Он проснулся от странного ощущения. В голове было тягуче и неуютно, как будто накануне пил.

Но он не пил.

Илья тяжело привстал и посмотрел поверх жены. На телескопической тумбе колыхался старый роман Акунина. Взъерошенные сквозняком, шевелились бумажные страницы. Рядом с книгой лежала выпавшая закладка, пластиковый календарик-фонарик 2035 года.

Алина испытывала слабость к бумажным книгам, говорила, что электронные и тем более голографические ее раздражают. Поэтому, несмотря на бешеную дороговизну арбатского бук-рума, она часто туда захаживала за «макулатуркой», как насмешливо называл архаичное чтиво в переплете ее муж.

Алина лежала, отбросив руку, словно на бегу. Илья мягко погладил ее прохладное плечо. Бедная, замерзла. Надо бы прикрыть. Но для этого пришлось бы выдирать из-под жены одеяло, а будить ее не хотелось. Он стал осторожно растирать ее кисть, хрящеватые впадинки, округлую подушку ладони.

Илья задумался об их жизни в общежитии Московского университета гуманитарного развития (МУГР) имени Первых выборов с участием роботов. Уже больше года им с Алиной приходилось мириться с противной неустроенностью.

У МУГР имелось все, кроме семейного общежития. Илья еле выпросил, чтобы их, мужа и жену, оставили в обычной студенческой общаге – съем квартиры они бы не потянули. Пришлось совать взятку сначала начальнику отдела регистрации студентов, потом коменданту по прозвищу Падлыч. И все это ради позорного логова с клопами и тараканьём, с обглоданными обоями и исцарапанной мебелью.

Единственным достоинством общаги был вид из окна – на Чистые пруды. Все остальное удручало.

Положим, клопов и тараканов они с Алиной вывели, шкаф поменяли, обои переклеили. Но куда было деться от прогорклого духа коммунальщины, от битой плитки на лестнице и в душе?

Эту общагу на улице Жуковского должны были снести давным-давно, но передумали. Сочли культурно-исторической ценностью из-за одного исторического деятеля, который здесь обитал сто лет назад.

В первые годы советской власти эту кубическую четырехэтажку строили как коллективистский дом. Предполагалось, что здесь будут жить поборники свободной морали, общие жены и мужья. Именно поэтому во всех комнатах были сделаны двери, ведущие к соседям.

Но это бесшабашное начинание привело к скандалам, стрельбе и вскоре затухло. А здание осталось – длинные коридоры и вереницы комнат с сообщающимися входами. В общагу загнали крикливых и потных студентов машиностроительного техникума.

Гибель советской империи и последовавший упадок отечественного машиностроения, казалось, поставили крест на сооружении. Вот-вот его должны были раздолбать ради офисно-делового центра.

Но за общежитие внезапно вступились защитники исторических зданий. Выяснилось, что на четвертом этаже в угловой комнате обитал сам Платон Збруев, один из первых передовиков страны, именем которого была названа машиностроительная фабрика в Подмосковье. Общество охраны памятников тут же открыло в общаге музей Збруева.

Громоздкий бюст ударника пятилетки торжественно установили на высокой тумбе. Кто-то притащил верстак, который служил «неистовому Платону», как его называли соратники, не только рабочим местом, но и постелью. На этом верстаке были бережно расставлены фотографии, среди которых особенно выделялся снимок на 17-м съезде партии, где на переднем плане широкозубо ярился рукоплещущий Збруев.

Несмотря на интриги девелоперов, прикрыть музей не удалось. Внучатая племянница передовика оказалась дальней родственницей министра правительства. Поэтому строительная мафия, глухо поскрежетав, оставила общагу в покое. К тому времени на ее стене уже красовалась гранитная доска с вихрастым профилем и высеченной надписью: «Здесь с 1923 по 1927 год жил и учился знатный машиностроитель П. И. Збруев».

Какое-то время общежитие пустовало. Но в конце 2020-х в Москве открылся Московский университет гуманитарного развития имени Первых выборов с участием роботов. Здание передали на его баланс. Правда, с условием – ничего не переделывать. Защитники старины продолжали бдеть.

Общага была обречена ветшать и хиреть.

Как студент истфака Илья усматривал в этом занятный символизм: изучать 20-й век и, по сути, в нем же и жить. Элемент полного погружения в предмет. Это немного успокаивало и даже примиряло.

Но как глава семьи, пусть и крохотной, он испытывал стыдливое чувство неполноценности.

«Да что ж такое», – беспокойно подумал Илья, отняв руку от Алининого запястья. Сколько его ни тер, оно оставалось холодным и каким-то неотзывчивым.

Он в тревоге навис над женой, затормошил. Алина со вздохом, как ему показалось, откинулась навзничь. На подушку осыпались завихренные волосы.

– Извини, я…

Он икнул, словно подавившись костью.

Во взгляде Алины не было ничего. По ее щеке ползла муха.

Несколько минут он сидел на кровати. Поверить в это было невозможно и противоестественно. Муха, шевеля крылышками, деловито переползла на подбородок жены. Ее широко раскрытые глаза даже не покосились на насекомое. Она ничего не чувствовала. Определенно ничего.

Илья нащупал на стуле 3D-реферат о немецкой революции. Замахнулся над Алиной. Что я делаю?

Слезы хлынули без спросу, со стиском горла…

Он сидел на полу, заплаканный, по-детски жалкий, ничего не понимающий.

Сколько времени прошло, он не знал. Просто видел, как исправно мигают точки на квазитронных часах. Задумчиво смотрела с репродукции девочка с персиками. Ухмылялась на плакате певица-трансвестит Сержося. За стеной буднично сморкалась соседка-гайморитница. За распахнутым окном урчали машины и стрекотали максидроны. Воскресенье 7 октября 2035 года флегматично позевывало и вяло чесалось.

Ему показалось, что протекли часы. На самом деле он просидел на полу чуть больше семнадцати минут. На часах моргало 10:07.

Илья попытался сосредоточиться. Как это могло произойти? От чего? Они вчера ели омлет. Алине было лень готовить что-то серьезное, она по-быстрому сделала омлет с помидорами.

Отравление?

Но он тоже ел этот чертов омлет. Чтобы не мыть тарелки, они лопали его прямо со сковородки, отковыривая пригорелые куски. Потом пили чай с сушками. ОБА.

На сердце Алина никогда не жаловалась. Да и какое сердце в 22 года? Правда, мерзла. Но это ерунда, вегетососудистая дистония – не смертельно, в наше время с этим можно жить до ста лет.

С трудом сдерживая дрожь, Илья снова нагнулся над Алиной. Вокруг ее лица танцевали уже две мухи. Он снова схватил трехмерный реферат и набросился на мразей. В исступлении заколотил по тумбе, по холодильнику, стенам, шкафу. Отбросил раскуроченный пластик.

«Что с тобой случилось, родная моя?»

Отраженный зеркалом шкафа, на Илью смотрел чужой, непохожий на него человек. Русые волосы бесформенной паклей. Глубокая мука в провалившихся глазах.

В полубезумной тоске ему захотелось прижаться к Алине, обезболить себя ее холодом. Он откатил одеяло.

На ее горле, в ложбинке между ключицами, чернело пятно. Большой синяк размером с большую черешню.

Очевидно, в этом месте чем-то надавили. Со страшным, нечеловеческим усилием.

В оцепенении он ходил вокруг общаги и прудов. С иррациональной надеждой смотрел на небо, на деревья. По листьям буйно, как инфекция, рассеялась желтизна. Болезнь зашла далеко. Некоторые кленовые, осиновые, тополиные желтяки уже отклеивались и отваливались.

Илья тяжелым усилием заставлял себя думать рационально. Как убийца смог попасть в комнату? Дверь была закрыта на два оборота. Никаких следов взлома не было. Двери в соседние комнаты давным-давно были забиты гвоздями еще предшественником Падлыча, лютым поборником морали. Получается, единственный вариант ― окно.

Они с Алиной на ночь его всегда открывали. Без притока свежего воздуха у жены болела голова. Воров они не боялись. Конечно, на третий этаж при желании влезть можно. Но что воровать у пары студентов? Старый стул? Облезлую тумбочку? Холодильник с вмятиной на дверце?

Он подумал о полиции, но тут же отмел эту мысль. Ясно, что его загребут, не разбираясь, потом ничего не докажешь. На хорошего адвоката нужны деньги. А его студенческой стипендии и репетиторских грошей едва хватало на пропитание.

Был бы жив отец…

Отца Илья не знал, он родился через полгода после его смерти. Офицер-подводник Иван Муромцев сгинул в океанских глубинах вместе с несчастной субмариной «Святогор». Засекреченное происшествие, которое долго скрывали даже от родных моряков. Бедная мама.

При мысли о матери сердце сжалось. Надо бы ей позвонить. Но что он ей скажет?

Нет, он должен сделать все, чтобы весь этот ужас как-нибудь прошел мимо нее. Хватит с нее переживаний из-за школьных лоботрясов, путающих падежи и Муму с Каштанкой.

Надо скрыться. Тихо и незаметно, пока еще никто ничего не узнал. Особенно Падлыч, комендант.

С Падлычем отношения у Ильи Муромцева не заладились с первых дней. Не успел он поступить на истфак, как этот плюгавый плешивец заявил, что первокурсники должны убрать мусор за общежитием. Вся общага выбрасывала туда неимоверное количество дряни ― банки, объедки, сломанные суперфоны, нанопластиковую посуду, негодную мебель, стертые чипы-шпаргалки, рваные трусы, куриные кости, осколки стекла, куски пластыря, облезлые диктоушники, дохлых мышей…

Кто-то из первокурсников понуро подчинился и пошел на помойку. Илья отказался. С какой стати? Он приехал сюда учиться. Он студент исторического факультета, а не навозный червяк.

Комендант орал, брызгал слюной, угрожал деканатом.

Конечно, ни в какой деканат он не пожаловался: эксплуатация студентов была делом незаконным. Но стал гадить. К примеру, белье, которое Илье выдавала кастелянша, непременно оказывалось влажным или идиотски укороченным, а то вообще провонявшим черт знает чем.

Однажды ему досталась рваная простыня с медузной бахромой по краям, Илья это заметил не сразу. Пошел менять, кастелянша заявила, что это он погрыз. Попытался спорить, но с натасканным хамством бороться трудно. Пришлось топать в магазин, покупать простынку за свои деньги. С тех пор Илья рассматривал постельное белье с придирчивостью госприемки…

С пустым сердцем он вернулся в общагу. Миновал кабинку с нахохленной старухой-вахтершей по кличке Сова. Медленно поднялся на третий этаж.

Многие уже проснулись, общага оживала и побулькивала. Две знакомые третьекурсницы что-то жарили на кухне, маяча у плиты в голубом и желтом халатах. Желтенькая обернулась, бросила «привет». Он что-то процедил в ответ. Стараясь выглядеть спокойным, зашагал по коридору, нервно заскрежетал замком своей двери.

И почувствовал, что сходит с ума. Алины на кровати не было.

Была только примятая постель и скомканное одеяло.

Ему вдруг страшно захотелось пить. Он плеснул холодной воды из кувшина, залпом выпил. Опустился на стул. Может, ему привиделось, что она мертва?

Он подумал об этом одновременно с радостью и ужасом. Он увидел то, чего не было. Алина на самом деле вышла за хлебом. Ха-ха, скоро придет.

Но в таком случае с его мозгом что-то не так.

Он взглянул на часы. Половина двенадцатого. Он схватил суперфон и набрал ее номер. Знакомая мелодия рингтона, хит звезды бульб-попа Анаконды запульсировал на полке. «Билив ми, плиз, билив ми…» Так банально и пошло, но музыка красивая, не отнять.

Значит, никуда она не ушла.

Чувствуя дурноту, Илья подошел к окну. И в ужасе отшатнулся. Алина лежала за кроватью. Худенькая девушка в завернувшейся ночной рубашке.

Как она, мертвая, могла скатиться с постели?

Он с надеждой припал к жене. Она не дышала. Тело как из холодильника.

Он тяжело опустился на кровать. Принялся крепко обдумывать свое положение. Оно было хреновей не придумаешь. По идее, нужно вызывать скорую. Но вслед за скорой неизбежно приедет полиция. Как ни крути, он единственный подозреваемый.

Скрываться у матери в Воронеже тоже бессмысленно. За ним вышлют оперативный автомобиль, а то и максидрон, он не успеет ее даже обнять.

Пока Илья перебирал в уме варианты, в дверь заскреблись. Послышался ноющий голос третьекурсника Коли, соседа слева:

– Илья, откро-о-й. Погано мне…

Илья открыл.

В свои двадцать лет Коля Сачко был законченным алкоголиком. Его долговязое тело часто валялось то на кухне, то в умывальнике. К этому все настолько привыкли, что воспринимали его как часть интерьера. Коля был незлобив, дружелюбен и по-детски искренен со всеми, включая даже зловредного коменданта и коварную кастеляншу. Не дать Коле на опохмел было все равно, что обидеть ребенка.

Как запойный Коля дополз до 3-го курса университета и до сих пор не вылетел, было непостижимой загадкой. Говорили, что Коля способен каким-то образом обаять самых злобных экзаменаторов.

– Опохмелиться бы, – жалобно проскулил Коля.

Илья с трудом сдержался, чтобы его не выставить. Сейчас ему было не до Коли. Он предложил скинуть деньги через суперфон.

– У меня карта заблокирована, – проныл пьянчуга.

Илья поскреб по карманам, нарыл Коле полторы тысячи.

– Все, что есть.

– На чекушку хватит, – благодарно затряс купюрами сосед. И тут же взъерошил свои волосы. – Что-то, Илюха, я совсем сдал. Мне привиделось, будто с твоей Алиной что-то случилось. Неужто «белочка» начинается?

Илья затащил его в комнату, закрыл дверь.

– У тебя потрясающий дар, Коля. С таким чутьем другому б цены не было.

– Ты о чем?

– Алина мертва. Да, да, ее кто-то задушил. Она вон там, за кроватью. Не перебивай. Мне надо скрыться. Да потом пойдешь за своей чекушкой! Слушай…

Рубленый рассказ Ильи произвел на Колю такое впечатление, что он даже деньги рассыпал.

– Мне нужно исчезнуть, Коля. У тебя есть кто-нибудь, у кого можно спрятаться? Хотя бы на время.

– Надо подумать. Гм. Ну, есть один такой человечек.

Коля поскреб щеку, косясь на Илью.

– Не смотри на меня так. Я не убийца, черт побери, – разозлился тот.

– Да верю. Просто мне чего-то выпить расхотелось.

– Ну и хорошо, ты мне сейчас нужен трезвым. В общем, я сейчас быстро соберу рюкзак, а ты выходи и жди меня у памятника Шухову. Через полчаса встречаемся.

Едва переступив порог квартиры, Илья чуть не ткнулся лбом во внезапное препятствие. Вместо коридора почти сразу за входной дверью путь преграждала стена.

– Налево, – сориентировал хозяин. И сам юркнул куда-то вбок.

Из глубин необычной квартиры тянуло неоднозначным душком сандалово-гвоздичных благовоний, с привкусом еще чего-то, мускусно экзотического.

– Где тут у тебя свет, Рич? Все забываю, – завертел головой Коля.

– Справа по ходу, – отозвался обладатель странного имени.

В давние советские времена это помещение было пристроено к первому этажу жилого дома на Алтуфьевском шоссе и числилось нежилым. Здесь, в большой подсобке жилконторы, хранили инвентарь дворники и спорадически выпивали сантехники.

Позже, когда жилконтору открыли в другом месте, здесь собирались подростки-картежники, вольнолюбивая молодежь с гитарами и портвейном. Замок с многострадальной двери сбивался бессчетное число раз. Домуправ сначала истерил. Потом умер. А вслед за ним умер и Советский Союз. Шпана окончательно пошла вразнос. Однажды наркоманы чуть не спалили эту подсобку вместе с домом.

Так продолжалось до тех пор, пока в квартире рядом с пристройкой не скончалась одинокая бабка. Ее жилплощадь стремительно захватил ушлый силовик, после чего урвал и пристройку. Он переделал ее в однокомнатную квартиру, провел воду, свет, газ, интернет, вставил новые окна с автоматической очисткой стекол. Но на серьезный ремонт поскупился. Когда его чуть не посадили, силовик сбежал во Францию и поселился на вилле в Монпелье, а московскую квартиру и эту неформатную однушку стал сдавать по сходной цене…

Коля слегка подтолкнул Илью, и они вошли в тускло освещенную комнату. Запах ароматического зелья усилился. Илья увидел на столе пузатый сосуд, над которым вился дымок.

На диване в позе лотоса сидел хозяин с ноутбуком на коленях. Это был маленький человек в очках, которого Илья принял за подростка. Но когда малыш глянул на него, Илья понял, что ему лет тридцать.

В облике очкарика было что-то индусское. Во-первых, природная смуглость. Во-вторых, у него были жгучие глаза, узкие губы и необычной формы нос с оттопыренными ноздрями.

– Рич, дашь пожрать? – спросил Коля.

Очкарик молча кивнул на холодильник.

Бесцеремонно в нем покопавшись, Коля выудил кастрюлю с макаронами и колбасу.

– А выпить есть?

Рич кивнул за спину. Коля, словно самонаводящаяся боеголовка, прянул в угол. И через секунду победно, как кубком, потряс бутылкой виски.

Налил себе и Илье.

– А Рич? – спросил тот.

– Он не пьет. Ну, будем!

Коля торопливо махнул стопку. Илья рванул за ним. С тех пор как не стало Алины, его преследовало желание поскорее опьянеть. Человек со странным именем Рич нацедил себе холодный зеленый чай.

Выпив еще по одной, Илья спросил, как они познакомились. Коля покатился пьяной улыбкой:

– Не поверишь: на презентации восточного искусства.

– Ты увлекся восточным искусством?

– Да нет, Наташка Белоконь с четвертого курса затащила. Она же у нас большая любительница всяких музеев. Я тогда в завязке был, маялся сильно. Вот Наташка и говорит: давай сходим, отвлечешься. Там мы из-за чего-то поругались, а тут рядом Рич. Я ему давай жаловаться, потом за ним увязался. Он не возражал, представляешь? Слова мне не сказал, хотя я всю дорогу его доставал. Правда, Рич? Помнишь, как ты мне потом читал этого… Али-бабу.

– Абу-аль-Аля, – поправил Рич.

– А откуда такое имя необычное? – спросил Илья.

Рич рассказал, что вырос в семье посла Нидерландов в России. Папа из Роттердама, мама из Багдада. Родители постоянно ссорились. Мирились, только когда забивали косяк. На Рича же забивали регулярно. В тринадцать лет он ушел из дома. Скитался по глухим деревням с подростками-бродягами. Своим смуглым лицом он смахивал на цыгана. Однажды прибился к табору. Его приняли за своего и даже завели разговор на ромском. Он ничего не понимал, но уже через неделю освоил. В таборе научился ездить на лошади и ловить рыбу сетями. Потом сбежал, не в силах терпеть грязь и бесприютность кочевой жизни.

Пока скитался, в его семье разыгралась драма. Отец с матерью были обвинены в шпионаже, и их в двадцать четыре часа выслали из России.

Рич узнал об этом в отделении полиции Пензы, где его сняли с поезда как безбилетника и задержали ввиду отсутствия документов. На вопрос «Кто твои родители?» он ответил: «Сирота». Кто он и откуда, местные органы опеки особо не допытывались. Когда же из Москвы пришел ответ на запрос о родителях, в Пензе только ахнули. Что делать с сыном шпионов? Высылать? Но куда, в Нидерланды или в Ирак? При этом ни один из горе-родителей так и не заявил свои права на сына.

Тем временем подростку стукнуло четырнадцать. Он получил российский паспорт на имя Ричарда Иванова и был отправлен в детдом. Оттуда он вскоре сбежал и снова пристал к цыганам. Но поругался с местным бароном и еле остался жив – увернувшись от брошенного в него ножа, кинулся в реку и вынырнул на противоположном берегу.

С тех пор Рич стал бродягой. Несколько лет он блуждал по деревням, где ему давали приют сердобольные тетки. Когда же выяснилось, что Рич хорошо знает арабский (первые десять лет он прожил у бабушки в Багдаде), ему посоветовали рвануть в Москву.

Знание языка неожиданно пригодилось. После кризиса 2032 года Россию наводнили беженцы из стран Ближнего Востока. На городских рынках развелось немало торговцев в чалмах.

Рич стал крутиться возле торгашей в качестве толмача. Быстро освоил арабские диалекты, а заодно аварский, киргизский и курдский.

Потихоньку он прирос к этой среде и стал в ней незаменим. Потребность в нем возникала постоянно. Случалась ли у торговцев разборка с бандитами, или полиция вдруг наезжала на них, требуя дань, Рич тут же мчался к месту конфликта. Несколько раз его чуть не убили.

Однажды взрыв прогремел ровно на том самом месте, где он только что стоял рядом с торговцами и помогал им писать на лазерных экранах названия товаров по-русски. Отлучился буквально на минутку в туалет, и в этот момент рвануло. Пятерых торговцев разметало в куски вместе с их лазерными экранами.

Отчего-то Рича хранила судьба.

При всей экстремальности работенки он за нее держался. К Ричу относились с уважением и неплохо платили. Он кропотливо копил на свою собственную «однушку». А пока был доволен и этой съемной дырой. Хоромы с евроремонтом ему были ни к чему. К тому же отсюда было рукой подать до рынка.

– Рич у нас арабист, Саади в подлиннике читает, – уважительно заметил Коля.

– Невелико достоинство, – скромно заметил Рич.

– Представляешь, Илюха, он даже комментарии к Корану в какое-то издательство отсылал. Рич крутой.

– Да какой я крутой. Была бы у тебя мама из Ирака…

– Не скажи. Вот у меня мать чувашка, а папа чистокровный белорус. И что толку? Ни чувашского не знаю, ни в белорусском ни бельмеса.

Коля с философской грустью махнул очередную стопку.

– Ты мусульманин? – спросил Илья у Рича.

– Глупо связывать себя условностями, – ответил тот. – Мне просто интересна восточная культура. В детстве бабушка читала мне много арабских сказок. Они меня завораживали, но еще больше мне нравилась внешняя форма языка, все эти извилины, завитушки. Я их любил копировать. Мне они казались чем-то выхваченным из природы – изгибом ветвей, волнами с россыпью брызг…

– Понял, ты поэт, – протянул Илья.

– Не знаю, не пробовал. Зато я с малых лет почувствовал, что жизнь не так проста и прямолинейна, как кажется многим. Понимаешь, в моей семье все было странно. Мама была гораздо старше отца. Любовь между ними быстро прошла, они стали чужими. Терпели друг друга, видимо, исключительно из шпионской конспирации. Как сказал Хайям, «О, жестокое небо, едва распустилась – как уже осыпается роза моя». Было невыносимо оставаться дома. Когда бабушка умерла, я сбежал.

– Рич, расскажи про свой черный пояс по каратэ, – встрял Коля. – По этому, как его, кику… кеку…

– Кекусинкай, – дернул углом рта Рич. – Да ладно, потом.

Коля не отставал: расскажи да покажи. Рич отнекивался, но упертого пьяницу не переспоришь. Пришлось со вздохом подняться с дивана и показать «вертушку Кин Суна», чем-то похожую на балетное фуэте. Коля победно заулюлюкал. Рич еле сдержался, чтобы не выбить у него ногой бутылку.

Илья в ответ хотел рассказать о себе, но Коля его пхнул. И торопливо наплел, что Илья его дальний родственник, который приехал на заработки из Мурома. Мол, дома работы нет, а в столице можно хоть как-то устроиться. Но снимать квартиру ему пока не на что.

– Он поживет у тебя немного, а?

– Окей, – кивнул Рич. – Только лишней кровати нет, придется спать на матрасе.

Так Илья остался у арабиста.

Прошли две недели. Рич утром уходил на работу, вечером возвращался. Допоздна он сидел за комби-ноутом, задумчиво глядя в экран и поглаживая пупырышки клавиш.

Время от времени прибегал Коля, приносил из общаги свежие новости. Заведено уголовное дело по статье «Убийство». Илья объявлен в розыск. Комендант хотел кого-то вселить в опустевшую комнату, но следователь запретил.

Коля рассказал, что коменданта крепко пропесочили в ректорате, когда выяснилось, что в студенческой общаге жили муж с женой, пусть и студенты. «Ты нам молодежную среду разлагаешь!» – гремел на Падлыча проректор по воспитательной работе. И прислал батюшку с кадилом и кропилом, который степенно обработал сначала опечатанную дверь, а потом со строительной люльки – и окно.

– Где похоронили Алину? – тихо спросил Илья.

– Не знаю. Вроде какие-то дальние родственники тело забрали.

– У нее был брат. Сводный брат Дрон.

– Без понятия, Илюха.

Илья шумно выдохнул. Он застал живой маму Алины, худую жилистую женщину, страдавшую неврозами. К нему теща испытывала плохо скрываемую враждебность. Во время знакомства сверлила провокационными вопросами. Узнав, что Илья учится на историка, ехидно заметила, что он занимается «тем, чего нет». К счастью, у него хватило ума не затевать спор.

Илья видел Людмилу Руслановну всего трижды: в тот самый день знакомства, потом на росписи в загсе и, собственно, на ее похоронах (можно ли это считать третьим разом?)

Теща умерла внезапно, как перегоревшая лампочка. Илья сильно подозревал, что сама себе помогла. Но с Алиной он на эту тему не заговаривал, ей и так было тяжко.

Лежа у Рича на матрасе, Илья целыми днями вспоминал свою недолгую жизнь с Алиной. Пытался отвлечься ютуб-каналами и реалити-стримами. Пару раз в криминальной хронике мелькнуло его лицо. Давнишний уродский снимок со студенческого билета, где он, нехарактерно насупленный, был не похож на себя. «Ну и хорошо, что не похож», – злорадно подумал он.

Размышляя о случившемся, Илья все время пытался найти какую-то рациональную взаимосвязь, склеить события. Временами его бил озноб от страшной мысли: а вдруг это я убил?

Тогда он сидел как парализованный. Потом вставал и отчаянно экспериментировал – надавливал себе пальцем на горло и жал, жал сильнее, наконец изо всех сил, пока не начинал задыхаться и кашлять. Подходил к зеркалу и подолгу разглядывал след на горле.

Это могло случиться помимо моей воли, с ужасом думал он. Может быть, моя скрытая агрессивность так вырвалась наружу?

Он не знал куда себя деть. Хотелось выйти на улицу и бежать, нестись до какого-нибудь препятствия. Влипнуть в него и биться всем телом, орать. Если бы в этот момент его схватили и увезли куда-то, это было бы настоящим избавлением…

Но выходить он не мог. Срабатывал тормоз самозащиты. Его искали, и он должен был скрываться. Таковы были правила этой дьявольской игры.

Следователь Пантелеев метнул дротик. Тот вильнул вправо и просвистел рядом с ухом следователя Суставина.

– Паша, идиот!

– Не попал же, – проворчал Пантелеев, откидываясь на спинку стула.

– Кто так бросает? Тут плавность нужна.

Выдернув дротик из стены, Суставин отошел от мишени. Прищурясь, качнулся на каблуках и метнул оперенное шило, нежно разжав пальцы. Будто воздушный поцелуй послал. Но рука предательски дрогнула (чертово похмелье!), и дротик полетел в сторону двери. В которую уже входил, маяча бульдожьей мордой, полковник Затворов.

Суставин застыл как соляной столб. Видя, как Затворов выхватывает из кобуры пистолет, он вспомнил о жене, которой так и не позвонил, чтобы объяснить, почему не ночевал дома. Его напарник Пантелеев юркнул под стол.

Забухали выстрелы. Свирепо, пулю за пулей полковник Затворов всаживал в мишень для дартса. Кучно, смачно. Зеленые лохмотья тряслись и болтались в клубах осыпающейся штукатурки.

– Вот как надо, – рявкнул полковник и вышел, бахнув дверью.

Несколько минут оба следователя приходили в себя. Курили, зло доламывали мишень и скармливали ее шипящему утилизатору.

Суставин принюхался.

– Паша, чем воняет?

– Порох, Серега.

– Нет, это что-то другое.

Пантелеев украдкой потеребил штанину, проклиная собачье обоняние напарника. Неимоверно стыдно было признаться, что под столом он мерзко обмочился.

Суставин ввинтил окурок в червячную груду бычков, забивших пепельницу. Его скулы все еще подрагивали.

– Что ты думаешь об этом деле, Паша? – кивнул он на папку.

– А что тут думать? Студент замочил свою подругу.

– Жену, – поправил Суставин.

– Какая разница. Обычная история.

– А зачем он ее с кровати спихнул? Экспертиза показала, что след на теле от падения появился уже после ее смерти.

– Следы заметал, – предположил Пантелеев, умащиваясь на стуле так, чтобы мокрая штанина не липла к мясистой плоти.

– Кто ж так заметает? Представь себя, Паша, на его месте. Как бы ты действовал?

– У меня нет жены. Лучше у себя спроси.

– Хм.

Суставин на удивление легко представил, как избавился бы от трупа своей супруги. В последнее время их отношения стали невыносимыми.

– Наверное, разделал бы тесаком на куски и вынес в сумке на помойку. Или скормил бы бездомным собакам. Вместо этого он просто сбрасывает тело с кровати. И зачем он после десяти утра выходил из общаги, прежде чем в двенадцать свалить окончательно?

– А если убийца не он?

– Маловероятно, но допустим. Тогда главный вопрос: как убийца попал в комнату. Первый вариант – входная дверь, – загнул палец Суставин.

– Отпадает. Следов взлома нет.

– А если убийца использовал отмычку?

– Муромцевы услышали бы и проснулись. Ты видел эти древние замки у них в общаге? Они же лязгают, как комбайн.

– Тогда второй вариант: двери из комнат соседей, – загнул Суставин второй палец.

– Я разговаривал с соседками из 32-й комнаты. Обе говорят, что через их комнату никто к Муромцевым попасть не мог.

– Не врут?

– Уверяют, что даже приближаться к этой межкомнатной двери никто не смеет. Мол, их застращали, что это дверь для общих жен и мужей, огромная историческая ценность и все такое. По документам все эти общесемейные двери вообще забиты намертво, чтоб неповадно было шастать.

– Ты проверял?

– Да, подергал. Похоже на правду.

– А что говорят соседи Муромцевых из 34-й комнаты?

– Их в ночь на 7 октября дома не было.

– Тогда получается, что если убийца – не Муромцев, а кто-то другой, то он мог попасть в комнату только одним способом – через окно, – Суставин скрючил третий палец. – Вопрос: каким образом он это сделал?

– Проще всего было взять напрокат максидрон и подлететь к третьему этажу.

– Нет, Паша. Я запросил записи видеокамер вблизи общаги. В ту ночь никто там на максидроне не пролетал.

– А камеры на самой общаге?

– Их там отродясь не было. Это же историческое здание, забыл? На нем запрещено камеры монтировать.

– Надо бы коменданта потрясти, Серега.

– Без тебя знаю. Как раз завтра снова собираюсь в общагу. Заодно еще раз допрошу соседей убитой. А ты, Паша, дуй с утра в университет, где учился Илья Муромцев. Поговори с его преподавателями. Все-таки он у нас пока главный и единственный подозреваемый.

Близился конец рабочего дня. Суставин попытался затащить Пантелеева в пивную, чтобы там еще раз все обмозговать. Но напарник неожиданно уперся. Мол, куча дел, какие-то отчеты надо доделать. Суставин сильно удивился. Паша Пантелеев никогда не страдал трудоголизмом, к тому же был не дурак выпить.

Выйдя в одиночестве на улицу, Суставин направился в свое излюбленное место, кабачок «На задворках», где его знали и наливали лучшее пиво.

Старательно оттягивая момент возвращения домой к жене и дочке, он в итоге выпил больше нормы. Ушел, пошатываясь.

Решил не вызывать таксидрон, побрел к метро пешком. Погода для второй половины октября была холодноватой. Пока шел, голова слегка прояснилась.

Он позвонил домой и постарался объяснить жене, почему сегодня поздно. «Очередной висяк, Надя, понимаешь…» Жена, не дослушав, отключилась. Суставин сунул суперфон в карман и побрел дальше.

«И все-таки странно, – думал пьяный следователь. – Староста группы говорит, что этот Илья уравновешенный, спокойный парень. Все приятели твердят, что у них была большая любовь. Ну да, иногда ругались. Но чтобы душить свою любимую?»

Суставин пересек маленькую улицу. Мимо сгорбленно проковылял косматый бомж, обдав тухлой вонью.

«Все говорят, что с комендантом Илья не ладил. А тот все равно разрешил им жить в студенческой общаге, – бормотал себе под нос капитан. – Это явное нарушение. Значит, комендант драл с них втридорога. Надо тряхнуть этого пройдоху покрепче, припугнуть статьей…»

– Мужик, закурить будет?

Качнувшись, Суставин уперся взглядом в двух невысоких хмырей в баскетбольных майках. Для промозглой осени те были одеты легкомысленно. Один из них, с рожей понаглее, завертел связкой ключей.

– Ты че, глухой?

«Попал», – подумал Суставин, с трудом включая периферическое зрение.

Улица была пустынна в оба конца. Ни намека на хотя бы отдаленный звук шагов или шум мотора. Бежать было глупо и бессмысленно.

«Черт, пистолет в сейфе оставил», – пожалел следователь.

Надеясь выиграть время, он медленно полез в карман за сигаретами. Достал пачку и раскрыл ее перед носом у хмырей. В тусклом фонарном свете сиротливо блеснула одна-единственная сигарета.

– Чем богаты, – прыснулось из Суставина.

На него напало неожиданное веселье, он подавился хрюкающим хохотком.

Отморозок с ключами вытаращился.

– Издеваешься?

Суставин захохотал еще пуще. И немедленно получил кулаком под ребра. А следом еще пару болезненных ударов. Закашлялся, зато протрезвел.

– Выворачивай карманы, – проблеял второй отморозок.

Из его кулака выщелкнулось лезвие. «Аргумент», – согласился капитан, пружинисто отскакивая. Уперся каблуками в асфальт. Ноги полусогнуты, костяшки пальцев зудливо покалывает.

Нож, которым в него ткнули, он легко выбил – тот со звоном отлетел в темноту, а парень взвыл, схватившись за кисть. Суставин размашисто добавил ему ногой, отправляя в пике.

Но тут кровь резко прихлынула Суставину в голову.

Второй гад ударил его в висок. «Кастет», – диагностировал следователь, падая. И с досадой подумал про удостоверение во внутреннем кармане пиджака.

Рич уловил булькающие колебания в безветренном воздухе. Шмяк падающего тела. Чуть погодя – глухой стон и тряпичное эхо еще одного падения.

Он резко повернул руль своего джампинг-ката и взлетел над бордюром, перепрыгнул через упавшую ветку. Включив четвертую передачу, прыжками понесся по шуршащему листьями газону.

Впереди маячил какой-то тип в баскетбольной майке, склонившийся над лежащим человеком. Похоже, рылся у того в карманах. Рич тормознул с резким визгом.

Тип поднял не испорченную интеллектом морду.

– Чего тебе, шибздик? Скакай отсюда, пока живой.

«Скакай», – поежился арабист. Соскочив с джампинг-ката, он оттолкнулся от асфальта и взлетел. С ударной силой около 350 кг рифленая подошва кроссовка впечаталась в корпус дебила. Тот не успел даже охнуть, просто улетел сквозь строй кустов.

Где-то сбоку послышалась возня. Там кряхтел и пытался подняться еще один тип в баскетбольной майке и бесформенных штанах. Почти брат-близнец первого. Рич тюкнул его ребром ладони. «Баскетболист» покорно рухнул.

Картина вырисовывалась ясная: двое придурков прицепились к подгулявшему мужику. Сивухой от того разило будь здоров. Рич пощупал пульс. Вроде живой. Но на виске набухала слива ссадины.

Рич сорвал с плеча рюкзак. В одном отделении он там тягал мини-аптечку. На всякий случай. Торговцы на рынке иногда такие разборки устраивали, что мама не горюй.

Рич вытащил из рюкзака нашатырь, сунул бедолаге под нос. Тот не реагировал. Арабист выхватил фриз-термос со льдом, выковырял из него замороженный кусок и прижал к виску бедолаги. Суставина передернуло, он охнул и наконец открыл глаза.

– С ума сошел. Зачем ты его к нам приволок? – шипел Коля Сачко, разглядывая «корочку» оперуполномоченного капитана Суставина С. В. – Только следователя нам не хватало. Илью подозревают в убийстве, а тут на тебе – полиция с доставкой.

– Откуда мне было знать, я у него карманы не обшаривал, – оправдывался Рич. – Ты сам виноват, надо было рассказать мне всю правду. А то «родственник из Мурома». Пойми, не мог я его бросить в таком состоянии. А скорая не захотела забирать. Они его подняли и тут же положили. Слишком пьян, говорят. Тех двух сволочей забрали, а его оставили.

Словно почуяв, что говорят о нем, Суставин очнулся и застонал. Тяжело заворочавшись, запросил пить, но снова отключился.

Встревоженный Коля проверил, как он там. Постоял у приоткрытой двери в комнату, неприязненно глядя на спящего следователя. Заскребло воспоминание о том, как однажды его, загулявшего ночью, подобрали менты и отвезли в отделение, попутно отделав дубинкой. После чего он обнаружил пропажу денег, а ссадина на затылке долго и противно гноилась.

От неприятных воспоминаний Колю замутило, и он засел в туалете.

А Рич включил свой комби-ноут и загрузил сайт столичного УВД. На экране выскочили данные о сотрудниках отделения полиции, в котором служил капитан Суставин С. В.

Рич покатал мышку-колобок, пролистывая страницы. Укрупнил изображение. Фото неважнецкое, но человек на нем был вполне узнаваем. Худое мизантропическое лицо. Выпуклый лоб, желваки.

Так, посмотрим его послужной список. Звания, награды…

Рич умостился на диване поудобнее и принялся внимательно изучать характеристику капитана Суставина. Документ был позапрошлогодний, зато обстоятельный. «…За 12 лет службы в органах внутренних дел Сергей Витальевич Суставин проявил себя как грамотный, ответственный работник. На его счету раскрытие 24 убийства, 17 грабежей и 39 изнасилований. Суставин С. В. зарекомендовал себя как сотрудник, который успешно справляется с наиболее ответственными и сложными заданиями…»

Дальше шла всякая ерунда, перечень каких-то благодарностей с цифровыми кодами. Ниже – бесконечные списки сотрудников, представленных к таким-то наградам, в которых всплывало и имя Суставина.

Рич захлопнул комби-ноут и нахмурился. По всему выходило, что следователь не липовый.

Стоп, у него в сумке что-то было. Где же я ее кинул? Отыскав видавший виды кожаный суставинский планшет с потертой лямкой, Рич извлек из него пластиковую папку с двумя угловыми резинками. Какое-то дело. Рич оттянул угловые резинки…

Чтобы убедиться в том, что он не во власти галлюцинации, арабист сделал несколько медитативных вдохов и выдохов. Забормотал под нос восточную мудрость: «Страсти ничто, расслабься и отрешись от желаний и волнений, все это не имеет никакого значения…»

На первой странице сверху крупным шрифтом было напечатано: «Дело № 182. Убийство на улице Жуковского в общежитии МУГР имени Первых выборов с участием роботов». И ниже: «Убитая – Алина Муромцева, пятикурсница очного отделения филологического факультета МУГР. Подозреваемый – её муж Илья Муромцев, пятикурсник очного отделения исторического факультета того же университета».

Дальше шел кривовато распечатанный текст, с безграмотными оборотами вроде «согласно отчета оперативной группы…» и «в соответствие с выводами криминалистов…» Там было подробное описание трупа, косноязыкое воспроизведение слов свидетелей, детали и специальные термины экспертиз.

Из душа, вытирая голову, вышел Илья. Прислушался к больному храпу Суставина, который тревожно выхлестывался из комнаты.

– Слушай, Рич, что это за мужик? Откуда он взялся, ты так толком не объяснил.

– Это следователь полиции.

– Не понял.

– Тот самый, который ведет твое дело.

Илья перестал вытираться. Рич протянул ему папку Суставина.

Перед глазами Ильи запрыгали буквы, загарцевали предложения. «Таким образом, подозреваемый Муромцев И. И.…» «Как установлено, подозреваемому…».

Он внимательно посмотрел на Рича. Интересно, за сколько эта тварь меня сдала? Сейчас, по всей видимости, в дверь позвонят и войдут деловитой гурьбой, скрепят запястья холодными наручниками. Надо поспешить. Хотя бы успеть набить этой сволочи морду.

Илья рванулся к Ричу. Но размахнуться не успел.

– Не волнуйся, я знаю, где тебя спрятать, – сказал тот.

Чайник свистел громко, и они не слышали, как следователь прокрался в умывальник и потом выскользнул в коридор. Среагировали только на стукнувшую входную дверь.

Рич выскочил из кухни, заглянул в комнату. Там был один матрас. Капитана Суставина С. В. не было.

Не хотелось, конечно, бросать обжитую квартирку. Пусть и не слишком уютную, но привычную, пропахшую благовониями. Досадно было уходить, не зная, когда вернешься. Безумных странствий Ричу хватило в мятежной юности.

Но ничего не поделаешь, надо было уходить с Ильей. Рано или поздно нагрянет полиция, и тогда гарантированы проблемы. Допросы, обыски. Возможно, помещение под арест.

Сиротско-приютский опыт и работа на рынке вытравили из него иллюзии в отношении государственной машины, в особенности правоохранительной. Сгребут и начнут прессовать. Не захочешь – выдашь адрес Ильи. Не от боли и страха, а просто ради того, чтобы вернуть себе спокойствие. А выдавать невиновного (почему-то Рич сразу поверил, что Илья невиновен) ему совсем не хотелось.

Одна беда – к утру Коля успел напиться. Как всегда, некстати. Распластался в кресле, как членистоногое.

Они с Ильей заволокли пьянчугу в ванную. Под ледяной струей тот хотя бы обрел способность держаться на ногах.

Ехать было неблизко – в Коньково. Брать напрокат максидрон не стали, так их могли легко вычислить. Поэтому быстро собрали сумки и поехали на метро, допрыгав до станции на джампинг-кате.

С тех пор как многие москвичи стали перемещаться на максидронах и таксидронах, в метро стало заметно свободнее. С ними в вагоне было всего человек десять – несколько студентов, два алкоголических деда в панамках и семейка приезжих с детьми, сгрудившаяся у паучьей схемы московской подземки.

Пока ехали, Коля крепко заснул. Еле его растолкав, они вылезли на станции Коньково и побрели мимо бетонных домов, кажущихся клонами друг друга. Еще и указателей не было. Мэрия затеяла менять обычные таблички на умные голографические. Старые давным-давно сняли, а новые все никак не могли смонтировать.

Троица быстро заплутала среди однообразных спальных каньонов.

Рич кинулся к собачнику с большеголовым бульдогом.

– Послушайте, где-то здесь живет двухметровая девушка!

Натянув поводок, пес угрожающе зарычал. Но хозяин оказался дельный:

– В соседнем дворе. Она здесь по утрам бегает.

Парни припустили в указанном направлении.

Ну, наконец-то! Знакомый подъезд с облупленной дверью и выломанным интерфоном. Они поднялись на третий этаж и позвонили.

Нора открыла сразу.

– Я уж думала, тебя не будет, – пробасила она из-под потолка. – Так вас трое? Давайте бегом, мне на самолет надо.

Приятели просочились в коридор мимо здоровенной, как разложенная лестница-стремянка, дылды в спортивных штанах. Миниатюрный Рич мог бы без труда прошмыгнуть между ног.

С Норой он познакомился на курсах азербайджанского. Нора собиралась замуж за бизнесмена из Баку (так и не вышла), а Ричу язык понадобился для работы: на рынок тогда резко прихлынули коммерсанты с Каспия.

В перерыве между уроками, во время кофе-брейка с пахлавой, они и зацепились языками.

Ее полное имя было Элеонора, но она стеснялась его и, тихо злясь на родителей, представлялась Норой. Она оказалась известной баскетболисткой, играла за сборную.

Когда ночью Рич понял, что из съемной квартиры на Алтуфьевском шоссе надо сматываться, он прямо ночью позвонил ей. Повезло: Нора не спала, собирала вещи. Рано утром она уезжала в аэропрорт. Ее команда улетала на сборы, а потом на соревнования.

– Приезжай, дам ключи, – спокойно отреагировала баскетболистка на просьбу «немного перекантоваться».

С Норой было легко, она не задавала лишних вопросов. Все по делу. Как на спортивной площадке: проход, прыжок, бросок.

Это была миловидная и стройная девушка. Но из-за роста и 47-го размера ноги мужики от нее шарахались. И еще пугал ее гулкий голос, смахивающий на отзвук забиваемой сваи. Она умела докричаться до партнерши по команде даже в беснующемся зале.

Нора сунула Ричу ключи, забросила на плечо спортивную сумку и покосилась на полупьяного Колю.

– Кубки мне тут не побейте.

– А тебе без травм, – пожелал Рич и добавил по-азербайджански: – Угур (удачи).

Она немного помешкала и, согнувшись вдвое, звучно чмокнула Рича в щеку.

– Нам выйти? – игриво осклабился Коля.

Нора глянула на пьянчугу с добрым сочувствием. Представила, как тот летит в баскетбольное кольцо. Та-там (стук об пол), та-там (еще один) – бросок…

– Ладно, пошла.

Красная куртка с модным дизайном и надписью «Россия» (в виде медвежьих клыков) исчезла в дверном проеме. Ножки сорок седьмого размера энергично прогрохотали вниз.

Будильник суперфона разбудил лейтенанта Пантелеева в тот самый момент, когда он проваливался в марево очередного сна.

Он разлепил один глаз. Посмотрел на мир с метафизической угрюмостью. Разлепил второй глаз и увидел полоску света, пробивавшуюся из коридора.

«Зачем же я так нажрался», – подумал лейтенант Пантелеев.

Тут же нашелся ответ. Уж больно ему вчера хотелось выпить с Суставиным. Но идти в кабак в мокрых вонючих штанах было немыслимо.

В метро он сесть не рискнул, вызвать таксидрон – тем более. Пришлось плестись домой, да еще украдкой. Шел дворами, продрог. Естественно, дома кинулся греться водкой, да еще резво форсировал, испытывая азартную злость…

«Ну что, согрелся? Доволен?» – укорил он себя.

Паше Пантелееву не повезло с организмом. Его обрюзглое тело любило водку, но при этом с трудом ее переваривало.

Он отвел одеяло и медленно, с трудом сел. В отвисшем животе что-то неприятно булькнуло. Встать он был не в силах. Какое там встать! Он сейчас завалится и будет спать дальше. Черт с ней, с работой.

«Позвоню Сереге. Он добрая душа, подстрахует», – решил лейтенант.

Резкий звонок будто вырвался из желудка. Болезненно икнув, Пантелеев решил вызов проигнорировать. Но потом подумал, что это может быть полковник Затворов.

– Алё…

– Ты где? – выстрелил в ухо голос Суставина.

– Серега, как раз хотел тебе позвонить, – пошевелил губами Пантелеев.

– Что с тобой, Паша?

– Я дома.

– Ты же должен быть в университете, разговаривать с преподавателями Муромцева. Какого черта?

– Извини, вчера перебрал малость.

– Значит, со мной вчера посидеть отказался, а сам взял и нажрался.

– Серега, не зуди. Я нынче на работу не ходок.

– Ладно, что с тобой делать. Уж подежурю за двоих, – хрустнул Суставин опорожненной пивной банкой.

– Спасибо, друг.

– Давай очухивайся. Чтоб завтра был как огурчик.

Суставин повесил трубку и озабоченно побарабанил по столу. Он так надеялся, что Пантелеев вскоре вернется из университета и посидит вместо него. Ему позарез надо было отлучиться.

Сегодня утром он очнулся в какой-то дыре на Алтуфьевском шоссе на матрасе. В закоулках памяти маячила спонтанная драка, мелькали отвратительные рожи. Ныл висок. Из кухни доносились чьи-то голоса. Он проверил карманы. Удостоверение, деньги, мобильник, все было на месте. Тихонько подхватив сумку-планшет (даже не заглянул в нее, идиотина!), он поскорее выскользнул из этой норы, захлопнул дверь и бросился к метро.

А на работе обнаружил, что в планшете нет папки с делом № 182. Похоже, он посеял ее в этой трущобе, в которой непонятно как очутился.

Суставин маялся, курил, постанывал от ноющей боли в травмированном виске. К тому же внутри свербело: надо сгонять за папкой, сгонять за папкой…

Он еле досидел до обеда. Заглянул в соседний кабинет к майору Росянкину, туповатому следователю, который всегда ходил в форме и имел сытое розовое лицо, украшенное ноздреватым носом. В отделе его между своими звали Поросянкиным.

Суставин уговорил Росянкина сходить вместе в столовую. Там он угостил прожорливого майора борщом с пирожками, сам за все заплатил. В курилке рассказал майору пару идиотских анекдотов, терпеливо выслушал его нытье по поводу дежурств. То да се, под шумок уболтал Росянкина присмотреть за его кабинетом. Мол, ему по делам надо срочно смотаться.

– А если Затворов спросит? – напрягся майор.

– Скажи, что я в засадной спецоперации.

Cуставин написал Росянкину краткую инструкцию, отдал ключ от своего кабинета и вынырнул на улицу через черный ход.

Рич позвонил директору рынка Кемалю и предупредил, что будет немного позже. Он принял душ и оставил Илье инструкции: где у Норы какие вещи, чем можно пользоваться. Попросил присматривать за Колей. Быстро глотнул зеленого чая и заказал таксидрон.

Пока одевался и спускался, двухместный беспилотник уже прибыл. Подрагивал у подъезда на телескопических складных ножках, готовый к отлету. Рич приложил банковскую карту к дверце, она «съела» оплату и разблокировалась. Рич нырнул на левое сиденье. Правое было занято парнем в наушниках с густо татуированной лысиной.

– Добрый день.

– Здрасьте, – процедил парень.

– Мне на Алтуфьевку.

– Мне ближе.

Беспилотник взмыл над районом Коньково и в два приема достиг высоты 150 метров. Крутанулся, определяя направление, стремительно понесся над помельчавшей Профсоюзной, над детскими машинками, игрушечными пешеходами. Негромко стрекоча, помаргивая датчиками помех.

Татуированный парень в наушниках прикрыл глаза, погружаясь в свой транс. Ну и отлично, не будет мешать.

Рич спокойно раскрыл папку с делом № 182. Дрон резким толчком поменял направление, из папки вылетел желтый квадратный листок. На нем было что-то начеркано, но Ричу было не до этих каракулей. Он сунул листок в карман и углубился в изучение дела, которое до этого только пролистал.

На первых страницах шло подробное описание трупа девушки. Здесь имелись выводы судмедэксперта о причине смерти и предполагаемом времени ее наступления. По всему выходило, что Алина Муромцева была задушена ночью, между 2 и 3 часами.

Нашли Алину в тот же день в 16:45, после того, как до нее не смогла дозвониться ее подруга Варвара Чирковская. Алина собралась с ней утром в фитнес-клуб, но на многочисленные звонки и сообщения не ответила. Когда по просьбе Варвары в присутствии свидетелей взломали дверь в комнату, девушку нашли на полу. Та не подавала признаков жизни. На ее горле виднелось большое темное пятно.

Смерть наступила вследствие пережатия участка шеи между подъязычной костью и щитовидным хрящом, в результате чего поступление кислорода в легкие было полностью прекращено, – говорилось в экспертизе.

Единственным подозреваемым назывался исчезнувший муж Алины – Илья Муромцев. При этом в деле указывалось, что в 11:34 Илья зачем-то звонил на телефон Алины. Причем билинг показал, что он при этом находился в своей комнате.

То, что Илья в этот момент был у себя, подтверждала вахтерша Зязина М. В. По ее словам, где-то около 10:30 утра Илья в «странном состоянии» вышел из общежития. А примерно через час вернулся. И, выходит, тут же позвонил Алине.

Зачем, вернувшись домой, он звонил уже мертвой жене? Или он не знал, что она мертва? Но где она тогда была?

И еще эта прогулка. Очень странное поведение для убийцы.

Рич перевернул страницу. Углубился в обоснование версии, по которой главным подозреваемым был признан Илья Муромцев. Студентки Оксана Болдурец и Вероника Кузнецова из соседней 32-й комнаты рассказали, что накануне убийства вечером слышали за стенкой у Муромцевых раздраженные голоса и ругань. Якобы Илья выяснял с женой отношения. Правда, эти Оксана и Вероника путались в показаниях.

Первая говорила, что пара ругалась в десять вечера, а вторая – что около полуночи. При этом следствие делало вывод, что убийство случилось на почве ссоры. Дескать, Илья в состоянии аффекта набросился на Алину и задушил.

Но ведь ее задушили после двух часов ночи. Даже если Илья с Алиной ругались в полночь, как говорит Кузнецова, то между ссорой и убийством прошло два часа.

Допрос соседей из 34-й комнаты ничего не дал. Как следовало из материалов дела, там жили четверо первокурсников, которых в ночь с субботы на воскресенье дома не было. Они дружно разъехались по домам на выходные.

В районе Якиманки таксидрон спустился и высадил парня с татуированной лысиной. Его место заняла востроносая общительная тетка, которой надо было куда-то на Дмитровское шоссе. Рич со вздохом спрятал папку и всю дорогу до Отрадного отбивался от теткиных рассказов про ее дачу и урожай слив, из которых она делает варенья, настойки, соленья. Он уже выскакивал из дрона, а вдогонку ему несся рецепт какого-то соуса.

Но и на рынке ему поразмышлять не дали. Он там даже присесть не успел. Лоточники-курды обступили здание администрации и принялись галдеть, что их хозяин на месяц задержал зарплату.

Рич выскочил и попытался успокоить возбужденных бородачей. Те не унимались. Рич набрал номер держателя курдских лотков. Долго слушал гудки, прикрыв второе ухо. Курды орали, что им нечем кормить свои семьи, размахивали руками.

Трубку наконец взяли.

– Слюшаю…

– Алан, ты?

– Нэ, это Гасан.

– А где Алан?

– У хазяина на дачэ. А кто там шюмит?

– Курды хотят зарплату, которую вы им задержали.

Гасан разразился осетинской бранью.

– Ладна, скажи им, скоро буду.

Рич кое-как угомонил толпу. Но к торговле курды не вернулись. Они посбивались в кучки и стали о чем-то шептаться. Было видно, что без денег работать не будут.

Ну и хорошо. Значит, до приезда Гасана никто не будет его дергать к покупателям, чтобы перевести какую-нибудь мудреную фразу.

С этими курдами вообще не соскучишься. В торговле они до жути экспансивны. То ли дело азербайджанцы или афганцы, которые расхваливают товар чинно и нараспев, зря руками не машут.

Вернувшись в администрацию, достал из холодильника бутылку негазированной воды, сделал пару глотков. И снова погрузился в изучение уголовного дела.

Вскоре резко визгнули тормоза гасановского джипа. Рич прислушался. На улице снова заклокотала гортанная курдская речь. Гасан огрызался по-осетински. Cудя по всему, деньги он не привез.

«Надо бы выйти, разрулить», – подумал Рич, тревожно глянув в окно. Осетинский он знал, на курдском тоже мог объясниться.

Курды взмахивали руками, Гасан спокойно поплевывал на грязный бетон. Как всегда, уверенный в себе, в кожаной куртке с модными грязными разводами.

«Ладно, сам все уладит, не в первый раз», – решил Рич.

Однако шум за окном нарастал. Гомон и ругательства перекрывали друг друга, яростно сталкивались, обрастали новыми голосами. Обстановка накалялась. Причем курды уже орали не про зарплату, а жаловались, что работают без выходных, живут в скотских условиях в подвале, что на рынке нет туалета. Пригрозили пойти на прием к главе управы. Горбоносый Гасан заорал на них и затопал.

Нет, надо все же выйти. Рич открыл дверь администрации. И увидел, как Гасан брезгливо отталкивает кого-то из курдов и орет по-осетински: «Вонючка!»

Лезвие в руке курда блеснуло быстрее, чем осетин потянулся к своему кинжалу. Он икнул и ощерился, с губы соскользнула кровавая слюна.

Курды мгновенно рассыпались кто куда. А Гасан остался на месте, сжав пальцами рукоятку ножа, торчащего из паха.

Рич бросился к нему.

– Звоны! – прохрипел осетин.

Но звонить было поздно. Приехавшей скорой осталось лишь накрыть Гасана черной тканью. Беднягу увезли под стенания брата Алана и его брызгастые заклинания отомстить.

Полиция забрала с собой Рича и парочку случайных курдов – всех, кого сумела отловить. Остальные скрылись, побросав на рынке своё барахло.

Рича проводили к следователю Челебадзе. Но толку от его допроса было мало. Убийцу Рич толком не разглядел.

– Если понадобитесь, мы вас вызовем. Подпишите вот здесь, – устало сказал следователь.

Телефон Челебадзе прозвенел в тот самый момент, когда Рич ставил свою крохотную, чечеточно-муравьиную подпись.

– Да? Серьезно? – протянул следователь, изумленно косясь на арабиста.

Левой рукой он скомкал его временный пропуск. А губы стиснул так сурово, что усы встали дыбом.

Через секунду все разъяснилось. На рынке был произведен обыск, и в столе у Рича нашли дело об убийстве студентки Алины Барабаш.

– Откуда оно у тебя? – постукивая по столу пишущей ручкой, спросил следователь.

Рич молчал, ругая себя самыми последними словами.

– Пойдем за мной, – велел Челебадзе.

Пришлось плестись за ним, обреченно дыша густой прянью его туалетной воды. Они вошли в кабинет, на двери которого белели таблички «Суставин» и «Пантелеев».

Первая фамилия повергла Рича в уныние. Он со вздохом вспомнил о пьяном капитане полиции, которого он на свою голову вырвал из лап уличных грабителей.

Но самого Суставина в кабинете не оказалось. Они заглянули в соседний кабинет. Там сидел какой-то ноздреватый майор и читал комиксы.

– А где Сустав и Пантелей? – спросил Челебадзе.

– Сустав на спецоперации, Пантелей без понятия.

– Слушай, Росянкин, у этого типа нашли дело № 182, которое они ведут. Пусть они с ним сами разбираются, у меня своего геморроя по горло.

Челебадзе швырнул папку на стол Росянкина и тут же убежал, гася возражения.

Росянкин флегматично потер ладонью сытый загривок. Делать ему было нечего, так как почти никаких дел ему не поручали. Но и возиться с кем попало не хотелось. Он что, нанялся? Не для того дядя генерал его сюда пристраивал, чтобы он чужих подследственных допрашивал.

Росянкин сунул в рот матрешку-леденец. Хмуро ковырнул обложку папки.

– Откуда у тебя это дело?

– Нашел.

– А подробнее?

– Подробнее расскажу самому Суставину.

Росянкин насупился и стал расхаживать по кабинету. Он не знал, как вести допрос в такой ситуации. Перебирал в памяти обрывки лекций в школе полиции, эпизоды из детективов.

Рич тем временем разглядывал обшарпанный кабинет со старой мебелью. На одной стене был постер «Мисс МВД – 2032» – девушка в купальнике с автоматом. Другую стену украшали кадры из старого фильма со следователем Жегловым.

– Та-ак, – Росянкин строго взглянул на Рича. – А ну-ка покажи свои документы.

Рич протянул паспорт. Росянкин открыл и удивился.

– Рич? Что это за имя такое?

– Отец из Нидерландов.

– Не похож ты на нидерландца.

– А какие они, по-вашему?

Майор почесал ухо.

Вдруг комната сотряслась, словно дверь подорвали гранатой. В кабинет ввалился полковник Затворов.

– Росянкин, где твои соседи Суставин и Пантелеев? – проревел он.

– Н-на задании, – сглотнул слюну майор.

– На каком еще задании?!

– Это по нашей просьбе, – неожиданно встрял Рич. – Мы попросили срочно направить сотрудников полиции на наш рынок. Очень уж много там левых торговцев развелось.

Рич предъявил полковнику визитку со стильной гравировкой: Заместитель директора администрации Алтуфьевского рынка Иванов Р. Д.

– Так бы сразу и сказали, – проворчал Затворов. – Только зачем Суставина с Пантелеевым дергать? Не могли стажеров послать?

– Наш директор попросил, чтобы рейд был представительным, – не моргнул Рич. – Обстановка накаленная, нелегалы совсем обнаглели. Сегодня до поножовщины дошло, торговцы зарезали своего хозяина.

– Как только эти любители коммерции вернутся – сразу ко мне, – рыкнул Затворов. – Самое главное сейчас – дело убитой студентки, а не какой-то вонючий рынок. Пусть мне этого Илью Муромцева из-под земли роют!

Затворов умчался. Росянкин вытер пот.

– Ловко ты с рынком придумал, – пробубнил он. – Я уж думал, сейчас мне конец.

– Может, отпустите?

– Не могу, брат. Сам понимаешь, это самое… А может, мы с собой в картишки? Ты в очко играешь?

Суставин в недоумении уставился на голый пол в прихожей, где еще утром валялась обувь. А теперь ничего не было, кроме пыли и комочков грязи на линолеуме. Вешалки для одежды пустовали.

Опорожнен был и холодильник. Кукожился там один йогурт, безнадежно просроченный.

Но самое главное – нигде не было его папки с уголовным делом. Капитан растерянно опустился на стул. «Допустим, они съехали. Но папка с уголовным делом им зачем?»

Он заметался от шкафа к дивану в нарастающем ужасе, представляя фатальные последствия случившегося, вплоть до изгнания из органов.

«Это прожженные хмыри, которым лишь бы стащить. Сейчас небось глумятся, вырывают листы», – колотился в нем паникер.

«Почему хмыри? Ни деньги, ни документы они не тронули», – отзывался здравый голос.

«Пока ты здесь торчишь, твоей папкой уже торгуют на черном рынке!» – не унимался паникер.

«Да кому она нужна, эта папка», – ехидно парировал голос трезвости.

С трудом капитан сумел взять себя в руки. Для этого, правда, пришлось расколошматить ни в чем не повинный стул и вонзить в пол кухонный нож. И еще выкурить подряд три сигареты.

Он повторно, на этот раз тщательно и въедливо обследовал квартиру. Внимательно изучил липкие следы посуды на кухне, темные разводы на линолеуме в коридоре. В квартире имелся диван, на котором, судя по его целлюлитным ямкам-примятостям, регулярно спали. Сложенная раскладушка тоже явно не простаивала – Суставин обнаружил на ней пару волосков.

Плюс в квартире имелись два матраса. Правда, свернутые в рулоны. Развернув один из них, Суставин его тут же узнал. Это на нем он провел минувшую ночь. Вот и клякса его запекшейся крови, напоминающая птичье дерьмо.

Второй матрас попахивал потом. Похоже, в квартире обитали трое.

Дотошно обследовав следы обуви на линолеуме, он убедился: здесь следы трех разных людей. Рифленые изогнутые (похоже, кроссовки) – самые маленькие. След побольше – плоский, вафельный (кеды?). А вот еще один отпечаток – пошире, явно от ботинка. Каблук достаточно глубоко впечатался в линолеум.

В шкафу одежды оказалось мало, причем только маленького размерчика. Выходит, смуглый жил постоянно, а двое других захаживали в гости?

Капитан обессиленно опустился на пол.

Почему они так спешно съехали? Зачем забрали его папку?

«Ладно, займемся установкой личностей», – наметил Суставин тактический план.

Он обошел соседей по подъезду. Днем почти никого дома не было. Лишь одна подслеповатая бабка открыла дверь, но она была недоверчива и разговаривала через цепочку. «Чаво? Жилец из пристройки? Не знаю, не видела. Как зовут, понятия не имею».

Суставин позвонил в жилконтору. Еле дозвонился. Ему посоветовали обратиться в Центр регистрации арендного жилья. Позвонил туда, назвал адрес. Увы, этот адрес не значился в их базе. Значит, квартира сдавалась нелегально.

Оставалось плестись в паспортный стол. Там ему дали информацию о собственнике квартиры. Некто Ершов Н. Н, уже три года живет во Франции.

Неужели запрашивать консульство? Тьму времени потратишь, к тому моменту папки и след простынет.

«Но теперь хоть понятно, почему они съехали. Раз квартира сдавалась нелегально, их могла напугать моя полицейская корочка», – решил Суставин.

Наскоро пожевав в первом попавшемся фаст-фуде, он посмотрел на часы. Возвращаться в отдел было уже поздно. Ничего, пусть хоть раз без него обойдутся. Не рассыплются.

Суставин решил подождать пару часиков до вечера, после чего снова наведаться в поганую квартиру. Была отчаянная надежда, что парни вернутся за какими-нибудь вещами.

Все эти два часа Суставин прошатался в окрестностях дома, как бы невзначай посматривая по сторонам. Чтобы не казаться подозрительным, он купил три розы и шесть хризантем. Мол, свидание у него. Попытался включить на лице романтическое нетерпение.

Закурив, подумал, что давным-давно он не покупал цветы. Жена не просила. Да и у него в последнее время не было желания ее радовать.

Может, он сам виноват в ее сварливости и занудстве? Капитан Суставин погрузился в невеселые размышления…

Он встрепенулся поздновато. Знакомая тщедушная фигурка приближалась к подъезду.

Вынырнув из-за дерева, Суставин пружинисто понесся за ней. В голове уже проворачивались разные варианты атаки: «Где папка, сволочь?» Или: «Любезнейший, давайте не будем тратить попусту время…»

Щупляк испуганно обернулся. Веснушчатый подросток. Над губой набух, разросся и бахнул пузырь жвачки.

«Извращенец!» – презрительно брякнул отрок и шмыгнул в подъезд. Суставин стоически отступил обратно за дерево. На всякий случай прикрылся цветами. Теперь соглядатайствовал сквозь бутоны.

Когда стемнело, он воткнул букет в клумбу. Улучив момент, проник в подъезд вслед за толстоногой теткой с сумками. Повторный рейд по соседским квартирам был его последним шансом избежать катастрофы.

В четырех квартирах Суставину не открыли. Еще двое захлопнули дверь перед его носом, обозвав мошенником. У прочих Суставин буквально вымаливал информацию.

О жильцах квартиры-пристройки никто ничего не знал и не хотел знать. Впрочем, как и об остальных обитателях дома. Соседи не общались друг с другом, были подозрительны и немногословны. Приходилось все время показывать удостоверение. Но и оно не помогало, на корочку зыркали без почтения.

В последние годы имидж правоохранителей был основательно подпорчен. Аукались «Дело о генеральских дачах», очередной скандал с Росгвардией и безобразные обстоятельства недавнего ареста блогера Федорецкого.

Лишь один пенсионер вспомнил, что да, «живет такой мелкий парень в той квартире, где раньше подсобка была». Но что за парень, дед не знал.

– А еще двое? – жадно насел Суставин.

– Какие двое? Он один живет.

Его сосед блеснул было путеводным огоньком: «Имя у него необычное… э-э-э… Роберт, что ли, но не Роберт». Так и не вспомнил, задница.

Суставин обошел почти всех. Устало ткнулся в очередную дверь, богато обитую. Долго звонить не пришлось, ему сразу открыли. На пороге чавкал жвачкой тот самый подросток с веснушками.

– Извращенец? – весело протянул тинейджер и обернулся: – Пап, это он!

В перспективе прихожей замаячил шкафоподобный бородач, загудел басок:

– Тот самый?

Капитан не стал тратить времени на махание корочкой. Шустро слетел по лестнице и покинул треклятый подъезд. Забежал в соседний двор, отдышался, прислушался. Погони вроде не было.

Он посидел грустно на лавочке, в очередной раз покурил. Отдал бычок соткавшемуся из тьмы бомжу. Тот проскрипел что-то благодарственное и волшебно растворился.

Это был провал. Суставин со вздохом представил, как он пишет объяснительную Затворову по факту утерянного дела. Как с него перед строем срывают погоны. Как он коленопреклоненно плачет, уткнувшись в суровые руки жены.

Жена… Надо бы помириться, что ли?

Суставин вернулся в опостылевший двор. В темноте не сразу отыскал, где приткнул цветы. Розы и хризантемы сиротливо торчали из клумбы. Он осторожно вынул букет из земли. Отряхнул стебли, понюхал бутоны. Розы почти не пахли, хризантемы отдавали кислятиной.

Он отправился к метро, на ходу нащупывая суперфон.

Внезапный звонок из Главка заставил майора Росянкина бежать на учения по гражданской обороне. Он отвел Рича в кабинет Суставина и Пантелеева, сказал «немного посидеть», запер его дежурным ключом и умчался.

Эти «немного» растянулись на полтора часа. Рич стал наматывать круги по комнате. Вот идиотская ситуация. Если сейчас явится Суставин, что он ему скажет? Как объяснить, что у него, Рича, обнаружили уголовное дело убитой студентки?

Он попытался придумать какую-то убедительную легенду, но быстро понял, что опытного следователя не проведешь.

Стал искать ключ от кабинета. Но нашел лишь маленький ключик, похоже, от какого-то шкафа. А в тумбе отыскал лишь древнюю пожелтелую подшивку газеты «Полицейские будни», которая уже давно не выходила в бумажном виде. Там на фотографии был изображен курсант школы полиции Суставин С. В., принимающий присягу.

От нечего делать Рич стал разглядывать плакат с актерами из криминального сериала (один угол отклеился и загнулся). Потом обратил внимание на большой гвоздь, торчащий справа от двери, с хороводом дырок вокруг. Явно следы пуль. Можно было подумать, что здесь кого-то хотели повесить, но потом передумали и расстреляли.

Рич поежился.

Чтобы успокоиться, он кинул подшивку «Полицейских буден» на пол и уселся в позе лотоса. Несколько минут сосредоточенно медитировал.

Потом начал бродить по кабинету, повторяя про себя выученные накануне азербайджанские существительные: «гайната», «гялин», «кясмик», «хама»… Стал вспоминать идиомы. Всплыл в памяти стих Самеда Вургуна. «Севийорум чинку онлар, бирчедефе йашайамам чюнку гюлюм…»

Красиво.

От нежной лирики в груди шевельнулась старая любовная язва. Заныла. Думал, что уже давно прошло, перегорело. Оказалось, не до конца.

Уже почти три года прошло с тех пор, как Света со своим мужем уехала в Калининград. Вроде должен давно забыть. Тем более что переписку он сразу же оборвал. Но внутри, как стафилококк, продолжало жить что-то недобитое, недодушенное…

Рич сел за стол Суставина. Подумал, не позвонить ли Коле. Как они там с Ильей обустроились у Норы?

Но тут же передумал. Наверняка тут в кабинете не только «жучки» натыканы, но и современные «клопы» с «блохами». Его шеф с рынка Анвяр Алиханов активно такими пользовался: качество аудио– и видеозаписи отменное, угол обзора – максимальный.

Рич заозирался по сторонам, пытаясь угадать, где эти умные букашки могут располагаться. Махнул рукой: да где угодно. Вот хотя бы здесь. Он тронул рамку объемного 3D-снимка на столе Суставина. Крупная миловидная блондинка на рельефной фотографии казалась еще мощнее. Как и девочка лет 14, которая была ее копией. Хотя нет, не совсем. Торчащий нос и кривоватая линия рта были точь-в-точь как у Суставина. К тому же, в отличие от улыбающейся матери, девочка угрюмо смотрела мимо объектива. Позади них виднелось море.

Рич повернул фото спиной. На выпуклых 3D-попах виднелась гравировка: «Геленджик, 2031 год».

Рич вздохнул, погружаясь в воспоминания, на этот раз ни к чему не обязывающие. Давным-давно, в начале 2020-х ему довелось побывать в Геленджике с цыганским табором. Он плескался в море, нырял за рапанами и до полуночи целовался с юной Адой, самой маленькой и самой разбитной в таборе.

Сколько же ему тогда было? Шестнадцать? Семнадцать? Где сейчас эта Ада?

Рич задумчиво оглядел стол Суставина. Стационарный суперфон со спецвыходами и оперативными функциями. Подставка для ручек и карандашей, квадратики липких бумажек для срочных записей.

Внезапно дверь задергалась, в нее по-свойски затарабанили.

– Пантелей, ты здесь?

– Да нет Пантелея. Его вроде на задание услали, – послышался другой голос.

– А Сустав?

– Хрен его знает. С утра был, потом куда-то делся.

– Ладно, без них обойдемся. На двоих больше будет. Верно, Саня?

– Золотые слова, Геша.

Послышались удаляющиеся шаги, всплеснулось интимно-братское похохатывание людей, предвкушающих нехитрое удовольствие.

Подойдя к двери, Рич на всякий случай дернул за ручку. Озадаченно перед ней постоял. Зачем-то взглянул на часы. Похоже, о нем попросту забыли.

Арабист поежился. Солнце зашло, в кабинете следователей резко посвежело. Отопление еще не включили, и ночка обещала быть студеной.

Где-то за дверью снова послышались чьи-то шаги. «Может, заорать?»

Да нет, глупо. Ну, прибегут, взломают дверь. Хорошо, если просто изумятся. А если возмутятся или, чего доброго, разъярятся? «Ты кто такой и что здесь делаешь?»

Зная о непредсказуемости людей в форме, Рич решил не поднимать шум.

Тем временем холод ощутимо наползал. Арабист уже не мог усидеть на одном месте. Походил по комнате, сделал зарядку.

Захотелось есть. Он попытался отогнать голод своим любимым Саади. Замаршировал по кабинету, бубня в такт шагам:

Помогло, но ненадолго.

Рич пошуровал в ящиках столов Суставина и Пантелеева, надеясь урвать хоть что-нибудь.

В столе у Пантелеева нашелся бывалый бутерброд. Развернув пакет, Рич с тоской взглянул на затверделую инсталляцию «хлеб с сыром в коконе плесени». Сунул ее обратно в ящик.

В другом ящике что-то елозисто каталось. Оказалось, коньяк.

Вообще-то Рич не любил крепкие напитки, которые быстро сшибали его с ног. Но сейчас он обрадовался. Главное, помнить предостережение Абу-аль-Фараджа и остаться на первой стадии павлина. В крайнем случае, обезьяны.

Без всяких сомнений и угрызений совести он отвинтил крышку.

От маленького глотка внутри приятно потеплело. Отпив из бутылки еще немного, он почувствовал, как отмокают конечности, как прокатывается в недрах тела бархатистая волна.

В сумраке он походил по кабинету, подмурлыкивая себе под нос «Knocking on Heavens door» Боба Дилана. Поразглядывал плакат, на которой красовались актеры из дурацкого сериала. В полутьме на глянцевитой поверхности поблескивали самонадеянные рожи детективов.

Похулиганить, что ли? Встав в боевую стойку, Рич расслабленно запрыгал перед плакатом. Сфокусировался. Крутанулся пару раз вокруг своей оси и на волне третьего разворота выбросил ногу. Подошва кроссовки гулко припечатала сериального мачо.

Рич чечеточно притопнул: добрый удар!

Вскоре в комнате стало совсем темно. От холода коньяк из головы быстро выветрился. Но пить больше не хотелось.

Рич сделал дыхательную гимнастику. Ежась и потирая руки, забегал по комнате. Было понятно, что всю ночь так не пробегаешь. Но и спать в таком холоде казалось немыслимо.

Он закружил по комнате интенсивнее, часто дыша. На одном из виражей чуть не врезался в большой сейф. Смерил его взглядом. Вспомнил про найденный ключ. Всунул его в дверь сейфа – подходит.

Он заглянул внутрь. Никаких ценностей в стальном чреве не было, лишь какие-то папки, бумаги. Но, главное, там было тепло. Сперто, затхло, зато МОЖНО ЖИТЬ.

Рич быстро оценил габариты и полез внутрь. Уютно умостился, поджал ноги. Что-то твердое вжалось в голень.

Оказалось, пистолет. Рич осторожно отгреб его ногой. После чего плотно закрыл дверь, сунув в щель сложенную бумажку.

«Как хорошо-то», – подумал он, сворачиваясь кренделем и успокаиваясь. Быстро растаяли переживания последних дней, хулиганы и следователь, бегство из дома, курды с рынка. Все теперь было неважно…

Рич по-собачьи горласто зевнул и мгновенно канул в сон.

Ему снились торговцы на рынке и Гасан, живой и невредимый. Он ходил по рынку, крутя в руках полицейской фуражкой. За ним трусил Суставин и обмахивал его веером. Но что-то было не так. Рич присмотрелся и увидел, что из Гасана выливается кровь. А тот лыбился как ни в чем не бывало. «Это не кровь, – услышал Рич от кого-то из торговцев, – это кетчуп». «Ага, кетчуп», – подмигнул ему Гасан и прошел мимо. А Суставин зверски оскалился.

Рич проснулся от голосов. Но они совсем не походили на рыночный гомон торговцев. Повернув затекшую шею, он ткнулся макушкой в стенку сейфа.

Снаружи что-то происходило. По облачку, лизнувшему тьму внутри сейфа, Рич понял, что в кабинете следователей зажгли свет.

– Гаси, – хрипло скомандовал кто-то.

– Извини, Жага, не подумал.

Свет погас.

– Советую думать, Бара, – заметил хриплый.

Вновь пришло дуновение света, теперь тусклого и мерцающего. Фонарь включили, смекнул Рич.

Неизвестные люди продолжали перебрасываться скупыми репликами. Тип по имени Жага был явно за главного. Бара ему безропотно подчинялся.

Почти сразу стало ясно, зачем они пришли.

– Как его звать, все забываю? – прогудел Бара. – Му… Мо…

– Муромцев Илья. Да не по фамилии ищи, а по номеру. Дело № 182. Папка где-то сверху должна лежать.

У них был странный акцент. С виду правильная речь имела непривычный привкус. Как у иностранцев, которые в совершенстве выучили русский, но не до конца приручили пару-тройку чуждых звуков.

Стараясь не шуршать, Рич включил на своем суперфоне диктофон. Настроил дальнее усиление.

Где-то рядом пророкотал голос Бары:

– Будем сейф ломать?

– Лишний шум ни к чему. Для начала посмотри в столах, – отозвался Жага.

У Рича немного отлегло. Свет фонаря сделался тусклее. Послышались звуки выдвигаемых и задвигаемых ящиков.

– Ничего.

– Посмотри еще вон в том.

Понимая, что рано или поздно эти двое доберутся до сейфа, Рич стал готовиться к вторжению. Развернулся ногами к двери, головой уперся в заднюю стенку. Только попробуйте сунуться – шарахну так, что зубы по всей комнате искать будете.

Тем временем ночные визитеры обыскали все ящики столов. Судя по шуршанию пакета и звяку бутылки, они добрались до заплесневелого бутерброда и коньяка.

