Кровавые казни опричнины прочно связались в сознании современников с именем не только царя Ивана Грозного, но и самого доверенного его лица в то время – Малюты Скуратова. При упоминании опричников нам представляются орды убийц, приторачивавших к седлам метлы и собачьи головы, а имя Малюты Скуратова не вызывает ничего, кроме дрожи омерзения.

Историческая действительность оказывается, как всегда, несколько сложнее стереотипов. Да и сама эпоха опричнины лишена одноцветной окраски. Мы собираемся посвятить вас в тайны московской политики второй половины XVI века, когда укреплялось Русское централизованное государство. Укреплялось оно в том числе и такими методами, которые тесно соединились в нашей памяти с образами кровавого тирана и его не менее жестокого соратника.

Что поделать: это наша история.

Иван Грозный считается ключевой фигурой русского Средневековья, ведь именно при нем укрепилось Российское государство с центром в Москве. Несомненно, личные качества царя оказали сильное влияние на характер формировавшейся под его начальством державы, наложив на нее отпечаток на много веков вперед.

Иван IV родился в 1530 году и был старшим из сыновей московского великого князя Василия III. Младший сын, Юрий, рос глухонемым и никакой опасности для власти будущего царя не представлял.

На трон были другие претенденты. Когда Василий III умер, его малолетний наследник был провозглашен великим князем Московским. Его интересы в ту пору защищала мать, Елена Глинская, которая фактически стала царицей-регентом при малолетнем сыне.

В первые же дни правления Глинской был заключен в темницу один из дядьев Ивана IV, двух младших братьев Василия III – удельный князь Дмитровский – Юрий. Через три года он умер в тюрьме. Другой дядя Ивана IV – удельный князь Старицкий Андрей поднял мятеж против Глинской и племянника. Конфликт исчерпал себя до поры до времени, а князь Андрей был схвачен во время переговоров и умер в темнице.

Так Иван IV был свидетелем этих событий и с самого детства познавал тайны московской политики и те средства, с помощью которых держался престол.

Правление его матери неожиданно закончилось – она умерла, предположительно, от яда. Меньше чем через неделю бояре арестовали ее любимца, с помощью которого она вершила свои дела, – князя Ивана Овчину-Телепнева-Оболенского. Его постигла в тюрьме та же судьба, что и князя Андрея Старицкого.

Самостоятельное правление Ивана IV, когда он вошел в совершенные лета, началось с благих дел. Сперва великий князь возжелал венчаться на царство – первым на Москве, затем жениться. Его супругой стала благонравная дочь боярина Романа Юрьевича Захарьина (будущего основателя династии Романовых) – Анастасия. С ее именем современники и потомки связывали добрые начинания первых лет царствования Ивана IV.

С 1549 года Иван IV созывает первый Земский собор на Руси, который принимает свод законов – Судебник (1550 год). Затем он отменяет так называемые «кормления»[1] – бесконтрольные, хищнические обогащения наместников в управляемых землях – и дает областям Русской земли право ограниченного самоуправления. В этот период молодого Ивана IV окружают умные, благородные советники, среди которых особенно выделяются Алексей Адашев, князь Андрей Курбский, митрополит Макарий, протопоп Сильвестр. Этот кружок приближенных Ивана IV Андрей Курбский назвал Избранной радой.

Русские войска при Иване IV покоряют сначала Казанское ханство, затем Астраханское, и вся Волга до самого устья сделалась русской рекой. По одной из версий, с тех пор он приобретает у современников прозвище Грозный – в смысле грозы для внешних недругов Руси. После военных побед над осколками Золотой Орды, в 1558 году Иван IV начинает войну с Ливонским Орденом за выход к Балтийскому морю.

Эта война стала неудачной и оказала огромное влияние на все дальнейшее царствование Ивана IV. Ливонский Орден был разгромлен быстро. Однако на его земли предъявили претензии Речь Посполитая (до 1569 года – Великое княжество Литовское), Дания и Швеция. Иван Грозный не захотел с ними делиться. Война с этими противниками Московского государства продлилась четверть века. Все действия царя во внутренней политике в это время можно рассматривать как спонтанную реакцию на неудачно пошедшую войну. Иван Грозный видел корни неудач во внутренней крамоле и всю жизнь искал вокруг себя заговорщиков.

На характер царя также повлияла неожиданная смерть его молодой любимой жены. До конца жизни Иван IV был уверен в том, что ее отравили тайные враги.

Подозрительность царя росла и совпала с распадом Избранной рады, и начались очередные казни Ивана IV. Адашева и Сильвестра постигла опала, первый умер в тюрьме, второй удалился в монастырь. В 1564 году на сторону противника перебежал, убоявшись казни, Андрей Курбский.

В декабре 1564 года вся Москва была в смятении: царь собрался на богомолье – посещение святых мест и монастырей. С семьей и домочадцами, с небольшим количеством слуг Иван IV покинул столицу, осиротив, по тогдашним понятиям, москвичей.

После посещения Троице-Сергиевого монастыря царь отправился в Александровскую слободу. Оттуда он прислал в столицу две грамоты, согласно которым Иван IV отказывался от престола. Одна была обращена к простым людям и гласила, что царь не держит на них зла. Вторая адресовалась к боярской думе и синклиту высшего духовенства. Они обвинялись царем в том, что покрывают злоумышленников против государства и крамольников.

Обе грамоты были всенародно зачитаны на площадях Москвы. Назревал мятеж. Народ был готов избивать бояр и епископов. Те были вынуждены бить государю челом, молить его вернуться в Москву и «класть свой гнев на крамольников» без ограничения.

Историки до сих ищут причины этой комедии с отъездом из столицы. Неужели царь и так не мог получить в свои руки неограниченную власть против тех, кто казался ему изменниками? Видимо, не мог либо считал эту власть недостаточной без такого шага.

Как бы то ни было, царь потребовал выделить себе в непосредственное управление особый удел, который назвал так, как называлась вдовья доля в наследстве, – опричнина. На этой территории царь создал свою Думу, свои приказы, свое особое опричное войско. На остальной территории государства действовали прежняя боярская дума, приказы и т. д. Эта территория называлась земщиной.

Так под верховной властью царя Россия разделилась на две параллельно управляемые части.

Историки до сих пор спорят о смысле учреждения опричнины. Это выглядело как создание царского удела, независимого от традиционных органов центрального управления. Но ведь эти традиционные органы тоже контролировались царем, и после учреждения опричнины власть царя над Земщиной нисколько не уменьшилась. Особое войско опричников бесчинствовало и там, и там.

«Хотелось как лучше, а получилось как всегда», – этот случайный, но великий афоризм одного российского государственного деятеля конца ХХ века подходит к очень многому в нашей истории.

Одно, похоже, было ясно царю: это полная свобода «класть опалы» на любых знатных людей, подвергать их казням, конфисковывать их земельные владения и раздавать их своим людям из опричнины.

Некоторые, как, например, историк середины XIX века Сергей Соловьев, считали опричнину попыткой заменить боярский правящий слой дворянством. Но это не так. Бояре и дворяне были и в опричнине, и в земщине.

Другие считают создание опричнины простым умопомешательством царя. И они, по-видимому, ближе к истине. Разделение государства больше походило на проявление раздвоения сознания самого Ивана Грозного. Он сам предстает в эти годы то вменяемым политиком, особенно в международных делах, то неистовым кровавым тираном внутри страны. Иногда обе черты совмещаются в нем в одно и то же время.

Подлинное полное имя Малюты Скуратова было Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский. Малюта – это прозвище. Достоверно неизвестно, за что он его получил. Есть три версии.

По одной, у его отца было два сына по имени Григорий, а наш Скуратов был младшим из них, вот его и стали называть, в прибавление к имени, Малютой. По другой, его прозвали так за маленький рост. Третья версия гласит, что «Малюта» – всего лишь издевательское переиначивание присказки, которую он сам часто употреблял. Обращаясь к собеседнику, Скуратов начинал со слов: «Молю тя».

Существует версия, что Скуратов происходил из литовской шляхты и подлинным его именем было Гжегож Бельцский от города Бельцы (ныне несуществующего) на территории нынешней Белоруссии. Однако, как представляется, есть больше оснований доверять книгам Иосифо-Волоколамского монастыря близ Москвы. В них упомянуты имена обоих дедов Григория Скуратова, являвшихся вкладчиками этого монастыря. Вкладом в монастырь на Руси называли взнос деньгами или землей, делавшийся в какую-нибудь известную обитель, чтобы ее монахи поминали имя вкладчика на церковных службах в течение многих лет после его смерти.

Год рождения Скуратова достоверно неизвестен. Он приблизительно устанавливается по косвенным данным. Первое документальное упоминание Григория Скуратова встречается в Дворовой тетради за 1550-е годы, где перечислялись бояре, дьяки, князья, дети боярские, дворовые, приказные люди Московской земли. Там Григорий упомянут вместе с двумя своими братьями. Их христианские имена неизвестны, а по-народному их звали Третьяк и Неждан.

Так вот, поскольку военная служба дворянина начиналась с 15 лет, то Скуратов не мог родиться позже 1537 года. Впрочем, он мог родиться и раньше этого года. Насколько – неизвестно.

Затем в документальных свидетельствах о Григории Лукьяновиче Скуратове-Бельском снова наступает длительная пауза. Неизвестно, где он служил. Ясно только, что никакого влиятельного покровителя у него не было. Свою карьеру делал он сам. Вероятно, таким, как наш Малюта, опричнина предоставляла возможность выбиться в люди, сравняться с родовитой знатью.

Григорий Скуратов-Бельский снова всплывает только в 1567 году. В это время он по Разрядным книгам числится «головою», то есть одним из офицеров, в опричном войске, ведшем войну в Ливонии.

Здесь, как видим, информация сразу о двух предметах. Во-первых, опричники занимались не только тем, что насиловали и грабили. Опричное войско входило в вооруженные силы Московского царства и участвовало в военных действиях. Во-вторых, вступление Скуратова в опричнину должно было состояться раньше 1567 года. Возможно, он вступил туда с самого ее учреждения. Но долго не имел возможности продвинуться наверх.

По всей видимости, Скуратов начал карьеру в опричнине с самой низкой ступени. Копируя у себя в Александровской слободе церковную иерархию, Иван Грозный называл эту должность параклисиархом, что по-гречески означало пономаря. Так что Скуратову пришлось пробивать себе дорогу с самых низов.

Одним из них был князь Афанасий Вяземский. Он встречается в списках ближайших сподвижников царя с 1550 года. Свое место в числе советников Ивана IV он занял после Полоцкого похода, когда весьма умело распоряжался движением обозов. То есть был превосходным, как бы его назвали сейчас, армейским логистом.

Афанасий Вяземский сопровождал Ивана Грозного при отъезде того в Александровскую слободу. Потом межевал земли для опричнины. Вскоре, когда царь решил копировать у себя в столице опричнины «монастырь» и сам провозгласил себя его «игуменом», то сделал Вяземского его «келарем». Этот сан в монастыре означал хозяйственного начальника, ведающего прежде всего продовольственными запасами и их расходованием. По аналогии с позднейшими должностями Вяземского можно назвать генерал-квартирмейстером опричного войска.

Вяземский опять-таки не только бражничал с царем и занимался убийствами. Он участвовал в переговорах о перемирии с Литвой, со Швецией. Постепенно Вяземский стал одним из самых доверенных лиц царя. Только из его рук Иван Грозный принимал лекарства, составленные его немецкими и английскими лейб-медиками. Одновременно Вяземский выполнял тайные дипломатические поручения царя. Он вел переговоры с представителями Московской компании[2] о военном союзе России с Англией и о возможном убежище Ивана Грозного в этой стране на случай его свержения в России.

Федор Басманов был сыном весьма ценимого Иваном Грозным Алексея Басманова, военачальника, одного из организаторов опричнины с первых ее шагов. Еще до опричнины Басмановы отбили крымских татар от Рязани, за что царь пожаловал их золотыми монетами.

В 1568 году Федор Басманов выполнил одно из важных поручений царя, объявив о решении церковного собора о лишении сана оппозиционного митрополита Филиппа. Басманов также не занимался одними убийствами и оргиями. В 1569 году мы встречаем его имя среди воевод, оберегавших от крымских татар южные рубежи Русского государства.

Князь Курбский, после того как стал политэмигрантом, обвинял царя в мужеложестве с Федором Басмановым.

Как бы там ни было, видим, что потеснить этих царских любимцев Скуратову было очень трудно. Но он справился.

Владимир Андреевич был двоюродным братом царя Ивана IV, сыном умершего в заточении князя Андрея Ивановича Старицкого. Немудрено, что сын мог мечтать о мести за отца.

Оппозиционные круги боярства рассматривали кандидатуру Владимира Андреевича как основную в случае устранения по той или иной причине Ивана IV. В 1553 году, когда царь опасно занемог, многие бояре отказывались присягать его малолетнему сыну, открыто заявляя, что лучше предпочтут зрелого Владимира Андреевича. Выздоровев, царь на время затаил обиду и стал готовить месть.

Внешне братьев долго связывали приязнь и любовь. Владимир Андреевич, замещал царя в Москве во время похода того на Казань, а позже участвовал вместе с царем в покорении Казани. Затем Иван IV официально назначил Владимира Андреевича регентом на случай своей смерти при малолетнем сыне. Возглавлял Старицкий князь русские рати и в Ливонской войне.

В 1569 году, когда турецкий султан угрожал Астрахани, Иван IV назначил двоюродного брата начальником ратей, посланных на защиту этого нового русского владения. Но Владимир Андреевич был вызван в Александровскую слободу. Дело против своего брата царь поручил Скуратову.

Двор Владимира Андреевича был окружен войском опричников за несколько верст до Александровской слободы. Князя арестовали вместе с семьей. Скуратову было дано царское указание найти какие-нибудь факты, изобличающие злой умысел брата в отношении Ивана IV.

Скуратов принялся за дело профессионально. Он решил выбить показания из царского повара по прозвищу Молява. Ему подбросили какой-то порошок, который объявили ядом. В доме у Молявы нашли крупную по тем временам сумму денег – 50 рублей, которые он якобы получил от Владимира Андреевича за отравление царя. Под пыткой Молява подтвердил намерение извести государя ядом по наущению Старицкого князя. Что характерно: Молява до суда не дожил.

Но «суд» в те времена был царским словом и не требовал свидетелей и какого-то состязательного процесса. Со всеми требуемыми материалами следствия Скуратов пришел к Ивану IV. Скуратову было поручено зачитать Владимиру Андреевичу приговор. «Царь считает тебя не братом, но врагом, поелику может доказать, что ты покушался не только на жизнь его, но и на правление», – сообщил Скуратов Владимиру Андреевичу. В виде особой милости царь разрешил князю избрать себе вид смерти, и тот выпил присланный ему яд.

Репрессиям подверглась вся семья Владимира Андреевича. Его мать Ефросинья, урожденная княгиня Хованская, давно подвизавшаяся в монастыре под именем инокини Евдокии, была по приказу царя утоплена в реке. Жену Владимира Андреевича, Евдокию, урожденную княгиню Одоевскую, принудили выпить яд вместе с мужем. Опричники убили стрелами двух малолетних дочерей и двух сыновей Владимира Андреевича, младшему из которых не исполнилось и года. Иван Грозный любил играть со своими жертвами. Дети Владимира Андреевича остались живы. Василий Владимирович даже унаследовал Старицкий удел, а Евфимию Владимировну царь хотел выдать замуж за своего союзника, датского принца Магнуса.

Успешно проведенное «расследование» дела князя Владимира Андреевича повысило доверие царя к Скуратову и свидетельствовало о резко возросшем авторитете Малюты среди опричников.

В 1566 году церковный собор, следуя воле Ивана Грозного, избрал митрополитом Московским и всея Руси известного своей праведностью игумена Соловецкого монастыря Филиппа, в миру боярина Федора Колычева. На первых порах это избрание было воспринято всей страной с надеждой. Царь любил советоваться с Филиппом, а размах опричного террора на первых порах даже вроде бы уменьшился.

Но принципиальность митрополита не могла не привести его к столкновению с царем. Филипп все чаще обличал беззакония опричников, а однажды даже отказался дать им благословение. Царь понял, что со строптивым митрополитом всего задуманного не сделаешь. Филиппа насильно низвергли из сана. Была снаряжена пародия церковного суда над ним. Во главе обвинения встал новгородский архиепископ Пимен, метивший на место митрополита. Филиппу были предъявлены вздорные обвинения в колдовстве, что грозило ему сожжением заживо.

Однако же царь тогда еще не имел намерения убивать популярного в народе митрополита. Он ограничился ссылкой его в Отроч Успенский монастырь в Твери. Туда, в этот монастырь, завернул Малюта Скуратов по дороге в Новгород.

По всей видимости, несмотря на опалу, Иван Грозный продолжал считать Филиппа опасным противником своей власти. Возможно, Скуратов несколько перестарался, выполняя царский приказ. Непосредственных свидетелей убийства митрополита не было. Дело было обставлено так: Скуратов заехал в монастырь, а вслед за тем Филиппа обнаружили в его келье мертвым, причем объявили, будто он умер от угара.

Однако в народе не сомневались, кто был истинным убийцей бывшего митрополита и по чьему приказу это было сделано. Летописцы донесли до нас общую молву того времени. Ни одно преступление, как бы его ни таили от современников, не остается скрытым от истории, даже если его вершат главные слуги первого лица государства.

А Скуратов ехал в Новгород, чтобы быть рядом с царем во время разгрома города.

Новгородский архиепископ Пимен был недоволен тем, что митрополичий престол после Филиппа достался не ему. Может быть, при царском дворе считали, что недовольный Пимен становится опасен. Вместе с владыкой репрессиям решили подвергнуть весь город, находившийся, как традиционно считалось, под иностранным влиянием.

Скуратов сообщил о доносе царю. Тот приказал своему любимцу втайне готовить карательный поход на Новгород.

По дороге опричники разорили Тверь и Торжок, казнив там без суда множество людей. В одном Торжке было убито, судя по «синодикам»[3] Ивана Грозного, полторы тысячи человек.

Зимой 1570 года войско опричников окружило Новгород. Пять дней там били духовных лиц, требуя с каждого выкуп 20 рублей. На шестой день в Новгород прибыл царь, и тут начались настоящие казни. Сначала Иван Грозный велел забить дубинами до смерти тех игуменов и монахов, которые стояли на правеже. Затем к нему привели бояр, боярских детей и крупных купцов, которых перед его прибытием взяли под стражу. Вместе с ними привели их жен и детей. Царь велел всех их раздеть и пытать огнем. Замученных пытками людей привязывали к лошадиным хвостам, волокли по снегу и бросали в прорубь на Волхове. Женщинам связывали руки, привязывали к ногам детей и бросали в реку в таком виде. Тех, кто пытался выплыть, добивали баграми.

Так продолжалось шесть недель. По некоторым подсчетам современников, тогда в Новгороде и окрестностях было истреблено до 15 тысяч человек. Эта цифра сложилась из того, что каждый день, по свидетельствам, царь казнил до 1000 человек и очень редко – человек 500. Все лето в Волхове всплывали трупы убитых, и иноки не успевали их хоронить.

Наконец царю наскучили ежедневные кровавые зрелища. Он собрал уцелевших жителей Новгорода и объявил им прощение. Сам мнимый виновник этих истреблений, архиепископ Пимен, избежал казни. Он был в оковах отправлен в заточение, где на следующий год умер.

Из Новгорода царь отправился в Псков с намерением произвести там такую же расправу. Но по прибытии в этот город он умилился зрелищем народа, лежавшего ниц на земле и покорно ждавшего своей участи. Возможно, настроение царя переменилось. Псков остался цел.

Расправой над Новгородом руководил царь. Малюта участвовал в этом вместе со своим покровителем и показал полную беспощадность и преданность царю, что еще больше увеличило доверие Ивана Грозного к Малюте. С этого момента Скуратов становится наиближайшим царским сотрудником.

Летом того же года Скуратов почувствовал себя настолько сильным, что счел возможным устранить своих соперников у подножия царского престола.

Иван IV поручал Скуратову расследовать дела об измене не только ради продолжения казней, а с прицелом на дальнюю перспективу. Он сам стал побаиваться своего детища – опричнины. Эта параллельная армия, выросшая к тому времени до 6000 человек, начинала внушать страх не только земщине. Своеволие и недисциплинированность опричников могли сработать против своего учредителя. Кроме того, царь был не настолько глух, чтобы не слышать по всей стране общий ропот на свое детище. А Иван Грозный любил поиграть в справедливость.

Весной 1570 года Скуратову было поручено продолжить новгородское дело в Москве. По всей видимости, Малюте была предоставлена полная свобода действий в добывании так называемых «доказательств», невзирая на лица. Это открывало Скуратову возможность расправиться со своими конкурентами – старым руководством опричнины.

Поводов для этого у Скуратова было предостаточно. Еще зимой Алексей Басманов, один из первых соратников царя по опричнине, отец царского любимца Федора Басманова, выступал против карательной экспедиции в Новгород. Видимо, кровавые казни начинали надоедать даже самым отъявленным палачам. Князь Афанасий Вяземский, согласно доносу, якобы предупредил новгородских заговорщиков, и тем удалось скрыться, поэтому царские массовые казни не дали того результата, какого от них ждали, то есть перелома на внешнем фронте.

Вяземский был арестован одним из первых. Под пыткой он, похоже, оговорил себя во многих преступлениях, поскольку его имя отсутствует в царском поминальном «синодике». До публичной казни Вяземский не дожил, умер в застенке. Одного соперника Скуратов устранил.

По-видимому, Вяземский показал на Басмановых как на сообщников, что и было нужно Скуратову. Но удар по главным опричникам необходимо было замаскировать очередными массовыми репрессиями. Под каток снова попали многие уважаемые люди, члены московской правящей элиты, в том числе дьяк Посольского приказа Иван Висковатый, Главный советник царя по вопросам внешней политики, хранитель большой государственной печати.

В июле дознание завершилось, и на эшафот вывели 300 человек. Царь снова поиграл в милостивого правителя: он тут же пощадил часть из них. Но остальные умерли лютой смертью. Скуратов сам начал экзекуции, собственноручно отрезав ухо у Висковатого. Вслед за тем дьяка подвесили вверх ногами и рассекли на части.

Тела казненных велено было не погребать. Они лежали несколько дней, терзаемые бродячими псами. На следующий день были утоплены в Москве-реке жены казненных. Все имущество осужденных перешло опричникам.

Басмановы избежали публичной казни. Царь предложил Федору Басманову доказать свою любовь к нему, собственноручно зарезав отца. Федор исполнил это требование на глазах у Грозного. После чего тот молвил: «Предал отца – предашь и царя!» – и велел заточить своего прежнего любимчика в темницу. Федор Басманов, по одной из версий, умер через год в заключении, так и не дожив до казни.

Соперников за «сердце царево» у Скуратова больше не было.

В 1571 году на Москву двинулся крымский хан Девлет-Гирей. Ему удалось обмануть московских воевод, стороживших его у бродов на Оке. Крымцы переправились через Оку и быстрее, чем двигались русские рати, подступили к Москве. Такого большого и укрепленного города войско кочевников взять, конечно, не могло. Но это им было и не нужно.

В ветреный ясный день хан приказал поджечь деревянные предместья Москвы. Огонь быстро распространился на весь город. То был самый большой пожар Москвы вплоть до самого 1812 года. По свидетельству современников, выгорел весь город, а в округе на 30 верст от Москвы не осталось целым ни одного деревянного строения. Число жертв пожара современники, вероятно, преувеличивают. Но в любом случае они наверняка исчисляются десятками тысяч. Воевода князь Иван Бельский, ответственный за оборону столицы, задохнулся в дыму.

Царь в это время находился под Ростовом. Узнав о несчастье, постигшем столицу, он пытался умилостивить крымского хана ложным обещанием отдать Астрахань в обмен на сохранение за Москвой Казани (и так вел переговоры целый год, до победы летом 1572 года русского войска над крымцами у села Молоди). Но одновременно Иван IV требовал найти виновных в случившемся. Во главе расследования вновь был поставлен незаменимый и уже единственный в своем роде Малюта Скуратов.

В опричнине еще оставались помехи неограниченной власти Скуратова. Одной из них были органы управления опричниной, копировавшие такие же учреждения земщины. Во главе управления формально стояла опричная Дума, первоприсутствующим в которой был князь Михаил Черкасский, родственник царя по второй жене. Его и выставил Скуратов главным виновником московской трагедии. Вместе с Черкасским были казнены несколько опричных воевод, якобы не сумевших помешать походу Девлет-Гирея.

Во время московского пожара сгорел Опричный двор – «штаб-квартира» опричнины в Москве. Вообще царь, похоже, охладевал к своему прежнему детищу. Опричнина явно не оправдывала возлагавшихся на нее надежд. Беспощадный террор «по площадям» в тылу никак не мог приблизить победу на фронте Ливонской войны, где дела шли все хуже и хуже. Опричнина, задуманная как альтернатива традиционной земщине, не показала себя более лояльной к царю. Наоборот, как выявили расследования, проведенные Скуратовым, крамола и заговоры против царя гнездились в самой опричнине.

В 1572 году Иван Грозный велел считать опричнину распущенной. Опричное войско влилось на общих началах в вооруженную силу Московского государства. Террор не прекратился, но царь отныне использовал для него традиционные средства самодержавия, вполне к нему пригодные.

Скуратов становился одним из царских воевод. Нет, конечно, не просто одним из воевод, а наиболее приближенным к государю. И по-прежнему Иван Грозный планировал поручать Скуратову расследование самых важных государственных преступлений. То есть с роспуском опричнины система тайного сыска никуда не делась. Но Скуратову почти не довелось больше служить своему покровителю. Такое впечатление, будто с упразднением опричнины, проведенном не без его активного содействия, Скуратова покинула удача.

Зимой 1572/73 года военные действия в Ливонии шли своим чередом. Войско Ивана Грозного начало очередной поход, намереваясь выбить наконец из Ливонии поляков и шведов. Есть сведения, что противник не ожидал зимнего похода, еще более неожиданным для него оказалось его направление.

В результате войско русских подступило к замку Вейсенштейн (ныне Пайде в Эстонии). Он оборонялся небольшой группой шведских солдат, которым посильную помощь могли оказать разве что мирные горожане да местные крестьяне, укрывшиеся за стенами замка.

Несмотря на столь фантастическое неравенство сил, шведы отвергли ультиматум о сдаче. Они надеялись продержаться до прибытия на помощь крупного отряда своих соотечественников с артиллерией. Пять тысяч против 80 тысяч – вот такое соотношение сил уже было вполне удовлетворительно для шведской армии. Уступая в 16 раз русским в численности, они вполне компенсировали это неравенство своим воинским искусством. Но на этот раз помощь не пришла. Пушечный наряд шведов застрял в болотах. Да и поздно шведское командование узнало о том, что Иван Грозный движется к Вейсенштейну.

Неделю превосходящие числом русские осаждали шведов, проделывая пушечными ядрами бреши в стенах. Наконец 1 января они пошли на приступ стен. По-видимому, при таком неравенстве сил это можно было сделать еще в первый день – все равно где-нибудь да прорвались бы. Но даже и теперь русские умудрились понести большие потери. И самая первая потеря стала самой горестной для царя.

Иван Грозный страшно рассвирепел, видя смерть своего любимца. Царь приказал не щадить никого, кто попадется на улицах Вейсенштейна. Убивали всех жителей от мала до велика, грабили дома, насиловали женщин.

Воины точно исполнили царский приказ. Начальника гарнизона Ганса Боя с несколькими офицерами взяли в плен, для удовольствия царя привязали к кольям и живьем зажарили на медленном огне. Уцелело лишь несколько крестьян, которые вовсю кричали, что они – подданные Иванова союзника, герцога Магнуса, которого Иван Грозный провозгласил королем Ливонии в 1570 году, и им поверили. От них история и узнала подробности резни в Вейсенштейне.

Справив кровавую тризну по ближайшему соратнику, Иван Грозный, удрученный его смертью, прекратил поход. Он отправил гроб с телом Скуратова на родину и сам пешком провожал его до самого Новгорода.

Захоронение Малюты Скуратова не сохранилось. Есть две версии, где он был погребен. Согласно одной (признанной почти всеми исследователями времен Грозного), его отпели и предали земле в Иосифо-Волоколамском монастыре, рядом с могилой отца, который, как мы уже говорили, был вкладчиком этой обители. По другой версии, Скуратов был захоронен в Москве, в церкви святого Антипия на Колымажном дворе.

Иван Грозный высоко почтил память своего погибшего соратника. Для его поминовения он дал вклады по церквам в размере 150 рублей.

Более того, вдова Малюты, о которой известно только имя, – Марья, по смерти мужа получала от царя пожизненную «пенсию». Возможно, это был первый такой случай в истории Российского государства. Обыкновенно же вдовы даже самых высокопоставленных деятелей уходили в монастырь, предварительно жертвуя ему свое имущество в качестве содержания, из которого потом и кормились.

Мужского потомства Григорий Скуратов-Бельский не оставил. Его единственный сын, по крестильному имени Максим и по прозвищу Горяин, умер в детстве, но уже после смерти отца. Зато всех дочерей Скуратов успел пристроить весьма удачно.

Старшая дочь, Анна Григорьевна, вышла замуж за князя Ивана Михайловича Глинского. Он был сыном родного брата матери Ивана Грозного Елены Глинской – князя Михаила Васильевича Глинского. Следовательно, приходился двоюродным братом самому царю. Правда, известного потомства этот брак не оставил.

Вторая дочь Малюты Скуратова, Мария, наиболее удачно, как казалось одно время, вышла замуж. Ее супругом стал боярин Борис Годунов, который возвысился как раз при Иване Грозном, служа в опричнине. После избрания ее мужа в 1598 году на царство Мария Скуратова-Бельская стала царицей. Правда, династия Годуновых вскоре пресеклась очень неприятным образом. После внезапной смерти Бориса Годунова его 16-летний сын Федор процарствовал меньше двух месяцев и был свергнут и убит сторонниками первого Лжедмитрия. Вместе с сыном была убита и царица-мать. Дочь Марии Скуратовой Ксения была заточена в монастырь, откуда ее, по некоторым слухам, Лжедмитрий I насильно брал себе на утеху.

Младшая дочь Малюты Скуратова, Христина (Екатерина), стала женой видного боярина, князя Дмитрия Ивановича Шуйского. Этот Дмитрий Иванович был братом Василия Шуйского, которого в 1606 году избрали московским царем. Христина (Екатерина) заслужила по себе недобрую славу. Она, по всеобщему мнению, отравила героя освобождения Москвы от шаек второго Лжедмитрия, молодого полководца Михаила Скопина-Шуйского, видя в нем конкурента своему мужу за наследование трона. Возможно, что в этом народном убеждении не последнюю роль сыграло происхождение Екатерины Шуйской от палача всея Руси Григория Скуратова-Бельского.

Имя патриарха Никона в нашем сознании прочно связано с ожесточенными богословскими спорами, расколом Русской Православной церкви, сожженными в срубах староверами, боярыней Морозовой, поднимающей вверх два перста…

И все это верно, однако деятельность патриарха Никона породила глубочайший раскол не только в Русской церкви, но и во всем русском народе. Самое удивительное то, что после того, как Никон попал в опалу у царя, дело его жизни – реформа богослужения – продолжилось.

Царь Алексей Михайлович решил опереться на авторитет Никона в том, что касалось церковных дел. До своего падения Никон оказывал огромное влияние и на государственную политику России, будучи формально вторым, а фактически даже первым, лицом государства в определенный момент времени. Он пытался поставить власть патриарха выше царской, за что в итоге и поплатился.

В начале XVII века после Смуты на престоле Московского государства утвердилась новая царская династия – Романовы. Она происходила от старинного боярского рода, который долго не имел даже собственной фамилии. Первоначальная фамилия – Кошкины – не нравилась представителям этого рода. Поэтому в XVI веке каждый Кошкин назывался простой фамилией по имени деда или двойной фамилией – по имени прадеда и деда. Так, прадед царя Михаила Романова – Роман Юрьевич – назвался Захарьиным, его сын Никита – Захарьиным-Юрьевым, а сын последнего Федор – Романовым-Юрьевым. Сын Федора Михаил звался уже просто Романовым, так стали именовать его потомков.

В 1600 году Федор Никитич Романов-Юрьев был насильно пострижен в монахи под именем Филарета и определен на житье в Антония Сийском монастыре под Холмогорами. Лжедмитрий I возвратил Филарета в Москву, а позже возвел его в сан митрополита Ростовского.

Митрополит Филарет оказался в Тушине, в лагере второго Лжедмитрия. Филарет был якобы похищен по указу самозванца. В действительности, судя по всем событиям, он нарочно устроил свое бегство к претенденту на престол, чтобы получить от него повышение. Так оно и случилось: Лжедмитрий II, устраивая параллельный церковный собор в Тушине, поставил Филарета «патриархом Московским и всея Руси»: самозванцу был нужен свой, альтернативный официальному, «карманный» патриарх.

Но в 1610 году Лжедмитрий II потерпел сокрушительное поражение от войск князя Михаила Скопина-Шуйского и наемных отрядов шведского военачальника Якоба Понтуссона Делагарди (вариант написания Де ла Гарди). В этих условиях русские вельможи, поддерживавшие самозванца, решили пригласить на престол польского королевича Владислава. Тушинское посольство, направленное с этой просьбой под Смоленск, осаждаемый войском короля Сигизмунда III, возглавил назначенный самозванцем патриарх Филарет.

Однако возникло затруднение с приглашением на престол польского королевича Владислава. Сигизмунд не желал отдавать в руки московских бояр своего сына, а хотел сам править Русью. Зная желания и настроения московского народа, не стремящегося к иностранному подданству, Филарет отказался подписывать документ о призвании на престол Сигизмунда. За это поляки объявили его пленником, а на Руси Филарет приобрел популярность за свою стойкость.

Он еще несколько лет томился в польском плену даже после того, как его шестнадцатилетнего сына Михаила избрали царем на Земском соборе 1613 года. Когда законный патриарх Гермоген умер в тюрьме во время польской оккупации Москвы, ничто не препятствовало официальной интронизации[4] Филарета, которую провел гостивший в Москве патриарх Иерусалимский Феофан II.

Филарет занял место фактического руководителя государства при своем сыне-царе. Филарет имел собственный двор, своих бояр, дворян, свою гвардию. Как верховный владелец церковных земель, патриарх являлся самым богатым человеком России. Так продолжалось до его смерти в 1633 году.

Так Филарет заложил основу для притязаний своих преемников на высшую власть в государстве. Надо было только, чтобы патриарший престол снова занял достаточно амбициозный человек. Таковым в середине XVII века оказался Никон.

Будущий патриарх Никон родился в 1605 году в селе Вельдеманово под Нижним Новгородом. Родители его были простые крестьяне. Звали его Никита Минов. Историки считают, что в его родне были не только русские, но и представители других народностей. Сначала соратник, а затем принципиальный и упрямый оппонент Никона протопоп Аввакум писал, что отец Никона был черемисой (то есть марийцем), а мать – русской. Многие историки считают Никона происходящим из мордвы. Население поволжского региона составляли в основном крещеные представители поволжских народностей, поэтому этническая принадлежность патриарха к ним весьма вероятна.

Кроме Никиты, в семье было еще три сына: Григорий, Никифор и Симеон. Никита рано лишился матери, после чего его отец женился вторично. Мачеха невзлюбила Никиту, всячески его унижала, избивала и даже пыталась убить. Отец, возможно, желая спасти сына от первого брака, отдал Никиту «в науку» сельскому дьячку. Однажды он самовольно ушел из дома и поселился в Макариевом Желтоводском монастыре.

Мальчик проявил большую ревность к церковной жизни. Порой он оставался ночевать под колоколом, чтобы не проспать начало службы. Но не меньший интерес Никита показал к книжному учению. Он рано стал довольно начитанным для своего времени молодым человеком.

В житии Никона имеются известия, что еще в детстве случайно встреченные им люди предсказали ему будущее патриаршество и могущество. Скорее всего, то обычный прием жанра агиографии, согласно которому человек великой судьбы уже заранее предупрежден о ней божественными знамениями.

Вернуться в деревню его заставил отец, ложно сообщив о своей неизлечимой болезни. Отец выманил юношу из монастыря, заставил его жениться, хотя не смог противиться влечению сердца Никиты к церковной службе. Никита был рукоположен в священники. Судьба, похоже, действительно вела его к успеху. Заезжие московские купцы поразились образованности молодого сельского священника и поспособствовали его назначению настоятелем одной из столичных приходских церквей.

Через десяток лет супружеской жизни болезнь унесла всех родившихся детей Никиты. Он увидел в том знак судьбы, которой нельзя было больше противиться, и уговорил жену принять монашеский постриг. Принял его и он сам, с именем Никон, в Анзерском скиту знаменитого Соловецкого монастыря. Через некоторое время преподобный Елеазар Анзерский назначил Никона заведующим литургией и хозяйственной частью скита – в монастыре такая должность называлась келарем. Однако Никон по неподтвержденной причине (скорее всего, из-за собственного властолюбия) не поладил с Елеазаром и отбыл с Соловков. Его приняли в Кожеезерском монастыре, игуменом которого он был избран в 1643 году.

Так Никон оказался в Москве, на сей раз – уже в качестве особы из близкого царского окружения. Но царские милости продолжали сыпаться на благочестивого и грамотного архимандрита как из рога изобилия. Вскоре Никон был возведен в сан митрополита Новгородского.

Движение за исправление церковных обрядов получило покровительство очень набожного царя Алексея Михайловича. Оно приобрело активного деятеля в лице духовника царя, протопопа Благовещенского собора Московского Кремля Стефана Вонифатьева. Вокруг него сложился кружок лиц, стремившихся вернуть церковной жизни величавость и благолепие по «древним образцам». В этот кружок вошли настоятель храма Казанской Божьей Матери Иван Неронов, протопопы Аввакум и Лазарь, игумен Павел и другие духовные лица. Из светских лиц кружку, получившему неофициальное название «ревнителей благочестия» или «боголюбцев», покровительствовал большой друг царя Алексея Михайловича, умеренный поклонник западной культуры боярин Федор Михайлович Ртищев.

Автор приведенного высказывания, дьяк Лукьян Голосов (впоследствии оправданный и ставший думным дворянином) попал под следствие из-за неповиновения воле всевластного тогда Ртищева. Тот велел Голосову учиться по-гречески и по-латыни у приехавших из Киева учителей. Василий Ключевский, описывающий этот случай, указывает на принципиальную позицию Голосова: «Я у киевских старцев учиться не хочу, старцы они недобрые, я в них добра не нашел, и доброго учения у них нет; теперь я пока угождаю Ртищеву из страха, а впредь у них учиться ни за что не хочу. Да и кто по-латыни ни учился, тот с правого пути совратился».

