© Тамоников А.А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Солнце, бесконечно долго висевшее над самым горизонтом, наконец стало подниматься. Старый Ясавэй улыбнулся солнцу, как доброму другу, и откинул на спину капюшон. Свежий морской ветерок стал трепать его седые волосы. Руки еще были сильны, глаза зорки, а ноги неутомимы. Ясавэй был одним из самых удачливых охотников, не зря его имя означало – знаток местности. Солнце не успеет подняться, как охотник доберется до острова Долгуш. Там лежбище тюленей, или зайцев[1], как называют этих животных местные.

Хорошая добыча. Старик привычно греб, размышляя о жизни, о природе, об охоте. Тюлень – это ремни. У лахтака толстая кожа, с крупного самца, если снимать кожу полосой в два пальца по спирали, можно получить ремень длиной в десять метров. А еще мясо и жир. Жир помогает женщинам выделывать хорошую, прочную замшу. Два внука, незаменимые помощники Ясавэя, уже уехали с побережья, увозя на нартах четыре разделанных туши. Завтра они вернутся на берег и будут ждать деда с новой добычей. А добыча будет, хорошая добыча. Охотник знает, как подобраться к лежбищу тюленей, не спугнув животных. Нужно встать ближе к воде, чтобы испуганные тюлени бросились к воде и как можно дольше были на прицеле Ясавэя. Тогда он сможет сделать четыре или пять выстрелов.

Охотник причалил к берегу там, где было мало больших камней. Надежно привязав лодку, он вытащил на берег все свое имущество – воду, запас еды. Спички, трубку и кисет с табаком положил сверху. Курить нельзя, с собой брать нельзя. Зайцы сразу почувствуют запах табака и дыма и бросятся в воду. Они знают, что от человека может исходить такой запах, а человек для них враг. И пройти по берегу до лежбища придется километра два или три. «Ничего, – подумал старик, – вернусь с добычей, сяду на берегу, буду отдыхать, курить трубку, смотреть на солнце и благодарить его за свет и тепло. И море буду благодарить за добычу, и буду разговаривать с душами убитых животных, благодарить их, что не дают умереть от голода «настоящим людям»[2]. Все живет и все умирает, чтобы жить дальше. Все просто в этом мире, спокойно и размеренно». Так думал старый охотник, так же думали его предки, веками жившие в этих местах. Потому и жили в мире с природой и друг с другом.

Тревога внутри появилась сразу. Ясавэй сначала почувствовал тревогу, почувствовал близость чужаков и только потом уловил запах чужого тела, запах металла и одежды других людей, запах чужого, незнакомого табака. Охотник обернулся. Трое незнакомцев в странной одежде и с оружием смотрели на него. Они появились из-за камней, лежавших на берегу метрах в тридцати от него, и теперь смотрели холодно, пристально. И то, что у двоих висело на груди на ремнях, было оружием. Это старик понял сразу. Короткое ружье без приклада с длинной железной рукоятью снизу. Зачем такое оружие, как из него можно прицелиться и попасть в добычу с большого расстояния? «Неумное оружие, – подумал охотник и тут же отогнал от себя эти мысли. – Не о том надо думать, когда встречаешь в тундре или в море другого человека. Надо спросить, не нужна ли помощь, не попал ли человек в беду?» Но эти трое не выглядели попавшими в беду.

И тогда охотник медленно снял с плеча свой карабин и осторожно положил на тюк с вещами. Взяв кисет и трубку, он показал их незнакомцам.

– Курить хочешь, человек? – спросил Ясавэй. – Есть табак. Говорить будем!

Незнакомцы чему-то рассмеялись, переговариваясь, и старик подивился странному языку этих людей, которого ни разу в жизни не слышал. Резкий, какой-то лающий! «Люди-псы, – подумал он, но снова постарался прогнать плохие мысли о незнакомцах. – Надо думать хорошо!» Это была последняя мысль старика. Дальше он успел только удивиться, когда один из чужаков направил на него свое оружие, и оно выстрелило короткой очередью с сухим треском. Пули ударили старику в грудь, и его ноги подкосились. Незнакомец в морской фуражке с белым верхом подошел к охотнику и толкнул тело ногой.

– Wirf es ins wasser[3], – приказал он.

Нарты скрылись за прибрежным холмом. Буторин поправил лямки вещевого мешка за спиной и кивнул Сосновскому.

– Ну, чего стоишь? Пошли, а то нам топать и топать с тобой. Оленеводы подумают, что нас «тундра забрала», если вовремя не придем, развернутся и уедут.

– Успеем, – отмахнулся Михаил, с улыбкой глядя на небо над океаном. Он небрежно закинул ремень автомата на плечо. – Ты посмотри, как это красиво, Виктор! Бескрайняя даль неба, бескрайний ледяной океан, бескрайняя тундра и два человека, затерявшиеся среди безмолвия. Мы с тобой даже не песчинки в пустыне, мы молекулы в бескрайней Вселенной, мы с тобой часть материи, часть мироздания.

– Романтик, – беззлобно усмехнулся Буторин. – Пошли, нам пора искать другую молекулу или часть мироздания в виде немецкой подводной лодки. Возвращайся из своих возвышенных сфер на землю и настраивайся на возможную встречу с врагом.

– Романтикам всегда жилось тяжело, – притворно вздохнул Сосновский. – Их тяготит присутствие прагматиков.

– Потерпишь, – ухмыльнулся Буторин и пошел вперед к берегу моря.

Они шли уже около двух часов, то взбираясь на скалы у берега, то двигаясь по мелкому мокрому камню, чтобы быстрее добраться до следующей бухты. Береговая линия в этом районе была очень изрезана. Из воды то поднимались острыми драконьими зубами скалы, то берег становился пологим, как на южных пляжах. Только что щебень под ногами покрупнее да вода похолоднее. Следующая бухта даже на первый взгляд оказалась подходящей для секретной базы подводных лодок. И когда оперативники спустились к берегу и стали осматриваться, то поняли, что удобство было лишь видимым. Почти все дно бухты было скалистым и мелким. Тут даже на резиновой лодке с мотором ходить было опасно, не то что заводить сюда субмарину.

Они миновали еще две бухты и остановились на берегу в третьей. Извилистая глубокая бухта вряд ли подходила для создания базы. Спрятаться тут лодка могла, и края скал высокие, прикрывают с боков и от волн.

– Гиблое дело, – махнул рукой Сосновский, снимая шапку и вытирая лоб рукавом ватной фуфайки. – Найти в этих скалах пешком место стоянки субмарины? Жизни не хватит!

– Не ной, Миша, – спокойно ответил Буторин. – Мы с тобой обследуем наиболее вероятные места высадки. С воздуха Коган осматривает, Шелестов с населением беседует в тех районах, где больше диких скал и изрезанных бухтами берегов. Найдем, куда мы денемся!

– Что ты меня агитируешь! – нахмурился Сосновский и, усевшись на камень, стал стягивать сапог. – А то я без тебя не понимаю. Я возмущаюсь только потому, что такие задачи ставить надо не группе из четырех человек, а Северному флоту, у которого имеются и силы, и средства, и ресурсы.

– Флот должен воевать, Миша, – спокойно возразил Буторин.

– Воевать? – Сосновский даже замер от возмущения, держа в руках мокрую портянку. – А мы что, ерундой тут занимаемся, мы в тылу отсиживаемся? Так если мы задачу не выполним лишь по причине того, что нас всего четверо, тогда что будет? Кому будет легче? Тому же флоту достанется по первое число проблем и неприятностей. И потерь, кстати, когда субмарины станут под самым носом пиратствовать и в Белом море, и на караванных путях Севморпути. Решать проблему надо сразу и кардинально, а не так, на всякий случай. А ладно! Что тут говорить. Им всегда там наверху виднее!

И Сосновский начал ожесточенно перематывать портянку и натягивать сапог. Буторин смотрел на него, пряча улыбку. В этом был весь Миша Сосновский. Опытный разведчик, хотя в группе самый молодой. Он успел послужить в разведке под прикрытием дипломатического паспорта в Германии. Еще перед войной. И «закваска у него такая вот основательная – любая операция должна быть предварительно хорошо подготовлена, иначе будет не операция, а сплошной провал и потери людей, самого ценного ресурса разведки. И своих сотрудников и агентов. Хотя и у них бывало всякое.

– Ну что, готов? – спросил Буторин, видя, как Сосновский поднимается с камня и с удовлетворением притопывает ногами, проверяя, насколько он удобно накрутил портянки.

– Готов, пошли, – отозвался Михаил и тут же замер, так и не накинув на плечо ремень автомата. – Ну-ка, Витя, подожди! А это что там такое?

– Что? – сразу же насторожился Буторин и стал смотреть в ту же сторону, что и Сосновский.

Что так заинтересовало Михаила, Буторин не понял, но он полностью доверял напарнику. Подойдя к Сосновскому, он встал рядом с ним. Проследив взглядом за рукой, которая указывала на ровное место среди скал в сотне метров от берега, он увидел небольшую горку из сложенных камней и над ней крест. Простой грубый крест из двух ржавых железок, скрепленных между собой проволокой. Оперативники молча двинулись вниз, продолжая оглядываться по сторонам.

Тундра цвела и зеленела. На северных склонах скалистых холмов местами виднелись пятна снежников, которые так и не успели растаять до лета. Да и не успеют уже. Целые поля разноцветных цветов раскинулись дальше на юг, лишь изредка среди этих диких цветников пробивались каменные зубья да россыпи камней помельче. Обойдя несколько больших ям с водой, оперативники спустились по камням ниже и остановились, глядя на могилу. Это, безусловно, была могила.

– Думаешь, что рыбаки кого-то похоронили? – с сомнением спросил Сосновский.

– Рыбаки отвезли бы покойника к себе в поселок, – возразил Буторин. – Им бы родные умершего не простили, если бы покойника в тундре оставили. Хотя, возможно, они похоронили неизвестного утопленника…

– А крест неправославный, – сказал Сосновский. – И где они в тундре нашли эти трубы дурацкие?

– И я об этом думаю. Уж больно эти трубы похожи на части внутреннего магистрального трубопровода на судне. Изношенного и замененного новым. Говоришь, неправославный крест? Значит, напрашивается вывод, что это лютеранский крест?

– Да, католический, – согласился Михаил. – Что он здесь делает? Одно объяснение в голову приходит: здесь похоронен немецкий моряк. С одной из подводных лодок. Мне кажется, что этой могиле всего несколько недель, а может, пара месяцев.

– Слушай, Миша, ты вот в Германии несколько лет проработал. Ты мне можешь объяснить, почему у них обычный крест, а у нас в православии с двумя перекладинами, да еще и с нижней перекладиной перекошенной? Что за тайна за семью печатями?

– Нет тут никакой тайны. – Сосновский пожал плечами. – По легенде, Иисуса распяли на обычном кресте – четырехконечном. Но потом внизу прибили еще одну. В тот день вместе с Христом распяли еще двух человек – двух преступников. И перед казнью один из них поверил в бога и раскаялся, второй – нет. Когда Иисус умер на кресте, прибитая под его ногами планка перекосилась, указав первому преступнику путь в рай, а второму – в ад. Поэтому четырехконечный католический крест символизирует распятие, муки, которые Иисус добровольно принял за людей. А православный восьмиконечный крест символизирует еще и прощение, которое человек может получить, даже находясь на пороге смерти.

– М-да, красиво! – кивнул Буторин и отошел в сторону от могилы. – А ты понимаешь, что нам придется возвращаться и эксгумировать тело? Надо точно знать, кто здесь похоронен. Подожди-ка! А это что?

Сосновский подошел к напарнику и присел рядом с ним на корточки. Среди мелких камней виделись следы кострища. И тоже относительно свежие. Костер тут разводили уже этим летом. Пепел в основном развеяло ветром, только частички его остались между камнями. Да еще обгоревшие деревяшки непонятного происхождения. Явно не просто костер разводили, потому что среди мусора, обгоревших кусков какого-то тряпья, каких-то деревяшек из щелей между камнями удалось выковырять обгоревшие остатки обычного карандаша и две скрепки.

Сосновский держал на ладони почерневшие скрепки и улыбался, торжествующе глядя на напарника.

– Ты понял, Витя? Это скрепки. Ими скрепляются листы документа, может быть, удостоверения личности, может быть, какого-то другого документа. Но это скрепки, и говорят они нам о том, что не ненца-оленевода тут похоронили и не рыбака. Это моряк, а одежду его сожгли. А в кармане мог остаться какой-то документ. А все эти древесные остатки – материал для костра. Тут же в тундре ничего нет, что может гореть. Дерево для костра может быть только с корабля, с лодки, с подводной лодки, Витя! Скрепки в согнутом состоянии, их вручную не разгибали.

– Ну вот, – облегченно вздохнул Буторин и опустился на камни. – А ты говорил, что безнадежны наши поиски! Уф, сколько мы с тобой протопали сегодня, но вот видишь, натопали результат. Думается мне, что лодка не собиралась возвращаться на базу, поэтому своего умершего они и похоронили здесь. Значит, задание у них какое-то. Или наблюдать, или искать, или изучать. Хотя все это одно – искать место под базу… Ложись!

Когда Буторин крикнул это, Сосновский уже увидел опасность и сам. Оленья упряжка была почти не видна из-за скал. Только роскошные рога сильного оленя виднелись над камнями. А вот человек в ненецкой малице стоял между камнями, прижав к плечу приклад оружия, и целился в оперативников. Прежде чем упасть и откатиться в сторону, Сосновский успел понять, что в руках незнакомца «ППШ». Знакомый треск автоматной очереди разорвал вековую тишину тундры.

Ругаясь «на чем свет стоит», Буторин пополз влево, обходя могилу и посматривая то по сторонам, то на Сосновского. Если этот туземец один, то лучше разделиться и обойти его с двух сторон. Если, конечно, это туземец. И если он действительно один. Если оперативников атаковала группа, то, конечно, лучше держаться вместе, занимая круговую оборону. Но сколько нападавших на самом деле, оставалось только догадываться. Сосновский махнул рукой напарнику, чтобы тот продолжал обходить противника, а сам улегся между камнями и, откинув приклад своего «ППС», стал наблюдать.

Видимо, незнакомец видел только одного Сосновского в полный рост, когда решил убить его. Зачем убивать – этот вопрос пока второстепенный, а вот один ли он и каковы его намерения; если он все же один, вопрос важный. Намерения стали понятны, когда Михаил увидел голову среди камней. Этот человек осторожно приближался, видимо, чтобы удостовериться, что убил человека возле могилы. На какой-то миг Сосновский увидел повернутое к нему лицо и сразу понял, что это не ненец, несмотря на национальную повседневную одежду народов Севера. Каким образом тот заметил, что Михаил жив, непонятно. Но он почти мгновенно оценил ситуацию, дал короткую точную очередь и снова скрылся за камнями. Пули ударили в камни возле самой головы Сосновского, и тот поспешно отполз за камни, меняя позицию.

Голова, несмотря на адреналин, работала четко и спокойно. Надо заставлять его перемещаться, выдавать себя и стрелять. Тогда Буторин его засечет, подберется к нему с другой стороны и возьмет его. Интересно будет узнать, что это за тип и чего ему здесь нужно. Наметив себе следующую позицию, Сосновский вскочил и бросился в сторону, пытаясь разглядеть противника между камнями. Он успел это сделать в последнюю секунду, не целясь, выпустил очередь из автомата и тут же рухнул на траву. «Не попал, – с огорчением подумал Михаил. – А может, и хорошо. Он нам для информации нужен целенький и невредимый. Тащи его потом, раненого, на себе столько верст! Хотя у него оленья упряжка, она нам может пригодиться». Оленей ненцы учат не бояться резких звуков и выстрелов. Других просто не используют с нартами.

Незнакомец не стрелял. Это удивило Михаила. Он был убежден, что не попал в него, стреляя практически наугад. Бывают, конечно, чудеса, не зря говорят, что пуля дура. Мог случайно и попасть. Сосновский прополз еще метров десять, порвав на колене штаны. Магазин в автомате лучше сменить. В этом осталось всего два-три патрона. Отсоединив магазин, он бросил его рядом на камне и достал из подсумка на ремне полный. И тут шелест камня под чьей-то ногой привлек его внимание. Звук исходил справа, совсем не с той стороны, откуда Михаил ждал своего противника.

Вставить магазин и передернуть затвор было делом одной секунды. Сосновский повернулся на бок и нацелил свое оружие туда, оттуда раздался подозрительный шорох. Он даже успел прикинуть, что стрелять придется по ногам, потому что времени на рукопашную схватку у него не будет. Враг появится сразу, готовый стрелять на поражение. «Глупо я его проворонил», – подумал Сосновский со злостью. Но это была не самая большая беда. Боковым зрением он заметил движение, но быстро повернуться в противоположную сторону он уже не смог. Противник обманул его, видимо, бросив горсть камней в сторону от себя. И теперь он подобрался с другой стороны. Внутри у Михаила все похолодело от ощущения неизбежного. Он поворачивался с автоматом навстречу опасности, за доли секунды поняв интуитивно, что не успеет выстрелить первым.

Длинная очередь прорезала воздух, отдавшись эхом среди скал. Темноволосый мужчина в ненецкой одежде, готовившийся убить Сосновского, рухнул на бок, и его автомат покатился по камням. Михаил с шумом выдохнул и вытер потный лоб рукавом. Откуда-то снизу Буторин сказал с недовольством:

– Ты чего подставляешься, Миша? А если бы я не успел?

– Перехитрил он меня, – ответил Сосновский, поднимаясь и подходя к убитому незнакомцу. – Еще бы секунда – и мне конец.

– Ну, вот на этот случай есть я, – ткнул Сосновского кулаком в плечо Буторин. – Чтобы успевать, спасать вас всех да на себе тащить. Ты лучше скажи, что нам теперь с трупом делать? От него ответов не получишь, а вопросов у нас много. Там, кажется, оленья упряжка была за скалой…

Сосновский повернулся, посмотреть в ту сторону, где из-за камней недавно виднелись рога оленя. И тут же зло сплюнул. Вдаль уносились нарты, запряженные двумя оленями, понукаемыми человеком, одетым как ненцы. Буторин тоже проводил взглядом упряжку и проворчал:

– Ну, гордиться нам с тобой сегодня нечем. Бездарно профукали мы с тобой ситуацию, Миша. Как объясняться будем с Шелестовым, я не знаю. Такой подарок судьбы в виде двух языков – и на тебе. Тут труп, а там только пятки засверкали.

– Ну, ты знаешь, я с таким человеком еще не встречался, – вздохнул Сосновский. – Это уникум какой-то. Мастерски он меня обвел вокруг пальца. Ладно, чего теперь рассуждать, давай обыскивать. На ненца он не похож. Что сказать о втором, я не знаю, но этот типичный европеец.

Ничего обнаружить в карманах убитого не удалось. Собственно, и карманов-то на ненецкой одежде не имелось. Зато под ненецкой малицей, к огромному удивлению оперативников, обнаружилось нательное белье советского производства. Это было странным фактом. И Сосновский, и Буторин хорошо знали, что ненцы, как и другие народы Севера, никакого белья не носили, а одежда из кож и шкур надевалась у них на голое тело. Только тогда создавалась прослойка теплого воздуха, и только в этом случае в такого рода одежде человек не потел. Нижнее белье, надетое под меха, заставляло потеть, и человек в итоге начинал мерзнуть.

– То, что белье отечественное, ничего не доказывает, – заметил Сосновский. – Ношеное, стираное. Он может быть и немцем, и финном, и норвежцем. Он мог специально носить белье советского производства, чтобы выдавать себя за советского гражданина. А вот тот факт, что, прекрасно зная обычаи и жизнь народов Заполярья, он все же надел их национальную одежду на белье, говорит о том, что это ненадолго. Он его намеревался вскоре снять. Не все время он его носит. Вот так-то. Значит, во время этой поездки ему надо было маскироваться под местных. Зачем? Зачем он сюда приехал, почему без разговоров напал на нас?

– Может, из-за могилы приехал? – предположил Буторин. – Немцы похоронили своего моряка на берегу, доложили начальнику, и тот устроил выволочку. Приказал срочно убрать следы захоронения. Вот и прибыл человек. Он понял, что мы видели могилу, и решил заставить нас замолчать навеки. Я так себе это представляю. Так, прихлебай из местных, которого завербовали в начале войны или перед самой войной.

– Нет, Витя, – покачал головой Сосновский, показывая на наполовину раздетый труп. Посмотри вот сюда, на внутреннюю часть его руки у подмышки. Видишь?

– Что это? Татуировка?

– Это не просто татуировка, здесь набита группа крови этого человека. Знаешь, где так делают? В эсэсовских частях. Они очень заботятся о своих элитных солдатах. Человек может быть без памяти, а группу крови определить надо, чтобы спасти ему жизнь. А это место, по статистике телесных повреждений во время боев, самое менее повреждаемое. Вот так вот, Виктор Алексеевич. Перед нами эсэсовец. Видимо, из егерей, с хорошей подготовкой. И какого черта ему тут надо было?

– Ну-ка, иди сюда! – Буторин резко поднялся и, подойдя к могиле, принялся сбрасывать камни. – Помогай!

Оперативники, обдирая пальцы, стали разбирать могильный холм. Через несколько минут показались старые доски, потом прорезиненный брезент. Теперь Буторин и Сосновский стали действовать осторожнее. Сняв доски, они с изумлением увидели, что никакой ямы и тела в ней нет. Что-то прямоугольное и совсем небольшое лежало, тщательно завернутое в брезент. Осторожно развернув его, они обнаружили радиостанцию «телефункен», несколько банок немецких и советских консервов, ракетницу. Буторин опустился на камень и посмотрел на Сосновского.

– Ты понял, Миша, что это и кого мы тут шлепнули?

– Что тут понимать. Агент, который хорошо знает русский язык, вел наблюдение в арктической зоне и подавал сигналы своим. Скорее всего, командиру подводной лодки. Второго, вероятно человека из местных, мы упустили. Вопрос в другом: что нам с этим добром делать?

