© Тамоников А.А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

18 февраля, 1943 г.

До Харькова осталось шестнадцать верст, о чем наглядно извещал валяющийся в кювете километровый знак. Кто-то заботливо счистил снег с таблички, чтобы можно было видеть написанное. «ГАЗ-64» с брезентовым тентом сделал вынужденную остановку. Машина была подержанной, часто ломалась. Двигатель заглох, издав перед кончиной душераздирающий скрежет. В шесть рук отогнали внедорожник к обочине, стали разбираться, в чем дело.

– Повезло, что не в бою сломались, товарищ капитан, – с виноватой улыбкой сообщил лейтенант Шендрик и забрался под капот.

Из двигателя струился дымок. Повезло – не то слово. Капитан Шубин, одетый в зимнюю шинель и ушанку, прошелся по обочине, закурил. Пощипывал морозец. Последний месяц зимы 43-го года выдался щадящим, что способствовало наступлению. Машина сломалась на выезде из небольшого поселка, разбросанного по равнине. Избы сельчан тонули под сугробами. На улице ни людей, ни животных. Только в нескольких хатах теплилась жизнь – вился дымок над печной трубой. За границей поселка, на дороге – метрах в семидесяти – контрольный пост. Ничего нового не выдумывали, использовали то, что осталось после немцев: шлагбаум, полосатую будку с печкой. К обочине лепились утлые сараи. Полдюжины автоматчиков в коротких полушубках несли службу: равнодушно смотрели, как трое представителей комсостава ремонтируют «газик».

Навстречу проскрипела телега, запряженная старой кобылой: жители освобожденных районов занимались своими делами. Старичок в зипуне держал поводья и, казалось, спал. В груде соломы, обнимая мешок со скарбом, сидела девчушка, исподлобья поглядывая на статного капитана. Красную армию встречали настороженно: полтора года под оккупацией не прошли даром. Мирное население тоже подвергалось гитлеровской пропаганде. Глеб Шубин подмигнул девчушке. «Аборигенка» смутилась, опустила глаза. Но опять посмотрела украдкой: капитан был молод, неплох собой, а круги под глазами и седину на висках можно было и не замечать.

Телега поравнялась с застрявшей машиной, старичок проснулся, стегнул клячу. Лошадка побежала резвее. Молодые офицеры провожали глазами повозку. Лейтенант Царьков увлекся, закашлялся, глотнув дыма. Засмеялся старший лейтенант Виталий Шендрик и быстро сделал серьезное лицо, перехватив строгий взгляд командира. Чернявый Гоша Царьков занял водительское место, попробовал завести мотор. Попытка провалилась. Двигатель крякнул, выдав облако дыма. Шендрик предусмотрительно отошел подальше. Царьков, надрывно кашляя, вывалился из машины, отбежал, словно она должна была взорваться.

– Хана корыту, товарищ капитан! – выкрикнул молодой лейтенант. – Истекло его время! Я, кстати, предупреждал, что на этом рыдване далеко не уедем!

– Сейчас ваше время истечет. – Шубин скрипнул зубами. Ядовитое облако уже рассеялось. – Что уставились? Оба за работу! Царьков, ты же «мастер от бога» – кто хвастался? Чини мотор, не стой. Шендрик, помоги товарищу!

– Ага, сейчас все брошу… – заворчал Шендрик, но на всякий случай присоединился к товарищу. – Товарищ капитан, вы же знаете, что я тупой в технике, до армии обучался в кулинарном училище…

Сил уже не было смотреть на эту беспомощность. В душу закрадывалось опасение, что ночевать придется в заснеженном поле. Снова заскрипели гаечные ключи, Царьков покрикивал на Шендрика, не способного отличить отвертку от кусачек. Положение складывалось неважное. Впору догнать крестьянина на телеге и изъять его транспортное средство для нужд Красной армии. Но далеко ли уедешь на этой каракатице по холодку? Дорога была пуста – телега свернула в поселок. Автоматчики на КПП потеряли интерес к происходящему. На помощь с их стороны рассчитывать не приходилось.

С востока показалась колонна – в Харьков шли цистерны с ГСМ. Машины двигались неспешно, колонна еще не втянулась в поселок. Движок окончательно доломали: он перестал издавать даже пугающие звуки. Гоша Царьков разводил руками. Он в самом деле предупреждал, что отправляться в путь на этой штуке стоит только любителям приключений. С трагичным видом вздыхал Виталик Шендрик, рослый, с плутоватыми глазами.

– Ладно, забирайте вещмешки и ходу. – Шубин раздраженно махнул рукой. – Будем надеяться, мир не без добрых людей.

О чем переживать? Прилегающие к дороге территории завалены битой техникой – что русской, что немецкой. Одной машиной больше, одной меньше… Он забрал свой вещмешок у Гоши, забросил на плечо «ППШ» и зашагал по обочине. Подчиненные потянулись за ним. Гоша по инерции бубнил, что он не виноват, сделал все, что мог. Военные на КПП подобрались, на всякий случай приготовили оружие. На диверсантов эти трое не тянули, но кто их знает?

– Свои, – бросил Шубин, подходя к рослому сержанту. – Держи бумаги. – Он вынул из кармана шинели сложенные документы, сунул постовому.

– Ага, здравия желаю, – кивнул тот и начал стягивать плотные рукавицы. На недостаток экипировки Красная армия уже не жаловалась, заводы в тылу работали на полную мощность. Неудобные шинели вытеснялись фуфайками – практичными, пригодными для любых условий.

– Куда направляетесь, товарищ капитан? – спросил сержант, листая бумаги.

– Там написано. Так и скажи, что читать лень. Следуем в Харьков, имея назначение о переводе в сто тридцать третью стрелковую дивизию сороковой армии. Представляем полковую разведку. Со мной мои люди, у них такие же документы.

– Хорошо, счастливого пути. – Сержант пожал плечами и вернул бумаги.

– Издеваешься? – вспыхнул Шубин. – Не видел, что с нами приключилось?

– Сочувствую, товарищ капитан. Но чем вам помочь? Взять на буксир и дотянуть до Харькова? Имеем собственные задачи. Попуток хватает, если что. Вон колонна идет, в нее подсаживайтесь. – Он кивнул на подходящие бензовозы. – Там охрана, всякие приблудные – уж потеснятся. А нам их все равно останавливать.

Перспектива трястись в кузове не очень окрыляла. Дорога была разбита, на отдельных участках покрыта ледяной коркой, испещрена воронками от снарядов. В «газике» тоже было неуютно, но тент защищал от ветра. Колонна изрыгала гарь и грохот. Головная машина уже «подходила» – «полуторка» с охраной. За ней чадили четыре бензовоза, напоминавшие уменьшенные железнодорожные цистерны. Топливо Красной армии требовалось постоянно, перебои с горючим вызывали проблемы на фронтах. Заскрипели тормоза – водитель «полуторки» прерывисто выжимал педаль. Тормоза барахлили, машина останавливалась неохотно. Колонна замерла. Распахнулась дверца, спрыгнул представитель комсостава и деловито зашагал на КПП.

– Туда идите, в хвост, – махнул сержант. – В любую машину садитесь – найдете место.

Выбора не было. Ждать у моря погоды – так себе перспектива.

– Пойдемте, товарищ капитан! – Гоша Царьков подтянул спадающий с плеча вещмешок. – По холодку доедем, зато в компании. Шестнадцать верст осталось, за полчаса осилим. А бойцы последят за нашей собственностью, чтобы ей ноги не приделали, – Гоша засмеялся.

А потом еще три часа плутать по Харькову, который вряд ли переполнен жизнерадостными людьми и нарядными зданиями… Караульные потеряли интерес к троице, занялись капитаном из колонны. Шубин уже шагал, месил обувью рыхлый снег на обочине. За бензовозами следовали три бортовых грузовика. В первом было тесно от красноармейцев в куцых шинелях, вооруженных карабинами. Из кузова предпоследней машины тоже торчали головы. У переднего борта теснились ящики с патронами – явно «попутный груз». В замыкающем автомобиле было сравнительно пусто.

– В хвост пойдем, – буркнул Царьков.

– Погоди. – Шендрик вскарабкался на колесо, завис над бортом. Потом обернулся, глаза у парня блестели. – Сюда, товарищ капитан, здесь неплохо…

Еще бы. Из кузова доносились женские голоса и смех. «Компания будет, – мысленно усмехнулся Глеб. – Душевно доедем. Если дуба не дадим на этом ветру».

– Здравия желаем, товарищ майор! – прокричал Шендрик. – Попутчиков берете? Куда направляетесь, девчата? В Харьков?

– Нет, в Киев, – пошутила женщина, и сидящие в кузове рассмеялись.

– Садитесь уже, – проворчал мужской голос. – Не виси, старлей, сдует.

Машина дернулась, и все трое покатились в кузов под дружный девичий смех. Шубин привалился к заднему борту. Машина тряслась, гуляли борта, подняться было невозможно. Офицеры расползлись кто куда, Виталик как-то ненавязчиво оказался под боком у миловидной курносой девчушки с медицинской сумкой на коленях, сразу полез знакомиться. Девчушка попалась смешливая, потешно морщила носик, стреляла глазками. Гоша Царьков вел себя скромнее, в основном молчал, но улыбался до ушей. Перед глазами громоздились ящики с патронами, заслоняя обзор. От пола холодило, но это состояние было привычным. Организм прошел закалку, с равным успехом переносил жару и холод. Февраль выдался мягким, но осторожность не мешала. Воспаления легких никто не отменял, эту хворь подхватывали даже закаленные. Месяц все же зимний, а Харьков – та же Россия, хотя и числится почему-то за Украинской ССР…

В кузове до их появления находились шестеро. Две женщины – одна совсем молодая, курносая, другая постарше, черненькая, с вытянутым лицом и немного выпуклыми глазами. В петличках у брюнетки красовались два треугольника – младший сержант медицинской службы. Ее курносая подруга таких высот в воинской карьере не достигла, но званием ефрейтора могла похвастаться. В машине также присутствовал майор-артиллерист средних лет, бледный неразговорчивый капитан с перевязанной рукой, два сержанта-связиста. Один был совсем юн – просто мальчишка, другой успел пожить, отрастить седые усы. Бороться со сном надо было решительно. Шубин завозился, вытянул шею. Впереди катила машина с красноармейцами, люди в касках клевали носами, обнимая карабины. Чуть дальше маячили бензовозы. Дорога тянулась прямой лентой. В кюветах валялась сгоревшая техника: советские полуторки и бронетранспортеры, немецкие вездеходы, «кюбельвагены». Обгоревшие трупы еще не убирали, их припорошило снегом. Проплывали заснеженные поля – бывшие сельскохозяйственные угодья, перелески, мелкие населенные пункты.

– Откуда путь держите, мужики? – спросил майор. У него было что-то с голосом – слова выдавливались с трудом, будто горло обложили наждаком.

– Из Сталинграда, товарищ майор, – отозвался Глеб. – Полковая разведка, переведены в Харьков, на Воронежский фронт, в связи с расформированием прежней части. Машина сломалась, пришлось потеснить вас.

Он поймал на себе заинтересованный взгляд темноволосой девушки. Смущаться та не стала, вяло улыбнулась и уставилась в пространство. В ней не было ничего особенного (хотя в лице угадывалось нечто своеобразное), да и какие, к черту, женщины? В минуты покоя перед глазами вставала Катя Измайлова, с которой он простился четыре дня назад, и менять образ в голове решительно не хотелось.

– Серьезно? – удивился майор. – Да уж, Сталинград – это мощно… Жарко там было, капитан?

– Не то слово, товарищ майор. Холод зверский, ветер продувает насквозь… А все равно жарко. Зато колечко красивое смастерили. – Шубин улыбнулся. – А в колечке тридцать дивизий.

Засмеялась курносая санинструктор. Ее подруга продолжала невзначай разглядывать Шубина. В глубине карих глаз поблескивало что-то ироничное.

– Это точно, – крякнул майор. – Жалко, что лично не поиграл колечком. Пишут, десятки тысяч повозок собрали, чтобы вывезти из города всех пленных.

– Не читал, – улыбнулся Глеб. – Но растерянность в наших рядах точно была. Один-единственный раз за всю битву – когда увидели, сколько пленных взяли. Их же надо перевозить, кормить, поить, охранять… Словом, ситуация тяжелая и почти безвыходная. Впрочем, Гитлеру бы такие проблемы.

Пассажиры засмеялись. Даже бледнолицый капитан изобразил подобие улыбки и поморщился от боли в простреленной руке.

– Может, вы и Паулюса видели? – спросила курносая.

– Может, и видел, – допустил Шубин. – Может, и лично выводил из берлоги под белы рученьки.

Шутка понравилась, народ улыбался. Знали бы они, что это не шутка. Царьков и Шендрик тактично помалкивали. Уж эти знали. Но стоит ли бахвалиться, если все равно не поверят? Разведчики не рыбаки, хвастаться уловом не приучены.

– Загибаешь, парень, – добродушно пробурчал майор. – Эх, не удалось нашему полку по Сталинграду погулять. Ничего, по Харькову погуляем. Еще и по Крещатику пройдемся, по Варшаве… Что там дальше?

– А дальше, собственно, Берлин, товарищ майор, – подал голос безусый паренек. – Если не будем размениваться на мелкие городки вроде Кракова или Дрездена. Боюсь, товарищ майор, мы все в Берлин не поместимся, он же не резиновый, право слово…

Народ оживился, выражал одобрение «устам младенца». Похоже, паренек записался в армию прямо со школьной скамьи, не успел забыть, чему учили.

– А вы женаты, товарищ капитан? – спросила курносая. – Меня Оксаной зовут. А это Ида Левторович – подруга и боевой товарищ. Она из Ленинграда, а я из Костромской области.

– Товарищ капитан женат, – быстро вставил Шендрик, украдкой подмигнув командиру. – А ваш покорный слуга – нет…

Загадочно улыбнулась брюнетка, мазнула взглядом незнакомого (но явно героического) капитана.

Продолжалась монотонная езда. Километра четыре с горем пополам одолели. Колонна тянулась еле-еле, тяжелые машины объезжали препятствия и подозрительные участки. Оксана стала ежиться.

– Холодно-то как, мамочка… Быстрее бы уж весна…

– Весна – это плохо, – рассудительно изрек безусый парень. – Дороги раскиснут, начнется распутица. Машины не пройдут, и тогда наступление замедлится, придется ждать лета.

– Молодец, школяр, – хрипло засмеялся майор-артиллерист. – Правильно понимаешь текущий момент и причину наших энергичных действий на Харьковщине.

– Все равно холодно, – протянула Оксана. – И согреть некому…

Встрепенулся Виталик Шендрик, пристроился к девице под бочок и стал ей что-то втирать – видимо, предлагал поработать печкой. Оксана хихикала, потешно морщила нос. Виталик полностью ликвидировал дистанцию. Девушка нахмурилась, но отодвигаться не стала. Беседа угасла. Люди ежились, боролись со сном. Виталик был в своем репертуаре. Не имело смысла знакомиться, общаться. Еще десяток верст, и дорожки разойдутся. Колонна направится по своим делам, а группа Шубина приступит к поискам штаба 133-й дивизии, затерянного в городских кварталах. Впрочем, на приближение городских окраин пока ничто не указывало. За бортом бежали поля и перелески. Небо затянули свинцовые тучи.

Шубин закрыл глаза, потекли воспоминания, перемежаемые значимыми для страны событиями. Разгром под Сталинградом 6-й армии Паулюса вызвал небывалый подъем боевого духа и… преждевременной уверенности в своих силах. Рассматривались только наступательные действия. Немецкие войска откатывались на запад, серьезного сопротивления не оказывали. Считалось, что Красная армия способна проводить успешные наступления. Взятие города Харькова становился навязчивой идеей советского руководства. Дважды его пытались отбить – в январе и мае 42-го – и всякий раз терпели неудачу. Разрабатывались планы: окружить и ликвидировать южную группировку вермахта или оттеснить к Азовскому и Черному морям. Ситуация казалась благоприятной. Уничтожить неприятеля в междуречье Северского Донца и Днепра, освободить Донбасс, выйти к Днепру в районе Запорожья. Два фронта практически одновременно перешли в наступление – Воронежский и Юго-Западный. На харьковском направлении упорно сопротивлялась армейская группа «Ланц». Но немцы уступали в численности солдат – советские генералы создали на этом участке пятикратный перевес в живой силе. Пал Купянск, войска форсировали реку Оскол, вышли к Северскому Донцу, взяли Изюм, Балаклею. Воронежский фронт наступал через Курск и Белгород. Освободили Волчанск, и танковые группы командующего Рыбалко устремились к Харькову. Отчаянно сопротивлялась гренадерская дивизия СС «Рейх» и даже остановила наступление. Но приказ из Ставки был неумолим: только вперед, невзирая на потери и отставшие обозы. Операцию закончить до весенней распутицы! Пехота гибла под артиллерийским огнем, замерзала в траншеях. Северский Донец наконец форсировали и к десятому февраля заняли Чугуев. Операция развивалась, Харьков фактически оказался в окружении. Передовые части ворвались в город с юга, работали кавалерийские корпуса. Над вражеской группировкой нависла реальная угроза. Фюрер в Берлине топал ногами, приказывал держать город до последнего. Но Ланц не подчинился, оттянул войска, пока их не заперли в котле. Манштейн справедливо считал, что город не удержать, нужно отходить на запад и на юг, к морю. Воронежский фронт успешно атаковал Харьков, войска Юго-Западного фронта шли южнее – к Запорожью. Харьков брали с трех сторон. Окопавшиеся в нем дивизии СС «Рейх» и «Адольф Гитлер» оказались бессильны что-либо сделать. Бои уже шли на окраинах. Ланц приказал отходить. Повторения Сталинграда руководство СС не хотело. К вечеру пятнадцатого февраля город очистили от противника. В Харьков входили потрепанные танковые и пехотные дивизии. Войска понесли огромные потери, людей шатало от усталости. Но победные реляции уже неслись в Ставку…

Сегодня настало восемнадцатое. Крупнейший на Украине промышленный город уже три дня находился в руках Красной армии. Наступление по инерции продолжалось. Взяли Ахтырку к западу от Харькова и там остановились. Юго-Западный фронт вел наступление по центральной и южной Украине. Армия Манштейна отходила, впереди заманчиво поблескивал Днепр…

Рокот усилился – незнакомая машина шла на обгон, и водитель явно пережимал газ. Шубин очнулся, завертел головой. Грузовик оказался практически вровень с ним. Вытянув руку, можно было коснуться его борта. «Полуторка» не имела отношения к топливному конвою. Она догнала колонну, какое-то время тащилась в хвосте. Потом водителю надоело плестись в конце колонны, и он рискнул пойти на обгон. Машина тряслась по встречной полосе, уходила в отрыв. Рядом с водителем сидел молодой старлей с каким-то каменным лицом. Он не смотрел по сторонам, его губы были поджаты. В кузове находилось отделение автоматчиков. Мест хватало, люди развалясь покуривали. Одеты во все новое: легкие франтоватые полушубки, светлые ушанки из овчины. Кто-то, лениво повернув голову, смерил капитана разведки равнодушным взглядом. Привстал Виталик, приветливо помахал бойцам. Двое отозвались, изобразив вялые улыбки. «Малахольные какие-то», – подумал Глеб. Он невольно насторожился – военная профессия обязывала. Уж больно чистые, в новенькой форме, вооружены по первому слову, да и с эмоциями на лицах небогато. Сколько подобных подразделений он перевидал в тылу и на полях сражений: забрасывают к нам переодетых диверсантов, и те терроризируют тылы – взрывают склады и мосты, уничтожают командный состав Красной армии. И, что характерно, они отлично подготовлены и мотивированы.

Возможно, он заблуждался. Но рефлекс сработал. «Полуторка» медленно уходила по встречке. Широко зевнул боец с откормленным круглым лицом и выпуклым шрамом под нижней губой.

– Ребята, вы откуда? – выкрикнул Глеб.

Тот, что зевал, насторожился, повертел головой, видимо, выбыл из реальности. На лице возникло недовольное выражение. Но он ответил:

– Из НКВД мы, товарищ капитан! Охрана тыла действующей армии! В Харьков едем! А вот с какой целью, вам лучше у старшего лейтенанта спросить, если вам это надо, конечно!

– И если машину остановите! – засмеялся сидящий рядом с ним обладатель квадратной челюсти.

Подозрения усилились. Боец прав, невозможно остановить колонну, да еще эту чертову «полуторку»! А если начнут стрелять? Всех положат, а рядом бензовозы, по горловину залитые топливом… Шендрик тоже насторожился, исподлобья смотрел на уходящую «полуторку». Встрепенулся Царьков, получив какой-то мысленный посыл, закрутил головой. Остальные ничего не замечали, народ дремал, боролся с холодом. Водитель чужой машины прибавил скорость – обгонять колонну предстояло долго. Шубин расслабился – не стоит брать в голову грузовик и его пассажиров, это могли быть обычные солдаты войск НКВД. В боях они практически не участвовали, что-то охраняли, кого-то конвоировали и, понятно, не худели от такой жизни…

Внезапно что-то произошло. Зашумели бойцы НКВД, особенно те, что смотрели вперед. Водитель начал сбавлять скорость. Шубин перегнулся через борт – только так он мог что-то видеть. Ничего серьезного: навстречу двигался гужевой обоз, похоже, с ранеными. И если бы водитель не остановился, пришлось бы протаранить повозки. Шофер надавил на клаксон, требуя впустить его в колонну.

– Еще чего, – проворчал майор-артиллерист. Он тоже оживился, привстал. – Пусть тормозит и в хвост встает.

Но водитель грузовика сжалился, сбросил скорость, машина НКВД въехала в образовавшееся пространство. Теперь она находилась между «полуторками» конвоя. Не лучшая ситуация, но так вышло. Впрочем, поведение бойцов в кузове беспокойства не вызывало. Они отдыхали как ни в чем не бывало, лениво переговаривались. Беседа шла на русском – по губам явно читались матерки. Через минуту обоз поравнялся с головной машиной колонны. Возницы в фуфайках понукали лошадей. В повозках лежали и сидели раненые с забинтованными головами, конечностями. Одни в шинелях, другие в телогрейках. Обоз был небольшой – четыре повозки. Снова стало интересно, что происходит на дороге, и Шубин перегнулся через борт. Санитарный обоз приближался к машине, в которой ехал Глеб. Раненые мерно покачивались в такт движению. Первая повозка проследовала мимо, поравнялась с замыкающей машиной.

– Братцы, счастливые, в тыл едете! – прокричал кто-то в последней машине. – Девчонкам привет передавайте от доблестных бойцов сороковой армии!

Раненые практически не реагировали. Только один из них поднял голову, еле заметно кивнул.

«Странно, – подумал Глеб. – Головы обвязаны, а крови под бинтами нет. Вообще ни у кого! Как такое возможно? И почему обоз направляется из Харькова, а не в Харьков, где находятся все лечебные заведения? – Словно туман наплыл, какая-то липкая муть заволокла сознание, потерялась резкость. – Что за черт? А при чем тут бойцы НКВД в соседней машине? Да ни при чем, обычные бойцы!»

Во второй телеге сидел мужчина с перевязанной рукой – жилистый, горбоносый, с выпирающими скулами. Взгляд субъекта скользнул по капитану разведки, побежал дальше. Глаза у него были холодные, лицо ничего не выражало. Мелькнула мысль, что он не больно-то похож на славянина. Но это были только цветочки. Правая рука мужчины поползла под солому, что-то ухватила. Блеснула затворная рама. Автомат «МР-40»! Вытянул руку еще один боец – у него была забинтована нога. Только странно забинтована – бинт намотали поверх штанины. Он вытянул из соломы гранату-«колотушку» с длинной деревянной рукояткой. Колпачок уже был снят, шелковый шнурок неприкаянно болтался… Все произошло мгновенно, весь обоз по невидимому знаку пришел в движение, «раненые» повернулись. В руках у них были отнюдь не костыли…

– Все из машины!!! – нечеловеческим голосом взревел Глеб.