Не следует видеть в кружке[5] Ртищева и его увлечении латынью только нечто прогрессивное. Ртищев был одним из самым ненавидимых народом бояр из-за его корыстолюбия. Москвичи не без основания считали его одним из главных злых советников царя, притеснителем и грабителем народа. Именно Ртищев стал инициатором катастрофической для государства и разорительной для народа денежной реформы, когда параллельно серебряным деньгам стали чеканить медные и заставлять их принимать по номиналу. Это стало причиной гиперинфляции и привело к Медному бунту в 1662 году, жестоко подавленному царскими войсками.

«Ревнители благочестия» вначале не имели между собой разногласий в том, что богослужебные книги Русской церкви надо исправить по древним образцам. Разногласия возникли позже, по вопросу, что же именно считать этими древними, истинными образцами.

В кружок во время пребывания архимандритом Новоспасского монастыря вошел и Никон. Это дало ему возможность влиять на лиц, непосредственно общавшихся с царем, да и самому часто видеться с Алексеем Михайловичем. Став митрополитом Новгородским, Никон не утратил своего влияния на государя, несмотря на расстояние. Еще будучи архимандритом, он начал вырабатывать будущую концепцию власти, согласно которой власть патриарха выше власти царя. Принятое Земским собором и подписанное царем в январе 1649 года Уложение законов Никон категорически отвергал, так как оно ставило церковь в подчиненное положение по отношению к государству. Между тем, по мысли Никона, церковь должна была повиноваться только законам Божественным да собственным соборным определениям, а государство ей не указ.

Несмотря на свою позицию, а скорее всего, даже благодаря целостности своих взглядов при ее отстаивании Никон в то время сильно импонировал царю Алексею Михайловичу. Немаловажную роль тут играла и жесткая позиция Никона насчет исправления церковных книг. Никон считал, что это необходимо для душевного спасения всех православных, а Алексей Михайлович ни о чем так сильно не беспокоился, как именно о душевном спасении.

В апреле 1652 года преставился патриарх Иосиф. Кружок «боголюбцев» предлагал Стефану Вонифатьеву выставить свою кандидатуру на замещение вакантного престола. Но царский духовник отказался, отлично понимая, что первенство в сердце царя уже занял митрополит Никон.

Меж тем Никон положил начало культу митрополита Московского Филиппа, убитого, по предположениям исследователей, сподвижником Ивана Грозного Скуратовым. По инициативе Никона мощи святителя Филиппа были доставлены из Соловецкого монастыря, где они покоились с 1591 года, в Москву. Было организовано всенародное почитание мощей святителя. Этот шаг был предпринят Никоном с дальним прицелом. Он должен был символизировать покаяние светской власти за свои преступления перед властью духовной. В грамоте Алексея Михайловича, составленной к этому случаю, виновником гибели митрополита Филиппа был назван сам царь Иван Грозный. Все это должно было облегчить Никону выполнение его планов возвышения патриарха над царем.

На торжествах перезахоронения мощей святителя Филиппа Никон получил предложение царя занять патриарший престол. Собор иерархов санкционировал, по традиции, царское решение. Никон отказывался, но лишь затем, чтобы получить неограниченные полномочия как в деле устройства церкви, так и в плане эксклюзивного влияния на ход государственных дел. Тогда царь в присутствии бояр и народа в Успенском соборе простерся ниц перед Никоном, умоляя его не отвергать соборного избрания. «Будете ли почитать меня как архипастыря и отца и дадите ли устроить церковь?» – вопросил Никон царя и народ. «Будем! Дадим!» – последовал общий одобрительный гул, и Никон милостиво согласился. 25 июля 1652 года он был интронизирован.

Все понимали уже тогда, что избрание Никона – это не просто замена одного патриарха другим, это коренная перемена в отношениях внутри высшей власти. «Никогда такого бесчестья не было, – шептались между собой бояре. – Выдал нас царь митрополитам!» – описывает реакцию приближенных царя историк Сергей Соловьев.

Никон потребовал, чтобы его величали почти таким же массивным титулом, как и самого царя, с перечислением всех уголков Российского государства. Но до поры до времени Алексей Михайлович смирялся перед величием этого неродного ему человека. Возможно, что он в самом деле почитал патриарха как отца: Никон был старше Алексея Михайловича почти на двадцать четыре года.

В 1654 году запорожские казаки, отложившиеся от Речи Посполитой, наконец-то получили согласие царя Алексея Михайловича и утверждение Земского собора на покровительство Московского государства. Это решение должно было привести к очередной большой войне с Речью Посполитой.

Стратегия дистанционного управления войсками, как это было принято в Римской империи или в Золотой орде, стала применяться только ближе к XVIII веку. А до того Московский государь командовал войском, находясь непосредственно при нем, разделяя с ним все опасности и тяготы похода, а не из безопасных и уютных кремлевских палат. Уезжая на фронт, Алексей Михайлович оставил «великого государя и патриарха Никона» гражданским правителем всего Московского государства.

Как раз на это время выпало новое тяжкое испытание. На Москве свирепствовала частая в те времена «моровая язва», по всей видимости, чума.

Распоряжения патриарха в этот период показывают в нем разумного, деятельного и распорядительного правителя. Но что могли в ту пору сделать люди против пандемии? Только расставить заставы на дорогах, чтобы ограничить сообщение между областями и разнос заразы.

Московский народ воспринял чуму по-своему – как кару Божью за начавшееся исправление церковных книг и обрядов. 25 августа вспыхнул бунт. Нашлись люди, которые начали уверять, что на святых иконах по патриаршему указу выскабливают лики святых. Дело усугублялось тем, что Никон, опасаясь чумы, сам в это время, как и царская семья, выехал из столицы в сельский монастырь. Мятежники требовали возвращения патриарха в Москву и запрета ему выезжать впредь до возвращения в столицу царя. Остававшимся в Москве дворянам удалось утихомирить бунт угрозами начальникам московских сотен – податных округов, несших круговую поруку за своих членов.

Осенью эпидемия пошла на убыль. Смертность составила от 30 до 85 процентов населения в зависимости от местности. Точные цифры назвать сложно. Приведем пример. Торжок – средний по меркам того времени русский город – потерял 45 процентов населения, в живых осталось 1500 человек. В крупной Казани умерло порядка 48 тысяч.

И чума, и растущее народное возмущение не могли заставить Никона отказаться от начатого им сразу по избрании в патриаршество дела – исправления книг и обрядов. Еще в 1653 году, перед самым Великим постом, Никон разослал по всем приходам указ, что следует креститься не двумя, а тремя перстами. Правда, пока на ослушников не клали церковного проклятия.

Это вызвало в Русской церкви большое смущение. Ведь прошло всего чуть больше столетия с тех пор, как Стоглавый собор Русской церкви принял постановление, что нужно креститься только двумя пальцами. И ведь тогда при его вынесении тоже ссылались на древний обряд и на греческие книги! Когда же была допущена ошибка? Тогда? Или, может быть, теперь все делается неправильно, не по старине?

Мы уже говорили, какое подозрение вызывали на Москве все эти «справщики» церковных книг, киевские да греческие учителя. В них подозревали ересь, подкоп под святоотеческое православие. Соблазн умов усиливался по мере того, как Никон вводил одно новшество за другим, продолжая при этом ссылаться на некие древние образцы.

При содействии юго-западных монахов Никон, как пишет Ключевский, «ввел на место древнего московского унисонного пения новое киевское партесное, а также завел небывалый обычай произносить в церкви проповеди собственного сочинения. В Древней Руси подозрительно смотрели на такие проповеди, видели в них признак самомнения проповедника; пристойным считали читать поучения святых отцов, хотя и их обычно не читали, чтобы не замедлять церковной службы. Никон сам любил и был мастер произносить поучения собственного сочинения. По его внушению и примеру и приезжие киевляне начали говорить в московских церквах свои проповеди, иногда даже на современные темы. Легко понять смущение, в какое должны были впасть от этих нововведений православные русские умы, и без того тревожно настроенные. Распоряжения Никона показывали русскому православному обществу, что оно доселе не умело ни молиться, ни писать икон и что духовенство не умело совершать богослужения как следует».

При этом большинство таких нововведений были именно нововведениями, не имевшими никакой опоры в древней православной традиции, что русской, что греческой, а являлись прямым заимствованием из современной практики католической и униатской церквей, вроде проповедей и партесного пения.

Но Никону было безразлично обоснование этих реформ. Ему нравились эти новшества, они подчеркивали его власть. А Никон, если уж решил что-то сделать, то старался никогда потом не отступаться от сделанного. Кроме того, – и это, пожалуй, было самым главным, – его реформы, направленные на унификацию русского православного обряда с другими православными церквями, должны были подготовить почву для провозглашения патриарха Московского Вселенским патриархом, значимой фигурой во всем христианском мире (а потом, может быть, и для воссоединения всей христианских церквей под властью Московского патриархата).

Весной 1654 года, до ухода царя на войну, в Москве состоялся Поместный собор. На нем Никон продавил свое решение немедленно исправить все богослужебные книги по греческим образцам, как тогда было принято выражаться. Никто не возразил. Коломенский епископ Павел II, входивший вместе с Никоном в «кружок ревнителей благочестия», уже тогда подозревал, что под предлогом исправления книг патриарх хочет ввести в церковную службу новшества, навеянные католицизмом. Он подписал постановления Собора, но добавил свое особое мнение, подчеркивавшее значение древних образцов веры и предполагавшее анафему для тех, кто станет добавлять что-то новое в православное богослужение. Но эта приписка не имела значения.

Мы уже видели, как народ во время эпидемии чумы болезненно отреагировал на никоновские новшества, приписывая их пока, правда, лишь самовольству редактора Печатного двора Арсению. Но в марте 1655 года Никон ополчился на иконы старого письма, где святые изображались с двуперстным крестным знамением, предписав их сжечь публично. Состоявшийся тогда же очередной Поместный собор (как видим, в те «недемократические» времена Поместные соборы Русской церкви собирались практически ежегодно, а не только для избрания патриархов) одобрил текст нового Служебника на основе Венецианского греческого евхология 1602 года.

Об этом свидетельствует переписка Никона и патриарха Константинопольского Паисия. В 1654 году Никон отправил вселенскому патриарху вопросы по поводу обрядов. Паисий для ответа на них созвал Собор. Ответы, присланные Московскому патриарху, отличались либерализмом. Константинопольская патриархия подчеркивала, что расхождение в обрядах не является признаком ереси и преступлением против догматов православия. В частности, совершенно безразлично, креститься ли двумя или тремя пальцами. Поместные православные церкви вполне могут различествовать между собой в обрядах. Главное – придерживаться общего Символа веры.

Такое разъяснение совершенно не удовлетворило Никона. Он скрыл ответ Константинопольской церкви не только от клира Русской церкви, но и от самого царя. На поддержку своего мнения Московский патриарх также мобилизовал иностранных иерархов.

В первое воскресенье Великого поста 1656 года гостившие в Москве патриарх Антиохийский Макарий, патриарх Сербский Гавриил и митрополит Никейский Григорий на службе в Успенском соборе прокляли тех, кто крестится двумя пальцами. После Пасхи состоялся очередной Поместный собор Русской церкви, который подтвердил анафему крестящимся двуперстно. Это было прямое объявление священной войны противникам новшеств.

Против реформ резко выступил коломенский епископ Павел II. Он, кстати, как и Никон, тоже происходил из села под Нижним Новгородом, а в юности принял постриг в Макарьевском Желтоводском монастыре, где вполне мог видеться с Никитой Миновым, будущим патриархом Никоном. Мы уже говорили, что он вначале поддерживал намерения Никона. Теперь же, когда он возвысил голос против них, Никон единолично, без соборного определения, лишил Павла сана.

Что сделалось с епископом Павлом, мы знаем из противоречивых источников. Волюнтаристское решение Никона в отношении епископа Павла было поставлено ему в вину, в числе прочего, только на церковном Соборе 1666 года. В определении указывалось, что после незаконного низвержения из сана Павел был насильно заточен в монастырь, где лишился ума и погиб неизвестно как: то ли упал в реку и утонул, то ли был пожран дикими зверями.

Старообрядческая традиция дает более конкретный и, по-видимому, правдоподобный ответ о судьбе епископа Павла. Она почитает его как первого мученика старообрядчества, утверждая, что Павел был по приговору Никона сожжен в срубе, согласно Соборному Уложению 1649 года, предписывавшему сжигать богохульников живьем. Старообрядцы, по мнению царя, Никона и сторонников новшеств, автоматически становились еретиками и богохульниками.

В 1656 году Никон повелел построить под Москвой, в селе Воскресенском на реке Истре, Новый Иерусалим. Так он назвал монастырь, который находился в личной собственности патриарха. Он должен был стать новой главной резиденцией Никона. В своей планировке монастырь как бы символизировал «горний (а не реальный) Иерусалим» – воображаемый священный город христианства. Это место полюбилось Никону, он все чаще бывал там.

Между тем царь все больше тяготился гордостью и заносчивостью своего любимого наставника. В 1658 году было заключено перемирие с Речью Посполитой (оказавшееся временным), Алексей Михайлович вернулся в Москву. Как-то раз произошел случай, вскрывший давно копившуюся взаимную досаду друг на друга глав двух вертикалей власти.

В Москву приехал с визитом грузинский царевич. Царский окольничий Богдан Хитрово очищал ему путь на улице, награждая ударами палки слишком любопытных, кто высовывался из толпы. Случилось, что под руку ему попал патриарший дворянин – напомним, что у патриарха было полное подобие Государства двора. Слово за слово, дворянин побежал жаловаться своему хозяину, утверждая, что царский окольничий оскорбил в его лице самого патриарха. Никон не пошел лично к царю, а послал ему записку как своему подчиненному, веля разыскать и наказать Хитрово.

Царь отвечал, тоже запиской, что велит разыскать и сам повидается с патриархом. Но встречи не было. Прошел церковный праздник Казанской Богородицы, на котором служил патриарх, но царя на нем не было. Перед вторым праздником, Ризы Господней, 10 июля, к Никону в обед явился посланец от Алексея Михайловича, предупредить, что царя на службе не будет. Но к этому было присовокуплено еще одно важное слово от царя. Сергей Соловьев пишет об этом так:

Разговор кончился. После обеда Никон прочел перед народом в Успенском соборе странную проповедь, больше похожую на исповедь. Он оправдывался в своих нововведениях, упрекал народ в «окаменении сердец», а закончил объявлением, что слагает с себя патриаршество. Вслед за этим написал короткое, всего из одного предложения, письмо царю, в котором заявлял, что уходит из-за царского на него гнева, и отбыл в свой любимый Новоиерусалимский монастырь.

Демарш Никона был ровно того же свойства, что демарш Ивана Грозного почти сотней лет раньше. Он ожидал, что «осиротевшие» москвичи, не исключая и царя, станут умолять его возвратиться на патриарший престол; он вернется и станет жестче прежнего диктовать свои условия государству. Но реакция оказалась несколько иной. С вопросами к патриарху отправились Алексей Никитич Трубецкой и дьяк Ларион Лопухин. Однако долгих стонов и процессий для запросов благословения «протестного» патриарха не случилось. Церковные службы не остановились, а царь даже запретил ездить в Новый Иерусалим к патриарху всяких чинов людям за благословением.

Этот тихий мятеж патриарха, это сидение в Новом Иерусалиме продолжалось восемь лет. Никто не шел ни на какие уступки, но чаша весов постепенно склонялась на сторону царя. Было видно, что знать государства не собирается поддерживать церковную власть в ее борьбе против светской власти. Алексей Михайлович лишил Никона его пышного титула. А в 1666 году в Москве был созван Поместный собор с участием Александрийского патриарха Паисия и Антиохийского Макария для суда над Никоном: зачем самовольно оставил престол?

Никон держался с достоинством, отвергая само право Собора судить его без участия всех патриархов; то есть требовал[6] присутствия еще патриархов Константинопольского и Иерусалимского. Но это ему не помогло. Народ, понятное дело, тоже не вступался за своего архипастыря. Реформы Никона восстановили против него большую часть население Московского государства, и этим-то умело воспользовался царь, чтобы избавиться от соперника во власти и навсегда устранить попытки церковных иерархов соревноваться с монархами.

После месяца заседаний Собор вынес решение о виновности Никона в шести пунктах.

В первом ему ставилось в вину, что он обидел царя по пустячному поводу. Во втором его строительство монастырей со неуместными библейскими названиями (Новый Иерусалим, Голгофа, Вифлеем, Иордан) расценивалось как глумление над святыней. В третьем он признавался оскорбившим достоинство патриархов, приехавших судить его. В четвертом пункте Никон объявлялся виновным в хуле на царя как на якобы впавшего в латинскую ересь и в том, что он распространял эту хулу в письмах к другим патриархам. Пятый пункт устанавливал вину Никона в деле епископа Павла. Шестой пункт утверждал, что Никон бил своего духовника, назначенного ему Собором.

За все перечисленные вины Никон был признан подлежащим извержению не только из сана патриарха, но и из епископского достоинства, низведенным до положения простого чернеца и заслуживающим ссылки.

Царь определил своему бывшему любимцу для жительства Ферапонтов монастырь в окрестностях Белого озера.

После смерти Алексея Михайловича в 1676 году престол перешел к его старшему сыну Федору. Тот был большим поклонником Никона. Он велел сразу перевести бывшего патриарха в более богатый Кирилло-Белозерский монастырь. Федор Алексеевич даже хотел по совету Симеона Полоцкого, большого ревнителя новых обрядов, учредить в России целых четыре патриархии, а над ними поставить верховного иерарха в сане… Папы Московского! Возможно, он прочил на эту должность опального Никона. Но смерть последнего прервала осуществление этих амбициозных планов. Когда царь Федор Алексеевич разрешил Никону вернуться в его любимый Новоиерусалимский монастырь, на пути туда Никон скончался в Николо-Тропинской церкви на окраине Ярославля в возрасте 76 лет.

Царь Федор велел похоронить и отпеть Никона в Москве как бывшего патриарха. Этому повелению воспротивился действующий патриарх Московский Иоаким, ссылаясь на решение Собора 1666–1667 годов. Царь ничего не смог сделать против патриаршего запрещения. Никон был погребен в Новоиерусалимском монастыре, причем сам царь Федор читал молитвы над его гробом и целовал руку усопшего.

Федор Алексеевич не прекратил свою борьбу за реабилитацию опального патриарха. Незадолго до своей смерти ему удалось исходатайствовать у восточных патриархов разрешение поминать Никона в звании патриарха. На положительный ответ, по-видимому, оказало влияние то, что дело всей жизни Никона – новшества в православном обряде – продолжалось и побеждало.

Русские православные ждали от Собора 1666–1667 годов вслед за осуждением Никона осуждения всех его нововведений и возвращения к благочестивой старине. Но Собор не оправдал этих надежд. Он подтвердил все реформы Никона и повторил анафему тем, кто придерживается старых обрядов. После этого гонения на старообрядцев усилились.

В 1668 году монахи Соловецкого монастыря отказались подчиняться официальной церкви. Восемь лет длилась осада монастыря царскими войсками, пока какой-то предатель не указал им место, где можно взобраться на стену. По одной из версий, после резни, учиненной стрельцами в стенах обители, оставшиеся в живых сто пятьдесят старцев Соловецкого монастыря, не способных держать оружие, были раздеты солдатами донага и заморожены живьем.

В 1675 году по приказу Алексея Михайловича в тюрьме заморили голодом боярыню Феодосию Морозову – авторитетную в кругах высшей знати ревнительницу старой веры.

Сергей Соловьев упрекал старообрядцев в упорном обрядоверии, в том, что они придавали преувеличенное значение обряду в деле спасения души. Но абсолютно такой же упрек, причем в большей степени, следовало бы адресовать их противникам – приверженцам реформы Никона. Ведь те преследовали староверов точно под таким же предлогом – будто только новый обряд угоден Богу.

В спасительность только нового обряда верил и царь Алексей Михайлович. Иначе при всей его набожности невозможно объяснить, почему он оставил в силе все реформы Никона, подвергнув опале самого их инициатора.

Дело патриарха Никона оказалось губительным для России. Расколов Церковь, расколов русское общество, оно послужило источником непрекращающихся гражданских конфликтов, гонений против большей части русского народа, длившихся столетиями. Оно породило глубокую оппозиционность Российскому государству его предпринимательского класса, который в начале ХХ века, в лице представителей Рябушинских, Гучковых, Третьяковых, Морозовых и других, не только субсидировал радикальные революционные партии, но и сам рвался к власти, подкапываясь под самодержавие. Только в 1905 году старообрядцы были уравнены в гражданских правах с православными, а анафема с крестящихся двумя перстами была официально снята аж в 1971 году!

Он был одним из первых русских «европейцев». Он мог бы стать видным деятелем реформ Петра Великого. Но он поставил не на ту карту и все проиграл.

Личность князя Василия Васильевича Голицына (1643–1714) недооценена в русской истории. Между тем на протяжении нескольких лет он был одной из ключевых фигур в русском правительстве, проводя модернизацию России на западный лад. Его считали одним из самых образованных людей не только в России, но и во всей Европе. Став фаворитом царевны-регента Софьи, он до конца поддерживал последнюю, за что в итоге и поплатился. Царь Петр же подверг его опале и не захотел воспользоваться его услугами и государственными талантами.

По прошествии веков наступило время воздать должное заслугам Василия Голицына перед родной страной.

До XVIII века женщины в истории России очень редко становились во главе государства. В начале XVII века, до возвращения в Москву патриарха Филарета Романова, юного царя Михаила Романова опекала его мать, инокиня Марфа. А в конце XVII века на первую роль сумела выдвинуться царевна Софья.

В апреле 1682 года умер старший из остававшихся в живых сыновей Алексея Михайловича – царь Федор Алексеевич. Он не оставил детей. Престол должен был перейти к его брату, пятнадцатилетнему Ивану Алексеевичу. Однако мать Федора и Ивана – царица Мария Милославская – давно умерла. И казалось, что некому качать права Ивана на трон. В этой обстановке возвысилась вторая жена Алексея Михайловича – Наталья Нарышкина – и ее родственники. Они в обход всех традиций престолонаследия сумели провозгласить царем сына Алексея Михайловича от Нарышкиной – юного Петра Алексеевича, мотивируя это тем, что Иван Алексеевич якобы болезненный ребенок.

Народу было объявлено, что престол занимают сразу два царя-соправителя – Иван и Петр. В силу малолетства Петра и болезненного состояния Ивана регентом при царевичах провозгласили царевну Софью. Логично было бы предположить, что регентом станет мать Петра – Наталья Нарышкина. Она была «действующей» вдовой Алексея Михайловича. Либо, как при Василии III, после смерти царя власть планировали передать регентскому комитету. Но тогда трон «перехватила» Елена Глинская. Софья не имела никаких прав на то, чтобы возглавить государство, так как даже из сестер – дочерей Алексея Михайловича от Милославской – она была даже не самой старшей. Тем не менее, государственный переворот, фактически произведенный Софьей с помощью стрельцов, утвердил ее в этом качестве.

О Софье писали в основном недоброжелательно настроенные к ней биографы и историки. Они даже внешний облик царевны подвергали поношению. Между тем некоторые сохранившиеся портреты Софьи показывают нам облик довольно миловидной молодой женщины.

Что касается иных качеств, то Софью можно считать одной из первых женщин старой Москвы, вышедших за пределы воспитания «в духе Домостроя». Благодаря своему отцу, царю Алексею Михайловичу, Софья получила неплохое для женщины того времени домашнее образование, не только читала книги (предпочитая, по традиции, религиозную литературу), но и сама сочиняла стихи. Широта ее взглядов определялась прежде всего ее личными качествами, так как ее сестры, имевшие доступ к тем же источникам информации, подобных свойств не проявляли, оставаясь затворницами на старомосковский манер.

Род князей Голицыных был одним из самых многочисленных княжеских родов на Руси. До Петра I, который присвоил право раздавать княжеские титулы направо и налево, князьями в России могли называться потомки только трех людей: Рюрика, Гедимина и Чингисхана.

Голицыны вели свое происхождение от литовского князя Наримунта, в крещении Глеба, сына основателя крупнейшей династии правителей Великого Княжества Литовского Гедимина. У Наримунта было много сыновей. Один из них, Патрикей, в 1408 году приехал на службу к московскому великому князю Василию I.

У Патрикея было три сына, которые стали родоначальниками многих русских княжеских родов. Старший сын Федор положил начало фамилии князей Хованских. От младшего сына Александра произошли князья Корецкие. А средний сын Юрий дал начало четырем княжеским фамилиям.

В дальнейшем род Голицыных необычайно разросся и разветвился. Его благополучию не помешало даже пресечение отдельных его ветвей, так что три ветви Голицыных продолжают здравствовать и поныне.

Дедом нашего Василия Васильевича Голицына был предок всех ныне живущих Голицыных – Андрей Андреевич Голицын, скончавшийся в 1638 году боярин. Он верно служил царю Михаилу Романову почти что с первых лет воцарения последнего. О его сыне Василии Андреевиче Голицыне практически ничего не известно, кроме того, что он был женат на княжне Татьяне Ивановне, как предполагает большинство историков, Ромодановской и умер в 1652 году, когда его сыну Василию Васильевичу было всего девять лет.

Служба московского дворянина начиналась в 15 лет. И уже в этом возрасте мы видим Василия Васильевича Голицына при государевом дворе. В 1658 году он числится стольником и чашником царя Алексея Михайловича. То есть он участвовал в обслуживании трапез государя. Знатность происхождения позволила ему начать карьеру с придворных должностей, а не на поле брани, в пыли и грязи военных походов, как многим его сверстникам из знатных фамилий.

По-видимому, Василий Васильевич долго не мог продвинуться никуда с этой низшей придворной должности. Так, через 17 лет мы видим Голицына главою сотни царских стольников – то есть, по сути, все на той же службе, только старшим среди занимавшихся таким же делом.

Только кончина царя Алексея Михайловича, вероятно, дала толчок карьере Василия Голицына. Царь Федор Алексеевич ценит таланты Голицына и начинает его выдвигать. Уже в 1676 году Голицын назначается первым полковым воеводою войск, расположенных на Белгородской засечной черте. Он посылается в Путивль, на помощь князю Григорию Ромодановскому, для охранения Малороссии от возможного нападения турок и крымских татар, с которыми Россия тогда находилась в состоянии войны. Осенью того же года Василий Голицын принял не последнее участие в важном дипломатическом мероприятии. Гетман Правобережной Украины Петр Дорошенко еще в конце 1660-х годов принял подданство Османской империи и пытался объединить часть земель на территории современной Украины в одно государственное образование под турецким протекторатом. Это ему не удавалось, и Дорошенко, пытаясь усидеть на своем месте, неоднократно вступал в переговоры с Москвой, предлагая перейти в подданство русскому царю, но в обмен, конечно, на сохранение за ним поста гетмана.

Для Москвы принятие Дорошенко в подданство означало нежелательную тогда войну с Речью Посполитой, поскольку часть земель, контролируемых казаками, польско-литовские магнаты считали частью своей страны. Вместе с тем сохранение Дорошенко в качестве независимого гетмана являлось вызовом для власти Москвы на Левобережной Украине. Осенью 1676 года князь Ромодановский совместно с пророссийским гетманом Иваном Самойловичем по приказу царя Федора предприняли поход на правый берег Днепра против Дорошенко, оставшегося практически без казаков из-за постоянного бегства украинцев на левый берег Днепра. В результате завязавшихся переговоров Дорошенко сдался без боя. На Москве его хорошо приняли и назначили воеводой в провинциальный город.

Василий Голицын сыграл не последнюю роль в переговорах с мятежным гетманом. Об этом можно судить из доставшейся ему царской награды. Царь подарил Голицыну отнятую у Дорошенко гетманскую булаву как бы на память о достославном событии.

Одновременно с этим царь Федор Алексеевич пожаловал Василия Голицына в чин боярина. Напомним, что если титул князя был в Московской Руси наследственным, то чин боярина можно было получить только от царя, причем царь же мог и лишить этого чина.

Вместе с этим Голицын, в котором царь усмотрел блестящие административные способности, был назначен на очень важную должность начальника Пушкарского приказа – своего рода министра военного управления Московского государства. Одновременно Василий Голицын возглавил Владимирский судный приказ. Самый близкий сегодняшний аналог такого ведомства – это, пожалуй, высший арбитражный суд. Он разбирал поземельные тяжбы между знатными лицами, все иски, проистекающие из договоров. Несомненно, царь Федор Алексеевич назначил Василия Голицына начальником Владимирского судного приказа потому, что видел в князе человека, стремящегося к справедливости и лично бескорыстного.

Продолжалась меж тем и военная служба Василия Голицына. В 1678 году царь назначил его первым воеводою Большого полка, то есть главнокомандующим всех войск на южных рубежах Русского царства. В этой ответственной должности Василий Голицын пробыл три года. Бог миловал его в это время от больших сражений. Но, постоянно находясь рядом с войсками, Голицын видел все недостатки смешанной (регулярной и нерегулярной) ратной силы Московского государства.

Для проведения реформ царь специально создал новую административную единицу – приказ Ратных дел (затем «Ответная палата»). Это было своего рода Министерство обороны – первый такой орган в истории России. Начальником его был тоже назначен Василий Голицын.

Царь с согласия Боярской думы навсегда отменил местничество. Голицын подписал приговор Думы. Но после этого указа он сделался фактически первоприсутствующим боярином, главою правительства. Он начал проводить давно намеченную военную реформу. Однако ее осуществление пришлось уже на годы правления царевны Софьи.

Когда же в апреле 1682 года внезапно умер 20-летний царь Федор, Голицын долго плакал, стоя у его гроба. Горе князя было неподдельным и вполне понятным.

Молодой царь Федор Алексеевич опирался на отдельных ближних бояр, и среди них к концу его царствования первое место занял князь Василий Голицын. При этом Голицын был чужд интриг в борьбе за место рядом с престолом и был слугою не лиц, а всего государства. Можно сказать, что он одним из первых в России так понимал свой долг перед Отечеством.

Оказавшись во главе государства, царевна Софья унаследовала от старшего брата главную опору трона в лице Василия Голицына. Ее благосклонность к князю определялась опытом и способностями того в государственных делах. Дружба Софьи и Голицына обусловливалась заботами обоих о благе России.

Автор этой книги больше доверяет тем историкам, которые считают, что в этой дружбе не нашлось места ничему пикантному, от чего возбуждались бы умы последующего XVIII века. Князь Голицын был хотя и старше Софьи на 14 лет, но интимной близости препятствовали не только строгие старомосковские нравы, почитательницей которых оставалась Софья. Голицын и сам был верным целомудренным мужем. Итак, это не был фаворитизм с душком, характерным для данного явления при женском правлении в XVIII веке.

Голицын, поглощенный делами государственного управления, остался в стороне от придворных интриг, приведших к власти царевну Софью. Таким образом, он стал первым лицом в правительстве именно как специалист, а не как фаворит или интриган. Это с самой выгодной стороны характеризует не только его самого, но и его покровительницу, которая понимала, что ей в ее положении нужно опираться не на льстецов и подхалимов, а на настоящего государственного мужа.

Более того, в дальнейшем объем официальной власти Голицына все расширялся. В 1685 году Софья назначила его первым судьей приказа Казанского дворца. Это ведомство было своего рода генерал-губернаторством всего Поволжья, только управляло оно делами подвластных областей из Москвы. А в 1686 году Голицын возглавил Иноземский и Рейтарский приказы. Это было естественным следствием проводимой им военной реформы. Иноземский приказ ведал дела иностранных офицеров, приглашенных на профессиональную военную службу в Россию. Но это еще не все. По проекту, подготовленному самим Голицыным в конце 1680 года и осуществленном царем Федором, в ведомство Иноземского приказа были включены воинские подразделения так называемого иноземного строя, а также те пехотные стрельцы и казаки, которых предполагалось перевести на новый строй службы. Рейтарский приказ занимался тем же самым в отношении кавалерийских воинских частей, хотя функции того и другого приказов не были строго разграничены между собой, а первоначально Рейтарский приказ был только одним из подразделений Иноземского приказа (часть историков считает, что и при Голицыне это было одно и то же ведомство).

Таким образом, Голицын сосредоточил в своих руках руководство всей военной и дипломатической сферой государства – двух отраслей, власть над которыми делала его положение исключительным.

Конечно, единолично, без талантливых помощников Голицын не мог бы заведовать всеми этими отраслями управления. Так, в военных делах ему помогал один из первых русских генералов, воевода Венедикт Змеев, назначенный Голицыным главой сразу Разрядного, Иноземского, Рейтарского и Пушкарского приказов. Змеев был преданным сотрудником Голицына, и после свержения последнего его также постигла опала, хотя и более легкая: он был сослан в свою деревню, где и скончался.

Важнейшим узлом внешнеполитических проблем для России конца XVII века была Украина. После окончания русско-польской войны 1654–1667 годов в ней все не наступал мир. Одни гетманы старались отвоевать Украину и у русских, и у поляков и объединить ее под чужим покровительством – крымского хана, турецкого султана либо шведского короля. Другие гетманы – как прорусские, так и пропольские – им в этом противодействовали. Неустойчивость ситуации на Украине и явные просьбы отдельных гетманов о покровительстве вызвали прямое вмешательство Турции в эти события. В 1672 году Османская империя объявила о своем протекторате над всей Украиной, напрямую присоединила к себе часть польских владений на Украине (Подолию), начала с помощью крымских татар войну с Россией за левый берег Днепра.

Заключение мирного договора было важно в связи с противодействием турецкой экспансии. При неблагоприятном ведении внешней политики Россия могла заполучить в свои противники одновременно Османскую империю и Речь Посполитую. А России было важно избежать прямого столкновения как с той, так и с другой. Еще в 1681 году Россия подписала в Бахчисарае соглашение о перемирии с Османской империей и Крымским ханством. Но потенциальная угроза с юга не стала от этого меньше.

Голицын был склонен возобновить военные действия, считая чрезвычайно важным для России ликвидировать разбойничье крымское гнездо. А союзником России в этом конфликте становилась Речь Посполитая, которой надо было отвоевывать у турок Подолию. Поэтому при Голицыне наметился прогресс в мирных переговорах с Польшей. 26 апреля 1686 года в Москве был подписан договор с Речью Посполитой о «вечном мире». Договор действительно оказался долговременным: войны между Россией и Польшей с той поры не было больше ста лет. Польша признавала левый берег Днепра российским, а на правом берегу Днепра отказывалась от Киева с небольшой прилегающей областью, за что Россия уплачивала Речи Посполитой компенсацию в размере 146 тысяч тогдашних серебряных рублей.

Кроме того, Россия обязывалась в союзе с Польшей объявить войну Турции и ее вассалу – Крымскому ханству. Это было важной частью той политической системы, которую выстраивал Голицын: в союзе с центральноевропейскими католическими державами обратить вспять натиск Османской империи на Европу. Еще раньше Голицын отверг предложение Австрии заключить прямой союз, так как считал, что без участия в нем Польши он будет бесполезным. Теперь, поскольку и Австрия тоже вела войну против османов, Россия включилась в международную христианскую коалицию. Голицын сам возглавил военные мероприятия в рамках этой кампании.

Пристальное внимание к южному направлению заставило Голицына забыть об еще одном важном векторе внешней политики, которому придавал приоритетное значение царь Алексей Михайлович: о выходе к Балтийскому морю. Считая, вероятно, силы России недостаточными для ведения активных действий сразу на двух фронтах, Голицын в 1683 году подтвердил и продлил заключенный более 20 лет назад с Швецией Кардисский мирный договор, по которому Швеция продолжала запирать России устье Невы.

Для русского правительства той поры река Амур и дальневосточные владения были чем-то совершенно незначащим по сравнению с делами в европейской части России. Тратить ресурсы на удержание окраины, само сообщение с которой было затруднено, казалось нелепым. Голицын отрядил на Дальний Восток посольство во главе со стольником Федором Головиным с инструкцией войти в контакт с иезуитской миссией в Пекине и при ее посредничестве подписать с Китаем какой бы то ни было мирный договор. Головин прибыл на Дальний Восток только через 20 месяцев.

После длительных переговоров в августе 1689 года был подписан первый русско-китайский договор, по которому граница между двумя государствами за Байкалом шла по реке Аргунь до ее слияния с Шилкой и начала собственно течения Амура, а дальше круто поворачивала на север, оставляя весь бассейн Амура в руках Китая. Договор был заключен уже после падения Софьи и Голицына, но подписавший его Головин заслужил похвалу от царя Петра и занял вакантное после Голицына место начальника Посольского приказа. Движение России в бассейн Амура и в Дальневосточное Приморье приостановилось на 160 лет.

Петра Великого часто изображают инициатором военной реформы в России, выражавшейся в перестройке русской вооруженной силы по западноевропейским образцам. В частности, даже в учебниках утверждают, будто Петр I впервые ввел в России рекрутские наборы в армию. Это неверно. Первые наборы рекрутов объявил еще его отец царь Алексей Михайлович во время войны с Польшей. И к окончанию войны в 1667 году призванные в армию рекруты составляли уже две трети всего русского сухопутного войска. Потом их, правда, демобилизовали.

Регулярные профессиональные полки из завербовавшихся на всю жизнь солдат, организованные по западноевропейскому образцу, начал создавать еще царь Михаил Федорович – первый из Романовых – в 30-е годы XVII века. Постепенно количество таких полков увеличивалось. Росло и число иноземцев на русской службе, помогавших организовывать эти регулярные воинские части и командовавших ими. Постепенно на иноземный строй переводили стрельцов и другие части «людей даточных по прибору», как называли в Московской Руси людей, неволею поверстанных в военную службу. Рекрутская повинность еще не была повсеместной, но число таких военных поселенцев постоянно росло. Раньше они имели казачью, милиционную организацию, теперь ей придавали вид регулярной армии. С особенной энергией эта деятельность по перестройке вооруженных сил России развернулась, когда Василий Голицын возглавил приказ Ратных дел.

Увеличился приток иностранных специалистов на русскую службу. В отличие от Петра I, Голицын не делал особых привилегий иностранным офицерам, назначая им такое же жалованье, какое получали и русские офицеры на тех же должностях (Петр увеличит оклады иноземцев вдвое против окладов русским). Но и так переход на новую организацию происходил достаточно быстро и, главное, без новых тягот для населения России. Иноземцы занимались и обучением русских офицеров.