– Початый. Причем пили недавно, – проскрипел Жага.

– Откуда знаешь?

– Как только мы вошли, я сразу запах учуял.

– Глотнем? – гыгыкнул Бара.

– Нет.

Кто-то из них шумно испортил воздух.

– Тьфу ты, вонючка, – возмутился Жага. – Открой окно, смерд.

Рич даже в сейфе почувствовал, как потянуло холодком.

– Теперь глянь, что здесь на плакате.

– Артисты какие-то.

– Я не про то. Видишь грязь? Вон, на лбу у мордатого.

– Ну, грязь, Жага. Давай лучше папку с делом искать.

– Я сам решу, что надо делать, ахат расхат! – непонятно выругался Жага.

– Извини, не подумал.

– А ты думай. Это не просто грязь, а след от подошвы. Да и земелька больно свежая.

– Не пойму, к чему ты клонишь.

– А ну-ка, Жагушка, где твой ломик? Чую, пора таки сейфом заняться.

Рич напрягся, как гоночный болид перед стартом. Но выскочить не успел. Странный звук полоснул тьму и завибрировал, ввинчиваясь в нее истошным клекотом.

Бесформенно заорали неведомые Жага и Бара. Загрохотала входная дверь, отрыгиваясь уносящимся топотом.

Что за чертовщина? Отчего они сбежали?

Минуту в кабинете следователей пульсировал звук, который Рич никак не мог опознать. Он осторожно приоткрыл дверцу сейфа. Нечто металось в темноте, издавая ужасающий визг, противный физиологически, до выверта желудка.

Рич резко выпрыгнул, сделал кувырок и зажег свет. Замер в боевой стойке.

Об оконную раму отчаянно билась летучая мышь. Очевидно, она влетела в открытое Барой окно и теперь не могла выбраться обратно. Перепончатые крылья были слишком велики, бестия бестолково билась в стекло. Пронзительный визг разносился по всей округе, где-то слышались ответные клики ее сородичей.

В отчаянии мышь взмыла под потолок, сокрушила мульти-лампу. Рич еле увернулся от дождя осколков и ринулся прочь из кабинета следователей. Сбежал по лестнице вниз.

Ночных визитеров нигде не было. Теперь все его мысли были заняты тем, как проскочить мимо охраны.

Рич осторожно подкрался к прозрачной кабинке. Невиданная удача! Дежурный капитан спал, опустив голову на стол.

Опустившись на четвереньки, Рич осторожно пролез под турникетом, стараясь не задеть цилиндрические железки. Украдкой оглянулся на дежурного.

Тот не спал. Рядом с головой офицера на столе расползлось красно-бурое пятно. Алые капли повисли на краю стола.

«Жага и Бара», – отчетливо понял арабист. И выстрелил в холодную осеннюю ночь.

Два километра он стремительно бежал. Потом шел как пришибленный, пока не заметил огонек проката максидронов…

Квартира баскетболистки Норы производила впечатление. Паркетный пол из дуба, дизайнерская мебель. Модная посуда из морского камня, тяжелая, как гири. Зато это вам не одноразовое барахло из супермаркета. Эксклюзив.

А еще у Норы были всякие ультрасовременные штуковины. К примеру, пылеглотатели на обоях, замаскированные под узоры. Или роботизированное помойное ведро. Как только оно заполнялось, срабатывал датчик, и ведро с жужжанием выезжало из квартиры, открывая входную дверь с помощью специальной программы «вход-выход». Это ведро могло реагировать и на запах: если какой-то из отходов начинал пованивать, оно выдвигалось на помойку, не дожидаясь стопроцентной заполненности. Доехав во дворе до контейнерной площадки, ведро останавливалось. Из его стенок вываливались сортировочные клешни, которые методично разбрасывали отходы по разным бакам согласно их назначению: пластик – к пластику, стекло – к стеклу и т. д.

Это было очень кстати. Ричу и Илье не приходилось лишний раз выходить во двор.

Как многие большие спортсмены, Нора была тщеславна. Все стены в квартире были увешаны объемными кадрами из матчей с ее участием. Вот она с мячом. Вот зависает в пружинистом прыжке – жилы вздулись, лицо мучительно искажено. А на этом фото она уже в объятиях партнерш (белые и черные руки переплелись, как лианы). Снимки с кубками и ошалелыми болельщиками, с тренерами и функционерами федерации. Отдельный снимок – с президентом страны, достающим ей до подмышки…

Вся отделка в квартире была желто-зеленая, то есть соответствовала цветам Нориного клуба. Охристо-изумрудным был ковер, растянувшийся между велотренажером и баскетбольным кольцом. Шторы в гостиной отливали болотцем. Обивка стульев золотисто сияла. Обои и кафель в ванной тоже были попугаистыми.

Как-то Рич спросил у подруги, что она будет делать, если перейдет в клуб с другими цветами. И получил увесистую затрещину. После чего раздалось назидательное мурлыканье: «Команда молодости нашей…»

Илью мало трогала обстановка в квартире баскетболистки. Почти все время он мучительно думал над тем, кто и почему задушил его жену. Он где-то читал, что подобным способом бескровного убийства пользовались некоторые тюркские племена. Но кому могла помешать Алина?

В последнее время она подрабатывала репетитором (русский, английский), не забывая при этом писать диплом. Часто пропадала вечерами. Илья ревновал. Из-за этого они ругались. «Всех денег не заработаешь», – злился он. Она извинялась, спешила приготовить на ужин что-нибудь особенное.

Но потом все повторялось. Она могла сорваться на уроки к ученику поздно вечером. Не раз он предлагал встретить ее у метро или хотя бы у пункта проката максидронов. Алина категорически отказывалась.

Илья ревновал сильнее. Однажды он проследил за ней, ругая себя последними словами. Оказалось – в самом деле уроки с учеником. Разгуливая по Сиреневому бульвару, сутулый подросток бубнил вслед за ней: «go-went-gone, give-gave-given…»

Что он упустил в отношениях с Алиной? О чем она думала в последние пару месяцев? Почему с таким остервенением ринулась в работу, пропадая днями и вечерами? Конечно, деньги им всегда были нужны, но для Алины они никогда не стояли на первом месте.

Щурясь от горечи крепкого кофе, он много думал о способе проникновения убийцы в комнату. Алина любила свежий воздух и настаивала, чтобы окно на ночь оставалось открытым. Так было и в ту ночь.

Вероятно, убийца проник в окно, подлетев на максидроне. «Но почему ни я, ни Алина не услышали его стрекота?» – мучительно думал Илья.

Это можно было выяснить только одним способом – расспросив соседей.

Илья посмотрел на часы. Пять часов. Темнеет, но народ с работы еще не потек…

В натянутом поглубже капюшоне он удачно затерялся в толпе метро. Вынырнул к общаге с тыла. Постоял несколько минут перед горящими окнами. Четыре этажа. Четыре длинных коридора, вдоль которых шли двери.

На вахте сидела Лариса Петровна, скуластая тетка неопределенного возраста с крашеными под лису волосами. Она подозрительно посмотрела на человека в капюшоне.

– Куда?

Он сдернул клобук.

– Это я, Лариса Петровна.

Вахтерша золотозубо оскалилась.

– Проходи, дорогой!

– Спасибо, Лариса Петровна. Значит, не верите, что это я… Алину?

Она мотнула головой.

– Не выдадите?

– Стукачкой я никогда не была. Иди давай!

Кажется, обиделась.

В волнении он поднялся на третий этаж. Стараясь не смотреть в сторону своей комнаты, постучал в соседнюю 32-ю, к Оксане и Веронике. Никто не открыл. Прислушался – тихо. Черт, эти крали могли шататься где угодно.

В 34-й тоже не открыли.

Он прошел до конца коридора. Была приоткрыта 42-я комната, свет горел. Он вошел без стука, было не до приличий.

Полураздетая пятикурсница Зоя прыгнула за штору.

– Куда прешь?!

– Свои.

Зоя высунулась из-за шторы, близоруко щурясь.

– И-лья?

– Да. Одевайся, я отвернусь.

Он повернулся лицом к двери, заодно ее закрыл. Зоя торопливо зашуршала.

– Ты тоже хороша, дверь не закрыла.

– Пашку жду, – пробормотала она.

Чувствовалось, что напугана.

– Не бойся, я тебе ничего не сделаю. В смерти Алины я не виноват. Иначе бы сюда не пришел. Сам хочу узнать, кто это сделал.

– Можешь поворачиваться.

Зоя устроилась на кровати нога на ногу, завернувшись в пестрый халат. Подправила прическу «воронье гнездо».

– Давай быстрее, чего тебе надо. Если Пашка нас застанет, обоих убъет.

– Вспомни ночь на седьмое октября. Ты ничего не слышала?

Зоя закатила глаза.

– Господи! Нет, я спала. К тому же где моя комната, а где твоя. Пришла от Пашки пьяная и завалилась.

Илья задумчиво опустил взгляд. Уставился на хвост веревки, торчащей из-под Зоиной кровати. Толстая, сантиметра два в диаметре. Нагнувшись, он потянул канат на себя.

– Что ты делаешь?

Илья выудил веревку, та оказалась длинная, как змея. И явно прочная.

– Прекрати!

– Тихо, – шикнул Илья. – Уже ухожу. Но ты должна сказать, откуда у тебя этот канат.

– От верблюда!

– Не уйду, пока не скажешь.

– Ладно, так и быть. Эту веревку притащил Падлыч из своей подсобки.

– Падлыч?

Илья был сильно удивлен. Хотя…

Он вспомнил, как Зойка погуливала с комендантом. Потому и жила в комнате одна, как королева. Она вообще девка симпатичная, только на голове черт знает что устраивает.

Илья пощупал веревку. Вспомнил, как кто-то рассказывал, что Падлыч раньше занимался альпинизмом.

– Зачем он тебе ее принес? Как это объяснил?

– Да никак. Просто сказал, чтобы я спрятала.

– Прямо так и сказал?

– Ой, только не говори ему, что я рассказала, – спохватилась Зоя. – Скажи, что сам догадался.

Илья переваривал информацию. Приподнял веревку, зачем-то ее понюхал.

Неожиданная догадка толкнулась в нем беременно. Он жадно уставился на Зою. Та даже испугалась, отсунулась подальше к спинке кровати.

– Вспомни, когда он тебе эту веревку принес?

– Да-давно.

– День?

Зоя медленно выпрямилась.

– Слушай, это ж было в тот самый день, когда нашли Алину. То самое воскресенье. По телику еще «КВН» показывали…

«КВН», – подумал Илья. Кто-то в тот день смотрел КВН. Или футбол. А кто-то пошел на Чистые пруды кормить уток. Воскресенье, можно понять.

Зоя еще что-то говорила про своего Пашку, как он в тот день напился и грозился прибить коменданта. Илья ее уже не слушал. Вышел из комнаты, на ходу набрасывая капюшон. Спустился на второй этаж, удачно ни с кем не столкнувшись.

21-я комната оказалась не заперта. Илья толкнул дверь и быстро вошел.

На полу комнаты валялись обертки и пластиковые бутылки. На столе громоздилась грязная посуда. На кровати пузом кверху лежал хозяин комнаты. Переваривал ужин, три десятка пельменей со сметаной, мурлыча припев из попсовой джин-группы: «Поспали – можно и пожрать, пожрали – можно и поспать…»

Петя Зайцев был тучным детиной с жидкими усами и кареглазой хитринкой. Похож он был скорее на прораба или на проводника поезда, но никак не на студента. Как и Илья, он учился на пятом курсе истфака и писал диплом.

Петя постоянно терся рядом с комендантом Падлычем. Услуживал, выполнял разные поручения. Подай, принеси. У каждого коменданта есть такой угодник. На этом стоит любая общага.

Поговаривали, что Зайцев стучит. Но ни разу не ловили. Поэтому просто снисходительно посмеивались, понимая, что Петина сервильность – это плата за отдельную комнату и прочие послабления от главного по койко-местам.

Услышав шаги, Зайцев с кряхтением сел. Удивленно уставился на Илью.

– Ты?

– Тсс, меня здесь нет.

Петя понизил голос:

– Поесть хочешь? Я пельмешек сварил.

– Ничего не хочу. Что в общаге творится?

– Ничего особенного. В первые дни немного погудели и затихли. Комнату твою опечатали.

– Видел. Что народ обо мне говорит?

– Некоторые думают, что это ты Алину убил. Но в основном сомневаются. Падлыч следователям про тебя наплел, что ты хулиган, нарушитель режима и вообще асоциальный тип.

– Сволочь.

– Зачем ты вернулся?

– Хочу найти убийцу. Думаю, он залез в нашу комнату с крыши.

– Почему ты так решил?

– Веревка.

– Какая еще веревка?

– Альпинистская, которая хранилась у коменданта в подсобке. Я обнаружил ее у Зойки Дымовой под кроватью.

– Что за бред?

– Послушай, в тот самый день после убийства Алины Падлыч принес эту веревку Зое и приказал, чтобы она ее спрятала. Я думаю, именно по ней он спустился с крыши. Помнишь, кто-то рассказывал, что Падлыч бывший альпинист?

– Ерунда какая-то. Ну, хорошо, допустим, это он. Не проще ли было эту веревку… ну, уничтожить как-то? Закопать, спалить.

– У него просто не было на это времени. Он понял, что следователи могут обыскать его подсобку и найти там веревку. И если всплывет, что он бывший альпинист, он попадет под подозрение.

– Но это же рискованно: сама Зоя могла его заподозрить, – возразил Петя. – Да и зачем Падлычу убивать Алину?

– Не знаю.

– Ладно, что ты предлагаешь?

– Вымани Падлыча под каким-нибудь предлогом. Он тебе доверяет.

– Куда я его выманю?

– Да хоть на крышу. Мне надо поговорить с ним с глазу на глаз.

Комендант общежития Николай Павлович Кашин, он же Падлыч, был неприятен. Еще учась в институте, он доносил в деканат на однокурсников. Специально для этого научился пить, чтобы улавливать крамолу в разговорах, жужжавших за беспечным столом.

Кашин приложил руку к тому, что из университета был изгнан талантливый Леша Кислов, всуе обругавший президента страны. Потом вылетел с пятого курса Сашка Сидорчук, нарисовавший карикатуру на любовницу ректора МУГР.

Стукача в конце концов вычислили. Всем курсом отправились лупить, но Кашина кто-то предупредил, и он успел смыться к родителям своей будущей жены.

Его жена, как и положено, была стервой. Считая себя красавицей, она была уверена, что сделала Падлычу больше одолжение, выйдя за него замуж.

На посту коменданта любимым занятием Кашина было ходить по этажам и выслеживать, кто чем занят. Он присматривался к подвыпившим студентам, прислушивался к нецеломудренному скрипу кроватей, принюхивался к запаху курева, пытаясь уловить запах травки. Как только он выявлял криминал, тут же затевал разговор по душам. В результате которого к Падлычу перекочевывала определенная сумма денег – в обычной валюте, криптокойнах или интерпэях. Он не брезговал ничем. Это могли быть и два мешка картошки. Или свиной окорок. А то и ящик вина. По обстоятельствам и в силу возможностей уличенного.

В юности комендант увлекался альпинизмом. Это помогло ему усовершенствовать слежку за студентами. Пользуясь веревкой и профессиональным снаряжением, он спускался с крыши и тайком подглядывал в окна, записывал сомнительные разговоры.

В тот самый момент, когда Илья разговаривал с Петей, Падлыч тенью просочился в общежитие, даже не взглянув на вахтершу Ларису. Свернул направо и заперся в своей подсобке. Выудил из сейфа две папки.

Насвистывая «Песню индийского гостя», он принялся изучать ведомости платы за общежитие. Первую, официальную ведомость, просмотрел бегло и хмуро, отметив про себя, что Мамонов и Григорьянц так и не сдали деньги за сентябрь. «Прижать гадов», – убористо вывел он особенной ручкой, в чернила которой была встроена специальная звуковая «напоминалка», срабатывающая в определенное время.

Отложив эту папку, он с посветлевшим лицом раскрыл другую, неофициальную. Здесь Падлыч вел учет тех, кто жил в общаге нелегально и сдавал деньги втемную. Когда студента отчисляли из института, он автоматически вылетал из общаги. Но комендант продолжал вписывать его в официальную ведомость. А сам тайком вселял на это место совершенно постороннего человека, какого-нибудь мозолистого работягу или дистрофического лаборанта, а то и хмурого мужа, ушедшего из семьи. И драл за нелегала втридорога, гораздо больше, чем с законных студентов. Своим наваром он делился с начальником отдела регистраций студентов Мукло. Отстегивая ему треть выручки, Падлыч мог спать спокойно: Мукло его прикроет. Ну а то, что вместо давно уволенного студента Фомина в 22-й комнате живет гастарбайтер Казым Магомедов, а на кровати изгнанного первокурсника Харченко спит инженер Ёжиков ― кого это должно волновать?

Единственное, что портило настроение коменданту, – это опечатанная полицией 33-я комната. У него даже мелькала дерзкая мыслишка, не сорвать ли эту бумажку с тесемками. «Вон Вагиз с Бахытом давно просятся, хоть сейчас заселяй. Заодно они бы мне тут кабинет подновили».

Задумавшись над папками, комендант задремал. Во сне ему привиделось, будто он, озираясь, аккуратно отклеивает печать на двери комнаты № 33 и впускает в нее двух улыбчивых узбеков. «Тихо, тихо, только не высовывайтесь», – говорит он им. После чего закрывает дверь и снова ее опечатывает…

Падлыч блаженно откинулся на спинку стула. Губы плотоядно выпятились.

Началась следующая фаза сна. В ней он бродил ночью по коридору, следя, чтобы Вагиз с Бахытом не выбрались из комнаты. Его ухо время от времени улавливало за дверью подозрительную возню. Наконец до него дошло, что проклятые узбеки пытаются вылезти в окно.

Лихорадочная смена кадра: улица, отвесная стена. Азиаты лезут по веревке вниз. «Куда, сволочи? Назад!» – кричит он им, задрав голову.

Один из узбеков срывается вниз. Комендант поднимает голову, ожидая увидеть второго. Но это не он. Это Алина Муромцева. Она выглядывает из окна собственной комнаты. Живая.

Его сон прервался стуком в дверь. Комендант очнулся и быстро убрал обе папки в сейф.

Стук повторился.

– Кто?

– Я, Николай Павлович.

Петя протиснул живот в кабинет.

Комендант потер глаза, вычесывая остатки сна. Плюнув на ладонь, пригладил плешь драгоценными ниточками волос.

– Что случилось?

– Николай Павлович, у нас ЧП: кто-то залез на чердак. Там следы бродяг – драный матрас, вонючая одежда, несколько сумок с объедками.

Лицо Падлыча исказилось.

– Как они попали в общежитие?

– Не знаю.

– Пойди их и прогони!

– Э, нет. Я на такое не подписывался – вонючее шмотье в руки брать.

– Обнаглел ты, Зайцев, – прищурился Падлыч. – Как постороннего приводить, так ты с удовольствием. А как бомжару выгнать, тебе сразу противно.

Петя побледнел.

– Вы о чем, Николай Павлович?

– Я все помню, – погрозил пальцем комендант. – Шагай за мной!

Падлыч ненавидел бомжей по-особенному, лютой классовой ненавистью. Эти твари, как он их называл, так и норовили просочиться в общагу, особенно когда начинались холода. Лезли в открытые окна, прорывались сквозь турникет. А прорвавшись, пытались угнездиться в общежитии надолго.

Вдруг в каком-нибудь умывальнике или туалете обнаруживалась бурая одежда, густо пропахшая дымом, посреди которой мирно сопел косматый клошар. Его приходилось гнать пинками, а потом еще объявлять дезинфекцию.

Через пару минут комендант, сжимая в руке ножку от стула, вылез на чердак. Обойдя огромную кучу мебельной рухляди, он оглянулся на Петю.

– И где эти твои бомжи?

– Может, на крышу перебрались, – развел руками Зайцев. – Вроде оттуда пованивает.

Комендант нервно вскарабкался по приставной лесенке на крышу. Вглядываясь в темноту, прогулялся по кровле.

Никакого намека на бомжей. «Что этот болван Зайцев наплел?»

Услышав шорох, Падлыч обернулся. У спуска на чердак маячил силуэт в ветровке. Этот человек сделал пару шагов, откинул капюшон.

«Муромцев, – узнал комендант. – Господи, я на крыше с убийцей».

– Что ты здесь… д-делаешь? – пролепетал он, тиская потную ножку стула.

Илья медленно приблизился к нему. По жилам Падлыча струнным перебором, каменистым перескоком прокатилась паника.

– Что тебе надо? – прошелестел он.

– Поговорить.

– О чем?

– Вы были на крыше две недели назад?

– Н-н-нет.

– В ночь на 7 октября.

– Не помню!

– А если хорошенько напрячься?

– Чего ты хочешь?

– Признания.

– Какого еще признания?

– У нас мало времени. Ночь на 7 октября. Где вы привязали веревку? Здесь?

– Какую еще веревку?

Илья схватил его за плечи и зло потряс.

– Ту самую, по которой ты, сволочь, спустился в нашу комнату и задушил Алину. Которую ты потом спрятал в 42-й комнате у Зои Дымовой.

Падлыч замахнулся на него ножкой стула. Илья вырвал ее и отбросил, кровля раскатно громыхнула. Комендант дернулся к лестнице на чердак, Илья сбил его с ног.

– На помощь! – завыл Падлыч, выхватывая суперфон.

Илья выбил его ногой, схватил коменданта за воротник.

– Тихо, гнусняк. Вставай и иди к краю крыши.

Падлычу пришлось повиноваться. Альпинист-разрядник, он не боялся высоты. Но он боялся убийцы.

– Чего ты от меня хочешь?

– Правды.

– Я все скажу, – забормотал комендант. – Я кое-что знаю.

– Что именно?

Услышать ответ Илья не успел. Какая-то могучая сила отбросила его в сторону. Он ударился головой о кирпичную трубу и на секунду потерял сознание. А открыв глаза, увидел огромное существо, которое словно укачивало непослушного строптивого ребенка. Но это был не ребенок. Это комендант корчился и извивался в лапах у невиданного гиганта.

Монстр метнул Падлыча с крыши, как легкоатлетический снаряд. Глыба канувшего вопля сдавила уши.

Незнакомец навис над Ильей. Тот был настолько потрясен, что даже не сопротивлялся. Лишь когда громила больно сжал его в удушающих объятиях, Илья впился зубами в его руку. Что-то острое ужалило десны, словно он укусил кактус.

Монстр воздел руки и запустил Илью в осеннюю глубь. Перед его глазами мелькнула змея, он рефлекторно поймал ее руками и заскользил мимо окон пятого этажа.

Наверху грохотнуло. Кажется, он потянул за собой интернет-кабель с комби-роутером. Защелкали отрывающиеся крепления.

Это на миг тормознуло его падение. Увидев перед собой окно четвертого этажа, Илья бросился в него макушкой. Стекло обрушилось дождем.

Какое счастье, что в общаге МУГР запретили менять старые окна на ударопрочные. Слава вам, защитники исторических зданий!

Илья влетел в чью-то комнату, в кровь обдираясь о стеклянные зазубрины.

Его встретили живописным визгом. В комнате испуганно зажегся свет.

Три девичьи головы торчали над одеялами. «Первокурсницы», – определил Илья по выражению лиц.

– Простите, – пробормотал он.

– У тебя что-то торчит, – прошептала одна из голов, кудряво-кукольная.

Илья вынул изо рта клочок. Колючая шерсть, которую он выгрыз из руки этого дьявола.

– Ой, кровь на лбу! – воскликнула та же девушка.

Забыв про стыд, она выскочила из-под одеяла в ночнушке и заметалась по комнате. Вытащила из тумбочки аптечку. Дрожа от холода (из разбитого окна адски дуло), она запрыгала вокруг Ильи с ватными тампонами и перекисью.

Одной ваткой она вытерла кровоподтек, другую прилепила к ране.

– Держи.

Илья покорно прижал лекарство ко лбу.

Она тем временем занялась его руками. От перекиси в ранах покалывало. Он присел на стул. Тот крякнул, предупреждая о хлипкости.

«Падлыч, скотина, подсунул первокурсницам списанное барахло», – подумал Илья. Но тут же вспомнил, что Падлыча больше нет.

«Что он хотел мне сказать на крыше? Он что-то знал. Откуда взялся этот жуткий человек? Да и человек ли?»

С улицы донеслись встревоженные голоса. Кто-то там завизжал. Уже обнаружили тело, значит.

Накинув халаты, девушки высунулись в разбитое окно.

– Это Падлыч, – сказал Илья.

Девушки не среагировали, взбудораженные суетой на улице.

– Там труп Падлыча, – уточнил Илья.

– А? Что ты сказал?

Илья попросил их сесть. Сжато, без прикрас рассказал о том, что случилось на крыше. Разумеется, опустив, зачем он туда поперся и что там делал сам комендант.

Кудрявая Люда и толстушка Ира трагично заахали. Симпатичная шатенка Лена иронично скривилась, то ли не веря, то ли это была разновидность защитной реакции.

А по комнате меж тем уже гулял нешуточный сквозняк. В разбитое окно залетел листик клена. Илья смущенно затоптался у окна.

– Надо что-то делать, вы тут задубеете.

На него замахали:

– Не надо ничего делать. В соседней комнате живет Вася, наш земляк, рукастый до ежиков! Он нам мигом стекла вырежет и вставит.

Люда хотела тут же бежать за соседом, но Илья ее остановил: не надо никакого рукастого Васи. Потом.

Он взял покрывало и кое-как заткнул дыру. Галдеж с улицы становился более дельным, кто-то уже вызвал полицию. Надо было срочно уходить.

Илья осторожно выглянул в коридор. Мимо протопал в свою комнату третьекурсник Валя Рябинин. В воздухе рассеялся дух аммиака. Валя Рябинин был страстный поклонник уринотерапии и калорастирания.

Немного выждав, Илья выскользнул в коридор. Чувствуя себя идиотским персонажем боевика, он пружинисто прокрался вдоль стены. Быстро прошел мимо пустой (к счастью) кухни и скользнул на лестницу, зашустрил вниз.

Впереди был самый опасный отрезок пути, лестничная площадка родного третьего этажа. Напротив лестничного пролета находилась кухня, с которой доносились голоса. Кто-то там переговаривался и возился с едой. Тянуло дымным чадом.

Илья прислушался к кухонной болтовне.

– Падлыч доигрался.

Помешивание ложки в кастрюле.

– Все-таки жаль мужика.

– Козел он был. Попробуй, хватает соли?

– Хватает. И чего его на крышу понесло?

– Какая разница.

– Чер-те что творится: сначала эта пятикурсница, теперь Падлыч.

– Говорил я тебе, давай хату снимем.

– На какие шиши?

– Так возьмем Виталика в долю. Впишемся.

– Втроем в однушке?

– Нормально.

Их спор заглушил заливистый свист чайника. Воспользовавшись тем, что они отвлеклись, Илья метнулся через лестничную площадку – и вниз по ступенькам. Если они кого-то и заметили, то стремительного незнакомца в капюшоне.

Илья завернул на второй этаж. К счастью, здесь в кухне никого не было. Вернее, был один. Полосатый кот Тишка на подоконнике игрался с придушенной крысой. Илья быстро дошел до 21-й комнаты и ввалился внутрь.

– Петя, меня чуть не убили!

Зайцев смотрел в окно.

– Падлыч?

– Нет, какой-то жуткий тип.

Илья схватил чайник, похлюпал – есть вода? – и жадно присосался к носику. Глотал так, что аж кадык свело.

Петя грузно опустился на кровать.

– Жуткий тип, говоришь? Это он тебя? – Зайцев кивнул на прилепленные тампоны.

Илья отмахнулся.

– Падлыч мертв, Петя. Эта тварь сбросила его с крыши.

– Что еще за тварь?

– Не знаю, нечеловеческих размеров громила. Он появился в тот самый момент, когда я прижал Падлыча. Еще немного, и он бы мне все рассказал. Но не успел. А потом этот монстр чуть не убил меня.

– Ты его запомнил?

– Смутно. Все было как в карусели: удар, вопли Падлыча, тут же этот зверь набросился на меня. Жуткое существо. Огромные скулы, ноздри.

Петя усмехнулся.

– Не веришь? Смотри, это я из его руки выгрыз.

Илья вытащил из кармана платок, в который был завернут кусок колючей шерсти. Петя уставился на него без интереса. Похоже, в самом деле не верил. Или решил, что его приятель сбрендил.

– Что это за существо, Петя? Откуда он здесь взялся?

– А я почем знаю. Лучше скажи, как тебе удалось спастись?

– Схватился за интернет-кабель. Кажется, сорвал с крыши роутер.

Зайцев булькающе захохотал, его брюхо мелко затряслось.

– То-то я смотрю, Сети нет.

– Ты еще можешь веселиться. По общаге убийца-великан разгуливает, а ты ржешь.

– Успокойся, скоро здесь полиция будет.

– Только полиции мне не хватало.

– Погоди, все будет хорошо.

Все еще хихикая, толстяк полез в карман. Там звенел суперфон.

– Да, – сказал он в трубку и нахмурился. – Хорошо, сделаю. Не волнуйтесь… Отчитаюсь, конечно.

Он отключился.

– Кто это?

– Мой научный руководитель. Достал, гад.

– Петя, что мне делать? Валить? Там внизу толпа.

– Я тебя спрячу, никто не найдет. А потом выведу. Погоди, у тебя на виске кровь. Дай посмотрю.

– Где?

– Да вот же.

Зайцев подался к Илье и ударил его в живот. И еще раз, туда же.

Страшная боль рассекла внутренности Ильи Муромцева. Он рухнул, успев зацепить туманящимся взглядом блинообразное лицо приятеля.

Тот что-то поднес к его носу. Сильный запах шибанул в ноздри. Закружились стены, и все ушло, даже боль.

«Хорошо получилось. Удачно, – думал Петя, глядя на оглушенного хлороформом Илью. – Можно даже сказать: лучше не придумаешь».

Он довольно потер руки и даже почувствовал шевеление голода. Как обычно в момент приятного возбуждения. Нашарив на столе нож, он отсек толстый кусок вареной колбасы и слопал прямо так, без хлеба. Обсосал залоснившиеся пальцы.

«Отличный вышел расклад. Надо только следствие в сторонку от Ильи увести, раз уж начальство передумало его топить. Теперь это легче легкого – Падлыч мертв, на него все грехи и повесим».

При мысли о коменданте на секунду тюкнула жалость. Петя даже вздохнул. Что ж, Падлыч сам виноват. Нечего было вынюхивать что не надо.

С недавних пор Падлыч усовершенствовал слежку за студентами, которые в последнее время держали ухо востро. Бывший альпинист, комендант повадился спускаться по веревке с крыши и заглядывать в окна. Фиксировал на камеру выпивающих, морально разлагающихся, ведущих крамольные беседы, приводящих посторонних.

Так он поймал и Петю, который привел к себе незнакомца. «Кто такой? Что чужой человек делает в общежитии?» – насел он на Зайцева. Петя как-то выкрутился, наплел, что это его родственник. Пришлось, конечно, заплатить и повиниться, мол, больше не повторится.

Вроде обошлось. Но после убийства Алины комендант стал борзеть и шантажировать – мол, он многое знает. На что-то стал намекать. То ли блефовал, то ли и в самом деле о чем-то догадывался.

В общем, допустить провала было никак нельзя. Так что извини, Николай Палыч. Ничего личного, как говорится. И вообще, не будь ты таким трусом… А то перепугался, что заподозрят в убийстве Алины, и сдуру спрятал свою веревку у Зойки, своей бывшей крали. Это ж надо было додуматься. Когда Илья эту веревку нашел, разумеется, он решил, что Падлыч – убийца Алины…

«Но как же удивительно ложится карта. Невероятно, что Илья спасся, просто невероятно. И вдруг выяснилось, что его нужно оставить в живых. Ох и повезло же, что он уцелел, иначе не сносить головы», – покачал этой самой головой Петя Зайцев, жмурясь.

Так, хватит наслаждаться удачей. Встряхнувшись, он выглянул в окно.

Вокруг тела коменданта собралась толпа. Он лежал ничком, свет из окон общаги освещал его ноги.

Петя дважды дунул на экран суперфона. Вызов исправно дошел до цели, кто-то тихо спросил:

– Ну?

– Хапуга мертв, Олух у меня в комнате, – доложил Петя.

– В каком он состоянии? – спросил бесцветный голос.

– Усыплен.

– Хорошо.

– Еще раз прошу уточнить: Олуха оставить в живых?

– Да. И надежно спрятать.

– Понял. Надолго?

– До получения необходимых инструкций.

– Слушаюсь.

Когда его собеседник отсоединился, Зайцев быстро вышел из комнаты, запер дверь и с неожиданной для своей комплекции резвостью взбежал вверх по лестнице. Открыл дверь на чердак, пробрался между балками и подошел к огромной куче списанного мебельного хлама, который хранил здесь крохобористый комендант.

Минуту он постоял перед этой горой, пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук. Улыбнулся про себя: знатная выдержка. Постучал по облезлой спинке стула – как и было условлено, три отрывистых стука с паузами.

Гора рухляди зашевелилась, и из пыльных клубов вынырнула скуластая голова с тяжелыми надбровьями. А затем и весь громила.

Он выглядел впечатляюще. Огромная шея, невероятная грудная клетка, широченная арка плеч. Детина имел яйцеобразный череп и нависший над бровями лоб. На ногах его были просторные джинсы, а сверху что-то похожее на бурый ворсистый свитер. Но если приглядеться, это был никакой не свитер, а шкура, напяленная на голое тело.

– Как настроение, Бара? – подмигнул Зайцев человеку в шкуре.

– Как всегда, боевое, Петр Сергеевич.

Странный тип с диковинным именем выдал улыбку, больше похожую на оскал. Петю слегка передернуло. Вроде уже давно должен был привыкнуть к этой мимике, а поди ж ты. Как не мог привыкнуть и к его необычному акценту, какому-то механическому, что ли. Это было похоже на то, как человеческую речь воспроизводит робот – какой-нибудь чат-бот или спик-сет.

– Это хорошо, что боевое, – пробормотал Петя. – Вот только лопухнулся ты крепко, Бара. Чуть все не испортил.

– Как это? – оторопел здоровяк.

– Всего полдела сделал. Коменданта укокошил, а вот Муромцев уцелел.

– Петр Сергеевич, я его вот этими самыми руками с крыши сбросил.

Громила потряс своими лапами.

– Ладно, проехали. Сверху поступили новые инструкции: Муромцева не убирать и под полицию не подставлять. Обошлось. Считай, в шкуре родился, – хмыкнул Зайцев.

– И что теперь с ним делать?

– Позже скажу. А теперь прячься. Хватит нам того раза, когда Падлыч нас в комнате засек.

Громила что-то забормотал.

– Что ты там мямлишь?

– Осталась минута до мертвого молчания, – еле шевельнул губами Бара.

– Тьфу, опять этот твой ритуал. Снова на два часа заткнешься, как в прошлый раз?

– Да, перехожу на шепот.

– Понял, – буркнул Петя. – Еще раз, чтобы было понятно: Илью велено не трогать. Что делать дальше, я сообщу.

Бара молча кивнул. Вынул суперфон и ткнул в него пальцем. Мол, шлите сообщения, если что.

– Шизик, – хрюпнул смешком Петя. – Ладно, ныряй обратно, скоро полиция нагрянет.

Спустившись в свою комнату, он первым делом проверил Илью. Тот был надежно оглушен хлороформом, но Зайцев на всякий случай сделал ему укол снотворного. Закатил тело под кровать и одернул до пола край покрывала.

Прибыла оперативная группа. Следователь Суставин поглазел на L-образный комби-роутер, вонзившийся в асфальт и разворотивший бордюр. Как еще никого не убил. Он обошел труп коменданта и махнул судмедэксперту: исследуй.

Сам поднялся на крышу. Побродил по крякающей кровле. Что-то в этой общаге творится неладное. За две недели два трупа. Сначала задушенная студентка, теперь разбившийся в лепешку комендант. Как сговорились.

Суставин снял показания у всех, кто мог что-то видеть или слышать.

Первым делом он поднялся на четвертый этаж, методично обошел все комнаты. Несколько человек слышали грохот на крыше. Звон разбитого стекла уловили двое. Оба указали на комнату 47, в которой обитали первокурсницы Надя, Ира и Лена.

Суставин решительно вторгся в скромную девичью келью, перебудил всех. И что же? Оба стекла оконной рамы оказались целехоньки. Земляк Вася не подвел и вставил их с виртуозной быстротой.

Суставин вяло выудил из кармана фото Ильи, показал девушкам. Те дружно замотали головами: не видели такого.

Суставин опросил всех, кто открыл дверь. Заглянул и к Пете Зайцеву, присев на кровать, под которой лежал Илья Муромцев.

– Как думаешь, что случилось с комендантом?

– Вы сами видели, – заметил Петя.

– Это связано с убийством студентки Муромцевой из 33-й комнаты?

– Откуда я знаю?

– Вопросы я задаю. Говорят, ты с комендантом чаще других общался.

– Да какое там общение. Просто иногда его на крыше страховал, когда она по веревке вниз спускался, – как бы невзначай обронил Петя.

– По какой еще веревке? – уцепился Суставин.

Петя рассказал, что у коменданта в подсобке прочная полиамидная веревка имеется.

– Он же бывший альпинист. Не знали?

– Что ж ты в прошлый раз об том не рассказал!

– А вы не спрашивали.

Суставин покусал губы.

– Зачем он здесь на веревке спускался? Что за дурная блажь?

– Он так за студентами следил.

Словно бы нехотя Петя рассказал о системе шантажирования и вымогательства, которую выстроил в общаге комендант.

Мысли в голове Суставина завертелись. Неужели комендант? А что, спустился по веревке с крыши в 33-ю комнату и… Но какой у него был мотив? Допустим, Алина что-то узнала о темных делишках этого жука, все коменданты общежитий феерические пройдохи. Но убивать ее за это? И почему он теперь, две недели спустя сиганул с крыши? Раскаялся? Смешно.

– Где комендантская подсобка? Показывай.

Петя провел Суставина на первый этаж. Открыли. Суставин бегло оглядел обстановку, Петя изобразил растерянность.

– Нет веревки. Всегда вон там в углу лежала.

Суставин посмотрел в пустой угол. Покосился на Зайцева. За свою практику он насмотрелся на всяких типов. Можно ли верить этому, он еще не раскусил.

Еще в прошлый раз, опрашивая Зайцева, он подивился его простодушию. Но сейчас Суставин уже сомневался в своих первоначальных впечатлениях.

Суставин поводил ладонью по полу.

– Кому он мог ее отнести?

– Ну-у, – протянул Петя, – наверное, кому-то из знакомых. Кому он мог полностью доверять.

– И кто у него такие знакомые? Кстати, почему он не тебе ее принес? Не доверял?

– Почему, доверял. Но у нас были не те отношения.

– А у кого те?

Петя помялся. Сделал вид, что ему неприятно об этом говорить.

– Давай не темни, – подстегнул следователь.

– Да как-то неловко про покойника. Но раз вы настаиваете…

Петя рассказал про плотские нравы Кашина. Про то, как он подлавливал студенток на разных грешках и потом склонял их к постели, грозя выселением.

– И соглашались?

– А куда им деваться. Снимать комнату дорого, а тут хоть какой-то угол.

– Мерзкий тип. Не удивлюсь, если кто-то из этих девиц его скинул. А может, и несколько. Заманили на крышу – и куку. Ладно, эту версию мы потом проверим. С кем из этих краль у него были, так сказать, особеннные отношения?

– С Зоей Дымовой из 42-й комнаты. Втихаря от жены он за ней активно ухаживал, что-то дарил. В ресторан водил. За это он Зойке отдельную комнату обеспечил.

Зоя оказалась не одна, а со своим Пашкой. Суставин на него шикнул, тот ворча убрался.

Суставин приготовился к длительным поискам и расспросам. Но едва сев на стул, он засек веревку профессиональным взглядом. Ее узловатая шея выглядывала из-под Зоиной кровати.

Короткий допрос расплакавшейся Дымовой прояснил многое. Веревку ей действительно принес комендант Кашин. Произошло это 7 октября, вскоре после того, как обнаружили убитую Алину Муромцеву. Как призналась Дымова, комендант был очень напуган и строго-настрого приказал об этом молчать.

Суставин позвонил криминалисту, который возился на крыше. Тот спустился, они сунули веревку в большой пакет для экспертизы.

Выйдя на улицу, капитан поежился. Подуло ледяным ветерком, предвестником скорой зимы. Неприветливая осенняя ночь сунула холодную лягушечью лапу ему за шиворот и противно заелозила по груди.

Суставин поднял воротник пальто. Труп коменданта уже увезли. Лишь подсохшее пятно, подсвеченное зловещим фонарем, напоминало о случившемся…

72-летний начальник отдела регистраций иногородних студентов Арсений Сергеевич Мукло был подагриком со стажем. Он сильно волок ногу и был сутул. Его мешковидное лицо было исковеркано неблагородными морщинами, кляксами порока.

Мукло уже много лет оформлял регистрации студентов, живущих в столичных общежитиях. Все документы у него были в полном порядке, отчетность ничуть не хромала. Любая комиссия или ревизия нашла бы, что А. С. Мукло на редкость добропорядочный и аккуратный клерк.

Лишь немногие посвященные знали, какую витиеватую преступную сеть создал этот сгорбленный старичок с палочкой. Коменданты всех студенческих общежитий делились с Арсением Сергеевичем процентом от своих левых доходов. Он их покрывал, позволяя селить в общагах кого попало. Кроме того, с наиболее предприимчивыми комендантами он затевал в зданиях незаконную перепланировку. Перестраивал подсобные помещения в жилые, после чего сдавал их налево.

Мукло наладил контакты со студентами, которые подрабатывали наркоторговлей и проституцией. Он замахивался на трансграничные проекты, вынашивал идеи с контрабандой.

Доходы Мукло безудержно росли. Он купил пятикомнатную квартиру в центре Москвы, построил большую дачу и обзавелся шикарным макс-кроссом «БМВ». За эти деньги вместо автомобиля можно было купить представительский максидрон, но Арсений Сергеевич боялся летать. Зато подумывал о большой яхте.

При этом Мукло продолжал ходить в старой рубашке с истрепанным воротником и в обтерханном сером свитере. Шифровался. «Деньги любят тишину», – любил повторять Арсений Сергеевич, промакивая ветхим платком венозный нос, похожий на ножку червивого гриба.

И вдруг мир его безмятежного благоденствия в одночасье рухнул. Его неожиданно вызвал к себе проректор МУГР Солодовников. И познакомил с человеком, который вернул его, могущественного начальника отдела регистраций, на грешную землю.

Придя домой, Мукло предпринял попытку напиться и мертвецки заснуть. Но было уже полвторого ночи, а сон все не шел к Арсению Сергеевичу. Вместо сна перед его глазами мельтешили видения, мутные сполохи. Глухая осенняя ночь висла за окном. Где-то выли собаки, пытаясь перекрикивать ветер. Ох, недаром всю последнюю неделю Арсения Сергеевича терзали нехорошие предчувствия.

Едва он переступил порог кабинета проректора Солодовникова, как эти предчувствия усилились. Андрей Ильич не поплыл ему навстречу с привычной маслянистой улыбкой, не раскинул уютно руки. Лишь буркнул короткое приветствие из кресла. Напротив него развалился другой человек. Модная идиотская прическа с ободком косичек, черные брови, мощный загривок. «Бык», – мысленно окрестил его Мукло.

Зазудел бок. Арсений Сергеевич, кряхтя, почесался сквозь пижамную рубаху. Повернулся на спину, хмуро уставился в потолок. В темноте поблескивала хрусталиками венская люстра.

На душе было тягостно. Залитый светом кабинет Солодовникова неотступно стоял перед глазами, преследовал.

– Баев Владимир Романович, – представил незнакомца проректор.

От плотной широкоплечей фигуры Баева веяло уверенностью и снисходительной силой. Аспидные глаза холодно нанизывали собеседника на воображаемую иглу.

Рука у Баева оказалась широкая и крепкая. Даже не рука – лапа. Арсений Сергеевич скривился. Его дряблая клешня на секунду онемела в этих тугих жерновах. «В юности боксом занимался, был чемпионом Москвы 99-го года», – как бы между прочим уронил Баев.

– Мразь, сукин сын, – прокряхтел Мукло в темноту, снова поворачиваясь на бок.

Было противно вспоминать эту самодовольную сволочь, которая обращалась с ним, как с тряпкой. И Солодовников тоже хорош. Ни слова поддержки. Даже когда этот депутатишка стал орать и унижать его, ветерана труда, проректор молча попивал водичку, глядя в окно.

А поначалу-то ничто не предвещало беды. Баев вежливо, даже как-то вкрадчиво расспросил его о жизни, о работе. Секретарша прицокала с подносом, одарила всех глянцевой улыбкой и чаем с лимоном. Стало совсем хорошо и покойно. Арсений Сергеевич разомлел.

«Потерял бдительность», – стиснул он одеяло.

Еще и попал на удочку обаяния Баева (дурацкий каламбур!)

«Не стоило панибратствовать с этим щенком, – вздохнул Арсений Сергеевич. – А я зачем-то начал его поучать жизни, вякать про идеалы, про наше поколение, про принципы, которых нынче не осталось. Только раздразнил его. Кто ж знал, что он не просто депутат, а целый олигарх?»

Арсению Сергеевичу было невыносимо вспоминать жесткое напутствие Баева:

«Я прекрасно знаю, старый хрен, какие ты в своей конторе дела проворачиваешь. Поднимай все свои связи, делай что угодно, но Илья Муромцев должен быть найден. Если отыщешь мне этого студента, спокойно воняй дальше. Но если нет – пеняй на себя, Мукло. В асфальт закатаю».

И все это – с широкой улыбкой. Хищной, плотоядной.

И хохот. Ууууу, этот невыносимый хохот. Еще этот гнида Солодовников начал подхихикивать.

Арсений Сергеевич подпрыгнул в постели, тыча кулаком в ватную тьму, в которой ему мерещилось сытое, мордастое, холеное хайло проректора.

Опал на постель. Трагически вперился в поблескивающий во тьме золоченый датчик кибер-сигнализации.

«Что-то здесь нечисто, – пробормотал он. – Ну, убил этот поганый Илья свою жену. Пусть полиция его и ищет. Я-то здесь причем? Чего он ко мне прицепился?»

Мукло вздохнул. Он чувствовал, что его втравили во что-то мутное и опасное.

Толстуха-жена заплямкала рядом, заворочалась. Повернулась к нему задом и захрапела с залихватским присвистом.

Он покосился на нее завистливо. Сам хотел спать страшно, глаза вспухли от усталости, было то жарко и потно, то, наоборот, пробирало стылым холодом, он поджимал ноги, ерзал, подворачивал под себя край одеяла.

Под утро провалился-таки в подобие сна. Проректор Солодовников в этом зыбком мареве изворачивался, юлил, уходил от ответа. Вместо него на сознание наплывала, все загораживала широкая, как луна, бритая голова Баева с колышущимися косичками.

Утром Мукло позвонил Солодовникову. Плаксиво забрюзжал о своей обиде, заявил, что не потерпит такого отношения к себе.

– Кто он такой, этот ваш депутат, чтобы меня с дерьмом смешивать? Если он будет меня унижать, я найду на него управу. У меня наверху тоже есть свои люди, я ему не мальчик! – истерил начальник отделения регистрации студентов.

Выговорился. Немного полегчало.

Но Солодовников отключился, и смутная тревога превратилась в пожар паники.

Невзирая на поздний час, Петя обильно поел. Сварил себе любимых пельменей и уписал две тарелки с горкой, основательно погружая их в сметану.

Полежав и завязав жирок (как он любовно это называл), Зайцев задумался. Не нравились ему все эти шарахания начальства. Изначальный приказ гласил: убить Алину Муромцеву таким образом, чтобы не наследить. Идеальным вариантом было подставить ее мужа Илью. Сделали.

Когда Илья исчез, его велели найти и ликвидировать. Принято.

Совершенно случайно Илья сам явился к нему в лапы. Но уцелел. И тут сверху прилетела третья указивка, отменяющая обе предыдущие: Оставить Муромцева в живых и надежно спрятать.

Здрасьте. Что бы это все значило?

Как бы тут крайним не оказаться. Петя машинально облизал губы и даже немного их погрыз.

Ситуация беспокоила еще и тем, что Илья уже третий день торчал у него в подсобке под полом. По-хорошему, переправить бы его куда-нибудь. Чем они там думают, начальнички? У него тут что, Бутырская тюрьма?

Пельмени нехорошо заворочались в туго набитом желудке.

Мало ему было печали, так подоспело новое поручение от Солодовникова. Теперь речь шла о Мукло. Это было неожиданно, неприятно. Даже досадно.

Ох, что-то под ребрами слишком тянет. Переел, кажется. Несмотря на мягкие круговые поглаживания по животу, гнетущее ощущение в подреберье не отпускало.

Надо прекращать столько жрать. А то еще, хм, придется делать эту… как ее… ну, когда жир откачивают.

Его мысли съехали в сторону. «Интересно, что с этим откачанным жиром потом делают. Просто выбрасывают, или он потом как-то используется?»

Петя представил, как умывается мылом, сделанным из чужого жира. Как эта пена пузырится, лопается на его брюхе. Тьфу ты!

Немного отлежавшись, он вытащил из-под половой доски смартфон с сенсорным экраном. Такие уже давным-давно не выпускали. Сдув с него пыль, Зайцев набрал номер Арсения Сергеевича.

Долго не было ответа. Наконец Мукло хрипло отозвался:

– Чего тебе?

Паскудный старикан никогда не отличался вежливостью.

– Почему долго не отвечал? – ответил Петя той же монетой.

– Срал, – захохотал Мукло.

Он был пьян. По-своему это было неплохо.

– Мы ж договаривались, что ты всегда должен быть на связи.

– А я на связи.

– Ты на работе? – спросил Петя.

– Где ж еще? Дома жена не даст расслабиться. Дуй сюда, Петруха!

– Жди.

Зайцев вытащил из допотопного телефона сим-карту и смыл в унитаз, заодно сам опорожнился. По пути к паспортисту он заскочил в продуктовый магазин, взял маринованных грибков. Пока отстаивал очередь в кассу, кликнул в суперфоне приложение «Прокат максидронов». Выбрал одноместный, но с полуторным сиденьем. Иначе его заднице было бы тесно.

Едва Зайцев вышел на улицу, как дрон вычислил его координаты и замигал зеленым сигналом над соседней пятнадцатиэтажкой. Изящно спланировав, он дугой обошел ряд деревьев и со стрекотом спустился прямо к выходу из магазина, на лету растопыривая опоры. С большими габаритными фарами и двумя вибрирующими пропеллерами он был похож на жука. Петя в него втиснулся и сказал, куда лететь. Приняв голосовую команду, дрон круто взмыл.

Петины пельмени подскочили к глотке. «Чтоб тебя!» – выругался про себя Зайцев.

На экране бортового компьютера поспешно высветилось сервильное: «Извините, сударь, погорячился». В качестве сатисфакции из окошка выехала чашечка кофе с шоколадкой на блюдце. «Дело», – улыбнулся Петя. Кофе он не пил, а вот шоколадку сунул в рот, моментально забыв про тяжесть в брюхе. Сладкое он любил.

Тем временем дрон крутанулся на 90 градусов, оглушив горстку шарахнувшихся ворон, и со скоростью 170 км в час помчал на юго-запад.

Через считанные минуты он уже был в самом сердце города. Пронесся над Кремлем и набережными, подмигнул глазком навигатора куполам Храма, проскочил над макушкой Петра. «Привет, тезка», – кивнул в иллюминатор Петя, дожевывая шоколад.

Дрон спустился и высадил его в Хамовниках. Остаток пути Зайцев решил проделать на метро. Так надежнее для дела. Он сел на «Фрунзенской» и через перегон вышел на «Воробьевых горах».

Отдел регистраций иногородних студентов располагался в сквере. В теплое время года здесь хватало гуляющих. Но в промозглом октябре народ предпочитал более комфортные места. Поэтому Пете почти никто не встретился на пути к беленой одноэтажке, хорошо заметной во тьме.

Он заглянул в светящееся окно. Дернул ручку двери – закрыто. Постучал. Еще раз дернул. Неужели старый черт так упился, что заснул?

К счастью, внутри что-то скрипнуло и зашевелилось. «Иду-г, иду-г», – послышался пьяно-икающий голос Мукло.

Старикан дошаркал до двери и стал возиться с замком. Ковырялся долго, целую вечность. Петя успел сплюнуть, рыгнуть (шоколад непросто умащивался на пельменях) и даже витиевато пукнуть. А Мукло все боролся с замком, звякая железной связкой ключей.

Наконец отпер.

– Сделай нормальный магнитный замок. Прошлый век же!

Зайцев раздраженно вошел и закрыл дверь, повернул щеколду.

– Петруха, – расплылся в улыбке Арсений Сергеевич. – Я думал… иг…ты уже не придешь.

– Арсений Сергеевич, что с тобой? Куда так налакался?

Старик хотел что-то ответить, но лишь вяло махнул рукой.

– Пойдем лучше выпьем, Петенька.

– А не хватит тебе?

– Идем-идем, – подтолкнул Мукло.

Они вошли в его кабинет. Пока Арсений Сергеевич разливал водку, Петя подошел к окну и надернул внахлест одну штору на другую. Оглянулся – на столе его ждал почти полный стакан.

– С ума сошел. Хочешь, чтоб я тоже заикал?

– Так штрафная, – осклабился регистратор студенческих душ.

Морщась, Петя опустошил стаканяку и выставил на стол банку с грибами. Но закусывать не стал. Был сыт по горло.

Мукло жадно полез в грибы сальными пальцами. Перебаламутил весь рассол, зачерпнул горстку опят. С чудовищным сербаньем, слюнисто их заглотил и зачавкал. Петя посмотрел на него с омерзением.

– Думаешь, почему я так пью? – спросил Мукло, выхватывая из банки новую порцию грибков.

Петя подумал, что сейчас начнется обычная бодяга – про душу, про Россию-матушку. Но нет. Вместо пафосных завихрений Мукло вдруг заговорил про свою встречу с Солодовниковым, про какого-то депутата Баева.

– Ты представляешь, он мне-е-е-е-е, ветера-а-ану труд-а-а, заявляет: в асфальт, говорит, закатаю, если не найдешь мне этого студента, – застучал кулаком Мукло.

– Что за студент?

– Илья какой-то из общаги на Жуковского.

– А фамилия?

– Да черт ее знает, на «эм» что-то. Не помню, Петюша.

– А Баеву какое дело до этого студента?

– Откуда я знаю! Представляешь, хамло какое. Найди студента, говорит, и воняй себе дальше… Депутат вшивый! Пацан. Да я таких в советское время…

Мукло в возбуждении встал. И резко откинулся на стул, отключенный быстрым тычком в горло.

Склонившись над ним, Зайцев повторно вжал палец в трахею Арсения Сергеевича, придержал трепыхающееся тело. Контрольно посчитал до ста. Отпустил.

Старик опал на спинку стула. Петя внимательно всмотрелся в его посеревшее лицо. Проверил пульс. Вернее, его отсутствие. Легонько подтолкнул Мукло к столу – тот мешком обвалился рядом с недопитым стаканом. Словно уснул.

Убийца оглядел комнату. Банку с грибами старательно обтер. Тщательно вытер свой «пальчик» на горле старика и везде, где он мог касаться. А стакан, из которого пил сам, сунул в рюкзак. Пользуясь носовым платком, погасил везде свет, открыл дверь на улицу. И отшатнулся от накатившей на него приторной волны:

– Мукленыш, вот и я! Как и договаривались!..

В лицо Пете пахнуло, даже бахнуло косметикой, мятной жвачкой, лавандово-розмариновыми отдушками. Оглушило захлебистым щебетом.

Он отступил во мрак отдела регистраций. На него с удвоенной силой обрушилась деваха с лоснящимся лицом и помадными губами, которые глянцево плескались в темноте.

– Мукленыш, миленький, – захихикала она, обвивая его шею.

И замерла, осознав свою ошибку. Хотела выскользнуть, но поздно, Зайцев втащил ее внутрь. Подавил зачаток крика, зажав глянцевый рот. И тут же совершил еще одну инъекцию смерти – пальцем в горло.

Девушка дернулась несколько раз, как рыба, попавшая на крючок. Повисла безжизненно. Он опустил ее, в темноте слившуюся с полом. Блестело только лицо с кривым провалом рта.

Горючая тоска задушила его, душителя. «Зачем ты пришла? Какой черт принес тебя в это время?» Бедная дурочка, связалась с таким ничтожеством.

Это ты виноват, Мукло. Пьяный идиот, маразматик. Почему не предупредил, что ждешь девку?

Переступив через ее тело, Зайцев пошел прочь. Долго шагал к реке, навстречу холодному, отрывистому ветру. На ходу набрал номер проректора МУГР Солодовникова.

Тот, конечно же, не спал.

– Старик? – спросил без всяких приветствий.

– Готов, – ответил Петя.

– Все чисто?

– Возникли непредвиденные обстоятельства.

– При встрече, – сказал Солодовников и отключился.

Отдел полиции пребывал в пришибленном состоянии. Патрульные, участковые, опера, канцелярский планктон, все ходили словно контуженные.

Даже Затворов ни на кого не орал. Сидел у себя в наглухо запертом кабинете. Очевидно, бухал.

Шутка ли: ночью дежурному Воловику зверски размозжили голову. Сигнализация отключена, дверь нараспашку.

Видеозапись, которая велась в дежурке, ничего не дала. На ней была видна лишь метнувшаяся тень, после чего камера колыхнулась и перестала работать.

Особую зловещесть происшествию придавало то, что по всему отделу носилась летучая мышь, вопя и посвистывая. Лейтенант Булкин хотел ее пристрелить, но уборщица тетя Клава не дала. Отпихнула Булкина и выгнала животинку с помощью веника и тряпки.

Загадочное появление бестии породило дикие предположения. Кто-то из дознавателей на полном серьезе выдвинул версию, будто это она убила несчастного Воловика. Майор Челебадзе вспомнил историю, как его двоюродного брата из Кутаиси укусила летучая мышь, и тот едва не зачах. Все стали наперебой рассказывать детские страшилки про вампиров.

Но в ходе предварительного осмотра установили, что Воловика убили диким ударом в голову. Никакая летучая мышь на такое не способна.

Далее выяснили, что тварь влетела в распахнутое окно кабинета Суставина и Пантелеева, где разбила лампу и нагадила. Замок в их кабинете оказался аккуратно выломан. Именно так, не выбит, а выдавлен.

Проверив свой стол, Пантелеев присвистнул: кто-то приложился к его коньяку. А Суставин обнаружил, что в сейфе несколько документов безобразно измяты и изгвазданы. На полу валялась старая газета «Полицейские будни» с его старой фотографией.

Для прояснения картины позвали майора Росянкина. Тот путано заговорил про какого-то посетителя, которого он тут вчера сторожил. И вдруг брякнул, что у него нашли уголовное дело убитой студентки.

– Ваше дело, – многозначительно прибавил Росянкин.

Суставин и Пантелеев переглянулись: бред какой-то.

– А где оно?

– У Челебадзе.

Суставин с Пантелеевым метнулись к грузину. Уже через минуту они сжимали дело № 182, родное, целехонькое. Передавали его бережно друг другу, как новорожденного, листали, не веря своему счастью.

Опомнившись, они накинулись на Челебадзе: как оно у тебя оказалось? Откуда?

Челебадзе рассказал, как допрашивал свидетеля убийства на Алтуфьевском рынке. Убили некоего Гасана Ибрагимова, дважды судимого, кличка Бур. Свидетель – Рич Иванов, помощник директора рынка.

– Да вот показания, можете сами убедиться. Я хотел его отпустить, но тут позвонили наши дознаватели и сообщили, что на рынке в столе у этого Рича нашлась папка с вашим делом. Мне это показалось подозрительным. Ну, я и отправил этого чувачка к вам в кабинет. Тебя с Пантелеем не было, я попросил Поросянкина присмотреть за ним.

– И где этот Рич Иванов?

– Так у Поросяныча спросите.

Они помчались обратно к Росянкину. Тот испуганно замямлил, что запер свидетеля убийства в их кабинете.

– А дальше что?

– Я его, наверное, здесь забыл.

– То есть как?

– Меня на учения по гражданской обороне вызвали. А потом все из головы вылетело, вчера новый сезон «Упыря» начался, – пробубнил Росянкин.

Скрипнув зубами, Суставин рванул в отдел пропусков. Пропуск на имя Рича Иванова был выписан накануне в 15:17. Но сдан не был.

Суставин прокрутил видеозапись до нужного места. Вгляделся в смуглую физиономию в очках. «Где же я его видел?»

Брезжило, что этот Рич как-то связан с теми чертовыми хулиганами, на которых он нарвался в безлюдном сквере. Одновременно мелкий очкарик ассоциировался с однокомнатной «конурой» на Алтуфьевском шоссе.

Суставин закурил. Зажмурился, пытаясь ухватить ускользающий хвост событий. То ли этот Рич его избил, то ли спас.

От нехорошего воспоминания висок Суставина запульсировал и заныл. Он вынул из кобуры холодный пистолет, приложил к ссадине.

По логике выходило, что Рич Иванов вскрыл дверь и ушел. Но замок-то выломали снаружи. Значит, Рича кто-то выпустил.

Кто тогда убил дежурного Воловика? Там был совершенно жуткий удар, полчерепа вдавлено в мозг. Этот щуплый Рич совсем не похож на человека, способного на такие подвиги.

Так, вернемся к Ричу. Базовая версия: он за мной следил. Потому и папку с делом стащил. Почему? Уж не засланец ли он из управления собственной безопасности? Там таких как раз держат, с виду невзрачных, а на деле умеющих просочиться в любую щель. Надо прозондировать через Челебадзе, у него в УСБ есть свой человечек.

Хорошо. Допустим, Рич из УСБ. Но что он тогда делал на рынке? Какого черта там околачивался? Помощник директора. Якобы. Это нужно еще проверить.

Расставив приоритеты, капитан Суставин подмигнул героям сериала на постере. И нервно вскочил. С грохотом продрался между столом и стулом, не отрывая глаз от киношных физиономий. Их бороздил грязный отпечаток.

– А эт-то чьих рук дело?

– Скорее ног, – заметил Пантелеев.

От жгучей воды тело Рича быстро покраснело. Он любил адски горячую воду, на грани с кипятком. Упругие струйки колотили его по плечам и затылку, отплевываясь в желто-зеленый канареечный кафель Нориной ванны.

Горячий душ был хорош тем, что позволял ни о чем не думать. После бредового дня с кучей страшных событий льющаяся сверху вода была как успокоительное.

Вывалившись из ванной в прохладу постели, он проспал одиннадцать часов подряд. Спал бы и дальше, если бы не звонок владельца рынка Анвяра Сапаровича Алиханова.

– Ты уволэн, – сказал Анвяр.

Рич был к этому готов. Его вина, не погасил конфликт. Гасан, конечно, идиот, но Ричу надо было вмешаться. Поэтому спорить он не стал.

– Когда сдать дела?

– Нэ трудысь, бэз тэбя справимся. Трудовую и расчет тэбе пришлют онлайн.

Не прощаясь, Анвяр отключился.

Ты смотри, сам позвонил. Высшая степень злости.

Рич отбросил суперфон и пошел варить кофе. Нарезал хлеб, включил тостер. Попробовал снова набрать номер Ильи. Тот упорно молчал. Вернее, нудно пиликал одну и ту же фразу про недоступного абонента.

«Куда он мог запропаститься?» – подумал Рич, искоса глянув на Колю. Тот только проснулся и с трудом продирал глаза.

– Коля, где Илья?

– Без понятия. Я в универ ходил, а потом в кино на «Кубо-гнома-3». Пришел поздно, Ильи уже не было.

– Что ты знаешь про них с Алиной? Они ссорились?

– Бывало.

– Он мог ее ударить?

– Д-дурацкий вопрос, – ответил Коля и завернулся в одеяло.

Рич сел медитировать. Но никак не удавалось настроиться на нужную волну. В голову лезли неуместные мысли.

Он рывком вышел из позы лотоса, вспомнив о листке бумаги, который вывалился из уголовного дела. Полез в куртку, расправил маленький прямоугольник. Желтая липучка для заметок.

Он пошевелил губами, разбирая беглую угловатую запись:

Надо погуглить этого Баева: кто такой. Затворов пугает, что дело на его личном контроле, требует найти Илью Муромцева кровь из носу.

Рич повертел бумажку. Очевидно, это написал следователь. Похоже на напоминалку самому себе. Рич иногда писал себе такие. К примеру: Уладить конфликт между торговцами из сектора В1 и В2… Или: Напомнить сирийцам о необходимости продлить регистрацию…

«Баев, Баев. Где же я слышал эту фамилию?»

Он поставил ирландскую музыку с завываниями волынки. Закрыл глаза.

Но помедитировать не удалось. Некстати загремел кастрюлями проголодавшийся Коля. Откуда-то извне, из мира эмалированных обыденностей донесся его голос:

– А где макароны?

Пришлось встать, чтобы открыть шкафчик и сунуть Коле пачку с тоненькими, похожими на лучины спагетти.

– Надо на рынок сходить, продукты почти закончились, – просипел Коля, взвешивая пачку.

Рич хотел отмахнуться, но в голове при слове «рынок» словно что-то щелкнуло. «Я вспомнил тебя во дворце аз-Захра – стояла прекрасного лета пора».

Это было знойным летом прошлого года. Правда, в отличие от любовных перлов Ибн Зайдуна, та история была далека от романтики и возвышенных чувств.

У владельца рынка Анвяра Сапаровича Алиханова возникли проблемы с неким олигархом, который захотел отжать у него Алтуфьевский рынок. Рич хорошо помнил, как к ним нагрянули бандиты на черных квадра-джипах. Без всяких «здрасьте» вторглись в домик администрации и наставили дула автоматов на директора рынка Кемаля, Рича и бухгалтершу Нину. «Звоните своему хозяину», – прохрипел самый главный разбойник с дергающимся глазом. В этом зрачке гнездилась вся злоба мира.

Анвяр приехал бледный и хмурый. Рич никогда его таким не видел. Они заперлись с предводителем бандитов и вышли только через полчаса. Главарь победно ухмылялся.

– Кто они такие? – спросил у Алиханова директор рынка Кемаль, когда они уехали.

– Люды Баева, – сплюнул Анвяр.

– Что еще за Баев? Почему они так себя ведут?! – разжегся экспансивный Кемаль.

Анвяр высокомерно скосил на него маслиновые ассирийские глаза.

– Заткнысь и забудь. Это мои проблемы. Всэ забудьтэ это имя.

Он был спокоен. С виду. Но говорят, в тот вечер он крепко лютовал в своем центральном офисе.

Сейчас Рич все это вспомнил. Фамилия Баева, подзабывшаяся и почти стершаяся, всплыла в записке.

– Так мы на рынок пойдем? – вклинился в его мысли Коля.

– А?

– Я тебе уже полчаса талдычу, что нам жрать нечего.

– Макарон тебе мало?

– С маслом и сыром хочу.

У Коли болели почки, поэтому он пребывал «в завязке». Из-за этого был придирчив и вообще невыносим.

– Сходи сам, я кину тебе денег, – сказал Рич.

Ворча, Коля уплелся за покупками.

Рич влез в интернет, пошарил информацию на сайтах. В открытом доступе не нашел ничего сенсационного.

«Депутат Мосгордумы Владимир Баев открыл мемориальную доску герою-хакеру…» «По инициативе депутата Баева принята законодательная инициатива о запрете на обратную смену пола…» «Баев оценил работу робота-помощника во время заседании городского парламента…» «Владимир Баев выступил на открытии кинофестиваля…»

Все не то. Рич запустил антиблокиратор сайтов. Комби-ноут загудел, словно самолет. На экране замелькали цифры и картинки, запустилась специальная программа.

Пока ноут завывал, Рич успел сварить кофе. Когда вернулся, на экране висел ярлык браузера Doors с картинкой приоткрытой двери. Рич щелкнул по ней, предвкушая множество открытий.

Он не ошибся. Даже тех разрозненных фактов, которые ему удалось выудить из российских и иностранных ресурсов, оказалось достаточно, чтобы составить впечатление о могуществе Баева.

Во-первых, его состояние было намного, намного больше официально заявленного депутатского. Судя по всему, оно исчислялось многими десятками миллиардов долларов. А если прибавить активы в криптокойнах и интерпэях, то и сотнями миллиардов. Если же учесть вероятные вложения в акции и ценные бумаги, то даже страшно представить, насколько Баев был богат.

Во-вторых, все экономические аналитики и финансовые эксперты дружно отмечали феноменальное чутье Баева. Все его структуры – холдинги, корпорации, фонды, банки – поразительно удачно маневрировали на мировых рынках. Они идеально выбирали момент, когда надо броситься на добычу, и вовремя отступали, когда надвигался шторм. Они ловко обходили все кризисные «рифы» и «мели». Четко знали, как продавить конкурентов и с кем войти в альянс. Там, где другие финансовые монстры совершали роковые ошибки и рушились, управляющие Баева лишь увеличивали его состояние.

Наконец, в-третьих, в одном расследовании утверждалось, что не только все правительственные структуры России наводнены людьми Баева, но и в силовых органах на ключевых постах сидят его ставленники. Там же было написано, что Баев возглавляет некую организацию, параллельную государственной, но об этом в расследовании было сказано зыбко, полунамеками. Очевидно, автору не хватало информации.

Рич погуглил автора материала. Оказалось, что два года назад он исчез. Также совершенно затерялись следы бывшей жены Баева, с которой тот развелся пять лет назад, а также всех ее родственников. Они все словно растворились, дружно перестали существовать.

Ощущая возбужденную прохладцу, Рич сварил еще кофе.

«Чем могло зацепить могущественного депутата Баева убийство какой-то студентки из общежития? Рядовой криминал, а он зачем-то наседает на полицию. Дело на его личном контроле».

Что значила убитая Алина Муромцева для Баева?

Еще и Илья пропал куда-то. Как бы с ним не случилось чего.

Измерив сотнями шагов коридор, Рич забрел в большую комнату с желто-зеленым ковром. Здесь Нора тренировалась. Переступив через гриф штанги, он обошел велотренажер. Рассеянно подхватил с пола рыжий пупырчатый мяч и почти не глядя швырнул в кольцо, привинченное к стене. Сетка затрепыхалась. Попал!

Он снял очки, подошел к штанге. Судя по цифрам на блинах, 60 кило. Рванул до груди. Попытался выжать над головой, но понял, что не стоит. Руки могли, но в спине уверенности не было. Надо вообще заняться спиной, что-то стала побаливать в последнее время.

Немного покрутил педали на велотренажере. Кинул еще несколько раз мяч в кольцо, но ни разу не попал. Уселся на полу, скрестив ноги.

Снова прокрутил в памяти ту историю на рынке. Дергающийся глаз бандюка. Злая гримаса Анвяра. «Люди Баева…»

Рич взял суперфон и пару раз ткнул пальцем в экран. Через несколько гудков веско отозвался знакомый голос:

– Слюшаю.

– Анвяр Сапарович, решил позвонить, чтобы извиниться.

В динамике послышалось пыхтение. Анвяр пытался решить, как реагировать.

– Дэвушка я, что ли? – клокотнул рыночный олигарх. – Извыняться он тут будэт. Засунь свои извынения…

– И все-таки прошу у вас прощения. Искренне. Был неправ. Не держите на меня зла.

Анвяр снова запыхтел, но уже вопросительно.

– Чего тэбэ надо?

– Вы, как всегда, проницательны, Анвяр Сапарович. Я не просто так звоню. Всегда восхищался вашей интуицией.

– Лстун паршивый.

– Льстец, – поправил Рич.

– Еще и дэрзкый! – театрально возмутился Анвяр.

– Анвяр Сапарович, помогите мне найти депутата Баева, – серьезно сказал Рич. – Мне нужна хотя бы ниточка, дальше я сам. Уверен, что вы знаете, как к нему подобраться.

Даже ухом Рич почувствовал, как его бывший босс надулся индюком.

– Зачэм?

– Нужно.

– Я же говорил вам, чтоб вы и думать забыли про этого чэловека! Я самому себе думать запрэтил. А ты кто такой? Считаешь себя круче Анвяра?!

– Не считаю. Но у меня есть… Короче, я хочу с ним разобраться.

– С ума сошел. Ты меня в это дело не путай.

– Вам ничего не придется делать.

– Точно сюмасшедший, а.

Анвяр возбужденно зачмокал. Но наживку все-таки заглотил.

– Чэго ты хочэшь?

– Мне нужно увидеть Баева.

– Сходы в Думу. Он же дэпутат, слуга народа.

– Издеваетесь? Меня к нему на пушечный выстрел не подпустят. Нужен гарантированный доступ к телу.

– Вай, хочэшь его грохнуть?

– Нет, просто поговорить.

Анвяр снова зачмокал. Может, просто ел.

– Приезжай на рынок, – милостиво сдался воротила.

– Сегодня? – встрепенулся Рич.

– Нэт, я занят.

– А когда?

– На слэдующей нэдэле позвоны.

– Обязательно!

На рынке стоял привычный гомон. Суетились грузчики с лязгающими телегами, крича «Дорогу, дорогу…» Торговцы высовывались из-за прилавков и махали всем подряд – прохожим, друг другу. Кто-то ел из дымящейся тарелки. Человек в тюбетейке промчался с ремнем, преследуя человека в феске. Повсюду звучала игриво-монотонная пряная музыка.

Алиханов в сопровождении телохранителей прогуливался вдоль рядов. Разминал ноги. Врачи посоветовали ему побольше гулять – дескать, при вашем большом весе, глубокоуважаемый Анвяр Сапарович, это очень полезно.

Торговцы приветствовали его как шаха. Склонялись в почтительном поклоне, некоторые молитвенно перебирали пальцами. Владелец рынка усмехался.

Только что уехал Рич, было приятно с ним пообщаться. Хоть и пришлось его выгнать, а человек он достойный: Саади декламирует, шаурму любит, кальян уважает.

Он не держал на Рича зла. Но порядок есть порядок. Ошибся – ответишь. И будь благодарен, что нынче не времена Саади, за мимолетные просчеты на кол не сажают. Пока.

В последние годы Москва, обильно наводненная людьми с востока, все сильней кренилась к лайт-деспотизму, благоволила к носителям рассудительной суровости. Анвяр Алиханов был как раз из таких. Сентиментальный, но жесткий. Хитрый, но твердый. Никогда ничего не забывал. Ни хорошего, ни плохого. Особенно плохого. Помнил все мельчайшие обиды, как свои бородавки на груди и шее.

Обида, нанесенная Баевым, раздражала его особенно. Поэтому Алиханов обстоятельно рассказал Ричу, где Баев бывает по вечерам. Слил ему один человечек такую информацию. Самому Анвяру она была ни к чему, он в казино не ходит, предпочитает клуб с кальяном. Ну а мальчишке, может, пригодится. Если хоть немного попортит кровь Баеву, уже хорошо. Если жив останется, возьму его к себе назад, усмехнулся Алиханов.

Сам он связываться с Баевым не хотел. Упаси Аллах.

Он погладил себя по бородке и удивленно вытаращился. К Алтуфьевскому рынку подъезжала полицейская машина.

«Эти еще зачем?» – подумал Анвяр Сапарович. Степенно направился к домику администрации. Один из охранников забежал вперед и услужливо распахнул дверь.

Новый директор Садык и бухгалтерша Нина настороженно переглядывались. В окне уже маячили, приближаясь, два правоохранителя, один жердеобразный, второй приземистый, как тумба.

– Видимо, это связано с убийством Гасана, – предположил Садык.

Анвяр поморщился. Неприятные воспоминания саднили душу. Перед глазами встало лицо матери Гасана, иссохшее и носатое, как у птицы.

Но когда полицейские вошли, он расслабился. Обычные земляные черви. За долгие годы общения с силовиками всех мастей он с полувзгляда научился вычислять, где серьезный зверь, а где так, мелюзга.

Нина налила полицейским кофе.

– Господин Алиханов, этот человек у вас работал? – спросил жердеобразный с четырьмя звездами, капитан Суставин.

Он показал фото Рича.

– Работал, – кивнул Анвяр Сапарович. – Это Рыч Иванов.

– Где он сейчас?

– Уволылся.

– Почему?

– Э, начальник, допрос, а?

– Да нет, что вы, – смутился капитан.

– Слюшай, дорогой, – зажурчал Анвяр бархатисто, – я многих серьезных ребят из вашей конторы знаю, и они мена знают. Я их уважяю, и они мена уважяют. Один звонок – и вас тут не будет.

Второй, упитанный низенький лейтенант, торопливо заулыбался.

– Мы же не просто так, Анвяр Сапарович. У нас дело особой важности…

– Ладно, что Рыч натворил?

– Он причастен к убийству студентки. И, вероятно, имеет отношение к смерти дежурного офицера полиции. Вот расскажите нам, любезный Анвяр Сапарович, что у вас тут с Ричем Ивановым приключилось? Почему он уволился?

Алиханов решил не юлить. Еще не хватало – изворачиваться перед этими несчастными дурачками. Он изложил все как было. Кто-то из торговцев убил уважяемого Гасана Ибрагимова (скорбный взмах руки). Допустивших это пришлось уволить. Жалко, но ничего не поделаешь. Но, Аллах свидетель, они это заслужили.

– Они – это кто?

– Дыректор рынка Шамсалов, начальнык службы безопасности Сергиенко и пэрэводчик Иванов. Кстати, уважяемые, когда убийцу Гасана поймаете?

– Коллеги ищут, – сжал губы Суставин. – Вернемся к Ричу, если позволите. Странно, что вы его уволили. Вы же сами говорите, что Рич у вас работал переводчиком. Он же не отвечал за безопасность, верно? За что же его увольнять?

– Рычу я платыл не только за перевод. Я платыл, чтобы он конфликты разруливал. Туда-суда, понимаешь? А он нэ справылся!

Суставин переглянулся с Пантелеевым.

– Знаете, где живет Рич?

– На каком-то шоссе.

– Припомните?

Анвяр знал, что Рич жил на Алтуфьевке. Но подыгрывать этим чмырям не хотелось.

– На Каширском, – мурлыкнул он.

Суставин постучал суперфоном по столу.

– Торговцы на вашем рынке имеют разрешение на работу в Российской Федерации?

– Обижаешь, начальник, – расплылся в улыбке Анвяр.

– Медкнижки, регистрация, челночные визы, отпечатки пальцев, сканеры зрачков?

– Все есть, дорогой. Желаешь проверить?

– Нет.