– Шуму мы наделали много, и второй ушел, – задумчиво произнес Виктор. – Он теперь знает, что сюда соваться нельзя потому, что тайник раскрыт. Вопрос, как он доложит о случившемуся начальству, ведь рация здесь? Или невыход на связь у них означает провал?

– Я думаю, что другого выхода у нас нет, кроме как находку снова завалить камнями и сделать вид, что мы ничего не нашли, – предложил Сосновский. – В идеале бы хорошо и тело здесь бросить, но это невозможно. Те, кто придет проверить и понять, что здесь произошло, сразу решат, что мы с ними играем. Все должно быть правдоподобно.

Артельные уехали ночью, чтобы к утру быть дома. Шелестов не успел даже попрощаться с девочкой. Полдня он искал машину, пока, наконец, ему не указали на разбитую полуторку, которая шла через рыбацкий поселок. Найти в таких местах в такое время попутку было настоящим чудом, и Шелестов побежал к машине. Сговориться с немолодым водителем удалось быстро. В кабине сидела беременная женщина, поэтому попутчику пришлось лезть в кузов и устраиваться между фанерными ящиками. Четыре часа невыносимой тряски, и впереди показалось море. Водитель остановился, встал на подножку и крикнул Шелестову:

– До поселка не довезу, там дорога разбитая, а у меня резина вся изношенная. Я тебя, землячок, высажу на повороте у горбатого камня, а там уж дойдешь. Километров пять, не больше. Его сверху и видать, поселок-то. Не заблудишься.

Выбирать не приходилось. Застывший в кузове оперативник неуклюже выбрался из кузова, махнул рукой водителю и закурил. Поселок виднелся вдалеке внизу у самого берега. Дороги к нему в прямом смысле слова не было. Просто накатанная несколькими машинами колея вилась между камнями. За сезон тут проехали машины четыре и не больше. Видать, морем грузы возились и в поселок, и из него чаще. Шелестов на таком расстоянии насчитал домов тридцать. Бросив окурок, он зашагал вперед. У берега лодок не было, значит, все в море. Ну, ничего, пока он дойдет, пока расспросит, глядишь, и артель к берегу вернется с уловом.

Поселок не встретил его лаем собак, детским гомоном и приветливыми голосами хозяек, кивавшими из-за заборов своих домов. Поселок как будто вымер. И если бы не ухоженные дворы, не белье, трепавшееся на ветру, то можно было бы подумать, что здесь никто и не живет. С берега пахло рыбой и горячей смолой. Поправив за плечами вещмешок, в котором лязгнул о консервные банки сложенный автомат, Шелестов пошел вдоль домов. Стучать в окна он не хотел, а во дворах никого не было. И тогда он решил спуститься к берегу. И тут ему повезло увидеть старика с седой бородой и в высоких болотных сапогах, который смолил днище большой перевернутой лодки.

Старый рыбак заканчивал работу, когда к нему подошел незнакомец. Шелестов поздоровался, спросил про старшину артели Кузьмича и предложил покурить «своих». Старик смотрел приветливо, видать, не ждал беды от гостя. Да и вообще народ на Севере, как понял Максим, был приветливым, беззлобным. Жизнь тяжелая, все друг другу помогали как могли, а эта взаимопомощь помогала выживать всем. Она и сплачивала, и делала рыбаков человеколюбивыми. Старик с уважением покрутил в пальцах папиросу из коробки, которую ему протянул Шелестов. Прикурили на ветру от одной спички и уселись на старых сетях, брошенных на камни.

– Ты, мил человек, по какому делу к старшине нашему? – поинтересовался старик. – По личному или по государственному?

– А что, Кузьмич у вас уполномочен в поселке и по государственным делам? – улыбнулся Шелестов.

– Уважают у нас его, – кивнул рыбак. – В обиду сироту не даст, в любом споре найдет золотую серединку. Да и по хозяйству понимает. Мы же живем одной семьей здесь. Зима наступит, так, почитай, полгода ни нам выбраться нельзя, ни к нам доехать. Сообча живем, коммуной!

– По государственному, отец, по государственному, – заверил Максим, пряча улыбку и затягиваясь папиросой. – Надо же ему рассказать, как война идет, а то народ ведь спрашивает Кузьмича! Какие задачи государство и коммунистическая партия ставят перед народом и его руководителями, перед такими вот, как ваш Кузьмич.

– Это правильно, там понимают в Москве, – снова кивнул старик. – А как ты сам-то считаешь, мил человек, скоро война-то кончится али как? Что же это: наша армия так слаба иль враг силен? Мы ж вроде всегда немца били, а до того и француза били.

– Трудно сказать, отец, когда война окончится. – Шелестов стал серьезным. – Армия наша не слаба, ты не переживай. Сильнее нашей армии во всем мире нет. Все страны в Европе оружие сложили, все покорились Гитлеру, одни мы сражаемся. И ведь ладно бы покорились, сдались, так они вместе с фашистом на нас идут. В том и сложность, отец, что мы против всей Европы воюем. А все потому, что никому не хочется, чтобы наша страна была сильной. Боятся нашей силы во всем мире, отец. Только не простые люди боятся, а их президенты и банкиры. Им бы нас на куски порвать и по карманам рассовать. Ведь богатая наша Родина, отец, очень богата ресурсами. Завидуют нам, знают, что, подними мы голову, и тогда во всем мире начнут верить в доброе, в честность. Боятся западные правители, что их народ захочет с нашим дружить. Вот и настраивают против нас с малых лет своих детей. Так-то. Непросто этот мир устроен. Долго нам еще драться. Но что нам Гитлер, одолеем его! Придет время – и одолеем. Он уже не так силен, как два года назад. Самое тяжелое потом будет – страну восстанавливать, мир восстанавливать.

Баркасы стали возвращаться к вечеру. Хотя летний полярный день мало чем отличался от дня обычного. Солнце опускалось к горизонту и, так и не зайдя за него, снова поднималось утром. Кузьмич, выставив вперед свою черную с проседью бороду, зычно распоряжался на берегу. Работа закипела. На берег сносили рыбу, растягивали для просушки и починки сети. Шелестов терпеливо ждал, когда рыбаки потянутся к домам ужинать и отдыхать. Женщинам же почти весь вечер и ночь разбираться с рыбой. Какую солить, какую на ледник[5] спускать.

– Вон как! – Кузьмич покачал головой, осторожно, с уважением возвращая Шелестову удостоверение личности. – Из Москвы аж?

– Из Москвы, – кивнул Максим. – Не успел с вами вчера поговорить, вот пришлось догонять. А мне о вас много Елизавета рассказывала. Славная девочка, работящая.

– Лизавета? Ну, это личность у нас известная. Всем мужикам пример, не то что бабам. Серьезная не по годам. Мы уж стараемся помогать ей. Так что за дело-то у вас ко мне?

Они сидели за столом из струганых, тщательно выскобленных досок у самой печки. В топке уютно потрескивал огонь, у плиты суетилась жена, за окном в вечерней тишине где-то покрикивал сосед, стучали топоры. Жизнь текла в этой глуши своим чередом, как будет течь еще долго и после войны. На столе появилась бутылка мутного картофельного самогона, горшок с вареной картошкой, жареная рыба, темный хлеб, нарезанный ломтями рукой самого хозяина.

– Дело такое, – выпив по стаканчику, мужчины начали серьезный разговор. – Ты, Кузьмич, тут голова, старшина, как тебя величают. Вот я тебе и приехал рассказать, чего тебе опасаться, куда посматривать и о чем беспокоиться.

Рыбак солидно кивнул, с пониманием свел сурово брови и потянулся налить еще по стаканчику. Шелестову понравилось, что Кузьмич не испугался, не насторожился, а воспринял такое начало разговора с московским гостем как само собой разумеющееся. Из Москвы так просто не приедут. Тут дело важное!

– Корабли ходят по северным морям от Мурманска до самого Владивостока, на другой конец страны, – продолжал Максим. – А еще к нам везут помощь наши союзники по борьбе с фашистами. Оружие везут, военную технику, лекарства для армии, машины. Так вот немцы охотятся за такими кораблями, норовят потопить. Вот и хочу предупредить, Кузьмич, тебя и твоих рыбаков. Немцы хотят в скалах на берегу или на островах найти укромное место, где устроят базу для своих подводных лодок. Ходить из Германии каждый раз сюда опасно, многие подводные лодки топят наши корабли, да и переход долгий опасный в этих морях. Вот и хотят они устроить базу, где могут отдыхать, ремонтироваться, заправляться. А заодно, если потребуется, высаживать в этих безлюдных местах своих разведчиков и диверсантов, которые потом будут пробираться к обжитым местам, к заводам и дорогам.

– Ишь ты, хитро удумали, – согласился рыбак. – Ежели наши корабли прижмут, так они не к себе станут прорываться, а нырнут в скалы, меж островами да в бухтах затаятся, где все готово для них! Вон как!

Максим стал расспрашивать, не видели ли рыбаки в море чужих судов, может, именно подводную лодку видели. Не приходилось ли им встречать чужаков, незнакомых людей. И тут Кузьмич с усмешкой посмотрел на собеседника.

– Так такой вот чужак у меня в артели в море ходит, рыбу с нами ловит.

– Слышал про чужака, – заявил Шелестов. – Елизавета говорила. Расскажи, что за чужак.

– Нашли мы его на берегу позапрошлым летом. Лежал, мокрый. Ясно, что из воды выполз. Видать, с какого-то корабля или лодки. Беда. Думали мертвый, а он живой, ну мы его подобрали, в сухое переодели, согрели. Горячим чаем отпаивали. Думали, не выживет, а у него организм сильный оказался, покашлял, конечно, но выжил. Беда только, память человек потерял. Не помнит ничего: ни кто он, ни откуда. Имени своего и то не помнит. А как оправился, мы его в артель к себе взяли. Оказалось, что море знает человек хорошо, привычное оно ему. Так и прижился. Мы его Матвеем стали звать.

Почти сутки Сосновский сушил свою одежду возле очага, кутаясь при этом в старую шкуру. Отрезав от шкуры два квадрата, он обмотал и обвязал ступни ног, чтобы можно было ходить. Дважды ему пришлось ходить за водой. Кашель не прекращался, а только усиливался. Михаил старался не думать, не строить никаких планов. Сначала сухая одежда, сначала набраться сил, а потом решать, что делать и как выбираться отсюда. Он пил горячий чай, варил из пшена кашу на воде и глотал ее, не чувствуя вкуса. К вечеру первого же дня Сосновский почувствовал слабость. Лоб горел, тело снова сотрясал озноб. Дважды за день он слышал гул моторов, но не мог понять, авиационные это моторы или мимо проходил катер. Михаил выходил из хижины, но так и не увидел людей. Одежда почти высохла, но ждать, когда она станет совсем сухой, он уже не мог. Надев белье, носки и чуть влажные брюки и свитер, он снова забрался под шкуру на лежанке. Лежать, лежать и ни о чем не думать и ждать.

«Чего ждать? – Взгляд Михаила уперся в остатки дров под окном. – Дня на два хватит, а потом? А ведь я простудился. Ради чего я лез из кожи и выбирался на берег? Чтобы сдохнуть здесь от воспаления легких? Ни ракетницы, ни дров в достаточном количестве, чтобы устроить дымный костер, подать дымом знак. Если его хоть кто-то увидит, поймет».

Собравшись с силами, Сосновский развязал и снова завязал свои тапочки из шкур. Захватив старый топор, который в хижине оставили рыбаки, он пошел по берегу, стараясь не рвать свою самодельную обувь. Холодный ветер забирался под шкуру, холодил тело через влажный свитер. Озноб не давал покоя, а кашель просто выворачивал наизнанку. Михаил понимал, что теперь простуда уже перешла от горла к бронхам, а потом, если не остановить ее, то доберется и до легких. Но самым важным сейчас вопросом был вопрос, где найти дрова. Откуда им тут взяться? На юге острова еще встречается арктическая ива, карликовая береза, кустарники, но здесь только камни.

И вдруг Сосновский замер. Это было похоже на сон, на волшебство. На берегу валялись доски, точнее, это был разбитый, выброшенный на берег рыбацкий баркас. Разбитый вдребезги и, видимо, частично уже унесенный волнами назад в море. Вот откуда доски, обрадовался Михаил и полез по скалам вниз к берегу. Порвав все-таки одну свою самодельную тапочку из шкуры, он спустился к берегу и стал собирать обломки досок, которые был в состоянии поднять и унести. И только теперь он понял, что сил осталось уже не так много. Оттаскивая от воды доски, то и дело усаживаясь, чтобы передохнуть, заходясь в кашле, он работал, наверное, часа два. Куча древесины получилась значительная, но теперь ее как-то надо поднять к хижине.

И снова навалилось отчаяние, снова захотелось лечь и ничего больше не делать, а только лежать, зажав голову руками. Но психика искала выход, не давала человеку сойти с ума. И новая хорошая мысль пришла в голову. А кто сказал, что весь этот запас дров надо сегодня, сейчас перетаскать в хижину? Достаточно перетащить запас на два дня. Завтра еще на два дня, и так несколько дней. Хватило бы сил, не свалиться бы в горячке. Ну, тогда уж точно конец. А когда человек в беспамятстве, он ничего не понимает. Тогда будет уж все равно.

В гору по скалам не подняться, сил не хватит тащить к хижине дрова. Проще, хотя и дольше, носить их по берегу, а потом по пологому склону от «пляжа», где он выбрался на берег, поднять к дому. И Сосновский понес. Шаркая ногами, как старик, спотыкаясь, останавливаясь, падая на колени и заходясь в кашле, он продолжал свой путь. Иногда ему казалось, что он видит среди скал белого медведя. «Надо захватить пистолет, – подумал Михаил. – Слабовато против медведя оружие, но пистолет лучше, чем ничего».

Крупа кончалась. Как сделать из муки хлеб, Сосновский не знал. Он пробовал есть муку, но в желудке возникли такие боли, что он бросил эту затею. Кроме всех прочих бед, у него стали случаться обмороки. Дважды обморок накатывал на улице, и он падал на землю. В глазах постоянно летали черные мушки, от кашля болела грудь. Михаил понимал, что в любой следующий день он вдруг почувствует, что не сможет идти за дровами. И тогда он решил набраться сил и принести за один день побольше обломков древесины. Но когда он по берегу добрался до места крушения баркаса, то, к своему огромному сожалению, не нашел там ничего. Море унесло во время последнего шторма все до последней щепки.

Сосновский опустился на камни, выронив топор. Он смотрел на пустынный берег и не думал ни о чем. Странная апатия накатила на него. Он просто устал сражаться за свою жизнь. Болезнь свалила его, сломала. «Нет, нельзя сдаваться, – вяло думал Сосновский. Он потер лицо руками, почувствовав щетину. – Что-то я делаю не так, – забилась в мозгу слабенькая мысль. – Я всегда знал, что пассивная оборона хуже, чем радикальные меры, которые приводят к быстрому и правильному результату. Пассив – это полумеры, это отсрочка конца. И конец будет. Сегодня или завтра, но он неизбежен. И если я не сделаю что-то важное и решительное, то умру здесь. Может, в двух шагах от людей, которые проходят мимо, проплывают на плавсредствах, пролетают на самолетах.

Михаил вернулся к хижине, вынес из нее шкуры, вынес котелок и чайник, наполненные водой. Пистолет, топор и нож он сунул под шкуру. Да, вот здесь, под этим камнем, он будет защищен от ветра. Тут его найдут. Когда-нибудь. Ведь хижиной пользовались рыбаки, а впереди еще все лето. Значит, похоронят… С этой мыслью он вернулся в дом, нашарил спички. Собрав щепу, которую он заготовил тут, пользуясь ножом, Михаил сложил ее на полу, вокруг шалашиком сложил щепки, потом обломки древесины побольше, потом полешки и доски. Огонь занялся сразу и стал разгораться все сильнее. Сосновский вышел из хижины, не стал закрывать дверь, чтобы воздух раздувал его костерок. Он с благодарностью провел рукой по косяку. Спасибо тебе, дом, что спас меня. Но я хочу выжить, и ты уж прости, тебе придется отдать себя, чтобы я смог выбраться отсюда. Или… Об этом лучше не думать.

Михаил завернулся в шкуру, уселся на землю, прижавшись спиной к скале, и стал смотреть. Сначала внутри дома заплясали красные тени, потом огонь появился в оконце, а потом дым повалил через щели в крыше. Он закрыл глаза и стал ждать. Сколько ждать? Неизвестно, может, час, может, день, а может, вечность. В лицо пахнуло жаром. Да, это уже полыхали стены. Сейчас огонь доберется до крыши, и его будет видно издалека. Жалко, что здесь нет мокрой травы, нечем создать столб дыма.

Ему было тепло, очень тепло. Михаил знал, что это ненадолго. Сгорит дом до последней щепки, а потом затихнет и уснет. И с ним уснет сам Сосновский. Может, навсегда…

Коган стоял на носу моторного катера и осматривал в бинокль берег, водную гладь, выступающие камни. Если учесть скорость самолета и время, когда он перестал выходить на связь, то получается, что крушение, если это было крушение, произошло где-то здесь. Хотя в данном случае «где-то здесь» означало участок побережья километров в тридцать. В эти широты даже рыбаки не заходят. Слишком далеко от материка.

– Эй, смотрите! – моторист толкнул Когана под локоть и стал показывать на берег.

Там среди камней покачивалась на волне большая моторная лодка, а на берегу виднелась выгоревшая брезентовая палатка. Коган махнул рукой – давай к берегу! Катер пристал к берегу, и навстречу ему со стороны палатки поспешили мужчина с бородой и маленького роста женщина в пуховом платке.

– Ой, товарищи дорогие, – торопливо заговорила женщина, пожимая руки то Когану, то мотористу и улыбаясь ненецкому охотнику, сидевшему на корме и курившему трубку. – Какое чудо, что вы тут проплывали. У нас беда случилась. Что-то с мотором. Вот еле подгребли к берегу, палатку установили. Просто ума не приложу, что бы мы делали.

– Что случилось? – перебил женщину Коган, когда к ним подошел бородатый мужчина в очках с очень толстыми стеклами.

– Небольшая поломка, но в наших условиях починить мотор мы сами не смогли бы, – пожимая Борису руку, ответил мужчина. – Трубка бензопровода лопнула. А заменить ее нечем. Может, на буксир нас возьмете?

– А вы кто же такие, что вдвоем путешествуете тут, да еще на стареньком моторе?

– Орнитологи мы. Из Пермского университета. Средства у вуза ограничены, так мы за свои деньги. Да и кому ехать, когда на кафедрах остались одни старые профессора, а вся молодежь ушла на фронт. Мы хоть и непризывные, а вот не удержать ретивое сердце ученого, отправились в экспедицию на Новую Землю. Вы не думайте, мы, как положено, зарегистрировались в Рогачево в комендатуре. Думаю, нас все равно стали бы искать не сегодня, так завтра.

– И сколько вы уже тут сидите? – удивился Коган, глядя на моториста, как тот разбирает мотор баркаса ученых.

– Три дня, – сказала женщина. – Ох и натерпелись! Не знаю, уж чему тут гореть, но в первый же вечер там севернее что-то сильно горело, видно было по отблескам на низких облаках, да и дым был. Мы уж думали, может, корабль какой подбили фашисты, да вроде далеко до фронта.

– Горело? – нахмурился Коган и тут же заторопился, окликнув моториста: – Коля помоги ученым, а мы пойдем немного севернее, посмотрим, что там могло гореть. Поломка серьезная?

– Нет, патрубок заменю, и порядок будет. Идите, Борис Михайлович, я тут помогу товарищам и вас буду дожидаться.

…Коган вел катер вдоль берега. И только теперь ему стало казаться, что его суденышко, на котором он отправился на поиски Сосновского, слишком неповоротливое, слабенькое и тихоходное. «Неужели трагедия? – Борис мысленно то и дело возвращался к рассказу женщины-ученого. – Нет, самолет не мог взорваться и гореть три дня назад. Они не вышли на связь шесть дней назад. Это что-то другое, но все равно надо разобраться».

Катер шел вдоль берега, ненецкий охотник покуривал свою трубочку, держа руку на руле, а Коган снова стоял на носу катера и осматривал берега в бинокль.

Дыма он не увидел, но заметил черную печную трубу, торчавшую повыше берега среди обломков скал. Печная труба, дым, огонь. Все это сразу связалось в голове воедино, и Коган приказал поворачивать к берегу. Катер ткнулся носом в рыхлое месиво мелких камней, которые шевелила небольшая волна. Коган соскочил на берег и побежал вверх по склону. На всякий случай он сорвал с шеи автомат и теперь держал его двумя руками, не зная, чего ожидать наверху. Борис даже думать боялся о том, что там может быть. Опасался, что с Михаилом случилась беда. Ведь неделя, почти неделя прошла с тех пор, как он пропал! Это же невозможно человеку без еды и тепла выжить в этих обледенелых скалах неделю.

Гарью еще пахло. Наверное, еще и небольшой дождь прошел с того времени, как тут случился пожар и в воздухе противно пахло мокрой гарью. Коган взбежал наверх и уставился на обуглившиеся бревна, доски и почерневший остов печки, сложенной из местного камня. Когда крыша сгорела и стала рушиться, она лишь немного развалила дымоход, но он все равно упорно торчал на двухметровой высоте, как памятник человеку, который его когда-то здесь сложил.

Коган не успел окинуть взглядом пространство вокруг сгоревшей хижины, как вдруг уловил какой-то хриплый звук и движение. Он резко повернулся и успел заметить, что из-под кучи каких-то шкур и тряпья вдруг высунулась грязная худая рука с пистолетом. «Засада!» – успел подумать Борис и бросился в сторону. В самый последний миг он понял, что опоздал, что сейчас грохнет выстрел и он получит пулю. Но выстрела не произошло. Сухо щелкнул боек пистолета, и рука безвольно упала на камни.

– Мишка! – как сумасшедший заорал Коган и кинулся сбрасывать шкуры.

Под ними в рваном грязном свитере лежал худой, заросший недельной щетиной Сосновский. И из его руки выпал пустой пистолет. Рядом валялись гильзы. Коган обнял друга, прижал к себе и стал трясти его, пытаясь привести в чувство.