В конце правления Софьи и Голицына полки иноземного строя составляли 50 процентов вооруженной силы Российского государства, как показывает роспись войск во Втором Крымском походе. После падения Голицына реформа на время была повернута вспять. В Нарвском походе царя Петра I в начале Северной войны в 1700 году совсем немного полков иноземного строя на всю русскую армию. Это было следствием, конечно, не самого правления Петра, а того, что после свержения Софьи власть захватили родственники его матери – Нарышкины, поборники «благочестивой старины» и противники западных веяний. Петр же долго не уделял наличной армии должного внимания, предпочитая заниматься только со своими «потешными» полками.

Как полководец Голицын не проявил себя столь же высоко, как военный реформатор. Отчасти это объясняется свойствами театра военных действий, на которых он руководил неудачными кампаниями русской армии.

В мае 1687 года русское войско под командованием князя Голицына собралось на южных рубежах Российской державы, намереваясь идти в Крым – потрясти разбойничье гнездо ханов в самом основании. В начале июня к нему присоединились несколько десятков тысяч казаков малороссийского гетмана Ивана Самойловича. Больше сотни тысяч ратных людей – никогда еще такая несметная воинская сила не шла из России покорять Крым.

Но в таврических степях сразу же выявилось уязвимое место столь большого войска. Это бескормица. Продовольствовать солдат, а особенно лошадей на таком большом удалении от баз стало невозможно. Подножного корма для лошадей тоже не было, так как по одной из версий хан, узнав о приближении русских войск, приказал ногайцам выжечь сухую степь.

В войске начался падеж лошадей, а потом и людской голод. Осознавая гибельность дальнейшего похода, Голицын в конце июня отдал приказ об отступлении. Оно позволило сберечь значительную часть личного состава и конского поголовья. В своем донесении Софье Голицын представлял себя как победителя, за что и получил очередные милости от царевны.

Не все так плохо было для русских в этом Первом Крымском походе. На правом фланге армии действовавший с отдельным корпусом генерал Григорий Косагов – один из первых, ныне совершенно забытый, русских генералов – овладел турецкой крепостью Очаковом, но из-за общего отступления армии был вынужден оставить его. Лишь после последнего из них – в 1791 году – Очаков был закреплен за Россией.

То ли неудача похода возбудила среди малороссийских казаков обычное недовольство своим гетманом, то ли недруги решили подставить Самойловича (тут мнения исследователей расходятся), Голицыну было поручено произвести смену гетмана на уважаемого казаками и в то же время лояльного России. Выбор Голицына пал на небезызвестного впоследствии генерального есаула Ивана Мазепу, из рода православных шляхтичей-казаков. Князь по итогам голосования на казачьей раде вручил Мазепе гетманскую булаву. Ходили слухи, что за свое избрание Мазепа заплатил Голицыну десять тысяч рублей.

Двадцать один год выбор Голицына казался удачным, так как все это время не было ни малейшего повода подозревать Мазепу в нелояльности русским монархам.

В 1689 году Голицын повторил поход на Крым – и с тем же результатом. На этот раз он дошел с войском до Перекопского вала, но не стал его штурмовать, опасаясь попасть в Северном Крыму в такие же условия бескормицы. Вскоре после его возвращения из Второго Крымского похода власть в Москве переменилась. Правительница Софья пала, Голицын был отстранен от власти.

Василий Ключевский так писал о Голицыне:

Сергей Соловьев приводит список печатных и рукописных книг, которые украшали полки дома Голицына: Устав воинской Голландской земли, Певчая немецкого языка, Грамматик польского и латинского языков, История письменная польского языка, Конский лечебник, Книга на немецком языке всяким рыбам и зверям в лицах, Судебник, Родословная, Летописец Киевский, Книга о ратном строю, Книга землемерная немецкая и многое, многое другое.

Один из иезуитов, посетивший Голицына в 1689 году, некто Фуа Де ла Нёвилль, приехавший с миссией от польского короля, свидетельствовал, что Голицын много говорил с ним по-латыни о делах текущей европейской политики, особенно интересуясь событиями недавней революции в Англии, когда династию Стюартов сместили в пользу династии Оранских, и только что начавшейся войной коалиции европейских держав против Франции (Девятилетняя война или Война Аугсбургской лиги, где против Франции объединились Священная Римская империя, Голландская республика, Испания, Савойя и Англия, продлилась до 1697 года).

Невилль отметил широту замыслов Голицына. По его словам, он собирался первым делом освободить крестьян от крепостной зависимости. Если это так, то князь мыслил почти на двести лет вперед. Крепостное право еще не успело развиться в полную силу, а Голицын уже думал об его отмене, видя проистекающий из него вред для государства и народного хозяйства. Конечно, отмена крепостного права не означала свободы от государства: Голицын думал обложить крестьян оброками и повинностями исключительно в пользу казны, чтобы из этих средств платить жалованье дворянским офицерам.

Далее, Голицын хотел, чтобы русское дворянство регулярно ездило учиться военному искусству за границу. Он понимал слабую способность солдат из рекрутов сражаться и в будущем видел русскую армию главным образом дворянской по составу, а на крестьян и прочие податные сословия собирался возложить обязанность исключительно кормить и содержать вооруженную силу. Вряд ли такая мысль могла быть воплощена в жизнь в тех условиях, но показательно само ее наличие.

Перечень вещей, представлявших интерьер особняка Голицына, Соловьев и Ключевский взяли из описи, составленной при обыске и конфискации его имущества. Там же было указано, какого рода картины висели на стенах у Голицына. То были портреты ранее царствовавших государей московских Ивана Грозного, Федора Ивановича, Михаила Федоровича Романова, Алексея Михайловича, Федора Алексеевича, а также здравствовавших государей Ивана и Петра Алексеевичей. Кроме того, были изображены еще четыре иноземных короля. Нам теперь, к сожалению, неизвестно, ни где эти картины, ни хотя бы кто их в свое время писал.

По мнению Ключевского, влияние идей Голицына на государственную жизнь России того времени не успело отразиться на законах, но оно выразилось в самом характере государственной жизни. Европеец от образа мыслей до обстановки в доме, Голицын использовал политическое влияние для возможного реформирования. И все в направлении западноевропейском. Российское государство должно было войти в Европу через дверь.

Князь Борис Куракин, сподвижник Петра Великого, оставил в своих записках нелестные воспоминания как о самом Петре, так и о других деятелях его реформ. Зато о семилетнем правлении царевны Софьи Куракин писал:

Но это семилетие имело и оборотную, неприглядную сторону. Как раз на него падает период особенно жестоких преследований старообрядцев. За эти семь лет было вынесено огромное количество приговоров на сожжение живьем староверов в срубах. Набожной Софье уничтожение еретиков казалось благочестивым делом, а Голицын, вероятно, считал, что так утверждается единомыслие в подданных – вернейшее условие политической лояльности. Здесь правители России того времени были вполне на уровне жестоких предрассудков толпы.

В августе 1689 года давно тлевший конфликт между «партией» Нарышкиных и «партией» Милославских завершился победой первых. Софья была свергнута и заточена в монастырь, царь Иван «оттерт» в сторону, на первое место в двоецарствии выдвинут царь Петр, Нарышкины и приближенные к ним лица захватили всю власть. На Голицына как на первое лицо предыдущего правления неизбежно должна была пасть тень соучастия в мнимом (нужно добавиться, что единого мнения по этому вопросу у исторической науки нет) заговоре, имевшем целью якобы извести царя Петра и его мать. По мнению историка Соловьева, многие бояре желали руками Петра отомстить Голицыну за так досадившую им отмену местничества.

Хотя никаких прямых улик против него не было, тем не менее в 1689 году Василий Голицын был лишен боярского чина и всех имуществ и вместе с семьей (жена и дети) сослан в Яренский городок под Холмогорами. Всю дальнейшую жизнь (а он прожил еще почти четверть века) Голицына переводили с одного места ссылки на другое: из Яренска в Пустозерск, из Пустозерска в Пинегу, где он и умер. Только после его смерти в 1714 году еще живым его детям было разрешено вернуться в цивилизованные места.

Так подытожил свой очерк о Голицыне Ключевский.

Кто не знает слов Александра Пушкина из поэмы «Полтава»? «Счастья баловень безродный, полудержавный властелин». В этих словах выражено все: и низкое для всех происхождение Александра Даниловича Меншикова, и его внезапное возвышение, и, наконец, его положение в России, ведь при Петре I Меншиков был властелином чуть ли не половины всей страны.

О Меншикове можно сказать едва ли не больше дурного, чем хорошего. Неграмотный (только к концу жизни он научился подписывать свое имя) и при этом один из крупнейших воров и казнокрадов в истории России. Но, наверное, не зря сказал о нем сам Петр Великий после смерти своего давнего соратника Лефорта: «Одна рука у меня осталась, да и вороватая». Хоть вороватая, но все-таки рука самого царя.

Мы собираемся познакомить вас с этим противоречивым человеком.

Безродным Пушкин назвал Меншикова, опираясь на ходившие в народе слухи о его происхождении.

Историк XIX века Николай Костомаров, активно собиравший эти слухи и издавший на их материале «Русскую историю в жизнеописаниях главных ее деятелей», изложил такой анекдот о возвышении Меншикова.

Так Меншиков был взят в камердинеры к человеку, ставшему в дальнейшем одним из первых приближенных молодого Петра I. Та история, которую рассказал Костомаров, должна была произойти еще до того, как Петр взял в свои руки бразды правления. Он тогда находился еще в тени своей сестры Софьи, правившей от имени своих братьев. Но Лефорт, будучи почти на 17 лет старше Петра, уже стал крупным военным специалистом на службе московских государей. У Петра же, взявшего власть, Лефорт сразу оказался одним из близких и доверенных лиц. Он не только занимал военные должности, но и знакомил молодого царя с западным образом жизни. В особенности же, как писал историк Василий Ключевский, «был неизменный товарищ за бутылкой».

В доме у Лефорта, где собиралось московское западное и прозападное общество, молодой царь, скорее всего, и познакомился с Меншиковым.

Где Петр I впервые увидел Меншикова, сомнений мало. Но насчет истории с пирожками, которую знал еще Пушкин, есть подозрения: не выдумка ли это врагов Меншикова из русской знати, которые постоянно в глаза укоряли фаворита царя его низким происхождением.

Так, князь Борис Куракин, оставивший записки об этом времени и его людях, писал, что «Меншиков был происхождения самого подлого, ниже шляхетства». Шляхетство – это дворянство. Следовательно, Меншиков был ниже дворянина по тем понятиям, только и всего. Правда, уже в те годы Меншиков придумал себе происхождение от литовских или белорусских шляхтичей. Но подкрепить свою родословную он ничем не мог.

Итак, из тех отрывков, которые известны о происхождении Меншикова, он не был дворянином и вполне мог происходить из литовских беженцев, которых после войны 1654–1667 годов между Московским государством и Речью Посполитой немало скопилось в Москве. Некоторые из них, не будучи дворянами, уже и раньше занимали посты в российском государственном управлении. Так, Павел Шафиров, смоленский еврей, принял православие, поселился в Москве и, зная иностранные языки, сделался толмачом Посольского приказа. А его родственник Петр Шафиров стал уже подьячим, дьяком, а при Петре I – одним из первых дипломатов.

Мог ли Александр Меншиков тоже происходить из семьи крещеного литовского еврея, отец которого выдвинулся на русской службе, но не так высоко, как Павел Шафиров? Ничто как будто не противоречит этой гипотезе.

Следовательно, по Соловьеву выходит, что сначала Петр познакомился с Данилой Меншиковым, а потом (и благодаря этому) с его сыном. Вот только Преображенский полк был сформирован, уже когда Петр получил полноту власти, а с Александром Меншиковым он познакомился в 15 лет, тремя годами ранее. Выходит, не потому Алексашка стал другом Петра, что отец Данила служил в потешном полку, а наоборот: Данила был зачислен в этот полк потому, что с его сыном уже был знаком молодой Петр.

Итак, как познакомились царь Петр и безродный Меншиков, мы уже знаем. Вряд ли Меншиков как паж и камердинер мог участвовать в тех попойках, которые устраивал его хозяин Лефорт. Скорее всего, он оставался там в качестве прислуги. Но, судя по его легкому нраву, он мог забавлять знатных гостей смешными выходками. Весьма вероятно, что так царь и обратил внимание на веселого шута.

А шуты в те времена часто привлекали внимание знатных особ своими едкими шутками и остроумными поступками. Мы знаем истории таких шутов у монархов. Но их содержали и знатные особы – такие вот, как, например, Лефорт. Что-то такое в поведении Меншикова поразило царя, и он мог попросить Лефорта уступить ему на время такого шута, а потом и совсем отдать его.

Известно, что первая должность, которую Меншиков в свои 14 лет (царь был всего на полтора года старше) занял у царя, была должность денщика.

Стало быть, Петр взял остроумного, веселого, развязного Меншикова себе в услужение. Здесь тоже не было разрыва с традицией. Известно, что московские цари назначали себе в спальники (то есть на должность человека, который был обязан греть царскую постель в прямом смысле) самых незнатных дворян, которые им чем-либо понравились. Например, молодой Иван Грозный взял к себе так Алексея Адашева, который, к тому же, оказался и недюжинных способностей к государственным делам. То, что Иван Грозный взял дворянина, а Петр I – совсем незнатную особу, демонстрирует только то, что у Петра I, посещавшего Немецкую слободу, был иной выбор, из представителей других сословий.

Почти всю страну сильно поражало возвышение Меншикова. Но для Петра Великого возвышать людей «из грязи в князи» вообще было характерно. Кроме того, давайте представим то положение, в котором оказался юный царь. Всевластие старшей сестры практически лишало его надежды когда-нибудь воспользоваться своим титулом. А в том возрасте, в каком он находился, очень большую роль играет юношеская дружба, причем мотивы зачастую иррациональны и уж конечно отвергают всякие сословные традиции.

Итак, уже в 1687 году Меншиков оказался в ближайшем окружении юного царя и разделял все его забавы, вроде потешных полков. Тем более что они ему были по вкусу. Впоследствии эти занятия сделают Меншикова одним из крупнейших российских полководцев.

В 1689 году царевна Софья была устранена, и Петр мог развернуться на просторе власти. Меншиков всегда был рядом с ним. В 1696 году он участвовал в Азовском походе. «Там он и получил офицерский чин, – писал Костомаров, – хотя ничем не ознаменовал себя в военных действиях»[8].

В 1697 году Меншиков отправился с царем в «Великое посольство». Костомаров передает анекдот, что перед отъездом царь побывал на пирушке у Лефорта, и кто-то из гостей хотел убить царя. Меншиков узнал о заговоре от дочерей одного из его участников и предупредил Петра. Об умысле на жизнь государя в этот период сообщает и Соловьев, более тщательный в источниках, но он ничего не сообщает о роли Меншикова.

Узнав о новом восстании стрельцов, царь поспешил назад в Москву. Правда, к моменту его прибытия бунт был уже подавлен: человек 150 из восставших нескольких тысяч было отобрано и казнено. Но Петру показалось этого мало. Он приказал возобновить следствие и выносить максимально жестокие приговоры. Царь лично участвовал в казнях стрельцов и приказывал своим приближенным делать то же самое.

Он даже собственноручно отрубил головы пятерым стрельцам. «В Преображенском происходили кровавые упражнения, – писал историк Сергей Соловьев. – Здесь 17 октября приближенные царя рубили головы стрельцам: князь Ромодановский отсек четыре головы; Голицын, по неуменью рубить, увеличил муки доставшегося ему несчастного; любимец Петра Алексашка Меншиков хвалился, что обезглавил двадцать человек; полковник Преображенского полка Блюмберг и Лефорт отказались от упражнений, говоря, что в их землях этого не водится. Петр смотрел на дело, сидя на лошади, и сердился, что некоторые бояре принимались за дело трепетными руками».

Итак, в этой кровавой расправе Меншиков был рядом с государем и еще хвалился тем, что проявляет особую жестокость и рвение (неизвестно, не прихвастнул ли он). Надо думать, не от злобы на стрельцов, а от страха перед самим царем. А вообще Меншиков сделался в ту пору незаменим Петру в смысле успокоения его психики и удержания от еще больших неистовств. Еще до казней Петр как-то вспылил на генералиссимуса Шеина. Зотов и Ромодановский стали защищать Шеина, тогда царь бросился и на них. Еще неизвестно, чем бы это закончилось, если бы Меншиков не успокоил Петра, сообщает Соловьев.

Вообще Меншиков в ту пору сделался уже особенно приближенным к царю человеком. На первое место его поставила случившаяся в 1699 году смерть Лефорта.

Почти все царствование Петра прошло под знаком Северной войны, вначале неудачной, потом победной. Меньшиков в это время неотлучно находится при царе. Пока что его личность не могла проявиться, он в полном смысле был «государевым слугой».

Сергей Соловьев так писал про Меншикова:

Но Петру, притом что он иногда бил Меншикова, и очень крепко, тот был незаменим. Алексашка после смерти Лефорта занял его место рядом с Петром. Но вместе с высоким положением от Лефорта Меншиков унаследовал зависть и ненависть петровского окружения, противников самого царя и всех его преобразований. Меншиков при других обстоятельствах мог стать громоотводом для Петра в том общем недовольстве, которым сопровождались его преобразования. Однако дело в том, что для выполнения такой задачи Меншикову, как нам кажется, не хватало личного зла. Он, как почти любой русский человек, не подвергшийся дурному воспитанию, был добр по натуре. Этим, кстати, нередко пользовались, хлопоча через него о смягчении царского гнева.

Не был он чужд и для простого народа. И как знать, может быть, вспышки царского гнева на Меншикова вызывались не столько его воровством, сколько беззастенчивым поведением. Выполняя задачи Петра, желавшего перелицевать всю России, Александр Данилович не думал, как его действия будут восприниматься русским народом. Помимо выполнения поручений Петра, Меньшиков немало положил себе в карман. Подумаешь, казнокрад! Да как выразился еще один «птенец гнезда Петрова», видный делец его преобразований, генерал-прокурор Павел Ягужинский: «Разве ваше величество хотите царствовать один, без слуг и без подданных? Мы все воруем, только один больше и приметнее другого». Эти слова Ягужинский сказал в ответ на проект указа Петра о смертной казни за любое казнокрадство, независимо от суммы. И Ягужинский спас всех от страшной царской кары только тем, что вызвал смех Петра, а не пробудил в нем доброту. В воровстве нет личной злобы человека. Впрочем, мы еще увидим, как проявлялось это качество у Меншикова.

Есть легенда, что Екатерину Скавронскую в дом Петра ввел именно Меншиков. Вот что об этом рассказывал Костомаров.

Когда в 1702 году фельдмаршал Шереметев взял Мариенбург, в число пленных попали пастор Глюк и его воспитанница или служанка Марта. Шереметев отдал Марту жене полковника Балька в услужение, а от нее девушка попала к Меншикову, который подарил ее своей жене, уже имевшей в услужении ливонских и шведских пленниц. Марта очаровала супругу Александра Даниловича.

Между тем Петр постоянно требовал присутствия Меншикова возле себя, призывая графа на все свои торжества. Проводя одно из таких торжеств в доме любимца, Петр и увидел Марту. К тому времени Петр уже расстался с Анной Монс, которая ему изменила. Царь взял девушку к себе, она перешла в православие и нареклась Екатериной Алексеевной (отчество было дано по имени крестного отца – царевича Алексея). Екатерина покорила сердце Петра своим легким нравом, безропотным подчинением. Она в полной мере осознавала свое рабское положение при дворе и не позволяла себе ревности. В итоге даже амурные похождения царя прекратились, и Екатерина заняла в сердце государя место единственной. Пожалуй, Петр никого не подпускал так близко к своему сердцу, как Екатерину. За исключением Меншикова.

К этой версии имеются существенные добавления. Например, что, несмотря на женитьбу, Меншиков до того, как Марту заметил Петр, находился с ней в интимной связи. Кстати, такая легенда обыграна в классическом фильме «Петр Первый», снимавшемся под личным контролем Сталина. Есть и рассказ, что Меншиков, которому понравилась Марта, сам купил ее, как рабыню, у фельдмаршала Шереметева. Наконец, в формировании особой привязанности Петра к Екатерине видят успокаивающее действие рук Екатерины, которая своими ласками могла снимать часто донимавшие царя мигрени и психические припадки ярости и в этом качестве заменила собою Меншикова (и эта версия присутствует в одном из фильмов). Но, как бы там ни было, именно Меншиков сыграл решающую роль в возникновении этой связи.

Известно, что впоследствии оба – Меншиков и Екатерина – очень благоволили друг к другу. Царица часто заступалась перед царем за Меншикова. Алексашка сыграл решающую роль в возведении Екатерины на престол после смерти Петра. Екатерина же, став самодержицей, осыпала его всевозможными титулами и почестями. Возможно, что роль в этом играла их старая мимолетная любовь, обратившаяся с годами в стойкую симпатию.

На Северную войну Меншиков отправлялся уже военачальником. Можно с уверенностью сказать: при лучшем монархе, при большем преследовании им казнокрадства Меншиков реализовал бы все свои таланты в военной сфере и стал бы превосходным полководцем, может, одним из лучших в истории России. Впрочем, он и так был неплохим военачальником для своего времени и для той войны, в которой участвовал. Причем его таланты пригодились как на суше, так и на море.

В 1702 году при взятии Нотебурга (Шлиссельбург) он своевременно подоспел со свежими силами к князю Михаилу Голицыну-старшему, начавшему штурм крепости. Весной 1703 года он участвовал в осаде и взятии Ниеншанца – города при впадении Охты в Неву, чуть выше позднее основанного Санкт-Петербурга. 7 мая 1703 года там же произошла морская баталия между тремя десятками гребных лодок с посаженными на них солдатами Преображенского и Семеновского полков и двумя шведскими кораблями «Гедан» и «Астрильд», пришедшими на помощь гарнизону Ниеншанца, но опоздавшими. Меншиков предводительствовал атакой и взял оба шведских судна на абордаж. За эту победу Петр пожаловал Меншикова именной медалью с выбитой надписью «Небываемое бывает». Кроме того, Меншиков и сам Петр стали кавалерами Ордена Андрея Первозванного.

Эти победы положили начало основанию Санкт-Петербурга, а Меншиков был назначен первым генерал-губернатором Ингерманландии. Но недолго ему пришлось заниматься ее мирным устроением: длившаяся война снова призвала его в войска в качестве командира нового Ингерманландского полка. Была завоевана Нарва, что смыло позор разгрома 1700 года.

В этих победах Меншиков с блеском проявил выделенные позднее Суворовым качества русского полководческого искусства: глазомер, быстроту, натиск. Позже Петр назначил Меншикова начальником всей русской кавалерии. Большое войско собралось на территории современной Белоруссии, принадлежавшей на тот момент Речи Посполитой. Меншиков произвел смотр подшефной ему части войск в Полоцке, по сообщению Костомарова, устроил погром униатской церкви, утопив священников в Двине за их сношения со шведами.

В 1706 году русская армия попала в окружение под Гродно, причем Меншиков со значительной частью кавалерии избежал окружения. Командующий армией шотландец Георг Огильви жаловался Петру на Меншикова, что тот, отойдя от крепости, бездействует. По словам же Меншикова, ему было не под силу с одной кавалерией прорвать кольцо блокады. Он мог только действовать по шведским тылам и время от времени осуществлять сообщение с крепостью. В завязавшейся переписке Меншиков честил Огильви разными поносными выражениями. Меншиков вообще не жаловал иностранных военачальников на русской службе, и до конца войны еще троим из них пришлось уйти в отставку по его инициативе. Петр, конечно, принял сторону своего любимца, и Огильви был вынужден покинуть Россию.

Петр I пожаловал Меншикова княжеским титулом и обращением «Ваша светлость». Это был первый случай, когда русский царь даровал титул князя. Всегда принадлежность к княжескому достоинству определялась происхождением. Петр с Меншиковым разрушили эту традицию. Правда, чтобы придать новым пожалованиям вид легитимности, царь еще двумя годами раньше выхлопотал княжеский титул для Меншикова у императора «Священной Римской империи», который в глазах Западной Европы традиционно обладал правом даровать княжеский титул.

Для русской армии 1707 и 1708 годы прошли в тяжелых боях с армией шведского короля Карла XII на территориях, которые сегодня входят в состав Польши и Белоруссии. Явился победитель русских под Нарвой, разгромив также Данию, Польшу и Саксонию. Россия осталась без союзников, одна. Петр считал положение очень тяжелым, почти безнадежным. Он пытался примириться с Карлом, обещая ему возвращение всех шведских владений в Ливонии и в придачу древний русский город Псков, только бы Карл оставил за Россией устье Невы с только что основанным Санкт-Петербургом. Петр ставил «окно в Европу» превыше всех своих завоеваний, выше даже многих старых владений. Но Карл, рассчитывая разбить русских наголову, был непреклонен.

На этом фоне непрерывного отступления и частых неудач было только одно светлое пятно. 28 сентября 1708 года русские разбили связной корпус шведов под командой Левенгаупта под деревней Лесной в Белоруссии. Меншиков также сыграл тут видную роль со своим корпусом. И вдруг совершилось непредвиденное. Карл вместо движения на Москву внезапно повернул на Украину. Кстати, если бы он продолжал двигаться на Москву, то корпус Левенгаупта соединился бы с армией Карла. Но почему-то король внезапно резко изменил направление своего движения.

Гадать пришлось недолго. Ответ вскоре пришел сам.

Малороссийский гетман Иван Мазепа двадцать лет верой и правдой служил русским царям. Петр I сам в 1700 году пожаловал его Орденом Андрея Первозванного – гетман стал вторым по счету кавалером этого первого Ордена Российского государства.

Время от времени в Москву шли доносы на Мазепу. Но в Москве их считали внушенными исключительно личной злобой доносчиков. Впрочем, до поры Мазепа, очевидно, действительно не имел никаких намерений к измене.

Положение поменялось с приближением войск Карла XII. Мазепа решил, что военное счастье – не на стороне России. А раз так, надо помочь будущему победителю, который не преминет наградить своего союзника независимостью от Москвы.

В ставке Петра долго не хотели верить известиям об измене гетмана. Наконец, когда все признаки ее были уже налицо, царь поручил Меншикову опасную спецоперацию – овладеть Батурином. С фронта был снят драгунский корпус князя в 15–20 тысяч человек, которому были приданы пять тысяч пехотинцев.

С такими силами было опасно пробиваться через страну, охваченную восстанием. К счастью, казаки не спешили примкнуть к своему гетману в его пути за королем. Многие казачьи полковники и старшины сохранили верность России. Одним из них был стародубский полковник Иван Скоропадский. Его позиция сыграла решающую роль в подавлении измены Мазепы. Полковничий уряд Скоропадского находился как раз между царской ставкой, фронтом войны со шведами и Батурином. Скоропадский сам выделил казаков в помощь Меншикову.

Подойдя к Батурину, Меншиков предъявил ультиматум о сдаче. Видя, что переговорами казаки стремятся только выиграть время, он отдал приказ о штурме крепости. Штурму помогли перебежчики, показавшие, где можно незамеченными взобраться на стену. Несмотря на это, ожесточенный бой шел весь день 2 ноября. Изменники дрались насмерть, зная, что пощады им не будет. При этом Меншиков еще и отдал приказ убивать всех «изменников» без различия пола и возраста. А накануне в Батурин сердюки[9] Мазепы согнали жителей посада, приказав им сжечь свои дома. Погибло много мирных людей.

Когда возможности для сопротивления были исчерпаны, небольшой отряд казаков сдался в плен. Рядовых Меншиков приказал повесить тут же, более знатных отослал царю на торжественную казнь. Вслед за этим князь приказал поджечь все дома в Батурине и запретил жителям выходить из города. Всех, кто пытался бежать, расстреливали. Таким образом, гетманская резиденция была сожжена, и в пламени погибли многие жители, так как спастись на улице в таком пожаре было нелегко. Так описывает историк Костомаров в работе «Мазепа». Это событие украинские историки называют «бойней» или «резней» в Батурине.

Гетманы еще назначались по инерции около полувека, но они уже не представляли никакой потенциальной опасности для России. Так Меншиков покарал Украину за измену ее гетмана. Некоторые казаки отправились вместе с Мазепой и вместе с ним ушли и с родины.

Мало кто знает, что в ходе самого Полтавского сражения Петр отстранил своего любимца от командования. Случилось это так.

Брезжил ранний рассвет долгого летнего дня 8 июля 1709 года. Но еще до рассвета, в ночной мгле, тишину нарушили пушечные выстрелы. Это русские дозоры заметили построение шведов в колонны, и пушкари начали обстреливать эти колонны. Внезапность была нарушена, план шведской атаки тоже.

Все-таки шведы с запозданием атаковали русские редуты и взяли два из них. Тогда на помощь редутам Меншиков двинул всю свою кавалерию. Атака шведов была расстроена.

Петр приказал кавалерии отойти. Меншиков отказал, резонно возразив царю, что отход русской кавалерии на виду у вражеской опасен. Кавалерия должна прикрываться пехотой. Но царь не предоставил пехоту для прикрытия отхода и вместо этого отозвал Меншикова, приказав принять командование кавалерией Боуру[10].

Случилось то, что предсказывал Меншиков. Русская кавалерия подверглась преследованию шведской, понесла большие потери и отошла за линию редутов, которую русская армия потеряла. Сражение стало развертываться благоприятно для шведов.

Русскую армию спасло то обстоятельство, что шведы потеряли ориентацию при боях за редуты. В результате генерал Шлиппенбах заблудился и попал в плен к русской кавалерии.

Тогда Петр, сам не зная толком, где находится шведская армия, начал выводить свою для решительного сражения. Он-таки вернул Меншикова в строй, но отдал ему не всю кавалерию, а только левого фланга. На правом фланге ею командовал Боур.

Дальнейшие перипетии Полтавской битвы подробно (хотя и изрядно противоречиво) описаны в многочисленной литературе. Атака кавалерии Меншикова во фланг атакующей шведской пехоте хотя и заставила противника понести потери, но не расстроила его наступление. Оно оказалось наиболее сильным именно на левом фланге русской армии, и с ним справилась вторая линия пехоты, тогда как правый фланг русской армии вообще не успел вступить в бой и принял участие только в преследовании, когда вся шведская армия, увлекаемая своим отступающим правым флангом, побежала.

Вечером 28 июня, пируя со своими вельможами и пленными шведскими генералами, Петр заметил рядом с собой также пирующего Меншикова и поинтересовался, а как же преследование остатков шведской армии. Меншиков понял, что от него требовалось. С неохотой отставив кубок, он пустился в погоню за Карлом. Но из-за запоздания только 29 июня Меншикову удалось настичь шведскую армию, причем королю и гетману Мазепе удалось переправиться через Днепр. Остальные шведы, числом около 16 тысяч людей всякого чина, сдались на милость победителя. Если бы и им было на чем переправляться, ушла бы бóльшая часть из них.

Северная война продлилась еще 12 лет, хотя могла бы окончиться в один день пленением короля Карла. С Карлом ушел и Мазепа, унося свою голову от плахи и с собой – богатую казну Войска Запорожского.

Меншиков еще поучаствовал в военных действиях. В 1711–1714 годах он возглавлял русскую армию, посланную Петром в Северную Германию на помощь новым союзникам: Пруссии и Дании. Он взял, в частности, крепость Штеттин, где комендантом был отец будущей русской императрицы Екатерины II.

Но Меншикова все меньше тянуло на фронт. Он хотел проедать и пропивать многочисленные богатства, которыми наградил его Петр. После 1715 года он уже активно не участвовал в военных действиях, сосредоточившись в основном на управлении Санкт-Петербургом. Именно тогда, по окончании активной фазы Северной войны, новая русская столица стала превращаться в регулярно устроенный город, в котором и Петр, и Меншиков (неизвестно, кто больше) хотели видеть Новый Амстердам.

В разных местах воздвигались замки Меншикова. По количеству крепостных душ, которыми он владел (а это было главным мерилом богатства в крепостнической России), бывший пирожник сделался вторым человеком в стране после самого царя.

Разумеется, Меншиков был членом всех новоучрежденных Петром правительственных органов, но управленческими заботами в них особо не утруждался. Государственное управление при Петре велось через тяп-ляп, как блестяще показал в четвертой части своего бессмертного «Курса русской истории» Василий Ключевский.

Гораздо важнее было поддерживать свое важное положение через интриги и угодничество царю. Меншиков одним из первых понял, что Петр хочет избавиться от своего сына от первой жены – Алексея, надеясь, что у него вырастет сын от Екатерины. Лишнего наследника надо было убрать, и Петр сделал это не церемонясь. На акте о смертном приговоре царевичу Алексею, составленному уже постфактум (по слухам царевич был запытан до смерти), первой после царской стоит подпись светлейшего князя.

Кстати, это было беспардонной попыткой Меншикова вернуть себе пошатнувшееся доверие государя. Петр знал, что Меншиков обкрадывает казну, но впервые о масштабах такого воровства стал догадываться довольно поздно.

О масштабах казнокрадства светлейшего князя ходили легенды. Но и авторитетные историки могли подтвердить некоторые факты. Однако царь все прощал любимцу. Как сообщает Костомаров, в 1715 году в отношении Меншикова, Брюса и Апраксина началось расследование злоупотреблений. И несмотря на выявленные факты казнокрадства, долг за Меншиковым был прощен. Но и Александр Данилович умело использовал случай, чтобы показать царю свою преданность. Светлейший князь пожертвовал провиант из своих имений на нужды русского войска в Финляндии. Чем заслужил благодарность царя.

В 1719 году царь разрешил князю присутствовать на суде по всякого рода злоупотреблениям. В числе обвиняемых числился и сам любимец Петра. Однако государь истребовал с него большого штрафа в размере 100 000 червонцев, чем и ограничился. Да еще и пригласил на попойку как ни в чем не бывало.

В 1723 году Меншиков немало способствовал опале и ссылке фактического руководителя внешней политики России, умного дипломата Петра Шафирова. Над Шафировым только на эшафоте зачитали царский указ о снисхождении. С падением Шафирова власть Меншикова, казалось, сделалась беспредельной. Но светлейший любимец государев опять потерял осторожность.

Костомаров пишет об этом так: «В продолжение многих лет он до крайности бесцеремонно употреблял казенное достояние в свою пользу, покупал за казенный счет в свой Васильевско-Островский дворец мебель, всякую домашнюю рухлядь, содержал за казенный счет своих лошадей и прислугу и позволял своим клевретам разные злоупотребления, прикрываемые его покровительством. Открылись за ним какие-то противозаконные поступки по управлению Кроншлотом. Петр отнял у него выгодный табачный откуп, звание псковского наместника, подаренные ему в Малороссии имения Мазепы, и, кроме того, Меншиков заплатил 200 000 рублей штрафу. Современники говорят, что Петр, вдобавок, отколотил его собственноручно палкой и несколько времени после того не допускал к себе на глаза; но влияние Екатерины опять пособило временщику». Причину последней царской немилости, постигшей Меншикова в 1724 году и стоившей ему должности столичного генерал-губернатора, историк приписывает уже испортившемуся перед смертью личному характеру Петра. Впрочем, на своем смертном одре первый российский император простил своего верного слугу.

Более полумиллиона, но до миллиона все же не доходило, иначе бы Вильбоа так и написал. Однако украденное у страны достояние направлялось Меншиковым не только в заграничные банки. Большинство капиталов оставалось на родине и вкладывалось в дома, в предметы роскошной обстановки, в красивые вещи, одним словом – в то, что сейчас зовется памятниками культуры и предметами антиквариата. Конечно, в то время это были кражи – прежде всего, у населения России. Но как отнестись к ним сейчас? Ведь тот же Меншиковский дворец – замечательный архитектурный образец русского классицизма. А все сервизы, часы и прочий антиквариат остались в России и пополнили ее культурный фонд. Можно сказать, что Меншиков, ценя красивые вещи, способствовал развитию эстетического уровня своей родины. Конечно, все эти вещи тоже покупались за границей, заказывались у иностранных мастеров.

Наконец, нельзя не сказать о том, что, став богатейшим латифундистом[11] России, Меншиков спасал от преследований, от пытки и смерти тысячи людей, бежавших к нему в надежде, что сильный и богатый «боярин» не выдаст полиции. Это не были преступники в нашем понимании. Это были старообрядцы, а также просто бежавшие от непосильного налогового и крепостнического гнета, от трудной, непонятной и опасной работы на верфях и прочих «петровских стройках», от рекрутских наборов. Многим тысячам простых русских людей Меншиков одним своим положением богатейшего вельможи спас жизни в условиях жесточайшего репрессивного режима. За это история когда-нибудь скажет ему «спасибо».

Когда Петр Великий лежал на смертном одре, Меншиков с преданными ему лично гвардейскими офицерами оформили транзит власти, совершенно небывалый ранее в России. Корону унаследовала царская вдова – Екатерина, большая личная подруга Меншикова. За это она, ставшая единоличной русской самодержицей, осыпала Меншикова небывалыми знаками могущества. За короткий срок он стал первоприсутствующим сенатором, первым членом Верховного Тайного совета, президентом Военной коллегии (военным министром), санкт-петербургским генерал-губернатором (во второй раз). Эти должности сосредоточили в руках Меншикова огромный масштаб власти. Он стал фактическим правителем империи.

Могуществу Меншикова поначалу не нанесла ущерба и смерть Екатерины в 1727 году. Верховный Тайный совет дал 11-летнему императору Петру II (сыну несчастного царевича Алексея) указ о назначении Меншикова генералиссимусом всех военных сил империи. Меншиков хотел женить императора на своей старшей 15-летней дочери Марии.

Но здоровье всесильного временщика пошатнулось. Он все чаще болел. А интриги не прекращались ни на миг. Встав после одного из приступов болезни, он с удивлением узнал, что император собирается жениться на 17-летней Екатерине Долгоруковой. Это означало возвышение семьи князей Долгоруковых, подготовленное с помощью графа Андрея Остермана, воспитателя молодого монарха. 7 сентября 1727 года у Меншикова было отнято военное командование. На следующий день его обвинили в государственной измене и сослали в его имение Раненбург рядом с Липецком.

То было началом конца. Весной следующего года было велено конфисковать все имения Меншикова, а его самого с семьей сослать в далекий Березов в Приобье. Жена Меншикова умерла по дороге.

В Березове прошли последние месяцы жизни Александра Меншикова, окруженного тремя детьми-подростками. Мрачная безысходность этого существования блестяще выражена в известной картине Василия Сурикова. В Березове разразилась эпидемия оспы, жертвами которой стали старик Меншиков и его старшая дочь Мария. Остались только сын и еще одна дочь, которых Александр Меншиков назвал в честь себя.

