Элиза Шуа Дюсапен ЗИМА В СОКЧХО <emphasis>Роман</emphasis>

Зима в Сокчхо

На нем было шерстяное пальто.

Он вошел, поставил чемодан на пол, снял шапку. Западные черты лица. Глаза темные. Волосы причесаны с косым пробором. Он посмотрел на меня — сквозь меня, не видя. Уныло спросил по-английски, можно ли остановиться у нас на несколько дней, пока он не подыщет себе другой отель. Я подала бланк. Он протянул мне паспорт, давая понять, что хорошо бы я заполнила бланк сама. Ян Керран, 1968 года рождения, из Гранвиля. Француз. На фотографии в паспорте он моложе и лицо не такое осунувшееся. Я дала карандаш, чтобы он поставил в бланке свою подпись; Керран достал из кармана пальто ручку. Пока я регистрировала его, он снял перчатки, положил их на стойку и стал разглядывать пыль на фигурке кошки, стоявшей на мониторе. За все время работы здесь мне впервые захотелось оправдываться. Я не виновата в том, что отель такой запущенный. Я тут всего месяц.

Здания два. В первом — администрация, кухня, гостиная и еще два этажа с номерами. Стены выкрашены в оранжевый и зеленый цвета, свет голубоватый. Старик Парк открыл отель еще в послевоенную эпоху, когда от постояльцев не было отбоя. Если день стоял ясный, в окно просматривался берег моря до самого Ульсана — город тянулся к небу, выпятив грудь, как матрона. Другое здание отеля было на одной из соседних улиц. Его подновили, придав более традиционный вид и подняв на сваях — так проще стало отапливать первый этаж, в том числе два номера на нем, ведь пол там тоньше тонкого, и если бы не сваи, в комнатах стояла бы вечная мерзлота. Во внутреннем дворике — заледеневший фонтан и каштан с голыми ветвями. Ни в одном туристическом путеводителе не упомянут отель Парка. Сюда заглядывали лишь случайные гости, которые либо слишком много выпили, либо опоздали на последний автобус.

Компьютер завис. Я объяснила новому постояльцу правила и распорядок отеля. Обычно эту обязанность брал на себя Парк. Но в тот день его не было. Завтрак с пяти до десяти утра в столовой — рядом с администрацией, за стеклянной перегородкой. Тосты, масло, джем, кофе, чай, апельсиновый сок и молоко — все это входит в стоимость проживания. За фрукты и йогурт нужно доплатить тысячу вон, корзинка для денег рядом с тостером. Грязное белье — в прачечную, она на первом этаже в конце коридора, стирку я возьму на себя. Пароль для входа в Интернет — «ilovesokcho»[1], все слитно, маленькими буквами. До ближайшего супермаркета пятьдесят метров по улице, он работает круглосуточно. Автобусная остановка слева от него. До парка Сёраксан отсюда час езды, он открыт до захода солнца. Если выпадет снег, понадобится надежная обувь. Вообще, Сокчхо — прежде всего, морской курорт. Зимой здесь мало любопытного.

В это время года отель обычно пустовал. Сейчас у нас жили только японский альпинист и девушка примерно моего возраста, она приехала из столицы, чтобы отсидеться в Сокчхо, пока не придет в себя после пластической операции лица. Она здесь уже две недели, и еще на десять дней к ней должен был приехать друг. Всех их я поселила в старом здании. С тех пор как в прошлом году умерла жена Парка, жизнь в отеле почти замерла. Номера на втором этаже не сдавались. А на первом все были заняты, учитывая тот, где жила я, и несколько комнат старика Парка. Значит, француза придется отправить в другое здание.

Стемнело. Мы прошли по переулку до лавки тетушки Ким. Ее свиные котлеты пахли чесноком и сточной канавой, что была в трех метрах. Под ногами хрустели льдинки. Белесый свет фонарей. Свернув в соседний переулок и пройдя еще немного, мы оказались у другого здания отеля.

Керран толкнул дверь номера. Розовые стены, зеркало в пластмассовой раме под барокко, письменный стол, на кровати фиолетовое покрывало. Головой он почти касался потолка, и всего два шага отделяли кровать от стены. Я поселила его в самой маленькой комнате, чтобы мне проще было убираться. Общая ванная была с другой стороны здания, во дворе, но к ней вел крытый коридор, так что французу не придется выходить на улицу. Впрочем, такие вещи не волновали его. Внимательно оглядев стену, выкрашенную кое-как, он поставил чемодан и протянул мне пять тысяч вон, от которых я сразу отказалась. Уставшим голосом Керран настоял, чтобы я взяла деньги.

На обратном пути в старое здание я свернула на рынок забрать у мамы рыбу, которую ей удалось приберечь для меня. Прошла по рядам до сорок второго прилавка, не обращая внимания на провожавшие меня взгляды. А ведь пролетело уже двадцать три года с тех пор, как отец вскружил маме голову, а потом уехал к себе на родину и больше не появлялся, — мое наполовину французское происхождение по-прежнему было поводом для сплетен.

Мама, накрашенная, как всегда, слишком броско, протянула мне пакет с мелкими осьминогами.

— Держи, пока это всё, что есть. Соус с чили у тебя остался?

— Да.

— Сейчас дам тебе еще.

— Не нужно, у меня ведь есть.

— Почему ты совсем не ешь его?

— Да нет же, ем!

Мама натянула желтые резиновые перчатки, заскрипевшие у нее на руках, и озабоченно посмотрела на меня. Я исхудала. Мама еще поговорит с этим стариком Парком, который не оставляет мне времени даже на еду. Я сказала, что не надо. С тех пор как я устроилась на работу в отель, я каждое утро ем тосты и литрами пью кофе с молоком, так что вряд ли я похудела. Парк не сразу привык к тому, как я готовлю, однако же предоставил мне полное право хозяйничать в на кухне.

Осьминожки оказались крошечными. Если взять пригоршню, на ладони умещались десятки. Я достала их из пакета, обжарила с луком, добавив соевого соуса, немного сахара и маминого чили, разведенного с водой. Убавила огонь, чтобы не подгорело. Когда соус слегка загустел, посыпала все кунжутом и положила сверху продолговатые тток[2] из клейкой рисовой муки. Затем принялась резать морковь. Оранжевые сердцевинки с прожилками и узорами отражались в лезвии ножа и почти сливались в отблесках металла с отражением моих пальцев.

Кухню обдало холодным воздухом. Обернувшись, я увидела Керрана. Он попросил стакан воды. Он пил, наблюдая за моими приготовлениями к ужину — с недоумением. От растерянности я порезала палец. Кровь капнула на морковные кружочки, загустела на краях раны. Керран достал из кармана носовой платок. Подошел и обернул мой палец.

— Внимательнее.

— Это вышло случайно.

— К счастью, да.

Он улыбнулся, так и держа свою руку поверх моей. Я высвободила кисть, стало неловко, что он вот так держит меня. Он посмотрел на сковородку.

— Ужин?

— Да, в семь часов в столовой.

— Там кровь.

Отвращение, ирония или просто констатация факта? По его тону я не поняла этого. Керран вышел.

За ужином его не было.

* * *

Сгорбившись, высоко подняв плечи и уткнувшись подбородком в грудь, мама склонилась над миской. Она вымешивала руками рыбную печень, лук-порей и вермишель из батата, теперь пора добавить каракатиц. Мамина колбаса считалась одной из самых вкусных в городе.

— Смотри, вот так надо разминать. Смесь должна получиться гладкой, хорошо лепиться.

Но ее слова пролетали мимо меня. С краев миски на пол капало, сок скапливался вокруг наших ног и стекал через сливное отверстие в центре комнаты. Мама жила в портовой части города, как и все, кто торговал на рыбном рынке. Ее квартира находилась над ангарами, куда разгружали товар. Шумно. Недорого. Дом моего детства. Теперь я навещала маму по воскресеньям и оставалась до понедельника, своего выходного дня. С тех пор как я перестала жить вместе с ней, мама плохо спала по ночам.

Дав мне каракатиц, чтобы я вмешала их в фарш для колбасы, мама заткнула мне за пояс свою перчатку, измазанную рыбной печенью, и вздохнула.

— Такая симпатичная, а все не замужем…

— Джун Ох должен сперва найти работу. Спешить пока некуда, время еще есть.

— Людям всегда кажется, что времени полно.

— Так ведь мне пока нет и двадцати пяти.

— Верно.

Я пообещала маме определиться со сроками свадьбы в течение месяца. Она как будто бы успокоилась и снова принялась за работу.

Ночью, укутанная влажными от морского воздуха простынями, придавленная к кровати тяжестью маминой головы, я чувствовала, как в такт дыханию ее спящее тело расширяется и опадает. Живя в отеле, я привыкла спать одна. И теперь не могла заснуть — мама храпела. Я принялась считать капельки слюны, падавшие из ее приоткрытого рта мне на бок.

* * *

Утром я вышла на пляж, который стелился вдоль береговой линии Сокчхо. Хорошо гулять по кромке моря, пусть даже опутанной электрическими проводами. До Северной Кореи отсюда всего шестьдесят километров. Возле свай, в гавани, показался силуэт, угловатый и взъерошенный под ветром. Я вспомнила вчерашнюю страничку в паспорте и имя. Ян Керран. Он шел мне навстречу. Из-под сетей, сваленных на берегу, вынырнул пес и потрусил вслед за Керраном, обнюхивая его брюки. Портовый рабочий окликнул собаку. Керран остановился и погладил пса, сказав рабочему что-то вроде «That’s ok!», но хозяин все-таки увел его, и Керран зашагал дальше.

Он поравнялся со мной, я подошла первой.

— До чего же хорош этот зимний пейзаж! — воскликнул он, очертив взмахом руки берег. Его голос уносили порывы ветра.

Вряд ли он сказал это искренне. Но я улыбнулась. У пирса скрежетали грузовые суда.

— Давно работаете в здешнем отеле?

— С тех пор как закончила учебу.

Ветер сорвал с него шапку.

— Говорите погромче, — попросил Керран, снова надевая шапку.

Я смотрела на его узкое, осунувшееся лицо. Вместо того чтобы дать своему голосу больше силы, я шагнула ближе. Он спросил, что я изучала. Французскую и корейскую литературу.

— Значит, вы говорите по-французски.

— Да так, немножко.

На самом деле, французским я владела лучше, чем английским, на котором мы сейчас разговаривали, но стеснялась сказать об этом. К счастью, в ответ Керран лишь кивнул. Я чуть было не добавила, что своим французским во многом обязана смешанному происхождению, но сдержалась. Не стоит ему знать этого.

— Не подскажете, где тут можно раздобыть бумагу и чернила?

В январе здешний магазин канцтоваров закрыт. Я объяснила Керрану, как дойти до супермаркета.

— А не хотите составить мне компанию?

— Вообще-то у меня мало времени…

Он пристально посмотрел на меня исподлобья.

В конце концов я согласилась проводить его.

Мы шли по бетонным плитам. В центре этого бетонного пустыря — панорамная вышка, с которой разлеталась корейская поп-музыка. Хозяева ресторанов, в желтых ботинках и зеленых беретах, махали нам из своих заведений, словно изнутри аквариумов, приглашая зайти. Керран шел по Сокчхо, казалось, не обращая внимания ни на крабов, ни на вакуумные массажные банки, прилепленные к витринам.

— Чем думаете заняться в Сокчхо? Сейчас ведь зима.

— Мне нужен покой.

— Вы выбрали подходящее место, — улыбнулась я.

Керран никак не отреагировал. Может, разговор со мной утомил его. Впрочем, подумала я, глупо чувствовать себя виноватой из-за его угрюмого настроения и стремиться заполнить словами повисшее молчание. Керран просто попросил меня указать дорогу к магазину, и я не обязана развлекать его общением. К нему подбежал облезлый пес.

— Похоже, собаки любят вас.

Он мягко оттолкнул пса.

— Это потому, что я уже неделю не стирал одежду. Чем только она не пропахла, в точности как эти собаки.

— Так я же сказала, что могу постирать…

— Не хочу, чтобы вы измазали кровью и мою одежду тоже.

Если это шутка, то юмор Керрана чужд мне. Запах от него, однако, был приятным. Смесь имбиря и благовоний.

В супермаркете «Лот Март» он взял чернильное перо, долго вертел его в руках, потом положил на место, распечатал пачку с бумагой и стал нюхать листы. Я огляделась, проверяя, нет ли поблизости видеокамеры. Керран нюхал разные сорта бумаги. Похоже, ему нравилась наиболее шероховатая. Он пробовал ее на ощупь, подносил ко рту и изучал на вкус. Затем перешел к другой полке. Надорванные им пачки с бумагой я спешно прикрыла папками и последовала за ним. В магазине не оказалось того, что искал Керран. Ему нужны были сменные цилиндры для чернильных ручек и жидкие чернила тоже. Я спросила у кассира, тот принес два пузырька с чернилами из остатков на складе. Одни чернила японские, другие — корейские. Японские Керран брать не стал, они слишком быстро высыхают на бумаге, и захотел прямо в магазине опробовать корейские чернила. Кассир ответил, это не разрешено. Керран внимательно посмотрел на него. Повторил, что хочет попробовать. Кассир разозлился. Перейдя на корейский, я уговорила его, и он уступил. Открыв пузырек, Керран достал из кармана пальто блокнот в холщовом переплете и провел несколько линий. И в конце концов купил японские чернила.

На автобусной остановке мы стояли одни.

— Так, значит, вы из Франции.

— Из Нормандии.

Я кивнула, дав понять, что название мне знакомо.

— Слышали про Нормандию? — спросил он.

— Я читала Мопассана…

Он повернулся ко мне.

— Какой вы представляете себе Нормандию?

Я задумалась.

— Она красивая… Немного грустная.

— Моя Нормандия уже непохожа на ту, что в книгах Мопассана.

— Может быть. Но она как Сокчхо.

Керран не ответил. Ему никогда не узнать Сокчхо так, как знаю его я. Невозможно узнать этот город, если не родился там, не прожил его зимы, не впитал запахов, не понял вкуса осьминога. И одиночества.

— Вы много читаете? — спросил Керран.

— Прежде чем поступить в институт, читала много. Тогда я впускала книги в сердце.

А теперь читаю рассудком.

Он покачал головой и крепче сжал пакет с чернилами.

— Ну а вы?

— Читаю ли я?

— Чем вы занимаетесь?

— Рисую комиксы.

Слово «комиксы» прозвучало странно, как инородное. Я представила себе выставки и толпы читателей. Может, Керран угадал мои мысли. Комиксов я не читала.

— Место действия вашей очередной книги — здесь?

— Пока не знаю. Возможно.

— Вы в отпуске?

— В моем ремесле не бывает отпуска.

Он сел в автобус. Каждый из нас выбрал место у окна, по разные стороны прохода. День угасал. В окне я видела отражение Керрана и пакета у него на коленях. Он закрыл глаза. Резко очерчен нос. От уголков тонких губ спускались морщины. Я заметила, что он побрился. Переведя взгляд на его глаза, я поняла, что он тоже смотрит на меня через отражение в стекле. Тем же самым взглядом, какой был у него в день приезда, — приветливым и уставшим. Я опустила голову. Объявили нашу остановку. Прежде чем свернуть в свой переулок, Керран сказал, коснувшись моего плеча:

— Спасибо за сегодняшний день.