Когда они ушли, Алиханов покачал головой:

– Ай да Рыч! А какого тихого малчыка изображал!

– Недаром русские говорят: «В тихом арыке шайтаны водятся», – заметил директор рынка Садык.

Анвяр захохотал.

– Врут они все, – запальчиво бросила бухгалтерша Нина. – Я уверена, что ничего он там не натворил. В полиции одни жулики.

Тем временем следователи сели в машину, Пантелеев завел мотор.

– Ты ему веришь? – спросил Суставин, закуривая.

– Рассказ про убийство на рынке выглядит правдоподобно. Можем попросить материалы у Челебадзе, сравнить показания.

– А про Каширку-то он соврал, Паша. Причем сознательно соврал, барыга чертов. У Рича квартира на Алтуфьевском, недалеко отсюда.

– Может, он просто перепутал?

– Не думаю.

Суставин высунул сигарету в окно.

– Думаешь, этот Алиханов с Ричем в сговоре?

– За дорогой следи, – кивнул Суставин на огромную фуру. – Не знаю, Паша. Вопросов много, а продвижения в деле никакого. Когда тебя не было, Затворов снова прибегал, пистолетом махал. Если он еще раз прибежит, я за себя не ручаюсь… Нервы ни к черту. Жена постоянно пилит. Уволюсь, наймусь в секьюрити. Буду роботов-охранников охранять.

– Как это?

– Ну как: робот охраняет олигарха, а я – робота.

– В чем смысл робота-охранника охранять?

– Чтоб из него чипы не вынули. Там этого добра на сотни долларов. За последний месяц уже троих таких роботов распотрошили. Вот туда и уйду!

– Серега, не скули. Прорвемся. Нам бы только…

– Погоди, звонок.

Суставин вытащил суперфон.

– Да, товарищ полковник! Что?.. Вы уверены?.. Понял, слушаюсь… Никак нет… Едем!

Суставин выругался.

– Что там еще?

– На Воробьевых горах убит начальник отдела регистрации студентов. Некто Мукло.

– А мы тут при чем?

– Затворов считает, что это связано с убийством Алины Муромцевой.

На полу отдела регистрации студентов кривился меловой силуэт, в котором угадывались формы грузного человека. Рядом суетился юный белобрысый дознаватель.

– Хорошо он жрал, – сказал Пантелеев, с трудом переступая через фигуру. – Больше меня.

– Это не он. Девушка, – ответил белобрысый.

– Не понял. Тут два трупа? – вздернулся Суставин.

– А вы что, не знали?

«Что за идиоты в дежурной части сидят, даже информацию нормально передать не могут», – скрипнул зубами капитан. Дремучий непрофессионализм вызывал в нем оскомину.

– Нарисовали хоть корректно? – кивнул он на кривые линии. – Она что, такая толстая была?

– Беременная, – пояснил дознаватель.

Суставин с Пантелеевым перешли из приемной в кабинет Мукло. На столе тарелка с объедками, заляпанный жирными пальцами стакан, почти порожняя бутылка водки «ноль-семь». Еще одна пустая бутылка, литровая, лежала на полу.

– Где был найден Мукло? – обернулся Суставин.

– Сидящим на стуле, – доложил белобрысый дознаватель.

– Что стало причиной смерти?

– Оба умерли от удушения. Сдавливание трахеи.

Суставин с Пантелеевым переглянулись. Толкаясь плечами, громоздко вывалились на улицу. Сосредоточенно задымили.

– Покойный комендант отпадает. Муромцев? – спросил Пантелеев.

– Не знаю, Паша. Зачем ему убивать Мукло и эту беременную?

– Возможно, он маньяк.

– Ага, маньяк в горло тык.

Они вернулись в помещение.

– Кто их обнаружил? – спросил Суставин у дознавателя.

– Жена Мукло. Она встревожилась, что муж не вернулся домой. Стала ему звонить. Под утро не выдержала, взяла такси и приехала сюда. Дернула дверь – открыто. А тут…

– Где она?

– Увезли в больницу с приступом.

– Про убитую девушку что-нибудь известно?

– При ней нашли паспорт и студенческий билет. Виктория Минаева. Учится… Вернее, училась на историческом факультете МУГР имени Первых выборов с участием роботов.

– Что известно об этой Минаевой?

– Двадцать лет, не замужем.

– Но беременная, – заметил Пантелеев.

– И при этом ночью является на работу к престарелому чиновнику, – добавил Суставин.

– Да вы что! – возмутился белобрысый дознаватель. – Ему было за семьдесят, а выглядел он еще хуже.

– Наивный, – ухмыльнулся Пантелеев. – Мукло же был начальником отдела регистрации приезжих студентов. Это ж король для золушек из провинции.

– А где она жила? – спросил Суставин.

– В общежитии № 20 на улице Жуковского.

Суставин выхватил из своего планшета дело Алины Муромцевой и залистал список обитателей общаги.

– Вот, Виктория Минаева, 2015 года рождения. Комната 32. Это же через стенку от 33-й, где жили Муромцев с женой. Почему-то стоит пометка: «не опрошена». Почему мы ее не опросили, Паша? Смотри, ее соседки по комнате Оксана Болдурец и Вероника Кузнецова дали показания, а эта нет.

– Так ее не оказалось в комнате.

– Надо было найти, Паша. И вообще, мы кретины, – глядя в дело, медленно проговорил Суставин.

– Почему это?

– Смотри, мы не обратили внимания на нестыковку в показаниях Оксаны и Вероники. Обе рассказали, что накануне убийства слышали из комнаты Муромцевых шум и ругань. Но Оксана сказала, что это было в десять вечера, а Вероника – что примерно в полночь. Два часа разницы, Паша.

– Какая-то могла забыть. Плохо сориентировалась.

– Придется их снова навестить.

– Серега, больше двух недель прошло! – взмолился Пантелеев. – Они тем более ни черта не вспомнят.

– Паша, их соседку убили. Поехали!

Пантелеев не стал возражать. В возбужденном состоянии его напарник был неудержим.

Глянули в суперфон: проспект Вернадского весь алый. Пробки, аж три аварии подряд. Поэтому машину бросили, вызвали максидрон. На нем долетели до Чистых прудов за семь с половиной минут, ворвались в общагу.

Взбудоражив вахтершу, гулко протопали по первому этажу. Как в лучшие юные годы взбежали на третий. Решительно постучали в дверь. Кто попало так не стучит, соседи обычно скребутся, мурлыкают.

– Кто там? – тревожно прогундосили из комнаты № 32.

– Полиция.

Открыла конопатая Оксана Болдурец.

– Вы нас уже допрашивали, – с вызовом заявила она.

И села расчесываться. Полетели рыжие волосины, перхоть.

– Что вам еще надо? – изобразила возмущение носатая Вероника Кузнецова. Подбоченясь, выставила из халата голую ногу.

Суставин взял быка за рога:

– Когда вы в последний раз видели свою соседку Викторию Минаеву?

– Ой, да сто лет, – Оксана откинула копну рыжих волос. – Она ж здесь не живет.

– Ей хату «папик» снял, – пояснила Вероника.

– Арсений Мукло?

– Понятия не имеем.

– Адрес съемной квартиры?

– Откуда мы знаем!

– Проверим, – черкнул в блокноте Суставин.

И резко перешел к их свидетельским показаниям 7 октября.

– Вы, гражданка Болдурец, утверждали, что ссору в 33-й комнате слышали примерно в 10 вечера. А вы, гражданка Кузнецова, заявили, что ссора была в 12 ночи. Как вы можете это объяснить?

Девицы недолго отпирались. Стоило припугнуть уголовной статьей за лжесвидетельство, как их фрондерство ветром сдуло.

– Это Пе-Петька нас науськал, чтобы мы на Илью наговорили. А на самом деле мы ничего такого не слышали, – всхлипывала носатая Вероника. – Не было там никакой ссоры. И вообще Илья с Алиной жили хорошо-о-о.

– Зачем же вы согласились соврать?

– Петька припугнул, что настучит в деканат, как мы сюда мужиков водим. Он сказал, что ничего страшного не будет, если мы наврем про дверь.

– Про какую дверь?

– Ой, – побледнела Кузнецова.

И затряслась, поняв, что сболтнула. Суставин хотел насесть, но и так все понял. Резко подошел к двери в соседнюю комнату 33.

– Про эту? Которую давно забили?

– На самом деле Петька давно из нее гвозди вынул. Она открывается, у него ключ есть, – прошептала Вероника.

– В ту ночь он ее открывал?

Кузнецова кивнула.

– Ох и дура ты, Верка, – сплюнула Оксана. – Учтите, я спала и ничего не видела.

– Зайцев был один? – не обращая на нее внимания, спросил Суставин.

– С ним еще один был, огромный такой в толстом свитере.

– Студент?

– Нет, я его раньше никогда не видела.

– Как Зайцев это объяснил?

– Сказал, что Илья должен ему денег и не отдает, вот он и пришел с другом. Мол, Илья им дверь не открыл, потому они пошли через нашу комнату.

– Ночью?

– Петя сказал, что днем Илью не застать.

– Понятно. Петя Зайцев – это который со второго этажа? Правая рука покойного коменданта?

– Да, из 21-й комнаты.

Следователи спустились на второй этаж, забухали в дверь. Полиция!

Никто не отозвался. Они уже хотели ломать замок, но снизу вдруг пахнуло холодом, что-то гулко хлопнуло. Окно!

Ругая друг друга, следователи понеслись вниз. Выскочили на улицу и завернули за угол общаги. Из окна комнаты № 21 юбками свисали две скрученные между собой простыни. Зайцева нигде не было.

Суставин с Пантелеевым обрыскали все кусты и пригорки вокруг общаги, дотошно осветили их фонариком. Заглянули даже в канализационный люк, с пыхтением отвалив чугунную крышку. Пантелеев нервно орал в подземную глубь: «Зайцев, сдавайся, стрелять будем!»

От безысходности они разгребли, разметали помойную кучу, высившуюся под окнами. Изгадились, испакостились, но так и не поняли, куда этот негодяй мог исчезнуть. Зайцев как сквозь землю провалился.

Центр Москвы переливался огнями и бурлил звуками. В темном небе стрекозами мерцали зеленые огоньки максидронов. По дороге вдоль Тверского бульвара катили массивные корпоравэны и важные мультивагены. Между ними сновали юркие спортлеты.

А по самому бульвару дефилировали гуляки – группами и парочками. Их то и дело окликали разносчики снеди, люди и роботы обоих полов. Люди были скромнее, роботы напористее. Зато, в отличие от людей, в ответ на грубость человекоподобные киборги неизменно отвечали «спасибо» и желали «хорошего дня».

В последнее время у молодежи появилось новое развлечение – копировать роботов. Изображаешь механическую вежливость, деревянную походку. И вдруг: «Ребята, закурить будет?» Шутка пользовалась гарантированным успехом. Клиенты шарахались под истерическую икоту девичьего смеха.

Рич посмотрел на часы. Лишь половина одиннадцатого вечера, можно не спешить.

– Где это подпольное казино находится? – спросил Коля.

– Мне Анвяр подробно объяснил. На Большой Бронной за синагогой.

– А Баев точно там будет?

Рич не ответил. Привык к идиотским вопросам завязавшего Коли.

Они свернули с Тверской и едва не столкнулись с парочкой девушек. Их фосфорно татуированные лица пугающе сияли. Одна из них прыснула, увидев Рича.

Он в очередной раз критически оглядел себя: не перестарался ли? Да нет, все нормально.

На нем был фирменный комбинезон в шахматную клетку (последний писк, между прочим). А сверху черный плащ, как у Зорро, только из перерабатываемого пластика. На ногах красовались красные лакированные кроссовки. Пришлось изрядно потратиться, чтобы так приодеться.

Коля выглядел антиподом. Он брел в кедах с въевшимися полосками грязи. Затасканная фланелевая куртка, джинсы с надорванным карманом. Впрочем, Коле не обязательно красоваться, ему была отведена другая роль в этом спектакле.

Они свернули на Большую Бронную, неспешно миновали три дома, один из которых был затянут в зеленую ремонтную сетку. Из полутьмы раздалось злобное взлаивание и раздраженное «фу!»

За глыбой синагоги притаилось старинное здание с потухшими огнями. К нему-то они и направились. Подошли к безмолвному фасаду с колоннами.

Здание выглядело мертвым и заброшенным. Но подходы к нему были вылизаны, да и темные стекла поблескивали подозрительно глянцевито.

Когда-то давно на этом месте находился старинный особняк. В 19 веке им владел некий князь, которого сгубила страсть к рулетке. Дом пользовался дурной славой, легенды о его привидениях и слухи о тайных кладах будоражили Москву.

В двадцатом веке особняк сгорел, и на его месте построили административное здание. После распада СССР кто-то из скороспелых миллионеров вспомнил историю бывшего владельца бывшего особняка. И, вдохновившись, азартно перестроил унылую советскую громаду в пафосное казино с бронзовыми коньками и иллюминацией, которое назвал «Княжеский куш».

Но вскоре креативного богатея нашли с перерезанным горлом неподалеку отсюда, в тине Патриарших прудов. Казино стало приносить прибыль другому владельцу. И прибыль, надо сказать, бешеную. Поговаривали, что сюда захаживали даже воры в законе. Не говоря уже о министрах правительства и иностранных дипломатах.

Но в 2000-е годы власти Москвы объявили решительную войну игорным заведениям. Те ушли в подполье. Впрочем, это нисколько не мешало им процветать. С выгнутой кровли «Княжеского куша» убрали коньков, демонтировали иллюминацию, саму вывеску сняли. Но заведение с безжизненными окнами продолжало исправно обслуживать клиентов.

Особая пикантность ситуации состояла в том, что самыми яростными борцами с игровыми клубами оказались сами игроманы. Такие, как депутат Баев. Они бодро голосовали против «очагов азарта», а сами только и думали о том, чтобы предаться нелегальной страсти.

Чем можно было объяснить эту амбивалентность желаний? Возможно, извечным российским «чтоб жизнь малиной не казалась». Или иррациональной тягой к запретному плоду. Дополнительная перчинка, опасная прелюдия придавала особую прелесть оргии азарта. Будоражащие ощущения при посещении злачного места, в которое теперь приходилось проникать тайно, с помощью условных знаков и конспиративных паролей, были подчас острее самой игры.

– Пароль не забыл? – спросил Коля.

– Помню, – кивнул Рич. – Меня должны спросить: «Кто-кто в Мавзолее живет?»

– А ты?

– «Робот Вова».

– Эселенс! – восхитился Коля. – Как же хорошо, что этого придурка наконец закопали.

Он, видите ли, хотел лишний раз услышать, что Ленина похоронили, а в его бывшую усыпальницу, похожую на громоздкий комод, засунули бионическую копию вождя.

Ричу не понравилась Колина игривость.

– Ты сам-то помнишь свою задачу? – сурово спросил он.

Коля шутовски козырнул левой рукой.

– Смотри мне не напейся.

– На какие шиши? – воскликнул Коля тоном оперного трагика.

Он с чувством предельного достоинства пошлепал вдоль фасада подпольного казино в своих рваных кедах. У угла здания подмигнул Ричу и скрылся.

Рич подошел к массивной дубовой двери и сделал пять условных стуков: три быстрых и два с паузами. Постоял в ожидании. Торчать на холоде было неприятно, комбинезон с плащиком хоть и выглядели эффектно, но ни черта не грели.

Неужели Анвяр ошибся? А может, где-то есть другой вход, секретный?

Арабист занес руку, чтобы постучать снова, но дверь внезапно провалилась внутрь. Словно сама по себе, без посторонней помощи.

Лишь подавшись вперед, Рич разглядел смутный силуэт человека в смокинге.

– Кто-кто в Мавзолее живет? – услышал Рич условленное.

– Робот Вова.

Незнакомец повел его по темному коридору, скудно светя фонарем. Света хватало ровно настолько, чтобы не споткнуться и не боднуть стену.

Несмотря на полумрак, Рич хорошо ориентировался. Перед тем как отправиться сюда, он тщательно изучил план здания, отыскав его в интернете. И теперь мысленно фиксировал направление, шагая вслед за субъектом в смокинге.

Ага, вот и помещение, где раньше располагался зал игровых автоматов. Но не работающий, судя по всему. Все «джекпоты» были обесточены и мертвы. Похоже, для отвода глаз, усмехнулся про себя арабист. Придет какая-нибудь комиссия, а ей – нате: «Ничего не работает, как и положено». Здесь же высились бесчисленные коробки и контейнеры. Очевидно, параллельно тут находился складской центр.

Дальше по ходу были два зала поменьше, тоже с безмолвными автоматами и коробками. Миновав их, человек в смокинге вильнул куда-то вбок по коридору. Рич последовал за ним.

Гм. По плану в том крыле располагались хозяйственные помещения. Внезапно остановившись, проводник коснулся пальцем стены. Что-то щелкнуло, и проступили контуры темного прямоугольника. Тайный ход!

Проводник нырнул туда, Рич за ним. Дверь за их спинами с жужжанием закрылась.

В голове у Рича вздрогнули тревожные мысли. Без провожатого из этого лабиринта попробуй выйди.

Коридор, в который они попали, тоже был сумрачен. Они немного прошли прямо, затем свернули направо, через пару десятков метров снова направо.

Впереди забрезжил свет. Вскоре послышались приглушенные голоса. «Делайте ставки, господа!» «Не желаете шампанского?»

Отлегло. Он не в ловушке и не в застенках маньяков. Это в самом деле подпольное казино.

Они вошли в просторный зал. Рич невольно прижмурился от сияния люстр, зеркал, бокалов, подносов. Несколько зеленых столов с рулетками облепили люди, в основном мужчины. Но кое-где кудрявились и женщины. Одна из них, растрепанная декольтированная блондинка с бокалом шампанского, показалась ему знакомой. Кажется, актриса.

Рич повернулся к человеку в смокинге, который его сюда привел. В полумраке тот представлялся загадочным Хароном, а на свету оказался безобидным коротышкой с заурядной физиономией и туго подтянутой бабочкой. Единственной его броской приметой была маленькая татуировка на лбу «NR», что в узких кругах вип-обслуги означало «Я не робот».

– Вы у нас бывали? – дежурным тоном спросил «не робот».

– Не имел чести, – почему-то в старомодном стиле ответил Рич. А про себя подумал: «Спросил бы лучше, бывал ли я вообще в казино».

– Здесь четыре зала, по числу сторон света. Они так и называются: «Север», «Запад», «Юг», «Восток», – объяснил смокинг.

– А мы сейчас в каком?

– В «Юге».

Рич сдал зорровский плащ в гардероб, оставшись в приталенном шахматном комбинезоне. Огляделся.

Только сейчас он обратил внимание на настенный декор. Барельефы, чеканка и резьба изображали то, что у незатейливых дизайнеров обычно ассоциируется с южными народами. Туземцы, бедуины, крокодилы, носороги, пальмы покрывали стены в виде чеканок, панно, инсталляций и 3D-фотографий.

Рич повернулся к своему провожатому:

– Расположение залов соответствует сторонам света?

– Конечно.

Смокинг хотел что-то прибавить, но у него в кармане пискнуло сообщение, и он с извинительной миной удалился.

Оставшись один, Рич огляделся. Баева нигде не было. Покружив немного вокруг рулеточных столов, он остановился возле одного, наименее людного. Здесь сидело семеро игроков, еще несколько человек стояли поблизости. Рич осторожно встал за резным стулом одного из игроков, рыжего парня в веснушках, таких густых, словно их размазали по скулам.

Рыжий вел себя нервно. Все время пританцовывал левой ногой, вращал шеей вслед за бегущим шариком. Когда шарик заметался, заколыхался между двух делений, он привстал. И тут же бессильно рухнул и издал придушенный стон, похожий на свист неумелого кларнетиста. Крупье сгреб его последние фишки и уставился на беднягу бесцветными глазами.

– Еще игра?

Рыжий вскочил и ринулся к выходу.

Крупье перевел равнодушный взгляд на Рича.

– Играете?

– Да, – брякнул тот неожиданно для самого себя.

Вообще-то играть он не собирался. Но раз так легли карты, не стоило противиться. Как наполовину восточный человек он оказывал уважение судьбе. Уважение и покорность – разные вещи.

Несколько ставок он сделал наобум. Все успешно сыграли. Он загреб фишки и на «красном», и на «черном», и на чёте с нечетом. А в довершение оглушительно сорвал банк, угадав с «зеро».

Слегка опьяненный удачей, но предельно трезвый в мыслях, он отвалил от стола, несмотря на глухие протесты некоторых игроков.

И вовремя. Человек в смокинге как раз ввел в зал очередного клиента, высокомерного пузана в милитаристском камуфляже. Подскочивший слуга тут же вложил в его руку бокал шампанского, которое пузан одним махом вылакал. Слуга трепетно поднес к его жирным губам кружок ананаса – тот всосал его со свирепым свистом.

За версту было видать, что человек влиятельный. И стопроцентный завсегдатай этого заведения. Значит, должен знать Баева.

– Извините, у меня один вопрос! – сказал Рич, прорываясь к пузану.

Тот брюзгливо вылупился.

– Кто ты такой? Боря, выведите этого нахала!

Рич вздрогнул. Он его узнал. Известный политик, крикун, защитник народа. А вообще-то, редкостная гнида. И тоже тут.

На сей раз не искушая судьбу, Рич скользнул к двери с тройной надписью Восток/East/Dongfang

В зале «Восток» было шумнее. Официанты наливали кумыс, разносили сладости. Среди лиц за столами и у столов было много смуглых, бородатых, раскосых. Стены были сплошь увешаны картинками из арабских сказок и японской графикой, а под потолком протянулась философическая цитата на фарси, которую Рич машинально перевел:

Влюбленный слеп. Но страсти зримый след ведет его, где зрячим хода нет.

Рич сразу узнал Баева. В интернете хватало его снимков, репортажных, официозных, жанровых.

Живой Баев производил более сильное впечатление. У него была крепко сбитая фигура спортсмена, мощные мышцы угадывались даже под классическим костюмом-тройкой. Модная стрижка – бритая голова со свисающими вокруг черепа хвостиками волос, отчего голова Баева напоминала что-то среднее между гирляндой и осьминогом. Под широким лбом – подвижные черные брови. Цепкие глаза и жесткая линия рта на полноватом, как китайская ваза, лице.

Баев был без охраны. Или же охрана искусно держалась в стороне, готовая в любую секунду среагировать на угрозу.

Рич прокрался вдоль стены и вынырнул из-за фигурной колонны, надеясь рассмотреть Баева получше. Тот повернул голову, и их взгляды встретились.

Это длилось не больше секунды. Баев почти сразу отвел глаза. Улыбаясь, он нагнулся и что-то зашептал красивой стройной шатенке с огромными круглыми серьгами, напоминающими кольца для карниза. Ее макияж отливал сиреневым, пронзительно популярным в новом сезоне.

За столом играла она. Баев снисходительно давал ей советы.

Рич сел за соседний стол. Отсюда он мог легко за ним наблюдать, прикрытый обрюзглой монголоидной теткой, с ног до головы опутанной ожерельями. Эти гирлянды слоями обвивали ее складчатую шею и грудь, гроздьями висли на животе, болтались на кистях и локтях.

– Ваша ставка, – услышал Рич голос крупье, обращенный к нему.

Машинально поставил на черное. Проиграл.

В следующий раз ткнул фишку на красное поле. Снова мимо.

Так он «пролетел» несколько раз подряд, но совсем не расстроился. Все его внимание было поглощено Баевым, который бросал небрежные подсказки смазливой спутнице. Казалось, что он здесь лишь из-за нее. Как только ей надоест, они сразу уйдут.

Рич уже почти не глядя тыкал фишки на поле. Раз или два он что-то выиграл. Но даже забыл сгрести победные кружки – их ему с укором придвинула толстуха в ожерелье.

– Скучно-о-о, – громко зевнул Баев. – Никто не играет по-крупному.

Рича словно ужалило. Громыхнув стулом, он решительно пробрался к соседнему столу.

– Я готов сделать крупную ставку.

Удивленный депутат смерил человека в шахматном комбинезоне с иронией.

– Что для вас значат эти слова, молодой человек?

– Сомневаетесь, достаточно ли у меня ресурсов?

Рич отошел к своему столу, сгреб выигранные фишки в коробку и показал Баеву.

– Неплохо, – сказал тот. – Но, как говаривал один мой старый приятель, тут всей игры на один укус.

Баев обвел взглядом всех сидевших за столом его подруги.

– Кто готов поддержать ставку нашего молодого друга?

Никто не отважился.

– Тогда играем один на один.

Баев щелкнул пальцами (на фаланге указательного блеснул необычный перстень), и через несколько секунд чьи-то руки протянули ему коробку с фишками. Он небрежно выплеснул эту кучу на стол.

К ним радостно потянулись зрители, предвкушая перворазрядные события. Хо-хо, сейчас кто-то изрядно продуется! Обойдется слезами, или дойдет до драки с охранниками?

– На все? – уточнил Баев, чуть подавшись. Рич уловил высокомерный взмах дорогого парфюма.

– Да, – кивнул он.

Гомон вокруг стола усилился.

– Какой цвет выбираете? – спросил Баев.

Секунду поколебавшись между красным и черным, Рич выбрал красный.

Баев хмыкнул.

– Красный выпадал последние три игры. Вероятность повтора невелика, – заметил он.

И ловко швырнул свою фишку, которая идеально спланировала на черный сектор.

Крупье запустил рулетку. Белый шарик превратился в струну, вращающуюся с бесшумным свистом. Сама по себе картина завораживала. Рич почувствовал, как невольно погружается в медитативный транс. Голоса и шорохи погасли.

Вскоре шарик, замедлившись, затарахтел, запрыгал. Еще немного прополз, по инерции откатился назад – и застрял на цифре красного цвета.

Ни слова не говоря, Баев подвинул к Ричу гору своих фишек. Закурил кофейную сигариллу.

– Еще?

– У вас нет фишек.

– Сейчас будут.

Депутат снова щелкнул пальцами, возникла легкая рябь суеты, и едва он снова затянулся сигариллой, как ему передали целый мешок.

Он вытряхнул гору фишек таким жестом, будто это было просо или горох. Выросшая гора раз в пять превышала добычу Рича и выглядела как Монблан рядом со смешным холмиком.

Народ одобрительно загудел. Загремели, заерзали стулья. Столы в зале «Восток» стремительно опустели – зеваки сгрудились у стола Баева и Рича. Всем не терпелось поглазеть, как проигрываются миллионы.

– Играем?

Глаза Баева вспыхнули злым азартом. Этот человек явно не привык отступать.

– Играем, – сказал Рич. – Вы первый.

– Нечет.

Баев швырнул фишку и снова виртуозно попал.

– Мне остается чет?

– Догадливый, – ехидно хмыкнула девица Баева.

Шепча про себя заветы Аль-Газали, Рич аккуратно уложил свой кругляш на нужном поле. Выпрямившись, скрестил руки.

Снова завертелась рулетка. Зал следил за ее вращением в гробовом молчании. Это продолжалось томительно долго, словно рулетку взвинтили больше обычного. Хотя это было исключено, она запускалась специальной программой.

Наконец шарик стал различим. Он скатился от края к центру, словно велосипедист на треке. Неровно побежал, спотыкаясь, подпрыгивая на делениях. Покатился медленно, переваливаясь с цифры на цифру – 6… 7… 8…9. Зацепился было за «девятку», но в последний момент свалился таки на соседнюю «десять».

Рич снова выиграл.

– Везучий, зараза, – завистливо просипел кто-то.

Баевская подруга с демонстративным вздохом отвалила от стола и кликнула официанта с шампанским.

– Кира, подожди, – поймал ее за руку депутат.

К его чести, он не казался расстроенным. Скорее озадаченным.

– Играем на все, – сказал он, кивнув на гору своих фишек.

Ричу остро захотелось его послать. К тому же играть дальше ему совсем не хотелось. Но нужно было продолжать. Суфийская медитация настаивала.

Боковым зрением арабист уловил в толпе парочку быковатых придурков с дурацкими одинаковыми галстуками. Они были единственными, кто следил не за самой игрой, а за Баевым. Очевидно, охранники. Только не роботы ли? Связываться с роботами Рич не любил, их было сложнее просчитать.

– Ваша ставка? – спросил он.

– От 1 до 18, – быстро сказал Баев, прикрывая фишкой единицу.

– Окей. Тогда мои – от 19 до 36. А если выпадет зеро?

– Тогда ничья, играем заново.

– Идет.

Рич поймал себя на том, что быстро усвоил отрывистый тон игрока. Никаких лишних слов и движений, все бесстрастно и автоматично.

Большинство столпившихся вокруг, за редким исключением, не внушали симпатии. Безумные лица, воспаленные взгляды. У одного старикашки нижняя вставная челюсть дрожала так, что того и гляди вывалится.

Все больше тревожили двое типов с квадратными челюстями и одинаковыми галстуками. Может, все-таки роботы?

Словно почуяв настороженность Рича, парочка плавно переместилась влево и выпала из поля его зрения.

Шарик, цокая, катился на последний круг. Было совершенно непонятно, на чьей половине он окажется. Грозил споткнуться где-то в районе зеро – нуля, отделяющего, с одной стороны, числа от 1 до 18 (баевская зона), а с другой – от 19 до 36 (ставка Рича).

Баев наклонился вперед, на его виске зазолотились капли пота. Шарик нехотя перевалился с 36 на 0, и было похоже, что больше он никуда не сдвинется.

«Зеро», – выдохнул кто-то.

Но в этот момент Рич незаметно дернул коленом вверх. Этого движения хватило, чтобы сотрясти стол. Шарик продолжил движение и нехотя свалился в ложбинку с цифрой 1.

Зал взорвался воем и аплодисментами. Кто-то заорал «Ура, Владимир Романович!» Кто-то затребовал шампанского. Девица обнимала Баева. Вновь замаячившие быки-телохранители с ухмылкой перемигивались. Все-таки не роботы, с облегчением подумал Рич.

Один Баев не радовался и рассеянно барабанил пальцами по столу. Отмахнувшись от своей подруги, он вытащил из золотого портсигара кофейную сигариллу.

– Зачем ты это сделал? – спросил вполголоса.

– Что? – изобразил удивление Рич.

– Не валяй дурака, я все видел. Кроме того, я знаю, как настоящие игроки ведут себя в таких ситуациях. Ты сейчас должен превратиться в психопата.

– Муракаба не позволяет.

– Что?

Баев отнял сигариллу от губ.

– Достоинство.

Баев посмотрел на него внимательно. С прищуром закурил и медленно выпустил дым.

– Ты не игрок.

Рич пожал плечами и растопыренными пальцами обеих рук придвинул к Баеву горную гряду, огромную кучу проигранных фишек. Несколько кругляшков слетели на пол.

– В таких случаях действуют лопаткой, – заметил Баев. – И вообще, забирать выигранные фишки – не твоя забота. Тебе сейчас полагается выпить.

– Я сам знаю, что мне полагается. В данный момент я хочу с вами поговорить.

– Дерзкий. Ты уверен, что я позволю тебе это?

– Да.

Баев выпустил еще одну дымную струю, пахнущую кофе и альгаробиллой.

– Я знаю кое-что важное о человеке, которого вы ищете, – сказал Рич.

– Ты для этого пришел сюда?

Рич кивнул.

Затушив сигариллу, Баев встал из-за стола и подошел к своей спутнице. Что-то шепнул ей и направился в дальний угол зала. Рич последовал за ним.

Туда же дернулись было охранники, но Баев сделал неожиданный жест – коснулся пальцем левого виска. Секьюрити застыли как вкопанные.

В углу зала оказалась неприметная дверца. Баев ее открыл, и они вошли в маленькую комнатку, освещенную весьма условно несколькими трепыхающимися свечками. В центре комнатки стоял инкрустированный круглый столик с ножками в виде львиных лап. Вокруг были расставлены изящные стулья в таком же стиле.

Закрыв дверь, Баев уселся в кресло и сдвинул черные брови-гусеницы.

– Ты кто такой?

– Неважно. Лучше выслушайте.

Рич постарался говорить медленнее, чем обычно. Это должно было придать его словам особый вес.

– В наши руки, – он сделал упор на слове «наши», – попали данные о вашем интересе к некоему Илье Муромцеву, студенту университета. Мы имеем сведения, что вы контролируете ход уголовного дела, в рамках которого Илья Муромцев подозревается в убийстве своей жены.

Баев отреагировал спокойно. По крайней мере, внешне. Лишь дважды крутанул мощной шеей, разминая. Рич заметил на его левом виске маленький вьющийся шрам.

– Кто вам это слил? – спросил Баев, переходя на «вы».

– У нас своя агентура, – отчеканил Рич заготовленную фразу. – Послушайте, Владимир Романович, я здесь не для того, чтобы ставить вас в неудобное положение. И не затем, чтобы обыгрывать вас в рулетку. Вы правы, я не игрок.

– Чего вы хотите?

– Я хочу… Вернее, мы хотим всего-навсего предостеречь вас. Я уполномочен сообщить вам, уважаемый Владимир Романович, что вы идете по ложному следу. Илья Муромцев невиновен в смерти своей жены Алины.

– Откуда вам это известно?

– Я не вправе раскрывать наш источник.

– А если я буду настаивать?

– Тогда это усугубит ваше положение. Если со мной что-то случится, информация об этом поступит в такой кабинет, что…

– Думаете, ваши угрозы меня остановят? – перебил Баев. – Вы не вполне понимаете, с кем имеете дело.

Рич почувствовал, что пора бросаться врукопашную.

– Господин Баев, чем объяснить ваш интерес к этому уголовному делу? Как понять ваши приказы полиции, что Муромцева надо найти во что бы то ни стало?

– Я этого не говорил, – улыбаясь, заметил Баев.

– Не слово в слово, разумеется. Но смысл ваших указаний следственным органам примерно таков. Разве нет?

Баев с задумчивой улыбкой покрутил золотой перстень.

– Молодой человек, кажется, я ошибся, приняв вас за серьезную персону. Вы, по-видимому, банальный папарацци. В крайнем случае, частный детектив. Я хочу взглянуть на ваши документы.

– Какие документы?

– Те самые, – с усмешкой сказал Баев, вставая.

Рич понял, что еще мгновение, и путь к выходу будет отрезан. Одним прыжком он покрыл расстояние до двери. Баев среагировал поздно, Рич уже выскакивал наружу.

– Куда?! – взревел депутат.

Арабист резко захлопнул дверь в тот самый момент, когда в нее ломанулся Баев. Старый прием, но надежный. Дверь плотно встретила крупное тело. Комнатка мебельно загрохотала и утробно заругалась.

В несколько рысистых прыжков Рич одолел ползала «Восток». Впереди был стол с рулеткой, вокруг которого столпились игроки и зеваки. Рич на секунду замер, оценивая обстановку. Справа ему наперерез мчались телохранители, по-обезьяньи загребая воздух руками. Вариантов было два – прорубаться сквозь толпу, или огибать ее по дуге.

Рич выбрал не то и не другое. На скорости оттолкнувшись, он невероятно высоко взмыл (спасибо пружинам от джампинг-ката, которые не зря выковырял и вставил в подошвы кроссовок). И полетел руками вперед, как в прыжке через козла. Над лысинами, шевелюрами, париками, шиньонами, над сливочными проборами и перьевыми ирокезами.

«Только бы не налететь на рулетку», – мелькнула мысль.

Пружинистое отталкивание руками от стола (чьи-то фишки рассыпались и разлетелись) – и полет ногами вперед. Классическое сальто по длинной синусоиде.

В воздухе он заметил бегущих вниз головой телохранителей. Приземлившись, бросился к двери, ведущей в зал «Юг». Позади слышались рев и визг. Охранники яростно прорывались сквозь тела.

Рич пронесся сквозь зал «Юг», шепча: Соперничаю с ветром в быстроте и на мгновение опережаю птицу. Чуть не снес какого-то негра в шляпе.

Не обращая ни на кого внимания, Рич вырвался из «Юга». Тьма сгущалась, он стремительно удалялся по туннелю, который должен был вывести его в главный коридор. Ага, вот и первый поворот налево. Он побежал по нему, подсвечивая фонарем суперфона.

А вот и второй поворот. Стена с прямоугольником выхода. Рич ткнулся в него, и в нем все упало. Потайная дверь с секретом.

Рич с тоской прислушался: где там преследователи?

Он одержимо зашарил светом фонаря по сторонам. Может, есть какой-то рычаг? Углубление? Подсказка? Стал жать на стену в разных местах, не щелкнет ли тайная пружинка.

Ничего не щелкало. Бесцветные стены без выступов были безмолвны. По таким даже не вскарабкаешься. Да и куда тут карабкаться, сверху глухие своды.

За спиной послышался топот. Оставалось одно – хорошенько приготовиться к встрече баевских молодцев.

Рич погасил фонарь, уперся лопатками в стену. И чуть не упал.

Стена плавно отъехала в сторону, в проеме замаячили двое: знакомец в смокинге с NR на лбу и очередной посетитель.

– Чао, – наглый от счастья, бросил им Рич, прошмыгивая мимо.

– Арриведерчи, – церемонно прозвенело сзади.

Шарнирная дверь закрылась. И почти сразу на них налетели нукеры Баева. Произошла невидимая Ричу свалка, раздались глухие удары, кто-то заверещал. Очевидно, обознались в темноте. Бегом, бегом отсюда, пока они там лупцуют друг друга!

Арабист пролетел по коридору, миновал залы с отключенными «джекпотами».

Вот и выход. К счастью, у двери на улицу была банальная серая кнопка с электронным писком. Он выскочил наружу.

Коля не подвел. Как и договаривались, приятель стоял рядом с такси. Это лучше максидрона. Сбить максидрон – раз плюнуть, хоть из рогетницы, хоть из обычного газовика. А на старой доброй тачке с шашечками есть шанс скрыться и уцелеть.

Пока таксист заводил машину, Рич вскочил на переднее сиденье желтого «Шевроле». Они тронулись в сторону Малой Бронной.

– Ты чего такой взмыленный? – хихикнул Коля.

– Потом! – рявкнул Рич.

Ему не понравилось то, что он увидел в зеркале заднего вида. Из двери подпольного казино вывалились трое преследователей. Охранники и сам Баев. Лично!

Один из охранников вскинул руку. Обшивку «Шевроле» обожгли две пули. Шофер-монгол пригнулся.

– Уходи в переулок! – заорал ему Рич.

Матерясь на ойратском, монгол крутанул руль влево – бросил машину во дворы. Бахнули еще пара выстрелов, один из них тренькнул по бамперу. Таксист трагично заревел, выжимая газ.

Приподняв голову, Рич успел заметить, что настырная троица кинулась к черному спидкроссу – кажется, марки «БМВ». Страшная штука, пожиратель пространства.

– Гони, паря! Три счетчика! – подхлестнул таксиста Рич.

Но вместо того, чтобы гнать, монгол адски затормозил и выскочил из машины. Метнулся в подворотню.

Ничего не оставалось, как самому прыгнуть за руль. Рич резко рванул машину с места, их юзом занесло на бордюр, они тут же с него спрыгнули и выскочили из двора через в арку.

Судя по громкому «жжж!!» мощной электробатареи XW (7 тысяч км без подзарядки), баевский спидкросс как раз ворвался во двор. Пока он там неуклюже рулил по узкому пространству, Рич успел юркнуть на Большую Бронную.

Через полминуты «БМВ» вылетел вслед за ними и на длинном отрезке стал быстро настигать. Но Рич успел домчаться до Тверского бульвара, удачно вильнул направо в узкий просвет. Пока махина преследователей пыталась вписаться в крутой поворот, Рич свернул на Малую Никитскую и заюлил во дворах Спиридоновки. В одном из них, где было напарковано много машин, Рич воткнулся на свободное место. Несмотря на то, что черного «БМВ» нигде не было, оставалось ощущение, что преследователи где-то рядом.

– Быстро выходим, дверью не хлопай, – бросил он Коле.

Они выскочили из такси.

«Жжж» – зашелестело где-то совсем близко. Рич пригнулся, потянув за собой Колю.

Черный «БМВ» медленно вплыл во двор. Двинулся в их направлении, словно корабль-призрак, медленно и величаво.

Рич полез под какой-то серый джип, увлекая за собой приятеля. Под машиной оказалась здоровенная лужа. Они с Колей в омерзении скрючились.

«БМВ» прокатил мимо, вскоре остановился. Стал сдавать назад. Неужели заметили?

Послышалось хлопанье дверей и голоса.

– Ты уверен, что это то самое такси? (голос Баева).

– У меня глаз-алмаз, – отозвался один из громил. – Номер 378. Точно она, я первую «тройку» четко запомнил… А вот и следы от пуль.

В метре от носа Рича протопали ботинки охранника. Следом блеснули щегольские туфли депутата и еще одни ботинки.

– Куда они могли деться? – снова послышался голос Баева. – Посмотрите в салоне.

– Сейчас проверим. О, дверь открыта. И ключ торчит. Внутри никого, Владимир Романыч.

– Ищите.

Громилы ушлепали в разные стороны. Баев остался один. Потянуло уже знакомым Ричу сигаретным дымком с примесью кофе. Послышались дрейфующие шаги депутата. Кто-то ему позвонил.

– Да, Кира… Скоро буду… Что? Я тебя бросил? Родная, я же тебе…

Он попытался увещевать свою подругу, но вскоре сорвался, и у них началась перепалка. Где-то наверху открылось окно, Баеву крикнули, чтобы он не мешал спать. Депутат зарычал вдвое громче. На него набросились кучно, кто-то пообещал спустить собаку.

Внутренний голос шепнул Ричу, что надо выбираться из-под джипа. Он ткнул Колю. Того не надо было уговаривать, в холодной луже он уже занемел.

Пока Баев выяснял отношения со своей подругой и попутно с половиной двора, они с Колей незаметно выползли. Пригнувшись, в несколько секунд добрались до «БМВ».

– Один звонок – и тебя с навозом смешают! Эй, ты, жирный! Я тебе говорю! – сцепился Баев с кем-то на третьем этаже.

Распсиховавшись, он совершенно потерял лицо и утратил бдительность.

Рич с Колей шмыгнули в салон спидкросса. За рулем такой машины Рич еще не сидел, но у Анвяра была похожая машина, он примерно знал, как ею управлять.

Арабист нажал кнопку пуска. «БМВ» мгновенно откликнулся и зажужжал, вибрируя на месте. Рич поискал ручник и не нашел. Сообразив, ткнул в кнопку D. Спидкросс лихо стартовал. Ричу еле успел вывернуть руль, чтобы не впилиться в другую машину.

«Жжжжж!»

Когда Баев понял, что его автомобиль уезжает, было поздно. Фигура депутата проплыла в боковом зеркальце и исчезла. Потом вынырнула, уже бегущая. Полы его пальто театрально развевались.

Рич не удержался и похулиганил, побибикал раскатистый зачин из песни «Попробуй догони», нового хита группы «Клюв». Баев швырнул им вслед свой суперфон, тот с трагичным звоном отлетел от бампера.

Рич спокойно набрал скорость и ушел в сторону Садового кольца.

На следующий день в депутатском кабинете Баева раздался звонок. Дежурный по отделу ГИБДД ЮЗАО сообщил, что черный спидкросс «БМВ» с соответствующими номерами найден в районе метро «Калужская».

Машину пригнали. Баев лично ее осмотрел. Все было на месте, ничего не пропало. В бардачке Владимир Романович обнаружил лист бумаги с напечатанным текстом. Похоже, это было послание от того смуглого очкарика, который ускользнул от него в казино.

Владимир Романович, я знаю Илью Муромцева, он не мог убить свою жену. Он не преступник. Поверьте, я разбираюсь в людях. Вы не там ищете. Если же вы хотите действительно разобраться в этом деле, наймите лучших сыщиков. Вам это по силам, – нагло заключил этот тип, подписавшийся именем Алиф.

Баев отменил все встречи, не поехал на заседание Мосгордумы. Торчал у себя в загородном доме, перебирал четки.

Позвонила Кира, попросила прощения за вчерашнее. Потом затянула волынку про то, что хочет в Венецию. Он рассеянно пообещал. Кира тут же радостно отсоединилась.

Баев попросил у секретарши крепкий чай со стимулином. Стал обдумывать ситуацию. Нужно найти этого очкарика. Он что-то знает. Вопрос: где его искать? Он не из спецслужб, это ясно. Но и не журналюга, не блогер. Те уже наводнили бы соцсети писаниной, как депутат Баев проводит ночи в подпольном казино и скандалит со своей девкой, как его охранники открывают огонь по такси.

Этот Алиф другой. Серьезно играет. И при этом открыто, не из-за угла. Машину вернул, объяснился.

Кто же он? Не провокатор, не шпион. Неужели так называемые честные люди еще существуют?

От горячего чая, активирующего мозговую деятельность, бритая голова Владимира Романовича покрылась испариной. Он сунул ее под кран с холодной водой, поболтал мокрыми косичками, отфыркался.

В этот самый момент ему позвонили. Баев не сразу узнал голос. Этот человек недавно сделался его важным осведомителем в полицейском Главке. Он сообщил, что обнаружены два трупа, которые имеют отношение к делу Алины Муромцевой. Первый – директор отдела регистраций иногородних студентов Арсений Мукло. Второй труп – студентка Виктория Минаева, которая жила в общежитии на улице Жуковского. Оба убиты одним способом, пережатием трахеи.

Владимир Романович посмотрел на свое отражение в большом зеркале. Плохо выгляжу, мелькнула мысль. Надо снова походить в бассейн. Да и бокс забросил.

«Какой бокс. Какой бассейн. О чем я думаю?»

Он вытащил суперфон, набрал номер проректора университета Солодовникова. Тот был на каком-то гулком заседании, в трубке Баева резонирующе бубнил чей-то микрофонный голос, сыплющий невообразимыми терминами. Солодовников хотел сослаться на занятость, но Баев настоял.

– Сейчас-сейчас, только выйду в коридор, – зашептал проректор.

Их разговор оказался коротким.

– Андрей Ильич, у меня тревожные новости.

– Что случилось, Владимир Романович?

– Дело такой важности, что не терпит отлагательств.

– Я весь внимание, Владимир Романович.

– Андрей Ильич, у меня есть основания думать, что в городе появились наши заклятые враги.

– Откуда?

– Что-то неладное творится в общежитии вашего университета.

– Этого не может быть.

– Будьте осторожны, Андрей Ильич.

Отключившись, проректор Солодовников не вернулся в зал, где шла нудная, никому не нужная конференция. Вместо этого он грузно посеменил в свой кабинет.

Слова Баева напугали его не на шутку. И разозлили одновременно.

«Доигрались, черти. Все-таки убийство Мукло было рискованной затеей», – подумал он, дрожащей рукой прикладывая карту к магнитному замку кабинета.

Запершись, он рухнул в пропеллерное кресло. Уфф, надо прийти в себя. Он озабоченно затеребил галстук, высвобождая пухлую шею.

«Хотя, конечно, оставлять Мукло в живых было нельзя. Старик давно дискредитировал идею. Хапал не по чину, думал только о деньгах. Вот только зачем надо было так фрондерствовать, Петя? Ну, тресни его по башке, подмешай что-нибудь в еду… Нет, надо было обязательно пальцем в горло».

Еще одна головная боль – это Муромцев. Слишком много с ним возни. Идея свалить на него убийство жены накрылась медным тазом, Илья сбежал. Когда он зачем-то вернулся в общагу (удача!), штаб дал отмашку его ликвидировать, а заодно убрать не в меру любопытного коменданта. Но Муромцев чудом уцелел. И тут вдруг штаб снова поменял решение: Муромцева не убивать, полиции не выдавать, а вместо этого надежно спрятать.

Что там у них наверху происходит? Голова кругом.

И главное, где теперь Муромцев, непонятно. Если Зайцев его спрятал, выяснить это не представлялось возможным. Петя исчез и на связь не выходил.

За стенкой пыхнули аплодисменты. Похоже, конференция закончилась. Солодовников выпростался из кресла. Он понимал, какая опасность нависла над всем делом, которому он теперь служил, прикидываясь холеным начальником. Этот мерзкий костюм проректора, просторный кабинет с массивной мебелью, узорчатым ковром и увесистыми шторами – все это было лишь прикрытием.

Аплодисменты стихли. В конференц-зале послышалось шорканье ног, пчелиный гул голосов.

Проректор Солодовников осознал: пришла пора решительных действий. Он нажал на одну из запонок на рубашке. В кабинете пискнуло, из стены выдвинулся потайной шкаф. Солодовников отцепил запонку, вставил ее в замочную скважину шкафа и со щелчком провернул. Открыв дверь шкафа, решительно сдвинул влево представительскую одежду – костюмы, комбинезоны, пиджаки, уни-стрейченги, джино-ватники.

Он смахивал все это вбок, как птица крылом и гребец веслом. Рука наконец ткнулась в колючий ворс. Вот оно. Выдернул из шкафа вешалку со шкурой. Ворсистой, умело выделанной…

Андрей Ильич Солодовников споро домчал на машине до своей дачи. Вынул из багажника большой пакет и занес его в дом. Хотел вызвать робота Кешу, но не смог вспомнить, куда задевал от него пульт. А на голосовые приказы Кеша в последнее время не откликался, что-то у него там барахлило.

Пришлось самому спуститься в погреб. Заметил застывшего на лавке робота.

– Кеша, – позвал проректор, – Ке-ша!

Не реагирует. Что-то с чипом, видимо.

Здесь, в дальнем углу погреба, в кирпичной кладке имелся тайник. Пыхтя и неловко ворочаясь своим тюленьим телом, Андрей Ильич осторожно вынул из кладки два десятка кирпичей. В образовавшуюся нишу он поместил пакет со шкурой.

Посидел немного, отдышался. Аккуратно заложил дырку кирпичами в обратной последовательности. «Надо как-нибудь приехать и замазать раствором», – наметил мысленно.

Выбравшись из подвала и отряхнувшись, Солодовников вздохнул. Вышел во двор. Трава в саду полностью пожухла и свалялась. Надвигалась зима.

«Еще несколько недель, и все завалит снегом», – с грустью подумал Андрей Ильич.

Вспомнилась могилка жены. Кто за ней будет ухаживать, если с ним что-то случится?

Он постоял в задумчивости на ветру. Продрог и пошел к машине.

Страх.

Он давил на полковника Затворова могильной плитой. Хоть бы уже придавил, думал он обреченно.

Последние две недели полковник не жил, а маялся. Просто ждал неизбежного, жуткого. Вот-вот позвонят, молча подышат в трубку и с хрипотцой уронят: «Затворов, у тебя же есть оружие…»

Он даже во сне представлял, как сжимает рукоятку пистолета. Хотя на самом деле стискивал мясистый палец жены. Стонал во тьме бессвязности, плакал. И, лишь получив в морду от несентиментальной супруги, успокаивался, уткнувшись в ее многослойную пупырчатую подмышку…

Днем в неурочный час в его кабинете прозвенел мобильный. Когда он услышал голос Баева, сразу решил: «Конец».

По странному совпадению в этот самый момент со стуком открылось окно. Полковник готовно подставил грудь сквозняку: теперь уж все равно.

Но приговор оказался отсрочен.

– Прекращайте искать Муромцева. Переключайтесь на другую задачу. Нужно срочно найти Солодовникова, проректора МУГР, – приказал Баев.

Затворов всхлипнул. Гора не упала с плеч, но все же стало полегче. Проректор университета – это не какой-то там студент. Так легко не затеряешься, сволочь.

Звонок Затворова застал Суставина с Пантелеевым в полицейской столовке, где они жевали дешевые сосиски из воронины, запивая их гречишным кофе. Суставин показал напарнику суперфон с высветившейся надписью «Злой полкан».

– Даже пожрать не дает, – прошипел Пантелеев. – Не отвечай.

Суставин и сам хотел проигнорировать, но Затворов жал на вызов с упорством осла, тупой садист. Если бы полковник умел ловить информацию на расстоянии, он ошалел бы от мегабайтов проклятий в свой адрес.

– Алло, – сдался Суставин. Но в отместку громко захрупал вороньей сосиской.

– Где пропадаешь, сволота? – заискрил Затворов.

– Обедаю.

В динамике закувыркались, заплясали затворовские матюки. Облегчившись, полковник наконец выдал главное.

Это «главное» поразило. Не доев, Суставин с Пантелеевым бросились к Затворову. Суставин стал доказывать полковнику, что прекращать поиски Ильи Муромцева никак нельзя. А параллельно надо искать его однокурсника Петра Зайцева и неизвестного громилу.

Затворов их гнал.

– Вам что, заняться нечем? Переключайтесь на поиски проректора!

Суставин не унимался, обещал вот-вот нащупать ниточку. Даже раскраснелся от возбуждения.

– Товарищ полковник, а если это банда? Уже четыре трупа, из них трое убиты одним способом. А если они еще кого-то пришьют?

– Баеву виднее! – топнул Затворов.

– Баеву? – изумился Суставин. – Это Баев требует искать проректора?

Проговорившись, Затворов разъярился еще пуще. Потянулся к кобуре. Суставин с Пантелеевым благоразумно выскочили за дверь. К счастью, к полковнику сунулась секретарша Леночка с какой-то бумагой, и он тут же забыл про строптивых следователей.

В коридоре Суставин дал себе волю. Елки-палки, только дело пошло, какие-то зацепки, и опять этот Баев лезет. Что ему надо, достал уже. Пантелеев его успокаивал: «Сереж, у тебя давление, совсем красный, успокойся».

– Ребята, зайдете? – тенькнул сзади певучий голос.

Из своего кабинета с лукавой улыбкой выглядывал эксперт-криминалист, дактилоскопист высшей категории Василий Аркадьевич Рапопорт. Его очки висели чуть ли не вертикально, зацепившись за самый кончик выдающегося носа. Взгляд Рапопорта сулил нечто многообещающее.

Василию Аркадьевичу было под шестьдесят, на своем веку он перевидал столько отпечатков пальцев, что они всуе мерещились ему везде. В узоре тюлевой занавески (дома), в речной ряби (на рыбалке), даже каким-то непостижимым образом – в тарелке с макаронами. Все это изрядно раздражало Василия Аркадьевича. Поэтому он тихо радовался, когда в полицейской столовой давали гречку.

Суставин и Пантелеев вошли в его кабинет. Рапопорт подвел их к компьютеру, щелкнул мышкой. На экране возник отпечаток пальца.

– Этот пальчик, – нежно проворковал эксперт, – был снят с горла убитой Виктории Минаевой. Но самое интересное, други мои, что он совпадает с отпечатками в комнате Петра Зайцева. Они там повсюду, на столе, на подоконнике, на ручке холодильника, на спинке кровати.

Хищно ссутулившись, Суставин вперился в экран.

– Значит, все сходится. Минаеву убил Зайцев.

– Похоже на то.

– И Мукло, получается, тоже он? – спросил Пантелеев.

– Увы, на горле Мукло никаких отпечатков не обнаружено, – покачал головой Рапопорт.

– А на горле Алины Муромцевой?

– Там вообще черт знает что. Не отпечатки, а…

Рапопорт озадаченно почесал свой породистый нос.

– Что, Василий Аркадьевич?

– Я таких отпечатков в жизни не видел. Можно подумать, будто Алину Муромцеву задушил НЕ ЧЕЛОВЕК.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил Суставин, топя окурок в пепельнице.

– Да что тут понимать. Теперь ищем проректора, – буркнул Пантелеев, разворачивая бутерброд.

Несмотря на недавний обед, ему снова хотелось есть. «Может, у меня глисты?» – тревожно подумал он. И сам себя утешил: «Да нет, просто эти вороньи сосиски – одно название, мяса и калорий там с гулькин нос». Успокоившись, он вгрызся в многоэтажную груду из хлеба, сыра, масла и чипсо-зельца.

Суставин шлепнул ладонью по столу.

– Как этот Зайцев от нас ускользнул? Он же был в двух шагах. Мы же рядом с общагой каждый сантиметр прочесали.

– Ыгы, – прогудел Пантелеев.

– Еще не дает мне покоя Баев. То он требует, чтобы мы скорей нашли Муромцева. То вдруг приказывает заняться проректором Солодовниковым. Ни черта не понимаю. Может, он своими силами этого Муромцева нашел. Или открылись какие-то обстоятельства, про которые мы не знаем?

Суставин пришел домой необычно рано.

– В кои-то веки, – саркастично изогнулась в коридорной арке жена.

– Поздно прихожу – злишься, рано – недовольна. А где Лиза?

– С подругой в «Полуробот» умотала.

– Куда?

– Клуб такой, «Полуробот».

– Что за чушь?

– Там люди роботов изображают, а роботы – людей. Она рассказывала, ты забыл, как всегда.

Суставин вздохнул. Ох, не доведут Лизку до добра все эти сомнительные увлечения. То какой-то киноклуб грязнуль, то гонки на максидронах. Теперь вот это.

– Есть будешь?

– Да.

Суставин уже допивал чай, когда раздался звонок. Он вышел в коридор, суперфон вибрировал в кармане куртки.

– Алло… Валерий Гаевич? Узнал-узнал, конечно. Здравствуйте, как поживаете?

Это был его старый знакомый Валерий Багмаев, профессор генетики и цитологии МГУ.

Они познакомились давным-давно, Суставин тогда еще работал участковым, а Валерий Гаевич только стремился к научной степени кандидата. Суставин поймал вора, который увел велосипед у сына Багмаева. Нашел и сам велосипед, правда, уже без колес. Потом они пару раз пересекались – Суставин приходил усмирять соседей Багмаева, дебоширов и алкоголиков. В итоге полицейский и будущий профессор неожиданно стали приятелями. Они продолжили общаться, даже несмотря на то, что Суставина перевели на другой участок.

Сделавшись следователем, капитан стал еще больше дорожить этим знакомством. Как знать, вдруг дочка наконец возьмется за ум и соберется-таки поступать в университет. Глядишь, профессор замолвит словечко за Лизку в приемной комиссии.

С недавних пор их отношения с Багмаевым стали еще теснее. Профессор начал обращаться к Суставину за… человеческим материалом. Ему нужны были для исследований свежие тела, не испорченные тлением и не перемороженные в морге. То и дело следователям приходилось иметь дело с трупами людей, у которых не оказывалось ни родных, ни знакомых. Такой труп разрешалось отдавать для научных исследований, но процедура согласований была утомительна и до идиотизма забюрократизирована. Пользуясь связями. Суставин быстро решал проблему, и невостребованный, чуть ли не еще тепленький трупик оперативно доставлялся в лабораторию Багмаева.

Профессор просил и просто ткани умерших – волосы, ногти. Он собирал обширную базу данных. Так Суставин подкинул ему прядь волос Алины Муромцевой. Телом обеспечить не мог, поскольку у Алины обнаружились какие-то родственники.

Как выяснилось, профессор позвонил именно по этому поводу.

– Сергей Витальевич, помните, недавно от вас поступили волосы девушки, студентки из общежития? – уютно прошелестел в трубку Багмаев.

– Алина Муромцева? Конечно, помню.

– Очень вам за нее благодарен, дорогой Сергей Витальевич. Мы провели исследование ДНК этой пряди, и обнаружилась удивительнейшая вещь. У этой Алины совершенно уникальный кариотип.

– Простите, что?

– Кариотип – это набор хромосом клетки. У нее не 46 хромосом, как у нас с вами, а 48. Понимаете? То есть лишняя пара хромосом «папа-мама», как у обезьян.

– Но она вовсе не похожа на обезьяну.

– Естественно. Ведь это совершенно иная пара хромосом, не обезьянья. Это некий странный гибрид, который нам еще предстоит изучить. Вы представляете, что это значит? Возможно, это результат какого-то генетического сбоя. А может быть, эта пара хромосом – своего рода нуклеарный атавизм.

– Валерий Гаевич, я не совсем…

– У меня возникла версия, что эти две лишние хромосомы могут оказаться своего рода прабабушкой генного материала последующих поколений человека. Строительный материал, фундамент. Который сам уже ушел под землю, образно говоря. Мы считали, что у человека этих хромосом уже нет в природе, что они трансформировались в ходе мутаций. Но получается, они сохранились! Представляете? Это говорит об уникальности кариотипа данного человека. Весьма вероятно, лишние хромосомы были у особей дочеловеческого периода.

– Вы хотите сказать, что Алина…

– Пока говорить об этом рано. Мне еще нужно время. Необходимо провести ряд исследований, чтобы сделать объективные выводы. Сергей Витальевич, у меня к вам большая просьба.

– Да.

– У вас есть фотография этой Алины? Можете сбросить ее мне на электронную почту?

– Я поищу. Но, Валерий Гаевич, я вас уверяю, ничего первобытного в ее внешности нет. Обычное человеческое лицо.

Профессор пожелал спокойной ночи и отключился.

Не успел Суставин положить суперфон, как позвонил Пантелеев.

– Серега, привет. Что делаешь?

– Чай пью.

– Тут такое дело… Я даже не знаю, как сказать, чтобы ты не подумал, что я сбрендил.

– Говори.

– Только что позвонили из судмедэкспертизы. У них появились данные вскрытия этой беременной студентки, Вики Минаевой. Так вот, не родившийся младенец этой Вики…

Пантелеев замялся.

– Говори, Паша!

– Ты сейчас скажешь, что я псих. Короче, плод в ее животе был покрыт шерстью.

Суставин вздрогнул.

– Волосами, ты хочешь сказать?

– Нет, именно шерстью. Не только голова, но и все тело, представляешь? Анализ показал, что это шерсть. Ну, структура, муктура…

– Погоди, кто тебе это сказал?

– Ковалевский из судмедэкспертизы.

– А чей ребенок? Мукло?

– Пока не знают. Надо генетический анализ делать.

– Хорошо, Паша. Давай завтра, я уже вырубаюсь от усталости.

– Пока.

Cуставин вернулся в кухню и привалился к закруглению углового дивана. Допил остатки теплого чая. Закрыл глаза. Хотелось отбиться от всей этой идиотской фантасмагории.

Он поискал пульт, нащупал его на столе и включил телевизор. Наткнулся на хронику чрезвычайных происшествий, переключил. Попал на двух людей в сюртуках, что-то многозначительно мямлящих друг другу. Хотел двинуться дальше по каналам, но воспротивилась жена.

– Оставь, я смотрю этот сериал.

– И в чем здесь смысл? – поморщился Суставин.

Она села рядом и начала пересказывать сюжет. Монотонно и добросовестно, очень детально, перечисляя всех персонажей по именам и отчествам. «Василий Сигизмундович, Агафья Константиновна…»

В ту ночь Суставин впервые за последние недели качественно выспался.

Наутро в отделе они с Пантелеевым долго обсуждали новые факты. Утомившись, Пантелеев сел грызть семечки и заявил, что хочет в отпуск.

Суставин рассеянно вынул зажигалку. Щелк-щелк. Огонек то вылетал, замирая по стойке смирно, то исчезал. Капитан откинулся на спинку стула.

– Паша, смотри. Убитая Алина Муромцева – девушка с лишними хромосомами. Ребенок в утробе Минаевой покрыт шерстью. Между двумя этими аномалиями наверняка есть связь.

Пантелеев сплюнул семечную шелуху в биостаканчик – поглотитель мусора.

– Сейчас по телику чего только ни показывают, Серега. Ты на ютуб-канал «Нереальные факты» подписан?

– Какие еще нереальные факты? У Валерия Гаевича все реально. Да и наша судмедэкспертиза данные не с потолка берет.

– Так продай тему журналюгам. Они обожают такие истории. Так и вижу заголовок в каком-нибудь «Жуть-инфо»: «Не родившийся ребенок оказался мохнатым».

– Циник ты, Паша.

– Да я б иначе свихнулся, Серега. И тебе совет: смотри на это как на кино. Как будто это на экране – «бух! бах!», кого-то замочили, за кем-то гонятся.

– Я так не умею, Паша.

– Ладно, какие у тебя версии? Кто-то специально истребляет этих… ну, которые особенные?

– Возможно.

– А беременная тоже из них?

– Нет, Вика Минаева была обычным человеком. Вроде бы.

– Что ты собираешься делать?

– Искать Петра Зайцева. Похоже, все ниточки ведут к этому нашему неуловимому Джо. И хорошо бы найти Рича Иванова, бывшего переводчика с рынка.

– А Солодовников?

– Кстати, хотел попросить, чтобы ты занялся проректором.

– Как всегда, мне самое сложное!

– Самое сложное, Паша, это Зайцев. Убийца хладнокровный и беспощадный. Пойду выбивать ордер на обыск его комнаты в общаге.

Прокурорская форма была широковата в плечах и немного болталась. Но в целом сидела терпимо. Рич уверенно топал по улице Чаплыгина в грозном пальто, которое ему одолжил Игорь.

Со следователем прокуратуры Игорем Ткачевым он познакомился недавно. Игорь приходил на рынок с проверкой. Рич привык, что все эти проверяющие сплошь прохиндеи и взяточники. Но Ткачев оказался не таков. Проверял все по-честному, зря не придирался. Сказал, что в связи с угрозой терактов такие проверки теперь будут постоянными.

Игорь тогда нашел одно нарушение, но никаких денег не взял, хотя директор Кемаль совал ему во все щели. Игорь ловко отбился от этих назойливых атак, сказав напоследок: «Устраните – пришлете отчет». Устранили. После чего Рич решил не доверять электронной почте и сам завез отчет в прокуратуру, передал бумагу лично в руки.

Разговорились. Выяснилось, что они почти соседи: Игорь тоже жил на Алтуфьевском шоссе, только ближе к центру. И вкусы у них оказались схожими: арабская поэзия, старина Борхес, небрежно громыхающий английский рок, йога…

Они мало общались, у обоих на это не было времени. Но когда Рич позвонил и попросил о помощи, Игорь тут же назначил встречу. И без лишних расспросов выполнил странную просьбу: привез прокурорскую форму.

Они немного побродили по скверу. Игорь был в неважном настроении, ругал начальство. Когда Рич стал его благодарить, он только отмахнулся и сурово ткнул в пакет:

– Главное – форму мне не испорти. Мы-то обычно в штатском ходим, но в праздники приходится напяливать.

Теперь Рич вышагивал в этой форме, одновременно как бы посматривая на себя со стороны. Удовлетворенно отмечал про себя, что мундир с суровыми погонами и петлицами производит впечатление на окружающих.

Вот и общага. Рич пересек холл и властно остановился перед турникетом. Вахтерша, крашеная рыжуха с зубами из золотозаменителя напряглась за замусоленным окошком.

– Вы кто?

Рич выдержал паузу. Долгую. Чем дольше, тем лучше. Неподвижный взгляд точно в переносицу.

– Извините, – прошептала вахтерша и покорно разблокировала турникет.

Рич усмехнулся про себя. Теперь не спешить, не суетиться. Процедить через плечо, что уполномочен расследовать дело Алины Муромцевой.

– А где те двое? – осмелилась спросить вахтерша.

– Которые?

Небрежный полуоборот.

– Что раньше тут расследовали.

– Они не справились и отстранены от дела. Расследованием поручено руководить мне. – Рич коснулся фуражки. – Кстати, следователь прокуратуры по особо важным делам Тугарин Игорь Мстиславович. А вас как зовут?

– Лариса Петровна Хахрина, – пролепетала вахтерша.

Уже через минуту она взахлеб рассказывала ему все, что знала, – про жуткую смерть коменданта («С асфальта соскребали, боже ж ты мой»), про исчезновение Ильи Муромцева («Ну не мог он Алинку убить!»), про следователей, которые хотели поймать Петьку Зайцева, а тот от них в окно утек («Хи-хи-хи»).

– Что за Зайцев?

– Пятикурсник из 21-й комнаты, с комендантом вась-вась. Прохвост еще тот, брюхо во наел!

– А почему следователи за ним приходили?

– Кто ж их знает. Да только обмишурились они с Петькой.

Рич быстро переваривал информацию.

– Теперь понимаете, почему эти следователи отстранены от дела? Мы с них еще спросим за халатность.

Он грозно прищурился в пространство.

– Кто ж Алинку-то задушил? Петька, что ли?

– Тайна следствия, уважаемая.

– Неужто Илья? Не верю я, хоть убей.

– Почему?

– Хороший он хлопец, с Алинкой жили душа в душу. Сам посуди, мил человек, если б он Алинку прибил, разве пришел бы сюда на прошлой… Ой!

Она испуганно прикусила губу.

– Ну-ка договаривайте, уважаемая, – навалился на окошко Рич.

Тетка всхлипнула в платок.

– Илья в прошлый понедельник сюда приходил.

– И куда потом делся? Ушел?

– В тот день – нет. А потом кто его знает. Я ж не одна на вахте сижу, мы с Совой меняемся.

– Что еще за сова?

– Бабка, на сову похожа. Вечно как сычиха: ни здрасьте, ни до свидания.

– Муромцев мог мимо нее незамеченным выйти?

– Да вы что. Она хоть и старая, а дело знает.

– Номер ее суперфона!

Через пару минут Рич выяснил, что Сова, точнее гражданка Зязина, уже давно не видела Илью Муромцева из 33-й комнаты. Если, конечно, не врала. На всякий случай Рич пуганул ее вызовом на допрос в прокуратуру. Бабка раскудахталась, что ей некогда, внуки, кошки, на базар сходить…

Похоже, не врала.

Что ж получается? Илья пришел сюда еще в тот понедельник и пропал. Сегодня уже четверг, уже полторы недели прошло. Эх, Илья, Илья, зачем тебя сюда понесло.

Еще сильнее заскребли нехорошие предчувствия. Главное, никакой весточки от него за все это время, ни звонка, ни сообщения.

Комната 33, как и следовало ожидать, оказалась опечатана. Рич подергал ручку. Прильнул к замочной скважине, тихо позвал Илью. За дверью было тихо, как в гробу. Да нет, глупо это все.

В задумчивости он прогулялся по длинному, как тоннель, коридору. Сколько тут событий. Комендант упал с крыши. Следователи приходили за каким-то Зайцевым.

Рич заглянул на кухню. Там было пусто. Он сунулся в туалет и насмерть перепугал какого-то студента. Тот едва штаны не потерял, увидев прокурора.

Оказалось, первокурсник. От такого толку было мало, он никого не знал.

Рич поднялся на четвертый этаж. В одной из комнат уловил странную возню и по наитию ткнулся в дверь.

В нос ударило туалетное зловоние. За облупленным столом сидел парень астеничного вида. Нагнувшись над пол-литровой банкой, он выуживал из нее бурую мазь и аккуратно растирал по левой ладони. Парень был так увлечен этим занятием, что не обратил внимания на вошедшего. У Вали Рябинина был очередной сеанс калопомазания.

Увидев человека в форме, он испугался. Однажды его чуть не арестовали за кражу анализов из поликлиники.

Но Ричу не нужен был ни Валя, ни тем более его банка с дерьмом. Ему нужна была информация. Что случилось с комендантом? Кто такой Зайцев? Видел ли он Илью?

Про Зайцева Валя ничего не знал. Зато про гибель коменданта рассказал нечто занятное. Он как раз в тот злополучный вечер разливал мочу по бутылочкам.

– Ты еще и мочой балуешься? – скривился «прокурор».

– Пью, – приосанился экзот.

Он кинулся объяснять, что это совершенно безвредно и даже полезно. Рич его торопливо прервал: ближе к делу.

Рябинин рассказал, что падение коменданта с крыши сопровождалось невероятным грохотом. Многие подумали, что рванула бомба. Ринулись вниз. А Валя не побежал. Надо ж было закончить разлив, как-никак. Полюбовавшись содержимым бутылочек и даже продегустировав пару-тройку «образцов» (Рич поморщился), Валя вышел из комнаты, чтобы поставить на кухне чайник. И тут его глазам предстала удивительная картина.

– Я увидел Васю Потапчука из 41-й комнаты. Он заносил два оконных стекла в 45-ю, – понизил голос Валя.

– Зачем?

– Вася у нас на все руки мастер. Если где-то стекло разобьется, он сразу вставляет.

– В 45-й комнате не было стекол?

– Вроде были. В этой комнате три первокурсницы живут, я к ним иногда за утренней мочой захаживаю. Они такие аккуратненькие, все у них всегда в порядке.

– Гражданин Рябинин, от имени межрайонного прокурора вам будет вынесена благодарность за помощь следствию. Мы подумаем о назначении вам повышенной стипендии, – отдал честь Рич.

Хотел пожать Вале руку, но вспомнил про бурую мазь и не стал. Ограничился хлопком по плечу и поспешно удалился, успев, впрочем, зацепить кусок стихотворения, накарябанного фломастером на обоях:

«Сыром», – передернулся Рич.

Он дошел до 41-й комнаты и решительно стукнул в дверь. Не услышав ответа, грозно прогудел, подражая героям фильмов:

– Прокуратура! Василий Потапчук, откройте!

Никто не открыл.

Зато в 45-й комнате ему повезло. Все три юные жилицы оказались на месте. Одна ослепительная красавица с огромными серыми глазами. Вторая круглая, как накачанный мяч. А третья буйно курчавая, похожая на овцу.

В комнате пахло чем-то сладко-мятным, уютным. Аккуратные обои, полочки с книгами. На окне симпатичные шторки, на подоконнике горшки с развесистыми цветами. Вот только мебель подкачала, кособокая, рассохшаяся.

– Следователь прокуратуры по особо важным делам Тугарин Игорь Мстиславович, – отрекомендовался он.

– Очень приятно, – вразнобой откликнулись девушки.

– Мы только с пар пришли, – добавила та, что с бараньими кудряшками.

– Очень хорошо.

Рич сел на свободный стул.

– Вообще, мы есть хотим, – сказала красивая.

– А я хочу найти убийцу Алины Муромцевой.

– Ну и флаг вам в руки.

Рич сощурился:

– Как вас зовут, дерзкая красавица?

– А вам зачем? Допустим, Лена.

Рич решил не обращать внимания на глазастую стервозу. Обратился к ее соседкам, пухлой и кудрявой:

– У нас есть ряд зацепок, которые нужно проверить. Например, особо интересует Петр Зайцев со второго этажа. Когда вы видели его в последний раз?

Увы, никакого Зайцева девушки не знали.

– Мы первокурсницы, еще не со всеми успели познакомиться, – заморгала толстушка.

Рич скрестил руки на золотопуговичной груди. Ладно, зайдем с другого боку.

– При вселении у вас не было претензий к этой комнате?

Девушки переглянулись.

– Вроде нет, – неуверенно сказала толстушка.

– Ирка, ты чего? Забыла, сколько тут грязи было? – внезапно возмутилась Лена. – Да мы этот гадюшник полдня отмывали, отскребали. А сколько тут было клопов, тараканов и еще каких-то крылатых кусучих тварей. Обои пришлось новые клеить! Представьте, мы их начали сдирать – а там все сыплется. И целые куски вываливаются, а внутри дыры. И в этих дырах – засохшие трупы к… крыыс!

Лена сорвалась. Рич невольно залюбовался ее рыданием. Раскрасневшаяся и брызжущая слезами, она была похожа на актрису, глубоко вошедшую в роль.

– Успокойтесь, Леночка. Ирочка, налейте ей воды.

Он подсел к красавице и приклонил ее голову к своему погону. Та не сопротивлялась.

– С коменданта мы за все спросим. И за мебель, и за ремонт, за все-все, – утешал лже-правоохранитель. – Ну, а как окна? С ними все было в порядке?

Девушки закивали: да, да.

– Зачем же тогда в позапрошлый понедельник здесь вставляли стекла? – нанес Рич припасенный удар.

Первокурсницы замерли. Рич встал и стал расхаживать, заложив руки за спину.

– Итак, вам вставляли новые стекла. Почему? Что случилось со старыми?

Он подошел к окну и мазнул пальцем по идеально чистой поверхности. Круто обернулся.

– Случайно разбили, – пролепетала круглая Ира.

– Слушайте, за лжесвидетельство я ведь могу арестовать. Вот прямо сейчас, всех троих. У меня наручники с собой.

Рич громыхнул в кармане цепным замком от джампинг-ката.

– Вот вы, Ирина. Представьте, что подумают ваши родители, когда узнают, что вы в СИЗО. Дочка, наше золотце, уехала учиться в университет, и такой ужас… Вы из какого города? Куда сообщить о задержании?

– Я расскажуууу! – прорвало толстушку клокочущими спазмами.

Глотая слезы, Ира торопливо заговорила, что несколько дней назад к ним в окно влетел парень. Словно с неба – бу-бух! Он рассказал, что его швырнул с крыши какой-то гигант. Сначала коменданта, а потом его. Потом он ушел, а Вася Потапчук из 41-й комнаты вставил им новые стекла.

Рич показал фото Ильи в суперфоне. Девушки закивали.

Он задумался. Совершенно сбивал с толку рассказ о гиганте, который сбросил с крыши коменданта и чуть не погубил Илью.

– Куда ушел Илья?

– Кажется, к кому-то в комнату, – сказала Лена.

– Точно, он же к кому-то собирался, – подхватила Люда.

– К кому?

Они не знали. Вспомнили только, что почти вся общага столпилась внизу, где лежал мертвый комендант.

«Получается, Илья не мог выйти из общаги незамеченным», – мысленно поставил галочку Рич.

– Полиция была?

– Следователь. Проверял, на месте ли стекла, – хмыкнула Лена.

– Кроме вас, Илью никто не видел?

– Не знаем.

В 45-й комнате Ричу делать больше было нечего.

– Спасибо, милые девушки. Напоследок просьба: не надо никому сообщать о моем визите. Дело очень сложное и запутанное, не требующее никакой огласки. Оно на контроле у самых высших лиц. Вы меня понимаете? Если вам что-нибудь станет известно об Илье Муромцеве, звоните сюда. Это мой помощник, тоже Игорь.

Он оставил им телефон Игоря Ткачева. Но до двери дойти не успел. Сзади щекотнул ехидный голос красавицы Лены:

– А что, у сотрудников прокуратуры новая мода – ходить в кроссовках?

Единичный смешок быстро размножился, девушки дружно захихикали.

Рич обернулся. Надо было что-то срочно придумать.

– Кто-нибудь из вас знает, как мучительно плоскостопие? – выскреб он из себя с риторической горечью.

И торопливо покинул комнату. На ходу сдирая с лица идиотскую маску человека в погонах, браня себя за прокол с обувью. И попутно думая, так ли мучительно плоскостопие, спасают ли он него кроссовки и берут ли с ним в прокуратуру.

Будь Рич не в форме, он, может, и постеснялся бы так делать. Но фальшивая личина освобождала его от рефлексий, словно он и впрямь перевоплотился в следователя прокуроры Тугарина.

Он решительно принялся ломать дверь 21-й комнаты. Выглянули соседи. И тут же захлопнулись в своих норах, увидев свирепого человека в форме.

Рич не знал, что он найдет в комнате Пети. Но чутье подсказывало, что господин Зайцев играет в этой истории далеко не последнюю роль. Ох, н-не п-последнюю, подумал Рич, доламывая замок.