Как поздно, черт возьми! А ведь мог и раньше догадаться! Шквал огня ударил по бортам грузовых машин. Цель маскарада была ясна: внезапным огнем отсечь охрану, а потом расправиться с бензовозами. Но об этом не время думать… Кто-то еще поднимался, кашлял ошеломленный майор-артиллерист. Ползла на корточках Ида Левторович. Продолжая кричать, Глеб схватил ее за шиворот, перебросил через борт. Женщина кричала от боли и страха. Она за что-то зацепилась, но в итоге упала под колеса.

Шубин перекатился через разболтанный борт, плюхнулся в грязь, перемешанную со снегом. Заныли отбитые ребра. Кто-то спрыгивал с машины рядом с ним, кто-то не успел спрыгнуть. Кричал народ в соседних машинах, хлопали выстрелы, трещали очереди. Граната влетела в кузов в тот момент, когда Шубин катился в придорожную канаву, заполненную рыхлым снегом. Разлетелись борта, обломок доски ударил по ноге, но крупного ущерба не причинил. В голове будто взорвался фугас. Заложило уши, и было странно наблюдать, как бежит, увязая в снегу, беззвучно разевает рот водитель «полуторки». Пули рвали фуфайку, он извивался, продолжая беззвучно кричать. А потом словно лопнул защитный экран: в голову ворвались оглушительный треск, взрывы. Глеб лежал в канаве, сжимая «ППШ» – надо же, не потерял! Рядом копошилась женщина. Он выкопал из-под снега Иду: девушка жалобно стонала, подтягивая под себя ноги. Фуфайка на боку промокла от крови, девушка получила пулю или осколок. Она вдруг энергично задергалась, поднялась на колени. Возможно, рана была неопасной. Капитан схватил девушку за руку, повалил.

– Можешь ходить?

– Не знаю… – В карих глазах теснилась боль. Лицо исказилось. Девушка не спрашивала, с чего они вдруг перешли на «ты». Внезапно Ида встрепенулась. – Что с Оксаной? – спросила она и закричала, сделав неловкое движение.

Она снова попыталась подняться, Глеб толкнул ее на землю, закричал, чтобы не вставала. Грузовик был раскурочен, и лучше не думать о том, что случилось с Оксаной. С разбитого кузова стекала кровь… Он кричал, чтобы Ида ползла к лесополосе, ни в коем случае не поднималась, если хочет жить. Девушка ползла, оставляя на снегу бурые пятна, держалась за пострадавшее место ладонью и скулила. Пули выли над головой, орали люди. Шубин выкатился из канавы, пополз, съехал в какую-то ямку. Замыкающий грузовик горел. Кузов разнесло, из кабины вырывалось пламя. Под колесами лежали несколько тел. Бойцам НКВД особенно не повезло: не в том месте и не в то время оказались. Граната (возможно, и не одна) прилетела в кузов, убив кучу людей. Но несколько человек успели спрыгнуть, теперь они лежали под колесами, отстреливаясь. Еще двое ползли по снегу тем же курсом, что и Шубин. До спасительных деревьев оставалось семьдесят метров. Но не добраться – все открытое пространство простреливалось. Четвертому от хвоста грузовику не подфартило, как и всем предыдущим. В нем находилась охрана. Спасшиеся были, но немного. Они вели огонь, сдерживая напор «раненых». Участники маскарада оказались шустрыми, они уже избавились от своих бинтов, засели в водосточной канаве на противоположной стороне дороги, вели огонь. Но переходить в атаку не спешили – зачем?

Что-то просвистело – взорвалась мина в голове вставшей колонны. «Почему они встали? – мелькнула мысль. – Хотя достаточно одной пули, чтобы подстрелить водителя головной машины…»

Взрыв прогремел рядом с бензовозами. Вторая мина угодила точно в цель. Затем рванули еще несколько. Огонь вели из противоположного леска. Сверхнаглость! Это глубокий советский тыл! Теоретически минометы могли провезти в кузове машины. Но это вряд ли. Акцию спланировали, диверсанты проникли в тыл, разделились. О колонне знали. Часть группы изображала раненых, другая засела в леске, а минометы схоронили заранее или захватили советскую батарею, о чем в сводках пока не значилось… Бензовозы пылали как стога сена, распространяя удушливый дым. Зрелище было величественное, страшное. Колонну разгромили в считаные минуты, оставив часть войск без горючего, что делало бессмысленными попытки продолжать наступление…

Но выжившие были. Несколько человек перекатились через канаву, бросились к лесу. Один из них пробежал мимо Шубина. Парень был белее мела, потерял шапку, но голова работала – упал в снег, прежде чем над ним засвистели пули. Шубин обернулся. Ида еще ползла, оставляя за собой кровавую дорожку, голову не поднимала. Ничего, выживет, главное не затянуть с перевязкой и доставкой в лечебное учреждение… Справа перебежали трое, нырнули в снег. Двое возникли слева – они ползли, тяжело дыша. За раскуроченными грузовиками объявились вооруженные люди. Те самые, «раненые». Вся компания вырядилась в советские фуфайки. И как их отличать от своих? Они выглядывали из-за разбитой техники, били короткими очередями, прятались. Диверсанты скалились, смеялись, выкрикивали что-то уничижительное. Залегшие в поле ответили дружным огнем. Шубин тоже стрелял. Выпал из-за капота диверсант с застывшей ухмылкой на небритой роже. Другой (он даже повязку не снял с головы) выбежал, поливая все вокруг огнем. Пули пригвоздили его к бамперу. Мертвое тело сползло под колеса. Остальные не лезли, вели огонь из укрытий. Ойкнул боец, лежащий в снегу, схватился за простреленную ключицу, перекатился на спину и замер, устремив тоскливый взор в небо. Над горящими бензовозами завис густой дым. В дыму еще кто-то шевелился, пытался ползти. В колонне произошел взрыв, сноп пламени взвился в небо.

Распахнулась простреленная пулями дверца грузовика, на котором ехали бойцы НКВД. С подножки сполз молодой старлей с перекошенным лицом. Шубин видел его, когда тот проезжал мимо. Человека было не узнать: лицо превратилось в страшную маску. В районе живота расплылось черное пятно. Ранение было тяжелым, но офицер еще не умер. Он опустился на корточки, сполз в канаву. Было слышно, как он кричит от боли. Потом он начал выползать из канавы. Пули рыли снег рядом с его рукой. Сил не осталось, и человек сполз на дно канавы. Высунулась рука с «люгером», стрелок прицелился в затылок старлею. Внезапно ожило одно из тел, лежащих на обочине! Шубин узнал его – широколицый товарищ со шрамом под губой! «ППШ», который он держал под животом, выплюнул несколько пуль. Рука с пистолетом убралась, мертвое тело рухнуло под колеса. Боец швырнул гранату. Она перелетела через искореженный кузов, рванула и явно кого-то зацепила, судя по крикам. Боец, невзирая на крупные габариты, оказался живчиком – сделал прыжок и покатился в канаву, где лежал его командир. Дела там были плохи, он выкрикнул из канавы:

– Братцы, Ломов мертв! У него дыра в животе – кулак проходит!

– Лева, давай к нам! – прокричали с поля. – Прикроем!

Идея была не из лучших. Озлобленный противник скапливался за машинами. Полетел ответ в виде «колотушки», она проделала дугу, но боец почуял опасность, рухнул ничком, заткнув уши. Граната упала там, где находился мертвый старлей. Казалось, и от Левы мокрого места не останется. Бойцы возмущенно загалдели. Но, к изумлению собравшихся, боец пулей вылетел из канавы, помчался зигзагами, делая широкие прыжки. Он пробежал под огнем метров двадцать – лицо раскраснелось, глаза горели каким-то сумасшедшим огнем, – потом упал, покатился как бревно, продавливая снег. С дороги прицельно били, но зря старались. Он снова подлетел, побежал, петляя как заяц, перепрыгнул через Шубина и снова покатился. Когда Глеб обернулся, тот лежал в нескольких метрах от него и дышал как загнанная лошадь, явно имея желание себя ощупать.

– Молодец, – похвалил Глеб. – Твоя фамилия, случаем, не Попрыгунчик?

– Почти, товарищ капитан, – выдохнул красноармеец. – Прыгунов моя фамилия… Сержант Лев Прыгунов, командир отделения…

– Откуда ты такой?

– Как откуда? Из Карелии. – Казалось, боец удивился, мол, откуда еще? – Городок такой есть, Медвежьегорск, слыхали? Рядом еще эти проживают, как их… финно-угорские племена.

– Оттого и резвый такой? – усмехнулся Шубин. – Жизнь научила быстро бегать от медведей и диких племен?

– Вроде того, товарищ капитан… Контузило меня на дороге, сознание потерял. А как очнулся, такой кошмар вокруг творится, тут еще Ломов из машины лезет… Вы не думайте, что я его вытаскивать не захотел. Мертвый он, гарантированно, удивляюсь, как из кабины вылез. А уж после того как граната рядом с головой рванула…

Беседу прервали пули, пропоровшие землю под носом у Прыгунова. Боец побледнел, отполз.

На поле лежала небольшая группа – все, кому удалось вырваться из смертельной ловушки. Красноармейцы отползали, вели огонь из автоматов и карабинов. На дороге появлялись диверсанты, которые сползали в канаву. Шубин приподнял голову. Мурашки побежали по коже. От дальнего леса на обратной стороне дороги отделялись фигурки и быстро смещались к шоссе.

– Тоже вижу, товарищ капитан, – подал голос Прыгунов. – Скоро вся банда подтянется. Давайте отползать, да живее, а то зароют нас к божьей матери…

По цепочке стали передавать: часть отходит, остальные прикрывают. Потом наоборот. Красноармейцы поползли к лесу. Кто-то вскрикнул, застыл: пули пропороли спину. Нашелся сообразительный – бросил гранату и пустился наутек, пока не рассеялся дым. Пример оказался заразительным: люди вышвыривали последние боеприпасы, пускались в бегство. Диверсанты не решались их преследовать, да и незачем. Цель достигнута: бензовозы уничтожены. Ветер сменил направление, и вскоре весь дым от горящей колонны был здесь, заволок открытое пространство. Люди бежали в полный рост, спешили к лесу. Опасность представляли лишь шальные пули. Но огня практически не было, раздавались лишь отдельные выстрелы – немцы экономили патроны. И, что противно, на всем протяжении этого ада, творившегося вокруг, по дороге не проехала ни одна машина! Личный состав стремительно погибал, а прийти на помощь оказалось некому. Возможно, кто-то и был на дороге, но предпочел не лезть под пули, ждал развязки событий… У самого леса Шубин подхватил под мышки ползущую Иду. Рана продолжала кровоточить. Но вроде не обильно, все четыре литра не потеряет…

– Ты в порядке, Ида… извини, не знаю твоего отчества?

– Марковна… – простонала девушка. – Не знаю, храбрый капитан, ползу, спасибо, что спросил…

Она шутила из последних сил, покрываясь мертвецкой бледностью. Но сама переставляла ноги, при этом сгибалась крючком. В лесу было проще, осины стояли густо. Но листва отсутствовала, пришлось уходить подальше. Глеб осторожно опустил девушку на землю, она свернулась, поджав ноги. Красноармейцы вбегали в осинник, кто-то залегал на опушке, другие углублялись в чащу.

– Прыгунов, живой? – спросил Глеб.

– Живой, товарищ капитан, что мне сделается?

– Не знаю, с другими же что-то сделалось… Сколько человек осталось?

– С десяток, товарищ капитан… – Сержант возник в поле зрения Шубина – полушубок распахнут, шапка на макушке. Он снова дышал так, словно пробежал утомительный марафон. – Тут пятеро ваших… ну, которые из вашей колонны, остальные наши – успели сигануть с машины… Правда, Вадька Еремеев ногу вывихнул, хромает, как старый пират…

– Что с противником?

– Там фрицы радуются, что колонну подожгли… К немцам подкрепление из леса подошло – в маскхалатах, вооружены до зубов. За подбитой техникой прячутся, нет им резона за нами гоняться. Думаю, уйдут скоро…

– Наблюдай за дорогой. Покричи там, есть у ребят аптечка?

Прыгунов принес аптечку через несколько минут. Постоял немного, сочувственно поцокал языком. Девушка вздрагивала, но была в сознании, смотрела пронзительно и с мольбой. В ней имелось что-то оригинальное, Ида была не такая, как все.

– Ну, готовься, Ида Марковна, буду раздевать. – Шубин опустился на колени, высыпал на землю содержимое медицинской сумки. – Если стесняешься, закрой глаза.

Лучше бы не шутил: она смеялась, и от этого становилось больнее.

– Не трогай, товарищ капитан, сама сниму…

– Только не вздумай полностью раздеваться. Фуфайку расстегни, задери гимнастерку… что там у тебя еще под ней?

– Под ней все только начинается… – простонала девушка. – Там сорочка, два комплекта нательного белья… Холода боюсь – в детстве один раз промерзла, теперь паникую каждую зиму…

Ох уж эти женщины… Она стонала, выгибалась, задирая окровавленную гимнастерку. Все, что было ниже, Шубин разрезал ножом. Он не очень-то хорошо знал анатомию человека. Возможно, пуля зацепила легкое или прострелила одну из почек. Ранение было сквозным, в чем имелись и плюсы, и минусы. Минус – большая потеря крови, плюс – не надо вытаскивать пулю. Он подложил под спину девушки камень, увенчав его собственной шапкой – эти бабы такие принцессы на горошине. Ида ерзала, обильно потела. Он скормил пострадавшей таблетку от боли, обработал рану, заткнул ее комком бинта, туго обмотал вокруг спины, скормил еще одну таблетку. Девушка пыталась улыбаться, смотрела с благодарностью. Ходить ей было противопоказано, и все же она норовила встать. Попытка закончилась плачевно.

– Смирись, Ида Марковна. Тебя ранили, – увещевал Шубин. – С санинструкторами это тоже случается. Бойцы смастерят для тебя волокушу, будешь перемещаться со всеми удобствами.

– Вы так ее обхаживаете, товарищ капитан, словно она вам жена, – заметил Прыгунов. – Ладно, молчу, я ничего не говорил.

Диверсанты вели себя нагло, самоуверенно, будто находились на своей земле. Со стороны дороги трещали выстрелы – немцы отгоняли какую-то машину. Водитель не разобрался в ситуации, ворвался в зону обстрела. Резко дав по тормозам, он стал разворачиваться на узкой дороге. Разбились фары, стекла в кабине. Но водитель был жив и яростно крутил баранку. Пули превращали в лохмотья брезентовый тент. В кузове находились несколько красноармейцев, которые успели произвести по паре выстрелов, прежде чем умереть. Пули пробили бензобак, и «полуторка» вспыхнула и остановилась, перегородив движение в восточном направлении. Пламя перекинулось на кабину, и в считаные мгновения транспортное средство превратилось в факел. Диверсанты смеялись, живо комментируя ситуацию. Они не уходили – видимо, хотели убедиться, что топливо в бензовозах сгорело полностью. Одна из цистерн получила лишь незначительные повреждения. Диверсант бросил в люк горящую тряпку, скатился по лестнице и побежал к своим. Столб взвился в небо. Люди в халатах перекатились в канаву, открыли огонь по лесу. Красноармейцы лежали, не отвечая. Нападать на горстку бойцов диверсанты передумали. Сделали попытку атаковать, получили раненого и откатились. Пока занимались эвакуацией пострадавшего, бойцы подстрелили еще одного. Немцы испытывали недовольство. Раздраженно покрикивал командир, критикуя подчиненных. Диверсанты, забрав убитых и раненых, стали уходить. Тела вытаскивали на специальных тряпочных носилках. Помешать им не могли – фашисты прикрывали свой отход. Действовали четко, по науке – быстро отступали к дальнему лесу. Как только они скрылись, в лесном массиве загремели взрывы, видимо, уничтожили минометы.

Шубин кусал губы. Это была не его операция, он случайно оказался в этом месиве. Возможно, он вел бы себя иначе, если бы отвечал за безопасность колонны. Но как уберечься от подобных ситуаций? С этой зимне-весенней кампанией было что-то не так. Действовали на волне успеха, не имея четких планов, необходимых сил, материального снабжения. Диверсанты в советском тылу чувствовали себя как дома, уничтожая то немногое, что удавалось подвезти…

Через пять минут кучка людей вышла на дорогу. Красноармейцы прятали глаза, готовые умереть со стыда. Их вины в случившемся не было, но чувство испытывали омерзительное. Лучше бы умерли, чем эти адовы муки… Иду Левторович пронесли по полю и аккуратно пристроили на обочине. Девушка тяжело дышала, глядя в небо. Кровотечение остановили, но ей срочно требовалось медицинское вмешательство. Она перевела печальный взгляд на Шубина.

– Не говорите, товарищ капитан, понимаю, что произошло, не хочу смотреть на это…

Глаза наполнились слезами, она их закрыла, задрожала. В колонне все было безнадежно. Догорали бензовозы, скорбно застыли остовы машин. Повсюду лежали мертвые. Многие даже выстрелить не успели. Живых не осталось, очевидно, немцы добили раненых. На негнущихся ногах Шубин подошел к своей «полуторке». Сердце тоскливо сжалось. Он забрался в изувеченный кузов, пристроился на свободном от крови участке. Только он и Ида успели покинуть машину, прежде чем в кузов влетела граната. Виталик Шендрик прикрыл собой Оксану, но это не помогло. Осколок попал ей в голову, выдрал клок волос вместе с обломком кости. В глазах девушки застыло отчаяние. Эти люди только и успели понять, что произошло. От кровавого зрелища волосы вставали дыбом. Гоша Царьков, видимо, успел только подняться со своего места и рухнул с продырявленной грудью. Он, очевидно, стал что-то кричать – рот у него был открыт, глаза блестели. Капитан с перевязанной рукой даже подниматься не стал, понял, что не успеет спастись. Так и сидел, повесив голову на грудь. Кровь на коленях уже подсохла. Майор-артиллерист в бессильной злобе сжимал кулаки. В глазах безусого связиста застыл пещерный ужас. Молодость и быстрые ноги не помогли. Только усатый сержант сделал попытку оказать сопротивление, открыл огонь, привалившись к левому борту. Но быстро отстрелялся и повис головой к земле. «А ведь сразу мог догадаться, кто эти люди в санитарном обозе… – точил сознание Шубина подлый червячок. – Жалких секунд не хватило, чтобы взять инициативу в свои руки… Эх, ребята, что же мы творим, не бережем себя…»

Высшие силы, видимо, существовали. Но не для всех. К капитану Шубину они явно благоволили. Он знал, что когда-нибудь это кончится, найдет его законная пуля – возможно, уже отлита и покоится у кого-то в патронташе… Но пока так.

Представители армии и советских властей прибыли через двадцать минут. Ида размеренно дышала, умирать не собиралась, шептала, что все хорошо, она потерпит. Бог терпел и нам велел. Хотя какой, простите, бог? Разве он допустил бы такое, если бы существовал?

Тела красноармейцев стаскивали в одно место. Лева Прыгунов с бледным лицом сидел над мертвым другом. Он называл его Васяней, тряс и бормотал, что тот жив, он только что видел, как у парня дрожало веко. Он пытался реанимировать земляка, но все было бесполезно.

Со стороны Харькова прибыли две черные «эмки», грузовик с красноармейцами, чуть позднее похоронная команда на трофейном «двухтоннике» с железной будкой. Выжившие понуро мялись на дороге. При появлении старших по званию стали строиться в шеренгу. Четверо бойцов НКВД не имели отношения к происшедшему, но уехать им было не на чем, они стояли и ждали дальнейших распоряжений. Из «эмки» выскочил рыхлый коротконогий майор, схватился за голову, обозрев остатки колонны. Он был смертельно бледен, челюсть тряслась. Очевидно, товарищ нес материальную ответственность. Майор срывался на визгливый крик, топал ногами. Ему как воздух требовался виновник произошедшего. Он пожирал глазами понурых красноармейцев, имевших наглость остаться в живых.

– Как такое допустили? Я вас спрашиваю, товарищи?! Почему позволили сжечь колонну с топливом? Вы понимаете, чем это обернется? Я вас всех под трибунал! Да я вас на месте расстреляю! – Он расстегнул кобуру, впрочем, пистолет вытаскивать не стал.

Майору не хватало выдержки, он прекрасно понимал, что трибунал грозит именно ему – по крайней мере, оргвыводы будут сделаны. Он продолжал наскакивать на бойцов, требуя от них объяснений. Красноармейцы отворачивались, что-то бормотали. Майор накинулся на Прыгунова, как на единственного представителя младшего командного состава. Боец смотрел на него исподлобья – бледный, неподвижный. Он вообще был ни при чем, весь его грех состоял в том, что он случайно оказался в колонне в момент нападения. Кто-то из бойцов пытался это объяснить, но «ответственное лицо» не желало ничего слушать, наскакивало на сержанта, подобно петуху. Как они посмели?! Где были их глаза?! А может, специально сдали колонну фашистским диверсантам? Ничего, следственные органы разберутся…

Прыгунов, набычившись, смотрел в глаза майору. Пока тот визжал, брызгал слюной, сержант не произнес ни слова, всем своим видом выражал пренебрежение.

– Товарищ майор, побойтесь бога, – робко произнес ефрейтор с изрытым оспинами лицом. – Столько наших погибло, как вы можете…

– Да мне плевать, сколько вас тут погибло! – взвился майор. – Не можете выполнять свои обязанности – погибайте, невелика потеря! Вы были обязаны отразить нападение…

Это была последняя капля, переполнившая чашу терпения Прыгунова. Он ударил майора в челюсть с короткого расстояния! Не вынесла душа. Майор отшатнулся, схватился за лицо. Явный перебор. Но в чем-то Прыгунов был прав. Майор взбесился окончательно, выхватил пистолет и передернул затвор. Прыгунов глубоко вздохнул, распрямил спину. Шубин перехватил руку с пистолетом, но, в принципе, мягко.

– Товарищ майор, не надо. Не делайте то, о чем потом пожалеете.

– А ты еще кто такой?! – взревел оппонент. Он готов был рвать и метать.

Шубин объяснил в нескольких словах, кто он такой, а также поставил майора в известность, что люди Прыгунова не имеют отношения к происшествию.

– На вашем месте, товарищ майор, я бы лучше отдал приказ прочесать вон тот лесок. Если поспешить, диверсантов можно догнать. Им предстоит далекий путь, а следы на снегу хорошо читаются.

– Будешь учить меня, капитан?! – Майор осекся под насмешливым взглядом Шубина, заскрипел зубами. Он сбавил пыл, поколебавшись, убрал пистолет в кобуру. – Эй, бойцы, взять этого мерзавца! – Он ткнул пальцем в застывшего Прыгунова. – В изолятор его! Следствие разберется, и эта тварь ответит за все! – заявил он и машинально потер саднящую челюсть.

Шубин был бессилен в данном случае. Он бы сам на месте Прыгунова (да и на своем месте) поступил так же. Но воинское преступление имело место: поднял руку на старшего по званию. Штрафные подразделения существовали уже год, в них и гибла подобная публика. Ладно, хоть не к стенке без суда и следствия. Он угрюмо смотрел, как бойцы разоружают Прыгунова, ведут к машине. Парень не сопротивлялся, сообразил, что перегнул палку…

Два взвода красноармейцев в итоге вышли на тропу. Но это были поиски иголки в стогу сена. Время бездарно упустили. Похоронная команда собрала погибших. Их втаскивали в железную будку, укладывали друг на друга. Похоронщики накачали на своей службе неплохие мускулы. Иду Левторович Шубин лично отвез в госпиталь – одна из машин освободилась (красноармейцы убыли в лес и вряд ли могли вернуться до темноты). Водитель согласился сделать ходку в город. Парень оказался жалостливым, смотрел на девушку с сочувствием. Самостоятельно забраться в машину Ида не могла, пришлось подсаживать. Оказавшись в кузове, девушка от боли закусила губу и свернулась на полу. Въехали в Харьков. Небо затянуло тучами, казалось, уже вечер. Налетал ветер, сыпал колючий снег. Пострадавшая затихла, прерывисто дышала. Военные на въезде в город остановили машину, проверили документы. Вопросов не возникло. Здесь сходились многие дороги, движение уплотнилось, обыскивать каждую машину не могли физически. Все понимали: женщину нужно срочно везти в госпиталь.