Тем вечером Керран снова не пришел в столовую. Почувствовав в себе смелость после нашей прогулки, я решила отнести ему ужин, выбрав еду менее острую, чем для других постояльцев.

Свет лампы выхватывал его силуэт с опавшими плечами — фигура словно вырезана на фоне обоев. Дверь приоткрыта. Стоя у порога, я видела, как его рука кружит над листом бумаги. Керран подложил под лист картонную папку и держал ее на коленях, сидя на краю кровати. Карандаш в его руке искал верные линии, двигаясь вверх, вниз, потом замирал и продолжал свой путь. Рисунок еще не обрел ясности. Керран пробовал, исследовал. Поправлял проложенные линии, будто собираясь отменить их, однако с каждым касанием карандаша контуры становились более четкими и уверенными. В чем состоял замысел рисунка, понять пока не удавалось. Сплетение ветвей, а может — нагромождение каких-то железяк. В конце концов я различила глаз. Темный глаз и прядь неубранных волос. На бумаге проступило женское лицо. Большие, очень большие глаза и маленький рот. Портрет был красивым, и карандаш уже мог закончить свою работу. Однако он продолжал шлифовать контуры, подправлял линии губ, подбородка, придавал взгляду живости. Затем Керран взял кисть и твердой рукой, не спеша, начал накладывать на бумагу чернила — женщина стала совсем черной, густой, кромешной, непроглядной и нездешней. Он отложил кисть и поставил пузырек на стол. Растеклось темное пятно. По ноге Керрана побежал паук, он не отогнал его. Сидел, разглядывая рисунок. Машинальным жестом оторвал уголок листа. Принялся жевать его.

С удивлением я отметила, что в меня прокрался страх. Я молча поставила ужин и ушла.

* * *

Лежа на кровати у себя в комнате, я рассеянно переворачивала страницы книги. Вошел Джун Ох. Под светом лампы — каштановые переливы в волосах. Он был у парикмахера.

— Мог бы постучаться.

Это Парк открыл ему дверь в отель. Джун Ох снял ботинки. С них медленно оплывал снег.

— Оставь за порогом.

Он сказал, что сейчас уйдет, если я стану продолжать в том же духе. А мне было все равно. Если хочет остаться, пусть поставит ботинки за дверь. Ворча, Джун Ох все-таки послушался, сел возле меня и спросил, что я читаю. Я показала обложку книги. Джун Ох взял мою руку и нырнул мне под свитер. Я почувствовала, как твердеют груди. Прикосновение его холодной с улицы руки растворялось в теле. Мне казалось, он всегда строго меня судит, оценивает, постоянно сравнивает с другими, мысленно прикидывает, достаточно ли я хороша для него, — хотя он никогда об этом не говорил. Я оттолкнула его. Джун Ох вздохнул. Потом достал свой телефон и показал сайт центра пластической хирургии в Каннамгу. Через два дня он едет туда на консультацию. Встал с кровати, посмотрелся в зеркало и сказал, что наверняка они станут отговаривать его от операции — согласятся, если только он будет настаивать, — и тем не менее он настроен подправить себе нос, подбородок и глаза. Джун Ох повернулся ко мне. Вдобавок сейчас во всех клиниках хорошие скидки, и на моем месте он задумался бы над переменой внешности, каталоги у него есть. Он потер ухо. И добавил, что всегда ведь можно усовершенствовать себя. Для меня это особенно важно, если я рассчитываю устроиться на работу в Сеуле. Впрочем, с моей гуманитарной специальностью внешность не так уж принципиальна. Все зависит от того, где работаешь. Он снова сел на кровать и положил руку мне на бедро. Я была в шерстяном платье и без колготок. Джун Ох провел пальцем по шраму на моей ноге — длинной, тонкой полосе, — который остался еще с детства, я тогда упала и напоролась на рыболовный крюк. Резким движением я отложила книгу в сторону.

— Ага. И какой же, по-твоему, должна быть моя внешность?

Он рассмеялся. Что меня так задело? На его взгляд, я красивая. Он заправил мне за ухо волосы, лег рядом, закинув ногу на мои ноги, и потянулся к губам. Попытался разомкнуть их языком, но я не поддалась. Тогда он стал упрекать меня, что я как ледышка и бесчувственна, а ведь скоро он уедет, и мы расстанемся на несколько дней. Конечно, я буду скучать, ответила я, но у меня много работы в отеле, время пролетит незаметно. Джун Ох ушел, хлопнув дверью. Однако успел добавить, что завтра я могу переночевать у него, если захочу.

* * *

Половина десятого утра. Я мыла посуду после завтрака. Девушка, перебинтованная после пластической операции, и ее приятель вышли в столовую в одинаковых пижамах — розовая на ней, серая на нем. тусклым движением она налила себе кофе. С перевязанным лицом она напоминала панду. Устало ела йогурт с кончика ложки. Ее приятель жевал тосты с джемом из хурмы. Потом они немного посидели за столом, уткнувшись в экраны своих телефонов — Интернет здесь работал быстрее, чем у них в комнате. Альпинист завтракал в половине шестого и сразу отправлялся в горы. Черный кофе, четыре куска серого хлеба и банан, который он разрезал вдоль и мазал сливочным маслом.

Через стеклянную перегородку, отделявшую кухню от холла, я увидела, как вошел Керран. Он обратился к старику Парку, тот подозвал меня, поскольку не слишком хорошо говорил по-английски. Оставив в раковине недомытую посуду, я вытерла руки и подождала, пока на очках отпотеют стекла. Керран интересовался, можно ли съездить к границе Северной Кореи. Автобус идет до пограничного поста, объяснила я, и только на машине можно проехать дальше и посмотреть те места. В таком случае Керран возьмет машину напрокат. Парк позвонил в компанию проката автомобилей. Нужны международные права. У Керрана их не было. Но он настаивал на своем, ведь, в конце концов, у него есть французское водительское удостоверение. Парк лишь развел руками. Я предложила самой сесть за руль. Оба посмотрели на меня с удивлением. Что ж, Парк не против, но только если я успею справиться со своими обязанностями.

— Можно поехать и в другой день, необязательно сегодня, — сказал Керран.

Договорились на понедельник. Я спросила Керрана, завтракал ли он: скоро я уберу все со стола. Нет, он не голоден, хочет выйти прогуляться.

Пока Керрана не было, я решила убраться в его номере. Ужин стоял нетронутым там, где я оставила его накануне. Не может быть, чтобы Керран не заметил подноса — он споткнулся бы о него, выходя из комнаты. И уж наверняка мог бы принести обратно в столовую. Или, по крайней мере, поблагодарить меня. А вообще-то не стоит тратить время на этого француза и везти его к границе Северной Кореи.

Дневной свет, просеянный сквозь шторы, смягчал краски комнаты. По столу растянулся длинный чернильный след. Видимо, Керран пытался оттереть пятно и в итоге только размазал его. Над подставкой для благовоний бродили завитки дыма. Рядом лежали палочки из храма Наксан. В углу — чемодан. Совсем небольшой, в такой не уместишь больше двухтрех перемен одежды. Я приоткрыла его. Аккуратно сложенная одежда, чернила, кисти, завернутые в шелковую ткань, книга. В жесткой папке — бумага, которую Керран купил тогда в супермаркете, еще нетронутая. Пока он не вернулся, я поспешила навести порядок и чистящим средством принялась оттирать со стола пятно. Чернильный след бледнел, но въелся глубоко и не выводился полностью. Из мусорной корзины я вытряхнула пакет из кофейни «Данкин Донате» и обертку от чизкейка, какие продают в здешней «Парижской булочной». Прежде чем уйти, я проверила, закрыла ли как следует чемодан.

На пороге главного здания мне встретились забинтованная девушка с приятелем, они собирались в город. Молодой человек обнял ее за талию. Повиснув на нем, девушка вышагивала на высоких каблуках и была похожа на цаплю. Он попросил меня прибрать комнату, прежде чем они вернутся. Я поскорее навела там порядок. Поменяла простыни, проветрила. В мусорной корзине два презерватива, картонка от ночного крема для лица, мандариновые шкурки.

* * *

Джун Ох еще спал, прижавшись спиной к моему животу. Кончиком пальца я скользила по линии его плеч. Прозвонил будильник. Ворча, Джун Ох выключил его. От него пахло соджу[3]. Мы слишком много выпили, я проснулась с тяжелой головой. И то, как я обнимала его ночью, — в этом было что-то неестественное. Он взял свой «Полароид», лежавший на полу возле кровати, и навел на меня объектив, хотел сохранить это утро на пленке. Я закрыла лицо простыней. Щелчок фотоаппарата. Когда я снова посмотрела на Джуна Оха, он уже застегивал ремень. Он похудел, мышцы опали. Потом, кусая себе губы, стал надевать рубашку. Что за детская привычка — кусать губы, подумала я с раздражением. Вернувшись из ванной, Джун Ох поцеловал меня в лоб, взял сумку и вышел. Оставил мне ключи — их нужно будет вернуть, когда он приедет обратно.

Я прислушалась, как рассеялся звук его шагов на лестнице, и только затем встала. Фотографию Джун Ох забыл на кровати. Я перевернула снимок и рассмотрела его. Еще расплывчатый, нерезкий. Сделан в режиме портрета. На первом плане моя поясница, дальше — ребра и лопатки. Как же, оказывается, они сильно выступают, заметила я с удивлением. Потом подумала, что я ведь никогда не видела себя со спины, вот и странно смотреть теперь. Быстро оделась, душ принимать не стала.

Джун Ох жил в квартире-студии в центре города, довольно далеко от отеля. Но у меня было время дойти до работы пешком. Луч солнца растопил островок снега, укрывшего песок. Вспомнился пронизанный зябким ветром силуэт человека в шерстяном пальто, похожий на пригнувшийся ствол ивы.

Я одна.

* * *

Я пришла в отель, и зарядил дождь. Мебель, выставленную на улице, Парк в мокрую погоду накрывал брезентом, который лежал на террасе. Я пошла туда. Дверь оказалась не заперта. Возле перил стоял Керран, раскрыв зонт. Он приветствовал меня кивком головы, отвернулся и стал опять смотреть на город.

— Как детский конструктор, — произнес он, когда я, взяв брезент, уже собиралась спускаться.

— То есть?

— Конструктор с разноцветными человечками…

— Я понимаю, что такое конструктор.

— Купив его, открываешь коробку и обнаруживаешь там всякие крошечные детали, домики с цветными крышами и прочее. Вот и Сокчхо такой же.

Вообще-то я никогда не стояла вот так, подолгу глядя на Сокчхо. Этот город не располагал к созерцанию. Я подошла к Керрану и стала смотреть вместе с ним. Полотно из оранжевых и синих крыш, остов сгоревшего кинотеатра. Дальше — порт, рыбный рынок. А там мама, подумала я. Керран краем глаза наблюдал за мной. Поблагодарил за уборку в комнате. Я кивнула, не глядя на него.

Завтрак и ужин были включены в стоимость проживания, но Керран никогда не приходил в столовую. Корейская еда, похоже, не нравилась ему. Вчера я сказала, что приготовлю пасту в сливочном соусе, по французскому рецепту. Но Керран все равно не пришел, а Парку, да и всем остальным тоже, я не угодила, и потом, делая уборку, обнаружила в мусорных корзинах пакеты от хлеба и сладостей. Решила больше не стараться для этого иностранца, которому не по душе местная кухня. И все же его рисунок не выходил из головы.

Я так и стояла у перил, погрузившись в свои мысли.

— Так мы едем в понедельник к границе? — спросил Керран.

— Да.

Немного озадаченная, я посмотрела на него. Останетесь ли вы на террасе? Если нет, я закрою дверь на ключ. Да, Керран побудет тут еще.

Я решила сходить в чимчильбан[4], расслабиться. Давно не была там, а ведь банный ритуал, несомненно, мне на пользу. Я долго терла тело щеткой из кабана, чтобы с кожи сошли все отжившие клетки — на ступнях, ногах, бедрах, животе, на руках, плечах и груди, на всем теле. А потом окунулась в горячую, жгуче-горячую воду, и кожа словно растворилась, дав почувствовать каждую мышцу и все, что между мышцами; тело стало таким же пунцовым, как шрам на моем бедре.

* * *

Ветер гонял облака над трассой. Угасал день. Вдоль дороги — жилье. Из картонных коробок и пластика, крыши синие. Провинцию Канвондо со времен войны благоустройство обошло стороной. Я попросила Керрана ехать быстрее, иначе путь займет слишком много времени и мы толком ничего не успеем посмотреть. Поясняла ему корейские дорожные знаки. Ключи от машины я отдала Керрану сразу. Водить я ненавидела и с самого начала даже не думала везти его к границе сама. А он был рад сесть за руль.

На контрольном посту служащий в военной форме — на вид он был моложе меня — попросил нас заполнить бланки. Из громкоговорителя неслись, петляя в воздухе, указания. Запрещено фотографировать. Запрещено снимать видео. Сходить с маршрутной тропы. Кричать. Смеяться. Я протянула юному служащему заполненные бланки. Он отдал честь, поднялась решетка над выходом из поста — впереди лежала ничейная земля. Коричневые и серые тона до бесконечности. Тростник. Болота. Редкие деревья. До наблюдательной вышки два километра пути. Сперва следом за нами ехал вооруженный конвой, затем они отстали. Мы были на дороге одни. Трасса начала подниматься серпантином вверх, в оврагах по обочинам белел снег. Вдруг Керран резко вдавил педаль тормоза, меня бросило к ветровому стеклу.

— Мне показалось, она переходит, — выдохнул он, вцепившись в руль.

На кромке трассы стояла женщина. Согнутая спина, розовая куртка. Керран махнул ей, дав понять, что пропускает. Женщина не двинулась с места, так и стояла, сцепив руки за спиной, на пояснице. Тогда он осторожно тронулся. В зеркале я увидела, как женщина зашагала по дороге в том же направлении, что ехали мы. Ее взгляд проследовал за машиной до тех пор, пока та не скрылась за поворотом. От подогретого воздуха у меня пересохло в горле.

Мы припарковались неподалеку от смотровой площадки. Ветер хлестал по ногам, разметав полы пальто. Тяжелый запах стылого масла от торговцев тток. Керран сунул руки в карманы. Из правого кармана торчал уголок блокнота. По холму мы поднялись до смотровой площадки, где выстроились в ряд бинокли на штативах. За пятьсот вон можно было разглядывать Северную Корею. Я опустила монету в щель. На металлических ободках окуляров намерз иней, обжегший мне веки. Справа — океан. Слева цепь гор. Впереди туман. При такой погоде не стоит рассчитывать увидеть что-то еще. Мы спустились к парковке.

Продавщица еды разговаривала с женщиной, встретившейся нам на шоссе. Узнав меня, та подбежала, обняла, повисла на шее и шершавой ладонью погладила по щеке. Я вырвалась. Женщина захныкала. Я схватила Керрана за руку, он тихо обнял меня за плечи.