Но солнце снова взошло и над этой несчастной семьей. В 1730 году от той же оспы умер и юный царь Петр II. Новая императрица Анна Иоанновна разрешила детям Меншикова вернуться в Петербург и вступить в службу: Александру – в гвардейскую, Александре – в придворную. Но конфискованные имения им возвращены не были.

Основным мотивом Анны Иоанновны было желание вернуть заграничные капиталы старшего Меншикова. Банки соглашались отдать их только законным наследникам. Но новая императрица не хотела выпустить их из своих рук. Поэтому она выдала Александру Меншикову замуж за брата своего фаворита Иоганна Бирона – Густава. Возвращенные средства были переданы Меншиковой в приданое навязанному ей мужу. А всего через четыре года Александра умерла.

Александр Александрович Меншиков долго служил отечеству. В последние годы жизни он все еще хлопотал о возвращении того имущества, которое не было передано в приданое за его сестрой Густаву Бирону.

Среди фаворитов русских цариц XVIII века нет ни одного, кого бы столь часто награждали самыми нехорошими эпитетами, как Эрнст Иоганн Бирон.

Он и немец, который смотрел на Россию как на свою личную добычу, и злостный интриган, и бездарный жестокий правитель, выстроивший систему доносов и террора. Он – худшее лицо в истории России XVIII века (и даже шире – между Иваном Грозным и Лениным), если верить традиционной историографии.

Время позволяет взглянуть трезвее и на оценки, выставленные историками прошлого, и на деятельность того или иного исторического персонажа. Попробуем мы тоже более объективно оценить эту во всяком случае неординарную фигуру. Может быть, он заслуживает всех данных ему ранее отрицательных характеристик, а может быть, и не совсем.

Будем разбираться.

Когда в 1730 году умер четырнадцатилетний Петр II, пресеклась мужская линия династии Романовых. Русские были вынуждены обратиться к потомкам последнего царя по женской линии.

Проблема в том, что этих царей было два. В 1682 году русский престол впервые на совершенно равных правах заняли два монарха, два родных брата – Иван (как было принято в отношении царей – Иоанн) и Петр Алексеевичи. Иоанн носит в русской истории пятый порядковый номер, а Петр – первый. Иоанн умер в возрасте 29 лет и освободил престол своему властолюбивому младшему брату. На двоих у них был только один сын, выросший взрослым, – Алексей Петрович. Но Петр I лично его уничтожил, так как не хотел, чтобы трон унаследовал сын от первой жены.

Как бы в наказание ему ни один из сыновей от второй жены не выжил, зато сын был у Алексея – Петр, который не успел оставить потомков.

Зато дочерей у Иоанна V и Петра I оказалось достаточно. И между ними – точнее, между группировками, поддерживавшими приоритет той или иной кандидатуры, – должна была разгореться нешуточная борьба.

Старшая из выживших дочь Иоанна V Екатерина по желанию царя Петра вышла замуж за герцога Мекленбург-Шверинского Карла-Леопольда. В 1722 году она, не выдержав жестокого обращения мужа, забрала с собой дочь и вернулась в Россию. Они еще появятся на страницах русской истории, пока же они жили в России на правах придворных дам. Положение Екатерины было двусмысленным, так как формально с супругом она не развелась.

Вторая выжившая дочь Иоанна Анна по воле Петра I вышла замуж за герцога Курляндского Фридриха-Вильгельма. Курляндский герцог был вассалом Речи Посполитой, а на самом деле – России. Петр придавал этому браку племянницы особенное политическое значение. Свадебные торжества длились несколько недель. Вино лилось рекой. Но, едва выехав из Петербурга, молодой герцог тяжко занемог, а спустя два дня скончался на Дудергофской мызе, что ныне в черте северной столицы.

Оказывается, перед отъездом Фридриху-Вильгельму спьяну взбрело в голову соревноваться по числу выпитого с самим Петром I. Понятно, что это могло окончиться для герцога только плачевно.

Так молодая Анна Иоанновна сразу после свадьбы стала вдовой. Она не поехала назад в Петербург – не такова была цель у этого брака. Ей пришлось отправиться во владения ее покойного мужа, сопровождая гроб с его телом, и изображать правящую герцогиню Курляндскую под тяжкой рукой Петра Великого. Второй раз замуж она не вышла, хотя кандидаты были.

Третья выжившая дочка Иоанна V Прасковья так и осталась в России, выйдя замуж за генерал-аншефа Дмитриева-Мамонова. Заключив неравный (как стали позже говорить – морганатический) брак, она тем самым как бы утратила права на престол. Слова «как бы» нужны потому, что никаких четких юридических норм на этот счет тогда не существовало. Но провозгласить ее царицей значило сделать царем ее мужа, который, хотя и происходил из высокого княжеского рода, был настолько небогат и невлиятелен, что никто из первых вельмож государства не хотел впускать его в свой круг. Итак, Прасковья Иоанновна сразу вычеркивалась из претенденток на престол.

У самого Петра Великого были две взрослые дочери, обе – от Екатерины Скавронской. Анна, выйдя замуж за герцога Голштинского Карла-Фридриха, была уже мертва к моменту возникновения династического кризиса в России. Но у нее подрастал сын, родившийся незадолго до ее смерти, – Карл-Петер-Ульрих, будущий император всероссийский под именем Петра III. И его кандидатура впервые всплыла уже в это время.

Елизавета так и не вышла замуж, хотя Петр подыскивал ей блестящих венценосных женихов, и проживала в России на правах придворной дамы, а по сути – бедной родственницы при царском дворе.

Итак, налицо были четыре кандидатуры: Екатерина Иоанновна, Анна Иоанновна, Карл-Петер-Ульрих, внук Петра Великого, и Елизавета Петровна.

Это по закону, который позже издаст император Павел I, корона должна была сразу достаться малолетнему голштинскому герцогу как единственному мужчине в роду. Но дело происходило в 1730 году, никаких таких законов в помине не было.

Однако имелось завещание (так называемый тестамент) Екатерины I. Известно, что Петр Великий, умирая, не успел выразить своей последней воли о передаче трона. Его же вдова вроде бы учла подобную ошибку. Так вот, согласно тестаменту, в случае бездетной смерти Петра II престол должен был перейти царевне Анне Петровне или ее потомкам. Царствовать и по завещанию Екатерины I после Петра II должен был сразу Петр III! Но Верховный тайный совет, куда несколько богатейших и знатнейших людей России назначили сами себя, узурпировал право решения вопроса о престолонаследии.

Вопрос решался противостоянием и соглашением группировок высшей имперской знати. Здесь сразу сталкивались две линии: потомков Иоанна V и потомков Петра I. За Иоанновен выступало старшинство их отца по сравнению с Петром I. За Петровну или внука Петра, казалось бы, право того, кто последним перед этим занимал трон. Но тут в силу вмешалось одно обстоятельство, чем воспользовались сторонники Иоанновен. Они объявили Анну и Елизавету Петровну незаконнорожденными дочерями Петра. Дело в том, что обе они родились еще до официального венчания Петра и Екатерины, состоявшегося только в 1712 году.

Следовательно, линия Иоанновен сразу получила неотразимый аргумент в свою пользу: законность. Осталось лишь выбрать из двух.

В пользу Екатерины говорило ее старшинство. Против – то, что она формально все еще оставалась замужем. Хотя ее муж Карл-Леопольд был свергнут с престола, но это-то и создавало проблему. Такой бродячий герцог, узнав об избрании его жены на русский престол, мог затребовать корону и себе. Конечно, Россия легко отбила бы эти притязания, но не хотелось подавать повод для международного скандала.

«Верховники» (как называли членов Верховного тайного совета) предложили «кондиции», то есть условия ограничения самодержавия, на которых Анна приглашалась царствовать в Россию. И хотя меньше чем через сутки после смерти Петра II посланцы Верховного тайного совета уже скакали в Митаву, к Анне, очередная попытка ограничения самодержавия так и осталась попыткой. Новая государыня кондиции не приняла.

Она выехала в Москву, где тогда находился императорский российский двор, и торжественно прибыла в столицу, где чиновники, войска и народ присягнули ей. Это была странная присяга: в ней ничего не говорилось о самодержавной власти государыни.

Но в пользу восстановления самодержавия продолжали интриговать многие сильные люди, настраивая соответствующим образом гвардию – решающую силу всех дворцовых переворотов в России. Затем Анна торжественно разорвала кондиции, а вскоре Москва снова присягнула ей – уже на условиях полного самодержавия. Эта переприсяга смутила народ не меньше, чем первая присяга не самодержавной императрице, и наложила известный отпечаток на все правление. Власть уже не воспринималась народом с привычным священным трепетом. И это тоже запечатлелось в народной памяти о начавшемся правлении.

Анна Иоанновна представляется женщиной глупой и некрасивой, ничего не понимавшей в государственных делах, способной думать только о нарядах и увеселениях, бессмысленно расточавшей на это государственную казну, находившей больше удовольствия в выходках карлиц-шутих, чем в беседе с умным человеком.

Уничтожающую характеристику дает Анне Иоанновне великий русский историк Василий Ключевский:

Но надо иметь в виду, что Анна Иоанновна была прежде всего женщиной. О да, еще в конце XVII века хорватский иезуит Юрий Крижанич, посланный в Россию, изобличенный здесь в своей тайной миссии и за то сосланный в Сибирь на 15 лет, в утешение себе и в назидание царям московским написал «Политичные думы», где предупреждал, что одно из худших зол для государств – это «женовладство». Прошло немного времени, и… цари допустили до того, что скипетр власти надолго перешел в руки женщин. Но что делать женщине на престоле, неспособной понять своего властного предназначения? Она обязательно будет искать около себя мужчину, чтобы опереться на него, чтобы взвалить на него весь груз забот о правлении, а самой предаться любимым развлечениям. Так поступила и Анна.

Чтобы понять характер ее российского правления, надобно кратко очертить, чем она занималась в Курляндии.

Утратив мужа сразу после свадьбы, Анна не осталась без руководства. Для удержания Курляндии в русле российской политики из Петербурга в Митаву прибыл Петр Бестужев – отец того знаменитого канцлера Российской империи, которого впоследствии дважды приговорят к смертной казни, и оба раза он будет помилован, да еще возвратит себе все почести и титулы.

Находясь в Митаве на положении не то русского резидента, не то русского комиссара, Петр Бестужев-Рюмин и руководил курляндской политикой от имени Анны. Но руководил не просто так, а в том числе и через постель. Если бы на его месте был его сын Алексей, ровесник Анны, такую связь можно было понять. Но Петр Бестужев был старше Анны на 30 без малого лет! И несколько лет, пока его не отозвали в Петербург, Петр Бестужев был любовником Анны Иоанновны.

В 1726 году побочный сын польского короля Августа II и граф Мориц Саксонский решил добиваться руки Анны Иоанновны, а с нею, разумеется, и герцогской короны. Этот натиск едва удалось отбить российской дипломатии с помощью курляндских государственных чинов. Кризис, при котором стало возможно такое положение, послужил одной из причин удаления Петра Бестужева в Петербург.

Сохранились письма, в которых Анна умоляла не забирать у нее Бестужева, но правительство Меншикова, который еще имел в России влияние и тоже неудачно добивался в это время курляндской короны, было неумолимо.

Вскоре Анна утешилась.

Род Биронов, вероятно, вел начало из Вестфалии. Там, а также еще долго в Курляндии они писались von Bühren (фон Бюрен) – от названия места их происхождения. Еще в середине XVII века зафиксирована такая форма фамилии. Но в какой-то момент они изменили фамилию на фон Бирóн – то ли в угоду местному произношению, то ли под модным французским влиянием.

Эрнст Иоганн Бирон был на два с небольшим года старше своей венценосной возлюбленной. Будучи уже не первой молодости для того времени, в 1718 году он поступил на службу в Курляндскую герцогскую канцелярию. Вероятно, уже тогда, несмотря на наличие Бестужева, между молодыми герцогиней и ее секретарем завязалась какая-то неслужебная связь. Чтобы пресечь всякие слухи о ней, Анна Иоанновна в 1723 году настояла на женитьбе Эрнста Иоганна на Бенигне Готлибе Тротте фон Трейден – девушке, бывшей почти на 13 лет младше своего мужа, но, по всем воспоминаниям современников, очень некрасивой. Впрочем, сохранились письменные свидетельства, что Бирон был в нее по-настоящему влюблен. Он потом взял ее с собой в Россию и по мере того, как старела его царственная возлюбленная, по-видимому, все больше привязывался к своей жене, которая вела себя в России очень высокомерно, чувствуя себя супругой второго лица в государстве.

Но все это было потом. Чем занимался Бирон до поступления на службу к герцогине, то есть к Анне, достоверно неизвестно. Есть свидетельства, что его отправили учиться в Кенигсбергский университет, но в списках студентов его имя не значится. Как говорится, поехал, да не доехал, свернул не туда. Неизвестно, было ли у Бирона какое-либо образование, кроме начального домашнего. Из языков он знал только немецкий да немножко выучился по-русски благодаря общению со своей покровительницей.

О манерах Бирона может свидетельствовать тот факт, что в 1722 году, находясь в Кенигсберге, он участвовал в уличной драке с городской стражей, причем один из стражей был даже убит. Бирона посадили в тюрьму, откуда его выкупили только за 700 рейхсталеров – сказалось покровительство герцогини.

Карьера Бирона шла в гору. Уже в 1720 году он – управляющий одним из имений герцогини, в 1722 году – камер-юнкер Анны, в 1726 году – ее обер-камер-юнкер, со следующего года, когда убрали Бестужева, ее камергер. Еще будучи герцогиней Курляндской, Анна Иоанновна стала посылать Бирона с разными поручениями в Россию. Таким образом, там, в том числе при императорском дворе, Бирона узнали раньше, чем воцарилась его покровительница. В России он приобрел славу прекрасного знатока лошадей. По-видимому, лошади были страстью Бирона. Возможно отсюда пошел еще один миф о нем – будто при курляндском дворе Анны он был всего лишь конюшим.

Анна взяла его с собой в Россию, но в интригах он не участвовал никаким способом, так как не имел еще в России ни связей, ни информации. Это дело за Анну сделали другие люди, впоследствии ею недооцененные, – прежде всего, князь Иван Юрьевич Трубецкой и сын молдавского господаря Антиох Дмитриевич Кантемир. Только по случаю коронации Анна назначила Бирона своим обер-камергером, приравняв его звание к генеральскому. Так началось возвышение Бирона уже при русском дворе.

Вслед за Ключевским царствование Анны Иоанновны рисуют в самых мрачных красках, оскорбительно называя «бироновщиной». Что же это такое? Здесь имеется в виду не только господство герцога над всей русской жизнь, но и некоторые конкретные негативные явления. Анне вменяется в вину так называемое «засилье иностранцев». Ее мнительность заставила окружить себя понятными людьми – жителями родной Митавы. «Немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались на все доходные места в управлении», – ярко описывает Василий Осипович будто бы небывалое в российской истории явление. Он называет и главных виновников: герцога Бирона и графа Левенвольде. Один «умел только разыскивать породистых собак», а другой был «человек лживый, страстный игрок и взяточник». Кроме этих двоих в борьбе за власть были замечены и другие иноземцы, такие как Остерман и Миних, например.

Под колесо «бироновщины» попали представители крупных дворянских родов – Голицыных и Долгоруковых. Тайная канцелярия работала на износ. В первую очередь за унижение императрицы при восшествии на престол поплатились бывшие верховники. Кроме того, руками тайной полиции Анна расправлялась с любыми проявлениями политической неверности, а также потакала мстительной натуре своего возлюбленного. Так было инициировано дело против кабинет-министра Артемия Волынского, которого впоследствии приговорили к урезанию языка и посажению на кол. Однако Анна была милосердна: Волынскому хоть и отсекли язык, но все же обошлось без кольев – ему отрубили голову.

Прямо мрак ужаса! Или есть все-таки какой-то луч света в этом темном царстве?

Рассказ о том, как глаза Бирона разбежались на недоимки, основаны главным образом на свидетельстве историка Ивана Болтина, писавшего во времена Екатерины II:

На что историк Василий Николаевич Строев в начале ХХ века счел необходимым сделать такое замечание:

Также сомнения вызывает и сообщение Татищева о том, что Бирон через своего человека Шемберга использовал лучшие русские горные заводы и другие промыслы, забирая себе прибыль. Однако есть и доказательства того, что он часто отказывался от крупных взяток, вполне нормальных для того времени.

Тот же историк в «Новом энциклопедическом словаре», изданном в 1912 году, дал подробную характеристику как критики Бирона, так и его собственных деяний.

Строев отмечает, что люди, описывающие «бироновщину» в елизаветинское уже и екатерининское время, делали это по своим или чужим воспоминаниям. И среди них, конечно, были предвзятые свидетели (например, Долгоруковы, серьезно пострадавшие при Бироне). Также разбивается и идея о «засилье иностранцев», ведь иностранными министрами были петровские люди – Миних и Остерман. Бирон лишь присоединился к ним и разделил уже сложившуюся традицию действий. А уж немецкая партия не могла сложиться, ведь благородный саксонец Миних никогда бы не признал достойным «партнером» выскочку-курляндца Бирона. В сыскных делах времен Анны Иоанновны участвовали и русский, и иностранцы – дворцовые интриги российского престола были интернациональны настолько, насколько были безжалостны сами интриганы и доносчики.

Самые одиозные преследования инициировала сама императрица и круг сановников, который при ней пользовался наибольшей широтой власти. Злопамятная и мстительная Анна помнила, откуда и как она попала во дворец, а потому ревностно боролась за свой трон даже с предполагаемыми конкурентами. Бирон, хотя и был причастен к некоторым политическим делам, но также использовал свое положение любимца для избавления тех, кто попал в немилость императрицы (например, Куракина).

Вот взгляд, всесторонне основанный на фактах. Бирон явно не ангел, но и не вылитый сатана. Понятно, что он участвовал во всех интригах, призванных подкрепить его власть; понятно, что он ограждал эту власть любыми доступными ему способами; но точно так же поступали все люди того века. Тот же Ключевский совершенно напрасно негодует, обвиняя Бирона в злоупотреблении Тайной канцелярией при охране власти и помощью гвардии при взыскании недоимок: то и другое было заведено еще Петром Великим! И сам же историк в своем месте об этом писал. Но, видать, нельзя было негодовать на Петра Великого! А вот на его преемников, делавших то же самое, можно! Ну и совсем противоречит себе историк, когда говорит про опустевшие поля и тут же признается, что в те годы Россия неоднократно опустошалась эпидемиями, да и неурожаи часто возникали. Что же это, в стихийных бедствиях Земли Русской тоже немцы виноваты?

В общем, картина получается совсем не такой безысходно мрачной, какую мы привыкли представлять при одном упоминании имени Бирона и термина «бироновщина». Если уж позволено будет сравнить без обиняков: Россия при Анне Иоанновне управлялась ровно так же, как задал ей Петр Великий, ни убавить, ни прибавить.

А для разъяснения тезиса об «истреблении дворянских родов» приведем хотя бы историю дела Долгоруковых.

Как известно, юный царь Петр II умер в ночь накануне уже назначенного дня своей свадьбы с княжной Екатериной Алексеевной Долгоруковой. Это был крах всех планов семьи Долгоруковых.

В отчаянии они решились на такое преступление. На заседании Верховного тайного совета в тот же день, где решался вопрос о замещении престола, двоюродный брат отца царской невесты, Василий Лукич Долгорукий, по версии Костомарова, предъявил будто бы составленное Петром II за несколько часов до смерти завещание, согласно которому престол передавался его невесте Екатерине Долгорукой. При этом умирающий царь из-за плохого самочувствия не мог писать собственноручно, а потому якобы попросил написать текст завещания князю Сергею Григорьевичу Долгорукову, дяде своей невесты.

Верховники подняли на смех такую примитивную уловку, и Василий Лукич больше не стал на ней настаивать. Он сам вызвался поехать в Митаву к Анне с предложением российской короны.

Казалось бы, о поддельном завещании забыли. Как бы не так. Это же была такая зацепка, за которую было легко свалить весь клан Долгоруковых. Чем не замедлили воспользоваться их соперники.

14 апреля 1730 года императрица Анна своим указом приказала арестовать, лишить имений, орденов и званий князей Долгоруковых: Алексея (отца царской невесты), Сергея (брата Алексея), Василия (двоюродного брата двух первых) и Ивана (брата царской невесты, сына Алексея). При этом Алексей и Иван были сосланы в сибирский Березов, известный ссылкой туда Меншикова, а Василий и Сергей – в деревни в европейской части России.

Заметим, что в решении об этих арестах Бирон никакого участия принимать не мог: он еще ничего не знал о российских делах, не вписался в систему, у него даже еще не было должности при русском дворе.

Дело о подлоге царского завещания этим не закончилось. Алексей Долгоруков скончался в Березове в 1734 году – может, это спасло его от худшей участи и во всяком случае от того, чтобы стать свидетелем лютой смерти сына. Сергей Долгорукий был даже помилован и уже назначен послом в Лондон. Но тут дело приняло новый оборот.

В Тобольск срочно выехали особо уполномоченные следователи Тайной канцелярии с правом применения допроса по всей строгости, то есть с жесточайшими пытками, свойственными тому времени. Этими следователями были – вы сейчас удивитесь – «прокурор полевых войск», капитан Преображенского полка Василий Иванович Суворов, отец великого полководца, и его помощник, сержант Преображенского полка Федор Игнатьевич Ушаков, отец величайшего русского флотоводца.

Совместными усилиями они запытали несчастного Ивана Долгорукого до такой степени, что он наговорил всяких небылиц на себя и на свою родню, помимо участия в составлении поддельной царской духовной.

Тут же в следственную разработку были взяты Василий и Сергей Долгорукие. Первого вывезли из деревни, второго арестовали, когда он уже находился в пути из Санкт-Петербурга к новому месту службы в Лондон. Всех свезли в Шлиссельбург, пытками добились признания во всем, чего хотелось следователям, и приговорили к смертной казни. Казнь состоялась в Новгороде 8 ноября 1739 года. При этом Василию и Сергею просто отрубили головы, а Ивана предварительно четвертовали.

Да, такие были лютые нравы. Но почему-то историки не возмущаются такими же жестокостями Петра Великого, когда тысячами рубили стрельцов, а их жен и детей обрекли на голодную смерть, запретив кому бы то ни было давать им работу и подаяние – разумеется, под страхом смертной казни. Почему-то они не вспоминают выражение главы Преображенского приказа – тайной полиции, впервые учрежденной как раз Петром I – князя Федора Ромодановского, который в письме к царю жаловался, что ему некогда отдыхать: «Всякий день в крови умываемся».

Конечно, мы осуждаем такие бесчеловечные смертные казни. Но, положа руку на сердце, разве Долгоруковы не были виновны в попытке узурпировать государственную власть с помощью подделки документов?

О том, что обвинения Бирона в жестокости проистекали часто из личной вражды, свидетельствует хотя бы такой случай. Известным критиком Бирона (уже после его ссылки) был русский историк и крупный государственный деятель Василий Никитич Татищев. Последние сожжения людей живьем по приговору суда в истории России пришлись как раз на время «бироновщины». Два самых последних из них состоялись в Екатеринбурге. 20 апреля 1738 года был таким свирепым образом казнен башкир Тойгильда Жуляков, а 30 апреля 1739 года – 60-летняя старуха-башкирка Кисябика Байрясова. Оба были приговорены за одинаковое преступление – за обратное отпадение из православия в ислам. Обоим приговор подписал – кто бы вы думали? – Василий Никитич Татищев. Что же, и в этих лютых казнях, устроенных Татищевым (по закону, принятому еще царем Алексеем Михайловичем!), тоже Бирон виноват?!

Но картина будет неполной, если мы не расскажем хотя бы вкратце об успехах внешней политики России и достижениях российского общества в тот короткий десятилетний период – 30-е годы XVIII века.

Бирон почти не занимался внешней политикой. Тем лучше – он не мешал делать ее более сведущим людям.

В 1731 году принесли присягу России на подданство казахи Младшего жуза. Кстати, только с этого времени по императорскому указу их из-за сходства национального названия с казаками было велено именовать киргиз-кайсаками – до той поры такого этнонима не было.

В 1733 году Россия вступила в войну за «польское наследство» и в противоборстве с Францией (первое военное столкновение России с этой державой!) сумела утвердить на польском троне своего ставленника Августа III. Один из корпусов русской армии двинулся через владения германских князьков прямо на Рейн. И хотя там до прямого конфликта дело не дошло – уже успели подписать мир – это был первый раз, когда европейская река увидела русские полки.

В преддверии очередной войны с Турцией был заключен мир с Персией. Россия выводила свои войска с далекого южного берега Каспия, где ежегодно целые полки вымирали от малярии.

Война 1736–1739 годов с Турцией велась полководцами-иноземцами: немцем Минихом и ирландцем Ласси. Первый взял Очаков. Ласси же удивил хана Фатих Гирея, когда двинул войска по Арбатской стрелке в обход 60-тысячного войска хана, поджидающего Ласси южнее Перекопа. Таким путем еще никто в Крым не входил. Не их вина и не Бирона в том, что за все эти победы Россия по мирному договору смогла только приобрести Азов, да и то без права построить там крепость.

В 1733 году Петербургская Академия наук (де-сиянс академия, как ее тогда называли) начала масштабные географические исследования всего пространства Российской империи. Многочисленные отряды, посланные главным образом вдоль арктического побережья Сибири, к берегам Северной Америки и Японии, получили в истории название Великой Северной экспедиции. Она продлилась десять лет и завершилась уже при Елизавете Петровне. Ее итогом стало открытие арктических морей, окаймляющих Россию, множества рек и горных цепей.

На основании сведений, приходивших от этих и других отрядов, Академия наук тогда же приступила к составлению первого большого географического Атласа всей Российской империи. Завершилась эта работа уже в 1745 году.

В годы «бироновщины» закончил высшие учебные заведения в России и был послан для продолжения образования за границу будущий первый русский академик Михаил Ломоносов.

И если все черное и дурное, что творилось тогда в России, вешать на совесть Бирона, то будет несправедливым тогда отказать ему в хороших заслугах.

Недавно британский экономист и экономический историк Стивен Бродберри и российский историк Елена Корчмина выпустили статью об экономическом развитии России с 1690-х по 1880-е годы. В ней они проанализировали, в частности, такой показатель, как ВВП на душу населения. Их методику можно, конечно, не принимать, а также критиковать неизбежную неполноту данных для столь давнего времени, но выводы, к которым пришли исследователи, ошеломляющи. Оказывается, рост ВВП России за два с половиной столетия вплоть до начала ХХ века в точности отражал рост ее народонаселения. Следовательно, ВВП на душу населения все это время оставался на одном и том же уровне! Исключение составил один короткий период, когда он все-таки вырос, причем на целых 40 процентов. И этот период пришелся как раз на 30–50-е годы XVIII века, то есть на царствования Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны, начавшись во времена пресловутой «бироновщины»![12]

Повторю: все вольны игнорировать эти данные. Но если они все-таки верны, возникает интересное соображение. Значит, не было таких ужасов «нового татарского нашествия, только из отечественной столицы», какими расписывает это время Ключевский! Но чем же все-таки объяснить такой прирост, если он имел место?

Думается, дело было как раз в том, что императорский двор в это веселое время сосредоточился исключительно на собственных развлечениях и интригах, не занимаясь развитием страны. А русский народ работает с наибольшей охотой и достигает наибольшего благоденствия именно в такие времена, когда избавлен от постоянной назойливой заботы своего правительства. Одним из таких времен была «бироновщина».

Мы дошли до последней части нашего рассказа – до истории максимального возвышения и самого глубокого падения Бирона.

Императрица Анна Иоанновна умерла 17 октября 1740 года. Она заблаговременно приняла меры по завещанию престола. Кому?

Тут на сцене появляется ее старшая сестра Екатерина, о которой мы упомянули в начале нашего рассказа. Сама она умерла за семь лет до того. У нее, как мы знаем, была дочь, Анна Леопольдовна. Но для царства желателен был мужчина. В 1739 году 20-летняя Анна Леопольдовна вышла замуж за герцога Брауншвейг-Люнебургского Антона-Ульриха. В 1740 году у нее родился сын, которого назвали Иваном. Этому малютке, которому на момент смерти Анны Иоанновны было всего два месяца, императрица и завещала корону. Так у России появился царь Иоанн VI.

Но нужно было решить вопрос о регентстве. Логичным было бы сделать регентшей мать наследника престола до его совершеннолетия. Но Анна назначает регентом Бирона! Поступок вполне ожидаемый, хотя и совершенно неправомерный.

Итак, Бирон вознесся до положения регента Российской империи! Но недолго ему довелось наслаждаться своей неограниченной властью. Слишком многим он стоял поперек дороги, слишком многим он казался выскочкой, севшим не в свои сани. Сама Анна Леопольдовна выступила против него, тем более что при ней фактическим регентом стал бы принц Антон-Ульрих. Не прошло и месяца, как гвардейцы под руководством генерал-фельдмаршала Христофора Миниха арестовали всесильного ранее временщика. Как видим, одни немцы действовали против других, и никакой сплоченной «немецкой» группы при русском престоле не было.

Вместе с Эрнстом Бироном была арестована его семья и оба брата – Густав и Карл Бироны. Последний, кстати, занимал высокую должность генерал-губернатора Москвы.

Судьба их оказалась различной. К братьям временщика вначале отнеслись сурово. Густава Бирона было приказано сослать в Нижнеколымский острог, а Карла Бирона – в Среднеколымский. Однако не успели они туда доехать, как случился новый переворот. Малолетний Иоанн VI с его матерью были свергнуты гвардией в пользу дочери Петра Великого Елизаветы. Линия потомков Петра I окончательно возобладала над линией потомков Ивана V. Густаву и Карлу Биронам назначили местом пребывания Ярославль. Постепенно им возвращали имущество и оказывали прочие милости. В 1744 году Густаву Бирону вернули чин генерал-аншефа и разрешили жить в Петербурге, где он и скончался через два года. Карлу Бирону дозволили вернуться в его лифляндское поместье, где он умер в том же году.

С Эрнстом Бироном было сложнее. Все-таки его ненавидела значительная часть дворянства и народа. Еще в регентство Анны Леопольдовны его приговорили к смертной казни четвертованием с одновременной милостивой заменой казни ссылкой в Пелым, что в Западной Сибири. Ему дозволили ехать в ссылку вместе с семьей – женою и тремя детьми. Поскольку Пелым находится ближе к европейской России, чем Колыма, семейство Биронов успело до конца 1741 года прибыть туда и расположиться в доме местного воеводы.

Они еще не знали, что в Петербурге очередной переворот. Известие о нем пришло в Пелым одновременно с милостивым указом новой императрицы Елизаветы Петровны, позволявшей Бирону с семейством ехать в город Ярославль. Таким образом, в Ярославле весь клан Биронов на время соединился вместе.

Но Эрнсту Бирону не возвратили свободу, как его братьям. Он оставался в Ярославле с женой и детьми все 20 лет царствования Елизаветы. Только в 1762 году новый царь Петр III полностью простил своего соотечественника-немца, вернул его ордена, но не дозволил именоваться герцогом Курляндским (дело в том, что в 1737 году, при поддержке императрицы Анны, Бирон выхлопотал себе курляндскую корону). Петр III разрешил, однако, Биронам возвратиться на родину, в Курляндию, где в 1772 году закончился 82-летний жизненный путь самого ненавистного современникам российского временщика.

Не все дети Эрнста Бирона разделили с ним его дальнейший путь. Так, его дочь Гедвига-Елизавета, проживая в Ярославле, вопреки воле родителей приняла православие и прибегла к покровительству жены ярославского воеводы Пушкина. Ее выдали замуж за барона Александра Ивановича Черкасова. По некоторым данным, именно баронесса Черкасова добилась у Петра III возвращения из ссылки отца, матери и обоих братьев.

На протяжении большей части XVIII века во главе России находились женщины. Это привело к расцвету фаворитизма. Почти всегда любовник императрицы становился и видным государственным лицом, хотя иной раз это были совершенно незнатные персоны. Таким оказался и фаворит императрицы Елизаветы Петровны на протяжении большей части ее царствования – бывший пастух, простой украинский казак Алексей Розум, которого уже в Петербурге переименовали в Разумовского.

С любовью императрицы и Разумовского связано немало легенд. Утверждается, что они тайно обвенчались, и большинство историков поддерживает эту версию. Ходили предания об их детях, и некоторые самозванцы выдавали себя за них. В реальности же Разумовский был человеком закрытым, чурался политики, но изо всех сил добивался от царицы льгот для своей родной Малороссии.

«Веселая царица была Елисавет. Поет и веселится, порядка только нет», – написал поэт Алексей Константинович Толстой в сатирической «Истории государства Российского от Гостомысла до Тимашева». Действительно, Елизавета Петровна оставила по себе память как об особе, больше всего любившей придворные увеселения и почти совсем не занимавшейся политикой.

Елизавета была второй выжившей дочерью Петра I и Екатерины Скавронской. Она родилась в 1709 году.

Но этот порядок престолонаследия был нарушен сразу после смерти Петра II, последовавшей в 1730 году. Согласно завещанию Екатерины I, царствовать должен был малолетний сын царевны Анны Петровны, скончавшейся в 1728 году, голштинский герцог Карл-Петер-Ульрих, внук Петра I.

Он занял престол под именем Петра III, однако больше 30 лет спустя! В тот момент «русские олигархи», ворочавшие тогда всей политикой, члены Верховного тайного совета, или, по-простому, «верховники», отвергли потомство Петра и Екатерины как незаконное. Формально они были правы: ведь Петр и Екатерина обвенчались только в 1712 году, а их дочери родились раньше. Дети рожденные вне брака не могли находиться в очереди на престол. «Верховники» сделали выбор в пользу потомства старшего брата Петра I – царя Иоанна V – и пригласили на трон вдовствующую герцогиню Курляндскую Анну Иоанновну.

Время после смерти матери было для Елизаветы непростым. А ведь пока были живы родители, казалось, все складывалось так удачно. Петр I подбирал Елизавете царственного жениха. Первым кандидатом был подрастающий французский король Людовик XV. Но эта брачная партия не состоялась из-за нерешительного отказа французского двора.

Больше Петр не успел ничего сделать для Елизаветы. Устройством дочери занялась ее мать. Она прочила ей в женихи дальнего родственника – Гольштейн-Готторпского принца Карла-Августа. Молодой принц уже прибыл в Петербург для знакомства с будущей невестой. Оба были молоды и красивы, оба понравились друг другу. Карл-Август был всего на три года старше своей невесты. Все продвигалось к бракосочетанию. Но тут случилась внезапная трагедия.

В мае 1727 года умерла Екатерина I. А вслед за этим тяжело заболел Карл-Август. Причина его болезни таинственна и не выяснена. Через две недели скончался и он. Елизавета была безутешна. Она много плакала, так как успела полюбить своего жениха. Всю свою жизнь она хранила его портрет и с нежностью вспоминала его.

На престол взошел Петр II, руководимый сперва Меншиковым, а затем князьями Долгоруковыми. А у «верховника» графа Андрея Остермана зрел свой фантастический план объединения двух ветвей потомства Петра I. Он предлагал женить Петра II на его тетке Елизавете. Хитроумный канцлер опасался династической размолвки между двумя царскими семьями и дворянами, которые в этом конфликте могли начать сводить личные счеты. Но в любом случае его затея не приглянулась никому, тем более что князья Долгоруковы уже имели план женить императора Петра II на ком-нибудь из своей родни. Однако в назначенный день свадьбы Петра II с княжной Екатериной Долгоруковой император скончался от оспы.

Как уже было сказано, воцарение Петра II оказалось непростым временем для Елизаветы. Серьезных женихов ей уже никто не подыскивал.

Она, живя наподобие приживалки при российском императорском дворе, находила утешение в развлечениях. Больше всего царевна любила балы и маскарады с переодеванием. Она успела еще при отце хорошо выучить французский язык, на котором впоследствии бегло говорила.

Подрастающая царевна, которая потерпела столько неудач со сватовством, помимо музыкальных и танцевальных развлечений, а также карточной игры искала утешения и в мужской любви. Ее первой страстью был камергер ее двора, красавец могучего роста Александр Бутурлин. Он был на 15 лет старше царевны. По одной из версий, об их связи стало известно Долгоруковым, и они, предварительно возведя Бутурлина в генеральское звание, отослали его служить в Малороссию.

Елизавета недолго была безутешной. Вскоре она полюбила своего троюродного брата по линии бабушки по отцу – Семена Нарышкина. Это был почти ровесник Елизаветы, образованный молодой человек, тонко понимавший и ценивший искусство. Связь была настолько прочной, что пошли слухи о тайном венчании царевны и Нарышкина. Когда об этом стало известно, Нарышкина выслали за границу.

При царствующем племяннике Елизавете жилось несладко, но куда хуже стало с воцарением Анны Иоанновны – совсем неродной женщины, при этом глупой и подозрительной. Каждое слово, сказанное Елизаветой, доносилось императрице, будучи превратно перетолковано. Спасала Елизавету только маска простушки, интересующейся лишь музыкой да балами. Но те, кто был к ней близок, не могли чувствовать себя в безопасности.

Ее следующий фаворит, гренадер Алексей Шубин, за связь с царевной был взят в Тайную канцелярию, подвергнут пытке, бит кнутом и по вырезании языка сослан на Камчатку, где, по одной из версий, его насильно обвенчали с местной жительницей. Это наказание потрясло Елизавету, она несколько дней не выходила из своих комнат. Одной из причин жестокой кары Шубина было то, что через него, как казалось подозрительной Анне Иоанновне, Елизавета пытается завоевать популярность у солдат Семеновского полка и произвести государственный переворот в свою пользу. И действительно, в полку Елизавету уже величали «матушкой». Ссылкой Шубина Анна Иоанновна, однако, не предотвратила роста популярности Елизаветы в гвардии. Эта популярность росла помимо воли самой царевны, под влиянием правления самой Анны и ее фаворита Бирона. Мысли русских дворян, недовольных немецким засильем при Бироне и «жирной царице курляндской», все чаще обращались к красивой дочери Петра Великого.

Но для звездного часа Елизаветы время еще не пришло. Пока же на Украине подрастал ее бедный ровесник, которому судьба судила стать самым близким и сердечным другом дочери Петра Великого на всю ее жизнь.

Алексей Григорьевич родился 17 марта 1709 года в селе Лемеши, что рядом с городом Козельцом на половине дороги из Киева в Чернигов. Его отец был простой украинский казак Григорий Яковлевич по прозвищу Розум. Говорят, это прозвище пошло от привычки Григория в пьяном виде стучать себя по голове и восклицать: «Що це за голова! Що це за розум!»