– Миша, приди в себя, да очнись же, дуралей! Это я, Коган, не узнаешь? Нашел тебя, зараза, вот ты где! Эх, Мишка, а мы уж не знали, что и думать…

Рука Когана легла на лоб друга, и он чуть не отдернул ее. Лоб просто пылал. У Сосновского была высокая температура, дышал он с трудом, хрипло, то и дело заходясь влажным глубоким кашлем. Ненецкий охотник выскочил из катера, когда увидел, что Борис несет на руках исхудавшего грязного человека, и кинулся к нему. Они уложили Михаила на дно катера, Борис снял с себя фуфайку и накрыл друга. Катер взревел мотором и понесся назад.

– К нам нада, – покуривая трубку и хмуро насупив брови, говорил охотник. – В стойбище нада. Быстро нада. Не довезем. Там тадебя[6] сам знает, что сделать. Торопиться нада. Совсем плохой твой друг. Вовремя нашел. Камни всю силу забрали. Нехороший остров, а выпустил человека. Перехитрил он его, хижину сжег, вот и заметили его. Человек самый умный зверь!

На ухабах и на камнях расшатанный кузов полуторки стонал и скрипел. Двигатель завывал, но Тимофеевна только белозубо улыбалась и подмигивала.

– Ничего, Боря, не боись. Моя таратайка всю тундру обегала. Выдюжит!

Коган усмехался, старясь одновременно держаться руками за приборную панель и не выронить автомат. Эта немолодая полная женщина с увесистой грудью ловко управлялась с баранкой своего грузовичка. Ни старенькая промасленная фуфайка, ни платок, который то и дело сбивался на ее голове, ни кирзовые сапоги на два размера больше ее ноги – ничто ее не смущало, не омрачало ее лица. Улыбчивая, задорная, она как будто любила весь мир. Но только Борис прекрасно знал, что все это видимость, что не показывает женщина того, что у нее внутри. А у нее полгода назад погиб на фронте муж. Двое детей на ее руках, причем младшая не ходит, какие-то проблемы с ножками у девочки. А тут еще сестра умерла от тифа, и свалился на плечи Тимофевны еще и пятилетний племянник.

«Эх, бабы, бабоньки, – думал Коган, глядя на каменистую зеленую тундру, расстилавшуюся перед ним. – Во все века вы тянули на себе дом и тыл семьи, пока мужики воевали, обороняли землю русскую от врага. И ведь вытягивали, справлялись. Нет на свете никого сильнее русской бабы».

Тимофевна крутила баранку и рассуждала, как умела, о смысле жизни. Ничего нового в ее словах и суждениях Коган не услышал. Но сам факт, что эта работящая, малограмотная простая женщина из глубинки так мудро расставляет все приоритеты, заставлял слушать с большим вниманием и удовольствием.

– Вот все говорят, что бога нет, бога нет, – говорила Тимофеевна. – Церкви разрушают. Я не осуждаю, нашему правительству и партии виднее. Они поумнее нас головы имеют. Но я вот тебе скажу свое, Боря! Человеку веру надо оставить все равно. Не может человек без веры. Во что-то верить надо обязательно. Ведь почему он к богу бежит? Потому что верить больше не во что. Это ж как за соломинку хвататься. А вот когда есть вера в людей, тебя окружающих, в народ наш весь дружный, вера в то, что в войне этой проклятой победим, что детей все равно поднимем и в люди выведем, тогда и жить легче. И вроде как сил прибавляется, и отчаяние отходит куда-то, как и не видел его.

Женщина говорила, рассуждала, приводила простые и не очень убедительные доводы, а Коган думал, что она сил ищет в себе самой, потому что негде ей их брать. Вера в людей, которые тебя окружают? Это хорошо, но когда все вокруг голодные, несчастные, когда война всех обделила счастьем и принесла только горе, то где брать силы и желание жить и бороться? Ненависть к врагу? Да, она помогает на фронте, помогает себя не щадить. Но если не говорить о крайностях? Не о войне, не о природных катаклизмах, не о тех ситуациях, когда человек стремится просто выжить? Тогда что человека толкает к богу?

«Нет, милая, – задумчиво глядя через стекло на тундру, думал Борис. – Не крайности приводят человека к богу, ни та ситуация, когда больше идти некуда. К богу ведет любовь к людям, ко всему миру, доброта и желание дарить тепло, заботу и доброту всем окружающим. Ведь какая основная заповедь в христианстве, в иудаизме, в исламе – любить ближнего так, как хочешь, чтобы он любил тебя. Когда нет в тебе ненависти, злобы, зависти, тогда и остается чистое доброе, а это и есть бог в тебе. И тогда ты находишь отголоски этой любви в других людях, в природе, в пении птиц и свете солнца, тогда тебе просто и легко жить и смерть встречать легко потому, что она еще не конец мирозданию. Но как трудно думать об этом и так рассуждать, когда ты встречаешься с врагами, когда тебя переполняет ненависть. Вот она самая сильная борьба в человеке: убивать и не стать убийцей, ненавидеть врага и не стать человеконенавистником, уметь прощать предавшего тебя, не отвечать подлостью, сделавшему тебе подлость. Да, умом все это понимать и следовать этому можно, но это должно быть внутри тебя, в сердце твоем, в душе. А вот взрастить эти зерна в себе порой трудно». Хотя, конечно, много случаев знал Коган, когда к вере человека приводили переживания, огромное горе, сильные потрясения.

Выстрел хлестнул по тундре так неожиданно, что Тимофеевна дернула руль, и машина сделала зигзаг на накатанной дороге. Женщина даже не поняла, что это был за резкий хлесткий звук, но Борис сразу догадался и, сжав в руке автомат, стал вглядываться вперед. Снова выстрел, потом два выстрела потише, видимо, пистолетных, потом снова два ружейных выстрела.

– Это что ж такое-то? – не выдержала водитель, поглядывая на своего пассажира. – Стреляет, что ли, кто-то? Никак охотники?

– Может, и охотники, – с сомнением ответил Коган. Он вполне мог отличить на слух выстрел из охотничьего ружья и боевой винтовки или карабина. – Только охотиться у вас тут, я думаю, не на кого. Разве что на зайцев.

Машина объехала большой каменистый холм, и на равнине Коган сразу увидел крытую брезентом полуторку, которая стояла, завалившись на одну сторону. Из-под капота тянуло дымом или паром. Мелькнула фигура красноармейца с винтовкой и сразу исчезла.

– Это ж беда у них какая-то, вот они и палят, знак подают, может, услышит кто! – забеспокоилась Тимофеевна. – Никак солдатик там?

– Ты вот что, – хмуро глядя по сторонам, проговорил Коган, – как доедем вон до того камня, начинай постоянно подавать сигнал. Подъедешь – и поставь машину так, чтобы она у тебя оказалась между этой полуторкой и теми камнями справа. Поняла?

– Это ты что же… – не сообразила женщина, но Борис тут же пояснил:

– Напали на них, поняла! Стреляли они в кого-то, защищались. Может, раненые есть. Закрыть их надо. А стрелять в них могли только от тех камней. Теперь сообразила?

– Да кто же нападет-то! – с тревогой в голосе воскликнула водитель и прибавила газу. – Ах ты, беда какая!

Коган приоткрыл свою дверь, готовясь выпрыгнуть из машины. Он продолжал смотреть на камни, где мог кто-то укрыться, и на полуторку. Теперь он хорошо различил красноармейца в шинели и с винтовкой, видел, как тот стоял, опустившись на одно колено, за задним колесом машины и смотрел на приближающийся грузовичок. Тимофеевна начала, как и велел Борис, отчаянно сигналить. Выстрелов было больше не слышно. Почему? Тот, кто напал на машину, увидев людей, решил скрыться? Или посчитал, что всех убил? Или этот солдат застрелил нападавшего? «Разберемся, – хмуро подумал Борис. – Что-то шумно стало в последнее время в тундре! Ох, не случайно все это, ох, не случайно». И с этой мыслью в голове Коган прыгнул. Пробежав пару шагов по инерции за машиной, он поскользнулся на траве и упал. Перекатившись на всякий случай в сторону, чтобы не попасть под возможный выстрел, он пропустил мимо себя машину и перебежал влево к сломанной полуторке. Красноармеец с винтовкой продолжал стоять на одном колене, подозрительно посматривая то на незнакомца, то на камни неподалеку.

– Что случилось, браток? – Коган устроился у заднего колеса грузовичка и тоже стал смотреть на камни. – Оттуда стреляли?

– А ты откуда знаешь, что стреляли? – подозрительно посмотрел на незнакомца солдат.

– Знаешь, как по тундре винтовочные выстрелы разносятся, – усмехнулся Коган, доставая из кармана удостоверение и протягивая его красноармейцу. – А еще пару пистолетных выстрелов различил. Скорее, даже револьверных. Так? Было?

– Было! – со злостью ответил солдат, возвращая Борису удостоверение. – Вон оттуда он пулял, товарищ майор.

– Так, понятно, – кивнул Борис и спросил, не поворачивая головы: – Ты один? Кто с тобой в машине? Все целы?

– Водителя застрелили, – проворчал солдат. – Первая же пуля через лобовое стекло и в голову. Машина в промоину, экспедитор выскочить пытался и тоже пулю поймал.

– Экспедитор? – не понял Коган и бросил взгляд на машину.

Инкассаторы, что ли? Но выяснять такие подробности было не время. В любой момент снова могли раздаться выстрелы. Тимофеевна, ловко выбравшись из своей машины, пригибаясь, подбежала к Когану и встала за спиной красноармейца. Лицо женщины не было испуганным, очевидно, она многое повидала за эти годы, что шоферила в тундре.

– А чего ж дружок-то твой там один лежит, – спросила она. – Живой, что ль?

– Да живой, – нахмурился солдат. – В руку его. Перетянул ремнем, чтобы кровь не шла. А перевязать нечем.

– Эх вы! – усмехнулась Тимофеевна и, расстегивая ватник, приказала: – На меня не смотреть, неумехи.

Пока женщина снимала ватник, свитер и отрывала рукав от своей мужской нательной рубахи, Коган решил действовать. Один человек погиб, второй истекает кровью. Нужно что-то предпринимать, иначе случиться может все, что угодно. Самое главное, что не слышно звуков мотора. Значит, эти двое без средства передвижения. Может, оленья упряжка у них и есть, но они пока не трогались с места. Красноармеец увидел бы их, если бы стрелявшие в инкассатора попытались сбежать.

– Вот что, парень, – Борис поправил на голове шапку и намотал на кисть ремень автомата, чтобы оружие было в руке, как приклеенное. – Держи карабин наготове прикладом у плеча. Стреляй сразу, как только увидишь какое-то движение. Даже если ветерок кустик шевельнет, все равно стреляй. Прикроешь меня, а я перебежками двинусь к камням. Я эту скалу обойду справа, а ты им не давай высунуться, сколько бы их там ни было.

– Понял, да только их там не больше двух, – уверенно сказал солдат. – Вначале я и не понял, сколько человек стреляли, может, вдвоем, а может, и один. Но потом, когда я отсюда в них начал стрелять, то отвечал точно только один.

– У тебя опыт фронтовой есть? – поинтересовался Коган. – Хорошо различаешь, сколько человек ведут огонь?

– Фронтового нет. У меня батя охотником был. Я с ним много куда хаживал по малолетству. А потом здесь в конвойных войсках служил. Тут уже приходилось на другого зверя ходить, двуногого. Бегут из колоний уголовники, бывает, что и с оружием бегут, и отстреливаются, если им терять нечего. Они же знают, что если конвойного убили, оружием завладели, то мы живыми их брать не будем, вот до последнего и отстреливаются. Думаю, и эти тоже беглые. Машина им нужна была. Они ж не знали, что мы при оружии, а не просто пассажиры.

– Ну, давай, – удовлетворенно кивнул Коган.

Такому помощнику можно довериться. Этот прикроет, у этого есть нужный опыт. А от случайностей никто не застрахован.

Подняв автомат, Михаил дал короткую очередь по верхней кромке камней на вершине каменного нагромождения этой высотки, а потом бросился вперед. И пробежав десяток метров, упал на землю и сразу откатился в сторону, прикрываясь валунами. Со скал никто не стрелял, но это еще ничего не значило. Нарваться на пулю можно и сейчас, и через двадцать минут, и даже получить ее в упор на самой вершине, когда он туда доберется.

Теперь доверять приходилось лишь опыту того самого красноармейца, который его прикрывал. Видит или не видит противника, сумеет выстрелить первым, сбить прицел тому, кто захочет убить Когана. Михаил хотел бросить взгляд назад, чтобы оценить положение стрелка, увидеть, как помогает раненому Тимофеевна, но сейчас даже этого делать было нельзя. И он снова вскочил и, пробежав зигзагами несколько метров, рухнул за следующее укрытие, которое высмотрел заранее. И снова тишина.

«А вот это уже хреново, – подумал Коган, потирая ушибленное колено. – Когда в тебя стреляют, то на душе спокойнее. Знаешь, где враг и как он себя ведет. Можно что-то планировать и решать. А вот так сиди как дурак и жди неизвестно чего. А возможно, ты у него на мушке, он рот кривит, усмехается и ждет момент, когда можно будет спустить курок и отправить в твою глупую башку пулю. Ну, нет, дружок, ты беглый зэк, и ты так себя вести не будешь. Ты же там струсил, ты разозлился, тебе деваться некуда. Ты не можешь так хладнокровно себя вести! Ну, я тебя, урода!»

Мысленно выговорившись, Коган снова бросился вперед. Снова сделал десяток шагов, упал и перекатился. Но теперь надо было спешить. Теперь у него все меньше и меньше обзор. Камни теперь закрывают больше пространства вокруг, и нельзя долго торчать на одном месте. И он снова вскочил. Бросился в сторону, присел на корточки – и снова рывок вперед. Еще с десяток таких перебежек, заставивших его дышать с хрипом и отплевываться, и Коган оказался у основания этого холма с каменистой вершиной. «Все, бегать больше нельзя, – подумал Михаил, пытаясь справиться с дыханием. – Немножко передохнуть, чтобы руки не дрожали от напряжения».

Продолжать двигаться все в том же направлении, которое он избрал в самом начале, было нельзя. Если его за камнями ждал враг, то он наверняка уже прикинул, где выйдет к холму этот настырный человек в фуфайке. И будет ждать там, выстрелит, прежде чем Коган успеет высунуть голову. «А черт!» – вырвалось из груди, и Михаил принял неожиданное решение. Он полез прямо вверх без всяких зигзагов и плутания по склонам. Так короче, здесь его не ждут, его появление с этой стороны будет неожиданностью для всех. Если Коган ошибся в своих предположениях, тогда это будет его последняя в жизни ошибка.

Стараясь избегать осыпей и наступать только на большие осколки скал, Коган быстро поднялся наверх. Подобрав подходящий камень, внешне похожий на гранату «эфку», он примерился и по крутой дуге бросил ее вперед за камни. Услышав стук упавшего камня, который должен был отвлечь бандитов хоть на долю секунды, а может, и заставить прыгнуть в сторону, он поднялся и сделал несколько шагов вперед. И тут же остановился…

Да, боец конвойных войск и сын охотника стрелял просто превосходно. Их было действительно двое, и одеты они были в черные ватники и такие же шапки-ушанки со следами нашитых белых ярлыков с личными данными. Ярлыки они, конечно, сорвали и выбросили, но остальная одежда и обувь не давали места сомнениям. Перед ним беглые уголовники! Один с карабином и с простреленной головой лежал на камнях. Его красноармеец достал первым выстрелом, когда машина вильнула в сторону и пришлось всем прыгать наружу. Опытный солдат заметил позицию стрелка и убил его метким выстрелом. А вот второй лежал, сжавшись в комок метрах в десяти от первого. Рядом «наган». Мордатый парень. Он получил пулю в живот, когда, увидев убитого дружка, струсил и решил сбежать. Тут-то его красноармеец и заметил и тоже не промахнулся, когда зэк пытался прокрасться между камнями. Только куда он намеревался бежать? Коган поднялся во весь рост и помахал солдату рукой. Тела надо забрать. Надо понять, как эти двое сюда попали. Ясно, что машина им нужна была, чтобы убраться в более обжитые районы.

К огромному удивлению Михаила, красноармеец заартачился, хмуро глядя на Когана, мертвого водителя и на раненого экспедитора. Он не хотел помочь оперативнику.

– Да поймите вы, что нужно разбираться, откуда они, куда бежали, кто помог. И что они вообще здесь делали, как сюда попали! – настаивал Михаил, отчаянно жестикулируя и не понимая, почему эти люди отказываются ему помочь. Он ведь им помог. И согласен помогать дальше – довезти их до поселка.

– Ты, майор, это… – раненый попытался сесть, опираясь спиной на автомобильный скат. – Извини, спасибо тебе, только у нас ценный груз, и нам нельзя, чтобы посторонние в машине были. И твою машину мы должны конфисковать!

С этими словами он нашарил рядом с собой «наган». Ситуация начинала приобретать неприятный оттенок. Кажется, у «экспедитора» сдали нервишки, солдатик держится хорошо, но и у него строгий приказ. Привык он у себя там, в конвойных войсках, твердо следовать инструкциям. Там без них нельзя. Или на заточку зэковскую нарвешься, или вот такие бегунки появятся. Не любят зэки «вертухаев», они для них символ главного препятствия на пути к свободе.

– Слушайте, товарищи, вы не дурите! – строго сказал Коган. – Вы что, деньги везете? Так я же вам помощь предлагаю, охрану дополнительную, наконец. Вы уверены, что эти урки единственные на вашей дороге, что сейчас не прибежит еще кодла и не порежет вас на куски?

– Нет, не деньги. Алмазы с прииска, – пояснил хмурый красноармеец, задумавшийся над словами Михаила.

– Болтаешь много! – осадил его экспедитор и повернул бледное лицо к Когану. – Поймите и вы, что у меня инструкция, а она вещь суровая. Нарушить ее не имею права. Мне потом вовек не рассчитаться, по мне самому лагерь плачет!

– О своей шкуре думаешь! – разозлился Коган и ткнул автоматом в сторону убитого водителя. – А его шкура тебя не интересует? А то, что эти алмазы ждет страна, что война идет, ты забыл? Да ты в лепешку должен расшибиться и доставить любой ценой доверенный тебе ценный груз, а ты мне тут песни поешь про инструкции. Думаешь, на передовой у бойцов нет инструкций, нет устава, по которому они должны воевать и бить врага? А они без всякой инструкции под танками с гранатами бросаются. А этого не в одном уставе нет, ни в одной инструкции не написано, что так надо уничтожать вражеские танки. Ты на своем месте, я на своем, а они на своем, но все мы делаем одно огромное дело – Родину защищаем!

Экспедитор уронил руку с зажатым в ней револьвером и, откинув голову на автомобильное колесо, закрыл глаза. Его сильно мутило, и он еле держался, чтобы не провалиться в обморок. Приказав красноармейцу охранять груз, Михаил с Тимофеевной развернули машину и подцепили к ней сзади тросом поврежденную машину инкассатора. Когану пришлось самому тащиться наверх и волочить вниз тела убитых уголовников.

Через три часа, когда экспедитор окончательно потерял сознание и стал метаться в бреду из-за своего ранения, машины вошли в поселок.

– Красноармеец Егор Яшкин, – доложил конвойный участковому. – Прошу вас, как представителя советской власти, взять под охрану ценный груз и доложить руководству о нашем месте нахождения.

Игнатов хмуро посмотрел на машины, на красноармейца, на то, как его раненого спутника вытаскивают из машины, потом ловко поднялся на борт грузовика и заглянул под брезент в кузов. Спрыгнув, он мрачно отряхнул руки и повернулся к подошедшему Шелестову.

– Только этого нам еще не хватало. Посмотрите, кого они привезли. Двое беглых зэков, которые с оружием на дороге пытались завладеть приисковыми алмазами.

– А что это значит? – не понял Коган.

– Это значит, дорогой товарищ майор, что у меня нет никакой охраны, которую я мог бы дать инкассаторам и сопроводить их до райцентра. У меня нет помещения и сейфа, где все это добро можно сохранить. У меня там арестованный сидит, подозреваемый в государственной измене и пособничестве врагу. А еще я получил сведения оперативного характера, что на поселок готовится вооруженное нападение. Банда из беглых уголовников и местных движется сюда, и я не знаю, сколько у нас есть времени в запасе на принятие решения.

Они собрались втроем в кабинете участкового и молча смотрели друг на друга. Шелестов барабанил пальцами по столу, хмуря брови и думая, что предпринять. Коган выжидающе поглядывал то на командира, то на участкового. Он никак не мог понять, какого черта банде нужно в поселке? Жратвы, патронов, машину? У них ветрухаи наверняка на хвосте, им не до боев и не штурма поселков. Им удирать надо как можно быстрее и затеряться в тундре, в тайге, где угодно, потому что автоматчики из НКВД их просто покрошат очередями – и все.

– Я не понимаю, – начал было он. – Алмазы мы можем отправить на машине, по рации можно вообще вызвать самолет, чтобы их забрали отсюда от греха подальше…

– Нет у нас рации, – буркнул Игнатов. – Сломалась паскуда. И не знаю, как и почему. Еще вчера работала, позавчера я батареи свежие подключил, и все было в порядке.

– Отправлять машину нельзя, – покачал Шелестов головой. – Они, может, этого только и ждут. Все-таки на поселок напасть, не зная точного количества тех, кто может оказать сопротивление, не так просто. Они зэки, а не штурмовой батальон армии. Расставят своих людей по дорогам и перехватят машину. На ней же с алмазами и деру дадут. Что им еще здесь нужно?

– Я сяду в машину, отвлеку их и уведу от поселка, – решительно заявил участковый. – Я смогу, хорошо умею управлять автотранспортом. А когда они поймут, что не получилось завладеть алмазами, то уйдут, будут искать другую добычу в другом месте.

