёку.

Мерцает снегопадом небосвод.

Воробьи прячутся от ветра за пазухой сосен. Уютно им, выглядывают хитрО и будто бы рассудительно. Кому, как не им радоваться свежести и заступничеству хвои, ибо мирятся подолгу с теснотой и жирной от сажи пылью подле печной трубы на чердаке, но не по своей на то воле.

Чуть солнце заглянет в светлицу дня, возожжёт оно играючи свечи сосулек на пышных пирогах крыш, те тают, не жалея себя, ему в ответ, не теряя расположения духа, хотя сперва делаются прозрачными, приникая к небу, а после и вовсе сливаясь с ним.

И тут уж сразу — кому какой кусок, которому поменьше, хотя не нами выдумано про невольную радость навстречу тому, что поболе. Да не жалует солнце-то простаков, хмурится, оставляя пироги, да пряники крыш изломанными, будто везли их с сытых краёв в голодные долго в мешке на крыше вагона, да порастрясли до крошек…

Налюбовавшись, бегу за аппаратом, дабы запечатлеть то, что впечаталось крепко в сердце. И мерцание неба, и ровное свечение сосулек, и тех, всегда на виду, воробьёв, чья неприметная краса заслуживает быть воспетой, но пренебрегает ей всяк и по все времена.

— Что ж снимки-то такие… Мне казалось, всё будет видно.

— Надо было встать спиной к свету.

— Так разве можно к нему… и спиной?..

На пороге февраля в доме проснулась муха. Не по злому умыслу или дурной примете, но из-за стоявшей третий уж день зимней особенной жары, когда ртуть плещется на донышке шведского термометра Цельсия8, перевёрнутого с ног на голову его соотечественником Линнеем9, оттепель за окном струится промеж сугробов, а в дому, по зимней привычке, не считаясь с расходом, жарко топятся печи.

Так что хочешь не хочешь, но мухе пришлось продирать глаза, раздвигать занавесь паутины, пропущенную во время уборки хозяевами и заботливо задёрнутую пауком, да выбираться из щели промеж стеной и потолком.

Ну-таки, далее — всё, как по нотам: очевидно испорченный или заржавленный безделием, ослабший от того, завод мушиного механизма, прерванный стуком по оконному стеклу, позволил вскоре позабыть об сём недоразумении.

На дворе топтался перед уходом оконфузившийся оттепелью январь. Его словно и не было. Как ни старался он быть, запомниться, изумить собой, — всё насмарку. Прокатившись на каруселях приготовлений к праздникам, когда оказались позабыты тяготы поста, вкупе с предвкушением Сочельника и явью Рождества… Как тут заметить не то дни, но облетевшие с календаря седьмицы, а с ними и сам месяц. А тут ещё эта снежная каша под ногами, — так некстати, будто бы назло.

Оставив попытки лететь, муха, что не смогла уж забраться также высоко, как прежде, заползла под вязанный половик на сундуке. Ну, не станут же трясти его прежде Великого поста, перед Пасхой?! А раньше мухе и не надо, ибо — зябок-с-з-з-з-з…

Мне нравится разглядывать это фото, где мы втроём: я на коленях у двоюродной сестрёнки, рядом — сын маминого единственного и любимого брата. Как я тоскую по ним… До сердечной боли.

В тот день, когда отцу удалось усадить нас вместе в бабушкино кресло, дабы поймать в объектив мгновения нашего ускользающего в небытие детства, предвидеть в этой минуте что-то особенное, неповторимое по своей сути, мне было года три, брату пять, а сестре почти одиннадцать.

Помню, как бегала за ними хвостиком, а они шушукались, прятались от меня в дедушкиной спальне. В ожидании, покуда им надоест прятаться, я слонялась по коридору или стояла, прислонившись к стене, за межкомнатной занавеской, подстерегая, когда они, наконец, выйдут.

Брат и сестра секретничали о чём-то, хохотали, а я стояла, едва не плача, отверженная, горюя всем существом, каждой из перетянутых струн души, что ощутимо дрожали, словно некто сыграл на них нечто печальное и, позабыв прижать к грифу, успокоить, ушёл, оставил на произвол судьбы. Мол, — пускай их- трепещут, подумаешь… глупые проволочки, никто не заставляет отзываться на всякое дуновение.