— Что она говорит?

— Что все мы Божьи дети… И что я красивая.

Продавщица предложила мне пирожок, который плавал в кастрюле с маслом. Пропитывая корочку теста, масло потрескивало мелкими пузырьками. Я устало помотала головой. Женщина в розовой куртке продолжала скулить. Керран повел меня к машине.

Забравшись внутрь, я вытянула ноги к обогревателю и стала растирать руки. Но никак не могла согреться. Поехали к музею. День догорал, а я ничего не ела с самого рассвета.

В сумке был «Чоко-пай», и, не вынимая его, я зашуршала красной оберткой, надорвала ее и съела печенье, отщипывая по крошке.

— Когда вы ездили сюда в последний раз? — спросил Керран.

— Я здесь впервые.

— Я имею в виду, вы ездили сюда раньше просто за компанию?

— Вы хотите сказать, когда я в последний раз за компанию плакала заледеневшими слезами у бинокля?

— Я не об этом.

— Сюда только туристы ездят.

Керран ничего не ответил. В окошке грязной кассы перед входом в музей показалось лицо женщины — точнее, пещера ее рта, надвинутого на микрофон. Пять тысяч вон.

— За двоих? — уточнила я.

В окошке медленно выплыли вытаращенные глаза. Yes, for two people[5]. Керран поблагодарил кассиршу. Я проглотила эту колкость — отказ отвечать мне на родном языке в присутствии иностранца. Рука в латексной перчатке указала начало осмотра.

В музее все было слишком. Слишком просторно, слишком холодно и пустынно. Шаги отдавались от мраморных плит. Пытаясь согреть руки в карманах, Керран рассеянно бродил по залам. В конце концов он остановился перед стендом с обтянутыми кожей касками и попросил меня перевести надпись на табличке.

Кратко рассказывалось о причинах, которые в 1950 году привели к войне в Корее — Советский Союз поддерживал Север, на стороне Юга выступили Соединенные Штаты и ООН. Дальше говорилось о ходе войны вплоть до момента подписания соглашения 27 июля 1953-го о проведении границы по 38-й параллели, самой жестко охраняемой границы в мире, проходившей по ничейной земле. Протяженность границы — двести тридцать восемь километров, ширина — четыре. За три года противостояния — от двух до четырех миллионов погибших среди военных и мирного населения. Перемирие так никогда и не было подписано.

Керран сосредоточенно слушал, опустив голову и обхватив лоб рукой. Мое внимание привлек только один стенд — с ботинками северокорейских школьников и «Чоко-паем» в синей обертке, а не красной, как теперь. Интересно, ботинки и «Чоко-пай» настоящие? И вправду ли сохранилось там печенье или это всего лишь муляж?

Достав телефон, я посмотрела, который час. Кончики пальцев побелели и ничего не чувствовали. Спустя десять минут они так и оставались онемевшими. Я сказала об этом Керрану. Горячей ладонью он обхватил мою руку, изумившись, что я так сильно мерзну. Я сказала, что всегда мерзну. Он покачал головой и положил мою руку в карман своего пальто.

В последнем зале музея была реконструкция поля военных действий. В глубине — восковые солдаты, спавшие на сухой траве. Радом с экспозицией сувенирная лавка. Спиртное из Пхеньяна, детские рисунки, значки с северными диктаторами. За прилавком — точь-в-точь манекен в серой униформе, взгляд неподвижен. Я подошла ближе. Еле уловимое движение век. Манекен как будто бы ожил. Продавщица. Я попыталась встретиться с ней глазами. Ее губы словно окаменели, и даже ресницы не дрогнули ни разу.

Всю дорогу обратно мы молчали. Перестукивал дождь, его иглы напоминали колючки морских ежей, и море казалось ощетинившимся. Керран вел левой рукой, опустив правую на коробку передач, которой я касалась коленом. Рядом лежал блокнот, сверху блокнота перчатки. Под ногтями у Керрана следы чернил. Я отодвинулась к двери, так спокойнее. Спинка сиденья была неудобной.

В тот вечер я снова заглянула к нему в комнату — украдкой наблюдала, стоя за порогом у приоткрытой двери. Керран казался гораздо старше, сидел, склонившись над письменным столом. Гибкими линиями сделал набросок женщины с обнаженной грудью, стопы почти скрыты росчерком бедер. Женщина лежала на матрасе. Керран добавил паркет, четче наметил матрас, словно для контраста с непрорисованной женщиной, но все равно ее тело и лицо без черт ждали дуновения жизни. Отложив карандаш в сторону, Керран взял чернильное перо и дал ей глаза. Женщина села. Выпрямилась. Откинула волосы за плечи. Она ждала рта. Дыхание Керрана стало чаще, следуя ритму руки, и вот на губах незнакомки засветилась улыбка, зазвучал ее смех. Тембр, пожалуй, низковат для женщины. И тут Керран плеснул на нее чернила из пузырька, женщина вздрогнула, попыталась вскрикнуть, но черная жидкость залила ей рот, и она исчезла.

* * *

Поиск в корейском Интернете не дал никаких результатов при вводе «Ян Керран». Зато google.fr помог отыскать фрагменты рисунков. Подпись «Ян». Последняя, десятая часть самой известной серии комиксов Керрана должна была выйти в следующем году. Судя по отзывам и комментариям критиков, речь шла об археологе, который путешествовал по миру. В каждом комиксе — новое место действия. Странствие по черно-белому миру, только бумага и чернила. Текста мало, диалогов нет совсем. Герой — человек одинокий. Поразительным было его внешнее сходство с автором. В отличие от прочих персонажей, чьи контуры были порой едва намечены, археолог везде тщательно прорисован. Иногда он был огромным и представал великаном по сравнению с остальными или же, наоборот, казался крошечным, но неизменно на всех рисунках лишь черты главного героя были четко различимы. Другие фигуры словно бы растворялись, сливаясь с контурами стула, валуна, листа дерева. На выложенной в Интернете фотографии Керрану вручали какую-то премию. Он смущенно улыбался. Рядом стояла рыжеволосая женщина, почти такая же высокая, как он, лицо вытянутое, с высокими скулами, короткая стрижка. Пресс-атташе? Жена? Во всяком случае, они не были похожи на пару. Вдобавок женатый мужчина вряд ли отправился бы путешествовать в одиночку и без обратного билета. Женщина на фото — совсем не та незнакомка с мягкими чертами, которую Керран рисовал вечером, когда я украдкой наблюдала за ним.

* * *

В комнате плескался холодный свет. Я открыла окно. Стряхнув с себя сон, закрыла раму. Натянула шерстяное платье, потом передумала и надела акриловую блузку. Посмотрелась в зеркало. Сняла блузку. От акрила волосы наэлектризовались и топорщились. Я пригладила их, лизнув ладонь, и снова надела платье.

На кухне приятель забинтованной девушки, еще заспанный, сказал, что его подружка пока не встала и к завтраку не выйдет. Японец тоже не пришел. Керрана я и не ждала. Готовка отменялась, я выпила кофе с молоком. Молока побольше.

Звонок по сотовому. Джун Ох. Он уехал два дня назад, и само его существование казалось теперь зыбким и неосязаемым. Он задерживался и должен был остаться в Сеуле дольше, чем рассчитывал, — для пробных процедур. Джун Ох не спрашивал, как у меня дела, но сказал, что скучает.

Пришел Парк и попросил тток с красной фасолью. Кстати, не видел ли он, случайно, альпиниста? Парк пробубнил, что еще вчера японец уехал в Токио и я догадалась бы об этом, если б сделала уборку в его комнате.

— Но ведь вчера у меня был выходной, — начала оправдываться я.

В ответ Парк заявил, что я все равно должна была убраться, ведь могли явиться новые гости. Можно подумать, у нас отбоя нет от гостей.

Все утро Парк искоса наблюдал за мной. Он явно заметил, что я выделяю Керрана из остальных. Он приехал сюда почти две недели назад. Показывался редко, а когда отлучался из отеля, оставлял дверь комнаты незапертой. Я тщательно убиралась у него, стараясь не потревожить его вещей и оставить все на прежних местах. Пару раз заметила наброски с героем его комиксов. Впрочем, Керран, кажется, пока был недоволен рисунками, многие выбрасывал. Ту женщину я обнаружила в корзине для мусора разорванной на клочки.

В тот день я встречалась с мамой — близился корейский Новый год, и она хотела купить мне нарядную традиционную одежду. Мама считала, в праздник я должна выглядеть настоящей женщиной. Я рассмеялась. Вот уже много лет я не надевала к Содлалю[6] традиционной одежды, однако в этот раз мама суетилась, ведь из Сеула приезжала моя тетя, ее старшая сестра. Мама хотела показать меня в лучшем свете.

В переулке, где была лавка тетушки Ким, я встретила Керрана с одеялом под мышкой. Я не успела предупредить, что впереди скользко, и Керран упал. Я подбежала к нему.

— Ну и темнотища, — сказал он, поморщившись и поднимаясь на ноги.

— Зима ведь…

— Да, верно.

— Мы привыкли.

— Правда?

Он стряхнул с пальто лед; лицо раскраснелось от холода.

— Да, — солгала я.

Потом огляделась.

— Ну да, фонари, неоновые вывески и все такое… Мы привыкли.

Керран смахнул лед с перчаток. Указав на упавшее на землю одеяло, я спросила:

— Идете сдавать белье?

Не уловив иронии, Керран поднял одеяло. Он пролил на него чернила и извинялся. Похоже, Керран и вправду был расстроен. Пустяки, сказала я.

— Значит, можно отстирать? — спросил он с явным облегчением.

Я протянула руку за одеялом. Однако Керран покачал головой:

— Если не ручаетесь, что пятно можно вывести, лучше не забирайте.

— Конечно, можно, — ответила я.

— Так я положу его в машинку и запущу стирку?

— Погодите, для чернил нужно особое средство.

Он поник.

— Оставьте одеяло у себя в комнате, я потом сама заберу.

— Так не годится. Давайте я все-таки отнесу его, куда нужно.

Я уже опаздывала к маме, но вообще-то была рада этой неожиданной встрече.

В прачечной я рассказала Керрану, что нашла в Интернете некоторые его рисунки. Он спросил, читала ли я сам текст комиксов. Толком нет. Но мне любопытно.

— Скоро ведь выйдет ваша новая книга, верно?

— По крайней мере, так думает издатель.

— В чем же заминка? Нет вдохновения?

Керран усмехнулся.

— Вдохновение — лишь крупинка в процессе работы.

— А у вас хорошие рисунки.

Мне пришло в голову, что я толком не знаю объективных критериев, чтобы судить, хорошие рисунки или нет.

— То есть они мне понравились.

Вот бы Керран не стал расспрашивать, что именно мне понравилось в его почерке, тем более что разговор шел на английском. А по-французски я не произносила ни слова вот уже два года. Я капнула на одеяло пятновыводитель, и было как-то неуютно чувствовать Керрана у себя за спиной. В прачечной влажно и жарко, а я не смазала подмышки дезодорантом. Чуть погодя Керран вышел. Я развернула одеяло. Из него выпала рубашка, в которой он был в тот вечер, когда рисовал женщину. Кончиками пальцев я пощупала ткань, вдыхая уютный льняной запах.

* * *

Под маминым наблюдением я мерила в магазине традиционные наряды — в конце концов выбрали красный с желтым, это цвета молодости. Жакет с пышными рукавами, шелковая юбка — до пят, с высокой посадкой, — которая скрадывала мою худобу. Я и правда смотрелась толстушкой.

Уже выйдя из магазина, мама обернулась к витрине и спросила, как мне вон та розовая блузка с золотистой вышивкой.

— Нравится? интересовалась она.

Я рассмеялась. Мама закусила губу, поникла; напрасно же я огорчила ее. Я поспешила сказать, что засмеялась просто так и блузку нужно сперва мерить. Честно говоря, мама давным-давно уже не покупала себе одежды. Поправив на плече ремешок сумки, она ответила, что вообще-то блузка совсем не в ее вкусе. Чаще всего я видела маму упакованной в рабочую одежду рыбного рынка. Сейчас на ней — вельветовые брюки и туфли на низком каблуке, волосы повязаны косынкой в тон губной помаде. Мама шла, прижав руку к животу, дышала прерывисто и мелко. Мне стало тревожно, мама же уверила, это ерунда, просто слегка кольнуло в груди. Наверняка дело во влажности. Нужно бы сходить к врачу, сказала я.

— Да не волнуйся же. Пойдем поедим где-нибудь. Видимся-то мы с тобой совсем редко.

Я нехотя плелась за ней.

В забегаловке возле порта мама заказала лепешки с овощами, морепродукты и рисовое вино, макколли[7]. Хорошо бы съесть все побыстрее и уйти.

— Удачные цвета мы с тобой подобрали, — заметила мама. — На свадьбу тоже можно надеть. Смотри только не похудей, чтобы все сидело так же ладно.

Хотелось поскорее закончить с этим ужином. Размешав палочкой макколли, я пила большими глотками. Если размешать, вино меньше раздражает желудок. Мама рассказывала про свой рынок, обсуждала мое сегодняшнее опоздание. Соллаль уже через неделю, и к праздничному столу непременно нужна фугу[8], а на рынке остались одни только осьминоги. Слова ее пролетали мимо меня, я сосредоточилась на еде и отхлебывала макколли.

Во внутренностях фугу — смертельный яд. Зато нежная, полупрозрачная плоть этой рыбы позволяет творить настоящие кулинарные шедевры. Из всего города лишь у мамы был документ, разрешавший готовить фугу, и она делала это всякий раз, когда хотела блеснуть.

Я поперхнулась и закашлялась. Испачкала вином рукав пальто. Не умолкая, мама промокнула пятно жирной салфеткой, которой вытирала рот. От пальто теперь шел кислый запах. Мама подлила мне еще вина. Меня затошнило. Я продолжала пить и есть. В присутствии мамы я нарочно налегала на еду. Довольная таким аппетитом, она заказала еще одну порцию.

— Смотрю, доченька, как ты ешь, и не налюбуюсь.

В горле встал тяжелый ком. Я сглотнула слезы. Измученная обжорством, с трудом добрела до отеля.

* * *

По традиции, Соллаль отмечают в кругу семьи. Едят суп с тток и затем идут на кладбище положить на могилы родственников рисовые шарики. Маме хотелось соблюсти традицию. Поэтому я договорилась с Парком, что уйду пораньше, и заранее приготовила ттоккук[9], который оставалось только разогреть, — супа хватит на Парка, забинтованную девушку и Керрана, если тот отважится попробовать.

С тех пор как приятель девушки уехал обратно в Сеул, она показывалась редко. Когда я заходила убраться, обнаруживала на кровати скомканную одежду и журналы по психологии, распахнутые на страничке с тестами — напротив ответов старательно расставлены галочки. Иногда я заглядывала в журнал и сама отвечала на вопросы тестов, сравнивая наши результаты. Кто вы — собака или кошка? Девушка с бинтами была чем-то средним между двумя, я оказалась кошкой. Порой она спускалась в гостиную смотреть телевизор — мелодраму, китайский фильм или что-нибудь из гонконгского кино. Бинтов постепенно становилось меньше. Однако черт лица все равно было не разглядеть.