– Нет, глупо, – возразил Шелестов. Он вздохнул, поднялся со стула и, пройдясь по комнате, остановился у окна, глядя поверх занавески на улицу. – Не дадут они тебе уехать. Тут не так много дорог, любым полем, как на орловщине или в сталинградских степях, напрямик не проедешь. Думаешь, они пешком сюда идут? Нет, есть у них транспорт. Они тебе скаты прострелят и возьмут тепленьким. Да и не нужен ты им живым, канителиться с тобой не станут. А когда поймут, что алмазов в машине нет, все равно пойдут сюда. А без тебя у нас бойцов и так кот наплакал. Ты да уполномоченный, который где-то запропастился. Еще красноармеец этот, конвойник. Ну, мы с Коганом. Вот и вся армия.

– А где Виктор?

– Буторин сейчас километрах в двухстах отсюда на берегу. Проверяет еще одно возможное место нахождения подлодок. И вернется он дня через два. А все местные охотники ушли за добычей. В поселке бабы да дети. Ненцы в людей стрелять не станут, да и сколько у нас их тут есть, их мужчин? Трое оленеводов, что на нартах приехали. Три автомата, карабин, два пистолета и пара штук охотничьих ружей да патроны с мелкой птичьей дробью?

– Не совсем, – помолчав, добавил участковый.

– Что «не совсем»? – посмотрел на Игнатова Шелестов.

– Еще кое-что есть, – усмехнулся младший лейтенант.

Шелестов присел на табурет возле раненого инкассатора. Мужчина лежал с красными от жара щеками, но после уколов и перевязки ему стало значительно лучше. Опломбированный мешок лежал рядом с ним на кровати. На табуретке у изголовья лежал «наган», несколько бутербродов, накрытых чистой тряпицей, стоял стакан крепкого сладкого чая.

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально, жить буду, – проворчал инкассатор. – Что с бандой? Слыхать что-нибудь?

– Пока неизвестно, но по сведениям, которые получил местный участковый, намерения у них серьезные. И вооружены хорошо. Жаль, что вы не в строю. Нам бы лишний боец сейчас не помешал бы.

– Если будет все слишком плохо, надо спрятать алмазы, – начал горячиться раненый. – Они не должны попасть в руки бандитов! Это народное достояние, они нужны нашей промышленности, они нужны для обороны!

– Спрячем, – Шелестов поднялся, поправляя на фуфайке ремень с запасными магазинами. – Все будет нормально. Тимофеевна за вами присмотрит, а Яшкина мы у вас заберем. Такая уж ситуация сложилась.

– Я понимаю, – кивнул инкассатор и положил руку на свой револьвер. – Если что, у меня тут четырнадцать патронов…

Двух охотников с ружьями и нескольких местных быстроногих мальчишек Шелестов отправил на окраину поселка наблюдать за местностью. Остальные собрались в кабинете участкового. Максим очень рассчитывал на возвращение капитана Литвяка, но уполномоченный НКВД как в воду канул. Игнатов топором поддевал половицы у стены, снимая одну доску за другой. Перед собравшимися открылся небольшой сухой подпол. Спустившись в образовавшуюся нишу, участковый извлек оттуда большой сверток, заботливо укутанный в оберточную магазинную бумагу, и какие-то холстины. Под удивленными взглядами присутствующих он уложил сверток на стол и стал распаковывать. Через минуту Шелестов увидел перед собой пулемет Дегтярева. Хорошо смазанный, ухоженный.

– Ай да Касьян Иванович! – восхитился Максим. – Неожиданно, но очень ко времени. Откуда такое богатство, спрашивать не буду, не мое это дело. Но сейчас весьма кстати. Патроны-то к нему есть?

– Дисков всего шесть, пустые. Заряженными не держу, а то пружина ослабнет. А патронов около тысячи. Так что минут двадцать продержаться можно, если позиция хорошая.

– Смотря как стрелять и какая позиция, – заявил Шелестов. – Нам тут не Бородинское сражение устраивать, не Багратионовы флеши оборонять. Сколько их будет? Десять, двадцать, тридцать? Ну не рота же! И они не военные. Нас, правда, маловато даже для маневренного боя, но пулемет – это хорошо. Значит, пулемет у нас и твой «ППШ», участковый. Наши два «ППС» с Коганом и Яшкин с карабином. Охотники с берданками не в счет. Они только пугать могут и звуками стрельбы показывать, что нас много, но воевать они не умеют. Только под смерть их подведем. Жалко, нет Литвяка! Ты, Игнатов, с пулеметом, а ему бы твой автомат. Вот и полноценное подразделение бы у нас было. Четыре автоматических ствола – это огневая мощь. Правда, патронов маловато осталось, поэтому стрелять придется наверняка и в самый подходящий момент. Ни раньше ни позже.

Шелестов расстелил на столе кусок оберточной бумаги и взял из стаканчика карандаш. Быстрыми штрихами он стал набрасывать схему поселка и прилегающей местности. Получился неправильный прямоугольник, зажатый между двумя холмами на берегу небольшого озера, которое оттаивает в летнее время и служит источником пресной воды для населения.

– Смотрите, – Максим указал на схему, – со стороны озера они подойти к поселку не смогут, да и смысла им, наверное, нет устраивать переправы или идти вброд. Местами озеро глубокое, до трех метров, да и вода в нем ледяная. Так что подойти к поселку они могут только с трех сторон. Логичнее предположить, что они подойдут с запада, так как двигаются они со стороны канала. Но могут и схитрить, попробовать зайти с другой стороны или вообще окружить нас, если им позволяет численное превосходство.

– Ребятишки и охотники будут наблюдать за местностью, – напомнил Игнатов. – Незаметно подойти не смогут – сейчас полярные дни.

– Если только среди них нет какого-нибудь толкового паренька, – подсказал Яшкин, – который хитер, как лис, и может в любую нору без мыла пробраться. Среди уголовников есть такие мастера. Он войдет в поселок, осмотрит его и своему пахану расскажет. Что здесь есть, чего нет и сколько нас всего.

– Это точно, – хмыкнул Коган. – Увидят, что у нас три автомата и винтовка, обойдут с разных сторон и возьмут. Автомат хорошо, когда ты в окопе сидишь, а на тебя толпа бежит. Эти толпой бегать не станут. Они нас постараются поодиночке перещелкать или финками втихаря вырезать. А могут и поселок подпалить, чтобы паника началось, чтобы мы людей начали спасать и выводить, а они в этот момент до алмазов доберутся.

– И что ты предлагаешь? – хмуро осведомился Шелестов. – Распылять наши скудные силы и так нет возможности. Поселок четверым не удержать.

– Надо сделать так, чтобы они не пошли в поселок, – вдруг раздался из-за решетки спокойный голос Белецкого.

– Много умных по углам сидит, – прикрикнул на рыбака участковый. – Сделали бы, кабы знали как! Мы бы с нашим удовольствием их подкараулили в тундре и посекли бы всех на открытом месте. Для этого знать надо, откуда они пойдут и где они сейчас. Может, их соглядатай уже в поселке!

– Они машину знают, – снова спокойно отозвался Белецкий. – Охранника с винтовкой знают. Выставьте машину на открытом месте и устройте засаду. Это же элементарно.

Участковый открыл было рот, чтобы снова осадить арестованного, но Шелестов жестом остановил Игнатова и подошел к решетке. Белецкий лежал на спине, положив руку на глаза, защищая их от света. Он услышал шаги, повернул голову и, увидев Шелестова, сразу же рывком поднялся со своей лежанки. Подойдя к решетке, он вцепился пальцами в стальные прутья и заговорил:

– Послушайте, вы здесь самый здравомыслящий и самый опытный. Ситуация действительно из ряда вон выходящая. Если бандитам нужны алмазы, они церемониться не будут, для них нет ничего святого. Пострадают жители поселка, вы погибнете. Выпустите меня, дайте мне пулемет. Я бывший военный, я умею пользоваться этой штукой, я помогу вам организовать оборону. Среди вас же нет пулеметчиков, настоящих, опытных.

– Неплохо придумано, – проворчал Игнатов, подходя к Шелестову и становясь рядом. Он сверлил Белецкого недобрым взглядом. – Мы тебя, значит, выпускаем, пулемет тебе даем, а ты нас же из этого пулемета, а потом ноги в руки и к фашистам? А может, и в банду, а? Вот, мол, я! Помог вам драгоценности добыть, ваш я, возьмите меня, буду помогать вам грабить и убивать большевиков и ненавистный советский народ. А как накоплю побольше денег, рвану за кордон. Так?

– Господи, – бывший офицер опустил руки и отошел от решетки, опустив голову, – да сколько же можно переливать из пустого в порожнее. Какими словами мне вас убеждать?

– В чем? – быстро спросил Шелестов, наблюдая за арестованным.

– Да в том, что я вам не враг, своему народу я не враг. Сбежать хотел? Да, хотел, но не предать, не переметнуться во вражеский стан. От вас сбежать? Да, скорее, от себя сбежать хотел, похоронил я себя, потому и равнодушен был ко всему окружающему. Но я же русский, понимаете, русский, и народ русский мне не чужой. Вы почему-то считаете дворян и исконную русскую интеллигенцию врагами простого народа, а дворянин – это, прежде всего, патриот своей родины, человек, ответственный за то, что происходит в стране, с его народом!

– Любопытная трансформация, – тихо проговорил Шелестов и вернулся к столу.

Он какое-то время стоял, рассматривая нарисованную схему, а потом решительно сказал: «Пошли!»

Охотники и наблюдатели из местных мальчишек сообщили, что пока никакого движения и никаких людей они не заметили, и тогда Шелестов повел своих помощников на край поселка, который выходил к большому скалистому холму на севере от населенного пункта. Можно было бы доехать и на машине, но Максим не хотел, чтобы раньше времени по тундре разносился звук мотора. Если банда близко, уголовники могут догадаться, что эти звуки говорят о какой-то подготовке к отражению нападения. А так лучше бы им не знать о том, что участковый милиционер предупрежден о появлении банды. И около километра группа прошла пешком, а потом все начали взбираться на скалы.

Шелестов несколько раз останавливался, осматривая горизонт и местность вокруг. Наконец, когда они поднялись на вершину, которая возвышалась над окружающим ландшафтом метров на сто, Максим остановился. Отсюда был хорошо виден весь поселок, озеро и его дальний берег. Хорошо был виден второй холм на юго-востоке. На запад и на восток уходили накатанные темные колеи грунтовой дороги. Еще несколько холмов были разбросаны по равнине. Было очевидно, что, прикрываясь неровностями рельефа, можно было запросто незаметно подобраться к поселку на пару километров.

– Вы хотите последовать совету Белецкого? – поинтересовался Игнатов.

– Ну, если он и враг, то сообщить кому-то о своем плане и о том, что мы этому плану последовали, он не сможет, – улыбнулся Максим. – А если он не враг, то его военный опыт просто бесценен для нас. Согласитесь, Касьян Иванович, вам ведь этот план тоже понравился?

– Боюсь, что у нас нет времени на придумывание и исполнение другого плана, – проворчал участковый. – А выманить на себя и перебить банду – очень уж заманчивое предложение. На большее у нас сил не хватит.

– Надо, чтобы расстояние до машины от нашей засады было не больше двухсот метров, – предложил Яшкин. – Лучше уж поближе. С двухсот метров я сниму из карабина их главного, кто там ими командует. Тогда с остальными будет проще. Может возникнуть паника. А если тут еще и пулемет вступит в бой, тогда, считайте, полдела сделано.

– Ну вот, – развел руками Коган, – вроде как голосование за этот план и прошло.

– Ладно, – Шелестов указал вперед на дорогу, где она огибала груду камней. – Машину поставим вон там, поднимем капот, как будто случилась поломка. Мы с Коганом с автоматами будем у машины изображать водителя и бойца охраны. Ты, Яшкин, займешь позицию на том склоне, чуть западнее. Мы постараемся остановить банду и заставить атаковать нас пешим порядком. Тут уж не зевай и выбивай всех, кто хоть каким-то образом будет тебе напоминать их командиров. Вместе с карабином возьмешь себе «ППШ» участкового. На случай, если они полезут на тебя или придется нас прикрывать интенсивным огнем. Ты, Игнатов, здесь пониже с пулеметом заляжешь. Когда мы с Борисом побежим, изображая панику, тут ты и ударишь по ним, нанося максимальный урон. Коси все, что шевелится!

– До ночи нужно занять позиции, – задумчиво произнес Игнатов. – Боюсь, нет у нас больше времени. И едой запастись, водой. Может, сутки придется лежать в засаде, может, двое. А может, и опоздали уже.

Возможности поддерживать связь ни у кого не было. В поселке не нашлось даже завалящей ракетницы. Рисковать жизнями местных пацанов, которых можно было бы использовать как посыльных, Шелестов тоже не хотел. Да и неопытные мальчишки могли невольно выдать позиции «маленькой армии» Шелестова. Внутри поселка они еще могли бегать скрытно, но выходить за пределы населенного пункта Максим запретил. Пришлось строить оборону без учета возможности поддержки связи. Каждый боец должен был ориентироваться на определенные признаки и визуальную картину боя.

Самая трудная задача была у Шелестова и Когана. Они должны были спровоцировать банду на нападение вне поселка и дать возможность остальным перестрелять уголовников за пределами населенного пункта. Это в идеале, но когда исход боя зависит от малейшей случайности из-за нехватки наличных сил, то предсказать, чем закончится противостояние, невозможно.

– Эх, гранатку бы нам, – вздохнул Коган, осматриваясь возле машины, которую вывели из поселка и оставили в нужном месте. – Канистрочку под машину, а потом рвануть. Тут на десять метров все загорится, полыхнет синим пламенем.

– Машина казенная, – напомнил Шелестов, осматривая камни, за которыми им следует в первой части боя занимать позицию и откуда им придется «убегать», чтобы подставить банду под пулеметный огонь.

– Слушай, а ты правда этому Белецкому не веришь? – снова заговорил Борис. – Тут, знаешь, не до сантиментов и личной неприязни. Нам лишний опытный боец не помешает.

– При чем здесь личная неприязнь. Как раз ничего личного я к нему не испытываю, и оснований что-то испытывать нет. Зачем я буду лезть в дела другого департамента, ставить палки в колеса его сотрудникам. Пусть с Белецким решает вопрос сам уполномоченный Литвяк. Это его ответственность, его обязанность. Выпущу я его, у потом он поймает шальную пулю или вообще в последний момент решит, что делать ему тут нечего, а жить хочется. И даст деру отсюда. Вот красиво я буду выглядеть перед начальством.

– Ты так думаешь о нем? – хмыкнул Коган. – Что-то я тебя не узнаю, Максим. Ты всегда был человеком проницательным и в людях умел разбираться.

– Хорошо, – примирительно ответил Шелестов. – Пусть не даст деру, а погибнет в бою. А вдруг Литвяк и его руководство рассчитывают на некие сведения, которые могут получить от Белецкого, а я его под пулю подставлю. Нет, Боря, ты как хочешь, а я рисковать не хочу.

– Ну да! – рассмеялся Коган и широко повел рукой. – Тут у нас с тобой риск крайне минимальный. Почти никакого риска. Ни грамма, ни миллиметра. Так, развлечение для детей младшего дошкольного возраста. Шалости детские и только!

– Мы – это мы, – строго сказал Шелестов. – Мы сами за себя решаем, что нам делать, и это наша операция!

– Ладно, решать тебе, – пожал плечами Коган. – Но он тоже человек, и у него есть семья и своя жизнь…

Договорить Борис не успел, так как раздался короткий свист, затем еще один. Это был сигнал. Громко свистеть умел только Яшкин, и он должен был подать сигнал, если увидит кого-то, приближающегося к поселку. Оперативники тут же закрутили головами. Шелестов, одетый в шинель Яшкина, хорошо заметную на расстоянии, запрыгнул на подножку полуторки и стал смотреть на запад, потом поднялся в кузов. Три оленьих упряжки по четыре оленя в каждой неслись к поселку. На нартах, насколько он сумел разглядеть, сидели люди, одетые как ненцы. Что за кавалькада?

– Приготовились! – закричал Максим и сделал знак Яшкину и Игнатову, чтобы были готовы к бою.

Коган с автоматом залег за камнями. Шелестов стал крутиться возле машины, изображая активную ремонтную деятельность. Он стоял спиной к приближающимся упряжкам, остро чувствуя, что спина у него очень широкая и незащищенная и что, услышав выстрел, он не успеет упасть на землю. Но поворачиваться еще не время. Не будут бандиты, если это они, стрелять сразу и с большого расстояния. Они попробуют провернуть дело тихо! Но упряжки? Откуда у них упряжки и ненецкая одежда? Ограбили кого-то? Убили? Сволочи! Может, все-таки это и правда ненецкие оленеводы?

– Уже близко, – крикнул Коган, – приготовься, Максим! Я стреляю первым и прикрываю тебя!

Шелестов, стараясь двигаться спокойно и непринужденно, обошел машину, склонился над двигателем под поднятым капотом, а затем открыл дверь и сел на водительское сиденье. Сейчас он изображал попытку запуска двигателя, поэтому оправдано, что дверь осталась открытой. Теперь есть время рассмотреть через стекло тех, кто подъезжал на оленьих упряжках. Поднеся к глазам бинокль, Максим стал рассматривать седоков, однако из-за оленей он плохо видел пассажиров. Но что-то было не так. Он уже хотел дать команду не стрелять, как неожиданно понял, что ему не нравилось. Каждый из седоков на нартах был одет в ненецкую малицу, но у нескольких человек он заметил на ногах не меховые штаны, не пимы, а обычные кирзовые сапоги, в которые были заправлены самые обычные брюки. И Максим коротко нажал на сигнал машины.

Шелестов выпрыгнул из автомобиля, когда упряжки находились уже метрах в ста от него. Старясь держать автомат в опущенной руке так, чтобы его не увидели приближающиеся люди, он еще раз оценил ситуацию. Расположение своих людей. Если все пойдет по плану, то задуманное удастся. Насколько он сумел рассмотреть, их девять человек. Для четверых неробких опытных людей, находящихся в обороне, девять противников – не очень большая сила. Не ошибиться бы только в том, что это враг, что это именно банда, а не обычные люди. Геологи, например, которые используют одежду, купленную у местного населения. А бывает так, чтобы все геологи, вся партия нарядились в национальные костюмы и гоняли по тундре на ненецких оленьих упряжках и были вооружены? Не многовато оружия на девять мирных геологов. И какое разнообразие. И автоматы, и винтовки, и карабины. Ну, вот вы и прибыли! Эти слова в голове Шелестова прозвучали почти торжественно. Все теперь позади: и сомнения, и догадки, и предположения. Вот они – девять бандитов на трех оленьих упряжках. И теперь надо все сделать, как планировали. И не о чем больше думать. Теперь только бой!

Но бандиты не стали всем скопом подъезжать к машине. Прямо к Шелестову направилась лишь одна упряжка, а остальные взяли левее и стали обходить одинокую полуторку со стороны озера. А может, вообще они двинулись к поселку. И этого тоже нельзя было допустить. Максим лег грудью на переднее крыло машины, прицелился и дал короткую очередь по передней упряжке. Было очень жалко несчастных животных. Но когда речь идет о жизнях людей, выбирать не приходится. Длинная очередь свалила двух оленей, которые рухнули на траву и забили ногами. Остальные рванули упряжку так, что нарты взлетели вверх. Люди посыпались в разные стороны. Не разглядывая больше результаты своей стрельбы, Шелестов тут же опустился на одно колено и выпустил еще одну очередь по первым нартам, которые обходили машину со стороны озера. Кажется, он убил или ранил двоих, но тут в машину ударились сразу несколько пуль.

Максим тут же упал на траву и перекатился, прячась под кузовом полуторки. Теперь он слышал треск автомата Когана. Беда в том, что большая часть бандитов была скрыта корпусом грузовика. И Борис не мог вести по ним прицельный огонь. Лежа под машиной, Максим увидел, что люди с двух передних нарт соскочили и перепуганные олени понесли пустые упряжки в тундру. Несколько бандитов залегли и открыли огонь. Пули били и били, прошивая то железо, то деревянные борта машины. Резко запахло бензином. Оперативник повернул голову и увидел тонкую струйку, стекавшую на землю в паре метров от него. Значит, пуля перебила бензопровод. «Эх, прости меня начальник автопарка, – подумал Максим, нашаривая в кармане спички. – Сейчас это лучший выход. Я заставлю их обходить нас с двух сторон!»

Чиркнув спичкой, Шелестов бросил ее на лужицу бензина и тут же ужом заскользил по траве, выбираясь из-под машины на другую сторону. А пламя полыхнуло совсем рядом, обжигая открытые участки тела, забивая вонючей гарью глотку, но Максим, не обращая на жар и вонь внимания, вскочил и бросился к камням, где его ждал Коган. Борис привстал и посылал очередь за очередью то в одну, то в другую сторону, прикрывая командира. И в тот момент, когда Шелестов упал рядом с ним среди камней, раздался сильный хлопок, от которого заложило уши. Это взорвался карбюратор, разворотив тонкий металл капота. И через несколько секунд взорвался бензобак. Бабахнуло так, что показалось, будто вздрогнула земля. Низкое небо, затянутое серыми облаками, осветилось от огненной вспышки.

– Молодец! – крикнул Коган, поворачивая ствол автомата то в одну, то в другую сторону и стреляя короткими расчетливыми очередями. – Выманивай их слева. Пусть втянутся, горячиться начнут!

– Не переборщить бы, они же уголовники, а не вояки, – с сомнением отозвался Шелестов. – Еще драпанут, и ищи их по всей тундре.

– Вояки, еще какие вояки! – крикнул в ответ Коган, стараясь перекричать треск автоматных очередей. – Это же «быки», головорезы, которые по приказу «паханов» на любое дело пойдут. Им отступать нельзя, не жить им потом. А убивать они привычные, и самим им терять нечего!

– Эх, твою… – Максим пригнулся, когда несколько пуль ударились в камни возле его головы.

Он тут же перекатился левее и, высунувшись из-за камней, дал три прицельных очереди. Кажется, еще одного удалось свалить. Но оставшиеся семеро обходили их с Борисом с трех сторон и не давали высунуться. Кажется, вид горящей машины заставлял бандитов торопиться. Не все из них понимали, что настоящим алмазам этот огонь не страшен. Они формировались в недрах земли еще и не при таких температурах и давлениях. Самый твердый минерал, который стекло режет.