Потянулась городская застройка. Многие дома имели разрушения, отсутствовали стекла в окнах. Жильцы закрывали проемы одеялами, забивали досками, чтобы хоть как-то сохранить тепло.

– На Сумскую улицу поедем, товарищ капитан! – крикнул из кабины водитель. – Это самый центр, военный госпиталь недалеко от площади Дзержинского!

– Устроит! – отозвался Глеб.

Сведения по городу Шубин имел отрывочные, восемь лет здесь не был. Улица Сумская, бывшая Либкнехта, считалась главной улицей Харькова. Она соединяла площадь Тевелева с парком Горького, далее тянулась к Лесопарку, а оттуда переходила в автодорогу, шедшую до Белгородской области. Площадь Дзержинского немцы переименовали в «Площадь имени Немецкой армии», но вряд ли это название устоялось. Мусор и обломки зданий с центральных улиц убрали, но город производил унылое впечатление. Проплывали мрачные здания. Некоторые строения остались в целости, другие лежали в руинах. По тротуарам бродили люди, похожие на тени. Городской парк выглядел жалко. Немцы планировали здесь зацепиться, рыли окопы. Бо́льшую часть деревьев уничтожила артиллерия. Валялись орудийные лафеты, обломки снарядных ящиков, стреляные гильзы. На перекрестке водитель остановился, ожидая, когда пройдет колонна по примыкающей дороге. С афишной тумбы свисали обрывки плакатов – их еще не сорвали. Русский текст призывал жителей записываться на «трудоустройство» в Германию. Прекрасные условия труда, достойная оплата, реализация всех своих профессиональных амбиций! Требовались медики, инженеры, квалифицированные рабочие. Эта кампания развернулась в городе чуть ли не с октября 41-го. Поначалу стелили мягко, брали только добровольцев, у них имелась прекрасная возможность изменить свою жизнь к лучшему. Обещали комфорт и радушный прием, уважение и заботу местного населения. По городу расклеивались афиши и плакаты, газета «Новая Украина» живописала счастливую жизнь харьковчан в Германии. Позднее уже не церемонились, появлялись предупреждения: в случае неповиновения будет применяться насилие. Людей увозили в Германию эшелонами – там они гибли от недоедания, от рабских условий существования. В Харькове оставались лишь те, кто не представлял интереса для промышленности рейха…

Госпиталь размещался в видном здании с классическими колоннами. Раньше здесь была областная больница. Здание почти не пострадало. Мины падали в саду перед лечебным учреждением, выворачивали деревья, но здание не тронули. Здесь было сравнительно тихо. Фронт ушел в район Ахтырки, везти оттуда раненых смысла не было. В беседке сидели раненые – любители никотина, держали оборону: на них наскакивала пожилая нянечка, кричала, что лучше бы от снега дорожки очистили, чем травить свои легкие в неположенном месте. Госпиталь работал в штатном режиме. На крыльцо выкатили тележку с трупом, укрытым простыней. Шубин свистнул. Прибежали санитары, переложили Иду на носилки. Девушка стонала – могли бы обращаться аккуратнее. Вышел грузный мужчина в белом халате, с большой головой, умными глазами и массивным угреватым носом и бегло осмотрел девушку.

– Это вы привезли? – спросил он.

Шубин кивнул.

– Ну что ж, не вижу ничего ужасного, думаю, справимся, – проговорил мужчина. – Повреждения незначительные. Для нашей медицины это уже не является неразрешимой задачей. Доктор Разгонов, хирург, майор медицинской службы, – мужчина протянул руку.

Шубин пожал ее, тоже представился.

– Добро пожаловать в Харьков, молодой человек. В нашем госпитале проходят лечение около двухсот военнослужащих. Немцы уходили в спешке, ничего не взорвали, палаты, кроватный фонд, медоборудование – все целое. Мы с колес приступили к работе – саперы еще обследовали чердаки и подвалы. Пока неразбериха, но скоро войдем в ритм. Главное, здесь безопасно, Харьков уже в тылу. В общем, спите спокойно, молодой человек, с вашей девушкой все будет хорошо. Оставьте ее данные.

– Спасибо, доктор, она не моя девушка. – Шубин смутился. – Познакомиться не успели, вышла неприятная история с атакой вражеских диверсантов. Знаю, что она из Ленинграда, зовут Ида Левторович. Документы у нее при себе, девушка в сознании… Не возражаете, если вечером загляну? Если время, конечно, позволит…

– Не ваша девушка, говорите? – У доктора был незлой внимательный взгляд. – Как скажете, капитан. Конечно, заходите, будем рады. Моя смена только начинается. – Доктор не поленился дойти до урны и выбросить окурок. – Парни, несите ее в операционную, посмотрим, что можно сделать. – Доктор Разгонов развернулся и, не попрощавшись, исчез в здании.

– Спасибо, капитан… – Ида лежала на носилках, пронзительно смотрела в глаза Глеба. – Правда, спасибо, вы хороший человек… – Рука соскользнула с носилок, коснулась его руки.

Мурашки побежали по коже. Шубин улыбнулся. Он отрешенно смотрел, как санитары вносят пострадавшую в здание. Нянечке с лопатой удалось загнать курильщиков в здание – они ворчали, что это безобразие, полицаи в селах и то ведут себя культурнее и гуманнее. За фигурной оградой сигналила санитарная машина. Водитель, доставивший Иду, махнул Шубину рукой и поспешил увести свою «лошадку». Въезжала новая машина. Правый борт, включая кабину, был живописно посечен осколками. Из здания потянулись зевающие санитары с носилками.

Шубин вышел за ограду, нашел скамью в заброшенном парке, закурил. Холода он не чувствовал: деревья и стены домов защищали от ветра. Он докурил, впал в оцепенение. Год и восемь месяцев идет война, а все никак не привыкнуть. Были люди – нет людей, только мертвые тела и память, как десять минут назад они смеялись, ругались, делали какие-то дела… Почему сломался «газик»? Почему подсели именно в эту колонну? Гоша Царьков и Виталик Шендрик живыми стояли перед глазами, только смотрели как-то грустно. Ведь командир не только посылает своих людей на смерть, но и заботится об их безопасности, как бы нелепо это ни звучало…

Он вышел из ступора, выбросил окурок и через десять минут вышел на улицу Либкнехта (нынешнюю Сумскую), где дислоцировался штаб 133-й стрелковой дивизии…

Коваленко опоздал на пять минут, прибежал запыхавшийся, с покаянной миной. Утро выдалось умеренно теплым, снег не шел.

– Виноват, товарищ капитан, патруль привязался! – прокричал лейтенант, выворачивая из-за угла. – Мурыжили, документы мои мусолили. Пройдемте, говорят, до ближайшей стенки. Вот же кретины.

– Ты вроде жив, – засомневался Шубин.

– Чуть не обделался со страха, – признался Коваленко. – Пришлось объяснить, используя все возможности русского языка, что они не правы. Хорошо офицер подошел, извинился. Их, видите ли, не устраивает, что военнослужащие бегают по городу в отрыве от своих подразделений. И поди пойми, чем они отличаются от диверсантов. Пойдемте, товарищ капитан, а то замерзли уже. Через площадь Дзержинского пройдем, здесь близко. Вы «Госпром» видели? Такого даже в Москве не строят. Стоит наша главная достопримечательность – ее никто особо не обстреливал.

Город просыпался, по заснеженным дорогам ползли обледеневшие «полуторки» и «эмки». Горожанка, закутанная в шаль, протащила санки с привязанными к ним баками. Мирные жители выходили на улицу, шли по своим делам. Вдоль дороги высились монументальные здания. Раньше здесь были магазины – гастрономы, универмаги; сейчас витрины были разбиты, в стенах зияли провалы от попаданий артиллерийских снарядов. Центр Харькова когда-то был красив, у каждого здания свои архитектурные особенности. Сейчас все было серым, покалеченным. Даже целые строения казались ущербными. Чернели оконные глазницы – в этих помещениях никто не жил. Из других окон торчали трубы буржуек. Народ отогревался. Для многих печки считались роскошью. Люди с нетерпением ждали весны, чтобы снять хотя бы часть проблем, связанных с отоплением.

На площади Дзержинского, переименованной оккупантами в площадь Немецкой армии, властвовал ветер, он гнул деревья. Катились пустые консервные банки, зияли выбоины в асфальте. На площади возвышался сложный архитектурный комплекс – нечто невиданное для современной советской архитектуры: «свечки» высотой не менее двенадцати этажей устремлялись в небо. Остекление было практически сплошным – но это раньше; сейчас, как и во всех домах, разбитых окон было больше, чем целых. Каждое высотное здание соединялось с соседними шестиэтажными перемычками, и все это представляло единый гигантский комплекс. Сооружения уцелели, лишь кое-где зияли выбоины, валялись горы мусора, деревья. Здесь было сравнительно многолюдно. У подъезда стоял грузовик – люди в форме что-то разгружали.

– Вот оно, – с важностью сказал Коваленко. – «Госпром», архитектурная гордость Харькова. Нигде такого нет, даже в Москве. Сущий конструктивизм и море железобетона. Повреждения незначительные, восстановят. Внутри загадили, но тоже не проблема.

– Я слышал, в этом комплексе работало правительство Украины? – вспомнил Шубин.

– Точно, – согласился лейтенант. – Эту красоту поднимали шесть лет, с тысяча девятьсот двадцать восьмого по тысяча девятьсот тридцать четвертый. В муках творение рождалось. Сколько было споров, переделок, согласований… Комиссии из Москвы одна за другой ехали. Знаменитый человек возглавлял проект – Алексей Бекетов, известный архитектор. Он, кстати, в эвакуацию не уехал, здесь в сорок втором и скончался от голода. Я еще мальком был, когда строительство шло, но все помню. Харьков был украинской столицей – красивее Киева, красивее всех прочих городов. А какая здесь промышленность! Третий город в Союзе после Москвы и Ленинграда. Ведь было же чем гордиться, верно, товарищ капитан? В «Госпроме» работал Совет народных комиссаров Украины. Строительные работы еще шли, а комплекс уже функционировал.

«Именно здесь в тридцать третьем году пустил себе пулю в лоб председатель правительства УССР Скрипник, – подумал Глеб. – Не стал дожидаться, пока за ним придут».

– Потом столицей стал Киев, – продолжал просвещение Коваленко. – А в «Госпроме» обосновались местные власти. Внушительно, согласитесь? Ничего, отстроим, отремонтируем, еще красивее станет. Мы же не немцы. Они, когда эту площадь заняли, конюшню в «Госпроме» устроили, просто варвары… А выше – представляете, – Коваленко засмеялся, – при немцах обезьяны жили. Самые настоящие обезьяны: шимпанзе, макаки, мартышки. Зоопарк под боком разбомбили, а жить где-то надо, вот обезьяны сюда и перебрались. Обосновались, жили как все, детишек рожали, у немцев еду воровали. Никак их выгнать не могли, и сейчас где-то прячутся, там ведь миллионы закутков и помещений… Пойдемте через комплекс. Дальше улица Анри Барбюса, выйдем на Сумскую… то бишь Либкнехта.

Массивные здания из стекла и бетона оставались позади. Немцы эту площадь обороняли вяло, разрушений почти не наделали. У входа в подвалы стояли красноармейцы с автоматами. Навстречу через мостик двигалась колонна. Бойцы с автоматами гнали задержанных. Люди шли с опущенными головами, кто-то в немецких шинелях, кто-то в штатском, небритые, с опухшими лицами. Пришлось остановиться, пропустить процессию. Люди проходили мимо, потупив взоры, по сторонам почти не смотрели. Молодые лица сменялись пожилыми, морщинистыми, двое прихрамывали, кто-то прыгал на костыле, а поврежденная нога неестественным образом торчала вбок. В колонне находились раненые с окровавленными бинтами. На лицах людей застыло обреченное выражение. Лишь один из них – рослый, с окладистой бородой и роскошным синяком под глазом – смотрел дерзко, с презрением. Он встретился глазами с Шубиным и не отвел взгляд – брезгливо сморщился и плюнул под ноги.

– А ну шевелитесь, чего плететесь как сонные мухи! – прикрикнул конвоир. – Не выспались? Ничего, на том свете отоспитесь!

Над толпой прошелестел недовольный гул. Бородатый открыл рот, чтобы ответить дерзостью, но передумал, закрыл. Видимо, появление второго синяка посчитал излишеством. У этих людей были славянские лица. С мостика колонна свернула к задним дворам «Госпрома». Красноармейцы у входа в подвал ждали именно их.

– Полицаи, – лаконично объяснил Коваленко. – Продолжают отлавливать. Видно, ночью предприняли попытку вырваться из города. Расстреляют, к бабке не ходи, куда еще эту публику девать? Соберут побольше, вывезут за город и расстреляют. Пойдемте, товарищ капитан…

Улица Сумская практически не пострадала. Здесь раньше размещались гестапо, городская комендатура. Теперь вновь вернулась советская власть, кипела жизнь. Нацистскую атрибутику выбрасывали из окон, сгребали в кучи и сжигали. В глубине здания играл патефон, красиво пел Марк Бернес. Ветер гнал вдоль дороги обрывки немецких плакатов, призывающих граждан записываться в полицию. У жилого дома мужчина детским совком собирал снег в ведра – хоть такая вода.

Коваленко продолжал ликбез. Родители, пережившие оккупацию, много рассказали. Соглашателей и коллаборационистов в Харькове оказалось с избытком. Откуда столько? Видимо, копилось у людей недовольство советской властью из-за голода, репрессий, скудного снабжения. Но при чем тут советская власть? Коммунисты все правильно делали: уничтожали мироедов, кулаков, буржуев, тайных заговорщиков – именно они довели людей до ручки своей подрывной деятельностью. Без этого сброда страна давно бы процветала и являла пример всему миру! Немцы, войдя в город, стали создавать органы военного управления. Вся власть принадлежала комендатуре. Последняя выпускала приказы, распоряжения и контролировала их выполнение органами местного управления. Немцы разбросали отделы комендатуры по всему городу. С отдалением фронта сформировали комендатуру армейского тылового района. И сразу бросили клич: все желающие могут записаться в шуцполицию – вспомогательную полицию. Кадрового голода шуцманшафт не испытывал. Харьковских сотрудников полиции называли хильфсполицаями. Штаты укомплектовали полностью – из местных добровольцев. Во главе подразделений вставали украинские националисты, прибывшие с Западной Украины. У них в ходу были словечки: «самостийность», «незалежность» – они ратовали за отдельное независимое государство Украину, но при этом активно сотрудничали с оккупантами и вылизывали им пятки. Полицейские проводили карательные рейды, нагоняли страх на население.

– Разный там был сброд, – бубнил Коваленко. – Были трусы, были идейные, всякая уголовная шпана, записывались пленные красноармейцы – многие потом сбегали, чинили пакости бывшим хозяевам… В Харькове действовал подпольный обком ВКП(б)У. Мои родичи пару раз выполняли для них поручения. Подпольщики специально отправляли на службу своих людей, чтобы выведывать вражеские планы. С ними и советские разведчики работали: добывали секретные документы, склоняли полицаев к дезертирству. Однажды накрыли группу – два часа шла перестрелка, а как всех поубивали, полетели головы полицейского начальства и даже клятых западенцев… А позднее всех, кто прибыл с запада, фрицы репрессировали – до кучи, чтобы не очень мнили из себя. Одних расстреляли, других за решетку упрятали до лучших времен. Теперь сидят у нас в плену и плачутся: дескать, немцы нас гнобили, теперь вы гнобите…

За перекрестком, у сквера, сохранился сколоченный из досок помост. Сюда сгоняли население и вешали приговоренных к смерти. Покидать мероприятие до его окончания гражданам воспрещалось под страхом того же повешения.

– У здания областного комитета партии то же самое было. Вешали прямо на балконе над парадным крыльцом – в основном подпольщиков, отловленных партизан. Лютое зрелище, товарищ капитан… Дети плачут, бабы орут, паника, народ разбегается, давка, немцы стреляют поверх голов, а то и по людям… В плане убийств немцы большими выдумщиками были. Пригнали специальный автомобиль с герметичным кузовом, «газенваген» называется. Сначала никто не понимал, что за штука ездит по городу. А это машина для уничтожения людей, душегубка, проще говоря. Набивают в кузов толпу людей, запирают, пускают угарный газ – и все умирают в корчах… – Лейтенант передернул плечами. – Всякий раз, как представлю, так мороз по коже… Могли обычных людей на улице хватать, убивать для устрашения прочих – национальная забава у них такая… И вы еще не знаете, что тут с евреями происходило…

Шубин слушал не перебивая. Харькову досталось. Ленинградцам в блокаду тоже выпала несладкая жизнь, но в их город хотя бы немцы не заходили. В декабре 41-го всех евреев по велению коменданта обязали переселиться в район ХТЗ. В те самые бараки для временного проживания, куда Коваленко вел Шубина. Там и устроили еврейское гетто. Каждый день из него вывозили несколько сотен евреев и доставляли на расстрел в Дробицкий Яр. Уже через несколько месяцев в гетто никого не осталось, и оно прекратило существование. Но расстрелы в Дробицком Яру продолжались – убивали военнопленных, недовольных властью, психических больных. Сколько тысяч там сгинуло, никто не считал. И упомянутый яр не единственное место, где уничтожали людей. Много было мест: Лесопарк, Холодногорская тюрьма, Салтовский поселок, где уничтожали пациентов клиники «Сабурова дача»[1], гостиница «Интернационал» в самом Харькове. А вдоль улиц Сумской и Благовещенской не осталось фонарного столба, на котором бы не висел человек…

– Жрать было тупо нечего, товарищ капитан. Немцев эта тема не заботила. Городские власти тоже. Поставки продовольствия почти не осуществлялись – только властям и их прихлебателям. У меня отец похудел на тридцать кило, мама тоже еле ходит. Ели кормовую свеклу, шелуху картофеля. Казеиновый клей употребляли, он чем-то похож на свернувшееся молоко. Домашних животных съели по всему городу – вы видели хоть одну собаку? Говорят, на рынке продавали человеческое мясо, хотя за это даже немцы наказывали. Люди опухали, с трудом ходили. В Ленинграде видел, как люди впрягаются в санки и везут своих умерших родных и близких. И в Харькове та же картина, а это город с миллионным населением! Сил не было похоронить, да и земля мерзлая, вот и оставляли тела в парках и скверах. А если кто-то на окраине жил, то в окрестных лесах. Когда-нибудь подсчитают, сколько людей погибло, а сейчас даже представить страшно…

– Твои-то как перебивались?

– Смекалкой, – усмехнулся лейтенант. – В Харькове рынки работали, их тут много: Благовещенский, Конный, Рыбный, Сумской… Как началась оккупация, деньги вообще не принимали, только натуру. Всю мою детскую одежду на продукты обменяли. У родителей странность была: ничего не выбрасывали, аж с моего младенчества, все в кладовке хранили. Помню, ссорился с ними: на хрена вы это барахло держите? Отец на днях пошутил: теперь понимаешь, на хрена? Свою одежду сбывали – а у мамы были красивые платья, да и шуба ничего такая. Часть мебели продали, всякие лампы, торшеры, подсвечники, ювелирные побрякушки. Не зажиточные они, но кое-что скопили за долгую жизнь… Потом деньги вернулись в оборот – распечатали кубышку. Цены взлетели. Килограмм ржаного хлеба – двести двадцать рублей. Пшеница – еще выше, картошка – сто. Сахар вообще под тысячу, такие продукты и не покупали. А средняя зарплата шестьсот рублей, как вам это нравится? Немцы даже не заморачивались, оставили в ходу рубли. На такую зарплату на рынке не разгуляешься. Только на макуху хватало, это жмых, то, что остается после выжимки масла из семян. Не разжиреешь на такой еде. Но через год и кубышка кончилась. Не сидеть же, дожидаясь голодной смерти? Мама что-то шила соседям. Отец на авантюру пустился. Многие ездили в село: собиралась группа граждан, на телегу – и в окрестные села. Часть вещей еще осталась, вот и сбагривал отец сельчанам старые шмотки. Пиджак – два пуда муки, золотые часы – пара буханок хлеба, старый плащ – килограмм сала. Могли разбойники напасть и все отобрать, могли полицаи на посту порыться в вещах и забрать то, что им приглянулось. Но кое-что довозил до дома, как-то тянули.

– Молодцы они у тебя, – похвалил Шубин.

– Творческие люди, – осклабился Коваленко. – Они ведь не старые, рано меня родили. Отцу пятьдесят шесть, мама на год моложе. Ослабли, конечно, но раньше знаете как бегали? В Германию их хотели забрать. Накапала какая-то гнида, что есть пара крепеньких людей, могут еще послужить великому рейху. Полицаи нагрянули и очкарик из СС. Пришлось спектакль разыгрывать: папаня кашлял, как чахоточный, за стену хватался; мама полуслепую из себя изображала. Очкарик как увидел их немощь, его чуть не вырвало – развернулся, ушел. Полицаи злые были, хорошо, стрелять не стали – обматерили и тоже за дверь… Давайте поднажмем, товарищ капитан. Скоро девять, а нам еще два квартала пахать. Войска ждут смотра, так сказать…

На рассвете двадцатого февраля Манштейн нанес удар под дых загнанной в мешок 6-й советской армии! Прибывшему в штаб капитану Шубину предстала картина взорванного муравейника. Метались люди; телефоны и радиостанции, казалось, были раскалены от частых переговоров. Такое ощущение, что центр Харькова штурмовали армады танков! Но перед самим Харьковом угроза пока не стояла, катастрофа случилась с войсками в междуречье Днепра и Северского Донца. Бледный, как мумия, полковник Макарчук накручивал диск телефона, потом в раздражении бросил трубку, уставился на Шубина невидящими глазами.

– Стряслось, товарищ полковник?

– Стряслось, мать их за душу! – вскакивая, взревел Макарчук. – Ведь все было ясно как божий день! Чертовы стратеги, куда смотрели?! – Он осекся, рухнул обратно на стул, стал растирать виски. Немного успокоившись, поднял голову. – Забудь о том, что мы думали, Шубин. Станем орать на всех углах, что мы предупреждали, враз окажемся у стенки. Крайних уже не найдешь. Но ясно, что напортачили наверху. В общем, плохи наши дела, никаких указаний нет, наблюдаем и ждем… Ты перевез своих людей к штабу?

– Так точно, рота здесь. Тема Ахтырки, полагаю, уже неактуальна?

