Неделя была бешеной, но они неплохо поработали, раскрыв две квартирные кражи и взяв с поличным банду спекулянтов, орудовавших в Завеличье и в Крестах.

Сегодня наконец-то выдался спокойный денек. Начальник оперативного отдела псковской милиции Павел Зверев и трое его оперативников, благополучно разобравшись со всеми рапортами и отчетами, сидели у себя в отделе и изнывали от жары и скуки. Нисколько не смущаясь присутствием своего непосредственного начальника, Дима Евсеев и Шура Горохов играли в шахматы. Веня Костин от скуки читал новый Дисциплинарный устав, сам же Зверев, показывая своим подчиненным дурной пример, бесцеремонно закинул ноги на рабочий стол и чистил ногти заостренной спичкой.

На прошлой неделе, как и в прежние добрые времена, Павел Васильевич наконец-то выкроил время и посетил довольно приличную закусочную на Троицкой, где сумел познакомиться с хорошенькой шатенкой Сонечкой Мосиной.

Сонечка работала пекарем-кондитером на местном хлебозаводе, однако, вопреки устоявшимся стереотипам, не отличалась пышной фигурой, напротив, – была очень подвижна и стройна.

Около тридцати… Начитанна и не особо эмоциональна… С чувством юмора и без лишних комплексов…

Тем не менее Зверев потратил неделю, водя Сонечку в кино. Они посетили драмтеатр, где показывали «Касатку» режиссера Григорьева. Вчера же Павел Васильевич рискнул пригласить приглянувшую ему красавицу в ресторан. Та, немного поломавшись, согласилась.

Результатом этого стало то, что Сонечка наконец-то решилась посетить «логово Зверя» (именно так Павел Васильевич частенько называл свою холостяцкую квартиру). Они слушали патефон, пили не самый дешевый коньяк, и в итоге Сонечка осталась у Зверева до утра. Именно по этой причине начальник оперативного отдела псковской милиции Паша Зверев сейчас жутко хотел спать и то и дело время от времени зевал.

В дверь постучали.

– Кто там еще? Входите, не заперто! – крикнул Зверев, даже не подумав при этом снять ноги со стола.

Дверь открылась, и в кабинет вошел невысокий паренек в сереньком костюмчике и с комсомольским значком на груди. В руке он держал потрепанный кожаный портфель.

– Здравия желаю! Мне к майору Звереву. Разрешите войти?

Зверев сурово оглядел незваного гостя. Прищуренный взгляд, зачесанная назад пышная шевелюра, округлые щечки с ямочками, пухлые губы – эдакий маменькин сынок.

– Ну, я Зверев, а ты кто такой?

– Курсант Горьковской школы милиции Комарик, прибыл к вам в отдел на стажировку. – Паренек достал из кармана очки и водрузил их на нос.

– На стажировку? К нам? А Корнев в курсе?

– Так точно, товарищ майор! Он меня к вам и направил.

Зверев хмыкнул:

– Горьковская школа, говоришь?

– Там база для обучения очень хорошая, – пояснил Комарик.

– И чему же вас там учат, в вашей школе милиции?

– Обучение включает в себя: административное право, криминалистику, партийно-политическую работу, историю государства и права, государственное право, уголовное право, уголовный процесс. Ну и, разумеется, общеобразовательные дисциплины – русский язык, литературу, математику, логику и психологию.

– Вот психологов нам как раз и не хватало, – ухмыльнулся Шура Горохов. – А Комарик – это фамилия?

Парень явно смутился:

– Фамилия… Что с того?

Шура негромко гыкнул.

– Да так… ничего! А как звать?

– Игорь… Игорь Евгеньевич.

– Игорек, значит.

Гость пожал плечами:

– Ну можно и так.

Горохов продолжил свои расспросы:

– Если ты из Горького приехал, то где жить собираешься? В нашем общежитии, я слышал, мест сейчас нет.

Парень принялся объяснять:

– Я ведь в Горьком только учусь, а сам я местный. Вот в Горьком я в общежитии живу, а сейчас остановился у себя дома, на улице Ленина.

– Наверное, с папой и мамой, – снова усмехнулся Шура.

Комарик снова замялся:

– Ну да… Живу с родителями.

Шура прыснул в кулак. Зверев строго посмотрел на подчиненного, тот тут же затих.

– Ну, что ж, добро, как говорится, пожаловать! Садись пока здесь, устраивайся.

Зверев указал на свободный стул, где раньше сидел переведенный еще полгода назад старший оперуполномоченный Александр, Саня, Зорин.

– Спасибо, – ответил стажер, положил на стол свой портфель, достал из него авторучку, химический карандаш, несколько общих тетрадок и положил на стол.

– Что это у тебя за макулатура? – указав на тетради, поинтересовался Горохов.

– Конспекты. Тут, конечно, не все, а только самое важное. Остальное завтра принесу.

Горохов снова прыснул в кулак, но ничего больше не сказал.

Стажер, поправив очки, поинтересовался:

– Итак, чем порекомендуете мне заняться?

– А тебе поработать хочется? – наконец-то сняв со стола ноги, спросил Зверев.

– Разумеется!

– Веня, дай ему свою книжонку, пусть изучает!

Костин, не вставая со стула, бросил на стол новичку устав, тот повертел его в руках и, не открывая, отложил в сторону.

– Знакомая книжица. «Дисциплинарный устав милиции», введен приказом министра внутренних дел СССР в июле сорок восьмого. Может, я лучше чем-нибудь полезным займусь?

– Хочешь сказать, что эту, как ты сказал, книжицу, ты знаешь назубок? – ухмыльнулся Веня.

– Довольно близко к тексту!

– Ого! – Веня встал, взял у стажера устав и открыл его на первой попавшейся странице: – Тогда давай тебя проэкзаменуем! О чем сказано, ну скажем, в десятой главе?

– О поощрениях, применяемых к лицам рядового и младшего начальствующего состава милиции, – без запинки ответил стажер.

– И какие же это поощрения?

– Благодарность, снятие ранее наложенного взыскания, награждение похвальными листами и занесение на доску почета. – Игорек снова поправил очки.

– Так, что еще?

– Награждение ценными подарками и деньгами, а также повышение в звании.

– Во дает студент! – ухмыльнулся Горохов, которому только что был объявлен шах.

– Вам лучше не трогать ладью, а то через два хода вам поставят мат, – непринужденно посоветовал Шуре стажер.

– Как мат? – удивился Шура, но ладью при этом все-таки взял в руки.

– Раз коснулся, значит, ходи! – тут же засуетился Евсеев.

Шура махнул рукой и, как и планировал, прикрыл своего короля ладьей. Евсеев тут же перенес ферзя на белое поле и через пару ходов и в самом деле поставил сопернику мат. Шура чертыхнулся и стал складывать шахматы в коробку.

В этот момент зазвонил телефон. Веня подошел к столу и снял трубку:

– Оперуполномоченный Костин. Слушаю. – Нахмурился, потом сказал: – Да подожди ты… – Спустя еще примерно десять минут произнес лишь одно слово: «ладно» – и повесил трубку.

– С кем это ты так? – поинтересовался Горохов.

– Скорее всего, вы разговаривали с женой! – тут же вместо Вени ответил Игорек.

– И как ты догадался? – не без ехидства поинтересовался Веня.

– Вы разговаривали почти пятнадцать минут, при этом сказали лишь несколько слов, на вашем лице было недовольство. Вы несколько раз набирали воздуха в грудь, но так и не решились перебить собеседника. Это навело меня на мысль, что вы говорили либо с начальником, либо с женщиной. Майор Зверев, ваш непосредственный начальник, сидит здесь, и если бы в отдел позвонил, скажем, ваш начальник управления полковник Корнев, то он наверняка не стал бы так долго тиранить вас, а пригласил бы к телефону Павла Васильевича. Выходит, что версия с начальником отпадает. Судя по тому, что собеседник говорил без умолку, вполне резонно предположить, что версия с женщиной более вероятна. У вас на пальце кольцо, значит, вы женаты. Таким образом…

– Все! Хватит тараторить! – огрызнулся Костин. – Ты хоть и не женщина, но тоже болтаешь без продыху!

Веня подошел к распахнутому окну, достал из кармана пачку «Явы» и закурил.

– Что Катя сказала? – со своим обычным беззвучным смешком спросил Зверев.

– Да чего она может сказать? Сказала, что ходила на съемки и там какому-то Качинскому стало плохо…

– Что? Качинскому? Режиссеру? – тут же воскликнул Горохов.

– Может, и режиссеру, почем мне знать. Сказала, что вроде как отравили его…

– И сильно отравили? – тут же стерев с лица ухмылку, спросил Зверев.

– Не знаю! Говорит, что сильно!

– Так он хотя бы живой?

– Когда его на «Скорой» увозили, был живой.

Зверев покачал головой:

– Качинский – известный режиссер из Москвы. Светило современной кинематографии. Если его действительно отравили, тем более если он умер, наверняка уже началась такая шумиха, что никому мало не покажется.

В этот момент снова зазвонил телефон. Зверев подошел к аппарату и, не снимая трубки, с ухмылкой спросил молодого стажера:

– Ну что, Игорек? Хочешь еще раз продемонстрировать нам свою проницательность?

Комарик оживился:

– Конечно, хочу.

– Можешь сказать, кто звонит на этот раз?

– Думаю, что на этот раз звонит уже начальник управления. Раз случилось такое, значит, с шахматами и изучением устава нужно завязывать, потому что у нас у всех появится работа!

– Молодец, Игорек… хвалю!

– Ну что вы, ту несложно же было догадаться, любой бы на моем месте…

– Умный, но скромный! Дерзости вот только тебе не хватает, но это мы исправим! Так что, думаю, мы сработаемся. – Зверев наконец-то снял трубку: – Здравия желаю! Слушаю вас, товарищ полковник!

В кабинете начальника псковской милиции Степана Ефимовича Корнева, помимо самого полковника, сидел довольно грузный, можно даже сказать, толстый, темноволосый мужчина в строгом костюме и в галстуке.

Зверев вошел в кабинет и тут же самым бессовестным образом спросил:

– Степан Ефимыч! Ты зачем это без моего ведома мне стажера прислал?

– Что значит «зачем»? – удивился Корнев. – Сам же говорил, что у тебя работы – по уши!

– Хм… – вспомнив, чем он сам и его подопечные занимались последние несколько часов, Зверев не нашел что возразить.

– Раз работы много, значит, тебе люди нужны! А этот Комарик – парень толковый, знаешь, какие у него характеристики! Неужели он тебе не приглянулся?

– Твой Комарик – не красная девица, чтобы мне приглянуться… В принципе, мы его тут порасспрашивали, парень вроде бы толковый…

– Ну а я что говорю!

– Ладно, будем считать, что с этим разобрались! Говори, чего звал.

Корнев представил Звереву своего грузного гостя:

– Познакомься, Павел Васильевич, это – Арсений Иванович Головин из Москвы. Ты знаешь, что у нас в городе идут съемки нового фильма об осаде Пскова?

Зверев прошел к стене и плюхнулся на свой любимый диван.

– Что-то такое слышал.

Корнев сжал кулаки, поежился и продолжил:

– Так вот, Арсений Иванович отвечает за съемку данного фильма…

– Я слышал, что фильм снимает Качинский.

– Качинский – режиссер, а я директор картины. Я работаю на «Мосфильме» и отвечаю за работу всей съемочной группы, кроме того, занимаюсь финансовыми вопросами, – тут же принялся пояснять Головин.

– А теперь кто-то отравил вашего режиссера.

– Откуда ты это знаешь? – тут же поинтересовался Корнев.

– Газеты надо читать!

– Не ври! В газетах писали про фильм, но не про Качинского!

Зверев отмахнулся:

– Ну не писали, а я вот, тем не менее, про это знаю! Так что там с Качинским? Надеюсь, жив?

Корнев походил на вскипевший самовар, а Головин тяжело вдохнул, достал из кармана носовой платок и вытер им вспотевший лоб.

– Всеволод Михайлович в местной больнице. Он без сознания. Врачи борются за его жизнь, но боюсь, что дело плохо.

– И вы полагаете, что это покушение?

– Разумеется! Кто-то решил помешать съемкам. А ведь о скорейшем завершении и показе фильма настаивает сам Верховный. – Головин при этом поежился. – Так что, возможно, это диверсия.

– Все ясно. Что еще?

– Фильм уже практически снят, хотя мы до сих пор еще не определились с названием. Сюда мы прибыли, чтобы отснять основную часть батальных сцен, используя в качестве декораций местный кремль, чтобы придать киноленте, так сказать, более натуральный вид. Это грандиозный проект, в котором задействованы статисты из местных, в Псков доставлены несколько сот специально изготовленных костюмов, оружие и доспехи того времени. Также сюда прибыли часть съемочной группы и несколько актеров. Но это лишь малая часть творческой группы, основная масса должна была прибыть позже, а тут такое…

– А те, кто уже прибыл, их сколько?

– Что касается творческой группы, то если считать меня и Качинского, то нас восемь.

– А актеры?

– Пока что здесь, как я уже сказал, лишь несколько человек. Если не ошибаюсь, то всего их семь.

– И где же вы все остановились?

– Всех нас поселили в общежитии, в котором, как выяснилось, когда-то был монастырь. Это место находится в непосредственной близости от крепостных стен, где должна была проводиться съемка. Видимо, именно поэтому ваше городское начальство отвело это общежитие для нашего проживания.

– Вы кого-то подозреваете?

– Что вы, боже упаси!

– Я уже отдал приказ выписать ордера, сейчас наша дежурная группа обыскивает комнаты, в которых проживают актеры и съемочная группа, – слегка успокоившись, сообщил Корнев.

– И что же они ищут?

– Яд, разумеется.

Зверев снова покачал головой:

– Ну что ж, посмотрим, что дадут эти поиски. Итак, товарищ из «Мосфильма», что же вы хотите от меня?

Головин запыхтел и быстро-быстро заговорил:

– Если Качинский не придет в себя, мне придется уехать в Москву искать ему замену. По решению руководства киностудии прибытие в Псков остальной части творческой группы и актеров пока приостановлено. Те же, кто уже прибыл, находятся в шоковом состоянии, а это может сорвать съемки. Для того чтобы хорошо играть, актерам нужно погружаться в роль, а как они это сделают, если будут бояться, что их жизни что-то угрожает. Мне сказали, что вы – лучший сыщик в этом городе. Прошу вас в самые кратчайшие сроки разобраться в этом деле, и если Качинского действительно хотели убить, то нужно в кратчайшие сроки найти злоумышленника и обеспечить всем нам нормальные условия работы.

Зазвонил телефон.

– Корнев у аппарата!

Спустя несколько секунд полковник положил трубку на рычаг и, переведя взгляд на Зверева, сухо процедил:

– Только что позвонили из областной больницы. Час назад, не приходя в сознание, режиссер Всеволод Качинский скончался.

Получив распоряжение Корнева подключиться к расследованию, Зверев спустился на первый этаж, вошел в отдел и увидел, что после его ухода к начальнику псковской милиции обстановка в отделе не изменилась. Евсеев с Гороховым начали очередную партию, причем на доске уже не хватало десятка фигур. Веня опять листал устав, а вновь прибывший стажер молча взирал на то, как Шура методично идет к неминуемому проигрышу, и явно скучал, не решаясь больше вмешиваться со своими советами.

Шурка Горохов сидел, ссутулившись, и был явно настроен на реванш. Он то и дело чесал затылок, яростно двигал ферзя и не особо успешно разменивал пешки. Евсеев молча оборонялся, казался спокойным, но Зверев тут же понял, что это неспроста. Любому мало-мальски опытному шахматисту было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что Евсеев готовит не в меру горячему сопернику ловушку.

– Финита ля комедия, братцы! Пришло время поработать, – рыкнул Зверев.

– Что? – не отрывая взгляда от доски, прогнусавил Шура.

Подойдя к шахматистам, Зверев двинул черного коня назад и тем самым помог Шуре избежать неизбежной «вилки».

– Ты что, самоубийца? Куда же ты лезешь?

– Василич! – взревел Евсеев. – Ну кто тебя просил, он же уже почти попался!

– Кто попался? Я? – Шура еще сильнее пригнулся к столу и стал чесать затылок. – Подожди… Так я же…

Зверев взял в руки белого ферзя и тюкнул им Шуре в темечко.

– Говорю же, убрали цацки – и слушаем!

Все тут же уставились на майора.

– Итак, худшие предположения сбылись – несколько часов назад в городской больнице скончался режиссер Качинский! Все указывает на злой умысел, и нам поручено найти его отравителя!

– А его точно… того? – все еще таращась на шахматную доску, поинтересовался Горохов.

Зверев снова тюкнул Шуру по голове.

– Точно того или не того, я не знаю! Но если ты не оторвешься от своих шахмат, я тебя…

Шура тут же вскочил.

– Конечно-конечно! Какие уж тут шахматы, товарищ майор, я вас внимательно слушаю…

Спустя пару минут кабинет опустел. Веня в сопровождении стажера поехал в областную больницу поговорить с персоналом. Евсееву с Гороховым в сопровождении нескольких оперов из угро и кинолога Гены Логвина предстояло, уладив все процессуальные вопросы, провести в общежитии, где разместились московские гости, масштабный обыск.

Когда Горохов предположил, что деятели кино наверняка будут препятствовать обыску, Зверев посоветовал Шуре соврать, что, по имеющимся у следствия данным, не исключены повторные случаи отравления.

– Говори всем, что рицин – очень страшный яд! Так что помощь следствию – в их же интересах, – подытожил майор.

Сам же Зверев, учитывая его сегодняшнее состояние, и, как это у него обычно было принято, сильно утруждать себя не стал. Единственное, что он все-таки сделал, – это увел Головина в допросную и заставил толстяка написать список всех его коллег и подробно описать наиболее значимые события последних дней, которые могли быть полезны следствию.

После строгого внушения Зверев оставил Головина в одиночестве, а сам направился в столовую авторемонтного завода. Похлебав кислых щей и выдув три стакана компота с абрикосами, Зверев явился в дежурную часть и с молчаливого согласия дежурного по управлению старшего лейтенанта Лысенко прикорнул на диванчике в комнате отдыха дежурной смены. Там он проспал добрых три часа, после чего ему заметно полегчало.

Проснувшись, слегка опечаленный тем, что во время сна сильно помял брюки, Павел Васильевич умылся и вернулся к себе в отдел. Там его уже ждали.

– Василич, где ты ходишь? Мы уже целых полчаса тебя дожидаемся, – воскликнул Костин.

Зверев посмотрел на часы и устроился за столом:

– Что значит – где? Я со свидетелем работал.

– Это которого Арсением Ивановичем зовут?

– Чего?

– Я говорю про Головина! Про директора картины!

– Ну да!

– Вот. – Веня протянул Звереву объяснения и список московских гостей. – Тут вся съемочная группа и актеры. Всего тринадцать человек.

– Роковое число!

– Я бы не стал исключать из числа подозреваемых и самого директора.

Зверев бегло прочел список.

– Я, как ты знаешь, не суеверный, но пусть лучше будет четырнадцать. Итак, четырнадцать! Шесть из них – женщины.

– Намекаешь на то, что яд – оружие женщин? Ну хорошо, список я вижу, а где сам четырнадцатый подозреваемый, наш директор картины?

– По его словам, он целых два часа в допросной просидел, сильно возмущался, так что я его отпустил.

Зверев нахмурился:

– Напрасно.

– Это почему?

– Потому что он после смерти Качинского наверняка помчится в свою Москву искать нового режиссера, а мы его даже толком не допросили.

– Так я думал…

– Ладно! Черт с ним, с этим директором! Что сделано, то сделано. – Зверев, в душе признавая собственную вину, бегло просмотрел исписанный неровными каракулями листок и убрал его в стол. – Итак, чем порадуете?

Веня тут же затараторил:

– Первым делом мы, как и следовало, посетили больницу. Врач, ведущий Качинского, тут же подтвердил факт отравления. При этом он рискнул предположить, что отравили нашего режиссера каким-то там рицином.

– И что это такое? – уточнил Зверев.

– Белковый яд растительного происхождения. Он в шесть раз ядовитее, чем цианистый калий, – тут же вмешался Игорек. – Рицин изготовляют из обыкновенной клещевины.

– А клещевина – что такое?

– Маслянистое декоративное растение. Все его части ядовиты и опасны для человека и животных.

Зверев вопросительно посмотрел на Костина:

– Это все вам доктор рассказал?

– Какое там? – возмутился Веня, кивнул на Комарика и оскалился: – Этот вундеркинд и без доктора все знал, еще и врачей поучать пытался.

Зверев повернулся к стажеру и наморщил лоб:

– Вам что, все это в школе милиции рассказывали?

Игорек, как это часто у него бывало, поправил очки.

– В специальной литературе прочел.

– Слушай, дружок, ты говорил, что у родителей живешь, а кем они у тебя работают?

– Папа – учитель литературы, мама – библиотекарь.

– Так вот почему ты у нас такой начитанный, – фыркнул Веня.

Зверев махнул оперативнику рукой, предлагая заткнуться.

– Ладно, с папой и мамой разобрались, а теперь скажи, где этот яд берут?

– При желании клещевину можно вырастить в обыкновенном парнике и после этого изготовить самостоятельно. Рицин представляет собой белый порошок без запаха и хорошо растворяется в воде.

– Так… что еще?

Веня хмыкнул и заговорил:

– После больницы мы решили заскочить в морг, куда уже увезли тело Качинского и где работает твой знакомый патологоанатом Геннадий Карлович. Так вот он тоже подтвердил, что в желудке у режиссера обнаружен этот самый рицин.

– То есть они уже и вскрытие сделать успели? – удивился Зверев.

– Когда я сказал Геннадию Карловичу, что прибыл от тебя, он тут же отложил все дела и занялся нашим покойником.

Увидев, что Комарик скривил лицо и закрыл рот ладонью, Зверев уточнил:

– И какие же дела он отложил?

– Он сидел возле распоротого женского трупа, держа в руках половинку батона, намазанного вареньем, и собирался пообедать.

Комарика передернуло, он издал булькающий звук.

– Вот, он и там себя так же повел, – довольный тем, что хоть как-то смог «уделать» этого выскочку-стажера, сообщил Веня. – Как только увидел мертвецов, тут же побледнел и выбежал на улицу.

Зверев рассмеялся.

– Что же ты, Игорек, не нашел литературу, в которой написано, как не бояться покойников?

– А я их и не боюсь, просто там такой запах…

– Ладно! Все ясно. Что-нибудь еще?

– Пока все!

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет вошли Евсеев с Гороховым.

– Прибыли, товарищ майор! Вот только порадовать нечем, обыск ничего не дал, – отрапортовал Горохов и пошел ставить чайник. – Проголодался я, слона бы сейчас съел!

Комарик снова издал булькающий звук и прикрыл ладонью рот.

– Чего это он? – глядя на стажера, поинтересовался Шура.

– Страдает, – улыбнулся Костин. – Мы ведь с ним после посещения больницы в пельменную завернули, а потом в морг. Когда наш Игорек познакомился с «пациентами» Геннадия Карловича, он тут же побежал на свежий воздух. До сих пор пельменями давится.

– Ладно вам, оставьте парня в покое, – приказал Зверев. – Яд вы не нашли, а выяснить что-нибудь важное сумели.

Евсеев сел за стол и сообщил:

– Опрашивать киношников ты нам не велел, вот мы и не стали их баламутить раньше времени. Единственное, что удалось выяснить, это то, что Качинский накануне своего отравления ничего не ел, ни вечером, ни с утра. Так что версия о том, что яд ему подсыпали в еду, исключена.

Зверев насторожился:

– Откуда такая уверенность в том, что он ничего не ел?

– Помощница его рассказала, Софья Алексеевна Горшкова. Пока мы рылись в ее ящиках, эта самая Горшкова сообщила, как бы между прочим, что Качинский страдал каким-то там… – Евсеев достал из кармана клочок бумаги и прочитал по слогам: – Га-стро-э-зо-фа-геальным рефлюксом. Вчера вечером у нашего режиссера случилось обострение этого самого рефлюкса. Горшкова нас уверила, что всякий раз, когда у Качинского обостряется этот самый рефлюкс, он ничего не ест… точнее, не ел. Вот и непонятно, чем он мог отравиться.

Комарик снова издал булькающий звук, прижал руку к губам и жадно втянул ноздрями воздух. Он дышал так часто, что Веня решил придержать при себе очередную издевку.

– Снова пельмени наружу просятся, – ухмыльнулся Веня.

Зверев цыкнул на подчиненного:

– Отстань от него! Так… Если Качинский накануне ничего не ел, это не значит, что он ничего не пил. Воду-то уж он пил наверняка, и, скорее всего, не только воду.

– Получается так.

Зверев хмыкнул:

– Как ты там говоришь? Какой там у него был рефлюкс?

– Гастроэзофагеальный!

– Что это еще за болезнь такая? Язык сломаешь!

Комарик, который наконец-то совладал со своими приступами, поспешно вставил:

– Гастроэзофагеальный рефлюкс – это изжога…

– Что? Изжога?

– Вот именно! Самая обыкновенная изжога.

Все снова посмотрели на Игорька. Тот начал розоветь и дышал уже ровнее.