И тут Шелестову показалось, что он расслышал звук автомобильного мотора и выстрелы. И это было где-то рядом, кажется, даже в стороне поселка. Он хотел спросить, слышит ли Коган эти звуки, но Борис отчаянно отстреливался. Он вытащил из автомата пустой магазин и вставил последний полный. Надо отходить, пора вступать в дело пулемету Игнатова, но стрельба в поселке и звук мотора, услышанные недавно, не давали покоя. Может, помощь подоспела, может, бойцы какого-то подразделения НКВД? Но выстрелы… Это же звук стрельбы из «шмайсера»!

– Ты что! – уже орал в полный голос Коган. – Отходим! Сдурел? Сейчас в штыки же придется идти. Я пустой!

– Отходи! – крикнул Шелестов, отбросив все мысли в сторону.

Сейчас главным было действительно выбираться из огневого мешка и дать возможность Игнатову и Яшкину сделать свое дело. И Максим стал отползать, выбирая другую позицию. Он видел, как Борис огляделся, собрался весь в комок. А потом по команде напарника бросился назад к скалам. Шелестов дал несколько коротких очередей, старясь не столько кого-то убить, сколько помешать бандитам стрелять прицельно. Опасным было то, что он не видел, успешно ли Коган совершил свою перебежку. Теперь ему следовало делать рывок самому. И, снова дав пару очередей, Шелестов бросился назад, потом в сторону, перекатился несколько раз, и снова бросок в сторону скал. Несколько пуль ударились в камни, одна задела сапог, и Максима обдало холодом: ранен. Но боли не было, толчок был не сильным, и он пополз в укрытие.

И тут заговорил «дегтярь». Максим лег на бок, положил перед собой автомат и сдвинул на живот кобуру с пистолетом. Это последнее огневое средство, которое у него было. Если дойдет до близкого боя, то в запасе еще шестнадцать патронов. Он выглянул из-за камней и увидел, что справа и слева от машины лежат тела. Трое мечутся на открытом пространстве, поняв, что попали в ловушку. Пули били в землю, поднимая фонтанчики рыхлой земли. Вот очередь прошила еще одного бандита, и тот рухнул плашмя. Второй как будто споткнулся. Упав, он снова попытался подняться, но пуля угодила ему в голову, и он ткнулся лицом в землю и замер. Кажется, это постарался Яшкин.

Максим стал искать взглядом третьего оставшегося в живых бандита. Тот шевелился в стороне, скребя рукой по земле, пытаясь ползти. Кажется, последний! И еще живой. Шелестов вскочил и замахал поднятым автоматом из стороны в сторону. Все! Закончили! Не стрелять. Коган понял командира. Он тоже видел раненого уголовника, и ему тоже пришло в голову, что неплохо бы побеседовать хоть с одним из банды, узнать, что это за нападение и по чьей наводке.

Они побежали вдвоем, продолжая оглядываться. Не факт, что убиты все. Вполне мог и еще кто-то остаться в живых, пусть и раненый. Прикинулся мертвым, а в нужный момент выстрелит. Но никто не двигался. Когда оперативники добежали до раненого, тот уже не шевелился. Бросив автомат, Шелестов опустился на колени и с трудом перевернул на спину могучее тело молодого мужчины с сильным квадратным подбородком. Мертвые глаза равнодушно уставились в небо. Рот и подбородок залиты кровью. На теле видны пулевые ранения: прострелены обе ноги, две пули попали в спину. Они пробили легкие и оказались смертельными.

– Все, – устало произнес Шелестов и опустился на траву. – Жалко. Хоть одного бы нам.

Машина догорала. Где-то вдалеке испуганные олени тащили пустые нарты. Подозвать их, видимо, не удастся, пока они основательно не успокоятся и к ним придет знакомый им по запаху человек, не вызывающий страха. Со скалы не спеша спускались участковый и Яшкин. Коган стоял и крутил головой, прислушиваясь.

– Ты слышал? – спросил он. – Когда мы с тобой еще отстреливались, мне показалось, что стреляли в поселке.

– Мне показалось, что стреляли из «шмайсеров», – подтвердил Максим. – И еще мне послышался звук мотора. Я подумал, что нас могли обвести вокруг пальца. Нападали здесь не все. Часть банды сразу обошла нашу засаду и пошла в поселок.

– Зачем? – с сомнением спросил Коган. – Они же должны были подумать, что алмазы с экспедитором и бойцом охраны в этой машине, это же машина инкассации. Может, мы не все знаем?

Когда подошли Игнатов и Яшкин, Шелестов рассказал о звуках, которые слышались со стороны поселка, когда шел бой. Боец удивленно стал смотреть на старших товарищей, а участковый нахмурился. Он представил, что могут натворить в мирном поселке вооруженные до зубов бандиты. Максим поморщился с неудовольствием, представив, сколько им придется добираться до поселка. Машину он сам сжег. Во время боя это решение ему показалось самым подходящим, но теперь они остались без транспорта. И упряжки с оленями им не догнать. Оставалось лишь одно – бегом двинуться к поселку. Расстояние чуть больше километра.

У Шелестова в автомате магазин почти пуст. Еще один последний он отдал Когану. Двое из убитых бандитов были вооружены автоматами «ППШ», но магазины «ППШ» невозможно было использовать с автоматами «ППС», которыми были вооружены оперативники. Оставалось лишь бросить свое оружие, брать трофейные «ППШ» и бежать в поселок, но Шелестов хорошо знал, как может подвести в бою чужое оружие, как могут подвести дефекты механизма. Они же не знали, что это за автоматы и каким образом они попали в руки банды. Может, это как раз списанные дефектные автоматы, предназначенные для утилизации.

– Касьян Иванович, – Максим схватил участкового за руку. – Бегите с Яшкиным в поселок. Если мы вас не догоним, то действуйте по обстановке. Не мне вас учить, вы опытный милиционер. Мы с Борисом сейчас зарядим свое оружие и будем вас догонять. Главное, не подставляйтесь сразу под пули. Оцените обстановку, силы банды, ее цели.

Шелестов не надеялся, что Игнатов с Яшкиным успеют добежать до поселка раньше них. Участковый был не самым лучшим бегуном: и возраст, и курение – все это сказывалось на его физических возможностях. Но выхода иного не было. Они с Коганом стали разбирать барабанные магазины «ППШ» и набивать коробчатые магазины своих «ППС». Работали быстро, сбивая пальцы о плохо обработанные края деталей оружия. Наконец у каждого набралось по два с небольшим магазина. Вдалеке мелькали фигуры бегущих, и оперативники бросились догонять их.

Игнатов отстал, когда его товарищи, разделившись, подбежали к крайним домам и огородам. Никто в них не стрелял, в поселке вообще было удивительно тихо, и Шелестов с надеждой подумал, что им звуки стрельбы померещились. Но когда он увидел тело убитого местного охотника рядом с сараем на окраине, сомнения исчезли. Это был один из часовых, наблюдавших за окрестностями. Максим поднес дуло охотничьего ружья к носу и почувствовал запах сгоревшего пороха. Значит, стреляло ружье. Да вот только бандиты стреляли лучше. Удивительно, но, скорее всего, к охотнику просто подобрались с нескольких сторон или перехитрили, и он не успел выстрелить первым. Не привык в людей стрелять. И тут недалеко поднялась стрельба. Сначала хлестнули два револьверных выстрела, потом сухим треском стал бить «шмайсер». Снова два выстрела из «нагана». И автомат захлебнулся. Шелестов попытался сориентироваться, понять, где идет перестрелка, и, решив, что где-то в районе дома участкового, побежал по переулку, стараясь держаться забора слева от себя.

Обезумевшие олени оборвали постромки и унеслись в тундру. Буторин подбежал к Мэрит и упал на колени рядом с распростертым телом девушки. Нет, рвалось все внутри, только не это, только не потерять ее еще раз! Кожаная штанина напиталась кровью – пуля прошла через бедро навылет. Виктор перевернул легкое тело девушки на спину и провел рукой по щеке Мэрит, потом прижал пальцы к ее шее. Пульс был, не очень хороший, учащенный, но девушка была жива. «Живая, – шептал Буторин, перетягивая бедро повыше раны ремнем, отрезанным от постромок упряжки. – Живая, – улыбался он, разрезая штанину, чтобы обнажить рану на ноге. – Ничего, милая, ничего. Есть тут волшебный мох сфагнум, белый мох!»

Когда он, обложив рану собранным мхом, снова глянул на наручные часы, чтобы следить за временем и не держать жгут больше двух часов, Мэрит открыла глаза. Она тихо застонала, и ее лицо искривилось в болезненной гримасе. Буторин схватил протянутую к нему руку и прижал ее к губам.

– Потерпи, моя хорошая, – попросил он. – Полежи пока, я должен посмотреть, что там с Игнатом.

– А олени? – тихо спросила Мэрит, едва шевеля губами. – Упряжка?

– Убежали олешки, – развел руками Виктор, стараясь изобразить на лице беззаботную улыбку. – А еще двух убили. Но я тебя вытащу и без оленей!

Сжав девушке руку, он ободряюще улыбнулся ей и побежал вперед, где недалеко от перевернутых нарт лежал ненецкий охотник. Но, уже не добежав до него нескольких шагов, оперативник понял, что все кончено. Игней был мертв. Осколок снаряда авиационной пушки угодил ему в левую глазницу и вошел далеко в мозг. Еще один осколок, судя по рваной ране на одежде, пробил грудь. «Плохо, очень плохо, – опустившись на траву, стал размышлять Буторин. – До жилья черт знает как далеко. Мэрит срочно нужна медицинская помощь. Жратвы нет, воды нет, транспорта нет, медикаментов нет».

Обратив внимание на фляжку на поясе убитого охотника, Буторин отстегнул ее, с сожалением почувствовал, что она легка. Он встряхнул фляжку. Нет, немного есть. Отвинтив крышку, Виктор поднес горлышко к носу. Водка! Это хорошо, что водка. Лучше бы красное вино для Мэрит, но где его тут взять. Если подумать, то и вода не проблема в тундре. Много можно найти углублений в земле, на скалах, где скапливается вода. В этой местности практически отсутствуют болезнетворные бактерии, всякие кишечные палочки и другая мерзость. А вот с едой! Дурак, олени же! Трогаться в путь сейчас рано. Нужно, чтобы Мэрит подкрепилась, подстегнуть ее метаболизм. С Игнашкой плохо. Нет ни лопаты, ни больших камней, чтобы завалить тело. Ножом здесь ямы не выкопать. Попортят тело песцы и хищные птицы. Но сейчас предстояло спасать живого беспомощного человека. Мертвому уже все равно, как бы кощунственно это ни звучало. Суровая действительность, такая, какой она, увы, бывает.

Собрав побольше мха, надергав чахлой травы, Виктор устроил для Мэрит ложе под прикрытием камней, чтобы ее не было видно сверху, а она не видела тела охотника и мертвых оленей. Сверху он постелил меховую накидку с упряжки и уложил раненую девушку. Приподняв ей голову, он убедил Мэрит сделать несколько глотков водки. Та поморщилась, но послушно стала пить, обливаясь и давясь крепким напитком. Водка стекала по ее подбородку, девушка закашлялась.

– Все, все, – засмеялся Буторин. – Теперь полежи. Я приготовлю поесть, а потом двинемся с тобой в путь.

Он видел, как Мэрит прикрыла глаза. Боль в ноге была, конечно, невыносимой, но водка и время сделают свое дело. Еще немного, и человеческое мудрое тело притупит боль. Вон и щечки у девушки уже порозовели от выпитого алкоголя. Теперь необходимо развести костер. Хорошо, что есть древесина – можно разломать нарты и нажарить оленьего мяса. «Хотя придется оставить полозья и несколько реек, на которые положу Мэрит, – подумал он. – Тащить ее на шкуре по камням нельзя, не выдержит она такого способа передвижения». Вооружившись ножом, Виктор быстро разобрал нарты, настругал мелкой щепы и разжег костер. Он слышал в стойбище, что самой лучшей олениной считается мясо с лопаток, филейной и грудной частей. Придется применить на практике эти кулинарные познания. Он жарил мясо и разговаривал с девушкой, стараясь не дать ей впасть в забытье. Мэрит отвечала невнятно, голосок ее был слаб, но главное, что она отвечала, не проваливалась опять в обморок.

А потом он кормил ее горячим мясом, подставляя ладонь под капающий с подбородка Мэрит жир. Виктор отрезал кусочки и давал их девушке, а потом демонстративно облизывал пальцы, показывая, какое вкусное мясо и как он рад за свою любимую. И она смотрела на мужчину с обожанием, хотя ей и было очень больно. Сильный, красивый, храбрый! Настоящий викинг. И в то же время очень нежный и добрый, умеющий любить, понимающий женскую душу. Такие качества редко объединяются в одном мужчине, Мэрит это прекрасно знала. И она была сейчас счастлива. Виктор был с ней, он любил ее, заботился, он спасал ее, и теперь уже девушке их положение не казалось таким безнадежным. Виктор их спасет, она была уверена. Страх пропадал, боль была уже не такой острой и невыносимо ноющей. Она притуплялась, а с ней притуплялось и чувство страха. Все будет хорошо…

– А потом мы поедем ко мне на родину, – говорил Виктор, размеренно шагая и стараясь тащить волокушу, на которой лежала Мэрит, без рывков, ровно и объезжать камни. – Ты узнаешь, что такое русская деревня. Лето, вечер. Ты стоишь у забора и смотришь на закат, тишина невероятная, какая-то ласковая и очень спокойная. И в этой тишине ты вдруг улавливаешь звуки приближающегося с лугов стада коров: мерный топот копыт, позвякивания колокольчиков на некоторых животных. А потом они появляются в переулке и сами разбредаются по своим дворам. Представляешь? Коровы знают и помнят каждая свой двор, и каждая корова сама идет к калитке. А навстречу стаду все равно выходят жители деревни. Это как традиция такая – встречать стадо. Иногда это старушки и женщины в накинутых на плечи платках, но чаще это девочки-подростки, которые уже в этом возрасте помогают своим матерям. В деревне вообще взрослеют рано. В каждом доме хозяйство, и с раннего возраста дети привыкают помогать родителям. На огороде, в поле, во дворе.

– Ты так красиво рассказываешь, – подала голос Мэрит. – Витя, ты устал, наверное? Передохни! Ты тащишь меня уже несколько часов.

Буторин остановился, с шумом выдохнул и сбросил с груди ремень от волокуши. Пошевелил уставшими плечами и, окинув окрестности взглядом, подошел к Мэрит и опустился рядом с ней на колени. Волокушу он умудрился сделать удобную и надежную. Она не развалилась, лежать на ней было удобно, и, что самое главное, она была не очень тяжелой. Девушка протянула руки к Виктору, и он наклонился над ней.

– Что, моя девочка?

Но Мэрит не дала ему договорить, мягко коснувшись его губ своими горячими от жара губами. Прикасаясь пальцами к ее щеке, Буторин стал пылко целовать девушку, пока до него не дошло, что постанывает она не от страсти, а от боли в раненой ноге. И тогда он смутился, как мальчишка, обнял свою любимую, мягко прижимая к себе и поглаживая по волосам.

– Все будет хорошо, моя девочка, – шептал он, – все пройдет и забудется.

– Я знаю, милый мой, – ответила Мэрит, – я все знаю. Я не знаю только, как тебе помочь!

– Просто лежи, – засмеялся Буторин, поднимаясь. – Просто живи! Просто будь моей! И этого будет достаточно, чтобы я мчал тебя, как олень!

Виктор снова взялся за ремень и тут же спохватился. Ведь он в порыве радости и правда едва не «рванул» с места. Накинув ремень на грудь, он, оглядываясь на волокушу, потянул ее и стал постепенно набирать скорость. Они останавливались еще дважды. Виктор кормил Мэрит холодным мясом, ел сам и поил девушку теплым чаем. Фляжку, чтобы она не совсем остыла, он держал под одеждой на своем теле. Трудно было ориентироваться во времени суток, и когда ноги совсем перестали держать Буторина, он посмотрел на часы. Ну да, он по забывчивости ведь ждал, что наступит вечер и станет темнеть. Времени было уж 23 часа по местному времени, но солнце не садилось.

Он подтащил волокушу поближе к груде камней, которые природа навалила в этом месте или выдавила их из себя вечная мерзлота. Найдя сторону, где ветерок не задувал, он снова напоил Мэрит чаем и улегся с ней рядом, обняв девушку, чтобы согревать ее и согреваться самому. Виктор понимал, что если не отдохнуть, то он не дойдет. Он может уснуть на ходу и упасть, он может навредить Мэрит, если не заметит препятствия. Да и вообще, какую он может оказать девушке помощь и защитить ее, если еле держится на ногах.

Проснулся Буторин от холода. Он начал замерзать, сказывалось то, что у него была мокрая от пота спина, и теперь озноб забирался внутрь и под одежду, и в самое сердце. Мэрит, наоборот, пригревшись, спала тихо и мирно, прижавшись к своему спасителю. Наверное, измучившись, она уснула, несмотря на боль в раненой ноге. Осторожно вытащив руку из-под головы девушки, Буторин встал и начал делать разогревающие упражнения. Потом немного побегал вокруг и понял, что делает это зря. Ноги за вчерашний день устали так, что совсем не слушались. Добавлять им нагрузки не следовало.

Отдышавшись, оперативник уселся возле девушки и снова прикрыл глаза. «Итак, мясо кончается, а охотиться в тундре не на кого. Будь ружье, можно было бы подкараулить какую-нибудь дичь, но для этого пришлось бы полежать в засаде чуть ли не сутки. С ружьем, заряженным дробью, это еще имело бы смысл, но с пистолетом «ТТ» или автоматом «ППС» безнадежно. Если только подстрелить оленя, песца или зайца, который сидел бы, подпустив охотника на расстояние метров 20–30. А ведь все расстояния здесь условны. Сколько мне тащить волокушу при условии, что я правильно выдерживаю направление? До стойбища, откуда мы выехали с Игнеем, километров двести. Это при условии, что я прошел уже около тридцати. А до поселка? До поселка ближе, километров сто. Это еще три таких перехода, как вчера? Преодолеть их без еды сомнительно».

Буторин хорошо понимал, что такие мысли часто приводят к панике. Но у него были крепкие, закаленные нервы. Голод – вещь неприятная, даже страшная. Говорят, что через день, два, три чувство голода без еды притупляется. Да ни фига оно не притупляется! От голода продолжает сосать под ложечкой, выматывая нервы и психику. И еще больнее было думать, что от голода страдает Мэрит. Но нет, только не лежать. Двигаться, двигаться и двигаться. Силы тают от голода независимо от того, лежишь ты или идешь. Значит, надо идти. Он открыл глаза и хотел подняться, но тут внимание Буторина привлекли знакомые звуки. Он сначала не понял, что это, но потом внутри все сжалось от радости. Да это же олени пасутся.

Но первая же мысль, которая мелькнула в голове оперативника, была не о том, сумеет он убить оленя или нет. «Надо оленя поймать! Ненцы ловят арканами, они очень умело бросают их на рога животных. Для аркана нужна длинная веревка и скользящая петля, иначе хитрое животное сбросит веревку с рогов. Настолько веревка должна быть длинной, чтобы человек смог ее добросить. А для этого стадо не должно человека бояться. Ремни, которые я использовал для волокуши, слишком коротки. Если их связать в один длинный ремень, то получится метров пять или шесть. Нет, даже думать нечего».

Буторин снова осторожно, чтобы не будить Мэрит, поднялся и огляделся. Нет, отсюда не видно. Пришлось забираться на камни. И как только Виктор поднялся повыше, то сразу увидел небольшое стадо оленей. Непонятно, что оно тут делало и как оказалось. Может, отбилось от основного стада? Ненцы пасут стада в сотни и тысячи голов. И их летние стойбища двигаются вместе со стадом. Наверное, все же эти олени отбились или молодой самец увел самок, чтобы быть лидером, доминировать.

Собравшись спуститься вниз и подойти к стаду поближе, Виктор перехватил поудобнее автомат, но тут же остановился. Он заметил, как самец поднял голову и стал прислушиваться, потом раздался его рев, и самки побежали в сторону. Видимо, вожак почувствовал опасность. «Э-э, нет! К вам так просто не подойдешь. А может, самец понимает, что появление человека сулит ему возвращение в общее стадо и там другие, более матерые самцы ему житья не дадут и там до самок у него дело совсем не дойдет. Ну, черт с вами!» – с азартом подумал Буторин и поднял автомат.

До стада метров двести. Одиночным выстрелом попасть, конечно, можно, но патрон в «ППС» слабоват. Из трехлинейки или карабина с их мощным патроном он бы выстрелил, не сомневаясь. Скорее всего, завалил бы оленя с первого выстрела. Но с автоматом, предназначенным для ближнего боя… Может, надежнее применить пистолет! «Да что я думаю, – разозлился Буторин. – На кону две жизни, жизни людей, а я сопли распустил!» Он поднял автомат и выбрал цель – оленя, который отошел от других чуть дальше. Так все-таки есть гарантия, что пули, выпущенные в одно животное, не попадут в других. Короткая очередь в пять пуль разорвала тишину тундры, хлестнув по равнине. Виктор сразу же посмотрел вдаль и обрадовался. Олень, в которого он стрелял, падал на передние колени, пытался подняться и снова падал. Вот он завалился на бок и снова стал пытаться подняться, дрыгая в воздухе ногами.

– Мэрит, жди меня! – крикнул Буторин, сбегая по камням вниз. – Сейчас у нас будет еда!

Он бежал, как мог быстро, чувствуя, что уставшие ноги подкашиваются. Спотыкаясь о камни, которые часто попадались под ногами, задыхаясь от напряжения, Виктор не сводил глаз с раненого животного. Он очень боялся, что сейчас случится что-то невероятное из раздела чуда, которого бы век не видеть. Например, олени подтолкнут своего раненого собрата, сожмут его между собой и все вместе убегут. Или неожиданно на жертву накинется стая голодных свирепых волков. И тогда не только добыче, но и им самим с Мэрит не поздоровится. Или произойдет еще что-то подобное. Чувство, что добыча и, значит, еда уже вот-вот окажется в его руках, и опасение, что из-за какой-то случайности он может лишиться этой добычи, так основательно засели в голове Буторина, что он поначалу даже чертыхнулся, когда увидел, что откуда-то с юга вывернулась и понеслась оленья упряжка. И только полминуты спустя до него дошло, что ведь это человек, это транспорт и, значит, помощь, жизнь!