– И как ты догадался? – передразнил Макарчук. – Ты прав, наступление на запад в создавшихся условиях смотрелось бы странно. Даже разведка в тех краях не имеет смысла. Думаю, наши начнут отходить, создадут рубеж обороны у западных предместий Харькова. Получен приказ армейского командования: в ближайшие дни дивизию из города не выводить, готовить Харьков к обороне. Это при том, что на город пока никто не покушается… Ты нужен мне здесь, Шубин, сиди и не возникай, как бы ни хотелось помочь Родине…

Сводки с фронта поступали неутешительные. Наступление до двадцатого февраля развивалось успешно. Бронетехника танковой группы в ходе рейда в Красноармейск перерезала железную дорогу Сталино – Днепропетровск и находилась в шестидесяти километрах от Запорожья. 4-я танковая армия противника уже выходила на позиции, целилась на Павлоград. Утром двадцатого февраля 1-й танковый корпус СС нанес сокрушительный удар во фланг Юго-Западного фронта, и произошла катастрофа. Успех флангового удара развивала дивизия СС «Рейх». Уже через сутки немцы взяли Павлоград и окружили два танковых и один кавалерийский корпус, шедший на Запорожье и Днепропетровск. Началось избиение. Генерал Попов умолял Ватутина разрешить отвести войска, но согласия не получил. В высоких штабах не верили, что положение столь плачевно. Через день окружение замкнулось, танковые части стали уничтожать артиллерийским огнем. Ватутин осознал ошибку и с опозданием отдал приказ остановить наступление, переходить к обороне. Но танковая группа Попова уже фактически прекратила существование. 6-я армия Харитонова находилась в отчаянном положении: враг отсекал от нее крупные части, уничтожал их в котлах. Теперь уже Ватутин просил Ставку принять меры, провести контрнаступление на южном участке фронта. Но наступление провалилось, крупные силы Красной армии попали в окружение у Дебальцево и были перемолоты. Пало сопротивление в районе Красноармейска. Танкисты дивизий «Рейх» и «Тоттенкопф» заняли Лозовую. Танковый корпус Гота преследовал тех, кому удалось вырваться, и уничтожал. У немцев появлялся реальный шанс отвоевать оставленные позиции, завладеть рубежом по Северскому Донцу и зайти в тыл советской группировке в районе Харькова.

Город жил прифронтовой жизнью. Удвоилось количество патрулей на улицах. На перекрестках стояли бронетранспортеры, пулеметчики прятались за мешками с песком. Люди перешептывались, возникали ложные слухи. Власти скупо информировали: южнее Харькова идут бои, советские войска успешно сдерживают наступление противника. Мысль о том, что город снова перейдет к неприятелю, не давала людям покоя. Одни тихо радовались, другие молились, чтобы этого не произошло. Но пока ничто не говорило о готовящемся штурме Харькова. Западные рубежи в районе Ахтырки подвергались артиллерийским налетам, но в наступление гитлеровцы не шли. В город сплошным потоком поступали раненые. Было много тяжелых. Полевые хирургии работали круглосуточно. Тяжелые бои шли южнее Харькова. В город по приказу штаба Воронежского фронта прибывали подкрепления: артиллерийская часть, несколько стрелковых батальонов. Разведчики Шубина, расположившиеся в палаточном городке, изнывали от безделья. Люди недоумевали: почему их не задействуют? «Ожирели уже на казенных харчах, – ворчал Прыгунов, влившийся в коллектив разведчиков. – Скоро в дверь не пролезем, в атаку будут краном поднимать». Сержанты гоняли солдат по беговой дорожке, отрабатывали навыки рукопашного боя, метания гранаты на дальность. Моральный дух также нуждался в упрочнении. Из политотдела дивизии прибыл специально обученный поднятию морального духа майор, который два часа поднимал идейно-политический уровень бойцов. Солдаты украдкой зевали, терли глаза, и каждый задавал себе вопрос: а что же нового сказал майор?

Двадцать восьмого февраля 40-й танковый корпус гитлеровцев был уже в районе Северского Донца, южнее Изюма – эти позиции он оставил в январе, а теперь забрал обратно. Танковая группа Попова уже не оказывала сопротивления: несколько уцелевших танков пытались вырваться из окружения, но кончился бензин, и попытка прорыва провалилась. Продвинуться дальше Изюма немцы не смогли, закреплялись на этом рубеже, присматривались к левому берегу реки. Пространством между Изюмом и Харьковом противник пока не овладел. Юго-западнее дрались находившиеся в окружении остатки корпусов Харитонова: два танковых, кавалерийский, потрепанные стрелковые дивизии. Численность войск в котле достигала ста тысяч человек. Был получен запоздалый приказ об отходе, и измученные войска кинулись на прорыв в северном направлении. Части войск удалось пробить кольцо окружения…

– Смотри, капитан. – Полковник Макарчук расстелил на столе свою любимую карту, испещренную пометками. – Немцы у Изюма, но силы у них незначительные, рассеяны по большому пространству и вряд ли соберутся в кулак: равнина простреливается нашей дальнобойной артиллерий. Части наших войск – это порядка пятидесяти тысяч человек – удалось вырваться из окружения, и сейчас они с боями отступают вот сюда, к Северскому Донцу, на рубеж Балаклея – Красный Лиман. Изюм вот здесь, и немцы воспрепятствовать продвижению наших подразделений не смогут. Восточный берег в этом районе поднят относительно западного, там меловые скалы. Вот здесь, на участке шириной шесть-восемь километров, есть идея зафиксировать линию обороны. Единственный мост у деревни Гусянка, она на левом берегу. Мост, насколько известно, цел. Если пропустить по нему войска, а потом взорвать, мы получим естественную преграду в виде реки. Глубина Северского Донца в данном районе приличная, лед тонкий. Берега крутые, технику не спустишь. А те места, где это возможно, проще контролировать, чем весь берег. С высокого берега удобно держать оборону. Остатки шестой армии направляются в этот район, будут там через пару дней… ну или как получится. Немцы не дураки, понимают, что, если мы займем здесь оборону, нас уже не сковырнешь. Мы опасаемся, что со стороны Изюма выступят мобильные группы, чтобы удержать район до подхода крупных сил. А это конец, понимаешь? Южнее Гусянки равнинная местность, лесов немного, артиллерия просто положит наших ребят, немцам даже атаковать не придется. Чуешь, к чему веду? Тогда слушай задачу: выдвинуться всем составом в этот квадрат, провести разведку, выявить наиболее удобные участки для обороны. Если поспешите, то опередите немцев, а они обязательно пойдут вверх по течению. Не знаю, сколько придется продержаться: возможно, несколько часов, возможно, и несколько суток. Будешь докладывать в штаб о складывающейся ситуации. Транспорт у тебя есть. Собирай людей, и через полчаса – по коням, времени нет. Расстояние от окраин Харькова чуть больше семидесяти километров. В том районе нет ни наших, ни тех. И просьба вчувствоваться, капитан, какая ответственность ложится на твои плечи…

«Первые ласточки» появились около трех часов пополудни. Прибежал взволнованный Сенченко, сообщил, что на связи старший лейтенант Марголин. Такой же взволнованный Файзуллин протянул Шубину трубку, когда тот вошел в избу.

– Товарищ капитан, Марголин на проводе… – Голос подчиненного почти сливался со скрежетом эфира, хотя старлей находился в пятистах метрах от них.

– Мы видим немцев… Их немного, кажется, трое. Идут к вам вдоль левого берега. Они в маскхалатах, прижимаются к тальнику, вооружены автоматами. В данный момент приближаются к нашим позициям, но мы их трогать не будем, пусть проходят. Мы наверху, они внизу, возможно только огневое поражение, значит, будет шум. А если есть трое, то где-то есть и больше…

– Хорошо, понял тебя, Марголин, пусть проходят, мы их встретим.

– Учтите, товарищ капитан, у вас не больше пяти минут.

Что-то подобное Шубин заранее предусмотрел. Тревожная группа сидела в готовности. Маскхалаты надели мигом. Шубин повел людей лично. Бойцы гуськом перебежали деревенскую улицу. Тропинку к расщелине уже протоптали. В самой теснине тоже убрали лишние камни, вычистили снег – проход к реке был свободен. Спуск к тальнику был крут. Старались идти без шума, пригнув головы.

– Бандурин, не хватайся за меня, – прошипел Лобов. – Я тебе что, спасательный круг?

– Потерпи, дружище, приму устойчивость… Под воду боюсь провалиться… С детства испытываю страх к воде, после того как в лодке с братом перевернулся, – признался Бандурин.

– Ну ты даешь, – удивился Лобов. – А на гору как козлик лез, ничего не боялся.

– Так это, знаешь ли, разные виды спорта.

– Заткнитесь вы, – прошипел Шубин. – Времени не было поговорить?

О том, что Бандурин боится воды, он слышал впервые. Ладно, никто не предлагал купаться в проруби.

Прошло не больше трех минут, настала тишина. Скорченные фигуры сливались с рельефом побережья. Наверху на скалах было тихо: Файзуллин сообщил по рации, чтобы молчали, внизу проводится важная операция. Солнце очень кстати спряталось за облачко. День шел на убыль.

Чужаки появились через минуту. Донеслась приглушенная немецкая речь. Вражеские солдаты не чувствовали подвоха. На берег они не выходили, осторожно шли по льду, прикрываясь тальником. Еле слышно позвякивала амуниция. Возникли силуэты – плечистые, уверенные в себе, вальяжно идущие по чужой земле. Маскхалаты, сбруи с амуницией, под капюшонами каски.

– Где деревня, Теодор? – спросил один. – По всем приметам она должна находиться в этом квадрате.

– Да, Курт, я тоже вижу мост, – отозвался товарищ. – Уверен, деревня рядом, за этими скалами, в чем мы и убедимся через несколько минут. Прибавим ходу, друзья. Да аккуратно ступайте, чтобы не провалиться в эту проклятую реку…

Из кустарника показалась нога, мужчина запнулся, потерял равновесие. Невольно шагнул вбок, и это стало ошибкой. Он рухнул на лед всей своей массой. Раздался треск, лед лопнул, и солдат начал погружаться в воду. Он попытался выкатиться на сухое, но безуспешно, холодная вода втягивала как трясина. Пальцы в кожаных перчатках вгрызались в лед, но срывались. Каким-то чудом он все же подался вперед, лег на грудь. Из кустов на коленях выбрался красноармеец Гагарин – приземистый, бывший охотник, когда-то работавший в звероводстве под Иркутском. Он ударил немца в лоб прикладом. Пальцы фашиста сорвались с кромки льда, солдат сделал ужасные глаза и погрузился в воду. Назад он уже не вынырнул.

Остальные немцы не пришли на помощь товарищу. Им было чем заняться. Поначалу они выпучили глаза, схватились за оружие. Но опасность проворонили, она пришла с другой стороны. Велиханов атаковал замыкающего, сбил с ног, сдавил горло. И как-то устоял от соблазна воспользоваться своим знаменитым ножом. Немец схватился за руки, сдавившие шею, засучил ногами. Велиханов вытаскивал его осторожно, чтобы не провалиться под лед. Рядом подпрыгивал Бандурин, не зная, за что хвататься. Подбежал Лобов, помог товарищу. Еще один боец, Конченый, атаковал центрального. Немец в ужасе закрутился, передернул затвор. Но автомат висел на груди стволом влево, и, чтобы открыть огонь, нужно было стащить ремень с шеи. Сильные руки схватили немца за ворот, выдернули на берег. Лед хрустел, стал крошиться у противников под ногами. Конченый работал ножом не останавливаясь, ожесточенно наносил удары. Немец хватался за его руку, но силы уходили, мутнели глаза. Последний удар пришелся в горло – жертва изогнулась дугой и, слава богу, отмучилась.

– Ты и впрямь конченый, – с опаской пробормотал Лобов.

Обладатель странной фамилии повалился на спину и откинул голову. Он шумно восстанавливал дыхание, приходя в себя.

– Правильно он сделал, – проворчал Велиханов. – Я бы тоже эту тварь зарезал… – И задумчиво уставился на придушенного солдата.

– Бандурин, помоги… – прохрипел Конченый, вставая на колени. – В прорубь этого поганца…

– Да иди ты, – испугался Бандурин.

Помогли Лобов с Гагариным. Мокнуть не хотелось, мертвое тело ногами отпихнули к полынье, где уже упокоился один из солдат. Мертвец неохотно погружался в воду, всплывал, скаля зубы, что и стало причиной неуместных шуточек.

Выживший лежал на берегу, приходил в чувство. Глаза затравленно таращились. Он был здоров, но в этот час исчерпал свой физический потенциал. Бандурин перевернул его на спину, стянул запястья ремнем и вернул в исходное положение. Немец находился в сознании, глаза затянула тоскливая муть. Он имел ничем не примечательное лицо, густые брови. Шубин склонился над ним, потряс. Жить будем или хватит уже?

– Товарищ капитан, да кончайте его, – прозвучал сверху глас, но явно не от бога. – Что он вам скажет?

– Так, не подглядывать. Спрятались, бойцы, ведем наблюдение за местностью. – Немец вздрогнул, реагируя на чужую речь, и очень удивился, услышав немецкий язык, на котором заговорил Шубин: – Назови себя, приятель. Номер подразделения, какую задачу выполняете.

– Роттенфюрер Пауль Ренштайн, третий пехотный полк дивизии «Рейх»…

Новость не из лучших. Пресловутая дивизия «Рейх» воевала практически безупречно. Именно ее танки уничтожали бронетехнику генерала Попова, ее солдаты окружали и уничтожали в котлах разрозненные советские подразделения. Пару дней назад дивизия «Рейх» вышла в окрестности Изюма, сузив до минимума возможность маневра для советских войск. А теперь ее солдаты прощупывают почву на Северском Донце, примерно зная, куда направятся разбитые под Павлоградом войска.

– Наша задача – выяснить обстановку в районе моста, узнать, не вышли ли сюда русские войска… – хрипло выдавливал из себя эсэсовец. – Мы должны были пройти еще километр за мостом, переправиться на правый берег и вернуться к своим…

– Где находятся ваши?

– Выдвинулись несколько групп… Старший – гауптштурмфюрер Вальтман… В составе отряда шестьдесят человек, есть два вездехода и мотоциклы, приспособленные для езды по бездорожью… Я не могу сказать, где сейчас находятся наши люди. Возможно, километрах в трех отсюда или ближе. Вездеходы идут по левому берегу от деревни Батурино, это в пятнадцати километрах отсюда, там есть мост, способный выдержать не очень тяжелую технику…

Из бессвязного лепета явствовало, что противник мог использовать для продвижения оба берега. Дорога в Батурино пролегала через деревню Гусянка и для вездеходов была проходимой. Шестьдесят человек… Шубин задумался. Не беда, бывали времена и похуже.

С чего этот парень решил, что его оставят в живых? Доверительная беседа способствовала? Он начал извиваться, когда Конченый схватил его за шиворот. В горле перехватило, немец издавал невнятные звуки. Лобов помог товарищу, грузное тело выбросили на лед, отпихнули в четыре ноги. Процесс избавления от фрица нашли оригинальный: туловище проехало по льду, сверзилось в полынью, куда уже успели нырнуть двое. Но этот оказался крепким орешком, жить хотелось, пусть и понимал, что шансов выжить ноль. Он хрипел, плевался, цеплялся за лед всеми конечностями. Лед с хрустом ломался. Эсэсовец погрузился в воду, всплыл. В глазах метался ужас. Амуниция тянула ко дну. Он яростно работал руками, подтягивался, но руки слабели.

– Как я его понимаю, – задумчиво вымолвил Бандурин. – Тоже не люблю находиться в воде, особенно на глубине… Нужно было со скалы его сбросить. Пусть на миг, а птицей бы стал…

«Утопленник» погрузился в воду, больше не появлялся. Но он отчаянно барахтался под водой, хотел выплыть, но потерял «окно». Мощный удар потряс ледяную корку в паре метров от полыньи. Затем немного дальше.

– Холодно, – пробормотал Бандурин. – Еще холоднее…

Потом стало тихо. Красноармейцы вынули кисеты, трофейные зажигалки.

– Так будет со всеми… – щерясь, мстительно пробормотал Велиханов.

– Лучше не надо, – нервно засмеялся Гагарин. – Тогда все наши реки из берегов выйдут.

Положение становилось каким-то неопределенным. Люди потянулись в расщелину, чтобы не маячить при свете дня. Снова «черный вестник» Сенченко спешил навстречу, спотыкался о камни. Лицо бойца раскраснелось от возбуждения.

– Товарищ капитан, где вы ходите? – забыв про субординацию, проговорил он, проглатывая слова. – Старший лейтенант Марголин на связи… Кажется, снова немцы!

Шубин припустил в дом, схватил трубку.

– Командир, где вас носит? – Марголин на другом конце беспроводной линии был взвинчен. – У нас опять ЧП. Мимо вот-вот пройдут два тягача-вездехода. Тяжелые такие штуки, их используют для перевозки дальнобойных гаубиц. Движутся вдоль реки, недавно вышли из леса, скорость небольшая. Кроме вездеходов никого, пехоту не видим. Но если учесть, что в каждую машину влезет человек по шесть… Что нам делать, товарищ капитан? Пропускаем? Они идут к вам в деревню, по крайней мере, мимо не проедут…

– Пропускай, будем разбираться. – Шубин бросил трубку и пулей вылетел из хаты.

Минометный обстрел начался ровно в полночь. Раздался нарастающий вой. Кто-то ахнул: «Атас, пацаны!» Мина шлепнулась посреди реки, пробила лед и подняла столб воды. «Без этого никак», – обреченно подумал Шубин. Все, о чем боялся подумать, начинало сбываться. До леса километра полтора, понятно, что опушку оборудовали под минометные позиции.

– В укрытия! – закричали, надрывая глотки, командиры. – Прячьтесь, парни, не высовывайтесь! Пулеметы с собой, они нам еще пригодятся!

Вторая и третья мина легли недалеко от первой, и мелкая река едва не вышла из берегов. Еще два снаряда сработали на правом берегу реки: разбросали тела мотоциклистов, превратили в труху их транспортные средства.

– Вот туда и бейте! – злорадно кричали разведчики. – Мазилы хреновы!

Видимо, в поле окопались корректировщики с рацией (их и приняли за зайцев). После короткой паузы обстрел продолжился. Теперь мины ложились точнее. Ухнуло на левом берегу реки, обвалился кусок обрыва. Дрогнула опора моста, но устояла – это попадание было случайным. Сносить переправу немцы не хотели: сделать это – то же самое, что прострелить себе руку. Следующая кучка мин упала на левый берег: взрывы рвали землю, кустарник. От грохота заложило уши. Шубин сполз с террасы, заткнул уши. Грохотало все ближе, дрожали скалы. Никто не убегал в деревню, люди рассредоточились по расщелинам, набились в них, как селедки в бочку. Несколько человек скатились с уступа, забрались за камни – и своевременно: взрывы грохотали уже здесь! Шубин скорчился, прижал колени к животу. Осталось лишь подумать о чем-то приятном, например о том, как теплая волна в Геленджике накатывает на берег, а рядом лежит Катя Измайлова в купальном костюме и бормочет на ухо всякие нежности…

Этот ад продолжался минут десять. Лавина огня накрыла позиции разведывательной роты. Взрывы гремели в деревне, на позициях покойного Марголина, где, похоже, камня на камне не осталось… Ударные волны били не переставая, сыпались камни, летела крошка. Несколько мин взорвались наверху, видоизменив оборонительные позиции. Взрыв прогремел совсем рядом, осколки ударили по гребню валуна, чудом не зацепили Глеба, но вызвали отчаянный звон в ушах и какие-то перебои в сознании.

Не выдержала психика у одного из бойцов: он припустил, пригибаясь, к деревне – в этот момент у него на пути расцвел взрыв, и боец влетел в него, как в распахнутую дверь. Вряд ли от человека что-то осталось… Обстрел был жестоким, немцы рассчитывали одним ударом снести оборону и занять освободившуюся территорию. От двойного попадания обрушился козырек скалы, под которым ютились «полуторки»: одну из машин раздавило, вторая сильно пострадала. Под скалой кто-то прятался, перед тем как погибнуть, он успел отчаянно вскрикнуть… Горела изба на ближней стороне дороги – в ней, кажется, никто не жил. Теперь взрывалось везде, и казалось, в этом аду не останется ничего живого. Грохнуло наверху, брызнул каменный поток, и вместе с камнями на голову Глеба скатился Ярцев, любитель рабоче-крестьянской (а то и буржуазной) лирики, отдавил ноги. Сначала показалось, что он мертв. Но нет, зашевелился, пришел в чувство, начал совершать неподконтрольные сознанию движения. Шубин схватил его за шиворот, повалил.

– Лежи, боец, теперь тебе осталась одна забава…

Ярцев дрожал, нервно смеялся, вытирая слезы с чумазого лица. А когда прекратился обстрел, все же вскочил, начал судорожно себя ощупывать, издавая непереводимые звуки…

Тишина настала оглушительная, в ушах звенело. Шубина вырвало. Стало легче, хотя по-прежнему трясло. Он поднимался целую вечность, искал автомат, оперся на него, как на костыль, полез на гору. Ноги предательски подгибались. Шевелился Ярцев, издавал характерные для рвоты звуки – тоже решил прочистить желудок. Над обстрелянными позициями висел горький дым. Но на вершине скалы он быстро рассеялся. Ноги подкосились, Глеб присел передохнуть. Подъем на метровую высоту был сродни подъему на пик Коммунизма.

– Товарищ капитан, это что же, только мы с вами остались? – слабым голосом спросил в спину Ярцев.

Поначалу так и казалось. Дым развеялся, поблескивала глянцевая луна, озаряя скалы. Взрывами разметало каменные барьеры, выстроенные бойцами. Кое-где лежали изувеченные тела. Погиб сержант Егоров – он лежал со сжатыми кулаками, с яростным выражением на лице таращился в небо. Осколок пробил грудную клетку, видимо, сержант высунулся из укрытия в самый неподходящий момент. Издал последний вздох красноармеец Панчехин – он скорчился в позе зародыша, зажимая страшную рану в животе. Шубин нагнулся, перевернул его на спину – боец уже перестал шевелиться, тоскливо поблескивали его полуприкрытые глаза. В Гусянке горели две избы, кто-то метался, пытался снегом потушить огонь. Завозился кто-то справа, стал с кряхтением подниматься. За ним еще двое или трое. Сипло выражался Павленко, грязные матюги в этот час звучали как высший литературный слог. Слева тоже поднимались люди и брели на позиции. Красноармеец Лобов тащил тяжелый пулемет. Жаловался Зиганшин, что у него в голове разгорается пожар мировой революции и неплохо бы его залить «наркомовской» стопочкой. Почему не позаботились?

– Ты же мусульманин, – посмеивался Бандурин. – Тебе нельзя пить.

– Во-первых, я не мусульманин, – возразил Зиганшин. – Я комсомолец с довоенным стажем. Практически ветеран. Во-вторых, я и не пью. Но сейчас бы выпил. А потом на боковую часиков на восемь…

Они еще шутили! Многие выжили! Шубин не верил своим глазам. Оживали скалы, красноармейцы чертыхались, лезли на свои разбитые места, заново их обустраивали. Лейтенант Коваленко выбивал ладонью звон из ушей, но делал этим только хуже. Неуверенно командовал лейтенант Комиссаров: а ну кончай придуриваться, никакие вы не мертвые, все в строй, занять оборону! Ругался сержант Бойчук: он с такой любовью выстроил себе стрелковую позицию, и что теперь от нее осталось?!

– Товарищ капитан, там от Марголина кричат! – донеслось по цепи. – Живы они, готовы к бою! Одиннадцать человек в строю!

– Ну, нас тут всяко побольше, – проворчал хозяйственный Шеин. – Как считаете, отобьемся, товарищ капитан?

– Отобьемся. – Командирский голос еще не вернулся, но Глеба уже не трясло. – Отобьемся, товарищи, не пропадет наш скорбный труд…

– Товарищ капитан! – прокричал Старчоус. – Я тут не самый зоркий орел на вершине Кавказа, но, кажется, немцы идут!

Немцы не просто шли, они уже были здесь! Подкрались, воспользовавшись минометным обстрелом. Но лучше поздно их выявить, чем никогда. Пехотинцы выбирались из мрака и бежали к мосту. Нехватки маскхалатов в эсэсовском воинстве не было, они удачно маскировались до этой минуты. Да и сейчас не особо выделялись. На реку уже не лезли – кончились самоубийцы. То, что мост не заминирован, немцы прекрасно знали. Не будут русские его минировать! Согбенные фигуры вырастали из мрака, бежали к переправе.

– Эй, люди! – заволновался сержант Прыгунов, оглохший на левое ухо. – Мы там три мины установили, одна сработала, а как же еще две? Одна из них точно была противопехотная…

Сработали, как ни странно, обе. Возможно, противотанковая мина сдетонировала от удара противопехотной. Наступающие рассыпались, на снегу остались несколько тел. Ветер с реки донес стон. Бойцы оживились, стали едко комментировать произошедшее. Скалился красноармеец Велиханов, готовя к бою пулемет.