– Так, подождите-ка… – Зверев осмотрел присутствующих и обратился к Комарику: – Как ты говоришь, выглядит этот рицин, которым отравили Качинского?

– С виду это обычный белый порошок.

– Без запаха и хорошо растворяется в воде?

– Совершенно верно.

Зверев беззвучно рассмеялся:

– А теперь скажи мне, вундеркинд, чем у нас обычно лечат этот твой рефлюкс?

– Изжогу? Есть какие-то препараты, сейчас я точно не могу ответить!

– Эх ты, знаток! Я не знаю, чем там у вас лечат твой рефлюкс, но знаю, как обычно избавляются от изжоги!

– Как?

– Изжогу лечат самой обычной содой! Ее едят ложкой и запивают водой или же растворяют в воде и пьют!

Зверев повернулся к Евсееву, тот кивнул:

– Точно, моя мама всегда так делает!

Зверев фыркнул.

– Здоровья и долгих лет твоей маме! А теперь скажи мне, Дима, что такое сода, точнее, как она выглядит?

Евсеев задумался, и тут его осенило:

– Белый порошок без запаха!

– Который…

– …хорошо растворяется в воде!

– Правильно! – Зверев подмигнул Комарику. – А теперь вспоминай, Димка, не находил ли ты во время обыска у кого-нибудь из наших киношников соду?

Евсеев встал и глупо уставился на Горохова:

– Соду? Я?.. Ой…

– Я находил! – воскликнул Шура Горохов и тоже изобразил глупую гримасу.

– Где?

– У этой же самой Софьи Горшковой! У нее, как сейчас помню, на журнальном столике стояла почти полная пачка.

Зверев строго посмотрел на Горохова:

– Так. Шурик, не выключай плитку, чаи для вас с Димкой пока что отменяются.

– Только для нас?

– Для вас! Мы с Веней и Игорьком будем чаевничать, а вы, горе-поисковики, поезжайте обратно в общежитие и тащите сюда эту самую Горшкову вместе с ее содой.

Отрешенная и бледная как мел, Софья Горшкова сидела на табурете и трясущимися руками держала стакан с водой, который ей заботливо подал Комарик. Зверев сидел на крышке стола и отбивал пальцами барабанную дробь. Комарик с Костиным стояли у окна, а Шура Горохов за столом писал рапорт о проведенном задержании.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел улыбающийся Евсеев. Он подошел к Звереву и положил на стол заключение экспертизы:

– Все, как и предполагалось! В пачке с содой, которую мы изъяли в комнате гражданки Горшковой, присутствует рицин.

Горшкова вздрогнула и едва не выронила стакан:

– Простите, я не понимаю…

– Что вы не понимаете? – без особого нажима спросил Зверев.

– В моей пачке с содой какой-то рицин?

– А вы не знаете, что такое рицин?

Зверев не отрывал от Горшковой взгляд.

– Н-нет…

– Рицин – это белковый яд, которым был отравлен ваш режиссер!

Горшкова дернулась и все-таки пролила воду себе на подол.

– Боже мой! Выходит, что это я отравила Всеволода Михайловича? Но как же так… Боже, я же ничего…

Зверев перебил ее:

– Вы сказали, что накануне своей смерти Качинский ничего не ел. А что он пил?

– Содовый раствор! У него случился приступ, и я… – женщина поставила стакан на стол и разрыдалась.

Комарик подался было вперед, но Зверев остановил его жестом.

Пока Горшкова плакала, Зверев внимательно следил за ней. Ближе к сорока, ровная челка, бледное остренькое лицо. Когда она сняла очки и стала тереть глаза, Павел Васильевич подал знак Комарику, тот тут же протянул женщине свой носовой платок. Софья Алексеевна кивнула и стала тереть и без того красные глаза.

Зверев выждал паузу и задал очередной вопрос:

– Гражданка Горшкова, то есть вы признаете то, что это вы дали Качинскому яд?

– Я делала ему содовый раствор! Он всегда его просил, когда у него начинался приступ. Да… Всеволод Михайлович постоянно пил содовый раствор, и поэтому я всегда имела под рукой пачку с содой. Когда ему становилась плохо, я растворяла примерно одну-две ложки на стакан воды, и он его выпивал.

– То есть о том, что в пачке подмешан яд, вы не знали?

– Разумеется, нет! Да неужели бы я…

– Какие у вас были отношения с убитым?

Горшкова вздрогнула, вся как-то выпрямилась и расправила плечи:

– А какие у нас с ним могли быть отношения? Он выдающийся деятель искусств, настоящее светило, а я… – тут женщина снова поникла. – А я всего лишь его помощница. Я варила ему кофе, покупала еду и делала ему этот чертов раствор. Да откуда же я могла знать, что там какой-то рицин?

– То есть вы были у Качинского на побегушках? – оторвавшись от своей писанины, предположил Горохов.

Зверев строго посмотрел на Шуру, но Горшкова, похоже, вовсе не обиделась.

– Всеволод Михайлович был исключительным человеком! Я… и не только я, его боготворили! Да, я была его правой рукой, помощницей, даже прислугой, если хотите.

– То есть вы все знаете о Качинском? – вновь подключился к допросу Зверев.

– Разумеется.

– Расскажите нам о нем.

– Всеволоду Михайловичу было пятьдесят пять, родился он в Коломне, в семнадцать лет переехал в Москву, был связан с большевицким подпольем. Работал на заводе. В девятнадцатом году поступил в Государственную школу кинематографии при Всероссийском фотокиноотделе Наркомпроса. Учился на курсах Погодина, помогал ему на съемках фильма «Жатва», где был вторым режиссером и снялся в одной из ролей. С двадцать второго по двадцать пятый год учился в мастерской Сочинского, продолжая работать на киностудии «Межрабпом-Русь» в качестве актера и помощника режиссера. В двадцать седьмом снял свой первый фильм, который тут же получил признание…

– А в годы войны?

– Вместе с «Мосфильмом» был эвакуирован в Алма-Ату, где продолжал работать…

– Качинский был женат?

– Трижды. Первой женой стала коммунарка Мария Яновна Штольц, которая умерла через год от тифа во время Гражданской войны. Второй женой Качинского стала народная артистка Малого театра Татьяна Титова, народная артистка РСФСР. Они прожили четыре года и развелись. В двадцать шестом Всеволод Михайлович женился в третий раз на Тамаре Хергиани. У них двое детей.

– Тамара Хергиани – это же племянница Давида Хергиани, приближенного самого вождя, – снова не удержался Горохов.

Зверев строго посмотрел на Шуру и спросил:

– Сколько лет детям?

– Они уже взрослые: Прохору двадцать, а Алисе шестнадцать.

– Вы общаетесь с женой Качинского?

– И с дочерью, и с женой.

– И какие отношения у Качинского были с женой?

Горшкова тяжело вздохнула:

– Видите ли… Всеволод Михайлович не отличался добрым и приятным нравом. Кто-то даже утверждает, что он был настоящий тиран… Однако я не думаю, что супруга как-то причастна к его смерти…

– Качинский был довольно привлекательным мужчиной, несмотря на свой относительно зрелый возраст, вы не находите?

– Если до вас дошли слухи о его связях с женщинами, то я не хотела бы обсуждать данную тему!

– А с вами?

– У меня с ним ничего не было и быть не могло! Еще раз прошу избавить меня от обсуждения этой темы!

Зверев закивал:

– Хорошо, тогда давайте вернемся к нашей соде.

– Я привезла пачку из Москвы, купила ее в магазине на Мосфильмовской как раз накануне поездки сюда.

– А когда распечатали?

– Вчера вечером.

– При каких обстоятельствах?

– Вчера вечером Качинский собрал нас в фойе общежития, в котором нас разместили, чтобы проинформировать о планах на дальнейший день.

– Во сколько Качинский вас собрал?

– В шесть вечера. Мы собрались в фойе, с утра планировалось начать съемки. Мы обсуждали рабочие вопросы довольно долго, и тут Всеволоду Михайловичу стало плохо…

– Насколько плохо?

– Ничего особенного, обычный приступ изжоги.

– И именно тогда вы открыли пачку?

– Да. Я сходила в свою комнату, распечатала ее, взяла ложку и пошла в фойе. Там на журнальном столике стоял графин и стаканы. Я налила в стакан воды и положила в него ложку соды.

– И Качинский выпил его на глазах у всех.

– Да, все это видели.

– Видели, как вы дали Качинскому раствор, но не как вы открывали пачку?

– Да.

– Все ясно. Что потом? Как после этого он себя повел?

– Выпил, поморщился, и, видимо, ему полегчало.

– Почему вы решили, что ему полегчало?

– Потому что он продолжил совещание и про изжогу больше не вспоминал. Когда все кончилось, я поинтересовалась, будет ли он ужинать, он отказался.

Зверев посмотрел на Игорька.

– Общие симптомы при отравлении рицином наступают не сразу, а по истечении некоторого инкубационного периода, – без лишних слов пояснил Комарик.

– Получается, что Качинский выпил раствор около семи вечера вчера, а признаки отравления рицином проявились сегодня утром. То есть прошло не меньше четырнадцати часов…

Игорек поправил очки и авторитетно заявил:

– Я считаю, что если бы яд попал в организм нашего режиссера вчера вечером, то признаки отравления проявились бы значительно раньше!

Зверев кивнул и вновь обратился к Горшковой:

– Во сколько вы разошлись?

– Примерно в половине восьмого.

– Что случилось потом?

– Потом мы разошлись и… Подождите… – Горшкова вздрогнула и схватилась за голову. – Боже мой, я, кажется, все поняла…

– Что вы поняли?

Женщина заметно оживилась, схватила со стола стакан и сделала несколько глотков.

– Я вспомнила! После того как Качинский нас распустил и все разошлись по своим комнатам, я забыла пачку с содой на окне за цветочным горшком. Да-да, все так и было. Совещание закончилось, все разошлись, а меня вызвал к себе Головин. Нужно было обсудить ряд организационных вопросов по поводу дополнительного финансирования и привлечения статистов.

– То есть сразу после совещания вы пошли к Головину?

– У Арсения Ивановича я провела не больше получаса, потом вернулась в свою комнату и вспомнила, что оставила пачку и свою ложку в фойе. Я пошла туда и вернулась в фойе. Ложка и открытая пачка с содой были там, где я их оставила.

– Когда вы вернулись в фойе, там кто-то был?

– Нет. Я забрала соду и вернулась к себе.

– После возвращения вы куда-нибудь еще уходили? Вы выходили из номера?

– Нет.

– К вам никто не приходил?

– Нет, я примерно с полчаса поработала с документами и легла спать.

– Что случилось утром? Ничего необычного не произошло?

– В том-то и дело, что произошло! Примерно в пять утра в мою дверь постучали. Когда я открыла, то увидела Качинского. Он был раздражен и снова пожаловался на изжогу.

– И вы снова сделали раствор?

– Да! Он его выпил, пожаловался на духоту и неприятный запах в его комнате и ушел. Спустя три часа мы все сели в машины и отправились на съемки. Когда мы уехали, пачку я оставила в своей комнате.

Зверев оглядел присутствующих и подошел к Горшковой, та встала.

– Ну что ж, картина вроде бы вырисовывается.

– Картина? Меня что… посадят?

Зверев усмехнулся:

– Надеюсь, что нет, хотя, если вы нам соврали, у вас могут возникнуть серьезные неприятности.

– Все, что я вам сообщила, – чистая правда! Я же все понимаю!

Зверев пожал Софье Горшковой руку и велел Костину проводить ее до крыльца.

Пройдя через южные ворота, Зверев обогнул яблоневый сад и вышел к братскому корпусу бывшего Мирожского монастыря, ныне используемому как общежитие. В годы оккупации здесь находился концлагерь для женщин и детей. После войны разрушенные постройки восстановили и стали использовать для жилья. Именно здесь, как он уже знал, и разместились на постой прибывшие на съемку нового фильма московские гости.

Двухэтажное побеленное здание было окружено густым кустарником, у всех трех подъездов стояли лавочки, на одной из которых Павел Васильевич увидел молодую парочку. По имевшемуся у него описанию Зверев узнал юную ассистентку режиссера Анечку Дроздову. Молодой человек, сидевший рядом с ней и обнимающий девушку за талию, наверняка был оператором Дмитрием Уточкиным.

Увидев внезапно появившегося из-за поворота Зверева, девушка тут же оттолкнула руку своего очкастого кавалера и отсела чуть в сторону.

– Здравствуйте! Если не ошибаюсь, именно здесь остановились прибывшие в наш город московские гости, которые будут снимать у нас фильм? – учтиво поинтересовался Зверев.

– Не ошибаетесь! – довольно дерзко парировал Уточкин. – А вы чего здесь забыли? И, вообще, вы кто?

Анечка ткнула своего соседа локтем и улыбнулась.

– Здравствуйте! Вы к нам по делу? У нас ведь такое несчастье.

– Я в курсе! Именно поэтому я здесь. – Зверев показал удостоверение.

– Так вы из милиции? – Анечка вскочила и протянула майору руку. – Анна Дроздова! Можно просто Аня.

Зверев пожал крохотную ручонку:

– Майор Зверев… Павел Васильевич! Можно просто Павел.

– А это наш оператор Дмитрий Уточкин, – представила коллегу Анечка.

– Дмитрий Борисович, – сухо представился Уточкин, при этом отвернулся и не протянул руки.

Зверев улыбнулся и покачал головой.

– Ну что ж, поскольку мы познакомились, скажу, что имею желание задать вам несколько вопросов. Позвольте присесть?

– Разумеется! – воскликнула Анечка. Зверев занял место справа от нее. – Вы будете искать убийцу нашего режиссера? – воскликнула Анечка, ее глаза сверкали.

– По крайней мере, попытаюсь! Итак, раз уж вы меня раскусили, тогда вот мой первый вопрос: как давно вы здесь поселились?

– Живем мы тут уже четвертый день! Такое чудесное место, правда мы еще особо нигде не были. Первый день съемок был сорван! Теперь мы здесь прозябаем и не можем найти себе места! Один раз, правда, сходили в кремль, полюбовались местными красотами. А вот теперь чего-то ждем, но сами не знаем чего! Такая трагедия, очень жаль Всеволода Михайловича. Такой был талантливый человек и так рано ушел. У него ведь двое детишек остались. И, кроме всего прочего, никто толком не знает, что теперь будет с фильмом, вполне возможно, что его закроют…

– И такое может случиться?

– Всеволод Михайлович ведь был главной достопримечательностью этого мероприятия. Он столько сделал для того, чтобы снять этот фильм, он был его душой, а теперь… – продолжала сетовать Анечка. – Я даже не знаю, что будет теперь…

– Да ничего не будет, – фыркнул Уточкин. – Пришлют другого режиссера, и продолжим съемки. Головин уже уехал в Москву, уверен, недели не пройдет, как нам кого-нибудь пришлют.

– Кого же, по-твоему, нам пришлют? – поинтересовалась Анечка.

– Гордиевича… Может, Славинского, да мало ли на «Мосфильме» уникальных личностей?

– Ничего ты не понимаешь, Митенька, – Анечка надула губки. – Гордиевич, конечно, яркий режиссер и подает большие надежды, но он еще слишком молод. Славинский же, наоборот, уже старый. Он ведь еще немое кино снимал.

– Качинский тоже начинал с немого кино!

– Да, но Качинский всю свою душу в этот проект вложил, у него столько идей было…

– Душу вложил, идеи у него были… И что? Придет новый режиссер, появятся новые идеи!

Зверев покашлял:

– Простите, вы, кажется, сказали, что ваш директор уехал в Москву? Это точно?

– Еще вчера вечером! – заверила Анечка.

– Ясно! – Зверев тут же вспомнил свою бурную ночку с Сонечкой Мосиной, усталость после бурных любовных утех и мысленно отругал себя за то, что дал Головину уехать, так и не поговорив с ним как следует.

– Хотел еще спросить: вы в этом общежитии одни живете?

– Что значит – одни? – не поняла Анечка.

– Я имею в виду, только актеры и съемочная группа? Или есть кто-то еще.

– Нет, только мы.

– А можете мне перечислить всех поименно?

– Могу! – Анечка стала загибать пальцы. – На первом этаже, как раз напротив комнаты Качинского, живет наша Сонечка…

– Вы имеете в виду Софью Горшкову, помощника режиссера? – уточнил Зверев.

– Да, она же у Всеволода Михайловича кем-то вроде няньки была: чай ему носила, лекарства и все такое. Чуть дальше по коридору живет Горшков, а напротив него Маргарита Юрьевна.

– А это кто?

– Маргарита Юрьевна Фирсова – наш главный костюмер. Дальше – моя комната, а следом – Митина.

– Хорошо, постараюсь запомнить.

– Еще на первом этаже, только в другом крыле, живут Аглая Денисовна Малиновская, наш мастер перевоплощения…

– Это наш гример, – с усмешкой уточнил Уточкин. – Эдакая знойная женщина, мечта поэта.

Анечка стукнула Митю в плечо:

– Хватит над ней насмехаться. Она же хорошая.

– А кто говорит, что плохая? Только болтает без умолку и в облаках витает, как школьница. Вы, товарищ милиционер, если пойдете ее допрашивать, будьте осторожны.

– Это еще почему? – насторожился Зверев.

– Она у нас женщина одинокая и очень любит таких брутальных красавцев! – снова хохотнул Уточкин, а Анечка тут же в очередной раз ткнула его кулаком.

– Хватит меня колотить! Сама же видишь, что я просто о нашей доблестной милиции забочусь!

Анечка надула губки:

– Вредный ты! Никуда я с тобой не пойду!

– Ладно-ладно, умолкаю…

Зверев, которому слегка наскучило воркование этих драчливых голубков, задал следующий вопрос:

– Со съемочной группой мы разобрались?

– Не совсем, – уточнила Анечка. – Напротив комнаты Малиновской живет наш отважный Феденька Быков.

– Это наш постановщик трюков. Кстати, тоже очень брутальный мужчина, – пояснил Уточкин с долей сарказма. – Анечка от него без ума…

– Ничего и не без ума! – щечки юной красавицы тут же порозовели и стали надуваться.

Зверев поспешил задать следующий вопрос:

– А кто живет на втором этаже?

– На втором у нас расположились актеры, – продолжила Анечка. – Это еще одна наша гордость – Борис Дорохов. Он, между прочим, народный артист РСФСР.

– А кого он играет?

– Воеводу Шуйского! Потом наша восходящая звезда Таисия Рождественская. Она играет племянницу боярина Пыхова.

– А его кто играет?

– Актер Михаил Зотов!

– Такой же противный тип, как и его персонаж, – вполголоса пробубнил Уточкин.

Анечка фыркнула, но на этот раз лишь махнула рукой.

– Потом Юра Семин – он играет сотника Платона. Илья Черноусов у нас играет Замойского.

– А это кто?

– Да вы что! Это же весьма известный исторический персонаж. Ян Замойский – это сам коронный гетман Войска польского, именно он и руководил осадой Пскова. Кто там еще у нас остался?..

– Артур Шахов играет немецкого дворянина Моллера. Это тоже отрицательный персонаж, – продолжил Уточкин. – И напоследок осталась Марина Жилина, которая играет Гризельду.

– А Гризельда – это кто?

– Третья жена Замойского, племянница польского короля Стефана Батория.

Зверев покачал головой:

– Что ж, так с ходу всех и не запомнишь!

– Если хотите, я вам вкратце сюжет фильма расскажу. Хотите?

– Давайте попробуем.

– Итак, январь 1582 года. Великий коронный гетман Королевства Польского граф Ян Замойский уже почти полгода безуспешно осаждает Псков. Находящийся в осажденном поляками Пскове боярин Пыхов ведет тайные переговоры с немцем Мюллером, являющимся первым советником и правой рукой Замойского. Хитрый боярин готов открыть городские ворота полякам, но за это требует высокую награду. Зная, что гетман недавно овдовел, Пыхов желает породниться с ним. В качестве награды за свое предательство боярин предлагает Замойскому в жены свою младшую дочь, красавицу Дарью. Гордый и спесивый гетман поначалу не желает и слышать о таком неравном браке, однако, увидев красавицу Дарью, меняет свое решение. Дарью, как я уже говорила, играет Рождественская. Когда проходили пробы, Качинский был ею буквально очарован.

– Что, и впрямь такая красавица? – заинтересовался Зверев.

Анечка поправила рукой свои косички:

– Очень красивая…

– Да перестань ты! – вновь вмешался Уточкин. – Таких, как она, на «Мосфильме» хватает!

– Замолчи, ты мешаешь мне рассказывать! Так вот, вернемся к сюжету. Сама Дарья не желает идти замуж за одного из знатнейших представителей польской шляхты, так как любит простого сотника Платона. Платон проникает в расположение польских частей и похищает возлюбленную из рук неприятеля и вместе с воинами воеводы Мясоедова прорывается в Псков.

– Мясоедова играет актер Гордей Хренников, но все эпизоды с ним уже отсняты, так что он у нас остался в Москве.

– Ну что ж, теперь мне действительно будет проще всех запомнить.

– Конечно, запомните, – усмехнулся Уточкин. – Вы ведь среди нас теперь убийцу искать станете. Так что наверняка с каждым побеседовать придется.

– Думаю, что и на этот раз вы правы.

– Вы будете среди нас искать убийцу! – Анечка хлопнула в ладоши. – Как интересно! Так это же настоящий детектив получается, совсем как у Агаты Кристи. Значит, вы у нас теперь как Эркюль Пуаро. Обожаю этого сыщика!

– Не разделяю твоего оптимизма, Анечка, – буркнул Уточкин. – Хоть я тоже люблю романы Агаты Кристи, но вовсе не желаю, чтобы меня постоянно допрашивали, и уж совсем не хочу, чтобы герои нашего детективного приключения стали один за другим умирать, как персонажи из книги «Десять негритят».

Анечка вздрогнула и с мольбой посмотрела на Зверева:

– А что, такое возможно?

Зверев покачал головой:

– Увы, следствие только начато, но мы уже имеем все основания полагать, что Качинский был отравлен. Так что вам всем, и в самом деле, нужно вести себя осторожно. И, кстати, чуть не забыл. Скажите, вечером, накануне отравления Качинского, вы были на собрании в фойе?

– Были, – ответила Анечка.

– А когда оно кончилось, куда вы пошли?

– Еще днем мы с Митей решили вечером прогуляться до кремля, но Всеволод Михайлович надавал нам в тот вечер столько заданий, что мы вынуждены были отменить все прогулки и пошли по своим комнатам.

– И в фойе вы не возвращались?

– Возвращалась, – тут же сообщила Анечка. – Забыла свою тетрадку.

– Когда вы вернулись за тетрадкой, в фойе кто-нибудь был?

– Нет! Я забежала, забрала тетрадку и пошла к себе.

– А вы, Дмитрий Борисович, возвращались в фойе?

– Какой он вам Дмитрий Борисович? – рассмеялась Анечка. – Зовите его просто Митя. Тоже мне – Борисович, может, хватит выпендриваться?

Митя снова фыркнул и отвернулся:

– Я не ношу с собой никаких тетрадок и ничего не забываю!

– То есть вы не возвращались? – переспросил Зверев.

– Весь вечер я был в своем номере и никуда не выходил, а что?

– Ну что ж, спасибо, – Зверев попрощался с ребятами и вошел в подъезд.

Дверь открыла жгучая брюнетка с родинкой на щеке. В руке она держала надкусанную шоколадную конфетку «Мишка на севере». Павел Васильевич с трудом сдержал улыбку, вспомнив о том, что ему накануне сообщил Митя Уточкин, явно намекая на сходство Аглаи Малиновской с героиней популярного романа писателей-сатириков Ильфа и Петрова.

«Пожалуй, с этим сравнением ворчливого очкарика-оператора стоит согласиться», – подумал Зверев, разглядывая знойную даму.

Стрижка каре, ярко накрашенные губы и зеленые глаза с длиннющими ресницами дополняли огромная грудь и двойной подбородок. Зверев не исключил, что когда-то эта темноволосая брюнетка и привлекала к себе восторженные мужские взгляды, однако малоподвижный образ жизни и любовь к сладкому сделали свое нехорошее дело. При росте примерно метр шестьдесят пять, весила Аглая Денисовна никак не меньше центнера и сильно смахивала на футляр от контрабаса. На вид ей было около сорока пяти. Одета в шелковый сиреневый сарафан с тонкими бретельками. На ногах – замшевые туфли с помпонами.

– Аглая Денисовна?.. Здравствуйте, – томным баритоном поздоровался Зверев. – Я из милиции. Позвольте войти?

Аглая Денисовна оглядела гостя с головы до ног и, оставшись довольной результатами осмотра, отступила.

Они вошли в комнатку, уставленную вешалками со всякого рода одеждами. Помимо кровати и двух шифоньеров, здесь были два массивных фонаря, у стены – огромное зеркало. На столике, у окна, стояла вазочка с конфетами.

– Простите за беспорядок и тесноту! Мне часто приходится работать прямо здесь, поэтому мое жилище сейчас напоминает гримерку, – женщина подошла к журнальному столику и взяла в руки вазочку. – Могу я вам что-нибудь предложить? Чай? Кофе? Вот, есть конфеты. Не хотите, тогда могу предложить очень хороший армянский коньяк.

– Простите, я на работе, – тактично отказался Зверев и уселся на вытертый суконный стул, предложенный хозяйкой.