Виктор поднял руку с автоматом и покачал ею из стороны в сторону, а потом шаги его стали короче и медленнее, и он упал лицом вниз. Ему хотелось лежать и не вставать, но страх, что упряжка пронесется мимо и не остановится, не заметит его, был сильнее усталости, и Буторин стал пытаться подняться. Топот оленьих ног стал раздаваться совсем близко, а потом над ним склонилось лицо с длинными седыми усами и седыми редкими волосами на голове. Оленевод поцокал языком и сказал сердито:

– Ай, как нехорошо сделал! Зачем оленей стрелял! Разве можно олень стрелять. Олень, как ребенок!

– Помоги, – тихо проговорил Буторин, ухватившись за рукав оленевода и пытаясь встать. – Там девушка раненая. Совсем слабая. Ей помощь нужна, ей еда нужна. Ее к людям надо, к врачу.

– Ей, человек, – оленевод помог Виктору подняться на ноги, подал упавшую с головы шапку. – Куда идешь, зачем идешь, почему дома не сидится? В тундре только олени бегают. Ты не олень, ты русский, тебе дома сидеть надо, книжки читать, детей учить. Мы с оленями ходим, за оленями следим. Зачем тебе тундра, русский человек?

– Беда идет с севера, с холодного моря, старик, – кряхтя и прихрамывая, заговорил Буторин, шагая. – Далеко нам идти, не знал, как дойдем, вот и убил оленя твоего. Еда нужна была. Прости, старик, за оленя, нам надо к русским добраться скорее, про беду рассказать. Оленей ваших, тундру спасать надо от плохих людей.

«Машины Литвяка у нас нет. Его «эмка» сломалась и торчит где-то сейчас на берегу. Если не врет, конечно, – размышлял Шелестов, стоя у окна и задумчиво глядя на улицу, где его ребята собирали в вещмешок вещественные доказательства. Тимофеевна открыла капот своей машины и что-то там регулировала. – Ладно, есть две полуторки, которые немцы нагрузили бочками, есть Тимофеевна. Можно отправиться в райцентр и доложить о ситуации, и пусть там принимают меры. Все равно надо отправлять в райцентр раненых. Можно. Замечательное решение. Куча вещдоков, а подводной лодки так и нет. Боюсь, что капитан примет разумное решение уйти от берегов, решив, что его люди погибли. Скорее всего, такой план и такая договоренность у них и была».

– Послушайте, Максим Андреевич, – окликнул Шелестова Белецкий, возившийся на столе с рацией. – Сопротивление!

– Ну? – Максим обернулся и хмуро поглядел на Белецкого. – Ну, сопротивление, которого у нас нет.

– Графит, смотрите! – Белецкий взял небольшой прямоугольный листок бумаги размером со спичечный коробок и стал его закрашивать простым карандашом. Свернув его в трубочку, он с торжествующим видом поднял его перед собой. – Вот вам и сопротивление!

– Что, так просто? – опешил Шелестов.

– Нет, конечно, нужны определенные параметры, чтобы рация работала в нужном режиме, чтобы на сто процентов выдавала все то, что обязана при штатной комплектации. Нужно еще придумать, как зафиксировать, как получить контакт в цепи. Но это уже частности. Вы не могли бы спросить у вашей дамы-шофера, может, у нее в хозяйстве найдется кусок тонкого многожильного медного провода от автомобильной проводки.

В воздухе раздался рев авиационного мотора, и над крышами поселка пролетел самолет. Шелестов тут же выбежал на улицу. Невдалеке над озером разворачивался небольшой гидросамолет с яркими красными звездами на крыльях и на фюзеляже. Он снова прошел над поселком. Возле машины махали руками старики и женщины, прыгали и кричали от восторга дети. Видимо, ситуация удовлетворила пилота, и он пошел на посадку.

Риск потерпеть аварию был, но как потом выяснилось, у летчика Петра Бубнова, задорного светловолосого парня, был вполне конкретный приказ. Найти группу Шелестова и передать командиру сведения. И, разумеется, передать руководству сообщение от самого Шелестова. На связь группа не выходила уже несколько дней.

Самолет зашел с противоположной стороны и плавно коснулся поплавками водной глади озера. Машина сразу осела и, разбрызгивая воду, пошла к берегу. Винты на крыльях взревели еще раз и замерли. Двухмоторная машина скользила по воде до тех пор, пока не остановилась на мелководье.

Пилот, доставленный на берег местной лодкой-плоскодонкой, снял шлемофон и пожал Шелестову руку. Увидев подходившего Когана, он заулыбался еще шире.

– И вы здесь, Борис Михайлович! Хорошо, а то начальство там икру мечет, говорит, пропали вы, и связи с вами нет.

– Нет связи, рация вышла из строя у местного участкового, – пояснил Шелестов. – А ты, я смотрю, парень рисковый! Не зная броду, полез в воду. А если там камни, если слишком мелко? Угробил бы машину.

– Риск дело благородное, так Чкалов говорил!

– Ну, чкаловец!

– Да бросьте вы, товарищи, я не первый день на Севере летаю, – рассмеялся молодой летчик. – Тут ведь много признаков того, как глубок водоем. И эти признаки сверху можно определить. Мы ведь водоплавающая авиация. А риск, конечно, был. Только ведь и приказ у меня чрезвычайный. Любой ценой найти группу, передать сведения и получить сведения. У меня ведь пакет для вас, товарищ Шелестов.

– Давайте, – кивнул Максим. – Я подготовлю ответ. Вы сможете взять на борт двоих раненых и одного сопровождающего?

– Да, смогу.

– Тогда готовьтесь к отлету, – ответил Максим.

Они собрались на пустыре, чтобы не беседовать при Литвяке, который пока еще оставался за решеткой в доме участкового. Сам Игнатов держался на ногах, но его явно пошатывало. Шелестов вскрыл пакет и начал читать. Закончив, он очень медленно стал складывать бумагу, размышляя о прочитанном. Коган не выдержал этого молчания.

– Может, поделишься? Что там? Война закончилась, мы вошли в Берлин?

– Если бы, – ответил Максим. – Я все думаю, как нам поступить. А сведения здесь не ахти какие. Замечена одна и та же подлодка с номером U‐212. Места эти Калачская губа, мыс Тюлений и залив Пешма. Возможно, что это маневрирует одна и та же лодка, как раз та, из которой высадился этот десант за дизельным топливом. А возможно, это другая лодка.

– Другая, – убежденно сказал Коган. – Расстояние слишком большое, почти двести километров. Если она половину экипажа высадила, то так далеко не станет уходить от места встречи. Хотя они могли и иметь на борту как раз небольшой десант именно для таких вот действий на берегу.

– Эх, не знаем мы, где она соляр будет ждать, – хлопнул себя Игнатов по колену. – Там бы ее и прижучили.

– Если командование знает, значит, может послать туда суда, «морские охотники», – пожал плечами Шелестов. – Вопрос в том, что наша группа может сделать в этой ситуации? Идти к указанным местам на берегу в надежде, что лодка снова туда вернется? В надежде, что моряки, которых мы перебили, именно с этой лодки.

Максим посмотрел на Белецкого, который вышел из дома и топтался на крыльце, видя, что совещание проходит без него. Понятно, что раз прибыл самолет, то рация пока не нужна. Шелестов махнул моряку рукой, чтобы тот подошел.

– Я хочу спросить вас, Сергей Иннокентьевич, – сказал он, когда Белецкий подошел. – Только давайте без обид и эмоций. Как русский офицер. Мы с вами на войне, и речь идет о мирных жителях этого региона и войне, которая идет на нашей с вами Родине. Спрашиваю, мы можем вам доверять, как боевому товарищу, как гражданину и патриоту?

– Да, безусловно, можете, – спокойно ответил Белецкий. – Я готов умереть, если понадобится. Враг ступил на мою землю, а я солдат.

– Значит…

Но договорить Шелестов не успел, так как вдали, на другом конце улицы, вдруг раздались резкие выкрики погонщика, который несся на оленьей упряжке. Тимофеевна, копавшаяся в моторе своей машины, выпрямилась и приложила руку козырьком к глазам. Через минуту к дому участкового подбежали уставшие олени, тащившие нарты с тремя седоками. Один из них лежал, укрытый шкурами. Шелестов и Коган обрадованно переглянулись. С нарт соскочил и, чуть прихрамывая, направился к ним Буторин.

– Виктор, чертяка! – Шелестов обнял Буторина, Коган подошел и на радостях ткнул друга кулаком в бок. – Как ты вовремя. Тут каждый ствол на счету! Как твоя поездка?

Буторин вопросительно посмотрел на незнакомца, но Шелестов кивнул – можно при нем говорить. И тогда Виктор начал рассказывать, как они нарвались на группу немцев, высадившихся с подводной лодки, как ему пришлось вступить в бой и как неожиданно ему помогла норвежская девушка.

– Это Мэрит Хэльсен! Помните ее? Жива оказалась. А к немцам попала не по своей нужде. Они искали людей, которые знают эти места, бывали здесь и говорят по-русски. Фактически абвер взял в заложники ее бабушку Сигни, а ее заставил быть проводником. Видели бы вы, как эта боевая девица обращается с крупнокалиберным пулеметом. Лодка едва успела уйти от берега. Да и меня она фактически спасла. Ну а потом нас гонял по тундре немецкий истребитель-разведчик.

– Самолет, здесь? – удивился Коган. – А вот это уже серьезно. Значит, воздушная и ледовая разведка у них тоже имеется. Ты уверен, что это был немец?

– Уверен. Кресты не спрячешь. И дополнительный бак горючего под брюхом. Короче, обстрелял он нас несколько раз. Возможно, его с подводной лодки по радио на нас навели, чтобы не ушли очевидцы. Ненец Игней погиб, оленей перебили, Мэрит в ногу ранили. Ну и тащил я ее, пока оленевод нас не подобрал. А у вас тут что? Машин толпа, самолет!

– Война у нас тут, Витя, – хмыкнул Коган, глядя, как сердобольные женщины помогают перевести раненую девушку в соседний дом.

Женщины разрешили мужчинам войти только через час, когда они раздели уставшую, измученную девушку, кое-как обтерли ее влажными тряпицами с уксусом и переодели в чистое белье. Заодно и обработали рану. Наконец группа собралась у постели Мэрит. Девушка выглядела неплохо. Особенно после того, как ей налили горячего куриного бульона. Ее глаза закрывались, но Мэрит мужественно боролась с сонливостью и рассказывала, отвечала на вопросы.

– U‐212? Нет, это не та лодка, это другая, – уверенно сказала Мэрит. – Я весь путь прикидывалась деревенской дурочкой, но могу сказать, что лодка, на которой меня сюда доставили, имела номер – U‐288. Ее вам надо искать. Остальные подлодки выполняют второстепенные функции: разведка, отвлечение преследователей. Той лодкой, на которой меня сюда доставили, командовал капитан второго ранга Корнелиус Дресслер. У него есть крупномасштабная карта материковых берегов островов, и он изучает и отмечает удобные бухты и заливы. А заодно районы, где активно ходят местные рыбаки и охотники за тюленями, а где нет. Эти сведения он готовит для командования кригсмарине, и тогда будет принято решение об устройстве в вашем тылу баз для немецких субмарин.

– Ты молодец, девочка! – улыбнулся Шелестов. – Хорошая разведчица. Сегодня мы тебя отправим в город, в военный госпиталь. А мы уж закончим это дело. Ты сможешь показать на карте места, где бывала лодка капитана Дресслера?

– Я могу показать те места, на которые указывала сама. На те места, которые соответствовали требованиям капитана. Но у меня нет уверенности, что они заходили туда. Хотя, наверное, заходили, ведь для чего-то они меня взяли с собой. Два залива я могу показать точно, я их узнала на местности.

Шелестов вышел на улицу и расстелил карту на крыле полуторки. Группа собралась возле него. Подошел к машине и Белецкий. Максим разгладил карту ладонью и посмотрел на своих бойцов.

– Ну что, товарищи? Вы, Сергей Иннокентьевич, не сердитесь, что я и вас назвал этим общеупотребительным словом, принятым в Советском Союзе.

– Это слово имеет гораздо более глубокий смысл, чем принято понимать, – ответил Белецкий. – Можете называть меня как хотите, только, ради бога, перестаньте мне все время напоминать о моем прошлом. Оно умерло.

– Хорошо, – усмехнулся Шелестов. – Сейчас вы для меня и всей группы товарищ по оружию. Итак, мы выяснили, что есть лодка, экипаж которой выполняет важное разведывательное задание в наших полярных водах. И это задание имеет очень опасные последствия для наших территориальных вод, гражданских и военных судов. А также для транспорта, который возит грузы по ленд-лизу. Теперь можно считать доказанным, что немцы регулярно высаживают десанты или поисковые группы на берег. По крайней мере, две такие группы мы зафиксировали, и обе они уничтожены. У нас есть реальный шанс уничтожить или захватить лодку под номером U‐288. Цель – карта капитана Дресслера с его пометками. Приманка вам понятна. Грузовики с бочками соляра, в котором лодка так сильно нуждается.

– Не получится так, что мы привезем бочки, нас всех перебьют и заберут топливо, так и не сказав нам спасибо? – поинтересовался Коган. – Страсть как не люблю неблагодарных людей.

– Да, неплохо было бы для спокойствия души гранаточку привязать к какой-нибудь бочке, – согласился Буторин. – Но с гранатами у нас проблемы.

– Я думаю, что взорвать в случае чего можно и без гранат, – сказал Белецкий. – Пробить несколько бочек автоматной очередью, бросить на растекшийся соляр факел или зажженную ветошь. Зажигательных боеприпасов здесь, я думаю, нам найти не удастся. Вот ракетница бы пригодилась.

– Ракетница может быть у летчика, – предположил Шелестов. – И хорошо, что у нас теперь прибавилось сил, несмотря на гибель Яшкина. Слушай, Виктор, я хотел с тобой посоветоваться. Ты лучше знаешь Мэрит и ее теперешнее состояние. Я хотел с самолетом отправить Игнатова. Все же раненых необходимо охранять, и нужно доставить Литвяка. Но нам ох как нужен каждый ствол.

– Мэрит справится с охраной раненых и Литвяка, – уверенно сказал Буторин. – Она девчонка боевая, вы же все помните, как она там, в Норвегии, себя вела. А летчик свяжется по радио со своим начальством, и ему приготовят к посадке конвой. Ну и твой отчет заберут.

– Вы что? – хмуро осведомился Игнатов. – Без меня меня женили? Я еще могу держать в руках оружие, и это вообще-то мой район, я тут участковый уполномоченный! Подумаешь, чуть зацепило пулей.

– Ну что же, Касьян Иванович, – засмеялся Шелестов. – Воевать так воевать. Пять стволов – это сила. Тогда так, выходим на побережье завтра утром. Виктор, еще раз поговори с Мэрит. Расспроси, может, она какие-то детали, какие-то мелочи вспомнит, которые будут для нас важны. Объясни ее задачу в самолете. Литвяк будет связан, его нужно просто держать на мушке в течение часа полета. Думаю, она не испугается. Ты, Касьян Иванович, передай патроны Белецкому. Надо набить оставшиеся диски пулемета. Вы, Сергей Иннокентьевич, говорили, что опытный пулеметчик. Вам и быть пулеметчиком. Заодно соберите все оружие немцев. Борис, сформируй нам вместе с Белецким боекомплекты «шмайсеров». И снимете с убитых верхнюю одежду, которая почище и поцелее. Придется нам рядиться в немецких моряков. Так мы хоть какое-то время сойдем за своих перед немцами. Чем позже они догадаются, что мы русские, тем больше у нас шансов на успех.

– Я с бабами местными поговорю, – заявил Игнатов. – Соберут нам харчей на дорогу, хоть денька на три.

– Да, это важно, – кивнул Шелестов. – Я составлю подробный отчет и план наших действий на берегу и укажу координаты. Если успеют нам помочь, будет хорошо. Ну а когда самолет уйдет, мы с Тимофеевной остальные машины проверим. Путь неблизкий.

– Все замечательно, Максим Андреевич, – вдруг подал голос Белецкий. – Все, что касается подготовки, вы учли. Но я думаю, что и на берегу у нас должен быть четкий план действий. Надеяться на интуицию и находчивость не стоит. Лодка может не пристать к берегу. Переправлять топливо могут по одной бочке на надувном катере. Из автоматов мы не сможем повредить субмарину, а гранат у нас нет. Вы говорили, Виктор Алексеевич, что Мэрит стреляла из крупнокалиберного пулемета? Вы можете показать на карте место, где вы вели бой?

– У вас есть идея? – спросил Шелестов.

– У меня есть две идеи, если позволите. Если мы идем в бой с трофейным оружием, то можем использовать патроны своего оружия. Нужно их разобрать и пересыпать порох в один сосуд. На берегу наверняка остались патроны от крупнокалиберного пулемета. Если мы, разобрав патроны, наберем хотя бы килограмма три взрывчатого вещества, то можно попробовать взорвать нашу самодельную бомбу и повредить руль глубины подлодки или горизонтальные рули. Можно попробовать взорвать бомбу сзади лодки и попробовать повредить ходовые винты. Еще интереснее устроить пожар в лодке во время перекачки топлива, а для этого нужно собрать радиозапал. Рация у нас есть. В принципе можно попробовать собрать передатчик сигнала. Увы, соляр не взрывоопасен, как бензин с его парами, но горит он прекрасно, и потушить его не так просто, учитывая сильную текучесть и проницаемость.

В поселке плакали. И женщины, и старики. Плакали не стесняясь. Так всегда было на Руси, да тем более в глубинке. Никто не скрывал от других, что у тебя на душе, на сердце. Горе, оно и есть горе. Готовились к похоронам двух охотников и красноармейца Яшкина. Крепких зрелых мужиков в поселке не оставалось, все ушли на фронт. А те, кто остался, или не подходили по возрасту, или были инвалидами. Кто ногу отморозил на охоте или в море, у кого перелом не так сросся. А кто и от рождения хворый. Кормили семьи, кто как мог, не глядя на хворость и недомогания. Оба охотника были мужиками еще крепкими, но под мобилизацию не попали по причине возраста. Обоим было чуть за шестьдесят. Но семьи лишились кормильцев, и это было горе для северного поселка.

Белецкий стоял и слушал. Он слышал, как голосили женщины, как шептались старухи, вспоминая убиенных, как хмуро и сурово смотрели рано повзрослевшие дети. Что он видел за эти годы в море, в поселке на берегу, где его взяли в свою артель рыбаки? Да, бывало, что тонул рыбак, но это все происходило помимо Сергея Иннокентьевича. Он ни с кем не общался, возвращаясь из моря, никуда не ходил. Ел, спал, работал. Просто проходило время – и все. О семье он старался не думать, пытаясь избежать душевных мук. Смирился с тем, что никогда уже не увидит жену и дочь, что для них да и для себя самого он умер. И вот сейчас он буквально с головой окунулся в горе. Горе простых людей, которые не видели достатка, для которых все доставалось в этой жизни большим и тяжким физическим трудом. И радость для них радость, пусть маленькая, но они умели ценить каждый подарок судьбы, удачу на охоте, в море. И горе они принимали как горе. Тоже всей душой.

Белецкий вспоминал сейчас свой экипаж, подчиненных ему матросиков из боевого отделения. Он был близок со своими подчиненными, в море иначе нельзя. Знал чаяния и проблемы каждого, как мог, участвовал в их разрешении. А потом он взял и похоронил себя заживо, ушел от жизни, от проблем своего народа, а значит, и от проблем своей страны. А она ведь все равно Родина, как бы ни звался ее руководитель и как бы ни называлась его должность. Родина – это страна со столицей Москва и второй столицей Питер. Родина – это березки под окном в имении его матери, это луга, на которых пели девушки и плели себе венки. Это жаворонки в небе жарким летом, это вьюга за окном и сказки няни у жарко натопленной печи. Родина – это и небо, и воздух, и запах лугов и полей.

Белецкий пошел по поселку, глядя во дворы, в окна домов, глядя на людей, пытаясь заглянуть им в глаза. Ты же русский, говорил он сам себе мысленно. И это русские люди. Ты воевал с германцами. И вот снова германские войска вторглись на твою Родину. И вот эти русские люди сражаются с врагом, не щадя себя. И вот эти трое погибли, защищая Родину. Война идет везде. И в тылу, и на фронте в окопах. И тут вспомнились Белецкому рассказы рыбаков у них в артели о положении на фронтах.

И Белецкий стал вспоминать то, что тогда просто проходило мимо его сознания. А ведь люди умирали от голода в Ленинграде. Умирали в блокадном городе на рабочих местах у станков, но продолжали изготавливать оружие, патроны, снаряды, продолжали чинить танки. Делать все, что нужно фронту, и продолжали умирать. Это жутко, когда люди умирают просто на улице. А утром их собирают специальные команды и везут хоронить. Это жутко, когда по льду идут машина за машиной, эвакуируя голодных, ослабших детей из окруженного города, и эти машины уходят под лед. Вместе с детьми.

Жутко, когда огромный город сожжен и разрушен, когда в нем еще остаются жители, не сумевшие уйти или которым некуда идти. И война в этом городе идет за каждый дом, за каждый этаж дома. Страшно, когда столица собирает ополченцев, курсантов военных училищ, всех, кто может держать оружие в руках, и бросает их на танковые полчища врага, чтобы остановить или замедлить его продвижение. Да, сзади идут свежие, укомплектованные сибирские дивизии, но врага нужно удержать, не пустить в Москву. И не пустили. Умирали под гусеницами вражеских танков, прижимая к груди последнюю гранату. Умирали за Родину, за свой народ. Умирали потому, что верили, что не будет больше на земле коричневой чумы, что не будет больше нацистов. За это можно умереть, чтобы этого больше никогда не было. Чтобы после победы было только солнце, мир, покой и детский беззаботный смех.