Ловушка сработала. Немцы перекликались растерянными голосами, орали командиры: вперед, священный рейх не забудет вашу сакральную жертву! Солдаты шли без энтузиазма – а вдруг еще мины установлены?

– Огонь! – скомандовал Шубин.

Укрепрайон открыл автоматно-пулеметный огонь. Двое упали, остальные бросились обратно во мрак. Силы на открытом участке сконцентрировались немалые, заработали пулеметы. Солдаты лежали в бороздах, готовые к атаке, ждали своего часа. Свинцовый ливень хлестнул по скалам. Ахнул Калманович, перекатился на бок, зажимая простреленное плечо. Вторая пуля поразила его в голову, он умер мгновенно. Шубин скрипнул зубами: еще одна семья с малыми детками осталась без кормильца…

Под прикрытием огня двинулась штурмовая группа. Она бежала по мосту, и это было скверно. Если штурмовики закрепятся на левом берегу, станет тяжко… Группа из пятнадцати человек одолела половину пролета, когда ее внезапно озарил яркий свет! Это был не прожектор – откуда ему взяться? – а немецкий вездеход, ранее перешедший к бойцам Шубина! Видно, кто-то проявил смекалку, забрался в машину, завел, вывел ее к мосту… Оптика на этих машинах была вполне приличной, мощные фары пробивали сумрак. Озарились растерянные лица фрицев. Солдаты щурились, закрывали глаза руками. Дрогнули первые ряды. На поле прекратили стрелять, вылупились на это неопознанное явление.

– Это же Гагарин, товарищ капитан! – ахнул Старчоус. – Я видел, как он спускался, еще подумал, что сбежать хочет…

Но нет, такие не сбегают! Ожил пулеметчик под скалой, уже сослуживший однажды добрую службу. Кто там лежал, Шубин даже не помнил. Пулеметчик открыл кинжальный огонь по озарившимся мордам. Немцы падали как в тире, мертвые тела устилали пролет. Выжившие пятились, стреляли для проформы, потом пустились наутек, но пули настигали бегущих, валили. Пулеметчик крыл без пауз, торопясь выработать боезапас. Воодушевленные его примером, красноармейцы открыли огонь, стреляли из всего, что было под рукой. Спастись удалось единицам – они сгинули во мраке зализывать раны. Спохватившись, вражеский пулеметчик перенес огонь на другую цель, накрыл береговую полосу за мостом. Пули осыпали подбитый БТР, досталось и вездеходу. Откатить его в тыл Гагарин не успел, пулеметчик разнес фары, и снова настала темень.

Замолчал пулемет под скалой. Но пауза была недолгой. Из темноты снова поползла нечисть. Немцы подползали к мосту, а вражеские пулеметы, прикрывая их, снова работали на износ, вынуждая красноармейцев лежать без дела. Положение создавалось критическое. Никакие временные успехи не могли отменить наступления фашистов.

Справа что-то зашевелилось, покатился камень. Охнув от боли в отдавленной ноге, на уступ взобрался Гагарин – живой, здоровый, но какой-то взъерошенный. Он растянулся рядом с командиром, передернул клык затвора.

– Молодец, Гагарин, будешь представлен к награде, – похвалил Глеб. – Рассказывай…

– Да хрен с ней, с наградой, – проворчал боец. – Мне бы фрицев извести побольше, и это было бы лучше всякой награды… Тюрина благодарите, это он молодец, атаку отбил. Правда, нет больше Тюрина, убили его, сам пытался его оживить. Пулемет всмятку, там еще боец с ПТР был, не помню его фамилию, он тоже мертв. Меня самого в вездеходе чуть к стене не прибило, он же небронированный. Как-то сумел вывалиться… В общем, тут я, товарищ капитан.

– Присоединяйся, – подал голос Зиганшин. – Здесь тоже нескучно.

Вторую атаку предварил плотный пулеметный огонь. Подставившийся боец скатился со скалы. Теперь не кланялись пулям. Оставшиеся пулеметы хлестали по полю, стрелки не видели мишеней, но все равно попадали. Двинулась очередная волна немцев. В паузах между выстрелами Шубин слышал, как работает пулемет на востоке – группа Голикова тоже подверглась нападению. Биться в таких условиях становилось сложнее. Шубин стрелял из автомата по перебегающим фрицам, уже не думая о том, что одна из пуль может прилететь за ним. Рано или поздно обязательно прилетит, а те, кто выживет, выполнят поставленную задачу.

Прикрываясь огнем, немецкий штурмовой отряд выбежал на мост, топая по мертвым товарищам. Троих положили, остальные залегли. К мосту подтягивались подкрепления. Работа «дегтярева» их раздражала, и особой активности эти люди не проявляли. Пулеметы замолчали почти одновременно: в одном кончилась лента, у второго от беспрерывной стрельбы перекосило затвор. Затейливая матерщина взмыла в воздух.

– Патроны мне! – хрипло заорал красноармеец Велиханов. – Вы что, шайтаны, спите?!

Полтора десятка немецких пехотинцев почти безнаказанно перебежали на левый берег. По ним вели огонь из стрелкового оружия. Двое рухнули в воду, еще один растянулся у съезда с моста, и об него дружно спотыкались все подряд. Продвинуться дальше по дороге маленькое подразделение не смогло – умирать эсэсовцы не хотели. Те, кто выжил, ныряли под обрыв. Пули откалывали заледеневшую глину, комья засохшего дерна. Это было очень нехорошо. Враг подкрадывался, захватывая куски обороняемой территории.

Велиханов вставил в пулемет новый диск, открыл огонь, и очередная порция смельчаков, выбежавших на мост, с потерями откатилась.

Шубин еще не утратил рычаги управления. Трое бойцов спустились с обрыва на тыльной стороне, побежали к дороге. Они ползли под скалой, мимо обстрелянного вездехода, мимо подбитого бронетранспортера. Потом поднялись, выбежали на открытое пространство. В обрыв полетели гранаты. Каждый успел бросить по паре штук, прежде чем пуститься наутек. Двое ушли, третьего подстрелили в ногу, он упал и стал пытаться ползти, подтягиваясь на руках. Товарищ бросился к нему, чтобы оттащить, но вторая пуля прибила раненого к земле.

Гранаты, брошенные бойцами, попали точно в цель – по крайней мере, часть из них. Эсэсовцев, засевших под обрывом, рвало в клочья. Двое успели выбежать на реку, спасаясь от осколков, но лед уже вставал горбом, разбитый взрывами, и солдаты, упав в реку, беспомощно забили руками, захлебывались в ледяной воде…

И все же противник наседал. Немцы пере-бегали, прятались за телами мертвых – уж этого добра на мосту хватало. Такая тактика приносила плоды: противник медленно продвигался. Пулеметчики в поле усилили стрельбу, и уничтожать эти огневые точки уже не могли. Рота несла потери, в строю оставалось все меньше людей. Подтягивались бойцы второго взвода, они перемещались ближе к мосту – их тоже оставалось ничтожно мало. Хромая, к Глебу приблизился бледный как мел лейтенант Комиссаров.

– В контратаку пора, товарищ капитан… – прохрипел он. – Только так сбросим этих упырей с моста…

Сил для контратаки не было, а пиррова победа – то же поражение. Но держать людей на скалах становилось глупо – в этом пропадал всякий смысл. Все интересное происходило на мосту.

Глеб заорал, перекрывая грохот боя:

– Все вниз! Занять оборону вдоль дороги, не пускать противника в деревню!

Дело шло к неизбежному концу, но Шубин упорствовал. Отходить приказа не было, да и куда отходить? В поля за Гусянку, где остатки роты станут отличной мишенью?

– Вперед, братцы, вперед, – поторапливал он. – Вцепимся зубами, но удержим это район!

Узкий проход между скалами стал своеобразными Фермопилами, в которых триста бойцов Леонида сломали хребет многотысячному персидскому войску. Здесь пролегал единственный путь в деревню. Имелся, правда, второй – на востоке, там шел бой, люди Голикова пока держались. Здесь же красноармейцы укрывались за камнями, те, кому не досталось укрытия, залегали на дороге. Маневр оказался кстати. Штурмующего противника окатили свинцом, забросали гранатами. Немцы попятились, возвращаясь на мост, где хватало естественных укрытий.

– В контратаку, товарищ капитан, добьем их? – снова прохрипел разгулявшийся Комиссаров.

– Да уймись ты со своей контратакой… – огрызнулся Глеб. – Помереть собрался раньше времени? Лучше уж с пользой, чем так, для красоты…

Люди гибли – еще двоих потеряли: Шеина и Конченого. Последний до конца боролся за жизнь: встал с простреленным боком и стал передвигаться, держась за скалу, отмахнувшись, когда кто-то из товарищей подставил плечо. Кровь из раны текла рекой. Боец сполз по стенке, свернулся калачиком и уставился куда-то вдаль мутнеющими глазами… А противник наседал, его новые группы переправлялись на левый берег и залегали там. Проезд между скалами насквозь простреливался. Показался вражеский бронетранспортер, он с ревом въехал на настил, давя мертвых.

Гагарин снова отличился: забрался в вездеход, у которого, как ни странно, работал двигатель, включил заднюю скорость и стал выкручивать баранку. Громоздкая машина сдвинулась с места. Гусеницы были сорваны, колесные диски деформированы. Но машина, подчиняясь воле водителя, перегородила узкий проезд по мосту. Гагарин с торжествующим урчанием выпал из люка. Это было неплохое решение – теперь в деревню могла проникнуть только пехота. Оттащить вездеход под огнем немцы не могли. Но этого решения было мало для какого бы то ни было успеха. Кончались патроны, оставался последний пулемет, в диске которого имелось хоть немного патронов. Велиханов лежал под колесами вездехода, вел прицельный огонь по ногам противника – чего-то другого он не видел. Но враг наседал, фашисты перебегали, стали метать гранаты. Все они взрывались с недолетом, но искать мишени в дыму становилось труднее. Близилась катастрофа. Шубин принял решение – безрадостное, но логично вытекающее из создавшегося положения:

– Всем отходить в деревню, держаться! Файзуллин, за мной! Где твоя шарманка, заводи, будем вызывать огонь на себя!

Ближайшие позиции советской артиллерии находились в Красном Ткаче, пятнадцатью верстами севернее. Ни о каком прицельном артогне речь не шла, но орудия там стояли дальнобойные, обработать квадрат могли. Шут с ним, с мостом, главное – спасти людей, а не технику… Бойцы пятились, потом не выдержали, толпой рванули за скалу. Не всех еще выбило, остались люди… Здесь валялись обломки скалы, придавившей «полуторку», сиротливо стоял немецкий вездеход, использовать который не было возможности. «Неужели ВСЕ?» – поселилась в мозгу горестная мысль. Подозревал ведь, что этот день придет, как его ни отдаляй… Шубин бежал коротким путем к своей «штаб-квартире», увязал в рыхлом снегу. Штакетник просто выломал ногой, да простит его хозяйка, снова стал тонуть в снежном месиве. Изба не пострадала, в отличие от соседней, уже догорающей. Файзуллин, сипло дышавший за спиной, пошел на обгон. Сенченко в избе не было – бился вместе со всеми…

За спиной трещали автоматные очереди, красноармейцы как могли сдерживали натиск обнаглевшего противника. Зарычал бронетранспортер, прокладывая себе дорогу среди мертвых. Он уперся в вездеход, стрелок в отчаянной злобе стал долбить из пулемета. Покатились глухие разрывы – бойцы забрасывали машину гранатами. Участь БТР была предрешена, теперь проезд по мосту был надежно забит поврежденной техникой. Но пехота просочилась, давила. Красноармейцы рассыпались по пространству, продолжали отбиваться, в фашистов летели последние гранаты.

– Братцы, хватит, тикаем с городу! – взвыл кто-то.

В таких условиях у кого угодно снесет голову, и начнется паника.

– Держимся, никакого бегства! – прохрипел лейтенант Коваленко. – Медленно отходим, пусть командир с нашими свяжется!

– Бойцы, в контратаку! – звонко заголосил лейтенант Комиссаров. – Вставайте, хватит лежать!

Надоел он уже всем со своей контратакой! Отступать не хватало сил, куда уж атаковать? Совсем тронулся товарищ командир среднего звена…

Файзуллин протопал по крыльцу, распахнул дверь. Радист бросился к «шарманке», нацепил наушники. В помещении коптил огарок свечи – хоть какое-то освещение.

– Торопись, боец, стучи нашим, – пробормотал Глеб. – Немцы прорвались, несем тяжелые потери, отступили в деревню, вызываем огонь на себя…

Рация гудела – аккумуляторы еще не сели. У радиста не слушались руки, омертвело лицо. Невозможно работать в такой лихорадочной спешке! Боец не успевал передавать, и Шубин уже догадывался, что полное сообщение не дойдет, отправить бы хоть что-то…

На улице происходило что-то страшное. Лай немецких «МР-40» заглушал звуки «ППШ». Красноармейцы отступали по дороге, отстреливались. Немцы наседали.

– Товарищ капитан, мы не можем их остановить, боеприпасов нет! – прокричал кто-то, кажется, Коваленко, пробегая мимо калитки. – Уходите оттуда через огороды!

Ну уж нет, дудки, задача хотя бы частично должна быть выполнена.

– Файзуллин, не спать! Давай, мужичок, работай, старайся…

Руки тряслись, с радиста градом катился пот. Шубин бросился к окну, распахнул его. Трухлявая рама отчаянно заскрипела, посыпалось стекло. На улице было свежо, только запах гари неважно действовал на дыхательную систему. Луна переливалась глянцем, необычайно яркая, режущая глаз. Окно выходило на боковую сторону, слева была дорога, по ней еще бежали люди и кричали. Кто-то остановился, обернулся и стал стрелять назад. Но вдруг вздрогнул, выронил автомат – и остался стоять, словно задумался, стоит ли падать или нет. Подбежал товарищ, стал оттаскивать раненого. Из тьмы возникали неприятельские солдаты: они перебегали, прятались за укрытиями. Потом шли дальше, прижимаясь к заборам. Кто-то присел за штакетником, неторопливо прицелился. Шубин ударил длинной очередью из «ППШ». Стрелок вздрогнул, завалился боком в снег. Казалось, из ниоткуда возник другой, стал стрелять по окну. Шубин отпрянул. Пули разбили остатки оконной рамы, посыпались осколки стекол. Файзуллин втянул голову в плечи, его не зацепило.

– Не отвлекайся, работай!

Но что-то шло не так, радист не мог настроиться на нужную волну. Она слетала, он начинал заново, трещал эфир. Как сосредоточиться в таких условиях? Шубин снова начал стрелять, экономя патроны. Возможно, допустил ошибку, что выдал себя. Пока бы немцы прошли деревню, стали проверять отдельные избы, времени было бы вагон! Несколько солдат выбили штакетник и разбежались по огороду. Глеб видел только силуэты, они едва выделялись на снежном фоне. Какие-то призрачные демоны, их не брали пули, они легко скользили по пространству, меняли позиции. «Призраки» приближались. И все же он подстрелил одного, когда тот возник прямо у окна – выпрыгнул из-за простенка, хлестнул очередью, и физически развитое тело завалилось на бок. Осталось двое, да и патронов в диске, наверное, столько же… Трещал немецкий автомат за окном, сыпалась со стены старая штукатурка. Как только возникла пауза в стрельбе, Шубин возник в оконном проеме, чтобы поразить выстрелом второго. Но, увы, русского ждали – прогремела очередь, и отскочить на этот раз Глеб не успел. Ослепляющая боль разорвала левое плечо, искры брызнули из глаз. Боль была такой острой, что перехватило дыхание, и он едва не потерял сознание. Отключилась часть мозга. Шубина развернуло, швырнуло спиной на стену. Автомат полетел через всю горницу. Глеб сполз по стенке, лютая боль не позволяла сохранять вертикальное положение. С воплем «Товарищ капитан, вы живы?» к нему бросился Файзуллин, схватил за шиворот, чтобы окончательно не упал. Зачем? Шубин прохрипел что-то вроде: отставить, солдат, займись делом, времени нет… Но тут прогремела еще одна очередь, Файзуллин ахнул, изменился в лице и повалился, ударившись головой о подоконник…

Боль душила как стальная удавка. Шубин, сидевший на полу, прижался затылком к стене. Рукав пропитывался кровью, которая упругими толчками выплескивалась из раны. Не самая ответственная часть тела – плечо, отчего же так больно? Огарок прогорал, осталось несколько минут, и в горнице наступит кромешная тьма. По стенам ползали тени, поблескивали мертвые глаза красноармейца Файзуллина, так и не справившегося со своей задачей… Сознание висело на тонкой ниточке, Глеб прикладывал усилия, чтобы не отключиться. Стрельба отступила, сделалась глухой – а может, так казалось от непрерывного гула в ушах. За окном деловито переговаривались немцы, и Шубин улавливал обрывки разговора. Один предлагал закончить дело гранатой, брошенной в окно, второй, в принципе, не возражал, но есть один нюанс. Ему показалось, что отстреливался офицер, и стоит сходить, проверить. Если это так и он еще жив, герр Штаубер не поскупится на поощрение. Первый согласился. Лезть в окно солдатам не хотелось, они отправились в обход. Шевелиться Глебу было трудно, боль из плеча расползалась по всему телу. Казалось, агонизирует каждая клеточка. Солдаты, протопав под окном, свернули за угол. Секунд через двадцать войдут через парадный вход, как белые люди… Давно вы что-то не были в плену, товарищ капитан! Когда там побывали, еще в лейтенантах бегали…

Он через силу заставлял голову работать. Автомат далеко, оружие Файзуллина на столе: не дотянешься. Шубин начал шевелиться, превозмогая боль, закусил губу. Правая рука поползла к ремню, нащупала кобуру, застежку. Он медленно вытащил командирский «ТТ». Боль удалось обуздать, рукоятка поместилась в ладони. Ствол передергивать не нужно, давно передернут. Предохранитель заменяет спусковой крючок, который следует натянуть до щелчка, а потом нажать еще сильнее, чтобы произошел выстрел… Глеб задыхался, пот бежал по лицу. Фашисты уже топали по крыльцу, ногой распахнули дверь и вломились в сени. Шубин всунул пистолет под бедро, правую руку пристроил рядом с рукояткой, закрыл глаза. Но нет, так можно отключиться – пришлось глаза открыть. Он смотрел в пространство, держался на последнем издыхании…

В горницу вошли двое в коротких камуфляжных куртках и штанах того же цвета. Он видел их с большим трудом, все расплывалось. Экипированы по всей серьезности, мужчины подготовленные, обученные. Правда, только двое, но и это много на одного раненого… Оценив обстановку, солдаты расслабились, обменялись парой ироничных замечаний. Смысл слов не доходил. Солдаты убедились, что перед ними живой офицер. Один засмеялся, подошел ближе, сел на корточки, загородив собой второго. Эсэсовец всматривался в лицо русского командира, видимо, гадал, в чем их сила, почему эти люди проявляют столь глупое упорство в ведении боевых действий. Шубин разлепил губы, прошептал на немецком языке что-то вроде: «Доброй ночи, господин хороший». Немец удивился, услышав родную речь, подался вперед, чтобы разобрать. Теперь он не видел руку, вытягивающую из-под бедра пистолет. Выстрел отбросил солдата, он даже в лице не успел измениться. Грохнулся об пол всей своей армированной массой. Второй побледнел, оттянул затвор автомата. Но капитан опередил, хотя боль душила. Пистолет трясся в руке, мишень расплывалась. Но он надавил на спусковой крючок. Первая пуля ушла вбок, но солдат испугался, метнулся в сторону. Вторая пуля попала в грудь, немец выронил автомат, упал как-то криво, тяжело дышал и глаза оставались открыты. Видимо, пуля прошла насквозь, важные органы не пострадали. Третий выстрел снова вышел «холостым»: пуля отколола щепку от косяка. Пистолет упал на ногу, требовалась передышка. Судорога сводила все тело, сжимала дыхательные пути. Немец зашевелился, приподнял голову. Он тоже испытывал адскую боль, его маскхалат промок от крови. Лицо исказилось, но он пребывал в сознании и ясном уме. Глаза от напряжения вылезли из орбит, но смотрели цепко, с колючей ненавистью. Скрюченные пальцы поползли по полу – за автоматом. Передышка вышла какой-то скомканной. Шубин поднял пистолет. Глаза фашиста беспокойно забегали. Дуло смотрело ему в лицо. Немец шумно выдохнул, забормотал:

– Нет, нет, не нужно, не делайте этого…

На каком, простите, основании? Пуля пробила переносицу – разумеется, случайно, Глеб почти не целился. Белобрысая голова упала на пол. Пистолет выпал из руки, сознание заволокла муть. Капитан терял последние силы, кровь покидала организм. К чему суетиться, что-то делать? Деревню все равно захватили немцы. Он провалился в обморок. Потянулись видения. Рядом с ним на корточках сидела Катя Измайлова, бинтовала плечо. Ее лицо находилось рядом, можно было дотянуться до него губами. «Потерпи, – бормотала Катя, – осталось немного, я уже заканчиваю…» «Ты откуда здесь взялась? – недоумевал Шубин. – Ты точно настоящая?» Катюша загадочно улыбалась, волнистый локон касался его лба, щекотал… Когда он открыл глаза, никакой Кати в горнице не было, но стало легче. Так всегда бывает перед смертью. Свеча коптила на столе. Потускнели глаза Файзуллина. Остальные не волновали – навидался мертвых врагов. Сквозь гул в ушах прорывались звуки боя – далекого, на другом краю деревни. Не сдались еще стойкие солдаты. По дороге кто-то бегал с криками. Кричали по-немецки. Но желающих заглянуть на огонек больше не наблюдалось. Шубин понимал, что нужно что-то делать: перевязать рану, затянуть жгут, чтобы уменьшить потерю крови… Он не помнил, где оставил свой вещмешок. У Файзуллина должна быть аптечка. Глеб перевалился на бок, стал перебирать ногами. Боль усилилась, перехватило в горле. Организм опять нуждался в передышке…

Стрельба усилилась: то ли пробки выбило из ушей, то ли бой приближался. Крики делались громче, строчили автоматы. Взрыв прогремел на дороге. Вот же красавцы… Так хотелось поболеть за наших! Нарастало дружное «Ура!» – и Шубин не верил своим ушам. Увы, орала не многотысячная масса людей, всего лишь горстка, но намерения у бойцов были серьезные. Обеспокоенно перекликались немцы, видимо, имелся повод для тревоги. Лавина прокатилась, выстрелы стали глуше. Бой протекал у поворота к мосту. Снова затопали по крыльцу. Дрожащие пальцы подтянули рукоятку пистолета.

– Эй, есть живые? – проорали по-русски. – Товарищ капитан, вы здесь?

Пламя свечи неумолимо угасало. Ввалился какой-то малый, ахнул, бросился к раненому командиру.

– Товарищ капитан, вы в порядке? Вроде живой… Это сержант Голиков, ребята сказали, что вы здесь… Подождите, сейчас перевяжу, у вас ранение в плечо, пустяк, до свадьбы заживет…

– Откуда ты здесь, Голиков? – прохрипел Глеб.