Малиновская уселась в кресло, вздохнула, взяла с подоконника какой-то модный журнальчик и стала обмахиваться им как веером.

– Итак, если я правильно понимаю, ваш визит связан с этой ужасной смертью нашего режиссера. Боже мой, какая невозвратимая потеря! Умер такой человек… Кстати, у вас ведь наверняка уже есть подозреваемый?

– Качинского отравили, и яд ему подала ваша Софья Горшкова в стакане с содовым раствором. Вот все, что нам пока известно.

– Вы считаете, что Софья убила Качинского?

– Я думаю, что она сделала это не умышленно. Она не знала, что в стакане яд. Или я ошибаюсь? Как вы думаете, Софья могла убить Качинского умышленно?

– Боже упаси! Чтобы Сонечка убила Качинского! Это что-то из области невероятного.

– Почему?

– Потому что эта уже вполне взрослая женщина, как и десятки глупых девочек, которые работают у нас на «Мосфильме», была влюблена в нашего режиссера! Он, конечно же, ей не оказывал взаимности. Поэтому, прекрасно это осознавая, Сонечка просто хотела быть рядом со своим кумиром. Она ведь числится у нас помощником режиссера, а это довольно серьезная должность. Помощник режиссера в обычной практике занимается организацией постановок, планированием, обеспечением реквизитом и прочее и прочее!

– И Горшкова всем этим не занималась?

– Почему нет? Очень даже занималась и проявляла настоящее рвение. Для Качинского она, помимо всего прочего, была еще своего рода нянькой: варила ему кофе, готовила завтраки, делала для него этот ужасный содовый раствор. Именно поэтому ее почти никто не воспринимал как руководителя. – Малиновская манерно покачала головой. – И все из-за ее несчастной безответной любви.

– Насколько я знаю, Качинский был женат.

– Трижды! Только это не мешало ему волочиться за хорошенькими актрисами, многие из которых буквально таяли от одного его взгляда.

– А какие у вас с ним были отношения?

– На что вы намекаете?

– Вы эффектная женщина! Ну и…

– Я еще не выжила из ума, чтобы западать на таких ходоков, как Качинский. Пусть этим занимаются другие.

– А в этих стенах сейчас, помимо Горшковой, обитают эти самые другие?

Малиновская отвернулась и стала еще сильнее обмахиваться журнальчиком.

– Я, знаете ли, не люблю сплетен…

– Я не прошу вас сплетничать! Совершено убийство, и, чтобы найти преступника, я должен четко представлять себе всю картину преступления.

– Ну, хорошо, я вам расскажу! Я совершенно точно знаю, что наша Мариаша была влюблена в Качинского до беспамятности.

– Вы имеете в виду актрису Марианну Жилину, которая играет Гризельду? – уточнил Зверев.

– Вообще-то изначально Жилина должна была играть Дарью, но в итоге эта роль досталась Рождественской.

– А как так вышло?

Малиновская посмотрела на Зверева исподлобья:

– У нашей Марианны был страстный роман с Качинским, и многие об этом знают! Все это длилось довольно долго. Марианна получала главные роли, сопровождала Качинского во всех его поездках, но как-то раз все изменилось. Случилось это, когда шел отбор актеров для нашего нового фильма. Как я уже сказала, никто не сомневался, что и на этот раз Качинский отдаст своей любовнице главную роль, но тут появилась эта Рождественская. Как только Качинский ее увидел, он буквально сошел с ума.

– А как вы думаете, такое случилось с ним впервые?

– Нет, конечно! Качинский менял своих фавориток регулярно, поэтому появление очередной роковой красотки в окружении нашего режиссера все посчитали делом обычным. Жилина получила роль Гризельды, а Таечка Рождественская была утверждена на роль Дарьи.

Зверев нахмурился:

– Если я правильно понял, то Гризедьда – племянница Стефана Батория, а это значит, что она королевского рода. Разве не все актрисы мечтают сыграть принцессу?

Малиновская рассмеялась:

– В нашем кинематографе, чтобы выстроить себе кинокарьеру, совсем необязательно играть королев или принцесс. Орловой, например, славу принесли роли почтальонш и домработниц, а Ладыниной вообще пришлось играть свинарку, и – ничего. Дарья – это главная женская роль в новом фильме. Дарья для Рождественской – это дорога в большое кино. Что же касается Гризельды, то в фильме она появляется лишь дважды, да и то в самом конце. По сценарию у нашей так называемой принцессы только две или три реплики, так что делайте выводы.

Малиновская отложила в сторону журнал, подошла к шифоньеру, достала оттуда пачку «Camel» и хрустальную пепельницу. Зверев щелкнул зажигалкой.

– Что же у нас тогда получается? Качинский бросил любовницу, нашел себе новую пассию, Жилина за это его наверняка возненавидела. Чем не повод покарать бывшего возлюбленного и не отправить его на тот свет?

Малиновская выпустила колечко дыма и снова опустилась в кресло.

– Если вас интересует мое мнение, то я не думаю, что Жилина могла убить Всеволода Михайловича! Она продолжала липнуть к нему, то и дело пыталась вызвать на разговор. Качинского это, конечно, раздражало. Он постоянно орал на Марианну, но та терпела обиды и вела себя как послушная собачонка. А вот что касается Рождественской, то Марианна ее возненавидела! Так что, если бы Марианна и решилась на убийство, она наверняка бы прикончила свою счастливую соперницу, а вовсе не бывшего любовника.

– А Рождественская могла убить Качинского?

Малиновская усмехнулась:

– Зачем ей это делать?

– Ну… если, как вы говорите, у них роман, то они могли поссориться и в результате… Качинский – звезда, человек с массой возможностей.

– Качинский обхаживал Таисию, как только мог. Зачем резать курицу, несущую золотые яйца? Пока Качинский был жив, будущее Таечки было светлым, а вот сейчас ее карьера находится под угрозой! Теперь, я полагаю, Всеволода Михайловича заменит кто-то другой. Это будет либо Гордиевич, либо Славинский. Гордиевич – примерный семьянин, а Славинский слишком стар. Поэтому ни тот ни другой не попадет в ту же ловушку, которую ветреному ловеласу Качинскому устроила наша Таечка.

– Хотите сказать, что новый режиссер может лишить Рождественскую заветной роли?

– Такое вполне возможно! Материалов с ее участием отснято не так уж и много. Таечка, конечно, красотка, но она не особо опытная. Более того, если новым режиссером будет Гордиевич, то он наверняка уберет Рождественскую и отдаст главную женскую роль Жилиной.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно. Гордиевич уже работал с Жилиной, и у них хорошие отношения. Что же касается Славинского, то они с Качинским, мягко говоря, недолюбливали друг друга. Поэтому, когда Славинский узнает, как наша Таисия получила главную роль, он может выбросить ее из фильма просто, чтобы насолить Качинскому.

– Трудно насолить тому, кого уже нет в живых!

– Зато легко тем, кто был ему близок!

Зверев задумался и задал следующий вопрос:

– А что вы можете сказать об Анечке Дроздовой? Она могла желать Качинскому смерти? Она не входит в список тех, кто был от Качинского без ума?

– Анечка действительно была без ума от Качинского, но она восхищалась лишь его талантом, только и всего! Что же касается влюбленности… то я вам скажу, что наша маленькая Анечка влюблена совсем в другого мужчину… помоложе.

Зверев подался вперед и загадочно подмигнул собеседнице:

– Вы, конечно, говорите про Уточкина!

Аглая Денисовна рассмеялась, при этом все ее подбородки пришли в движение:

– Ничего подобного! Анечка влюблена в нашего постановщика трюков Федю Быкова, а с Уточкиным они просто приятели.

– А мне показалось…

– Ну и напрасно, – довольно резко перебила его Малиновская. – Митя обхаживает Анечку, как может, а она втайне сохнет по Феденьке!

– Если я правильно понял, Басов к Анечке равнодушен.

– Вы правильно поняли.

Зверев щелкнул пальцами и откинулся назад:

– И напоследок. Маргарита Юрьевна Фирсова – ваш ведущий костюмер! Все понятно. А что вы про Фирсову можете сказать? Она, наверное, тоже попала в лапы к вашему любвеобильному режиссеру.

Малиновская поморщилась:

– Вы не поверите! Если это и так, то я об этом ничего не знаю. Фирсова – она ведь такая… Не люблю ее! Она для меня темная лошадка. Так что уж извините.

Аглая Денисовна загасила сигарету и, развернув фантик, сунула в рот очередного «Мишку».

Зверев поднялся:

– Ну что ж, спасибо за интересные сведения, наверняка то, что вы мне рассказали, поможет нам в расследовании. И еще. Вы ведь тоже были на общем собрании в фойе, когда Качинский собрал всех накануне своего отравления.

– Разумеется.

– А после собрания куда вы пошли?

– Сюда, в свою комнату.

– И в фойе больше не возвращались?

– Возвращалась, – женщина постучала пальцами по лежавшей у нее на коленях пачке. – Я в тот день забыла на стульчике свой «Camel».

Борис Иванович Дорохов встретил Зверева в халате и с большим хрустальным бокалом, до половины наполненным янтарной жидкостью. Майор, который неплохо разбирался в этом вопросе, по запаху определил, что народный артист пьет не особо народный, а прямо-таки элитный алкоголь, а именно – должным образом выдержанный коньяк, скорее всего, армянский.

– Ого! Вот к нам и милиция пожаловала, – заплетающимся голосом пробасил артист.

– Я вроде еще вам не представился. Как вы догадались, что я из милиции?

Дорохов ухмыльнулся, ткнул в потолок указательным пальцем и погрозил кому-то невидимому:

– Думаете, что только в милиции проницательные люди работают. Ан нет… Мы тоже умеем пользоваться дедуктивными методами… Да-а…

Зверев покачал головой, и они прошли в комнату. В маленькой общажной комнатенке царил беспорядок. В углу стояли две коньячные бутылки, на журнальном столике лежал надкусанный плавленый сырок, повсюду валялись фантики от конфет и огрызки яблок. Тут же лежала пачка сигарет «Гвардейские», стояла доверху наполненная пепельница. Среди окурков, помимо «Гвардейских», были и окурки «Camel». Постель разобрана, повсюду лежали разбросанные вещи.

Дорохов плюхнулся в кресло и указал Звереву на стул.

– И все же как вы догадались, что я из милиции? – присаживаясь, переспросил сыщик.

Дорохов тихо засмеялся и снова погрозил пальцем, на этот раз уже Звереву:

– У вас пиджак оттопырен, наверняка там припрятан пистолет.

– Не говорите ерунды, у меня нет при себе оружия.

Дорохов махнул рукой:

– А вас не проведешь! Ладно, признаюсь, что насчет пистолета я слукавил. Просто вас мне описали.

– Кто?

– Головин, перед тем как умотал в столицу.

– И что же он вам про меня сказал?

– Сказал, что делом об убийстве Качинского занимается очень уж стильный мужчина, некий майор Зверев, который выглядит как адвокат их кинофильма «Дело Прадайна»[2]. Глядя на ваш костюм и лаковые туфли, было нетрудно догадаться, что Зверев – это вы.

Павел рассмеялся и поднял со стола скомканный фантик от конфеты.

– За лестное сравнение – спасибо. А Головин вам только про мою внешность рассказал? Или жаловался, что я его в допросной долго мурыжил?

Дорохов лукаво прищурился:

– И снова в точку! Ругался на чем свет стоит! Говорил, что вы его что-то писать оставили, а потом про него забыли. Было такое?

Зверев пожал плечами:

– Это такой метод допроса.

– Ко мне его тоже примените?

– Это смотря как вы будете отвечать.

Дорохов вытянулся, вскинул руку на манер пионерского приветствия и зычно рявкнул:

– Обязуюсь говорить только правду, ничего не утаю!

Зверев взял со столика фантик:

– Любите сладкое?

Дорохов поморщился:

– Боже упаси. Разве что под коньячок…

– Армянский, если не ошибаюсь?

– Желаете?

– Не стоит. Итак, раз уж вы блеснули своей возможностью отгадывать загадки, позвольте, я попробую ответить вам тем же.

Дорохов оживился, в его глазах мелькнул азарт.

– А ну-ка…

– Скажите, ваша борода, она – настоящая?

Актер откинулся назад и огладил свою окладистую бороду:

– Самая что ни на есть. Специально отращивал для роли. Я ведь играю псковского воеводу. В жизни я просто ношу усы.

Зверев понимающе кивнул:

– Значит, борода не бутафорская?

– Совершенно верно.

– То есть вы сейчас в своем, так сказать, натуральном обличье и с некоторых пор не посещали гримерку?

Все еще не ощущая подвоха, Дорохов кивнул. Зверев взял из пепельницы один из окурков, потом предъявил хозяину фантик:

– «Мишка на севере»! «Camel»! Бьюсь от заклад, что вы любите крупных женщин?

– Что? – Дорохов подался вперед, но тут же откинулся назад и рассмеялся: – А вы действительно ловкий малый! Вас не проведешь! Да, меня недавно посещала наша очаровательная Аглая Денисовна, наш гример.

– До того как прийти к вам, я посетил ее пенаты, и она предложила мне то же самое, включая армянский коньяк.

Дорохов рассмеялся еще громче:

– Да уж… Я действительно не люблю худых женщин, и что с того? Я надеюсь, что ваша проницательность не сыграет со мной дурную шутку? Я вообще-то женат! Будет не очень уместно, если о посещении этой комнаты узнают мои коллеги.

– Я уже говорил, многое зависит от вашей искренности! – Зверев хитро оскалился.

– Так спрашивайте же!

Дорохов встал и, подойдя к шкафу, вынул оттуда еще одну, уже откупоренную бутылку коньяка. Еще немного, и разговаривать с ним будет затруднительно.

– Скажите, кто из ваших коллег, обитающих сейчас в этом здании, мог желать Качинскому смерти? Ваша недавняя гостья уверяла меня, что Качинского все любили… в особенности женщины!

Дорохов поморщился и махнул рукой:

– Что? Качинского? Эту высокомерную сволочь? Да кто угодно мог его убить! Наш гений кинематографа был самым настоящим тираном! Женщинам, конечно, он нравился, зато мужчины, да и некоторые женщины, его просто ненавидели! Он же издевался над нами, как только мог…

– Горшкова могла желать Качинскому смерти?

– А почему нет?

– Есть мнение, что эта женщина была влюблена в своего начальника.

– И что? Сами знаете, что от любви до ненависти – один шаг!

– Если любой мог убить, то вы тоже не исключение?

Дорохов рассмеялся и стукнул себе по колену кулаком:

– А чем я хуже других? Наш звездный Всеволод Михайлович, наш гений киноиндустрии, наш лауреат всяческих там премий и прочее и прочее был, как я уже сказал, настоящей сволочью! Он менял женщин как перчатки, пользовался ими, а потом бросал. Как на съемочной площадке, так и за ее пределами он мог себе позволить сказать любую гадость, мог наорать, обозвать любого. А если кто-то и осмеливался с ним спорить или даже просто не соглашаться, то Качинский, обладая данной ему властью и пользуясь определенной поддержкой в высших эшелонах власти, мог того выгнать взашей. Те, с кем он так поступал, как правило, после этого уходили из кинематографа навсегда. Буду с вами откровенен: теперь, когда его не стало, я вздохнул спокойно. Я его просто ненавидел, все остальные, думаю, – тоже.

Зверев покачал головой. Его собеседник был пьян, и майор гадал, можно ли ему верить.

– Я понял, что вы не любили Качинского. А что вы думаете о нем как о специалисте? Вы же не станете отрицать, что он был талантлив?

– Талантлив, не талантлив… – Дорохов икнул. – Кстати, совсем недавно, дня три или четыре назад Качинский обозвал Уточкина «безмозглым кретином» и обещал уволить. Когда Анечка заступилась за своего приятеля, Качинский сказал, что уволит и ее, и назвал девчонку «недозрелым цыпленком, недостойным давать советы таким, как он».

– И он мог их обоих уволить?

– Запросто! Если бы они в тот день не промолчали, как это бывало с теми, кто был посмелее… Но у этой пигалицы и ее очкастого ухажера, который больше пыжится, чем делает, хватило ума промолчать…

– Но обиду они все же затаили? Вы это хотите сказать?

– Анька вряд ли, не такой у нее характер, а вот Митя…

Пока Зверев обдумывал услышанное, Дорохов схватил бутылку и выпил прямо из горлышка. Вслед за этим стал клевать носом.

Павел засуетился:

– Ответьте еще на один вопрос. Накануне отравления Качинского, когда он вас собрал в фойе, что вы делали после того, как режиссер всех отпустил?

Дорохов снова икнул, вскинул голову и почесал бороду:

– Что я делал, когда он нас отпустил? Ну да… Пришел сюда и учил роль. Наш тиран не любил, когда мы не знали текст.

– А после этого в фойе вы не возвращались?

Дорохов выпятил нижнюю губу:

– Нет… не возвращался.

С улицы послышались крики. Павел подошел к окну, выглянул во двор и увидел Малиновскую, которая стояла в наспех надетом поверх сарафана халате и обнимала своими пухленькими ручками Анечку Дроздову. Девушка кричала и размахивала руками. Потом прикрыла лицо руками и разрыдалась. Малиновская прижала девушку к своей груди.

– Что случилось? – крикнул Зверев, высунувшись в окно.

За его спиной Дорохов глухо предположил:

– Бьюсь об заклад, что у нас снова кого-то убили.

Зверев в сопровождении Анечки Дроздовой и присоединившейся к ним Малиновской перешли через мост, обогнули небольшое озерцо и оказались у крепостной стены. Пройдя еще немного вперед, они оказались у развалин Васильевской башни, где их уже ожидал Митя Уточкин. Метрах в ста, на месте происшествия, уже работала следственная группа.

Митя сидел на поваленном дереве. Он снял очки и то и дело тер глаза кулаком. Увидев Зверева, парень вскочил и двинулся навстречу майору.

– Рассказывай! – потребовал Зверев.

– Это Быков, вне всякого сомнения, и он мертв!

Митя довольно нерешительно шагнул к Анечке, попытался обнять ее за плечи, но девушка отстранилась.

– Это все ты! Ты накаркал! – крикнула Дроздова и вновь зарыдала.

– Чего я такого опять сделал?

– Ты же сказал, что теперь все мы будем умирать по одному, как герои «Десяти негритят».

Митя только развел руками и повернулся к Звереву. Тот подхватил парня за руку и отвел в сторону:

– У твоей подружки истерика. Все, что она мне сказала, – это то, что вы нашли труп. Теперь давай по порядку, как и почему вы здесь оказались?

Митя напялил очки и надул щеки, отчего стал похож на взъерошенного воробья.

– После разговора с вами мы еще немного посидели и пошли в сторону кремля. Мы двигались вдоль стены и увидели тело лежащего мужчины. Сначала я подумал, что он пьяный, но Анечка решила посмотреть. Когда мы подошли ближе, то увидели кровь.

– Вы подходили к нему? Что-нибудь трогали?

– Я не хотел его трогать, но Анечка вдруг завизжала, схватила меня за руку и закричала, что это Федя. Она тут же бросилась к нему, но я ее оттащил.

– В тот момент он был уже мертв? Ты в этом уверен?

– Он не подавал признаков жизни, все вокруг было в крови. Я стал оттаскивать Анечку, а она рвалась к нему. Я с трудом убедил ее, что этим должны заниматься соответствующие органы.

– Милицию ты вызвал?

– Когда Аня немного успокоилась, я отправил ее в общежитие искать вас, а сам дошел до ближайшей телефонной будки и вызвал милицию и врачей.

Зверев кивнул:

– Хорошо! Забирай отсюда женщин, возвращайтесь в общежитие и особо там не болтайте.

– Думаете, что его убили?

– Вполне вероятно.

– А может, это несчастный случай! Вчера он сильно напился. – Митя отвел взгляд.

– Откуда ты это знаешь?

– Видел его вчера!

Зверев потянул парня за рукав:

– Так, продолжай. Рассказывай, что там у вас случилось.

– А нечего мне рассказывать! Пустите!

Митя вырвал руку и двинулся к стоящим в стороне женщинам.

Когда Митя подошел, Анечка снова набросилась на него:

– Ну что? Ты рад? Я знала, что ты его ненавидишь! Может, это ты его убил?!

– Что ты несешь! – Митя испуганно оглянулся на Зверева.

– Ненавижу тебя!

Малиновская обняла рыдающую Анечку за плечи и потащила прочь. Проводив их пристальным взглядом, Зверев двинулся к работающим на месте происшествия милиционерам.

Костин, Комарик, которого Зверев уже на постоянной основе поручил Вене, прибыли на место происшествия два часа назад и рыскали по кустам в поисках улик. Тут же с оперативниками бродил среди осколков кирпича, битых бутылок и прочего мусора кинолог Гена Логвин со своим старым косматым псом Бармалеем. Главный криминалист Псковского управления милиции Леня Мокришин щелкал фотоаппаратом, собирал и складывал в целлофановые пакеты осколки со следами крови, что-то измерял, записывал.

Первым прибывших милиционеров Зверева увидел возглавлявший группу старший следователь Кравцов и недовольно поморщился:

– Гляньте-ка, наш главный сыщик уже тут как тут. Какими судьбами, товарищ Зверев?

– Ветром занесло, – отмахнулся от Кравцова Зверев и подозвал своих: – Ну, что тут у вас?

– Тело обнаружили Дроздова и Уточкин. Они же позвонили в дежурную часть, они же опознали тело. Это один из наших киношников – главный постановщик трюков Федор Быков. Покойный лежит в нескольких метрах от полуразрушенной стены, лицом вниз. Вокруг бутылочные осколки и большая лужа крови. На шее, в области артерии и на лице множественные порезы. Смерть наступила в результате потери крови.

В этот момент к Звереву и его оперативникам подошел Кравцов:

– И без экспертизы видно, что этот товарищ был пьян. Лично я не исключаю несчастный случай. Тут кругом битое стекло, грохнулся и распорол себе руки и шею.

Зверев в сомнении покачал головой:

– А наш эксперт тоже так считает?

– Тело он не осматривал, это дело врачей.

– А что по поводу времени смерти?

– Часов двенадцать нашему покойничку. Умер он где-то между десятью часами вечера и полночью. Это, конечно, навскидку, подождем, что скажет патологоанатом.

– Подождем. – Зверев посмотрел наверх. – А он не мог со стены сигануть?

– Такой вариант тоже не исключается!

– Сколько здесь?

– Метров восемь, а то и больше! – вмешался в беседу Комарик.

– Если он рухнул оттуда, то наверняка что-нибудь себе сломал – высота-то какая. Визуально можно определить, имеются у него серьезные вывихи или переломы?

– Визуально – нет! Нужно подождать медиков! – пояснил Веня Костин.

– Лично я и без медиков не сомневаюсь, что он упал сверху! – заявил Комарик.

– Ух ты, какой шустрый! Не сомневается он. Почему? – усмехнулся Кравцов.

– Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Комарик подошел к лежавшему на камнях телу и присел рядом. Повсюду были разбросаны осколки, а прямо возле головы покойника валялось горлышко от винной бутылки с окровавленными острыми краями.

– Похоже, именно об этот осколок, – указав на окровавленное горлышко, предположил Комарик, – он себе сонную артерию и порезал.

– Не трогайте ничего пока. Я тут еще не все заснял, – запротестовал Мокришин, видя, как Игорек тычет пальцем в битое стекло.

Зверев отозвал Игорька в сторону:

– Пусть работает, а ты нам на словах расскажи.

– Вот, посмотрите! Видите, подошвы его ботинок?

– Видим. И что с ними не так?

– Тут повсюду битое стекло. Его так много, что пройти к тому месту, где он лежит, не наступив на осколки, просто невозможно. У покойника руки и лицо изрезаны, одежда тоже, а подошвы ботинок целехонькие.

– Молодец, вундеркинд! – Зверев усмехнулся. – Похоже, придется забираться на стену.

Построенные славянами-кривичами[3] еще в девятом веке крепостные стены вместе со своими воротами и башнями, местами неоднократно разрушенные, предстали перед глазами майора во всей своей красе. Наспех выстроенная часовня, мост и река – все это, казалось, можно было достать отсюда рукой. Так же хорошо просматривались Ленинская площадь и строения бывшего Мирожского монастыря, в котором в настоящее время проживали замешанные в грандиозном скандале московские деятели искусств.

Со стороны реки дул прохладный ветерок. Над головой пролетела стайка уток и исчезла вдалеке. Зверев набрал в легкие воздух и остановился, чтобы перевести дыхание. По привычке потянулся за сигаретами, но передумал.

Место, откуда мог спрыгнуть или свалиться московский трюкач, они отыскали довольно быстро. Комарик явно рвался вперед, так как ему не терпелось подтвердить свою догадку, но Зверев его осадил:

– Внизу все захламлено, здесь люди определенно бывают реже, так что не затопчи следы.

Вместе со Зверевым и Игорьком наверх поднялся только Веня. Кравцов и остальные остались внизу.

Они остановились как раз над местом, где лежало тело Быкова. Зверев приблизился к краю и посмотрел вниз:

– Если он и в самом деле упал, то – именно отсюда.

Внизу Мокришин по-прежнему щелкал камерой, Гена Логвин сидел на пеньке и читал газету, Кравцов что-то записывал в блокнот.