В ожидании Соллаля город принарядился. Вдоль центральной улицы до триумфальной арки тянулись гирлянды, а на самой арке красовался надувной дельфин-весельчак, державший плавниками табличку «Улица Родео». В супермаркете я остановилась у полки с манхва и манга[10]. Западных комиксов там не оказалось. Взяв наугад манхва, я пролистала книжку и вдруг узнала один из тех считанных комиксов, которые мне довелось прочесть, — помню, тогда он мне понравился. История о матери и дочке, действие происходит в Корее много веков тому назад. Все прорисовано четко, цвета в изобилии — манера у художника совсем иная по сравнению с Керраном. Я купила комикс.

Керран сидел в гостиной и листал «Корея таймс». Увидев меня, отложил газету. Я протянула ему манхва.

— Книжка, правда, на корейском, но текста мало…

Керран водил пальцем по пузырям с иероглифами, напоминая ребенка, который только учится читать. Пролистав с десяток страниц, посмотрел на меня. Он проголодался. Может, я составлю ему компанию за ужином? Растерявшись, я молчала. Керран ждал моего ответа, я сказала, что приготовлю рагу из редиса. Но ужинать Керран хотел не в отеле. Внутри меня взметнулась обида — он снова пренебрегал моей кухней. На набережной есть один неплохой рыбный ресторан, сказала я.

* * *

Дул ветер, и террасы ресторанов были затянуты брезентом. За столиками сидели в основном старики. Их громкие голоса смешивались с паром над тарелками супа и с запахом кимчи, острой маринованной капусты. В ресторане, который я посоветовала Керрану, подавали осьминогов, сырую рыбу и крабов. Керрану место не приглянулось — слишком шумно, резкие запахи, теснота. Он хотел найти что-нибудь поспокойнее. За пристанью ресторанов уже не было, один только «Данкин Донате», так что выбирать придется среди этих. В конце концов Керран зашел в ресторан, где я никогда не была, — в стороне от остальных, с виду более тихий. За натянутым брезентом три столика. Красные пластмассовые стулья. Накрыв стол мешком для мусора вместо скатерти, официант поставил перед нами два стакана горячей воды. Сквозняк. Керран замерз. Может, пойти в другое место? Он ответил, нет, все в порядке. Официант принес краткое меню на английском. Спасибо, это вовсе не обязательно, я могу прочесть меню по-корейски вон там на стене. Словно не слыша меня, официант положил на стол английский вариант.

— Так кто из ваших родителей французского происхождения? — спросил Керран.

Я с изумлением посмотрела на него.

— Хозяин отеля поведал мне кое-что о вас. Я расспрашивал его просто из любопытства.

— Что же он сказал вам?

— Ничего, о чем я и сам не догадывался. Что в вас только половина корейской крови. И что вы прекрасно говорите по-французски.

— Да откуда же Парку знать, как я говорю, он ведь ни слова не понимает по-французски.

Я сказала Керрану, что мама здешняя. Единственное, что я знала об отце, — он занимался рыбным промыслом, когда познакомился с ней. Официант вернулся принять заказ. Жареная рыба, бутылка соджу. Керран внимательно наблюдал за мной. Я старалась не встречаться с ним взглядом и смотрела в сторону кухни. Плитка на стенах, земляной пол, стук ножей, клокотание супа на плите. Я повертела в руках палочки. Керран придвинулся ближе к столу.

— А ваша рана совсем зажила.

— Она была неглубокая.

Надо не слишком вытягивать ноги, чтобы случайно не задеть его ног. Официант поставил перед нами соджу, жареную рыбу, кимчи и картофельный салат. Керран попробовал салат.

— С майонезом. И сюда дошла американизация…

— Майонез изобрели во Франции, а не в Америке.

Керран с любопытством посмотрел на меня. Мы стали молча есть. Керран неловко поддевал еду палочками. Я показала, как правильно держать их. Но вскоре его пальцы вернулись в прежнее положение. Я решила больше не поправлять его. Керран молчал, и я спросила, как он проводит здесь свои дни.

Бродит по городу, ищет новые идеи. Побывал ли он во всех местах, куда отправлялся его персонаж? По большей части, да. В Корее он впервые.

— Выходит, место действия вашей новой истории — Корея, — заключила я.

— Вы ведь уже спрашивали об этом.

— То было две недели назад. И вы еще колебались с ответом.

— Сокчхо, на ваш взгляд, подходящее место действия? — спросил он.

Зависит от сюжета, ответила я. Керран подался вперед, словно хотел доверить мне тайну.

— Если история и вправду будет разворачиваться тут, вы поможете мне?

— Как?

— Поможете лучше разглядеть город.

— Да в Сокчхо нечего разглядывать.

— А по-моему, есть.

Я отпила соджу. Щеки разгорелись. Чтобы собраться с мыслями и потянуть с ответом, я спросила Керрана, как сложилось, что он решил стать художником. Он толком не знал как. Всегда любил комиксы. В детстве часами сидел, срисовывая свои любимые иллюстрации, — наверное, тогда все и началось.

— Выходит, мечта исполнилась?

— Уверен только в одном — никогда и вообразить не мог, что окажусь здесь.

Он отвернулся, чтобы вытащить застрявшую в зубах рыбную косточку. А потом снова спросил, готова ли я помочь ему.

— Иначе вы уедете?

— Хотите, чтобы я уехал?

— Нет.

Он улыбнулся. А можно хоть разок посмотреть, как он рисует? Прежде чем ответить, Керран сделал глоток соджу.

— Отчего бы и нет.

В его голосе было что-то, означавшее «вообще лучше бы нет» и одновременно «можно, если хотите». Я не понимала, согласен Керран или нет. И меня разозлила эта его интонация.

Ночью температура упала до минус двадцати семи. Такого не случалось уже несколько лет. Съежившись под одеялом, я пыталась отогреть дыханием руки и растирала ноги. Море билось в тисках стужи, сопротивлялось и катило к берегу волны, но постепенно затихало, глохло; вода покорилась и отяжелела, корочки льда, трескаясь, разламывались о берег. Я уснула, только когда закуталась в пальто.

* * *

К утру батарея в моей комнате и в той, где жил японец, уже не грела — в трубах замерзла вода. Пока ждали починки, Парк разрешил мне взять с рабочего места обогреватель — точнее, это было что-то вроде печки, которую Парк обещал растопить. Я напомнила ему, что она еще пятидесятых годов и не работает. Я пробовала. Вдобавок отходы в сточных канавах поднялись на поверхность, запах шел прямо в мою комнату, и там все равно невозможно было находиться. Я сказала, что могла бы на время переселиться в другое здание отеля, во вторую свободную комнату. Парк вздохнул. Все обветшало и вышло из строя, все дряхлое. Придется пустить меня в свободный номер в пристройке, других комнат нет.

Тетушка Ким пыталась зажечь плиту. Увидев меня с охапкой одежды и косметичкой, она лишь развела руками. Остается только ждать, когда стужа отступит. Обычно она держится недолго. Тетушка Ким переживает за мясо, оно переморозится в такую погоду, ведь морозилка у нее работает кое-как. А покупателей и без того мало.

Керран был у себя в номере. Наши комнаты разделяла только тонкая картонная стена. Он предложил мне помочь перенести вещи. В общем-то я уже справилась, спасибо, сказала я.

Ванная была общей. В раковине — его кисти. С них стекала струйка мыльной воды чернильного цвета. В стакане зубная щетка и паста, французская. Я попробовала ее. Вкус отвратительный, нечто среднее между жидкостью для мытья посуды и карамелью. Я помяла тюбик, придав ему прежнюю форму, чтобы Керран не заметил моего любопытства. На спинке стула сушились его носки. После того случая с чернильным пятном на одеяле он отдавал мне на стирку только вещи в безупречном состоянии. Я открыла кран, чтобы наполнить ванну, и разделась. Вода оказалась слишком горячей. Я села на стул подождать, пока остынет; очки запотели. Как же надоело носить их. Вдруг поняла, что всякий раз снимаю их в присутствии Керрана. В очках мои глаза кажутся меньше. И я становлюсь похожей на крысу.

В ванне я вытянулась струной, стараясь лежать так, чтобы ни один участок тела не выступал над поверхностью воды. Но то и дело вылезал живот, или грудь, или колено.

Я вышла из ванной, за дверью стоял Керран с полотенцем в руках. Он был в рубашке, без свитера. Льняная ткань совсем тонкая, почти прозрачная. Быстрый, едва уловимый взгляд на мою грудь под ночной сорочкой и ноги — один миг, и Керран поднял глаза. С досадой я подумала, что он наверняка заметил шрам. Пожелав мне спокойной ночи, исчез в ванной — движением чересчур поспешным, пожалуй.

Позже, лежа в кровати, я услышала скрежет пера по бумаге. Подошла к разделявшей наши комнаты стене, замерла. Перо скребло, царапало. Почти раздражало меня. Потом тишина. Я представляла, как рука Керрана кружит над листом, взгляд на мгновение взмывает, схватывая черты сидящей перед ним незнакомки, и тут же опускается к рисунку, потом взмывает снова — да, черты верны, он уловил образ.

* * *

Должно быть, ее тело прикрыто лишь куском ткани, от груди до бедер; вот она поднимает подбородок и, прислонившись к стене, окликает Керрана, плутоватая и заносчивая. Но, ошпаренный страхом, как и в прошлый раз, он выливает на лист чернила, чтобы она исчезла.

Шелест пера стал монотонным и неторопливым, в ритме колыбельной. Прежде чем уснуть, я постаралась сохранить в памяти картинки, возникшие в моем воображении, — я не хотела упускать их, зная, что завтра же утром они рассеются, стоит мне войти в комнату Керрана.

* * *

Отель окоченел от холода, жизнь замерла, и работы у меня было немного. Вымыв после завтрака посуду, я села вместе с Парком за стойку администратора. Парк смотрел телевизор. Я стала листать газеты, украдкой пробегая глазами объявления о вакансиях в Сокчхо. Морской инженер, моряк, ныряльщик, помощник в уходе за собакой. Потом почитала в Интернете краткое содержание комиксов Керрана, мысленно переносясь вместе с его персонажем в Египет, Перу, Тибет, Италию. Изучив цены на авиабилеты во Францию, прикинула, сколько еще времени придется работать у Парка, прежде чем я смогу туда отправиться, — пусть даже я знала, что ни в какую Францию не поеду. Японская кошка на мониторе поводила лапкой. Слащавая мордочка. А ведь раньше кошка казалась мне симпатичной.

По столу полз жук. Возле моих рабочих папок он замер. Значит, жуку удалось спастись от зимы — видимо, он оказался тут еще до морозов. Я осторожно взяла жука. Он перебирал лапками в воздухе, шевелил усами и наверняка просил о пощаде. Я рассмотрела брюшко. Забавное. Гладкое-гладкое. Выпуклое, как будто жук выпятил грудь. Парк сказал раздавить его, но мне не хотелось. Таких жуков я никогда не убивала. Выпускала их в окно, пусть ищут свою смерть сами.

Вечером я присоединилась к маме в чимчильбане. Она уже ждала меня в раздевалке — голая, с яичной маской на волосах, держа наготове две порции клубничного молока. В купальне я села на табурет и принялась тереть ей спину, а потом она терла спину мне.

— Ты снова отощала. Нужно больше есть.

У меня задрожали руки. Когда мама говорила про мою худобу, хотелось исчезнуть с лица земли.

Рядом болтали три женщины с розовыми массажными присосками на лопатках. Самая молодая из них была примерно моего возраста и уже с обвисшей грудью. Я осмотрела свои груди. В порядке. Как чашечки двух перевернутых половников. Успокоенная этим, я нырнула вслед за мамой в бассейн с термальной водой.

В шапочке из полиэтилена, укутанная паром, она напоминала гриб-поганку. Тяжелыми рывками расширялась и опадала ее грудная клетка. Я снова посоветовала маме сходить к врачу. Она только раздраженно махнула рукой.

— Лучше расскажи, как дела в отеле.

Я рассказала про девушку с перебинтованным лицом.

— Если вдруг тоже захочешь сделать себе пластическую операцию, — заявила мама, — у меня есть кое-какие сбережения.

— Значит, по-твоему, я уродина?

— Не говори глупостей, у меня же всегда душа за тебя болит. Операция наверняка помогла бы найти работу получше. По крайней мере, в Сеуле это так, насколько я знаю.

Шутки ради я возразила, что не собираюсь менять работу. В отеле часто останавливаются интересные люди. Вот, например, есть один художник, у него отличные рисунки. О том, что он француз, я умолчала.

С тех пор как я стала жить в отеле, подробности маминых будней ускользали от меня. Я попыталась вспомнить, чем мы с ней занимались, когда я была маленькой. Смотрели телевизор. Ходили на пляж. Почти ни с кем не виделись. В начальной школе она забирала меня после уроков и никогда не задерживалась поболтать с другими мамами. А одноклассники спрашивали, почему у меня нет папы. Повзрослев, я стала сама ездить домой на автобусе.

Мы вернулись в раздевалку, надели пижамы и отправились в общий для мужчин и женщин зал. Вытянувшись на полу, подложили под голову деревянные подушки-валики; выпили ячменный отвар и очистили себе по крутому яйцу. Пора было домой, я сказала, что в этот раз не смогу переночевать у мамы — нужно вернуться в отель, много хлопот. На самом деле мне просто не хотелось спать с ней в одной кровати. Мама погрустнела. На душе у меня заскребли кошки. Но я все равно возвратилась к себе в комнату.

Тетушка Ким, заметив меня в переулке, сказала, что я совсем бледная, и угостила котлетой. Вспомнились ее жалобы на неисправный холодильник. Свернув в соседний переулок, я бросила котлету собаке, шнырявшей среди мусорных баков.

На двери моей комнаты приколота записка по-французски. Керран спрашивал, не хочу ли я завтра составить ему компанию — он едет в национальный парк Сораксан. Завтра у меня выходной. Выходит, он помнил об этом.

* * *

Таял снег, настигнутый оттепелью, текла вода, и под ее потоками бамбук клонился к земле. Керран шагал вслед за мной — я дала ему снегоступы Парка. Он то и дело останавливался, снимал перчатки и трогал ствол дерева или скалу с корочкой льда, прислушивался, потом снова надевал перчатки и шел вверх по склону — все медленнее.

— Зимой скука, — сказала я, теряя терпение. — Вот весна — совсем другое дело, вишни в цвету, зеленеет бамбук.

— Весной меня тут не будет.

Он опять остановился и огляделся вокруг.

— По мне, лучше, когда вот так, без прикрас.

Мы подошли к гроту, в нишах — статуи Будды. Керран внимательно рассматривал их. Потом спросил, знаю ли я корейские легенды и сказки, связанные с горами. Это для его комиксов. Я рассказала историю, услышанную в детстве от мамы. О Хвануне, сыне бога небес, давшем начало корейскому народу от женщины-медведицы, с которой он соединился на самой высокой горе. С тех пор считается, что горы связывают небо с землей.