– Нас восемь человек осталось после третьей атаки, – объяснил сержант. – Только одного потеряли, красноармейца Полякова. Фрицы опять на грузовой колымаге попытались прорваться. Всех положили, никто не прошел… А как отстрелялись, поняли, что у вас дело плохо, гонят вас фрицы по деревне. Ну, мы пропустили наших – там человек пятнадцать осталось или чуть больше, – а когда фрицы фланг подставили, ударили по ним. Аккурат последний диск в пулемете оставался. Противник в замешательстве, ваши парни усовестились, стыдно стало, в общем, вернулись и обратно в деревню пошли. Немцев небольшой отряд остался, их гонят к мосту. Мы их десятка полтора нащелкали, а у них и так потери были огромные…

– Не выйдет ничего, сержант… – слабым голосом прошептал Шубин, вздрогнул, когда Голиков разрезал ткань на рукаве, натянул жгут под мышкой. – Нас все равно выдавят, надо отходить через поле к лесу…

– Я же самого главного не сказал, – спохватился сержант. – Мы еще на скалах сидели, видели, как наши идут. Оттуда. – Он махнул рукой. – С юга, в общем. Огоньки мигали – танки и грузовики через поле прут, по бездорожью… Сперва подумали, что немцы, но те заволновались, стали у моста суетиться, мотоцикл к ним от опушки прибыл, они что-то кричали, руками махали… В общем, не немцы, – заключил сержант. – Наша шестая армия или что там от нее осталось. Будут здесь очень скоро, уже на подходе. Так что надо выдавливать противника из деревни, не то он скалы оседлает и устроит нашим сказочную жизнь.

– Слушай, сержант, ты иди, воюй, – заволновался Глеб. – У наших ребят каждый человек на счету. А я сам с собой справлюсь, перевяжусь как-нибудь…

– Правда? – сержант задумался. – Ну хорошо, справляйтесь. Побегу я, а то натворят там что-нибудь без меня. Чуть что, сразу людей за вами отправлю.

Голиков бросил перевязывать и выскочил за дверь. В самом деле, что-то происходило. Стрельба затихла. Вражеских солдат поблизости не было. Трудно представить, что они испугались двух десятков красноармейцев, пусть и взбешенных, героических, но все же… Боль уже не давила на мозг, притупилась. Потеря крови была серьезная, но пока еще Шубин мог шевелиться. Закусив губу, он стал бинтовать рану, перевел всю упаковку – порвать бинт не было сил. Потом пополз по полу, подобрал автомат, сделал попытку встать. Попытка удалась: он встал, держась за стену, ноги дрожали. Он в полном порядке, может ходить! Первый же шаг стал последним – ноги потеряли чувствительность, и капитан упал, ударившись об пол простреленной рукой. Боль была такая невыносимая, что он лишился сознания.

А когда очнулся, перемены в окружающей обстановке явно назрели. Гудели автомобильные и танковые моторы, слышался гул голосов. Звучала русская нецензурная речь. «Хорошо, что не вызвали огонь на себя, – вяло подумал Глеб. – Хороши бы сейчас были…» На всякий случай он решил не вставать, последствия предыдущей попытки решительно не устраивали. Деревня наполнялась шумом. Голова работала плохо, тело не слушалось. Казалось, Глеб плыл по волнам, балансировал на грани обморока. Зажглась керосиновая лампа. Над ним склонилась женщина, теперь уже не Катя, а… совсем наоборот, дряхлая старушка, слава богу, не костлявая и без косы – достопочтенная хозяйка дома баба Римма, рискнувшая покинуть подполье. Она охала, сокрушалась, положила под голову Глеба свернутое покрывало. Он прошептал слова благодарности.

– Товарищ капитан, да вы живы, черт побери! – провозгласило некое пятно, выросшее на пороге. – Это я, сержант Прыгунов… Ну, вы меня от расстрела спасли, помните?

– Я так плохо выгляжу, что похож на человека, потерявшего память? – прошептал Глеб.

– Да, вы явно не в строю, товарищ капитан. Хотя ранение у вас, между нами говоря, плевое. Вы много крови потеряли… – Сержант высунулся за дверь, кого-то позвал, вернулся к командиру. – Сейчас санитары придут с носилками, вам сделают нормальную перевязку и вскоре отвезут в Харьков. Нас всех туда отвезут, обещали, по крайней мере…

– Подожди, Прыгунов, не тараторь… Что происходит? Где немцы? Сколько наших осталось?

– В вашем состоянии, товарищ капитан, и столько хотите знать? – Сержант натянуто засмеялся и сразу сделался серьезным. – Из роты в строю осталось двадцать три человека… это без вас. Сержант Бойчук и сержант Голиков скончались от ран, думали, что выживут, но нет…

– Подожди, повтори… – Сердце сжалось, и снова в груди стало тесно.

– Все так, – мрачно подтвердил Прыгунов. – Граната взорвалась, обоих осколками посекло – поначалу живы были, что-то говорили… Лейтенант Комиссаров получил тяжелое ранение, но пока живой, его медики осматривают. Зато лейтенант Коваленко жив-здоров, правда, прихрамывает, и волосы стали седыми. Враз взял и поседел, представляете? Раненые тоже в Харьков поедут, ближе вроде некуда. Кого-то довезут, а кого-то… Вы не дурите там, товарищ капитан, нам другой ротный не нужен. В общем, дали немцам пинка под зад. Последним, кто через мост перебегал и уже с боем прорывался, мы в спину стреляли. Как выразился Зиганшин, противник одержал убедительное поражение. В лес они ушли, к своим. Их сейчас наши в чащу забивают, там бой идет, если прислушаетесь. Немцев не такая уж армада сюда прибыла, они же не знали, что с целой армией воевать придется. Хотели лишь плацдарм занять у Северского Донца, минометы расставить и легкие орудия… Это наконец шестая армия пробилась, ударная группа майора Симонова. У них шестьсот штыков, четыре танка, несколько САУ, грузовики и даже пара санитарных машин. На одной из них вас всех и повезут в Харьков… не сразу, понятно, а когда противника от дороги отгонят. Они настырные, держатся до последнего, что еще взять с СС… Так что в Харькове свидимся, товарищ капитан. Э-э, товарищ капитан, да вы, похоже, засыпаете… Не выспались позапрошлой ночью?

Весь остаток ночи в районе дороги шел бой. Немцев выдавили за опушку, гонялись по чаще за мелкими группами, и только в девять утра командир отряда отрапортовал: участок очищен от немцев, на дороге выставлены посты. Минометную батарею немцы бросили, остатки группировки были рассеяны по лесам. Ночь еще не закончилась, когда расчеты с пулеметами заняли окрестные скалы. В деревне разместился медсанбат, в поле за Гусянкой красноармейцы на скорую руку возводили палаточный городок. Боевые группы выдвинулись на восток вдоль левого берега, прочесали лес. Всю ночь по мосту шли военные – измученные, с трудом переставлявшие ноги. Переправлялись остатки боевой техники, санитарные машины. При помощи ручной тяги и крепкого слова на уступы взгромождали пушки-сорокапятки, возводили брустверы из камней. Арьергарды отступающей армии вели бой где-то далеко, там гремела канонада. На левый берег перешли не менее двенадцати тысяч человек, измотанных, но не потерявших боеспособности. Под утро в небе вспыхнул воздушный бой. Обозленное германское командование отправило бомбардировщики уничтожить переправу. С аэродрома в Чугуеве были подняты советские перехватчики. Вражеские бомбовозы сопровождала пара истребителей. Бой был отчаянный, красноармейцы на земле энергично болели за своих. Немцы потеряли истребитель «хейнкель» и тяжелый бомбардировщик «мессершмитт». Они упали далеко на юге, от крушения последнего, загруженного боеприпасами, вздрогнула земля. Одному из советских истребителей тоже не повезло: прошитый очередью, он вспыхнул как факел и, кувыркаясь, упал в дальнем лесу. Зрители негодующе закричали. Летчик не смог покинуть объятую пламенем машину, и это усилило гнев. У пилота второго бомбардировщика отказали нервы: он сбросил бомбы в поле и поспешил убраться. Только один дошел до цели, но отбомбился на правом берегу, слегка повредив пролет моста. Повторного налета не дождались, да и не очень-то по этому поводу расстроились. Майор Симонов – кряжистый мужчина с повязкой на глазу, как у фельдмаршала Кутузова, – обошел арену ночного боя, изумленно покачивая головой. Все пространство было усеяно трупами (убрали только своих).

– Не поверю, – недоверчиво пробормотал майор, – что здесь держали оборону несколько десятков человек…

Работы по сооружению нового рубежа обороны не прекращались ни на минуту. Подошли измученные арьергардные части, переправились на левый берег. Санитарные машины прятались за скалами. Артиллерийские батареи открыли предупреждающий огонь. Немецкие части, ведшие преследование, атаковать не стали, отошли – они и сами порядком поредели. Шубин еще не знал, что именно на этой линии, Красный Лиман – Балаклея, будет выстроен новый рубеж, о который сломают зубы фашистские войска. Именно отсюда через несколько месяцев начнется успешное наступление на Украину…

…Потеря крови у Шубина была критической. Весь остаток ночи он пребывал в бреду, орал от боли, когда хирург, от которого нещадно разило спиртом, без наркоза вытаскивал пулю.

– А кто у нас герой? – мурлыкал под нос этот адский доктор. – Подумаешь, пуля. Вы так орете, мил человек, как будто я из вас целую бомбу вынимаю. Стыдно для героя, очень стыдно…

Шубин готов был дать ему в челюсть, но сил не хватало. До утра он спал, набираясь сил. Рука висела плетью, организм наполнялся тупой болью. Видно, пуля перебила какую-то важную мышцу. Сказывалась кровопотеря. Утром Глеб самостоятельно, опираясь на санитара, доковылял до машины. Залезть в кузов он не смог, пришлось довериться специальным людям. Утро было серым, ненастным. Где-то вдали рокотала канонада.

– Товарищ капитан, мы здесь, – негромко произнесли за спиной.

Остатки разведывательной роты провожали своего командира. Они стояли в две шеренги – по одиннадцать человек в каждой. На правом фланге – лейтенант Коваленко, он действительно поседел, выглядел так, будто на плечах висел тяжелый гнет. Шубин, застыв, посмотрел в обветренные лица солдат. Треть уцелела от первоначального состава. Такое вынести не каждому дано. Бойцы смотрели исподлобья, но без злости. Многих он просто не узнавал: люди стали другими всего за одну ночь. Сержант Прыгунов, красноармейцы Гагарин, Павленко, Зиганшин, Бандурин, Велиханов… Сгорбился и постарел, набрался жизненного опыта утонченный Ярцев. Подергивался глаз у высоколобого Старчоуса – он обзавелся на свою голову нервным тиком. Пристально смотрел, словно хотел что-то сказать, Лобов; слева от него – Карамышев, Сенченко, ефрейтор Млынский… Многих из оставшихся Глеб не помнил по фамилиям, но, дай бог, еще узнает, не последний день живем на белом свете…

– Спасибо, парни, – пробормотал Шубин. – За службу, за все такое. Вы отлично держались, выстояли, и теперь нашим войскам есть за что зацепиться… В Харькове встретимся…

– Вы уж долго не валяйтесь в госпитале, товарищ капитан, – попросил Прыгунов. – Быстро подлечились – и в строй, а то чую, в городе скукота будет смертная…

– Да я хоть сейчас в строй, – вяло улыбнулся Глеб.

– Товарищ капитан, давайте быстрее, – заторопил санитар. – А то затянулось ваше прощание. Вы же не на фронт едете, а наоборот. Да и доходяги ваши туда же…

– Эй, слышишь, ты кого там доходягами назвал? – угрожающе пророкотал Велиханов и как-то инстинктивно потянулся к поясу.

– Да, ты, браток, поосторожнее со словами, – улыбнулся санитару Старчоус. – А то проснешься однажды с перерезанным горлом. До встречи, товарищ капитан. Нас опять на тракторный повезут, туда и подходите, когда сможете.

Зря Глеб хорохорился. Ранение оказалось не из легких. Половину тела он просто не чувствовал. Другую половину жгло, как в раскаленной печке. «Добрый доктор» что-то недоделал. Колонна из санитарных машин под охраной автоматчиков направлялась в Харьков. На этом участке немцы еще не прорвались, за исключением тех, кого загнали в чащу. Состояние ухудшалось, такое ощущение, что рука загнивала. Короткие промежутки ясности чередовались провалами и приступами боли. Шубин лежал на полу, на какой-то худой подстилке, подпрыгивал на ухабах вместе с «полуторкой», метался в бреду. Рядом лежали другие люди, стонали, плакали, перевязанный юнец протяжно звал маму. Иногда на корточках подползала худая санитарка, клала ладонь на лоб, хмурилась. Капитан ей нравился за то, что не орал и не ругался. Дальняя дорога превратилась в пытку. Несколько раз колонна вставала. В чаще гремели выстрелы, рвались гранаты. «Остановка по техническим причинам, товарищи, – объявлял в таких случаях водитель и безжалостно шутил: – Можно выйти, размяться, покурить».

Прибытие в Харьков Шубин помнил смутно. Трепетал брезент на ветру, подлетал полог. Мелькали серые здания, промышленные предприятия за унылыми заборами. Когда его вносили в госпиталь, он был почти труп. Проблески сознания появились уже в палате. Над ним склонилось озабоченное лицо. Мужчина был немолод, носат, моргал воспаленными глазами, от него пахло табаком, а еще присутствовал «тонкий» запах алкоголя. Очевидно, у врачей это было профессиональное.

– Как вы себя чувствуете, молодой человек?

– Замечательно… – выдавил Глеб.

– Да, я вижу, вы свежи как огурчик, которым бы я сейчас с удовольствием хрустнул. Мне кажется, мы с вами уже встречались, нет? Ваше лицо кого-то напоминает…

– Мое лицо напоминает вам меня, доктор… Мы с вами виделись не так давно, я привез в госпиталь девушку, раненную на дороге в Харьков, но вы не смогли ее спасти… Ваша фамилия Разгонов, я – капитан Шубин…

– Да, пожалуй, – доктор состроил печальную мину. – У меня отличная память. Правда, порой она начинает подводить. Мир тесен, молодой человек, вы снова оказались в том же госпитале. Ну что ж, добро пожаловать, весьма вам рады…

– Доктор, меня уже прооперировали, пулю вытащили… Нельзя ли сократить пребывание в ваших уютных стенах?

– Разумеется, молодой человек, вы можете покинуть нас хоть сейчас. Но, боюсь, вы уедете только на тот свет, прочие маршруты вам заказаны. Вам удалили только одну пулю – вторая благополучно пребывает в плече. И дела с ней не очень хороши: пуля вошла в кость, начинается гниение. Впрочем, думаю, успеем прооперировать, и ваша рука останется при вас.

– Подождите, доктор, почему не вынули вторую пулю?

– Ну что вы хотите, возможно, хирург попался рассеянный. А может быть, был занят или что-то отвлекло, не заметил, спешил… Такое случается, вас оперировали в полевых условиях, в порядке живой очереди. Доктор просто не заметил вторую пулю. Не держите на него зла, он хотел как лучше…

Операцию Глеб практически не помнил, отключился. Видимо, сжалились, вкололи морфин – герой как-никак. Сознание заволок туман, появлялись галлюцинации, черно-белые видения. Руку резали, вытаскивали пулю, зашивали. Доктор Разгонов оперировал лично, за что ему отдельное спасибо.

Очнулся больной в палате, долго приходил в себя. Сменялись медсестры, санитарки, нянечки. Организм отходил от наркоза, снова все болело. Рука оказалась на месте, даже пальцы шевелились. Некстати вспомнился подвыпивший хирург, не заметивший второй пули. Доктор Разгонов присел на кровать, осмотрел поврежденную конечность.

«Жить буду, доктор?» – прошептал Глеб.

«Какое-то время – безусловно, хм… Сам удивляюсь, – пожал плечами врач, – но операция прошла успешно. Руку спасли, со временем она вернется в строй, и сможете поднимать кое-что тяжелее стакана. Вам, кстати, повезло, заражение едва не проникло в кровь, но вроде обошлось. Придется полежать – как минимум три недели. Иначе руку придется ампутировать. Вы чем-то недовольны? Хмуритесь, глаза прищурили, задышали неровно. Полагаете, через три недели война закончится?»

Шубин много спал, ел с ложечки – причем хорошо и быстро: санитарка, которая его кормила, была вылитая Баба-Яга, и, чтобы избавиться от ее присутствия, приходилось глотать пищу нежеваной. Организм был сильно истощен – потерянная кровь плохо восстанавливалась. Он лежал, часами глядя в потолок. Начал разминать руку, но, кроме дополнительной боли, ничего не получил. Иногда скашивал глаза. У окна стонал плотный субъект средних лет, майор-связист, позволивший подчиненному наступить на мину. Все, кто находился рядом, обрели вечный покой, а майор выжил, перенес две сложные операции и искренне жалел, что не скончался. Иногда он разговаривал сам с собой, писал письма семье, при этом озвучивал все, что пишет, и давал подробные комментарии. Когда его увозили на процедуры, в палате становилось хорошо и тихо. Второй сосед был неразговорчивым – худой, скуластый, бо́льшую часть времени он проводил, отвернувшись к стене. Ногу перебило осколком, он прыгал на костылях, но дальше коридора не уходил.

Дни тянулись как резиновые. Самочувствие почти не улучшалось. Разговаривать с майором не хотелось, а других собеседников не было – второй сосед все так же отмалчивался. Однажды Глеб попробовал подняться, сел на кровати. Дальше решил не рисковать, лег обратно. Скука была смертная персонал состоял из женщин в возрасте, молодых было мало, да и не хотелось останавливать на них взгляд. Впрочем, молодухи попадались – одну из них подкараулил в коридоре раненый боец. Дверь была открыта, действующих лиц Шубин не видел, только слышал голоса. Девица пищала, отбивалась, боец хихикал, уверял, что догонит Варвару Павловну даже на костылях. Он много говорил, причем складно и с юмором, явно был из тех, кто способен уболтать любую. Девица уже смеялась, согласилась на свидание, но появление старшей медсестры испортило планы дамского угодника. Девушка убежала под крики грозной начальницы, а незадачливый кавалер стал тягостно вздыхать. Голос парня показался знакомым – что-то из прошлого, которое уже забывалось. Шубин таращился в потолок, терзал память, но так и не вспомнил, откуда он знает бойца. На следующий день Глеб поднялся, вышел в коридор, постоял у окна, наблюдая, как во внутреннем дворе люди в фуфайках, надетых поверх медицинских халатов, грузят в фургон умерших. Больница была большая – несколько корпусов, до войны она обслуживала пациентов из области. Он вернулся и лег, заработав головокружение. Прибежала санитарка, погрозила костлявым кулачком.

– Такой не станешь перечить, – засмеялся майор-связист. – Так посмотрит – бриллиантом одарит…

Новости с фронта почти не поступали. В коридоре иногда включали радио, но официальным сообщениям Шубин не доверял. По словам диктора Левитана, контрнаступление немецко-фашистских войск на Украине остановлено, враг отброшен, понес большие потери. А город Харьков находится под контролем Красной армии и живет мирной жизнью. На остальных участках огромного советско-германского фронта перемен нет. Но что-то, безусловно, происходило. В соседние палаты доставляли раненых: они стонали, бредили, кто-то орал, что пусть его обезглавят, даже кастрируют, но руку он свою не отдаст! Из разговоров явствовало, что южнее Харькова идут кровопролитные бои, из окружения вырвалась только часть войск, но на сам Харьков фашисты пока не покушаются. Войска из города уходили на фронт, в Харькове остались немногочисленные части. Дни тянулись как подстреленные гусеницы. Глеб выходил в коридор, совершал небольшие прогулки, держась за стену здоровой рукой. После этих вылазок долго лежал, набирался сил. Рука шевелилась, но совсем не так, как хотелось.

На четвертый день появились бойцы его подразделения: сержант Прыгунов, Старчоус, Бандурин, Зиганшин. По такому случаю они побрились, надели чистые фуфайки.

– Держите, товарищ капитан, яблоки вам принесли. – Бандурин ссыпал из бидона в миску какие-то подозрительные фрукты серого цвета. – Пробуйте, очень вкусно.

Шубин попробовал, и чуть челюсть не скрутило.

– Что это, мать вашу?

– Яблоки, – повторил Бандурин.

– Почему кислые?

– Потому что соленые, – объяснил боец. – На Украине столько яблок, что их некуда девать даже в военное время. Приходится солить. Самый популярный продукт.

– Супы из них варят, каши, – подтвердил Зиганшин слова товарища. – Очень бодрит, товарищ капитан. Нужно лишь привыкнуть. Вам делать нечего, вот лежите и привыкайте.

– Хорошо, буду привыкать, – вздохнул Шубин. – Что нового в свете?

– Сидим на заводе, – сказал Старчоус. – Проводим физическую подготовку, а также повышаем свой идейно-моральный и политический уровень. Бездельничаем, проще говоря. Находимся в резерве у высшего командования. Подкреплений нет, ни одного человечка не прислали. Думаем, пора бы наше подразделение переделать во взвод, хотя и для взвода людей маловато…

– Не забывайте, что я пока еще ваш командир. Будет что-то новое – бегом ко мне на доклад.

– Мы знаем, товарищ капитан. Ждем вашего возвращения. Рады, что вы пошли на поправку. Вы яблоки-то ешьте, они только с виду такие страшные.

– Что с лейтенантом Комиссаровым?

– Да так себе, – помялся Прыгунов. – Ранение тяжелое, сразу отправили в военно-полевую хирургию в Чугуеве, до Харькова бы не довезли. Две пули из груди вынули, легкое пробито. Лейтенант Коваленко наводил справки – вроде живой, но в сознание не приходит, перенес несколько операций. Будем кулаки за него сжимать, товарищ капитан.

– Что на фронте?

– Нам не докладывают. Вы же знаете, товарищ капитан, об успехах говорят охотно, а вот о неудачах… Третья танковая армия несет тяжелые потери, но выходит из окружения. Правда, танков у них осталось с гулькин нос. Но это ничего, наша промышленность только за сутки сотню танков клепает. И не каких-нибудь, а «Т-34». Еще есть сведения, что от Ахтырки наши отошли, линию фронта выравнивают, чтобы где-нибудь не вспучило. Да все нормально, товарищ капитан. Подкрепление получим – отобьем все, что отдали, и дальше пойдем.

Приход подчиненных заметно взбодрил. Угораздило его оказаться в этой тюрьме! Зачем стал палить из окна? Немцы прошли бы мимо, Файзуллин отправил бы сообщение и выжил. Впрочем, тоже бабушка надвое сказала. Отправить сообщение значило подставить под удар части 6-й армии, прибывшие так внезапно… Глеб анализировал события той ночи, рассматривал их под разными углами и приходил к удручающей мысли: все равно допустил ошибку, подставил своих людей…

– Самобичеванием занимаешься, капитан? – усмехнулся полковник Макарчук, заглянувший в тот же день. Больной лежал пластом, хотя и сделал вид, что собирается встать. – Мы все когда-то, капитан, занимались самобичеванием, считали, что допустили серьезные промахи, приведшие к гибели людей. Это нормально, и в каждом раскаянии есть свой резон. Но в твоем случае это не действует. Ты выполнил задачу на отлично, сберег часть людей, и за это тебя Родина не забудет, представит к правительственной награде. Твою работу трудно переоценить: войска закрепляются на рубеже и уже отбили пару атак. Немцы пытались подойти к Харькову с востока, но это у них не получилось. На рубеж Красный Лиман – Балаклея уже перебрасываются наши дополнительные части, оборонительный рубеж растет в глубину и ширину. Так что гони дурные мысли, капитан, все сделано правильно. Людей жалко, но могло погибнуть еще больше… Что это у тебя? – Полковник уставился на странное содержимое миски.

– Яблоки, товарищ полковник, пробуйте.

– Ладно, будем считать, ты мне отомстил, – хмыкнул Макарчук, приведя в порядок лицевые мышцы. – Не знаю, правда, за что. Это то же самое, что делать варенье из огурцов и помидоров. Неужели в этой больнице настолько плохо кормят? Я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Никак нет, товарищ полковник, у меня все есть, всем доволен, здесь прекрасный уход, отзывчивый и доброжелательный персонал.