Зверев присел на корточки и разгреб рукой песок:

– Так, посмотрим, что тут у нас.

Костин и Комарик внимательно следили за действиями сыщика. Вскоре в руках Зверева оказался зеленоватый «кругляш». Майор поспешно стряхнул с него землю.

– Осколок бутылки? – уточнил Костин.

– Если быть точнее, это ее донышко! – Зверев еще раз порылся в земле. – А вот еще осколок.

Он покрутил обе находки перед глазами, вернул их на место и принялся осматривать стену.

– Что там? – нетерпеливо заскулил Веня.

– Да погоди ты! – огрызнулся Зверев, изучая участок поврежденной эрозией кирпичной кладки. – Есть!

Майор выпрямился и отряхнул руки:

– Да уж, наш Игорек оказался прав, так что не зря мы сюда поднимались. Тащите-ка сюда Мокришина и Гену с Бармалеем. – Зверев указал на найденные осколки: – Пусть приобщит это к уликам и выяснит, не совпадают ли эти осколки с горлышком той бутылки, которое вы нашли внизу. Кроме того, пусть возьмет пробы с этого участка стены и выяснит, что это за пятно, – Зверев указал на темное пятнышко на каменной кладке. – Помните горлышко бутылки, о которое наш Быков распорол себе артерию?

– И которое слишком похоже на «розочку[4]», – догадался Веня.

– Вот именно! Так вот, если найденное мною дно и «розочка» являются частями одной и той же бутылки, то я берусь утверждать, что Быков не просто упал – его убили! Гляньте-ка на это пятно – это кровь! Думаю, что дело обстояло так: Быков стоял на самом краю стены, а его убийца – напротив. Убийца разбивает бутылку о стену и бьет ею Быкова в горло. Быков пятится и падает вниз. Убийца бросает вниз свое «оружие», где и без того уже валяется целая куча прочих осколков. «Розочка» летит вниз, но донышко и большая часть разбитой бутылки остаются здесь.

Спустя десять минут, когда оставшиеся члены оперативно-следственной группы поднялись на стену и приступили к работе, Зверев спустился вниз.

Через час он был дома и собирался позвонить Сонечке Мосиной, но не успел. Телефон зазвонил сам. Зверев услышал голос Комарика:

– Собирайтесь, Павел Васильевич, у нас еще один труп. Машина к вам уже едет.

Пока они ехали, уже окончательно стемнело. По дороге Гриша Панюшкин, водитель дежурной машины, увлеченно рассказывал о том, как в субботу они с женой ездили за город к шурину. Там попарились в баньке, отведали забористого первача, а поутру ни свет ни заря шурин, в прошлом фронтовик-зенитчик, потащил Гришу на рыбалку. Гриша, который никогда не считал себя заправским рыболовом, отнекивался как мог. Однако шурин, у которого в голове определенно еще бурлила выпитая накануне самогонка, не желал ничего слышать и потащил Гришу едва ли не силком. Они пришли на озерцо. Треклятые комары и нудное лягушачье кваканье заставили Гришу без устали проклинать неугомонного шурина. Когда же тот расстелил на траве полотенце и выложил принесенные в армейском сидоре шмат сала, выдранный из земли с корневищем пучок зеленого лука и краюху домашнего хлеба, Гриша насторожился. А когда шурин достал два граненых стакана и неполный полуштоф с мутной жидкостью, Гриша и вовсе застонал:

«Не буду я больше пить! И без того голова гудит».

«А чего тут пить? Это же так, для здоровья, вместо микстуры».

Разлив содержимое бутылки поровну, шурин выдохнул, потом медленно выпил. Охая и вздыхая, Гриша в три приема тоже осушил свой стакан. Потом были разговоры о войне и, разумеется, о бабах. Обсудив своих жен и их несносную натуру, Гриша и его бесшабашный шурин взялись за удочки. Когда Гриша умудрился вытянуть из-под старой коряги трехкилограммовую щуку, он уже радовался как ребенок. Одним словом, благодаря принесенному шурином полуштофу и хорошему клеву поездка, по словам Гриши, удалась на славу.

Зверев слушал усатого водилу вполуха, то и дело кивал и гадал при этом, кто же на сей раз стал жертвой загадочного убийцы. Когда Комарик позвонил и сообщил об очередном трупе, Павел Васильевич там взбеленился, что не удосужился даже уточнить подробности, и яростно бросил трубку на рычаг.

Сейчас он пытался думать о Сонечке Мосиной и ее сахарных губках, но перед глазами почему-то появлялось безжизненное тело Федора Быкова и его пробитая осколками гортань.

Когда Гриша стал рассказывать, как жена шуряка, бульбашка, после удачной рыбалки, помимо сваренной в котелке ухи, нажарила им целую гору драников с тмином, Зверев совсем затосковал. Поужинать он, разумеется, не успел и сейчас очень жалел об этом. Когда они подъехали к общежитию, Зверев вышел из машины, в сердцах матеря про себя Гришу с его рассказами о разных вкусностях, которыми его потчевали гостеприимные деревенские родственники.

У порога на лавочке майора поджидал Игорек. Парень клевал носом, но, услышав скрип тормозов, быстро вскочил и поправил очки.

– Ну и денек сегодня выдался, товарищ майор! Просто жуть. А меня Петрович сюда посадил, велел вас встретить.

– Какой еще Петрович? – не сразу сообразил Зверев.

– Старший лейтенант Костин.

Зверев улыбнулся:

– Это он тебе велел так себя называть?

– Почему же сразу «велел»? Я сам его так звать стал. Он же вас Василичем называет, потому что вы у него непосредственный начальник. А у меня непосредственный начальник – старший лейтенант Костин. Вы же сами его ко мне приставили, чтобы я у него учился. Вот я и решил Вениамина Петровича просто Петровичем называть. Он вроде не возражает.

Зверев рассмеялся:

– Ну, если так… Как вы, кстати, ладите? Не обижает тебя твой новый наставник?

Игорек привычным движением поправил очки:

– Ругает иногда, но учит хорошо! Так что я не жалуюсь!

– Ладно, показывай, что там у нас снова случилось.

Они поднялись на второй этаж и вошли во вторую дверь по левой стороне длинного коридора.

Комната, как и все прочие в этом переоборудованном под жилье помещении, была довольно тесной. Скудная мебель, пара цветочных горшков на подоконнике, раскрытое окно. Помимо расправленной кровати в комнате имелись одежный шкаф, пара стульев и стол, за которым восседала жертва. Стройное гибкое тело, правильные черты лица, выразительные приоткрытые глаза, уставившиеся в пустоту.

Зверев прищурил глаза и почему-то вспомнил Сонечку Мосину. Сегодняшняя жертва неизвестного убийцы, несомненно, при жизни была гораздо красивее его новой подружки, но сегодня эта красота уже не радовала глаз – она пугала. Майор потянулся за сигаретами, щека его дернулась, он на мгновение замер. Еще одна смерть, ему ли к этому привыкать? Однако чувство необъяснимой вины, которое он вдруг испытал, тут же вывело сыщика из себя.

Он что-то недоглядел, недоработал, не предугадал!

Возможно, именно из-за этого он снова увидел смерть. Будет она последней или же этот заносчивый юнец Уточкин был прав, вспоминая про «Десять негритят»?

Голова женщины откинулась назад, рот был слегка приоткрыт, губы искривлены судорогой – все, что с ней сделала смерть, превратив живое тело в холодную статую и отняв то, чем при жизни она могла привлекать и дарить радость. Бледная кожа, на лице ни грамма косметики. Длинные светлые волосы спадали на плечи, прикрывая полуобнаженную грудь. Халат на груди был распахнут, на столе лежал узкий клочок бумаги.

Зверев подошел и прочел написанное:

«Все кончено, я ухожу навсегда. М.Ж.».

Рядом лежали перо и чернила. Тут же на столе было то, что определенно могло многое прояснить, – лабораторная баночка с белым порошком. От одного вида этого порошка Зверев почувствовал себя неуютно и выругался. Если это тот самый рицин, почему же его не нашли при обыске? В углу, на коврике, валялся опрокинутый граненый стакан.

В маленькой комнате с сиреневыми обоями орудовали Кравцов, Дима Евсеев и Леня Мокришин. Эксперт-криминалист, согнувшись над столом, с неподдельным интересом рассматривал стоявшую на столе склянку.

– Рицин? – поинтересовался Зверев.

– Экспертиза покажет, – ответил Мокришин.

Зверев повернулся к Кравцову, тот сообщил:

– Убитая – Марианна Жилина, актриса. Смерть наступила примерно сутки назад.

– То есть вчера, в ту же ночь, когда убили Быкова.

– Мы нашли письма! – пояснил Евсеев и протянул Звереву целую кипу. – У Качинского и Жилиной, вне всякого сомнения, был роман, но в последнее время наш режиссер решил бросить свою подружку. Адреса на конвертах отсутствуют, несколько штук не распечатаны.

– Скорее всего, Марианна просто подбрасывала конверты своему любовнику, – предположил Кравцов.

– Или подсовывала под дверь, – догадался Зверев.

Он бегло прочел несколько писем. Во всех Жилина писала о своих страданиях, винила Качинского в том, что тот ее бросил, иногда даже грозила. Во всех своих бедах она также винила Рождественскую.

– Заметьте, все конверты одинаковые, – продолжил Евсеев. – На них даже одинаковые марки.

Зверев еще раз перебрал конверты, на всех была наклеена марка с изображением великого русского полководца Михаила Кутузова.

– Год издания – тысяча девятьсот сорок пятый, год Победы.

– А также двухсотлетия со дня рождения Кутузова, – добавил Евсеев. – Именно в его честь и выпущена эта марка. Стоимость марки – тридцать копеек. Вот только что это нам дает?

Зверев пожал плечами:

– Пока не знаю.

В беседу снова вмешался Кравцов:

– Я уверен, что на этот раз мы имеем дело с самоубийством.

– А ты не торопишься? – поинтересовался Зверев.

– Посуди сам!

– Разумеется. Банка с ядом, опрокинутый стакан, предсмертная записка. Ты ведь не станешь спорить, что у Жилиной были все основания покарать бывшего любовника. Я полагаю, что дело обстояло так: сначала Жилина отравила Качинского, потом выпила яд сама. Дело об убийстве можно закрывать.

– А кто же тогда убил Быкова?

– Та же Жилина. Зачем она это сделала, я пока не знаю, но, думаю, мы со временем это выясним. К тому же твоя версия, что Быкова зарезали горлышком от бутылки, пока еще не подтверждена. Быков был пьян и мог упасть сам… Говорю же, это вполне мог быть несчастный случай!

Зверев усмехнулся и повернулся к Евсееву:

– А где у нас Костин?

– Он в двенадцатой, там живет актер Семин. Он играет сотника Платона, это он обнаружил труп.

– Что ж, вы тут работайте, а я, пожалуй, тоже навещу Семина.

Зверев прошел по узкому коридору. Дверь в двенадцатую комнату была не заперта. Майор увидел сидящего на стуле Веню и Комарика, который стоял у окна, опершись на подоконник, и внимательно рассматривал глиняный горшок, в котором прорастало растение с длинными колючими листьями.

Увидев Зверева, Веня встал, Игорек же по-прежнему не отрывал взгляда от стоявшего на подоконнике растения.

Семин – высокий, кареглазый, немного нескладный брюнет с правильными чертами лица – сидел на кровати, скрестив руки на груди. На вид ему было чуть больше тридцати. Плавные и неторопливые движения, прямая спина, чуть приподнятый подбородок. Все это, в совокупности с белой рубашкой, наглаженными до остроты брюками и почти новыми замшевыми туфлями, свидетельствовало о необычайной аккуратности или, скорее даже, чопорности этого человека.

– Как дела? – поинтересовался Зверев.

– Работаем, – ответил Веня.

Зверев не подумал представиться и без приглашения уселся на один из стульев. Семин скривил лицо, было видно, что подобные поступки он не одобряет.

«Вот кто у нас маменькин сынок», – подумал Зверев и достал сигареты.

– Простите, а вы не могли бы здесь не курить? – попросил Семин.

Зверев хмыкнул и убрал пачку в карман.

– Расскажите, при каких обстоятельствах вы обнаружили труп Жилиной.

– Вообще-то я это уже рассказал вот этим двум товарищам, – заявил Семин.

– Значит, расскажете еще! – глаза Зверева недобро сверкнули.

Семина передернуло, он сцепил руки в замок и хрустнул пальцами.

– После того как мы узнали о смерти Всеволода Михайловича, у нас тут же появилось много свободного времени. На это мы никак не рассчитывали – привыкли, что при Качинском ни у актеров, ни у съемочной группы свободного времени просто нет. Обычно мы учим роли, тренируем перед зеркалом жесты и мимику, отрабатываем движения. Теперь же мы все просто сидим в своих комнатках, как мыши, и чего-то ждем. Так вот, просидев целый день здесь, я решил написать письмо своей маме, рассказать о случившемся и о том, что теперь нам наверняка придется здесь задержаться.

Зверев внутренне ухмыльнулся. Его версия о маменькином сынке подтвердилась.

– Ваша мама живет в Москве? – уточнил Зверев.

– Да.

– Письма идут долго. Почему вы не отправили телеграмму?

– Как вы это себе представляете? В телеграмме же много не напишешь. И что бы я ей написал? «Качинский отравлен, съемки отложены. Придется задержаться»?

– Получив такое сообщение, мама начала бы волноваться, – догадался Зверев.

– Разумеется! Я не хочу волновать маму, у нее больное сердце.

– Вы женаты?

– Нет.

– И живете с мамой?

– Да. Это имеет отношение к делу?

Зверев пожал плечами и посмотрел на Комарика, тот по-прежнему рассматривал цветок.

– Я пока не встретил женщину, с которой хотел бы завести семью.

– Я тоже не женат, так что ничего страшного – это дело наживное. Давайте про письмо.

– Так вот. Когда я ехал сюда, я думал, что наша поездка продлится недолго, и поэтому не прихватил с собой ни конвертов, ни бумаги, ни чернил. Сначала я решил сходить в город и купить все необходимое, но вдруг вспомнил, что видел накануне в руках Марианны Жилиной чистый конверт. Я решил, что у нее наверняка есть еще.

– А вы знали, кому Жилина писала письма?

– Нет! Я просто случайно увидел у нее конверт.

– Хорошо, продолжайте.

– Когда я подошел к комнате Марианны, я постучал, но мне никто не открыл. Я толкнул дверь и понял, что она не заперта. Я окликнул Марианну, но мне никто не ответил. Тогда я вошел и увидел Жилину, сидящую за столом. Я сразу понял, что она мертва, и выскочил из комнаты.

– Кому вы сообщили об увиденном?

– Дорохову! Он и вызвал милицию.

Зверев снова посмотрел на Комарика и, увидев, что тот все еще изучает цветок, крикнул:

– Игорек! Оставь в покое свой столетник и включайся в работу.

– Это не столетник, а алоэ, – поправил майора Семин. – Этот цветок подарила мне моя мама, и я всегда вожу его с собой. Это, если хотите, своего рода талисман.

Игорек оживился:

– У меня тоже есть талисман – модель парусника. А что касается растения, то товарищ Семин прав – это алоэ.

– Ох уж эти мне ботаники! – ухмыльнулся Веня.

– Если бы не мои познания в ботанике, вы бы не узнали, откуда берется рицин, – напомнил Игорек и поправил очки.

– Ладно! – огрызнулся Зверев и снова насел на Семина: – Скажите, а вы не могли бы припомнить, при каких обстоятельствах вы видели в руках у Жилиной конверт.

Семин манерно пригладил волосы.

– Я прекрасно это помню. Я видел у Марианны конверт как раз накануне смерти Качинского.

– В тот день, когда вы все собрались в фойе?

– Да. Когда наше совещание закончилось, я вернулся к себе, чтобы повторить текст, но не успел даже дойти до шкафа, потому что в дверь постучали. На пороге стояла Таисия. Она сказала, что принесла мне одну книгу, которую я давно у нее просил.

– Вы любите читать? И что же вы читаете?

– Я читаю в основном специальную литературу! Книга, которую мне принесла Таисия, – по истории. Так вот, в тот самый момент, когда я вышел в коридор, мимо нас прошла Марианна, и в руке у нее был конверт.

– А куда она шла?

– Сначала она прошла в сторону фойе, потом вернулась к себе.

– А конверт у нее когда появился?

– Простите?

– Я спрашиваю, был ли у нее конверт, когда он возвращалась в фойе, или вы его увидели, когда она шла к себе?

– Простите, но этого я, к сожалению, не помню.

– Что было потом?

– Потом Таисия ушла, а я вернулся к себе.

– Вы не возвращались в фойе?

– Нет.

– А Рождественская?

– Понятия не имею.

– Ну что ж, с этим все ясно. Продолжайте, – Зверев поднялся и вышел в коридор.

Оставив Веню и Комарика фиксировать показания Семина, Павел Васильевич вышел на улицу. На небе горели звезды, пахло асфальтом. Из окошка Аглаи Малиновской, несмотря на поздний час и не располагающие к веселью обстоятельства, слышалась музыка. Зверев усмехнулся: у нее в подъезде убита девушка, а она слушает Ива Монтана, и все ей, кажется, нипочем. Нет, она не знойная, она – железная дама, и не всякому поэту такая по зубам.

Зверев выкурил сигарету и вновь почувствовал чувство голода.

«Ладно, хватит на сегодня, – сказал он сам себе, – с остальными побеседуем завтра».

Зверев еще раз обернулся. В окошке, расположенном между окнами Дорохова и Малиновской, горел свет. Кто там живет? Рождественская? Выходит, она тоже еще не спит!

Немного поразмыслив, майор вернулся в подъезд, поднялся на второй этаж и постучался в семнадцатую комнату. Открыла ему высокая молодая женщина в темно-синем халате.

– Я из милиции! – представился Зверев. – Понимаю, что поздно, извините, но у вас горел свет.

Женщина устало кивнула и жестом пригласила гостя войти.

– Вы тот самый сыщик, о котором в последнее время все только и говорят? Кажется, ваша фамилия Зверев?

Павел огляделся. Комната Рождественской, как и все прочие, где он уже побывал, была небольшая. Стандартный набор мебели, расправленная кровать, на журнальном столике – нераспечатанная бутылка «Мукузани».

Зверев взял в руку бутылку и внимательно ее осмотрел.

– Хотите выпить? – поинтересовалась хозяйка.

– Обычно я стараюсь не пить на работе, но поскольку мой рабочий день уже закончился… А вы выпьете со мной, если я соглашусь?

Рождественская рассмеялась:

– Вообще-то я редко пью, но раз уж вы ради меня делаете исключение, то, пожалуй, выпью с вами полбокала.

– У вас есть штопор? – Зверев огляделся по сторонам. – А еще, если честно, я бы чего-нибудь съел.

– Я стараюсь не есть на ночь, это вредно, поэтому могу предложить вам только фрукты.

– Давайте, что есть.

Пока хозяйка ходила за штопором и резала груши, Павел успел как следует ее рассмотреть. Темные пышные волосы до плеч, рост – не меньше ста семидесяти пяти сантиметров. Темные, дугами брови, огромные глаза и тонкие губы.

Разглядывая украдкой молодую женщину, Зверев вполне понимал, отчего это известный режиссер вдруг позабыл всех своих прежних фавориток. Жилина была красива, но эта… Так вот она какая – восходящая звезда, которая, по словам Марианны Жилиной, совсем вскружила Качинскому голову.

Майор закусил губу. Митя Уточкин явно лукавил, когда говорил, что на «Мосфильме» таких, как Таисия Рождественская, хватает. Павел ни разу не был на «Мосфильме», но почему-то сделал именно такой вывод.

Хозяйка наполнила бокалы и подала один Звереву, тот на секунду замешкался.

– Не бойтесь, оно не отравлено, – Рождественская смотрела на ночного гостя с каким-то особым прищуром, и Зверев понял, что его тоже изучают.

– Товарищ Рождественская…

– Можно я буду звать вас по имени?

– Конечно, Таисия! А вы, кстати, можете называть меня Павлом, – Зверев отпил из бокала и откусил кусочек груши.

– Так что вы хотели у меня спросить, Павел?

Зверев залпом допил вино, его собеседница сделала небольшой глоток.

– Я сейчас пытаюсь восстановить события позавчерашнего дня. В тот день Качинский организовал собрание в фойе. Вы тоже были на нем?

– Разумеется!

– Я только что беседовал с Семиным, и он мне сказал, что после того, как собрание закончилось, Жилина зачем-то возвращалась в фойе.

– Возвращалась? Не совсем вас понимаю…

– Семин видел, как Жилина возвращалась в фойе после собрания. Еще Семин сказал, что вы тоже ее видели.

Женщина сделала еще один глоток.

– Да, я видела в тот день Марианну в коридоре, когда она прошла мимо нас.

– Мимо вас?

– После собрания я зашла к себе и решила занести Юре одну книжку. Это «Хроники Российского государства писателя Андрея Пчелинцева». Довольно старая книга, в ней очень подробно описаны уклад и обычаи Российского государства во времена правления Ивана Грозного. Юрий уже давно просил ее у меня почитать. Когда совещание закончилась, я занесла ему книгу, и, пока мы стояли в коридоре, мимо нас действительно проходила Марианна.

– Она прошла в сторону фойе или туда и обратно?

– Туда и обратно.

– А сколько времени она провела внизу?

– Не больше минуты.

– Семин сказал, что в руках у нее был конверт. Вы тоже его видели?

Рождественская нахмурила брови:

– Нет, я не видела никакого конверта. Подождите… Я, кажется, вспомнила! Когда Марианна возвращалась, в руках у нее был лист бумаги.

– Лист бумаги? Какой лист?

– Обыкновенный лист бумаги, свернутый в трубочку. Да-да! Я это точно помню!

– А конверта не было?

– Может, и был, но я его не видела! Вот лист бумаги точно был!

Зверев хмыкнул: час от часу не легче, и задал следующий вопрос:

– У вас с Семиным хорошие отношения?

– Обычные.

– Он интересный мужчина, я бы даже сказал красивый…

Рождественская рассмеялась:

– Неужели вы не знаете, что для женщины в мужчине главное не красота?

– А что же?

Глаза молодой актрисы сверкнули, она отвернулась:

– Наверное, сила и надежность! Если вы говорили с Юрой, то наверняка заметили, что он не такой. Давайте сменим тему!

Зверев пожал плечами, подошел к журнальному столику и снова пополнил бокалы.

– Хорошее вино! Где вы его берете?

– Это подарок Всеволода Михайловича.

– Качинский подарил вам бутылку?

– Он предложил ее распить, но я ему отказала…

– Не стали пить с ним вино?

– Не стала! Я вообще не особо часто пью, а уж пить в обществе Качинского… – женщина поморщилась. – Вы уже со многими успели поговорить, так что вам наверняка известно, что тут обо мне судачат. Все наши считали меня любовницей Качинского, а уж что касается Жилиной… Марианна просто с ума сходила от того, что Качинский отдал мне главную роль и оказывал знаки внимания.

Зверев кашлянул и сделал большой глоток.

– Извините, конечно, но я просто обязан это спросить…

– …была ли между мной и Всеволодом Михайловичем любовная связь?

– Да.

– Ничего такого не было. Он пытался сблизиться и делал это довольно активно, но я решительно это пресекала.

Зверев снова покашлял.

– Так ли это? Я слышал, многие молодые актрисы не смогли устоять перед чарами знаменитого режиссера.

Глаза Рождественской опять сверкнули, она поставила бокал на столик:

– А я смогла!

– Тогда расскажите, как все началось.

Она встала, подошла к окну и быстро заговорила:

– Я с детства мечтала стать актрисой, поэтому после школы подала документы в Институт кинематографии. Пусть и с трудом, но мне удалось туда поступить…

– Вы окончили ВГИК?

– Да. Однако до недавних пор я смогла сыграть лишь несколько незначительных ролей. Я приходила на пробы, но, очевидно, сказывалось отсутствие опыта – мне не предлагали ничего достойного. Когда я попала на студию, где проходил отбор актеров для этого фильма, я попробовалась на одну из второстепенных ролей. Когда Качинский меня увидел, он тут же попросил меня прочесть несколько монологов из текста и сказал, что я буду играть Дарью.

– Вот так, сразу?

– Да, вот так вот сразу, – Рождественская усмехнулась. – Все случилось слишком быстро, так же быстро все и кончится.

– Вы хотите сказать, что теперь, когда Качинского не стало, вас могут снять с роли?

– Я была почти в этом уверена и вчера уже хотела начать собирать вещи, но меня убедили подождать с отъездом.

– Кто?

– Сначала Горшкова, потом Головин.

– Перед своим отъездом?

– Да. Он сказал, что приложит все усилия, чтобы новый режиссер оставил меня в картине. Я не особо в это верила, однако сейчас…

– …у вас появилась некоторая надежда.

Рождественская невесело улыбнулась:

– Вы же прекрасно понимаете, о чем речь. Я имею в виду смерть Марианны.

– Получается, что у вас был повод желать ее смерти…

– Получается, что так. Марианна ненавидела меня, я, соответственно, тоже не испытывала к ней особой симпатии. Теперь же, после ее самоубийства, у меня гораздо больше шансов на то, что какой-нибудь Гордиевич лишит меня заветной роли.

– Может, все еще обойдется?