«Только бы не труп Ильи», – мелькнула мысль. Следом приплыл мудрый Фирдоуси: От смерти не уйти, таков закон.

В нос ударил запах тухлой еды. Сразу был обнаружен и источник, открытая жестянка тушенки. Рич оглянулся вокруг, схватил биоразлагаемый кулек-пузырь, брезгливо сунул в него банку.

Он подошел к окну. До земли со второго этажа было, в принципе, недалеко. Но внизу сплошные кочки, камни, узловатые корни деревьев. Без большой нужды не сиганешь.

Но Зайцев сиганул. Или использовал максидрон. Впрочем…

Приглядевшись к ручке оконной рамы, Рич заметил обрывок белой ткани. А потом обратил внимание на отсутствие в комнате постельного белья. Зайцев не промах, озадаченно подумал лже-прокурор.

Он прогулялся по комнате, заглянул в холодильник. Тот был набит едой. Рич вдруг почувствовал голод. Вытащил шмат сырокопченой колбасы, кусок сыра.

«Интересно, зачем этот Петя понадобился следователям? И чего он так боялся?» – задумался Рич, жуя вязкую салями.

Он нырнул под кровать. Ничего.

Заглянул в шкаф. Там висела одежда – спортивный костюм, пиджак, пальто, брюки… Все выглядело так, будто хозяин только что вышел на улицу и скоро вернется.

Рич машинально перебрал и ощупал Петину одежду. Что-то кольнуло ладонь. Он осторожно потянул на себя деревянную вешалку с брюками. Поднес ее к окну, чтобы разглядеть получше.

Из щели, где лукообразная дуга вешалки сходилась с перекладиной, торчал грубый волос. Сантиметров семь, прикинул арабист. Он был похож на кусок рыболовной лесы, только темный. Кончик у него был шипастый.

Рич сунул нос в тумбочку. Она была набита 3D-конспектами и электронными шпаргалками. Было и несколько бумажных «шпор», исписанных корявым почерком. Среди них Рич обратил внимание на листок, на котором слова были выведены гораздо аккуратнее. К учебе на историческом факультете эти записи явно не имели никакого отношения.

Мука (3)

Картошка (2)

Доски (28)

Велокат (2)

Кирпичи (104)

Пиво (4 ящика)

Цемент (1)

Электровеники (3)

Электрошвабры (2)

Ведра с вай-фай (2)

Виброметлы (4)

Мыло (3 коробки)…

Перечень был длинный и какой-то беспорядочный. Скопом были записаны хозпринадлежности, стройматериалы, продукты и прочее.

Рич спустился вниз на вахту и показал список вахтерше Ларисе Петровне. Та посоветовала обратиться к кастелянше Тамаре.

– А где она?

– Направо по коридору третья комната. Она тут, белье перебирает.

Тамара оказалась крупной бабищей, загородившей собой весь дверной проем. В складках мясистой физиономии притаились два хитрых глаза, стрижка с пучком на лбу придавала ей сходство с зубром.

Кастеляншу ничуть не смутили погоны Рича.

– Чаво тебе? Вызывай повесткой, ежели надо.

И повернулась к нему шарообразным задом.

– Некогда нам бюрократию разводить, уважаемая, – повысил голос Рич.

– А ты тута не командуй, тоже мне атаман, – фыркнула нелюбезная.

Рич понял, что по-хорошему эту толстокожую не проймешь. Развернув ее к себе рывком, он ткнул ей в морду список Зайцева.

– Отвечай быстро, что это?

Возмущенная баба попыталась выдавить «прокурора» из комнатки, но Рич жилисто уперся в косяки.

– Эй, откуда ты такой взялся? – набычилась Тамара.

– От верблюда. Бегом выкладывай, что за список.

Столкнувшись с реальной силой, бегемотиха присмирела.

– Погодь, милок, очки возьму.

Она нацепила окуляры.

– Откуда это у тебя?

– У Зайцева в комнате нашел.

Тамара вернула ему листок.

– Электрошвабры, электровеники, ведра в подсобке коменданта стоят. Про остальное не знаю.

– Где эта подсобка?

– Идем.

Вперевалку шаркая, она довела Рича до конца коридора.

– Тута.

– Ключи есть?

– Нет.

Разогнавшись, Рич прыгнул на дверь. Добавил ногой.

– Чего творишь? – заверещала кастелянша.

Рич хотел отмахнуться, но задержался на ней взглядом. Гм, добрая туша, центнер с гаком. Недолго думая, он обхватил Тамару вокруг крупа.

– Эээ! – заголосила тетка.

Поздно. Крепко спаявшись с кастеляншей в одно целое (в нос шибануло потом и хлоркой), Рич ринулся на дверь. И вынес замок с треском.

– Спасибо, уважаемая, – прокряхтел он, помогая кастелянше подняться.

Тамара огрела его так, что фуражка слетела.

– Кто дверь чинить будет, ирод? Вот пожалуюсь на тебя начальству, чтоб тебя…

Она поковыляла из подсобки, охая и причитая.

Рич отряхнув мундир, нащупал выключатель и зажег свет. В подсобке имелся стандартный инвентарь для уборки общаги – тряпки, виброметлы, ведра, электрошвабры. Рич начал все это разгребать. И вдруг услышал странный звук. То ли писк, то ли скулеж.

Сначала подумал, крыса. Но нет, в этом звуке вибрировал особенный надрыв. Он шел из дальнего угла каморки, из-под наваленных мешков и кирпичей.

Рич бросился сдвигать в сторону стройматериалы. Писк сделался отчаянее.

Он дорылся до дна, отбросил в сторону последний мешок. Кто-то скулил и стонал там, внизу.

«Сейчас, сейчас», – заторопился арабист. Нащупал половую доску. Подцепил ее краем лопаты, перехватил. Вынул еще одну доску и посветил люксодиодным фонариком. Зеленый свет пролизал темноту. Навстречу дернулось истощенное, подернутое бородкой лицо. Пахнуло туалетной вонью.

– Илья? – с изумлением узнал Рич.

В волнении протянул ему руку. Илья не с первого раза за нее уцепился. Мелко дрожа, выполз из заточения, с грохотом отбросил еще одну половую доску.

Они обнялись. Илья отпрянул.

– Почему ты в форме?

– Потом объясню. Тебя Зайцев запер?

– Погоди, жрать и пить охота. Но еще больше – нормально схо-дить… ууу…

Капитан Суставин шагал к общежитию № 20 с бескорыстной решимостью. В свой законный отгул, вместо того чтобы ехать на дачу с женой укрывать цветы на зиму, он явился сюда. Наврал супруге, что в общаге намечается следственный эксперимент, на котором он непременно должен присутствовать.

Выйдя из трамвая на нужной остановке, он побрел по Большому Харитоньевскому переулку, похрустывая листвой. Мимо шла молодежь с мини-суперфонами в виде сережек. Почти все были в модных скошенных джинсах, открывающих половину бедра.

Ишь ты, мерзнут, а все равно щеголяют, подумал Суставин со смесью зависти и возмущения. И чуть не свернул голову на ультрасовременную девицу, которая высокомерно семенила ногами, втиснутыми в одну штанину, стилизованную под русалочий хвост. Капитан озадаченно хмыкнул: дочь Лиза клянчила нечто подобное.

Он вздохнул про себя, что девушки уже не обращают внимания на его замученную рожу с хроническими кругами под глазами. А ведь когда-то Серега Суставин был ого-го, давал прикурить. Полмикрорайона в Подольске сбегалась глянуть, какие трюки он выделывает с доской на роллердроме.

«А теперь что мы имеем? – мысленно загибал он пальцы. – Сварливая жена. Издерганные нервы. Перхоть в лысеющей башке. Дочь-разгильдяйка».

В таких невеселых думах он приблизился к общежитию МУГР. Деловито вошел в вестибюль. Увидев на вахте знакомую крашеную рыжуху, приветливо кивнул на турникет.

– Откроете?

Рыжуха не среагировала. Суставин постучал по стеклу.

– Эй, мадам! Вы что, не узнаете меня?

Вахтерша нахохлилась.

– Как раз очень даже узнаю.

– Так в чем дело?

– А чего я должна тебе открывать? Ты кто такой?

Суставин ухмыльнулся. Дуреха, видно, слегка свихнулась на почве одинокого кукованья. Пожав плечами, капитан вытащил из кармана удостоверение, приложил к стеклу.

– И что с того? – ощерилась нахальная тетка, обнажая квазизолотые зубы.

Похоже, она и впрямь – «тово». Суставин стиснул трубу турникета.

– Слушай сюда. Или ты меня сейчас же пускаешь, или у тебя возникнут кр-рупные неприятности.

– Ой ли? – отреагировала вахтерша с немыслимым гонором. – Я все знаю и про тебя, и про твоего дружка. Что, обгадились?

– Не понял.

– Забрали у вас дело, вот чего. Не справились, хлопчики! Так что идите гуляйте.

Суставин был ошеломлен.

– Кто вам такое сказал?

– Прокурор вместо вас пришел. Теперь он здеся расследует.

– Какой еще прокурор?

Суставин ничего не понимал. Морща лоб, изумленно разглядывал скалящуюся бабенку.

Что происходит, в конце концов? Какая-то поганая вахтерша знает такие вещи, о которых он даже не догадывается. Неужели и впрямь дело передали в прокуратуру?

Хотел осторожно расспросить, но рыжуха уже с кем-то болтала по суперфону. Суставин облокотился о турникет. Шли минуты за минутами, а она все лялякала, словно издеваясь. Долго прощалась с какой-то Верой, тюкала губами в аппарат, изображая поцелуи, и уже вроде закруглялась, но спохватывалась и снова тарахтела.

Суставин заиграл желваками.

– Как фамилия прокурора? – спросил он, едва та отключилась.

– А тебе какое дело, недотепа? Человек солидный, в форме, не то что некоторые.

– В форме? – удивился Суставин.

«Что это за мода у прокурорских пошла – по общагам в мундирах разгуливать?»

– А как он выглядел?

– Смуглый, в очечках. Очень представительный, прямо как из кино. Смотрел сериал «Зверь в законе»? Помнишь, там…

Суставин отмахнулся. Он знал кое-кого из прокурорских, иногда пересекался с ними по разным делам. «Смугленький в очках. Кто ж это такой, Бердыев, что ли?»

– Да он и сейчас тут. Расследует, – похвалилась рыжуха.

А вот это уже интересно. Суставин навалился на окошко.

– Девушка, может, все-таки пустите? У меня для этого прокурора ценные сведения есть.

– Вот когда он выйдет, ты ему по всей форме и доложишь, – заявила вредная тетка. – Неча по общаге шататься кому попало. «Тайна расследования», понятно? Видал такой фильм? А ты посмотри. Может, тогда научишься дела распутывать.

Эта сволочь уже изрядно раздражала капитана. Он мог, конечно, достать пистолет, припугнуть дуру, чтоб в штаны наложила. Но не хотелось звереть. Будешь потом полдня себя укорять, что не сдержался. К тому же рассказ о прокуроре совершенно сбивал с толку.

Отклеившись от вахтерского окна, Суставин затоптался в смутном смятении. Зря он, видно, с женой на дачу не поехал.

Где-то на первом этаже послышались шаги. Двое, машинально диагностировал Суставин.

«Может, повезет на толковых студентов? Хоть какую-то информацию из них выужу», – подумал он.

Из-за поворота в холл, сияя прокурорскими галунами, вынырнул не кто иной, как Рич Иванов. Чуть позади брел Илья Муромцев, изможденный и небритый, но узнаваемый.

Увидев капитана, Рич среагировал первым. Развернулся и пихнул Илью. Они бросились обратно в общагу. Суставин перемахнул за ними через турникет, презрев вопли вахтерши.

Это был чистый азарт. Страсть погони. Завернув на лестницу, капитан коньком запрыгал по ступенькам за преступной парочкой. Золотая юность вновь бушевала у него в крови. Перхоть в лысеющей башке, говорите? Дряблость-вялость? Га-га!

С третьего этажа выплыла кастелянша с ворохом белья, потопала вниз. Обогнуть этот «айсберг» было невозможно. Рич с Ильей вонзились в объемное брюхо. Их моментально завалило наволочками, опутало простынями, оглушило визгом.

Все трое покатились под ноги Суставину, не оставляя тому ни малейшего шанса увернуться…

– Ну, спасибо, удружил! Я же просил беречь форму. А ты что с ней сделал?

Голос Игоря Ткачева раздраженно колотился в трубке.

– Ты в футбол в ней играл, что ли? Огород копал?

Рич с трудом соображал, о чем говорит Игорь. Голова все еще болела. Уже не так сильно, как в первый день, но довольно противно.

– Что ты имеешь в виду? – еле выдавил он.

– Он еще спрашивает! – воскликнул следователь прокуратуры. – Ну ладно грязь на штанах, но такой пакости я от тебя не ожидал. Сегодня встречаем коллег из Португалии. Естественно, в форме. Стоим, раскланиваемся. Вдруг у меня карман шевелится. Смотрю – таракан лезет. Тут португальцы, а у меня таракан. Пришлось его обратно в карман заталкивать и прямо там давить. Не представляю, что было бы, если б они это заметили.

– Думаешь, в Португалии нет тараканов?

– В мундире сотрудника прокуратуры?!

– Всякое может быть.

Игорь патетично заголосил, потом еще немного поворчал. Наконец успокоился.

– Ладно, как самочувствие?

– Сотрясение мозга.

– Тебе ничего не надо?

– Нужно пробить информацию об одном человеке.

– Что за человек?

– Депутат Мосгордумы Баев Владимир Романович.

– Что ты хочешь о нем узнать?

Рич облизал сухие губы.

– Кто он. Чем занимается. Бизнес. Сбережения. Акции. Помимо тех легальных пяти с половиной миллионов в год, которые он декларирует как депутат. С кем он общается. Какие у него интересы. В общем, все, что можно.

– Постараюсь, – буркнул Игорь.

Рич доплелся до дивана и завалился спать. В соседней комнате беспросыпно храпел под алкогольными парами «развязавший» Коля.

Вечером их разбудил звонок в дверь. Они не пошевелились. Лишь когда звонок сменился настырным стуком, Рич сполз с дивана. Все-таки Нора доверила ему квартиру не для того, чтобы ее тут разнесли.

Он на всякий случай посмотрел в глазок камеры. Суставин.

Рич открыл.

– Почему так долго, «прокурор»? – хохотнул капитан.

Следователь стащил ботинки одними ногами, пританцовывая. Его правая рука висела на перевязи.

– Что у вас там? – кивнул Рич.

– Ушиб и растяжение. Ноет, зараза.

– Вы к кастелянше в больницу ходили?

– Да все в порядке у нее. Палата чистая, кормят хорошо.

– Ей не позавидуешь.

– Да ладно. Вылезла на лбу бульба, тоже мне проблема. Замуж ей, что ли?

– Как она вас встретила?

– Только вошел в палату, как заорет белугой: «Где мое белье?» Мы ж, когда по лестнице катились, умудрились две простыни порвать. Вдрызг, в клочья! Я ей: «Уважаемая, мы все оплатим». Она снова: «Где белье?» Мол, не надо мне ваших денег, вынь да положь ей то самое, вонючее. Я ей: «Уважаемая, мы вам новое белье купим, любой расцветки, хоть в цветочек, хоть в клеточку». Ни в какую. Видал дуру? Я что, теперь зашивать должен это тряпье? Ну, сказал ей пару ласковых, естественно. Она как бросится на меня, психопатка чертова. Побросал я в нее пакеты с апельсинами и бананами – и ходу.

Вскоре явился Илья. Он был бледный, осунувшийся. На приветствие Суставина отреагировал вяло. Капитан попытался его подколоть, но без успеха. Суставин переглянулся с Ричем, тот пожал плечами.

– Ладно, давайте обсудим диспозицию, – сказал капитан, поглаживая травмированную руку. – Что мы имеем? Убиты четверо: Алина, комендант общаги Кашин, регистратор студентов Мукло и студентка Минаева. Трое из них, Алина, Мукло и Минаева, убиты одним способом – сильным пережатием трахеи. Кроме того, мы знаем, что Минаеву задушил Зайцев – отпечаток пальца его. Логично предположить, что он же задушил Алину и Мукло. Но! На горле Мукло никаких следов не обнаружено. А отпечаток пальца на горле Алины принадлежит не Зайцеву. Профессор Багмаев говорит, что он вообще не человеческий. И тут впору вспомнить про здоровяка, который вместе с Зайцевым проник в вашу с Алиной комнату в ночь убийства. Сопоставляем факты: какой-то здоровяк напал на крыше на тебя с комендантом. Не он ли? Кстати, что ты там с комендантом на крыше делал?

– Хотел с ним поговорить, – вздохнул Илья.

– Нашел место. О чем?

– Я решил, что это Падлыч убил Алину.

– С чего бы?

– Понимаете, Падлыч раньше занимался альпинизмом. В общаге у него хранилась веревка, которую он сразу после убийства перепрятал.

– Знаю. А откуда тебе это известно?

– Неважно.

– Ладно, – нахмурился Суставин. – Но как тебе удалось выманить коменданта на крышу?

– Петя помог. Он ему что-то наплел, и Падлыч поднялся наверх.

– Значит, Зайцев знал, что ты с комендантом на крыше?

– Конечно.

– А что, если это Зайцев подослал загадочного громилу. Тогда все становится на свои места.

– Но как этот громила попал в общагу? Вы же опрашивали вахтерш, никто его в глаза не видел.

– А вот это как раз теперь понятно, – загадочно улыбнулся Суставин. – Рядом с общагой наша опергруппа обнаружила тайный винтовой ход. Прямо под большим пнем, который оказался ловкой бутафорией. Вместо корней у него натяжные тросы с механизмом подъема-опускания. Именно через этот ход Зайцев ушел от нас с Пантелеевым. Этим ходом явно воспользовался и вышеупомянутый громила. Эх, были бы у вас тут видеокамеры!

– Вы хотите сказать, что этот ход ведет в общагу?

– Если точнее, то на чердак. Мы подняли в архиве проект общежития и выяснили, что эту тайную спиральную лестницу построили специально для привода любовников. Вы же в курсе, для кого строили эту общагу в 1921 году?

– Для общих мужей и жен.

– Верно. А для особо страстных, кому и местных не хватало, архитектор Клинкер специально спроектировал секретный ход. Кстати, позже, когда здесь уже жили студенты-машиностроители, этим ходом продолжали активно пользоваться. К знаменитому Платону Збруеву шастала некая мадам из Совнаркома, а позже одна знаменитая актриса. Во время войны здесь разорвалась немецкая бомба, ход завалило. Многие годы думали, что он разрушен. Как теперь выяснилось, ошибались, Клинкер знал свое дело.

– Значит, Петя Зайцев связан с этим загадочным здоровяком. Но что им нужно? Для чего они убили Алину и всех остальных?

– Черт их знает, – почесал Суставин шершавую, с вкраплениями щетины щеку.

Бриться левой рукой было неудобно, а жену он принципиально не просил. Про дочку вообще лучше не вспоминать, эта безрукая только исполосовала бы.

– Одного не пойму, – нахмурился он, – зачем Зайцев приволок в вашу комнату какого-то громилу? Сам ведь мог Алину убить, так же как Минаеву.

– Это как раз понятно. У Пети рука не поднялась бы на Алину. Она ему слова плохого не сказала, часто подкармливала. А сколько она его с 3D-конспектами выручала, – вздохнул Илья.

– Что ж он, сволочь, к ней убийцу привел, – скрипнул зубами капитан.

– А мне вот, – поправил очки Рич, – непонятно, как мертвая Алина оказалась на полу. Кто ее с кровати спихнул и зачем?

– Могу предположить, что убийца вернулся и что-то искал. И вольно или невольно ее столкнул. Это единственное логичное объяснение, которое приходит мне в голову, – заметил Суставин. – Но главное, что у нас нет никаких зацепок: что за громила, кто он, откуда. Зайцев пропал с концами. Кстати, вы в курсе, что в розыск объявлен проректор МУГР Солодовников?

Илья неожиданно выругался.

– Ты чего? – удивился капитан.

– Меня т-т-тошнит от одного упоминания о Солодовникове.

– Чем он тебе насолил? Хотел выгнать из университета?

– Лучше б выгнал.

Илья достал из холодильника Колину бутылку водки, плеснул себе в стакан и, давясь, выпил. Помотал головой.

– Сегодня я ездил в общагу за вещами. И столкнулся с Валькой Рябининым.

– Это который дерьмом мажется и мочу пьет? – спросил Рич.

– Откуда ты знаешь?

– Да уж познакомились, – ухмыльнулся арабист.

– Слово за слово, разговорились мы с Валькой. Стали вспоминать Алину. И тут он признался, что в последние месяцы Алина встречалась с Солодовниковым, – через силу договорил Илья.

В тишине стало слышно, как тикают Норины желто-зеленые часы. Как всхрюкивает во сне пьяный Коля. Как плененно колотится осенняя муха в Кубке европейских чемпионов по баскетболу.

Илья налил себе еще. Выпил, размашисто вытер губы. Медленно, тяжело продолжил:

– Валя рассказал, что Солодовников парковал машину в паре кварталов от общаги, в Лепехинском тупике. В этом месте он подбирал Алину. Они думали, что их никто не видит. Но рядом с тупиком пустырь, где Валька Рябинин собачьи какашки собирает, он из них какую-то особую мазь готовит. Вот Валька их и засек. Потом он видел их еще пару раз. Но молчал, боялся меня расстроить.

Суставин был озадачен.

– А Алина вообще… любила гульнуть? – осторожно спросил он.

– Нет, – простонал Илья.

– Ты уверен, что этот Валя сказал правду?

– Ему незачем врать.

Проснувшись от внутреннего толчка, Баев больше минуты тяжело отдыхивался, как после изнурительного бега. «Гу-ха, гу-ха…»

Он похлопал по округлости одеяла. Все нормально, Кира здесь. Фонтан ее гнедых волос выплеснулся наружу. Зажмурившись, Владимир Романович нырнул в них лицом.

Какой отвратительный сон. К счастью, только сон и ничего больше.

Кира заворочалась. Спросила который час.

– Спи, – сказал он.

Тихо встал, быстро оделся и вышел.

Спустился по витой лестнице. Принял душ, съел йогурт, включил космо-планшет и просмотрел новости в режиме потока. Нападение на отдел полиции в Колпине. На Алтае разбился Ми-6. В Рязани пожары. В Калининграде выборы. В Пензу едет Элтон Джон…

Казалось, все спокойно. Но это было обманчивое спокойствие.

Владимир Романович сам не заметил, как стал мерить шагами гостиную, нервно жуя энерол. Дьявольски хотелось курить, но Кира не выносила сигаретного дыма. Приходилось довольствоваться эрзацем.

Он снова влез в интернет. Вспомнил, что сегодня в Думе заседание, и брезгливо скривился. Представил спикера, вертлявого живчика с преданными глазами задолиза. Мысленно окинул взглядом зал с «коллегами», унылыми рылами, местами амбициозными, но в целом совершенно бездарными, скучнейшими персонами.

От нечего делать он пролистал новости кино, афиши концертов. С интересом отметил про себя, что скоро в клубе «Лимон» играет любимая группа его юности. «Боже мой, неужели они еще живы?» – с удивлением подумал Владимир Романович.

Он влез в папку «Музыка», отыскал в ней треки этой группы, одно название которой повергало в пучину воспоминаний, в мир кассетных магнитофонов, мешковатой школьной формы, шатания по пыльным чердакам и подвалам.

Нахлобучив наушники, он запустил первый попавшийся трек. В голове мерно зарокотал до слез прошибающий хэви-метал. Ему стало тепло и покойно. В воображении медленно поползла вверх бугристая, угрюмая скала, похожая на черную бороду…

Он то проваливался в сон, то выныривал, балансировал на грани транса, снова нырял. Оказался у подножья скалы. Подступил к ней с намерением взобраться наверх. Но что-то мешало. И тут он понял: не за что ухватиться. Он с отчаянием подумал, что обречен остаться на этом острове. Острове? А почему это остров? Кто сказал, что это остров? Он обернулся назад, впервые отвел взгляд от скалы. И увидел пустую, ровную, тихую равнину. До рези в глазах бескрайнюю степь…

Его разбудил мессенджер. Булькающие трели вызова. Дернувшись, Владимир Романович чуть не свалился с дивана и уронил космо-планшет. Звуки вызова оборвались. Но через пару секунд возобновились.

Подняв планшет, Баев уставился в экран. На нем замаячило угловатое лицо Яши Кирсанова из службы безопасности.

– Владимир Романович, прием, прием, – взывал Яша.

– Слышу, не тарахти.

– Связь плохая. Дачный поселок, тьмутаракань…

Губы Яши продолжали шевелиться, но звук уже не долетал. Прорывались лишь обрывки слов, которые только раздражали: «тр… елен… к чертям собач… представляете?»

Яша отключил видео. Его рассказ стал более связным. Проректора Солодовникова нигде обнаружить не удалось. В университете сообщили, что он внезапно взял отпуск за свой счет и куда-то уехал. Дома его не оказалось, соседи заявили, что он там уже несколько дней не появлялся.

– А теперь самое главное, Владимир Романович! На даче Солодовникова полиция нашла пакет. А в нем, кажется, ТО САМОЕ.

– Ты можешь без экивоков?

– Владимир Романович, это шкура. Я лично держал ее в руках. Колючая, сволочь.

Баев откинул голову и прикрыл рукой глаза. Из динамиков неслась Яшина скороговорка, тревожные всплески вопросов.

– Неужели они активизировались, – пробормотал Баев.

– Что, Владимир Романович? Плохо слышно.

– Берите шкуру – и ко мне! – рявкнул депутат.

Отключившись, он пару минут покатался по зале в кресле, выписывая диковинные зигзаги и пируэты. Едва не врезался в стол и чудом не перевернулся, наехав на гантель.

Разгорячившись, он набрал своего думского пресс-секретаря Инну.

Та долго не брала. Наконец соизволила.

– Слушаю, Владимир Романович.

– Спишь?

– За рулем, Владимир Романович, – обиженно вспыхнула Инна.

– Сегодня в Думе меня не будет. Скинь мне потом краткий пост-релиз.

– Владимир Романович, а как же вручение дипломов лучшим соцработникам?

– Пусть кто-нибудь из депутатов вручит, Кусков или Мотков. Или этот, как его…

– А интервью газете «Спекулянт»?

– Перенеси на потом.

– Я их с таким трудом уламывала, договаривалась, – трагично зазвенела пресс-секретарь. – Владимир Романович, к ним не так просто попасть на полосу, это вам не какой-нибудь «Столичный колоколец» или «Компрадорская правда».

– Все! – мазнул по экрану Баев.

И крутнулся в кресле, реагируя на шаги. Устало улыбнулся. В дверях сквознячно заколыхался алый халат Киры. Она ежилась, пряча руки в карманы.

– Ты чего так орешь?

– Рабочий момент. Иди сюда.

Она села на второе кресло и подъехала к нему. Погладила по бритой голове, подергала за косички.

Ему было приятно, как она гладит ему макушку, чешет висок. Хотелось положить голову ей на плечо и задремать под это нежное царапанье пальцев. Но задремать мешали тревожные мысли. К тому же теперь было непонятно, что делать с Кирой. По-хорошему, сегодня ей здесь не место. Нужно девушку на один день куда-то отослать. Но и расставаться с ней даже на сутки Владимир Романович не хотел.

Кира чмокнула его и сказала, что пойдет сварит кофе. Как только она ушла, Баев подъехал к столу, сунул руку под столешницу и нажал на кнопку. Вошел невысокий человек лет пятидесяти с большими серьгами в ушах. Он был одет в двубортный полосатый костюм с пиджаком до колен, смахивающий на пижаму.

– Савелий, вызови к 17:00 всех НАШИХ. И распорядись насчет обеда на 26 персон. Только попроси на максидронах не прилетать, нечего пугать собак. Да и служба безопасности не будет нервничать, – прибавил Баев.

Человек с серьгами кивнул и бесшумно вышел.

С 16:30 парковка у дома Баева начала потихоньку заполняться машинами. Первым подъехал белый «Ниссан», из него вышел толстый человек в тройке с брюзгливым ершиком усов. Тяжело опираясь на трость, брюзгливый вперевалку направился к двери. Мажордом Савелий загодя распахнул ее.

Одновременно припарковались «Хэнд крузер» и «Баммер». Молодой мужчина в пальто, едва вынырнув из «Хэнда», кивнул женщине в очках. Та быстро подошла к нему.

– Зачем он нас вызвал? У меня важная встреча.

– Сам занят по горло.

Тем временем один за другим подкатывали «мерседесы», «триуди», «бентли», «альбатросы»… Автоматические ворота уже не закрывались, вереница машин длинной гусеницей втягивалась во двор баевского дома. Все выходившие из автомобилей бегло приветствовали друг друга, на лицах многих читалось недоумение.

Публика собралась разношерстная. Здесь была и зеленая молодежь, и несколько стариков. Но в основном – мужчины и женщины среднего возраста. Все они, перебрасывающиеся словами, поглядывающие на часы, хмурящиеся, мусолящие свои суперфоны, выдыхающие сигаретный дым, были неуловимо схожи, словно приходились друг другу дальними родственниками.

Кроме того, в лице каждого из них, от парня с чешуйчатым ирокезом до чопорного деда с бабочкой и бакенбардами, сквозили упругая целеустремленность и барская самоуверенность. Даже женщины обдавали баевского мажордома Савелия таким взглядом, что тот вытягивался в струнку.

В просторном зале, где к обеду был накрыт стол, зашторили окна. Стало темно, Савелий зажег свечи.

– Романтично, – со смешком протянула дама в очках.

Баев махнул Савелию, и у стола засновали молодые лакеи в золотистых рубашках. Они сноровисто разложили по тарелкам снедь и удалились.

Все принялись жевать, сосредоточенно лязгая вилками и ножами. Телячьи языки в винном соусе, жареный ягненок со сливками, фаршированные угри, сырный пирог под густым слоем черной икры и множество иных небанальных блюд резалось, разгрызалось, лопалось в хищных ртах и уходило в пищеводы.

Именно в этот момент, когда природная животность овладела каждым евшим, внимательный свидетель сумел бы без труда разглядеть в них общие черты. У всех были широкие, словно приплюснутые переносья. Небольшие мясистые носы. Большие глаза, резкая линия высоких скул. Маленькие уши, выпуклые подбородки.

Присмотрись этот случайный соглядатай чуть зорче, он заметил бы у гостей Баева еще одну характерную примету. Еле заметный шрам на левом виске, маленькую розовую завитушку.

Такой соглядатай был. Несколько минут понадобилось Кире Колпаковой, чтобы разглядеть эту удивительную деталь на лицах звякающих посудой и шуршащих салфетками людей. Пусть ей приходилось мерзнуть в скрюченной позе, зато обзор из-под потолка был идеальный. Даже несмотря на то, что вентиляционная решетка делала картинку ячеистой.

Час назад, очнувшись от сморившего ее дневного сна, Кира обнаружила, что Баева рядом нет. Ну, понятно, на работе, решила она. В последнее время он часто задерживался в Думе на каких-то совещаниях.

Рядом на журнальном столике пестрела россыпь женских журкастов – глянцевая версия модных видеопоказов. «Позаботился», – улыбнулась она, потягиваясь.

Полистав гладенькую макулатуру, она искренне возмутилась эклектикой модного кутюрье, который обрядил одну модель в красно-зеленый сарафан, а вторую, похожую на мальчика-подростка, всунул в валенки на шпильках.

Отбросив журкасты, Кира вышла в коридор. Миновала несколько дверей и спустилась по витой лестнице вниз. Ей захотелось взять в библиотеке что-нибудь стоящее. Однако тут ее поджидал сюрприз. Дверь в половину дома, где находились кабинет Баева, библиотека и большой зал, оказалась заперта.

Удивившись и даже возмутившись, Кира стукнула кулаком по дубовой поверхности. Как это понять? Что за свинство? Она отыскала суперфон и набрала Володин номер, но тот был «недоступен».

Кира походила из угла в угол, от волнения съела бутерброд и три печенья. Скорчила зеркалу свирепую рожу и отправилась в душ. Закрыла глаза под хлынувшей водой. Замычала незатейливую песенку, пытаясь отвлечься от досадливых мыслей.

И тут услышала голоса. Совсем близко. Кто-то о чем-то спросил, кто-то ответил – очень похоже на Володин голос.

От неожиданности Кира чуть не поскользнулась. Выключила душ и прислушалась. Голоса затихли. Послышались какие-то шумы, шаги, звон посуды. Она подняла голову.

Звуки шли из большого окна вентиляции. Это было странно и удивительно. Сколько она плескалась здесь в ванной, ни разу такого не слышала.

Невдомек было двадцатитрехлетней Кире Колпаковой, магистру в области менеджмента и маркетинга, что накануне Савелий готовил дом к зиме. Инженер, который перезапускал электронную систему «умный дом», по ошибке поставил птичку не в том квадратике. В результате колено трубы вентиляции, соединяющее большой зал с ванной, заработало как звукоусилитель.

Оттолкнувшись ногой от края ванны, Кира прыгнула вверх и повисла на вентиляционной решетке (не зря в детстве гимнастикой занималась!). Держась за прутья, она подтянулась на руках и рассмотрела крестовые винты, которыми решетка крепилась к стене. Соскочила обратно в ванну.

Повертев головой, она схватила косметичку и вытащила пилку для ногтей. Зажав ее в зубах, как пират, снова подтянулась. Висеть было трудно, но недалеко от правой ступни блестело крепление душа. Вытянув ногу в струну, Кира коснулась крепления, утвердилась. Отдышавшись, она вынула изо рта пилку и стала откручивать винты вентиляционной решетки. Надо было спешить, правая нога затекала, да и левая рука была не железная.

Наконец три винта открутились, решетка заболталась на одном-единственном. Она швырнула пилку вниз и решительно подтянулась. Попыхтев, поставила локти на край вентиляционного короба. Подтянулась еще и ввалилась в трубу, полезла по ней на четвереньках в чем мать родила.

Потянуло холодом, противно щекочущим мокрое тело. Тьфу ты, надо было хоть вытереться!

Она оглянулась. Слезать обратно страшно не хотелось. Ныли конечности, давно отвыкшие от тех нагрузок, которые ей когда-то приходилось терпеть в мытищинском ДЮСШ. Она полезла дальше, стараясь энергично двигать локтями и коленками.

Через полминуты Кира прильнула к решетке, отделяющей ее от зала. Все звуки долетали сюда объемно, как в хорошем театре. Даже слегка пугало это гулкое оркестровое чавканье, в котором выделялась пара индивидуальных партий, хруст перемалываемых хрящей и высасывание телячьих мозгов.

Вскоре гости насытились, некоторые закурили. За столом заплескались перешептывания, смешки.

Баев встал, и Кира поразилась необыкновенной бледности его лица. Все невольно замерли. Даже парень-неформал вжал голову со своим ирокезом, который был украшен по последней моде, с одной стороны рыбьими чешуйками, с другой мелкими ракушками.

Кто-то осторожно поставил бокал.

– Я позвал вас, чтобы сообщить важную новость, – сказал Владимир Романович медленно. – Некоторым из вас она покажется невероятной. Кто-то, возможно, не сразу поймет всей серьезности положения. Поэтому здесь уместна небольшая предыстория.

– Может, обойдемся без прелюдий? – буркнул молодой мужчина с кокетливым ободком из усов и бородки. – У всех дела. На бирже горячая пора.

Он хотел сказать что-то еще, но ему на плечо легла могучая ручища с изумрудным перстнем на среднем пальце. Клешня знаменитого циркача Бардадыма, ныне успешного циркового продюсера.

– Сиди и слушай, Вадик, никуда твоя биржа не денется, – рокотнул Бардадым. – У меня тоже слоны не кормлены и две труппы на таможне зависли. И ничего, сижу.

Баев обошел стол и встал перед большой картиной, изображавшей кочевников с арканами. Пятеро всадников стремительно мчатся по степи, вздыбившись на стременах.

Он повернулся к сидящим за столом. На него смотрели двадцать шесть пар глаз. Это были глаза его народа, его племени. Узкий загнутый шрам на левом виске каждого из них говорил о многом. Так же как и их дела, успешные, блистательные.

Он шумно выдохнул, словно задувая именинные свечи.

– Мы, саяры, – заговорил он, – великий и сильный народ, столетиями ведем свое победное существование внутри другого народа, большого и бестолкового. Уже много столетий мы приручаем его, делая послушным, словно медведя на цирковом манеже.

– Не скажи, Володя, – хмыкнул циркач Бардадым, покручивая изумрудный перстень. – Зверь – он всегда зверем останется, сколько его ни приручай.

Он закатал рукав своего свитера, и все увидели изуродованный локоть и жуткие шрамы на запястье, следы зубов хищника. Женщины протокольно ахнули – эти раны все лицезрели уже много раз.

– Согласен, неудачное сравнение, – кивнул Баев. – Не в нем суть. Главное в другом. Мы с вами, каждый из нас, выполняем программу, заложенную в нас великим Саяром, создателем нашего народа. И так длится уже восемь веков.

По правую руку от Баева вскинулся седой очкарик с бакенбардами и значком член-корра Академии наук:

– Позвольте, какие девять веков? Саяры возникли в шестнадцатом столетии.

– Такова официальная версия. На самом деле племя саяров зародилось в эпоху Чингисхана, – возразил Баев. – Сведения об этом были засекречены.

– А как же великий Саяр, сподвижник Ивана Грозного? – поднялся из-за стола академик. – Вы хотите сказать, что его не было?

– Был, не волнуйтесь, – махнул Баев, призывая сесть распереживавшегося гуру исторической науки. – Только тот, о ком вы говорите, был вовсе не «великий Саяр», а ловкий изворотливый плут, который помог Грозному взять Казань. За триста лет до него был другой Саяр. Истинный Саяр-основатель, отец нашего рода.

В зале воцарилась тишина. Потом все сразу заговорили, обрывисто и вразнобой. Но быстро замолкли, устремили жадные взгляды на Баева. Только один не сдержался, господин с желчным лицом и платком на шее, знаменитый журналист и блогер-миллионник.

– Допустим, это правда. Кто и зачем скрывал ее от нас, министров Правительства саяров России? – спросил он.

– А вы никогда не задумывались, почему рождаются тайны, Юрий Ричардович? – прищурился Баев.

– Потому что это кому-то это выгодно, – пожал плечами журналист.

– Ошибаетесь. Гораздо чаще тайны рождаются сами собой. У вас в детстве разве их не было? Согласитесь, что без тайн было бы скучно жить. К тому же в обладании тайной есть чувство превосходства: знать то, чего не знают другие. Подумайте над этим. Кстати, вот вам тема для нового стрима.

– Ну, знаете ли…

Обозреватель заворчал под нос, а Баев невозмутимо продолжил:

– Приношу вам всем, господа министры, свои искренние извинения. Не я создал эту тайну и уверяю вас, друзья, что никаких других секретов у меня от вас нет. Более того, скоро вы поймете, что я был вынужден скрывать истину в ваших же интересах и для всеобщего блага саяров.

Баев стиснул губы. На него напряженно смотрели двадцать шесть его соплеменников. Тишина была почти аномальная, ни шороха, ни сипа. Даже толстяк с брюзгливым ершиком усов забыл о своем хроническом кашле курильщика.

Баев сцепил пальцы рук и бросил взгляд на картину с всадниками.

– Самое потрясающее в истории возникновения саяров – даже не то, что она отсутствует в летописях. Летопись, писанная от руки, могла сгореть, истлеть. Впечатляет другое. Ни былины, ни сказания народные не сохранили даже намеков на это невероятное событие. А все потому, что Саяр-основатель решил скрыть истоки возникновения нашего великого племени. Его секретная служба строго карала за составление летописей, и так продолжалось несколько веков. До тех пор, пока не был придуман более изощренный способ лжи – мистификация. В 16 веке при дворе Ивана Грозного возникла фигура юродивого Саяра, который вскоре вошел в силу и стал одним из самых ревностных сподвижников царя. Что, впрочем, не помешало ему окончить свои дни на дыбе. Он-то и был объявлен Саяром-основателем. Но это ни в коей мере не соответствует истине. Истина, повторяю, в том, что наш народ на триста лет старше, и его славный путь начался в эпоху великих монгольских завоеваний.

Повысив голос, Баев продолжил:

– От забвения эту правду спасла история моего рода – рода Бэйев, Баэв и, наконец, Баевых. Мой далекий предок, Бэйя Гюльчан, был правой рукой Саяра-основателя. Он-то и был тем, кто сохранил и передал истину своим потомкам, как фамильный клад. Рассказ, тайно передаваемый из уст в уста от моих далеких прапрадедов – дедам, моему отцу и, в конце концов, мне. Тонкий ручеек, пробившийся сквозь тьму эпох. Представьте, каково это – осознавать себя обладателем великой тайны. Согласитесь, друзья, я имел право на слова, высказанные минуту назад. Тайное знание – сладкая вещь.

Владимир Романоваич ненадолго замолк. Минуту перебирал четки, собираясь с мыслями. Вскинул голову.

– Однако к делу. Настоящая история нашего народа началась в те времена, когда земли от Каспия до Китая захватил могучий и непобедимый Тэмучин, он же Чингисхан. Кто-нибудь помнит, сколько у него было прямых наследников, сыновей от великой ханши Бортэ?

– Четверо, – отозвался член-корр.

– Верно. Джучи, Угедэй, Чагатай и Толуй. Именно им он завещал четыре огромных территории, завоеванные его армией. Угедэю достались Монголия и Северный Китай, Чагатаю – Средняя Азия, Толуй заполучил исконно монгольские земли. А вот Джучи отец отвалил самую лакомую и богатейшую часть кочевой империи, которая стала именоваться Золотой Ордой. Внимание, вопрос: почему Джучи получил такой, как бы сейчас сказали, бонус?

– Он был старшим, – хмыкнул академик.

– Само собой. Но у монголов далеко не всегда власть передавалась по старшинству. Там была более сложная система взаимоотношений, в которой многое зависело от личной доблести воина. Смелый воин получал звание багатура, и тогда его статус резко повышался.

– Все сыновья Чингисхана отличались большой смелостью и были багатурами.

– Верно. Но, в отличие от своих братьев, Джучи был еще и мудр. Захватывая населенные пункты, Угедэй и Чагатай выжигали их дотла, сравнивали с землей, нещадно уничтожали все живое. Джучи действовал иначе. Вторгаясь в чужие земли, он старался не трогать мирное население. Мудрый Джучи прекрасно понимал, что у покоренных народов есть чему поучиться. И он учился. Попутно население его улуса разбавлялось кровью чужих народов, поэтому становилось крепче, жизнеспособнее.

Баев замолчал. Задумчиво коснулся лба, словно что-то припоминая. Провел пальцем по шрамику на виске.

– Послушайте, какое нам дело до этого Джучи? – отшвырнула скомканную салфетку очкастая дама. – Мы уже битый час здесь сидим, а вы нас кормите всякими… байками, господин Баев.

Она хмыкнула, довольная своим каламбуром.

– У меня важная встреча срывается, – прибавила она. – Кто мне покроет убытки, если контракт с инвесторами сорвется? Вы, что ли? Или, может, этот ваш Джучи восстанет из могилы и заплатит мне компенсацию с процентами? Да и на кой черт нам знать, что было тыщу лет назад?

– Я вас не держу, Анастасия Игоревна. Можете идти, Савелий вас проводит.

Баев рассеянно махнул салфеткой.

Решительно грохотнув стулом, дама встала и окинула оставшихся рысьим взглядом. Резко, словно в танго, вильнув бедрами, она поцокала к двери на своих шпильках, брызжущих искрами. Эффект золотой антилопы, недавнее изобретение обувных дизайнеров, оценила Кира из своего укрытия.

Но дама успела сверкнуть всего несколько раз. Запнулась, подстреленная словами Баева:

– Ваша жизнь теперь ничего не стоит, Анастасия Игоревна.

Всплеснулись недоуменные возгласы. Баев поднял руку.

– Сейчас вы все узнаете и поймете, что речь идет не о пустых страшилках. Чтобы смысл сказанного дошел до каждого, я просто обязан сказать хотя бы пару слов о Джучи, об этом удивительном человеке своего времени. В конце концов, именно из его свиты вышел наш истинный предок, основатель племени саяров.

Гул изумления ударил Кире в уши. Она отпрянула от вентиляционного окна.

– Кем был Саяр-основатель? Кем? – наперебой переспросили несколько человек.

– Сподвижником Джучи, великим багатуром Золотой Орды, – возгласил Баев.

– Ни фига себе цветочки, – вытаращился ирокез. – Так мы монголы?

– Нет, – отрезал Баев. – Слушайте!

– Что это за шкуры такие?

– Куда делись сокровища?

– Как называлось племя?

– Где это место?

Вопросы сыпались на Баева, словно те стрелы.

Парень-ирокез ошалело тер голову, думая: «Вот бы такую шкурку заиметь. Нехилым крутяком можно заделаться».

Растревоженный академик вскочил, тут же сел. Булькнул себе в бокал коньяку.

– Чушь, Чагатай не уводил у Джучи жену! Откуда вы это выкопали?

Со всех сторон бубнили, изумленно восклицали.

– Итак, я продолжу, – сказал Баев.

Он медленно двинулся вокруг стола, посматривая на гостей. В его взгляде, внешне рассеянном, на самом деле мерцала цепкость. Так радар, монотонно прочесывающий пространство, мгновенно откликается сигналом на малейшую рябь в эфире.

Кира хорошо знала этот взгляд. На теннисном корте Володя часто убаюкивал ее этой мнимой расслабленностью. После чего внезапно следовал резкий кросс, и мяч вонзался в площадку на ее половине. Она не успевала даже вскинуть ракетку.

– Я продолжу, – повторил Владимир Романович. – Мы подходим к самой важной части моего рассказа. По воле случая Джучи попал в чужое племя, которое жаждало признать в нем своего вождя. Но его тянуло в родной улус. Он хотел помириться с братом. Если бы Чагатай согласился вернуть ему жену, он простил бы его. Но Джучи не смог покинуть септеков.

– Кого?

– Септеков. Так называлось племя шкур.

– Ему что-то помешало? Или, может быть, кто-то? – высунула из-за бокала приклеенную улыбку героиня многочисленных сериалов.

– Я восхищен вашей интуицией, сударыня. Именно кто-то, – усмехнулся Баев. – Накануне отъезда из племени он увидел Агу, дочь Гузы, одного из славных воинов септеков. Ага была удивительная девушка. Когда в одном из боев Гуза был тяжело ранен и не смог держать в руках оружие, она явилась к хранителям шкур и заявила, что готова сражаться с неприятелями вместо него. Ей тогда было всего пятнадцать лет. Она была рослой и сильной, к тому же отец научил ее ловко обращаться с саблей и копьем, а из лука она стреляла лучше всех в племени. Известно, что Ага много раз участвовала в сражениях и снискала себе такую славу, которой завидовали многие мужчины. В одной из битв она потеряла руку. Когда ее увидел Джучи, он был потрясен: наездница без руки ловко подстрелила из лука птицу, натянув тетиву зубами.

В то время как она познакомилась с Джучи, ей было уже девятнадцать, она была красива и стремительна. Джучи вскочил на коня и погнался за необычной всадницей. А когда настиг и заглянул в ее яростные глаза, понял, что пропал. В ту секунду словно иное пространство разверзлось перед ним.

Он сделался главным вождем септеков, Ага стала его женой. Он ничего больше не хотел – ни славы, ни богатств. Любовь к Аге и долг перед племенем шкур перевесило все то, к чему готовил его отец и чем сам Джучи жил до сих пор.

Узнав о том, что произошло с его сыном, Чингисхан пришел в такую ярость, что решил немедленно покарать его. Десять тысяч воинов собрались в путь, чтобы пригнать Джучи в оковах. Отца-основателя Великой империи можно понять. В улусе Джучи, оставшемся без хозяина, начались разброд и шатания. К тому же Джучи был старшим сыном, и Чингисхан рассчитывал, что именно ему курултай передаст ханскую власть.

– И как прошла битва боевиков Чингисхана с септеками? – спросил парень-ирокез, представляя, как бы это смотрелось в компьютерной игре-стратегии.

– Никак, – коротко ответил Баев.

– То есть?

– Чингисхан передумал карать Джучи.

Неформал разочарованно щелкнул пальцами.

– До Джучи дошла весть о том, что отец им недоволен. Но это мало беспокоило его. Его волновало другое. Верный слуга Саяр начал нашептывать ему, что сокровища надо увезти и спрятать. Саяр днем и ночью бродил вокруг кургана, поглядывая в сторону стражников в шкурах. Он донимал Джучи разнообразными планами похищения богатств, уверяя, что знает, как приготовить усыпляющее зелье для охраны.

«Или просто прикажи стражникам уйти, ты же теперь их вождь!» – наседал на вождя неугомонный Саяр.

Джучи был непреклонен: «Я дал клятву и не могу ее нарушить. Мы должны охранять этот курган, как собственную жизнь».

«Зачем? Кому польза от этого?» – злился Саяр.

– Позвольте, эт-то тот сам-мый Саяр? – перебил Баева симпатичный блондин с акцентом прибалта.

– Тот самый, – кивнул Баев. – Саяр-основатель.

– И ему уд-далось стащить сокровища?

– Удалось. Но не сразу. Как человек неглупый и умевший терпеть, Саяр решил не конфликтовать с Джучи и затаился. Он тоже женился на местной девушке. Да и не только он. За несколько лет почти все воины Джучи породнились с местными, благо многоженство у монголов было в порядке вещей. Многие успели обзавестись потомством. У самого Джучи родился сын.

Прошло четыре года с тех пор, как Джучи начал править септеками. Все шло хорошо, пока не случилась беда. На племя обрушилось нашествие степных мух. Тучи насекомых, которые взялись неизвестно откуда в невообразимом количестве, сделали жизнь племени невыносимой. Они буквально ели все живое. И еще степные мухи жрали их шкуры. Бороться с этими насекомыми было невозможно.

– Фильм ужасов, – пошевелила губами актриса.

– Племя Джучи было вынуждено уйти на запад, оставив за собой разожженные костры. Огонь, по мнению жрецов, должен был отпугнуть мух.

– А курган с драгоценностями?

– На совете племени, который отчасти напоминал татаро-монгольский курултай, было решено сделать так: через одну луну – то есть примерно через месяц – вернуться к кургану. Если бы мухи исчезли, септеки планировали вернуться. Если же нет, они условились раскопать курган, перевезти сокровища и осесть в другом месте.

– И что было дальше?

– Когда племя Джучи тронулось в путь, Саяр под каким-то предлогом задержался. Вместе с ним осталось несколько десятков близких ему нукеров с женами и детьми. Он сказал, что догонит Джучи через три перехода.

Больше они не виделись. Пройдя половину пути и не дождавшись Саяра, Джучи заподозрил неладное. Он приказал всему племени двигаться дальше, а сам с сотней воинов поскакал назад. Вернувшись, он обнаружил, что мухи пропали. Но и курган оказался пуст. Несколько септеков, охранявших курган, были убиты и наполовину обглоданы зверьем. Вся земля была усеяна пеплом. Стало понятно, что Саяр вывез сокровища, после чего дотла сжег все мешки и сундуки, в которых они хранились.

– Зачем б-было сжигать-то? – удивился блондин.

– Возможно, Саяр хотел истребить все, что связано с его вероломством. Такая своеобразная индульгенция для собственной совести, если угодно.

– Но как он умудрился так быстро вывезти несметные богатства?

– Очевидно, он давно готовился к этому и втайне переправлял из Орды возы, которые припрятывал неподалеку. Об этом свидетельствовали многочисленные следы колес, обнаруженные септеками. Впоследствии даже возникла версия, будто это Саяр подстроил нашествие мух, которое заставило племя уйти. Но я думаю, он просто воспользовался удобным моментом.

– Джучи не пыт-тался их преследовать?

– Он не смог. Прискакал гонец из походного лагеря и сообщил, что у его беременной Аги случились преждевременные роды. Весь отряд помчался назад. Но Джучи уже не застал свою любимую Агу. Она умерла, родив ему дочь.

– А Саяр?

– Вот здесь начинается самое интересное.

– Он вернулся? – спросила киношная красавица.

– Нет. По приказанию Чингисхана за Джучи следили. Его подозревали в измене. Хотя позже он принял участие в нескольких походах, прежнего доверия к нему уже не было. В конце концов Джучи погиб на охоте при странных обстоятельствах.

– А племя шкур? Как его там… септеки? Что с ним стало?

– Спустя три десятка лет они внезапно снялись и ушли. Их увел наследник Джучи, главный вождь Джуга.

– Почему? Куда?

– Это никому неизвестно.

– Погодите, а что же Саяр, наш истинный отец-основатель, как вы утверждаете? – спросил обозреватель газеты. – Куда он дернул со всеми своими сокровищами?

– Саяр никуда не дернул, как вы изволили выразиться, а просто провалился под землю. Точнее, ушел под нее.

– Как это? – захлопала глазами артистка.

Баев съел кусочек осетрины, промокнул губы салфеткой.

– Взяв сокровища, Саяр вместе со своим племенем долго шел на восток. Чудом ему удалось избежать встречи с соплеменниками-монголами. Он не хотел делиться ни с кем. Словно некий бог хранил Саяра, его новое племя и все их богатства. Остановившись неподалеку от границы Чагатайского улуса, Саяр приказал всем своим людям спешиться и начать копать. Рук не хватало. Тогда он отправил небольшой отряд своих верных воинов в ближайший хорезмийский город, который ценой огромных денег откупился от Чингисхана и в тот момент пребывал в упадке. Предложение Саяра подоспело как нельзя кстати: в обмен на драгоценности он взял у хорезмийцев шесть тысяч рабов. С их помощью за одно лето на глубине в пятьсот локтей был вырыт целый город. Его не было на карте. Он не значится ни в одном учебнике. Вместе с тем по своей величине и грандиозности этот город вполне можно сравнить с тогдашними Константинополем и Багдадом. Входы в этот мегаполис 13 века были хитроумно замаскированы, так что никто из чужеземцев, в первую очередь монголы, не мог без подсказки проникнуть в него с поверхности земли. Всякий, кто пытался это сделать, подлежал казни. Так же казнили любого из горожан, кто подозревался в намерении выдать эту тайну чужакам.

С самых первых дней существования подземного города Саяр создал организацию, напоминающую спецслужбы нашего времени. Ее агенты вели неусыпную работу в городе и за его пределами. Их девизом было: «Лучше больше, да чисто». То есть лучше отправить на плаху десять невиновных, нежели упустить из виду одного виновного. Всех, кто мало-мальски подпадал под подозрение, ждала немедленная смерть.

– А что стало с теми рабами, которые вырыли город? – спросил академик.

– Они остались и ассимилировались. У них не оставалось выбора. Им некуда было бежать.

– Почему?

– Потому что хорезмийский город, из стен которого они вышли, Саяр стер с лица земли.

Баев глотнул воды.

– Вскоре после уничтожения хорезмийского города в подземном городе вспыхнула эпидемия странной болезни. Она началась как лихорадка и сопровождалась мучительными головными болями. Переболели все, включая Саяра. Многие умерли. У выживших появлялись гнойники, которые вспухали на левом виске в форме полукольца и прорывались. Так у наших предков на левом виске появился шрам закругленной формы, напоминающий очертаниями браслет. Их детям и внукам также суждено было переболеть этой диковинной болезнью. Впоследствии шрам на левом виске стал отметиной саяров, нашим отличительным признаком.

– Позвольте, коллега, а какая форма хозяйственности была в этом дивном городе? Какие отношения сложились между горожанами? – спросил академик.

– Вы не поверите, но исключительно меркантильные, – усмехнулся Баев. – Саяру-основателю хватило ума раздать всем своим соплеменникам достаточно злата-серебра, чтобы никто ни в чем не нуждался. Благо всего этого добра у них и впрямь было с избытком. Конечно, возникали мелкие дрязги и стычки, кое-кто из вольнодумцев покушался на верховенство Саяра. Но мелкие конфликты были оперативно погашены, смутьяны уничтожены. Хотя, в принципе, Саяр склонен был решать имущественные проблемы не репрессиями, а щедростью.

– А какая у них была система правления?

– Типично восточная, власть-имущество со всеми вытекающими. Словом, нормальная деспотия с безукоризненной системой безопасности. Но при этом – вот парадокс – совершенно рыночная экономика. В жилах Саяра и его потомков билась такая неуемная предприимчивость, что это обеспечивало бурное развитие.

– А как ранние саяры взаимодействовали с другими городами и общностями? – полюбопытствовал академик.

– Весьма прагматично. Все драгоценности сбывались на волжско-татарских, русских, персидских и китайских рынках. Взамен покупалось все самое передовое и полезное, что способствовало прогрессу. О том, чтобы у племени была тяга ко всему новому, Саяр позаботился: в подземном городе открывались школы и университеты, в которые приглашались лучшие учителя. Возникали мастерские и студии, где трудились первоклассные специалисты. Попадая в город, все они давали клятву хранить его тайну. И, как правило, ее не нарушали. Да и зачем им было ее нарушать, если они получали здесь все – славу, богатство, настоящее признание? А если кто-то из глупой дерзости или обиды решался предать – тут как тут были агенты, которые расправлялись с отступником прежде, чем тот успевал раскрыть рот.

– Интересно, а какой веры придерживалось племя Саяра-основателя? Без мощной идеологии подобный режим никогда не устоял бы, – подал голос человек, который до сих пор молчал.

Это был знаменитый музыкальный продюсер, раскрутивший несколько десятков никому неизвестных групп, каждая из которых впоследствии выходила на первые места всевозможных чартов. Несмотря на это, а также невзирая на девятизначный счет в банке, продюсер носил потертые костюмы и жил с одной и той же женой. Единственной его страстью была водка, которую он вливал в себя стаканами, но почти не пьянел. Вот и сейчас, несмотря на опорожненную бутыль «Абсолюта», он выглядел опрятно, и лишь тяжелый взгляд и слегка растянутая речь выдавали в нем человека, изрядно накачанного алкоголем.

Сейчас он угрюмо вперился в Баева:

– Не томите, Владимир Романович.

Баев щелкнул пальцами.

– Ну, раз уж вы настаиваете, Аким Эдуардович… Ранние саяры поклонялись двум божествам. Это бог сокровищ Крёз и бог тишины Тсс. Именно саяры первыми поняли, что деньги любят тишину, в отличие от несчастного лидийского царя Крёза, который хвастался своими богатствами направо и налево. Ну и дохвастался, пришли персы и все отняли. Саяр же обеспечил своим богатствам, как и всей своей цивилизации, строжайшую секретность. Поэтому Тсс у саяров почитался не меньше Крёза. Правда, длилось это недолго. Уже при внуках Саяра-основателя эти божества, Крёз и Тсс, совместились в одного бога Крисса. Впоследствии созвучие Крисса с именем Христа позволило саярам в России легко мимикрировать под христиан. По крайней мере, внешне. Для этого, правда, пришлось прибегнуть к хитроумной интриге – к подкупу бояр и даже к подмене патриарха.

– Основа религии – деньги и секретность? По меньшей мере странно, – пробормотал продюсер.

– Ничего странного. С того момента как Саяр овладел сокровищами, он почувствовал невероятную, практически магнетическую силу этих богатств. Он понял, что в его руки попало нечто большее, чем просто гора побрякушек, пусть даже очень ценных. С самого начала эти богатства словно оберегали его. Они как бы подсказывали путь, куда идти. Как камень из сказки: «налево пойдешь – богатым будешь». Все, на что тратились богатства Саяра, приносило прибыль, часто многократную. Это были удивительные, ни с чем не сравнимые сокровища. Они не могли иссякнуть – лишь прирастали, делая их обладателя еще могущественнее. Саяр уловил голос Бога из самого сердца сокровищ, которые для него охраняло племя септеков. Инстинкт страсти направил его туда. Он взял то, что ждало его, и оплодотворил бесполезно лежавшую груду своим умом и дерзостью.

Последние слова Баева страстно зазвенели под сводами особняка, словно он выступал на заседании городской Думы.

Впрочем, никого из министров Правительства саяров России не нужно было ни в чем убеждать. Они и так знали, какая сила является их опорой. Все здесь присутствующие были баловнями денег и их неутомимыми кузнецами. Каким бы делом они ни занимались, их объединяло одно – умение умножать свое богатство.

Они не знали лишь одного – откуда это шестое чувство, позволявшее всегда оставаться с барышом. Некоторые министры смутно догадывались, что есть некий секрет их сверхспособности.

И вот Баев раскрыл им глаза. Все это, впрочем, выглядело странновато. Присутствовал налет театральной мифологии. Но никто из присутствующих никогда не замечал, чтобы их предводитель увлекался дешевым сказительством.

Академик от возбуждения стащил пиджак. Тот металлически проквакал: «Полина Ивановна, повесьте меня в шкаф».

– У вас аккумулятор садится, – с улыбкой кивнул Баев.

– Черт с ним, старая модель.

Академик отшвырнул пиджак на пол, тот обиженно булькнул и затих. Слуга его подобрал и отнес на зарядку.

– Владимир Романович, скажите честно: неужто никто ни в Европе, ни в Азии не знал об этом подземном городе?

– Нет, не знал. Конечно, бродили смутные слухи о каких-то несметных богатствах таинственного подземелья. Они стали основой для разнообразных сказок вроде Али-Бабы. Но путь в реальную пещеру «сорока разбойников» был надежно закрыт. А те немногие, кому удалось проникнуть в подземный город, были или уничтожены, или сделались его жителями и стали служить нам, саярам.

Система, построенная нашими предками, полностью обезопасила их от внешнего вторжения. И способствовала процветанию саяров. Все это в конечном итоге привело к многократному увеличению богатств города, который постепенно разрастался вширь и уже к 16 веку превратился в могущественное государство. Тоннели и ходы, прорытые в разных направлениях на многие сотни километров, превратили это подземное царство в целый мир, в настоящую альтернативу наземной цивилизации. Наконец ей стало тесно в своих рамках. При Саяре VIII начался постепенный выход на поверхность. Сначала небольшими группами, затем отрядами по несколько сотен человек. Вы не хуже меня знаете, какую стремительную карьеру сделал Саяр VIII, который явился ко двору Ивана Грозного как юродивый, а затем преуспел в качестве оборотистого купца. К концу жизни он прибрал к своим рукам всю торговлю Москвы с Востоком и фактически стал одним из самых влиятельных людей в Московии. Сам Малюта Скуратов его побаивался. Если бы этот Саяр не зарвался и не стал плести интриги против самого Грозного… Еще до того как его отправили на дыбу, родилась легенда о том, что именно он, Саяр VIII, стал отцом-основателем нашего народа. Все саяры были вынуждены принять эту версию, несговорчивых заставили замолчать.

– Кому понадобилась эта мистификация? – прошелестел академик.

– У меня нет ответа на этот вопрос, – простодушно развел руками Баев. – Могу лишь предположить, что Саяра VIII угнетала мысль о том, что он потомок алчного предателя, похитившего сокровища из кургана. Возможно, им двигали еще какие-то мотивы – к примеру, желание запутать наших врагов.

– Каких врагов?

– Об этом я расскажу чуть позже. Так или иначе, уже через полвека после Смутного времени никто из саяров уже не помнил об истинном Саяре-основателе, современнике Джучи и Чингисхана. Во всей мифологии прочно утвердилось представление о том, что наша цивилизация пошла от Саяра VIII, которого еще называли Саяром Черным. Лишь моя прапрапра… бабка ухитрилась сохранить письмена, в которых излагалась история настоящего происхождения саяров. Правда, впоследствии один из моих прадедов сжег эти документы, опасаясь их утечки. Но перед сожжением он выучил текст наизусть. После чего история народа передавалась моими прадедами из уст в уста, слово в слово, а в середине прошлого века мой дед записал ее в толстую тетрадь.

– Что изменилось? Почему вы решили раскрыть нам эту тайну? – поинтересовался академик.

Баев смял салфетку.

– Впервые за восемьсот лет нашему народу грозит реальная опасность. Чтобы противостоять ей, вы должны знать правду.

– Вы обмолвились, что о потомках Джучи, ушедших со шкурами, мало что известно, – заметил журналист, украдкой коснувшись платинового браслета часов. – Куда они делись?

– Исчезли, – хмуро ответил Баев.

– И все же?

– Для начала выключите свою машинку, Юрий Ричардович.

– То есть?

Лицо обозревателя вытянулось вместе с бородкой.

– Выключите диктофон. Не волнуйтесь, рейтинг вашего канала не пострадает от того, что вы упустите этот гвоздь. Я правильно формулирую? То, что я сейчас расскажу, совсем не в формате вашего ресурса и скорее могло бы заинтересовать эзотерические порталы вроде каких-нибудь «Тайных миров» или «Магических знаков».

Журналист нехотя ткнул в браслет, выключая запись.

– Кстати, на всякий случай предупреждаю, что нет смысла включать записывающие устройства. В доме установлена сверхчувствительная аппаратура, которая блокирует запись. Вплоть до вывода техники из строя, – прибавил Баев.

Обозреватель озабоченно ощупал браслет.

– То, о чем мы сейчас говорим, не стоит использовать в своих профессиональных целях, – продолжал Баев. – Вовсе не для этого я вызвал вас, министров Правительства саяров России, на экстренное заседание.

Он налил себе водки и выпил, чем немало поразил Киру.

«Он же терпеть не может крепкий алкоголь», – ахнула она про себя. И постаралась бесшумно втянуть в себя сопли.

От холода она превратилась почти в статую Венеры, только с целыми руками и в позе несколько более скрюченной, нежели античная красавица. Все ее тело покрылось подрагивающей гусиной кожей. Но она готова была сидеть хоть до обморока, гнала уютные мысли о теплой ванне.

– Итак, вы спросили о племени, ушедшем со шкурами, – вымолвил Баев. – Это племя в весьма узких кругах известно под именем «джуги». Их вождя звали Джуга. Это был сын того самого Джучи.

– Получается, у Джучи было не четырнадцать сыновей, а пятнадцать? – уточнил академик.

– Да. Только про его пятнадцатого сына вы не прочтете в книжках по истории. Джуга – сын Джучи и Аги, той самой безрукой чудо-девушки из племени септеков. По своему этническому составу джуги и мы схожи. Это два коктейля из кровей монголов и септеков. Вот только объем их разный. В нас, саярах, гораздо больше монгольского. А вот у джугов все ровно наоборот: основной их ствол – это септеки, племя шкур. Долгое время считалось, что джуги исчезли. Много веков о них никто не знал. Отрывочные сведения наших предков свидетельствуют, что в племени произошел серьезный конфликт. В результате они разделились на несколько групп и со временем расселились на разных территориях. Есть версия, что снежные люди, которых периодически видят на Алтае, под Красноярском, на Кавказе – это все осколки того самого племени. На самом деле этого никто не знает. Возможно, неуловимостью и выживаемостью они обязаны своей силе.

– В чем эта сила? – спросил цирковой продюсер Бардадым.

– В шкурах, разумеется. Тех самых, из кургана. Представьте себе, за восемьсот лет они не истлели, не сгнили, даже не окислились. Видимо, в их составе присутствуют вещества, препятствующие старению и гниению. Сейчас нам предстоит это исследовать.

– Разве в наших руках есть эти шкуры?

Баев досадливо нахмурился. Кира поняла, что он сказал лишнее. Не надо было ему пить водку.

– Сейчас речь не об этом, – взвешивая каждое слово, заговорил Владимир Романович. – С древних времен шкуры из кургана сохранили невероятную магию. Облачившись в такую шкуру, даже самый слабый джуг превращался в могучее существо. На все остальные этносы это не действует, лишь джуги впитывают силу древних шкур. Кстати, вождь всех народов, «таварыш Сталын», тоже из джугов. Отсюда и фамилия Джугашвили.

– Так во-о-от почему он нас так ненавидел, – протянул журналист.

– Да, Юрий Ричардович, этот могущественный и хитрый человек серьезно нам навредил. Он уничтожил предпринимательство, активно расправлялся с саярами. Не случайно за годы его правления нам пришлось уйти в глубокое подполье. Еще в молодом возрасте Сталин сделал вид, что порвал со своим племенем, фамилию «Джугашвили» старался не вспоминать. Но, как потом выяснилось, это был блеф. Шкуру свою он сохранил. Кремлевские портные сшили из нее знаменитый френч, виртуозно разгладив и скрыв грубую шерсть под тканью. После чего все эти портные были дружно расстреляны. А вскоре бесследно исчезли и члены расстрельной команды. Сталин недаром не расставался со своим френчем ни днем, ни ночью. Наивные биографы принимали это за скромность и простоту. Ха-ха! Это была защита от нападения. Шкура-френч делала джуга Сталина практически неуязвимым. В разгар репрессий наши тайные агенты совершили на него несколько покушений – дважды стреляли, однажды бросили в окно бомбу. Но все зря, шкура надежно его защитила, легкие раны быстро затянулись. Об этом, конечно, никакая «Правда» не писала. Но слухи о неуязвимости вождя народов гуляли по СССР и превращали его в Бога.

Кстати, с помощью своего мундирчика Сталин и всех соратников запугал. Сначала Зиновьева с Каменевым, потом Бухарина. Позже он потехи ради устраивал в своем кабинете ночные бои на кулачках то с Молотовым, то с Ворошиловым. С Ежовым было неинтересно – маленький и легкий, он тут же отлетал и терял сознание. Пришлось от него быстро избавиться, взяв на его место массивного Берию, чье мягкое тело было приятно пинать.

Академик вскочил со стула, теряя очки.

– Позвольте, но Калинин… Михаил Иванович Калинин был субтильным старикашкой. Да и Микоян…

– Но имелся упитанный Хрущев, были дородные Маленков и Жданов, – возразил Баев. – Каждый из них был для Сталина чем-то вроде боксерской груши. Этакий фитнес для вождя. Что же касается Калинина и Микояна, то они выполняли роль рефери. Кто-то же должен был воздеть победную руку Сталина над поверженным противником.

– А где сейчас френч Сталина? – спросил журналист.

– Он пропал. Причем это произошло сразу после его смерти. Словно кто-то знал, в чем состоит истинная ценность неброского с виду кителя.

– То есть вы хотите сказать…

– Я лишь предполагаю, что наследовать френч Сталина мог кто-то из джугов.

– Как мог Ленин допустить, чтобы такой человек пришел к власти?

– Ленин не доверял Сталину, но был уже слишком слаб, чтобы ему противостоять. Ленин, как вы знаете, был саяром. Он не только умело маскировал свой шрам мелом и кепкой, но и энергично пытался вывести российское саярство на новый уровень, поднять его финансовое могущество на новую ступень. Отсюда и революция, и НЭП. Но Сталин все это порушил. Именно во времена Сталина джуги, ранее рассредоточенные по разным ареалам, осознали свою общность и начали объединяться. После войны этот процесс приобрел угрожающий характер. Поэтому в 1949 году на совете нашей семьи было принято тяжелое, но стратегически верное решение: раскрыть историю происхождения саяров ограниченному кругу лиц, поскольку дальнейшая секретность могла нанести нам непоправимый вред. Мой дед, Андрей Аркадьевич Баев, посвятил в тайну двух саяров, высокопоставленных сотрудников службы госбезопасности. И вовремя. Ровно через неделю, в июле 1949 года, он был арестован и отправлен в лагеря. А вслед за ним последовала и его жена, моя бабушка. Оттуда они не вернулись. Моего маленького отца взяла на воспитание тамбовская тетка, сестра деда. К счастью, дед успел передать ей толстую тетрадь, в которой убористым почерком подробно записал историю нашего народа. Тетка Ангелина читала ее отцу перед сном вместо сказок…

Баев стал поправлять скатерть, собираясь с мыслями. «Папа, папа. Часто я слушал тебя вполуха и потом злился, что тебе приходится многое повторять. Проклятая юношеская неврастения, торопливость, переизбыток гормонов. Теперь, когда мы так редко видимся и плохо понимаем друг друга, поздно сыпать пепел на макушку».

Он оставил в покое скатерть и выпрямился. Окинул взглядом министров. Таких родных и понятных, пахнущих запахом его народа. Кровь и плоть племени саяров, лучшие из лучших.

Громко продолжил:

– Итак, в 40-50-е годы прошлого века мы начали фиксировать появление джугов сначала в провинции, а затем в больших городах. Ранее о них не было ни слуху ни духу. Они тихо сидели в глуши и не высовывались, лишь отдельные персоны вроде Сталина появлялись на горизонте. Возможно, миграция джугов происходила незаметно, и мы ее просто не могли отслеживать. Но благодаря моему деду наши люди в госбезопасности получили необходимую информацию о джугах. Тогда ситуация стала меняться. Анализ данных показал, что в последние десятилетия XX века наблюдается тотальное перемещение джугов на новые места. До поры до времени никакой опасности для нас это не представляло, мы их контролировали. Джуги были без шкур, поэтому вели себя смирно, как обычные граждане. После распада СССР, в 1990-е, они устраивались работать в основном на рынки и стройки.

Но в начале нового тысячелетия ситуация резко поменялась. Вероятно, у джугов появился сильный вождь. Они ушли со строек и, словно по команде, стали организовывать охранные предприятия и финансовые фонды. Каким-то образом им удалось внедрить своего человека в патриархат. Они получили возможность влиять на дела церкви.

Свежие данные наших агентов свидетельствуют, что деятельность джугов направляется чьей-то твердой рукой. До сих пор хаотичные действия обрели четкое направление и смысл.

– И в чем он? – хмуро спросил академик.

– Отомстить нам, потомкам Саяра-основателя. Ведь с их точки зрения Саяр является вором и злодеем. Джуги хотят отобрать у нас власть и уничтожить.

– Как они могут это сделать?

– Во-первых, физически. Из разных регионов страны уже стали просачиваться сообщения о насильственных смертях саяров. Это сотрудники администраций и мэрий, бизнесмены, генералы, артисты. Иногда джуги ошибаются и убивают обычных людей со шрамом на виске. Но это лишь доказывает факт начавшейся охоты. В этом им, очевидно, помогают шкуры. Увы, у нас есть все основания полагать, что древние шкуры джугов уцелели, и они стали ими активно пользоваться. Во-вторых, и в главных, джуги каким-то образом узнали кратчайший путь к разрушению нашего могущества. Им стало известно про наследников — всех прямых потомков Саяра. Нет, не про потомков Саяра Черного, липового основателя. А про праправнуков великого Саяра.

– Как им это удалось? – спросил журналист.

– Джугским хакерам удалось взломать засекреченную базу данных наследников. По нашим сведениям, они уже начали их обрабатывать. Их цель – заставить наследников Саяра отказаться от нашей веры.

– Насколько это серьезно?

– Если большинство наследников откажутся от наших ценностей, мы утратим свою силу. По крайней мере, так записано в книге «Могущество сикля», в главе «Откровения Маммоны». Сегодня во всем мире осталось сто сорок прямых наследников Саяра. Значит, если джуги перевербуют хотя бы семьдесят одного из них, нашей силе конец.

– Да посадить всех наследников под замок! – рубанул ладонью по столу толстомясый молчун, отставной генерал МВД. – А тех наследников, кто перешел на сторону противника, – в расход.

– Вы забыли, что мы не вправе применять силу к наследникам, – строго посмотрел на него Баев. – Ни сажать под замок, ни тем «в расход». Мы можем только наблюдать за ними и стараться не допускать их контактов с джугами здесь и за рубежом. По сведениям наших спецслужб, 88 наследников живут в России, причем 24 из них уже подверглись виртуальной обработке. Еще 17 – дистанционной, с помощью лучевых импульсаторов. С пятерыми наследниками агенты джугов сумели вступить в непосредственный контакт. Мы провели ряд контр-операций. К примеру, под видом наследников подсунули джугам нескольких потомков Саяра Черного – как говорится, не жалко. Но ситуация, как вы понимаете, серьезная.

Итак, сегодня вы получите полные сведения о восьмидесяти восьми наследниках Саяра, живущих в России. Все они будут закреплены за вашими министерствами в соответствии с их профессиями. Наследники-дети автоматически попадут в ведение министерства по делам семьи и воспитания, старики – в ведение министерства геронтологии. Наша задача – обеспечить аккуратный присмотр за всеми наследниками и предупредить их вербовку или убийство. Для этого в штаты ваших министерств будет введено соответствующее число сотрудников нашей службы безопасности. Прошу с ними активно взаимодействовать.

– А наследники Саяра за границей? Их там пятьдесят с лишним, – заметил журналист.

– Не волнуйтесь, о них позаботятся наши зарубежные структуры.

Некоторое время все молча переваривали сказанное. Конечно, некоторые министры Правительства саяров России и раньше кое-что слышали, о чем-то подобном догадывались. Но их информация была лишена многих пазлов. Например, история про удивительные шкуры стала настоящим откровением.

– Вы уверены, что джуги начали обработку наследников великого Саяра? – прервал гнетущую тишину невзрачный человек в темных очках, который до сих пор не проронил ни слова.

– Более чем уверен, – скрестил руки Баев. – В начале октября в одном из общежитий Москвы была убита одна из наследниц, студентка Алина Муромцева, урожденная Барабаш. Она была прямой прапра…внучкой Саяра в тридцать втором колене по линии его младшего сына Кулюга. Сначала в убийстве Алины подозревали ее мужа Илью. Но эта версия не подтвердилась. Теперь уже несомненно, что это дело рук джугов. Они попытались обратить Алину в свою веру. Им это не удалось, и они ее убили.

– Зачем?

– Они всегда так поступают с теми наследниками, которые отказываются принимать посвящение джугов. Простая математика: чем меньше наследников, тем больше шансов выполнить задачу. А задача эта, напомню, такова: завербовать больше половины живых потомков Саяра. Есть данные, что на Алину Муромцеву воздействовали с помощью психотропов. И все это для того, чтобы она совершила ритуал отречения.

– Что за ритуал?

– Точно не знаю, какие-то манипуляции со шкурами. Плюс выжигание нашего родового знака.

Баев коснулся пальцем шрама на левом виске.

Принесли десерт. Все слегка оживились. Но эта веселость была натянутой. Некоторые министры ПСР встали и разбрелись по залу, обсуждая только что услышанное.

Баев тоже поднялся. Отойдя в угол, он сделал звонок по суперфону. С кем-то поговорил, кивая. К нему подошел невзрачный человек в темных очках. Они стояли рядом с вентиляционным окном, поэтому, несмотря на гомон, Кира хорошо их слышала.

– Владимир Романович, не ищете ли вы кошку в черной комнате? – спросили темные очки, закуривая сигару. – Я имею в виду убийство наследницы из общежития.