После двух часов подъема мы сели на камень отдохнуть. Керран покрепче зашнуровал ботинки и достал блокнот и перо. Он рисовал бамбук.

— Всегда носите с собой? — спросила я, указывая на блокнот.

— Почти всегда.

— Для черновых набросков?

Керран нахмурился, как будто раздосадованный. Ему не нравилось слово «черновой». Оно бессмысленно. Творческий процесс развертывается непрерывно, и важен каждый рисунок.

Я почувствовала, что начинаю мерзнуть. Заглянула в блокнот Керрана.

— Как будто бы стрекозы.

Он посмотрел на рисунок, держа блокнот на расстоянии вытянутой руки.

— Именно так. Никуда не годится.

— Не годится? По-моему, красиво.

Керран снова взглянул на рисунок. Улыбнулся. Потом подошел к краю обрыва и рассматривал долину, устланную туманом. Послышалось карканье ворона.

— Вы всегда жили в Сокчхо?

— Когда училась, жила в Сеуле.

— Наверное, Сеул совсем другой.

— Не то чтобы, — пошутила я, — там я жила у тети.

Керран посмотрел на меня, не уловив иронии. Летом в Сокчхо куда более шумно, чем в Сеуле, это ведь курорт, объяснила я. Особенно после того, как тут снимали фильм «Первая любовь», где играет знаменитый актер. И поклонники считают своим долгом побывать в Сокчхо. Вы видели этот фильм? Нет.

— Почему вы вернулись обратно из Сеула? — спросил Керран.

— Толком не знаю… Господин Парк искал администратора.

— Неужели не нашлось никого, кроме вас?

Почувствовав в его тоне насмешку, я сухо ответила, что не нашлось. На самом деле я возвратилась в Сокчхо, потому что именно здесь могла получить стипендию на учебу за границей. Керран поинтересовался, собираюсь ли я работать в отеле всю оставшуюся жизнь.

— Мне хотелось бы съездить во Францию.

— Вы туда съездите.

Я кивнула, не сказав, что не могу бросить маму. Керран словно бы хотел добавить что-то еще, но засомневался и передумал. Спросил, почему я решила учить французский.

— Чтобы знать язык, которого мама не понимает.

Он опустил глаза и промолчал. Достал из кармана мандарин и протянул мне четвертинку. Я проголодалась. Но мандарин не взяла.

— Франция, она какая?

Одним словом не опишешь. Большая, разная. Там вкусная еда. А в Нормандии красивое небо, серое, холщовое, плотное. Если я когда-нибудь приеду, он покажет мне свою мастерскую.

— У вас есть комикс, где действие происходит в Нормандии?

— Нет.

— В Сокчхо, наверное, не так интересно.

— Не согласен.

— Нормандия вдохновляла многих. Мопассана, Моне.

— Знаете Моне?

— Разве что немного. Когда мы изучали Мопассана, преподаватель коротко рассказывал о Нормандии.

Керран разглядывал облака и вдруг показался совсем чужим и далеким. Мы спустились, ноги ныли от усталости. Всю дорогу обратно Керран шел впереди. Чтобы не дать мне упасть, если я поскользнусь.

У моря, неподалеку от отеля мы увидели хэнё[11] с ее уловом. На холодном воздухе от гидрокостюма шел пар. Керран присел на прибрежную скалу, опираясь о нее руками, чтобы удержать равновесие. У нас под ногами плескались волны. Я рассказала Керрану об этих ныряльщицах, чья профессия зародилась на острове Чеджудо. При любой температуре, круглый год они погружаются на глубину около десяти метров и добывают со дна моллюсков и трепангов.

Хэнё принялась оттирать маску шершавым пучком водорослей. Я купила у нее моллюсков. Керрану хотелось понаблюдать еще, но я совсем замерзла. Он проводил меня до отеля. Я спросила, придет ли он сегодня ужинать, Керран ответил, нет.

На ужин я приготовила миёккук — суп из водорослей и риса, с дольками маринованного чеснока — и желе из желудей. Забинтованная девушка осторожно ела с кончика ложки. И хотя жевала она пока с трудом, ела, судя по всему, с удовольствием. С тех пор как уехал ее приятель, она целыми днями ходила в пижаме. Бинтов на лице становилось все меньше. Скоро она отправится домой.

Надевая ночную рубашку, я услышала, как звякнул телефон — сообщение от Джуна Оха. К Соллалю он не приедет и расстроен этим, операция оказалась тяжелой, но она того стоит, результат впечатляющий, он хочет меня, хочет целовать мои груди, скучает, скоро позвонит.

Я услышала, как Керран вернулся в номер, снял пальто, прошел в ванную. Потом сел за стол в комнате. Я вышла понаблюдать украдкой через приоткрытую дверь, как он рисует.

Кисть нерешительно двигалась по бумаге. Колеблясь и замирая, намечала контуры. Лицо. Черты не западные. Видимо, раньше Керрану редко доводилось рисовать женщин, в его комиксах их почти нет. Незнакомка проступает на листе. Вот платье. Фигура тонкая, но потом Керран дает ей пышные формы, руки распахнуты — а затем сомкнуты, линии скользящие, силуэт непрерывно меняется, Керран лепит его своей кистью. То и дело отрывает уголок листа и принимается жевать его.

Лежа в кровати, я размышляла о сообщении от Джуна Оха. Уже давно мне не хочется близости с этим человеком, не хочется чувствовать его внутри себя. Нырнув рукой под одеяло, я слегка нажала на промежность, но быстро отдернула руку, смутившись присутствием Керрана за стенкой. Но желание было сильным. Между ног влажно. Я провела ладонью по затылку, скользнула к груди, представляя себе человека, который насытит меня, заполнит меня всю. В исступлении я ласкала себя, бедра задрожали, нахлынула волна наслаждения, и я вскрикнула.

Испуганная случившимся, я едва дышала, прижав ладонь к горячим губам. Потом отняла руку — медленно, как снимают повязку с раны. Слышал ли Керран? Наверняка слышал.

Я вспомнила, что забыла убрать остатки ужина в холодильник. Если не убрать, еда пропадет. Я оделась и собралась идти на кухню. Только бы не встретить в коридоре Керрана.

Тишина. Над лавкой тетушки Ким качнулась неоновая лампа. Я вздрогнула. Метнулась летучая мышь.

Был почти час ночи. В гостиной сидела перед телевизором перебинтованная девушка и ела шоколадную серединку «Чоко-пая», держа его обеими руками, как хомячка. Она словно оцепенела, и застывший взгляд упирался не в экран, а куда-то в пол. Звук телевизора отключен.

— Все в порядке?

Девушка едва заметно кивнула, по-прежнему глядя в пустоту. Свет лампы выхватывал борозды шрамов под бинтами. На веках, на носу, подбородке. Вот ведь как ее перекроили. Девушка ушла из гостиной. Нужно было задержать ее, побыть вместе с ней. К Соллалю приедет ее приятель — он звонил сегодня днем.

Когда я вернулась к себе в комнату, свет у Керрана уже не горел.

* * *

Вот уже час я ждала в медицинском центре. Мама так и не записалась к врачу, и я решила расспросить его сама. Вышла медсестра, сказала, что врач задерживается и маме надо сдать дополнительные анализы. Подожду на улице и пройдусь вокруг центра.

Я редко бывала в этой части города. Стройки, бараки для рабочих, подъемные краны, насыпи песка, бетон. И мост, где снимали эпизод из «Первой любви», когда главный герой едет на лодке. А вот и лодка — дремлет на берегу. На дне у нее с прошлого лета лежат плюшевые мишки и засохшие цветы. Увядшие, блеклые, схваченные морозом. Налетел ветер, качнул борта. Лодка глухо заскрипела.

Неподалеку два аквариума, один на другом. В нижнем длиннохвостые рыбы. Тот, что громоздится сверху, набит крабами — плотно, как в консервной банке. Они вяло покачиваются в воде, и у них даже нет сил таращить глаза. Но вот один краб вскарабкался на своего соседа, подобрался к бортику, повис на нем и упал, угодив к рыбам. Рыбы принялись сновать вокруг. Краб лежал брюхом вверх, устало шевелил клешнями, ерзал, пытаясь перевернуться. В конце концов он отсек брюшной плавник у одной из рыб. Полностью. Рыба, точно обезумев, заметалась по аквариуму вдоль его короткой стороны и затем обмякла, осела на дно.

В глубине улицы — отель в индийском стиле, розовый с золотистым. У входа красуются две девушки. Кожаные шорты, колготки в сеточку.

Зима, рыбы. Сокчхо замер в ожидании.

Сокчхо только и остается, что ждать. Туристов, морских прогулок, суеты, возвращения весны.

А у мамы оказалась всего лишь простуда.

* * *

Я не стала говорить Парку, что поеду с Керраном в Наксан. Керран хотел купить там благовония. Он уже был в Наксане вскоре после своего приезда в Сокчхо. Сейчас в нашем распоряжении два часа — потом пора готовить ужин. Автобус шел берегом. После той ночи я избегала Керрана. Теперь он на соседнем сиденье. Погружен в книгу, которую я видела у него в чемодане.

— Мне нравится этот автор, — сказал он, заметив, что я краем глаза заглядываю в книгу. — Знаете его?

— Нет. Прочтите мне отрывок.

Он откашлялся.

— Вообще, я не люблю читать вслух…

Я закрыла глаза. Керран начал читать, стараясь внятно проговаривать слова. Текст оказался сложным. Я сосредоточилась на течении слов и интонаций Керрана. Его голос казался незнакомым, далеким. Словно эхо, отскочившее от тела, которое осталось где-то на другом краю света.

Храм выбит в скале над морем. Когда мы приехали, шла медитация и нужно было подождать. Заморосил дождь. Потом внезапно опрокинулся ливень. Словно вся небесная влага хлынула на землю. Мы укрылись под навесом. Кругло и объемно отражаясь от каменных стен, плыло пение из храма. Эхо во дворике несло его дальше. Вот фигуры дракона, феникса, змеи, тигра, черепахи. Керран разглядывал их, потом опустился на корточки перед черепахой и провел рукой по панцирю. Когда монахи вышли после медитации, один из них объяснил, что каждое животное соответствует времени года.

— Тут пять животных, — заметил Керран.

— Змея обозначает переход от одного времени года к другому, она как соединяющее звено на стыке сезонов. Черепаха — страж зимы. Без змеи дракон, то есть весна, не сможет вступить в свои права и черепаха не уступит ему место.

Наклонив голову, Керран коснулся шеи дракона, рассмотрел крепление фигуры к деревянной платформе. Так он стоял долго.

Выше, на выступе скалы, — храм, обернутый туманом и растворенный в небе. Сквозь дождь мы добежали до него. Падали тяжелые капли, занавешивая все вокруг, виден был только берег со стежками колючей проволоки. И дула автоматов, которые ритмично высовывались из окошек сторожевых будок. Я указала на них Керрану:

— Наверное, на французских пляжах все более мирно.

— Пляжи на юге мне не особенно нравятся. Люди съезжаются туда толпами, но, когда смотришь на них, кажется, они не испытывают радости. Я люблю берег Нормандии — там прохладно, пустынно. И тоже есть следы войны.

— Однако для вас война закончилась.

Керран облокотится о перила.

— Да. Но в песке до сих пор — кости и кровь.

— Сокчхо больно от ваших насмешек.

— Не вполне понимаю вас. Я и не думал насмехаться над Сокчхо.

— Война шла в небе и не затронула вашего побережья: следы есть, верно, однако жизнь продолжается. А наш берег ждет конца войны, которая длится уже так долго, что люди свыклись с ней и перестали замечать; они строят отели, вешают уличные гирлянды, но это — ложь, притворство, ведь все мы тут ходим по нитке, натянутой над пропастью, — в любой момент она может оборваться; жизнь висит на волоске, и стоит вечная зима!

Я пошла к храму. Керран догнал меня. Руки у меня дрожали. Взгляд был неподвижен.

— Прошлым летом северокорейский военный убил девушку, она приехала сюда из Сеула отдохнуть. Плавала в море и не осознала, что пересекла границу.

— Простите меня, — сказал Керран.

Я опустила глаза.

— Хотя ведь я тоже не знаю вашей страны, — призналась я. — Я из Сокчхо.

— Но в вас не только корейская кровь… Вдруг Керран обхватил меня за талию и потянул в сторону. Упала огромная сосулька. Руку он отнял не сразу. Монахи распахнули двери храма, и запах благовоний вплелся в воздух, насыщенный дождем.

* * *

Наступил Соллаль. Приготовив в отеле ттоккук, я пошла предупредить Керрана, что сегодня праздничный день и магазины закрыты. Он поблагодарил меня. Добавив, что Парк уже говорил ему об этом и он успел запастись лапшой быстрого приготовления из супермаркета.

— Почему вы никогда не едите то, что готовлю я?

Было обидно.

— Острая еда не по мне, — ответил Керран, удивившись, что приходится объяснять такие вещи.

— Но ттоккук, который я сварила, вовсе не острый.

Он пожал плечами: может быть, в другой раз попробую. Я попыталась улыбнуться. Потом посмотрела на его стол. Керран пропустил меня в комнату.

Часть рисунков была сделана карандашом, другие — чернилами. Керран, судя по всему, уже давно набил руку, изображая своего персонажа, и мог нарисовать его с закрытыми глазами. Археолог приехал в город. Я узнала Сокчхо. Граница, спирали колючей проволоки. Грот со статуей Будды. Все это он взял из жизни, которой живу я, и перенес в свой черно-белый выдуманный мир.

— Вы никогда не рисуете в цвете?

— Цвет — не самое важное.

Я взглянула на него с сомнением. Сокчхо ведь полон красок. Керран показал мне заснеженную гору, над которой висело солнце. Гора — всего несколько линий. И почти весь лист — белизна бумаги, звонкое пространство.

— Свет — вот из чего рождается образ.

Приглядевшись, я поняла, что вижу на листе не чернильные линии, а белый распахнутый простор между ними, море света, который разлит по бумаге. Снег искрился, играл и казался почти осязаемым. Как на идеограмме. Я стала смотреть другие рисунки. Лоскуты с текстом комикса растягивались, сжимались, словно герой пытался раздвинуть их, пробраться в щели между ними и выйти на волю. На простор.

— Каким образом вы узнаете, что история подошла к концу и пора завершить ее?

Керран шагнул к столу.

— Когда есть ощущение, что мой персонаж жил задолго до меня и будет жить еще после.

Комната была тесной, мы стояли совсем рядом, и я чувствовала тепло его тела. Я спросила, почему герой комикса — археолог. Вопрос как будто бы позабавил Керрана.

— Наверное, люди часто любопытствуют об этом…

Он улыбнулся, отметил, что нет. Потом рассказал, как возник и развивался комикс, о расцвете европейской культуры в эпоху между двумя мировыми войнами, о персонажах, без которых сегодня жанр комикса трудно себе представить, — о Филемоне, Джонатане, Корто Мальтезе. Все они были путешественниками. Одиночками.

— Пожалуй, мне лучше бы сделать своего героя моряком, — добавил Керран. — Но есть Корто Мальтезе, и пойти на такой шаг нельзя…

Я пожала плечами.