Рождественская опустила глаза, из ее груди вырвался легкий стон:

– Все наши меня не любят. А теперь, после самоубийства Марианны, меня будут еще и винить в ее смерти. И уж поверьте, постараются настроить против меня новое начальство…

– А почему вы так уверены, что Марианна покончила с собой?

– Все так считают. Когда Семин обнаружил труп Жилиной, тут такое началось…

– Что началось?

– Все столпились у ее дверей, но Дорохов закричал, чтобы никто в комнату не входил до прибытия следственной группы. Все вроде бы разошлись, но я точно знаю, что туда входили.

– Кто входил?

– Точно не знаю, но, так как я живу рядом, я слышала, как скрипнула дверь. – Она вылила остатки вина в свой бокал и тяжело вздохнула: – Знаете, с непривычки я, кажется, слегка подустала, поэтому давайте заканчивать.

Зверев поставил бокал на стол и поднялся:

– Последний вопрос. Вы сказали, что видели, как Жилина после собрания возвращалась в фойе. А вы сами туда не возвращались?

– Нет.

– А не припомните, кто в тот вечер уходил из фойе последним? Когда вы уходили, там еще кто-то оставался?

– Почему не припомню? Я очень хорошо помню, кто ушел последним.

– И кто же? – насторожился Зверев.

– Я. А почему вы спрашиваете?

Когда в очередной раз Зверев вошел в кабинет начальника милиции с двадцатиминутным опозданием, Корнев тут же набросился на него:

– Где тебя носит?

– Не начинай, – процедил Зверев и пронзил полковника взглядом, от которого всем, кроме Кравцова, стало не по себе.

Корнев что-то пробубнил себе под нос, Костин и Комарик переглянулись, а Кравцов нехорошо усмехнулся. Следователь похлопал рукой по папке с материалами уголовных дел, лежащих перед ним, и вкрадчиво спросил:

– Павел Васильевич, протокол допроса Семина, составленный старшим лейтенантом Костиным, уже у меня. Насколько я понимаю, вы вчера тоже общались с Семиным?

– И что с того?

– То есть вы не станете оспаривать, что Марианна Жилина возвращалась в фойе общежития в день, когда, по нашим предположениям, в пачку с содой, оставленной Горшковой, кто-то подсыпал яд?

– Не стану, – буркнул Зверев.

– А что, Рождественская подтвердила слова Семина? Насколько я знаю, вчера ночью вы наведывались к ней…

– Наведывался? Ночью? – стал закипать Корнев.

– Не беспокойтесь, товарищ полковник, – с ухмылкой вступился за майора Кравцов. – Павел Васильевич просто проводил допрос свидетеля. Я уверен, что сегодня он задержался как раз потому, что писал рапорт о проделанной работе. Вы ведь наверняка принесли этот рапорт, товарищ майор!

– Нет, не принес.

– Почему не принес? – рявкнул Корнев.

– Не успел дописать.

– Не переживайте, товарищ полковник, – стараясь успокоить Корнева, опять вмешался Кравцов. – Я не сомневаюсь, Павел Васильевич обязательно допишет свой рапорт, чтобы мы смогли приложить его к материалам дела. Я уверен, что майор Зверев вчера провел определенную работу и выяснил у Рождественской все, что было нужно. Не вино же они пили в ее комнате…

– Что? – Корнев снова стал заводиться.

«Вот же сука! Откуда он про вино узнал? – скрипя зубами, гадал Зверев. – Разве что шофер Панюшкин проговорился. Он наверняка почувствовал запах, когда вез меня домой».

– Итак, – продолжил Кравцов как ни в чем не бывало, – Павел Васильевич, вы же подтвердите, что Рождественская рассказала вам о том, что Марианна Жилина после собрания возвращалась в фойе и вполне могла подсыпать яд в пачку с содой.

– Рождественская подтвердила слова Семина о том, что Марианна зачем-то ходила в фойе.

– Ну что ж, а теперь давайте перейдем к делу, – Кравцов с торжествующим видом оглядел присутствующих, подмигнул зачем-то Комарику. – Итак, товарищи! Дело, которое в последнее время наделало столько шума и вызвало напряжение не только у нас в управлении, но и в главке, я предлагаю считать закрытым. Убийца столичного режиссера выявлен – это Марианна Жилина. Эта женщина была любовницей Качинского, но он бросил ее, увлекшись другой. Речь идет о молодой актрисе Таисии Рождественской. Жилина всячески пыталась вернуть свою любовь, писала Качинскому письма, в которых просила его бросить новую любовницу и вернуться к ней. В письмах Жилиной к Качинскому есть места, которые можно трактовать как угрозы. Поняв, что Качинский к ней охладел окончательно, Жилина раздобыла яд и отравила бывшего любовника. Потом, оставив предсмертную записку, заперлась в своей комнате и отравилась сама. Такие вот шекспировские страсти.

– Вообще-то Жилина не запиралась, – тихо проговорил Зверев.

Кравцов свысока посмотрел на майора и с видом победителя беззвучно рассмеялся:

– Ах да, простите! Я хотел сказать, что Жилина покончила с собой, забыв запереть дверь. Но это сути не меняет…

– А мне кажется, меняет! – уже громче заявил Зверев.

– Это почему же?

– Потому что если бы Жилина действительно заперлась, то версия о самоубийстве была бы более правдоподобной. А раз дверь была не заперта, значит, Жилину могли убить. Убийца вошел в дверь, убил Марианну и обставил все так, чтобы мы подумали, что актриса сама свела счеты с жизнью.

– Если есть что сказать, говори! – процедил Корнев.

Зверев ухмыльнулся и тоже подмигнул Комарику.

– То, что Жилина возвращалась в фойе и могла подсыпать яд, ровным счетом ничего не доказывает.

– Почему? – воскликнул Кравцов.

– Потому что, помимо Жилиной, яд мог подсыпать кто угодно. Рождественская сама призналась, что вышла из фойе последней. Анечка Дроздова забыла там тетрадку и тоже возвращалась. Малиновская забыла на стуле сигареты и тоже могла сыпануть в пачку яд. Я уже не говорю о Горшковой, которая могла выдумать всю эту историю про забытую пачку, чтобы обелить себя. Что же касается Дорохова, Уточкина и Семина, которые вроде бы не возвращались, то это лишь их утверждение – не более того. Любой из них мог соврать, и у нас пока нет оснований это исключить. Есть еще Быков, костюмерша Фирсова, кто там еще?.. Теперь что касается всего остального. Ты предположил, что я опоздал на совещание из-за того, что писал рапорт о допросе Рождественской, но это не так. Я был занят другим.

– Чем?

– Просидел в подвале у Мокришина и ждал заключения экспертизы.

– Дождался?

Зверев бросил на стол лист бумаги:

– На, читай!

Кравцов нацепил очки, взял заключение и быстро его прочел.

– Здесь написано, что в крови Жилиной обнаружен рицин. Тебе что, этого мало?

Зверев улыбнулся:

– Читай внимательно! Яд обнаружен в крови, но не в желудке.

– И что это значит?

– А то, что в стакане, который стоял на столе, действительно был рицин, но Жилина не пила из него.

– Как же яд попал в кровь?

Зверев повернулся к Комарику:

– А ну, всезнайка, поясни, как можно отравиться рицином, чтобы он попал в кровь, минуя желудок.

Игорек поправил очки:

– Отравиться рицином можно через легкие.

– Вот именно! Когда я прочел заключение судебно-медицинской экспертизы, – Зверев вынул из кармана еще один лист и положил его на стол перед Кравцовым, – я прочел, что на теле Жилиной, а именно на шее и на скуле, имеются незначительные кровоподтеки. При первичном осмотре мы их не заметили, но патологоанатом описал их точно.

– Что это значит?

– А это значит, что логично было бы предложить, что Жилина не пила раствор с рицином, как это нам пытался внушить убийца, подбросив стакан. Убийца стоял у Жилиной за спиной, одной рукой удерживая ее за шею, а другой прижимал к ее лицу полотенце или платок, пропитанный рицином. Вдохнув смертельные пары, женщина потеряла сознание и отключилась. Не приходя в себя, она умерла, а убийца спокойно доделал свое дело. Он наполнил стакан водой, сыпанул в него рицин и бросил на пол. Потом он поставил на стол банку с оставшимся ядом и удалился.

Кравцов прищурился:

– А как же предсмертная записка? Или ты будешь утверждать, что она написана не Жилиной?

– Нет, не буду! Точнее, не буду утверждать, что написана, а вот то, что этот клочок бумаги является запиской, буду. – Зверев снова достал из папки лист бумаги. – Это заключение графической экспертизы. То, что нам подсунул убийца, действительно написано рукой Марианны Жилиной.

– И?

Зверев достал еще один листок.

– Вот записка, которую мы нашли на столе у нашей так называемой самоубийцы: «все кончено, я ухожу навсегда. М.Ж.». А это одно из писем Жилиной, которые Дима Евсеев нашел у нее в комнате, вот, прочтите.

Костин, который сидел ближе всех к майору, взял в руки письмо и прочел: «Дорогой мой любимый и единственный, Всеволод! Я очень страдаю из-за того, что ты по-прежнему избегаешь меня. Эта Рождественская совсем вскружила тебе голову, и поэтому я решила покинуть съемочную площадку. Видеть тебя с другой просто невыносимо. Теперь, когда все кончено, я больше не стану у тебя играть, все кончено, я ухожу. М.Ж.».

Веня посмотрел на Зверева:

– И что?

Зверев попросил у Корнева ножницы, отрезал нижнюю часть листка и протянул Вене:

– Прочти!

– «…все кончено, я ухожу. М.Ж.», – прочел тот.

– Ну чем тебе не еще одна предсмертная записка? Не особо отличается от той, что мы нашли на столе. Там нашли целую кучу писем, с которыми можно было провернуть подобный трюк. Если мы внимательно прочтем все письма Жилиной, то нетрудно будет отметить, что наша актриса не страдала от незнания грамматики. Все послания Жилина пишет без ошибок. Однако в ее «предсмертной» записке ошибка есть.

Зверев взял из папки Кравцова клочок бумаги, который был приобщен к делу как «предсмертная записка» Жилиной, и протянул записку Комарику:

– Ну, грамотей, что скажешь?

Игорек поправил очки и заявил:

– Записка Жилиной является предложением, а значит, должна начинаться с прописной буквы. В нашем случае послание начинается со строчной буквы, что определенно идет вразрез с правилами грамматики…

– …и подтверждает мою догадку о том, что записку нам подбросили, – заключил Зверев.

С тех пор как Зверев стал начальником отдела, ему выделили небольшой, но все-таки отдельный кабинет. Однако большую часть рабочего времени Павел Васильевич любил проводить в кабинете оперативного отдела. Именно здесь когда-то находилось его основное рабочее место, именно здесь сейчас работали все его сотрудники.

Одиночества ему и без того хватало. Поэтому Зверев, официально переехав в новый кабинет, все же застолбил за собой один из столов в старом помещении. Здесь он обычно не только возился с бумагами, но и гонял чаи, обменивался шутками, подтрунивал над товарищами или, что все-таки было нечасто, устраивал подчиненным очередной разнос.

Сегодня же, выйдя из кабинета Корнева, майор направился к себе и заперся на ключ. Сегодня ему нужно было подумать, а это требовало тишины.

Устроившись поудобнее, он закурил и открыл ту самую папку, с которой только что ходил к Корневу. Еще раз прочитав заключение судебно-медицинской экспертизы по Жилиной, он взял в руки следующий документ:

На следующее утро он проснулся в половине десятого и решил не ехать в управление, а сразу направиться в общежитие, где обитали киношники. Сварив кофе и позволив себе съесть шикарный завтрак – яичницу из трех яиц и бутерброд с сыром, Зверев вышел из дома.

В автобусе он снова перебирал в памяти фамилии актеров, с которыми собирался встретиться. Зотов, Черноусов, Шахов и Фирсова. С кого же из них начать? Зверев решил, что, скорее всего, первой будет женщина – главный костюмер проекта Маргарита Юрьевна Фирсова, которую Малиновская назвала «темной лошадкой».

Однако планам Зверева было не суждено сбыться и очередность запланированных бесед нарушилась.

Пройдя по запыленной дорожке вдоль дамбы, Зверев вошел в ворота бывшего монастыря, миновал сад и колокольню, и тут его окликнули.

– Товарищ! Простите, я почему-то был уверен, что вы сегодня придете, и решил подождать вас здесь.

Слегка полноватый и довольно высокий мужчина в легком костюме и шляпе стоял возле полусгнившей времянки с прохудившейся крышей и рассматривал висевший на ее двери амбарный замок.

Павел подошел ближе.

– Вы ведь тот самый майор Зверев, который расследует все эти убийства, верно? – спросил мужчина в шляпе и отломил от стены кусок штукатурки.

– А вы Зотов?

Мужчина протянул ему руку:

– Михаил Андреевич! Я играю роль боярина Пыхова, изменника, который собирается открыть полякам городские ворота и взамен просит особой чести породниться с гетманом Замойским.

– …выдав за него свою племянницу Дарью?

– Совершенно верно. Так уж случилось, что именно мне досталась в этом фильме весьма значительная, но не самая почетная роль. Ведь я играю злодея и негодяя, – Зотов хохотнул. – Хотя, если честно, мне, как правило, почти всегда приходится играть отрицательных персонажей. Это, конечно, не всегда приятно, но я с этим уже давно смирился. Злодеев ведь тоже нужно кому-то играть.

– И нужно уметь их играть!

– Вот именно! Но речь сейчас не об этом.

– А о чем? Вы сказали, что ждали меня. У вас что-то важное?

Зотов достал из кармана пачку «Дуката» и предложил Звереву.

– У меня свои, – ответил майор и вынул свою неизменную «Герцеговину Флор».

Оба закурили.

– Я не уверен, что мое сообщение окажется важным, поэтому для начала давайте я отвечу на вопросы, которые вы задаете моим коллегам.

Зверев усмехнулся:

– То есть вам эти вопросы известны?

– Разумеется! Я уже побеседовал с Горшковой, Дороховым, Малиновской и Семиным. Вы всех расспрашиваете о том, кто ушел с того совещания последним и кто потом возвращался в фойе. Если я правильно понял, вас интересует, кто мог подсыпать в забытую на подоконнике пачку с содой яд, от которого умер Качинский.

– Вы знаете про забытую пачку, но откуда? Горшкова проболталась?

– Нет! Я попытался с ней об этом поговорить, но она ушла от ответа. Я так понимаю, что это вы велели ей не болтать на этот счет?

– Допустим. – Зверев выпустил струю дыма. – Так все-таки откуда вы узнали про забытую пачку, если не от Горшковой?

– Я в тот день ушел с собрания одним из последних и видел эту соду на окне. Я тут же пошел в комнату к Горшковой и хотел сказать ей об этом, но ее не было на месте. Позже я узнал, что она была у Головина.

– Ясно. И что потом?

– Потом я ушел к себе и просто-напросто забыл про это. Когда на следующий день я увидел Софью Алексеевну, я вспомнил про забытую пачку и сказал ей об этом.

– А она?

– Поблагодарила и сказала, что сама вспомнила про соду и уже ее забрала. Когда стало известно, что Качинского отравили, я вспомнил об этом и понял, что случилось. Убийца ведь подсыпал яд в пачку с содой, не так ли?

Зверев покачал головой:

– Вы очень догадливы. А вы говорили кому-нибудь о своих догадках?

Зотов потупился:

– Увы…

– Кому?

– Дорохову.

– Только Дорохову и больше никому?

Зотов виновато пожал плечами:

– Только ему – мы ведь с ним приятели.

– А Черноусову и Шахову не говорили?

– Нет! Честное благородное слово! – Зотов вытянулся в струнку, Зверева это слегка рассмешило.

– Ну хорошо! Молчите и дальше. Что же касается Дорохова, то я с ним уже беседовал. Итак, с этим разобрались, теперь – к главному. Что вы все-таки хотели мне рассказать?

Зотов огляделся, бросил на землю окурок и подался вперед:

– Я хотел вам рассказать об одном инциденте, который случился вечером в день смерти Качинского. Когда уже начало темнеть, я решил прогуляться и вышел во двор. Метрах в ста от нашего здания, возле яблоневого сада, на скамейке, я увидел Анечку Дроздову и нашего оператора Митю. Они, как обычно, ругались и о чем-то спорили. Я человек от природы любопытный, к тому же развлечений здесь у нас немного, поэтому, чтобы хоть как-то скоротать время, я решил понаблюдать за ними и спрятался в кустах. Как я уже говорил, они сидели далеко, и я не слышал, о чем они говорили.

– А как же тогда вы поняли, что они ссорятся? – уточнил Зверев.

– Сначала они просто сидели и болтали. Потом Митя вскочил и стал размахивать руками. Мне не раз доводилось видеть, как эти двое ссорятся. Они ведь делают это постоянно. – Зотов снова повернулся к сараю и отломил еще один кусок штукатурки. – Совсем старое и ни на что не годное строение. Интересно, что в нем хранится?

Зверев поморщился:

– Товарищ актер, оставьте в покое штукатурку, давайте по существу.

Зотов отряхнул руки.

– Так вот, когда ссора этих двух голубков затянулась, Митя, которому это все наверняка надоело, махнул рукой и решительным шагом направился в сторону общежития. Он пробежал мимо меня в подъезд.

– А вас он видел?

– Думаю, что нет.

– Продолжайте.

– Когда Митя хлопнул дверью, Анечка все еще сидела на лавке. Я постоял какое-то время и уже собирался уходить, как вдруг из темноты появился Быков. Даже издалека было видно, что он пьяный. Увидев Анечку, Быков подошел к ней и сел рядом.

– А что она?

– Вы ведь наверняка уже знаете, что Митя и Анечка постоянно проводят время вместе. Однако, в отличие от Мити, Анечка не питает к нему настоящих чувств.

– …потому что ей нравится Быков. Мне это известно.

– Вот именно! Анечка и в самом деле была увлечена Быковым, однако он ее игнорировал. Тут же Быков стал приставать к ней, причем, по всей видимости, довольно грубо. Он обнял Анечку за плечи, стал прижимать… Ну, вы понимаете.

– Понимаю. Что дальше?

– Анечка попыталась вырваться, но ей это не удалось. Я, конечно, не герой и связываться с таким сильным мужчиной, как Быков, мне бы не хотелось, но я все же решил вмешаться. Однако меня опередили. Из подъезда вдруг выскочил Уточкин, подбежал и набросился на Быкова с кулаками.

– И вы остались на месте…

– Да. Схватка продолжалась недолго. У Быкова разряд по самбо, поэтому Митя вскоре оказался на земле. Он, видимо, сильно ушибся и не сразу смог встать. Видя, что ее заступник упал, Анечка бросила к нему. Быков только махнул рукой и направился в общежитие. Митя все-таки встал, и они с Анечкой тоже вернулись к себе.

Зверев загасил окурок носком ботинка.

– То, что между Уточкиным и Быковым накануне гибели последнего случился конфликт, – это существенный факт. Спасибо вам, Михаил Андреевич. У вас все?

Зотов закивал, но тут же опомнился:

– Совсем забыл! После того как все разошлись, я тоже вошел в подъезд и столкнулся на лестнице с Шаховым.

Зверев насторожился:

– Вы с ним разговаривали?

– Перекинулись парой слов и разошлись. Он сказал, что хочет прогуляться.

– Не подскажете, в каком он номере?

– В двадцать седьмом.

– Все ясно. Еще раз спасибо.

Оставив Зотова возле все той же полуразрушенной времянки, Зверев двинулся в сторону общежития.

Артур Владимирович Шахов, которому в фильме Качинского была отведена роль хитрого немца Моллера, пытавшегося склонить на сторону поляков псковского боярина Пыхова, оказался беззаботным простаком, что вовсе не соответствовало его киношному персонажу. Привлекательный мужчина лет тридцати пяти, синеглазый и стройный, как кипарис.

Шахов встретил Зверева в синем шелковом халате и шлепанцах.

– Вы, разумеется, тот самый прославленный сыщик по фамилии Зверев, о котором в последнее время все только и говорят. – Шахов продемонстрировал Звереву свою белозубую улыбку и пригласил гостя в комнату.

В номере Зверев почувствовал себя неуютно. Постель была смята, повсюду валялись брошенные вещи, книги и посуда; ящики комода были выдвинуты; на тумбочке, возле опорожненной наполовину бутылки кефира, валялся серый скомканный носок. Шахов, не особо озабоченный тем, какое впечатление произведет на гостя устроенный им беспорядок, снял со спинки одного из стульев висевшую на ней рубашку и предложил майору сесть. Сам тоже устроился в кресле и закинул ногу на ногу.

– Можете звать меня Артуром. А как обращаться к вам? Обязательно звать вас «товарищем»?

– Поскольку вы теперь для меня Артур, можете называть меня Павлом.

Шахов хлопнул в ладоши и откинул назад свою рыжеватую шевелюру:

– Вот и отлично! Не люблю официальщины. Итак, вас наверняка интересует, когда я ушел из фойе, в тот день, когда Сонечка Горшкова забыла там пачку с содой?

– Почему меня это должно интересовать?

– Потому что накануне убийства Качинского Сонечка забыла на подоконнике соду, а убийца подсыпал в нее яд.

– Откуда вы это знаете?

– Зотов сказал.

– Зотов? Может быть, кто другой? Дорохов, например?

– Нет, мне это сказал именно Зотов! Он сказал, что это его версия и наверняка милиция тоже так считает.

– Странно, – удивился Зверев. – Меня он уверил, что не обсуждал с вами эпизод с забытой содой.

Шахов громко рассмеялся и почесал небритый подбородок:

– И вы верите этому болтуну? У Зотова язык как помело! Болтает хуже бабы! А еще он всюду сует свой нос. После того как стало известно, что у нас в общежитии начали убивать людей, Зотов повсюду бродит и разрабатывает собственные версии. Одним словом, играет в сыщика. Вы подождите, он вам еще что-нибудь скоро выдаст.

– Ну что ж, посмотрим. Итак, раз уж вы посвящены в тайну следствия, скажите, когда вы ушли с собрания?

– Одним из первых.

– А кто-то может это подтвердить?

– По-видимому, любой. Наш бедолага режиссер, если честно, был таким нудным дядькой, что долго терпеть его болтовню я не мог. Как только он сказал, что совещание закончено, я тут же убрался восвояси.

– И не возвращались?

– Не возвращался.

– Это кто-нибудь может подтвердить?

– Нет.

– Значит, алиби у вас нет?

– Выходит, что так.

– В таком случае скажите, какие отношения у вас были с Качинским?

– Такие же, как и у большинства, – отвратительные! Он на меня так же орал, так же пилил за каждую ошибку или промах, называл «рыжим болваном» и «бездарем». Помимо этого, он еще постоянно грозил, что вышвырнет меня с площадки и отдаст мою роль Алешке Кремянскому.

– Это кто?

– Один молодой актер, кажется, из Саратова. Мы когда-то вместе играли в театре, именно его Качинский изначально планировал на роль Моллера.

– Почему же не взял?

– Потому что Лешка, в отличие от меня, и в самом деле болван! Когда его утвердили на роль Моллера и стали снимать первые дубли, он забыл текст и тут же получил от Качинского нагоняй. Наш грозный Всеволод обозвал Кремянского «тупицей», «дебилом» и кем-то там еще. А этот дурачок сорвался – стал спорить… Одним словом, надо быть идиотом, чтобы говорить Качинскому то, что сказал ему тогда Лешка. Результат был предсказуем.

– …Качинский его выгнал.

– С треском!

– И после этого роль Моллера досталась вам.

Шахов зевнул и потянулся:

– Мне повезло, только и всего. В последнее время дела у меня шли не особо. До этого я полгода играл в массовке, а тут – такая удача!

– А как, по-вашему, этот самый Кремянский мог быть причастен к отравлению Качинского?

– Кремянский в Москве. Судорожно ищет, как исправить ситуацию, я думаю, что ему сейчас не до мести.

– Скажите, а что вы делали в годы войны? – Зверев переменил тему.

– Был призван в первые же дни, участвовал в обороне Одессы, был ранен и отправлен в глубокий тыл.

– В последние годы живете в Москве?

– Я всегда там жил… родился и жил.

– Какие отношения у вас были с Быковым?

Шахов поморщился:

– Самовлюбленный кретин! Он мне никогда не нравился.

– Скажите, вечером в день смерти Качинского вы встретились на лестнице с Зотовым? Куда и зачем вы ходили?

– Просто ходил гулять.

– Пока вы гуляли, вы видели кого-нибудь?

– В тот вечер я видел Черноусова.

– Где?

– Он бродил вокруг общежития и искал потерянный кисет. Черноусов курит трубку. Когда мы встретились, он спросил, не видел ли я оброненный им кисет.

– Что за кисет?

– По-видимому, очень дорогой – кожаный с вышивкой. На кисете Черноусова была вышита сова. Он повсюду носил его с собой.

– Ясно. Значит, вы видели Черноусова.

– Не только Черноусова.

– Кого еще?

– Я видел Быкова.

– Где вы его видели?

– Я уже возвращался, а он вышел из подъезда. Мне не особо хотелось с ним сталкиваться, так как он был пьян.

– И что вы сделали, чтобы с ним не встречаться?

– Спрятался за сараем и дождался, когда он пройдет мимо меня.