– Есть четкие указания на то, что Алина Муромцева была убита джугами, – затянувшись кофейной сигариллой, через паузу ответил Баев. – Во-первых, характер убийства. Удушение пальцем в горло – древний способ умерщвления, которым пользовались еще септеки. Во-вторых, тот факт, что после смерти Алина была сброшена с кровати. Зачем обычному убийце сбрасывать уже мертвую девушку? Незачем. А для джугов это важная часть ритуала. Убивая или уже убив врага, они должны сбросить его с любой высоты. Так они показывают, что враг лишен не только жизни, но и силы. Махровое язычество, конечно. Ну и, в-третьих…

Баев задумчиво окутался кофейными клубами.

– В-третьих, Алина Муромцева была не только наследницей великого Саяра. Она давно служила в нашей контрразведке. Была лучшим агентом. Многие сведения, которыми мы располагаем о джугах, добыла именно она.

Человек в темных очках издал удивленный возглас. А Баев уперся взглядом в картину, на которой были изображены тюркские всадники.

– Я знаю, кто причастен к убийству агента Муромцевой. Этот человек предал меня.

– Он саяр?

– Нет. Он занимал большой пост в университете гуманитарного развития и внес в городскую Думу несколько дельных инициатив, касающихся образования. Так он втерся ко мне в доверие. Я относился к нему почти как к саяру. Но недавно выяснилось, что он вел двойную игру. Его люди пытались чем-то опоить Алину, а когда у них ничего не вышло, они убили ее.

– Где сейчас этот предатель?

– Мы его ищем.

В кармане Баева завибрировал суперфон. Он поднес его к уху и услышал два слова: «Бардадым разорен».

– Спасибо, – сказал он и тут же отключился.

Цирковой продюсер Бардадым стоял в десяти шагах от него и с кем-то разговаривал. С кем именно, не было видно за его широкой богатырской спиной, слышалось только женское прысканье.

«Как всегда, травит свои пошлые артистические байки», – подумал Баев, направляясь к циркачу.

Бардадым двинулся к выходу, приобняв свою собеседницу. Ту самую даму в очках, которая час назад закатила истерику.

– Игорь Леонардович, как поживает ваш бизнес?

Вопрос Баева застиг Бардадыма у самой двери.

– Это сейчас важно? – прогудел цирковой продюсер.

– Кстати, куда вы уходите, Анастасия Игоревна? – обратился Баев к его спутнице. – А как же десерт? Мороженое-фусс, торт «Бланже»?

– Я не ем сладкое, – процедила она.

– Что ж, для министра здравоохранения разумно. А вы, Игорь Леонардович? Помнится, эклеры и печенье моего повара вы всегда нахваливали.

Бардадым повернулся к Баеву. Он был на голову выше и в полтора раза шире в плечах.

– Игорь Леонардович, вопрос не как к министру массовых зрелищ. Скажите мне как бизнесмен: ваши продюсерские дела идут успешно?

Бардадым ухмыльнулся.

– У меня все в порядке, дай бог каждому. Не верите? Тогда милости прошу на любое из моих шоу. Народ к нам ломится, как бешеный.

– Но покрывают ли эти доходы ваши затраты?

– Кому какое дело до моих доходов? Никто не вправе совать нос в мои дела.

– Ошибаетесь, Игорь Леонардович. – Баев ухватил Бардадыма за пуговицу. – Только что мне сообщили, что вы разорены.

Возглас изумления дунул по зале, словно сквозняком пахнуло. На Бардадыма уставились десятки глаз. Он рванулся, пуговица отлетела и зацокала по паркету. Баев поймал его за край рубашки. И отдернул руку, напоровшись на колючий ворс.

– Шкура. Вы джуг!

Бардадым схватил даму и дернул к себе. Та заскулила с заломленной рукой – от боли, неожиданности и из-за улетевших очков.

В руке циркача возник хлыст-автомат.

– Одно движение – стреляю! – заорал он.

И наткнулся на вошедшего обозревателя.

– Юрий Ричардович, осторожно, – крикнул ему Баев.

Бедный журналист даже ничего не понял, джуг вырубил его локтем в лоб. Воспользовавшись моментом, дама рванулась в сторону и бросилась на пол.

Баев выстрелил в циркача. Одновременно загремели выстрелы со всех сторон, Бардадым яростно отстреливался.

Со своей верхотуры Кира Колпакова отлично видела, как грохнулся мужчина в темных очках. Выронил кольт и закорчился на полу молодой человек с бородкой. Ойкнул кто-то еще. Володя, слава богу, надежно залег за креслом.

Но Бардадым! Фонтанируя кровавыми ранами, словно садовый разбрызгиватель, он уверенно пятился к выходу.

Очнувшийся журналист поднял ногу. Перецепившись через нее, Бардадым боднул головой дверной косяк. Ореховый треск – джуг громоздко сполз на пол.

Его обступили, обезоружили. Дама в очках пощупала его пульс. Баев напряженно присел над продюсером.

– Жив?

– На грани. Большая кровопотеря.

Баев вызвал мажордома Савелия. Слуги быстро погрузили тело Бардадыма в машину и увезли в больницу вместе с еще тремя ранеными.

Двум жертвам джуга помощь уже не требовалась: один остывал, второй исходил пеной агонии.

Осень в этом году кончилась внезапно. Под утро выпал снег, задул резкий ветер и приморозило. Дорога стала словно полированная.

Хмурясь и поругивая себя за то, что не успел поменять летнюю резину, Андрей Ильич Солодовников старался вести автомобиль аккуратно, с запасом входя в повороты. Его квадро-джип осторожно ощупывал загородную трассу. Справа и слева летел умерший ломаный лес, который благодаря снежным декорациям казался сказочным.

Солодовников включил радио, но почти сразу выключил. По всем волнам шли либо новости, либо идиотичекие развлекательные шоу. Он вышел в интернет и отыскал канал с калмыцкой этникой. В динамиках забрякали причудливые звуки. Полусмежив глаза, бывший проректор МУГР пустился в извилистые размышления.

Итак, его раскусили. Электронный маячок, который он оставил в своей квартире на Крылатских холмах, запищал в два ночи. Значит, гости от Баева не заставили себя долго ждать. Поэтому даже на резервной измайловской квартире находиться стало опасно.

Конечно, они должны были его вычислить. Как говорится, вопрос времени. Главное, чтобы саяры не добрались до дачи и не нашли там шкуру. По идее, не должны. Дача была жены, к тому же по документам оформлена на совершенно постороннего человека.

Солодовников съехал на узкую корявую однополоску. Глянул в зеркала. Вроде на хвосте никого.

Он задумался об Алине Муромцевой. Ему было по-своему жаль ее, дурочку. Кто мог знать, что она не только наследница Саяра, но еще и их агент. У него просто не осталось выбора. Девчонка могла добраться до штаба Гурухана.

Солодовников крепко сжал руль.

Впрочем, даже не будь она вражеской шпионкой, ее пришлось бы убрать. Она наотрез отказалась от посвящения в джуги. А значит, подписала себе смертный приговор.

Под звуки гипнотической музыки, напоминающей то визг несмазанной двери, то вибрацию пружины, он въехал в Ивантеевку. Почти не сбавляя скорости, Андрей Ильич пробурил ее насквозь, немного не доехав до Ярославского шоссе, съехал на ухабистую дорогу и медленно покатил вперевалку вдоль заброшенной промзоны. Остановил квадро-джип у забора, размашисто изрисованного фосфорецирующим графити.

Вылез, огляделся. Если бы не свежие художества на заборе, местность выглядела бы совершенно безжизненно. Слипающимися ресницами сыпал мелкий снег. Из самых глубин души извлекали тоску сварливые вороны.

Андрей Ильич с безжалостным хрустом покрутил свои уши. Верный способ взбодриться. Стало больно и смешно.

Поменяв автомобильные номера на новые, извлеченные из багажника, он проехал метров двести и свернул налево к ржавым воротам со щитом «Автосервис». В будке никого не было. Пришлось посигналить, чтобы дежурный очнулся и поднял шлагбаум.

Солодовников остановился у ангара со значком автомойки. В глубине большого бокса отыскал хлипкую дверь, миновал коридор с тянущимися по полу шлангами и попал в зал регистрации клиентов, который по совместительству выполнял роль дешевого кафе. На стене гримасничал помехами древний плазменный телевизор.

За стойкой что-то писала толстая молдаванка. Она вскинула на Андрея Ильича большие красивые глаза.

– Мить?

Он удивился.

– Вы меня с кем-то путаете, я Эдуард Евсеевич, – на ходу придумал он имя.

– Машину, говорю, мить?

– А, ну да, – улыбнулся Солодовников. – Мыть. Конечно же.

– Вам каких мойщиков? Роботов, живих?

– Живых.

– Роботи моют бистрее.

– Зато живые не глючат. Да и поговорить с ними можно.

Она насупилась. Отчего – непонятно. Мойка что живыми, что роботами стоила одинаково.

– Вам в коридор и налево.

Мало где уже использовали труд людей. Почти на каждой уважающей себя мойке теперь работали роботы с телескопическими руками-водометами.

Но в захолустье для клиентов попроще и постарше специально держали живой персонал. Да и то при условии, что он не требовал большой зарплаты. На нем экономили как могли.

В комнате мойщиков глазам Солодовникова предстали голые стены, рукомойник, табуретки и большой деревянный стол с железными ножками. На этом столе валялись тряпье, резиновые фартуки, инструменты. С краю громоздились грязные тарелки. Дух в помещении стоял такой, что можно было не то что топор – кувалду подвесить.

В комнате находились трое спавших. Петя Зайцев – на лавке, подмостивший под голову какую-то мешковину. Жага и Бара – прямо на полу.

Андрей Ильич бесшумно притворил за собой дверь. Прикрывая нос, дозированно задышал.

Лежащие тела зашевелились, усиливая вонизм. Петя подслеповато потянулся. И тут же дернулся с лавки навстречу.

– Андрей Ильич!

Принялся расталкивать туши в куртках: вставайте, лентяи. Жага и Бара уставились на холеного господина в расстегнутой дубленке.

– Не трогай их, Петро, пусть отдыхают, – махнул Солодовников.

– Нечего разлеживаться, скоро наша смена, – возразил Зайцев.

Жага и Бара, сопя, поднялись на ноги. Их тела казались разбухшими. Андрей Ильич с изумлением заметил, что из рукавов их непромокаемых курток выбивается волосня шкур.

– Они что, так и ходят в шкурах?

– Ага. Они ж природные джуги. Не чета нам, новообращенным. Их дед еще по Алтайским горам бегал, туристов пугал. А отец хоть и женился на местной поселянке, но шкуру так и не снял.

– А твоя шкура где, Петро?

– В надежном месте, Андрей Ильич.

Солодовников почувствовал ноющую досаду. «Зря я свою шкуру на даче оставил. Ох, зря», – в очередной раз укорил он себя.

– Ладно, знакомь меня со своими бойцами.

– Жага, Бара. А это Андрей Ильич.

– Ну, здравствуйте, добры молодцы… А чего это они молчат, словно тряпки проглотили? Стесняются, что ли?

– Обет у них такой, Андрей Ильич. Они перед каждым приемом пищи на пару часов замолкают. Ортодоксы, знаете ли.

Покачав головой, Андрей Ильич вынул из кармана дубленки салфетку, придирчиво протер табуретку и сел. Осмотрелся основательнее. От рукомойника отходила ржавая труба. Медный краник и облупленная раковина будто пришагали из далекого мойдодыровского прошлого. Вот только, в отличие от молодцеватого умывальников начальника, этот его ровесник выглядел как опустившийся бомж.

Деревянный пол был гнил и дыряв. Под обгрызенными плинтусами зияли щели, напоминавшие бойницы. Было похоже, что здесь шастают не только мыши, но и твари похлеще.

Солодовников расстегнул борсетку с водительскими правами и вытащил три пластиковых паспорта.

– Держи, Петя. Это для тебя и твоих кунаков. Паспорта на имена жителей Удмуртии Геннадия Гугульняка, Сергея Мощенко и Валерия Сутулова.

– Почему Удмуртии? – спросил Петя.

– А тебе кого, англичан подавай? – нахмурился Солодовников. – Будь доволен, что тебя легализуют.

Он швырнул аусвайсы на стол. Петя принялся их изучать.

– Это я Гугульняк? Лучше б меня Сутуловым сделали, – проворчал он. – Место жительства – Сюмсинский район. Что за дыра? А этих гавриков куда поселили? Якшур-Бодьинский район… Каракулинский… Тьфу, и не выговоришь.

Жага и Бара молча взирали на паспорта, словно их это не касалось. Видно было, что природные джуги не просто так молчат, а с каким-то смыслом.

«О чем они думают?» – невольно задался вопросом Солодовников. Посмотрел на Петю, который уже успел убрать паспорта и деловито расставлял на столе консервы. Петя Зайцев был совсем другой.

«Как и я, – грустно вздохнул про себя Андрей Ильич. – Никакие мы с тобой, Петя, не джуги. То есть, джуги, конечно, но неправильные. Одно слово – новообращенные. Вот эти Жага и Бара – другое дело. Есть в них что-то первобытное, мощное, солевое, потное. Рисунок морд, стать. И вообще».

Солодовников пристальнее всмотрелся в их обветренные лица со стесанными скулами и глубоко посаженными глазами. Они его трепетно восхищали. И немного пугали. Люди из прошлого, вынырнувшие для того, чтобы нанести сокрушительный удар по настоящему.

Понятно, для чего это нужно Жаге и Баре. Сама их генетическая память восстает против саяров. Инстинкт кошки, душащей мышку. «Но мы-то с тобой, Петро, кошки ненастоящие», – с досадой думал Солодовников.

На Андрея Ильича накатило воспоминание, как несколько лет назад случилось его обращение в джуги. Он засиделся в университете допоздна, возился с документами в своем кабинете. К нему вошла уборщица, невзрачная женщина, недавно взятая на работу. Зазвенела электронной шваброй, захлюпала впитывателем.

Вдруг он почувствовал, как что-то грузно легло ему на плечи. Непонятная бурка, тяжелая, пахнущая чем-то густопсовым, смальце-дегтярным и одновременно барсучье-вольерным. Он тронул ворс и отдернул руку от боли. Кто-то за его спиной хихикнул. Он крутанулся в кресле и уперся глазами в уборщицу, сутулую тетку с грубыми чертами лица. Не успел открыть рот, как та двинула ему по лбу электронной шваброй, аж искры брызнули из контактов.

От шока и боли он ошалел, ринулся на полотерку. Та успела выскочить из кабинета, захлопнула дверь. Он рванул ручку на себя. И… сорвал дверь с петель. Точнее, ВМЕСТЕ с петлями выдрал из стены.

Он стоял, поддерживая дверь одной рукой, словно это была не массивная деревянная плита, а легкая картонка. Впереди, в полутемной комнатке секретаря, маячили три фигуры.

В совершенно неведомых силуэтах ему почудилось что-то смутно родное. Словно ожил забытый детский сон.

Он завороженно подошел к ним. За столом секретарши Натальи Дмитриевны сидела та самая нахалка со шваброй, победоносно ухмыляясь. У стола стояли трое мужчин, чем-то напоминавшие Василия Шукшина: резко скуластые лица, глаза страстотерпцев. Они были облачены в странные хламиды – так ему показалось в полумраке.

Уже потом Солодовников понял, что это шкуры. И что сам он стоит в такой же.

Прозвучала странная фраза. Она была произнесена на незнакомом ему языке: Чуге риз жумпануен. Но он все понял.

Что-то внутри легко подсказало смысл сказанного: «Здравствуй, брат!» Он машинально пробормотал в ответ: Чуге риз…

По телу разлилось тепло. Впрочем, где-то в недрах сознания тревожно пульсировало: «Кто их сюда пустил? Куда смотрела вахта?» Да и лоб дьявольски болел, напоминая о предательском ударе шваброй.

Но тревога исчезла вмиг, когда подала голос уборщица: Мироу дьяй, жумпануен. Онс гриубил ду жагын («Извини, брат. Это нужно было для твоей проверки»).

Она подошла и провела шершавой мозолистой рукой по его ссадине. Боль не утихла, но перестала быть острой.

Той ночью он узнал многое. Произошло его приобщение к таинству и посвящение в джуги. Нежданные гости рассказали, что наблюдали за ним почти два года, кропотливо наводили справки о его родословной. Когда выяснилось, что в его генеалогическом древе есть джуги, решили испытать. Это можно было сделать единственно возможным способом – шкурой. И о радость! В нем сохранилась генетическая связь с ней, которая только настоящему джугу дает невиданную силу.

Ему потом объяснили, что так происходит далеко не с каждым, у кого в роду были джуги. Часто бывает, что наследственность размывается кровью иных ветвей. И тогда перестает работать магия, которая превращает существо в шкуре в сверхчеловека…

Андрей Ильич вспомнил все это, глядя на Жагу и Бару. Уж этих-то, небось, испытывать не пришлось. Чистопородные.

Вспомнив все детали собственного испытания, Андрей Ильич обидчиво подумал, что они могли бы провести свой эксперимент как-нибудь понежнее. Уважительнее, что ли. Все-таки проректор университета. А они – шваброй.

Андрей Ильич потом неделю с пластырем ходил. Да еще пришлось объясняться с университетским завхозом по поводу двери. Наплел ему, что дверь на радостях вышиб вечный студент Матусевич, сдавший госэкзамен с пятого раза (пришлось того немедленно вызвать и обрадовать милостивым «трояком»). Звучало, конечно, неубедительно и странно. Матусевич был рыхл, куда там ему дверь вышибить, да еще с мясом. Чувствуя недоверчивость завхоза, Солодовников дал ему денег на новую дверь и ремонт, еще и сверху «за труды». Бог знает, что тот подумал.

Впрочем, теперь это уже неважно. Карьера проректора в прошлом, впереди совершенно новая жизнь.

Ему было немного жаль потерять высокую зарплату, богато обставленную квартиру, дачу. Рестораны, пикники, посиделки в гольф-клубе, гонки на вип-максидронах…

С другой стороны, став новообращенным джугом, он получил нечто гораздо большее. Цель. Смысл. Радость борьбы.

До Алины Муромцевой он вел вербовку другого наследника Саяра. Это был молодой менеджер в крупной торговой фирме. Андрей Ильич обхаживал его долго и осторожно, боясь угодить на вражеский крючок. В конце концов, ему удалось обратить парня в джугизм, организовать инициацию. Спасибо его невесте, мечтавшей учиться в университете.

А вот с Алиной не вышло.

– Андрей Ильич, в третий раз спрашиваю: вы есть будете? – услышал он голос Зайцева.

– А?

Солодовников посмотрел на вскрытые консервы. Вдруг понял, что чертовски проголодался.

Он подсел к столу, за которым уже орудовали ложками Петя и двое его молчаливых подручных. Они ловко выковыривали из банок волокнистое мясо.

Петя взглянул на Солодовникова.

– Андрей Ильич, что делать с Ильей Муромцевым?

– Тебя это не должно волновать, – прочавкал экс-проректор.

– Долго в подполе он не продержится. Дело даже не в еде, там жратвы на месяц. Как бы он умом не тронулся в замкнутом пространстве.

– А тебе-то что?

– Илья не чужой мне человек. Конспектами не раз выручал. И потом, вы же сами передали, что нам приказано оставить его в живых. Значит, для чего-то он нам нужен.

Солодовников поелозил языком по жилке, застрявшей между зубами.

– Его судьба пока не решена, Петро. Все зависит от ближайшего совещания Гуру-хурала. Как они там проголосуют, так и будет.

Они еще с минуту жевали молча, Солодовников неспешно, Петя жадно, Жага с Барой сосредоточенно. Петя управился со своей банкой первым. Тщательно вылизал дно жестянки ноздреватым куском хлеба, метко швырнул ее в мусорное ведро.

– Андрей Ильич, а почему мне приказали убрать Мукло? Он оказался предателем?

– Нет, просто опасность подошла слишком близко. Баев был взбешен убийством наследницы Алины, которая к тому же оказалась агентом саяров. В Гуру-хурале решили, что саяры могут добраться до Мукло и тряхнуть его как следует.

– А вы сами как считаете, правильно мы его…?

– Мне жаль старика, но это было верное решение. Мукло не был стойким джугом. По большому счету, он был безыдейным, борьба с саярами ему была до лампочки. Его интересовали только деньги, шмотьё и прочие тупые радости жизни. Даже шкура на него толком не действовала. А если вдруг срабатывала, то как-то некстати, когда он спал или был пьян.

– А отчего Мукло был таким… ну, левым?

– Кто ж его знает, Петро. Может, какой-то сбой в программе рода. Мукло проверяли, перепроверяли. Сличали факты биографии, проводили медицинские тесты. Все подтвердилось: чистокровный джуг. Отец его даже был весь волосат – особое достоинство и ценность. А вот сам Мукло… Многие в штабе давно уже предлагали от него избавиться. Дескать, он дискредитирует движение. Однако Гурухан настоял, что надо сохранить ему жизнь, дабы использовать его шакалий карьеризм. И, как всегда, оказался прав. Пронырнув из простого коменданта в начальники отдела регистраций студентов, Мукло принес нам огромную пользу. Немало джугов он расселил по общагам, внедрил в студенческую среду. Кроме того, Мукло брал взятки за вселение и подселение, прописку и выписку. Часть этих денег он прикарманивал, но многое привозил мне. Эти деньги неплохо послужили нашему общему делу. Так что жулик недаром ел свой хлеб с маслом и икрой. Но, в конце концов, оказался слишком ненадежным звеном.

Скрипнула дверь. В проеме показалось лицо кассирши-молдаванки:

– Эй, смена!

Петя и оба его подручных встали, надели резиновые фартуки и отправились в бокс, по пути прихватив баллон с насосом.

Жага и Бара вымыли квадро-джип Солодовникова, поставили ему зимние колеса, и уже через полчаса он мчал по трассе в направлении города, где его ждали соратники.

Но километров через сорок бывший проректор тормознул у придорожного кафе. Из него били такие дымно-пряные запахи, что Андрей Ильич не сдержался. Петина тушенка утолить его голод не смогла.

В кафе он с удовольствием съел две лопатообразные котлеты по-киевски. Запив их водой без газа, огляделся. В небольшом зале было занято всего несколько столиков. Шесть-семь приезжих с Кавказа громко переговаривались друг с другом. Солодовников поймал себя на мысли, что здесь не безопасно. Место глухое, одет он хорошо…

Видимо, его настороженность завибрировала в воздухе, привлекая внимание. Двое угрюмцев за ближним столиком неласково на него покосились. Андрей Ильич в очередной раз подумал, что сглупил, спрятав шкуру на даче.

Он быстро расплатился за еду и вышел из кафе. Сев в джип, круто развернулся через двойную сплошную, и вскоре уже мчал по Ярославскому шоссе в сторону столицы.

Перед Клязьмой он съехал с шоссе, миновал ангары и теплицы. Вихляющая дорога была разбита и полна ям. Но Андрей Ильич знал каждую рытвину, поэтому заранее брал влево или вправо, аккуратно притормаживал. Джип то зарывался носом в углубление, то взмывал, словно корабль на волнах.

Перед ним медленно тащился какой-то старый «Форд», приходилось дышать ему в спину. К счастью, на Пушкинских горках он свернул влево, и Солодовников с облегчением ускорился. До дачи было рукой подать.

А «Форд» тем временем проехал метров сто и встал. Сидевший в нем человек сказал в нано-рацию всего два слова: «Ученый прибыл».

Солодовников остановил машину рядом с забором и подошел к воротам. Следов на тонком снегу не было. Дачные домики соседей выглядели необитаемыми. Андрей Ильич отпер ворота и подошел к дому. Беглым взглядом окинул палисадник. Все было как всегда.

Дверь в дом открылась, как обычно, с усилием. Цеплялась снизу из-за провисших петель. Надо бы починить. Хотя кто теперь этим будет заниматься?

Он прошел по скрипнувшему паркету, заглянул в комнату. Стол, диван, зашторенные окна. Все так, как было.

Он замер. Показалось или нет? Как будто тень мелькнула. Или просто колыхнулась паутина над косяком? «Если паутина, это очень хорошо», – облизнул губы Андрей Ильич.

Двинулся дальше. Миновал еще две комнаты и достиг каморки, где находился спуск в погреб. Он откинул крышку и, кряхтя, полез по ступенькам вниз. Спустившись, подмигнул сиротливому роботу Кеше. Мелькнула мысль его забрать, но отмахнулся: глупости.

Он быстро разобрал кирпичную кладку и выудил пакет со шкурой. Порядок. Присел на холодный кирпич и прикрыл глаза. Впервые за долгое время захотелось покурить. Вот те на! Уже черт знает когда бросил, с тех самых пор, как был посвящен в джуги. И вдруг потянуло.

Он снял дубленку и напялил шкуру прямо на джемпер. В темноте еле попал в проймы. Ну и колючая ж, зараза. Сверху натянул шубу. Застегнуть не получилось, шкура распирала. Сопя, он вылез из погреба.

Его кисть внезапно поймала рука в перчатке. Одновременно висок щекотнуло холодное дуло.

– Не шевелитесь.

– Вы кто? – прохрипел Андрей Ильич.

– Не двигаться, я сказал.

Краем глаза бывший проректор отфиксировал двоих толстяков. Всего-то. С грозным воплем Солодовников крутнулся вокруг своей оси, выбросив в стороны руки.

Но вместо разлёта тряпичных тел остро стрельнуло в левом локте.

– Черт!

От боли он сложился пополам. Толстяки покатились со смеху. Он бросился на них с отчаянным ревом. Но отлетел от выставленных пуз, как баскетбольный мяч. Кинулся снова и получил кулаком в нос.

Подбородок лизнула теплая струйка. Андрей Ильич беспомощно закинул голову к потолку. На его запястьях защелкнулись наручники.

– Не понимаю, – простонал проректор.

«Почему? Неужели великая магия шкур перестала действовать?» Он судорожно вцепился в воротник, насколько позволяли наручники.

Господи. Это никакая не шкура, а какая-то ворсистая дрянь. Солодовников поднял взгляд на своих пленителей.

– Где она?

– Где надо, – подмигнул лейтенант Пантелеев.

– А это что?

– Тулуп моей бабки, – пробасил второй полицейский. – Я его в стекловате вывалял для достоверности, гэ-гэ!

Через час в кармане Баева проснулся суперфон.

– Владимир Романович, мы взяли Солодовникова, – радостно лепетал полковник Затворов.

– Отлично. Ничего не предпринимайте, за ним приедут.

– Этот шрам на сто процентов повторяет тот, что украшает висок любого саяра. Детальное исследование с помощью УД-лучей и ИП-звуковых волн позволило подтвердить визуальные и вивисекционные выводы экспертов…

Робот с головой-ромбом и дизайнерскими усиками говорил с интонацией программы «Вдохновенный лектор». Баев терпеливо кивал.

Закончив, робот ткнул щупальцем в компьютер. Укрупнил изображение мощного тела Бардадыма, распростертого на анатомическом столе. Сфокусировал картинку на его левом виске.

– Заметьте, даже оттенок основного рубца и его глубина аналогичны вашему, Владимир Романович. Уже не говоря о поразительном сходстве боковых линий. Кроме того, обратите внимание на микро-бороздки на эпидермисе и точечные шрамы чуть глубже, в коллагеновых волокнах.

Баев озадаченно поскреб свой собственный шрам, который невольно зазудел.

– Выходит, он тоже…

Робот решительно замотал головой.

– Он не саяр. Этот шрам у данного индивидуума не с рождения. Он вырезан искусным хирургом. Мало кто способен сделать такую виртуозную операцию.

– А можно узнать, в каком возрасте она была сделана?

– В промежутке между 12 и 13 годами жизни данного индивидуума. На это указывают особенности как корнеоцитов, так и сосочкового слоя. Кроме того, об этом свидетельствует интенсивная регенерация дермы и эпидермиса в момент операции, что характерно для раннеподросткового возраста…

Баев почти не слушал ромбического лектора. Он впился глазами в знак племени саяров, который на самом деле оказался ловкой копией. Бардадыму было 59 лет. Сейчас 2035-й год. Получается, шрам вырезан где-то во второй половине 1980-х.

Хорошо, если это единичный случай. А если нет? Кто еще, кроме Бардадыма? Сколько их?

Через пять минут, откинувшись на заднее сиденье машины и задраившись от водителя прозрачной звуконепроницаемой перегородкой, Баев позвонил Кирсанову.

– Яша, есть задание, – отрывисто сказал он вместо приветствия. – Пробей, где жил Бардадым, когда ему было 12–13 лет. Кто были его родители, друзья. И главное: мне нужен список лучших пластических хирургов в 80-е, последние годы СССР.

– Понял, Владимир Романович. Что-то еще?

– Есть одно дело, – сказал Баев после паузы. – Но это при встрече. Через час жду тебя в ресторане «Сад и яр» на Покровке. Он чистый, там нас никто не подслушает.

Спустя 60 минут начальник Службы безопасности саяров Яков Кирсанов получил еще одно секретное поручение. Он должен был организовать массированную проверку всех российских саяров. Баев так обрисовал общую задачу:

– Сегодня я объявлю об экстренном созыве Всесаярского съезда в четверг 14 ноября. Так что у тебя восемь дней – вполне достаточно времени для подготовки. К этому дню ты должен разработать систему незаметной проверки всех саяров на полиграфе. Разумеется, в тесном контакте с начальником нашей секретной лаборатории. Кроме него, об этой операции не должен знать никого. Нужно проверить всех участников съезда, абсолютно. При этом никто из них не должен догадаться, что их проверяют.

– Сделаем, – сказал Яша. – Один вопрос, шеф.

– Давай.

– Вас, это самое, тоже на проверочку?

Баев слегка покраснел, поправил салфетку. Резко подцепил с тарелки грибок.

– И меня на проверочку, и тебя. Всех! Кстати, как там Солодовников?

– Раскалываем потихоньку. Молчит, зараза. Приходится задействовать лазерный индуктор. Кое-что вытягиваем из него во сне.

– Давайте главное! Где штаб джугов? Сколько их?

– Работаем.

– Психо-нейронный сканер применяли?

– Еще нет.

– Чего ждешь?

– Владимир Романович, нужно подготовиться, выверить данные, написать персональную программу. У нас народ и так ночами работает, без выходных и отпусков.

– Меня интересует результат. Когда?

– Две недели.

– Три дня, не больше!

Дома Баев застал Киру в постели. Ее бил озноб, потряхивал кашель. «Доползалась голяком по трубе вентиляции», – ворчала она про себя.

Он положил руку ей на лоб.

– Где ты умудрилась заболеть?

– Не волнуйся, не грипп. Просто просквозило, – просипела Кира.

– Что тебе дать? Глинтвейн будешь?

– Не надо. Лучше просто сядь рядом.

Она взяла его руку. Погладила бугры костяшек и выпуклости вен. Посмотрела на него снизу вверх.

Его бритая голова с косичками казалась еще мощнее. Глаза из-под театрально густых бровей (словно они были приклеены гримером) смотрели на нее с рассеянной деловитостью.

– Володя, тебе бывает страшно?

– Почему ты спрашиваешь?

– Я вот, например, многого боюсь.

– Брось кокетничать. Не похожа ты на трусиху.

– Я не о физическом страхе.

– А о чем?

– Есть другой страх. Он, понимаешь, как бы это тебе сказать, сидит не на поверхности. А как бы гложет изнут…

Она сильно закашлялась.

– Давай я все-таки пошлю Савелия за доктором.

Кира замахала руками: не надо.

– Посиди лучше. Не бойся, не заражу.

– Хорошо.

– Можешь повернуть голову?

– Зачем?

– Ну поверни. Я прошу.

– Ладно.

Она подняла руку и тронула указательным пальцем его шрам на левом виске.

– Что ты делаешь? – отдернулся он.

– Откуда это у тебя?

– Зачем тебе?

– Просто любопытно. Это с детства? Помнишь ту боль?

– Нет.

– Жалко.

– Почему?

– Было бы лучше, если бы ты помнил.

– Ты сегодня сплошными загадками сыплешь. Я тебя не узнаю, Кира.

– Я сама себя не узнаю.

Они помолчали.

– Знаешь что? Я видела людей с таким же шрамом, как у тебя. И тоже на левом виске.

– Где?

– В городе.

– Занятно. Это твои знакомые?

– Нет, люди с улицы. Я же сказала.

Она зябко подтянула одеяло под самую шею.

– Ты у меня такая наблюдательная, – прищурился Баев.

Кира закрыла глаза. Тяжелое дыхание рывками выдергивалось из заложенного носа.

«Все-таки надо послать за врачом», – подумал Владимир Романович.

Он смотрел на нее, спящую, пять минут. Потом еще пять. Вспоминал, как полгода назад они познакомились. До банального просто, через интернет. Баев походя обругал на своем канале одного известного рок-рэпера, который заделался пламенным оппозиционером. Не со зла обругал, а скорей от досады, ибо песни музыканта Баев любил и хотел, чтобы тот писал музыку, а не хрипел на митингах про политику, в которой ни черта не понимал. Собственно, про это Баев и высказался между делом. И получил пару тысяч ругливых комментариев, один другого хлеще. Один ответец возмутил особенно: «Я хочу с вами встретиться и лично плюнуть вам в лицо. Сегодня в 8 вечера на Тверском бульваре у памятника Тимирязеву».

Он посмеялся. Но почему-то поехал. Любопытно стало, кто это такой дерзкий. Нахал подписался именем «Кира», но это мог быть кто угодно.

На всякий случай прихватив охрану, Владимир Романович отправился на Тверской бульвар. Прибыл минута в минуту. Кира уже ждала его. Баев сразу понял, что это та самая нахалка. Насупленно непримиримый взгляд, резко отлетающие волосы. Но главное – ее серые глаза. Они так потрясли его, что он махнул охране, чтобы та ехала себе, а сам в развевающемся плаще от Брандини решительно шагнул ей навстречу.

Она таки плюнула, паразитка. Никогда в жизни Владимир Романович Баев не думал, что чужая слюна, стекающая по лицу, будет такой приятной. Она остолбенела от его обезоруживающей улыбки. Очевидно, у нее был план – после акта возмездия гордо удалиться. Но его реакция спутала ей все карты. «Гад» вдруг оказался не совсем гад. К тому же принялся извиняться за свой глупый пост…

Владимир Романович оскоминно поморщился от этого воспоминания. Пожалуй, ни к чему было так унижаться. Но он словно сдурел тогда. Недаром говорят, что любовь – разновидность психической болезни.

Владимир Романович на цыпочках прокрался к двери.

– Володя, – позвала Кира странным голосом.

Баев вздрогнул.

– Спи.

– Володя, ты живешь честно? Справедливо?

Он поморщился.

– Что за дурацкий вопрос, дорогая?

– Ты не ответил.

Баев вернулся и сел, сплел пальцы.

– Что такое справедливо, по-твоему? Отвлеченная, абстрактная справедливость – это миф, дурь и прикрытие для дураков и никчем. Идеал, придуманный ничтожествами. Сама жизнь несправедлива.

– Жизнь несправедлива только потому, что ее такой делают люди.

– А если у меня есть силы и амбиции, которые выходят за пределы этой твоей «справедливости»? Я что, должен сгорбиться, съежиться, загнать самого себя в рамки жалкого зауряда? Я живу по своей совести. А что такое справедливость для всех, знать не хочу!

Кира внезапно выскочила из-под одеяла, прижалась к нему. Даже сквозь ночную рубашку он почувствовал, как она пылает.

– Кирка, ты вся горишь, – пробормотал он.

– Володя, я знаю, кто ты на самом деле.

– Что?

– Я знаю, кто вы все.

Она одними губами показала: са-я-ры.

Он посмотрел на нее так, словно увидел впервые. В ушах захлопало и зазвенело. Видно, давление резко взмыло.

– Так вот почему ты спросила про шрам, – медленно выговорил он. – Как ты узнала?

– Случайно подслушала ваше совещание.

Он быстро вышел.

«И что мне теперь с ней делать?» – в смятении подумал Владимир Романович, спускаясь по лестнице.

– Теперь глянь, что здесь на плакате.

– Артисты какие-то.

– Я не про то. Видишь грязь? Вон, на лбу у мордатого.

– Ну, грязь, Жага. Давай лучше папку с делом искать.

– Я сам решу, что надо делать, ахат расхат!

– Рыч, дарагой, что за церемонии? Приезжай, гостэм будэшь!

Голос бывшего шефа медоточил и лоснился.

– Анвяр Сапарович, а можно прямо сейчас?

– Почему нэт? Приезжай! Угощу как родного!

Анвяр был навеселе. В таком состоянии он всегда источал чрезвычайное добродушие.

Рич несся по Профсоюзной на джампинг-кате со скоростью 60 километров, то и дело перепрыгивая через бордюры и невысокие ограждения. На Третьем кольце из-за аварии машины сбились в пробку. Но Ричу это было нипочем. Он с улыбкой пролавировал, пролез среди бессильно сигналящих стальных «тюленей». Правда, один кросс-ваген так раскорячился, что мимо него даже на самокате невозможно было протиснуться. Рич включил режим «max» – его джампинг-кат взмыл над крышей вагена и опустился на свободном пятачке. Немного тряхануло, но в целом рессоры справились. Рич вырвался на свободное пространство Ленинского проспекта.

Перед его глазами летели рекламные щиты. «Подарите себе Новый год в Греции»… «Люминатные окна – лучшая защита от холодов»… «Только один концерт – иллюзионист Ахат Рахматуллин».

Рич невольно потянулся взглядом за афишей, напомнившей ему про загадочное «ахат расхат». Чуть притормозил, сворачивая шею, и невольно напугал девушку на таком же «джампе». Та еле успела вильнуть в сторону, прокричав что-то неласковое из уносящегося ветрового потока.

Тьфу ты. Вредно полночи не спать, прочесывая словари.

До четырех утра он висел в интернете, выискивая хоть какие-то намеки на диковинное словосочетание «ахат расхат», отдающее сказками Шахерезады. Выпил литра два зеленого чая, съел две плитки шоколада, но так ничего и не нашел, заснул с включенным комби-ноутом на коленях…

Весь оставшийся путь до Алтуфьевского рынкка он мчал сосредоточенно и без приключений.

В администрации рынка произошли перемены. На стенах появились картинки птичек, рыбок. На подоконнике теснились горшки с цветами и метеоритными кристаллами. Везде чувствовалась женская рука.

– Вместо тебя девку взяли, Алию. Племянница Анвяра, – вполголоса проинформировала бухгалтерша Нина.

Она была рада увидеть Рича и даже неожиданно расцеловала его.

– И как эта Алия?

– Целыми днями ногти красит и волосы заплетает. Или вообще на работе не появляется, как сейчас. Зато постоянно норовит обставить офис как гнездышко. Все время сюсюкает, глазки клиентам строит.

Нина в меру своего артистизма изобразила кривляку.

– Языки-то хоть знает?

– Ни одного.

– Как же хозяева с торговцами общаются?

– Приспособились. Они там поорут, руками помашут и вроде объяснились. Без тебя, Ричик, плохо. Без Кемаля тоже. Этот новый директор Садык безумный совершенно, постоянно орет. Слушай, я ж тебе самого главного не рассказала! Помнишь, ты к нам в последний раз приезжал? Так вот, как только ты уехал, заявились двое из полиции. Все о тебе расспрашивали. Работал ли ты у нас? Почему уволился? Где живешь? Анвяр тебя не сдал, имей в виду.

– Ладно, пойду его искать.

Он вышел из домика администрации и отправился по торговым рядам. Окунулся в душный, тяжелый гомон рынка, подернутый пряными запахами пота и шашлыков.

Он уже немного отвык от всего этого, но уверенно двигался среди тесных рядов, палаток, людей, сумок, телег. Условный рефлекс памяти работал, он безошибочно брел туда, где реальнее всего можно было наткнуться на массивного Анвяра Сапаровича.

Если тот выпивал на рынке, то неизменно в кафе «Гюльчатай», которое держал туркмен по имени Вепа. У Вепы всегда были отменный плов, первоклассная долма, вкусная шаурма и шашлыки из настоящей баранины, а не из уличных псин. А еще в этом кафе блистала плясунья Лейла, которая дивно исполняла танец живота.

Рич не ошибся. Уже на подходе к «Гюльчатай» он услыхал зычный бархатистый баритон Анвяра Сапаровича. Тот произносил какой-то замысловатый тост.

Рич появился на пороге кафе в тот самый момент, когда все готовились осушить рюмки и бокалы. Увидев его, Анвяр расплылся в блинной улыбке:

– Дарагой наш Рыч!

Пузато поплыл на арабиста. За его надвигающейся тушей бесновалась свита, вздымая бокалы, кубки, рога. Боковым зрением Рич заметил жгучую смуглянку Лейлу на изготовке, готовую выпорхнуть из-за колонны, тряся всеми своими блестками и студенистым животом.

У Рича имелись все шансы быть втянутым в это безудержное пиршество. С печальными, разумеется, последствиями. Даже одного бокала вина хватило бы, чтобы свалить арабиста с ног, обеспечив его на следующий день мучительной головной болью.

Главное – не дать этой волне накрыть его. Он здесь не для того. Поэтому, схватив микрофон, Рич проорал во всю глотку:

– Ахат расхат!!!

Его неожиданный вопль остро вспорол бурдюк гомонливого веселья. Вздыбил резкую тишину.

Рич пытливо, жадно оглядел замерший зал.

Это был, конечно, выстрел наудачу. Один шанс из десяти. И то в лучшем случае. Уже не говоря о том, что это была опасная провокация – бросить наобум неизвестное ругательство. Мало ли что на уме у какого-нибудь обидчивого абрека с кинжалом за пазухой.

– Чего ругаешься, э? – булькнуло в дальнем углу.

Рич поправил очки, пытаясь разглядеть обладателя голоса. Там сидел высокий стриженый азиат в тюбетейке и кожаной куртке. Перед ним не было бокалов и рюмок, а лишь одна миска с пловом, в которую он слегка погрузил пальцы.

Рич прошел через весь зал прямиком к нему. Протянул руку.

– Рич.

– Тебя кто обидел? – спросил тот.

– Человек, который знает это ругательство.

Гульба продолжилась. Публика вновь расслабленно загудела, зажевала, захрюпала деликатесами. Анвяр щелкнул пальцами, и перед столами наконец завертелась, затрепетала, зазвенела браслетами и монистами искусительница Лейла. В динамиках пронзительно завибрировала зурна, затарахтели барабаны. Все переключились на танцовщицу, захлопали в ладоши.

– Поешь, – гостеприимно предложил Ричу незнакомец в тюбетейке, указывая на большую миску с пловом.

– Нет времени.

– Хотя бы сядь.

Рич сел.

– Я Мурад из Чимкента. Держу здесь палатки, торгующие нижним бельем. Трусы нужны?

– Погодите, что-то я вас не помню. Меня зовут Рич, я работал у Анвяра Сапаровича в администрации. Всех хозяев палаток знаю.

– Раньше я был на другом рынке, только неделю назад сюда перешел. Тут выгоднее, Анвяр Сапарович честно обдирает.

Рича насмешила его фраза. Он постарался подавить невольную улыбку, не дай Аллах его обидеть. Восточные люди крайне обидчивы, уж он-то знал.

– Ты зачем пришел? Твой недруг находится здесь? – спросил Мурад из Чимкента.

– Не знаю. Мне только известно, что он знает этот язык и может так ругаться – «ахат расхат». Мне нужно понять, что это за язык. Я подумал, что на рынке…

– Хитрый, – перебил Мурад. – Я это ценю. И помогу тебе. Идем.

Они вышли из кафе через черный вход. Узбек повел Рича в сторону тех рядов, где торговали его соплеменники.

– Когда пришли посланцы к Луту… – пробормотал себе под нос Рич.

Мурад быстро среагировал:

– …и овладело им беспокойство, и сказал Лут: «Настал день тяжкий».

Рич вздернул бровь:

– Знаете Коран?

Мурад рассказал о себе. Он окончил филфак Чимкентского университета, поступил в аспирантуру. Писал диссертацию. Но вскоре понял, что на нищенскую зарплату преподавателя не протянуть. Тут еще жена сбежала к сыну местного князька. Мурад все бросил и подался в Москву. Здесь он быстро наладил продажу узбекского белья. Сначала возил шмотки в баулах, потом организовал производство на месте.

– Перевез сюда полсотни знакомых из Чимкента. Шьют так, что все влет идет, как горячие лаваши. Думаю расширяться, еще людей привозить. Пора квартиру в Москве покупать. А то живу как бомж. Да и жениться надо на какой-нибудь москвичке. Как сказал Лут: «Берите дочерей моих!»

Он засмеялся мечтательно, но сдержанно.

– Лихо вы – из аспирантов в бизнесмены.

– Все вверх ногами в нашем мире, – глубокомысленно заметил Мурад. – У меня даже профессора носки шьют. Мой бывший декан в цехе сидит. Такой оказался безрукий, Аллах его подери. Еле научился швы застрачивать.

– А куда мы идем? – спросил Рич.

– Уже пришли.

Пригнувшись, чтоб не стукнуться лбом, они вступили в то, что Мурад называл «цехом». Это было нечто среднее между бараком и сараем. Помещение без окон, сколоченное и сваренное из чего придется – из досок, кирпичей, кусков бетона, ржавого железа.

Внутри под голыми лампочками тесно сидели люди за швейными столами. Здесь были и мужчины, и женщины, в основном молодые и среднего возраста. Но были и несколько сморщенных старичков и старушек.

К одному из этих старичков Мурад подвел Рича.

– Салам алейкум.

– Алейкум салам, – ворчливо отозвался старик.

– Профессор лингвистики Акмаль Садыкович Турсунов, – шепнул Мурад Ричу. – Между прочим, депутат Верховного Совета СССР 1989 года. Глыба.

У «глыбы» была седая клочковатая борода, напоминавшая истерзанную мочалку, и едкий неприветливый взгляд. Одет он был в крайне поношенную рубашку цвета хаки навыпуск.

– Акмаль Садыкович, позвольте вас отвлечь, – сказал Мурад.

– Погоди, у меня шов на этой майке никак не выходит. Ах, чтоб тебя…

– Ахат расхат, – вставил Мурад, подмигивая Ричу.

– Вот именно, ахат… Эй, с каких пор ты стал ругаться по-джугски?

– Как вы сказали, по-джугски? – ухватился Рич. – Что это значит?

– А ты кто такой? – насупился профессор.

– Акмаль Садыкович, это Рич. Он очень интересуется лингвистикой.

Профессор недоверчиво уставился на арабиста, не выпуская из рук майку. Рич подумал, что этот Акмаль Садыкович, наверное, был строгим преподавателем. Но смягчить старикана оказалось проще простого. Пара приветственно уважительных фраз на хинди и фарси – и тот немедленно отложил шитье. Провел рукой по своей бородке.

– Если ты владеешь фарси, то как могло статься, что ты не знаешь джугского языка?

Рич почтительно промолчал.

– Что ж, твоей неосведомленности есть объяснение, – изрек престарелый языковед. – Племя джугов – это большая загадка. Было оно или нет – большой вопрос. Здесь больше легенд и домыслов, нежели исторических фактов. Дошедшие до нас скупые образцы письменности свидетельствуют о том, что в этом народе было сильно развито поклонение жрецам. Еще у них был один очень необычный культ.

Старик пожевал губами.

– Что за культ? – не выдержал Рич.

– Можете мне верить или нет, но у них был культ шкур.

Он задумчиво пощупал край своей недошитой майки. Словно опомнившись, брезгливо отбросил ее. Поднял на Рича свои глаза, утонувшие в ущельях морщин.

– Почему ты спрашиваешь об этом?

– Хочу изучить джугский язык.

– Зачем он тебе? Это мертвый язык.

– Я знаю людей, которые на нем говорят.

– Чушь! На нем нельзя говорить. Джугов нет. Я думаю, их и не было никогда.

– Откуда же взялся язык?

Глаза старика зажглись. Рич понял, что этот вопрос его самого будоражил.

– Скорее всего, это чья-то мистификация. Ну что за глупость – «культ шкур»! Есть легенда, будто эти джуги ходили в неких шкурах, которые их оберегали. Якобы в конце концов у них стали рождаться дети, покрытые шерстью. Которых джуги будто бы называли избранными. Смешно!

– Откуда вы это знаете?

– Подобные байки постоянно гуляют среди ученых. Мы ведь любим всякое такое иррациональное.

Старик покрутил в воздухе крючковатым пальцем.

Вздохнув, он потянулся к своей тряпке. Стал подсовывать ее под иглу швейной машинки. Но делал это так неумело и коряво, что Рич решил ему помочь. Старик зло цыкнул остатками зубов:

– Сам!

Акмаль Садыкович в этот момент уже не был профессором. Согнувшаяся дугой спина, лесенка скрипучих костей. Недообглоданный временем сухарь.

И все же Рич не мог так просто его оставить.

– Акмаль Садыкович.

Профессор не отреагировал.

– Акмаль Садыкович! – повысил голос Рича. – Допустим, все так, как вы говорите, и джуги – лишь миф. Но зачем тогда вы учили язык этого мифического народа?

Профессор даже не пошевелился.

– Пойдем, оставь его в покое, – потянул Рича Мурад.

Они уже выходили из барака, когда за спиной истерично брызнуло:

– Есть правда, которую лучше не знать!

Рич закончил свой рассказ о визите на рынок и растянулся на полу. Задрал ногу под прямым углом. Полежал так в позе перевернутой буквы «Т». Согнул ногу, обхватил руками колено и прижал к груди. Глубоко задышал. Потом то же самое проделал с другой ногой. Встал на голову.

– У меня ощущение, будто мы не знаем чего-то главного. Что-то самое важное от нас ускользает, – сказал он.

– Ты смотрел этих джугов в интернете? – спросил Илья.

– Ни слова, – произнесла голова, упершаяся в пол. – Но это ни о чем не говорит.

– Почему?

– В интернете можно что угодно почистить. Надо достать брата твоей Алины, Дрона.

– Я ему сегодня раз пять звонил. «Недоступен». Написал в мессенджер – молчит.

– Интересно, зачем Алине понадобился этот мифический язык? Что за странная потребность?

– Меня больше бесит, что она это скрывала от меня, – заметил Илья.

Он с досадой уселся на баскетбольный мяч.

– Не надо, – сказал Рич.

– Что?

– Деформируется, – показал глазами Рич. – Нора будет недовольна.

Илья вскочил, пнул мяч и заходил по комнате.

– Предположим, что все это правда. Почему об этом нигде никаких сведений? Что это за язык такой джугский?

В дверях комнаты заколыхалась взлохмаченная голова Коли.

– Кто сказал джугский? У кого?

Илья похолодел: только белой горячки им тут хватало.

Но Колин взгляд был на диво осмыслен.

– Я говорю: у кого джугский?

– Ты о чем? – спросил Рич, спрыгивая с головы.

– Про коньяк «Джугский», само собой. Там еще этикетка уматная, мужик в шкуре.

Илья с Ричем переглянулись.

– Нормальный такой коньячок, вставляет прилично. Правда, горло дерет, как паршивое бренди, – поделился опытом Коля. – Так вы не про него говорили?

– Его у нас можно купить? – спросил Рич.

– Не, только под Красндаром. Его там малыми партиями выпускают… Ладно, пошел я мыться. С сегодняшнего дня снова бросаю пить.

Коля ушел в ванную.

– Краснодарский коньяк, – пробормотал Илья. – И Дрон с Алиной из тех краев. Слушай, а если Дрон причастен к смерти Алины? Может, там у них наследство какое-то. Он же ее брат по матери.

– А Петя тогда при чем? И, главное, Баев. Они тоже наследнички?

– Надо найти Дрона. Если я его…

Звонок в дверь не дал Илье договорить.

Это был Суставин. Он был озабочен и хмур, от недавней веселости не осталось и следа.

– Я с новостями. Только пошли на улицу, вдруг квартира прослушивается.

Они оделись и вышли. Суставин нарочито, с громким хрустом топтал заледеневшие лужи, словно боялся, что на улице их тоже могут слушать. Рич и Илья тревожно переглядывались.

– Что за новости?

Суставин резко остановился.

– Помните беременную Минаеву, убитую вместе с Мукло? Есть результаты исследования ее плода, покрытого шерстью. Короче, эта волосня – никакая не аномалия. Все закономерно, первичные признаки, вторичные.

– Разве это нормально, что ребенок в утробе весь волосатый? – удивился Илья.

– Смотря от кого ребенок.

– И от кого он?

– От Мукло. Экспертиза его ДНК показала, что он не простой был мужик. У него две лишние хромосомы, которые виноваты в том, что шерсть ребенка растет уже в утробе.

– Но сам Мукло обычный был, не мохнатый.

– А теперь главное. Наши эксперты вычислили, что эта хитрая наследственность дает волосатость через поколение – от деда к внуку, и так далее. Вот почему сам Мукло не был волосатым. А вот его отец – наверняка. И вот еще что. В лаборатории изучили волосину из комнаты Зайцева. Так вот в ее ДНК – те же две лишних хромосомы, – резко притопнул Суставин.

Его раздражало, что он столкнулся с чем-то не поддающимся логическому объяснению. Полнейшая чертовщина. Даже добрый друг Багмаев, профессор генетики и цитологии, пребывал в растерянности.

– Это все? – спросил Рич.

– Спецы из лаборатории еще что-то знают. Но молчат. Вы же представляете, какая волна поднимется, если будет утечка. Ютуберы захлебнутся рассказами про «снежных людей, которые бегают по Москве и душат горожан». Ох, боюсь, ждут весь наш главк разборы полетов.

– И что теперь?

– Не знаю. Все плохо, как бы паника город не накрыла. – Суставин закурил. – Да, вот еще что. Проректора Солодовникова поймали. Только наши его даже допросить не успели. Приехали орлы Баева и забрали к себе.

– На каком основании? – удивился Рич.

– Да ни на каком. Просто хвать – и привет. Затворов только улыбался им, как придурок, чуть ли не платочком вслед махал.

Прощаясь, Суставин сунул им коробку.

– Это суперноут Алины. Только имейте в виду, мы его уже прочесали вдоль и поперек. Ничего интересного, одни лекции и коллоквиумы. Да еще в одной папке – файлы с какой-то абракадаброй. В лингвоотделе сказали, что это чьи-то шутки или бред сумасшедшего. Алина ничем таким не страдала, не?..

Петя Зайцев лишь слышал дыхание джугов и улавливал исходящий от них тяжеловатый дух. Похоже, под куртками у них были поддеты шкуры.

Они встретили его у автосервиса. Тут же надели на глаза повязку и усадили в машину.

При одной мысли, что вскоре он увидит вождя и учителя, захватывало дух. Это мирило его со «слепотой», звериной вонью в салоне и неприветливостью провожатых. Как Петя ни пытался с ними разговориться, те упрямо молчали. Это немного пугало.

Они ехали долго, петляя, кружа. Наверное, больше часа прошло, а они все ехали, ехали. Вскоре Петя потерял счет времени и задремал.

Проснулся от прикосновения к руке. Он был по-прежнему в повязке, но машина не двигалась. Человек слева от него отодвинулся, Петя услышал звук открываемой двери. Второй, который сидел справа, подтолкнул к выходу.

В уши ворвался шум города, где-то рядом громыхала железная дорога. Его ввели в какое-то прохладное здание с огромным, судя по звукам, холлом. Здесь он был передан другим провожатым.

Эти производили совсем другое впечатление. От них пахло приятной парфюмерией, но главное, они разговаривали с ним. Мягко и почти без характерного джугского акцента. «Пожалуйста, сюда». «Осторожнее». «Здесь налево»…

Его ввели в лифт, он понял это по лязгу закрывшейся двери. Ехали бесконечно долго, с метрономным отстукиванием. Петя почувствовал, что впадает в транс.

Кабина замерла на какой-то безумной высоте. Его деликатно вывели и повернули в нужную сторону. «Вперед, пожалуйста».

Звуки шагов тонули в мягком ковре. «Бизнес-центр? Отель? Министерство? – думал Петя. – Да нет, какое там министерство. Наши не стали бы так глупо рисковать – обустраиваться под носом у властей. Значит…»

Его ввели в какое-то помещение и, наконец, сняли повязку.

В лицо ударил яркий свет, Петя прикрыл глаза. Огляделся, ожидая увидеть вереницу слуг и охранников.

Ничего этого не было. В большой комнате стоял стол с компьютером. Над столом висела огромная картина пять на три метра: холм, на котором стоит человек в шкуре с копьем. Вокруг холма – толпа людей, тоже в шкурах – большинство с воздетыми руками, некоторые пали ниц. Справа на заднем плане радостно жмурится седобородый старец с посохом. Слева взметнулся жертвенный костер с пылающим в нем конем.

«Явление вождя септеков», – прочитал зоркий Зайцев название картины.

На боковой стене справа висел телеэкран, который беззвучно показывал новости. На противоположной стене растянулась политическая карта мира. С потолка свисала большая шаровидная лампа. Окна были наглухо зашторены.

В углу серела монументальная кадка с величавой пальмой. Под ней стоял с лейкой худой лысый человек неопределенного возраста. Ему можно было дать как сорок лет, так и все шестьдесят. На нем был старомодный твидовый костюм, на шее туго затянут бордовый галстук. Он имел характерную для джуга внешность: тяжелые дуги бровей, выпирающие скулы. Но было и нечто необычное.

– Садись, сын, – сказал маленький человек неожиданно гулким басом.

В Петином нутре все оборвалось. Перед ним был сам Гурухан.

Петя осторожно, ощупью сел. Почти не дыша стал наблюдать, как Гуру поливает пальму, ставит лейку на пол и подходит к столу, зажигает настольную лампу и что-то изучает на экране монитора.

В свете лампы Петя вдруг понял, что его удивило в облике главного джуга. Красноватое лицо и шея. Вождь джугов был словно из бани. Петя смекнул, что это результат бритья.

И в самом деле, всего час назад Гурухан был полностью выбрит и умащен специальной мазью. Лоб, нос, шея, уши, плечи, грудь – все тело и конечности. Отсюда и раздражение на коже, подернутость свежим отрастающим волосом. Точнее, шерстью.

Словно угадав Петины мысли, Гурухан потянулся к тюбику, стоявшему на столе. Выдавил из него немного зеленого крема, стал втирать в руки. Мазнул по макушке, лбу и ушам.

«Он полностью волосатый, – восхищенно подумал Петя. – Интересно, он часто бреется? Наверно, часто, иначе летом можно с ума сойти».

– Я осведомлен о твоих художествах, Петр Зайцев, – прервал его неуместные мысли Гурухан.

Его голос был суров и ничего хорошего не сулил.

– Я что-то сделал не так, Гуру?

Петя постарался не дать голосу дрогнуть. Но не очень-то вышло. Еще и пот гнусно заструился вдоль позвоночника.

– Ты совершил большую ошибку, – медленно, увесисто сказал вождь.

Петя врос в стул. Гурухан продолжал медленно втирать крем, не глядя на него.

– Разве ты не знал, как ценна для нас природная шерсть тех джугов, которых мы называем избранными?

Петя молчал. Он ничего не понимал.

– Где было твое джугское чутье, когда ты убивал эту девицу?! – внезапно прогремел Гурухан.

– Ка… какую девицу, – заикаясь, привстал Петя.

– Сидеть! Ту самую, которая явилась к Мукло. Ты должен был почувствовать, что она носит не просто ребенка, а наше достояние.

«Я не знал, что она беременна!» – хотел крикнуть Петя. Но смолчал. И правильно сделал. Он начал смекать что к чему. Проклятая девка была беременна избранным. А за убийство волосатого джуга полагалась смерть.

Он поник, покорно подставляя голову под рокочущие обвинения главного джуга:

– Ты совершил страшное преступление. Если мы сами начнем уничтожать сырье для наших шкур, с чем тогда останемся? Ведь шкуры не вечны. Со временем они истлевают и изнашиваются. А избранные, наделенные природной шерстью, рождаются только у избранных и только через поколение. Или ты этого не знал? Да только с одного волосатого джуга за всю его жизнь можно сбрить шерсти на полтора десятка шкур. А ты одним махом обрезал целую ветвь! Неужели не почувствовал, что внутри этой женщины бьется сердце избранного?

Петю прорвало:

– Да не успел я ничего почувствовать, Гуру! Она влетела, как снег на голову. За моей спиной – труп Мукло, а тут она, опасный свидетель. Ну, простите меня. Я виноват, виноват. Но я не хотел. Что мне оставалось делать?

– Заткнуть рот, связать и доставить в штаб своего хурала, – проворчал Гурухан.

Он медленно зашагал по кабинету. На лбу схмурились складки, руки скрестились. Гурухан несколько раз прошелся от стола до двери и обратно. Остановился за Петиной спиной.

– Я мог бы тебя убить. Например, тычком пальца в горло, способом, который ты хорошо освоил в спецлагере для новообращенных, – буднично сказал Гурухан.

Петя почувствовал себя мышонком в лапах кота.

– Знаю, – глухо отозвался он замогильным голосом, словно уже находился на пути к стране вечных шкур.

– Я мог бы также убить тебя любым из трех десятков других способов. И это было бы справедливо.

– Справедливо, Гуру, – признал Петя.

Он уже был готов ко всему, лишь бы эта пытка закончилась. В вакуумной тишине он уловил над своей макушкой тяжелое дыхание Гурухана. Мелькнула мысль, что не столь уж обидна смерть от руки такого человека.

– Но я не буду убивать тебя, сын, – прошептал вождь. – Сейчас нам как никогда нужны бойцы. Такие, как ты, крепкие, выносливые. И преданные, несмотря на оплошности.

Гурухан рывком развернул его к себе вместе с визгнувшим стулом.

– Надеюсь, ты готов искупить свою вину?

Петя преданно заморгал. Стоявший перед ним человек смотрел на него уже не сурово, даже с оттенком лукавства.

– Что от меня требуется, Гуру?

– Нам предстоит большая битва с саярами. Ты будешь включен в передовой отряд.

– Когда же…

– Мы дадим сигнал. А теперь иди. Тебя отвезут в один из наших тренировочных лагерей.

– А…

Петя хотел спросить про Жагу и Бару, но вождь прочитал его мысли:

– О твоих помощниках позаботятся. Но сначала они должны завершить свою миссию. Позже они к нам, безусловно, присоединятся.

Гурухан махнул рукой – ступай. Петя неловко попятился и вышел из кабинета. Не успел опомниться, как ему снова надели на глаза повязку.

Оставшись один, Гурухан подошел к окну и какое-то время смотрел вниз, на площадь Трех вокзалов. Удобное место, хорошее. Но уж больно под носом у саяров. Не хотелось бы здесь задерживаться. Хорошо бы поскорее закончить приготовления и приступить к главному.

Он сел за стол, выдвинул один из ящиков и вынул папку. Развязал тесемки и извлек небольшую пачку листов. Наверху была надпись: «Расшифровка. Отчет. Суперсекретно». Далее шла распечатка разговора двух людей, который он уже почти выучил наизусть. Но он все равно снова пробежал текст. Покивал. «Значит, Всесаярский съезд. Ну-ну, Владимир Романович, посмотрим».

Но для начала предстояло решить проблему Солодовникова, угодившего в лапы саяров. Гурухан по шифрованному каналу вызвал помощника.

Тем временем Петя, снова в темноте и беспомощности, уже садился в машину в сопровождении первого, зловонного конвоя. Откинувшись на спинку сиденья, он начал прокручивать в голове все, что с ним случилось за последние полчаса.

И вдруг всплыла деталь, которую он только сейчас осознал. На левом виске Гурухана розовела причудливая завитушка шрама.

Удивительно. В спецлагере для новообращенных на занятиях «Как распознать врага» его учили, что подобные шрамы имеются у саяров.

– Владимир Романович, сядьте же наконец.

Яков Кирсанов, начальник службы безопасности Правительства саяров России, теребил свой перламутровый галстук.

– Что ты заладил «сядьте, сядьте»! Что случилось?

Баев только что вылез из бассейна и растирался полотенцем. Покосился на шезлонг, который ему подсунул Яша.

– Что стряслось?

Шумно выдохнув, Кирсанов доложил:

– Мы установили личность врача, который в 70–80-е годы прошлого года единственный в Советском Союзе мог делать подобные ювелирные операции. Убирал щеки членам Политбюро, разглаживал лбы артистам, сводил наколки уголовникам. Мы провели расследование и получили подтверждение. Именно он наносил джугам шрамы на висках, виртуозно скопированные с наших природных шрамов.

– Этот человек жив? – спросил Баев, бросая мокрое полотенце охраннику.

– Да.

– Вы его нашли? Допросили?

– Нет.

– Почему, черт возьми?

– Потому что это ваш отец.

Владимир Романович уперся в Яшу немигающим взглядом. Тот смущенно затоптался.

– Ты уверен? – хрипло спросил Баев.

– Мы нашли свидетелей. Кроме того, он сам сознался.

Владимир Романович уставился на покачивающуюся гладь бассейна.

– Надеюсь, твои люди…

– Никто его пальцем не тронул.

– Где он?

– В своем особняке.

– Машину!

Всю дорогу Владимир Романович грыз ногти и обкусывал заусенцы. Противная привычка, которая вдруг вернулась сама собой. В памяти, словно воздушные шары в утреннем тумане, всплывали картинки из детства.

Вот они с отцом идут на праздничную демонстрацию. Тот легко забрасывает его себе на плечи, маленький Вова видит море людей с красными флагами и транспарантами. Лицо обдает свежий ветер, который упоительно полощет транспарант, кумачовая ткань барабанит над ухом…

Следующая картинка – запах больницы. Они с мамой ждут отца, а он все не идет. От нечего делать приходится разговаривать самому с собой, мама одергивает: «Тихо!» Наконец выходит отец, белый халат весь мокрый. «Я спас человека». А на улице после двух сигарет шепчет жене, думая, что сын не слышит: «Я изменил его внешность до неузнаваемости. Теперь ему ничего не грозит…»

А вот он постарше. Уже знает, что отец первоклассный пластический хирург. Его карьера стремительна – заведующий клиникой, замминистра здравоохранения, потом министр.

Следующий кадр: отец на пороге с чемоданом. Сейчас он навсегда уйдет из семьи. Из кухни доносится мамина ругань вперемежку с рыданиями. Отец берет его, семнадцатилетнего, за плечи, пытается подбодрить. А в конце говорит: «Я должен раскрыть тебе одну тайну. Но не сейчас». После чего дает Володе свою визитную карточку и хлопает дверью. Сын успевает сунуть визитку в карман до того, как мать с проклятиями выскочит из кухни. Через минуту в открытое окно доносится важное урчание служебного «Мерседеса».

Эта министерская визитка долго пролежала в кляссере с почтовыми марками, спрятанная за обложкой. Владимир вспомнил о ней лишь через полгода, когда переживал первую в своей жизни любовь. Она была дочкой дворничихи, водилась с глумливой шантрапой и в упор не замечала страдающего воздыхателя. Умом он понимал, что чувство его безумно, но ничего не мог с ним поделать. Тогда он вдруг вспомнил прощальную фразу отца: «Я должен раскрыть тебе одну тайну…»

Он явился в министерский кабинет Романа Андреевича Баева, показав пропуск. Отец встретил его так, словно ждал.

В тот день Володя Баев узнал все. Про саяров и джугов. Про шрамик в виде браслета, который украшал висок отца и перешел по наследству к нему. Про род Баевых, призванный хранить великую тайну.

Сначала он не поверил. Но вскоре ощутил неведомую силу, которая понесла его по жизни вперед и ввысь, через юрфак и адвокатство – к успешному бизнесу и созданию своей политической партии. А впоследствии – к победе на выборах в Мосгородуму и росту его влияния среди саяров. Два года назад он возглавил Правительство саяров России. То самое, которое контролировало финансовые потоки и держало в руках все нити управления страной.

Он был всесилен. Лишь давняя неудачливая страсть к дочке дворничихи (давно уже спившейся) изредка бередила что-то внутри, продолжая питать его настороженную недоверчивость к женщинам. В свои пятьдесят четыре года Владимир Романович Баев был разведен и по-прежнему бездетен.

Да, отец дал ему не только жизнь. Он наполнил смыслом его существование. И вот теперь выяснилось, что он уже давно помогал джугам. Врагам.

Машина остановилась, водитель заглушил мотор. Баев глянул в окно. Там моросил дождь. Зима закончилась, не успев начаться.

Он немного посидел, собираясь с мыслями. Затем вышел и побрел к дому. Холодный дождь был мелок и неприятен. Бритая макушка противно намокла, но возвращаться в машину за зонтиком не хотелось.

Отец ждал его под навесом входа, опираясь на трость.

– Ты давно здесь не был.

– Да, – пробормотал сын, стараясь пройти мимо.

Задел трость, отец пошатнулся. На секунду оба замерли.

– Пойдем в дом, – сказал Роман Андреевич.

В гостиной было тепло, пылал камин. На ковре вальяжно разлеглись два лабрадора. Баев по очереди их потрепал (ленивцы и ухом не повели) и подошел к огромному аквариуму. В нем клубились рыбки, в основном золотые, дании, вуалехвосты и еще какие-то, с необычными пестрыми спинками. Все стенки аквариума были обсижены улитками.

В дальнем углу послышалось трепыхание, попугай Нушрок прокаркал:

– Какая погода?

– Скверная, – отозвался Баев.

– Скверная, скверная, – прокудахтал попка.

– Пить, есть будешь? – спросил отец.

– Нет.

Баев посмотрел на стену, на портрет мамы. Отец повесил его после ее смерти. Мама умела готовить. Таких вкусных эклеров, фрикасе и пудингов он больше нигде не ел.

Владимир Романович внимательно посмотрел на левый висок отца. Приложил палец к своему, ощупал бугристый узор шрама.

– У тебя это с рождения?

– Как и у тебя, – усмехнулся Роман Андреевич.

Отец подковылял к креслу и медленно опустился в него, опираясь на палку.

Баев сжал губы. Слишком о многом хотелось спросить, даже прокричать.

– Зачем ты их делал? – спросил Владимир Романович.

Отец рассыпчато рассмеялся.

– Вот уж не ожидал от тебя таких странных вопросов.

Этот смех вывел Баева:

– Зачем ты делал джугам имитации наших шрамов? Что все это значит?

Отец медленно раскурил трубку, обволокся хвостатым дымом.

– Поначалу, Володя, это был эксперимент, – проговорил он, глядя на портрет жены. – Только потом это стало выгодной сделкой. Молодости и амбициозности нужны деньги, здесь они удачно подвернулись.

– Сколько они тебе заплатили?

Отец посмотрел на сына долгим взглядом. Баев бахнул кулаком по каминной полке.

– В правительство СССР проникли джуги? Сколько их было? Какие сферы они захватили? Сколько шрамов ты им сделал?

– Я не считал.

– Фамилии?

– Бессмысленный вопрос. Я делал шрамы подросткам. Их называли только по именам. Мне их приводили, я лишь проводил операции.

– Не думал, что ты настолько жаден.

– Дело не только в деньгах. – Отец отложил дымящуюся трубку. – Не знаю, сможешь ли ты меня понять.

Опираясь на трость, старик встал и подковылял к бару. Вытащил бутылку коньяка и наполнил бокал. Вернулся к креслу, покряхтывая, уселся.

– Знаешь, с юности меня мучил один вопрос. Не слишком ли легко нам, саярам, далась власть над материальным? Что мы сделали для того, чтобы ее получить? Какой подвиг совершили? Чем пожертовали? – Роман Андреевич пожал плечами. – Чем больше привилегия быть саяром дарила мне свои плоды, тем тяжелее становились эти мысли. Вздымаясь вверх по лестнице благополучия и власти, я чувствовал, что многие из тех, кого я оставил позади, были не хуже, а иные лучше и гораздо способнее меня. Зато мои соплеменники-саяры, такие, как я, легко взлетали наверх.

– Что за…

– Не перебивай. Я много размышлял о природе нашего дара, об этом счастливом билете, который вытащил для нашего народа великий Саяр. Почему именно мы? Что ждет мир, в котором безраздельно царит такая сила? Что ждет нас самих? Ответ был очевиден: чтобы сила оставалась силой, ее необходимо уравновесить. Или хотя бы создать для нее сопротивление. Иначе рано или поздно мускулы станут дряблыми, чувства утонут в глупостях. Посмотри вокруг: разве ты не видишь, как деградировало твое окружение, твое так называемое правительство саяров? Всевозможные пороки и слабости сосредоточились в этих людях. Скоро они будут неспособны противостоять даже официальному правительству этой страны. А если придется схлестнуться с врагом покруче?

– Ты хочешь сказать, что подыграл джугам лишь ради того, чтобы они стали для нас достойным противником?

– Не только поэтому, Володя. Существование саяров в прежнем виде невозможно. Замкнутая корпоративность ведет нас к гибели. Настала пора разбавить нашу идеологию, взболтать застоявшуюся элиту, влить в нее новую кровь.

– Но почему джуги, папа?

– Потому что за ними сила, которой мы не можем противостоять.

– Ты пытаешься оправдать свое предательство!

Отец приподнял трость и погрозил сыну. Одновременно приподнялись оба лабрадора, заурчали на Баева-младшего.

– Скоч, Лэнс, лежать, – осадил их Роман Андреевич.

Лабрадоры послушно опустились на ковер. Баев-старший прикрыл глаза и продолжил излагать:

– Как и пятьдесят лет назад, сейчас я думаю лишь о выживании нашего народа. Может быть, ты поймешь меня когда-нибудь. Видишь ли, еще в мединституте я втайне от всех увлекся исследованием человеческих организмов различных этносов. Само собой, что в первую очередь меня интересовали мы, саяры. В результате сравнения основных биохимических показателей я пришел к выводу, что мы вырождаемся. Многие признаки у нас были одними из худших, а способность к воспроизведению – последняя из всех.

– Чушь!

– А почему у тебя в пятьдесят четыре года до сих пор нет детей? Только не говори, что ты не хотел, не созрел. Это все психологический блок, сиречь та же биохимия. Посмотри на других саяров. Многие из них бездетны, в лучшем случае имеют по одному ребенку, среди которых велик процент больных. Думаешь, я не хотел иметь много детей – троих, пятерых? Но в итоге, еле напыжившись, мы с матерью сподобились только на тебя. Со второй женой у меня вообще ничего не получилось.

– Ты хочешь сказать…

– Это не я хочу сказать. Это говорит природа. А она неумолима: саяры как замкнутый этнос вырождаются. Нам уже давно нужна подпитка извне. Продолжив исследования, я обратил внимание, что именно кровь джугов наиболее удачно разбавляет нашу. Это показали и лабораторные исследования, и сама жизнь. Возьми джуга Бардадыма, которого вы так долго считали саяром и даже сделали его министром массовых зрелищ. У него жена саярка и восемь здоровых крепышей. Я тебе могу привести не один такой пример. В джугах есть какая-то сила, в которой мы нуждаемся.

– Ты должен назвать всех, кому вырезал на виске шрамы, – угрюмо сказал Баев.

– Повторяю, это были мальчики, я знал только имена. Да и те забыл. А если кого-то и помню, как Бардадыма, то не скажу. Чтобы вы их так же изрешетили пулями? Нет уж, я не желаю плодить сирот.

– Тебя будут пытать.

– Я готов.

Роман Андреевич сказал это так спокойно, словно речь шла об оздоровительных процедурах.

– Тебя казнят, – сказал сын.

– Меня это не пугает. Мы и так себя казним.

– Я сейчас уйду. А ты должен вспомнить всех, кому делал пластические операции на виске. Даю тебе сутки, – процедил Баев.

– Ты так ничего и не понял.

– От этого зависит твоя жизнь.

Выйдя на улицу, Баев приказал ввести в доме режим домашней изоляции. Вопросительный взгляд дворецкого Тита он покрыл рыком:

– Хозяин под арестом!

Баев распорядился включить все камеры и круглые сутки следить за каждым шагом своего отца.

– Он не должен ничего с собой сделать. И никого не пускать в дом под угрозой смерти, – отрезал депутат.

Тит перепуганно закивал. Владимир Романович покосился на его дрожащие руки со связкой ключей и пошел к машине.

Баев отпустил водителя. Поехал сам. Всю дорогу, пока вел машину, его не покидало чувство беспокойства. Он проматывал радиоканалы, проскальзывая через музыкальные всплески, не давая хлопочущим ведущим докончить фразу.

Было то душно, то холодно. Отстегнув ремень безопасности, он сорвал с себя пиджак и галстук. Выключил систему стерилизации и открыл окно.

Несколько раз он звонил Кире, та не брала. Спит, наверное, решил он. Сейчас вдруг почувствовал, что Кира – единственный человек, кому можно излить свое чудовищное горе.

Никому из саяров, даже самым надежным, он не посмел бы сейчас рассказать об отце, об этой катастрофе. А вот Кире, чужой Кире, мучительно хотелось исповедаться.

Но то был минутный порыв. Вскоре он сосредоточился на главном. Всесаярский съезд – вот что сейчас важнее всего.

Поставив машину на ручник, он зашагал к дому. Его никто не встречал. Странно. Где Савелий?

Пришлось лезть в карман за блоком электронных ключей. Владимир Романович последовательно открыл все четыре двери. Вошел в огромную гостиную и огляделся.

И здесь никого.

– Савелий! Герман!

«Куда все подевались?»

Стало не по себе. События последних дней обострили нервы. Владимир Романович вынул из внутреннего кармана шестизарядный магнум. Медленно двинулся вдоль стены к лестнице на второй этаж. Услышал шаги. Знакомая торопливая походка. Баев на всякий случай спрятался за лепным выступом.

С лестницы сбежал мажордом Савелий, засеменил к выходу.

– Я здесь, – окликнул его Баев.

Савелий обернулся. Вид у него был крайне напуганный.

– Ты где шатаешься? Где все?

– Я…

– Что происходит? Где Герман? Где Руслан с Егором?

– Герман отпросился, у него мать заболела. А Руслан с Егором… Владимир Романыч, я сейчас все объясню.

– Почему, черт возьми, ты всегда тянешь кота за хвост!

Вся желчь, гнев и раздражение, накопившиеся за последние часы, вылились на голову бедного Савелия.

Лишь немного поостыв, Баев заметил, что забыл спрятать пистолет. Так и махал им перед носом полуживого мажордома. Сунул револьвер в карман.

– Кира в постели? Улучшение есть?

– Я как раз хотел сказать, Владимир Романович…

– Что?

– Киры Александровны нет.

– Как нет?

– Хоть режьте, Владимир Романович, она сбежала.

Баев тупо уставился на плешеватую макушку слуги, на болтающиеся в его ушах серьги.

– Шутишь? – тихо пробормотал он, поглаживая левую сторону груди. – Как она могла отсюда сбежать?

– Сказала, что съездит в салон красоты. Но что-то в ее голосе мне показалось странным. Немного выждав, я зашел в ее комнату. А там вот это.