Григорий Розум пил крепко, с годами все сильнее и сильнее. Хозяйство, несмотря на все усилия матери Алексея, Натальи Демьяновны, расстраивалось. Кроме Алексея, у нее было еще двое сыновей и три дочери. Алексею, едва он подрос, пришлось наняться в пастухи, пасти общее стадо казачьего стана. Но юный пастушок проявлял склонность к церковному пению. Он обладал красивым голосом и рано начал петь в церковном хоре соседнего села Чемер – в Лемешах своей церкви не было. Дьячок церкви стал учить Алешу Розума грамоте по церковным книжкам. Розум оправдывал свою фамилию и на лету усваивал грамоту. Правда, большего образования, чем у церковного дьячка, он так за свою жизнь и не получил.

Алексей Розум вырос уже в довольно статного молодого человека. Он по-прежнему пел в церковном хоре и хорошо изучил церковную службу. По-видимому, в 25 лет, по обычаю таких людей, он пошел бы по церквам искать себе места дьякона. Но судьба распорядилась иначе. В 1731 году через Малороссию проезжал полковник Вишневский, ездивший по поручению двора императрицы в Венгрию для закупки вина. Случайно он заехал в Чемерскую церковь. Алексей Розум обратил на себя его внимание не только голосом, но и красотой. Зная, как в Петербурге при дворе ценят красивых певчих, он упросил диакона отпустить Розума вместе с ним в столицу.

Диакон предоставил выбор самому Алексею. Тому явно улыбалась фортуна. Здесь он мог максимум сделаться диаконом захудалой сельской церкви, там – попадал к императорскому двору.

Выбор был сделан.

В хоре было много его земляков, ведь Малороссия славилась своими талантливыми певцами. В Глухове даже образовалась певческая школа, лучших выпускников которой отправляли в царский хор в Петербурге.

Через какое-то время Алексей Розум чувствовал себя при императорском дворе как дома. Нет, лучше, чем дома. Потому что здесь лучше кормили и одевали, и вообще он был теперь свободен от забот о будущем.

Но, по сообщению Миллера, Розум в царском хоре не задержался. Его вызвали петь в придворной церкви. И как раз в тот день, когда туда пришла цесаревна Елизавета, кузина самой государыни. Молодой красивый певчий запомнился Елизавете. Позже она упросит графа Левенвольда отдать Розума для украшения ее собственного, лучшего после царского в Петербурге, хора.

Не прилагая к этому особых усилий, Алексей Розум быстро овладел сердцем Елизаветы, оставшейся после ссылки Шубина без близкого друга. Природный такт помог ему сделаться поверенным тайн царевны. Розум не был болтлив, и Елизавета шла к нему со своими тревогами и горестями. Она прозвала его «друг нелицемерный». Неизвестно, когда именно между ними возникла интимная связь. Предполагают, что тогда же, в 1731 году. На придворном языке XVIII века стать любовником особы царских кровей называлось «попасть в случай». Вот так простой украинский казак, бывший пастушок и церковный певчий попал в случай. Тем более что все это было действительно случайным стечением обстоятельств. Не заехал бы Вишневский в Чемерскую церковь – история никогда бы не узнала о Разумовском.

Розум довольно быстро делает карьеру при маленьком дворе царевны.

Елизавета сразу отличила Розума от всех остальных. Сначала она стала платить ему повышенное по сравнению с прочими певчими жалованье. Когда голос у Розума сломался и он уже не мог петь ангельские каноны и гимны, она перевела его в капеллу бандуристов, потом сделала управляющим своими имениями, затем своим камер-юнкером. В этом звании Разумовский, как его переименовали в Петербурге, стал полновластным хозяином двора Елизаветы. Уже вельможные люди обращались к нему со своими просьбами, касавшимися допуска к царевне.

Разумовский воспринимал произошедшее с ним трезво и даже с некоторой иронией. Фавор царевны не вскружил ему голову. Он оставался все таким же простым в обращении, пусть и с хитрецой человеком. Собственно, он не знал еще, что его ждет. Не знала и Елизавета.

Завещание Анны Иоанновны разрушало все надежды Елизаветы Петровны законным путем стать царицей. Наследником объявлялся двухмесячный сын племянницы умершей царицы Анны Леопольдовны Иван VI Антонович. Регентом государства назначался ненавистный всем Бирон. Даже когда спустя всего три недели он был арестован, это не привело ни к каким реальным переменам. Регентшей стала Анна Леопольдовна. Фактическим правителем – ее муж, герцог Брауншвейгский Антон-Ульрих. В управлении Бирона заменили Миних и Остерман. Фактически одни немцы заместили других, только и всего.

В лекции об Анне Иоанновне Ключевский передает слова одного гвардейского капрала: «Не обидно ли? Вот чего император Петр I в Российской империи заслужил: коронованного отца дочь государыня-цесаревна отставлена». Между тем Елизавета потихоньку подготавливала переворот в свою пользу. Теперь уже в Преображенском полку, где она щедро одаривала солдат, ее величали «матушкой».

Долгие годы поддержку гвардии Елизаветы подтверждают следующей историей. Однажды несколько гвардейцев остановили Елизавету в Летнем саду и сказали: «Мы все готовы, матушка. Ждем только твоих приказаний». – «Минута действовать еще не наступила, – отвечала им Елизавета, – разойдитесь и ведите себя смирно. Я велю вас предупредить».

Конечно, Елизавета не решилась бы на переворот, если бы не помощь сильных мужчин. Вот только Алексей Разумовский в перевороте в пользу Елизаветы Петровны участия почти никакого не принимал. Политика действительно была для него чужда. Царевна завела его возле себя не для политических интриг, а для утех. Разумовский знал о планах своей возлюбленной и повелительницы, молчал о них, но никакой посильной помощи ни связями, ни оружием оказать не мог. Он играл роль молчаливой поддержки цесаревны в ее замыслах.

Главным организатором переворота выступил лейб-медик императорского двора Иван Лесток, хитрый политик немецко-французского происхождения. Он вошел в соглашение с французским посланником маркизом де Шетарди, который охотно ссудил деньгами намечавшееся предприятие. Для Франции представлялось жизненно важным воспрепятствовать русско-австрийскому союзу, которого придерживался тогдашний глава российской внешней политики граф Остерман. Это потом Елизавета сумеет избавиться от влияния Лестока и Шетарди, но пока она действовала в полном согласии с ними и по их указке.

Технически переворот обеспечивали братья Александр и Петр Шуваловы и Михаил Воронцов. Все они с давнего времени входили в свиту цесаревны и теперь помогали ей обрабатывать войска. К непосредственному осуществлению давно задуманного дела подтолкнул такой случай.

Елизавета, вернувшись к себе, сначала долго молилась перед образом Богоматери, ибо была без притворства очень набожной. Говорили потом, что во время этой молитвы она дала обет отменить смертную казнь в свое царствование. Затем она собрала своих сторонников на совещание, где было решено совершить переворот в следующую ночь. На совещании присутствовали все вышепоименованные лица из окружения цесаревны и еще ряд приближенных, игравших больше роль статистов. В казармы Преображенского полка было послано то самое предупреждение, о котором Елизавета говорила летом, и получен ответ, что гвардейцы готовы исполнять приказания цесаревны.

В ночь на 25 ноября Елизавета надела кавалерийскую кирасу поверх платья и в санях, в сопровождении Воронцова и обоих Шуваловых, со шпагою в руке поехала в казармы преображенцев. Гвардейцы были в сборе и с восторгом встретили будущую государыню. Елизавета взяла с них слово никого не убивать, потом состоялась трогательная взаимная клятва на кресте, когда цесаревна и преображенцы пообещали умереть друг за друга.

Первым делом мятежники направились к Зимнему дворцу. Елизавета медленно шла по глубокому снегу, путаясь в юбках; тогда дюжие гвардейцы взяли ее на свои плечи и так внесли в Зимний дворец. Караул дворца сразу перешел на сторону «путчистов». Тогда солдаты направились на второй этаж и арестовали Анну Леопольдовну и ее мужа Антона-Ульриха.

Об аресте Анны сохранилось несколько противоречивых рассказов. Согласно одному из них Елизавета сказала ей: «Вставай, сестрица, пора!» Анна спросонья спросила только: «Сестра, это ты?» – как тут же была схвачена. Несколько непонятен такой обмен репликами, так как Елизавета приходилась Анне двоюродной тетушкой. По другому рассказу разговор был более долгим: Анна умоляла Елизавету не причинять зла ночевавшей тут же фрейлине Менгден, что Елизавета обещала. Впрочем, не суть важно, как там происходило, главное – все были арестованы.

Некоторая заминка вышла с арестом годовалого императора и его четырехмесячной сестры. Елизавета приказала гвардейцам, чтобы те не будили детей, а подождали, пока они проснутся. Гвардейцы прождали около часа. В суматохе они уронили маленькую девочку, отчего та оглохла. Елизавета, по-видимому, долго не знала, что делать с детьми. Взяв низвергнутого императора Ивана VI на руки, она поцеловала его со словами: «Малютка, ты ни в чем не виноват» – и так, с ребенком на руках, поехала к себе во дворец.

Между тем возвращенный за несколько недель до этого из ссылки Алексей Бестужев-Рюмин, канцлер Алексей Черкасский и бывший президент Академии наук Карл фон Бреверн трудились над манифестом, который должен был с утра 25 ноября возвестить народу, что Елизавета вступила на престол «по законному праву, по близости крови к самодержавным родителям». Спешно была заготовлена и форма присяги. Никто не выступил в защиту свергнутого Брауншвейгского семейства и рода Иоанна Алексеевича. Очередной дворцовый переворот совершился.

Из троицы, готовившей манифест, впоследствии видное место занял Бестужев-Рюмин. Он стал фактическим руководителем внешней политики Елизаветы почти до самого конца ее царствования, когда оказался замешан в интригу и попал в опалу. Но в ближайшие годы он помог императрице избавиться от влияния Лестока и Шетарди. Бестужев продолжил курс на сближение с Великобританией, Голландией, Австрией и Саксонией против Пруссии, Франции и Турции. Братья Шуваловы и Воронцов играли видные роли все царствование Елизаветы. Александр Шувалов стал потом начальником Канцелярии тайных и розыскных дел, известной нам как Тайная канцелярия – став императрицей насильственным образом, Елизавета не решилась отменить это страшное учреждение, а использовала его для охранения своей власти.

Обещав никого не казнить, Елизавета сдержала свое слово, но со свергнутыми врагами обошлась довольно жестоко. Все Брауншвейгское семейство было отправлено в ссылку. В итоге они осели в Холмогорах, причем дети содержались отдельно от родителей и не видели их. Особенно несчастной оказалась судьба Ивана Антоновича. Четырех лет он был отнят от родителей и содержался под особым надзором. Он вырос в тюрьме и ничего не видел, кроме стен и надзирателей. Несмотря на это, он каким-то образом узнал о своем царственном происхождении, отчего, понятно, неволя не стала казаться ему краше. Когда ему исполнилось 15 лет, Елизавета, все еще боясь заговоров против себя, перевела Ивана Антоновича в Шлиссельбургскую крепость. Там он и был убит уже при Екатерине II.

Анна Леопольдовна умерла в ссылке в возрасте 27 лет. Антон-Ульрих немного не дожил до 60-летия в ссылке и умер уже при Екатерине II. Четверо других детей Антона-Ульриха и Анны были в 1780 году по просьбе датского правительства отпущены Екатериной II в Данию. Русское правительство выдавало им всем неплохую пенсию. Фрейлина Менгден, которой Елизавета обещала не причинять зла, жила в ссылке до 1762 года, когда Екатерина II дозволила ей вернуться на родину.

Расправившись с врагами, Елизавета не забыла щедро наградить друзей. Все они получили чины, ордена, деревни с крепостными крестьянами. «Друг нелицемерный» Разумовский стал кавалером Ордена Андрея Первозванного, обер-егермейстером, подполковником лейб-гвардии Конного полка, капитан-поручиком лейб-кампании (гренадерской роты Преображенского полка). Кроме того, он получил в свое владение деревни с несколькими тысячами крепостных душ. Так бывший пастушок стал крепостником-душевладельцем. Впрочем, в своих деревнях он бывал редко, за исключением подмосковного села Перово: Алексей Разумовский любил устраивать там охоты; к нему туда неоднократно приезжала Елизавета.

Не забыла она и своих прежних любимцев. Она велела разыскать на Камчатке несчастного Алексея Шубина, произвела его сразу в генерал-майоры и в премьер-майоры гвардии, наградила Орденом Александра Невского и пожаловала деревней с двумя тысячами крестьянских душ, где Шубин тихо дожил свой век. Семена Нарышкина она назначила послом, потом гофмаршалом двора наследника престола, потом генерал-аншефом. Александр Бутурлин сразу сделался генерал-аншефом, сенатором и московским генерал-губернатором, потом фельдмаршалом и графом.

Вскоре после своего воцарения Елизавета позаботилась о преемственности власти. Она поручила вывезти из Голштинии 13-летнего Карла-Петера-Ульриха и воспитать его в России как наследника русского престола. Эта затея оказалась неудачной: русским Петр Федорович, как его стали называть в России, так и не стал. Любопытный факт: во втором манифесте, подготовленном ко дню коронации Елизаветы, одним из оснований ее воцарения называлось завещание Екатерины I. Но мы знаем, что, согласно этому завещанию, Карл-Петер-Ульрих как сын царевны Анны Петровны имел приоритет над своей теткой Елизаветой. То есть, если следовать букве материнской духовной, Елизавета, взяв власть, обязана была сразу отдать ее Петру III. Но корона – это такая вещь… Впоследствии Екатерина II, овладев престолом также в результате насильственного переворота, не пожелает отдавать его своему родному сыну Павлу, хотя она брала власть его именем…

Почти сразу после успешного переворота Разумовский поселился в особых апартаментах Зимнего дворца, смежных с покоями новой императрицы. За завтраком они сидели вместе. Елизавета ни от кого не скрывала своей сердечной связи. Учитывая, что Елизавета была набожна без лицемерия, неудивительно, что сразу пошли толки о тайном церковном браке.

Спустя два десятилетия, в первый год по воцарении Екатерины II, на нее наседал ее тогдашний фаворит Григорий Орлов, требуя законного брака и приводя в пример якобы бывшее тайное венчание Елизаветы Петровны с Разумовским. Чтобы разрешить этот вопрос, Екатерина II послала к Разумовскому графа Михаила Воронцова с указом о присвоении Разумовскому титула его императорского высочества. В обмен Воронцов должен был заполучить бумаги о браке Разумовского с Елизаветой Петровной. Историки так повествуют о состоявшейся встрече:

Именно это событие и это описание считают доказательством существования тайного брака между Разумовским и Елизаветой Петровной. Большинство историков полагает, что венчание состоялось следующим летом после воцарения, в 1742 году, в церкви подмосковного села Перово (ныне в черте Москвы). Называют и иные даты и места: например, 1748 год, церковь Воскресения в Барашах (в Москве на Покровке). Однако эта церковь была закончена лишь 25 лет спустя после предполагаемого события. Если венчание имело место, вряд ли молодые отложили его надолго после успешного захвата власти.

В тесной связи с вопросом о морганатическом браке императрицы стоит вопрос о том, были ли у нее дети. Традиционная версия заключается в том, что детей у Елизаветы Петровны ни от кого из любовников не было. Однако в обществе упорно ходили слухи об ее детях и от Разумовского, и от других лиц.

Уже при Екатерине II за рубежом объявилась некая самозванка, выдававшая себя за дочь Разумовского и Елизаветы Петровны. Екатерина поручила графу Алексею Орлову влюбить ее в себя, выкрасть и привезти в Россию, что граф и исполнил. Но на многочисленных допросах так и не выяснилось происхождение загадочной авантюристки. Свою тайну она унесла в могилу, вскоре умерев от туберкулеза.

Иностранные писатели легко подхватили версию, что эта самозванка, которую они прозвали княжной Таракановой, была действительно той, за кого себя выдавала. Помимо этого, они писали еще минимум об одном сыне и одной дочери Елизаветы Петровны от Разумовского.

Если обратиться к слухам, то тут обращает на себя внимание утверждение одного из князей Долгоруких, будто Елизавета Петровна родила мальчика и девочку от гренадёра Шубина, жестоко наказанного Анной Иоанновной.

Пожалуй, более всего заслуживают внимания многочисленные сообщения об инокине Досифее, в миру – Августе, постриженной в молодости в Иоанно-Предтеченский монастырь в Москве. Говорят, сделаться монахиней ее уговорила или заставила Екатерина II. При Екатерине II она содержалась почти в заключении, после ее смерти режим содержания был смягчен, но Досифея наложила на себя обет молчания. В монастыре ее считали святой. Ее неоднократно посещали некоторые лица императорской фамилии, оставшиеся неизвестными. На отпевании, состоявшемся в 1810 году, присутствовали довольно знатные особы. Те, кто видели Досифею в монастыре, отмечали, что она хранила следы редкостной красоты в лице – намек на возможность рождения красавицей Елизаветой от красавца Разумовского. При всей туманности этих свидетельств, возможно, Августа-Досифея действительно была их ребенком. Других конкретных кандидатур из числа несомненно живших людей на роль детей Елизаветы и Разумовского нет. Впрочем, возможно, что детей у них все-таки не было, как не было детей у Елизаветы Петровны ни от кого из других любовников.

Однако тайное церковное венчание, скорее всего, имело место.

Став фактически первым мужчиной государства, Разумовский не изменял своим малороссийским привычкам в гостеприимстве, еде и песнях. «Бывший лемешовский пастух, – пишет Миллер, – принимал своих земляков как близких родичей. Для них он устраивал обеды и ужины, с ними проводил время до глубокой ночи, с ними и подпивал иной раз крепко, так крепко, что на другой день гости не могли поднять головы „ради вчерашнего шумства”».

Разумовский не занимался политическими интригами. Но поскольку дело касалось его родни и его родины, то он бесхитростно просил свою царственную возлюбленную о милостях.

С момента его отъезда из Чемера больше десяти лет о нем ничего не слышали дома, он тоже не получал оттуда вестей. Родные не знали, где он и что с ним. Но вот вскоре после успешного переворота он отправил матери первое письмо с богатыми подарками. Оказалось, что за десять лет дома произошли большие перемены. Старик отец спился и умер, старший брат тоже – и оставил сиротою дочь. Но теперь дела матери пошли в гору, особенно после того, как Алексей купил ей дом в Козельце. Она удачно занялась шинкарством – содержанием кабака – и успешно выдала замуж трех сестер Алексея, сумев дать за них неплохое приданое.

Елизавета Петровна радушно приняла свою негласную свекровь. Наталья Демьяновна получила ранг статс-дамы от императрицы, но в итоге не захотела жить в Петербурге, вернулась в свою деревню. В столице она оставила малолетнюю внучку и 14-летнего брата Алексея – Кирилла.

Кирилла Алексей отправил учиться за границу. Вряд ли он мог там успеть чему-то научиться, кроме великосветского лоска. Но по возвращении оттуда в возрасте 18 лет Кирилл Разумовский был назначен президентом Академии наук! Конечно, это была синекура, и в реальности он ничем не управлял. Это назначение показывало, сколь безграничны были милости императрицы не только лично к Алексею Разумовскому, но ко всей его родне.

Он пользовался этим, чтобы облагодетельствовать всю свою родину. Ведь при Анне Иоанновне были истреблены остатки малороссийской автономии: упразднено гетманство, усилились налоги и повинности, привычные жителям Великороссии, но непривычные вольным казакам.

В 1744 году Алексей Разумовский уговорил свою покровительницу совершить поездку на Украину. Там уже заранее подготовленная депутация казаков просила императрицу возвратить гетманство и старинные привилегии Войска Запорожского.

В последующие годы Разумовскому удалось многого добиться для Украины. С населения были сняты недоимки, устранены многие прежние начальники, а новым велено было приспосабливаться к местным обычаям. Обывательские дома освободили от постоя войск, от повинности поставлять телеги и провиант. Была упразднена казенная почта, которую украинцы обязаны были содержать на свой счет. Малороссийским крестьянам снова разрешили свободный переход с места на место. В 1747 году Елизавета Петровна восстановила гетманство. Новым гетманом избрали все того же Кирилла Разумовского. Впрочем, теперь это звание было декоративным, и новоиспеченный гетман жил в Петербурге.

Польский собиратель придворных анекдотов и подробностей интимной жизни монархов Казимир Валишевский писал о графе так:

Екатерина II окончательно ликвидировала институт гетманства; впрочем, она оставила другие милости Разумовским, и Кирилл Разумовский формально руководил Академией наук почти до самой смерти, более полувека. Став, как и старший брат, одним из богатейших людей Империи, он остался простым в обхождении человеком, не кичился.

Алексей Разумовский не забыл попросить о милостях и для людей, сыгравших ключевую роль в его жизни и возвышении. Так, полковник Вишневский был произведен в генерал-майоры. Если Разумовские и пользовались беззастенчиво милостями императрицы, то не забывали и других близких людей. Им было свойственно сильное чувство благодарности.

В 1744 году Алексей и Кирилл Разумовские были возведены в графское достоинство Российской империи. Чуть ранее Алексей получил патент на графский титул от императора Священной Римской империи, в котором было сказано, будто он происходит от польских графов Рожинских. Это была уловка, основанная на созвучии фамилий, чтобы соблюсти якобы законность титулования.

Алексей Разумовский любил блеск и пышность, и, чтобы поддерживать свое реноме при утопавшем в роскоши дворе Елизаветы Петровны, ввел в моду ношение бриллиантовых пуговиц, орденов и эполетов.

Алексей Разумовский сорил деньгами, не зная им счета. Рассказывают, что во время карточной игры он просто насыпал золото горстью на стол, и гости втихаря крали его.

Но иногда это золото расходовалось по лучшему назначению. Алексей Разумовский оказывал покровительство молодому талантливому поэту Александру Сумарокову. Сумароков был назначен в лейб-кампанскую свиту Разумовского, спокойно проходил чин за чином, ничего не делая, и получал за это приличное жалованье, благодаря чему имел полный досуг для своих литературных занятий.

Нет на свете ничего менее постоянного, чем женская любовь. Это Разумовский понял еще на исходе первого десятилетия совместной жизни с императрицей. Елизавета продолжала влюбляться в тех, кто был красивее и моложе. Незадолго до переворота она повстречала на улице некоего Пимена Лялина, который до того ей понравился, что она сразу же взяла его себе в услужение и сделала своим камергером. Правда, потом она снова сошлась с Разумовским, но про Лялина не забыла. Уже став царицей, она жаловала ему придворные ранги, деревни и воинские чины.

В 1749 году сорокалетняя Елизавета обратила внимание на двадцатидвухлетнего двоюродного брата своих давних приятелей Шуваловых – Ивана Ивановича Шувалова. Он получил чин камер-юнкера, а вскоре приобрел почти неограниченное влияние на политику императрицы. Дошло до того, что только Шувалов пользовался правом личного доклада у нее. При этом Шувалов был подчеркнуто скромен, отказался от предлагавшихся ему орденов и титула графа.

Шувалов был, не в пример Разумовскому, государственным человеком. Он трезво и профессионально оценивал многие области политики, оказывал покровительство Михаилу Ломоносову, распознав в нем великого ученого земли Русской.

По возвышении Шувалова Разумовский отошел в тень.

В 1750 году Елизавета на короткое время приблизила к себе еще одного молодого человека – Никиту Бекетова. Его возвышение вызвало ревность Шуваловых. Бекетова оговорили перед императрицей в непристойном поведении и добились его быстрого удаления от двора.

Несмотря на все эти увлечения, Елизавета до конца сохраняла глубокое уважение к Алексею Разумовскому, советовалась с ним в трудных ситуациях, продолжала одаривать милостями. В 1756 году она присвоила никогда не воевавшему Разумовскому высшее воинское звание в Российской империи – генерал-фельдмаршала. Будучи на смертном одре, Елизавета оставила возле себя троих людей: наследника цесаревича Петра Федоровича, его жену Екатерину и Алексея Разумовского.

Разумовский, сторонясь политики, пользовался уважением и Петра III, и Екатерины II. Петр III часто посещал Разумовского в его Аничковом дворце, где имел обыкновение выкуривать трубку. Разумовский, тяготясь смертью своей старинной возлюбленной, просил Петра III об увольнении со службы. При этом граф преподнес императору в подарок богато украшенную трость и присовокупил к ней миллион рублей, чем император, нуждавшийся в деньгах, остался очень доволен. Вскоре специальным указом генерал-фельдмаршала графа Алексея Разумовского объявили свободным от всякой военной и гражданской службы с сохранением за ним всех придворных знаков отличия.

На коронации Екатерины в Москве граф Разумовский нес корону. Вскоре после этого и произошел тот самый случай, когда он уничтожил бумаги о своем венчании с Елизаветой Петровной. В 1764 году она заехала к нему в имение Гостилицы под Петербургом, где в честь августейшей гостьи было устроено торжество с катанием с гор и пушечным салютом.

Так благостно закатывалось солнце жизни Алексея Разумовского. Он начал сильно хворать и, хотя все мечтал переехать на родину, в Малороссию, где у него тоже были деревни, так до конца жизни и остался в Великороссии. В 1770 году, по свидетельству навестившего его Сумарокова, Разумовский уже почти не вставал с постели. 6 июня 1771 года в возрасте 62 лет он скончался в своем Аничковом дворце.

Законных детей Разумовский не имел. Род продолжил его младший брат Кирилл: он прожил долгую жизнь и скончался только в 1803 году.

Каковы государи, таковы и их фавориты. Неудивительно, что после Разумовского, который жил только в свое удовольствие и не имел никакой полезной государственной работы при императрице Елизавете Петровне, тоже не обременявшей себя политическими делами и заботами, фаворитом следующей государыни – Екатерины II – длительное время был человек умный, талантливый, энергичный и сделавший немало полезного для Российской империи. Григорий Александрович Потемкин сохранил свое влияние на государственные дела даже после того, как ветреная императрица изменила ему с очередным любовником. Это определялось не только талантами Потемкина, но и тем, что умная, несмотря на неверность характера, государыня вплоть до самой его кончины продолжала оценивать его выше любого другого сановника империи.

Говоря о фаворите, мы, как обычно, должны сперва подробно рассказать о его державном покровителе.

Принцесса Ангальт-Цербстская София-Августа-Фредерика, более известная в истории под именем Екатерины II, силой заняла русский престол и 34 года – рекорд среди русских монархов после Ивана Грозного – совершенно незаконно удерживала его под собой, не имея ни капли крови династии Романовых и вообще ни капли русской крови. Все эти 34 года в честь узурпаторши воскуряли придворный фимиам, а потом вплоть до 80-х годов следующего, XIX века Россия выплачивала колоссальный внешний долг, сделанный ею.

Софья-Аугуста-Фредерика была просватана императрицей Елизаветой Петровной за наследника русского престола, внука Петра Великого по линии одной из его дочерей, Анны, голштинского герцога Карла-Петера-Ульриха, которого в России после принятия им православия нарекли Петром Федоровичем. Софию-Августу, приехавшую в Россию, заново перекрестили и прозвали Екатериной Алексеевной.

Брак между ними не задался. Будущий император сначала тяготился обязанностями мужа, а потом начал приударять за придворными дамами. Его жена не осталась в долгу и довольно быстро нашла себе утешение то с одним, то с другим любовником. Тем не менее, рожденный ею будущий наследник престола Павел Петрович, по всей видимости, действительно был зачат законным мужем.

Екатерина очень быстро усвоила скрытность, лицемерие и показную сентиментальность двора Елизаветы Петровны, изучила искусство политической интриги. Во время Семилетней войны она пользовалась благосклонностью английских послов, передавая им все секретные сведения о русской политике и русских войсках, которые только могла выведать (эти сведения сразу переправлялись прусскому королю Фридриху II, который воевал с Россией), и получала взамен звонкие золотые червонцы. Дело в том, что великой княгине Екатерине очень не хватало денег, отпускаемых на ее содержание (30 тысяч рублей в год), и она, как многие при русском дворе, пристрастилась к азартной карточной игре. Там она чаще проигрывала, чем выигрывала, а полученные от Англии больше 100 тысяч рублей помогли оплатить карточные долги великой княгини.

Принимавшая участие в придворной интриге, имевшей целью отстранить Петра Федоровича от наследования трона и заменить его малолетним Павлом, великая княгиня сумела отвертеться. Канцлер Бестужев, организатор заговора, успел сжечь компрометирующие принцессу письма (хотя сам впоследствии был приговорен к смертной казни, которую в итоге заменили пожизненной ссылкой). Екатерина Алексеевна не смогла упросить государыню отпустить ее домой, но и сурового наказания она избежала.

День восшествия на престол ее мужа Петра III стал для Екатерины днем начала самых больших тревог. Петр не считал нужным скрывать свои амурные похождения с придворной дамой, графиней Елизаветой Воронцовой. Он откровенно говорил, что свою жену, Екатерину, отправит в монастырь, а сам женится на Воронцовой. Екатерина решила, что пришло время действовать.

Ее замыслам помогло то, что Петр III был донельзя легкомыслен в вопросах внешней политики и вел себя совсем не так, как подобало главе великой державы. Он заключил мирный договор с прусским королем Фридрихом Великим, которого боготворил, и без всякой компенсации отдал ему завоеванную кровью русских солдат Восточную Пруссию. Это вызвало взрыв возмущения в русском дворянстве, особенно в офицерстве.

По счастливому стечению обстоятельств любовником Екатерины на тот момент был гвардейский офицер Григорий Орлов. Он был хорош не только тем, что ублажал императрицу в постели, но еще и тем, что у него было пять братьев – тоже гвардейских офицеров, причем пользовавшихся в гвардии авторитетом отчаянных игроков и авантюристов. Короче, Орловым не составляло труда обработать гвардейские полки, стоявшие в Петербурге и окрестностях, в нужном духе.

Переступив через труп своего мужа на пути к трону, Екатерина вскорости решила участь еще одного августейшего соперника. Это был внучатый племянник царицы Анны Иоанновны Иван Антонович, получивший трон двух месяцев от роду, а спустя год и месяц свергнутый Елизаветой Петровной. С тех пор Иван не видел над своей головой ничего, кроме сводов темниц. Повзрослев, он каким-то образом узнал, что имеет права на императорскую корону. Елизавета Петровна распорядилась перевезти его из заключения в Холмогорах в глухую темницу Шлиссельбургской крепости. Екатерина, после вступления на престол, направила его тюремщикам инструкцию, где значилось: убить при попытке освобождения.

Эта попытка не заставила себя долго ждать. В 1764 году считавший себя неудачником на службе подпоручик Василий Мирович решил возвести Ивана Антоновича на престол и получить себе от него великие почести. Попытка освобождения была предпринята так нелепо, что многие историки до сих пор сомневаются: не была ли она подстроена Екатериной II так искусно, что ее исполнитель сам об этом не знал? Как бы то ни было, все свершилось успешно для новой самодержицы: Иван, чья вина состояла только в том, что он был правнуком старшего брата Петра Великого, царя Ивана V, был убит сразу, при первых же выстрелах, а Мирович затем казнен в Петербурге. Столица, 20 лет при Елизавете Петровне не видевшая смертных казней, ужаснулась, но ей еще предстояло привыкнуть к казням при новой императрице.

Дважды цареубийца стала трижды узурпаторшей, потому что до самой своей смерти не отдавала власть сыну Павлу, имевшему как правнук Петра Великого все права на трон. Более того, Екатерина брала власть не только своим именем, но и именем восьмилетнего наследника престола Павла Петровича. По всем российским обычаям Екатерина могла быть не более как регентшей до его совершеннолетия. Но, почувствовав вкус власти над огромной и безмолвной страной, немецкая принцесса решила ни с кем ею не делиться, даже с родным сыном.

Придворные льстецы и историографы изобразили 34-летнее царствование Екатерины II как самое успешное время России в XVIII веке. За это время Россия не знала неудач в войнах и присоединила к себе обширные и населенные территории на юге и западе. В ту пору только этим измерялся успех великой державы. Однако бросим взгляд на внутреннюю политику Екатерины II, на то, как при ней управлялась держава Российская.

Однажды к императрице сумели пробиться два крестьянина и подать прямо в ее руки челобитную. Она содержала жалобу на подмосковную помещицу Дарью Салтыкову, которая для собственного удовольствия убивала своих крепостных самым жестоким образом.

Государыня пока собиралась прослыть милостивой, а потому велела начать следствие. За шесть лет были собраны доказательства по меньшей мере 38 жестоких убийств, совершенных по приказу Дарьи Салтыковой (а некоторые – и собственноручно ею). Еще несколько десятков случаев остались недоказанными, но весьма вероятными убийствами. В 1768 году Сенат приговорил Салтыкову к исключению из дворянского сословия и пожизненному заключению.

Это был беспрецедентный случай в истории России, но он не имел продолжения в виде подобных же процессов. Первое, что решила сделать Екатерина II, как только следствие подошло к концу, – запретила крепостным крестьянам приносить жалобы на своих помещиков лично в руки императрице. Виновные в этом наказывались кнутом и пожизненной каторгой.

Причем указ был составлен именно так: запрещалось подавать челобитные императрице, но не запрещалось жаловаться в нижестоящие судебные инстанции. Однако чтение этого указа по церквам было нарочно поставлено так, чтобы крестьяне его восприняли «как надо»: нельзя жаловаться на своих помещиков вообще.

Ничто так ярко не характеризует Екатерину II, как эта ее реакция на дело Салтычихи: императрица просто не желала знать о подобных инцидентах.

Екатерина отлично понимала, что таких Салтычих на просторах России – десятки. Но помещики – опора царского трона. А потому она не могла допустить, чтобы дело Салтычихи стало прецедентом.

Очень показательно, что Струйский буквально боготворил Екатерину II. Когда императрица умерла, Струйского от огорчения разбил удар, и он вскоре умер.

Другая «просвещенная» помещица – княгиня Александра Козловская – секла всех дворовых людей, кто попадался ей на глаза.

Ольга Константиновна Маврогени, по первому мужу – Струкова, по второму – Брискорн, настолько прославилась своей жестокостью, что удостоилась прозвища «Курской Салтычихи». Она благополучно умерла своей смертью уже при императоре Николае I. Примечательно, что кровожадных помещиц было больше, чем таковых помещиков.

Граф и генерал-фельдмаршал Михаил Каменский, герой многих войн, при Александре I доживал свой век в своем имении. Он настолько достал крепостных своими притеснениями, что один из них не выдержал и зарубил его топором. Никто не сознался в убийстве, и по принципу круговой поруки все село – больше 300 человек – было отправлено на вечную сибирскую ссылку. Но старший сын убитого Сергей (младший – Николай – стал одним из лучших полководцев русской армии и рано погиб на войне) недалеко ушел от своего отца. Он устроил у себя в деревне театр из крепостных артистов. Девушки из театра помимо актерской игры несли повинность в качестве наложниц в гареме своего господина.

Повторяем: это только отдельные случаи из десятков, ставших известными общественности. При этом виновные подвергались максимум общественному порицанию.

Неудивительно, что при Екатерине II вспыхнуло одно из крупнейших восстаний крестьян против крепостнического гнета – восстание под предводительством Емельяна Пугачева. Его и четверых его соратников казнили в Москве – теперь уже первопрестольная могла «насладиться» зрелищем, от которого отвыкла за годы правления Елизаветы Петровны.

Очень показательными для Екатерины II стали и другие ее решения по крестьянскому вопросу. Так, в 1771 году она запретила продавать крепостных на аукционах с молотка. Ничто ярче не высвечивает всевластие дворян и бессилие против них российских монархов, как полное игнорирование этого закона. В 1792 году императрица снова обратилась к изданному ей двадцатью годами ранее закону: почему он не выполняется? Однако существенных подвижек в сторону ослабления крепостной зависимости не было.

У русских помещиков было в обычае выгонять своих дворовых на улицу, когда те по старости или по болезни не могли выполнять свои прежние обязанности. При этом помещик давал дворовому человеку вольную. Екатерина, ничуть не желая прекратить или ограничить этот жестокий обычай, издала указ, обязывающий помещика только брать с изгоняемого на голодную смерть человека расписку в том, что тот против этого не возражает.

В том же 1775 году, когда был казнен Пугачев, Екатерина II издала Указ «Об уничтожении Запорожской сечи и о причислении оной к Новороссийской губернии», раздражавшую императрицу самим фактом своего полуавтономного существования, благоденствия и процветания без помещиков. В 1783 году Екатерина запретила крестьянам Украины переход с одного участка земли на другой, «прикрепив» их, как были прикреплены крестьяне Великороссии, и стала раздавать населенные украинцами земли в собственность своим приближенным и любимцам. Герой нашего повествования – Потемкин – тоже получил на Украине немало тысяч десятин земли и крепостных душ.

Вот так и было в царствование Екатерины II: с одной стороны – игра в либерализм на публику (преимущественно иностранную), переписка с французскими просветителями, сентиментальные слезы; с другой стороны, когда дело касалось практической политики, – жестокое крепостничество, взгляд на русский народ как на орудие достижения великодержавных целей и средство умножения благосостояния помещичьего класса. При этом, что касается внешней политики, Екатерине II нельзя отказать в целеустремленности и преследовании российских государственных интересов, как они понимались всем дворянским сословием в то время. Недаром Екатерина II нередко писала о себе, что у нее «мужской ум», и порой с плохо скрытым чувством превосходства называла себя «мужчиной в юбке».

Талантливым проводником этой политики Екатерины был Григорий Потемкин, к которому мы теперь и обращаемся.

Григорий Александрович Потемкин родился, скорее всего, в 1739 году, хотя возможен разброс между 1736 и 1742 годами. В любом случае, он был существенно младше своей державной покровительницы и тайной жены, родившейся в 1729 году. По мере старения Екатерина II выбирала любовников все моложе и моложе, под конец – даже таких, которые по возрасту годились ей во внуки! Первоначально ничто не говорило о том, что Гриць (так звала его мама) сможет сделать блестящую карьеру. Он происходил из мелкопоместных смоленских дворян, его предки никогда не отличались знатностью и богатством. Его родство с Петром Потемкиным, служившим дипломатом при царях Алексее Михайловиче и Федоре Алексеевиче, не доказано. Григорий рано лишился отца, что, как отмечает его биограф Александр Брикнер, скорее, послужило мальчику на пользу, так как Александр Васильевич Потемкин был домашним тираном. Его мать, Дарья Васильевна, урожденная Кондырева, не мешала мальчику заниматься самообразованием. Впоследствии, когда Потемкин вошел в фавор у императрицы, она сделалась придворной статс-дамой, и все отмечали ее природный ум и мягкость характера.