– А как вы определили, что он пьян?

– Его шатало, кроме того, в руке у него была бутылка.

– Вы знали, что в тот день у Быкова был конфликт с Уточкиным?

– Нет, про это мне ничего не известно.

– А куда, по-вашему, шел Быков?

– Искать на свою голову приключения! И как вышло – нашел! А если серьезно, он просто пошел в сторону моста и… Подождите… Я, кажется, кое-что вспомнил!

Зверев насторожился и подался вперед:

– Ну да… Когда Быков проходил мимо меня, он вдруг стал махать рукой и мне что-то крикнул.

– Что он крикнул?

– Я не понял – язык у него заплетался. А вообще-то мне показалось, что он увидел кого-то.

– Кого он увидел?

– Я не знаю, но мне показалось, что вдали действительно мелькнул чей-то силуэт.

– И вы его не разглядели. – Зверев выругался про себя. – Может, это был Черноусов?

– Понятия не имею! Я даже не уверен, что там кто-то действительно был. Возможно, мне это просто привиделось.

В отличие от красавчика Шахова, Черноусов, игравший польского гетмана Яна Замойского, был в картине отрицательным персонажем и вполне соответствовал этому образу в жизни. Уже с первой секунды их общения Илья Матвеевич Черноусов совсем не понравился Звереву.

Когда в стремлении встретиться с очередным свидетелем сыщик постучал в дверь, та открылась не сразу. Сначала послышался звук шагов, потом что-то упало, и лишь спустя пару минут дверь отворилась. Перед Зверевым предстал худой, стареющий мужчина с короткой стрижкой и угловатыми чертами лица.

Синяя «ковбойка», бежевые бриджи и восточные домашние сандалии, украшенные бисером, тут же заставили Зверева окрестить актера «маленьким Муком». Однако кроме сандалий в образе Черноусова не было ничего восточного – зеленые выпученные глаза, весьма редкие русые волосы. Рот актера напоминал тугую полоску, а нос был настолько тонок, что об него, по первому впечатлению, можно было порезаться.

– Здравствуйте, я из милиции, – поздоровался Павел.

Черноусов скорчился, достал из кармана платок и громко высморкался.

– Милиция… Да-да, конечно, входите.

В комнате Черноусов подошел к шифоньеру, выдвинул ящик и вытащил из него довольно солидную резную шкатулку красного дерева. Впечатление, произведенное шкатулкой, тут же было испорчено: Черноусов извлек из нее самый заурядный матерчатый кисет и трубку с массивным чубуком. Потянул за бретельку – узел на кисете сразу не развязался. Черноусов выругался, потянул снова и в конце концов справился. Он не спеша набил трубку, чиркнул спичкой и закурил.

Зверев поморщился, он не особо любил запах заурядного самосада, и огляделся. Комната Черноусова отличалась от комнаты Шахова так, как, пожалуй, отличается королевский дворец от загаженного сарая. Здесь все лежало на своих местах, причем лежало так, как будто каждую вещь здесь приклеили. Майор усмехнулся, отметив про себя, какие же все-таки разные люди эти киношники, и без приглашения уселся на ближайший стул.

– Итак, давайте начнем.

Черноусов судорожно закивал:

– Давайте.

– Вы ведь наверняка уже знаете, как был отравлен Качинский?

Черноусов отпрянул и выронил спички:

– Ничего я не знаю!

– Разве Зотов не поделился с вами своими соображениями на этот счет?

– Со мной? Соображениями? Я вообще не понимаю, при чем тут Зотов.

Зверев покачал головой: «Значит, насчет этого Зотов не соврал. Чего же актеришка так нервничает?»

– По-моему, вы первый, кто не знает, что яд Качинскому подмешали в пачку с содой.

– Но я действительно слышу об этом впервые!

– Ну что ж, тогда я сам вам сообщаю об этом. Когда Качинский собрал вас в фойе общежития, у него началась изжога, и Софья Горшкова сделала ему содовый раствор. При этом, по окончании мероприятия, она забыла открытую пачку на окне, и кто-то подсыпал туда сильнейший яд рицин. Отсюда мой первый вопрос: когда вы выходили из фойе, там еще кто-нибудь оставался?

Черноусов выдохнул дым, нахмурил брови:

– Я вышел одним из последних, но в помещении еще оставались Рождественская и Зотов, возможно, Быков, но он ушел прямо вслед за мной. Кажется, так.

– А позже вы не возвращались?

– Не возвращался.

– Что вы делали следующим днем, когда Качинского увезли на «Скорой»?

– Ходил прогуляться, а что?

– И долго вы гуляли?

– Чуть ли не до вечера.

– Когда вернулись?

– Когда явилась милиция и начался обыск.

Зверев выждал паузу:

– А когда вы потеряли кисет?

Черноусов снова вздрогнул:

– Вот мой кисет…

Зверев взял кисет и повертел его в руках.

– Я слышал, что ваш кисет был из кожи, а это простая тряпка…

– Да-да, простите! Я действительно потерял кисет, когда ходил на прогулку, потом долго его искал и на следующий день на рынке купил новый.

Зверев развязал кисет и понюхал его содержимое.

– А табачок-то дрянь! Я это понял сразу, как только вы раскурили трубку.

– Вы правы. Но я же уже сказал, что мой старый кисет пропал. Он был доверху наполнен дорогим английским табаком «Сэмюэл Гавит». Это очень дорогой и хороший табак. Когда кисет пропал, соответственно, пропал и табак. Эту дрянь, которую я курю сейчас, я тоже купил на барахолке. Я пытался отыскать что-нибудь стоящее, но – увы.

Черноусов встал, выбил из трубки остатки табака и убрал ее в шкатулку.

– В день смерти Качинского после посещения барахолки вы вернулись к себе?

– Да.

– Вы выходили после этого?

Черноусов снова вздрогнул.

– Да. Я снова ходил гулять.

– Снова искали кисет?

– Да.

– Во сколько вы вернулись к себе?

– Не помню! Я не смотрел на часы, но это случилось уже затемно.

– Вы видели в тот вечер Быкова?

– Нет.

Зверев отодвинулся назад и сделал паузу.

– У вас все? – робко поинтересовался Черноусов.

– Не совсем. Кто, по-вашему, мог убить Качинского?

Черноусов пожал плечами:

– Я этого не знаю.

– Мне говорили, что он был тиран и многие его ненавидели.

– Может, и так, но я не знаю…

– Качинский во время работы мог оскорбить любого! Это так?

– Наверное.

– Вас он тоже оскорблял?

– Не больше, чем других.

– Но все-таки оскорблял?

– Возможно…

Зверев тихо выругался.

– Вы знали о том, что накануне своей смерти Быков подрался с Уточкиным?

– Что?

Зверев снова выругался, на этот раз уже в полный голос.

– Я вижу, вы не хотите мне помогать.

– Почему?

Зверев встал. Черноусов тоже вскочил, по его виску стекала капелька пота.

– Я не прощаюсь! – рявкнул Зверев и вышел в коридор.

«Дерганый он какой-то, нужно будет к нему присмотреться», – решил майор и принялся искать жилище последнего свидетеля из «четверки».

Маргарита Юрьевна Фирсова, главный художник-костюмер фильма, встретила Зверева на пороге. Она бегло окинула его взглядом так, словно хотела всего лишь оценить его габариты: рост, вес, размер обуви. То, что при первой встрече обычно так впечатляло прочих женщин – дорогой костюм цвета кофе с молоком, модный галстук, накрахмаленная рубашка и мягкие туфли из поросячьей кожи, – видимо, на этот раз не было оценено должным образом. Звереву показалось, что эта женщина просто прикидывала в уме, как бы она одела незваного гостя, будь на то ее воля.

Павел Васильевич тоже успел оценить очередную потенциальную свидетельницу. Чуть меньше пятидесяти, каштановые волосы, большие голубые глаза, прикрытые линзами изящных роговых очков, – у Зверева сложилось вполне благоприятное впечатление. Когда-то в юности она наверняка была чертовски хороша, сейчас же, увы, утратила былую свежесть, но не утратила былого шарма. На ней была узкая юбка, саржевая белая блуза с распахом, в ушах поблескивали золотые серьги с янтарными вставками.

Комната Маргариты Юрьевны была убрана на славу. Ничего, что выдавало бы род ее деятельности, не просматривалось, если, конечно, не брать во внимание лежащую на журнальном столике стопку сделанных от руки карандашных эскизов и старенькую швейную машинку «Зингер», стоящую за ширмой, у окна.

– Вы – майор Зверев, и вы ведете расследование смерти Качинского, Быкова и Марианны, – опередив сыщика, сообщила Маргарита Юрьевна еще на пороге. – Сейчас вы спросите меня о том, могла ли я подсыпать яд Всеволоду Михайловичу.

– То есть про оставленную Горшковой пачку соды вы знаете.

– Знаю.

– Зотов!

– Не удивляйтесь, он – неисправимый болтун.

Павел беззвучно рассмеялся:

– Может, сначала присядем?

Маргарита Юрьевна указала на стул:

– Если желаете.

Зверев присел, хозяйка комнаты подошла к окну и, сложив руки на груди, сухо продолжила:

– После того совещания, которое Качинский устроил в понедельник, я ушла одной из первых, однако, спустя примерно десять минут, я вернулась в фойе.

– Зачем?

– Когда Горшкова сообщила мне о предстоящем собрании, я взяла с собой несколько эскизов, собиралась показать их Качинскому. Однако в ходе нашего общения у меня разболелась голова. Поэтому я решила отложить обсуждение моих новых работ на потом. Как только Качинский закончил совещание, я тут же поспешила к себе, чтобы выпить таблетку.

Зверев понимающе кивнул:

– Понимаю.

– Когда я приняла лекарство, я открыла папку и обнаружила, что одного из эскизов не хватает. Совещание проходило довольно бурно, потом все стали расходиться, и я в суматохе обронила папку. Рисунки выпали, Семин помог мне их собрать, но один, видимо, куда-то завалился.

– Что это был за эскиз?

– Выкройки для свадебного платья Гризельды. Когда я увидела, что выкройка пропала, я решила, что обронила ее в суматохе, поэтому я вернулась в фойе, но ничего там не нашла.

– Рисунок исчез бесследно?

– Нет. Примерно через полчаса ко мне явилась Жилина и вернула мне эскиз. Она сказала, что нашла его на лестнице, и потребовала, чтобы я изменила фасон платья, в котором ей предстояло играть невесту.

Зверев помотал головой:

– Чью невесту?

– Невесту Яна Замойского! Согласно сценарию, брак Дарьи и польского гетмана не состоялся. Фильм должен был заканчиваться свадьбой гетмана с Гризельдой, которую играла Марианна.

Зверев кивнул:

– Продолжайте.

Фирсова выпрямила спину, губы ее сжались:

– Я терпеть не могу, когда кто-то лезет в мои дела, в особенности в ту часть, которая касается моей работы. У меня в тот день сильно болела голова, но меня просто взбесило то, что Марианна сует свой нос куда не следует. Одним словом, мы поругались. Я швырнула эскиз ей в лицо и предложила самой его доработать.

– А что она?

– Забрала эскиз и ушла.

– А когда Марианна вернула вам эскиз?

– Она его не вернула!

– То есть эскиз все-таки пропал?

– Не совсем, – Фирсова подошла к комоду и достала из ящика лист бумаги.

На рисунке было изображено белое платье с пышной юбкой и зауженным лифом, украшенное золотой вышивкой. Рисунок был довольно профессиональный и вызвал бы одобрение, если бы не внесенные в него исправления. Эскиз был буквально исчерчен красным карандашом.

– Вы видите, что Жилина сделала с моей работой? – возмущенно процедила Маргарита Юрьевна. – Теперь придется все переделывать.

Зверев на мгновение задумался и вернул женщине испорченный эскиз.

– Вы сказали, что Марианна не вернула вам рисунок? Откуда же тогда он у вас?

– Я сама его забрала.

Зверев подался вперед:

– Когда?

– В тот день, когда было обнаружено тело Марианны!

– Подождите, – Павел Васильевич начал восстанавливать события. – Тело Марианны обнаружил Семин, потом все сбежались и вызвали милицию?

– Все так и есть! В тот день пытался командовать Дорохов. Он выгнал нас из комнаты Марианны и велел никому к ней не входить, пока не явятся ваши.

– Но вы, тем не менее, вошли в комнату к Марианне, чтобы забрать оставленный эскиз.

– Ну да! Я вошла в комнату и отыскала в одном из ящиков свой рисунок вот в таком ужасном виде. Я забрала эскиз, понимая, что Марианне он уже не понадобится.

– Скажите, а, кроме рисунка, вы еще что-нибудь видели в тех ящиках?

– Видела.

– Что?

– Письма.

– Вы их не трогали?

Женщина фыркнула:

– Я не читаю чужие письма и вообще предпочитаю не совать свой нос в чужие дела! Я отыскала эскиз и ушла к себе.

Зверев утвердительно кивнул. Слова Фирсовой полностью подтверждали показания Таисии Рождественской о том, что после обнаружения тела Жилиной к ней кто-то входил. Оставался вопрос – была ли Фирсова единственной, кто входил в комнату Марианны в тот вечер, или нет?

Майор потер подбородок и задал очередной вопрос:

– То, что вы не трогали письма, которые лежали в ящике Марианны, я понял. Но вы ведь наверняка знаете, что это за письма?

Лицо женщины вытянулось, она отвела взгляд в сторону.

– Это были одинаковые конверты с марками, датированными тысяча девятьсот сорок пятым годом. Эти марки, насколько я знаю, были выполнены в честь двухсотлетия со дня рождения Кутузова. На конвертах не было адреса, но я догадываюсь, кому они были адресованы.

Зверев прищурился:

– И кому же?

– Это были любовные письма Марианны Жилиной Качинскому.

– Почему вы так считаете?

Женщина беззвучно рассмеялась.

– Потому что когда-то и я писала Всеволоду подобные письма, вот почему…

– Неужели?

– Вы удивлены?

– Ну, как вам сказать…

– А никак не говорите! Да, когда-то я, как и Марианна, была тоже влюблена в Качинского. Но спустя некоторое время он променял меня на очередную актрисочку!

– Тем не менее вы продолжили с ним работать?

– Ну и что с того?

– И Качинский не избавился от вас, как…

– …как он обычно избавлялся от других? Вы ведь это хотели сказать?

Зверев только пожал плечами и кивнул. Фирсова продолжала:

– Видите ли, товарищ, как вас там… товарищ Зверев. Хорошеньких куколок возле Качинского всегда было предостаточно, поэтому наш Всеволод менял любовниц как перчатки и впоследствии обычно избавлялся от них. От меня же он, как видите, не пожелал избавиться.

– Почему?

– Потому что глупеньких куколок в киноиндустрии много, а вот таких специалистов, как я, – еще поискать. Именно поэтому Качинский, после того как наши чувства охладели, не просто не прогнал меня, а еще и слезно умолял остаться в его группе.

– А что же вы? Вы сами не пожелали уйти? Я уверен, вам было непросто находиться рядом с человеком, который когда-то вас бросил?

– Да, мне было непросто, но до поры до времени я терпела его присутствие! А теперь, предвидя ваш очередной вопрос, я скажу вам честно: сейчас, когда кто-то убил этого ублюдка Качинского, я почувствовала облегчение! Это правда, и мне плевать, что вы по этому поводу подумаете.

Зверев распрощался с Фирсовой, вышел из общежития и двинулся к главным воротам. Возле старой времянки он снова увидел Зотова. Артист все еще прохаживался возле полусгнившего здания, пытаясь заглянуть внутрь через щели в двери и по-прежнему ковыряя пальцами стену.

– Михаил Андреевич, чего вы все время там ковыряете?

Увидев Зверева, актер оживился:

– Посмотрите внимательно на это старое строение. Как вы думаете, что это?

– Здесь раньше жили монахи, наверняка когда-то это был сарай для рухляди или для хранения продовольствия.

– Раньше я уже несколько раз проходил мимо этого строения и не особо им интересовался. Помещение заброшенное, наверняка давно уже не используется, но я заметил кое-что интересное. До недавнего времени дверь в этот самый сарай была приоткрыта, а позавчера на ней вдруг появился замок. Обратите внимание – амбарный замок, причем совершенно новый, на нем местами еще осталась заводская смазка.

Зверев бегло осмотрел замок.

– Самый обычный амбарный замок, ничего особенного. Очевидно, кто-то из работников жилконторы решил запереть помещение, чтобы никто сюда не залез.

– Почему же это сделали только сейчас?

– Наверное, потому что сюда поселили вас, а до этого тут никто не жил.

Зотов приблизился к двери, потянул ноздрями воздух и поморщился:

– Оттуда идет ужасный запах! Неужели вы думаете, что кто-то из моих коллег полез бы в этот сарай, рискуя вляпаться в какое-нибудь дерьмо?

– Тогда, возможно, туда сложили какой-нибудь хлам, а замок повесили, чтобы этот хлам не растащили.

– Вот! Я тоже так подумал. Но, рассматривая это сооружение, убедился, что его стены настолько ветхие, что при желании, если хорошенько пнуть эту стену ногой или надавить плечом, она запросто рухнет. Отсюда вопрос: зачем тратиться на новый замок, если от него все равно никакого проку? Если вдруг кто-то захочет похитить то, что там лежит, замок никак не помешает.

Зверев нахмурился и стукнул по стене рукой. Довольно внушительный кусок штукатурки тут же рухнул ему под ноги. Зверев на мгновение задумался и со всей силы саданул в прогнившую дверь плечом. Дверь треснула и тут же провалилась внутрь вместе с косяком. Посыпались кирпичи.

Когда пыль осела, майор и его собеседник увидели ведущую вниз деревянную лестницу.

– Это подвал! – догадался Зотов.

– Раз уж мы разнесли этот сарай, давайте посмотрим, что там внизу.

Зверев стал спускаться. Зотов последовал за ним.

– Лестница прогнила! Будьте осторожны, – предупредил Зотов.

Майор прикрыл нос рукой. Здесь пахло плесенью, гнилой капустой и кошачьей мочой. Свет в погреб почти не проникал. Павел щелкнул зажигалкой.

Внизу они огляделись. Кругом были стеллажи, на которых стояли кадки, деревянные ящики с прогнившей картошкой и чем-то еще.

Майор пошел вперед, Зотов двинулся за ним и гулко засопел.

– Посмотрите! Вот она – пропажа Черноусова! – радостно крикнул Зотов.

Зверев обернулся и увидел, как его спутник поднял с пола маленький кожаный мешочек. Павел поднес зажигалку и увидел вышитую золотыми нитями сидящую сову.

– Красивая вещица, – отметил Зверев.

– Илья Матвеевич наверняка обрадуется, когда узнает, что мы нашли его кисет.

– Интересно, как он здесь очутился? Неужели Черноусов побывал в этом хранилище гнили?

Зотов рассмеялся.

– В то, что мой чопорный коллега полезет сюда, трудно поверить!

– Я тоже в этом сомневаюсь, – согласился Зверев. – Разве что у него была на то серьезная причина. – Зверев отступил на шаг и задел за что-то ногой. – Что это?

Подняв зажигалку к земле, Павел увидел валявшийся среди кадок чемодан. Он попытался открыть замок, но чемодан был закрыт.

Зверев повернулся к Зотову. Даже в пламени зажигалки Павел заметил, что его спутник побледнел.

– Вы знаете, чья это вещь? – Зотов сглотнул, достал из кармана платок и вытер лоб. – Определенно, это чемодан Головина.

– Он же уехал!

– Если и уехал, то, судя по всему, без своего чемодана!

– А вы уверены, что это чемодан Головина?

– Перед отъездом я заходил к нему и видел этот чемодан у него на столе… Боже! Что здесь происходит? – Зотов оступился. – Что это?!

Павел ухватил своего спутника за руку, чтобы тот не упал. Огонек зажигалки потух. В темноте Зверев отчетливо слышал жалобное кряхтение своего провожатого. Павел присел, вытянул руку вперед, снова щелкнул зажигалкой и выругался.

Справа, у основания лестницы, в капустно-картофельной жиже угадывалось скрюченное человеческое тело. Мужчина лежал на спине, рядом с его головой растеклось темно-бордовое пятно величиной с блюдце. Веки и рот были приоткрыты. С первого взгляда было понятно, что этот человек мертв.

На этот раз Зверев явился на совещание с получасовым опозданием. Он ожидал очередной выволочки от начальника, но его ожидания не сбылись. Сегодня Корнев казался хмурым и, как заметил Зверев, старался не смотреть в его сторону.

Помимо Корнева и самого Зверева, в кабинете присутствовали Кравцов, Костин и Горохов с Евсеевым. В самом дальнем углу на стульчике скромно сидел и нервно щелкал пальцами Комарик.

Когда Зверев занял свое место на диванчике, поднялся Кравцов и начал доклад:

– По поводу обнаруженного вчера тела гражданина Головина в настоящее время могу сообщить следующее. Смерть наступила в результате несовместимой с жизнью открытой черепно-мозговой травмы, полученной от удара головой о бетонный пол. Кроме того, имеются разрывы верхних отделов позвоночника и многочисленные ушибы. Проще говоря, наш директор картины упал с лестницы и свернул себе шею. Теперь главной задачей для нас является выяснить, каким образом произошло это падение. Был ли это несчастный случай, или Головину помогли упасть в этот подвал.

– Лично я не сомневаюсь, что его кто-то толкнул! – перебил докладчика Зверев.

– И на чем же основана твоя уверенность? – поинтересовался Корнев.

– Моя уверенность основана на трех обнаруженных на месте происшествия предметах.

– Каких?

– Чемодан, кисет и новенький замок, который кто-то повесил на дверь сарая. А теперь по порядку. Головин собирается в Москву, он очень спешит привезти в Псков нового режиссера, потому что за длительный простой его по головке не погладят. Весь упакованный, с чемоданом в руке Головин выходит из общежития и зачем-то лезет в подвал. Спрашивается, что он там забыл? – Зверев оглядел присутствующих.

– Увидел что-то, что его заинтересовало, и решил посмотреть! – предположил Костин.

– Правильно! Головин увидел что-то или кого-то и вошел в сарай. Вслед за этим Головин падает вниз и сворачивает себе шею. Следом за жертвой летит и ее чемодан. Теперь следующий вопрос: каким образом рядом с трупом Головина оказался кисет Черноусова?

– Головин нашел кисет и принес его с собой, а при падении выронил, – продолжал Костин.

– Такой вариант не исключен, но кисет мог обронить и убийца.

– Ты хочешь сказать, что Головина столкнул Черноусов? – уточнил Корнев.

– Он или тот, кто хотел его подставить. Убийца мог найти потерянный Черноусовым кисет и подбросить его к телу. И теперь – главное. После того как Головин упал в подвал, убийца повесил на сарай замок, чтобы исключить возможность обнаружения тела, по крайней мере, до сегодняшнего времени. Если бы не любопытство и дотошность актера Зотова, труп мог пролежать там гораздо дольше. Таким образом, я делаю вывод, что тот, кто повесил замок, и есть наш убийца. Кстати, – Зверев обратился к Костину: – в чемодане нашли что-нибудь интересное?

Веня помотал головой:

– Ничего важного. Одежда, документация, с ней сейчас Мокришин работает.

– А кисет?

– Кроме того, что это кисет Черноусова, мы пока ничего не знаем, – ответил Веня.

– Ладно, после собрания я сам зайду к Мокришину и узнаю, выяснил он там что или нет.

– Нет, – сухо сказал Корнев.

– Что нет? – переспросил Зверев, почувствовав неладное.

– Ты не пойдешь к Мокришину.

– Это почему же?

– Потому что ты отстранен от дела!

– Что?! – Щека Зверева дернулась, он медленно поднялся. – Меня от дела отстранили? Вон оно что, а я гадаю, чего это ты сегодня весь день рожу от меня воротишь!

Корнев сглотнул и расправил плечи:

– Паша! Ты, во-первых, не заводись! Просто выслушай, и все…

– Я тебя слушаю, говори!

Корнев огляделся, вид у него был подавленный.

– У нас четыре трупа. Четыре трупа и никаких зацепок! Убитые – не какая-нибудь подзаборная шваль, а видные деятели искусства! Так что… – Корнев в очередной раз поморщился.

Зверев заскрежетал зубами:

– Ну?

– Руководство решило, что этим делом теперь будет заниматься прокуратура.

– Пусть занимается! Когда это нам мешало убийц искать?

Корнев оглядел присутствующих, словно ожидая от них поддержки, потом надул щеки и снова уставился на Зверева:

– Раньше не мешало, а теперь помешает. Там наверху, – Корнев ткнул пальцем в потолок, – решили, что нам это дело не под силу. Поэтому, Павел Васильевич, ты отстранен!

– А кому под силу?

– Московское начальство взяло дело на особый контроль. В связи с этим к нам в город из столицы едет следователь Главного управления МВД, который возглавит следствие. Накануне я был у начальника главка, генерал Антипов спросил мое мнение, и я ему сказал… – Корнев закашлялся.

– …что таким, как я, не следует лишний раз общаться с московскими «шишками»! – опередив Корнева, ехидно заявил Зверев.

Корнев резко выпрямился и грохнул кулаком по столу:

– Да! Именно это я и сказал Антипову! Все мы знаем про твои методы расследования, плюс твое поведение и все такое… Одним словом, я сказал Антипову, что прокуратура и этот следователь обойдутся без твоей помощи. Начальник главка со мной согласился.