— Я вот, например, никогда даже не слышала об этих персонажах. Море — оно ведь большое, там вполне хватит места для всех.

Керран посмотрел в окно, сказал: может быть. Читатели должны ждать новых приключений героя — вот что важно. Археолог — всего лишь человек, ищущий себя в мире людей, которые тоже ищут себя. В этом смысле профессия не имеет значения, нужно же было начать с чего-то. В выборе археологии нет ничего оригинального.

— В ваших комиксах мало персонажей, — сказала я.

Потом добавила:

— …и нет женщины.

Керран пристально посмотрел на меня. Сел на край кровати. Я тоже села — подальше от него.

— Разве она совсем не нужна археологу?

— Нужна.

Он рассмеялся.

— Еще как нужна. Но тут все непросто.

Керран подошел к столу, провел ладонью по листу и снова сел, задумавшись.

— Если в комиксе появляется новый персонаж, его облик уже не меняется, черты остаются прежними на протяжении всех эпизодов. Поэтому я должен быть уверен, что образ именно такой, какой нужен, промахнуться нельзя.

Рука Керрана была совсем близко к моей. Я думала о тех моментах — на кухне, в музее, когда он касался моей руки. Навалилась усталость, тело отяжелело. Какая же женщина нужна Керрану, чтобы она была достойна его археолога?

— Надо подумать, для меня еще не все ясно… — тихо сказал он, собирая рисунки.

Потом разорвал тот, что был сверху, выбросил его в корзину. И пожелал мне счастливого Нового года.

* * *

Мама попросила меня сходить в комнату за резиновыми перчатками. Они оказались между раковиной и кроватью, в коробке с лаком для ногтей. К столу присохли остатки омлета. Я попыталась собрать их, но все прилипло. Я брызнула сверху водой, омлет наконец размяк, и удалось отчистить стол.

Я пришла на кухню. Мама собиралась потрошить фугу. В тумане запотевших очков я бросила перец в говяжий бульон и добавила туда ломтики тток.

— Хочу купить себе контактные линзы.

— Очки тебе очень даже к лицу.

— А ведь недавно ты предлагала мне пластическую операцию.

— Ничего подобного.

— Если все-таки решу купить линзы, с тобой уж точно не стану советоваться.

Мама насупилась. Протянула мне каракатицу и сказала как следует растолочь ее. Отрезав щупальца, я стала вынимать чернильный мешок. Запах говяжьего бульона тяжело осел на запах сырой рыбы — терпкая, густая смесь. Я подумала о Керране, как он сидит у себя за столом. Тонкие губы сжаты, рука примеривается, замирает над листом, прежде чем кисть встретится с бумагой. Погрузившись в кухонные хлопоты, я прикидывала, какими получатся блюда. На вид, вкус, по калорийности. А он, рисуя, наверняка был сосредоточен только на настоящем моменте, только на движении руки — образ, видимо, рождался именно так, без мыслей о результате, без ожидания финального триха.

Мама стукнула кулаком по трепыхавшейся рыбе. На стол вытекла розоватая жидкость. Отрезав плавники, мама точным движением сняла с фугу кожу; однако измученная розовая плоть еще вздрагивала, сопротивлялась. Нож отсек рыбе голову. Теперь самое сложное: вытащить внутренности, не проткнув их, поскольку там смертельный яд. Я наблюдала за мамой. Она никогда не разрешала мне притрагиваться к фугу.

— Ты любишь свою работу?

— А что? — пробормотала она, вспарывая рыбе живот.

— Интересно.

Придерживая края надреза ножом, мама отодвинула кишечник, вытащила ядовитые органы, осторожно положила их в пакет и выбросила в мусорное ведро. Краем глаза наблюдая, как я управляюсь с каракатицей, вдруг вскрикнула:

— Чернила!

* * *

С броским макияжем, в черном костюме, моя тетя расхохоталась, увидев нас с мамой в традиционной одежде. Как можно носить это — в наши-то дни? Мама тоже засмеялась, осознав нелепость своего решения. Мы перенесли стол на кухню, чтобы не испачкать диван в комнате.

Тетя была в восторге от сашими с фугу. В столице такие блюда — редкость, ведь только у японских поваров есть документ, дающий право готовить фугу, а японцам она не доверяла. Двадцать граммов рыбы, в которую проник яд из поврежденных внутренностей, — и человек мертв. Японцы-то рады отравить корейцев, прикончить их, как кроликов, угодивших в капкан. Она наморщила лоб. Что это за темная жидкость в ведре?

— Твоя племянница умудрилась проткнуть у каракатицы чернильный мешок, — уныло сказала мама. — Давать ей в руки нож просто глупо.

Она разлила по плошкам ттоккук и наполнила стаканы соджу.

— Кстати, не кажется ли тебе, что работа в отеле ей не на пользу и выглядит она изможденной?

Тетя ответила, что у меня всегда изможденный вид. И, оглядев стены кухни, добавила: скверный у вас в Сокчхо воздух. Я сосредоточилась на супе. Разглядывала отражение своего лица в плошке. Ложка гнала по поверхности супа волны, они искривляли мой нос, морщили лоб и оттягивали щеки к подбородку. Ттоккук показался тете пресным. Но я не понимала, какой у него вкус, главное — побыстрее отправить все в живот. Добавив в суп соевого соуса, мама резко осадила сестру: та судила ее за то, что наши шелковые наряды — деньги на ветер. Чтобы покончить с пререканиями, мама переключилась на меня:

— Ну что ты все молчишь? Хоть бы с тетушкой родной поговорила.

Я рассказала о художнике, который рисует комиксы.

— Опять заладила!

— Он француз.

Мама оторопела. Тетя усмехнулась, сказав, что французы только языком умеют молоть и надо быть тупицей, чтобы попасться им на удочку.

— Да много ли ты знаешь о Франции… — прошептала я.

Мама заявила, что для нас троих комиксы — пустой звук и лучше сменить тему. Я налила себе еще супа и взяла добавку фугу.

— У него красивые рисунки. Есть в них что-то от импрессионизма, каким он был в Европе в девятнадцатом веке, но вместе с тем детали вполне реалистичны.

Мама заерзала на подушке и взглянула на тетю — та, отяжелев от угощения, обмякла и сидела, прислонившись к стене.

— Скоро свадьба, она выходит за Джуна Оха.

Тетя пощупала мои бедра и ягодицы. Я отодвинулась, прежде чем она успеет добраться до груди. Полный порядок, сказала тетя. Выбор свадебного наряда она возьмет на себя, макияж тоже. И, пристально посмотрев на меня, добавила: а заодно и очками займемся. Мама сказала, что я собираюсь сменить их на линзы — чудачество, детская прихоть и сплошное баловство. Да нет же, возразила тетя, эти ее очки — просто кошмар. Пластическая операция — вот что действительно имеет смысл. В Каннамгу это обойдется не так дорого. Что до денег, она готова помочь, если для мамы чересчур накладно.

— Дело не в деньгах, — сказала мама, подливая мне еще супа. — Она и так хорошенькая, и очки идут ей.

Я уже выбилась из сил, работая ложкой. Тетя, охмелев от соджу, дышала шумно и тяжело, подбородок лоснился. Глядя на меня, она спросила, зачем я так объедаюсь. Мама встрепенулась, осекла ее — дай ребенку наконец наесться досыта. Я изо всех сил сжала ложку. Тетя положила себе кимчи и стала жевать. Она роняла все изо рта, на стол падали кусочки пережеванного кимчи с нитями слюны. Я подняла глаза от плошки. Уставилась в пустоту. Потом посмотрела на тетю. Раздраженно косясь на меня, она подбирала палочками оброненную изо рта еду. Я встала из-за стола, надела пальто. Сказала, что возвращаюсь в отель. Тетя нахмурилась и посмотрела на маму. Значит, не идешь с нами на кладбище? Мама перевела взгляд на меня, давая понять, что нужно образумиться, но в конце концов лишь развела руками: ну что тут поделаешь.

Последний автобус уже давно ушел. Я пошла пешком, обхватив руками набитый живот.

* * *

По коридору я кралась как можно тише, но Керран все равно услышал и высунулся из двери. Я юркнула к себе в комнату и посмотрелась в зеркало. Ветер разметал и спутал волосы, они свалялись и торчали клочьями. Подол юбки забрызган грязью. Не должен был Керран видеть меня такой. Вот бы он стер из памяти эту картинку. Она не для него. Он не должен был видеть этот раздутый от супа живот. Спать.

Во рту пересохло, ноги онемели. Еще темно, на часах — четыре. Желудок сдавило. Я снова закрыла глаза. Открыв их, увидела, что уже десять. Стянув с себя одеяло, я проветрила комнату, подошла с зеркалом к окну и внимательно изучила свое распухшее лицо.

Старик Парк обошелся без замечаний насчет моего опоздания на работу. Завтрак он приготовил сам. Не отрываясь от газеты, сообщил, что забинтованная девушка с приятелем отметили Соллаль у себя в номере, а сам он праздновал наедине с телевизором — по большому счету, это не имеет значения, учитывая то, что мой ттоккук, приготовленный накануне, сильно ударил по репутации отеля. Кстати, по телевизору шла интересная передача, конкурс народной песни.

На кухню вошел Керран с маффинами из супермаркета. Я принялась мыть посуду. Притворилась, что занята. Он ел стоя и смотрел в окно. Свет падал так, что в профиль Керран был похож на чайку. Сделав над собой усилие, я оторвала от него взгляд. Парк включил радио. Последний хит известной поп-группы. Керран нахмурился.

— Вы ведь тоже не выносите такую музыку, да? — спросил он.

— Но я не решалась произнести это вслух.

Мы рассмеялись. Я выключила радио. Видимо, напрасно. Тишина оказалась столь же холодной и пронизывающей, как погода тремя неделями назад. Вошел приятель забинтованной девушки. Заварил себе кофе, почесал нос и вышел. Я почувствовала взгляд Керрана: он наблюдал за мной. Я посмотрела на него. Он не перевел глаз, я отвернулась. Телефонный звонок был спасением, звонил Джун Ох — потом я сожалела, что ответила в присутствии Керрана. Джун Ох нашел новую работу. Через два дня он приедет забрать вещи. Увидимся? Конечно. Пусть только позвонит, перед тем как приходить сюда. Без предупреждения не надо.

Закончив разговор, я увидела, что Керран сидит за столом, перед ним блокнот. Голова наклонена, волосы откинуты со лба, карандаш бродит по бумаге. Линия, и еще одна. Крыша. Дерево. Ограда. Чайки. Дом. Непохожий на те дома, что в Сокчхо, — каменный. Повсюду трава. Совсем не такая, как здесь. Зимой нашу траву сжигает мороз, летом — солнце. А у Керрана трава густая. Нога. Крепкие коровьи ноги. Коровы целиком. Вдалеке пристань и волнистый песок, простор равнин. Теперь Керран штрихует, передает переливы тона. Вырывает листок из блокнота и протягивает мне. Его Нормандия. Он дарит мне ее.

* * *

Надев фартук, мама вынимала моллюсков из раковин. Молча. Она не разрешила мне прикасаться к ее рабочей утвари, и я просто сидела рядом и разглядывала обитателей наполненных водой аквариумов. Мама все еще была на меня в обиде за Соллаль. Она очистила яблоко и положила его мне на колени.

— Возьми, съешь. Яблоки прописал мне доктор.

Я откусила, рассеянно наблюдая за рыночной суматохой. Потом присмотрелась внимательнее. Вдруг увидела в конце ряда Керрана. Продавщицы, соревнуясь в улыбках, наперебой предлагали ему осьминогов. Мама тоже заметила его. Оглядела свой прилавок — все ли там аккуратно и чисто, — поправила волосы и подкрасила губы. Я хотела уйти, чтобы Керран не заметил меня, но было уже поздно.

— Не думал увидеть вас здесь, — сказал он, явно обрадованный встречей.

Спросил, найдется ли у меня время: он сделал новые рисунки для комикса и хотел бы показать их. Мама незаметно отвесила мне шлепок.

— Что он говорит?

Перепуганная, я ответила Керрану, что можно встретиться в семь часов в маленьком кафе напротив рынка, оно неподалеку от ограждения против цунами. Мама улыбнулась Керрану, он ответил вежливой улыбкой. Потом ушел. Я повернулась к маме:

— Это он.

— Что ему надо от тебя?

— Мы договорились встретиться чуть погодя.

— По воскресеньям ты ночуешь у меня. Ты сказала ему об этом?

Я промолчала.

— Я же заметила, как ты смотрела на него.

— Он хочет обсудить свою работу!

Мама снова взялась за моллюсков. Неловким движением опрокинула лоток. Моллюски разлетелись по сторонам, упали к соседним прилавкам: продавщицы едва сдерживали усмешки. Мама бросилась собирать свой товар, я хотела было помочь, но она оттолкнула меня. Пока она собирала моллюсков, я стояла рядом; смех за соседними прилавками постепенно стих. Я ушла.

Фотография, сделанная тогда на «Полароид», по-прежнему лежала на разобранной кровати. Другие снимки висели на стене. Я наугад сняла один из них. На нем Джух Ох держал меня на руках. Я смеялась. Мы отмечали мой диплом — я окончила университет в Сеуле, после чего Джун Ох переехал в Сокчхо. Глядя на фотографию, я начала мысленно перебирать французские слова. Связывать их во фразу. Произнесла слово вслух. И сразу же замолкла. Отложив фотографию, собрала свои вещи. Сборник афоризмов о кошках, свитер, узорчатый пояс для подвязок. Большую часть вещей я уже отнесла в отель, кое-что было у мамы.

У моря ветер дул мягче. То замирая, то резво бежали волны с белыми гребешками. Чайки, искавшие в песке чем полакомиться, при моем приближении, ступая вразвалку, посторонились. Кроме одной — она хромала. Я шла за ней, пока чайка не улетела. Эти птицы нравились мне только в воздухе.

В «Лот Марте» среди контактных линз из силикон-гидрогеля единственные, которые подошли мне, придавали глазам синий оттенок. И все-таки я купила их.

Вернувшись в отель, занялась стиркой. Бежевый жилет Парка, мое шерстяное платье, пижама перебинтованной девушки. Пока приходилось стирать руками — шланг машинки потрескался из-за мороза. Я надела колготки потемнее, чтобы шрам на ноге не так бросался в глаза. Примерила линзы. В одном глазу все расплывалось, я ошиблась с диоптрией. Вторая линза не приклеивалась. Я опаздывала на встречу с Керраном, он наверняка уже ждет. Волнуясь, я снова попыталась приладить линзы. Одну уронила на пол. Принялась на четвереньках искать ее. В конце концов спрятала линзы обратно в футляр и надела очки.

В кафе мы были одни. Сели поближе к батарее, чтобы высушить промокшие ноги.

На подоконнике крошечная мебель, как в кукольном домике. Загустели сумерки. В прозрачной витрине возле стойки — два круглых пирога за пятнадцать тысяч вон и чуть глубже — соус из улитки, тоже за пятнадцать тысяч. Официантка поставила перед нами плошку сушеных кальмаров. Я узнала девушку, которую видела в чимчильбане, свою ровесницу, с обвисшей грудью. На шапке моего капучино она нарисовала карамелью сердечко. У Керрана была птичка.