Себя надо беречь, пестовать, пусть другие тратятся, но не ты… Так многие и живут, скрываясь за домовитостью или не таясь, без обиняков считая себя лучше прочих. Я так не умела. Где-то в глубине души понимала, что слишком маленькая для сестры, и ей со мной неинтересно… Но брат!

Когда мы с ним остаёмся вдвоём, то лепим танки из зелёного пластилина, непременно выдумывая из чего сделать красную звезду на боку. Бывает — испросив у бабушки медяки, рисуем всамделишные деньги, — трём по ним через бумагу простым карандашом, а после вырезываем кривоватые монетки. Выходило здорово! На них можно было купить песок и камешки в кулёчках, коими через каждый летний день торговала во дворе соседская девчонка.

Ещё мы играли в войну «за наших», ползая по кустам вокруг дома, а после, серые от пыли, как танкисты, стучали молотком или камешком по ленте пистонов, с наслаждением вдыхая запах пороха…

— Эх, славяне… Не нюхали вы пороху… — вздыхал, проходя мимо нас дед. Он-то, артиллерист, надышался им на фронте, но рассказывать о том не любил. Отказывался наотрез.

Иногда мне казалось, что брат просто терпит моё присутствие, пережидает, что ли, пока не придёт в гости старшая сестра. Это тоже обижало до слёз. Я маленькая, но разве ною, когда упаду и разобью до крови коленку? Рядом с пупсом в моём кармашке — самострел из прищепки и тонкая, прочная авициушка, с неё здорово запускать игрушечный вертолёт. Резинка тяжело тянется, но даёт машинке зависнуть в воздухе на зримые секунды, так что преувеличенный детским воображением полёт перестаёт быть похожим на падение.

Меня тянет к брату больше, чем к сестре не потому, что он мальчик, а я девочка, как думает тётка, чересчур вольно оценивая мою привязанность к своему сыну. Просто, когда я гляжу на брата, мне кажется, что смотрюсь в зеркало. Когда родители ведут нас куда-то гулять, то не таясь смеются, так одинаково, вперевалочку, будто два матроса, шагаем мы.

Но это лишь когда только я и брат, если мы все втроём, рядом с сестрой я чувствую себя лишней, ненужной, позабытой братом. И это очень обидно. Ведь мне хотелось, чтобы мы — взявшись за руки втроём, были рядом всегда, всю жизнь…

Тогда я не знала, что не бывать тому. Не бывает так. Ни у кого.

…Отец щёлкнул затвором фотоаппарата раз, другой, третий… Брат с сестрой скрылись было за дверью спальни деда вновь, но услыхали, что бабушка, ухватившись за укутанный в пальто таз с тестом, тащит его в кухню, и побежали следом, задевая занавеску, за которой всё ещё прячусь я. Не скрывая радости, стараюсь не отстать, а там уж в кухне, как по жизни, — во всю распоряжается бабушка, наделяя каждого весомым кусочком сырого теста, заодно с пониманием: кто мы есть друг для друга, две сестры и брат.

Тем вечером мы с отцом шли молча, обходя бесконечные чёрные осенние лужи, каждый думая о своём. Почему не всей семьёю, — не помню, хотя подобное было не в первый раз.

Дом культуры, нарядный сам по себе, щеголял икрами балюстрад в глянцевых, будто шёлковых белоснежных чулках масляной краски.

Перед тем, двумя неделями ранее, мы побывали на встрече с роскошной Галиной Бесединой, и настроились на нечто подобное — расписанную, как по нотам, от «до» до «до», программу, вкупе с ненавязчивым, легко ускользающим послевкусием приятно и не зря проведённого вечера.

Но тот, навстречу с которым мы так невесело торопились, был словно диковинная птица, залетевшая с улицы во дворец через незапертое окошко. Вместо того, чтобы метаться бесцельно, биться грудью о раму, оставляя следы когтей на подоконнике или тщиться пробить потолок, взмывая к лепнине плафона, запёкшейся на манер молочной пенки по краю белой фарфоровой чашки, что по недосмотру няни осталась недопитой за завтраком, он вступал в залу тихонько, и пережидал подле двери, покуда его заметят.