В короткое царствование Петра III Потемкин был взят ординарцем к голштинскому принцу Георгу. В силу своего низкого положения он не принимал активного участия в государственном перевороте. Однако в первые же после этого дни сумел обратить на себя внимание новой самодержицы. По легенде, он довольно быстро примкнул к побеждающей стороне, и 30 июня, когда Екатерина II направлялась в Петергоф для ареста своего мужа, оказался в ее свите. На его счастье, он услышал, что государыня хотела бы иметь темляк на своей шпаге. Недолго думая, он сорвал свой темляк и, догнав на лошади императрицу, вручил ей это украшение. Затем, как он утверждал, он якобы долго не мог повернуть свою лошадь и потому ехал рядом с императрицей.

Екатерине понравился этот молодой унтер-офицер. Поскольку государыня в это время считала нужным раздать побольше милостей максимально возможному числу людей, она вскоре подписала приказ о награждении, где среди награждаемых лиц значился и Потемкин. Ему императрица жаловала чин подпоручика гвардии (это в те времена примерно соответствовало армейскому лейтенанту) и придворное звание камергера, а также десять тысяч рублей. Правда, с выполнением приказа, как часто случается в России, случилась заминка, и Потемкин стал лишь камер-юнкером при дворе императрицы. Звание камергера он получит только в 1768 году.

Потемкин не упускал ни малейшего случая, чтобы обратить на себя внимание Екатерины. Зная, что императрица падка на красивых молодых людей, он, вероятно, уже в то время поставил себе целью «попасть в случай», как назывался адюльтер монаршей особы женского пола. Почти сразу же это вызвало ревность братьев Орловых и особенно Григория Орлова, бывшего тогда любовником императрицы. Поговаривали, что избиение палками, которое однажды учинили Потемкину Орловы, стоило ему одного ослепшего глаза. Не отрицая факта избиения, укажем на другую версию частичной потери зрения Потемкиным: у него воспалился глаз, а будущий князь вместо врача обратился к какому-то знахарю, от примочек которого глаз и ослеп. Впрочем, это не портило внешности Потемкина.

Но поначалу карьера двигалась медленно. Только в 1765 году его сделали поручиком гвардии. Позже в связи с назначением камергером Потемкина по указу императрицы отчислили из гвардии как человека, состоящего при дворе.

Однако он рвался в действующую армию, которая тогда вела очередную войну с Турцией. Он обратился к Екатерине с личным письмом, в котором просил назначения его на фронт, и получил таковое. Произведенный в армейские генерал-майоры, Потемкин стремился произвести впечатление в любом сражении, чем заслужил похвалу тогдашнего главнокомандующего Петра Румянцева в особом письме к императрице.

Зимой 1770/71 года Потемкин прибыл на побывку в Петербург. В ходе этого посещения столицы ему удалось добиться аудиенции у Екатерины, где он успешно испросил дозволения лично писать ей. Императрица охотно дала согласие.

Потемкин возвратился в действующую армию, где продолжал свои подвиги. Оттуда он писал Екатерине внешне деловые послания и однажды получил от нее весьма милостивый и дружелюбный ответ.

Военные действия практически закончились, наступил черед мирных переговоров. В январе 1774 года Потемкин возвратился в Петербург, намереваясь добиться назначения на придворную должность генерал-адъютанта. Эта должность давала право личного доклада государыне. О ее значении говорит то, что сам Суворов был удостоен ее только перед смертью. Но Потемкин получил ее уже сейчас. Отношения между ним и Екатериной входили в новый этап.

Екатерина все больше тяготилась прежним фаворитом, Григорием Орловым. Он предъявлял совершенно непомерные претензии – жениться на государыне законным браком. Учитывая, что Екатерина была еще в таком возрасте, что могла рожать детей, это грозило сменой династии. Орлов и не скрывал, что у него в планах сделать наследником престола своего сына от Екатерины, буде таковой случится, а законного цесаревича Павла от наследования трона отстранить. Мало того, что Екатерине это совсем не нравилось, такого возвышения одной, причем неродовитой фамилии не приняла бы российская знать, и дело могло обернуться еще одним государственным переворотом, а Екатерине это все стоило бы трона. Именно тогда она направила к графу Алексею Разумовскому свое доверенное лицо, графа Михаила Воронцова, с целью выяснить обстоятельства тайного венчания Разумовского с императрицей Елизаветой Петровной. Как мы уже знаем, Разумовский отказался говорить с Воронцовым на эту тему и на его глазах сжег какие-то документы, которые до этого бережно хранил. Все это позволило Екатерине легко отвергнуть домогательства Орлова.

Став генерал-адъютантом, Потемкин дежурил во дворце чаще кого бы то ни было, а через некоторое время занял покои в Царскосельском и Зимнем дворцах рядом с покоями императрицы. Как-то раз, когда Потемкин поднимался по лестнице, навстречу ему спускался граф Григорий Орлов. На простой вопрос-приветствие Потемкина «Что нового при дворе?» граф очень остроумно ответил: «Ничего нового, кроме того, что вы поднимаетесь, а я спускаюсь».

Впрочем, Григорий Орлов не мог винить одного Потемкина в утрате своего прежнего положения при Екатерине. Еще в 1772 году императрица завела себе нового любовника – Александра Васильчикова, и именно его, а не Орлова непосредственно сменил в этой функции Потемкин.

Многие историки считают, что в том же 1774 или в самом начале 1775 года Потемкин и Екатерина тайно обвенчались, подобно Разумовскому и Елизавете. В эту тайну были посвящены только проводивший обряд духовник императрицы отец Иван Панфилов и трое доверенных придворных. Одним из условий брачного соглашения было то, что дети не могут претендовать на российскую корону. Поводом к скорейшему венчанию могло послужить то, что Екатерина была уже беременна ребенком от Потемкина.

Этим ребенком была, как считается, Елизавета, которой дали фамилию Темкина. Она родилась 13 июля 1775 года и прожила долгую, почти 70-летнюю жизнь. Потемкин добился дворянского достоинства для своей дочери у Екатерины и отдал ее на попечение своему племяннику Александру Самойлову – одному из посвященных в тайну. Темкина, выданная замуж за Ивана Калагеорги, родила ему десять детей.

Впрочем, версия о материнстве Екатерины у Темкиной остается, хотя и самой вероятной, но не доказанной. Не исключено, что матерью была одна из придворных дам Екатерины II, до которых Потемкин был очень охоч.

Интимная жизнь императрицы и Потемкина продолжалась недолго. Уже в конце 1776 года Потемкина в его главной функции заменил его ровесник Петр Завадовский. Ирония судьбы заключается в том, что Потемкин сам представил Екатерине этого сановника. Впрочем, здесь мог крыться и расчет. По одной из версий Потемкин сам познакомил Завадовского с императрицей. Он понимал, что императрица сделана из такого теста, что не может долго хранить верность одному мужчине. И решил, что преемники в царицыной постели будут проходить через его фильтр. Таким образом он обезоруживал все интриги, которые могли бы вестись против него с этой стороны. Однако существует версия о том, что Завадовский предал своего покровителя и попытался устроить интригу, в результате чего меньше чем через год был смещен усилиями Потемкина и уволен от двора.

Екатерина, со своей стороны, оценила ум и деликатность своего морганатического мужа. Каковы бы ни были ее дальнейшие увлечения, в государственных делах она всегда советовалась с Потемкиным, который сохранил право доклада у нее в любое время суток. Их переписка дышит взаимными чувствами уважения и признательности. Так бурная любовь переросла в прочную дружбу императрицы и ее вернейшего сановника.

Уже став генерал-адъютантом, Потемкин сделался вторым человеком в России после самой императрицы. Эту перемену раньше всех оценили иностранные дипломаты, аккредитованные при петербургском дворе. К нему стали обращаться за милостями, с просьбами повлиять на мнение и решения государыни. Сам же Потемкин приобретал волей императрицы новые титулы и звания, а также населенные имения с крепостными душами.

В 1775 году Екатерина возвела Потемкина в наследственное графское достоинство Российской империи. В следующем году она выхлопотала для него у императора Иосифа II диплом на княжеский титул. Таким образом Потемкин был светлейшим князем не Российской, а Священной Римской, то есть надгосударственного союза во главе с Германской империей. Для венского двора продажа таких дипломов была, вообще-то, прибыльным бизнесом.

Потемкин в годы своего максимального фавора оказывал непосредственное влияние на государственные дела. Особенное внимание он уделял завоеванному при его участии краю, которому дали название Новороссии. После разгрома восстания Пугачева в 1775 году он убедил Екатерину, что Запорожская Сечь представляет собой такую же потенциальную угрозу, какой были яицкие казаки. Войска генерала Текели, возвращавшиеся с театра военных действий, внезапно напали на Запорожскую сечь и полностью ее разрушили. Те казаки, которые не оказывали сопротивления, были вместе с семьями переселены на новую границу России на Северном Кавказе – на реку Кубань, где образовали Черноморское казачье войско, полностью подчиненное царским властям (впоследствии влилось в состав Кубанского казачьего войска).

Потемкин вообще был одержим идеей все рубежи Российской империи охранять казаками. С этой целью вскоре после 1775 года в Новороссии были созданы казачьи войска – из эмигрантов, покинувших пределы Османской империи и поселившихся в России, а также из представителей соответствующих национальностей, уже живших в новых пределах Российской империи. Все эти затеи оказались мертворожденными, равно как и попытка Потемкина создать Еврейское казачье войско, мобилизовав для этой цели евреев из недавно присоединенных к России белорусских земель.

Потемкин провел самое полезное из своих мероприятий. Он удешевил и упростил армейское обмундирование. Раздражение у него вызывали европейские моды: косички, пудрение волос, завивание их в букли. Потемкин совершенно справедливо решил, что это не солдатское дело – заниматься таким сложным, почти дамским туалетом, и ввел стрижку волос для солдат, чем избавил их и от ненужных занятий, и от вшей. Солдаты даже сочиняли песенки, в которых прославляли Потемкина за это решение. Суворов также поддерживал новые меры.

Кроме того, Потемкин ввел другую униформу – значительно более свободную и удобную для солдат. В потемкинской форме русская армия одерживала свои блистательные победы над турками и над поляками в последние годы царствования Екатерины II. К сожалению, после смерти императрицы ее сын Павел снова ввел в русской армии форму по прусскому образцу и косички.

В 1783 году императрица назначила Потемкина генерал-губернатором Екатеринославской губернии. На этом посту князь лоббировал скорейшую аннексию и ликвидацию всего Крымского ханства, что и было сделано без пролития крови Суворовым в том же году. В ознаменование столь славного события Потемкина возвели в звание генерал-фельдмаршала и назначили, в дополнение к прежним должностям, Таврическим генерал-губернатором. Позже в ведение Потемкина была передана также Харьковская губерния. Будучи еще раньше назначенным генерал-губернатором в Саратов, Астрахань и Азов, князь сделался полномочным правителем всего огромного юга Российской империи. В том же году к его фамилии было присоединено почетное прозвище: Потемкин-Таврический.

Особенное внимание Потемкин уделял вновь присоединенным областям. Он справедливо считал, что только их ускоренная колонизация поможет закрепить их за Россией. Однако цели, поставленные Потемкиным, редко соответствовали средствам.

Так, начав застраивать Екатеринослав, он наметил план строительства университета, который должен был стать важнейшим образовательным центром всего юга России, а также план купольной соборной церкви, превосходящей своими размерами собор святого Петра в Риме. Но университет не был основан в Екатеринославе вплоть до конца Российской империи (Новороссийский университет появился во второй половине XIX века в Одессе), а на месте строительной площадки собора возникла только маленькая церковь, фундамент же послужил лишь основанием для ее ограды.

Но в освоении Новороссии Потемкин мало отличал действительные потребности от желания произвести впечатление на государыню. Григория Потемкина по праву считают создателем русского Черноморского военного флота. Во время путешествия Екатерины II в Новороссию и Крым в Севастопольской бухте императрицу приветствовали салютом из всех орудий три линейных корабля и двенадцать фрегатов – первенцы русского кораблестроения на Черном море. Однако современники отмечали серьезные упущения еще при строительстве этих кораблей, которые были сколочены из сырого леса и, когда дошло до дела, в большинстве своем оказались непригодными для ведения боевых операций.

В 1787 году Екатерина II возымела желание совершить очередное путешествие по своей империи, в частности – посетить Малороссию и недавно завоеванную Новороссию. Потемкин загодя тщательно готовился к посещению императрицей края, вверенного его управлению. Особенно он старался превзойти показным блеском генерал-губернатора соседней Малороссии – Румянцева. И это ему удалось.

Екатерина не скрывала восхищения от того, что увидела в Новороссии. Прекрасные видом воинские части, флот, населенные деревни с благополучными крестьянами… Императрица и Потемкин со свитами ехали по Днепру в специально построенных галерах, посетили Кременчуг, Екатеринослав, Херсон, а оттуда проследовали в Крым. Всюду русскую государыню встречали толпы разряженного и довольного своей жизнью народа. На Днепре это были переселенные сюда малороссийские крестьяне, в Тавриде – местные татары, про которых Екатерине в Петербурге говорили, что они весьма недовольны присоединением к России. Императрица отмечала вздорность слухов, которые ей передавали в столице о правлении Потемкина, и заключила, что Новороссия – прекрасно управляемый край.

Вместе с Екатериной путешествовали высокопоставленные иностранные гости – австрийский император Иосиф II и австрийский принц де Линь. К запискам Иосифа относится миф о потемкинских деревнях – будто Потемкин выстраивал на пути императрицы показные, бутафорские деревни, состоявшие из одних нарядных фасадов изб, обращенных на единственную улицу, по которой ехала Екатерина.

В таком нарочито утрированном виде анекдот о потемкинских деревнях исторически, конечно, вздорен. Но кое-какое очковтирательство иноземные гости, и не только они, отметили.

О бутафорском характере колонизации Новороссии, предпринятой Потемкиным, свидетельствует судьба всех тех деревень, которые он показывал Екатерине: ни одна из них не сохранилась. Людей в них согнали для вида, а потом, когда императрица уехала, водворили на старое место жительства. Если бы колонизация шла успешно, не пришлось бы потом Александру I привлекать в Херсонскую и Таврическую губернии колонистов из Германии, как это сделала сама Екатерина в Нижнем Поволжье. В этих действиях отчетливо выявлялся характер тогдашнего российского государства: вместо того чтобы дать свободу освоения родной страны своему народу, предпочитали привлекать на жительство иностранцев.

Дешевизна рабского труда, бесправие крепостных крестьян позволяли Потемкину проделывать все эти фокусы. Австрийские император и принц изумлялись, что из-за падения уровня воды их галеры тянули не лошади, которых в Новороссии не хватало, а люди: солдаты и крестьяне. Впрочем, российский правящий класс бережнее относился к лошадям, чем к людям низшего сословия.

Так что потемкинские деревни – это миф, но очковтирательство Потемкина во время путешествия Екатерины в Новороссию – реальность, легко сошедшая с рук ее инициатору и даже заслужившая премногую похвалу императрицы.

Потемкин всю жизнь пользовался благосклонностью и вниманием женщин и, даже потеряв личный интерес Екатерины, не остался внакладе.

Наиболее известны его отношения с племянницами – дочерями его сестры Елены, по мужу Энгельгардт. Девочки в самом нежном возрасте были переданы на попечение Потемкину и его матери после смерти его сестры. Светлейший князь несколько лет усиленно «просвещал» их. Добившись того, что племянницы, по его мнению, могли доставить любую усладу своему будущему мужу, он выдавал их замуж. Детей от таких «просвещенческих опытов» не рождалось.

«Способ, каким князь Потемкин покровительствует своим племянницам, даст вам понятие о состоянии нравов в России», – писал на родину французский посланник Даниэль де Корберон[17].

Из шести племянниц Потемкина такую «инициацию» у своего дяди прошли три: Александра, будущая Браницкая, Варвара, будущая Голицына, и Екатерина, будущая Скавронская.

Законных детей у Потемкина не было. Единственным его ребенком считают уже упоминавшуюся Елизавету Темкину, которая была дочерью не то самой Екатерины II, не то какой-нибудь придворной дамы.

В 1787 году началась новая война с Турцией, планы которой Потемкин лелеял уже давно. Но поначалу русские войска терпели неудачи: турки отбили атаки на крепость Очаков. Потемкин пришел в самое унылое состояние духа и в письмах к Екатерине намекал на возможность самоубийства или ухода в монастырь. Твердому духу его державной подруги следует приписать то обстоятельство, что Потемкин в конце концов преодолел свой душевный кризис. Хотя до самого конца войны он так и не смог действовать решительно и мешал делать это своим подчиненным генералу Суворову и морскому капитану Ушакову.

Возможно, что уже сказывалась болезнь печени, развившаяся у Потемкина из-за неумеренного потребления изысканных блюд и вин. Тем не менее, когда Суворов в декабре 1790 года взял Измаил, Потемкин устремился в Петербург – получать почести за эту победу Суворова.

Там Потемкину не понравилось, что императрица завела роман с Платоном Зубовым – молодым человеком на 38 лет моложе государыни. Дело было не в возрастной разнице, а в том, что Потемкин чрезвычайно низко оценивал Зубова, в чем был совершенно прав. За годы фаворитизма Зубова армия и управление в России дошли до состояния полнейшего распада. Сам же он был легкомысленным, беспринципным и жестоким человеком, что впоследствии и доказал, участвуя в хладнокровном убийстве императора Павла. Но если Потемкину раньше удалось свалить таких фаворитов императрицы, как Завадовский, Семен Зорич и Иван Римский-Корсаков, то с Зубовым такая интрига не удалась. Потемкин удалился на юг – вести переговоры с Турцией.

Мирный договор уже был почти подготовлен. Стоит только сожалеть, что в награду за все военные победы России Потемкин удовлетворился лишь полоской земли между Южным Бугом и Днестром, где вскоре была основана Одесса. Но в разгар мирных переговоров усилилась болезнь Потемкина. Как пишут, это была «желчная горячка» – очевидно, острый холецистит. Потемкин хотел, чтобы его отвезли в полюбившуюся ему Тавриду, но в самом начале пути он скончался 5 октября 1791 года.

Потемкин благодаря фавору императрицы стал самым богатым человеком в России. Размер состояния тогда определялся числом рабов, находившихся в собственности, а Потемкин владел десятками тысяч душ крестьян в Великороссии и на Украине. Его полный титул в начале 1780-х годов почти не уступал размером полному титулованию российских монархов:

Потемкин был больше льстивый царедворец, чем государственный организатор, что вполне естественно для фаворитизма, особенно когда монарх – женщина. Однако он значительно превосходил по своим способностям всех фаворитов прежних времен, о которых мы уже рассказали, и больше них сделал полезного для России. Уму и вкусу Екатерины II следует приписать то счастливое обстоятельство, что в друзья всей жизни она выбрала далеко не худшего из российских вельмож.

Благодаря мужскому правлению XIX век стал временем постепенного изживания фаворитизма в Российской империи. Ближайший доступ к монарху получали лица, в высокой степени обладавшие государственными способностями. Но первые государи этого века правили, во многом еще опираясь не на государственные институты, а на преданность окружавших их персон.

Тот человек, о котором мы сейчас расскажем, взял на себя ответственность за все те несуразные вещи, которые творились царским именем. Эта реакционная политика даже получила свое название по фамилии этого деятеля – «аракчеевщина». При всем этом сам Аракчеев ко многому из того, что нареклось этим именем, был лично совсем не причастен. А то полезное, что он сделал для России, истерлось из памяти современников и потомков под влиянием этой политики.

На время правления Александра I пришлась «гроза двенадцатого года» – самая большая опасность, угрожавшая существованию России со времен Смуты начала XVII века, Отечественная война 1812 года. Но Александр I как державный вождь триумфально выиграл ее, завершив вступлением русских войск в цитадель врага – Париж – и низвержением тирана целой Европы, Наполеона Бонапарта. Никогда еще ни до, ни после голос России не звучал так веско в международных делах, как первые годы после победы над Бонапартом.

Одной из причин следует, видимо, считать то, что Александр I был дурно воспитан как русский царь. Нет, дело не в отсутствии вежливости. Наоборот, все современники признавали исключительную тактичность, вежливость и галантность российского императора по отношению к любому собеседнику, будь он даже рядовой дворянин (а с более низкими сословиями царь и не общался). Дело именно в том, что как русский государь с таким воспитанием Александр I не был на своем месте, да он и сам это чувствовал.

Началось с того, что его бабушка Екатерина II, боясь, как бы ее внук не вырос таким же грубым солдафоном, как отец, изъяла юного Александра из-под влияния Павла и отдала на воспитание специально выписанному из Швейцарии Фредерику Сезару Лагарпу. Он был по убеждениям республиканец. Его даже удалили от русского двора за симпатии событиям Великой Французской революции. Можно представить себе полное несоответствие понятий: республиканец воспитывал человека, которому суждено было стать неограниченным в своей власти монархом Европы!

А впрочем, лучше всего об Александре I и эволюции его нрава и характера рассказывал великий русский историк Василий Ключевский в тех отрывках, которые по цензурным соображениям не вошли в его опубликованный при Николае II «Курс русской истории». «Александр I. Это был характер не особенно сложный, но довольно извилистый. Мысли и чувства, составлявшие его содержание, не отличались ни глубиной, ни обилием, но под давлением людей и обстоятельств они так разнообразно изгибались и перетасовывались, что нельзя было догадаться, как этот человек поступит в каждом данном случае». При этом историк дает важное замечание о способности Александра обманывать и самого себя, убеждая в том, что и он не чужд новым мыслям умного собеседника и давно имел такие же. Все это ему было нужно для поддержания самоуважения. Ключевский замечает, что Александр воспринял либеральные идеи Лагарпа, однако не смог их «переварить», поскольку они были не в его природе. Окруженный образованнейшими людьми своего времени, деятельными реформаторами, Александр воспринимал их идеи как свои. И самого себя считал даже республиканцем, приверженцем конституционных ограничений монархии. Но он слишком сильно держался за самодержавие и не был готов отказаться от него даже частично.

Вот в этот второй период его правой рукой, незаменимым сотрудником и сделался один Аракчеев.

Если же кто-то считает, что характеристика, данная Александру I Ключевским, незаслуженно резка и необъективна, то вот суждение белоэмигрантского военного историка, до мозга костей монархиста Антона Керсновского: «Могучий и яркий патриотический подъем незабвенной эпохи Двенадцатого года был угашен императором Александром, ставшим проявлять какую-то странную неприязнь ко всему национальному, русскому».

Не нужно быть глубоким мыслителем, чтобы в этом антипатриотизме государя не увидеть истоки тайных обществ и мотивы, выведшие цвет гвардейского офицерства в роковой день 14 декабря 1825 года на Сенатскую площадь…

До Аракчеева у Александра I были другие фавориты. Четыре года вплоть до 1812 царь тесно сотрудничал с Михаилом Сперанским – сыном сельского священника, дослужившегося до чина действительного тайного советника. Сперанский провел ряд реформ государственного управления и уже разрабатывал план учреждения в России выборной Государственной Думы. На этом этапе его настигла разгромная критика Карамзина. Придворный историк настойчиво обращал внимание на то, что Сперанский в своих реформах следует примеру революционной Франции и планирует ограничить права монарха. Александр I, готовившийся тогда к войне с французским императором, был вынужден отправить Сперанского в ссылку. Может быть, он сделал это с радостью, потому что проекты Сперанского начинали внушать самодержцу беспокойство. Впоследствии он простил его и вновь начал выдвигать на губернаторские посты, но Сперанский уже больше никогда не занял своего прежнего положения при дворе.

Вместе с тем в натуре Александра I было много загадочного. Кто скажет, почему именно в этот реакционный, аракчеевский период царствования он поручил своему соратнику первых лет правления – графу Николаю Новосильцеву – составить конституционный проект для России под названием «Уставная грамота Российской империи»? Зачем он был ему нужен, если бы он никогда не собирался вводить его в действие? Никто теперь не скажет.

Аракчеевы долгое время были незаметным дворянским родом, владевшим поместьями в Новгородской и Тверской губерниях. Алексей Андреевич Аракчеев родился в 1769 году. Перед ним практически не стояло выбора, на какой стезе служить Отечеству, поскольку все его предки, о которых можно было вспомнить, были военными. Его отец, Андрей Андреевич Аракчеев, сумел устроить своего старшего сына в Артиллерийский кадетский корпус в Петербурге. В это время он познакомился с графом Николаем Ивановичем Салтыковым, воспитателем обоих старших сыновей наследника престола Павла Петровича.

Аракчеев сумел завоевать расположение Павла точным и быстрым исполнением всех поручений, неутомимостью, знанием военной дисциплины, умением подчинять себя установленному распорядку. Аракчеев умел исполнять не рассуждая. Павел был любителем муштры и фрунта ради них самих, и Аракчеев, тонко почувствовав эту черту характера своего державного повелителя, сделался не за страх, а за совесть таким же поклонником внешних признаков армейской дисциплины. Стоит ли говорить, что эта позиция лишала Аракчеева способности критически мыслить, но зато превращала его в превосходного и угодливого карьериста.

Итак, уже при Павле Аракчеев сумел сделаться одним из любимцев монарха. Зная о сравнительной бедности Аракчеева, Павел пожаловал ему две тысячи крепостных душ и даже предоставил право выбрать поместье. Аракчеев выбрал Грузино Новгородской губернии как находящееся недалеко от всех прочих родовых владений.

Карьера Алексея Аракчеева развивалась стремительно. В 1798 году он стал генерал-лейтенантом. В следующем году был назначен генерал-квартирмейстером Главного штаба (фактически начальник Генерального штаба в то время), получил Орден Иоанна Иерусалимского (новая награда, которую учредил и чрезвычайно высоко ценил Павел), а чуть позже в том же году – и графское достоинство. При этом Алексею Аракчееву не исполнилось еще и 30 лет!

Павел отличался непредсказуемостью своих решений и осенью 1799 года уволил Алексея и Андрея Аракчеевых со службы, правда, с подобающей их высоким чинам пенсией. Аракчеевы не были втянуты в дворцовый переворот, приведший к убийству Павла и воцарению его сына Александра. Но тот хорошо знал Алексея Аракчеева еще по прежней службе его отцу. В 1802 году Александр I снова призвал Аракчеева, назначив его председателем особой комиссии для преобразования русской артиллерии. Начинался самый плодотворный этап жизни Алексея Андреевича.

Комиссия под председательством Аракчеева, одним из членов которой был сын цирюльника и любимца Павла I, грузинского невольника, освобожденного от турок, граф Александр Кутайсов, выработала единый оптимальный стандарт русских полевых пушек разного калибра. Эту систему с тех пор прозвали аракчеевской.

В 1803 году Алексей Аракчеев был назначен инспектором всей артиллерии русской армии и командиром лейб-гвардии артиллерийского батальона. В 1805 году ему пришлось единственный раз в жизни поучаствовать в полевой кампании. В несчастной битве под Аустерлицем ему дали под начальство пехотную дивизию. Здесь Аракчеев был ранен.

В 1807 году Аракчееву присвоили звание генерала рода войск – генерал от артиллерии. Выше был только чин генерал-фельдмаршала. В январе следующего года его назначили министром военных сухопутных сил. На этом посту Аракчеев произвел реорганизацию русской артиллерии. Один из методов упрочения артиллерийской мощи русской армии Аракчеев видел в ее централизации и отделении от прочих сухопутных войск с тем, чтобы в войне можно было насыщать артиллерией любые нуждающиеся в этом части армии. Еще до битвы при Аустерлице, будучи генерал-инспектором артиллерии, он сформировал 13 артиллерийских полков (11 пеших и два конных) двухбатальонного состава. После первой войны с Наполеоном Аракчеев распределил русскую артиллерию по 23 артиллерийским бригадам. Позднее, уже после Заграничного похода, плодом дальнейших реформ Аракчеева станут артиллерийские дивизии – по одной на пехотный корпус. Аракчеев также отделил инженерные войска от артиллерийских.

Так писал писал о нем уже упомянутый нами Антон Керсновский.

Без преувеличения можно сказать, что реформы Аракчеева помогли русской армии выстоять и победить в Отечественную войну 1812 года.

К числу аракчеевских нововведений относилось введение обязательного отдания чести военнослужащими, причем салют первоначально производился левой рукой.

Но занятия в военном министерстве не отвлекали Аракчеева от руководства войсками. В 1808–1809 годах Аракчеев выступает в роли главнокомандующего русской армией в успешно проведенной войне со Швецией, итогом которой стало завоевание всей Финляндии.

После этого в связи с учреждением нового высшего органа управления – Государственного Совета – Аракчеев был отставлен с поста военного министра с тем, чтобы занять в нем должность председателя департамента военных дел. При этом он сохранил право участвовать в заседаниях Комитета министров.

Буквально на следующий день после вторжения Гранд-армии Наполеона Бонапарта в Россию, 14 июня 1812 года Александр I назначил Аракчеева кем-то вроде своего личного секретаря по военным делам. В этот период царь, незадолго до того отправивший в ссылку своего давнего сотрудника Сперанского, очень нуждался в близком соратнике. Аракчеев с его отсутствием собственного мнения, казалось, идеально подходил на роль нового фаворита. С этого момента начинается безраздельное преобладание Аракчеева при дворе.

Сам он не заблуждался относительно своей роли и без ложной скромности писал впоследствии, что «с оного числа вся французская война шла через мои руки, все тайные повеления, донесения и собственноручные повеления государя».

Личные качества Аракчеева делали его идеальным исполнителем самых щекотливых поручений императора и в то же время надежным хранителем любых государственных тайн. Он не делал секрета из мотивов своей службы: Аракчеев служил царям, а не России. «Что мне до Отечества!» – вырвалось у него как-то раз в грозном 1812 году.

Когда войска Наполеона заняли Москву, Аракчеев разделял мнение большинства окружения Александра I, желавшее скорейшего мирного соглашения с оккупантом в ущерб интересам России. Надо отдать должное твердости характера царя – тогда он еще не потерял способности слышать голос и чувствовать настроение всей России. Император говорил, что не пойдет на мир с Наполеоном, пока его армия находится в пределах России, даже если для этого придется ехать в Сибирь и питаться одной картошкой. Он сдержал свое слово, правда, бежать в Сибирь ему не пришлось, а Аракчеев как вернейший слуга государя во всем послушно исполнял его волю.

Главной заботой Аракчеева во время Отечественной войны было формирование армейских резервов и снабжение армии продовольствием. С этими задачами он справился если не блестяще (особенно со второй), то, во всяком случае, вполне сносно. Многие другие на его месте были бы явно хуже. Это возвело доверие Александра I к Аракчееву в высшую степень.

В 1814 году, возвратясь из освобожденного от тирана Парижа, Александр I раздавал чины и награды большому кругу лиц. Он предложил и Аракчееву высшее воинское звание – генерал-фельдмаршала. Тот отказался, ссылаясь на то, что сам он в военных подвигах не участвовал, неприятеля перед собой не гнал. Александр был в восторге от такого скромного подчиненного. Это дополнительно укрепило его доверие к Аракчееву. Царь не собирался отпускать от себя графа и после войны.

Александру не удалось прельстить неподкупного Аракчеева высшим воинским званием. Тогда он подарил графу свой портрет, украшенный бриллиантами, а его мать Елизавету Андреевну, урожденную Ветлицкую (1750–1820), пожаловал придворным званием статс-дамы. Но Алексей Аракчеев отклонил милость в отношении его матери. Портрет же принял, но украшавшие его драгоценные камни отослал назад императору.

Позднее Аракчеев говорил придворным об этом случае как о единственном, когда он провинился перед своей матерью: «Она прогневалась бы на меня, если бы узнала, что я лишил ее сего отличия».

Александр I не забывал и о братьях Алексея Андреевича. Генерал-майор Андрей Аракчеев, средний из трех братьев, уволенный Павлом, был в 1804 году снова принят на службу, занимал разные посты, участвовал в русско-шведской войне, был комендантом Киева, воевал против Бонапарта в составе 3-й армии Тормасова и в 1814 году внезапно скончался. Младший из братьев, Петр Андреевич Аракчеев, перед Отечественной войной получил звание полковника, был офицером для особых поручений при генерале Багратионе, участвовал в Бородинском сражении и Заграничном походе, в 1816 году получил чин генерал-майора.

Должность, которую Аракчеев занимал с 1812 года, называлась «управляющий собственной Его императорского величества канцелярии». В 1816 году он был, в дополнение к этому, назначен докладчиком императору по делам Комитета министров и Государственного Совета, а также снова председателем Военного департамента Государственного Совета. Таким образом, по совокупности занимаемых постов Аракчеев стал первым лицом в империи после самого императора.

В 1821 году Александр I учредил Сибирский комитет для рассмотрения доклада Сперанского, только что назначенного генерал-губернатором Сибири, о реорганизации управления этой обширнейшей восточной окраиной России. В обсуждении подлежащих комитету вопросов Аракчеев вовсе не проявлял себя каким-то «крепостником» и «держимордой», высказывал здравые и толерантные суждения.

Примерно в то же время Александр I поручил Аракчееву подготовить секретный проект об освобождении крепостных крестьян. Мы уже говорили, что и во второй период своего царствования, после победы над Бонапартом, царь не оставил своего либерального прожектерства, присущего ему ранее. Графу Новосильцеву он поручил выработать проект русской конституции, а Аракчееву вот – план освобождения крестьян. Казалось бы, нельзя были найти более неподходящего исполнителя для такого дела! Но Александр I знал, что именно как исполнитель Аракчеев – персона отменная. И тот блестяще справился с порученным делом.

Примечательно, что Аракчеев чутьем понял: русских крестьян надо освобождать только сразу с землей. При попытке их безземельного освобождения (как раз такое в 1816–1819 годах предприняли по просьбам местных помещиков в Лифляндии и Эстляндии) может случиться такая пугачевщина, что империя рухнет. И Аракчеев составил план одаривания освобождаемых крестьян наделами по две десятины (десятина – это почти целый гектар) пахотной земли с правом выкупить больше.

Неизвестно, что собирался предпринять Александр I со своими проектами конституции и отмены крепостного права, если бы прожил и процарствовал дольше. В реальности – увы! – все эти начинания были произведены слишком поздно, чтобы спасти Российскую империю от неизбежного системного кризиса. Освобождение крестьян было предпринято только через 40 лет, а созыв законодательного собрания – через 85 лет.

Но что примечательно в проекте Аракчеева: предлагавшийся им минимальный крестьянский надел при освобождении в точности соответствовал наделу, предлагавшемуся Никитой Муравьевым – одним из членов тайного революционного общества, подготовившего восстание декабристов, в его проекте российской «Конституции»! Управляющий собственной императорской канцелярией и диссидент мыслили практически одинаково, разрабатывая планы будущего государственного устройства! Это показывает, конечно, что в ту пору обе эти линии общественной мысли – охранительная и преобразовательная – еще не разошлись непримиримо. Между ними еще возможно было согласие, если бы Александр I сам, по своей инициативе, не прервал контакты с обществом.

А Аракчеев не был, как некоторые думали, «жестоким крепостником» в своей сущности. Он всего лишь исполнял затеи и предначертания своего государя. Это особенно ярко проявилось в самом одиозном мероприятии Аракчеева, из-за которого вся вторая половина царствования Александра I получила название «аракчеевщины».

«Одинокий в семье, которой, собственно, у него и не было, – так пишет военный историк Российской империи Антон Керсновский об Аракчееве, – одинокий в обществе, где все его ненавидели предвзятой ненавистью, Аракчеев имел на этом свете три привязанности. Во-первых, служба, бывшая для него основой и целью существования. Во-вторых, артиллерия – родной его род оружия, над которым он так много и столь плодотворно трудился. В-третьих – и эта привязанность была главной – государь. Его благодетель император Павел соединил их руки в памятный ноябрьский день 1796 года, и его „будьте друзьями!“ стало для Аракчеева законом всей жизни.

И Аракчеев положил свою душу за царственного друга. Никогда никакой монарх не имел более жертвенно преданного слуги, чем был этот преданный без лести. Жертва Сусанина была велика. Но жертва Аракчеева куда больше – он отдал за царя не только жизнь, но самую душу, обрек свое имя на проклятие потомства, принимая на себя всю теневую сторону царствования Александра, отводя на свою голову все проклятия, которые иначе поразили бы Благословенного [так прозвали Александра I]. Наглядный тому пример – военные поселения, идею которых все обычно приписывают Аракчееву, тогда как он был совершенно противоположных взглядов на эту затею и взялся за нее лишь проводя непреклонную волю монарха».

Еще до Отечественной войны Александр I, изыскивая способы повысить мощь русской армии, заинтересовался системой прусских преобразований, осуществленной тамошним военным министром Шарнхорстом. Там солдат не отрывался от родных мест, оставался связанным с бытом и дешево обходился казне. Эту прусскую идею было решено реализовать в русских условиях, и в 1810 году в Климовичском уезде Могилевской губернии был помещен Елецкий мушкетерский полк. Крестьяне из деревень, отведенных для военных поселений, были отправлены куда-то в Новороссию, и большинство их погибло в дороге. Начавшаяся вскоре война с Бонапартом помешала немедленному продолжению этого опыта.

После Заграничного похода идея военных поселений всецело завладела Александром I. Он не обратил внимания на то, что прусский солдат ландвера[19] служил не 25 лет, как русский крепостной рекрут, а всего два месяца в году, остальные десять месяцев оставаясь обычным крестьянином. Царь желал, чтобы крестьяне отдельных деревень были переведены в разряд военных поселян и служили, как солдаты, всю жизнь, при этом не переставая еще и пахать землю. Александра I очень манила возможность перевести этим армию на полное самообеспечение и прекратить довольствовать ее из казны.

На сей раз было решено коренное население тех деревень, где помещались солдаты, не выселять, а влить в состав военных поселений, военизировать их. В 1817 году в Новгородской губернии – в поместьях Аракчеева и в нескольких казенных деревнях – разместился целый гренадерский корпус в составе 18 пехотных полков и трех артиллерийских бригад.

Одновременно на территориях современных Белоруссии и Украины были размещены в военных поселениях еще шесть пехотных полков и четыре кавалерийские дивизии. Местные жители также распределялись по поселенным батальонам и эскадронам, обязываясь, таким образом, комплектовать их обученный резерв. Государство брало на себя подготовку к службе и содержание детей военных поселенцев. В семь лет мальчиков забирали в батальоны кантонистов, где учили счету, грамоте и начальной военной подготовке. В 12 лет кантонистов отпускали помогать родителям по хозяйству, а в 18 лет забривали в рекруты. По истечении 25 лет службы тех, кто оставался жив, переводили в разряд инвалидов все в том же военном поселении.