Керран взял из плошки щупальце кальмара и стал разглядывать его.

— В детстве мама говорила мне, что, если пить молоко с кальмарами, их щупальца проникают прямо в вены, — сказала я. — Но может, не щупальца кальмаров, а какие-то червяки проникают, уже не помню.

И засмеялась.

— Наверное, это была уловка, чтобы я не пила молоко. У меня оно не переваривается. А вы любите молоко?

— Предпочитаю вино.

— В Сокчхо вина нет.

Сосредоточенно разглядывая кальмарово щупальце, Керран промолчал. Я пожалела, что вообще завязала разговор. На столе стал вибрировать телефон. Джун Ох. Я убрала телефон в сумку.

— Мало людей вашего возраста попадалось мне здесь, — сказал Керран.

— Все они уезжают из Сокчхо.

— Вам тут не наскучило?

Я пожала плечами.

— У вас есть молодой человек?

Я колебалась с ответом. Boyfriend. Никогда не понимала, что значит это слово, по-французски тоже — petit ami. Почему прилагательное «petit» добавляет оттенок любовной истории?

— А у вас есть девушка?

— Была жена.

Молчание.

— Ну и как продвинулось дело? — спросила я.

— Вы имеете в виду жену?

— Нет, вашего персонажа.

Керран засмеялся, смех был почти как вздох. Пока только наброски, ничего окончательного. Каждый комикс — набросок для следующей серии приключений. Чем все завершится, неизвестно.

— Кажется, с окончанием истории про археолога я боюсь потерять этот выдуманный мир. Если история подойдет к концу, я утрачу власть над этим миром.

— Боитесь потерять своих читателей?

— Дело совсем не в этом…

Керран стал крошить щупальце.

— Каждая придуманная мной история начинает жить собственной жизнью, отделяется от меня и развертывается сама, без моего участия… И тогда я сочиняю новую, но по-прежнему есть та, над которой я работаю в данный момент и которую еще нужно завершить, а когда я наконец завершаю ее и приступаю к следующей, все повторяется…

Его пальцы крепче сжали сушеное щупальце.

— Иногда кажется, мне так и не удастся передать то, что действительно хочется передать…

Я размышляла над его словами.

— Может, так даже лучше, — сказала я.

Керран посмотрел на меня. Я продолжала:

— Может, вы перестали бы рисовать, если б смогли выразить то, что стремитесь.

Он молчал. Я придвинулась ближе к столу.

— О чем ваша история?

Керран ответил, лучше показать рисунки. Я не стала возражать. В кафе вошла женщина с коробочкой лапши и красной фасоли, ветер с силой захлопнул за ней дверь. В окна стучал дождь. Керран застегнул пальто.

— Зимой у вас всегда такая погода?

— В этом году зима особенно суровая…

Официантка подала женщине маринованный редис. Керран наблюдал за ними, потом посмотрел на меня, уже не такой мрачный.

— Давно уже задавался вопросом, где все-таки придумали лапшу — в Китае или в Италии.

Как знать, это разные концы света, к тому же каждый человек видит исторический процесс по-своему. Пробовала ли я европейскую еду? Спагетти мне не нравятся, ответила я. Керран рассмеялся, нужно отведать настоящих, в Италии.

Я опустила глаза. Он замолчал.

— Извините, это неудачная шутка.

— И все-таки не понимаю, — сказала я, — зачем вам Сокчхо.

— Без вас мне и вправду было бы нечего тут делать.

Я замерла.

— Это тоже шутка, — добавил он уже без улыбки.

Он отодвинул раскрошенное щупальце кальмара в угол стола и взял следующий кусочек.

— С пищей не играют.

Керран вернул кальмара в плошку. Официантка с той женщиной поглядывали на нас, тихо беседовали и ворошили палочками лапшу, не приступая к еде. Пахло жареным луком.

— О чем они разговаривают? — спросил Керран.

— Так, о пустяках всяких.

Он медленно покачал головой. И вдруг показался мне очень одиноким.

— Это будет последнее приключение археолога? История завершится? — спросила я мягко.

— Может быть, и нет. Но пока, думаю, да.

Я взяла щупальце кальмара и подцепила им остатки молочной пены в своей чашке. Керран к кофе не притронулся. От молока в капучино раздулся живот. Чтобы это не так бросалось в глаза, я поправила платье.

— Бордовый цвет идет вам, — сказал Керран.

— Платье слишком велико, оно от тети мне досталось.

— Так я же о цвете…

Мы замолчали. Женщины взяли себе по розовому пирожному и разглядывали их, не спеша попробовать. Теперь они тоже молчали. За окнами совсем темно. Виднелся рынок. Накрытые брезентом прилавки — как саркофаги.

— По сути, — сказал Керран, — в истории не хватает только женщины.

И стал смотреть в пустоту, куда-то поверх меня.

— Той, с которой я оставлю своего персонажа.

— Вы еще не нашли ее?

— Не знаю, потому что здесь слишком холодно.

Я взглянула на него:

— Я тут ни при чем.

— То есть?

— Холод не моя вина, — уточнила я, рассердившись, — я тут ни при чем.

Нахмурившись, он добавил:

— Эта женщина, она, по-вашему, какая?

Я ответила, что не читала его предыдущих комиксов.

— Не важно, мне нравится ваше восприятие, ваша точка зрения.

Но что ищет его герой?

Керран оперся локтями о стол.

— Это же ясно.

— Мне нет.

— Он хочет, чтобы история никогда не кончалась. И эта история — обо всем. В нее вмещается целый мир. Это легенда. Вечная легенда.

— Легенды все грустные, — заметила я.

— Не все.

— Корейские — все. Почитайте.

Керран посмотрел в окно. Еле слышно я произнесла:

— Чем же она особенная, эта женщина из вашей легенды?

Он задумался.

— Она вечная.

В горле встал ком. Зачем Керрану понадобилось мое мнение, какая ему разница, что я скажу, ведь все равно сегодня вечером он отыщет другую женщину? Что бы я ни сделала, он так и останется отчужденным, далеким, в мире своих рисунков. Пусть этот француз возвращается в свою Нормандию! Я слизнула с кальмара остатки молочной пены. Встала. Пора, в отеле есть работа. Керран пристально посмотрел на меня. Потом опустил глаза и сказал по-французски, словно обращаясь к самому себе, что проводит меня.

— Мне лучше одной.

Я вышла из кафе, хотелось обернуться — пусть же он скажет, что все-таки проводит, — хотелось умолять его догнать меня. Но Керран шел позади до самого отеля. Надувной дельфин по-прежнему висел на триумфальной арке, зацепившись за нее плавником. Весь потрескался и завял от холода. Уголки рта опали, и вместо улыбки была печаль.

* * *

Спустя два дня вернулся Джун Ох, около полуночи. Его автобус задержался из-за снега. Я ждала его в гостиной, приготовив кальмаров с имбирем, к которым он не притронулся — он уже поел, теперь надо блюсти фигуру.

По пути в малое здание отеля я обратила его внимание на то, что за время отъезда он ни разу не спросил, как у меня дела. Джун Ох возразил, что от меня самой не было ни одного звонка. Мы отдаляемся друг от друга, его это тревожило. Я должна поехать в Сеул вместе с ним, его зарплаты хватит на двоих, пока я не устроюсь куда-нибудь. Я вздохнула. Мы ведь уже обсуждали это, я не могу бросить маму. Тогда пусть переезжает в Сеул тоже. Я покачала головой, маме не удастся найти там работу, а я не хочу жить с ней под одной крышей. Джун Ох сжал мою ладонь. Он не может отказаться от предложенной ему работы, это настоящий шанс сделать карьеру. Я представила себе Сеул. Алкоголь, смех, слепящие глаза огни, тело чуть ли не лопается от шума, и эти девушки, все эти девушки и молодые люди, которым пластические хирурги изготовили искусственные лица, город извивается в дурманящем танце и упивается чувством собственного превосходства, — ладно, поехали, сказала я Джуну Оху. Не стоит отказываться от всего этого ради меня. Он ответил, что я глупая. Он ведь так любит меня.

Лежа в кровати, мы молчали. Уставились в потолок. В конце концов Джун Ох сказал шепотом, что завтра едет на автобусе обратно в Сеул. Ноги заледенели. Я прижалась к нему. Он откинул мне волосы с затылка и хотел поцеловать. Я сказала, что за стенкой сосед. Джун Ох засопел, снял с меня ночную рубашку и начал ласкать живот, спускаясь все ниже. Я сопротивлялась, но потом уступила. Сдалась желанию быть желанной.

* * *

Встала рано, чтобы успеть приготовить завтрак. Потом вернулась в комнату. Голый по пояс, обмотав бедра полотенцем, Джун Ох стоял перед ванной и ждал, когда она освободится. Открылась дверь, и сквозь облако пара вышел Керран. Увидев Джуна Оха, он внимательно посмотрел на него, потом поздоровался кивком головы и ушел к себе в номер. Джун Ох расхохотался: ну и нос у этого типа. Я ответила, что он мог бы заказать хирургу точно такой же. Джун посмотрел на меня в недоумении. А ты переменилась. Я поцеловала его в лоб, чепуху ты говоришь, лучше поторапливайся, автобус не станет ждать.

На стойке администратора я обнаружила большую коробку. Это мама принесла утром, объяснил Парк. Видеть меня не захотела. В коробке оказалась колбаса из спрута.

Я пошла на кухню положить ее в холодильник и заметила за стеклянной перегородкой девушку с перебинтованным лицом. Она ела тток с медом. От горячих тток мед нагрелся и тонко стекал на тарелку. Поев немного, девушка прижала к уху телефон и стала что-то говорить — насколько позволяли бинты. Закончив разговор, неторопливо взялась за уголок бинта. И начала снимать перевязку. По мере того как обнажалась кожа, проступали шрамы. Брови еще не отросли. Лицо было словно опаленное огнем, ни женское, ни мужское. Девушка поскребла ногтем щеку. Затем стала ковырять ее. Копаться внутри раны. Погружая пальцы все глубже. Перебирая что-то. Бледно-розовые лоскуты кожи стали падать ей на колени, на пол. Закончив, она огляделась вокруг, изумленная. Взяла полотенце, которым я вытираю посуду, аккуратно собрала бинты и куски кожи, положила их себе в тарелку на тток и отправила все в мусорную корзину.

Я поскорее ушла на свое рабочее место, чтобы девушка не заметила меня, выходя из столовой.

В два часа дня она уехала в Сеул.

* * *

Укутанный розовым светом лампы и голосом Эдит Пиаф по радио, Парк, причмокивая, ел пасту. Старик попросил меня приготовить ее на мясном бульоне, от рыбы он уже устал. Звук радио стал трескучим, побежали помехи. Парк выключил приемник. Словно окаменев, он сказал, что днем заметил неподалеку от моста еще два новых отеля. Теперь деваться некуда. Придется взять денег в долг и до наступления лета закончить наконец ремонт первого этажа, иначе его песенка спета.

Жирным пятном в моем супе плавал кусочек кимчи. Вспомнились лоскуты кожи, которые снимала с лица перебинтованная девушка. Как можно безучастнее я спросила Парка, не видел ли он француза. Три дня назад уехал Джун Ох, и с тех пор Керран не показывался, на двери комнаты висела табличка «Do not disturb»[12]. Вещей на стирку он не отдавал и не приходил читать в гостиную. О его присутствии можно было догадаться только по шуму воды в ванной, следам зубной пасты на раковине и постепенно тающему куску мыла. Днем раньше мы пересеклись возле супермаркета, Керран прошел мимо, не проронив ни слова. Стоял густой туман, это правда, но мы были всего в паре метров друг от друга.

Парк пробубнил, что пора бы сходить к зубному. Я посмотрела на старика. Когда он жевал, движения его горла напоминали трепыхание птенца, который совсем недавно вылупился и вот-вот умрет.

Вечером я позвонила Джуну Оху. Спросила, как дела, и сказала, что расстаюсь с ним. Молчание. Мне даже показалось, он повесил трубку. Наконец Джун Ох спросил почему. Встав с кровати, я отдернула штору. Шел мокрый снег. Накрыв голову газетой, по тротуару спешил прохожий. Вот он свернул в переулок и исчез из виду. Блекло и обессиленно Джун Ох сказал, что устал и не станет удерживать меня, поговорим об этом позже.

Я сняла шерстяное платье. Подошла ближе к окну, прижала живот и грудь к стеклу. Когда тело онемело от холода, я легла спать.

За стенкой шелестело перо — движения руки медленные. На улице по ветру мчались сухие листья. Шелест пера — без напора. В нем грусть. Или, скорее, меланхолия. Наверное, женщина улеглась у художника на ладони, обвила пальцы, ластится к бумаге. Перо не смолкало всю ночь. И некуда было деться от этой муки, хотелось заткнуть уши. Пытка продолжалась до самого рассвета, пока перо не смолкло, и только тогда, вконец обессиленная, я уснула.

* * *

На четвертый день вечером, не выдержав, я постучалась к нему в комнату. Услышала, как за дверью звякнуло: он закрыл пузырек с чернилами. Появился на пороге босиком, под глазами темные круги. Рубашка под свитером топорщится. На письменном столе — ворох рисунков и эскизов, коробочка лапши быстрого приготовления. Я переминалась с ноги на ногу.

— Молодой человек, тот, которого вы видели на днях, это совсем не то, что вы думаете…

Керран нахмурился, словно пытаясь вспомнить, о ком речь. Потом на его лице отразилось удивление. Я почувствовала себя идиоткой. Спросила, не нужно ли ему чего-нибудь, он ответил, нет, спасибо, он работает.

— Можно посмотреть новые рисунки?

— Вообще, мне не хотелось бы.

Мое смущение вытеснил гнев.

— Почему?

— Если я сейчас покажу ее, ту женщину, история так и останется незавершенной.

— Она останется незавершенной до тех пор, пока вы не разрешите мне взглянуть…

Керран подался в сторону, как будто хотел заслонить собой письменный стол. И сказал, приложив руку к затылку:

— Мне очень жаль, но рисунков я показать не могу.

Потом добавил, что у него нет сейчас времени, нужно проделать еще много работы.

Я закрыла дверь.

Потом открыла снова и опустошенным голосом сказала:

— Ваш герой. Он не найдет ее, если он такой же, как вы. Здесь он точно не найдет ее. Здесь ему нечего искать.

Керран сидел за столом и уже занес было руку над бумагой. Но потом замер. На кончике кисти набухала чернильная капля, вот-вот готовая сорваться. Мне показалось, на его лице промелькнуло отчаяние. Темная капля шлепнулась на лист, утопив в себе край пейзажа.

Я прошла по переулку до основного здания отеля, на кухне развернула мамину колбасу и, сев на пол, стала исступленно есть, заполнила едой тяготившее меня тело, набила его колбасой так, что чуть не задыхалась, и чем больше я ела, тем большее отвращение к самой себе испытывала и тем быстрее жевала, поглощая пищу жадно и торопливо, пока наконец, отупев от обжорства, не повалилась на пол и из желудка со спазмами не хлынула на ноги кислая рвота.