– Да уж. – Макарчук проводил глазами костлявую медсестру, пришедшую измерить температуру у майора-связиста. – От души сочувствую, Шубин, больница не сахар. Один запашок чего стоит… Как видишь, сбылись мои прогнозы. – Полковник понизил голос, чтобы не слышали соседи по палате. – Хотя я этому не рад. Стараюсь не бахвалиться, мол, предупреждал. И тебе советую помалкивать, дольше проживешь. Перехитрил нас старый лис Манштейн, обул и переобул. Под Изюмом их сороковой танковый корпус нам хорошенько всыпал. От танковой группы Попова остались рожки да ножки. Танковую армию Рыбалко постоянно атакуют бронетанковые корпуса СС. Окружили нашу группировку в районе Красноград – Кегичевка, вышли на реку Берестовая. В котле пятый кавалерийский корпус, два танковых корпуса, три стрелковые дивизии, а это ни много ни мало сто тысяч штыков. Получили приказ на отход, когда уже в окружении находились. Двинулись в прорыв на север, в сторону Тарановки. Мало кто вырвался, но были такие. Немцы слухи распускают, что все оставшиеся в котле добровольно капитулировали… У Рыбалко в его третьей танковой армии очень плохи дела. Разгром почти назрел, и если немцы ее разгромят, то откроют себе дорогу на Харьков.

– Полагаете, будут брать город?

– А что тут полагать? У фрицев появилась добрая традиция – брать Харьков. Постоянно город переходит из рук в руки. Будем защищать, куда деваться? Пока еще нет уверенности, что немцы пойдут на штурм, но, боюсь, этим дело закончится. Уж очень благоприятная для них обстановка, грех не воспользоваться. А у нас, наоборот, проблемы по всем фронтам и сил не хватает… Только не трещи об этом на всех углах, договорились?

– Могила, товарищ полковник.

– Так что давай, выздоравливай. – Полковник собрался хлопнуть больного по плечу, но воздержался, уловив панику в глазах капитана. – Не бойся, моряк ребенка не обидит. Возвращайся в строй, принимай назад свою роту… если успеешь выздороветь.

– Успею, товарищ полковник. Еще недельку поваляюсь и хватит.

За полковником закрылась дверь. Шубин уловил уважительный взгляд майора-связиста.

– Высокие персоны к тебе захаживают, капитан. Видная ты фигура. О чем вы там шептались с товарищем полковником?

– О военных тайнах, товарищ майор, – прошептал Глеб, откидывая голову.

Ночью с соседом по палате что-то приключилось. Глеб проснулся от подозрительных звуков. Скрипели пружины кровати, майор хрипел, тяжело и гулко дыша. Он словно хотел что-то сказать, но не мог. Трясучка усиливалась, изо рта пошла пена. Ахнув, Шубин начал подниматься, но закружилась голова. Среагировал второй сосед, встал на костыли, заковылял к двери. Он заорал в коридоре, чтобы немедленно прибыли санитары, человеку плохо! У мужчины был явно командирский голос. Прибежала дежурная военврач, за ней санитары с носилками, майора перегрузили, куда-то унесли. Он подавал признаки жизни, вздрагивал, будто подавился рыбной костью.

В последующие часы его не вернули. Наутро кровать оставалась пуста. Единственный по палате сосед Шубина лежал, отвернувшись к стене. Через час в палату вошел доктор Разгонов, как всегда, красноглазый, «огнедышащий», мрачно обозрел присутствующих.

– Так, с товарищем подполковником все в порядке, он даже не желает обернуться и поздороваться, – констатировал доктор. – А у вас что, мил человек? – Он с каким-то неявным предубеждением прищурился.

– Почти здоров, доктор, – быстро сказал Шубин. – Выполняю все предписания персонала, соблюдаю режим, уже неделю не курю.

– И что? – фыркнул доктор. – Выписать вам за это Государственную премию? Отказ от курения еще никому не повредил. Ладно, – смягчился врач, – вы не самый вредный из наших пациентов. Не сказать что на вас все заживает как на собаке, но умирать вы явно не собираетесь.

– Что с ним, доктор? – Шубин показал подбородком на пустую кровать. – Мужчине ночью стало плохо, его унесли. Мне кажется, это был инфаркт…

– О, вы у нас специалист, можете с ходу поставить диагноз? – Доктор ядовито усмехнулся. – Впрочем, угадали, это действительно был инфаркт. Внезапный спазм сосудов… ну и так далее. Майор Корнилов, к сожалению, умер, сердечный приступ был обширным и разрушительным. До войны он уже испытывал проблемы с сердцем, мог остаться в тылу, однако предпочел отправиться на передовую… Не сочтите меня бессердечным, любезный, но только за вчерашние сутки в госпитале скончались восемь человек, и половина из них были моими пациентами. Вы тоже мой пациент, но вам, как бы это мягче выразиться, повезло…

Снова давешний малый донимал в проходе медсестру: ах, Варвара Павловна, какая вы, черт возьми, обманщица! Обещали свидание – два часа прождал у аптеки, да и в кино искал вас… Куда же вы, Варвара Павловна? Думаете, с костылями не догоню? Да с костылями я бегаю быстрее, чем вы без костылей!

– Эй, боец! – набрав воздух в легкие, выдохнул Глеб. – Зайди сюда! Да-да, ты, который бегает на костылях!

Он был убежден, что знает этот голос. Такие знакомые тембр и модуляции, манера построения предложений… В коридоре воцарилось молчание. Упомянутый товарищ был явно не из комсостава, лежал в другом конце коридора, где находились палаты для красноармейцев. Боец помедлил, но все же решился, постучал костылями и робко заглянул в палату. Ну подумаешь, пошутил с девчушкой…

– Леха! – засмеялся Глеб. – Красноармеец Кошкин! А я-то думаю, что за голос знакомый!

Боец растерянно хлопал глазами, потом недоверчиво улыбнулся. Его невозможно было не узнать, такие не меняются, даже не взрослеют. Взъерошенный, смешливый, с бездной обаяния. В последний раз, кажется, виделись под Можайском поздней осенью 41-го. Большинство разведчиков погибли, выжили единицы, а Леха Кошкин, простреленный аж в нескольких местах, торжественно убыл в лазарет. И все, следы потерялись…

– Товарищ лейтенант? – Физиономия бойца вытянулась от изумления. – Вот так кунштюк…

– Капитан, – поправил Глеб.

– Так и я уже не абы кто. – Леха подбоченился. – Младшего сержанта недавно кинули.

Он влетел в палату, гремя костылями. Крепко обнялись, и Шубин даже не закричал от резкой боли. Лехина физиономия цвела от счастья – много ли надо человеку, чтобы обрадоваться?

– А я постоянно о вас вспоминал, товарищ лейтенант… или как вас там? Жив, думаю, нет – мы же с вами такие живучие были… Помните, когда в последний раз виделись? Я в госпиталь уезжал, так жалко было вас бросать…

– И до сих пор лежишь? – засмеялся Глеб.

– Ну что вы, это я заново загремел. – Леха оскалился. – Получать ранения – обычное дело. Как раз младшого дали, ну и переборщил с отвагой, стал народ в атаку поднимать – мина рядом возьми и разорвись. Эти сачки все целые, а я…

– Но девчонок все равно соблазняешь. И как, получается?

– С переменным успехом, товарищ капитан. По правде говоря, воевать получается лучше.

Повернулся сосед по палате, неодобрительно уставился на Шубина. Глеб спохватился: не стоит мешать занятому человеку, шатко поднялся.

– Эко вас угораздило, – поцокал Кошкин, подставляя плечо. – Но ничего, руки и ноги у нас заново отрастают, как молочные зубы в детстве. Давайте помогу. А вы мне помогите, а то я тоже не больно-то ходок.

Они добрались до коридора, Шубин пристроился на скамье, перевел дыхание. Настроение поднялось – не так уж много светлых пятен в жизни. Леха трещал, как заведенная пластинка, о том, как после госпиталя отправился воевать под Тулу. Координат Шубина не знал, а то непременно бы написал. После битвы под Москвой отметился под Ржевом и под тем же Харьковом, когда весной 42-го немцы нам качественно напинали. Под Ржевом получил добротную контузию, в Харькове балка бетонная упала, руку сломала. Потом воевал на Дону, отступал до Сталинграда…

– Что-то не видел я тебя в Сталинграде, – ухмыльнулся Глеб.

– Так и я вас там не видел, товарищ капитан, – парировал Кошкин. – Но это же не значит, что мы там не были? Из Сталинграда – в шестьдесят первую армию, это ее части сейчас в Харькове остались вместе с генерал-лейтенантом Беловым. В прошлом месяце звание получил… ну, было, в общем, за что, под Белгородом наступали… Но об этом уже рассказывал. Давайте теперь вы про себя.

Шубин повествовал – и где он только не воевал за эти год и восемь месяцев! Рассказал и про последнюю операцию – на Северском Донце. Почему бы нет? Кошкин присвистнул.

– Ничего себе, продолжаете всех удивлять, товарищ капитан? Вы и раньше были везучим, живым выходили из всех передряг. Так вот кому мы обязаны за новый рубеж, про который уже все уши прожужжали… Не боитесь, что станете легендой? Овеянной славой, так сказать…

– Лишь бы не мертвой легендой. Постой. – Шубин задумался. – Говоришь, уже воевал в Харькове? То есть город знаешь?

– Знаю, а что? – Кошкин начал догадываться, заблестели глаза. – Отличная идея, товарищ капитан. Возьмите меня к себе. Хочу опять под вашим началом служить. Вы не смотрите, что я на вид такой балбес, в бою я нормальный, могу людьми командовать, никто еще не жаловался. Напишите ходатайство, начальство не будет возражать.

– Ну ты и разогнался, – покачал головой Глеб. – Мы с тобой где? И на кого со стороны похожи? Так что не лезь впереди паровоза, лечись, а там посмотрим. Настанет время, поговорю с полковником Макарчуком. Я сам, знаешь ли, немного не в форме…

– Кошкин, мать твою, ты где?! – взревел на другом конце коридора трубный женский голос. – Ты что там делаешь? А ну марш на укол!

– Ладно, побегу, товарищ капитан. – Кошкин смутился. – Если что, то всегда здесь. Семеро нас в палате, и только я ходячий. Режим у них хуже, чем в тюрьме. Лучше бы в штрафную роту отправили, чем в госпиталь.

Красноармеец заковылял прочь, а Глеб задумчиво провожал его глазами – надо же, до чего тесен этот военный мир.

Вернувшись в палату, он обнаружил, что сосед, ранее лежавший лицом к стене, сидит на кровати и исподлобья его рассматривает.

– Сильно шумели, товарищ подполковник? – предположил Шубин.

– Да нет, не заметил… – У пациента был хрипловатый, но ровный голос. – Откуда известно мое звание?

– Доктор Разгонов упомянул, вы должны были слышать.

– Да, согласен. – Мужчина поморщился. – Говорят, ты герой?

– Если говорят, так и есть, товарищ подполковник. Зря не скажут.

– Ладно. – Мужчина усмехнулся. – Ты же Шубин?

– Так точно.

– Где-то слышал твою фамилию. Шубин, Шубин… Ладно, не могу вспомнить… Подполковник Гаврилов Олег Викторович, начальник разведки сорок девятой стрелковой дивизии шестьдесят первой армии. Да сиди ты, не вскакивай. Мы с тобой, капитан, нынче в равных условиях. Чем-то удивлен?

– Впервые слышу ваш голос, – признался Глеб. – Нет, еще вчера ночью вы на помощь звали, когда соседу стало плохо… Вы неразговорчивы, товарищ подполковник.

– Есть грех. – Собеседник немного побледнел. Теперь слова давались с трудом. – Письмо получил – уже в госпитале находился, но ты еще не поступил, капитан… Семья погибла в Ленинграде при бомбежке, жена и двое детей… На Васильевском острове жили, ПВО сработала неважно, бомбардировщики прорвались…

– Простите, товарищ подполковник…

– Да ты-то тут при чем? Ладно, переживу. – Подполковник поднял тяжелый взгляд. Кожа на лице предельно истончилась от переживаний, глаза запали. – Сюда попал по собственной дурости. Выезжали на рекогносцировку местности, угодили в засаду, фриц прострелил ногу. Да качественно прострелил – перебил кость и порвал артерию. Предлагали особые условия – отдельная палата, уход, но отказался. Лучше со всеми. Здесь хорошая больница, медицина в Харькове до войны была на высоком уровне, врачи грамотные, а теперь еще и военные медики. Думаю, похромаю еще недельку – и на выписку, пока фашист не пошел на Харьков… Не делай удивленное лицо, сам об этом знаешь, я слышал твой разговор с полковником Макарчуком. На слух не жалуюсь. Не бойся, не настучу, за правду людей на гибель не посылаю. Тем более ты же у нас герой…

– Никакой я не герой, – поморщился Глеб.

– А вот это решать не тебе. – Гаврилов криво усмехнулся. – Вспомнил я тебя, Шубин, отличился ты особо в Сталинграде, где моя дивизия тоже успела отметиться. Ты же понимаешь, что если немцы вновь захватят Харьков плюс та каша, в которую они превратили наш Юго-Западный фронт, то они полностью компенсируют свою неудачу в Сталинграде?

– Я догадываюсь, товарищ подполковник…

– Но нам решать не позволено, даже я маленький человек, не говоря уж о тебе… Слышал, как ты вербовал своего знакомца на костылях. Вы в коридоре сидели, громко говорили. Правильно поступаешь, Шубин, толковых людей надо переманивать, брать под свое крыло. И дело не в том, что они твои знакомые, а в том, что толковые.

– А теперь вы меня вербуете? – догадался Глеб.

– Есть такая тема, – не стал увиливать Гаврилов.

– Я подчиняюсь полковнику Макарчуку, вы его видели.

– Сороковая армия выводится из Харькова, следует на усиление западной группы войск. В городе останутся лишь отдельные части. Гарнизоном встанет сорок девятая дивизия, несколько вспомогательных подразделений шестьдесят первой армии и сам командарм, Павел Алексеевич Белов, со своим штабом. С разведкой у нас дела плохи. Начальников много, а людей, способных выполнять задачи, нет. В общем, можно решить вопрос. Твоих ребят я тоже заберу, они у тебя обстрелянные, надежные. Лезть в твои дела не буду, только ставить задачи… Но ладно, это в будущем, что-то я размечтался… – Заскрипела кровать, подполковник из дивизионной разведки снова принял горизонтальное положение. – Жизнь покажет, что нам уготовано, а ты решай, дело только в росчерке пера…

Утро не принесло отрадных известий. Небо потемнело, солнце больше не показывалось. Колеса санитарных машин месили тающий снег, перемешанный с грязью. Орудия били на городских окраинах, взрывы уже гремели в соседних кварталах. Кабинеты руководства осаждали выздоравливающие, требуя выписки. Врачи артачились, орали медсестры, что никто из больницы не уйдет без соответствующе оформленных документов. Все в порядке, ситуация штатная, сейчас не 41-й год, чтобы все на фронт и будь что будет! Во избежание бюрократической волокиты приходилось действовать решительно. В принципе, побег из госпиталя приравнивался к дезертирству, и вряд ли станут разбираться, куда именно «дезертируют» люди.

– Идешь со мной, сержант? – в упор спросил Глеб. – Плевать на этих медиков-бюрократов, обойдемся без их закорючек.

– Я готов, товарищ капитан, – кивнул Кошкин. – Три минуты, если позволите. Скажу пару слов Варваре Павловне…

Посещение кладовой, где держали воинское обмундирование, напоминало налет. Оставалось только нож упереть в горло побледневшего хранителя материальных ценностей. «Вы что себе позволяете, товарищи?» – бормотал он. Некогда было искать свои документы. Мужчины торопливо облачались. Уходили через черный ход, а потом закоулками выдвигались в центр города, опасаясь встречи с патрулем. Город гудел, каждый перекресток красноармейцы превращали в укрепрайон. Гражданские помогали перетаскивать мешки с песком, возводить баррикады из всего, что могли вытащить из домов. Обстановка в штабе напоминала капремонт и переезд одновременно. Наличие документов, по счастью, не потребовалось – дежурный узнал капитана. Кошкин тоже сошел за своего. Ныло плечо, но Шубин старался не думать о грустном. Кончилась расслабленная жизнь. Полковник Макарчук оказался на месте, он с ожесточением рвал какие-то бумаги, а те, что было жалко уничтожать, запихивал в папку.

– Ну вот, – пробормотал он, – вас не ждали, а вы приперлись… Шучу, капитан, рад тебя видеть живым и сравнительно здоровым. Если честно, выглядишь хреново, такие физиономии обычно у ребят в моргах бывают… Докладывай, с чем пришел.

Шубин доложил. Надоело лежать, воевать пора. А рука – дело наживное: сегодня отстегнул, завтра пристегнул.

– Лишь бы голова не отстегнулась, – проворчал Макарчук. – Сбежал из госпиталя – молодец. Документы твои вернутся. Надеюсь, центр Харькова мы им не отдадим. Немцы рвутся на Чугуев, тамошнюю дорогу уже перекрыли, но есть сведения, что готовится мощный деблокирующий удар… Впрочем, поживем – увидим. О тебе хлопотали из сорок девятой дивизии, конкретно начальник разведки подполковник Гаврилов. Уж не знаю, чем ты ему приглянулся. Я не возражаю, мы с тобой славно повоевали. Части сороковой армии, что еще не выведены из города, будут переформированы и отправлены на север. Там немцы взяли Дергачи и засели на городских окраинах. Пытаются продвинуться в кварталы, но им дают отпор. По городу бьет их артиллерия. До нас пока не долетает, но скоро долетит. Так что к вечеру нашего штаба уже здесь не будет, хозяйство примет сорок девятая дивизия и прочие осколки того, что осталось от шестьдесят первой армии. Переводи своих людей на их довольствие. И навести, ради бога, материальный склад, получи обмундирование и оружие – я выдам бумагу. А то выглядишь, словно из психушки сбежал…

Шубин с Кошкиным курили возле штаба и мрачно наблюдали за царящей вокруг суетой. Остатки разведывательной роты вошли на территорию с опозданием в четыре минуты. Не сказать что чеканили шаг, но строй держали.

– Строиться в две шеренги! – скомандовал Коваленко. – Равняйсь!

– Вольно, – хмыкнул Шубин, спускаясь с крыльца. – Рановато мне еще до ваших воинских почестей.

Красноармеец Велиханов оскалился: он был рад командиру. Улыбались остальные – кто-то сдержанно, кто-то лыбился от уха до уха. Все получили новое обмундирование: фуфайки, ватные штаны, шапки-ушанки (в которых, если честно, становилось жарко). Рота (а по факту взвод) была полностью экипирована: пистолеты-пулеметы Шпагина, набитые подсумки, два ручных пулемета. Валенки потеряли актуальность, на ногах хрустели новые сапоги. Коваленко оказался пробивным малым, добился полного обеспечения.

– Выздоровели, товарищ капитан? – спросил Прыгунов.

– Для вас – да. – Шубин поморщился, неловкое движение отозвалось в руке. Предстояли непростые деньки.

– А для вас? – заулыбался Зиганшин. Паренек раздобрел на казенных харчах, зря времени не терял.

– А все, что касается меня, вас не касается, – отрезал Шубин. Он стал обходить строй, всматриваться в лица. Мало осталось ребят, большинство легло в снег и камень. Но он видел по лицам – бойцы готовы воевать, не подведут, выполнят любой приказ. Они следили за командиром, гадали, что у него на уме и куда их пошлют. «А ведь практически никто не выживет, – уколола неприятная мысль. – Может, и хорошо, что отдохнули, насладились бездельем». В строю стояли двадцать три человека, включая лейтенанта Коваленко и сержанта Прыгунова.

– Мал золотник, товарищ лейтенант… – негромко произнес Ярцев, словно прочитав его мысли.

– Да дорог, совершенно правильно, – кивнул Глеб. – Рад, товарищи, вас видеть, надеюсь, еще внесем свой вклад в защиту города. Отныне рота превращается во взвод – давайте уж не важничать, а смотреть правде в глаза. Лейтенант Коваленко – замкомвзвода. Сержант Прыгунов – командир первого отделения. Сержант Кошкин – командир второго… Давай, Алексей, вставай в строй. – Шубин покосился на слегка оробевшего Леху.

– Мы его не знаем, товарищ капитан, – насупился Гагарин.

– Главное, что я знаю, – ухмыльнулся Глеб. Кошкин занял командирское место. – С этим парнем мы немало прошли в сорок первом, уверен, он вам понравится. – Шубин не сдержал ехидной ухмылки. – Только сильно его не гоняйте, человек только из госпиталя…

– …дезертировал, – закончил Кошкин.

Красноармейцы заулыбались.

– А, ты здесь, Шубин… – прозвучал за спиной голос. На крыльцо вышел подполковник Гаврилов, и Глеб не сразу его узнал. Больничную пижаму сменила легкая офицерская телогрейка, шапка была надвинута на глаза. Подполковник заметно прихрамывал, движения доставляли боль.

– Смирно! – скомандовал Глеб.

Солдаты вытянулись по швам, при этом некоторые забыли стереть с лица улыбку.

– Вольно, расслабьтесь… – Подполковник исподлобья озирал немногочисленное войско, задерживая взгляд на каждом бойце. – Значит, это и есть твоя армия, Шубин, с которой ты удерживал плацдарм на Северском Донце…

Он вроде не спрашивал, но Шубин подтвердил.

– Хорошо. – Гаврилов подобрел. – Вижу, что отъелись, отдохнули, пора и честь знать. Отныне вы, товарищи, находитесь в подчинении разведотдела сорок девятой стрелковой дивизии и лично меня, подполковника Гаврилова Олега Викторовича. Выполняете только мои приказы. Это понятно, Шубин? На первом этаже в конце коридора две свободные комнаты: там есть матрасы, места всем хватит. Позднее встанете на довольствие и получите сухой паек. Горячая пища – единожды в сутки… если позволит, конечно, обстановка. Будет жарко. Все готовы?

– Так точно… – нестройно ответили шеренги.

– Могли бы и внятно, – хмыкнул Гаврилов. – Ладно, для начала сойдет. Пусть твои люди размещаются, капитан, и будут всегда под рукой. А тебя прошу следовать за мной.

За что такая честь, Глеб даже не понял. У соседнего крыльца стояли две «эмки» и «полуторка». Шубин запоздало сообразил, что здесь обживается командование оставшихся в Харькове войск. Гаврилова узнавали, отдавали честь. В приемной стрекотала печатная машинка. Женщина в военной форме играючи стучала по клавишам. Сделав паузу, покосилась на незнакомого капитана, с неохотой оторвала глаза и снова застучала. В кабинете из-за стола поднялся невысокий суховатый мужчина с тремя звездами в ромбах. Он смотрел исподлобья, тяжеловато, но, в принципе, без неприязни. В горле стало сухо. Руки машинально вытянулись по швам, подбородок взлетел ввысь. Сухая улыбка расцветила сумрачное лицо Шубина.

– Быстро ты его нашел, Олег Викторович, думал, полдня искать будешь… – Хозяин кабинета придирчиво смерил глазами капитана, протянул руку: – Белов Павел Алексеевич.

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант, – учтиво отозвался Шубин. Что он знал о командующем 61-й армии? Только то, что в госпитале сообщил Гаврилов. Примерно сорок пять лет, из семьи фабричного служащего. В империалистическую служил гусаром, отсюда и любовь к кавалерии. Участвовал в Гражданской войне, командуя кавалерийским взводом. В тридцатых окончил военную академию имени Фрунзе, командовал кавалерийской дивизией, возглавлял штаб кавалерийского корпуса. Участвовал в походе на Западную Украину осенью 39-го. С начала войны опять в кавалерии, участвовал в Московской битве, под Тулой возглавлял оперативную группу войск, названную его же именем. Части Белова остановили наступление на столицу с южного направления, а затем перешли в контрнаступление. Под Ржевом его кавалерийский корпус оказался в окружении и пять месяцев сражался в тылу врага, не потеряв боеспособности. С июня 42-го и по сей день возглавлял 61-ю армию, отличившуюся во многих операциях…

– Вот ты, значит, какой, Шубин, – проурчал генерал. – Премного наслышан, примерно таким и представлял… Тебя не просто так сюда доставил Олег Викторович, должен чувствовать важность грядущих задач. Чувствуешь?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант.