Жизнь поселенных войск и осолдаченного населения сделалась невыносимой. Тяжелые земляные работы, сооружения казарм и других казенных зданий, осушение болот, постройка мостов, дорог, плотин в сырой и нездоровой местности добавились к обычным крестьянским тяготам, истощали людей, способствуя высокой заболеваемости и смертности. К концу царствования Александра I смертность в большинстве округов военных поселений превысила рождаемость. День военного поселенца был расписан до каждой минуты, повседневная жизнь его семьи регламентирована в мельчайших подробностях, вплоть до обязательных правил при кормлении грудью детей, мытья полов в определенные часы и приготовления одной и той же еды во всех домах. За малейшее отклонение от предписанного регламента следовали суровые наказания в виде прогонки через строй и битья шпицрутенами. В отношениях начальников с подчиненными господствовал полный произвол, вплоть до женитьбы и выдачи замуж по жребию.

Все работы в поселениях, полевые или домашние, проводились только по приказанию начальства. Офицеры, ничего не смыслившие в сельском хозяйстве, отводили душу в строевых учениях. От зари до зари затянутые в мундиры и штиблеты бритые мужики тянули носки на плацу, а сено тем временем мокло под дождем и хлеб осыпался на корню. Хозяйства новгородских и могилевских крестьян, и так небогатые, пришли из-за военных поселений в полный упадок.

Рота военных поселенцев занимала 60 домов, выстроенных в ряд по одному образцу. Нижний этаж занимало четыре семьи поселенцев – по две на каждую половину дома – имевшие общие хозяйства. Перед домами проходила шоссированная улица, по которой, однако, разрешалось ездить только начальству да проходить пешим. Повозки поселенцев на главную улицу не допускались.

Вообще в военных поселениях все было устроено напоказ. Аракчеев обращал внимание только на внешнюю сторону. Дома содержались в образцовом порядке, но печи на кухнях запрещалось топить, дабы частым употреблением оных не портить. Дороги поражали благоустроенностью, но по ним запрещалось ездить. Мосты были сколочены на диво как хорошо, но простым людям предписывалось объезжать их вброд. Обходя дома новгородских поселенцев, император Александр умилялся их благополучию, видя в каждой избе на столе жареного поросенка. Он не подозревал, что этого поросенка задворками переносили из дома в дом по пути государя, тогда как сами поселенцы уже которую неделю сидели на пустых щах.

Сразу же по учреждении поселений и насильственной ломке русского крестьянского быта на казарменно-прусский образец властям пришлось усмирять волнения военизированных крестьян. Эти волнения часто переходили в открытый бунт, памятный жестокой расправой над его участниками. Всем запомнились «Ясеневская кампания» – усмирение новгородских раскольников, записанных в военные поселенцы, или «Чугуевская бойня» 1819 года, когда шпицрутенами было засечено насмерть 70 участников протестов.

Если идея военных поселений не принадлежала Аракчееву, то ее реализация со всеми ее «прелестями» как самого уродливого произведения российского крепостничества по праву должна считаться его личным достижением.

Скабрезная эпиграмма о «всей России притеснителе» от молодого Александра Пушкина ходила в то время об Аракчееве. В последней строке под злобным оскорблением подразумевалась любовница Аракчеева, речь о которой впереди.

Перед Аракчеевым, зная о его особых отношениях с царем, трепетали все сановники. Отчасти это вызывалось и личными качествами графа. Он, будучи сам непоколебимо честен, был непримирим к взяточничеству и везде, где мог добраться до явных случаев коррупции, безжалостно ее искоренял. Так что негативный общественный шум об Аракчееве создавали частенько те, у кого рыльце было в пушку.

Но все одиозные явления последнего десятилетия царствования Александра I, даже те, к которым Аракчеев по долгу службы был совершенно непричастен, начали связывать с его именем. А таких явлений, надо признаться, было немало. Ключевский обращает внимание на деятельность некого Магницкого. Как член Главного управления училищ при Министерстве просвещения, он был направлен в Казанский университет в качестве ревизора. Заключение бойкого Магницкого было суровым – университет должен быть разрушен публично. Поскольку только так можно было избавиться от главного порока вольнодумства. Инструкция Магницкого для исправления учреждения была образцом педантичности. Особенно досталось преподаванию философии и истории, которым устанавливались самые жесткие рамки. А быт студентов превращал университет в монашеский орден с его худшими проявлениями – наказаниями, доносами и лицемерием.

Как видим, совсем не Аракчеев был инициатором всех этих нововведений. Но его имя уже реяло над троном, и его считали виновником накрывающего страну мракобесия. Отчасти такой взгляд был безусловно справедлив. Нахождение такого лица, как Аракчеев, на правах особо приближенного к императору, облегчало любые реакционные и обскурантистские новшества, инициатором которых был сам император. Однако общественное мнение, согласно уже упомянутому высказыванию Керсновского, тщательно оберегая Александра I, приписывало их его фавориту.

Но на одну сферу – на армию – воздействие любителя фрунта и муштры Аракчеева было непосредственным, хотя и здесь оно подкреплялось таким же отношением Александра I.

«Мелочная служба», по выражению Керсновского, поразила русскую армию насквозь, начиная от командования и заканчивая последним рекрутом. Муштра, имитация бурной деятельности, педантизм в отношении мундиров – форменный формализм – как тяжелая болезнь забирала у войска саму жизнь.

«Аракчеева упрекают, – писал Керсновский, в целом положительно настроенный к нему, – и не без основания, в жестокости. <…> Граф был груб и даже чрезвычайно груб, был мелочен и педантичен, но все это как раз считалось в Гатчине атрибутами „истинного службиста”. Он обращал внимание главным образом на показную сторону, но ведь, по гатчинским воззрениям, показная сторона – формализм – являлась именно основой всего военного дела <…> Все эти гатчинские воззрения разделялись, и притом в гораздо сильнейшей степени, императором Александром».

Свою грубость и жестокость Аракчеев даже непроизвольно переносил за пределы армии, на гражданскую жизнь.

На трех братьях Аракчеевых прервался старинный род. Андрей Андреевич Аракчеев не успел жениться. Петр Андреевич был женат, но детей не имел. Алексей Андреевич женился в 1806 году, но вскоре разошелся со своей женой. Видимо, развод был гражданский. Аракчеев больше не венчался, а жил с крестьянкой принадлежащего ему села Грузино – Настасьей Шумской, которой присвоил фамилию Минкина и сделал своей экономкой и домоправительницей.

Настасья Шумская всей своей жизнью доказала, что потенциальных Салтычих было еще больше в крестьянском сословии России, просто им не давали воли в большинстве случаев. Любовница графа обожала истязать дворовых людей, отданных Аракчеевым в полное ее распоряжение. Особенно Настасья повадилась пытать дворовую девку Прасковью, ревнуя к ее красоте. Она прижигала ее щипцами для завивки волос и вырывала целые куски мяса из лица.

Однажды Прасковье удалось вырваться от мучительницы и прибежать к брату. Тот, недолго думая, зарезал графскую пассию кухонным ножом.

Расправа, которой руководил один из подчиненных Аракчеева – генерал Клейнмихель – была страшной, но в духе Аракчеева и самодержавной системы. Брата Прасковьи и еще двух крестьян забили кнутом насмерть. Били всех по принципу круговой поруки. Беременная Дарья Константинова была приговорена к 95 ударам кнута. Местный земский исправник попытался было отменить для нее наказание, но сам был посажен за решетку. Ни в чем не повинная и находившаяся далеко от места убийства женщина чудом осталась жива после этого наказания, но у нее случился выкидыш.

Удовлетворив свое чувство мести, Аракчеев вскоре узнал о кончине императора Александра I и о мятеже офицеров в Петербурге. Шел 1825 год.

У вступившего на трон Николая I уже был свой сформированный двор, и Аракчеев пришелся не к месту. Он уволился в отставку с сохранением членства в Государственном Совете с причитающимся содержанием и отправился путешествовать за границу. Вернувшись на родину, он сделал распоряжения относительно имущества. Поскольку наследника он не имел, Аракчеев завещал свою недвижимость Новгородскому кадетскому корпусу, 300 тысяч рублей – для воспитания в этом корпусе бедных дворян Новгородской и Тверской губерний. Еще 50 тысяч он положил в банк, с тем чтобы они вместе с процентами стали наградой тому, кто напишет лучшую историю царствования Александра I. Поскольку приз был рассчитан на 100 лет, до 1925 года, капитал оказался конфискованным большевиками.

На 65-м году жизни граф скончался в своем имении Грузино, глядя на портрет своего царственного друга и благодетеля. Негативный фон вокруг его имени перевесил в памяти соотечественников все его деяния на благо отечества.

Фаворитами русских монархов всегда были люди, занимавшие государственные посты. Это и понятно. Но в начале ХХ века фаворитом царской четы стал человек, совершенно непричастный к государственным делам и неспособный их вести.

Это было признаком вырождения русской монархии, предвестником ее скорого конца. Хотя до сих пор продолжаются споры – кем же был для самодержавия этот человек? Одни уверяют, что это злой гений Николая II, точнее – демон во плоти, что именно из-за него царская власть была дискредитирована в глазах подданных и рухнула. Другие говорят, что он был ангелом-хранителем царской семьи – ведь не прошло и трех месяцев с его трагической гибели, как монархия пала. Предоставим вам судить о том, кем действительно был для России Григорий Распутин.

Чтобы понять, каким образом полуграмотный сибирский крестьянин мог занять место «дорогого Друга» семьи последнего императора, надлежит охарактеризовать эту последнюю. Сделать это нелегко, ведь такие фигуры, как Николай II, стоящие на переломе истории, являются для всех символами. В случае последнего императора – либо отживающего и прогнившего царского режима, либо прекрасной России прошлого. Поэтому в характеристике Николая II очень трудно отделить ту или другую легенду от фактов. Попробуем все же это сделать.

Прежде всего надо помнить, что для успешного управления государством, особенно в кризисные эпохи (а две революции, пережитые Россией за 12 лет, объективно свидетельствуют, что страна находилась в глубоком кризисе), необходимы зачастую совсем другие качества, чем те, которыми мы восхищаемся в обыденной жизни у обычного человека. То, что Николай II был великолепно образован, свободно владел несколькими иностранными языками, в общении с любым человеком был неизменно вежлив, корректен и предупредителен, а в семейной жизни являл собою образец редкостной добродетели, еще ничего не говорит о его государственных способностях, об умении управлять огромной страной. Так, его отец Александр III вежливостью отнюдь не отличался, однако править империей у него получалось явно лучше. Да и его деду Александру II и прадеду Николаю I наличие любовниц совсем не мешало ни проводить реформы, а ни туго натягивать вожжи государственного правления.

Николай, в отличие от его отца, никогда не повышал голоса в разговоре с сановниками. Эта черта никак не способствовала авторитету императора. Царя многие его современники обвиняли в двуличии и коварстве. Русскому человеку порой легче выслушать брань от начальника, чем получить от него внезапный удар «под дых». Чтобы понять, как у государственных сановников сформировалось негативное отношение к Николаю II, приведем историю с увольнением из Совета Министров Российской империи Владимира Коковцева в 1914 году.

Причем, что показательно, в рескрипте не была названа истинная причина увольнения. По сложившемуся-де у него убеждению, писал Николай II, «соединение в одном лице должности председателя Совета Министров с должностью министра финансов или министра внутренних дел – неправильно и неудобно, а также что на этом посту должен находиться свежий человек»[20]. Но ведь царь солгал и здесь, причем дважды, как скоро стало ясно из всех его действий! Преемником 60-летнего Коковцева на посту премьер-министра стал вряд ли более свежий 74-летний Горемыкин. В последующем, во время войны, царь допустил совмещение постов первого министра и министра внутренних дел в лице тоже явно не более «свежего» 67-летнего Штюрмера.

И такая скрытность, такое лицемерие Николая II было для него обычным делом. Кстати, в вопросе о сухом законе прав оказался не он, а его уволенный министр. Сейчас сухой закон историки считают одной из причин неудач на полях Первой мировой войны – не потому, что у народа было отнято его «утешение» алкоголем, а из-за дефицита государственного бюджета, возникшего в это время по причине, о которой и предупреждал императора Коковцев.

Из всех своих предшественников Николай II больше всего напоминал Александра I – та же обворожительная вежливость, то же спокойствие, то же двуличие, та же склонность к мистицизму. Вот об этой наклонности мы сейчас поговорим подробнее, так как она ввела в царские покои роковую фигуру Распутина.

Петр Великий придал русской монархии военный оттенок, этакий милитари-стиль. На протяжении двух веков военный стиль в придворных кругах империи продолжал успешно культивироваться. На смену России, сгибающейся в поклонах, падающей на колени и ниц, пришла Россия с военной выправкой. Подданный обязан был теперь не кланяться, а держать спину и голову прямо при встречах с царем. За одно это Петр Великий заслуживает величайшей благодарности в веках от россиян. Такой милитари-стиль прусского оттенка поддерживал и Александр II.

Но при Александре III намечается тенденция к возвращению допетровской старины. Царь ввел в моду костюмы псевдо-старорусского стиля, сам ходил в допотопной псевдо-славянской шапке, обрядил солдат и офицеров вместо щеголеватой формы его предшественника в подобия мешковатых долгополых древнерусских ферязей и кафтанов… Над всем этим реял лозунг, изреченный сыном гессенской принцессы, говорившим по-русски с ужасным немецким акцентом: «Россия для русских».

Чем объясняется этот резкий крен к национализму при Александре III? Конечно, в первую очередь, попыткой найти новую опору под шатающимся российским троном. Отказавшись от дальнейшего проведения необходимых стране буржуазно-демократических реформ, Александр III противопоставил будущему в качестве идеала возврат к прошлому, хотя бы во внешних формах (понятно, что внутренняя ломка такого характера была невозможна и опасна не меньше, чем революция). Из его опыта Николай II смог почерпнуть только одну идею, которую высказал в своей тронной речи 17 января 1895 года в ответе на множество земских адресов[21], просивших о даровании России национального представительного учреждения: «Охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял их мой покойный незабвенный родитель».

Поэтому при Николае II эта тяга к прошлому только усилилась. А воскрешение старорусского прошлого даже во внешних формах неизбежно приводило к утрате российской имперской государственностью ее светского рационального характера, тоже заданного ей могучей волей Петра Великого. Николай II сильнее его предшественников на императорском троне искал в религии не только вечных истин, но каких-то новых откровений, благоприятных знамений. Он все больше внимания начинал уделять чудесам, прославлению святых – в ущерб рациональной политике, все настойчивее требовавшей от царя быстрой реакции на бросаемые жизнью вызовы.

Сам Николай считал, что, совершая паломничество к могиле Серафима Саровского и организуя торжества по поводу его прославления в лике святого, делает полезное государству дело. Он вплоть до своего свержения пребывал в заблуждении, будто подавляющее большинство русского народа воцерковлено, с трепетом относится к памяти святых и к чудесам, а заодно почитает власть русского царя священной и Богом данной. Миллионные толпы верующих на тех же торжествах в честь Серафима Саровского, казалось, подтверждали убеждение Николая II… Он считал, что сливается с этим народом в едином молитвенном экстазе. Но наряду с этими миллионными толпами были и другие (иногда состоящие из одних и тех же людей!) – толпы забастовщиков, толпы крестьян, поджигающих помещичьи усадьбы… И эти вторые толпы в конце концов оказались многочисленнее. А Николай II в упор не желал этого замечать.

Нежелание и неумение ответить разумным государственным преобразованием на те требования, которые предъявлялись России ее бурным капиталистическим развитием (Николай II, понимая всю полезность промышленной революции, не собирался как-то ее останавливать или ограничивать), толкали императора к уходу от действительности в область мистики. Именно там, в пророчествах святых, в «откровениях» старцев правящая верхушка Российской империи искала благоприятных себе знамений. Когда земля горит под ногами и ты не знаешь, что делать, остается только уповать на чудо. Мистицизм Николая II и был попыткой уйти от ужасавшей его действительности в область чуда. Она не могла закончиться ничем иным, кроме как трагичным вторжением действительности в сферу иллюзий.

Николай встретил такую подругу жизни, которая целиком и полностью удовлетворяла его сокровенным стремлениям. Принцесса Гессен-Дармштадтская Виктория-Алиса-Хелена-Луиза-Беатриса, названная в России Александрой Федоровной, любила своего мужа, и он любил ее. Они родили четырех дочерей и сына, которых старательно воспитывали. Идеал семейной жизни. Иногда кажется, что Николай II был слишком счастливым семьянином, чтобы быть хорошим монархом. Во всяком случае, заботы о семье, о подраставших детях отнимали довольно много времени и энергии императора, а интересы семьи он ставил выше любых государственных интересов. Вернее будет сказать, что семейными интересами, как он сам их понимал, он в конце концов подменил интересы государственные. Это особенно явственно видно в его нежелании как-то поступаться своими прерогативами абсолютного монарха, ибо Николай II был убежден, что его высший долг – в том, чтобы передать самодержавие своему сыну целостным и неприкосновенным. А что при этом станет с Россией – это уже на втором месте по важности.

Александра Федоровна всячески поддерживала и даже разжигала религиозно-мистические настроения своего мужа. Более того, перейдя в православие, она стала ревностной религиозной фанатичкой. И именно она ввела Распутина под царский кров.

Александра Федоровна принадлежала к истероидному типу личностей, о чем свидетельствуют все ее письма супругу. Весь окружающий мир казался императрице наполненным врагами, которые только и делали, что строили козни ей и ее «дражайшему Ники». Врагами оказывались даже первые министры государя. А истинными друзьями со временем стали только те, кто хорошо относился к «нашему Другу», то есть к Распутину. Так отношение к обласканному сибирскому мужику стало единственным критерием оценки людей императорской четой.

Николай II не мог во всем следовать рекомендациям своей половины, даже если они были продиктованы «нашим Другом». Например, не мог он по закону повесить оппозиционных депутатов Государственной Думы, как ему советовала императрица! Но если не конкретные действия, то общий фон окружающего мира, каким его изображала Александра, стал со временем полностью определять мировидение самого Николая. Вместо расширения социальной опоры, в чем монархия катастрофически нуждалась, он в конце концов все сужал свою «зону комфорта» и за несколько месяцев до падения дошел до того – неслыханное дело! – что с императором, как с конченым человеком, перестали общаться даже члены императорской фамилии: великие князья и княгини, его дяди, тети и кузены!

Неизвестно еще, сложилась бы таким роковым образом судьба Николая II и его семьи, если бы не неизлечимая врожденная болезнь его сына. Цесаревич Алексей родился уже после четырех дочерей и стал долгожданным наследником императорского престола. К сожалению, он страдал гемофилией – отсутствием свертываемости крови – и любая малозначительная царапина, любой ушиб грозили стать для него смертельными.

О том, что в роду Алисы Гессенской многие мужчины страдали гемофилией, было известно. Однако еще не был ясен характер передачи этой болезни. Она передается по наследству, хотя и не всякому мужчине, от матери – переносчика рокового гена. Впрочем, даже если бы Николай и знал о неминуемой болезни своего будущего сына, вряд ли это остановило бы его от женитьбы по любви. Последний российский император обладал удивительным упрямством, особенно в тех вопросах, которые того не заслуживали. Это обстоятельство, кстати, целиком опровергает популярные и сто с лишним лет назад, и теперь утверждения, будто Николай II был слабовольным. Нет, воля у него была, и довольно твердая, только часто направлялась не на те цели, на какие следовало бы…

Так гемофилия цесаревича Алексея и стала тем игольным ушком, в которое к царскому двору пролез погубивший его сибирский мужик.

Мистицизм царской четы создавал благоприятную обстановку для разных авантюристов, постоянно втиравшихся в ее доверие.

В 1849 году в горах французской Савойи родился сын крестьянина Низье Антельм Филипп, который еще в детстве обнаружил у себя необычайные способности к самоисцелению внушением и с помощью молитв. Повзрослев, он начал лечить других людей с помощью гипноза. Неизвестно, насколько успешными были такие опыты, но Филипп, вступив в ложу мартинистов, сумел создать себе такую рекламу, что к его услугам начали прибегать разные высокопоставленные особы, щедро за это платившие. Его слава разлетелась по всему миру. Университет Цинциннати выдал ему диплом доктора медицины. При этом медицинского образования Филипп так и не получил.

В 1900 году дядя Николая II великий князь Владимир Александрович, будучи в Лионе, посетил «школу магнетизма» Филиппа. Увиденное в ней и способности Филиппа настолько его поразили, что он пригласил его в Россию. В 1901 году мэтр Филипп был представлен царской чете.

Он удивил Николая и Александру своими способностями, как они поверили, мага и предсказателя. Гипнотизер из Савойи, как пишут, якобы предсказал Николаю II скорую революцию и грядущее в следующем десятилетии окончательное падение монархии. Впрочем, для таких предсказаний не нужно было сверхъестественных способностей; достаточно было хоть немного разбираться в политической жизни. Но если он действительно сделал такие предсказания, то можно предположить, что пассивность Николая II в попытках предотвратить надвигающийся крах империи можно объяснить самовнушением, основанным на таких вот «пророчествах» магов и экстрасенсов: раз этому суждено быть, значит, ничего изменить нельзя, и да будет на все Божья воля! Деятельность мэтра Филиппа при царском дворе в этом смысле была, безусловно, вредной.

Но для Николая II французский проходимец стал на несколько лет одним из ближайших советников. Царь просил французское правительство дать Филиппу диплом доктора медицины, но Париж ответил вежливым отказом. Тогда Николай II решил вручить экстрасенсу российский диплом доктора. Но тут запротестовал даже сервильнейший царский кабинет министров. Министры сказали, что по существующим законам Российской империи соискатель должен сдать для этого экзамен.

Учитывая высочайшее покровительство экзаменующемуся, экзамен являлся, скорее всего, заранее спланированным фарсом. Профессора принесли Филиппу истории болезней пациентов одной клиники. Но он, не глядя на них, попросил называть номера кроватей больных и по номеру объявлял диагноз, а под конец сказал, что все больные излечены. Профессора устремились в клинику и были весьма поражены тем, что все сказанное французом – истина.

В 1904 году, после того как сбылось еще одно предсказание мэтра Филиппа – о рождении наследника у Николая II, француз отправился домой – ему было явлено вскоре сбывшееся «откровение» о смертельной болезни его дочери, а затем и о своей собственной смерти. Но Филипп обещал, что его место как «друга» императорской четы вскоре займет новый друг. Это предсказание Николай и Александра вспомнили, когда в поле их зрения появился Распутин.

В период увлечения царской четы мэтром Филиппом Россию посетил Жерар Анкосс, более известный под псевдонимом Папюс. Именно он принял Филиппа в ложу мартинистов – последователей эзотерического, по форме христианского учения Луи Клода де Сен-Мартена. По слухам Папюс посвятил в мартинисты и Николая II. А во время очередного приезда в Россию Папюс вызвал для Николая II и Александры Федоровны «дух Александра III».

Оккультизм отвергается православием, поэтому возникает вопрос, насколько искренней была религиозность последней царской четы, к тому же объявленной «святой» Русской православной церковью. Но тут, очевидно, следует вспомнить древнее изречение: «Что позволено Юпитеру, не позволено быку». То есть православие в его обрядовой форме – это, как считали русские монархи, религия для народа. Они же сами имеют право на более широкие религиозно-мистические взгляды, вовсе не думая, что при этом изменяют православию. Вспомним, что точно так же поступали, например, Павел I и Александр I. Один почитал католическую церковь не меньше, чем православную, а другой считал, что реализует высший синтез всех христианских вероисповеданий.

Папюс основал в России немало лож мартинистов для представителей высшей знати и оккультно-мистический журнал «Изида», выходивший до 1916 года.

Но постепенно Николай II отстраняется от увлечений оккультизмом и переходит на более «православные» позиции общения с «людьми Божьими», странниками, «старцами».

Вот что пишет наш современник, историк Александр Боханов:

Одним из наиболее известных «друзей» последнего царя в этой среде был юродивый Митя Козельский. Если бы не появился Распутин, то Митя вполне мог бы сыграть его историческую роль. Вплоть до 1912 года оба «старца» уживались при дворе, но затем Распутин полностью вытеснил своего конкурента. Умер Митя в 1929 году. По версии, которой придерживается большинство историков, он был арестован и расстрелян в Соловецком лагере.

Этот краткий список самых знаменитых приближенных Николая II (а сколько еще было подобных им, но проигравших в конкуренции за «царское сердце») показывает, в каких диких и извращенных формах возродился фаворитизм при русском дворе в начале ХХ века. Если раньше фаворит монарха выполнял какую-то государственную функцию, пусть и чисто формально, то теперь фавориты становятся семейными друзьями императора как частного лица, совершенно не заботящегося о том, что скажут о таком его покровительстве в Отечестве.

Все могло быть иначе, если бы Николай II лучше разбирался в людях. Но его «людьми Божьими» являлись не подлинные христианские подвижники, а ловкие авантюристы, использовавшие к своей выгоде увлечение царя мистической стороной православия. Распутин был не старец, а лжестарец, что мы и намерены дальше доказать.

Григорий Ефимович Распутин родился 9 января 1869 года в селе Покровском Тюменского уезда Тобольской губернии в семье ямщика. Он вел обычную, ничем не примечательную жизнь. В 1890 году женился на простой крестьянской девушке Прасковье Дубровиной, от которой имел впоследствии трех детей: дочерей Матрену и Варвару и сына Дмитрия.

Спустя какое-то время Распутин, который в молодости часто болел, совершил паломничество в Верхотурский монастырь. После этого в нем наступила резкая перемена. Он перестал пить спиртное и есть мясо, месяцами неистово говел, часами исступленно молился. «На меня в то время Распутин произвел впечатление человека ненормального, – вспоминал один земляк, – стоя в церкви, он дико осматривался по сторонам, часто начинал петь неистовым голосом».

Распутин бросился в паломничества по святым местам. Он побывал и на горе Афон, и в Иерусалиме. В 1900 году, возвращаясь из паломничества в Киев, он в Казани свел знакомство с преподавателем Казанской духовной академии отцом Михаилом, которому понравился и который дал Григорию ряд рекомендательных писем к петербургским священникам высокого ранга.

В 1903 году он приехал в Петербург. Первым удостоившимся визита еще неизвестного никому будущего «героя» последних лет Российской империи стал ректор духовной академии епископ Сергий (Страгородский) – будущий (с 1943 года, при Сталине) патриарх Московский и всея Руси. Свел Распутин знакомство и с ректором Петербургской духовной академии архимандритом Феофаном (Быстровым). Последний дал Распутину рекомендацию для «черногорок» – дочерей черногорского князя Николая Милицы и Анастасии, бывших замужем за российскими великими князьями. Сестры-черногорки отличались своим восторженным мистицизмом, любовью к общению со всякого рода странниками и юродивыми.

Черногорки уже поведали и Александре Федоровне о новой столичной знаменитости из Сибири – «Божьем человеке Григории». Так Распутин был введен в круг царской семьи.

Николай II записал в дневнике 1 ноября 1905 года:

Сразу вспоминаются Петр Великий и даже Александр и Николай Павловичи. Те точно не стали бы тратить полтора часа времени на беседу с «Божьим человеком», а занялись бы полезным для государства или армии делом. Тем более удивительно, что Николай II развлекался «душеспасительными» беседами с бормочущими мужиками в самый разгар революции, когда опасность российскому трону еще не миновала! Для устранения этой опасности, очевидно, Николай II предпринимал совершенно неадекватные действия.

А Распутин пока пробавлялся милостями от черногорок да от некоторых других представителей российской знати, которые умилялись речам «святого паломника» и «старца». Спустя год Милица и Стана «весь вечер рассказывали нам [т. е. царской чете] о Распутине». Кстати, в том же году Распутин добился того, что по паспорту он стал Распутиным-Новых. Дело было не в «неприличной» фамилии, а в том, что множество земляков Григория носили ту же фамилию, что и он.

Что же, есть повод познакомиться с Григорием поближе, но, опять-таки, не скоро: у государя много этих «святых» проходимцев, каждому нужно уделить время! Только 19 июня 1907 года: «В 3 часа поехали с Аликс в ее двуколке на Знаменку… Встретили Стану на террасе перед дворцом, вошли в него и имели радость увидеть Григория. Побеседовали около часа и вернулись к себе». Вот так уже – «имели радость»! Очевидно, царь стал выделять Распутина из массы прихлебателей не только благодаря восторженному пиару черногорок, но и потому, что «старец» произвел на него личное впечатление. А вскоре добавилась радость еще по одному случаю.

В конце 1907 года цесаревич Алексей ушибся. Внутреннее кровотечение при гемофилии грозило смертью. Врачи не могли ничего поделать. В отчаянии мать-императрица послала за Григорием. Тот у постели больного царевича сотворил молитву… И – о чудо! – состояние мальчика стало улучшаться, а спустя какое-то время он совсем оправился от травмы.

Может быть, совпадение? Но вот еще один случай, уже позднее. В богатом петербургском доме одного сановника пьют чай с Распутиным. Раздается телефонный звонок. Из Царского Села требуют Григория. Далее собравшимся слышны реплики Распутина: «Что? Алеша не спит? Ушко болит? Дайте его к телефону. Ты что, Алешенька, полуношничаешь? Болит? Ничего не болит. Иди сейчас ложись. Ушко не болит. Не болит, говорю тебе. Слышишь? Спи». Через несколько минут раздается новый звонок, и «отцу Григорию» сообщают, что «ухо у Алеши не болит, он спокойно заснул». Этим и другими подобными случаями практически доказано, что Распутин обладал какими-то экстрасенсорными способностями.

Распутин, несомненно, знал за собой эти способности и считал их даром Божьим. Но, главное, они помогли ему быть постоянно нужным императрице. Александра Федоровна теперь регулярно прибегала к помощи Распутина «заговорами и молитвами» при недомоганиях сына. Так сибирский мужик стал желанным гостем в царском дворце, встреча с которым неизменно «приносила радость» и императору.

Александр Боханов эмоционально указывает на роль старца при императрице:

По мнению большинства исследователей, Распутин имел то объективное преимущество перед врачами, что он категорически отвергал лечение цесаревича Алексея лекарствами. В ту пору было принято для облегчения болей давать аспирин. Но Алеше как гемофилику он был противопоказан, хотя об этом противопоказании врачи еще не знали. Распутин, во всяком случае, не причинял мальчику вреда, а тогдашние доктора быстро спровадили бы наследника российского престола на тот свет.

Так истероидность и экзальтированность императрицы обеспечила сибирскому проходимцу прочное место при дворе, которым он пользовался в своих интересах.

Уже в 1907 году о Распутине стали распространяться слухи, поддерживаемые и кое-какими газетами, о его диких кутежах, устраиваемых на деньги высокопоставленных любителей «старца», о его необузданной эротичности, о его оргиях с замужними женщинами. К 1916 году у Распутина сформировалась прочная репутация проходимца, подчинившего своему влиянию императрицу, а через нее – и Николая II, пьянчуги, бабника, насильника, да к тому же еще и агента враждебных России сил, которые действуют через Распутина, побуждая царя принимать неправильные государственные решения.

Не один раз против него возбуждались обвинения в сектантстве, в принадлежности к секте хлыстов. Хлысты отличались своими нелегальными «радениями», во время которых проводились коллективные оргии под видом якобы обряда духовного очищения. Первая такая жалоба на Распутина поступила в 1903 году, еще до переезда в Петербург. Таким образом, утверждение некоторых историков и биографов о том, будто Распутина стали преследовать несправедливыми, дискредитирующими обвинениями именно из-за близости его к царской семье, неверно. В 1903 году Распутин был «чудотворцем» всего лишь уездного масштаба. Местный священник донес на Григория в Тобольскую духовную консисторию, будто к нему приезжают женщины, которых он «избавляет от страстей», проводя с ними время в бане. Правда, следствие ничего противозаконного и противного нравственности тогда не выявило.

В 1907 году подозрение Распутина в хлыстовстве возобновилось уже в Петербурге. Инициатором дела выступила одна из его прежних покровительниц – Анастасия Черногорская, уязвленная тем, что «старец» стал уделять больше внимания императрице, чем ей. За спиной Анастасии стоял ее муж – великий князь Николай Николаевич-младший, дядя царя. Но Распутин уже пользовался высочайшим покровительством. По требованию самого царя, а также саратовского епископа Гермогена дело замяли. Насколько оно было обоснованным – судить трудно.

Снова подозрение в хлыстовстве пало на Распутина в 1912 году. К тому времени он успел поссориться с покровительствовавшим ему епископом Гермогеном. Больше всего на обвинении настаивал лидер фракции октябристов в Государственной Думе Александр Гучков. С этих пор императрица воспринимала Гучкова как своего личного врага, а дело снова замяли по указанию царя.

Можно рассматривать обвинения Распутина как политические козни врагов престола, пытавшихся через дискредитацию «старца» дискредитировать самого носителя верховной власти. Но политическая версия не оправдывается. О хлыстовстве Распутина утверждали такие ярые черносотенцы, как митрополит Гермоген и архиепископ Антоний. Да и в убийстве Распутина потом участвовал крайне правый депутат Государственной Думы антисемит Владимир Пуришкевич. Максимум политики, который тут можно усмотреть, – конкуренция внутри среды монархистов за фавор государя.

Вообще компрометирующие Распутина слухи распространялись именно из среды придворной знати. Тут можно усмотреть две возможные причины: зависть к Распутину и истинность слухов. Не исключено, что действовали обе.

На Распутина при жизни, а особенно после смерти наговаривали такие чудовищные вещи, как плотское сожительство с императрицей и ее дочерями. Подобное мы можем смело отнести к разряду домыслов.

Это подтверждается историей с фрейлиной императрицы Анной Вырубовой (в девичестве Танеевой). Государыня выдала эту полную и некрасивую тетку замуж за одного офицера. Брак оказался неудачным, супруги развелись. Вырубова очень привязалась к Александре Федоровне, а в Распутине просто души не чаяла. Естественно, что светские сплетни перед революцией приписывали Распутину сексуальные похождения и с Вырубовой. Так вот, созданная после Февральской революции Чрезвычайная комиссия по расследованию преступлений царского режима провела, среди прочего, медицинское освидетельствование Вырубовой, и та оказалась девицей.

Но то, чего Распутин не позволял себе, будучи под кровом царских дворцов, он вполне мог позволить себе в других домах, поскромнее.

Петр Аркадьевич Столыпин, в 1906 году возглавивший сначала Министерство внутренних дел, а затем и Правительство, в 1907 году распорядился установить за Распутиным негласное наблюдение.

Сведения о похождениях Распутина постепенно накапливались. Сибирский мужичок, вознесенный судьбой близко к престолу, оказался не в силах устоять перед соблазнами столичной жизни. Многие генералы и сановники обращались к нему с просьбами повлиять на царя или царицу в плане какого-нибудь назначения, подкрепляя свои просьбы увесистой пачкой денег. Это было важно Распутину, так как от императрицы – надо отдать ему должное – он не брал ничего. Деньги потом частенько прокучивались в лучших ресторанах Петербурга, где «старец» устраивал пьяные дебоши.

В 1909 году департамент полиции даже издал распоряжение о высылке Распутина-Новых из столицы. Григорий, однако, упредил это распоряжение и сам уехал на год в свою деревню. Возвратившись в 1910 году, он продолжал прежнюю жизнь.

В марте 1911 года Столыпин решился доложить Николаю II результаты наблюдения за Распутиным. В конце доклада премьер-министр советовал императору отослать Распутина. На что Николай II ответил: «Я не в силах этого сделать. И впредь не говорите мне о Распутине». Царь приказал премьер-министру прекратить негласное наблюдение за Распутиным. С этого момента началось резкое охлаждение в отношениях между царем и последним выдающимся государственным деятелем Российской империи.

Доклад Столыпина совпал с обращениями к императору членов Священного Синода Российской православной церкви с аналогичной просьбой. Но стало ясно: за Распутина руками и ногами – императрица, а Николай II не сделает ничего такого, что бы огорчило ее. И пропадай, Россия, лишь бы жена не устраивала истерик!

Вместе с тем многое из того, что приписывалось Распутину светскими сплетнями, сплетнями же и оказывалось. Мы вполне можем положиться на результат расследования той же Чрезвычайной комиссии Временного правительства, установившей, что «амурные похождения Распутина не выходят из рамок ночных оргий с девицами легкого поведения и шансонетными певицами, а также иногда и с некоторыми из его просительниц. Что же касается близости его к дамам высшего общества, то в этом отношении никаких положительных материалов наблюдением и следствием добыто не было»[22].

Распутин жил на широкую ногу, содержал секретаря – еврея Арона Симановича, который потом выпустил про него книгу, полную злостных небылиц, нанимал писак, сочинявших за Распутина книги «духовного» содержания, но та же комиссия свидетельствовала:

Уже упоминавшийся министр Коковцев в выпущенных за границей мемуарах так характеризовал Распутина:

«По-моему, Распутин – типичный сибирский варнак, бродяга, умный и выдрессировавший себя на известный лад простеца и юродивого и играющий свою роль по заученному рецепту… По замашкам это человек, способный на все. В свое кривлянье он, конечно, не верит, но выработал себе твердо заученные приемы, которыми обманывает как тех, кто искренне верит его чудачеству, так и тех, кто надувает его самого своим искренним преклонением перед ним, имея на самом деле только достигнуть через него тех выгод, которые не даются иным путем».

В общем, понятно, что ничего общего с православным старцем, проводящим время в постах и молитвах, Распутин не имел, хотя умело заставлял поверить в это императрицу. Царь же не хотел огорчать свою жену. Оба – Николай II и Александра Федоровна – не желали видеть очевидного.

Сараевский кризис 1914 года застал Распутина в его родном селе Покровском. Там же на него было совершено покушение: некая Хиония Гусева тяжело ранила лжестарца ножом в живот. Мотивы преступления так и не были установлены. Покушавшуюся поместили в сумасшедший дом, откуда она была выпущена в дни Февральской революции. Ее дальнейшие следы теряются.

Распутин подозревал в организации покушения иеромонаха Илиодора (Труфанова) – прежде одного из друзей лжестарца, затем резко поссорившегося с ним. Это весьма темная личность. Илиодор расстригся и эмигрировал в США, где выпустил разоблачительно-сенсационную книгу о Распутине «Святой черт». К ней восходят очень многие элементы распутинской легенды. После революции Илиодор вернулся в Россию и поступил на службу агентом ВЧК. По заданию Дзержинского Илиодор был послан за границу, чтобы внести раскол в ряды русского православного духовенства в эмиграции. Илиодор закончил свою жизнь в США, предварительно объявив о создании собственной церкви в изгнании, правда, никто из иерархов за ним не пошел.

Но никаких доказательств причастности Илиодора к покушению на убийство Распутина найти не могли, и следствие закрыли.