Белецкий остановился, увидев мальчугана лет восьми в больших сапогах, размера на три больше его ноги и фуфайке не по росту. Мальчик стоял и шмыгал носом, вытирая глаза. Присев на корточки, моряк спросил:

– Ты чего тут стоишь один? Плачешь?

– Нет, – огрызнулся малец и, помолчав, добавил: – Папка там. Мертвый лежит.

– Твой папка погиб в бою с врагами, он защищал ваш поселок, – тихо сказал Белецкий и погладил паренька по голове.

– Я знаю, не маленький, – дернул головой малец. – Он герой, только…

– Только что? – спросил моряк.

– Только его уже никогда не будет. Он навсегда мертвый…

Малец ушел, а Белецкий выпрямился и остался стоять у забора, переваривая услышанные от мальчика слова. Никогда… Навсегда… А ведь какие страшные слова, если вдуматься. Терять что-то не на время, не с надеждой на восстановление, а навсегда! Это страшное слово – «навсегда». А перед глазами встало лицо жены, лицо дочери, какими он видел их несколько лет назад, когда они сходили с баркаса на мокрые доски деревенской пристани в Северной Норвегии. Он тогда кричал им, что скоро они будут вместе, просил, чтобы ждали его, верили. Дочь Татьяна плакала и махала рукой, она верила и надеялась, дети верят обещаниям легко и просто. А жена не плакала, она смотрела на Сергея большими сухими глазами и не верила, что они снова когда-то увидятся. В ее глазах читалось это страшное слово «навсегда». Они расставались тогда навсегда.

Белецкий пошел быстрее, потом побежал по улице к дому, где сейчас лежала норвежская девушка.

– Мэрит, вы позволите? – запинаясь и вытирая лоб рукой, спросил Белецкий, входя в дом. – Мне очень нужно, поверьте!

– Кто вы? – Девушка приподнялась на подушке, с тревогой глядя в лицо мужчины. – Я видела вас вместе с ними, с Виктором.

– Да я с ними, и я буду сражаться рядом с ними с врагом, с гитлеровцами. Но я хотел поговорить с вами о другом, Мэрит.

– Говорите. Что вы хотели?

– Вы ведь все равно вернетесь в Норвегию, когда кончится война. Она кончится, я теперь это хорошо знаю, уверен. Германия будет снова побеждена, и в Европе воцарится мир. И вы вернетесь в Норвегию. Там, – Белецкий замялся, – там моя жена и дочь. Я отправил их, но сам, наверное, уже не смогу приехать к ним. Никогда. Я понял, какое это страшное слово «никогда», но сделать уже ничего не могу. И не я один, многие. Сегодня здесь хоронят мужчин, они погибли.

– Почему вы не верите, что увидите свою семью? – Мэрит смотрела на Белецкого широко раскрытыми глазами. – Я тоже не верила, пока не случилось чудо – я снова встретила своего любимого, который считал, что я умерла. Верьте, и чудо произойдет! Надо пройти через все, даже через смерть, и только тогда будет чудо, будет жизнь и счастье.

– Да-да, я знаю это, – улыбнулся Белецкий наивности этой девочки и не зная, через что она в самом деле прошла. – Я хотел вас попросить о другом. Когда вы вернетесь, найдите мою семью. Я очень вас прошу пообещать мне это!

– Обещаю, – очень серьезно ответила девушка. – Если я буду жива, то обязательно после войны найду вашу семью.

– Скажите моей жене, что я не мог поступить иначе. Я обещал ей вернуться, но я не смог, потому что я должен был сражаться за многих ради нее одной. Скажите ей, что я сражался за всех женщин своей Родины, за всех матерей и дочерей. Ведь кто-то должен за них сражаться! Для этого в каждой семье рождаются мужчины. И если надо, то они умирают, но живут другие люди, живет их Родина. Так было всегда и так есть. И хочется, чтобы так было и дальше, но чтобы никто не умирал, чтобы не было больше войн!

– Она поймет вас, – кивнула Мэрит. – Я знаю. У такого человека, как вы, должна быть очень мудрая жена. Она поймет и не осудит вас за то, что вы не бросили свою страну и остались сражаться.

– Спасибо вам, – улыбнулся Белецкий. – Я сейчас напишу адрес.

Коган видел, как Белецкий вошел в дом, где лежала раненая норвежская девушка, как выходил оттуда. Он проводил его взглядом, а потом спросил Шелестова:

– Ты веришь Белецкому?

– Верю, а почему ты спросил?

– Просто ты раньше ему, как я понял, не доверял, а теперь веришь на сто процентов. Перед боем хотелось бы узнать, что на тебя так повлияло. Ведь и мне, и Виктору придется тоже ему доверять, как и тебе, как и друг другу. От этого доверия порой в бою зависит жизнь. Вот я и спросил.

– Борис, ты знаешь меня уже давно, – подумав, ответил Максим. – Ты знаешь, что я не человек эмоций, что я прагматик по натуре, да еще с замашками педанта. Но часто нашей команде приходится разгадывать загадки человеческой души. И тогда в Норвегии, когда мы искали доктора Клауса Венге, и тогда, когда искали Карла Майснера на оккупированной территории под Брянском. Чтобы понять поступки человека и предугадать его дальнейшее поведение, нужно заглянуть ему в душу. Врать умеют многие, врать словами, действиями. Но вот врать глазами умеют немногие. Я видел его глаза там, на берегу, когда мы еще толком не были знакомы. Мертвые глаза, бездушные и равнодушные. Мы ходили с рыбаками на баркасе на остров. Он разговаривал со мной, участвовал в поисках, но делал все это как машина. Трактор идет по полю, и ему все равно, как глубоко он пашет. Тракторист делает все что надо, а трактору все безразлично. Он будет ехать, даже если не опущен плуг, если тракторист этого не сделает. Так и Белецкий. Ему тогда было все равно, «опущен плуг» или нет. Сейчас он стал другим. Боюсь, что он смерти ищет. Ищет от стыда, чтобы от самого себя спрятаться. Ему стыдно за годы, проведенные в этом равнодушном состоянии. Но его понять можно – с ним так жестоко обошлась судьба. Или он с ней.

– Ты знаешь, зачем Белецкий ходил к Мэрит?

– Знаю, Боря! – невесело рассмеялся Шелестов. – Тут и гадать нечего. Он просил ее найти его семью, когда она вернется домой. И передать жене и дочери свое последнее «прости». Вот ты упомянул, что Белецкий заходил к Мэрит, и я окончательно ему поверил. Теперь я знаю, что он с нами до конца. До самой своей смерти пойдет.

Похлопав Когана по плечу, Шелестов пошел в дом участкового. Там он протянул летчику пакет. Присев рядом на лавку, он пояснил:

– Здесь, Петя, документ, который ты нам привез, и мой отчет для начальства. А еще здесь план наших действий. От тебя зависит, как пройдет наша операция. Довезешь пакет вовремя, и нам помогут. Случится что-то непредвиденное, и мы можем не справиться. Мало нас, чкаловец, вот в чем беда. А сделать надо многое.

– И не сомневайтесь, Максим Андреевич, – уверенно сказал Бубнов. – Все будет доставлено вовремя и точно адресату.

– Не сомневаюсь, – засмеялся Шелестов. – Чтобы такой рисковый малый, да подвел! Ты вот что, посматривай там. У тебя на борту будет раненый инкассатор, а при нем ценный груз. Очень ценный. Если случится что-то непредвиденное во время полета, груз не должен попасть в чужие руки. Еще у тебя на борту будет раненый предатель. Мы его, конечно, свяжем, но ты посматривай. Конвоировать его будет девушка, норвежка. О ней я в рапорте написал, ее знает мое начальство, правда, заочно. Она ранена, но держать врага под прицелом сможет. Инкассатор отвечает за свой груз, девушка за арестованного, ну а ты, чкаловец, за всех вместе!

Собирались быстро, молча. Позвякивал металл, шелестела одежда. Магазины в брезентовые подсумки и на ремень. Ножи в ножны, пистолеты в кобуры. Машины проверены с вечера, заправлены. Хорошо, что в сарае геологи оставили немного бензина. Баки почти полные.

Шелестов думал о Белецком, который один уехал на третьей полуторке еще вечером. Он должен раздобыть лодку с мотором на берегу и найти ту пещеру, в которой оставался крупнокалиберный пулемет. Нет гарантии, что он еще там. Немецкая подводная лодка наверняка возвращалась к месту боя. Там ведь и тела моряков оставались. Не устроили бы немцы там засаду. Или просто Белецкий неожиданно мог с ними столкнуться. Хотя боевые навыки у него хорошие, чувствуется военная закалка. И не только флотская. Следует надеяться, что у него все получится, иначе их планам не сбыться.

Сборы закончились. Оперативников вышли провожать женщины. Тихо вытирали уголками платков глаза, никто в голос не плакал. Не похороны! Шелестов обратил внимание, что Тимофеевна все что-то говорит Игнатову, на машину пальцем показывает. Улыбнувшись, Максим отвел глаза.

– Все готовы? – коротко спросил он.

Бойцы в ответ только молча кивнули. Говорить было больше не о чем, обсуждать нечего. Порядок движения и поведение при незапланированных ситуациях оговорены. Каждый опытен, каждый знает свое дело. Первой тронулась машина, в которой за рулем сидел Буторин. Шелестов расположился в кузове, где лучше был круговой обзор. Следом в полусотне метров шла вторая машина. Игнатов за рулем и Коган в кузове. Брезент сняли, чтобы бочки были всем видны издалека, особенно возможным немецким наблюдателям. Это должно было, по мнению Шелестова, хоть как-то усыпить бдительность врага.

Борта трещали и скрипели. На неровностях местности Шелестову казалось, что кузов вот-вот развалится и бочки с горючим покатятся по тундре в разные стороны. Но машины выдерживали, утробно урча двигателями, они катились и катились по траве, виляя, объезжая большие камни и холмы. Максим несколько раз смотрел на часы. Его очень беспокоило отсутствие Белецкого. Зря они и без того маленький отряд раздробили. Лучше бы всем быть вместе. А на месте придумали бы что-нибудь. «Нет, – осадил Шелестов сам себя. – Спокойно! Ты сделал правильно. Нас и так мало, и поэтому силу надо увеличить. А Белецкий грамотный офицер, у него хорошие знания во многих военных вопросах. Для нас он просто находка. Жди и верь!»

Они ехали уже три часа. Скоро побережье, и нужно выбирать маршрут, нужно решать, где, в какой из известных удобных бухт следует искать подводную лодку. Начать следовало именно с того места, где Буторин нашел Мэрит. Смущало другое, лодка ведь не безразмерная. Помимо экипажа, в нее много людей не набьешь. Не могли из одной лодки высадить группу в десять человек для захвата горючего. И с нее же высадить еще шестерых вместе с Мэрит в бухте, где они столкнулись с Буториным. Когда Игнатов остановил машину, чтобы остыл двигатель, и открыл капот долить в радиатор воды, Шелестов задал этот вопрос Виктору.

– Тебе не кажется это странным?

– Шестнадцать человек из одной подлодки? – задумчиво переспросил Буторин. – Согласен, там экипаж всего около пятидесяти человек. Хотя, ты знаешь, есть у меня ощущение, что эти люди не члены экипажа, а именно морской десант. Может, и не на одной подлодке их сюда на побережье доставили. Базой на берегу занимались, видишь, операцию по доставке топлива из глубинного поселка на берег проводили. Один точно по-русски говорил, если верить Литвяку. А может, и не один. Там, в той пещере, кое-какие вещи были, вроде груды спальных мешков, котел закопченный. Тогда я внимания не обратил, а теперь вот вспоминаю. Они там могли в пещере жить какое-то время, готовить причал.

– Хм, – Шелестов потер подбородок. – Оттуда они могли и до рыбацкого поселка добраться, где жил Белецкий, и вполне могли оказаться в том месте, где у Литвяка машина сломалась. Значит, надо начинать оттуда? А если это не то место? И немецкий капитан удивится, какого лешего его люди привезли бочки в тот залив?

– Есть идея, точнее, объяснение, которое может прийти в голову и капитану Дресслеру. Машины можно поставить так, что они будут со стороны берега закрыты холмом, а со стороны залива хорошо видны. Можно их туда спустить, есть там съезд. Пусть думает, что мы временно укрылись с бочками, что-то пережидаем.

– Еще бы заставить его так думать, – покачал головой Шелестов. – И Белецкого не видать. Ладно, тронулись дальше!

Прошел еще час. Шелестов размышлял, взвешивая все «за» и «против». И получалось, что в условиях ограниченной информации логичнее всего было поставить машины с бочками именно в той безымянной бухте с пещерой на берегу, где Буторин нашел Мэрит. Однозначно, что появление подлодки с другим бортовым номером в трех заливах можно отмести. Норвежская девушка, которой Шелестов доверял, точно назвала номер подлодки и назвала капитана. Она была там и знала, что именно Корнелиус Дресслер занимается составлением карты и описаниями к ней. Остальные подлодки, включая, видимо, и U‐212, были вспомогательными судами обеспечения, которые могли и отвлечь противника, и прикрыть во время боя командную субмарину. Может, и доставить и высадить десант на берег для выполнения заданий на суше. Логично!

– Стой! – Шелестов застучал по кабине – Стой, Витя!

Впереди между холмами мелькнул силуэт грузовика и сразу исчез. Максим взобрался на кабину остановившейся полуторки и поднес к глазам бинокль. Машина не появлялась. Неужели показалось? «Да нет, чушь какая, – подумал он, – я же хорошо видел машину и тент на ней». И вот машина снова появилась. Шелестов замер, разглядывая полуторку, трепещущий на ветру порванный тент. Неужели Белецкий? Машина как раз та, а вот кто в ней? В данной ситуации ожидать можно было чего угодно.

Шелестов махнул рукой, подзывая к себе Когана, а сам спрыгнул на землю и крикнул Буторину:

– Витя, едет машина, но кто в ней, не разобрать. Занимай оборону, а мы выдвинемся чуть дальше.

Объяснив на бегу Когану ситуацию, Шелестов повел его на небольшой холм впереди и чуть правее. Они взобрались и, отдуваясь, упали на землю среди камней. Максим показал напарнику удобное укрытие чуть левее внизу, и Коган пополз туда, поглядывая на приближающуюся машину. Шелестов, положив перед собой автомат, снова поднес к глазам бинокль. Запыленное лобовое стекло. Вот высунулась рука и поправила зеркало заднего вида. Шелестов ждал. «Кажется, рука была Белецкого. Но вот есть ли кто с ним рядом? Вдруг его захватили немцы? Но Белецкий не такой человек, он не стал бы играть в эти игры, он не дал бы сделать из себя приманку и подставить боевых товарищей. Не та закалка. Хотя. А, черт, что я делаю!»

Шелестов вскочил и, спустившись к Когану, сказал:

– Я встречу машину, а ты уж тут действуй по обстоятельствам. Понял?

– Зачем, Максим? – нахмурился Коган и с сомнением покачал головой.

Шелестов сбежал с возвышенности, прикрываясь склоном холма, и присел за камнями в самом низу, ожидая машину. Машина все ближе. Подпустив ее метров на пятьдесят, Шелестов, держа автомат наготове, вышел из укрытия. Он не стал отходить далеко. Если что, у него был шанс успеть снова прыгнуть за камни и открыть огонь. Он стоял и присматривался к приближающейся полуторке. Из бокового окна высунулась знакомая рука с поднятой ладонью. Машина остановилась, и открылась дверь. Белецкий легко спрыгнул на землю и вытер лоб рукавом.

– Ну, слава богу, я вас встретил. Я очень боялся, что проеду мимо и мы потеряемся.

– Все в порядке? – настороженно спросил Шелестов.

– Да, я раздобыл лодку. В бухте тела убитых немцев на месте. Все, как описал Буторин. Я не стал трогать пулемет, но забрал два цинковых ящика с патронами. Теперь есть возможность собрать более мощную мину, которая повредит подводную лодку и не даст ей уйти.

– Молодец, вы справились с взятыми на себя обязательствами, Сергей Иннокентьевич! – не удержался от похвалы Шелестов.

– Как у вас в армии принято говорить? Служу трудовому народу? – улыбнулся Белецкий.

– Не стоит иронизировать по поводу таких вопросов.

– Я не иронизирую, поверьте, – снова улыбнулся моряк.

– Согласно новому уставу от тридцать седьмого года принято отвечать: «Служу Советскому Союзу». Значит, подлодка не входила в бухту? Это для нас шанс выполнить задачу.

– Шанс, но у меня в машине бензин кончается. Я сделал приличный крюк. Боюсь, до побережья его не хватит.

– Пересядете в мою машину. Остатки бензина сольем в другие полуторки. Нам незачем двигаться на трех машинах. А у вас будет время заняться миной.

Около часа две машины шли по тундре, выбирая дорогу поровнее. Белецкий, сидя в кузове на полу, разбирал патроны от крупнокалиберного пулемета и ссыпал порох в солдатский котелок. Шелестов всю дорогу стоял с биноклем, наблюдая за морем, которое уже виднелось, и окружающим пейзажем. Когда до берега осталось всего километров пять, он вдруг заметил, как что-то темное скользнуло вдоль скалистых берегов. Стиснув зубы, Максим стал искать в бинокль движущийся объект, но больше его не увидел. Лодка, наверняка это была лодка!

– Сергей Иннокентьевич! – позвал он. – Посмотрите, в этом месте могла пройти субмарина? Мне показалось, я ее увидел.

Белецкий поднялся и встал рядом, взяв бинокль из рук Шелестова. Он осмотрел берег, скалы, потом указал рукой вперед.

– Вон там видите конусообразную скалу и вторую чуть пониже похожей формы? Они расположены почти над самой бухтой. А спуск будет правее. Подлодка может войти туда, только пройдя слева вдоль скал около километра, потом будет удобный фарватер, ведущий в залив.

– Значит, она! – обрадовался Шелестов. – Я примерно в том месте ее и видел. Сколько ей до бухты ходу по времени, если там около двух километров опасной воды?

– Думаю, не меньше часа. И мы успеем доехать быстрее.

Они выехали к берегу через тридцать пять минут. Лодки еще не было видно. Шелестов оценил эту бухту. Сейчас отсюда сверху он прекрасно видел, что подлодка будет скрыта скалами от любого наблюдателя с моря или с самолета. Ее можно увидеть, только зависнув над этой бухтой. А если еще и натянуть кое-где маскировочную сеть, то стоянка будет идеальной. Да и наличие пещеры тоже добавляло плюсов.

– Подлодка вот-вот начнет входить в бухту, – объявил Шелестов. – Давайте на обеих машинах съезжайте максимально вниз и сваливайте бочки прямо с борта назад. Здесь мелкие камни и ничего с бочками не случится. Проделать это нужно прямо на глазах у немцев!

– А потом? – улыбнулся Коган. – Будем призывно махать им руками?

– Нет, потом мы все бросим и заберемся на скалы, вот сюда, – он указал пальцем на верхнюю кромку камней. – Демонстративно займем позицию фронтом в сторону тундры, будем имитировать охрану бухты на время заправки лодки.

– Скорее всего, прежде чем входить в бухту, немцы высадят досмотровую группу, – покачал Буторин головой. – Они не станут рисковать судном, зная, что быстро отсюда не выйти.

– Вот ты и отправишься наблюдать за подлодкой метров на сто западнее, – приказал Максим. – Прикроешь нас, если что, но учти, что огонь открывать надо как можно позднее, чтобы лодка вошла в бухту.

Машины пошли вниз, осторожно съезжая по осыпи. Игнатов, а за ним и Буторин вели полуторки очень осторожно. Нельзя на виду у немцев опрокинуть машину. Пусть те думают, что все в полном порядке. И уверенности у них будет больше, если бочки окажутся как можно ближе к воде. Фашисты должны их видеть. Вожделенное дизельное топливо. Буквально – это жизнь для подлодки и залог выполнения задачи.

Наконец машины достигли максимально нижней точки склона. Дальше просто не проехать. Шелестов подошел к склону, пошевелил мелкие камни ногой, спустился на несколько метров вниз и снова поднялся. Да, на машине не было и смысла рисковать.

– Начали! – крикнул он и стал первым открывать задний борт полуторки.

– Лодка! – крикнул Белецкий. – Вижу ее.

– Черт, Виктор! – Шелестов схватил за рукав Буторина, катившего к борту кузова бочку. – Давай на скалы, возможно, их группа уже близко, если они ее высадили. Мы тут сами управимся. Белецкий!

– Да, Максим Андреевич! – кивнул бывший морской офицер. – Если вы сами здесь управитесь, то мне лучше поспешить. Если они меня с лодки увидят, тогда может не получиться.

Он схватил брезентовую сумку от противогаза и побежал в сторону скал, туда, где можно было незаметно спуститься к воде. Через минуту Белецкий исчез. Шелестов вытер со лба пот и снова покатил бочку. Они падали одна за другой. Игнатов сталкивал их вниз, и они катились к берегу, то скатываясь к самому берегу, то застревая на осыпи метрах в десяти выше, чем хотелось бы. Но это было уже не важно. Если с ходовой рубки командир осматривал берег, то он видел и машины, и людей, скатывавших бочки. Разглядеть лица он вряд ли мог, но понять, что здесь только трое вместо десяти, мог вполне. А значит, встревожился. Хотя он мог подумать, что остальные держат оборону, чтобы команда успела заправить лодку. «Не важно, все нормально», – говорил сам себе Шелестов и катил бочку за бочкой.

Подлодка еще медленно шла к берегу, а наверху немцы уже собрали надувной катер и стали спускать его на воду. Шелестов облегченно вздохнул, когда последняя бочка упала на камни и покатилась вниз. Эта докатилась почти до самой воды, едва не задев тела убитых немецких моряков. Теперь наверх. Максим махнул рукой, и они втроем, задыхаясь и хрипя, полезли по камням вверх, на самую вершину. Пусть гадает немецкий капитан, пусть ищет объяснения их действиям. Он видел, как от подлодки к берегу пошел катер с четырьмя матросами и офицером. Где-то готовится к атаке Белецкий. И Буторин справа укрылся за камнями, но пока там тихо. Неужели немцы так неосторожно решились войти в бухту и высадиться без подстраховки? Подлодка та, Шелестов хорошо видел на борту номер U‐288. «Та лодка, сам Дресслер пожаловал! – мысленно ликовал он. От такой удачи засосало под ложечкой. – Только бы получилось, только не дать ей уйти! Они ведь видят, что нас трое, неужели приняли за своих? Такое везение бывает раз в жизни!»