– Наверняка ты был о-очень убедителен! – все так же зло процедил Зверев.

– Да, был! Потому что я не хочу связываться с представителями московской прокуратуры и объяснять им, почему ты в ходе каждого расследования постоянно превышаешь свои полномочия и не имеешь ни малейшего понятия о том, что такое субординация! – Корнев указал на часы: – Ты даже сегодня на совещание в очередной раз опоздал, так что же ты хочешь?

Зверев презрительно хохотнул:

– А я-то все ждал, когда ты это скажешь!

– Ладно. Как я уже сказал, решение принято: с этого момента Зверев и сотрудники его отдела больше не занимаются данным расследованием. Как только к нам прибудут товарищи из местной областной прокуратуры, Виктор Константинович передаст им все материалы.

Зверев исподлобья посмотрел на Кравцова, тот встал:

– Материалы уже готовы.

– Вот и хорошо! Итак, майор Зверев и его оперативники могут быть свободны.

Зверев поднялся:

– Ну что ж… Раз такое дело, мы уходим! С этого момента мой отдел будет заниматься исключительно мелкими делами: пьянки, драки, кражи велосипедов. Так-то вот, ребята. – Зверев оглядел своих. – С этого момента будем ловить тех, кто с бельевых веревок панталоны тырит!

Шура Горохов тихо процедил:

– Панталоны сейчас уже не тырят, а вот кружевное белье частенько пропадает! У меня соседка как-то на днях…

Зверев цыкнул на Шуру:

– А ну, утихни! А то я тебе устрою соседку с кружевными панталонами. Все за мной!

Костин, Евсеев и Горохов тут же вскочили и двинулись к выходу. Вслед за ними к дверям устремился и Комарик, но Зверев остановил парня:

– А ты куда собрался, дружок?

Игорек явно опешил:

– Как это куда? Я же с вами…

– Ну уж нет! Ты же слышал, что от расследования отстранены только люди из моего отдела, а ты разве относишься к их числу?

– Нет, но… – Игорек почувствовал, что щеки его краснеют.

– Вот именно, что нет! – Зверев перевел взгляд на Корнева. – Комарик – стажер и не является сотрудником моего отдела, так что, я думаю, он вполне может остаться и продолжить работать. Или вы, Степан Ефимович, и его боитесь предъявлять московскому следователю?

Корнев фыркнул:

– Ничего я не боюсь!

– Ну?

Корнев замялся, посмотрел на Кравцова, тот только пожал плечами:

– А почему бы и нет? Парень пришел учиться, так пусть учится! Я распоряжусь, чтобы его включили в группу, которая продолжит расследование.

Несмотря на запрет Корнева и продемонстрированное в кабинете начальника «смирение», Зверев все же заявился в лабораторию, которая находилась в заднем крыле, на первом этаже.

Главный криминалист управления Леня Мокришин, как это обычно бывало, сидел, скрючившись, над своим стареньким микроскопом. На мгновение оторвавшись от окуляра, Лена тяжело вздохнул:

– Зверев, чего тебе?

– Привет! Я вижу, ты мне не рад! – отозвался Павел Васильевич и устроился на одном из стульев.

Мокришин достал из кармана платок и громко высморкался.

– Такая жара, а ты сопливишься! Где простудился?

– Это аллергия. Полынь цветет.

Зверев рассмеялся:

– Полынь? А я уж было подумал, что это на меня у тебя аллергия!

Мокришин поморщился и снова высморкался в платок.

– Ты для меня хуже полыни, лебеды и амброзии! Чего приперся? Предупреждаю сразу, Корнев мне уже звонил и сообщил, что тебя отстранили от расследования дела Качинского. Так что никаких бумаг я тебе не дам, все заключения по данным делам теперь будет получать лично Кравцов.

Зверев фыркнул:

– Больно мне нужны твои бумажки! Можешь ими Кравцова завалить, а мне ты и без бумажек все так расскажешь!

Мокришин снова вздохнул:

– Ладно, спрашивай.

– Что по чемодану? Веня сказал, что там ничего нет.

– Так и есть! Бумаги, вещи, пара плавленых сырков и батон. Видимо, наш Головин очень спешил и не прихватил в дорогу ничего более существенного. Мужчина он крупный, что такое для него – два сырка?

– Черт с ними, с сырками! Что у нас с кисетом?

– А вот с кисетом все гораздо интереснее…

Зверев встал, подошел к столу и навис над Леней:

– Ну?

– Я, конечно, не должен тебе это показывать…

– Не нуди, говори, что ты там откопал!

Мокришин пошарил в карманах, вытащил оттуда маленький ключик и открыл им верхний ящик своего стола.

– Помимо табака, в кисете, который вы нашли возле тела Головина, лежало вот это, – пояснил эксперт.

Не дожидаясь Лени, Зверев схватил лежавшую в ящике обернутую в плотную бумагу коробочку. Развернул и хмыкнул:

– Спички? И что тут такого?

– А ты приглядись.

Зверев поднес коробочку к лампе:

– «Наркомлес ГЛАВСПИЧКПРОМ», город Томск, фабрика «Сибирь», три копейки за коробку… Постой… Это же не спички! – Зверев вопросительно посмотрел на Мокришина: – Вот зараза! Это то, что я думаю?

Мокришин ухмыльнулся:

– Я, конечно, не эксперт в таких делах и подобных игрушек раньше не встречал, но я уверен, что это замаскированная под коробок фотокамера. Ты знал, что Черноусов увлекается фотографией?

– Сомневаюсь, что это было его увлечением! Ну что ж… Они решили отстранить меня от дела? Ну уж дудки! – Зверев беззвучно рассмеялся и сунул обнаруженную среди табака вещицу в нагрудный карман.

Мокришин вскочил со стула и закричал:

– Куда? Это же вещдок!

Зверев зло сверкнул глазами:

– Не ной, я верну.

– Ты с ума сошел? Отдай, я же эту штуковину уже в опись внес, мне ее теперь изучить нужно.

– Чего изучить? Ты же сам сказал, что не знаешь, что это, что ты не эксперт в таких делах.

– Можно подумать, что ты эксперт.

– И я не эксперт, зато знаю того, кто наверняка сможет рассказать нам про эту коробочку много интересного.

– Кого ты там знаешь? – Леня грязно выругался, но Зверев его уже не слышал – он пулей выскочил из лаборатории.

Мокришин рухнул на стул и, продолжая костерить сбежавшего оперативника трехэтажным матом, снова принялся тереть нос своим уже изрядно замусоленным носовым платком.

После того как Зверев и его оперы вышли из кабинета начальника милиции, Корнев тут же насел на Игорька. Он заявил, что тому очень повезло и что теперь он будет работать с настоящими профессионалами, призывал не ударить в грязь лицом. Игорек кивал и слушал полковника вполуха.

Когда Корнев его отпустил, Игорек бросился в кабинет оперативного отдела и застал там одного Костина. Веня перебирал какие-то бумаги. Увидев стажера, он тут же убрал документы в стол и двинулся к выходу.

– Вениамин Петрович, ты далеко?

– На кудыкину гору! Дела у меня… срочные появились! Пойду вот… Впрочем, это не твое дело!

Игорек почувствовал, как к горлу подкатил комок:

– А мне-то что теперь делать?

– Жди прокурорских и москвича этого! Я так понимаю, что теперь ты поступаешь в распоряжение Кравцова. Он тебя представит гостям и скажет, что ты должен будешь делать.

– А если прокурорские сегодня не появятся?

– Ну, значит, не появятся! Сиди, короче, тут и отвечай на звонки.

Игорек набычился:

– Долго сидеть?

– До конца рабочего дня, а потом дуй домой, к мамке!

Игорек сжал кулаки и процедил:

– А если я не хочу?

Веня задержался в дверях:

– Чего не хочешь? К мамке?

– Нет, не к мамке! Не хочу работать с этими… хочу, как все! С вами хочу работать!

Костин улыбнулся:

– Ладно тебе, не дури! Раз Зверев решил тебя в деле оставить, значит, у него есть на то основания.

– Какие еще основания?

Веня пожал плечами:

– Откуда мне знать! Одно тебе скажу, раз Зверев так решил, значит, так надо. Все, с меня хватит! Пока, – подытожил Веня и вышел из кабинета.

Спустя полчаса после ухода Костина в кабинет явились Горохов и Евсеев.

– Сидишь? – Шура скинул пиджак и повесил его на спинку стула.

– Сижу. Что мне теперь остается делать? – буркнул Игорек.

– Ну сиди-сиди! Когда приедет этот самый следак из Москвы, ты ему сразу свои конспекты покажи. Какую-нибудь статью из «Дисциплинарного устава» прочитай, а потом про белковые яды расскажи. Понравишься – глядишь, он тебя с собой заберет, и будешь ты у нас, Игореша, в главке служить.

Игорек снова сжал кулаки и отвернулся.

– Отстань от него! – вступился за парня Евсеев. – Не видишь, он не в духе. Похоже, такие перспективы ему не по душе.

– Не по душе! Я с вами работать хочу! С вами, с Веней и Зверем.

– Вот видишь, Шура, парень понимает, кто настоящий сыскарь, а кто нарисованный, – продолжал Евсеев. – Так что ты бы попридержал язычок-то…

– А чего я такого сказал? Ты бы сам что, отказался бы в главке служить? – возмутился Шура Горохов.

– Меня и здесь неплохо кормят, – отмахнулся Евсеев. – Кстати, по поводу кормежки… Не пора ли нам в столовку наведаться?

– В столовку – это я завсегда пожалуйста! – Шура схватил со стула пиджак и, по-пионерски «отсалютовав» Игорьку, вышел из кабинета.

Евсеев снял с гвоздя кепку, по-приятельски хлопнул Игорька по плечу:

– Ты с нами или как?

– Не с вами! Может быть, позже! – с обидой в голосе процедил Игорек.

– Ну, как знаешь.

Когда Евсеев и Горохов ушли, Игорек подошел к окну. Он видел, как оба опера вышли из управления в сопровождении архивариуса Эмилии Эдуардовны Сониной и направились в сторону заводской столовой, в которой обедало большинство сотрудников управления.

Глядя на беспечные лица Димы и Шуры, Игорек снова тяжело вздохнул и подумал, что тоже неплохо было бы пообедать, но, сунув руку в карман, в ужасе почувствовал, что там нет кошелька.

«Наверное, забыл дома. Вот черт!»

Игорек тихо выругался и снова уселся за стол. Идти в столовую сразу расхотелось. Он мог бы, конечно, одолжить денег у Шуры или Димы, но это было чревато последствиями. Слушать издевки Шуры о том, что ему денег мамка не дает, или что-то в этом роде, он сейчас совсем не хотел.

Игорек включил плитку, поставил на нее чайник и насыпал в кружку заварку. После этого он отыскал в столе пачку кускового сахара и стал его грызть. Когда чайник закипел, Игорек плеснул в кружку кипятка. Сахарок да чаек – вот и весь перекус. Именно так в Горьковской школе милиции они с приятелями перебивались в трудные дни, в ожидании стипендии.

Наполнив желудок горячей водой, Игорек достал из ящика тетрадку с конспектами и углубился в чтение.

Дома на ужин были сосиски с картофельным пюре и зеленый горошек. Отдельно в хрустальной салатнице томился капустно-морковный салат, который мать всегда называла «витаминным».

Игорек без особого аппетита съел сосиску, потом долго тыкал вилкой горошины. К «витаминному» салату, который Игорек очень любил, в этот вечер он даже не притронулся.

Закончив ужинать, Комарик вымыл тарелку и удалился в свою комнату. Он взял в руки учебник по криминалистике, плюхнулся на кровать и стал листать страницу за страницей. Читать совсем не хотелось. Буквы расплывались перед глазами, на душе скребли кошки. Игорек швырнул книгу на кушетку и оглядел свою комнату.

За два года, пока он учился в Горьком, здесь мало что изменилось. Навесная полка с книгами все так же прогибалась от увесистых томов Пушкина и Толстого. Тут же стояли яркие, но уже довольно потрепанные книжки с произведениями Гайдара, Островского и Бианки. На стене тикали часы с кукушкой, в углу, за креслом, стоял его старенький велосипед «Украина» с погнутой рамой и спущенными колесами.

Особой гордостью Игорька была стоявшая на приземистом потертом комоде модель парусника, занявшая в свое время первое место на конкурсе судомодельного мастерства. Игорек закрыл глаза и застонал. Он тут же вспомнил, как делал эту модель.

Тогда он был в судомодельном деле уже не новичком, но до сих пор брался лишь за простенькие кораблики, лодки и «катамараны», на изготовление которых у него обычно уходило не больше двух-трех дней. На этот раз он решил, что способен на большее.

В журнале «Техника – молодежи» он отыскал настоящий испанский галеон с возвышенным полубаком и удлиненным форштевнем. Увидев такую красоту, Игорек отправился в библиотеку и не меньше недели изучал все, что касалось испанского флота. Спустя еще пару дней взялся за работу.

На изготовление модели у него ушло больше месяца, но оно того стоило. Заслуженная победа в конкурсе и прекрасное украшение для его комнаты. С этим кораблем он не расставался до тех пор, пока не уехал в Горький. В трудные минуты он даже разговаривал с ним, как с живым, и сейчас, когда он наконец-то вернулся домой, он радовался этому кораблю, как старому другу.

Дверь скрипнула, Игорек тут же открыл глаза и увидел отца.

– Можно? – поинтересовался отец, продолжая стоять в дверях до тех пор, пока Игорек не указал ему на стул.

Евгений Денисович сел не сразу. Сначала он подошел к паруснику, коснулся рукой фок-мачты, потом осмотрел корму и усмехнулся:

– Пока ты учился в Горьком, я каждый раз входил сюда и смотрел на твой корабль. С тех пор, как я увидел его впервые, я сразу понял, что у тебя золотые руки. Не жалеешь, что бросил судомодельный спорт?

– Нет, я ни о чем не жалею.

Отец кивнул, потом наконец-то сел на стул и снова спросил:

– Я вижу, у тебя трудности, и ты, как обычно, держишь их в себе. Не хочешь рассказать, что случилось?

Игорек хмыкнул:

– Ты же сам мне всегда говорил, что настоящий мужчина должен сам решать свои проблемы. Разве не так?

– Так! Но я никогда не говорил, что настоящий мужчина не должен о них говорить. Жаловаться – нет, а вот обсудить, попросить совета… Я вижу, что у тебя неладно на твоей новой работе. У тебя сложности с новым начальством или ты не смог вжиться в новый коллектив?

Игорек подошел к окну, закусил губу и процедил:

– Для того чтобы вжиться в коллектив, нужно его иметь.

– Не понимаю…

– А у меня больше нет коллектива.

Отец с удивлением вскинул брови.

Игорек вкратце рассказал, что все псковские оперы во главе со Зверевым были отстранены от расследования дела Качинского. В заключение он сообщил, что Зверев фактически выгнал его из своей команды и отдал в распоряжение работников прокуратуры и нового следователя из Москвы.

– И вот теперь я жду новых начальников, а старые товарищи, похоже, считают меня предателем.

Отец нахмурил брови:

– Почему ты так решил?

– Потому что они с самого начала считали меня зубрилой и маменькиным сынком! – Игорек надул губы.

– Сейчас ты и в самом деле ведешь себя как маменькин сынок.

– Ты ничего не понимаешь. Они с первых дней подшучивали надо мной. А теперь просто вышвырнули, как ненужный хлам!

– Прекрати, – в голосе отца прозвучали металлические нотки.

Однако Игорек не успокаивался:

– Представляешь, они даже над фамилией моей смеются.

– Все?

– Ну… кроме Зверева!

– Вот видишь.

– Просто Зверев – начальник, поэтому он меня и не трогал. Зато теперь, когда появилась такая возможность, он меня выгнал.

– Думаю, что ты преувеличиваешь.

– Я для всех всего лишь маленький «комарик».

Отец рассмеялся и похлопал Игорька по плечу:

– А ты докажи, что это не так! Ты же продолжишь расследование, значит, у тебя будет шанс проявить себя и доказать всем своим насмешникам, что ты не комарик, а самая что ни на есть «рабочая пчела».

На следующий день Игорек пришел в управление за полчаса до начала рабочего дня. Ему не терпелось как можно скорее попасть в отдел, поэтому он почти бежал на работу.

Возле дежурки его окликнули:

– Комарик! Куда так летишь? Прокурорских мы только к обеду ждем, не спеши, а то успеешь!

За стойкой дежурного сидел, откинувшись на спинку стула, молоденький помдеж Егорка Жеребцов и грыз зеленое яблоко. Фуражка у него была сдвинута на затылок, верхняя пуговица кителя расстегнута.

Жеребцов, ушастый и конопатый парень, чуть старше Игорька, пришел в управление всего полгода назад и тоже считался новичком, однако уже успел обвыкнуться и изо всех сил пытался походить на бывалого милиционера. С Жеребцовым Игорек до этого момента общался лишь пару раз, и всякий раз такое общение его не особо радовало.

Когда Игорек подошел к стойке дежурного, Жеребцов даже не привстал и не протянул руки. Он все так же грыз свое яблоко, морщился, громко чавкал и постоянно позевывал.

– То-то ты весь расчехлился, сидишь точно на пляжу́! Не боишься, что Корнев тебя в таком виде увидит? – поинтересовался Игорек, указав на расстегнутый китель помдежа.

– Не увидит. Он сейчас с Кравцовым засел, ждут прокурорских, готовятся к встрече с Андреевым.

– Каким еще Андреевым?

– Так следователь же к нам едет, из Москвы. Ты что, не знал?

– Знал, что едет! А вот фамилию не знал. Не знал, что он Андреев.

– Плохо, что ты ничего не знаешь, – с назиданием заявил Жеребцов и снова сладко зевнул.

Игорек не сдержался:

– Рот прикрой, а то муха залетит.

Жеребцов ухмыльнулся:

– Мух у нас нет, а вот комарики нет-нет да летают, – и ехидно хохотнул.

Игорек постарался взять себя в руки и сухо поинтересовался:

– Из наших кто-нибудь уже пришел?

– Каких таких «наших»? Ты про Зверева и его команду, так ты же теперь вроде не с ними? Мне сказали, что ты теперь у нас на прокуратуру работаешь. Молодец, Комарик, быстро продвигаешься.

Игорек стиснул зубы:

– Да уж, на зависть многим, только это не твое дело. Ты лучше скажи, кто из зверевских сейчас в управлении?

– Костина с Гороховым сегодня утром вы́звонили, они сейчас работают в составе дежурной группы. Выехали на место происшествия.

Игорек заинтересовался:

– Что-то серьезное?

– Утром женщина позвонила, сообщила о поножовщине на Коммунальной.

Игорек снова подался вперед и чуть не уронил очки:

– Кого-то убили?

Шура с Димой снова в деле, а он тут, похоже, снова будет сидеть и ждать у моря погоды. Игорек от досады прикусил губу, но Жеребцов его разочаровал:

– Какое там? Обычная бытовуха.

– Но ведь ты сам сказал – «поножовщина».

– Да нет! – Жеребцов взял со стола журнал, быстро перечитал сводку и стал пересказывать своими словами: – Некий гражданин… между прочим, по фамилии Зильберман, всю ночь пьянствовал с приятелями. Вернулся домой уже под утро и тут же отправился на кухню. Стал шарить по шкафам, зная, что жена где-то припрятала «поллитру». Нашел он ее не сразу, но все-таки нашел. Взял закуску. Жена накануне купила на базаре селедку, и этот Зильберман стал эту селедку резать ножом. В это время жена проснулась и увидела на столе уже наполовину опустевшую бутылку и муженька, кромсающего толстенную рыбину, из которой она собиралась сделать форшмак. Ни слова не сказав, дамочка схватила полотенце и давай хлестать супруга по роже. Тот рассвирепел и дал жене по мордам, та бежать…

– Ладно, я все понял! – Игорек уже пожалел о том, что стал расспрашивать Жеребцова, но тот вошел во вкус:

– Да погоди ты! Когда Зильберманша выбежала на улицу, ее муженек бросился вдогонку, держа в одной руке селедку, в другой нож. Пока они так бегали кругами, женщина споткнулась и рухнула на землю. При этом расквасила себе нос. Зильберман, увидев окровавленную физиономию жены, тут же забыл про все обиды и стал просить у нее прощения. А теперь представь реакцию соседей, которые увидели сидящую на земле женщину с окровавленным лицом и стоящего возле нее мужа с ножом в руке.

Не разделяя восторга Жеребцова от представленной картины, Игорек постарался сменить тему:

– Ты сказал, что с этим Зильберманом сейчас Костин с Евсеевым работают. А Евсеев уже пришел?

– Димка? Нет, не видел…

– А Зверева?

Помдеж хмыкнул, подался вперед и поправил фуражку:

– Ну ты спросил! Зверев же у нас, сам знаешь, – птица вольная! Я слышал, что Корнев его вчера от расследования дела Качинского отстранил. Сегодня ждем прокуратуру. Так что, думаю, Зверев сегодня не появится.

– А если появится?

Жеребцов застегнул пуговицу на кителе:

– Ну, значит, появится! Мне-то что с того? Я через полчаса меняюсь и – до дому, до хаты. Ладно, топай куда шел, мне скоро дежурство сдавать.

Видя, как от одного только упоминания о Звереве Егорка Жеребцов поменялся в лице, Игорек испытал удовлетворение и направился к кабинету оперативного отдела.

Открыв дверь своим ключом, он посмотрел на сейф с документацией, но решил, что возиться с бумажками сейчас не имеет смысла. Игорек уселся за стол и, чтобы хоть как-то отвлечься, принялся рисовать в своем блокноте тот самый парусник, который стоял в его комнате. На листке бумаги появлялись остов корабля, мачты и паруса, орудийные порты. До того как заняться судомоделированием, Игорек посещал художественную школу, поэтому рисовал вполне прилично. Однако сегодняшняя картинка ему совсем не понравилась.

Комарик отбросил карандаш, вырвал из блокнота несколько листов и выбросил их в мусорное ведро.

Зазвонил телефон, Игорек схватил трубку:

– Комарик! Оперативный отдел.

– Чего орешь? Я не глухой, – Игорек узнал голос Жеребцова. – Скачи к Корневу, там прокурорские прибыли.

– Скачут лошади и… сам знаешь кто, а комарики летают! – заявил Игорек и повесил трубку.

Когда он вошел в кабинет начальника милиции, там уже сидели: сам Корнев, Кравцов, двое оперов из угро, эксперт-криминалист Леня Мокришин и майор Дружинин – бывший заместитель Зверева, а нынче – начальник политчасти.

По обеим сторонам от Корнева сидели двое хмурых мужчин. Первый был брюнет лет сорока пяти. Он чем-то походил на добермана – остролицый, поджарый, с волчьим холодным взглядом. Второй – постарше, с короткой мощной шеей, предательски надвигающейся к темечку лысиной и мощной квадратной челюстью, выступающей чуть вперед и обрамленной отвислыми щеками. Этого Игорек про себя тут же окрестил «бульдогом».

– Слишком долго ходишь, – недовольно буркнул Корнев и указал на свободный стул у стены. Игорек сел.

Кравцов поднялся и вопросительно посмотрел на «добермана».

– Начинайте, – сказал тот, не отрываясь от бумаг, которые рассматривал.

– Итак, товарищи, представляю вам сотрудников прокуратуры, которые будут заниматься делом Качинского и его коллег, – бодро начал Кравцов. – Старший следователь Сутягин, – Кравцов указал на «добермана», – и следователь по особо важным делам Новиков. Теперь они будут вести это дело.

– Дело будет вести Андреев! – довольно резко поправил его «бульдог» и пригладил ладонью свою лысеющую голову. После этого все почему-то посмотрели на Корнева. Тот неуверенно кивнул и пожал плечами.

О состоянии дел докладывал Кравцов. Он довел последовательность событий и стал уточнять детали.

Игорек, которому подробности всех четырех убийств были известны не хуже Кравцова, после двадцати минут выступления следователя заскучал. С трудом подавив зевоту, он почувствовал, как капля пота покатилась по щеке. Сунув руку в карман, Игорек достал платок, одновременно с этим выпал и его блокнот. Услышав неожиданный звук, все резко обернулись, Корнев цыкнул, и спустя пару мгновений про Игорька снова все забыли.

Когда Кравцов принялся рассказывать о событиях предшествующего дня, в ходе которого был обнаружен труп Головина, Игорек достал из кармана карандаш, открыл блокнот и принялся заново рисовать парусник.

Когда совещание наконец закончилось, Игорек спустился на первый этаж и снова подошел к стойке дежурного. На этот раз за ней сидел дежурный по управлению старший лейтенант Лысенко. Он без лишних слов пожал Игорьку руку и поинтересовался, что ему нужно.

На вопрос «Где наши?» Лысенко ответил без лишних уточнений:

– Костин с Гороховым выезжали ночью и сейчас отдыхают после дежурства, а у Евсеева флюс, ему в данный момент вырывают зуб.

Помня про недавнее общение с Жеребцовым, Игорек не уточнил, на какие дела выезжали Шура и Веня; про Зверева спрашивать он просто не решился.