Савелий робко протянул Баеву сложенный вдвое лист. Владимир Романович развернул бумагу, на которой было размашисто написано:

Баев мчал, на ходу настраивая навигатор. «Где там это паршивое Бибирево?» На экране высветилась картинка типичной окраины с нагромождениями домов, среди которых просачивались узенькие бороздки улиц и проездов.

Он задал нужную улицу и свернул по маршруту. Отхлебнул виски. Удачно проскочил два светофора и резко споткнулся на третьем, который полыхнул красным перед самым носом. Баев отпил из бутылки.

Что он скажет Кире, когда увидит ее?

Впереди назойливо мерцала вывеска ночного клуба. Какие-то игривые завитки, безвкусная пошлятина. «Кто разрешил эту дрянь? Куда смотрит глава управы?»

Зажегся зеленый свет, он рванул дальше. Понесся, увеличивая скорость. Свернул на узкую улочку.

И тут, как назло, из дворов выполз старый «Шевроле». Кряхтя, это доисторическое корыто затарахтело перед ним со скоростью повозки с дровами. Баев яростно посигналил зажившемуся старичку. В принципе, тот мог бы подвинуться и пропустить баевский «БМВ». Но то ли водитель был глух, как пень, то ли из принципа не прижимался к бордюру.

Поклаксонив еще пару раз, Владимир Романович выглянул вперед. Встречки не было. Он крутанул руль и в один рывок обошел «Шевроле» через сплошную линию.

Весь маневр занял не больше двух секунд, но этого хватило, чтобы его засекли. Прямо по курсу стремительно приближалась припаркованная машина ДПС. От нее, помахивая жезлом, отклеился полицейский.

«Проклятье», – проскрежетал Баев. Затормозив, он дисциплинированно опустил стекло.

Гаишник неспешно и слегка пританцовывая, явно любуясь крутым спидкроссом, подкрался к «БМВ».

– Нарушаем. Документики.

– Послушайте, сержант, – миролюбиво заговорил Владимир Романович, – вы сами видели, какая рухлядь впереди тащилось. Как бы вы поступили на моем месте?

– У меня нет такого «БМВ», – сказал инспектор, как бы на что-то намекая.

– Какая к чертям разница. Вы видели, как он ехал? Он же специально не пропускал меня!

Владимир Романович брызнул слюной.

– Стоп, да вы пьяны, – вытаращился сержант. – А ну выходите.

Он положил руку на опущенное стекло.

– Сдурел, начальник? Ты знаешь, кто я такой?

Тут только Владимир Романович вспомнил, что его депутатский «Мерседес» умчался на поиски Киры. А депутатский пиджак со значком и удостоверением он оставил дома.

– Ваши права, документы на автомобиль и ключи, – приказал сержант.

Баев пристально посмотрел на него, словно впервые увидев. Совсем мальчишка. Еще не обросшее жиром лицо, оттопыренные уши. Все впереди.

Быстро мелькнули две сменившие друг друга мысли. Первая – выбросить левый джеб в челюсть. Вторая – звякнуть министру МВД. Обе отбросил. Времени в обрез. Сейчас главное – Кира.

Он снял ногу с тормоза и резко нажал на педаль акселератора. Сержант отпрянул, замахал руками, засвистел. Заорал с интонацией шпаны: «Стоять! Водитель автомобиля номер…»

Его голос «защелкнулся» вместе с закрытым окном. Баев прибавил скорости. К чертям собачьим. Будет он тут права забирать. У меня, Верховного саяра!

Он летел как сумасшедший, разбрызгивая лужи и визжа на виражах. Так увлекся, что проскочил поворот, который подсказывал навигатор. Свернул на следующем перекрестке.

Там его уже ждали. Три машины ДПС с мигалками намертво перегородили дорогу.

«Когда они успели? – подивился Владимир Романович. – Может, я тут ни при чем, и они ловят кого-то другого?»

Мелькнула шальная мысль объехать заслон по тротуару. Его «БМВ» взял бы этот бордюр запросто. Но был риск налететь на пешехода.

Владимир Романович затормозил. Все последующие события пронеслись как в кино. Его вытащили, практически вырвали из машины, хотя он не сопротивлялся. Дали по голове чем-то увесистым, пинком втолкнули в полицейскую машину и грубо защелкнули наручники, ободрав кожу на запястье. Еще раз двинули, и Владимир Романович выключился…

Он пришел в себя в небольшом грязном помещении с бетонным полом. Было сыро и вонюче. Владимир Романович приподнялся и тут же со вздохом осел на липкую лавку. Голова гудела, как трансформаторная будка.

Он осторожно прислонился к влажноватой, словно потной стене. Взгляд расфокусированно поблуждал по облупленной двери.

С ним в камере находились двое. Один, бомж в рваном пальто, мирно спал на лавке. Второй выглядел человеком совершенно другого сорта: приличный с виду дядька лет пятидесяти, в бордовом джемпере и пиджаке. Пегие волосы с мальчишеской челкой. Взгляд поверх очков, вертикальная складка над переносицей. Словом, до тошноты типичный интеллигент. Он сидел, скрестив руки. То ли разглядывал похабные надписи на стене, то ли просто рефлексировал.

Владимир Романович почувствовал, что адски хочет в туалет. Закусил губу: не надо было так усердствовать с содовой.

– Эй, выпустите в сортир! – крикнул он.

Вернее, хотел крикнуть. На самом деле получилось глухо. Громче не мог, голова вскрикивала от боли.

– Да вон сходите в ведро, – махнул рукой интеллигент.

Владимир Романович обернулся и увидел заскорузлую парашу, всю черную от слизи и дряни. Со стоном поднялся (оказалось, что болит еще и колено), подковылял к ведру, держась подальше от бомжа.

Но оказалось, что расстегнуть брюки в наручниках непросто.

– Простите, не могли бы вы мне помочь?

Интеллигент не сразу понял. Но откликнулся с веселым смущением. Немного повозился, прежде чем справился с депутатской молнией.

Баев поморщился от дикости происходящего: чужой мужик расстегивает ему мотню. Видела бы Кира.

Но все это было ерундой по сравнению с нахлынувшим облегчением…

– Позвольте застегну, – деликатно заметил интеллигент.

– Пожалуйста. – Владимир Романович с театральной иронией воздел скованные руки.

– Как вас зовут, добрый спаситель?

– Артем Борисович.

В свою очередь представившись, Баев сделал паузу, ожидая, что тот его узнает.

Не узнал. Ну и ладно.

– Не найдется ли у вас сигареты, Артем Борисович?

– Отобрали, сволочи. Уже три часа маюсь, – вздохнул интеллигент.

– За что они вас?

– Задержали на марше.

– На каком еще марше?

– Вы что, за новостями не следите? – удивился интеллигент. – Протестный марш в центре, весь город бурлит. Ну, вы даете! На одном Новом Арбате такие толпы, что людям тесно.

– Почему тогда взяли только вас?

– Выхватили самого безобидного. Увидели культурную рожу – и в кутузку. А самых ярых закоперщиков даже пальцем не тронули. Да и куда им! Пусть бы попробовали – народ бы их тут же разорвал.

Владимир Романович недоверчиво уставился на него.

– И куда направились эти толпы?

– К Белому дому, требовать отставки правительства. Президент обязан убрать этих жирных скотов. Ну, или будет роспуск Госдумы и объявление новых выборов. Иначе самому президенту конец.

Баев не верил своим ушам. Да что они там, в официальном правительстве, с ума посходили? Совсем мышей не ловят. Он машинально сунул руку в карман за суперфоном и чертыхнулся, вспомнив, что его отобрали.

– Вас-то за что? – спросил Артем Борисович.

– Неважно.

– Я смотрю, вы хорошо одеты. Да и пахнет от вас… элитно.

Баев хмыкнул.

– Раз даже такой, как вы, попал к ним в немилость, значит, этой власти скоро действительно кирдык, – уверенно заявил интеллигент.

– И что дальше?

– Посмотрим. Главное – свалить преступный режим. Ворьё проклятое пересажать.

Интеллигент резко встал и подошел к стене. Изо всей силы стукнул по ней кулаком. Уйкнул от боли, с гримасой плюхнулся на лавку, потирая ушибленную кость.

Баев с иронией задрал ногу на ногу.

– Полагаете, после смены режима станет лучше? Вы, как я погляжу, тоже на голодранца не похожи. И джемперок, и очки в стильной оправе. Профессура?

– Кандидат, – морщась, пробормотал Артем Борисович.

– Дайте угадаю профиль. Эээ… историк? Обществовед?

Артем Борисович снова вскочил, в очках блеснула ярость.

– Я все понял! Вы сами из этих чинуш. Мне кажется, я вас где-то видел, только не могу вспомнить. Вас ко мне подсадили как провокатора?

– Сядьте, – устало сказал Баев.

Головная боль усилилась. Он провел ладонью по лбу, по переносице.

– Послушайте, как вас, Артем… Васильевич.

– Борисович!

– Вы в самом деле думаете, что будет лучше? Ну, после того, как свалят власть этих, как вы изволили выразиться, жирных скотов?

– Я верю!

– Да сядьте вы, наконец. Послушайте меня, дорогой Артем Борисович. Лучше не будет. Станет только хуже.

– Мы это уже сто раз слышали. Старые мантры тухлого правительства.

– А где вы возьмете не тухлое?

– Оно уже есть. Пойдите на улицу и увидите! Там готовые министры, интеллектуалы. Не чета вашим вонючим хорькам из Белого дома!

– Даже интеллектуалы ничего не смогут сделать. Они и пикнуть не посмеют против той силы, которой им придется подчиниться.

– Вы о народе? – интеллигент бросил взгляд на бомжа.

– Да о каком народе, наивный вы человек.

Еще чуть-чуть, и Баев ляпнул бы лишнего. Но лязг и грохот открываемой двери прервал его.

В камеру ввалилась целая делегация полицейских в погонах. С первого взгляда на их виноватые хари Баев понял, что им уже все объяснили.

Повисла неловкая пауза. Вперед вышагнул упитанный полковник. Он дрожащей рукой протянул Баеву ремень и суперфон. Пробормотал извинения, сказал, что машина ждет, а виновные в его задержании уже на-на-на-наказаны.

– Не надо никого наказывать, – отрезал Баев. – Лучше расстегните наручники.

Полковник заорал:

– Ключ от наручников!

Подскочили, отомкнули.

Надев ремень, Баев обернулся к интеллигенту. Захотелось его подбодрить.

– Не вешайте нос, профессор.

– Я не профессор, – угрюмо ответил тот.

– Значит, будете.

– Не буду. Задницу не умею лизать.

– Я вам помогу. В смысле, дорасти до профессора, – уточнил Владимир Романович. – Если возникнут какие-то проблемы, позвоните в городскую думу и спросите Баева.

– Не дождетесь.

Владимир Романович пожал плечами и вышел из камеры. За ним подобострастно вывалилась кавалькада правоохранителей.

– Выпустите этого человека, он ни в чем не виноват, – сказал Владимир Романович, когда закрылась дверь. – Да и бомжа тоже. Только помойте его и побрейте, человек все-таки.

– Есть, – щелкнул каблуками полковник.

Баев смерил его неприязненным взглядом.

– Владимир Романыч, а вы это, гляньте в свой суперфончик, там вам кто-то важный звонил. Наш балбес дежурный не сразу разобрался, нагрубил. Но вы не волнуйтесь, он за это ответит по всей строгости…

Баев не слушал его болтовню. На экране высветилось несколько неотвеченных вызовов от начальника службы безопасности Яши Кирсанова.

– Звонил? – спросил Баев.

Вместо ответа обвалился шумный выдох.

– Слава Саяру, вы живы, Владимир Романович.

– Ты думал, менты меня до смерти забьют?

– Какие еще менты, Владимир Романович? Ваш особняк взорван!

Баев чуть суперфон не выронил.

– Не шути так, Яша.

– Какие шутки, одни руины. Пожарные до сих пор тушат, восемь обугленных трупов. А вы на звонки не отвечаете!

– Ладно, успокой всех, что я в порядке, – пробормотал Баев.

Он был бледен и ошарашен.

Владимир Романович не помнил, как вышел из отделения полиции. Ему что-то сказали, вложил в руку ключи от машины, подвели к «БМВ», пожелали счастливого пути.

Он сел, прыгающим пальцем ткнул в экран, вызывая Руслана. Тот взорвался отчаянным «Алло!!!»

– Тише, не ори.

– Шеф, вы живы! Мы тут чуть с ума не сошли. Звоним, а вы вне зоны доступа.

– Где Кира?

– С нами. Два часа вас ждали, тут экстренный выпуск: «Взорван особняк депутата городской думы Владимира Баева». Кире Александровне стало плохо.

– Что с ней?

В эфир ворвался Кирин голос:

– Володя, все в порядке. Боже, как я испугалась. Что случилось? Ты где? Если бы с тобой…

– Зачем ты сбежала, Кира?

– Уже неважно. Порви эту дурацкую записку. Главное, что ты жив. Когда по радио передали… Я представила, что никогда больше… Прости меня, Володя.

Баев почувствовал внезапную слабость. «Если это игра, она исполняет свою роль гениально».

– Вы где? – спросил он.

– Сидим в кафе. Улица Лескова. Дом, кажется, 17.

– Сейчас приеду.

На этот раз он ехал гораздо аккуратнее. Да и хмель практически выветрился.

«Она или не она»? – мучала мысль.

С виду это было логично – подложить бомбу и скрыться. Но зачем так сложно? У Киры была тысяча способов убить его без шума и грохота – подсыпать яд, зарезать в постели, оглушить в ванной. Но подкладывать бомбу?

Да и где она могла добыть заряд такой мощности? Как пронести его в дом, напичканный видеокамерами?

И все же ее внезапное бегство выглядело подозрительно. Он вдруг осознал, что ничего о ней не знает. Кто ее подруги? С кем она раньше общалась?

Он как-то упустил все это. Даже не упустил, а просто отмахнулся. Решил, что такие раскопки ее биографии навредят их отношениям. Не хотелось, обнимая близкого человека, перебирать в голове детали его досье.

Допустим, это Кира устроила чудовищное покушение. Как она должна действовать сейчас, когда он остался жив? Будет ждать нового шанса. Возможно, самого первого, который ей предоставится. Тогда, вполне вероятно, сейчас она сжимает в сумочке рукоятку пистолета или ножа.

Позвонить Руслану, чтобы ее обыскали?

А если это не она?

Объезжая троллейбус, Владимир Романович обратил внимание на припаркованную полицейскую машину. Рядом стояло несколько росгвардейцев в шлемах с электротоковыми саблями. Поодаль Баев заметил группу молодежи, которая шагала по тротуару и что-то выкрикивала. Владимир Романович сбавил скорость и опустил стекло, чтобы разобрать слова, но в этот момент росгвардейцы с грохотом бросились на студентов. В ответ полетели камни.

Было понятно, что сейчас полицейские сомнут и размолотят этот молодняк, как цыплят. Но вдруг из-за спин студентов выскочила необычная ватага, разодетая в кольчуги и богатырские шлемы. Они были вооружены щитами и мечами, как витязи с картин Билибина.

– Други мои, не посрамим память предков! Вперед на ворога! – гаркнул один из них, высокий парень с бородкой.

Владимир Романович в изумлении затормозил. Витязи надвинулись на росгвардейцев, посвистывая в воздухе клинками.

– Мужики, не ссы! – заорал командир силовиков. – Это клоуны из клуба «Реконструкция истории», у них все картонное.

Но высокий витязь махнул мечом – и электротоковый клинок командира отлетел, жалобно искря. Тот с удивлением посмотрел на рукоять с куцым обломком.

Воодушевленное богатырство поперло с мечами наперевес, ломая строй росгвардейцев. Бросая щиты и сабли, те под хохот студентов рассыпались по кустам и задворкам.

Дивясь, Владимир Романович тронулся дальше. Ближе к северу города марширующих и скандирующих людей на тротуарах прибавилось. Некоторые норовили выскочить на проезжую часть, размахивали бело-зелеными флагами с надписями «Свободу политзаключенным!» и «За честное правительство!»

Очень быстро на Ботанической собралась пробка. «БМВ» Баева еле полз вслед за грязным «Опелем». К машинам подскакивали какие-то девушки, на ходу привязывали к зеркалам машин бело-зеленые ленты. Баев хотел спросить, что это значит, но раздумал. Мало ли что у них на уме. Главное, поскорее выбраться из затора.

Но и впереди, на Алтуфьевском шоссе, оказалось не лучше. Вся дорога была запружена машинами и людьми. Многие кричали и дудели в трубки, водители сигналили, что-то возбужденно кричали друг другу.

Полицейские возникали нестройными кучками, но тут же рассеивались, напуганные толпой с камнями и обрезками труб.

«Он же говорил, что волнения только в центре, – недоумевал Баев, вспоминая слова соседа по камере. – А тут и на окраине черт знает что творится. Эти болтуны из официального правительства элементарный порядок навести не могут».

Пробиваясь сквозь заторы, Баев сумел съехать с Алтуфьевки в сторону Отрадного. Здесь стало свободнее, но не спокойнее. Молодежи не было, в основном бродили полупьяные мужики с арматурой. Владимир Романович постарался проскочить эти диковатые кварталы, не сбавляя скорости.

Он почти доехал до кафе на Лескова, когда позвонил Кирсанов.

– Яша, сейчас не могу говорить.

– Владимир Романович, это очень важно.

– Говори быстро.

– Мы узнали, кто хотел вас убить: Герман.

Баев быстро прокрутил информацию в голове. Герман, Герман. Худой, немногословный, очень исполнительный.

– Почему он?

– Все погибшие опознаны. В основном по одежде, так как трупы обезображены. Это секретарь, мажордом, кухарка, садовник и четверо слуг. Пятого слуги среди погибших нет. Именно Германа.

Словно ножом полоснуло по сознанию. Баев вспомнил последние слова мажордома Савелия: «Герман отпросился, у него мать заболела».

Бедный Савелий. Жаль было и секретаря Мишу, и кухарку Варвару Васильевну. Какую изумительную она готовила долму…

Владимир Романович затормозил у обочины и прикрыл глаза. Попытался вспомнить, как этот Герман появился у него в доме. Кажется, по чьей-то протекции года два или три назад.

– Герман оказался скрытым джугом. Шрам на виске, очевидно, был подделкой, – вынырнул из динамика голос Яши.

– Откуда известно?

– Мы взломали его электронную почту, спасибо ребятам-хакерам из отдела «Д». С виду ничего криминального, обычная переписка с родными и друзьями. Но одно письмо показалось подозрительным. Он писал некоему знакомцу о каких-то своих подружках, причем имена некоторых выделил жирным. Применив Web-сканер, мы расшифровали это письмо.

– Что в нем?

– Подробное описание вашего особняка. А жирным выделены спальня, кабинет, столовая, гостиная и бильярдная, то есть те комнаты, где вы обычно проводили время. По характеру разрушений мы знаем, что взрывчаток было пять или шесть. Скорее всего, они были вмурованы в стены и сработали синхронно.

Баев вспомнил, что в сентябре в особняке делался ремонт. Строителей нанимал как раз Герман. Видимо, взрывчатку пронесли в дом вместе со стройматериалами.

– Это просто чудо, – продолжал лопотать Яша, – нам невероятно повезло, что вы остались живы, Владимир Романович. Тень Великого Саяра хранит вас.

– Яша, как такое могло случиться? Перед поступлением на работу его проверяли на детекторе лжи?

– Конечно. Видимо, ему удалось обмануть полиграф.

– Мог ли полиграфолог повлиять на результат тестов?

– Теоретически да, но…

– Узнай, кто проводил проверку. Доложишь завтра. И подними результат тестов, с подробной расшифровкой специалиста.

– Сделаем.

– Как идет подготовка к Всесаярскому съезду?

– Полным ходом. Все оповещены.

– Отмени съезд.

– Как?

– Сошлись на чрезвычайные обстоятельства. Готовь экстренное заседание правительства саяров. Даю тебе три недели.

– Почему так много?

– Нужно провести предварительную работу. Готовьте двадцать шесть детекторов лжи к использованию в особом режиме. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду. Кстати, трое новых министров ПСР уже приступили к выполнению своих обязанностей?

– Да, осваиваются.

– Тогда действуйте. Детали не по суперфону.

Баев отключился.

Позвонил отец. Потом беспрерывно стали звонить депутаты, журналисты, сотрудники министерств и ведомств. Все охали, ахали, желали здоровья и прочая, прочая. Так надоело, что пришлось отключить суперфон.

К счастью, на улице Лескова уличных волнений не было. Подъехав к кафе, он увидел у входа Руслана и Киру, обоих с сигаретами. Выпрыгнул из машины как подстреленный.

– Ты куришь?!

Уткнувшись в него, Кира заревела, вмиг залила ему рубашку. Он этого никак не ожидал.

– Какая я дура, – стучалась она лбом в его грудь. – Прости меня, пожалуйста. Я больше ни… когда….

– Кирюша, ты что? Благодаря тебе я жив остался. Если бы не твое бегство, лежал бы сейчас под завалами. Да и ты вместе со мной.

– Это было бы романтично, – всхлипнула она.

Гурухан с интересом взирал на бескрайнюю пробку на Каланчевской. У поворота на проспект Академика Сахарова упал максидрон и перегородил почти две полосы. Перемигивались маячки скорой помощи и машины ДПС. У разбитого коптера суетились санитары. Значит, дроновод или кто-то из пассажиров жив.

«Видимо, успел вывести аппарат из резкого пике, смягчил падение, – предположил вождь джугов. – Что-то часто они стали падать. Хорошо еще этот никому на голову не грохнулся, как тот в Раменках, который размазал по асфальту старуху с таксой. Приду к власти – запрещу эту блажь к чертовой матери».

Вождь джугов почесал кисти рук. После утреннего бритья они все еще зудели.

С возрастом конечности становились мохнатее. Вроде и радоваться надо, больше сырья для новых шкур, да только чем сильнее зарастаешь, тем противнее раздражение.

Он выдавил из тюбика немного зеленого крема и тщательно втер в те места, которые особенно назойливо чесались.

Тренькнул телефон на столе. Он поднял трубку.

– Гуру, для вас в приемной конверт, – сообщил дежурный.

Гурухан вздернул бровь.

– Кто принес?

– Робот-курьер. Оставил и ушел.

– От кого?

– Я не успел спросить.

– Как выглядел?

– Обычный робот: смуглый, темные глаза, зеленая бейсболка.

– Что в конверте?

– Похоже, какая-то бумага.

– Проверь. Если ничего опасного, немедленно ее мне.

Через несколько минут ему положили на стол белый конверт с маркой, изображающей Петра I. Крупными печатными буквами было выведено: «Гурухану – лично».

Он взял конверт в руки и почувствовал волнение.

– Свободен.

Посыльный удалился.

Вождь джугов отпер нижний ящик стола, достал оттуда папку и развязал тесемки. В ней лежал белый конверт с точно такой же маркой и надписью.

От волнения пот выступил за ушами, там невыносимо зачесалось. Гурухан поскреб и нетерпеливо разодрал конверт.

На этот раз письмо, также распечатанное на принтере, было еще короче, чем предыдущее:

Баев нервно просачивался сквозь толпу. Роль ледоколов выполняли его охранники.

Владимиру Романовичу было непривычно топать пешком. Но, увы, его служебный «Мерседес» не смог пробиться к зданию Думы на Страстном. Он намертво застрял на повороте с Охотного ряда на Большую Дмитровку, несмотря на все свои спецсигналы – маячки, сирены, крякалки, скрежеталки и гипервойки. «Мерс» просто уткнулся в толпу, плотно набившую центр города. Манифестанты напирали, угрожая разнести дорогую иномарку на колесики и винтики.

Баев потребовал подогнать служебный максидрон, но едва тот приземлился, как кто-то пальнул в него петардой. Думского дроновода увезли с контузией.

И вот теперь Владимир Романович протискивался в толпе по тоннелю, прорубленному его охраной. Ноябрьский ветер атаковал его плащ, но не добирался до холеного тела Баева. В подкладку плаща были вживлены микрокапсулы, которые на холоде выделяли тепло.

За Столешниковым переулком стало полегче, но и здесь то и дело под ноги лезли то сумасшедшая молодежь, то какие-то дядьки с флагами, водкой и почему-то с бубнами. Вакханалия царила невообразимая, сопровождаемая скандированием, воплями, трелями, барабанным боем, взрывами петард, свистами и еще десятками звуков.

Весь сквер на Страстном бульваре тоже оказался запружен людьми. Сидящий Рахманинов испуганно взирал поверх голов. Баев вспомнил, как давеча на его глазах ряженые витязи накостыляли росгвардейцам, и невольно прибавил шагу.

Вот и Дума, наконец-то. Кто-то ласково, будто стесняясь, позвал его:

– Владимир Романыч.

– Что еще! – резко обернулся он, взметнув полы плаща.

В глаз и нос вонзилось мокрое и липкое. Владимир Романович обескураженно задышал ртом. Запахло скверным фастфудом, противно потекло за шиворот.

Не успев ничего понять, он получил еще две хлестких пощечины. Два гамбургера, справа и слева. В проем между плащом и костюмом ухнула горсть салата. На галстуке зависла жирная сопля майонеза.

Плечи охранников поспешно сомкнулись, отделяя его от беснующейся толпы. Страшно хотелось броситься, набить морду. Но кому? Кто бросал в него эту мерзкую снедь? Лица, лица, лица. Ржут, тычут пальцем. Ненавидят.

В ноздре было отвратительно кетчупно. Он весь был в этом дерьме. А скоро в Думе ему выступать…

Женя Супов, думский помощник Баева, в страхе убежал в туалет с изгаженным депутатским костюмом. Голый по пояс Баев метался по своему кабинету, как тигр. Он орал, матерился, расшвыривал бумаги, лежавшие на его столе. У стены жалась вся его пресс-служба, Инна, Гена, Наталья Васильевна.

– Вла… Владимир Романыч. Там важная бумага, – пролепетала, набравшись духу, Инна.

Она умоляюще покосилась на один из сброшенных листков, скомканный и затоптанный буйным шефом.

– Что? – взревел Баев.

– Письмо от премьер-министра.

– А? Где?!

Он подхватил с ковра полурастерзанный документ, впился в него глазами.

– Супов, соединить меня с премьером. Где Супов, черт побери!

– Ваш костюм отчищает, Владимир Романович.

– Сюда его!!

Инна выпорхнула в коридор. Баев подошел к шкафу, достал вешалку с рубашкой и другим пиджаком, серым в блестящую полоску. По-военному быстро облачился.

Явились Инна и перепуганный Женя с закатанными рукавами.

– Все уже сохнет, Владимир Романыч.

– Соедини меня с премьер-министром. Быстро!

Несколько секунд – и Супов протянул трубку шефу.

– Алло, – услышал Баев вальяжное мурлыканье.

– Я тебе покажу «алло!» Ты почему, дрянь, мышей не ловишь?

Голос в трудке задрожал:

– Виноват, Владимир Романович.

– Что происходит? Почему на улицах бардак? Вы там с презиком совсем страх потеряли? Только и знаете, что пить и жрать. Кто порядок наводить будет? Забыли, кто вас на эти посты посадил?

– Никак нет, ваше высоко… высокоблаго…

– И ты имеешь наглость слать мне какие-то проекты. «Инициативы» у него, видите ли. Да чихал я на твои инициативы!

– Больше не буду, – заскулил глава правительства.

– Бегом с презиком собирайте силовиков! Действуйте, не сидите, как кнури!

Отбушевав, Баев немного успокоился. Глянул на свое пунцовое отражение в зеркале, попросил чаю с лимоном. До его выступления в Думе оставалось меньше десяти минут.

Из городского парламента он отправился прямиком к начальнику саярской службы безопасности Яше Кирсанову. Его терзало беспокойство. Больше недели Яшины люди обрабатывали Солодовникова, и до сих пор без результата. Казалось, что изнеженного проректора сломать легко, но тот неожиданно уперся. Не помогли ни пытки, ни инъекции, подавляющие волю.

Накануне была предпринята очередная попытка его расколоть. К нему отправили опытного гипнотизера. Но и этот маневр провалился, Солодовников изобразил идиота.

«Вдруг он на самом деле рехнулся», – озабоченно думал Баев.

Он застал Яшу в боулинге. Тот швырял шары, те грохотали, как валуны.

Яшин доклад был неутешителен. Никаких сдвигов. Любой другой на месте Солодовникова уже давно сломался бы и ползал в ногах. А этот черт геройствовал с иррациональным упорством.

Они спустились в подвал, миновали серию дверей с кодовыми замками. Двухметровый охранник отпер последнюю, они вошли в комнату без окон.

На койке лежал осунувшийся человек, в котором трудно было узнать бывшего проректора. Он был одет в бесформенную кофту и спортивные штаны с полустертой эмблемой «Адидаса».

Солодовников никак не отреагировал на приход людей, продолжая пялиться в потолок, где противно мерцала психоломная лампа. Баев его окликнул, потряс за рукав. И отдернул руку.

Андрей Ильич Солодовников был мертв.

Прибывший врач констатировал смерть от отравления.

Продолжала мигать психическая лампа дневного света. Эксперты медленно ползали по комнате, обследуя каждый сантиметр. А в соседнем помещении Яша Кирсанов прокручивал запись на камере видеонаблюдения.

– Есть, – отрывисто сказал он. – Вот он вкалывает ему яд.

Баев подошел к монитору.

– Кто это?

– Мой помощник Артур. Он вчера вечером допрашивал Солодовникова.

– Где он?

– Исчез. Это моя вина, я ему доверял, как себе. Делайте со мной что хотите, Владимир Романович.

Яша что-то покаянно бубнил, Баев не слушал. Страшная апатия навалилась на него. Он достал суперфон.

Отец ответил не сразу:

– Извини, Володя, ногу прихватило. Тяжело ходить.

– Опять ишиас?

– Ага.

– Сделай компресс из листьев березы. Сказать, чтобы прислали готовое снадобье?

– Пожалуй, – прокряхтел отец. – А как ты?

– Боюсь, все зашло слишком далеко. Джуги нашли свою силу. Видимо, это война.

– Так и должно быть, Володя. Война – значит, война.

– Но ты всегда был пацифистом.

– Истории плевать на наши взгляды. Мы не можем остановить ход событий. И не вправе в них вмешиваться.

– Тогда какого черта ты сам вмешался! Зачем помог джугам?

– Я уже объяснил.

– Неубедительно.

– Скоро сам все поймешь.

Разглядывая гирлянды медалей и вымпелов в квартире баскетболистки, Суставин в подробностях рассказал, как проректора Солодовникова взяли на его даче.

– Вы могли его не отдать людям Баева? – спросил Илья.

– Теоретически мы могли бы спрятать Солодовникова на какой-нибудь конспиративной квартире. Но тогда Затворов нас бы просто расстрелял. А потом расстреляли бы его.

– Трусы, – вякнул Коля, который снова не пил и теперь всех задирал.

– Заткнись, – беззлобно ответил Суставин, щурясь на золотую медаль за победу в Мадриде.

– Надо отправляться на дачу к Солодовникову, – подумав, сказал Илья.

– Зачем?

– Вдруг полиция там что-то упустила.

– Обижаешь.

– Согласен с Ильей, проверить дачу стоит, – вышел из нирваны Рич.

Суставин немного покочевряжился, но сдался. И в самом деле, мало ли. Он позвонил Пантелееву, тот сказал, что лично дачу Солодовникова не обыскивал.

– Ты же его брал, Паша.

– Я свою задачу выполнил, обыск не мое дело.

– А кто проводил обыск?

– Кажется, кто-то из группы Челебадзе.

– Там же у него одни стажеры. Слушай, Паша, давай туда наведаемся.

– Делать мне нечего. Езжай сам, если хочешь.

С Суставиным поехал Рич. Илья остался присматривать за мающимся трезвостью Колей.

Мукой снега были присыпаны дачные угодья проректора и все постройки. Гараж. Взлетная дрон-площадка. Баня. Теплица. Беседка. Домик для приезжих. Флигель для слуг…

Суставин с Ричем подошли к большому двухэтажному дому с арочными окнами. Дверь была закрыта на замок, но у них имелась отмычка.

В доме оказалось почти так же холодно, как на улице. Мелькнула мысль разжечь камин, но, посовещавшись, они от этой идеи отказались. Еще прибежит какой-нибудь дошлый соседушка, решивший, будто в дом забрались воры.

Потирая стылые руки, они с Ричем дотошно исследовали каждый угол. Подвигали мебель, отодрали плинтуса, вскрыли полы. Ничего.

Суставин покусал губы.

– Неужели наши таки все зачистили?

– Давайте рассуждать логически, – предложил Рич. – Зачем Солодовников сюда приехал?

– За шкурой.

– Пантелеев рассказал, где она хранилась?

– Внизу, где продукты.

Они подняли тяжелую крышку погреба. Спустились по лестнице, светя фонариками. Большую часть погреба занимали ящики с картошкой и морковкой. Матово пылились банки с соленьями и компотами. Был и винный ящик.

– Стойте, тут кто-то есть!

Суставин судорожно посветил в угол. С облегчением выдохнул: робот. Отключенный. Человекообразный сидел на лавочке в понурой брошенной позе, подернутый паутиной.

– Капитан, посветите сюда, – попросил Рич.

Суставин направил луч фонаря на ящик с картошкой. Там, среди подернутых ростками клубней, что-то белело. Скомканная бумажка.

Рич ее расправил. Это был чек из автомойки, в которую заезжал Солодовников.

Увидев скованных наручниками громил, Илья двинулся к ним с Нориной гантелей наперевес, отпихивая стул.

– Кто из вас убил Алину?

Рич с Суставиным еле оттащили его от джугов. Илья ушел в комнату, бахнув дверью. Пометавшись, он растолкал Колю.

– Пошли гулять.

– Не хочу.

– За мной, я сказал, – сорвал одеяло Илья. – Я тебе покажу небо в алмазах, ты мне еще спасибо скажешь. Бегом в парк!

Коля испуганно подчинился.

Они ушли, а Суставин с Ричем принялись за джугов. Усыпив их сильнодействующим снотворным, они обнаружили, что колючая шерсть растет не из тел, а из шкур, которые на них надеты.

Надев толстые перчатки, Рич подергал края шкур в районе горла. Они отслаивались чуть ли не с мясом. Приклеились к коже, даже частично приросли.

– Что ты делаешь? – удивился Суставин.

– Надо их снять.

– Зачем?

– Потом объясню. Нужны водоотталкивающие комбинезоны, респираторы и особо прочные перчатки.

– Сделаем.

Суставин позвонил в хозчасть отдела полиции. Через пятнадцать минут дежурный максидрон привез все, что нужно.

Они облачились в комбинезоны, надели респираторы и перчатки. Пришлось смачивать волосню джугов теплой мыльной водой и потихоньку отдирать шкуры от кожи, чтобы не нанести им травм. Все это сопровождалось вонью, которая пробивалась даже сквозь фильтр респиратора.

Отделяя шкуру от сукристой кожи, Рич с тревогой думал о том, что звериный дух может въесться в стены Нориной квартиры. «Придется потом обработать помещение. Может, даже окурить благовониями», – решил он.

Лишь через час с лишним, мокрые от напряжения, они справились. Обе шкуры завернули в плащ-палатку Суставина, которую тот притащил из своего «Фольксвагена».

Теперь перед ними на клеенке, постеленной поверх тренировочного мата, пластались два мощных тела с воспаленной кожей. Сморенные снотворным, джуги спали, словно новорожденные, разметав руки.

У Бары на ноге был небольшой кровоподтек. Пулевое отверстие теперь выглядело как легкая ранка. Суставин пощупал ее с изумлением.

– Что будем делать? – булькнул он из-под маски.

– Мыть, – утробно отозвался Рич.

Одного за другим они перетащили джугов в ванную. По очереди их выкупали, используя крем-гель.

Лишь минут через сорок они смогли сорвать с себя респираторы, вытерли потные лица. На всякий случай капитан снова сковал Жагу и Бару наручниками и наножниками. Рич накинул на них ватные одеяла.

Вскоре громилы очнулись от действия снотворного. Ощутив себя без шкур, да еще и скованными, они жалобно заскулили. Бара забился головой о паркет. Рич пригрозил ему гантелькой: не смей портить имущество. Тот затравленно притих.

В глазах джугов и в помине не осталось прежней звериной прыти. Вместе с потерей шкур они словно сдулись.

Рич подошел к ним вплотную и уселся в позе лотоса.

– Эй, рискуешь, – вздернулся Суставин.

– Ни капли. Снимите с них оковы, капитан.

– Даже не думай.

– Под мою ответственность.

– Соображаешь, о чем просишь?

Рич отвел Суставина в сторонку.

– Эти гаврики сломлены, капитан. Без своих шкур они совершенно не способны на волевое усилие.

Суставин поскреб нос.

– Ладно. В конце концов, я всегда могу спустить курок. Хотя…

Он вспомнил про пулевое ранение, которое теперь выглядело смешным. Рич угадал его мысли.

– Это все действие шкур, капитан. Если вы выстрелите в него сейчас, он изойдет кровью.

– Что за чудеса?

– Сейчас объясню. Когда профессор Турсунов с рынка рассказал мне о мифических джугах, я решил навести справки. Интернет и прочие доступные ресурсы ничего не дали. Тогда я позвонил своему приятелю из Ленинской библиотеки. Он там работает в архиве и имеет доступ к редким изданиям. Он достал мне любопытную книгу 17 века одного итальянского монаха, писанную на латыни. Так вот в ней под именем jugi упоминаются некие hominibus pellibus – то есть «люди в шкурах». Я дам вам почитать фрагменты, которые перевел. Там как раз говорится о невероятной силе этих шкур, которая дает джугам аномальную энергию.

– Что ж получается? Если эту шкуру напялить, она покруче бронежилета будет?

– В некотором роде. Но тут действие более тонкое. Шкура не защищает от пуль, она делает раны намного более легкими. И затягиваются они очень быстро. Иммунитет включается гораздо мощнее.

– Интересно проверить. Конечно, противно надевать вонючую шкуряку, но ради интереса я бы попробовал.

– Не советую, капитан. В книге написано, что это действует только на джугов.

– Что за бред?

– Это не бред, – раздался глухой голос с необычным акцентом.

Суставин уставился на одного из джугов.

– Лишь потомков великого Джуги защищает священный покров, – изрек Жага. – Всех остальных он колет своими шипами. Если такой человек будет носить шкуру, шипы начнут источать яд, и этот человек умрет.

– Вы освободите нас? – пробубнил Бара.

– Да. Если расскажете, за что убили Алину Муромцеву.

– Расскажем. Только снимите с нас эти железяки.

Рич повернулся к Суставину.

– Капитан, ключи от браслетов.

– Уверен?

– Абсолютно. В крайнем случае я их легко вырублю. Без шкур это обычные увальни, вы же только что слышали.

Освобожденные от наручников джуги благодарно захрустели суставами. На их грубых морденциях загуляло подобие неги. «Ишь ты», – с интересом наблюдал за ними Суставин, не забывая все же держать обоих на мушке.

Джуги остервенело зачесались, заскребли свои раздражения. Рич принес им детский крем, объяснил, как им пользоваться. Сначала Жага, а следом и Бара осторожно помазали все свои зудливые места. Потом умастили друг другу спины и пониже. Жага брюзгливо настаивал на особом внимании к правой ягодице, подернутой рифленой коркой.

– Приятели, вы не увлеклись там? – не вытерпел Суставин. – И вообще, прикройтесь чем-нибудь. Не могу я уже видеть ваши бесстыжие ляжки.

Ричу пришла идея. Он притащил из Нориного гардероба все ее барахло, которое баскетболистка не трудилась складывать, а просто пихала в ящик. Из этой разноцветной груды он выудил пару баскетбольных маек и трусов из разных периодов ее спортивной карьеры. Выковырял две пары носков, швырнул громилам.

Бара был помощнее, ему досталась форма «Динамо». Менее крупному Жаге пришлось довольствоваться линялой майкой с надписью «СДЮШОР Лобня».

– Теперь рассказывайте про Алину, – словно дирижерской палочкой, взмахнул пистолетом Суставин.

Бара торопливо заговорил, как бы боясь, что Жага его прервет, собьет с мысли. Убить Алину Муромцеву им приказал их улан-гуру, то есть их непосредственный командир Петр Зайцев. Бара ночью спустился с чердака. Они с Зайцевым проникли к Муромцевым через соседнюю 32-ю комнату, и Бара задушил спящую Алину.

– Четко сработал, она даже не пикнула, – похвалился Бара. – Муж ее ничего не услышал. Вот только за окном что-то скрипнуло, пришлось мигом отвалить. А утром я смекнул, что забыл сбросить Алину с кровати. Пришлось уже потом это сделать, когда ее муж убрался из комнаты.

– Зачем мертвое тело с кровати швырять?

– Ритуал такой: врага надо сбросить вниз, – пояснил Бара.

– Для чего?

– Чтоб сила своя не убывала.

– Чушь какая-то. А почему ты Алину задушил, а ее мужа нет?

– Так приказа такого не было.

– А кто потом его с крыши сбросил?

– Тогда уже было приказано убить. Его и коменданта.

– Кто приказал, Зайцев?

– Улан-гуру, угу. Только Илья не разбился, фартовый, – уважительно протянул Бара. – Или колдун.

Рассказали джуги и о том, как по заданию Зайцева они проникли в отдел полиции, в кабинет Суставина и Пантелеева. Как шарили там в поисках уголовного дела. Хотели выкрасть его, чтобы помешать следствию. А потом в окно влетел посланник смерти, и они бежали.

– Это вы так летучую мышь называете? – уточнил Рич.

Побледневший Жага кивнул, Бара вообще зашелся в трясучке.

– Где сейчас ваш улан-гуру? – спросил Суставин.

Жага и Бара не знали. Зайцев отвез их в Ивантеевку и устроил на автосервисе мойщиками. Позже он и сам там появился, стал их бригадиром. Но ненадолго. Однажды приехала какая-то большая черная машина, и его увезли. Больше они своего улан-гуру не видели.

– Кто увез?

– Не знаем.

Их рассказ прервал звонок суперфона. Рич услышал в динамике незнакомые звуки, чужеземный галдёж, трескотню.

– Рич? Я туда попал? – послышался в трубке сердитый голос с терпким восточным акцентом.

– Кто это?

– Профессор Турсунов с рынка.

– Ах, профессор. Извините, не узнал. Богатым будете.

– Какое богатство? Сижу вот шью штаны, шайтан их задери.

Профессор-швец поведал, что перевел тексты, хранившиеся в суперноуте Алины.

– Это уроки джугского. Хочешь, можешь сам выучить. Но повторяю: это наглая мистификация. Никаких джугов…

– Спасибо, Акмаль Садыкович!

– С тебя триста баксов, – буркнул языковед.

Состав тронулся незаметно. Не было никакого скрипа, свиста, шипения. Поезд нового поколения «Телепорт» умел быть бесшумным.

Но пожилая чета, сидевшая напротив Ильи, сразу обратила внимание на будничное скольжение вокзальных опор, лавок, людей, заснеженных урн, киосков, пивных бутылок, чемоданов, рюкзаков, электротелег, фонарей, вывесок, оград, следов на снегу и в воздухе – дыма, пара, отлетевших криков.

Старуха в платке довольно вздохнула:

– Наконец-то.

Старик с кустистыми бровями многозначительно посмотрел на часы.

– Двадцать один нуль-нуль. На шесть минут задержали.

– Нагоним, – оптимистично заерзала бабка.

У пассажиров собрали билеты. Третий сосед Ильи, небритый весельчак с хмельной аурой, с помощью мини-катапульты взмыл на верхнюю полку, оросил их россыпью пошловатых анекедотов и вскоре захрапел.

Покачав головой, бабка достала здоровенный куль. Развернула пакеты, полотенца, фольгу – вывалила на стол гору снеди. Здесь были и примятые помидоры, и крутые яйца, и клочковатая картошка в мундирах, и чесночно пахнущая буженина, и чуть лоснящийся куб сыра, ноздреватый хлеб, бледно-розовое сало, прослоенная жирком колбаса, зелень, яблоки, бананы и прочие яства. Посреди всего этого нагромождения важно топырился вареный голенастый бройлер.

Старички принялись уплетать еду. Основательно, неторопливо, посасывая, причмокивая, тщательно перемалывая пищу на диво крепкими челюстями. В купе вялено запахло дорожным застольем.

Похрапывающему на верхней полке было плевать, что там происходит внизу. Он спал, пьяный и счастливый.

А Илью немедленно затошнило. У него уже третий день голова кружилась от недосыпа и нервов. Сказывались переживания последних дней, тяжелые думы.

Он вышел из купе. Уставился в окно, отвел шторку. Мимо прошла девушка, обдав ароматом жасмина. Он невольно обернулся. Такие духи любила Алина. Сзади девушка была похожа на нее – изгиб талии, небрежно прихваченные заколкой волосы.

Несколько секунд Илья пребывал в плену пронзительной иллюзии. До тех пор, пока в тамбурном стекле не колыхнулся дымок. Илья отвернулся: Алина не курила.

Тем не менее он дождался, когда девушка вернется в вагон. Заурядное лицо, уши торчком, блеклые веснушки над скулами. Она нырнула в свое купе.

Сжав поручень, Илья прикрыл глаза. Мимо протарахтел со стаканами проводник: «Чай, кому чай…» Задела толстая тетка с ребенком. Илья уперся лбом в стекло.

Думал, вспоминал.

Алина не изменяла ему с Солодовниковым. Казалось, это должно было принести облегчение. Но, увы, Илья его не чувствовал. Потому что Алина была агентом каких-то саяров и зачем-то пыталась проникнуть в штаб неких джугов.

Илья сопротивлялся, не хотел верить. Скандалил и рычал, чуть ли не кусался. Даже слег и целую неделю валялся с температурой.

Только выздоровев, смирился. Доказательства двойной жизни жены предъявил Суставин. Хакеры из спецотдела полиции взломали электронную почту проректора Солодовникова. В ней они обнаружили закодированное письмо с удивительного адреса, который не значился ни в одном реестре аккаунтов. Применив новейший дешифратор, следователи прочитали это письмо. Из него следовало, что студентка Алина Муромцева – шпионка саяров. Солодовникову предписывалось больше не возиться с ней как с наследницей, а как можно скорее уничтожить.

Что значат слова про наследницу, никто не понял. В любом случае, вырисовывалось, что за убийством Алины стоит некая криминальная организация, враждующая с другой такой же.

Окончательно добили Илью расшифровки записей с суперноута Алины. Они свидетельствовали о том, что она брала уроки джугского языка у своего брата Дрона. Судя по этим записям, она убедила Дрона в том, что ей этот язык нужен для диплома «Роль редких лингвистических образований в русском словообразовании».

Но Илья хорошо помнил, что Алина писала диплом совсем по другой теме: «Влияние южнорусских диалектов на стилистику пословиц и поговорок».

Не могла же она писать два диплома!

Что за фигура этот Дрон? Был ли он ее братом? Откуда он знает джугский? Почему Алина ему доверилась?

Илью угнетало даже не то, что Алина оказалась чьим-то там агентом. Мутило от одной мысли, что она вела жизнь, о которой он даже не догадывался. Досадно и больно было думать, что он ее, оказывается, совсем не знал.

Спасибо приятелю Рича из прокуратуры. Игорь Ткачев добыл важные сведения об этом Дроне. У него обнаружилась квартира в Геленджике на улице Морской. По официальным данным он жил там один.

Рич отговаривал Илью ехать поздней осенью на море: сыро, ветрено.

«Чего ты хочешь? Какую истину надеешься установить?» – вопрошал Рич.

«Почему и ради чего погибла Алина», – повторял Илья.

«Ты понимаешь, что это опасно? Дрон явно связан с бандой в шкурах, пусть этим эфэсбешники занимаются».

«Мне самому надо его найти».

«А если он вооружен?»

«Поехали со мной».

Рич махнул рукой и пошел отдраивать квартиру. Хоть Суставин и забрал Жагу и Бару, в ней продолжал витать неизбывно звериный дух джугов. А через десять дней возвращалась со своих зарубежных сборов хозяйка жилища…

Илья отлепил лоб от стекла, открыл глаза. Поезд «Москва – Новороссийск» проносился где-то в районе Ряжска. Чем дальше от столицы, тем снежнее. Убеленные постройки, поседелые деревья, укрытые с головой поля.

Все заброшеннее делалась земля, сильнее и гуще валил снег. Проползла гигантская свалка, на куполе которой хозяйничали вороны. Мелькнули облупленные нежилые бараки с проваленными крышами. Кургузо замерла посреди взрытого поля строительная техника, а поодаль – многоэтажный недострой без крыши.

Взгляд Ильи зацепился за фигуру в темной куртке. Неведомый человек сидел на занесенной снегом лавочке, обхватив голову. Рядом лежал его портфель. Илья только это и успел разглядеть.

Кто он? Зачем там сидел под снегом, с непокрытой головой? Кто поверг его в тоску? Он кого-то ждал или просто устал? Может быть, ему плохо?

Волна безотчетной, необъяснимой жалости к неизвестному нахлынула и затопила Илью Муромцева. Он тяжело припал к внутренней коже поезда, стал подрагивать вместе с ним, чувствуя, как что-то толчками рвется наружу. «Почему все это? В чем наш грех? Как бы по-другому, по-человечески…»

Дребезжание ложек в стаканах, хлопанье дверей, выдыхающих морозную свежесть вперемешку с туалетной воньцой. Голову стянуло болью.

– С вами все в порядке?

Он очнулся, обтер мокрое лицо рукавом. Та самая девушка из соседнего купе. Псевдо-Алина с веснушками. Теперь она была не в кофте и джинсах, а в фиолетовом спортивном костюме.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Алина.

Он вздрогнул.

– Вообще-то я Лина. Но Алина мне больше нравится.

– Хорошее имя, – пробормотал он.

– С вами все в порядке?

– Да.

Она прошла в свое купе.

Илья сходил в туалет, умылся. Над умывальником размашисто ветвилась кровь красного маркера: «Смерть ворам, народу свободу!»

Не успел он выйти из туалета, как поезд резко встал. Прямо посреди поля. С улицы донеслись суровые окрики: «Всем зайти в купе, оставаться на местах!»

Через минуту, оттеснив перепуганного проводника, по вагону по-хозяйски затопали два человека в мешковатых одеждах. Илья вернулся в свое купе, где по-прежнему витал густой дух дорожного провианта, которым завалили стол ненасытные соседи.

– Молодой человек, что там? – насела старуха.

– Не знаю, какие-то странные люди, – пожал плечами Илья.

Снаружи раздались резкие голоса:

– Сохранять спокойствие! Приготовить документы!

Вскоре парочка визитеров вторглась в их купе. Оба были бородаты и одеты в ветровки. На головах вязаные шапки, на ногах кирзовые сапоги. За плечами у обоих покачивались дула охотничьих винтовок.

– Ваши документы, – сказал один из «охотников», с рыжей бородой викинга.

Второй растолкал дядьку на верхней полке. Старики подали свои паспорта, Илья протянул свой.

– Что за проверка, уважаемые? – поинтересовался дед.

– Чрезвычайное положение, – отрезал «викинг».

Старики переглянулись. Что-то здесь было не то. Конечно, в городе и окрестностях неспокойно, но чтобы до такой степени?

– А ну-ка, паря, пересядь, – велел Илье «викинг».

Илья в недоумении пересел. Бородачи пристально уставились куда-то в район его левого виска. Коротко пошептались, вернули всем документы и потопали дальше.

Примерно через десять минут поезд тронулся.

Никто ничего не понял. Проводник лепетал что-то невнятное. В итоге все решили, что это какая-то народная дружина, которая помогает наведению порядка.

Лишь чуть погодя по поезду разнеслась весть, что «охотники» ссадили какого-то парня. Тот пытался убежать, но был пойман. Сошлись на том, что это был безбилетник или нарушитель паспортного контроля. Никто из пассажиров даже и не подумал, что все дело в завитушке шрама на его левом виске.

Миша Шлемов, помощник министра пропаганды Правительства саяров России, так и не доехал до Новороссийска, куда отправлялся с секретной миссией…

В ту ночь Илью, мотыляющегося на нижней полке, преследовал один и тот же кошмар. Его сбрасывают с крыши люди в шкурах. Он летит в бездну и плющится об асфальт, лопаются сосуды, кровь бьет фонтанами.

Проснувшись посреди ночи, Илья обнаружил, что плавает в поту. Заснуть он больше не смог. Лишь утром провалился, как в бочку, в бесчувственную муть.

Встал с разбитой головой. На перроне в Новороссийске услышал «Счастливо!» от Алины с веснушками. Запоздало кивнул вслед тарахтящим колесикам ее чемодана и вошел в здание вокзала.

Вместо такси-дрона он взял до Геленджика обычное такси. Дольше ехать, зато не стошнит. Он слыхал, что на юге все эти дрон-таксисты летают как бешеные, а аппараты у них старые и раздолбанные.

Таксист с подозрением покосился на его простецкую одежду. Илья показал на экране суперфона, что деньги у него есть.

До Геленджика доехали без пробок. Да и какие пробки в конце ноября.

Водила высадил Илью на пересечении Морской и Пушкина. Ежась от холодного фыркающего дождя, он потратил несколько минут, чтобы найти нужный двор.

Дом Дрона оказался старой ободраннной пятиэтажкой с кривыми 3D-граффити. Кодовый замок был сломан.

В недрах неосвещенного подъезда ему подмигнула кошка. Илья позвал «ксс», она метнулась куда-то вниз.

– Кто?

Вот и первый сюрприз. Дрон не один.

Жена? Сестра?

Если он дома, сейчас логично услышать что-то вроде: «Кто там, дорогая?» Но за дверью было тихо, тихо, тихо.

Илья напряг весь свой слух, чтобы измерить объем этой тишины. Исчерпана ли она одним человеком?

Решился:

– Я от Дрона.

Наглый блеф. Сейчас она бросит: «Дрон дома. А вы кто такой, собственно?» Адью, поворачивай оглобли.

Но женский голос осторожно, как бы ощупью тронул:

– Где он?

– Там, куда мы с ним отправились. Я приехал за вещами и вернусь к нему.

– А почему он сам не приехал? С ним все в порядке?

– В полнейшем.

– Странно, что вы его бросили.

– Я его не бросал, мы так с ним договорились. Мне понадобилось срочно в Геленджик, моя жена позвонила, она у меня в положении, – напропалую врал Илья. – Вот Дрон и попросил заодно зайти к вам, набрать еды, сигарет, одежки кое-какой.

– Понятно.

Щелкнул замок, дрогнула тетива дверной цепочки. В нос пахнуло кухонным чадом.

Маленькая девушка, почти девочка. В косынке и шерстяной кофте, с руками в муке.

«Сестра, жена?» – лихорадочно прикидывал Илья.

Широко улыбнулся. Легким подбросом плеча отцентровал холщовый усядистый рюкзак.

А девушка, если приглядеться, была не так уж и юна. Горло с двумя тонкими прорезями, острые углы морщин у глаз. «Может, квартирантка Дрона? Но зачем какой-то квартирантке донимать меня придирчивыми допросами?»

Незнакомка внимательно изучила его неотесанную внешность. На Илье была старая брезентовая ветровка с пожеванной молнией. На ногах бесформенные штаны, растоптанные кроссовки. Голову венчала вязаная шапка-петушок с линялой триколорной надписью «Сочи – 2014».

Пришлось на вокзале заскочить в туалет, чтобы переодеться в это старое шмотье. Примерно так, по представлению Ильи, должен был выглядеть приятель Дрона.

– Раньше Дрон ходил в горы один, – обронила девица.

«В горы? Отлично», – сделал засечку Илья.

– Я тоже когда-то ходил один, – непринужденно хмыкнул он. – Но это дело прошлое, теперь мы с ним вдвоем выбираемся. Так сподручнее и надежнее.

Илья задрал рукав и показал шрам на кисти.

– Во, один отморозок из травмата пальнул.

На самом деле это в детстве он пропорол руку осколком бутылки.

– Как вас зовут? – спросила она.

– Саша.

– Он про вас ничего не рассказывал. Вы откуда?

– В каком плане?

– Родом вы из каких краев?

– Да здешний я, из Новороссийска. А сейчас с женой в Геленджике живем.

– Входите.

Она наконец сняла цепочку. Илья вошел. Снял ветровку и шапку, разулся.

– Зря, у нас не топят, – заметила она.

– Ничего, мы привычные. В горах и холоднее бывает.

Она неопределенно угукнула.

«Может, спросить, как ее зовут?» – мелькнула мысль, но он тут же дал ей пинка.

Еще б спросил, что такое Шебс или Маркотх. Ясно же, что Дрон рассказал бы своему приятелю, как звать-величать свою… видимо, все же жену.

– С Дроном точно ничего не случилось? – спросила она из сковородочного дыма.

– Все в порядке.

Он протиснулся за ней в крохотную кухню, загроможденную кастрюлями, тазами. Сверху противно капнуло с развешенного на веревке белья.

Хозяйка жарила сырники. Илья раздумывал, о чем бы ее еще спросить. Информации катастрофично не хватало. Он мучительно вспоминал Дрона: о чем тот говорил, чем интересовался во время своего короткого пребывания в общаге.

Да ничем особенным. Грубовато заигрывал со студентками, водочку попивал. Пару раз повздорил с местными.

– А в Новороссийске вы где раньше жили? – спросила она, переворачивая сырник.

– На Набережной.

– На берегу, что ли?

– Да нет, на улице Набережной.

Черт знает что. Она уже давно должна была накинуться на него с расспросами о Дроне. А эта ерунду несет да сырники жарит.

– Садитесь к столу, – сказала она.

– Спасибо.

Он отодвинул скрипнувший стул. И еле увернулся от черной молнии. Лезвие большого кухонного ножа хряснуло по спинке стула. Девица с досадой каркнула и снова взмахнула жутким тесаком.

Илья нырнул под белье. Нож в сантиметре от уха пропорол наволочку и увяз. Изловчившись, Илья двинул валькирию кулаком и стиснул тонкую кисть, выдавливая нож. Та боднула его ногой в живот. Разозленный Илья швырнул ее на пол. Из перекошенного рта змеиным жалом выплеснулась кровь.

Черт, неужели он убил ее?

Сырники горели. Илья выключил огонь и пощупал пульс.

К счастью, жива. Кровь – на самом деле из разбитой губы. Возможно, еще легкое сотрясение.

Он побрызгал на хозяйку водой, стащил косынку. Седина почти наполовину захватила ее волосы.

Она очнулась, ощерилась. Вцепилась в него рукой, но тут же разжала. В ее глазах гулял туман. Здорово он долбанул коварную седовласку.

Илья подобрал нож, отрезал кусок от бельевой веревки. Стянул ей руки и завязал узел «восьмерку».

– Не туго?

Она отвернула лицо.

– Я сразу поняла, что ты не от Дрона. В Новороссийске нет улицы Набережной. И потом, все знакомцы Дрона пахнут дешевым куревом, застарелым потом и костровищем.

– Зачем ты хотела меня убить?

– Приказ: убить всякого, кто будет спрашивать о Дроне.

– Чей приказ?

Она не ответила.

Илья сжался пружиной на краю стула. Внутри у него всё закипело. Он вонзил нож в пол и навис над чертовкой, сжал ее щеки.

– Мою жену убили. Те, кто связан с твоим Дроном. Я хочу знать, кто это сделал. Какая сволочь так решила.

Она что-то прошептала.

– Что?

Он пригнулся к ней совсем близко, дыханием в дыхание. До предела стиснул окровавленные челюсти.

– Тебе наш не оштановить, – просипела она.

Илью Муромцева трясло. Но он заставил себя собраться. Проверил дрожащими руками крепость затянутых узлов. Еще раз глянул на полуседую девицу, на ее надменное, чуть обезьянье лицо с запекшейся кровью на губах и подбородке.

Хорошо, что не орет. Иначе пришлось бы затыкать ей рот чем-нибудь. Бросив взгляд на сковородку с сырниками, он вспомнил, что сутки ничего не ел. Слопал один сырник, потом умял еще четыре.

Он находился в обычной однокомнатной хрущобе с истертым линолеумом и обоями неопределенного цвета. Прошел из кухни в единственную комнатульку. Провел рукой по бурой истрескавшейся полировке старой-престарой мебели. Такой мебели в Москве уже давно не встретишь. Открыл дверцу шкафа. Внутри висела мужская одежда. Очевидно, Дрона. Пиджак полусъехал с вешалки. Он его поправил, заодно проверил карманы. Там завалялась пара сигарет, причем без пачки. Сигареты без фильтра, дешевая крошащаяся дрянь.

Ни кровати, ни дивана в комнате не было. Прямо на полу лежал матрас с одеялом. Илья отнес одеяло в кухню и прикрыл им связанную седовласку, чтобы та не мерзла.

Вернулся в комнату, переступил через матрас, нагнулся над столом. Сдвинул в сторону швейную машинку и разворошил все, что на нем было навалено – тряпки, выкройки, нитки, ножницы, карандаши. Стал просматривать стопки бумаг, газет и журналов. Бумаги в основном были чистые, но попадались и с записями. Почерк был необычный, угловато-вертикальный. Он попытался вчитаться, но тут же бросил. Какие-то термины, связанные с психологией. Одного слова гештальт-терапия хватило, чтобы потянуло на зевоту.

Среди этого вороха он нашел титульный лист курсовой работы Хворост Натальи, студентки факультета психологии заочного отделения Краснодарской академии социологии и права.

«Студентка», – удивился он. Сколько же ей лет?

Ящики стола были набиты папками, разбухшими от бумаг. Перебирая их, Илья с удивлением обнаружил, что они испещрены математическими, физическими и химическими формулами. На полях кривились трудночитаемые пометки. Некоторые Илья разобрал. «Параметры шкуры и… (неразборчиво)». В другом месте: «Химический анализ ворса, природного и выращенного».

Зачем студентке психологического факультета заниматься химическим анализом шкур? И почему на бумаге?

Илья только сейчас понял, что в доме нет ни комби-ноута, ни суперноута, ни даже допотопного компьютера. Да и вообще никакой современной техники. Древний пузатый телевизор громоздился на тумбе. Старинные электронные часы с проводком словно испуганно моргали зелеными точками. А еще был облезлый смартфон с разбитым экраном, с помощью которого, очевидно, Наталья Хворост связывалась с Дроном.

Вычислить его номер в смартфоне оказалось несложно. В разделе «Контакты» он обнаружил не больше десятка имен, в основном женских, плюс какой-то Геннадий Петрович. Дрона не было, зато был некий Д. Причем этот Д. чаще других значился в списке вызовов.

Но главное ускользало: где находится Дрон? Какую-то зацепку давала ее фраза про горы. Значит, Дрон где-то там. Но гор поблизости немало. Куда именно он направился?

Илья покосился на дверной проем, на лежащее в кухне тело. «Может, слегка ее попытать?» Передернулся от собственных мыслей. Совсем озверел.

Илья подошел к связанной. Та спала, дыхание было почти незаметным. Кровь вокруг рта превратилась в темную коросту.

Он вернулся в комнату. Обратил внимание на стеллаж у окна, сколоченный из разнокалиберных досок и реек. Книги на полках лежали стопками. Илья не любил бумажные книги. Электронные и голографические, с интернет-подсказками и комментариями, казались ему гораздо удобнее. К тому же можно было чатиться с теми, кто параллельно читает эту же книгу. Делиться впечатлениями, обсуждать, спорить.

Он начал перебирать книги на стеллаже. В твердых переплетах и мягких, гладкие, шершавые, обтрепанные, почти не читанные. На верхних полках стеллажа были в основном учебники – по психологии, физике, химии. На нижних – беспорядочное чтиво, аляповатые боевики и фэнтези, донельзя замусоленные. Лоточное вторсырье двадцатилетней давности. Одни названия чего стоили: «Смертельный спецназ», «Вурдалак», «Нелюди из метро». Он с улыбкой шевельнул это макулатурное разноцветье. Задержал палец на серой книжонке в хилом бумажном переплете. Она выделялась среди броских обложек своей невзрачностью.

Илья осторожно выудил эту книжицу из расщелины между «Вурдалаком» и «Нелюдями». На обложке чернело название: «Джуги. Из-под глыб».

Сердце учащенно затукало. Он не зря сюда пришел.

Это была странная книга. По формату скорее смахивала на брошюру. Но самое удивительное, что в ней полностью отсутствовали какие-либо выходные данные. Ни тебе издателя, ни типографии, ни тиража и прочего. Даже номеров страниц, и тех не было. Он хоть и не читал бумажных книг, но прекрасно знал, как они должны выглядеть.

Илья пробежал глазами начало. После вступительной статьи некоего Д. Баева-Никитина шли изложения легенд, каждая из которых была озаглавлена одним словом. «Джучи», «Калам», «Ага», «Бармачай», «Джуга», «Занка», «Айгун». Он немного полистал. Из середины книжки пропеллером выпорхнул маленький листочек в клетку. Какая-то записка.

Знакомый угловато-вертикальный почерк хозяйки дома Натальи Хворост. «Гора Бацехур, грот Неизвестный. Вернется – рассказать про звонки из Москвы».

Он трижды повторил про себя обе фразы, как заклинание. Боялся поверить в удачу. Гора Бацехур находилась совсем недалеко от Геленджика.

Он сунул серую книгу в рюкзак и подошел к спящей Наталье. Осторожно ее расшевелил.

– Я ухожу.

Подумав, он развязал ей ноги и демонстративно положил на столе нож. С завязанными руками веревку она перережет. Но нескоро.

Он забросил на плечи рюкзак. На этот раз надо было спешить, и он вызвал такси-дрон.

Дроновод оказался чернокожим и совершенно не понимал по-русски. Пришлось объясняться по-английски. Дроновод кивнул, дружелюбно залопотал и, резковато направив машину вверх, стал напевать что-то в ритме самбы.

Мысленно перекрестившись, Илья открыл серенькую книжку «Джуги. Из-под глыб».

Утром 30 ноября Баеву доложили, что исчез помощник министра пропаганды ПСР Михаил Шлемов. Владимир Романович отреагировал вяло. Даже не захотел выслушивать подробности о непонятных бородачах, снявших Мишу с поезда.

Начальник службы безопасности Яша Кирсанов сообщил, что подготовка к секретной проверке министров-саяров идет по плану, остались мелкие детали.

– Как только закончим, вы сразу сможете объявить экстренное совещание, Владимир Романович, – доложил Кирсанов.

– До 5 декабря осталось несколько дней, – напомнил Баев.

– Это среда? Успеем, – заверил Яша. – К понедельнику все детекторы лжи будут полностью отлажены и готовы к применению.

– Проверка министров должна пройти так, чтобы никто ничего не заподозрил.

– Сделаем. Мобилизовали лучших полиграфологов. Они сыграют роль ваших помощников, которые якобы должны провести индивидуальные консультации с каждым министром. Во время такой консультации полиграфолог включит дистанционные датчики, и в соседней комнате на экране…

– Не грузи деталями! Действуй. Обо всех результатах доложишь немедленно.

Они разъединились.

Выходные Баев провел в раздумьях и разборе отчетов от управляющих своих корпораций. Подписал увольнение одного председателя совета директоров, распорядился о временном замораживании двух активов.

В понедельник 3 декабря он отправился к взорванному особняку.

Владимир Романович нарочно распорядился не разгребать завалы, оставить все как есть. Увезли только трупы и то, что от них осталось. Вещи не тронули, выставив охрану от мародеров.

Изуродованная мебель и техника виднелась среди огрызков стен. Что-то практически не пострадало. Например, рояль, стоявший в зале, был лишь немного посечен осколками. Владимир Романович смахнул с него снег, поднял крышку, взял несколько аккордов. Вспомнил Савелия и верных слуг, добрую повариху Варвару Васильевну.

Их похоронили на Новодевичьем. Он лично договорился о лучших местах. Оплатил все процедуры. И о семьях не забыл – положил на их счета хорошие суммы.

Вроде сделал все честь по чести. Но что-то не давало покоя. Не отпускало.

А тут еще эти внезапные заварухи на улицах. Они нервировали все больше. Уже и окраины города заколыхались. Главное, совершенно невозможно было установить источник этих волнений. Словно сама земля колебалась от невидимых толчков.

Ситуация злила и пугала. Откуда несет эту дрянь?

«Пора менять презика. Засиделся, обленился. Да и вся его кремлевская банда вконец зажралась. Дармоеды, бездельники. Хватит!» – решил он.

В голове Баева за несколько минут сложился план. Раскрутка нескольких антикоррупционных дел и жесткая посадка виновных. Резкая кампания в прессе. Роспуск Госдумы и ввод режима ЧС. Наконец, отстранение заболевшего президента и временная концентрация власти в руках другого человека.

Хотя почему временная? И почему, черт побери, эту власть надо вручать постороннему остолопу и бездарю?

«Настало время самому выйти из тени», – отчетливо подумал Баев. И искоса посмотрел на свое отражение в разбитом зеркале, ячеистое из-за паутины трещин. Прищурился на свою бритую голову с модной вереницей косичек. Придется похудеть, чтобы достойно выглядеть на экране.

«Предательство, предательство, предательство…» – застучали в башке Суставина слова стародавней песни. Он с содроганием увидел, как рвет дверную ручку и, отрывая ее, падает участковый Елисеев.

Прогремели выстрелы. Это Челебадзе попытался перебить замок пулями. Вроде успешно. Но что-то еще, помимо замка, держало проклятую дверь. Чудовищно заматерилась Яна Золотницкая, застонал от прилетевшего камня кто-то из криминалистов.

Суставин поискал глазами Пантелеева. Того нигде не было. Рядом топтался задержанный Шурик. Шикнув ему «За мной!», Суставин помчался через двор. Они удачно увернулись от дождя камней и нырнули под навес бомбоубежища. Дверь туда была наглухо заперта, зато над входом имелся широкий козырек.

Вскоре под этим козырьком набились, утрамбовались все сотрудники отдела. Злые, плачущие, кровоточащие. Тесно было до хруста, но приходилось терпеть. Камни летели стеной.

Затворова тоже втащили – человек все-таки. Зажали в углу. Он продолжил спать стоя.

Кое-как перевязали раненых, успокоили истеричных. Камни погромыхивали по оцинкованному навесу, хлопались на асфальт.

«Что за бред! Кто их мечет?» – напряженно думал Суставин.

Камни летели откуда-то с северо-востока. И тут его осенило.

Лет семь назад с того бока к ОМВД сделали пристройку. Тяп-ляп склепали, вскоре она стала оседать и рассыпаться. Сколько уж талдычили завхозу Макарычу, чтобы тот выбил у начальства деньги на ремонт этого убожества, но Макарыч только посмеивался в хитрую бороденку: «Стоит – жрать не просит». Суставин однажды чуть сам не пострадал, когда кусок сорвавшегося бетона просвистел рядом с его головой.

«Сволочь», – подумал Суставин про Макарыча.

Видно, какое-то хулиганье крошит гнилую пристройку и развлекается. И некому остановить. Полиции не хватает, спецназовцев раскидали на усмирение особо зарвавшихся вольнодумцев, робо-дронов на всех не напасешься. А армия… Армия в последнее время настолько разложилась, что камни вполне могла швырять не шпана, а толпа распоясавшихся солдат. Эх, довели страну до ручки.

Но некогда было рефлексировать. Прикинув диспозицию, Суставин метнулся к пожарной лестнице.

– Куда ты? – ахнул Пантелеев.

Суставин получил камнем в бок, стиснул зубы. На лестнице ему прилетело еще два камня. Щерясь, он торопливо лез наверх, пока не достиг такой высты, куда каменюки уже не долетали. Зато горе-пристройка теперь была видна как на ладони. Она была превращена в гору щебня. По ее вершине сновали какие-то бородачи в рванине с ломами и кувалдами. Это они забрасывали двор отдела полиции кусками кирпича и ноздреватыми бетонными огрызками с жалом арматурин.

Их было много. Очень много. И действовали они чрезвычайно энергично и возбужденно, словно под действием дурмана.

Суставин без особой надежды мазнул по суперфону. Ох, повезло! Всего в полутора километрах отсюда баражировал патрульный робо-дрон. Капитан скинул ему краткое сообщение и координаты.

Примерно через минуту с виду неуклюжий, похожий на взбитую подушку робо-дрон спикировал над бородачами, осыпав их гроздью резиновых дротиков. Болезненная штука, Суставин знал это не понаслышке.

Повизгивая, косматые побросали камни и дернули прочь. Вдогонку им дрон выпустил еще одну порцию дротиков.

Суставин преветственно ему махнул и сам над себой посмеялся. Вряд ли электронный мозг коптера реагировал на проявления человеческой благодарности. Он лишь мигнул зеленым огоньком, что означало: Цель отработана.

Суставин спустился с лестницы. Майор Челебадзе тем временем уже доламывал замок в здание. Наконец он провалился внутрь, сквозь дыру Челебадзе нащупал цепь. Какой-то гад намотал ее на ручки двери и скрепил мощным висячим замком. Несколько выстрелов сорвали его к чертям собачьим, только дужка осталась болтаться.

Истерзанные и израненные, правоохранители гурьбой ввалились в помещение. Затворова унесли в его кабинет и сгрузили на диван.

Суставин в недоумении погремел цепью.

– Странная штуковина. Не пойму, что она мне напоминает.

– На обычную цепь непохожа, – согласился Пантелеев. – А ну-ка, дай. Прочная, зараза. Сразу видно, металл правильный, не нынешнее дерьмо.

– Так это ж цепь от старого колодца, – всунул нос Шурик.

Оба следователя покосились на него с недоверием.

– У нас в Ростове рядом колодец, там точно такая же, – пояснил парень.

– Откуда в Москве колодец с цепью? – удивился Пантелеев.

– Кажется, я знаю, кто нас запер, – догадался Суставин.

Дверь в подсобку завхоза Макарыча была приоткрыта. Суставин ворвался внутрь, нащупал выключатель. Подсобка окрасилась мутным рыжеватым светом.

Здесь пахло клеем, деревянной стружкой, старым тряпьем, графитовой смазкой. У левой стены был сгруппирован нехитрый инвентарь – лопаты, веники, ломы. Прямо напротив двери располагался стеллаж с инструментами. А справа на огромном, размером с два теннисных стола верстаке был навален всевозможный хлам.

Все знали, что у Макарыча бзик – тащить в свою каморку любую дрянь. «В хозяйстве пригодится», – твердил он.

Пару раз пригождалось. Однажды он припер исполосованный портрет бывшего мэра в шикарной раме. Портрет выкинули, в раму вставили фото Затворова. В другой раз Макарыч приволок с помойки сломанный самокат. Его забрал себе на дачу Раппопорт – из железяки соорудил опору для смородины, а колесики пригодились для рукотворной тачки.

Но в основном рухлядь, которую волок в отдел полиции неутомимый завхоз, не могла быть использована никем и никак. Уж и бранили его, и грозились выгнать. Но дальше выговоров дело не шло.

В подсобке Макарыча сейчас находились: два дырявых кожаных мяча, три разнокалиберные ножки от стола, оконная рама с разбитым стеклом, несколько сломанных игрушечных роботов, чьи-то замусоленные школьные планшеты, растоптанная обувь разных размеров, сгоревший чайник, тьма дефективной посуды и много другой чепухи.

Отыскалась и улика – эмалированное ведро. На его деревянной ручке ясно виднелась поперечная хвостатая царапина. След от той самой цепи.

Суставин заметил на столе пожелтелый листок бумаги. Записка. На ней было безграмотно накарябано:

Вот вам! Палучили? Ха-ха! А я ушол. Надоели вы мне. Делайте с моими вещчями што хотите, я сибе ишшо насобераю. Когда мы вас побидим. Уже не ваш Макарыч.

Похоже, завхоз сбрендил.

Тем временем в кабинете наверху предпринимались отчаянные попытки вернуть полковника Затворова к бодрствованию. Его ровное дыхание, несомненно, указывало на то, что он жив. Его тормошили, лили на него воду из графина. Челебадзе с удовольствием дергал его за усы и даже позволил себе несколько тычков в зубы. Полковник и ухом не вел.

Прибывший доктор констатировал, что Затворов погрузился в глубокий летаргический сон.

Илье повезло. Кроме него, в Прасковеевке из троллейроллера вывалились трое туристов с рюкзаками. Двое плечистых парней и одна субтильная девушка. Они перешли дорогу и гуськом побрели в сторону предгорья.

Торопливо пряча книгу в рюкзак, Илья кинулся за ними.

– Ребята, до Бацехура далеко?

Они обернулись на чудика в смешной вязаной шапке с надписью «Сочи – 2014». Критически оценили его дохлые кроссовки и демисезонную ветровку.

– Иди за нами. До Синей пещеры нам по пути, а там подскажем.

Илья обрадованно пристроился за ними хвостом.

Поспевать за отрядцем было непросто. По всему видать, команда не впервой полезла в горы. Сонные парни неожиданно бойко зашагали, взбираясь все выше и выше, словно вместо сердца у них был пламенный мотор. Крохотная девчушка, которая была Илье по плечо, резво семенила за приятелями. Илья еле за ними поспевал.

К счастью, через час девушка попросилась в туалет и спряталась за строем кипарисов. Парни не стали утруждаться лишними маневрами, зажурчали прямо на камни.

Оказалось, Леха, Рома и Надя – студенты томского политеха, раз в полгода прошвыриваются (как они выразились) в горы.

Илья попытался расспросить их про грот Неизвестный. Где-то тут, в окрестностях Бацехура. Те долго супились, пожимали плечами.

– Сколько мы здесь лазили, а такого грота не слышали.

Вынырнувшая из-за кипарисов Надя тоже ничего не знала про грот Неизвестный.

Илья помрачнел. Неужели обман? Или «грот Неизвестный» – это какое-то условное название?

Политеховцы пошли дальше, Илья поплелся за ними. Вскоре они дошли до Синей пещеры. Как выяснилось, просторной и обжитой. Уже на подходе из ее зева выплеснулись звуки человеческого веселья, повеяло вкусным дымком.

На деревянных чурках за грубо сколоченным столом сидело человек одиннадцать. Миски с ложками, вскрытые консервы, выпивка и возбужденное веселье свидетельствовали, что люди собрались славно отобедать. Колыхался огонь под котелком. Блики пламени мерцали на лицах и бутылках. В сторонке были навалены подстилки и карематы.

Вошедшие были встречены приветственными возгласами и женскими визгами. Началось братание-обнимание. Какой-то экзальтированный бородач в вязаном свитере чуть не затискал Илью вусмерть, заодно обдав духом ядреного курева.

Тут же засуетились, быстренько выкатили четыре дополнительных чурки, потеснились. Прибывшие с Ильей томичи оказались знакомцами почти всех сидевших в пещере. Сразу завязался обмен новостями и немудреный разговор про жизнь, про общих знакомых. Кто-то извлек гитару. Выпили, закусили, хрипло засипели давно знакомые песни. Сняли с огня котелок с кашей.