В коридоре зажглась зеленая лампа. Шум шагов. Вошел Парк. Обвел взглядом кухню. Посмотрел на мои растрепанные, упавшие на лицо волосы. Приподнял меня, стал гладить по спине, как гладят ребенка, успокаивая его, и, обернув своим пальто, отвел в мою комнату, всё — молча.

* * *

Весь следующий день, изнуренная болью в желудке, я делала все механически. Едва представлялась возможность, спешила к себе в комнату и ложилась на электрическую грелку, с подушкой под поясницей, раскинув руки и ноги, чтобы как можно меньше соприкасаться с собственной кожей. Только в ночной рубашке и было удобно — без тугого пояса, стягивавшего живот. Подолгу смотрела в окно.

Стук в дверь, два удара. Керран. Ему нужно снова сходить в супермаркет, где он тогда покупал чернила и бумагу. Если меня не затруднит, не могла бы я пойти вместе с ним, объяснить кое-что продавцу?

У меня перехватило дыхание.

Керран добавил, что ничего страшного, если я не пойду, он справится сам. Потом помолчал. И сказал — по-французски, — что я права. Вот уже много лет он не различает себя и своего персонажа. И ему неловко, что я трачу на него столько времени, скоро он возвращается домой. Через четыре дня.

И ушел.

Я добрела до кровати и сжалась под одеялом.

Он не имеет права уезжать. Сбегать, прихватив с собой всю эту историю. Выставлять ее на публику, показывать читателям на другом конце света. Он не имеет права бросать меня вот так, с моей историей, которая истощится и иссохнет здесь под скалами.

Это не было желанием физической близости. Оно невозможно — в отношении него, француза, иностранца. Да, именно так, это не любовь и не желание. Я заметила, как изменился его взгляд. Вначале он просто не видел меня, не придавал мне значения. Он по-настоящему осознал мое присутствие постепенно — подобно тому, как змея медленно обвивает спящего человека или как хищник выслеживает добычу. Теперь его взгляд, осязаемый, плотный, идущий из нутра, вобрал меня без остатка. Я поняла то, чего не понимала раньше, — что часть меня существует и на другом конце света тоже, а большего мне и не нужно. Нужно лишь одно — жить в касании его кисти к бумаге, в гибких линиях, в чернилах, погрузиться в них целиком, и пусть он забудет всех прочих женщин. Он говорил, ему нравится моя точка зрения, мое восприятие. Он действительно говорил это. Произнес бесстрастно, сухо, как горькую и не слишком приятную истину, которая не затрагивает ни краешка его души, как констатацию факта.

А мне не нужна констатация факта. Мне нужно, чтобы он рисовал меня.

Вечером, пока Керран был в ванной, я вошла к нему в комнату. Рисунки собраны. В мусорной корзине бумажный шарик, который он, похоже, недавно жевал. Я достала и развернула его. Еще влажный и клейкий. Клочок женщины. Но даже по обрывкам линий я теперь могла достроить образ, так и оставшийся не прорисованным. Она спит, подбородок на разомкнутых ладонях. Пусть же художник вдохнет жизнь в эту чародейку, пусть она наконец проснется — и если бы я только могла пробудить ее! Я подошла к столу. В пузырьке поблескивали чернила. Обмакнув палец, я провела им по лбу, щекам, носу. Чернила просочились между губ. Холодная темная жидкость. Липкая. Я снова окунула палец в пузырек и коснулась подбородка, шеи, ключиц. А потом вернулась к себе в комнату. Чернила затекли в глаз. Жгло, и я крепко зажмурилась. Когда я собралась открыть глаза, веки были склеены. Я стала вырывать ресницы, и вот наконец в зеркале проступило мое новое лицо.

* * *

Прошло три дня — в неспешном ритме, с каким лодка покачивается на складках морской зыби. Керран не показывался, а я всякий раз старалась возвращаться к себе в комнату как можно позже, когда он наверняка уже ложился спать. Вечерами я ходила до пристани. Добытчики кальмаров готовились к выходу в море. Хлебали суп в своих лачугах, закутывались в плащи, чтобы ветер не холодил живот и шею, и шли к причалу, залезали в лодки — лодок было двадцать четыре, — зажигали лампочки на проводах, протянутых от носа до кормы: свет манит к себе моллюсков, пусть даже те далеко от берега. Всё — молча, все движения с наработанной годами сноровкой, отшлифованные, в толще тумана. Я шагала по дамбе до пагоды сквозь затхлый портовый запах, жирной пленкой оседавший на коже, море наносило крупицы соли на щеки, язык, во рту чувствовался привкус металла, и вспыхивали скопища береговых огней, рыбаки отдавали швартовы и со своими гирляндами лампочек отправлялись на промысел — церемонная, гордая вереница лодок, вскормленная морем.

* * *

Утром четвертого дня, когда я разбирала в прачечной вещи для стирки, мне попались брюки — судя по всему, их забыла перебинтованная девушка. Сняв колготки, я примерила их. В бедрах оказались широки, но в талии не сходились, и мне не удавалось застегнуть пуговицу. Я чуть не расплакалась и сняла брюки. Надевая колготки, обнаружила, что они порвались. На корточках стала искать в ворохе вещей другую пару, и в этот момент вошел Керран.

Он встал на пороге, с пакетом вещей в руках. Я натянула подол платья на ноги. Сказала, что подбираю для стирки вещи схожих цветов и пусть он просто оставит свой пакет. Неловким движением Керран положил свою одежду — так, словно его руки были слишком длинными и он не понимал, как с ними управиться; однако чуть погодя передумал, а вообще-то стирать не стоит, автобус ведь уже завтра в десять утра.

— Я отправлю вам экземпляр своего комикса, когда он выйдет.

— Вы вовсе не обязаны это делать.

Он тоже сел на корточки. От запаха стирального порошка вперемешку с запахом бензина у меня закружилась голова.

— Чем отблагодарить вас?

Я поскорее закинула вещи в машинку. Встала. Хотела было уйти, но рука Керрана легла мне на колено. Не поднимая взгляда, он медленно потянулся к моей ноге. И прижался щекой к бедру.

В барабане начали подскакивать вещи, перекатывалась вода. Глухой, гудящий звук. Ткань поднималась и опадала. Тяжелая, влажная. Снова поднималась и опадала. Вертелась, мелькала все быстрее. И вот осталось только вращение, вихрь, с треском колотивший по стеклянной дверце. А потом я уже не слышала шума машинки. Это длилось лишь миг. Несколько секунд, самое большее. И гул барабана вернулся.

— Попробуйте все-таки, как я готовлю, — произнесла я.

И опустила глаза. Керран уткнулся взглядом в машинку. Он был уже не здесь, где-то еще, и выглядел так, словно потерпел поражение и раздавлен усталостью. Наконец он поднялся и тихо сказал:

— Да, разумеется.

И вышел, закрыв за собой дверь.

* * *

После ужина мы с мамой устроились на диване перед телевизором. Мама легла позади меня, раскинув ноги вокруг моих ног.

— А ведь раньше ты не приходила по субботам, — сказала она, массируя мне затылок.

— Парк едет завтра в Сеул, и в понедельник мне нужно быть на работе.

Телеведущая показывала, как сделать искусственные усы при помощи специального пульверизатора с волосками и клеем. Мама не отрывала глаз от экрана, жадно вглядывалась в скачущие кадры, как знать — может, Джун Ох участвует в передаче, хотя высмотреть его трудно, в телевизоре все на одно лицо. Так или иначе, она ликовала, Джун Ох теперь станет знаменитостью. Придется скоро сказать ей, что мы расстались, подумала я. Мама стала растирать мне плечи, сетуя, что чересчур уж острые у меня ключицы. От ее сильных рук мурашки мчались в самые кончики пальцев. Мамины ладони шершавые и жесткие, точно валуны.

— Тебе бы кремом мазать руки…

— Ох, да ты ведь сама знаешь…

Пока шла реклама, мама сходила на кухню за пакетиком желе из хурмы. Вот этой марке можно доверять. Подарок от тети. Мама, с огоньком в глазах, открыла упаковку — припасла ее специально к моему приходу. Я напомнила ей, что не слишком-то люблю желе. Сникнув, мама смотрела на вскрытый пакетик. Желе нужно съесть сразу, оно не хранится. Прислонившись к спинке кровати, она попробовала. По телевизору рассказывали о чудодейственном средстве от расширенных пор. Взяв у мамы желе, я стала есть. В горло сочилось что-то мокрое и вязкое. Мама довольна. А экран телевизора между тем распылял на нас частицы искусственной жизни.

* * *

На рассвете, пока мама еще спала, я прошла через разгрузочный ангар до рыбного рынка. В пятне света от моего фонарика перебирали щупальцами осьминоги в аквариумах. Неубранная с вечера посуда, кувшины с оранжевой жидкостью. Кислый запах. Хлесткий отзвук моих шагов, хлюпанье ботинок в лужах. В тишине звуки разрастаются, становятся выпуклыми, ширятся, как будто находишься под водой.

Возле маминого прилавка покачивались в аквариуме фугу, рты разинуты, на рыбьих лицах удивление. Мама вырвала им зубы, чтобы фугу не кусали друг друга. Пухлые губы. Поразмыслив, я выбрала самую глупую на вид. Вынула ее из воды. Рыба отчаянно била плавниками. От волнения я стукнула по ней слишком сильно и раздавила голову. Положив фугу в пакет, я зашагала к отелю.

На небе румянец. Оставив фугу в холодильнике, я пошла в ванную и долго стояла под душем. Надела акриловую блузку, попыталась снова приладить линзы. На этот раз они сели, как нужно. Черным карандашом подвела глаза. Тушь для ресниц засохла, и пришлось плеснуть туда воды, прежде чем краситься. Волосы собрала повыше в свободный пучок, посмотрелась в зеркало.

Лицо выглядело уставшим. Блузка топорщилась на животе. Я хотела было переодеться, но сколько можно носить одно и то же шерстяное платье; я осталась в блузке.

Стоя на кухне, заметила, что стеклянная перегородка вся мутная, перед приходом Парка хорошо бы вымыть ее. Я включила радио. Премьер-министр говорил о коммерческом договоре с Китаем. Положив фугу на разделочный стол, я восстановила в памяти все мамины движения — отточенные, верные, — когда она готовила эту рыбу. Движения должны быть безупречны.

* * *

У рыбины не было ни чешуи, ни твердых наростов, ее скользкая влажная кожа поскрипывала под рукой. Я вытерла фугу тряпкой и отрезала ножницами плавники, взяла нож, отделила голову. Хрящи оказались жестче, чем я думала. Нашла другой нож, побольше. Сухой треск. Осторожно надрезала бок, стараясь не задеть внутренностей, потом нож вошел в брюхо глубже, как в спелую хурму. Яичников не было, значит, особь мужская. Счистив кровь ложкой, я вытащила кишки, сердце и желудок — вытащила пальцами, чтобы не проткнуть. Блестящие под тонкой оберткой из лимфы. Потом я аккуратно удалила фугу печень и сделала надрез возле желчного пузыря. Пузырь маленький. Бледно-розовый шарик. Я слегка нажала ладонью на рыбий бок, желчный пузырь стал вздрагивать. Завернув внутренности в пакет, я выбросила все в ведро.

Теперь фугу напоминала сдутый резиновый мяч. Я вымыла руки, ополоснула под краном рыбу и разрезала ее на части. Светлая, почти неосязаемая, будто сотканная из пара плоть. Промокнув куски салфеткой, чтобы ка них совсем не осталось крови, я стала делить их на тонкие ломтики. Самым острым из своих ножей. Лезвие подрагивало.

Через час я закончила.

Натерла редис и приготовила подливку, добавила туда немного рисового уксуса и соевый соус, взяла большое керамическое блюдо. Летящие журавли инкрустированы перламутром. Разложила на блюде ломтики фугу. Тончайшие — словно перышки, почти такие же невесомые, как воздух. В обрамлении из перламутра. Видела бы это мама.

* * *

В переулке, где была лавка тетушки Ким, навстречу мне выбежала кошка. Держа в одной руке блюдо с фугу, я нагнулась погладить ее. Кошка сочно мурлыкала и тянулась мордочкой к рыбе. Глаза так и горели. Увязалась за мной по переулку, потом отстала.

* * *

Калитка открыта. Я остановилась. Две тонкие линии рассекали снежный двор. И были следы. От комнаты Керрана, мимо фонтана, каштана — до калитки, следы, уходящие прочь.

Две тонкие линии. И отпечатки его шагов.

Я стояла и смотрела на них.

А потом пошла мимо брезентового навеса в его комнату.

* * *

Шторы задернуты. Одеяло аккуратно сложено на кровати. Запах его дыхания. И дым благовоний. В зеркале — дорожка света, пыль матово вертится в пробившемся между штор луче. И оседает на письменный стол. Как в замедленной съемке.

На столе его блокнот в потертом холщовом переплете.

Поставив блюдо с рыбой на пол, я подошла кокну.

Странно.

Никогда не замечала, что на подоконнике столько пыли. Я села на кровать. Осторожно. Чтобы не смять простыни. Прислушалась. В ушах глухой гул. Постепенно гул удалялся в тишину. Свет из окна тускнел, затушевывая очертания предметов. Я посмотрела на рыбу. Возле ножки кровати чернильное пятно. Со временем оно выцветет и исчезнет.

Взяв со стола блокнот, я раскрыла его.

* * *

Археолог и птица. Цапля. Стоят на берегу, смотрят на море, зима. Позади — гора, выбеленная снегом. Гора не спит. Тут и там — просторные окошки для текста. Пустые. Цапля как будто бы уже старая, с одной ногой и серебристыми перьями. Красивая. Из ее клюва бежит поток воды, питающий море.

Я переворачивала листы.

От страницы к странице персонажи без возраста и лиц входили в мир цвета, краски пробуждались медленно и были робкими, напоминая едва приметные следы на мокром песке. Почти прозрачные, случайные, кроткие оттенки желтого и синего — словно рука художника вкрапляла их наугад, пробуя, что получится. Цвета полоскал ветер, выдувая их из окошек для текста, море выплескивалось на берег, накрывало гору, вбирало в себя небо, размывало все контуры и замирало, лишь дойдя до границ листа. Простор, подмявший под себя пространство. Простор, который развертывается перед тобой в единый миг, когда полностью погружаешься в него, а потом вмиг исчезает, — и едва ли можно уловить, как это происходит, подкараулить момент перехода от безграничного к тому, что сжато границами; так же незаметно снежинка, падая, касается морской пены и начинает гаснуть, в то время как другая снежинка уже готова прильнуть к волне.

Я перевернула еще несколько страниц. История выходила из берегов. Разливалась, ширилась, текла сквозь мои пальцы, застилала глаза. Цапля опустила веки. Все вокруг — лишь синева. Бумага, затопленная синим цветом. И на глади моря — кто-то блуждает в зиме, петляет среди волн. Хрупкий силуэт — женщина, вот ее плечо, живот, грудь, изгиб талии, а дальше — чешуя, плетение чернил на бедре и

длинный тонкий

шрам —

рассеченная кистью рыбья чешуя.