Не задетая крыльями хрустальная люстра, тихо и жалобно звенела своими крупными, на грани приличия, серьгами, призывая замолчать… Он же, заместо сей всевозможной суеты, несколько привыкал к публике, исподволь прислушиваясь к угасающему пламени разговоров, сплетению запахов жизни с ароматами духов, дуэли преувеличенных тенями взглядов и наполненных безразличием лиц тех, кто забрёл в это общество случайно, по недоразумению свободного от забот вечера…

И вот, когда это всё утомилось само собой, он вошёл, касаясь паркета, как раскалённых кострищем углей, пред полным залом полных заведомого разочарования и скептицизма разных, неродных друг другу особ. Пышными, яркими нарядами он будил в публике не насмешку, но то первобытное удивление, что таится в каждом с малолетства, а излучающий достоинство образ вызывал уважение, граничащее с не имеющем пределов восторгом.

Всякий из его танцев был полон, после любого из них можно было не ожидать продолжения. Очарованная, завороженная и обессиленная финалом публика замирала ненадолго и несмело принималась рукоплескать, сокрушаясь, что вот, теперь уж, верно, поставлена та самая точка, после которой начнётся новая, неведомая, ведОмая, опостылевшая и глубоко прекрасная жизнь.

К счастью, каждый раз это был ещё не конец, и он вновь принимался сокрушать обыденность и пространство телодвижениями, схожими по плавности с речными водорослями, что рвутся вслед за течением, оставаясь навечно на месте.

Махмуд Алисултанович Эсамбаев10 танцевал о любви. О тяге людей друг к другу, как прекрасному в человечестве, вне которого мир давно перестал бы быть собой.

Приоткрыв дверь в спальню шире обыкновенного, я столкнулся лицом к лицу со златоглазкой11. Спросонок та глядела на меня томно и откровенно ласково.

— Уже весна? — поинтересовалась она, кокетничая через силу.

— Да, вроде, нет ещё, только-только растратился январь.

— Всё, до последней минутки? — выкатила глаза флёрница.

— Увы. — вздохнул я, не скрывая сожаления о скоротечности времени, ибо об этом невозможно не печалиться, как смириться с этим не выходит ни у кого и никак.

— Так почто ж меня будить? — прилично и нешироко зевнула красавица. — Пойду-ка, поищу себе место, досыпать. — заявила она, взмахнув для убедительности несуществующими, воображаемыми ресницами. Будь они у златоглазки в самом деле, немало сердец завлекла бы эта милашка в свои широко расставленные сети.

Наделяя сию букашку утончённой наивной прелестью, природа, вероятно, стремилась уберечь её от бед, что неизменно подстерегают иных особ, обладающих, по мнению брезгливых обывателей с ранимой натурой, безобразной, неподходящей наружностью. Пугливые, порывистые и неловкие от того, эти, невысокого полёта личности причинили немало неудовольствий, истребляя мушек, пауков и прочих беспозвоночных членистоногих, льнущих к человеческому жилищу, заселяющихся без спроса и свидетельств владельцев о дозволении на то. Чуть где промелькнуло нечто, — личности с воплем: «Изловить!» хватаются за газету, тапок, и торопятся избавиться от незваного посетителя. Случаются и казусы, когда те самые ведомости с туфлёю опускаются не токмо на домочадцев, но и на самоё себя, причиняя ущерб благообразию, с падением под ноги стульев, рёвом детворы и воплями подвернувшегося некстати под ноги кота.

Однако покуда пришлось к слову помянуть всех, златоглазка упорхнула в известное ей одной место, с тем, чтобы предстать пред ясны очи в самое своё время, а именно — накануне действительной, настоящей весны.

Скор на расправу февраль…

Широкая грудь неба, покрытая курчавыми жёсткими волосами кроны, растягивала тельняшку рассвета причудливой, виданной тысячелетиями расцветки, где голубые полосы переменялись тонкими розовыми и оранжевыми, нанесёнными не столь густо, сколь основательно.

Со стороны могло показаться, что то распущенная лентой шкурка некоего огромного апельсина. Сдёрнутый нечаянно детской рукой с рождественской ели, он оцарапался об иголки, скатываясь по ступеням ветвей книзу. Вот, незадача! — добирались до конфеты, либо пастилки, а под ноги упал сладкий померанец…

Видение или даже самый озарённый им час сочился праздником, ровно тот пахучий заморский плод. Хотя, коли по совести, ощутимо витало в воздухе неспешное, вдумчивое предвкушение весенней поры, некое упругое напряжение в воздухе, схожее с гудением шмеля. К тому же, имея весну в виду, сменяя собой порывистость, суету и прочие признаки всякой тщетности вообще, наступало спокойное ожидание неизбежности, в лучшем понимании этого явления.