Буторин увидел восьмерых немцев. Они осторожно карабкались по скалам, озираясь по сторонам. Они сильно задержались из-за осыпи, которую пришлось обходить поверху. Двоих снесло вниз метров на пятнадцать, и они снова полезли вверх. Оглянувшись на своих товарищей, Буторин решил, что можно пока подождать. Пусть работают. А потом он увидел, что с подводной лодки отошла надувная шлюпка с мотором и двинулась к берегу. «В шлюпке было пятеро, – стал мысленно рассуждать он. – Что они увидят на берегу? Тела убитых в прошлый раз и бочки с соляром? Они, конечно, начнут готовиться к заправке, но командир захочет поговорить со своими людьми, которые привезли топливо, и узнать судьбу остальных и обстановку на берегу. И эти лезут, и эти восемь уже близко. Ах, черт, ребята закончили и полезли наверх изображать, что они охраняют зону высадки. Не поверит немец. Я бы не поверил. И что сможет сделать Белецкий? Он, конечно, грамотный моряк, но что он сможет один против этой «дуры» на воде? Ему и подплыть не дадут. Вон возле двадцатимиллиметровой пушки топчется моряк. Готов стрелять по берегу. Ага, шланги насосные разматывают, торопятся!»

Буторин бросал настороженные взгляды на приближающихся восьмерых немцев. Он видел, как на берегу на шлюпку поставили бочку с соляром и она пошла назад к субмарине. Офицер и двое матросов стали осматривать тела, заглянули в пещеру. Хорошо, что Белецкий оставил на месте пулемет. Хотя сейчас его огонь не помешал бы. Офицер задрал голову, посмотрев туда, где видел Шелестова с двумя бойцами, и, принимая их за своих, видя только спины, стал что-то призывно кричать. Еще бы только пару минут, еще бы немножко! Буторин прикусил губу и поднял ствол «дегтяря».

К его огромному изумлению, восемь гитлеровцев резко забрали вправо и обошли позицию Буторина, не заметив русского с ручным пулеметом. Они поднялись на гребень, и старший группы что-то прокричал офицеру внизу. Тот махнул рукой и показал в сторону Шелестова. Ну, все! Последний взгляд на подводную лодку. Там легким краном подняли бочку на палубу и уже стали качать топливо. Лодка пошла к берегу за другой бочкой.

Палец лег на спусковой крючок в тот самый момент, когда один из немцев заметил Буторина. Глаза моряка округлились от ужаса, когда он увидел русского, целившегося в них из ручного пулемета. И на расстоянии всего метров в пятьдесят. Он что-то закричал, но тут же захлебнулся кровью. Первой же очередью Виктор свалил двоих, а третий упал и стал отползать за камни, держась за окровавленное бедро. Немцы довольно шустро попрятались и открыли ответный шквальный огонь из «шмайсеров». Буторин пригнулся и под градом осколков камней, сыпавшихся на него, пополз менять позицию.

Что там происходило внизу и на склоне, где засел Шелестов с Коганом и Игнатовым, Буторин уже не видел. Теперь для него самым главным была эта группа немцев. Он должен сдерживать фашистов как можно дольше. До каких пор? По идее, до того, как Белецкий что-то сделает с лодкой. С пятью дисками и автоматом с шестью магазинами он мог продержаться довольно долго. Все-таки не рота против него, а… уже пятеро немцев. Если с лодки еще не высадятся шустрые ребята. Или по берегу не прибудет к немцам подкрепление. Но сейчас о плохом думать не хотелось. Буторин прислушался и снова поставил пулемет на камни. Вовремя…

Шелестов видел немцев, с которыми завязал бой Буторин. Сейчас эта группа противника была для них самой большой опасностью. Трое внизу вряд ли полезут атаковать. Пулемет они нашли, но патроны забрал Белецкий. И лодку начали заправлять. Где же Белецкий? И тут с палубы подводной лодки ударила пушка. Снаряд разорвался в нескольких метрах от Буторина. Виктор скатился по камням, теряя пулемет. Но нет, собрался, подхватил оружие и пополз в какое-то укрытие. Пора подключаться к бою.

– Огонь, ребята!

И три автомата застрекотали над камнями. Пятеро немцев, ринувшихся было в атаку, тут же залегли, потеряв еще одного товарища. Теперь они поняли, что сил для атаки у них маловато. Или нет? А, черт! Обходя Буторина, по камням бежали еще враги. И это уже не моряки, это десантники в касках и клеенчатых непромокаемых куртках. И сейчас Виктора зажали с двух сторон. Да его просто забросают гранатами – и все. Сколько их, человек десять?

– Прикройте! – крикнул Шелестов и перевалился через кромку скалы.

Пока десантники не разобрались в истинных силах противника, надо рассредоточиться. Игнатов и Коган стали расползаться в разные стороны, стреляя короткими точными очередями то по десантникам, то по морякам. Шелестов полз, не поднимая головы. Ему надо преодолеть метров шестьдесят, и тогда он окажется у немцев если не за спиной, то хотя бы с фланга. Вот снова заговорил ручной пулемет. Замолчал, снова заговорил. Немецкие автоматы стрекотали, почти не умолкая. Справа им отвечали автоматы Игнатова и Когана. «Давайте, ребята, помогите Виктору! Вся надежда теперь на него. – Грохнул взрыв гранаты, еще один. И тут же им ответили пулеметные очереди. – Молодец, укрылся, не дал взорвать себя», – с удовлетворением думал Шелестов.

Максим дополз до нужного места, которое определил для себя, и приподнял голову. Да, он не ошибся. Он оказался сбоку от атакующих десантников. Буторина он не видел, но немцы стреляли куда-то вперед и вправо, где их сдерживали Коган и участковый. Шелестов прикинул, на какое расстояние он сможет перебежать, и, поднявшись на одно колено, дал несколько коротких очередей, поводя стволом автомата из стороны в сторону. Один, два, три десантника упали, и их оружие покатилось. Еще двое обернулись в сторону новой опасности, и Шелестов, успев свалить еще одного, спрятался за камни, которые тут же накрыл шквал свинца. Перебежка не удалась. У десантников слишком хорошая реакция и выучка.

И Шелестов снова пополз, обходя немцев. «Пусть думают, что убили меня или что я решил отступить, а я поползу к вам в тыл. Вы этого не ждете?» – думал Шелестов и полз, старательно прислушиваясь и опасаясь увидеть прямо перед собой немца. Он ведь ничего не видел за камнями и рисковал очень сильно. Но если удастся, то риск оправдан. Сзади раздался взрыв гранаты, Шелестов успел бросить туда взгляд. Точно, граната прилетела туда, где он недавно лежал и откуда стрелял. Поздно, ребята!..

Пушка выстрелила еще несколько раз, но стреляли немцы скорее для того, чтобы поддержать своих и надавить на психику русских. Снаряды падали в скалы далеко за спинами Когана и Игнатова. Буторин оборачивался, видел, что ребята стреляют, прикрывают его как могут. И он ползал ужом, высовывался, стрелял и снова отползал, меняя позицию. Он вообще был удивлен, что все еще жив, что ни одна из брошенных гранат не достала его. Окружающие камни все же защищали от осколков и позволяли скрытно менять позицию. Буторин поднял пулемет и дал две очереди в сторону десантников, чтобы не наглели. Те сразу залегли и начали поливать камни огнем из автоматов. Буторин опять упал на живот и пополз, на ходу отстегивая диск. У него остался последний в мешке, висевшем на плече. «Хорошо хоть бегать и ползать будет легче без этого хозяйства, – подумал Виктор. – Всегда и во всем надо видеть не только плохое, но находить и хорошее, позитивное. А, мать вашу! – Пуля ударилась в камень, и осколки камня полетели в лицо. – Кажется, до крови рассекли щеку».

Увидев справа от себя небольшой карниз, под которым он смог бы укрыться, Буторин быстро вставил новый диск в пулемет и сильно прихлопнул его сверху ладонью. Ну, дружок, помоги! В этот момент появился немец в высоких десантных ботинках. Буторин расстрелял его почти в упор и бросился под козырек. Сверху кричали по-немецки, его противник свалился, и его рука висела над козырьком, а по пальцам стекала кровь. Мимо пролетела граната на длинной ручке. Но, ударившись о камень, она улетела вниз. Взрыв заставил Виктора пригнуться, а потом он снова, прикрываясь каменным козырьком, стал передвигаться вдоль стены. «Еще немного, пока они не сообразили, куда я делся. А что там на подлодке? Неужели заправляются? Не получилось бы так, что мы им сами привезли топливо, потом все полегли, а они, заправившись, сказали нам спасибо и смылись!»

Снова очередь по ногам – и немец с криком полетел вниз. Буторин пополз в сторону, таща за собой на боку пулемет. Он слышал крики совсем рядом. Поднявшись на одно колено, он примерился, как ему лучше высунуться и дать по немцам еще очередь, но тут грохнуло так, что у него из глаз полетели искры и Виктор потерял вообще всякую опору. Он летел куда-то вниз далеко и долго. Или не летел, а лежал на чем-то мягком, ватном, тошнотворном. Лежал, не чувствуя ни ног, ни рук, ни пулемета. Ему показалось, что рядом с его лицом появилась нога в немецком десантном ботинке. Потом исчезла и она…

Коган старался стрелять только точно. Никаких пугающих очередей. Немцев не так много, чтобы бездумно длинными очередями прижимать их к камням. Выбивать по одному, и в этом залог успеха. Он оглядывался на Игнатова и снова стрелял очередями по два-три патрона, и снова менял позиции. Потом тщательно прицеливался и снова давал короткую очередь. В воздухе зашелестел снаряд, и Борис прижался к камням, стараясь укрыть голову. Грохнуло очень близко, аж земля подпрыгнула. Во рту стало нехорошо, ноздри забило вонью сгоревшей взрывчатки. Коган помотал головой, поднял автомат и снова выглянул. Ага, вот вы где! И он снова нажал на спусковой крючок.

Глянув вниз, Коган выругался. Немцы везли к лодке уже вторую бочку топлива. Мы что, заправлять их приехали? Разозлившись, он повернулся на бок и дал очередь по резиновой лодке. Расстояние было большое, около трехсот метров, но он попал. И не просто попал, а пробил один из баллонов. Немцы на лодке засуетились, что-то стали кричать, а потом тяжелая бочка накренилась и рухнула в воду, перевернув полуспущенную лодку. Оба моряка оказались в воде. Они отчаянно заработали руками и стали хвататься за остатки своего суденышка.

Несколько гитлеровцев выскочили сбоку, и Коган, упав на бок, дал длинную очередь в сторону врага. Перекатившись вправо, он вскочил и, стреляя на ходу, бросился в другую сторону под прикрытие камней.

– Отходи! – заорал рядом Игнатов, опустошая магазин своего автомата.

Еще один немец упал, но еще трое обходили сбоку. Чудом ни одна пуля не зацепила Когана и участкового. Борис понял, что уже молчит пулемет Буторина, не стреляет Шелестов и неизвестно, что с Белецким. Неужели у них не получится выполнить задуманное! Эта мысль бесила, выводила из себя. И Коган стрелял и стрелял. Пули били в скалы все ближе, одна прошила полу брезентовой куртки. Вторая пуля сбила шапку с головы, обожгла кожу на виске. Игнатов тоже перебегал, отходя все дальше, отчаянно отстреливаясь, меняя магазин за магазином в своем автомате.

– Сюда! – крикнул Коган. – Ко мне, Касьян!

Игнатов обернулся, кивнул, оценив позицию напарника. Он бросился вперед, но нога соскользнула на покрытом мхом камне, и он упал. Вскочив, дал очередь и снова бросился в сторону Когана. И когда ему оставалась всего пара шагов, чтобы прыгнуть в естественный каменный окопчик, перед ним неожиданно выросли два десантника. Палец нажал на спусковой крючок, но выстрелов не последовало. И этот магазин закончился. Последовала короткая очередь, и Игнатов почувствовал удар в грудь. Он зарычал от бешенства и попытался шагнуть назад, но нога не ощутила опоры, и он полетел вниз.

Коган, стреляя в другую сторону, поздно заметил двух немцев. Он только понял, что Игнатов валится на него, увидел двух немцев, и тут же тяжелое тело товарища оглушило его, придавив к камням. Из последних сил Борис поднял автомат, выставив ствол над бруствером. Ведя стволом в том направлении, где он видел немцев, Коган разрядил магазин и стал пытаться стащить с себя тело Игнатова. «Попал или не попал?» – лихорадочно думал он. И никак не мог справиться с телом участкового. Еще секунда, появится какой-то немец, и тогда конец. А сил нет уже!

И тут сверху рухнуло еще одно тело, придавив ноги. Это был убитый десантник, которого достала автоматная очередь Когана. Борис застонал от боли, но его глаза наткнулись на две гранаты с длинными ручками, торчавшими из-под ремня убитого немца. Он дотянулся, скрипя зубами, чувствуя, как от напряжения трещат его мышцы. Коган выдернул одну гранату, вторую и тут же стал отвинчивать колпачки на рукоятках, где находился шнурок запала. Бросок наверх, на камни! Вторая граната – и еще один бросок. И сразу один за другим раздались два взрыва. На голову, в лицо полетели мелкие камни; земля, вырванная с корнем; обгорелая трава. Оглушенный, полузадохнувшийся Коган еле шевелился, придавленный двумя телами.

Шелестов видел, как отстреливаются и отходят Коган и Игнатов, их почти окружили десантники, но ребята держались. Максима очень беспокоило, что молчит Буторин. Он бросился вперед, чтобы добраться до того места, где еще недавно стрелял Виктор. Казалось, что немцы уже окружили. Но сейчас это уже не особенно беспокоило Шелестова. Главное, дать возможность сделать свое дело Белецкому, а остальное не важно. Возможно, он даже погибнет, но надо продержаться как можно дольше. Белецкому тоже не просто подобраться к немецкой подводной лодке.

И Максим крутился как уж на сковородке, стреляя то в одну сторону, то в другую. Он делал неожиданные и непредсказуемые перебежки среди камней и продолжал стрелять. Дважды его чудом миновали осколки брошенных немцами гранат. Спасало лишь то, что вокруг были камни, скалы, которые зачастую спасали от осколков близко разрывающихся гранат. В голове гудело, глаза слезились от пыли и пороховых газов, першило в горле. Но силы еще были, и каким-то чудом Шелестов еще бегал и стрелял. Он боялся, что сейчас закончатся патроны в последнем магазине.

И они закончились. Автомат замолчал в самый неподходящий момент, и Шелестов с яростью швырнул его в подбегавшего немца. Фашист от неожиданности остановился, отбив летевшее в него оружие стволом своего автомата. И тогда Максим бросился на немца, схватив его за руки, и подсечкой свалил его на камни. От неожиданности немец выпустил оружие, и Шелестов, схватив первый попавшийся камень, ударил им противника в лицо. Он бил и бил кричавшего и хрипевшего немца в лицо, потому что его голова была защищена каской. И когда немец затих, он схватил валявшийся автомат и очередью свалил нового врага.

Шелестов сидел, с трудом переводя дыхание. Его руки были забрызганы кровью убитого немца, и от нее в руках скользило оружие. Максим старательно стал вытирать руки о свои штаны. «Все, – билась в голове лихорадочная мысль, – все. Ребят нет, не стреляют, я остался один. Белецкий, давай, дружок, сделай свое дело! И мне совсем немного осталось». Пули ударились в камни возле него, и Шелестов опрокинулся на спину, упав между камней.

А Белецкий, мокрый от пота, все греб и греб на своей лодке, стараясь подобраться как можно ближе к немцам. Он знал, что у него будет только одна попытка произвести на подлодке взрыв. Он слышал страшную стрельбу на берегу и догадался, что там появилась еще одна группа немцев, которая пришла принять лодку и которая должна была охранять эту временную базу. У немцев были все преимущества. У них была 20-мм пушка на борту, у них было численное превосходство. И они не боялись шуметь, потому что на сотни и тысячи километров вокруг не было ни людей, ни жилья. Да и редкий самолет, если пролетит, на таком расстоянии не заметит ничего, даже взрыва самой подлодки. И корабль в километре не увидит происходящего на этом берегу и не услышит стрельбы и взрывов.

Первые эмоции быстро улеглись, Сергей Иннокентьевич уже не повторял мысленно: «Ребята, вы только держитесь, а я скоро!» Пришло привычное хладнокровие, как когда-то в бою на корабле, когда его матросы вели огонь из орудий, а он давал команды, давал установки прицелов. Четко, хладнокровно, не обращая внимания на разрывы вражеских снарядов, на потоки воды, которые то и дело обрушивались на него. Падали убитые, кричали раненые. Их оттаскивали от орудий, и работа продолжалась. На место выбывших становились новые матросы, и орудия продолжали стрелять. Сейчас лейтенант флота Белецкий ощущал нечто подобное. Он греб, хладнокровно оценивая расстояние до немецкой субмарины, он даже наметил себе наилучший план действий.

Идет заправка. Работают насосы. Открыты люки. Значит, надо бросить его самодельную мину туда, где стоит бочка с горючим. Оно воспламенится, и огонь пойдет внутрь. Взрыва не будет, но остановить горение соляра в замкнутом пространстве, скорее всего, не удастся. По крайней мере, лодка получит такие повреждения, которые не позволят ей уйти в море. Не получится бросить мину туда, значит, остаются ходовые винты сзади, горизонтальные рули. Для этого Белецкий привязал к сумке с миной большой обрывок рыбацкой сети, который нашел в своей лодке. Сеть запутается, не даст мине свалиться в воду, утонуть. Даже если винты будут работать, сеть намотается на вал, на лопасти. Нужно только не спешить.

Автомат лежал рядом, лежал так, что, бросив весло, можно сразу схватить его и мгновенно открыть огонь. И пистолет был за пазухой. Кажется, все учел, но разве на войне можно с уверенностью сказать, что ты все учел, все предусмотрел? Мелькнула мысль, что еще месяц назад он и не думал и не гадал, что с оружием в руках здесь, так далеко от фронтов войны, будет сражаться с немцами. Опять как в молодости. Мысль мелькнула и ушла. Не время и не место посторонним мыслям. Сейчас только дело.

Все, теперь вообще ни о чем не думать. Впереди последний бросок вперед и… Боже, помоги мне, прости мне заблуждения мои, дай сделать то, что я должен сделать!

Лодка приближалась к вражеской субмарине. Вот задние рули, корма вражеской подводной лодки, вот надстройки. Уже видна бочка, стоявшая на палубе, открытые люки и двое моряков возле нее. Между подлодкой и берегом что-то происходило, там торчала боком из воды надувная шлюпка, и барахтались двое моряков. Утопили очередную бочку с горючим?

Но отвлекаться на посторонние объекты нельзя. Белецкий лишь бросил взгляд в сторону берега и снова стал смотреть на палубу. Успеть первым! Но немцы заметили его раньше. Один закричал, срывая с плеча «шмайсер», но Белецкий, уже успевший схватить автомат, свалил его автоматной очередью. Второй обернулся и бросился за палубную надстройку. Белецкий выстрелил в него, но, кажется, промахнулся. Подлодка совсем рядом. Положив автомат, он чиркнул зажигалкой, и короткий самодельный бикфордов шнур загорелся, заискрил, разбрасывая вокруг огонь. И тут с подлодки раздались выстрелы, пули вспенили воду вокруг лодки, две пули пробили днище, и оттуда появились фонтанчики морской воды. Белецкий размахнулся, но тут пуля пробила его бедро. Он закричал не столько от боли, сколько от злости, но все же бросил свою мину вверх.

Его лодка ударилась о корпус судна, на время скрыв Белецкого от врага. Он снова схватил автомат. В глазах потемнело от боли в раненой ноге, но он сумел поднять автомат и выстрелить в сторону палубы, откуда в него стреляли. И тут пуля угодила ему в спину. И тут раздался сильный грохот, пахнула огнем и вонью соляра. От удара взрывной волны лодку Белецкого перевернуло, и он с головой ушел под воду. Он еще все понимал и видел сквозь толщу воды, как полыхало пламя, как оно растекалось по поверхности воды, на которую он смотрел снизу. Он даже различил упавшие в это море огня человеческие тела, а потом…

Потом он увидел совсем близко перед собой лицо Маргариты. Оно не было мокрым от воды, ее распущенные волосы не трепали морские волны. Она смотрела на мужа грустно и даже с каким-то осуждением. В ее глазах было столько печали, что сердце Белецкого сжалось. Или даже остановилось.

– Ты же обещал, – прошептала жена, не разжимая губ.

– Прости меня, – так же не разжимая губ, попросил Сергей Иннокентьевич. – Я не смог выполнить обещание, я умер.

– Ты был живой, когда мог выполнить, – печально произнесла Маргарита.

– Я уже тогда был мертвым. Долгие годы был мертвым, потому что знал это. Я должен был сделать это сегодня, сейчас, чтобы умереть правильно, а не так… Я офицер флота российского, Рита!

– Ты мой муж и отец нашей дочери… – По щеке жены покатилась слеза.

– Мы же с тобой скоро увидимся, – успел прошептать Белецкий, пока ее лицо не исчезло. Пока не исчезло все…

Морской заяц, или лахтак. Поморы и местные охотники называют его просто «заяц», а обычных зайцев зовут «ушканы».

Ненец, или ненэй, ненэч – буквально переводится как «настоящий человек».

Бросьте его в воду (нем.).

Олень по-ненецки «ты», во множественном числе «тэ». «Мя» по-ненецки чум, жилище.

Погреба, в которые по весне закладывают лед, вырубаемый на реках. До зимы в таких погребах удается выдерживать низкую температуру.

Тадебя – ненецкий шаман, служитель культа. Название произошло от глагола «тадебтесь» – заговорить, произнести заклинание; «тадебтенгось» – колдовать, ворожить.