Из разговоров Илья понял, что эта пещера – последняя приличная стоянка по пути наверх. Перевалочный пункт для всех уставших и заблудших. База. Здесь постоянно жили трое: разговорчивый Станислав (тот самый бородач), его жена Варвара (сильно беременная) и дедок Архипыч, который в основном помалкивал, щурясь на огонь. Они работали в местном лесничестве. Имели охотничьи ружья и следили за сохранностью леса. Любителей позариться на природные угодья в последнее время хватало.

– Скоро вчетвером будем браконьеров гонять, – похлопал Станислав свою Варвару по объемистому животу.

– Так за это стоит выпить! – среагировал кто-то на дальнем конце стола.

Илья вышел на воздух. Где-то неподалеку от пещеры шумела вода. Он обогнул уступ и очутился на площадке у небольшого водопада. Покой и отрешенность овладели им. На минуту он забыл, зачем сюда приехал. Завороженно глядел, как чирикает вода, как она мерно прокатывается по камням.

Надо вытащить на разговор кого-то из местных, которые тут знают все тропки. Может, и про грот Неизвестный что-то слыхали. Но дед Архипыч нелюдим. Девку с пузом тоже не хочется дергать. Остается бородатый Станислав.

Илья зачерпнул ледяную горсть из водопадика, плеснул себе в лицо. Судорогой подернулись скулы, он наполовину протрезвел. Решительно обогнув уступ, он чуть не налетел на миниатюрную Надю.

Без шапки та оказалась очень даже симпатичной. У нее были красивые каштановые волосы, лукавые ямки на щеках. И умные серые глаза, без всяких отечных набухлостей над веками.

– Я уже все выяснила у Стаса, – доложила она.

– Что именно?

– Про этот твой грот. Нет тут никакого Неизвестного.

Илья посмотрел на часы. Наверное, Дронова подруга Наталья Хворост уже освободилась от своих пут. Связалась с Дроном, и они вовсю гогочут над доверчивым приезжим.

Сквозь шум хмеля и водопада до него донесся голос Нади:

– Эй, ты слышишь?

– Да.

– Если Стас про этот грот не знает, значит, его нет в природе. Или это что-то секретное.

– Как это?

– Есть такие гроты, которые открывают, а потом сверху засыпают землей. Маскируют.

– Зачем?

– Эгоизм первооткрывателей. Им хочется, чтобы это было их персональное убежище.

– Найти такой грот нереально?

– Реально. Но надо потратить на это уйму сил и времени.

– Значит, сделать ничего нельзя?

– Тебе повезло, сейчас в Синей пещере отсыпается Шнырь. Это самый крутой спелеолог Кавказа. Он все здешние гроты знает как свои пять пальцев на ногах.

По соседству с Синей пещерой, где галдело застолье, оказалась еще одна выемка в скале. Она была устроена как большая спальня. Здесь имелся ряд двухъярусных нар, сколоченных из досок.

На верхнем ярусе на сером каремате спал тот самый крутой спелеолог. Его голые мозолистые пятки торчали из-под одеяла.

Будить его пришлось долго. Шнырь чесался, ворочался. Не выдержав, Надя стащила с него одеяло.

Недовольный Шнырь уселся на нарах и почухал взъерошенную голову. Он был маленький, скелетообразный и какой-то пегий. Совершенно не верилось, что этот тщедушный человек покорил все здешние подземелья.

– Шнырь, это я, Надя из Томска.

– Вижу, – буркнул он.

– Есть важное дело.

– Я сутки не спал, – обиженно заметил Шнырь.

Надя вытащила из рюкзака две банки сгущенки.

– Смотри, что я принесла.

– Так бы сразу и сказала, – расцвел спелеолог.

Он достал раскладной нож, ловко вскрыл банку. И к изумлению Ильи стремительно ее высосал, а потом пальцем проворно долизал содержимое жестянки. Цапнув вторую банку, он отправил ее в рюкзак. Его лицо посветлело.

– Гена, это Илья, – сказала Надя.

– Шнырь, – протянул руку спелеолог.

– Это фамилия? – спросил Илья.

– Это суть, – многозначительно заявил тот.

При всей худосочности рукопожатие у него оказалось жилисто-жестким, как канат.

– Илья про тебя много слышал, – заметила Надя.

– И что ты ему наплела?

– Что ты крутой спелик. Что классно играешь на гитаре. – Надя подмигнула Илье. – Кстати, сыграешь? Сто лет тебя не слышала.

Небритое лицо спелеолога подернулось улыбкой. С важным видом он потянулся за гитарой, проверил настройку. И запел.

Это было что-то ужасное. Подзаборный репертуар, чудовищное исполнение. Илья хотел возмутиться, но спохватился. Все понял. Глупо улыбающаяся Надя беззастенчиво подыгрывала недоучке.

Илья с трудом подавлял в себе желание отобрать у мерзавца инструмент и отлупить, чтобы тот никогда в жизни – слышишь, никогда? – не брал гитару в руки и тем более под нее не пел.

Сам же Шнырь испытывал явное наслаждение, экстаз и катарсис. Наяривал, наяривал. Хрипел, стонал про какую-то стерву, про кабаки и зоны.

Илья попытался отчаянно перемигнуться с Надей. Та словно не замечала его. Поощрительными кивками подбадривала и даже слегка подмурлыкивала безумному «музыкёру», упоенному зрительским вниманием.

К счастью, Шнырь вскоре прервался и закурил. Илья спросил, не знает ли тот про здешний грот Неизвестный. Спелеолог удивленнно опустил зажатую в щепоть сигарету. Начал, смакуя, перечислять все местные гроты. Некоторые из них были связаны друг с другом хитроумными ходами. Другие так глубоки, что в одиночку в них соваться было рискованно. Но Шнырю было плевать, он все равно совался.

– С одной веревкой и карабинами я в какие только дырки не залезал. Однажды веревка лопнула, я сверзился на дно пещеры. Ногу вывихнул, но ничего, выполз.

– Погоди, а Неизвестный? Грот Неизвестный?

– Нет здесь такого. Я бы про него знал.

Шнырь бережно забычковал сигаретку. Илья беспокойно заходил вдоль нар.

– А если это какой-то тайный грот?

– Теоретически может быть. Если какой-нибудь первооткрыватель его замаскировал. – Шнырь поскреб небритую щеку. – Я и сам так пару раз делал. Есть у меня потайные местечки, куда я смываюсь, чтоб никого не видеть. Но это не гроты, а так, маленькие нычки.

– Мне позарез нужно найти этот Неизвестный, – сказал Илья.

– Ну, на восточном склоне есть одно место, где можно пошуршать.

– Идем!

…Шнырь с Ильей шли уже два с половиной часа. Смеркалось. Задул ветер. Где-то рыгнул гром.

– Может ливануть, – заметил Илья.

– Не страшно, нырнем в одну маленькую пещерку. Тут недалеко, – махнул Шнырь.

– А мы вообще правильно идем?

– Видишь ту скалу справа. Где-то возле нее и может быть этот твой грот. Или там, или нигде.

Они дошли почти до вершины. Заскрипели, зачвакали по противному мокрому снегу. Шныря это отчего-то развеселило. Он пустился травить байки про исчезнувших в этих краях туристов. Особенно изумительна была история про любителя гор, который решил остаться здесь навсегда. Группа его искала, долго орала и в конце концов ушла. А он остался.

– Так здесь и бродит. Одичал и людей люто ненавидит. Слыхал, в прошлом году у нас тут двое студентов пропали?

– Что-то было.

– Потом нашли два обглоданных скелета. Следы зубов человечьи.

Илья посмеялся. Но на всякий случай стал поглядывать по сторонам.

– Не бойсь, у меня тесак в рюкзаке, – успокоил Шнырь.

Но Илье уже мерещилась чья-то тень за камнями, чудился шелест крадущихся шагов.

Наконец они дошли до места. Исследовали весь склон, на который Шнырь возлагал свои надежды. Но отыскали только небольшую выемку от скатившегося камня да заброшенное орлиное гнездо.

Спелеолог был явно разочарован.

– Дурная это затея, тут ничего нет, – ворчал он.

Стемнело. Шнырь кружил по склону зигзагами. Илья старался не отставать, думая, что Наталья Хворост уже давно освободилась от веревки. Так что Дрон все равно уже предупрежден. Если он вообще находится в гроте. А то сидит сейчас где-нибудь в Сочи и попивает винцо, потешаясь над дураком из Москвы.

Шнырь решил развести костер, чтобы согреться. Он притащил сушняка и закурил. Илья стал добывать огонь. Но аккумулятор-разжигайка упорно не помогал – огонь вспыхивал и тут же гас.

– Что ты там возишься, – буркнул Шнырь, отбирая разжигайку.

Но и у него ничего не вышло. Несколько минут он тряс прибором, сопел и чертыхался.

– Уж не пропавший ли скалолаз огонь тушит? – предположил Илья.

– Кто?

– Ну, тот маньяк, про которого ты расскаывал.

– Зачем это ему?

– Может, у него тут стоянка. Или он в этом месте сокровища свои зарыл.

Они отошли и проверили разжигайку. Выметнувшееся пламя исправно встало по стойке смирно.

Вскоре огонь уже шустро лизал ветки. Они натащили еще сушняка, дерево бодро затрещало.

– Странно, там никак расжечь не могли, а тут сразу, – заметил Илья.

– Это Бацехур, – загадочно изрек спелеолог.

И пустился рассказывать еще одну байку – про Пепельную даму, которая давным-давно сгорела в одном из здешних гротов. Дескать, в горах погиб ее муж, она тронулась умом и умертвила своих детей. После чего скрылась в гроте, разожгла там костер и устроила себе крематорий. Одна зола осталась. С тех пор Пепельная дама ходит по горам и не дает разжигать костры, гасит спички одним дуновением.

– Бред сивой кобылы, – прокомментировал Илья.

Он вынул из костра пытающую ветку и подошел к тому пятачку, где не горела разжигайка. Пламя неистово затрепыхалось и погасло. Он отбросил ветку и присел на корточки, прижал ладони к земле. Пальцы свело от ледяного холода. Глубинного, дующего откуда-то из недр.

– Там какая-то полость, – прохрипел он.

Шнырь вынул из рюкзака саперную лопатку. Но едва он вгрызся в почву, как острие звякнуло о гранит. Шнырь кинулся расчищать его плоскую поверхность, Илья помогал подобранным камнем.

Вскоре они нащупали закругленные края. Но поднять или сковырнуть глыбу в сторону было нереально. Как они ни бились, даже на сантиметр не сдвинули.

Шнырь с досадой закурил. Илья зло поскреб твердую поверхность. Был бы подъемный кран, ну или хотя бы грузовик-двухтонка.

Он с досадой хряпнул по камню кулаком. И почувствовал, как внутри камня что-то сдвинулось. Завибрировало и щелкнуло. Глыба с гулким лязгом провалилась вниз и шарнирно ушла вбок, открывая зев пещеры.

– Ум-бу-бу-бу, – прошептал спелеолог.

– Что?

– Такого грота я еще не видел.

Шнырь посветил фонарем. Луч выхватил каменные ступени, криво уходящие вниз. Они переглянулись.

– Кто-то один должен остаться наверху, – сказал Шнырь.

– Зачем?

– Вдруг эта махина нас замурует?

– Вот ты и оставайся, – отрезал Илья и полез первым.

Крякнув, Шнырь последовал за ним.

Тоннель загибался, становясь все более пологим. Ступеньки кончились, проход заметно сузился. Пришлось согнуться чуть ли не в пояс. Чуть погодя они сбросили рюкзаки и поползли на четвереньках.

К счастью, вскоре тоннель расширился, потолок ушел ввысь.

Фонарь Шныря выхватил свисавшие гроздьями льдисто-каменные сталактиты. Илья подошел к одному из них, погладил шершавое закругление, похожее на бивень мамонта.

Что-то оглушительно бахнуло, «бивень» брызнул осколками. Рывками налетела автоматная очередь.

Илья прыгнул в сторону и откатился к стене. Шнырь тоже где-то залег. Упавший фонарь разбился. В гроте-тоннеле стало как в кромешном аду.

Свистели, щелкали над их головами осколки. Кто-то безостановочно лупил по ним минуты две, методично меняя рожки. Илья со Шнырем лежали у разных стенок тоннеля, обняв головы. Потихоньку глохли от беснующегося эха.

Стрельба прекратилась внезапно. В повисшей тишине стало слышно капанье воды.

Наконец словно из-под сводов тоннеля прогудел голос:

– Кто вы?

Ни Илья, ни Шнырь решили не отзываться.

– Если вы саяры, убирайтесь, пока живы, – добавил угрозы голос.

Илья узнал его. Приподнял голову.

– Это я, Дрон!

Пуля пчелино визгнула над ухом. Илья припал к камням. Еще одна пуля дзенькнула где-то возле спелеолога.

– Мне плевать, сколько вас там. Вы опоздали, ахат вас расхат! – проорал брат Алины.

Хриплый хохот, переходящий в кашель, сотряс подземелье.

– Это я, Дрон! – снова крикнул Илья, едва стихло эхо.

– Кто, ахат расхат?

– Муж твоей сестры Илья!

Застыла тишина.

– Какого черта ты сюда явился? – прохрипел брат Алины.

– Ты мне нужен.

– Зачем?

– Это касается Алины.

Звяк приклада. Звук плевка.

– Как ты нашел этот ход?

– Мне помог Шнырь.

– Кто это?

– Спелеолог.

Клацнул рожок, который Дрон вставил в автомат. Щелкнул затвор.

– Убирайтесь. Наталья мне все рассказала. Как ты ее избил, связал. Еще и набрался наглости притащиться сюда.

– Твоя Наталья меня чуть не убила.

– Лучше бы убила.

– Я нашел в твоей квартире книгу про джугов.

– Ты еще и вор.

– Потрясающее чтиво.

– Это тебе не бульварный роман.

– Извини, я неправильно выразился. Мне там не все понятно. Правда, я не дочитал. Может, растолкуешь?

Илью прорвало. Он говорил и говорил, удивляясь самому себе. Сам не заметил, как перестал прятаться и встретился глазами с Дроном. Красноватый огонек цигарки освещал Дроново лицо в духе портретов Рембрандта. По тоннелю плыл странный, сладковато-убаюкивающий запах.

Дрон потряс Илью. Усталый пожилой человек глядел на него. Изможденный, исковырянный морщинами. С неряшливой полуседой бородой. Трудно было в этом старике признать старшего брата Алины.

– Почему ты говоришь об Алине в прошедшем времени? – прохрипел Дрон.

– Разве ты ничего не знаешь? Тебе не сообщили?

– Что мне должны были сообщить?

У Ильи сперло дыхание. Он с трудом протолкнул эти слова:

– Алина мертва.

Рука с цигаркой дрогнула.

– Давно?

– Почти два месяца.

Илья, поколебавшись, добавил:

– Ее убили.

– Кто?

– Люди в шкурах.

Дрон медленно раскурил еще одну цигарку. Снял с шеи автомат, отложил в сторону. Долго сидел с опущенной головой, что-то бормотал. Потом, вспомнив о нежданных визитерах, резко прикрикнул:

– Хватит там торчать, ахат расхат! Идите сюда.

В руках у обитателя пещеры появился пульт. Он пару раз им щелкнул. Загудел генератор. Дрон щелкнул еще раз, в пещере последовательно зажглась вереница лампочек.

Илья и Шнырь изумленно огляделись. Пещера оказалась весьма уютна и обставлена как кабинет. Стул-краб, стол с современным квантовым компьютером. К бугристой стене над столом были прикреплены звуковые колонки. У противоположной стены стоял журнальный столик, рядом небольшое креслице. У дальней стены на полу, застеленном ветками и соломой, лежал надувной матрас с брошенным сверху спальным мешком.

В соседней пещере у Дрона обнаружилась кухня с кострищем и обеденным столом. В особом углублении был обустроен ледник со складом продуктов.

В следующем «помещении» поменьше, где вода ручейком стекала со сталактита, находился санузел.

Шнырь с интересом разглядывал первоклассное спелеологическое снаряжение Дрона, разбросанное по разным углам – все эти замки, карабины, пневмо-крюки, электронные датчики высоты.

Сам Дрон был настолько потрясен смертью Алины, что лежал на матрасе и взахлеб курил.

– Я думал, ты знаешь, – сказал Илья.

– Откуда? Я уже больше года здесь. Без особой связи с внешним миром. Все удовольствие – это галлюциногенное курево. Без него совсем пропал бы.

Докурив, он стал готовить новую цигарку. Сыпанул травяное крошево на обрывок от магазинной упаковки. Краем глаза Илья приметил на бумажке дату: 13.09.2034.

– Я здесь с прошлого сентября, – угадал его мысли Дрон.

– Ради чего?

– А ради чего ты влез в мою геленджикскую квартиру? – ощерился брат Алины.

– Я не влезал. Твоя Наталья сама меня пустила. А потом чуть не прирезала.

– Не надо было лезть на рожон.

– Ты не ответил. Для чего здесь торчишь больше года? От кого прячешься?

Сжав свою бороду в кулаке, Дрон пристально посмотрел на Илью.

– Все это время я ждал сигнала.

– Не понимаю.

– Ты же читал книгу.

– Не успел дойти до конца.

– Сам подумай.

Илья попытался сообразить. Замотал головой:

– Сдаюсь.

– Я хранитель шкур.

Шнырь завалился спать. А Илья, щурясь, долго глядел на свечку, оплывающую причудливым лепным декором. Думал о племени джугов.

Наконец словно очнулся от сна. Отставил в сторону миску с холодными остатками каши.

– Погоди, на камне не было никакого черного пятна.

– Обожженную часть люди Джуги сразу обтесали, – пояснил Дрон. – Они были не дураки. В последующие века с камнем поработали – сняли все лишнее, придали ей маскирующие оттенки. Уже в 21 веке датчики движения и микрокамеры вмонтировали. Плюс установили потайной механизм, позволяющий открыть этот люк. Не понимаю, как тебе удалось его активировать.

– Повезло.

– Да нет, – протянул Дрон, – тут какой-то сбой. Надо будет поговорить с ребятами из отдела Q. Хотя…

Он исподлобья взглянул на Илью.

– Кто знает, может, в тебе есть…

Он осекся.

– Что?

– Ничего. Лучше расскажи… про Алину. Вообще, про все это дело.

Илья прикрыл глаза. Меньше всего ему хотелось перебирать в памяти свое горе. Но об этом просил ее брат, пусть и наполовину родной.

Дрон не перебивал. Лишь в самом конце встрял, когда Илья пересказал историю Рича в полицейском отделе.

– Знаешь, почему летучая мышь так испугала Жагу и Бару? Мы, джуги, не переносим ультразвук, который издают эти твари. Он для нас как смертельный вирус. Вот почему нашим предкам нужна была особенная пещера, где они не водятся.

Илья не понял, шутит тот или нет. Вдруг подумал, как же не похож Дрон на его жену.

– Расскажи, какой Алина была в детстве, – попросил он.

Усмехнувшись, хранитель шкур подвесил над огнем чайник. Поскреб бороду.

– Об этом лучше бы спросить ее ровесников. Она была на восемь лет младше меня.

– И все же?

– Со мной никто всерьез не занимался, отчим только деньги давал. А Алине нанимал лучших репетиторов, баловал. Оно и понятно, отец есть отец.

– А своего отца ты помнишь?

Дрон потянулся за очередной цигаркой. Медленно ее раскурил.

– Мой отец был джугом. Он рано умер, я плохо его помню. Мать каждые каникулы отвозила меня в деревню к дяде. Тот тоже был джугом. Когда мне было лет десять, дядя вернулся откуда-то с приятелем. Стояла жара, но дядин приятель почему-то был закутан в одежду. На голове шляпа, его лицо закрывали темные очки и шарф, на руках перчатки – точно как человек-невидимка из книги. Дядя сказал, что у его приятеля болезнь кожи. Этот человек какое-то время жил у нас и всегда был наглухо одет. Любопытство сжигало меня. Однажды, катая под столом игрушечные машинки, я увидел, как этот человек, приподняв штанину, почесал щиколотку. Там у него росла шерсть. После этого я забыл про все свои машинки и стал за ним следить. Как-то на расвете дядя с приятелем нырнули в сарай. С чудовищно бьющимся сердцем я припал к щели между досками. Сначала они о чем-то говорили, о каком-то производстве, о работниках, которых не хватает. И тут дядин приятель стал раздеваться. Оказалось, что он от ушей до пят покрыт густой шерстью. Я не убежал только потому, что меня будто парализовало. Затем дядя начал его брить. Долго, бережно. Снятые клочья он аккуратно складывал в мешок.

Чуть позже, когда я немного подрос, дядя рассказал мне о нас, о джугах. О чудесной силе шерсти, о хранителях. Он подарил мне ту самую книжку, которую ты нашел у меня дома. Вскоре после этого дядя пропал. Как я потом узнал, он заступил на вахту хранителя шкур. А потом появился у нас дома. Он стал рассказывать мне о хранении шкур, делился секретами, наблюдениями. В каких мешках лучше хранить, как поддерживать нужную температуру, влажность. Потом он стал брать меня в горы, мы много времени проводили в этой пещере. Я овладел всеми премудростями ухаживания за шкурами. Незадолго до своей смерти дядя вручил мне все электронные замки и коды от входа. Когда он умер, я стал хранителем. Гур-хурал поставил меня на довольствие.

– Кто поставил на довольствие?

– Гур-хурал. Главный штаб джугов в стране.

– Это он приказал тебе тут сидеть?

– Да. Осенью прошлого года поступил приказ – готовить шкуры к боевой готовности. Это огромная, кропотливая работа. Каждую волосинку надо почистить, обработать специальным составом, зарядить.

– Как это?

– Тебе все расскажи.

Илья обидчиво насупился.

– Алина знала, что ты джуг?

– К сожалению. Я ей сдуру проговорился. Алине не следовало этого знать.

– Сама она к джугам имела отношение?

– Никакого.

– А кем был ее отец?

– Каким-то большим начальником. Когда мама вышла за него замуж, у нас в доме появилось все. Но потом он внезапно погиб в автокатастрофе. Мне тогда пятнадцать лет было. После гибели отчима у матери случилась депрессия, она попала в психушку. Меня на время забрал дядя. Тот самый.

– А Алина?

– Она какое-то время ходила в интернат, пока мать лежала в больнице. Потом ее выписали, и вроде все вошло в колею.

– Ваша мать не любила меня. Считала, что Алина достойна большего.

– Это отчим ее разбаловал. Она хотела, чтобы у Алины был состоятельный муж.

Закипел чайник. Дрон заварил какого-то мутного чая. Илья осторожно поболтал ложкой в кружке, понюхал. Чай пах какой-то смолой.

– Слушай, зачем ты в прошлом году приезжал к нам в Москву? – спросил он.

– Алина попросила. Сказала, что ей хочется выучить джугский язык.

– Тебя это не удивило?

Джуг пожал плечами.

– Она же на филфаке училась. Да и всегда была любознайкой, языками увлекалась. Ты это и без меня знаешь. Когда она позвонила и сказала, что хочет выучить язык моих предков, я обрадовался. Думал, это нас сблизит. В предыдущие годы мы совсем разошлись. Она же всегда была такая активная, дорвалась до столицы. А я деревенщина…

– Слушай, деревенщина, тебе еще долго маяться в этой пещере?

– Кое-что доделать надо по мелочам. Но главная задача выполнена: все шкуры подготовлены, выданы и даже доставлены куда надо.

– А что вон там, под тряпками?

– Где? – обернулся Дрон. – А, это брак, обрезы. Хорошо, если из этих кусков хоть одну шкуру можно сварганить. Да и то неизвестно, как она будет работать.

– Дашь?

– Тебе-то зачем? Она ж только джугам силу дает. А тебя только исколет зря. Еще заболеешь чего доброго.

– Да мне просто интересно. Я же историк.

Дрон заколебался.

– Обещаю, никому! В память об Алине, – взмолился Илья.

– Ну что с тобой делать, забирай, – нехотя сдался хранитель шкур.

– Спасибо!

– Ты мне книжечку верни.

– Верну. Слушай, можно еще вопрос?

– Ну?

– Сколько у тебя этих шкур было?

– Военная тайна. Но уж поверь, нашим удальцам из Ломовой гвардии достаточно отгрузил. Да еще спецы-заготовщики прилично настригли с волосатиков.

– С волосатиков?

– Ну, с тех из наших, у кого волосы по всему телу растут. Как у того дядиного приятеля.

– Разве это не аномалия?

– Может, для кого-то и аномалия, а для нас ценная шерсть. Из нее новые шкуры шьют, в чем-то даже лучше старых. Передовые технологии используют. Но это еще цветочки, наши биофизиологи придумали…

Дрон осекся.

– Что ваши биофизиологи придумали?

Хранитель шкур многозначительно усмехнулся:

– Вот этого тебе знать не надо. Вернешься в Москву, сам увидишь.

– Я не хочу туда возвращаться.

Дрон задумался.

– А знаешь, поживи пока здесь. Я пока к Наталье в город сгоняю, ты тут за порядком приглядишь.

– Согласен! – подал голос проснувшийся Шнырь.

– Во, вдвоем нескучно будет, – улыбнулся Дрон. – Еды вдоволь. Есть настольные игры, книги. А я через три-четыре дня вернусь. Если будете себя хорошо вести, расскажу еще кое-что. Тебе как историку будет интересно.

– И как это работает, Бадыр Бада? – спросил Гурухан, склоняясь к монитору.

Молодой короткостриженый человек в буром халате, которого назвали Бадыр Бадой, щелкнул по клавиатуре.

– Сейчас сами все увидите, Гуру.

С первого взгляда можно было подумать, будто на экране – декорации для депрессивного фильма. Картинка заброшенного здания сменилась изображением полуразрушенных ангаров, боксов, складов. Потом – панорамный наезд сверху: промзона с огромным двором. Несколько грузовиков, груды железа, досок, вагонки, кирпичей и прочих стройматериалов.

Посреди двора топчутся смуглые рабочие в грязно-рыжих жилетах. Камера наезжает на их покорные, лишенные всяких эмоций лица.

– Это что, документальный фильм об угнетенных мигрантах? – хмыкнул Гурухан.

– Терпение, Гуру, – мягко перебил его человек в халате. – Включаю биотранслятор.

– Разве это не запись?

– Обижаете. Мы, как говорится, в прямом эфире, – пропел Бадыр Бада. – Да сами вон убедитесь.

Гурухан глянул в правый угол экрана. Там и впрямь светилось 4 декабря 2035 года, 14:39. Он кашлянул.

– Ладно, показывай, как это работает.

Бадыр Бада нахлобучил наушники и подключил их к какому-то устройству в своем кармане. Сказал в микрофон несколько слов по-джугски. Повернулся к Гурухану.

– Биотранслятор включен. Теперь смотрите внимательно.

В первые секунды не происходило ничего. Но потом картинка ожила. Бородатый рабочий, который вез тачку с кирпичами, с силой ее толкнул. Она пронеслась через двор и с адским лязгом протаранила серебристый «Ниссан», припаркованный на VIP-стоянке. Автомобиль сотрясся, обидчиво завыла сигнализация. Стекло боковой двери брызнуло осколками. Тачка откатилась, как бы любуясь сделанной ею вмятиной.

Во двор выскочил холеный парень с набриолиненной челкой. Увидев свою покалеченную машину, он выхватил травмат:

– Кто это сделал?

– Я! – гаркнул бородатый работяга. И двумя чудовищными прыжками покрыл полтора десятка метров до набриолиненного.

Тот не успел даже пистолет вскинуть, как оказался схвачен и отброшен далеко к складам. С грохотом приземлился на шиферные листы и со стоном уполз, как в нору, в пустую бочку от солярки.

– Какая сила, – изумился Гурухан.

Камера метнулась к двери в администрацию, выхватив табличку с надписью ООО «Люкс-стандарт». Из нее вылетел еще один косматый гастарбайтер. В руках у него была… дубовая дверь. Он вертел ею над головой, словно картонкой.

– Эй, Ахмед-джан, Мурад-джан! Узнаете эту двер? Это двер бухгалтера. Пойдем зарплат за два месяц забирать.

– Анзор, с ума сошел, – побледнел юный работяга, роняя мешок с цементом. – Нас же теперь убьют.

– Никто не убьет, бухгалтер сбежал. Я за сейфом, а вы идите кабинет директор ломать!

Волосатый Анзор легко отшвырнул дверь с табличкой «Бухгалтерия» и нырнул обратно в здание. За Анзором поскакал первый бородач, раскурочивший «Ниссан».

– Ахмед, а ты куда? О, безумные? – всплеснул руками юный рабочий.

Прочие мигранты оцепенело застыли. Сбившись в тревожную кучку, они стали громко обсуждать, что случилось с Анзором и Ахмедом. Всегда такие рассудительные, самые старшие из всех (единственные с бородами, у Ахмеда она была даже с аксакальской сединой), а тут как шайтан в них вселился.

Работяги вздыхали, что не к добру это, придется теперь скрываться от гнева хозяина.

– А что, если Анзор и Ахмед правильно делают? – подал робкий голос юный Мурад. – Хозяин нам за два месяца не платит. Кормит объедками, живем как свиньи. Даже помыться и в туалет сходить негде.

На него зашикали, замахали руками. И замолкли.

Из здания победоносно выступили возмутители спокойствия. Ахмед тащил за шкирку упитанного директора – тот ронял розовые сопли. Анзор, широко улыбаясь, нес на плечах сейф.

Бадыр Бада щелкнул по клавиатуре, переключаясь с внешних камер на внутренние. Интерьеры ООО «Люкс-стандарт» предстали во всем своем величественном разгроме. Кабинеты были разбомблены. Двери вышиблены, мебель сметена, растоптана и раздавлена. Пол в кабинете директора усеян обломками, в которых трудно было узнать бывшие итальянский стол, персидский диван, японский телевизор и американский компьютер. В приемной директора стонали и кряхтели два охранника, оглушенные и обезоруженные.

Бадыр Бада вернул изображение наружной камеры. Гастарбайтеры показывали пальцами на толстяка-директора, который пыхтел, пытаясь перенести три кирпича из одной кучи в другую. Его брюхо заколыхалось, кирпичи посыпались, директор рухнул на колени.

– А помнишь, как сам говорил, что восемь кирпичей за один раз – мало? – сурово поднес ему кулак Ахмед.

Директор сотрясся в рыданиях.

Припугнув его, мигранты выяснили, где ключ от сейфа. Забрали документы, поделили деньги и один за другим исчезли в проломе стены, который лихо проделали могучие Ахмед и Анзор.

Бадыр Бада погасил монитор.

– Что скажете, Гуру?

Гурухан потер веки.

– Как это происходит?

– Долго изучая наши шкуры, мы обнаружили их интересное свойство. При определенном воздействии биополе шкур входит в резонанс с биополем… бороды. Причем неважно, чья эта борода, джуга или обычного человека. Правда, борода должна быть длиннее полутора сантиметров. При короткой щетине резонанса не будет. И, соответственно, чем длиннее борода, тем сильнее резонанс.

– Как вы это делаете?

– Мы создали биотранслятор, который помогает перекачивать часть энергии шкур в бороду. При этом люди с бородами становятся не просто сильными. В них просыпается жгучее требование справедливости, которое обращается против власти. Словом, транслятор провоцирует в них детонирующую смесь романтического геройства и агрессии.

– Погоди, – нахмурился Гурухан, – это что же получается, любой бородач может стать таким же сильным, как наши воины в шкурах?

– Не настолько, Гуру. С помощью биотранслятора перекачивается лишь часть энергии, до тридцати пяти процентов, максимум тридцать семь. Будь на месте Ахмеда и Анзора наши доблестные джуги из Ломовой гвардии, от этого «Люкс-стандарта» одна пыль осталась бы.

– А если выключить биотранслятор?

– Сейчас мы так и сделаем.

Бадыр Бада включил микрофон и отдал короткий приказ на джугском.

– Так, теперь определим местоположение наших смутьянов.

Он включил на пульте GPS-навигатор.

– Гм, они успели убежать довольно далеко. Где-то в этом районе у нас есть микродрон с камерой.

Он отдал несколько распоряжений в микрофон и включил монитор компьютера. По экрану поплыли, сменяя друг друга, красивые картинки облаков, заснеженных полей. Бадыр Бада стал настраивать ракурс.

Воспользовавшись тем, что биофизиолог отвлекся, Гурухан рьяно зачесал в паху. Сбритая пару дней назад шерсть начала отрастать. Можно было, конечно, выйти в туалет и поскрестись основательнее, но вождь джугов боялся пропустить самое интересное.

Наконец на экране появилось движущееся изображение дороги. То и дело туда-сюда сновали машины. Где-то вдали угадывалась кучка людей в оранжевых рабочих робах. Ближе, ближе.

Бадыр Бада включил зум, и они смогли их разглядеть довольно четко. Это были те самые гастарбайтеры. Они брели по заледенелой обочине.

Включился дистанционный микрофон. Стало слышно, как беглецы спорят, обдавая друг друга злым паром.

– Зря мы вас послушали. Куда теперь пойдем? – неистовствовал юный Мурад. – Наверно, нас уже ищут!

– Да и холодно, – поддакнул его приятель Беслан. – А в нашем бараке согреться можно. Варили бы сейчас плов.

– Эй, что тут думат! Давайте выдадим смутьянов, а сами спокойно вернемся в барак, – топнул широкоплечий Резван.

– Шакал, предатель! – Анзор с Ахмедом бросились на Резвана.

Но через секунду оба бородача бултыхались в придорожном сугробе, сраженные кулаками молодых товарищей. Сила шкур уже не питала несчастных.

Вскоре связанных Ахмеда и Анзора повели в обратном направлении…

– Просто чудеса! – пропел Гурухан. – Дорогой Бадыр Бада, давай нам скорее эти биотрансляторы, да побольше. Что нам тогда саяры. Что нам весь мир!

– Погодите, Гуру, не все сразу. Один такой биотранслятор – дорогая штуковина. Чтобы сделать еще один, нужно года два, и то если мы захватим власть и у нас появятся необходимые ресурсы. Это затратный агрегат, который жрет очень много энергии. При этом зона покрытия биотранслятора только Москва да Подмосковье. Но даже не это главное.

– Говори!

– Понимаете, Гуру… Перекачка энергии от шкур… Я бы не советовал этим сильно увлекаться. Есть подозрение, что для наших шкур такая манипуляция не проходит бесследно. Возможны нарушения на биохимическом уровне. Да и потом, мы не знаем, как впоследствии поведут себя бородачи, испытавшие воздействие резонанса. Имеются некоторые основания думать, что после двух-трех резонансов у человека возможно появление симптомов, ммм, чего-то вроде наркотической зависимости. В общем, явление пока еще слишком неизученное.

Гурухан хлопнул по подлокотникам.

– Но мы должны его использовать!

– Уже используем. Правда, скорее в порядке эксперимента. Пока заряжаем бородачей на отдельных участках. Они показали себя как отменные дестабилизаторы обстановки в пригородах и некоторых районах города, ловкие и энергичные.

– Нам мало отдельных участков. Нужен тотальный удар по саярам!

Отпустив Бадыр Баду, вождь джугов прокрутил запись бунта гастарбайтеров. Мысли о фантастических возможностях этого поразительного оружия пьянили его. Вот бы вернулась массовая мода на длинные бороды! Взять вторую половину 19 века, или совсем недавние времена, когда все щеголяли бородами и барбершопы плодились, как кролики. Какая силища зря пропадала!

Но Гурухан не дал себе распалиться от этих мыслей. Силища-то силищей, а, в самом деле, как ее потом контролировать? Легко выпустить джинна из бутылки.

И все же рискнуть стоило.

Через несколько минут Гурухан подписал приказ «О расширеннном применении биотранслятора».

Затем он решительно поднялся. Пересек свой кабинет по диагонали и подошел к двустворчатому шкафу. Нажал на кнопку, которая была виртуозно вмонтирована в фурнитуру.

Шкаф распахнулся. Внутри стоял сейф. Гурухан набрал десятизначный код, внутри щелкнуло. Он потянул на себя массивную дверь.

В потайном сумраке серел френч Сталина. Талисман вождя-джуга и его верное оружие, сотканное из отборной шерсти.

– Пора, – шепнул Гурухан.

И протянул руку к вешалке.

В бункере Баева было тихо. Лишь мерно гудел кондиционер да побулькивал фильтр огромного аквариума. В нем туда-сюда сновали свирепые пираньи, тычась лбами в стеклянные стены.

На гигантском плазменном экране беззвучно мелькали новости 7 декабря. Каждые пять минут – одни и те же сюжеты, но с добавлением новых кадров.

Тверская уже полыхала вовсю. В прямом смысле слова. Вместе с горделивыми сталинскими домами, роскошными лимузинами, театрами и ресторациями. Пылала мэрия, пылал и знаменитый балкон, с которого выступал Ленин в 1918 году. Был объят пламенем и барельеф самого Ленина, уже обугленного, как негр, отчаянно тянущего руку куда-то вверх, словно надеясь вырваться из этого адского огня.

Кадр резко сменился, Владимир Романович вздрогнул. Хаотично мечущаяся камера выхватила здание Московской городской думы на Страстном – выбитые стекла, облитый краской и помоями фасад. Баев тиснул кнопку громкости.

«…не видели за всю историю городского парламентаризма! Снаружи здание изгажено, внутри – разруха и хаос, – тараторил закадровый репортер с дивной смесью перепуганности и воодушевления. – Все перевернуто вверх дном. Находившиеся в Думе депутаты и персонал под конвоем выведены из здания и увезены в неизвестном направлении. Никаких переговоров с властями восставшие не ведут. Да и кто они, эти восставшие? Почему все они с бородами? Откуда взялись в таком количестве? Все это вопросы, ответы на которые сейчас не даст никто. Тем временем бунт косматых набирает размах. Мэрия в спешном порядке эвакуирована в Талдом. Множатся слухи о том, что в город вот-вот войдут танки. Но не поздно ли? Восставших много, и действуют они с невиданной решительностью и жестокостью».

Вдруг в кадре мотнулось знакомое лицо. Бледного человечка в очках тащили за фалды два свирепых бородача, третий пихал его в спину прикладом автомата. У человечка был подбит глаз и изодран пиджак. Но не узнать его было невозможно. Женя Супов, думский помощник Баева. На секунду Женин взгляд вынырнул из-за хищных бород конвоиров.

Баеву показалось, что Супов смотрит с экрана именно на него. Разбитые в кровь губы шевельнулись, словно он хотел передать своему начальнику что-то важное оттуда, с захваченного врагами Страстного бульвара.

Окровавленного Женю зашвырнули в отбитую повстанцами полицейскую машину. Баев вскочил, роняя пульт. Звук пропал, кадры немо замелькали в пустой тишине.

Депутат-олигарх, он же тайный правитель всея Руси, рухнул в кресло. Стиснул руками голову…

Он курил одну сигарету за другой. Включил кофейный автомат. Сделал себе двойную порцию покрепче и выпил залпом, обжигаясь. Резко вскочил, поискал глазами пульт. Не нашел и схватил другой, со стрелкой-курсором. Переключил режим экрана и несколько раз кликнул. На экране возникло осунувшееся лицо Яши Кирсанова, начальника службы безопасности правительства саяров. Он был небрит и без галстука.

– Шеф?

– Подведены итоги проверки министров ПСР?

– Тест на детекторе лжи прошли только 11 членов правительства. То есть меньше половины. Да и то в основном второстепенные – по делам семьи, по вопросам аномальных явлений, по народным промыслам…

– А остальные?

– Я же докладывал, шеф, что они разъехались. Видимо, смекнули, что это не индивидуальные совещания, – Яша изобразил в воздухе кавычки, – а нечто посерьезнее. А может, кто-то слил им информацию.

– Ладно, каковы результаты проверенных?

– Скрытых джугов среди них нет. Все наши.

Они помолчали.

– На улицах что? – спросил Баев.

– Повстанцы захватили юго-восток и часть центра. Сейчас они двумя клещами продвигаются в западном и северо-восточном направлении, рвутся к Останкино. Если они захватят телецентр, ситуация может резко поменяться.

– Федералы могут их остановить?

– Трудно сказать, эти черти дерутся остервенело. Они вооружены чем попало, какими-то древними винтовками, но сильны, как бестии. Молниеносностью и нахрапом они разоружили несколько полицейских отделов и захватили армейский склад в Подмосковье. Так что у них уже есть и пушки.

Баев бахнул кулаком по стеклянной стенке аквариума. Пираньи ошалело заметались, кусая друг друга.

– Кто они? Откуда взялись в таком количестве? Это джуги?

– Джуги определенно есть среди них. Возможно, они даже командуют и направляют эту орду. Но подавляющее большинство – обыкновенные бородачи всех мастей. Включая бомжей, которые неизвестно почему вылезли из своих теплоцентралей, ночлежек, шалашей и поперли крушить все и вся.

– Чего они хотят?

– Непонятно. Никаких лозунгов, кроме воплей «долой жуликов и воров», от них пока не слыхать.

Баев потеребил бровь. «Может, пусть и валят эту никчемную и тухлую власть?» – подумал он неожиданно для самого себя.

Коснулся пальцем шрама на левом виске. Это означало, что сеанс связи окончен. Яша отсоединился.

Владимир Романович сделал себе еще кофе. Стал перебирать в уме варианты, оценивать возможности.

Влияние Баева на официальное правительство было грандиозно. Но и его вес среди оппозиции тоже был весьма значителен, пусть и не так заметен. А все благодаря его аккуратному финансированию ряда медийных ресурсов через подставные фирмы.

Итак, когда революция дойдет до своего конца и трупы унесут со сцены, именно он, Баев, сыграет главную роль в пятом акте. Он окажется героем России. И никакие джуги не станут помехой. Даже наоборот. Он их, пожалуй, использует. Среди них наверняка найдутся адекватные личности, с которыми можно будет иметь дело.

Может, это и кстати, что отец преда… То есть, можно сказать, папа оказался весьма дальновиден. Договориться с джугами – неплохая идея. Мы и они. Вместе. Страшная, сокрушительная сила. Мир содрогнется.

Владимир Романович возбужденно зашагал туда-сюда. Опрокинул чашку с кофе, но не обратил на это никакого внимания. Остановился перед беззвучным экраном, который показывал кудрявого американского аналитика. Баев включил звук. Американец с вальяжным видом излагал сценарии развития событий в России, снисходительно подмигивая лощеной телеведущей. Он был саяром. Баев знал, что под его кучеряшками слева на виске розовеет шрам – об этом Баеву лично поведал один агент-гей.

Но к черту его! Речь о наших баранах. Конечно, с джугами придется искать компромисс. Раз уж они вдруг вылезли из своих пещер. Надо будет некоторых из них уважить портфелями в официальном правительстве. Кого-то пустить в бенефициары крупных компаний.

Баев вздохнул, но без особой грусти. Что поделать, ветры перемен. Все лучше, чем однажды получить нож в спину от какого-нибудь фанатика.

– Ну и пусть валят это чертово правительство, – громко сказал он.

Эхо органно колыхнуло его слова под сводами бункера.

– Давно пора, – послышался родной голос.

Баев обернулся.

– Кира?

Она подошла к нему в красивом изумрудном платье со скошенным верхом, оголяющим левое плечо. Он погладил ее по этому прохладному и гладкому закруглению, словно вырезанному из благородного камня и отшлифованному.

– Мне сказали, ты в бассейне.

– Передумала. По тебе соскучилась. Может, куда-нибудь съездим?

– Золото, сейчас не время. В городе бои.

– Мне скучно целыми днями сидеть взаперти. Тебе нравится это платье?

– Изумительное, – улыбнулся он. – Не волнуйся, родная, это ненадолго. Будут у нас и вечеринки, и балы, и всё-всё-всё.

Владимир Романович опустился в кресло, обнял ее за талию. Она нагнулась и поцеловала его в стриженую макушку.

– Прямо как Блан Бартеза, – пробормотал он.

– Это еще кто такие, элгэбэтэшники? – насторожилась она.

– Нет, те были всего лишь трехцветные…

«Москва, златые купола, Москва, звонят колокола…» – помпезно гремело под сводами аэропорта «Шереметьево».

Полчаса назад здесь приземлилась баскетбольная команда Норы Бердуты. Она успешно провела сборы и сыграла в разных турнирах, обыграв несколько сильных команд.

Гигантские загорелые девицы в аляповатых куртках «Russia» с сумками наперевес прокладывали себе путь в толпе, упруго вышагивая в такт «златым куполам», радуясь жизни, молодости, своей удачливости и даже снегу за окном, по которому соскучились в теплых краях.

С трудом Ричу удалось пробиться к Норе. Его так и норовили оттереть репортеры, один с увесистой камерой, второй с микрофоном. Грузные и задастые, они тоже вырядились в вычурные куртки с «Рашей» на спинах. Телевизионщики нагло перли к команде напролом, топча на своем пути все живое. Отпихнули и Рича, больно задев штативом. Пришлось незаметно применить пару болевых приемов, жирняки ойкнули и осели на пол.

Увидев Рича, Нора аж взвизгнула от радости. Подхватила его, оторвав от земли на добрых полметра, от души расчмокала.

– Тихо, тихо, – смущенно забормотал он. – А то еще стукнешь меня об пол и швырнешь в табло прилетов, вообразив, что это баскетбольный щит.

Он сунул ей цветы. Норины подружки налетели на нее с подколками: «Какой чуткий мальчик с пальчик! Смотри не раздави!»

Рич снисходительно улыбнулся. Баскетболистки, что с них возьмешь. Но Нора обиделась. Насупившись, мощно отпихнула двух наиболее ретивых шутниц и взяла Рича под плотную опеку. Благо в персональной защите на площадке ей не было равных.

Хохмя и подзуживая друг друга, команда вывалилась на улицу. Все было белым-бело от снега и черным-черно от людей. Люди с флагами что-то бурно скандировали. Хоровые громыхания наслаивались друг на друга.

– Обалдеть, Рич, это нас так встречают? – отвесила челюсть Нора. – Вот это да! Что ж будет, когда мы чемпионат мира выиграем?

Она радостно пихнула напрягшегося арабиста. Он-то знал, что это никакие не благодарные болельщики, а толпа смутьянов. Отметил он и то, что среди бесноватой толпы необычно много бородачей всех мастей, от обладателей эстетских бородок до косматых мужланов, заросших до ушей.

– Ты чего такой насупленный? Радуйся, пока молодой! – гыгыкнула Нора.

И тут же получила древком флага в лицо.

Каких только ударов за свою карьеру не получала центровая № 7, капитан команды Нора Бердута. Ее толкали локтями и коленями, били по спине, по почкам и под дых. Однажды ее даже укусили – Нора летела с мячом к кольцу, и соперница от бессилия впилась зубами в ее упругую ягодицу…

Справедливости ради, Нора тоже своим оппоненткам спуску не давала. Работала вовсю корпусом, плечами, локтями. А если ситуация требовала, фолила не раздумывая – хватала и лупила противниц так, что майки рвались и ребра трещали.

Но таких ударов она еще не получала. Древком родного триколора (вот обида!) – да в скулу.

От боли и ошеломления слезы хлынули из глаз гигантши. На щеке стремительно набухала гематома.

Но Нора была боец каких поискать. С багровой щекой и с воем она бросилась в гущу демонстрантов. Ей на подмогу ринулись подруги, зобастая Нина Коршунова (№ 6) и шоколадная Элизабет Паркер (№ 14). Казалось, гулливеристые девушки сейчас в два счета сомнут дерзких бородачей. Но те вдруг не на шутку уперлись. Завязалась яростная схватка. Девчата лупили косматых кулаками и ногами, те увесисто отвечали.

Нора наконец добралась до своего обидчика, выдрала из его рук флаг и так треснула его древком, что оно переломилось. Бородач завопил, прижав руки к рассеченному лбу. Нора хотела двинуть еще раз, но несколько кудлатых так навалились на нее, что она чуть не рухнула. Хорошо, Нинка с Лиззи подхватили.

Толпа свирепо напирала, и стало ясно: еще чуть-чуть – баскетболисткам конец. Даже если вся команда вместе с запасными, тренерами и массажистами бросится на подмогу, эта орда их растопчет.

Погрозив кулаком окровавленному гаду, Нора с подругами помчались к автобусу, в котором уже сидела команда. Они шустро впрыгнули в него, словно в трехочковую зону, Рич за ними. Водитель закрыл дверь и начал медленно сдавать назад для разворота.

– Быстрей! – заорал Рич полусонному шоферу.

– Куда спешить? – вальяжно осклабился тот.

В лобовое стекло вонзился огромный камень, обдав водилу тучей осколков. Тот охнул и упал на руль исполосованным лицом. Клаксон замычал, девушки завизжали.

Автобус продолжал ползти задним ходом уже по своей воле. Рич столкнул водилу в сторону и сам прыгнул за руль. Автобус сотрясся. Рич обернулся. Махина смяла чей-то «Рэйндж Ровер», к счастью, пустой. Арабист быстро переключился на передний ход и дал газу.

Лицо обдало морозным ветром, рванувшим в разбитое окно. В автобус полетело несколько запоздалых камней – Рич уже выворачивал руль и уходил на форсаже.

Бородачи бежали за автобусом, потрясая кулаками. Рич ответил им резким ревом мотора и вонючим облаком гари. Самые ретивые еще какое-то время топотали сзади. Кто-то приказал опустить шлагбаум, Рич со свистом снес полосатую палку.

Вскоре он уже несся по Ленинградке. Но не в Москву, а от.

Не успел врач команды отхлопотать над водителем, как главный тренер Барбошин протиснулся к передней двери и заорал:

– Куда мы едем, мать твою так! Да еще без стекла! Ты мне еще команду заморозь, Шумахер!

Тренер Барбошин вообще часто орал. На игроков, судей, жену, соседей, журналистов, соперников, болельщиков.

– Палыч, не мешай человеку, он за рулем, – сказала сидевшая на переднем сиденьи Нора.

Она прижимала к лиловой скуле пакет со льдом. Ей было больно и хреново. Не столько от боли, сколько от обиды.

Барбошин скрипнул зубами. Но вызвериться на раненого капитана команды не посмел.

– На сборах ни одной травмы, а тут на тебе, – проворчал он. – Как я тебя, Бердута, на игру с итальянками поставлю? В прямом эфире транслировать будут.

– Ставь, Палыч. Даже не думай. Норка их одним своим видосом распугает, – хохотнула нападающая Зина Мямлина.

– Кого, телевизионщиков?

– Итальянок! – грохнуло пол-автобуса.

Барбошин помотал головой.

– Не понимаю, что тут у вас в стране творится? Какого черта команду не встречают? Где представители федерации? Почему не приехал Коротилов?

– Палыч, ты новости смотришь? В Москве ж бунт, – подала голос из середины салона разыгрывающая Вера Хвостова.

Высунув в проход скуластое лицо, она показала тренеру экран своего суперпланшета. По экрану перло людское море. Толпа шумно скандировала «Впе-ред-на-Кремль!», пела старые революционные песни, играя на гитарах, баянах, губных гармошках, волынках…

Якиманка бурлила, набитая народом. Попавшиеся людям машины были вынуждены съехать на обочины. А кто не пожелал этого сделать, был без разговоров сброшен в ледяную реку. С особенным удовольствием туда отправили несколько лимузинов с мигалками.

В эту людскую гущу, шагающую к Кремлю, со стороны Болотной площади вливались несколько потоков. Их бурно приветствовали.

Первой на Большой Каменный мост вступила небритая интеллигенция. Брадатые писатели земли русской и кудлатые художники, полусумасшедшие изобретатели и доценты, лицедеи, юристы, артисты, журналисты, рокеры.

За рокерами, отчаянно газуя, но не нарушая строя, ползли байкеры. За байкерами (кайся, власть!) с хоругвями и иконами ступали священники – дьяконы, иереи, архиепископы. И среди них сам патриарх. Лицо его искривилось в гримасе, словно он собрался чихнуть, но в последний момент передумал. В любом случае он был здесь, и его увесистая поступь не оставляла сомнений: он с восставшим народом.

За клиром валил люд попроще – экономящие на бритье студенты и зачуханные сантехники, туристы-альпинисты с вещмешками и хоккеисты, специально заросшие ради побед. Последние шли, потрясая клюшками и вопя «Оле-оле-оле-оле…»

Но кто же это? В колыхнувшейся толпе мелькнул тот, кого невозможно было не узнать. Неужели? Неуверенные всплески предположений сменились радостными кликами: «Он, живой!» Все окрестные репортеры попытались пробиться к нему. Заорали, отчаянно защелкали затворами камер.

Это и впрямь был он, блистательный исполнитель ролей рыцарей и суперагентов. Длиннобородый и седовласый, горделиво прямой, как вереск, много лет назад он блистательно исполнил еще одну роль, разыграв всех, что умер. На самом деле это была изощренная мистификация.

Три дня назад он прибыл в Москву на представление новой картины, в которой сыграл отважного рыцаря. И вот он здесь, в толпе. Какая скромность и какое достоинство! Стиснутый со всех сторон простолюдинами, он даже здесь умудрялся сохранять стать и хладнокровие.

– Послушайте, Шон, зачем вам это? – проорал ему с ограды моста репортер CNN.

Иронично сощурившись, «рыцарь» выстрелил средним пальцем:

– Yankees, go home.

И тут же был унесен толпой с таким видом, словно он парил по воздуху…

Суставин и Пантелеев в это самое время находились в оцеплении у Боровицких ворот. Облаченные в шлемы и бронежилеты, с дубинками и щитами. Росгвардейцев не хватало, поэтому всех, кого можно, выдернули и бросили на защиту «толстых задниц», как ворчал Суставин.

Справа от них трясся то ли страха, то ли от холода долговязый чоповец. Слева посапывал давно уволенный участковый, которого сорвали с пенсионного дивана и поставили в строй.

Были тут и совершенно случайные люди. Какого-то парня застукали в кровати с женой майора полиции. «Ты майор?» «Он майор», – с перепугу ляпнула похотливая тетка. На студента молниеносно напялили бронежилет. Как тот ни брыкался, ни бился в истерике, его отправили на защиту государственного строя. И сейчас он, хныча, рассказывал своим соседям о «вопиющей ошибке», твердил, что он либерал и при первом же удобном случае сдастся повстанцам. В конце концов, бздун так надоел своим нытьем, что стоявший сзади ветеран ВДВ хряснул его по лопатке. Студент скособоченно затих, а вэдэвэшник мрачно пообещал:

– Не успеешь сдаться.

Суставин с Пантелеевым переглянулись.

– Готовьсь к бою! – послышалась хриплая команда командира отряда, громадного и губастого.

Бойцы сунули дубинки за пояс и потянули с плеча автоматы.

– Мы стрелять в них будем? – пролепетал студент-капитулянт.

– Отставить р-р-разговоры! – проревел павианистый командир.

Он потрясал увесистым пулеметом. «Уж кто-кто, а этот пальнет в кого угодно, не задумываясь», – подумал Суставин.

Павиан дал команду рассредоточиться и залечь. Суставин с Пантелеевым откатились на фланг, ближе к Александровскому саду. Теперь подходы к Боровицким воротам простреливались отрядом с разных сторон.

Лежать на морозной брусчатке было несладко. «Неужели и впрямь придется стрелять в гражданских?» – подумал Суставин.

Впереди отчетливо заколыхался авангард толпы. Она уже перевалила через мост и плотным фаршем плыла на них. Комок подкатил к горлу капитана. Людей было так много, что даже если стрелять вслепую, накосит он народу преизрядно.

– Паша, ты как? – глухо спросил он.

Пантелеев молча обливался потом, несмотря на мороз. Его терзала плаксивая мысль, что их раздавят, растопчут.

Суставин посмотрел в бинокль.

– Что за чертовщина, они все с бородами.

Бородачи валили плотными рядами. С виду в них не было ничего агрессивного, но чувствовалась неумолимая, обезоруживающая, вселяющая панику неотвратимость.

Пантелеев глянул в свой бинокль, и пот потек даже из-под его ногтей.

– Сектанты, – лязгнул он. И ойкнул, прикусив губу. Пополз в сторону кремлевской стены, под защиту елей.

– Куда ты?

– Ухожу, я ранен.

Пантелеев демонстративно сплюнул. На брусчатке и впрямь осталось кровавое пятно.

Вдруг застрочили автоматы бойцов. Почему? Кто отдал приказ? Видимо, кто-то первый не выдержал напряжения. А за ним второй, третий…

Через несколько секунд тарахтела вся площадь. Суставин видел валящихся бородачей, но их живые товарищи вместо панических метаний продолжали переть вперед. «Если я сейчас не уйду, мне конец», – понял капитан.

Перспектива нарисовалась отчетливая: он схвачен и повешен на лобном месте, благо рукой подать. Ему больно и холодно, воронье противно роется в его внутренностях…

Суставин сорвался с места, краем глаза успев схватить, что добрая половина бойцов тоже улепетывает. Некоторые побросали автоматы и содрали с себя шлемы.

Суставин настиг и обогнал Пантелеева, затем еще двоих бойцов. Так он никогда в жизни не бегал, даже в молодые годы.

Но странно: выстрелы позади не становились тише. Наоборот, рокот автоматической перебранки усилился. Суставин обернулся. На краю Александровского сада маячили вражеские фигуры. Но уже не бородачи, а какие-то двухметровые гиганты набрасывались на стойких бойцов отряда. Те отчаянно палили, однако детины демонстрировали дьявольскую живучесть.

– А-а-аааа! – с нарастающим реактивным воплем пролетел мимо него Пантелеев.

Вслед за ним роем пронеслась гурьба росгвардейцев с перекошенными шлемами. Отшвырнув автомат, Суставин припустил за ними как бешеный.

Вояки миновали лубочное зверье Церетели и выхлестнулись на Манежную площадь. Куда бежать? «Направо пойдешь, налево пойдешь…» Где наши? Что уже захвачено мятежниками?

Несколько человек свернуло направо. Кто-то из них пламенно агитироваал укрыться в Казанском соборе. Мол, в церкви их не тронут, не посмеют.

Глупцы. Они не догадывались, что там их поджидают длиннобородые попы с кнутами и веревками.

Интуиция подсказывала Суставину, что надо скрыться в переулках. Они с Пантелеевым проскочили через Моховую, обогнули отель «Националь» и нырнули во дворы. Петляя, понеслись в сторону Никитского переулка.

Во дворах было тихо. Сотрудники здешних офисов сбежали, причем явно не обошлось без паники. На дороге валялся раскрытый портфель, из которого вывалилились бумаги с печатами.

Тут им невероятно повезло. Возле одного дома они увидели пустую машину с открытой дверцей. Старенький потрепанный «Вольво». Они сунулись в него и завизжали от радости: в замке зажигания торчал ключ.

Пантелеев завел мотор.

– Ого, да тут еще полбака!

– Гони, Паша, ко мне домой, – сказал Суставин.

– Почему к тебе?

– Судя по тому, как они наступают… Боюсь, твой дом уже захвачен.

– Не смей! – ударил по рулю Пантелеев.

– Окей, давай к тебе, – устало сдался Суставин. – Включи радио, а? Только без новостей. Найди какую-нибудь музыку хорошую…

Дом Пантелеева на Пятницкой пылал живописно и отчаянно. С треском лопались стекла, где-то наверху орала кошка.

– Где твоя квартира, Паша? – сочувственно спросил Суставин.

– На третьем слева, – всхлипнул бедняга-лейтенант.

Суставин перевел взгляд туда, где клубился густой черный дым и трепыхалось пламя. Сжал плечо напарника:

– Держись, брат. Радуйся, что у тебя нет родных.

Понял, что сморозил. Но некогда было угрызаться. С тревогой подумал, как там у него на Кибальчича? В сотый раз порадовался, что жену с дочкой перевез в деревню за сто пятьдесят километров от столицы.

Суставин усадил деморализованного товарища на пассажирское сиденье, сам сел за руль. Где-то на северо-западе равномерно бухала артиллерия. Он утешал Пантелеева как мог. Мол, у меня поживешь, потом общагу тебе выбьем. Новые вещи купим, всем отделом скинемся. Главное, живой.

Машин на улицах было аномально мало. Максидроны вообще исчезли. Оно и немудрено: обе воюющие силы рассматривали их как потенциальных разведчиков и штурмовиков, поэтому сбивали нещадно.

Они быстро домчали до «Алексеевской», осторожно доехали до дома на Кибальчича. Во дворе оказалось тихо. Капитан припарковался прямо перед входом в подъезд. Профессионально окинул взглядом двор и нахмурился. Качели на детской площадке были выдраны с мясом.

Дверь в дом не открывалась. Пришлось вывалить замок выстрелом из пистолета.

Их с Пантелеевым встретил сумрачный подъезд, ледяной от ветра, врывающегося в выбитые окна. Лампочка лифта не горела.

Они осторожно прокрались по лестнице, держа наготове пистолеты со снятыми предохранителями, прислушиваясь к звукам у соседей. Суставин невольно задержался у дубовой двери, на которой красовалась вензелистая цифра 18. Здесь, аккурат под Суставиными, жил пузатый тип с вислыми щеками. Он был чиновником не бог весть какого полета, однако в его квартире был сделан дорогой ремонт, ездил он на трэвел-вэне последней модели, его жена и дочка щеголяли в богатых мехах и ни с кем не здоровались. Та еще семейка. Как же их фамилия? Запамятовал, не то Лактюховы, не то Ломтюхины…

Однажды жена Суставина их ненарочно залила. Соседи подняли неописуемый гвалт, требовали компенсаций, грозили судом. Особенно разорялась эта мадам. Суставин с трудом сдержался, чтобы не спустить ее с лестницы.

Обычно из-за массивной двери чиновника доносился угрозливый хрип хозяйского ротвейлера. А тут тишина. Ну, понятно, семейка смоталась из города, а может, и из страны. У этой публики бизнес-джеты всегда под парами.

Суставин с классовой ненавистью пнул дубовую дверь. И застыл с поднятой ногой. Дверь легко провалилась внутрь, открыв шикарные недра чиновничьего гнезда.

В коридоре ярко горел свет. На фоне стены с замысловатым орнаментом, рядом с богатой лепниной театрально раскачивается глава семейства. С потолочной балки свисала веревка, к которой был подвешен этот Лоханкин, с выпученными глазами и по-собачьи высунутым языком. Под ним на паркете распростерлась посинелая жена.

Повинуясь профессиональному инстинкту, Суставин с Пантелеевым исследовали место преступления. Наставляя дуло на все, что торчит и выглядывает, они проникли в огромную гостиную, обставленную резным антиквариатом. Утонули в густом ковре, зажмурились от хрустального блеска люстр.

Сунулись в претенциозный будуар, в котором огромный монитор компьютера был задрапирован кружевами. Там обнаружили еще два трупа, дочери чиновника и собаки. Обе были задушены, на мясистой шее девушки расплылось багровое кольцо.

– Елки-палки, недавно их, – вымолвил Пантелеев.

– Часа два-три, – согласился Суставин, ощупывая тела.

– Линять надо, Серега.

Они вывалились в коридор. Пантелеев ойкнул, задев повешенного. Суставин схватил напарника за руку.

– Смотри!

На шее трупа – как они сразу не заметили? – болталась картонная табличка с криво накорябанной надписью: Он работал в Департаменте строительства и обирал народ.

Суставин сглотнул неприятный комок. Вряд ли смутьяны будут снисходительны и к ним, полицейским. Он живо представил себя и Пантелеева с подобными табличками: Оборотни в погонах. Они душили нашу свободу.

– Серега, может, не пойдем к тебе? – запаниковал Пантелеев.

Суставин разозлился:

– Так и будешь в форме разгуливать, пока тебя на фарш не пустят? К тому же у нас ни еды, ни питья.

Отперев дверь своей квартиры, Суставин киношно отпрянул. Досчитав до пяти, резко нырнул во тьму. Только потом зажег свет.

Постоял в коридоре, зверино озираясь. Сердце колотилось, нервы ходили ходуном. Так, тапки на месте. Пачка сигарет валяется там, где он ее бросил. На линолеуме под зеркалом слой пыли.

– Паша, входи, – шикнул напарнику.

Они торопливо сбросили с себя униформу. Суставин облачился в герметичный лыжный комбинезон и пошел рыться в гардеробе, подыскивая подходящую одежонку Пантелееву. Низенький упитанный напарник создавал проблему. Выходом из положения могли бы стать шмотки жены, дамы похожей комплекции. Какие-нибудь ее унисексовые штанцы и свитер нейтральной расцветки подошли бы. Но эта чертова модница, как назло, все уволокла с собой в деревню. Суставин метнулся к шкафу дочки, девушки тоже крепенькой.

В это самое время двор на Кибальчича пересекли двое громил в куртках с поддетыми шкурами. Разговаривали они на необычном языке, который не распознал бы и матерый лингвист. В переводе на русский их беседа была такой:

– Ты уверен, Муна, что стреляли здесь?

– Меня не проведешь, Жея. Ты еще под стол пешком ходила, когда меня дед на охоту брал. Эге! Дверь в подъезд расщеплена, замок выбит. И порохом пахнет.

– А вот и гильза! – воскликнула здоровячка Жея, присев на корточки…

Пантелеев, ропща, натянул утепленные желтые лосины и розовую кофту Лизы Суставиной с блестками. Взглянув на себя в зеркало, чертыхнулся.

Суставин швырнул ему свою ветровку:

– Застегни до горла и ничего не будет видно. Зато кофточка теплая.

– Успокоил.

– Не нравится, можешь спуститься к повешенному соседу. Там барахлишко элитное.

Суставин отправился на кухню. Принялся выгребать из холодильника все продукты. Плавленые сырки, кусок колбасы, надгрызенную плитку шоколада, несколько помидоров, один скукоженный огурец. В хлебнице сыскались батон и пачка сушек. Покидав все это в рюкзак, он открыл потайную дверцу в буфете. Выудил оттуда бутылку водки и сунул в карман куртки.

Из соседней комнаты донеслись бормочущие звуки телевизора. Суставин метнулся туда.

– Тебе делать нечего, Паша?!

– Смотри, – махнул пультом Пантелеев.

На экране торчал лысый человек с аскетично вытянутым лицом. Он сидел в студии, где обычно находился диктор-новостник, и говорил негромко, но отчетливо, с каким-то легким акцентом. Суставина смутило его одеяние, серый выцветший френч доисторических времен, что-то отдаленно напоминающий. Где он его выкопал?

Впрочем, все это меркло на фоне речей лысяка:

– Официальная власть – это имитация, она не правит на самом деле, – вещал с экрана он. – За так называемыми президентом и министрами стоят те, кто в своих интересах вершит ваши судьбы. Наконец пришла пора назвать их. Это саяры – народ, который несет ответственность за все беды и лишения, которые вы терпите. Восемьсот лет назад они присвоили себе то, что им не принадлежало. Присвоили обманом и коварством. Много веков они передавали своим потомкам эту власть. Эти люди ведут двойную игру. Они живут среди вас, рулят бизнесом и направляют финансовые потоки. Контролируют все крупнейшие банки и корпорации. Все эти люди успешны и фантастически богаты. Чаще всего они остаются в тени. Но, если присмотреться, на левом виске каждого из них вьется маленький шрам. Это знак, по которому они распознают друг друга. Это невидимая элита, тайный орден, который молится Маммоне…

Человек на экране вдруг сделал нелепый жест. Расстегнул пуговицу френча, сунул руку за пазуху и с гримасой почесал подмышку.

Суставин с Пантелеевым переглянулись. Обоих, не сговариваясь, посетило ощущение, будто это дурная театральная постановка какой-то старой-престарой пьесы. Неспроста лысый хрен в останкинской студии вырядился в нелепый ретро-мундир.

Человек в сером френче почти закричал, что саяры жадно сосут Россию с ее неисчерпаемыми ресурсами:

– Это зло, которое нужно остановить. И в первую очередь следует покончить с тем, кто его возглавляет. Это депутат Московской городской думы Владимир Баев!

– Опять Баев, – вырвалось у Суставина.

– Да этот лысый просто псих, – сказал Пантелеев.

– Не уверен, – заиграл желваками его напарник.

– Ты хочешь сказать…

– Сматываться надо скорее.

Суставин выключил телевизор. В тишине стало отчетливо слышно, как кто-то скребется и возится с дверным замком. Донеслись чужие голоса, скрежещущие не по-русски.

Поздно.

Борясь с дрожью оцепенения, Суставин отщелкнул задвижку балконной двери. Не дожидаясь особого предложения, Пантелеев выскочил вслед за ним на холод.

Балкон был заставлен старой мебелью, которую уже давно следовало выкинуть. Облезлая тумба, в которой летом жили пауки. Обшарпанный комод с перекосившимися ящиками. Шкаф с потрескавшейся полировкой и разболтанными петлями.

В дальнем углу балкона стояли большие картонные коробки от компьютера и пыле-вонесоса. В них жена Суставина обычно хранила землю для посадок, но сейчас картонки были пусты.

– Туда, – подтолкнул напарника Суставин.

И сам влез в одну из коробок, набросил сверху мешковину. «Я в домике». Он увидел сквозь дырки, как Пантелеев лезет в соседний короб.

– Господи, пронеси, – пробормотал Суставин, осеняя себя неловким крестом.

В его квартире загремела тяжелая поступь, зазвучала непонятная речь.

Захватчики были рядом. Здесь.

Стараясь не шуршать, капитан ощупал кобуру. Осторожно выковырял пистолет. «Господи, пронеси…»

В квартире меж тем происходила невнятная возня. Деловитая, но не агрессивная. Суставин немного подуспокоился. Ничего страшного. Ну, забрались, пошурудят, пожрут что-нибудь да и свалят.

Стукнувшая балконная дверь опрокинула карточный домик надежды. Один из непрошеных гостей сипло задышал совсем рядом. Суставин нутром ощутил, как он обводит барахло нездешним, хищным взглядом. Фокусируется на коробках.

– Кур сарли? – прокудахтал из квартиры грубый женский голос («Что там у тебя?» – спросила Жея).

– Нэгль, – прохрипело совсем рядом («Никого», – ответил Муна).

– Гурэн син? («Так что, пойдем?»).

– Ассаката май лонт ри («Есть у меня подозрение»), – протянул Муна.

Суставин ни черта не понял, но интуитивно напрягся. Упер дуло в направлении голоса. Представил, как пуля, хрустко прошив плотный картон, взрезает чужое брюхо.

В отдалении пластмассово хлопнуло. «Сиденье унитаза», – распознал знакомый звук Суставин. Значит, второй в сортире. Уже легче.

Но не успел он порадоваться, как угрожающе надвинулись тяжеловесные шаги. Сквозь волокна мешковины Суставин разглядел скуласто-ноздреватое лицо. И резко нажал на крючок.

Ничего не произошло. Он суетливо нажал снова.

Черт, патрон заклинило!

Суставин с отчаянным воем выпрыгнул из коробки и набросил на джуга мешок. Пока тот выпутывался, вынырнувший из своего укрытия Пантелеев насадил на него пыльный абажур.

Монстр зашарахался, полицейские вылетели с балкона и щелкнули задвижкой.

– Воздушные ванны, красавчик! – хохотнул осмелевший Пантелеев.

В туалете раздалось урчанье смываемой воды.

Они кинулись вон из квартиры, успев прихватить рюкзак с провизией. Позади уже свирепо трещала балконная дверь и хрустело стекло. Неандерталец в шкуре ломился в квартиру, рыча и выкрикивая что-то на своем кирзовом языке.

Полицейские вылетели во двор, впрыгнули в «Вольво». Суставин завел мотор, стал разворачиваться. В зеркале заднего вида мелькнули обе монструозные фигуры. Глаза полезли на лоб: как они так быстро?

Капитан яростно газанул вдоль раскуроченной детской площадки. Гиганты помчались им наперерез, «Вольво» едва успел прошмыгнуть у них под носом. Громилы ходко понеслись за машиной. Поскакали через песочницы и лавочки, сокращая путь.

– Догоняют, Серега, – вскинулся Пантелеев.

Суставин резко вильнул вбок, уворачиваясь от метнувшейся туши. Та громыхнула по багажнику и укатилась под детский грибок.

– Жми! – заверещал Пантелеев, увидев второго совсем близко.

– Стреляй! – осатанело заорал Суставин.

Пантелеев опустил стекло и в упор всадил в монстра четыре патрона. Того как ветром сдуло.

Но – о ужас! – оба гиганта отряхнулись, словно собаки, вылезшие из воды. Снова кинулись настигать.

К счастью, Суставин успел выскочить из двора, вырулил на проспект Мира. И погнал взвывшую машину с такой остервенелой скоростью, что их бы даже гепард не догнал.

Лишь за МКАД капитан позволил себе утереть льющийся пот.

– И куда мы едем? – в десятый раз проворчал тренер Барбошин.

Рич не ответил. Уже устал от него. Сидеть за рулем было холодно, лицо совершенно остекленело от встречного ветра. А тут еще этот тип.

– У нас игра с итальянками в среду, – пробубнил Барбошин.

Рич посмотрел на него почти с ненавистью.

– Какие итальянки, дядя? Живыми бы остаться!

Где-то позади автобуса грохнул снаряд. Их слегка подбросило и повело в сторону. В боковое зеркало Рич увидел дым и разлетающиеся ошметки легковушек.

Баскетболистки притихли. Слышно было одну только несчастную Элизабет Паркер, которая бегала по салону, хватая подруг за руки:

– What is it? What’s happened?

– Да нейтрализуйте вы ее! – не выдержал Барбошин.

Повинуясь тренерскому указанию, Нора выполнила заслон с одной стороны салона, а вторая центровая, Валя Абакумова, заблокировала американку с другой. Бедная Лиззи плюхнулась на свое сиденье, всхлипывая: «О my God!»

Рич поддал газу. Несмотря на знаки ограничения скорости, он несся теперь 120 километров в час. Гнал и бормотал про себя, как заклинание: «Не пропустить поворот, не пропустить поворот». Смутно помнил название населенного пункта, где нужно свернуть направо. На «пэ», кажется.

Он включил радио. Вместо утреннего шоу в исполнении двух пересмешников сухо зазвучал чей-то незнакомый голос, от которого веяло невиданной силой. Он вещал о скрытом могущественном правительстве, во главе которого стоит депутат Баев. Рич заслушался и едва не проскочил нужный съезд. В последний момент резко свернул. Баскетболистки, весело матерясь, повалились друг на друга.

А голос из динамика уже говорил о джугах, которые пришли, чтобы сокрушить власть саяров…

Рич вел автобус по подмосковной дороге, куда еще не дотянулась лапа войны. В проносящихся мимо домиках горел свет, в палисадниках мирно колыхались снежные крылья дерев, кое-где алела рябина. Там и сям из ворот высовывались гавкающие собачьи морды. Навстречу протарахтел старый уазик с прицепом, из кабины торчал нос фермера.

Еще два поворота, и Рич уверенно покатил к цели. Деревенька с бедными хибарами кончилась, вместе с ними оборвалась и убогая колея раскатанного снега. Пошла вычищенная асфальтовая дорога. Потянулись высокие кирпичные заборы, за которыми грибами торчали крыши особняков. Но не шибко шикарных – двух– и трехэтажных домов со скромными башенками.

Автобус уперся в шлагбаум контрольно-пропускного пункта. Где-то за ним начинались угодья с настоящими хоромами для избранных. Рич был здесь несколько раз с Анвяром Сапаровичем и всегда удивлялся этому безудержному, бессмысленному богатству. Даже КПП здесь выглядел как маленький дворец – колонны, резные окна, выгнутая пагодой крыша.

Пришлось несколько раз настойчиво посигналить, прежде чем из этого мини-дворца выполз вальяжный полковник в камуфляже, который лопался на его упитанном теле. Полковник лениво замахал рукой:

– Развора-а-ачивай, въезд строго по пропускам.

Рич выскочил из автобуса.

– Уважаемый, это команда по баскетболу.

– Мне плевать, – заявил камуфляж.

– Эти девушки на последней Олимпиаде…

– В гробу я видел твою Олимпиаду.

– Нам надо обязательно проехать.

– Поворачивай, недомерок.

Не стоило ему так говорить. Рич ухватил борова за сосисочное запястье и завернул до хруста.

– Нам нужно к Анвяру Сапаровичу, – сказал Рич нарочито медленно, давая мужику прочувствовать всю многоступенчатую глубину боли. Ткнул ему в нос визитку Алиханова.

– Так бы сразу и сказали, – простонал толстяк.

Рич его отпустил.

Полковник сказал, что нужно предупредить снайперов. Он набрал чей-то номер, сказал в трубку два слова и махнул Ричу – проезжайте. Шлагбаум поднялся, и они углубились совсем в другой мир – мир замков, крепостей, башен, кремлей, дворцов.

Сооружения одно другого массивней и величественней высились по обе стороны дороги. Одно формами напоминало спиралевидный крендель. Другое пирамидально уходило ввысь, утопая чуть ли не в облаках своими мансардами. Третье выглядело как банальный небоскреб из стеклопластика, но на самом дело это был трансформер, который мог видоизменяться по прихоти хозяина.

У Анвяра Сапаровича дом был выстроен в восточном вкусе. Хитрые дизайнеры слизали многие детали с дворца бухарского эмира – все эти прихотливые портики, изящные бельведеры, ажурные балюстрады в мавританском стиле. Были здесь и роскошные сады, которые пышно цвели и благоухали круглый год, поскольку одним щелчком пульта могли накрываться гигантской теплицей. Была огромная чайхана на десять тысяч гостей размером со стадион. Снежно белела куполами персональная мечеть Алиханова. Зеленели поле для гольфа и теннисные корты. Вился парок над подогретой водой в бассейне. Ну и, разумеется, имелась вертолетная площадка с максидронами и реактивным геликоптером последней модели.

Анвяр Сапарович оказался дома и сразу ответил на звонок. Рич явно вклинился в какое-то веселье, в динамике шумели гости, дребезжала зурна. Едва Анвяр услыхал, что здесь у него под окнами в окоченелом автобусе страдают знаменитые баскетболистки, он мигом вывалился из-за стола.

Через минуту все его гости высыпали на мороз поглазеть на чемпионок. Тут были депутаты, банкиры, бандиты, коммерсанты, министры, содержанки, звезды корпоративов, ведущие ток-шоу, персональные художники, элитные собаководы. Некоторые из них были саярами. Они улыбались, хлопали в ладоши, приплясывали.

Подмерзших баскетболисток с невиданными почестями и поклонами ввели в дом, где фонтанировало пиршество с бесчисленными переменами блюд, велеречивыми тостами, безудержными музыкантами и неутомимыми танцовщицами.