– А если серьезно, то положение тяжелое, капитан. Противник рвется в Харьков с трех сторон. А на юге наших уже нет – подкрепления никто не доставит. Будем обороняться тем, что есть. Приказ пока один – держаться, насколько хватит сил. Окраины мы превратили в укрепрайоны, посмотрим, сможем ли удержать город. Главная опасность на западе и севере, придется попотеть. Особенно беспокоит район железнодорожного вокзала, куда с ожесточением рвется противник. Сведений о его планах и численности у нас нет. Разведывательные подразделения уничтожены…

Генерал не договорил. Очередной взрыв прогремел неподалеку, в соседнем квартале. Тучи сгущались, противник мог простреливать уже половину города. Генерал с досадой поморщился. Шубин и ухом не повел.

– Не понимаю, на хрена мы обживаем это здание, если все равно придется работать в подвале, – пожал плечами генерал. – Еще пара часов, и они пристреляются, ровное место от квартала оставят. Олег Викторович, намекните связистам, чтобы тянули свои провода в подвал. Останемся без управления – произойдет катастрофа. А вам, Шубин, быть здесь со своими людьми и ждать указаний. Изучайте карту города, если не местный, оперативные сводки и донесения от командиров частей и подразделений. Посмотрим, как будут развиваться события…

В восьмом часу утра грязные как черти, вконец измотанные, разведчики выбрались из подземелья в районе улицы Листвянской и едва не стали жертвами бдительных автоматчиков с алыми звездами на шапках. На «выяснение личностей» ушло несколько минут. Фигура германского полковника смотрелась живописно и явно не тянула на диверсанта. Кляп извлекли, и Декслер мог кричать сколько вздумается. Но почему-то не стал – даже после того как бойцы стали гоготать и тыкать в него пальцами. В срочном порядке всю компанию доставили в штаб. Возбудился подполковник Гаврилов и, не сдержав эмоций, начал обнимать воняющих канализацией разведчиков и даже к пленному полковнику отнесся гуманно: предложил сигарету, участливо осведомился, нет ли жалоб, не обижали ли его в пути? Не расстраивайтесь, полковник, синева пройдет, синяки рассосутся, и в плену вы будете как сыр в масле кататься, если примете верное решение о сотрудничестве…

Не было времени перед ним расшаркиваться и баловать чаем с баранками. Началась плотная обработка артогнем советских позиций. Но к штабу снаряды пока не залетали. Допрос начался жестко, с применением всех мер воздействия. Полковнику доходчиво объяснили, что выбор у него невелик и то, чему он подвергся после задержания, еще цветочки. Герр Декслер не был упертым фанатиком гитлеровского режима, да и время подумать у него имелось. Замерзший, побитый, уставший, он долго не кочевряжился и начал говорить. В плане оперативных данных он оказался бесценным подарком. Герр Декслер являлся заместителем начальника штаба 134-й мотопехотной дивизии и был прекрасно осведомлен о местах дислокации немецких войск. А также об их ближайших планах.

– Заходи, капитан, послушаешь, – пригласил подполковник Гаврилов Шубина, когда тот заглянул в дверь. – Вроде всю правду говорит, но кто его знает. Соврет – не проверишь. Ты на этих господах собаку съел, сразу поймешь, врет или искренен.

Герр Декслер, кажется, не врал. Он смирился со своим положением. К тому же после жесткого наката сменился собеседник, который разговаривал учтиво, предложил немецкую сигарету и клятвенно пообещал мягкую постель – но только после содержательного разговора. Полковник сломался – хладнокровия хватило ненадолго.

На подобное везение не рассчитывали. Декслер дал весь расклад! Котел на севере замкнется уже сегодня, танковые клинья разрежут Сад Шевченко, перекроют улицы Сумскую (она же Карла Либкнехта), Епархиальную, займут Лесопарк и перережут Белгородскую трассу. Полковнику Мохову останется либо сдаться, либо пустить себе пулю в лоб. За обработку южных кварталов немцы возьмутся завтра и будут наступать с трех направлений, разрезая «пирог» на мелкие доли. План утвержден в штабе генерала Хауссера и вряд ли подвергнется ревизии. Поправки допустимы, особенно с учетом пленения полковника Декслера (ясно, что расколется на допросе), но они будут связаны только с переносом сроков атаки. Что же касается слабо защищенного места, то это, безусловно, кварталы вокруг улиц Фурманова и Марселя Кашена. Там у противника только видимость крупных сил, фактически жидкая цепь автоматчиков и несколько полевых орудий. Но к обеду обстановка изменится: подойдет мотопехотный батальон, артиллерийские позиции усилят пулеметные расчеты…

Раскалились радиостанции. В эфир полетели зашифрованные послания. Полковнику Мохову предписывалось выдвинуть все силы в район упомянутых улиц и приготовиться к прорыву. Упряжки лошадей потянули на позиции уцелевшие орудия. Ровно в полдень советская артиллерия накрыла район улиц Фурманова и Марселя Кашена. Орудия били прямой наводкой, круша стены зданий, за которыми укрылись пехотинцы, снося пулеметные позиции. Облако дыма накрыло кварталы. Артподготовка продолжалась десять минут, после чего ударные подразделения Мохова двинулись на прорыв. Бойцы бежали в полный рост, строча из автоматов. Сопротивление было слабым, жидкие заслоны смели в мгновение ока, и человеческая масса растеклась по южным кварталам. Немцы запоздало открыли минометный огонь, но большого вреда не нанесли. Им оставалось довольствоваться тем, что теперь лишь половина города находилась у них в руках. Красноармейцы закреплялись на новых позициях. По приказу Белова потрепанный, но еще боеспособный стрелковый полк выдвинулся на запад по Московскому проспекту, оттеснил врага на несколько кварталов, что было, как ни крути, достижением. На какой-то миг показалось, что еще не все потеряно, что город можно отбить. Контратаку развивали, в бой бросили всю технику, что имелась: несколько танков «Т-34», батарею полевых орудий. Немцев оттеснили к площади Восстания. На этом успехи генерала Белова закончились. Враг едва ли превосходил советские части по численности войск, но преимущество в вооружении имел подавляющее. Генерал Хауссер отправил в бой свежий танковый батальон. Броневые машины поползли по проспекту, уничтожая огнем старенькие «сорокапятки». Расчеты противотанковых ружей уже не справлялись со своей задачей. Саперы подорвали здание речного училища, надеясь, что обломки перекроют дорогу. Расчет подтвердился, но уже через десять минут стальные махины оказались за спинами красноармейцев – боковые переулки перекрыть не успели. Часть гарнизона попала в капкан, небольшой группе красноармейцев удалось вырваться. Немецкие танки остановили в полукилометре от площади Восстания. Две машины подбили, остальные не смогли пробиться сквозь огонь батареи противотанковых орудий – последнего резерва Белова. Немцы стали переходить к обороне, укреплять позиции вдоль проспекта.

На остальных участках зафиксировали несколько попыток прорыва, фактически противник прощупывал оборону. Город держали из последних сил. Неприятель подтягивал подкрепления, и выяснить, где он нанесет главный удар, не осталось времени. Противник владел ситуацией и мог наступать откуда вздумается. Трезвые головы в штабах прекрасно понимали, что гарнизон обречен. Немцы это тоже понимали, поэтому не пороли горячку, размеренно наращивали силы, проверяли занятые кварталы. Началось окружение обороняющейся части города, танки шли по южной окраине, сужая «подкову».

Вечером текущего дня генерал Белов получил из штаба фронта запоздалый приказ отводить войска. Случись это раньше, он сберег бы значительную часть своих людей. А теперь отход был сопряжен с очевидными трудностями.

К Шубину прибыл посыльный: бегом к Гаврилову! В городе шли позиционные бои. Противник вел беспокоящий огонь, забрасывал минами занятые красноармейцами кварталы, но в наступление пока не шел.

– Нужен безопасный коридор для выхода из города, капитан. Или сравнительно безопасный, если угодно. Направление для отхода у нас одно – на восток. Там противник еще не замкнул кольцо. Нам бы вырваться из Харькова, а далее будет видно. Возможно, авиация поможет или дальнобойная артиллерия. Но восток – понятие растяжимое. Хорошая новость: наш любезный друг полковник Декслер еще не исчерпал свой потенциал. Его содержат в приличных условиях, можно сказать, в гостиничном номере – только под землей. Даже получил «наркомовскую» порцию шнапса для отвода души. Но моральному давлению он подвергается плотно и в этой связи выкладывает все, что знает. Участок, где стенки котла еще не окрепли, – это улицы Воровского и Краснопольская, вдоль юго-восточной ветки железной дороги. Далее дорога на юго-восток, между Змиевым и Чугуевым. Сорок пять километров до Северского Донца, а там на левом берегу уже наши. Это расстояние нужно пройти. Но можно ли пройти часть этого расстояния хотя бы в городе – в этом нужно убедиться. Декслер мог банально наврать, что-то забыть, его данные могли устареть, ведь он уже больше суток находится в плену. Твоя задача убедиться, что по означенному району без потерь может пройти большая группа войск. Мы не наивные, понимаем, что придется отбивать фланговые удары, отвлекать внимание противника ложным ударом. Вопрос в том, существует ли хотя бы потенциальная возможность вырваться из Харькова. Вот это ты и должен выяснить.

Помимо Шубина, в разведывательный поиск выступили шестеро: Кошкин, Гагарин, Павленко, Лобов и Котов с Варшавиным. Последние были родом с юга РСФСР: один из Крыма, другой из Новороссийска, имели неплохую физическую форму и кое-что в черепных коробках.

До последних кордонов доехали на «полуторке», дальше шли пешком, крались, пробираясь по подворотням, перебегали от воронки к воронке. Ночь была темна. На севере и северо-западе гремела канонада, рвались мины – немцы снова, вопреки своим привычкам, действовали в темное время, сносили жилые кварталы. Горели цеха и общежития многострадального тракторного завода. Ветер разносил гарь и копоть по всему городу. В серой зоне попадались люди. Местные жители, боявшиеся расстаться со своим жильем, добывали пропитание в пустующих квартирах, искали родственников, перебирались в другие убежища. Железная дорога пролегала справа – она давно не работала, многие участки пути изувечили снаряды. Пуля снайпера из окна жилого дома чиркнула по кладке. Вряд ли стрелок был в курсе, кто идет – его устроили бы и гражданские. Начинать игру «кто кого точнее» было не время, разведчики нырнули в подворотню и перебрались в соседний проулок. Застройка в этом районе была плотной, но здания не отличались высотой, преобладали рабочие бараки. Дважды попадали под пулеметный огонь, но бог миловал, спасались бегством, используя темные закоулки.

– Смотрим в оба, – наставлял Шубин, когда разведчики спустились передохнуть в полуподвал. – Мертвые вы мне сегодня точно не нужны.

– Мы знаем, товарищ капитан, – кивнул Кошкин. – Погибнуть никогда не поздно. Сделаем это потом, не сегодня.

В дальнем углу глухо переругивались Лобов с Варшавиным – первый по недосмотру отдавил ногу второму, и яркая боль в ноге взывала к остроумию.

– Вот знаешь, Лобов, бог тебя создавал-создавал, потом бросил, надоел ты ему. Таким ты и остался – недоделанным. Лучше бы ты немцу ногу отдавил, дубина неуклюжая…

– Ну прости, – сконфуженно пробормотал Лобов. – А чего ты лезешь под ногу?

Разведчики посмеивались, курили в рукава. Выбрались на улицу, снова пошли, перебираясь через завалы, обходя сгоревшие бараки, источавшие удушливую вонь. За перекрестком присутствовали немцы. Пролаяла пулеметная очередь. Стреляли для острастки, а может, почудилось что-то. Разведчики двигались зигзагами. Окопы на этом участке противник не рыл – укрытий хватало. Доносилась приглушенная немецкая брань. Невидимый унтер поносил патрульных за стрельбу «просто так» – через двадцать минут подойдет взвод некоего Шварцкопфа. Русских здесь нет, их загнали в западню, и они там тихо помалкивают. Но бдительность терять не стоит. «Русских здесь точно нет, – думал Шубин, переползая к трансформаторной будке. – Будьте блаженны, парни, верьте в это…» Дальше позиции уплотнялись – но это было не то, что невозможно прорвать. Но что дальше? Что на флангах? Могут подтянуться танки, ударит плотным огнем полевая артиллерия.

Сбоку послышался вскрик – немец, вышедший из подъезда справить нужду, получил ножом в горло. Вариантов не было, столкнулись лбами. Измазавшись в крови, Гагарин чертыхнулся. Потом неловко пошутил: в принципе, те же ощущения, когда курице отрезаешь голову. Убийство немца было некстати, но от подобных случайностей разведчики страховки не имели. Труп схватили за конечности, отволокли к ближайшей воронке. Дальше двигались «елочкой»: Шубин впереди, остальные сзади и по бокам.

Частный сектор в этом районе фактически сровняли с землей. Тянулись заборы промышленных предприятий, канавы, свалки. Немцы запускали в небо осветительные ракеты. Часто приходилось ползти, прижимаясь к земле. Вывод назревал следующий: воспользоваться этим направлением можно, но только быстро. И без потерь едва ли обойтись. Дороги и открытые участки контролировали пулеметные расчеты. Враг подтягивал силы, в стороне гудели танковые моторы, но куда именно шла бронетехника? Разведчики не дыша проползали мимо замаскированных орудий – члены расчетов курили, много разговаривали. Павленко засек минометную батарею за бетонным забором, о чем и сообщил в своей неподражаемой нецензурной манере. Шубин намотал на ус, запомнил. Подросли строения, небольшие производства чередовались с облезлыми жилыми трехэтажками. На вражеский дозор нарвались случайно – ох уж эти бесконечные случайности! Трое солдат, расположившихся с двумя пулеметами за бетонными блоками, несли службу с прохладцей. Разведчики навалились на них всем гуртом: одного зарезали, другого задушили, третьего оставили жить, учитывая нашивки обер-ефрейтора. Ему загнали в рот кляп, чтобы не орал, стянули ремнем конечности. Пленный испуганно хлопал глазами и извивался угрем.

– Все они такие, – проворчал Гагарин, завершая «упаковку». – Думают, что подобные вещи случаются только с другими. А когда сами попадаются, выражают крайнюю степень возмущения…

До ближайшего барака было три минуты хода. Шубин выслал передовой дозор. Котов и Павленко обследовали местность, махнули рукой – путь свободен. Пленника перетаскивали вчетвером, так было быстрее. Он вырывался, делал стойку на голове. В итоге его сгрузили в подвал на задней стороне барака, отдышались. Варшавин и Котов убыли на охрану, остальным представилась возможность отдохнуть и насладиться беседой. Стадии отрицания и негодования пленник прошел и начал осознавать, что случилось. Кричать он даже не пытался, понимал, что изданный им крик станет последним криком в его жизни. Обер-ефрейтор Оппельвагнер всячески торговался за свою жизнь, требовал гарантий, уверял, что он всего лишь подносчик боеприпасов, а куда они летят, ему не говорили. Стадия торга сменилась подавленностью, а затем смирением. Конечности пленника оставили связанными. Шубин задавал вопросы, спешил – на ликвидированный дозор могли наткнуться в любую минуту. Гарантий он дать не мог, но обещал подумать о сохранении жизни «языка». Он рассказал, что в районе улиц, столь интересных советской стороне, находятся две пехотные роты, усиленные батареей минометов и дивизионом полевых орудий. Военнослужащие разбросаны по пространству. Имеется связь с соседними подразделениями. Русские в этот район не суются, и бдительность военных нельзя выразить словом «особая». Это огромный город, невозможно перекрыть все лазейки. Танковые части сюда еще не подошли, дополнительную артиллерию пока не подтянули…

В принципе, все было понятно. Время не ждало. Шубин выразительно кивнул Гагарину: проводите гостя, товарищ боец.

Пленник, сообразив, что сейчас произойдет, взвился, из его охваченных ужасом глаз брызнули слезы.

– Вы же обещали подумать, герр офицер!

– Я подумал, – пожал плечами Шубин. – Это обычная практика, господин Оппельвагнер, ничего, как говорится, личного.

Пленник, проявив прыть, откатился. Ему удалось распутать руки, но кричать он не мог – страх перекрыл горло лучше кляпа. Он продолжал извиваться, когда Гагарин прижал его к полу и стал душить, приговаривая:

– Ну, давай же, сука, попробуй только не умереть…

Потом по одному выбрались из подвала, поползли за деревья, спеша прочь, чтобы не попасть в облаву…

Возвращались параллельной дорогой – короткими перебежками, отдыхали, пока противник швырял в небо осветительные ракеты. Здесь находилась одна из городских тюрем, сложенная из бурого кирпича. Она лежала в руинах вместе с внушительной оградой. Тюрьму разбомбили в 41-м, когда в нее переехал один из штабов управления обороной. Понадеялись на прочные стены, упустив из виду, что противник обладает мощными авиабомбами. Каким-то библейским чудом уцелела сторожевая вышка и даже лестница на верхнюю площадку. Шубин колебался недолго, приказал товарищам отойти. Сам полез наверх. Риск был умеренный – если заметят, примут за своего. С высоты открылся отличный вид. Кромешной темноты сегодня не было – в небо взмывали ракеты, образовывающие медленно оседающие зонтики. Зарево пожаров озаряло город. В центре расцветали взрывы – работала вражеская артиллерия. Капитан всматривался в очертания домов на юго-востоке, оценивая расстояние до городской черты. Мелькали огоньки: фонари, костры, фары работающей автотехники. Автомобильных или танковых колонн видно не было. Их приближение Шубин выявил бы по веренице огоньков. Без освещения по разрушенному городу не проедешь. В общем-то, подтверждались слова покойного обер-ефрейтора…

Глеб скатился вниз, припустил к своим людям. Короткая передышка, инструктаж – что говорить в штабе, если вернутся не все. Идея разделиться на две группы поначалу увлекла, потом разонравилась. У большого числа людей больше шансов, что из оккупированной врагами территории выйдет хоть кто-то. Такое ощущение, что этой ночью над ними витал ангел-хранитель. Из опасной зоны вышли все! В районе улицы Броненосца Потемкина, вблизи взорванного универмага «Харьков» противника уже не было. Бойцы на кордонах пропустили группу. До штаба оставалась пара верст. Обстановка этой ночью выдалась непростой. По городу била артиллерия, выли и взрывались мины. Похоже, немцы что-то чувствовали. Дрожала земля, сыпалась кладка со стен. Снова все перепуталось: где-то немцы продвинулись, на других участках красноармейцы стояли насмерть. Начиналась неразбериха, фашисты работали по «маленьким котлам», пытаясь уничтожить оказавшихся в них солдат; бойцы Красной армии, в свою очередь, отсекали огнем прорвавшихся фашистов и пытались их блокировать. О каких-то организованных действиях речь не шла. Со стороны Сомовской улицы выходила потрепанная колонна. Раненых тащили на волокушах, несли на закорках. В тылу колонны звучала отчаянная пулеметная пальба – арьергарды отбивались от наседающего противника. «Закрепиться на этом перекрестке! – кричали командиры сорванными голосами. – Пулеметчики – под окна, автоматчики – на первые этажи!» Люди разбегались, только раненых тащили дальше.

– Вы откуда, браток? – обратился Шубин к бледному капитану с наспех перевязанной рукой.

– Немцы выбили нас с Шабельской и Матюшенко, – скупо отозвался капитан. – От батальона сто штыков осталось… Напирают, сволочи, бьют нас кинжальным огнем, еще и БТРы подтянули. Ничего, дальше этого рубежа мы их не пустим… Лейтенант Хмарин! – взревел капитан трубным ревом. – Отправить людей на соседние улицы! Замаскироваться! Загоним фрицев в капкан, отсечем и уничтожим!

– Товарищ капитан, там же госпиталь, в котором мы лежали… – пробормотал потрясенный Кошкин. – Его не эвакуировали, там оставались раненые и персонал. Командиры сказали, что немцы туда не прорвутся, спешить некуда.

Сердце сжалось. На Леху Кошкина было страшно смотреть: боец почернел, лицо исказилось. Он забормотал:

– Может, не все так плохо, товарищ капитан, и они успели уйти? Да, я знаю, персонал не может бросить своих раненых, обязан оставаться с ними до конца… Товарищ капитан, разрешите отлучиться? – взмолился сержант. – Я пулей, одна нога здесь, другая там. Дорогу знаю, не заблужусь. Ну не могу я так, товарищ капитан…

– А в чем дело-то? – не понял Варшавин. Но догадался по лицу сержанта, что дела сердечные, крайне личные, и лучше не подначивать младшего командира.

– Так, Котов за старшего, – распорядился Глеб. – Берешь Павленко, Лобова и дуйте в штаб. Знаете, о чем доложить. Скажете, что мы скоро подойдем, выдвинулись в район первой областной больницы. Выполняйте, парни, приказ, ни о чем не спрашивайте…

Наутро войсками, блокированными в Харькове, был нанесен отвлекающий удар в северо-восточном направлении. За два часа была сформирована штурмовая группа из трехсот человек. В бой шли только добровольцы. Таких людей набралось с избытком. Строй приветствовал лично генерал Белов.

– Врать не буду, товарищи красноармейцы, – возвестил командарм, – вы идете не на прорыв, а только создаете видимость прорыва – с целью оттянуть вражеские силы с других направлений. Мне больно это говорить, но большинство из вас не вернется… – Он явно утрировал – в предстоящей операции никто не мог выжить. – Но своим поступком вы дадите остальным частям возможность выйти из города и продолжить борьбу с немецко-фашистскими захватчиками. Большинство из вас коммунисты, готовые отдать жизнь за правое дело. Неволить никого не хочу. Еще раз подумайте. Решите воздержаться – осуждать не буду, пойдете дальше вместе со всеми.

Из строя вышли четверо. Двое, поколебавшись, вернулись обратно. Лица отказников покрылись смертельной бледностью. Через полчаса группа смертников, поделенная на три роты, вышла на рубеж при поддержке нескольких орудий. Атака в направлении Журавлевского гидропарка получилась громкой. Били орудия, летели на фашистов последние мины. Штурмовые группы с ходу проломили немецкую оборону, стали развивать успех. Командиры докладывали по рации: идем успешно. Но долго такое продвижение продолжаться не могло. Противник клюнул, начал снимать подразделения с других участков, в том числе с улицы Фурманова и прилегающих к ней артерий.

Вторая ударная группа была солиднее – два полностью укомплектованных батальона. При поддержке четырех танков и трофейных бронетранспортеров, на которых поверх крестов нарисовали красные звезды, они ударили в юго-восточном направлении, смяли поредевшие заслоны и устремились в прорыв. Захваченные орудия тут же разворачивали и открывали огонь. Работали фланговые заслоны: бойцы обустраивали позиции на перекрестках, держали улицы под плотным пулеметным контролем. Захваченных пулеметов вермахта тоже хватало. По образовавшемуся коридору выходили из окружения потрепанные части 61-й армии: остатки стрелковых дивизий, кавалерийских корпусов. Точного количества окруженцев никто не знал, по примерным подсчетам Шубина – не меньше двадцати тысяч. «Полуторки» и гужевые повозки везли раненых. Вместе с армией уходили жители Харькова – большинству из них никак не улыбалось пережить повторную оккупацию. Жаловался Коваленко: не смог уговорить своих родителей. Они наотрез отказались покидать дом…

Самый важный момент фашисты упустили, занятые разгромом трех сотен добровольцев. Те бились до последнего, отвлекая на себя значительные силы противника. Прорыв в другой части города стал для неприятеля откровением. Колонны советских войск выходили по нескольким улицам – мимо разрушенной тюрьмы, вдоль железной дороги. Поняв, что их обвели вокруг пальца, гитлеровцы стали перебрасывать части обратно, но их поджидал теплый прием: захваченные у врага минометы громили его же колонны, поджигали грузовики. Советские войска почти беспрепятственно уходили в прорыв…

Харьковская областная клиническая психиатрическая больница.