Ибо скор на расправу февраль, даже високосный.

И, дабы не сожалеть после о потерянных зря днях и не пережитых забавах, дразня бледную округу яркостию нарядов, прогуливаются, стаптывая заместо подошвы сугробы, дамы и молодухи с кавалерами и без.

А с реки слышен стук коньков о мёрзлую воду, да будто кто катает бильярдные шары, — это ж там, опережая ледоход и пыля ледяною стружкой, управляется детвора, мирясь с соседством наиболее дерзких девиц, что по-мужицки подбоченясь выписывают плавные крендели.

Бегут времена года за временем, не ведая усталости, бывает, путаются в очерёдности или под ногами друг у дружки, а так — ничего, держат в повиновении миры, принуждая считаться с порядком, про который было условлено загодя до появления тех, которым то знойно, то зябко, то слякотно, либо просто «как-то не так».

Было время, когда любое, чего касался мой взгляд, казалось, недвусмысленно, не шутя требовало быть запечатлённым навеки. И я суетился, хлопотал, выискивая приноровиться и поймать то побуждение, что удерживало меня подле себя за фалды бессознательного. Да только, кто я таков, чтобы посягнуть на вечность? Рука каменотёса, и та вернее оставит свой след в воображении потомков.

Мерность его ударов и глубина проникновения в сосредоточенный на самом себе, не робкого десятка камень, докажет, — каков был творец на момент, когда вольный нерукотворный валун стал частью некоего целого, вспенившего однажды озарением пытливый ум. А что то выйдет — отхожее место или стена сторожевой башни, не так уж и важно. Стоит ли осуждать в себе человека и превозносить небожителя, ибо мы таковы, каковы есть.

Из сотен… тысяч мгновений единицы сохранили в себе себя, а посему, умение приникнуть к прекрасному, разделить с ним трепет мгновения и поползновения удержать их при себе по мановению пальцев, по щелчку затвора объектива, неизбежно стали препятствием друг для друга. Всё чаще я замирал там, где подсказывало мне чувство, и безмолвствовал, впитывая флюиды бытия. Пресытившись, я уходил без сожаления.

Нельзя не заметить, не признать, что и портрет, и пейзаж, писанные маслом, пастелью, либо акварелью, продолжают жить, выходя далеко за рамки своих золочёных рам. Точно тоже и с некогда примеченным. И более того, — коль доверился случай и стоит нагой и безоружный пред тобой одним, негоже предавать известности ваш тет-а-тет.

Единственно, чего не убежать — восторга, кой надлежит разделить с любым, взывая к любознательности, пробуждая потребность напитать сердце светлой стороной бытия и переполниться им, дабы изливалось после бурно, через край на горизонте души.

А фотографии… Они блекнут, вянут до желтизны, как срезанные цветы или павшая с дерева жизни листва, и с этим не поделать ничего.

На горизонте души всегда маячит нечто хорошее. Попытаться добраться до него, несмотря на волнение и шторма жизни или махнуть рукой, — выбор всегда за тобой.

преподаватель, репетитор

Сунь-цзы — китайский стратег и мыслитель, VI веке до н. э. «Искусство войны»

затруднение

3 — бриллианты чайного цвета

«Утренний народ». Евгений Евтушенко, стр 5, М. «Молодая гвардия», 1978

лат. Varanus griseus caspius

если обмакнуть чернильный карандаш в разбавленный сахарным сиропом мёд, карандаш растечётся чернилами

Андерс Цельсий, шведский астроном и физик (1701–1744) придумал шкалу, назначив 0 градусов температурой кипения воды, а 100 градусов — температурой замерзания

Карл Линне́й, шведский врач, натуралист (1707–1778), изменил направление температурной шкалы Целсия на 180 градусов

(15 июля 1924 — 7 января 2000) — советский чеченский артист балета, эстрадный танцовщик, хореограф, балетмейстер, актёр. Народный артист СССР (1974) и Киргизской ССР (1969). Герой Социалистического Труда (1984)

лат. Chrysopidae