Не забыли и про тренера Барбошина, которого посадили на почетное место и с ходу принялись так кормить и поить, что он вскоре забыл и про матч с итальянками, и про заграничные сборы, и даже про Коротилова из федерации.

Рич и сам немного расслабился. Сказалось напряжение последних дней, организму требовалась компенсация.

Пузатый Анвяр подсел к нему. Пиджак с галстуком он уже где-то потерял, рубаха на мохнатой груди была расстегнута. Глаза Анвяра маслянисто поблескивали, рот растягивался в лукавой улыбке.

– Скромный, скромный, а таких дэвушек привез. Слюшай, Рыч, может, тебе назад ко мне вернуться?

– На рынок?

– Зачэм рынок? Тьху! Нэ твой уровень. Давай я тэбя сделаю своим этим, как его… Ну, который по пиару, по сайтам-шмайтам.

– Пресс-секретарем, что ли?

– Пойдешь? А то что такое, у всэх уважяемых людэй прэсс… этот самый есть, а у мэня нет!

Рич пообещал подумать. А пока решил воспользоваться добродушием Алиханова.

– Анвяр Сапарович, можно это баскетбольная команда у вас немного поживет?

– Отчэго нет? Пусть живут хоть до конца жизни! Мэста всем хватит.

Это не было бравадой. Во дворце Анвяра действительно можно было разместить всех профессиональных баскетболисток страны, еще б и на тренеров с судьями комнат хватило.

– Анвяр Сапарович, а у вас тут спокойно? Понимаете, у меня в команде девушка знакомая.

– Ай да Рыч, – осклабился Анвяр.

– Сами видите, что в стране творится. Только на вас и надежда.

– Нэ волнуйся, дэвушки будут в полной бэзопасности.

Он нагнулся к уху Рича и зашептал, какая у элитного поселка система обороны. В случае реальной опасности немедленно включается автоматика, и за минуту вокруг всего поселка из земли выезжает бронированная стена высотой 12,5 метров. Но до той стены нападавшим еще надо добраться. Потому что на крышах всех зданий поселка круглосуточно дежурят снайперы и минометчики. А на случай атаки с воздуха есть хорошо замаскированные точки ПВО и эскадрилья боевых дронов. Запасов же продовольствия в подземных хранилищах лет на десять.

– Так что веселись, Рыч, со своей красавицэй, нычего не бойся! – подмигнул Анвяр.

Он поплыл с бокалом говорить тост. Его буйно и развесисто приветствовали. Вскакивали с мест, обнимали друг друга, звучно лобызались.

В этом шуме-гаме Рич не сразу услышал звонок. Полез в карман за мобильником.

Илья. Ну, наконец-то!

– Погоди, тут шумно, я сейчас выйду.

Рич поспешил на улицу, расталкивая стулья, с трудом уклонясь от плавающих подносов и блискуче-голых танцовщиц.

Голос у Ильи был странный. Казалось, он с трудом ворочает языком.

– С тобой все в порядке?

– Я нашел кое-что. Теперь мне все понятно. Приезжай, я у себя в общаге на Жуковского.

Ощущение странной загипнотизированности не покидало Илью Муромцева всю дорогу от Новороссийска до Москвы. Словно потусторонний проводник проверял у него билеты, туманно предлагал чай и молекулярное печенье. Соседи по купе бурно, чуть не до драки обсуждали творящееся в стране. Илью это ни капли не трогало.

До Курского вокзала они не дотянули – пути оказались разбомблены. Пришлось всем вылезать и несколько километров топать по заснеженным шпалам.

Московское метро не работало и было забаррикадировано противотанковыми ежами. Такси заламывали цены, и все равно люди в них набивались, как ливер в кишку.

Илья поднял голову, высматривая таксидрон.

– Не зырь, не летают они, – буркнул усатый мужик в берете. – Могу отвезти.

Он кивнул на ржавые «Жигули» с вздыбленным капотом.

– Спасибо, мне недалеко.

– Куда?

– На «Чистые».

– Три тысячи.

– С ума сошли.

Илья отвернулся, поддернул рюкзак с обрезками дроновских шкур. Ну, пешком так пешком. Не опасней, чем на этой колымаге.

Навстречу ему по Земляному валу катили танки, он свернул налево. Минут двадцать шел дворами и переулками, время от времени пробираясь через брошенные баррикады, обходя раскуроченные автомобили. Не удивлялся и не ужасался. История, творящаяся на глазах, огибала его, словно эти события происходили в другом измерении.

Лишь раз он вздрогнул, когда в соседнем дворе что-то громыхнуло и поднялся столб огня. Да и то всколыхнулось лишь его физическое тело, а сознание не дернулось. Не проснулось оно даже в тот момент, когда над его макушкой взвизгнула и, срикошетив, ушла куда-то вверх шальная пуля.

Он был отрешен и потому неуязвим. Пару раз прошел под носом у джугского отряда в шкурах, они его чудом не заметили. А уже на подходе к общаге он непостижимым образом разминулся с толпой свирепых бородачей.

Лишь вид общежития встрепенул его. Вернул ощущения. Он даже улыбнулся. Вот ведь: два месяца не был, а ноги сами принесли. Не в Норину квартиру, где его ждали Рич с Колей, а сюда.

Впрочем, о квартире баскетболистки он и не помышлял. До метро «Коньково» он бы топал целые сутки.

Входная дверь общаги оказалась выбита. На стекле дежурного лучисто зияла дырка, след от пули. Стены были густо посечены осколками.

Знакомых вахтеров не было – ни рыжей Ларисы, ни бабульки по кличке Сова. Вместо них темнела голова какого-то китайца. Тот и ухом не повел, когда Илья удивленно прошел в общагу.

Поднявшись к себе на третий этаж, он окончательно понял, что притопал к себе. Невзирая на все пережитое здесь – гибель жены, нападение монстра, предательство Пети, заточение в подвале, – это был его дом.

В общаге висла провальная тишина, как в старом заброшенном замке. Очевидно, всех студентов отпустили по домам. Не до учебы, понятно.

Илья постоял в коридоре, впитывая пустоту. Заглянул в кухню. Никто не жарил яйца и не курил, в мойке не громоздилась грязная посуда. Ни души. Даже тараканов не было.

В курилке он заглянул в старую банку из-под фасоли, которая многим поколениям куряк служила пепельницей. На дне жестянки скукожились усохшие червяки бычков.

Неужели никого? Зачем тогда внизу на вахте этот китаец торчит?

Илья решительно подошел к первой попавшейся двери. Здесь жил Серега Воробьев, культурист и красавЕц, улыбчивый третьекурсник с бугристым голым торсом. Его комната всегда была нараспашку, все видели Серегу, отжимающегося на кулаках и жонглирующего гирями. Но сейчас его комната была наглухо заперта.

Илья двинулся дальше. Обстучав комнату стервозных сестер Пендряевых, остановился перед дверью Майи Голубковой. Тук-тук. Бам-бам. Бух-бух.

Не отозвались ни Жека с Пашей из 26-й комнаты, ни Марина с Наташей из 28-й.

Непривычно тихо было за дверью исступленных фанатов бульб-рока с первого курса, четверки балбесов, имена которых Илья не успел запомнить.

В 30-й комнате обитали редкостно добросовестные студенты Виталик Подгорный и Костик Анненков. Оба сутками не вылезали наружу, штудируя учебники и монографии. Илья затарабанил к ним.

Но и Виталик с Костиком не открыли.

Илья добрел до конца коридора. Двинулся обратно, обстукивая двери напротив. Глухо, мимо, пусто.

Погрузившись в своеобразный транс, он не услышал шаркающие шаги в начале коридора.

– Илья! А я думаю, кто тут тарахтит!

С радостным криком к нему устремился долговязый студент, размахивая тяжелой сумкой. Илья невольно отшатнулся от волны вони. Но все же был чертовски рад:

– Валька, черт! Все такой же тошнотик.

Валя Рябинин, любитель пить мочу и растираться калом, радостно улыбался. Все менялось и рушилось в этом мире, и только Валина специфическая гармония была нерушима.

Валя стал взахлеб рассказывать, как три дня назад в окрестностях Чистых прудов шли бои. Правительственные войска отбили два штурма бородачей, взорвав коммуникации. В общаге пропала вода. Потом был бой штурмовых дронов. Один из них упал на крышу – пропали свет и интернет. Это стало последней каплей – остатки студентов прыснули из общаги.

– А ты чего остался?

– Важным делом занят, – подмигнул Валя.

– На баррикадах сидишь, что ли?

– Да какие там баррикады. Видишь ли, я на одном умном сайте вычитал, что самые целебные какашки – испуганные.

– Не понял.

Илья решил, что Рябинин сбрендил. Видно, моча окончательно в голову шибанула.

Впрочем, Валины глаза не блестели безумным огнем. Да и излагал он рационально и даже логично, со ссылкой на фекалолога Рихтера, который доказал особые свойства кала, выделяемого в момент стресса.

– Испуганное говно — это когда человек испугался, и готово. В штанах. А таких сейчас полно, только успевай собирать. Глянь, какой у меня сегодня улов.

Валя приоткрыл клеенчатую сумку-холодильник, горделиво демонстрируя содержимое, словно какие-нибудь грибы из леса.

Илья с трудом подавил рвотный позыв.

– Ты что, с обгадившихся штаны снимаешь?

– Обижаешь! Я ж не мародер какой-нибудь. Договариваюсь, вежливо прошу вытряхнуть. Представляешь, находятся жлобы, которые норовят деньги содрать. Кстати, у трупов и раненых не беру. Знаешь почему? Их экскременты быстро портятся.

Илья взирал на него в изумлении. С трудом подбирал слова:

– Получается что ж… Тебе надо быть эпицентре боев, выходит.

– Не то слово! Все эти военные репортеришки и рядом, как говорится, не сидели, хе-хе. Но оно того стоит, Илья, уж ты мне поверь. Бывает, на ночь этой испуганной мазью как намажешься, а утром кожа нежная, как персик. Слушай, давай вместе мазаться. Я с тобой поделюсь, не пожадничаю. Научу вместе на дело ходить. Мы вдвоем столько наберем!

Пахучий энтузиаст победно потряс сумкой с квакающим навозом. Илья отшатнулся и пошел, почти побежал от него к своей 33-й комнате. Валя обиделся. Насупившись, потопал к себе на 4-й этаж. «Чвик-чвак», – захлюпала его сумка.

Ну и черт с ним. Илья ввалился к себе и с треском захлопнул дверь. Глубоко вдохнул запах дома.

Их с Алиной комната была покрыта толстым слоем пыли. В углах трепыхались вуали паутины. Все казалось таким же нетронутым, как в тот страшный день 7 октября, когда он проснулся рядом с мертвой женой.

Странно. Полиция наверняка проводила здесь обыск. Вот бумажный детектив, который Алина читала перед сном.

Он подошел к столу. Хлеб в кульке. Вернее, то зеленое и сморщенное, что от него осталось.

Что-то хрустнуло под ногой. Поглядел – батюшки. Обломки его трехмерного реферата о немецкой революции.

Его тряхануло воспоминание. Этим самым рефератом он в исступлении лупил мух, которые кружились над мертвой Алиной.

Неужели все осталось так, как было в тот день? С трудом верилось, что полиция сработала настолько аккуратно.

Илья набрал номер Суставина. Недоступен.

Он открыл шкаф с одеждой, исследовал внутренности. Вытащил свою зимнюю куртку, достал теплую обувку.

Снова оглядел всю комнату. Стол, два стула, две сдвинутые кровати. Шкаф. Холодильник. Вибро-веник с совком. Мусорное ведро-поглотитель. Обои с цветочным рисунком…

Он задержался взглядом на куске обоев, где розовые и фиолетовые клематисы выныривали из-за шкафа. В отличие от других мест, где рисунок идеально перетекал с полосы на полосу, здесь он не стыковался. Цветочные стебли отсекались, бутоны висели в пустоте.

Эти обои Алина клеила летом. Без него клеила, он уезжал на археологические раскопки.

В ремонте жена всегда была очень аккуратной, въедливо ловила миллиметры рисунка. А тут такое грубое несовпадение картинки. Обоев не хватило? Так нет, они их покупали с запасом, вон два оставшихся рулона под кроватью валяются.

Илья поскреб край обоев в том месте, где обнаружил несовпадение. Край легко отслоился. Странно, обычно Алина все делала на совесть.

Он подцепил ногтем обоину и с податливым треском отвел ее в сторону. В серой стене проступил прямоугольник кирпича. Илья пошевелил его – посыпалась пыль и каменная труха. Кипич легко вышел из стены. В провале что-то серело.

Это что-то оказалось старомодным дешевым блокнотом с пластиковой обложкой. Наполовину исписанным.

Знакомый экономный почерк Алины (в каждой клеточке по букве) не оставлял сомнений в том, кому принадлежала эта книжица.

На первой странице было крупно выведено:

Дорогой Илья. Если ты отыскал эти записи, значит, пришло время тебе узнать правду. Обо мне, о моих товарищах. И о самом себе.

Далее следовал пропуск. Вместо текста – рисунки фигур и орнаментов. Если Алина в чем-то сомневалась или напряженно думала, она рисовала. Среди мудреных узоров самым загадочным был рисунок в самом низу страницы, ромбовидная эмблема с буквами «Н» и «Ш». Рядом не очень ровным почерком было выведено:

Если ты отыскал этот блокнот и я еще жива, обещай мне отдать его. Сейчас же, немедленно. Иначе я не знаю, что с тобой сделаю. Послушай, это на самом деле очень серьезно. Для тебя самого, для твоей безопасности. Отдашь? Будь благоразумным!..

Но неужели меня больше нет?

Илья заморгал и ошеломленно перевернул страницу.

Рич едва заикнулся о машине, как Анвяр Сапарович потащил его в гараж. Пьяно шатаясь, приложил палец к замку, ворота раздвинулись.

– Выбырай! Для тэбя нычего не жалко!

Рич был озадачен. Дюжина дорогих авто нацелилась на него своими хищными глазами. Тут были бронтозавры-мультивагены, претенциозные ягуары и бентли, лощеные ауди и мерседесы, парочка спортлетов.

Рич остановил взгляд на синем суперкаре «Мазератти», скоростном и маневренном.

Уже через пять минут он гнал машину по проселочной дороге. Еще через десять несся по шоссе в город. Пару раз его попытались остановить, сначала гаишники, потом люди в пестром камуфляже. Он промчался мимо них с такой скоростью, что даже камеры не усмели запечатлеть номер и марку авто.

Через сорок минут Рич резко затормозил на улице Жуковского, рядом с общежитием МУГР имени Первых выборов с участием роботов. На секунду задержавшись у изуродованного осколками и пулями фасада, он проскочил внутрь. На вахте сидел какой-то азиат. На всякий случай ему кивнув, Рич поспешил к лестнице.

Когда он ворвался в комнату № 33, Илья задумчиво глядел в окно.

– Как съездил? Встретился с Дроном?

Илья молчал.

Арабист сообщил о творящемся в столице: ракетно-бомбовые бои, бородачи, люди в шкурах.

– Вижу, – разлепил губы Илья.

Он рассказал, как его чуть не прирезали в квартире Дрона. Коварная седовласка Наталья Хворост. Найденная книга. Выпавшая записка. Как на горе Бацехур он отыскал самого Дрона.

– И что он там делает?

– Хранит шкуры. Вернее, хранил.

Илья протянул Ричу что-то завернутое в тряпку.

– Что это?

– Здесь куски шкур. У Дрона выпросил неликвид.

– Зачем они тебе?

– Можешь отнести их своему профессору, который на рынке шьет?

– Турсунову? Зачем?

– Пусть сошьет мне из этих остатков что-нибудь. Плащ или хотя бы бурку какую-нибудь.

– Ты с ума сошел.

– Если надо, я заплачу. В пещере у Дрона я ценный минерал нашел, твой профессор может его неплохо продать.

– Ладно, – пожал плечами Рич.

– Спасибо. А теперь взгляни сюда. Это записи Алины, я нашел их в этой стене.

Илья протянул Ричу блокнот. Арабист несколько минут его листал, поправляя очки.

– Это ее почерк?

– Да.

Забрав у Рича блокнот, Илья перевернул несколько страниц.

– Смотри, что она пишет: Илья, ты саяр, но особенный. Это многое меняет. Ты живое доказательство того, что мы, саяры, должны меняться…

Илья еще полистал.

– Вот еще: Ты первый такой, без шрама. Мы долго не могли в это поверить. Но исследования подтвердили, что ты стопроцентный саяр. Почему без шрама, для нас загадка. Возможно, это какая-то мутация. Мы подробно изучили все твои анализы (извини, сбором материала приходилось заниматься мне) и убедились, что не было никакой косметической операции. Но ты совсем не такой, как прочие саяры. Ты лишен деловой хватки и финансового везения, в тебе нет этого магического кода. Может быть, ты новый вид. Увы, нашей группе, которая тобой занималась, не поверили. НАШИ не поверили, из отдела D. Я хотела достучаться до правительства саяров, но мой шеф Кирсанов заблокировал все обращения. Постепенно члены нашей команды стали умирать. Сплошные несчастные случаи: выпал из окна, ударило током, утонул. Из восьми человек остались трое, включая меня. Я начинаю бояться своих больше, чем джугов. И не знаю, как относиться к тебе. Как к своему? Но ты не похож на «обычных» саяров. И в то же время я настолько привязалась к тебе…

Илья опустил блокнот. В его глазах серела тоска.

– Она была со мной только потому, что выполняла задание. Брала у меня анализы, как у подопытного кроля. Интересно, что она там украдкой умыкала? Слюну, кровь, волосы? А может, кусочки потной одежды? Помню, у меня пропали носки.

– Не мучай себя, все в прошлом.

Илья отшвырнул блокнот.

– Она была со мной только потому, что ей приказали!

– Успокойся. Она пишет, что привязалась к тебе.

– К чертям собачьим! «Привязалась». Сволочи.

– Давай без эмоций. Отнесись к этому так, как учил один умный араб:

«Добытый опыт важнее семи правил мудрости». Переживаемые нами беды по-своему полезны, как бы жестоко это ни звучало. Меня другое волнует: Алина явно предупреждает тебя об опасности.

Рич поднял блокнот.

– Вот здесь, в самом конце. Теперь я страшно жалею, что втянула тебя во все это. Эти наши эксперименты плохо кончатся. Я теперь поняла, что ты не нужен ни нам, ни тем более джугам. Первым не нужен изгой, а для вторых ты враг. Тебе грозит опасность. Сегодня один влиятельный человек из Правительства саяров России намекнул мне, что от тебя хотят избавиться. Теперь я только и думаю о том, как тебя спасти… Видишь, она была с тобой не потому, что это было задание. Вернее, не только поэтому. Она хотела защитить тебя. Кстати, ты заметил, что на последних страницах Алина пишет про какой-то НШ, который может тебе помочь. И на первой странице прямоугольник с этими буквами. Что это за НШ? Может, это какой-то человек? У тебя есть знакомый с такими инициалами?

Илья выхватил у Рича блокнот.

– Это не человек. Ты не дочитал. Вот она пишет: В твоих руках – НШ. Есть маленькая надежда на него. Пока это всего лишь пробный экземпляр. Как он себя покажет, никто не знает. Его действие на шкуры мало изучено.

– Какой-то прибор? Алина тебе ничего не давала?

– Нет.

Рич прильнул к дыре, в которой находился блокнот, посветил фонарем суперфона. Сунув свою маленькую кисть в кирпичный провал, он осторожно выудил из клочьев комковатой паутины продолговатый зеленый предмет.

С виду эта штуковина была похожа на винтажную пишущую ручку с вылетающим стержнем. Арабист не удержался, щелкнул кнопкой. Наружу вылетел фонтан брызг, запахло чем-то едким. В носу и глазах моментально засвербело.

Рич выудил носовой платок, высморкался.

– Тебе знакома эта штуковина?

Взяв в руки загадочный предмет, Илья стал его разглядывать. Сбоку виднелось маленькое белое пятнышко, продолговатый мазок. Он включил на суперфоне режим лупы и навел глазок на белое пятнышко. В маленьком прямоугольнике было микроскопично выгравировано: Нейтрализатор шкур (опытный образец).

Петя Зайцев ввалился в общагу вместе с Жагой и Барой. Все трое в заиндевелых шкурах. Красные с мороза, они гулко и хохотливо обсуждали свои подвиги.

– … тут Бара поднимает машину с мигалкой – хрясь об дерево, колеса в разные стороны! А я догоняю министра и зашвыриваю его на памятник Пушкину.

– А как я с начальником тюрьмы разобрался! Бошку дверью прищемил – и дубинкой по заднице, – куражился Бара.

– Чтоб знал, как нас одной перловкой кормить. Спасибо, Петро, что шкуры передал. Нам бы их пораньше…

– Стойте, Лю нам какие-то знаки подает, – оборвал их Петя Зайцев.

И завернул в комнатку к вахтеру-китайцу.

– Что случилось?

– Тот присор, – молитвенно поклонился Лю.

– Кто пришел?

– Которий ти просир средить. – Китаец помахал фотокарточкой Ильи Муромцева. – Я снасяра его не узнал, а потом грязу – он.

Джуги сгрудились у экранчика. Лю начал отматывать видеозапись назад. Мелькнул Илья, входящий в дверь общаги.

– Стоп! – крикнул Петя. – Когда это было?

– Три сяса назад.

– Он ушел?

– Здесь.

– Прекрасно! Больше никто не приходил?

– Приходир.

– Показывай.

Лю стал мотать запись вперед. На экране возникла субтильная фигура Рича, вбегающего в общагу. Китаец остановил запись, Рич замер с задранным коленом.

– Улан-гуру, это же тот гад, который над нами издевался, – прогудел Бара. – Ну, про которого мы вам рассказывали.

– Подтверждаю, это он с нас шкуры сдирал, – проскрипел Жага.

– Он тозе здесь, – доложил Лю.

– Молодец, – похвалил его Зайцев.

Он вытащил из кармана пятьсот рублей и протянул китайцу.

– Пойди купи себе лапши и морковки. Ребята, за мной.

Троица воинственно затопала по коридору, бурно обсуждая свою удачу.

Вышедшие на лестницу Ильей и Рич услышали внизу гулкую речь джугов, щедро пересыпаемую уже знакомым ахат расхат. Не сговариваясь, они метнулись наверх, на четвертый этаж. Глянули в щель лестничного пролета. Джуги завернули на третий.

– Петя и еще двое, – шепнул Илья.

– Боюсь, к тебе в 33-ю двинули.

– Думаешь, вахтер сдал?

– Какая разница: вахтер, камеры. Пошли искать, где спрятаться. Спускаться вниз опасно, там наверняка кто-то караулит.

Они пометались по четвертому этажу, толкая все двери подряд. Везде было заперто. Илья уже собирался ткнуться к тошнотворному Вале в 49-ю, но тут открылась 45-я. Они судорожно вторглись.

– Здрасьте.

Три знакомые первокурсницы.

Первой очнулась толстушка Ира. Она вскочила с кровати, роняя вязание.

– Илья! – И тут же ойкнула, узнав Рича: – И вас я помню, вы из прокуратуры.

– А как идет расследование? – захлопала глазами кудрявая Люда.

– Какое расследование, Люд, – фыркнула симпатичная. – Он такой же следователь, как я профессор экономики.

Рич затоптался. Его взгляд упал на забинтованную ногу красавицы.

– Что с ногой?

– Теперь вы у нас врач? Кем будете в следующий раз?

– Лен, не будь язвой, – укорила ее Ира. – Это Ленка умудрилась в последний день зачетов ногу сломать. Потому мы и остались, решили вместе Новый год справить.

– Обстановка в Москве не праздничная, – заметил Илья.

– У нас в Серпухове еще хуже. Какие-то бородачи власть захватили, комендантский час объявили, на улицу не высунешься.

– Родители сказали, чтобы мы домой не рыпались. Лучше уж тут. Да и Ленку не бросишь же, – прибавила Люда.

– А кто вы, если не следователь? – поинтересовалась Лена.

Рич посмотрел в ее большие глаза и мысленно замычал. В голову не лезло ничего путного, он словно отупел.

На помощь пришел Илья:

– Мой друг актер. Когда он разучивает роль, ему приходится входить в образ. Прокурор, шофер, сантехник, военный…

– Понятненько, – протянула ехидно красавица. – И в каком театре, интересно, вы служите?

– Он в антрепризах в основном. Ну, и в сериалах, разумеется.

– В бандитских, – подхватил Рич. – В сериале «Ярый» и «Ярый-2» сто пятьдесят серий отбарабанил. «Ты мне за базар ответишь, падла!» – захрипел он, зверски вылупив глаза.

Девушки оторопели, даже Лена забинтованную ногу поджала.

– А недавно я переключился на «Прокурора в законе». Потому и в форме ходил. Кстати, забыл представиться: Ричард Рассветов. Можно просто Рич.

– Дадите автограф? – зажглась Ира.

– Погодите вы с автографами, – сказал Илья. – Лучше скажите, Петя Зайцев знает, что вы остались в общаге?

– Знает.

– Плохо.

– Кроме вас, здесь никого нет?

– Только Валька Рябинин.

Илья в двух словах объяснил барышням, что происходит и почему лучше сидеть тихо.

Первокурсницы испуганно примолкли. Ира с Людой пересели на кровать к травмированной подруге, взяли ее за руки.

Рич подошел к окну. Прикинул, можно ли спрыгнуть с четвертого этажа. Внизу горбатилось несколько сугробов. Он бы спрыгнул, но как быть с Ильей? Не говоря уже о девушках, из которых одна со сломанной ногой.

Он стиснул зубы. «Решительность, решительность, – приказал сам себе. – Не повторяй ошибки Али. Будь, как Муавия».

Послышались шаги. Ближе, ближе. Кто-то барабанно, по-хозяйски постучал в дверь.

– Ирина, Елена, Людмила, открывайте! – повелительно крикнул Зайцев.

Ира показала двери кукиш.

– Слушайте, давайте по-хорошему. Нам нужны ваши гости, а вас мы и пальцем не тронем, – уже дружелюбно проворковал Петя.

– Нет у нас никаких гостей! – крикнула Ира.

– Не ври. Если не отопрете, сломаем дверь, ахат расхат!

Как бы подтверждая вескость его слов, глухо зарычали Жага с Барой.

Играть в кошки-мышки не было никакого смысла. Можно было только тянуть время.

Илья вспомнил про диковинную палочку, которую оставила в стене Алина, про этот нейтрализатор шерсти, прости господи.

– Слушай, эта хреновина у тебя?

Рич не сразу понял. Вынул из кармана зеленый предмет, который заставил его плакать.

– Не уверен, что это на них подействует.

– Есть другие предложения?

Они не успели поспорить. Зверский удар обрушил дверь внутрь. Гоп-компания в шкурах ввалилась в 45-ю комнату под неистовый визг девушек.

– Муромцева живым! – крикнул Петя, бросаясь на Рича.

Струи из нейтрализатора он никак не ожидал. Его шкура моментально скукожилась и почернела, будто от едкой кислоты. В комнате противно завоняло горелой шерстью. Увернувшись от Петиных кулаков, Рич взмахом ноги свернул Зайцеву нос. Тот заголосил, запрокинул голову.

Пока Жага и Бара на это удивленно таращились, Рич оросил нейтрализатором и их шкуры. Те задымились, стремительно теряя товарный вид.

– Ох и вонь вы тут нам устроили! – замахала полотенцем Ира.

– Айн момент, удаляемся.

Элегантной боксерской двойкой Рич вышиб обоих здоровяков из комнаты. Грохот падающих тел слился с девичьими аплодисментами.

Очухавшийся Петя кинулся на Рича с ножом. Илья настиг его стулом, Зайцев рухнул, осыпаемый обломками.

– Мой любимый стульчик, – расплакалась кудряшка Люда.

Илье стало досадно. Нет чтоб похвалить, Ричу вон как хлопали. Он насупленно пощупал пульс Зайцева, поднял нож.

– Что будем с ними делать?

– Звонить в полицию беспо…

Жуткий грохот обрушил стекла, штукатурка посыпалась им на головы. Все пятеро бросились на пол, включая загипсованную Лену.

В обглоданное ударной волной окно ворвался смерч. Засвистели и забухали совсем рядом снаряды. За окном отчетливо послышался треск и грохот падающего здания.

«Дом-яйцо накрыло», – вычислил Илья.

Орудия лупили по Чистым прудам и прилегающим улицам. Как будто кто-то задался целью уничтожить, перемолоть и перепахать здесь все живое. Общагу сотрясало, стены ходили ходуном. Было непонятно, как она еще держится.

Девушки рыдали, кто-то из них громко молился. Рич и сам вдруг вспомнил обрывки цыганской молитвы, которой его научила в таборе старуха Мила.

Как потом выяснилось, внезапный обстрел квартала от Садового кольца до Чистопрудного бульвара начали войска саяров. Разведка донесла, что где-то здесь создается оперативный штаб джугов.

А джуги получили информацию, что между медцентром имени Гельмгольца и театром «Современник» сконцентрировались передовые отряды саяров.

Огонь схлестнулся с огнем. И не было никому пощады от этих встречных шквалов.

Саяры пустили в ход ракеты и штурмовые беспилотники. Джуги густо ответили ствольной артиллерией и минометами.

Историческая общага качалась, но каким-то чудом стояла. Внутри все рушилось и падало в бездну, перекрытия, мебель, утварь.

Адский разрыв содрогнул небо прямо над 45-й комнатой. Вверху полыхнуло, комнату повело.

Илья запомнил чердачные перекрытия, хорошо видимые сквозь дыру в потолке. Он успел выдернуть из-под обломков Рича и выпихнуть его в коридор, где уже орали Ира с Людой. Сам бросился к загипсованной Лене, но по голове ощутимо тюкнуло, в глазах потемнело…

События последующих дней были недоступны сознанию Ильи Муромцева. Жестоко оглушенный томом Гегеля (его забыл на чердаке кто-то из парней с философского), он рухнул без чувств.

Рич с девушками чудом выбрались на улицу, волоча Илью, помогая прыгающей на одной ноге Лене. Кое-как загрузились в «Мазератти».

Только собрались трогаться, как из общаги вылетел опаленный взрывом Валя Рябинин. Метнулся к ним со своим вонючим пакетом – не бросайте! При этом наотрез, до истерического визга отказался избавиться от тошнотворной клади. Скрежеща, Рич затолкал Валю вместе с пакетом в багажник, сам бросился за руль и сорвал «Мазератти» с места.

В задних зеркалах отразился апокалипсис: общага осела верхними этажами на нижние, словно встала на колени. Немного поколыхалась всем телом. Что-то предсмертно пыхнуло у нее внутри, и она обрушилась, погребая под собой троих джугов в облезлых шкурах. Где-то там, в груде кирпичей и старых перекрытий, нашел свой конец и музей знатного стахановца Платона Збруева.

«Мазератти» резко вошел в вираж и вылетел на Большой Харитоньевский.

Лишь после этого китаец Лю осторожно выглянул из сугроба. Вылез, отряхнулся, включил навигатор. Сориентировавшись, он потопал к Сухаревской площади, где в подвале ателье скромно, но надежно окопался его брат Чен с семьей.

Тем временем Рич с трудом разбирал дорогу в сизом мареве. Дым от сгоревших домов и оплавленных автомобилей затруднял обзор. К тому же приходилось притормаживать, объезжая воронки от снарядов.

Окольными путями он выкрутил на Ленинградку. Под прикрытием дыма проскочил мимо блок-поста на Волоколамке. И тут «Мазератти» внезапно заглох.

Отчаянные усилия завести двигатель ни к чему не привели. На седьмой попытке Рич услышал смутный рокот. Странный звук «гуп-гуп-гуп» усилился, обрел объем.

Взметая пыль и ревя, со стороны Тимирязевского парка разрасталась и пучилась кудрявая туча. Ближе, гулче.

Яростно прищурясь, Рич разглядел орду косматых. Повстанцы!

Он резко, до хруста крутанул ключ зажигания. Стартер снова глухо зашелестел. Кто-то из студенток всхлипнул. Оставалось последнее, героическое средство – отвлечь гадов от машины.

Рич выскочил из «Мазератти». И едва не был снесен налетевшим вихрем.

Мимо прижавшегося к машине арабиста со свистом, гиком и рыком промчались пять верблюдов, три льва с четырьмя пантерами (одна из них пропрыгала по машине) и целый табун ланей.

Животные бежали, выпучив глаза, ошалев от пушечной канонады.

Улучив момент, Рич нырнул в салон. Рядом прогрохотал отряд жирафов и носорогов, подняв снежную пыль. Следом прогупали туры и яки. Машина заколыхалась, провожая павианов, бесцеремонно истоптавших анвяровский суперкар.

«Что происходит?» – глухо выл в багажнике Валя. Судя по прихлынувшей вони, он активно выдавал на гора испуганное дерьмо.

Потом наступила тишина.

С увесистым шуршанием съехала с крыши технологического института глыба. Заколыхалась от ветра простыня на балконе, треугольном после гранатометного выстрела. Затрепетала и завернулась театрально.

Они посидели и даже немножко поплакали (девушки). Рич с безразличием повернул ключ зажигания. Машина фыркнула, отплюнулась и завелась. Они заорали от радости, даже бесчувственный Илья улыбнулся.

Рич осторожно отъехал, поглядывая, нет ли на горизонте еще каких-нибудь слонов и медведей. Включил радио.

В экстренном выпуске сообщалось, что зоопарк разбомблен и оттуда вырвались звери. Где-то на Красной Пресне уже видели двух крокодилов, пригревшихся в подъезде. В Филях был замечен белый медведь, крушивший супермаркет.

Затемно они добрались до дворца Анвяра. Там никто и не думал ложиться спать. Песни и пляски продолжались еще более остервенело, словно всю компанию накачали энергетиком. В этом чаду Рич разглядел тренера Барбошина без рубашки, который отплясывал лезгинку, тряся неспортивным брюхом. Кто-то из баскетболисток тоже пошел в разнос. Но Нора блюла приличия. Она с широченной ухмылкой уплетала виноград, сидя между подруженциями, конопатой Ниной и маслянисто-черной Лиззи.

Едва переставляя ноги от усталости, Рич доплелся до первого попавшегося стула.

Анвяр хотел его отчитать за машину с вмятинами. Но, увидев студенток, сменил гнев на милость. Заохал, закрякал, растекся медоточивыми комплиментами. Распорядился отвести девушкам самые лучшие места за столом, а загипсованной Лене под гром оваций выделили люксовое инвалидное кресло с электромотором.

Лишь пахучий Валентин был встречен с озабоченным цоканьем. Веселье подернулось суетливой беготней, упавшими стульями. В итоге экзоту поспешно накрыли стол в отдельной каморке в подвале. Тот не возражал. Главное, чтобы ценный пакет был рядом.

Позаботились, конечно, и об Илье. Его отнесли на второй этаж, где им занялся сам Шота Патоевич Кецбая, светило медицинских наук и личный врач Анвяра.

Две недели в городе шли кровопролитные бои. Джуги постепенно продвигались к северу Москвы.

Страшно угнетен был Баев тем, что правительственные войска не сумели удержать центр города. Еще сильнее поразило его то, что властям так и не удалось отбить захваченный джугами телецентр «Останкино».

Очередное выступление Гурухана по телевизору, в котром он призвал к международному трибуналу «над Баевым и его кликой», сожгло последние мосты. Владимир Романович понял: примирения не будет. А ведь еще совсем недавно он лелеял надежду, что компромисс возможен. Хорошо еще, что не успел поделиться своими наивными мечтами с соратниками.

По-военному быстро он облачился в боевую форму. Бронежилет, титановая защита конечностей. На голову – шлем из легированной стали. Экипировка сковывала движения, зато обеспечивала максимальную защиту.

Воробьевы горы были средоточием правительственных войск. Баев выпрыгнул из землелета, сбежал по откосу и быстрым шагом дошел до асфальтированной площадки, на которой выстроилась бригада гвардейцев в желто-черных комбинезонах и шлемах. В своей амуниции они были похожи на шмелей.

Речь Баева была краткой:

– Страна в опасности. Орда смутьянов хочет захватить столицу, чтобы посеять в ней хаос и разруху. Мы им этого не позволим. Гвардейцы, пойдите и покажите им свою силу! С нами великий Саяр!

Владимир Романович поднял руки и соединил четыре пальца в виде прямоугольника. Двухметровый полковник скомандовал:

– Карты к бою!

Гвардейцы выхватили из нагрудных карманов банковские карты.

– Зарррряжай! – гаркнул командир.

Желто-черные бойцы метнулись к длинной шеренге банкоматов.

Уже через десять секунд они стояли в строю с заряженными банковскими картами на изготовке.

«Молодцы», – мысленно похвалил Баев. Не солдат, а разработчиков зарядного обеспечения.

Еще недавно на боевую зарядку одной банковской карты приходилось тратить полминуты: пока введешь код, пока выберешь на экране операцию «Зарядить». Сейчас благодаря новой технологии достаточно просто приложить карту, и вся операция совершается автоматически за считанные секунды.

До последнего момента Владимир Романович не хотел использовать этот козырь. Надеялся, что удастся победить джугов малой кровью, без банкоматов. Ресурс стратегический, боезаряд в них десятилетиями накапливается.

Но ситуация в городе зашла слишком далеко. Поэтому, скрепя сердце, он отдал приказ.

Вооруженные убойным оружием, гвардейцы попрыгали в БТР-землелёты, которые умчали их на поле боя.

Не успел Баев выпить кофе, как позвонил Яша Кирсанов. Он захлебывался от возбуждения:

– Владимир Романович, есть… нашли… Мы поняли, почему их так много. Эти бородатые… их можно остановить.

Чуть успокоившись, Яша все объяснил. Один из передовых отрядов саяров захватил в плен джугского командира. С него сорвали шкуру, прежде чем тот сумел оказать сопротивление. Лишенный силы, джуг под пытками выдал секрет бородачей.

– Теперь мы примерно знаем, как это работает. Есть транслятор, который посылает бородачам волну, и это их зомбирует. Даже самые тихие и мирные становятся яростными смутьянами. Вы меня слышите, Владимир Романович?

– Слышу.

– Только прикажите!

– Хорошо, действуйте. Только послушай, Яш… Без лишнего кровопролития, ладно? По возможности гуманно.

– Окей.

Через сорок минут над центром города, кишевшим разъяренными бородачами, закружили землелеты. Почти одновременно у всех машин открылись клапаны, в воздухе запахло цветочной отдушкой. Над улицами Москвы поплыл сомнамбулический газ.

Народ бросился врассыпную, но поздно. Сонный газ уже клубился над всей Красной площадью, заныривал в переулки, доставал в подземных переходах. Человеку достаточно было сделать один вдох, чтобы свалиться без памяти.

Газ быстро сделал свое дело. Толпа крикунов, еще минуту назад роившаяся у памятника Минину и Пожарскому, превратилась в обездвиженные тела. Вниз с землелетов полетели веревочные лестницы, по ним сбежали брадобреи в противогазах с чемоданчиками. Рассредоточившись по площади и окрестным улочкам, они набросились на обладателей всевозможных бород. Вгрызлись бритвами в окладистые веники, эспаньолки, бесформенные мочалки, шкиперские полудужия и прочую растительность. Обливаясь потом, цирюльники спешили состричь всю эту разнообразную волосню. Выбившихся из сил сменяли их коллеги в противогазах.

За полчаса они не управились. Некоторые недобритые очухались, их окатили новой порцией газа.

Всех, кто был на Красной площади и на Тверской, Неглинке, Петровке, Большой Никитской, благополучно добрили. Сияя гладкими и розовыми на морозе лицами, кое-где с порезами, недавние смутьяны словно очнулись от морока. Сконфуженно озирались они по сторонам. Кто-то просил закурить, кто-то в недоумении поднимал с мерзлой брусчатки клок чужой бороды.

Вздыхая, выбритые люди побрели по домам с чувством неизъяснимой печали и недосказанности.

Весь центр города теперь усеивали разномастные бороды – темные, пегие, седые, светлые, рыжие. На улицы выехали грязесосы-утилизаторы.

Аналогичную операцию провели в других кварталах города, где бесчинствовали бородатые смутьяны. Правда, кое-где организаторы массового бритья дали маху. Один землелет задел хвостом семнадцатиэтажку и рухнул, расплющив пилота, брадобреев и нескольких бородачей. А в другом районе газ своровали, и он оказался слабоват – бородачи очнулись раньше времени и набросились на цирюльников. Пришлось спешно открыть огонь. В итоге вместо выбритых покорных граждан получили кровавое месиво из своих и чужих.

Но в целом с задачей справились. В тот же день в Госдуму был внесен и молниеносно принят закон о запрете бород и барбершопов. Отдельной статьей была прописана рекомендация священному Синоду и верховным органам других конфессий – «о приведении внешнего вида представителей клира в соответствие с требованиями, действующими на территории РФ».

К вечеру Баеву доложили, что в Подмосковье разбомблен стратегический объект джугов. По его обломкам установили, что это тот самый транслятор, который вселял беса в бородачей. Была послана разведрота с учеными для проверки полученной информации.

Тем временем гвардия саяров выбила людей в шкурах из центральных и южных районов города. Теперь правительственные войска оттесняли их к северо-востоку.

На подступах к телебашне завязалась яростная схватка. Саяры применили банковские карты: гвардейцы Баева вскидывали их и жали на магнитную полосу. Из голограмм вырывался огонь, который испепелял людей в шкурах. В воздухе пахло паленым и жареным.

Через пять часов жестоких боев Гурухан отдал приказ джугам отступать.

Много дней Суставин с Пантелеевым прятались по подвалам и брошенным зданиям. Какое-то время ютились на АЗС в районе Савеловского вокзала. Когда рядом зарокотало и забухало, они переместились в промзону на Дмитровке.

Так они кочевали из района в район, пока не добрались до МКАД. Трофейный «Вольво» Суставин бросил на обочине. Вдалеке маячил шлагбаум блок-поста. Свои? Чужие? Для полицейских-дезертиров хрен редьки был никак не слаще.

У разбомбленного торгового центра они по-партизански залегли в кювете. Убедившись, что никого нет, рысцой махнули через шоссе.

Непривычно было нестись через пустынный МКАД, обычно густой от пробок. Неподалеку от указателя на Лианозовское кладбище находился блок-пост, но их не заметили. А может, просто решили не размениваться на водевильную парочку – тощего человека в лыжном комбинензоне и пузатого в желтых лосинах.

Приятели рывком углубились в лес. Присели на поваленное дерево отдышаться. «И что дальше?» – одним взглядом спросил Пантелеев.

– Отдохнем, – вслух ответил Суставин, закуривая.

Он залюбовался сосной, которая выделялась на фоне чахлых и кривых елей, словно ее тут кто-то специально посадил. Прямо королева среди уродцев. На сосновом лапнике живописно покачивались белые островки снега.

– Красиво, – кивнул он.

– Лучше б это был бутерброд с маслом, – отозвался Пантелеев.

Суставин вытащил из сумки хлебный батон и кусок колбасы. Они погрызли задубелые продукты. Глотнули водки, немного согрелись.

– Пора, – сказал Суставин.

Часа три они брели по лесу. Машинально ели, глотали водку. Пантелеев затеял петь, но вскоре засипел и осекся.

К вечеру они набрели на деревянный домик. Пробрались сквозь бурелом и увидели перед избушкой человека. Тот стоял у крыльца в странной позе. Слегка присев, как заяц, обеими руками он стискивал голову в меховой, видавшей виды шапке. У него была окладистая седая борода и полоумный взгляд.

Увидев Суставина и Пантелеева, бородач совершил необъяснимое: ринулся к ближайшей осине и боднул ее головой. Офицеры оцепенело переглянулись. Мужик сбросив шапку и целенаправленно, неистово задолбил лбом дерево.

Они бросились к сумасброду, повалили его на снег. Дядька заревел белугой.

В доме сыскались зубровка и соленые грузди, они налили ему сто грамм. Подбросили полешек в печку, скучковались у огня. Малость обогрелись.

Человек с разбитым лбом представился егерем Егорычем. Пару недель назад с ним приключилась натуральная чертовщина.

– Какая еще чертовщина? – спросил Суставин.

Егорыч всплакнул и рванулся на улицу, заорал, что прибьет себя. Его насилу удержали. Налили еще. Он закусил, размяк и продолжил излагать:

– Где-то числа 10-го на меня затмение нашло. Проснулся я, как обычно, рано. Умылся, сходил до ветру, прогулялся. В двух местах лосиные следы заметил, еще в одном кабаньи. Пришел, значит, домой. Согрел себе каши. И вдруг чую, что-то не так со мной. Давление думаю, что ли? Только хотел померить, тут бац – в глазах потемнело. Ну, все, думаю, каюк тебе, старый хрыч.

Но вместо «каюка» Егорыч ощутил вдруг такую буйную силу, какой и в юности в нем не гуляло. А вместе с этой силой почуял и обиду, и злость лютую, и горечь, что в этой дыре зазря прозябает, в ту пору как другие-некоторые сладко едят, пьют и всяко-разно жируют.

– Так отмстить мне захотелось, что спасу нет, – страстно зажмурился захмелевший Егорыч.

В порыве крамольной ярости он сорвал со стены портрет президента и немедленно спалил его в печке. Но портрет что? Детские шалости. Распиравшая его сила требовала иного. «И аз воздам!» – поклялся он перед фотографией своей покойной Матрены, схватил охотничье ружье, патронташ и помчался в Москву.

С удивительной легкостью для своих семидесяти восьми годков Егорыч дорысил до столицы. Здесь лютый егерь примкнул к первому попавшемуся отряду таких же бородатых мстителей. У кого были вилы, у кого топор. Егорыч со своим дробовиком сразу был избран командиром отряда.

Неделю они вели партизанские бои, пробиваясь к центру. Там отряд Егорыча соединился с еще одним таким же. В течение последующих дней Егерь участвовал в штурме Белого дома, оборонял только что захваченную джугами Красную Пресню.

– Многие из наших там полегли, – покачал головой лесник. – А заради чего? Уж и не понимаю теперь. Может, вы мне объясните?

Он поднял на дезертиров глаза, в которых гнездилось недоумение.

После тех боев за Пресню Егорыч очнулся в каком-то подвале. Взрывной волной его туда зашвырнуло. Уже не чувствовал ни злости, ни мстительности. Была лишь огромная усталость и стыд за то, что наворотил.

Лесник рассказал, как выглянул из подвала и увидал нескольких таких же бородачей. Их куда-то вели со связанными руками. Егорыч решил, что на расстрел (на самом деле их вели бриться).

Не выпуская из рук верной двустволки, егерь стал пробиваться на север. Город от Пресни до самого Молжанинова был изрядно порушен. Под прикрытием развалин ему удалось выбраться из Москвы.

– А там и стемнело. К утру добрался до своей избушки. Замерз страшенно, еле отогрелся. Думал поспать, а тут вы, – заключил он свой диковинный рассказ.

– А чего на дерево кидался? – спросил Суставин.

– Тоска меня взяла. Хотел показать, мол, раскаиваюсь и готов искупить по всей форме.

Суставин и Пантелеев рассказали ему про свои мытарства. Они еще немного посидели, и Егорыч завалился на печку. Следователи последовали его примеру.

Тройной храп заходил по хате. Задребезжали окна, попугивая лесных пташек, грызунов, лис, а заодно и переодетого в бабку капитана ФСБ, который решил, что дом занят джугами и, скрипнув зубами, обошел его десятой дорогой.

Последний день 2035 года прошел в напряженном предчувствии. Баев без конца курил и ходил от одной стены бункера к другой, скреб голову, хрустел крекерами. Наконец пришла шифровка:

Получено подтверждение: уничтоженный объект – действительно биотранслятор.

Следом прилетела новая депеша:

Джуги окончательно вытеснены из города.

Радостный рев вырвался из груди главы Правительства саяров России. В зал бункера ворвались министры и их помощники. А за ними – жены и подруги министров, их дети, племянники, альфонсы, содержанки. Следом в дверях затеснились певуны с целой ватагой кордебалетов, актрисульки с вереницей гримеров и антрепренеров. Где-то там, в гуще, но при этом выделяясь, многозначительно ухмылялся пышноусый мэтр синематографа.

Все враз загалдели, запрыгали. Многоглоточное «ура!» зазвенело под бетонным сводом. Кто-то затянул гимн, его истерично подхватили.

Слуги выкатили стол. В пять минут его уставили яствами и шампанским. До Нового года было всего ничего, а тут такой повод!

Шампанское щедро брызнуло на пиджаки и платья. Владимир Романович произнес два горячечных тоста, в которых блеснул таким красноречием, что сам пышноусый поощрительно зааплодировал.

Баев почувствовал, как кто-то мягко коснулся его плеча. Он обернулся. Постаревшая теледива с уже мятыми, но по-прежнему огромными глазами спешила изъявить ему свое восхищение. Она что-то говорила с маслянистой улыбкой, шрамик на левом виске подергивался в такт ужимкам. Владимир Романович ее терпеливо выслушал и пошел искать Киру.

За ним метнулся собкор федерального телеканала, но Владимир Романович так убийственно на него глянул, что тот попятился и чуть не заехал микрофоном по лбу оператору.

Баев пробежал по коридору бункера, спустился вниз. Ни в спальне, ни в кальянной Киры не было. Он ткнулся в библиотеку и удивленно замер.

Раньше Кира никогда сюда не заходила. Шкафы в библиотеке были забиты серьезными книгами на разных языках, до которых ей не было никакого дела.

– Что ты здесь делаешь?

Она не ответила.

На огромном столе разноцветно раскинулась политическая карта мира, составленная из паззлов. Вернее, была выложена лишь часть карты. Выхваченные куски России (отдельно Подмосковье с сопредельными областями, отдельно Сибирь). Сиротливый север Западной Европы без гористого юга, Апеннин и Балкан. Пол-Америки, лишенной Техаса, Флориды и западного побережья. Кира меланхолично постукивала по столу Ираком.

Владимир Романович присел рядом.

– Скоро Новый год, дорогая. Примеришь новое платье, которое я тебе подарил?

Она рассеянно пожала плечами.

Баев нежно пригнул ее голову себе на плечо. Стал раскачиваться, убаюкивая. Словно сказку, рассказал ей, что опасность миновала, повстанцы рассеяны и вскоре будут уничтожены, а они смогут вернуться в свой дом.

– Мне кажется, прежней жизни не будет, Володя, – сказала она. – Нужно что-то менять.

– Я уже все решил.

Покинув библиотеку и вернувшись в банкетный зал, Баев запросил у Яши Кирсанова код для экстренной связи. Через несколько минут министерство немедленного реагирования Правительства саяров России получило секретный приказ…

Перед Новым годом президент страны по традиции замаячил на экране. Он источал уверенность, его щеки были надуты больше обычного. Но внезапно его шатнуло в сторону. Послышались звуки борьбы, мебельный грохот, кто-то тяжко задышал в микрофон.

Полминуты изумленная страна слушала странную возню, пока все не потонуло в аккордах гимна. На фоне елки и гирлянд возник диктор Петров в костюме клоуна, который поздравил всех с праздником. А внизу уже побежала строка: В условиях Чрезвычайной ситуации полномочия президента переходят к депутату Мосгордумы Баеву В. Р. и правительству, которое он сформирует. В правом нижнем углу экрана высветилось волевое, слегка отфотошопленное лицо Владимира Романовича.

Очнувшись от многодневного запоя, Коля Сачко никого не обнаружил в опустевшей квартире. Потыкавшись по комнатам, он сел. С трудом припомнил, что, кажется, Илья куда-то уехал. А Рич как будто собирался встретить свою баскетболистку и привезти сюда.

Ну да, точно, она же хозяйка квартиры. Как ее там? Нюра, Мара? Чудное имя какое-то.

Он долго тер пятками ладоней набрякшие глазницы.

Почему в квартире такая звенящая тишь?

– Э-гей!

Эхо коротко отскочило от звякнувшего кубками шкафа. Упруго отлетело, по-баскетбольному.

Коля подошел к окну и в прямом смысле слова вытаращился. Многоэтажки напротив не было. Стена кривой зазубриной обрывалась где-то на уровне 6-го этажа.

«Вот это я допился», – подумал он.

Стал бродить по комнатам, задевая мебель, прикасаясь к предметам только для того, чтобы их пощупать. Стукнулся о Норину гирю. Больно. Но на душе стало спокойнее. «Гиря – штука материальная», – резонно рассудил выпивоха.

Он хотел дополнительно убедиться в реальности гири. Но не смог оторвать ее от пола.

Коля покружил по квартире в поисках новых доказательств того, что он не сошел с ума. Наткнулся на телевизионный пульт.

По телевизору крутили кадры массового бритья, тарахтел репортер на фоне россыпи отстриженных бород. Потом пошел репортаж о сражении на шоссе Энтузиастов.

– С помощью банковских карт гвардии удалось сжечь около десятка боевиков, пятеро захвачены в плен, – захлебывался корреспондент.

Его сменили кадры Нового года в Кремле. Двухметровый Дед Мороз и скуластая Снегурочка, а где-то на заднем плане дети, ковыляющие в хороводе под фонограмму «В лесу родилась елочка…»

Коля почувствовал, что лишается почвы под ногами. «Хлебнуть бы чего-нибудь», – подумал он и отправился на кухню, по пути заглянув в Кубок европейских чемпионов.

Но в кухне было хоть шаром. А выходить в магазин на мерзлую улицу не хотелось. Да и страшно было.

Вдруг зазвонил суперфон. Он посмотрел – «неопознанный номер». Решил не брать. Но супер не унимался, звонил методично, изматывая.

Чтобы окончательно не сойти с ума, Коля решил взять. В трубке раздался мелодичный женский голос:

– Добрый день! С Новым годом! Это волонтерская организация «Сердце надежды»! В целях психологической реабилитации горожан и по случаю праздника мы готовы оказать вам услугу, в которой вы нуждаетесь…

– Водочки бы, – простонал Коля.

– …Это может быть одежда или обувь, консервы или крупа, постельные принадлежности или посуда… – бодро перечисляла девица.

– Мне бы… – попытался вклиниться Коля.

– Это может быть любая гуманитарная помощь на ваш выбор. Кроме того, волонтеры нашей организации могут прийти к вам домой и убрать вашу квартиру или постирать вещи, и даже искупать немощного. «Сердце надежды» с вами! Мы всегда рады помочь!

Коля отключился.

Страшная догадка пронзила его: да жив ли он? Что, если Коля Сачко – это лишь призрак, который только и может, что передвигаться и отвечать на звонки? Вот и гирю не смог сдвинуть.

Коля подковылял к зеркалу, тускло отблескивающему прямоугольнику. В зеркале серела его опухшая физиономия. На всякий случай Коля дохнул. Физиономия ушла в туман.

Он заплакал.

Словно в дурмане, город пережил начало нового года. На одной и той же улице стояли дома разрушенные и уцелевшие. Нигде не было воды, света и газа, вода в батареях наглухо замерзла.

Тем пуще и забористей пировали выжившие. Потирали стылые ладони и радостно орали, пили без удержу, ссорились, дрались с остервенением.

В те новогодние дни было особенно много убитых и покалеченных в пьяных потасовках. Но полиция ни к кому не ехала, да и скорая тоже. Выжил – молодец. А нет, так и черт с тобой.

Правительственные войска оттеснили джугов от Москвы за Сергиев Посад. Кое-где в ближнем Подмосковье еще вспыхивали локальные бои. Лишь к Рождеству они сошли на нет.

8 января 2036 года Баев, почти не спавший с Нового года, получил долгожданное донесение: Джуги разгромлены, многие командиры взяты в плен.

Одно омрачало эту победную реляцию: Гурухан и его ближайшее окружение бесследно исчезли. Вместе с ними как сквозь землю провалился бронированный вездеход со шкурами.

Это казалось немыслимым. Командный пункт джугов был окружен в районе Александрова и приперт к реке Серой, которая была подернута ненадежным ледком. Уйти по такой тонкой корке на бронемашине они никак не могли.

Были посланы инженеры для изучения местности и поиска подземных ходов. Попутно отправили эскадрилью водяных дронов, которые прочесали все дно реки на 30 километров по течению. Ни-че-го.

По воздуху они перенеслись, что ли? Учитывая необыкновенную мощь шкур, этот вариант рассматривался. Но радары не зафиксировали никаких перемещений над землей. По крайней мере, в атмосфере. Истребители-перехватчики и спутники слежения также ничего не обнаружили.

В штабе саяров бродила несмелая надежда, что верхушка джугов попросту самоликвидировалась. Но каким способом это можно было сделать, не оставив следов, никто не мог объяснить.

Во всяком случае, в столице наступило спокойствие. Через две недели в Москву стали потихоньку возвращаться посольства. СМИ заработали в прежнем режиме.

Интернет снова включили. Правда, новое правительство поставило в Сети информационные фильтры, объяснив это ВМПСЧП – Вынужденной мерой в период, следующий за чрезвычайным положением.

В первые дни своего президентства Баев сделал ряд жестких заявлений, которые должны были показать, кто в доме хозяин. При этом джуги, захваченные в плен, к удивлению верхушки саяров, были приговорены к относительно небольшим срокам. Некоторых раскаявшихся и согласившихся сотрудничать вообще амнистировали.

Телефонный звонок разбудил Владимира Романовича среди ночи. Он впотьмах нащупал суперфон. Дал отбой.

Аппарат зазвонил снова.

– Давай отвечу, – пробормотала из-под одеяла Кира.

– Ты еще не президент, – буркнул он.

Наверное, это Яша. Только Кирсанову он позволял звонить ночью.

Но это был не Яша.

– Папа? – удивился Владимир Романович.

– Извини, что разбудил.

– Ничего.

Отец был пьян. Это означало, что просто так от него не отделаешься.

Президент вылез из терморегулируемой постели и вышел из комнаты, на ходу набрасывая биорелаксационный халат. Все последние дни он собирался позвонить отцу, но что-то отвлекало.

Пока Владимир Романович шлепал в кухню и варил кофе, они говорили о чем-то пустом и малозначащем.

– Молодец, – внезапно сказал Баев-старший. – Не ожидал, что ты так хорошо со всем этим управишься.

– Что ты имеешь в виду?

– Джугов, разумеется.

– Как видишь, мы проявили к ним редкостную толерантность. Одно меня беспокоит: их главари, все эти ястребы во главе с Гуруханом, ушли.

– Ты огорчен?

– Конечно. Если бы удалось их добить, я чувствовал бы себя гораздо спокойнее.

– Не надо их добивать, – прошелестел отец, чем-то булькнув – должно быть, своим любимым «Хеннеси». – Пусть себе отсиживаются где-нибудь в горах.

– Под Геленджиком? Наши спецслужбы обнаружили там их тайные ходы.

– Тихо! – шикнул отец лабрадору. – Извини, это я Скочу. Фу, паршивец! Я тебе покажу, как грызть мои тапки! Он, видишь ли, недолюбливает, когда я прикладываюсь к бутылочке. Блюститель трезвости, понимаешь. На чем мы с тобой остановились?

– На горах под Геленджиком.

– Нет, джуги вряд ли пошли туда. Они не дураки. Скорее всего, они уже где-нибудь далеко на востоке. Или совсем наоборот. Поверь, им есть где спрятаться. До тех пор, пока у них есть сила.

– Ты имеешь в виду шкуры? Наши химики нашли противоядие. На днях мне представили доклад…

– Я о другом, – перебил отец. – Думаю, в ближайшие годы джуги не нападут. В худшем случае станут гадить по мелочам. А если ты будешь вести правильную политику, то мир и спокойствие на десятилетия нам обеспечены.

– Я не собираюсь править долго. Год-два от силы, на большее меня не хватит. Ты же знаешь, как я ненавижу все эти заседания, саммиты, встречи в верхах. Так что не волнуйся, через пару лет снова посажу на трон какого-нибудь болтуна. Мне их в министерстве пропаганды пачками выводят, девать некуда. Вот пусть и правят в порядке очереди, надувают щеки.

– Не зарекайся. Власть затягивает.

– Власть власти рознь. Одно дело – реальная, когда ты сам за ниточки дергаешь. А другое дело – все эти куклы на арене. Пока тут тратишь время на протоколы, заседания, встречи, можно не заметить, как кто-то другой начнет тобой манипулировать.

Владимир Романович налил себе еще кофе, добавил молока. На том конце радиоволны тоже зажурчало.

– Ты все правильно говоришь, Володя. Но в том-то и искусство – быть на сцене и в то же время не терять нитей управления.

– А обязательно быть на сцене?

– В наше время – да. Володя, ты же лучше меня знаешь, что такое пиар. Моргнуть не успеешь, как твою популярность перехватит какое-нибудь шустрое рыльце из своих, саяров. И только потому, что оно умеет ловко вертеться перед экраном и его знает каждая собака. А ты со своим интеллектом окажешься в… Не успеешь кликнуть своих гвардейцев, как тебя самого «кликнут»: delet – и в «Корзину», – хмыкнул Баев-старший.

– Виртуально.

– Не только, Володя. Разве не видишь, что все уже давным-давно переплелось? Мир вещественный и мир как бы, иллюзия и реальность. Тебя даже не обязательно убивать. Просто объявят в интернете покойником, оплачут, организуют скорбную процессию с венками. А то и организовывать не будут – просто нарисуют все на компьютере, и будьте добры. Попробуй потом докажи, что ты жив-здоров и невредим. Ну, я не конкретно о тебе, а вообще, – поспешил добавить папец.

– Ты это к чему?

– Тебе ни в коем случае нельзя выпускать вожжи из рук. Ни сейчас, ни в будущем. А вот окружение надо бы основательно почистить. И разбавить его джугами.

– Я вовсе не собираюсь обласкивать кого-то из джугских недобитков. Частичная амнистия – всего лишь отвлекающий маневр. Впрочем, это не телефонный разговор. Давай как-нибудь встретимся, я изложу тебе свою стратегию.

– А ты не забыл, что кое-кто до сих пор под домашним арестом?

– Я распоряжусь, чтобы его сняли.

На следующее утро Баев заехал к отцу, и они полетели на землелете. Вернее, президент совершал ежедневный облет Москвы, инспектируя, как идет ее восстановление. Заодно показал отцу, что и как они перестроят, переделают.

Потом он наглухо закрыл звуконепроницаемую бета-дверь, отделявшую их от пилота.

– Я хотел бы, отец, чтобы между нами была полная ясность, – сказал Владимир Романович, глядя на смуглых работяг, сноровисто разбирающих развалины ВДНХ. – Я вовсе не собираюсь менять пластинку. Не для того великий Саяр создавал свою империю, чтобы сейчас, в 21 веке, делиться ее завоеваниями с врагами. Да, мы стали гуманнее. Мы уже не сажаем джугов на кол и не колесуем их, как это делали наши предки. Но и впускать их во власть, извини, я не собираюсь.

– Я думал, ты поумнел, – вздохнул Баев-старший.

Владимира Романовича задело.

– Что тебе не нравится?

– Ты слишком прямолинеен в проведении черты «свой-чужой».

– Не понимаю.

– Бойся предателей в своем кругу, ищи союзников в противном. Ты помнишь Илью Муромцева?

Баев-младший сморщился, как от оскомины.

– Этот парень был мужем нашего лучшего агента. Сам он обычный червяк.

– Илья Муромцев не червяк, Володя, – возразил Баев-старший. – Он саяр, только особенный.

Вертолет неожиданно накренился, и в окне шире приоткрылось Ярославское шоссе. Оно стало гораздо оживленнее, чем в первые дни нового года. Несмотря на холод, народ ехал по дороге в основном на скутерах и электропедах. Это было связано с налогом на автомобили и максидроны, который был введен для восстановления города.

Пилот выровнял машину.

– Что значит особенный? – глядя на башни замкадья, спросил Баев.

– У него нет шрама на виске. Но поверь моим данным: он саяр.

– Он обычный лузер! – вскипел сын. – Студентишка жалкого истфака. Где его деловая хватка? Чего он добился?

– В нем есть нечто, что защищает его. Это нечто выстраивает вокруг него невидимую броню, притягивает нужных людей, создает возможности. Джуги хотели его убрать, но потом передумали. Зачем-то засунули его в подвал общежития, из которого Илья ускользнул.

– Домыслы.

– У меня надежные источники, – усмехнулся отец.

– И какие доказательства его особенности?

– Затребуй материалы группы, в которую входила Алина Муромцева. Найди тех, кто в ней работал. Советую поспешить, многие из них уже ликвидированы.

– Кем?

– Задай этот вопрос своему окружению. Группа Алины изучала возможность симбиоза саяров и джугов. Кстати, именно они разработали нейтрализатор шкур. Но главное, они нащупали то, что может вывести нас на совершенно иной уровень. Однако вместо того чтобы серьезно отнестись к их исследованиям, членов группы Муромцевой начали уничтожать наши тупоголовые мерзавцы, которые слышать не хотят ни о каких переменах. Их бредни о чистоте нации и незыблемости принципов нас погубят. Это предатели, Володя. Если бы джуги их не опередили, они сами убили бы наследницу Саяра.

– Откуда ты знаешь, что Алина была наследницей Саяра?

– Неважно. Послушай моего совета: найди Илью Муромцева.

Владимир Романович опустил голову. Вокруг него люди, которым нельзя доверять. Положиться нельзя ни на кого. Правы были деспоты минувших эпох: надо регулярно обновлять элиту.

Отец внезапно его обнял, Баев-младший дернулся.

– Что ты так напрягся? – рассмеялся старик. – Скажи лучше, когда вы мне с Кирой внука подкинете.

– Работаем, – буркнул Владимир Романович.

– Не тяните, а то я скорее с предками увижусь.

У Владимира Романовича все валилось из рук. А тут еще дурацкие хлопоты. Посол Дании прислал ноту протеста – какой-то идиот на скутере сбил его в парке. Потом пришла делегация бездомных. Их жилье разбомбили, срочно выделяй им квартиры, да еще в центре Москвы. Кто ж вам их даст? Полгорода в палатках живет, а вы от общаги нос воротите.

Отдельной головной болью стали звери из разрушенного зоопарка, разбежавшиеся и расползшиеся по городу и предместьям. Особенно шалили павианы, пристававшие к девушкам и совершавшие блицкриговские набеги на магазины.

Один слон вломился в ГУМ и разгромил целый этаж, после чего с трубным гласом помчался по Охотному ряду, радостно давя депутатские Мерседесы. Два верблюда спровоцировали массовую аварию на МКАД, в которой перебились полтора десятка машин. Баев, сцепя зубы, отдал приказ стрелять по опасному зверью на поражение…

А тут еще ему доложили, что мэр, скотина, исчез. Отправился в объезд по городу и пропал где-то в районе Капотни.

Придется теперь новые выборы назначать. В связи с… Попробуй еще сформулируй. Не в связи с исчезновением же! А мэр нужен срочно и позарез. Деловой, энергичный. Тут еще не один год разгребать.

Пока Владимир Романович в ручном режиме разруливал все эти вопросы, из головы не шел разговор с отцом. Он без конца прокручивал его в голове, пытаясь примириться с полученной информацией: «Да нет, брехня. Не может быть саяра без шрама».

Но тут же в ушах звучали слова отца: «Володя, это надежный источник информации. Но раскрыть его я не могу даже тебе. В свое время я спас этого человека, полностью изменив его внешность. Это ученый, работающий в одной из секретных лабораторий. Он всю жизнь изучает шрам на виске саяров, его форму, детали, модификации».

– Чушь, – рыкнул Владимир Романович.

Получилось громковато. В кабинет вскочил секретарь – не нужно ли чего? Баев отмахнулся.

Ему принесли проект строительства новой столицы в 150 километрах к северу от Москвы. Были варианты переноса столицы в Кострому или Ярославль, но в итоге Баев решил строить новый город.

Едва занялись сумерки, Баев вызвал водителя и уехал из Кремля. В связи с драконовским автоналогом машин на улице стало мало, он без всяких мигалок и сирен за 25 минут домчал до загородной виллы.

Киры дома не было.

– Стою в пробке, – жалобно проскулила она в суперфон.

– Где ты ее отыскала?

– Три аварии в одном месте.

Она объяснила, что ездила в торговый центр за новым платьем. Подруга скинула инфу, что там появились французские модели нового сезона: полупрозрачный верх, кожаный низ.

– Писк, Володя!

– Ладно, жду.

Баев спустился в подвал, где у него был большой фитнес-зал. Но не успел он переодеться, как позвонила Кира.

– Володя, у тебя все в порядке?

– Все хорошо. Что это ты вдруг?

– Да так, странное предчувствие. Не обращай внимания.

– Ты еще в пробке?

– Выбираюсь.

– Дуй скорее, повар приготовил изумительную лазанью с артишоками. Разрешаю гнать по встречке. Если остановят, звони.

– Хорошо, Володя. Лазанью без меня не трожь!

Владимир Романович встал на беговую дорожку и побежал, побежал, побежал. Дорожка обычно хорошо прочищала мозги. Бежишь себе и бежишь, не замечая времени.

Поначалу бег давался тяжеловато. Но потихоньку он втянулся и разошелся, увеличил скорость до 10 километров, потом до 12. Сердце стучало ровно, вдох-выдох, «гу-ха, гу-ха…»

Поблизости возилась уборщица в зеленом халате и косынке. Владимир Романович покосился на нее. Ей не объяснили, что в это время убирать дома нельзя? Новенькая, видимо.

«Гу-ха, гу-ха…»

Скуластая тетка неопределенного возраста. Странная какая-то, никогда ее раньше не видел. В любом случае надо сделать втык управляющему резиденцией Штукину.

Тетка завозилась у соседней дорожки. Взмахнув вакуумной губкой, она убрала пыль с панели управления, заелозила электрошваброй.

Он, конечно, мог сделать ей замечание и прогнать. Но не хотелось прерываться. Бежалось нынче на диво легко и размашисто.

Электрошвабра омерзительно зашмыгала, зажужжала возле его ленты. «Вот безмозглая тюфячка!» Он постарался сосредочиться на завтрашней встрече с делегацией из Китая. Так, надо заготовить пару афоризмов Конфуция и одно нейтральное высказывание Дэн Сяо Пина. Что там у нас еще?

Он прикрыл глаза, вместе с бегущей лентой уплывая в грядущий день. Круглый стол с экологами. Посещение разрушенного Храма Христа Спасителя (надо пнуть подрядчика, чтобы быстрее вел восстановительные работы). Потом доклад премьера официального правительства. Официальное совещание с министрами. Потом секретное – уже со своими, с саярскими.

А что у нас вечером? Он открыл глаза, пытаясь вспомнить.

И чуть не слетел с дорожки от неожиданности. Беспардонная уборщица маячила прямо перед его носом, терла губкой панель управления.

Стоп, что она там делает?

Лента бешено убыстрилась и понеслась. Мерзавка врубила максимальную скорость!

Ему пришлось резко наддать. Спрыгнуть с этого «экспресса» означало гарантированно травмироваться. «И как тогда завтра встречать китайцев?»

Безумная уборщица обернулась к нему. Рельефное лицо, беззубый рот. Мозги тряхануло – он узнал ее.

Сквозь дурман в голове и заливающий глаза пот Владимир Романович вспомнил уборщицу из университета. Пару раз он видел ее в кабинете проректора Солодовникова, коварного джуга.

Кто взял ее сюда на работу? Штукин!!

Стон заклокотал, забился в его гортани. Лента продолжала безжалостно мчаться, заставляя бежать с нечеловеческой прытью. Выход был один – спрыгивать. Но как?

Только подумал – тетка сорвала с панели крышку. Владимир Романович увидел перед собой искрящие провода.

Отчаянные силы влились в Баева. Несмотря на чугунную усталость, он прыгнул на уборщицу. Та встретила его электрошваброй, как шлагбаумом. Баева отбросило обратно на ленту, он рухнул на колени. И последнее, что увидел, – змею оголенного провода со смертельным жалом.

Владимир Романович Баев, Верховный саяр и Президент всея Руси, со скоростью 28 километров в час понесся навстречу гибели.

Внезапно вырубилось элекричество. Баева бросило на обесточенные провода, которые вхолостую хлестнули его по лбу.

В кромешной тьме блеснуло мачете. Владимир Романович бросился в сторону, сабля зло лязгнула о беговую дорожку.

Уборщица кинулась за ним, рассекая воздух. Президент увернулся вторично, сталь зазвенела вместе с задрожавшим тренажером.

Он нырнул в проход между двумя эллипсоидами. Уборщица не отставала, он слышал ее хищное дыхание, пристрелочный посвист сабли. Хорошо еще, что спортивные снаряды никелированно отсвечивали, он успевал лавировать.

Вдруг луч фонаря прорезал темень, загулял по спортзалу. В отдалении дрогнул родной голос:

– Володя, направо! К турнику!

«Кира!» В висках застучала надежда. Не снижая скорости, он вильнул в сторону и вырвался на оперативный простор. Впереди был только турник. Позади – его смерть.

Ярким сполохом зажегся свет. Баев инстинктивно бросился на пол и резко перекатился в сторону. Одновременно грохотнул выстрел.

Зазвенела упавшая сабля. Уборщица в зеленом халате медленно оседала. Ее лицо было залито кровью, над левой бровью зияла дыра, отчего она казалась слегка удивленной.

Но она вдруг снова выпрямилась. Для человека с дырой в черепе – невероятно бойко. Нагнулась за саблей.

Но поднять не успела. Серия кучных выстрелов разворотила ей лоб и снесла полголовы. Расплескивая кровавый мозг, изуродованная уборщица рухнула ничком.

Забрызганный Баев сунул ей руку за пазуху. Колкая шерсть, так он и думал.

Отбросив пистолет, Кира бросилась к нему через весь зал. Плача, роняя ключи от машины. Он утонул в ее душистых волосах.

– Выключенный рубильник – это было сильно. Но где ты взяла пистолет?

– Знаешь, Володька, в следующий раз для сейфа нормальный шифр придумай. А то детский сад: день моего рождения и дата нашего знакомства.

– А где ты научилась так стрелять?

– Я же выросла в Мытищах рядом со стрельбищем. Для меня оно почти как дом родной… Боже, она ранила тебя в голову!

Он провел себя по макушке и посмотрел на окровавленные пальцы.

– Это беговая дорожка.

– Срочно лечиться!

Потом была суета, бестолковая беготня фэсэошников и осмысленные действия службы безопасности саяров. Весь дом и окрестности прочесали вдоль и поперек. Кинулись искать управляющего резиденцией Штукина, взявшего на работу уборщицу-джуга, но тот исчез.

Были бесконечные звонки из правительства, оханья пресс-секретаря, отбивающегося от репортеров.

Лишь глубокой ночью они с Кирой наконец остались одни. После душа она повторно смазала ему рану.

Он положил ей голову на колени и почувствовал, что проваливается в сон. Перед глазами поплыли члены китайской делегации, среди которых почему-то маячила уборщица с мачете. Она расталкивала китайцев, продираясь к нему.

Владимир Романович очнулся. Кира скребла ему висок, как он любил. Он перехватил ее руку.

– А как ты поняла?

Ее отражение в зеркале простодушно пожало плечами.

– Когда услышала твой голос в трубке, почему-то забеспокоилась. Поэтому сделала так, как ты советовал – погнала по встречке. Когда приехала и увидела на видеокамере, что творится в спортзале, бегом рванула за пистолетом.

– Ты успела вовремя, – пробормотал он.

Тридцать три дня Илья Муромцев пребывал без сознания на постели, которую ему заботливо приготовили в замке Алиханова. Все эти дни и ночи при нем неотлучно находился кто-то из девушек – то студентки, то баскетболистки. Дежурили посменно.

Время от времени к постели подходил доктор Кецбая. Рич донимал светило расспросами, тот пожимал плечами, щупал пульс больного и твердил, что впервые сталкивается с подобным случаем. Всё в норме, никаких отклонений. Дыхание ровное и глубокое, как у совершенно здорового человека.

Никто не знал, какие видения накатывали на Илью. В них он рос ввысь и вширь, достигая исполинских размеров.

Вот он идет босиком по полю, бормоча изобретенную им молитву. С каждым шагом его тело пронизывается теплой дрожью, растет сила. Впереди – камни. Целое нагромождение валунов преграждает ему путь. Нагнувшись, Илья хватает самый большой, пружинисто взвешивает, уважительно оценивая его мощь, и отшвыривает вбок. Набрасывается на остальные камни, споро очищает себе дорогу. Со сладкой ломотой в руках и спине идет дальше, к сияющим впереди маковкам.

Но что это? Вместо ковылистой травы перед ним плещет море. Уже не купола церквей торчат над косогором, а что-то иное сияет на солнце. Глядь – купол откинулся, оттуда лезет человек. Подводная лодка, смекает Илья. А человек уже на берегу, словно по воде прошел. Подходит, что-то говорит. Илья из-за шума ветра ничего не слышит, чувствует только дрожь. Во все глаза на подводника глядит. Вспоминает портрет в маминой комнате. Отец. Странное дело: он молчит, но его мысли слышны. Погоди, папа, я настроюсь.

Колебание, будто большая рыба содрогнула воду. Илья улавливает конец фразы: «…береги ее, сын». «Кого, папа?» «Не кого, а что. Шкуру, конечно». «Шутишь?» «Никак нет», – суровеет отец. И застывает, как на фотокарточке. Поджаты губы, строг взгляд. Смелые глаза, крепкая шея, парадная форма офицера.

Почему?

Для чего?

Как понять несказанное?

В детстве Илья часами разглядывал портрет отца, выучил каждую деталь. Поэтому сейчас замечает отличие. Крохотное, совсем незначительное с виду. Узел галстука Ивана Муромцева не затянут накрепко, а слегка расслаблен. Илья присматривается, щурясь, словно близорукий. Изображение туманится, теряет фокус. Но он успевает увидеть, что между отцовским кадыком и узлом галстука топорщится шерсть.

Мир постепенно гаснет. Последние клочки тумана и островки облаков пожирает тьма. Глухая, безветреная. Только шепчутся где-то камыши. Или это змеиное шуршание на сухой земле?

Илья не сразу понимает, что это голос его отца, уже невидимого. Он рассказывает Илье о шкурах, о том, как за ними ухаживать. «Разве я джуг?» – рвется перебить Илья, но отец продолжает обстоятельно перечислять виды растворов, режимы температур. «Я ведь саяр», – пытается вклиниться Илья, но снова ничего не выходит. Горло словно заткнуто невидимым комком. Отец: «Повторяю, влажность в помещении не должна выходить за параметры 47 процентов, а проветриваться оно должно не реже двух раз в сутки».

Влажность? Проветривание? Как это возможно на подводной лодке, отец?

Эхом: «Это был эксперимент. Капитан Шувалёв тоже был джугом, его старший помощник Лешин тоже. Но среди нас оказался предатель, который взорвал торпеду и разгерметизировал субмарину».

Илья резко зажмуривается. Кратчайший путь к пробуждению.