Между тем в предупреждении Распутина о роковом для Российской империи характере надвигающейся войны не было ничего пророческого и ясновидческого. Еще в феврале 1914 года меморандум о нежелательности войны с Германией представил Николаю II его бывший министр внутренних дел Петр Дурново, занимавший этот пост в самые критические месяцы революции 1905–1906 годов. Дурново был одним из тех людей, чьей реальной помощи, в отличие от молитв «Божьих людей», Николай II был обязан тем, что усидел на троне до 1917 года. Дурново блестяще проанализировал ситуацию и с прямо-таки пророческой ясностью предсказал грядущую революцию 1917 года. Но царь не внял и его предупреждениям.

В ходе Первой мировой войны стали множиться слухи о растущем влиянии Распутина на государственную политику. Эти слухи имели под собой некоторое основание, особенно после того, как в августе 1915 года царь решил самолично вступить в Верховное главнокомандование русской армией. На этой должности Николай II откровенно скучал на совещаниях генералов в Ставке, так как ничего не понимал в военной стратегии. В это же время его жена в Царском Селе выслушивала доклады министров – конечно, не всех, а только тех, кто ей импонировал, – и отправляла их мужу в совершенно искаженном виде, соответствовавшем ее пониманию. Николай полностью утратил адекватное восприятие того, что происходит в стране, и выпустил из рук рычаги управления. Ему казалось, что принятие им должности Верховного главнокомандующего должно воодушевить армию. Он полагал, что русский народ все еще такой же богобоязненный и царелюбивый, каким был в XVII веке. Это и было главное и роковое заблуждение последнего монарха.

Николай II принимал решения одно несуразнее другого. В стране все эти бессмысленные ежемесячные перестановки министров («кувырк-коллегия» – так стали звать правительство в последние месяцы царского режима) относили к влиянию Распутина на императрицу. А через Распутина, убеждали носители слухов, действуют агенты германского влияния. Эти слухи, зарождаясь в высших эшелонах власти, в оппозиционной Государственной Думе, пронизывали всю толщу народа и электризовали его.

В 1916 году Распутин якобы передал императрице письмо-пророчество, в котором предвещал гибель династии, если его самого «убьют бояре и дворяне». Это свидетельство его лживого секретаря Симановича, которому вряд ли и в этом случае можно доверять.

О знаменитом убийстве Распутина, совершенном в ночь на 17 декабря 1916 года, написано столь много, что мы ничего существенно к этому не прибавим. Отметим лишь, что в последние годы, помимо традиционной версии, согласно которой «старца» прикончили великий князь Дмитрий Павлович, князь Феликс Юсупов и крайне правый депутат Государственной Думы Владимир Пуришкевич, распространяется другая – с легкой руки английских историков и кинематографистов. Якобы поименованные лица были только исполнителями и подставными фигурами, а весь заговор с целью убийства Распутина был подготовлен британскими спецслужбами во главе с резидентом Ми-6 Освальдом Райнером, который сам совершил контрольный выстрел в голову лжестарца.

Если даже версия о британском следе в убийстве Распутина – правда, а не современный вымысел англосаксов с целью убедить нас в их всемогуществе, это означает, что британские спецслужбы полностью поверили в легенду о «темных силах», управляющих Россией с помощью Распутина и готовящих «предательство» – сепаратный мир с Германией. Не исключено, что сами англосаксы были творцами этой легенды. Но это, опять же, означает лишь то, что в Лондоне были очень обеспокоены ускользанием власти из рук законного императора в руки проходимца и находившейся под его влиянием неадекватной императрицы. Убийством Распутина его убийцы, кто бы ими ни был – только ли русские монархисты или еще и их английские друзья – хотели прекращения дискредитации монархии, хотели предотвращения революции.

То, что революция после убийства Распутина все же произошла, следует отнести не к его убийству, радостно и с надеждой встреченному всей страной, а к тому, что развал аппарата управления под главенством Николая II и его жены, игравшей неподобающую ей роль в государственных делах, уже прошел точку невозврата. Был бы Распутин жив к февралю 1917 года – это ровно ничего бы не изменило в разыгравшейся со всей Россией трагедии.

Лжестарец стал одной из самых известных в мире фигур российской истории. Практически ни одно зарубежное исследование, ни один западный фильм о революции в России не обходится без того или иного обыгрывания роли Распутина. Распутин стал больше чем исторической личностью – он стал мемом и брендом, а это редко с кем происходит.

Вскоре после убийства Распутина стали возникать слухи, что его где-то видели живым. Они продолжали множиться, а у предполагаемого места его утопления в проруби начал возникать стихийный мемориал. В первые дни после Февральской революции министр юстиции Александр Керенский приказал найти захоронение Распутина и уничтожить тело, дабы могила не стала центром паломничества. Приказ выполнил командующий Петроградским военным округом генерал Корнилов. В ночь на 11 марта 1917 года, спустя два дня после того, как Корнилов арестовал царскую семью, солдаты под его чутким руководством вырыли тело Распутина из его могилы и сожгли в лесу, где и закопали. Впоследствии место захоронения праха Распутина не раз подверглось осквернению. Сейчас только приблизительно можно указать, где оно находится.

В наше время находится немало тех, кто верит в другую распутинскую легенду – о том, что лжестарец был своего рода «ангелом-хранителем» царской семьи и что с его смертью династия больше не могла удержаться. Такие люди требуют официальной канонизации Распутина у РПЦ, сами почитают лжестарца как святого.

Конечно, никаким «человеком Божьим», как мы уже убедились, Распутин не был. Но значительно больше людей, в том числе из среды историков (в частности, цитированный нами Боханов), считают, что негативная распутинская легенда была специально создана с целью дискредитировать династию. Причем лицам, занимавшимся этой дискредитацией, было безразлично, за кого именно цепляться. Не было бы Распутина, они нашли бы кого-нибудь другого.

На это можно возразить, что враги у монархии были всегда. И всегда находились люди, желавшие смешать ее с грязью. Но почему именно при Николае II таких людей оказалась критическая масса, достаточная, чтобы свалить монархию, – это уже вопрос о свойствах и исторической ответственности лично Николая II.

Советская власть стала ухудшенной копией царской власти со всеми атрибутами последней, включая фаворитизм. У Сталина, обладавшего властью неизмеримо большей, чем любой российский монарх прошлого, было много любимцев. К его фаворитам можно отнести, например, Буденного, Ворошилова и Тимошенко. Эти военные высокого ранга оставались его приближенными даже тогда, когда проявили свою полную бездарность.

Но особое место среди любимцев «отца народов» занимал его соотечественник Лаврентий Берия. Ему мы и уделим здесь внимание. Берия до конца жизни вождя выполнял при нем важные государственные функции. А после смерти Сталина Берия попытался сам играть первую скрипку во власти. История его взлета и падения – это история взлета и падения советского тоталитаризма.

Мы изменим нашей обычной привычке начинать рассказ о фаворите краткой характеристикой того главы государства, при котором данный фаворит был возвышен. О Сталине сказано и написано столь много, причем противоречивого, что нам нечего и незачем что-либо к этому прибавлять.

Сталину-Джугашвили было трудно в иноязычной среде, особенно на начальных этапах карьеры. Вполне естественно, что среди его приближенных лиц в конечном итоге оказался грузин. Однако странным образом им не был старый большевик, связанный со Сталиным годами подпольной работы. Лаврентий Берия пришел в органы внутренних дел Советского государства не из большевицкой партии, а из стана «классового врага».

Лаврентий Павлович Берия родился в 1899 году в бедной крестьянской семье в Кутаисской губернии. Его брат умер в двухлетнем возрасте, а сестра после болезни осталась глухонемой. Поэтому на Лаврентия родители возлагали все надежды и очень любили. Они даже продали половину дома, чтобы оплатить сыну обучение в Сухумском высшем начальном училище. Его Лаврик окончил в 1915 году. В таком возрасте многие будущие большевики уже начинали подпольную работу: расклеивали прокламации, помогали старшим товарищам с хранением оружия и побегом из тюрем… Он же продолжал служить на пользу царя и отечества. В 16 лет он переехал в Баку, где стал работать практикантом главной конторы нефтяной компании братьев Нобелей, одновременно продолжая образование в Бакинском среднем механико-техническом строительном училище. В 1919 году, когда власть в Баку принадлежала правительству Азербайджанской республики, созданному националистической партией «Мусават» (мусаватисты), Берия благополучно окончил училище с дипломом строителя-архитектора.

Бурные события революции в Закавказье затронули Берию своеобразно. В автобиографии он писал, будто уже в 1916 году вступил в Баку в подпольный марксистский кружок, а в 1917 году стал членом РСДРП (б). Однако ни в каких документах это членство Берии не зафиксировано. События Бакинской коммуны 1918 года – краткого героического периода советской власти в городе до ее свержения английскими интервентами – никак не отразились в биографии Берии. Зато в 1919 году он числится на службе в мусаватистской контрразведке. Врагами мусаватистов считались армяне и большевики.

С этого времени сведения о нем становятся более определенными.

По-видимому, Берия, внимательно анализировавший политическую обстановку, уже тогда смекнул, что победителями в разгоревшейся гражданской войне могут стать большевики. Возможно, однако, что, устанавливая контакты с большевицким подпольем в Баку, он выполнял задание своих хозяев-мусаватистов. Никто этого теперь не скажет, так как власть мусаватистов пала в результате вооруженного выступления большевиков уже в апреле 1920 года. Как бы там ни было, руководителя большевицкого подполья в Баку товарища Виктора Нанейшвили познакомили с молодым человеком в очках из мусаватистской контрразведки, который пообещал передавать большевикам ценную информацию из своего ведомства.

Но вот что интересно: вскоре после принятия большевиками услуг от Берии при неизвестных обстоятельствах были застрелены два агента большевиков, уже ранее внедренных ими в контрразведку мусаватистов – Мусеви и Ашум Алиев. Вероятно, Берия уже тогда убирал конкурентов. Убийца так и не был найден. А Берия после вступления в Баку частей Красной Армии сразу оказался помощником представителя ЦК ВКП(б) Сергея Мироновича Кирова по части иностранных разведок. И Берию как грузина тут же отправили в Грузию, где власть тогда принадлежала правительству меньшевиков, на подпольную работу.

Советское правительство уже готовило военный переворот в Грузии и ее присоединение к Советскому государству. Однако работа Берии в Грузии не задалась. Его вычислили, дважды арестовывали, какое-то время он провел в тюрьме. Поскольку меньшевики были существами «травоядными», Берию не стали расстреливать, а депортировали в советский Азербайджан.

Неудача этой миссии нисколько не отразилась на карьере Берии. Он стал управляющим делами азербайджанского ЦК большевиков, а в апреле 1921 года совершилось самое знаменательное событие в его карьере. Он был принят на службу в ВЧК. Берию назначили ни много ни мало как заместителем заведующего секретно-оперативным отделом ЧК Азербайджана. Так 22-летний мингрел, без партийного стажа, с подозрительным прошлым, оказался на одной из ключевых должностей советских силовых структур в Закавказье.

Столь стремительное возвышение Берии требует какого-то объяснения. Наверняка его продвигал наверх кто-то более сильный. Наиболее вероятной кандидатурой на роль покровителя Берии оказывается Анастас Микоян – тоже фигура с подозрительным прошлым. Микоян был единственным выжившим из захваченных в плен англичанами и потом расстрелянных комиссаров Бакинской коммуны. В 1921 году Берия уже получил первые неприятности из-за того, что ловко фабриковал подставные дела о «контрреволюции» против невиновных лиц. ВЧК тогда возглавлялась еще Феликсом Дзержинским с его принципом «чистые руки», и Берии грозила опасность быть сразу вычищенным из органов. Спасло его, что характерно, именно заступничество Микояна.

В том же 1921 году Берия находит себе и других покровителей. Он умел нравиться людям, от которых зависело его положение. Тесную дружбу он сводит с председателем ЧК Азербайджана Мир Джафаром Багировым. Впоследствии, при Хрущеве, Багирова расстреляют как одного из членов «банды Берии». Сейчас же Багиров спас Берию от чистки органов Закавказской ЧК, когда всплыл вопрос о его службе в мусаватистской контрразведке. А в январе 1922 года, когда Багирова временно отстранили от должности председателя азербайджанской республиканской ЧК за «нарушения революционной законности», Берия сел в кресло своего шефа!

Летом 1922 года Берию назначили, уже на постоянной основе, заведующим секретно-оперативного отдела азербайджанской ЧК, но ненадолго. Скоро он переводится на такой же пост, но в ЧК Грузии. Это было сделано и в силу грузинской национальности Берии, и потому, что в тот период началась политика «коренизации кадров» во всех советских органах. Но для Берии это горизонтальное перемещение было некоторым повышением.

Одновременно Берию делают заместителем председателя грузинской ЧК (с декабря 1922 года – ГПУ). Летом 1923 года молодого чекиста, не участвовавшего ни в каких боях, награждают Орденом Боевого Красного Знамени Грузинской ССР. В августе 1924 года меньшевики в Грузии неудачно пытаются поднять восстание против большевицкой диктатуры. Подавление восстания частями Красной Армии и ГПУ дает Берии Орден Красного Знамени уже Союза ССР.

Именно в тот период за Берией закрепляется негласное прозвище «грузинский Макиавелли» – за его умение фабриковать политические дела, но главным образом – за умение столкнуть лбами своих соперников в борьбе за влияние и власть.

В декабре 1926 года Берия занял пост председателя ГПУ Грузии и заместителя председателя ГПУ Закавказья. С апреля 1927 года он завладел также и должностью наркома внутренних дел Грузии.

В этот период Берия активно добивается встречи со Сталиным, надеясь, что вождь обратит внимание на соотечественника и еще больше возвысит его. Но пока все его попытки в этом направлении оказываются неудачными.

Надо заметить, что это были крайне тяжелые для страны годы. Жестокие репрессии обрушились на миллионы трудолюбивых зажиточных крестьян, которых советская власть обозвала «кулаками» и объявила своими врагами. Грузия не представляла собой исключения в политике сплошной коллективизации. Местами отчаявшиеся грузинские крестьяне по традиции, сложившейся еще в годы турецкого владычества, брались за оружие. Но теперь их вооруженное сопротивление быстро подавлялось машиной Советского государства. И, конечно, Берия стремился превзойти всех своих коллег по части инициирования репрессий.

Между тем, он тяготился должностью заместителя. ГПУ Закавказской федерации в то время возглавлял Станислав Реденс. Берия фактически подмял его под себя, так что подчиненные за глаза называли Реденса не иначе как «Беренс». Но Берии нужна была официальная должность начальника.

Наконец случай представился. 29 марта он отмечал свой день рождения. Берию чествовали коллеги, в том числе Реденс. Берия усердно потчевал своего шефа спиртным, а потом отправил пьяного домой без сопровождения. Реденс перепутал дома, стал звонить в чужую квартиру, скандалить. Хозяин квартиры вызвал милицию. Реденса доставили в участок и только тут увидели, какого большого начальника задержали… Так позже вспоминал Никита Хрущев.

Но было поздно. Берия как член коллегии ОГПУ СССР имел право прямого звонка Сталину и уже советовался с вождем, как поступить с пьяным шефом. Так о повышении Берии рассказывал Никита Хрущев.

В апреле 1931 года Берия занял должность председателя Закавказского ГПУ. А в сентябре первый секретарь Абхазского обкома и друг Сталина Нестор Лакоба устроил Берии долгожданную личную встречу с вождем. Берия произвел на Сталина очень благоприятное впечатление. В ноябре того же года его сделали первым секретарем ЦК КП Грузии, а в октябре 1932 года Берия возглавил партийную организацию всего Закавказья. Так он был приобщен к высшему кругу властителей СССР.

В первый день работы Берии первым секретарем ЦК КП Грузии почти никто из аппарата не вышел на работу. Это была такая своеобразная забастовка. Берия уже был известен как грубый, беспринципный и жестокий диктатор. Первый секретарь Закавказского крайкома Иван Орахелашвили лично уговаривал сотрудников: «Вы должны подавить неприязнь к Лаврентию Павловичу. Если вы доверяете мне, вы обязаны найти с ним общий язык. Его рекомендовал лично товарищ Сталин». Впоследствии Берия расправится со всеми забастовщиками того дня. Не пощадит он, впрочем, и Орахелашвили.

При Берии чистки в партийных органах Закавказья развернулись по полной. Он лично любил допрашивать высокопоставленных арестованных. Так, в 1936 году он застрелил в своем кабинете первого секретаря КП Армении Агаси Ханджяна. Лакобе, который впервые представил Берию Сталину, он отплатил своеобразно: отравил его в том же году. Репрессии в Грузии в 1937–1938 годах затронули тысячи советских деятелей и представителей интеллигенции, фамилии которых, однако, ничего не скажут русскоязычному читателю.

После упразднения Закавказской федерации Берия остался первым секретарем компартии Грузии. Его назначили (как тогда говорили: «избрали») в Верховный Совет СССР первого созыва и в Президиум этого Верховного Совета.

Еще раньше, в 1934 году, Берия стал членом Центрального Комитета Всесоюзной Коммунистической партии большевиков.

Под руководством Берии еще Закавказским крайкомом партии получило развитие Бакинское нефтяное месторождение. При нем были введены в строй Земо-Авчальская ГЭС и другие гидроэнергетические и народнохозяйственные объекты. Чиатурские марганцевые рудники стали вторыми по добыче в Европе (Грузию в то время традиционно включали в Европейскую часть СССР).

Несомненный рост жизненного уровня, постоянные успехи промышленного строительства, о которых вовсю трубили по радио и в газетах, позволял простому народу легко переживать репрессии, направленные, к тому же, в основном против тех, «кто высовывался», – против чиновничества и интеллигенции, против тех социальных слоев, к которым народ питал неприязнь. Народ в большинстве своем верил, что тот или иной «очкарик» оказывался замаскированным вражеским шпионом. Так было на всей территории СССР, так было и в Грузии.

Сам Сталин придавал особое значение репрессиям в Грузии. Ведь там многие знали его, в том числе по подпольной деятельности большевиков. Многие, кто до революции входил в большевицкую партию, прекрасно помнили, что Сталин не играл особо значительной роли в партийных организациях Закавказья. А фальсифицированная история партии, создаваемая Сталиным, требовала изображать «гениального вождя» чуть ли не с пеленок руководителем революционной борьбы в Грузии. Следовательно, всех помнивших правду, надлежало убрать. И, видимо, лучше всего для этого Сталину подходил не старый большевик, а человек, пришедший в партию в последний момент и со стороны. Такой, как Берия.

Тот, подогревая ненависть народа к репрессируемым, заявлял, что прежняя грузинская интеллигенция состояла в основном из представителей старых господствующих, эксплуататорских классов. В старой Грузии очень много людей, хотя и были бедны, носили дворянские титулы. Этим оправдывалось чуть ли не тотальное истребление грузинской интеллигенции. Хвастаясь, Берия говорил, что теперь в Грузии выращена новая интеллигенция, на 80–90 процентов состоящая из бывших рабочих и крестьян.

Не забывал Берия в эти годы и польстить «отцу народов». Он пригласил к себе руководителя Тбилисского филиала Института Маркса-Энгельса-Ленина и Союза писателей Грузии Малакию Торошелидзе и поручил ему написать историю партии в Закавказье. Черновик этой работы Торошелидзе утверждал у самого Сталина. В книге была должным образом отражена «руководящая роль» вождя, но Сталин внес в нее свои правки, решив при этом, что книга будет опубликована под авторством Берии.

А Торошелидзе в 1937 году расстреляли. Вождям не нужны лишние свидетели.

Фальсификация истории в то время дошла до того, что Берию, бывшего на 20 лет моложе Сталина, пришедшего в партию из контрреволюционной охранки только в 1920 году, стали изображать чуть ли не как главного дореволюционного соратника Сталина. Этим как бы готовилось вознесение Берии на новую высокую ступень в сталинской иерархии.

К осени 1938 года репрессии зашли дальше некуда. По обвинениям в «контрреволюции» было арестовано больше полутора миллионов человек, из которых приговорено к высшей мере наказания почти 700 000. Особенно удручающей была убыль кадров в высших партийных органах. Дошло до полного абсурда – все прежние члены ЦК ВКП(б), ЦИК СССР, республиканских и областных комитетов партии и исполкомов, союзные и республиканские наркомы и члены коллегий наркоматов чуть ли не поголовно были агентами империалистических разведок! А нарком внутренних дел СССР Николай Ежов продолжал день и ночь строчить новые дела…

22 августа 1938 года Сталин назначил Берию заместителем Ежова – скорее всего, с целью контроля и подготовки смещения наркома. И под привычным предлогом: Ежов – агент врага, чем и объясняются массовые репрессии, затронувшие, кроме действительных «врагов народа», массу честных советских людей. Испытанная демагогическая уловка.

Берия переводится из Тбилиси в Москву. В сентябре 1938 года ему присваивают звание комиссара государственной безопасности 1-го ранга. А вскоре Сталин снимает Ежова с должности наркома внутренних дел СССР и назначает на нее Берию.

Ежова пока не объявляют врагом народа. Пока его переводят на должность наркома водного транспорта. Здесь Ежов уже не может организовывать репрессии и как-то мстить Берии. Снимут его со всех постов и арестуют только в 1939 году.

В масштабах, что называется, больших цифр приход к руководству НКВД СССР Лаврентия Берии можно действительно оценить как прекращение кампании Большого террора и чистку «органов» от тех, кто ранее производил чистку армии, партийных и советских структур. В 1939 году за контрреволюционные преступления было приговорено к высшей мере наказания около 2600 человек, в 1940 году – 1600. Вдвое меньше, чем в предыдущие годы. В то же время только за конец 1938 года, после того как Берия сел в кресло наркома, из тюрем и лагерей было выпущено почти 280 тысяч человек (по оценке историка В. Н. Земскова).

В первые дни Великой Отечественной войны Берия организовал арест группы видных советских военачальников – из числа тех, кто выдвинулся уже после 1937 года. Самым значительным из них был генерал армии Кирилл Мерецков, занимавший зимой 1940/41 года пост начальника Генерального Штаба. Война началась внезапно на фоне постоянных заверений Сталина о дружбе Советского Союза с гитлеровской Германией, началась неудачно, и надо было на кого-то свалить ответственность. Мерецкова подвергли пыткам в подвалах Лубянки. В сентябре 1941 года Сталин, испытывавший нехватку высших военных кадров, отдал Берии личное распоряжение освободить Мерецкова. Генерал был настолько ослаблен, что не мог стоять, и ему единственному в присутствии Сталина разрешили сидеть.

Еще до начала Великой Отечественной войны Берия предпринял разгром кадров советской военной авиации. 9 апреля 1941 года на совещании у Сталина заместитель наркома обороны СССР генерал-лейтенант, Герой Советского Союза за бои в Китае с японцами Павел Рычагов резко сказал в ответ на упрек Сталина в высокой аварийности самолетов: «Аварии будут, потому что вы заставляете нас летать на гробах!» Через три дня Рычагов был снят с должности, а на третий день Великой Отечественной войны арестован.

По личному распоряжению Берии был тайно арестован светило мировой биологической науки, отец советской генетики, великий ученый Николай Иванович Вавилов. О его участи не сообщали даже брату, физику, президенту Академии наук СССР Сергею Вавилову. Как было установлено только в 1980-е годы, Николай Вавилов умер в тюрьме НКВД в начале 1943 года.

В марте 1940 года по приказу Берии было расстреляно свыше 20 тысяч военнопленных польских офицеров, содержавшихся после осенней кампании советских войск 1939 года на Западной Украине и Западной Белоруссии в лагерях в Катыни под Смоленском, а также в Осташкове, Старобельске и Козельске. Есть версия, что эта ликвидация была предпринята по настоянию Гитлера, с которым СССР тогда имел дружественные отношения.

Если предшественники Берии расстреливали только ложных советских троцкистов, то Берия взялся за самого этого оппонента Сталина в изгнании. Дело в том, что с ноября 1938 года по февраль 1941 года Берия руководил также Службой внешней разведки СССР, подчиненной в этот период НКВД. Разведчикам под руководством Берии удалось внедрить в окружение настороженно жившего Троцкого своего агента, который смертельно ранил его в окрестностях его дома в Мексике.

Тем временем Берия возвышался в партийной иерархии. В марте 1939 года он стал кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б). 30 января 1941 года Берии было присвоено высшее в органах звание генерального комиссара госбезопасности, которое до него имели только два человека – Ягода и Ежов. Это присвоение было призвано как бы «подсластить пилюлю». Дело в том, что вскоре Сталин вывел из подчинения Берии часть дел, образовав отдельный Народный комиссариат государственной безопасности. Но Берия все равно сохранял значительное воздействие на новый наркомат, так как главой последнего стал его выдвиженец Всеволод Меркулов.

Сразу же Берия получил очередное повышение. Оставаясь наркомом внутренних дел, он стал заместителем председателя Совнаркома – правительства СССР. В этом качестве он курировал работу НКВД, НКГБ и ряда экономических отраслевых наркоматов.

Летом 1941 года, когда, казалось, германские танковые клинья неудержимо вонзаются в тело Советского Союза, Сталин поручил Берии деликатное дело: через посредничество болгарского посла в СССР и болгарского МИД выяснить, на каких условиях нацистская Германия могла бы прекратить свою агрессию. Берия выполнил поручение Сталина. По показаниям разведчика Павла Судоплатова, обсуждались некоторые территориальные уступки. Но Гитлер, который был в предвкушении близкой окончательной победы над СССР, отверг всякую мысль о мирных переговорах.

У НКВД в годы Великой Отечественной войны было много работы, связанной с пресечением пораженческих настроений и массовых беспорядков. Достаточно вспомнить волнения, охватившие Москву 15–18 октября 1941 года в связи с эвакуацией государственных учреждений из столицы и слухами о приближении к ней германских войск. Надо сказать, что органы НКВД в целом выполнили свою задачу. В тяжелой военной обстановке они действовали по старинному принципу, восходящему еще ко временам римских императоров: «Лучше пусть будут уничтожены десять невиновных, чем уйдет от наказания хоть один виновный!»

В декабре 1941 года Красная Армия впервые начала освобождать значительные территории, захваченные гитлеровцами. Это возложило на НКВД дополнительные функции: проверку (фильтрацию) освобождаемых советских граждан на предмет их сотрудничества с врагом во время оккупации. Контрразведывательные организации на освобождаемых территориях создали, кроме НКВД, также армия и флот. Все они носили одинаковое название СМЕРШ (сокращение от «смерть шпионам») и конкурировали между собой по количеству «обезвреженных» «врагов».

Сначала управления СМЕРШ были созданы в наркоматах обороны и военно-морского флота. Затем к ним добавился отдел контрразведки СМЕРШ Наркомата внутренних дел. Его возглавил комиссар госбезопасности Семен Юхимович. СМЕРШ НКВД подчинялся непосредственно Берии. Еще одним постановлением Совнаркома СССР членам СМЕРШ, носившим звания госбезопасности, присваивались соответствующие армейские звания.

Берия не только руководил СМЕРШем НКВД, но и влиял на работу СМЕРШ сухопутной армии, так как начальником последнего был его выдвиженец, комиссар госбезопасности 2-го ранга (генерал-полковник) Виктор Абакумов.

Много это или мало? С одной стороны, если сравнивать с аналогичными показателями в западноевропейских странах после их освобождения от гитлеровцев, выяснится, что «ужасный советский СМЕРШ» был относительно травоядным. Дело в том, что были преданы суду даже не все бывшие советские военнослужащие, которые участвовали в добровольческих формированиях, помогавших вермахту, ибо таковых насчитывалось свыше миллиона человек. Казненных за коллаборационизм по суду оказалось примерно 3,5 человека на 10 000 населения. Во Франции было расстреляно за сотрудничество с оккупантами в среднем 4 человека из 10 000. С другой стороны, цифра казненных за предательство родины в СССР не включает количества расстрелянных органами СМЕРШ без суда и следствия, а таких тоже было немало. Кроме того, нужно учесть, что оккупация нацистами Западной Европы продолжалась дольше, чем оккупация ими отдельных районов СССР.

Одним из важных направлений, если можно так сказать, работы НКВД на освобожденных территориях стала депортация целых народов, скопом обвиненных в сотрудничестве с оккупантами. Сейчас есть сторонники оправдания этих массовых депортаций: мол, если бы расследовалась вина каждого человека, тогда пришлось бы значительно больше расстрелять, а так всех «просто» сослали. Но принцип коллективной ответственности по национальному признаку возвращает в архаику, недостойную цивилизованного общества. Такими массовыми депортациями народов занимались в последний раз только ассирийские и вавилонские цари больше двух с половиной тысяч лет назад. Впрочем, учитывая, что система власти Сталина была скопирована с древневосточных деспотий, ей для полного сходства не хватало как раз депортаций целых этносов.

Освобождение советских территорий обернулось поголовным выселением со своей родины и отправкой преимущественно в Казахстан чеченцев, ингушей, калмыков, карачаевцев, балкарцев, крымских татар и еще целого ряда мелких этнических групп. Кроме того, депортировались также народы, которые еще только могли, по мнению Берии, стать коллаборационистами – например, немцев из Поволжья, корейцев с Дальнего Востока или турок-месхетинцев из Южной Грузии. Массовые депортации начались еще до 1941 года. Депортировались также в большом числе и представители титульных народностей союзных республик – украинцы, эстонцы, латыши, литовцы. Общее количество насильственно перемещенных советской властью гражданских лиц своей страны составило больше двух миллионов человек. Причем, по некоторым подсчетам, до четверти принудительных переселенцев погибали в пути, главным образом, кормящие женщины и маленькие дети.

Депортация народов, целиком и полностью организованная органами НКВД, была особенной заслугой Берии в глазах Сталина. По его представлению больше 700 сотрудников НКВД за проведение этой операции были награждены орденами и медалями СССР.

В 1945 году Сталин присвоил Берии звание маршала Советского Союза. Таким образом, руководитель репрессий, никогда не участвовавший ни в одном сражении, был поставлен на одну доску с теми полководцами Великой Отечественной войны, кто водил войска на врага.

Вслед за этим Сталин освободил Берию от должности наркома внутренних дел. Однако Берия как заместитель председателя правительства продолжал курировать силовые министерства (в 1946 году все наркоматы были переименованы в министерства, наркомы в‐министров, а Совет народных комиссаров – в Совет министров) – МВД и МГБ, а также несколько экономических министерств. Кроме того, Берия сосредоточил в своих руках все руководство советским проектом по созданию атомного оружия – это было наиважнейшее направление деятельности в то время.

Можно удивиться, что руководителем такого высокотехнологичного проекта был поставлен не ученый, а палач. Но, во‐первых, даже «демократичнейшие» американцы назначили военного генерала руководителем своего атомного проекта. Это было нужно и для соблюдения секретности, и, наконец, чтобы заставить ученых работать в интересах государства, не отвлекаясь для решения прочих научных задач. Фигура Берии была для Сталина гарантией того, что ученые со страху будут делать то, что надо. Других мер поощрения – не кнутом, а пряником – сталинская система не подразумевала в принципе.

Первые работы по атомной бомбе начались в СССР еще в 1942 году, одновременно с таковой работой в Германии, Великобритании и США. Но текущие задачи по обеспечению победы над врагом уже имеющимся оружием не позволяли сосредоточить на атомном проекте достаточно сил и средств. Только 20 августа 1945 года, после того как стало известно о сокрушительных результатах боевого использования атомных бомб, все дела по атомному оружию были сосредоточены в руках Берии. Сам проект получил кодовое название «Специального комитета при Государственном комитете обороны» (в дальнейшем – при Совете министров).

Постановка во главе всего этого сложного дела палача, мало смыслящего в науке, объяснялась и тем, что в основу работ по атомной бомбе был положен принцип «цап-царап». То есть главная надежда возлагалась на работу советской разведки в США. Хотя Служба внешней разведки и была еще до войны выведена из сферы руководства Берии, но последний хотел своим председательством в Спецкомитете сохранить влияние и на нее. В конечном итоге, как теперь известно, первая советская атомная бомба, взорванная 29 августа 1949 года, была точной копией американской плутониевой бомбы «Толстяк», сброшенной на Нагасаки 9 августа 1945 года. Ее чертежи были переданы советской разведке супругами Розенбергами, которые позже поплатились за это жизнью. Но, конечно, без самоотверженной работы советских ученых было невозможно «просто» скопировать американскую атомную бомбу, так как требовалось наладить собственный выпуск расщепляющихся материалов и своих технологий для производства всех необходимых компонентов и сборки бомбы.

Конечно, вместе с учеными принимал поздравления и получал награды сам облеченный в мундир маршала руководитель проекта. За успешное создание советской атомной бомбы Берия получил пятый по счету Орден Ленина.

Об успешности советского атомного проекта говорит тот факт, что первую водородную бомбу, пригодную для сбрасывания с самолетов, Советский Союз испытал раньше США. Правда, это произошло уже после ареста Берии.

23 декабря 1953 года Берия был расстрелян. В обвинительном заключении против него говорилось, что он был английским шпионом и готовил «ликвидацию советского строя» и «реставрацию капитализма». Таким образом, дутые дела НКВД, сфабрикованные под руководством Берии против неугодных лиц, бумерангом вернулись к нему. Вместе с Берией были расстреляны еще шестеро его выдвиженцев-подручных, которых вместе стали именовать не иначе как «бандой Берии».

Этому предшествовал арест Берии на заседании ЦК КПСС 26 июня 1953 года, а перед этим – четырехмесячная борьба за власть, в которой еще очень много неясного. Как и в картине ареста Берии, и в суде против него.

Когда Сталин умер 5 марта 1953 года, его соратники договорились между собой о разделе власти. Берия забрал в свои руки МВД и МГБ, которые снова слил в одно Министерство внутренних дел. Указ Президиума Верховного Совета СССР об этом был опубликован уже 7 марта. Практически сразу Берия начал процедуру ликвидации сфабрикованных дел последних лет правления Сталина. Были прекращены «дело врачей-убийц» (арестованными по которому оказались в основном евреи), дела о «заговорах» в Главном артиллерийском управлении Министерства обороны и в МГБ Грузии, о «вредительстве в авиационной промышленности». Все уже арестованные и осужденные по этим делам были освобождены в течение двух месяцев и реабилитированы.

4 апреля 1953 года Берия издал секретный приказ о недопустимости пыток в органах внутренних дел. Тем самым признавалось прежнее наличие такой практики и одновременно подчеркивалась приверженность ее искоренению.

Берия направил в Совет министров предложение о прекращении разорительных для народного хозяйства «великих строек коммунизма», затеянных Сталиным в последние годы. 21 марта Совет министров издал об этом положительное постановление.

Берия вообще пользовался в эти первые месяцы после смерти Сталина значительным влиянием. Его предложения, направляемые в Совет министров, отличались продуманностью и демократической направленностью.

По настоянию Берии объявили амнистию почти полутора миллионам заключенных. Это были не только матерые уголовники, как принято это трактовать. Амнистия коснулась сотен тысяч осужденных по пресловутой статье «о трех колосках» – за хищение социалистической собственности и получивших несообразные тяжести проступка сроки заключения. Началась и амнистия осужденных по политическим статьям.

Берия изменил тактику борьбы с участниками вооруженного националистического подполья на Западной Украине и Прибалтике. В записке Молотову он предложил работать «точечно», но идеи внедриться в подполье и устранить его руководителей не оставил. Одновременно он начал так называемую «коренизацию» аппарата МВД в союзных республиках. На практике это привело к увольнениям из органов многих людей с русскими фамилиями.

Берия приобрел вес и во внешней политике. В частности, по его настоянию не были своевременно приняты меры против демонстрантов в ГДР в июне того же года, требовавших объединения с ФРГ.

Сын Лаврентия Берии Серго и некоторые историки, рассказывая о начинаниях Берии после смерти Сталина, трактуют их как неудавшуюся попытку начать перестройку и демократизацию за 32 года до Михаила Горбачева, сорванную, однако, усилиями «партократии» во главе с Хрущевым.

Более осторожные исследователи, которые справедливо не верят в демократизм Берии, который будто бы скрывался при Сталине и только после его смерти получил возможность проявиться, считают реформы интуитивной попыткой двигаться в чаемом всей страной направлении. Закручивать гайки в СССР дальше было некуда. Страна могла развиваться только на путях либерализации политической и экономической систем. Берия как умный человек это, несомненно, понимал. Кроме того, ряд решений (амнистия, отмена культа личности, «коренизация» кадров органов внутренних дел) были с его стороны популистскими и нацелены на приобретение народной поддержки в возможном столкновении с коллегами по Политбюро.

Однако больше всего этих коллег пугала не направленность реформ Берии, а то, что в его руках сосредоточилась огромная реальная власть, и они боялись, что он использует ее для расправы с ними.

Из документов об аресте Берии можно выделить следующее.

Дело, представленное всей стране как начало восстановления социалистической законности, само началось с попрания всех формальных норм закона. Берия как депутат Верховного Совета СССР мог быть арестован только с санкции последнего, но никого это не остановило. Санкция была дана задним числом, уже после ареста. Берии были предъявлены, среди прочего, абсурдные обвинения, подобные тем, которые предъявлялись в 1937–1938 годах пресловутым «врагам народа».

К числу таких обвинений относятся, несомненно, работа на иностранную разведку и стремление «реставрировать капитализм».

Последнее дает козырь в руки тех историков, которые доказывают, будто Берия был неудачным реформатором-демократизатором СССР. Но, по мнению большей части исследователей, это было дежурное обвинение, призванное подкрепить в глазах советского народа тяжесть вины Берии и его «банды».

Среди прочего, Берии инкриминировалось установление связей с «кликой Тито» в Югославии, с которой при Сталине сложились враждебные отношения. Однако всего через полгода после расстрела Берии советское руководство само приняло меры к восстановлению добрых отношений с Югославией. Так что и этот пункт обвинений был ложным и лицемерным.

Наряду с этим в обвинительном заключении имелись и указания на реальные незаконные репрессии, совершенные под руководством Берии против невиновных лиц, на пытки заключенных. Припомнили ему и его работу в мусаватистской контрразведке, и предложение мира нацистской Германии, причем утверждалось, что Берия был готов пожертвовать территориями Украины, Прибалтики, Молдавии и Карельского перешейка.

Обвинение Берии и его «банды» в намерении совершить захват власти в СССР остается хоть и правдоподобным, но совершенно не доказанным. Фактически именно противники Берии совершили переворот, с нарушением норм закона устранив министра внутренних дел и члена Президиума Верховного Совета СССР.

Так что и теперь, по прошествии 70 лет, вполне резонно ставится вопрос: не следует ли по закону реабилитировать Берию и снять с него обвинения в тех преступлениях, которые он заведомо не совершал?