– Ясли у тебя все, не отвлекай меня, – заключил Лысенко и принялся заполнять какой-то журнал.

Игорек молча поплелся в отдел. Снова оказался в пустом кабинете, достал блокнот и наконец-то дорисовал свой кораблик. На этот раз результат его удовлетворил.

Когда в кабинет заглянул Кравцов и поинтересовался, где все, Игорек прикрыл рисунок рукой.

– Есть новости, – сообщил Кравцов. – Андреев прибыл полчаса назад, и сейчас его повезли в гостиницу. Думаю, через час-другой он прибудет в управление и определит всем конкретные задачи.

– Я понял, – сказал Игорек и еле слышно пробубнил: – Прямо свет клином сошелся на этом Андрееве.

– Что? – не расслышал Кравцов.

– Да так… в горле запершило.

Кравцов прокашлялся и поправил узел галстука:

– Ну да…

Он хотел было сказать что-то еще, но, увидев, что Игорек уже не обращает на него внимания и с деланым интересом навис над бумагами, покивал и захлопнул за собой дверь.

Кравцов ошибся: Андреев прибыл в управление не спустя два часа, а через десять минут. Игорек это понял, даже не выходя из кабинета.

В коридоре раздался шум, кто-то, громко топая ботинками по паркету, промчался мимо кабинета. Послышались крики, зазвенел телефон.

Игорек снял трубку и услышал изменившийся голос Кравцова:

– Андреев уже здесь, Корнев приказал собрать всех…

– Кого – всех? – уточнил Игорек.

На другом конце трубки пару мгновений царила тишина, потом прохрипело:

– Я не знаю… Но раз тебя включили в группу, ты должен уже бежать в приемную.

– А Корнев где? – процедил Игорек, про себя заметив, что спросил это твердо, с гортанной хрипотцой, как бы подражая голосу Зверева.

Кравцов снова сделал паузу и тоже прохрипел, но вовсе не грозно:

– Корнев встречает Андреева! Он мне позвонил и приказал собрать всех в его кабинете. Так что давай… – Кравцов не договорил и повесил трубку.

Пока он поднимался на этаж, обстановка в управлении резко изменилась. Вокруг стало так тихо, что Игорьку даже показалось, что он слышит жужжащую где-то муху.

В приемной он увидел Леночку Спицыну, которая сидела за своим рабочим столом, выпятив грудь и расправив плечи. Завидев Игорька, Леночка выдохнула и тихо прошипела:

– Ну где тебя носит? Все уже там!

Игорек хмыкнул и, вразвалочку миновав приемную, вошел в кабинет начальника милиции.

Корнев, Кравцов и Дружинин тут же начали цыкать на Игорька, указывая ему на самый дальний стул. Тут же были и Сутягин с Новиковым, два оперативника из угро и эксперт Леня Мокришин, который, пожалуй, был единственным из тех (если не считать Игорька), кто не выглядел в этот момент напряженным.

Игорек сел на указанный ему стул, в этот же самый момент в кабинет вошел Андреев.

Если Сутягина Игорек нарек «доберманом», а Новикова «бульдогом», то прибывший из Москвы старший следователь Андреев определенно был другим – вовсе не собачьей породы. Андреев Егор Матвеевич походил скорее на умудренного жизнью матерого волка – коварного и безжалостного, способного выследить любую добычу, убить ее и тут же сожрать.

На вид ему было чуть больше пятидесяти, одевался он неброско и даже несколько неряшливо. Вдавленные в череп глаза, острый нос и тонкие губы, в волосах – пробивающаяся седина.

Однако главной чертой московского следователя были вовсе не глаза и губы, сжатые в тонкую полоску, а огромный рваный шрам на правой щеке. Шрам был старый и уже успел побелеть, но его глубина и неровные края свидетельствовали о том, что рана, которую кто-то в свое время нанес Андрееву, была довольно серьезной.

Рассмотрев как следует московского гостя, Игорек почувствовал, что общее напряжение, которое испытывало большинство сидевших в кабинете Корнева людей, стало передаваться и ему. Комарик тут же отругал себя за трусость.

Когда Андреев вошел в кабинет, все поднялись с мест и вытянулись. Андреев хмуро кивнул и занял отведенное ему место справа от Корнева:

– Начнем!

Все сели, Андреев продолжил:

– Полковник Корнев, представьте мне членов оперативной группы, которые будут привлечены к расследованию.

Корнев встал и начал по очереди называть присутствующих. Когда очередь дошла до Игорька, он тоже встал и встретился глазами с грозным московским гостем.

– Курсант Горьковской школы милиции Комарик Игорь Евгеньевич, – отрапортовал Корнев.

– Что? Курсант?

– Это стажер, – голос Корнева дрогнул. – Данный молодой сотрудник проявил определенные способности. Он обладает хорошей эрудицией и наверняка будет полезен при дальнейшем проведении расследования.

Брови Андреева сдвинулись:

– Мы собрались здесь не для того, чтобы обучать желторотых мальчишек! Совершено четыре убийства, и я имею четкие указания от своего руководства. Убийца должен быть найден в кратчайшие сроки, поэтому я не желаю, чтобы посторонние путались у меня под ногами. После совещания я лично поговорю с вами, молодой человек, и сам решу, будете вы участвовать в расследовании или нет. А пока садитесь и давайте продолжать. Кто изложит мне свои соображения по делу?

Игорек опустился на стул, чувствуя, как по его спине течет холодный пот.

На этот раз уже не Кравцов, а сам Корнев начал доклад. Пока он выступал, Андреев молчал и не задавал вопросов. Корнев нервничал, изредка, когда полковник путался в деталях, ему угодливо помогал Кравцов.

По завершении выступления Андреев всех поблагодарил и, выдержав паузу, сухо подытожил:

– Что ж, в вашем докладе я увидел много дыр, хотя в целом обстоятельства мне ясны. Тем не менее я сам еще раз хотел бы ознакомиться с кое-какими документами. Завтра жду всех здесь же к восьми тридцати, мы определим конкретные задачи. – Андреев поднялся, забрал у Корнева документы и двинулся к выходу.

Игорек, про которого московский следователь, видимо, совсем забыл, поднялся ему навстречу:

– Простите…

Андреев обернулся:

– Что? Ах, по поводу тебя… – следователь посмотрел на часы. – Сейчас мне нужно срочно просмотреть материалы и позвонить в Москву, так что твой вопрос мы решим завтра.

Когда Андреев покинул помещение, Игорек облегченно выдохнул и посмотрел на Корнева. Однако тот, видимо, тоже позабыл про стажера и сейчас усиленно рылся у себя в столе в поисках какой-то микстуры.

Весь оставшийся день Игорек терзался сомнениями. Если еще недавно он категорически не желал работать под началом Андреева, то сегодня словно что-то перевернулось.

Когда Корнев заявил московскому сыщику об эрудиции и особых способностях стажера, Комарик ощутил внутри себя настоящий восторг. А что, если отец прав? Что, если он действительно сможет проявить себя в ходе расследования? Тогда все насмешки, которые он терпел до этого, останутся в прошлом.

Теперь он страстно желал стать той самой рабочей пчелой, о которой говорил отец. Однако теперь на его пути стоял Андреев. Что, если завтра он своей властью отстранит Игорька от дел, как накануне Корнев отстранил Зверева?

Ночью он долго ворочался в постели и обдумывал ситуацию. Уснул он лишь под утро и увидел во сне парусник, который из игрушки превращался в настоящий боевой корабль, летящий по волнам…

Он проснулся вовремя, по первому звонку будильника. Солнце уже светило вовсю. Игорек прошел на кухню. Часы показывали шесть часов пятьдесят пять.

Умывшись холодной водой, он подцепил на зубную щетку порошок и долго чистил зубы.

Послышались шаги. Игорек вытерся полотенцем и уступил место отцу.

– Как настроение? – поинтересовался тот. – Больше не хандришь?

Игорек не особо хотел обсуждать сейчас то, что его настроение и планы поменялись.

– Все отлично! – заявил он и прошел на кухню.

Мать уже суетилась у плиты. Запах шкворчащих на сковородке яиц и свежесваренного кофе взбодрили его. Спустя пару минут Игорек уже уплетал глазунью все с тем же «витаминным» салатом.

Покончив с завтраком, он стал одеваться. Увидел на брюках жирное пятно, которое он где-то умудрился посадить накануне, и тихонько чертыхнулся.

Пятно было огромным и бросалось в глаза. Если Корнев увидит его в таком виде, он наверняка сделает ему замечание. Более того, показаться в таком виде Андрееву сегодня было просто опасно.

Игорек включил утюг и отправился в ванную застирывать брюки. Спустя несколько минут он вернулся к себе и стал сушить мокрые брюки утюгом. Когда брюки подсохли, Игорек снова с досадой чертыхнулся – проклятущее пятно не отстиралось.

Он со злостью швырнул брюки на кровать, те, к его ужасу, зацепились за стоявшую на комоде модель его любимого корабля, и та грохнулась на пол. На мгновение Игорек окаменел. Он осторожно поднял модель и вздохнул с облегчением. У парусника лишь немного повредилась бизань[5].

Игорек посмотрел на часы – время поджимало. Починку корабля можно было оставить и до лучших времен, но вид корабля с повисшим парусом был столь удручающими, что Игорек отбросил все сомнения и бросился к шкафу, где лежали ножницы и клей.

На ремонт потребовалось чуть больше пяти минут. Игорек так увлекся, что не сразу заметил, как в комнату вбежала мать:

– У тебя что-то горит!

Игорек обернулся и только сейчас почувствовал запах гари. Мать схватила со стола утюг, который до этого опрокинулся и упал «подошвой» на брюки. Черное прожженное пятно было размером с кулак.

– У меня через полчаса важное совещание, а это мои единственные брюки, – застонал Игорек, хватаясь за голову.

Мать тут же деловито поинтересовалась:

– А серые, в котором ты ходил на выпускной?

– Они мне коротки!

– Я могу поставить заплатку…

– Ставь скорее!

Мать вышла, Игорек обреченно плюхнулся на диван.

Когда Комарик наконец вышел из дома, часы показывали восемь. Он двинулся бегом к Летнему парку и кое-как добрался до остановки. Пока ждал автобус, который, как назло, никак не появлялся, Игорек купил в киоске свежий номер «Правды» и, чтобы хоть как-то унять напряжение, начал читать передовицу.

Он не почерпнул ничего нового, кроме утвержденного партией и правительством плана по осуществлению мер, связанных с укрупнением колхозов в республиках Средней Азии. Игорек попытался читать дальше, но от волнения у него закружилась голова. Как только он свернул «Правду» и сунул ее во внутренний карман, наконец-то подошел автобус.

Игорек вновь посмотрел на часы. Совещание, назначенное Андреевым, уже началось. Он нахмурился, прекрасно понимая, что сейчас, когда он опоздал, шансов на то, что Андреев оставит его в группе, практически не осталось. От отчаяния в глазах наворачивались слезы.

Прибыв в управление, Игорек, даже не задержавшись у стойки дежурного, взбежал по лестнице на второй этаж и, влетев в приемную, остановился у стола, за которым Леночка Спицына читала «Журнал мод». Часы на стене показывали восемь тридцать пять.

– Заседают? – поинтересовался Игорек.

– Уже нет. Разошлись десять минут назад, – равнодушно ответила Леночка и перевернула страницу.

– Ах ты, черт! А Корнев меня спрашивал?

– Нет.

– То есть как не спрашивал? А что же с моим вопросом?

– Каким?

Игорек махнул рукой:

– Не важно! Можно мне к нему?

– К кому?

– К Корневу!

– У него посетитель.

– Кто-то важный?

Леночка мило хохотнула:

– Еще какой!

– Подожду, пока освободится. – Игорек плюхнулся на диван возле окошка.

– Жди. А ты где это штаны порвал? – как бы между прочим осведомилась Леночка. Только сейчас Игорек вспомнил про сделанную матерью заплатку.

– Прожег утюгом, поэтому и опоздал. Думаешь, Корнев будет за это ругать?

Леночка пожала плечами:

– Ты же знаешь, какой он у нас, – любит, чтобы все было наглажено и начищено, а ты, мало того, что опоздал, да еще и в рваных брюках явился.

Леночка отвернулась и хохотнула в кулачок.

– Что будет, то будет! – Игорек прикрыл заплатку портфелем.

Он просидел минут десять, мысленно ругая себя за опрокинутый галеон и сломанную бизань. В восемь пятьдесят Игорек был наконец-то награжден за терпение. Дверь в кабинет Корнева открылась, на пороге показался сам полковник.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – Комарик вскочил с дивана, старательно прижимая портфель к прожженной штанине.

– Наконец-то! Чего сидишь? Заходи.

Игорек прошел в кабинет.

– Леночка, организуй нам чайку, – пропуская стажера, попросил Корнев.

Леночка оторвалась от журнала:

– А сколько стаканов?

Корнев посмотрел на Игорька:

– Ты чай будешь?

– Что? – Игорьку показалось, что он ослышался.

– Чай, говорю, будешь?

– Буду…

– Тогда три, – подытожил Корнев и закрыл дверь.

В кабинете Игорек увидел сидящего на диване высокого, довольно привлекательного мужчину в тщательно выглаженном темно-синем костюме. Глядя на этого лощеного красавца, Игорек еще сильнее прижал портфель к ноге.

Незнакомец посмотрел на Корнева:

– Это он?

– Он, без году неделя в оперативном отделе, а уже опаздывает на совещание не хуже своего наставника! – усмехнулся беззлобно полковник.

Мужчина встал и протянул Игорьку руку:

– Меня зовут Юрий Викторович. Мне сказали, что ты способный парень, однако это не значит, что ты не должен дружить с дисциплиной и порядком.

– Что? – Игорек ответил на рукопожатие и вопросительно посмотрел на Корнева.

– То самое! – проворчал полковник. – На будущее – чтобы никаких выкрутасов! А то и впрямь отстраню от дел.

– Если не буду дружить?.. Отстраните от дел? – Игорек почувствовал, как сердце его радостно затрепетало. – Андреев согласился включить меня в группу?

– Да нет, дружок! Андреев, категорически не желает, чтобы ты участвовал в расследовании.

Игорек вздрогнул и затаил дыхание.

– Но ты не кисни! – продолжал Корнев. – Я думаю, то, что Андреев тебя выгнал, – это даже к лучшему.

– Что значит к лучшему?

– А то! Ситуация в корне изменилась, так что забудь про Андреева. С сегодняшнего дня ты работаешь с Юрием Викторовичем!

Игорек посмотрел на мужчину в темно-синем костюме, тот пристально изучал его реакцию.

– С вами?

– Со мной… и не только.

Корнев тем временем продолжил:

– С этого момента именно он будет ставить тебе задачи и давать указания.

– А как же Андреев? Он что, больше не занимается убийством Качинского?

Корнев кашлянул:

– Занимается! Однако, в свете открывшихся фактов, к этому делу подключилось еще одно ведомство. Так что теперь это совместная операция, в которой участвуют милиция, прокуратура и наши коллеги из госбезопасности.

Игорек вышел из управления. Он никак не мог осмыслить, что же произошло с ним только что в кабинете начальника милиции. После того как Корнев рассказал ему, кто такой Юрий Викторович Ткаченко, они и в самом деле пили чай и разговаривали на отвлеченные темы. Периодически Ткаченко задавал Игорьку вопросы, в основном все они были связаны с его учебой в школе милиции и его увлечениями. Лишь после того как они проболтали таким образом не меньше часа, Ткаченко, не вдаваясь в детали, объяснил Игорьку суть его задания.

Задача была предельно проста. Игорьку предписывалось переселиться в общежитие, где до настоящего времени проживали киношники, и просто «наблюдать». Ткаченко сделал акцент именно на этом слове.

– Организацию твоего размещения я беру на себя, – пояснил Корнев.

– Мне нужно, чтобы среди этих деятелей искусств был человек, которого они не будут принимать всерьез, – продолжал Ткаченко. – Ты для этой роли подходишь как никто другой.

Игорек надул губы. Ткаченко продолжал без малейшей иронии:

– Судя по тому, что мне о тебе рассказали, парень ты неглупый! Так что наблюдай и подмечай! Позже к тебе прибудет наш «связной», и ты доложишь ему обо всем, что видел.

– А как я узнаю этого «связного»? – слегка разочаровавшись, поинтересовался Игорек.

– Узнаешь, не сомневайся, – тут Ткаченко почему-то улыбнулся, а Игорек снова нахмурился. Вся эта таинственность его слегка разозлила. После еще нескольких напутствий Корнев отправил Комарика домой.

Родители были на работе, и это давало возможность собраться без суеты. Он достал со шкафа свой небольшой чемоданчик, с которым он обычно ездил в Горький, и стал складывать вещи. На сборы ушло минут пять. Не забыв прихватить пачку чая, кусковой сахар и несколько бутербродов, Игорек запер чемодан и написал записку родителям:

«Уезжаю по поручению руководства. Игорь»

Он оставил листок на кухонном столе. В этот момент с улицы послышались автомобильные гудки. Игорек выглянул в окно и увидел у подъезда своего тезку Игоря Сафронова, водителя старенькой управленческой «эмки».

Сафронов, выглядывая из окна машины, махал Игорьку рукой. Подумать только – ему выделили персональную машину! Значит… Игорек почувствовал себя героем. Нужно было спешить – Ткаченко просил не затягивать с переездом.

Недолго думая Игорек схватил с полки модель корабля и, подхватив второй рукой чемодан, выскочил из дома к ожидавшей его машине.

Они подъехали к общежитию. Комарик попрощался с Сафроновым и подхватил свой багаж.

У подъезда на лавке сидели двое: очкарик в мешковатом костюме и хорошенькая курносая девушка с рыжими косичками. «Анечка Дроздова и Митя Уточкин», – тут же догадался Игорек.

– Здравствуйте! Вы к нам по какому вопросу? – с улыбкой поинтересовалась курносая.

– Я ищу Софью Горшкову. – Игорек поставил чемодан и поправил очки.

Митя Уточкин тоже поправил свои очки и смерил Игорька изучающим взглядом.

– Софья Алексеевна отошла за покупками, но скоро должна подойти, – ответила Анечка. – Присаживайтесь.

Анечка подвинулась, указывая Игорьку на место справа от себя. Заметив скисшую физиономию Уточкина, Игорек помотал головой:

– Да нет, я, пожалуй, постою.

– А зачем вам Софья Алексеевна? – продолжала свой незатейливый допрос Анечка.

– Она должна была встретить меня, указать мне мою комнату и дать ключи.

– Ключи? Вы что же, заселяетесь к нам? Вот здорово, а вы тоже будете участвовать в съемках? Вы ведь из Москвы?

– Нет, я не из Москвы и в съемках участвовать не буду. Я из милиции.

– Ой! – Анечка прыснула в кулак.

Игорек нахмурился.

– Так вы приехали сюда, чтобы искать убийцу. Софья Алексеевна говорила, что к нам приедут несколько человек с «Мосфильма», вот я и приняла вас за одного из них. Не очень-то вы похожи на милиционера.

– И на моряка тоже не похож! – недобро отметил Уточкин.

– А почему он должен быть похож на моряка?

Митя хмыкнул и кивком указал на модель парусника, который Игорек держал в руках.

– В детстве я увлекался судомодельным делом. Это одна из моих лучших работ, – испытывая неловкость, пояснил Игорек. – Поскольку мне придется прожить тут какое-то время, я решил взять свое творение с собой. Этот парусник – моя гордость, вот я и решил…

Уточкин рассмеялся в голос:

– Вот те раз! Я слышал, конечно, что к нам собираются подселить кого-то из милиции, но не думал, что нас будет охранять мальчик, играющий в кораблики. Да к тому же еще и в штопаных штанах.

Игорек только сейчас вспомнил про злосчастную заплатку на штанине.

– Я прибыл сюда не для охраны, а для проведения расследования…

Он не договорил, потому что Уточкин еще громче рассмеялся:

– Так вы, оказывается, сыщик! Ну и ну! Да уж, теперь-то убийце недолго гулять на свободе.

Щеки Игорька зарумянились, но он сдержался и сухо добавил:

– Вообще-то я пока еще не сыщик. Я всего лишь стажер.

– Еще и стажер… – теперь не договорил Уточкин, потому что Анечка ткнула его в бок кулаком:

– Ну почему ты такой противный! Чего пристал к человеку?

– А чего я такого сказал?

Анечка подошла к Игорьку и указала на парусник:

– Так, значит, вы сами это сделали? Очень красиво. Можно посмотреть?

Игорек протянул девушке модель, та повертела ее в руках и вернула владельцу:

– Не обращайте внимания на Митю, он не всегда такой вредный. Просто от скуки мы тут все слегка на взводе. У всех нервы на пределе, сами знаете, что тут у нас случилось. Ой, а вот и Софья Алексеевна!

Игорек обернулся и увидел идущую к подъезду Горшкову с увесистой авоськой в руке.

Женщина подошла поближе и обратилась к Игорьку:

– Вы, наверное, Игорь Евгеньевич?

– Да, это я!

– Простите, что заставила вас ждать. Я вот, – Горшкова указала на принесенную авоську, – решила кое-какие продукты заготовить. Купила пряники, рафинад и лимоны. Скоро ведь к нам новое начальство приедет, нужно же их хотя бы чаем напоить. Пойдемте внутрь, товарищ Комарик. Я только брошу свои покупки и покажу вам вашу комнату.

– Товарищ Комарик! – прыснул со смеху Уточкин. – Это что, твоя фамилия?

Игорек сжал кулаки:

– Да, это моя фамилия…

Игорек повернулся и последовал за Софьей Горшковой. Когда он обернулся, то увидел, как Анечка снова несколько раз ткнула своего ухажера в бок, тот прикрыл рот рукой, но продолжал смеяться.

Самым неприятным было то, что Анечка в этот момент тоже заливисто смеялась.

Комната три на четыре, кровать с панцирной сеткой, подушка и скрученный в рулон матрас. Помещение, в котором ему предстояло жить, было слегка ветхим, но не особо убогим. Игорек вспомнил свою горьковскую общажную койку в комнате, где помимо него проживали еще трое студентов школы милиции, и улыбнулся.

Горшкова что-то щебетала про душ, санузел и то, что на кухне имеются плитка и необходимый набор посуды. Также она извинялась за то, что Игорьку, как важной персоне, предоставили столь убогое, по мнению самой Софьи Алексеевны, жилище. Она опять говорила про ожидаемых из Москвы кинодеятелей, которые должны были заменить Качинского, Головина, Быкова и Марианну. Игорек поддакивал и не особо слушал разговорившуюся женщину.

Когда Горшкова ушла, он поставил на тумбочку с шатающейся ножкой свой парусник, разобрал чемодан, вынул приборы для умывания, чистое белье и шахматы. Когда он собирался сюда, то, не задумываясь, положил их с собой, совершенно не зная о том, сможет ли он здесь найти себе партнера для игры. Помимо вышеперечисленного, на самом дне чемодана лежала любимая книга Игорька – роман Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан». Зачитанный до дыр томик был, разумеется, не так дорог Игорьку, как любимый парусник, но он все-таки, скорее по привычке, прихватил книгу с собой.

Разобрав чемодан, Игорек подошел к окну и распахнул его. Солнце уже закатилось за горизонт, однако с улицы все еще веяло жаром.

Анечки Дроздовой и Мити на лавочке уже не было. Их сменили двое мужчин – чернобородый громила и круглолицый щекастый субъект с зализанными волосами. Они сидели на лавочке и о чем-то непринужденно беседовали. Игорек тут же понял, что перед ним Дорохов и Зотов. Поняв, что сидящие внизу актеры его не заметили, Комарик тут же отступил и спрятался за шторой.

Ну что ж, вот он и приступил к своему заданию. Игорек почувствовал возбуждение. Наблюдать и слушать, все подмечать – вот его задача.

Актеры довольно непринужденно обсуждали предстоящее прибытие новых людей, звучали фамилии Славинского и Гордиевича, еще какие-то новые, незнакомые Игорьку имена, фамилии и прозвища. Лучшие режиссеры, прославленные деятели искусств, народные артисты и самые красивые актрисы современного отечественного кино. Этих имен было настолько много, что с ходу и не запомнишь. Игорек тихо чертыхнулся, быстро взял с полки блокнот и карандаш. Но ничего записать не успел, потому что из подъезда вышел худощавый ссутулившийся мужчина, похожий на хорька.

«Это же Илья Черноусов», – догадался Игорек, вспомнив описание актера, игравшего гетмана Замойского.

Мужчина угрюмо проскочил мимо лавки, едва кивнув сидящим приятелям.

– Илья Матвеевич, куда ты так летишь? Посиди с коллегами! – окликнул Черноусова Зотов, но тот лишь отмахнулся и быстро миновал двор.

– Чего это он такой хмурый? – поинтересовался Дорохов.

Зотов огляделся, подсел ближе к собеседнику и сказал вполголоса:

– А тебя это удивляет? Наш Илюша и без того – тип не особо компанейский, а тут еще и такое…

– А что такое? – поинтересовался Дорохов, тоже переходя на шепот.

– Меня, вообще-то, просили об этом молчать…

– Кто?

– Ну этот, майор… Зверев.

– Да полно тебе! Говори уж, раз начал.

Зотов сомневался недолго.

– Ну, хорошо! Только тебе и по секрету. Все дело в кисете.

– В кисете… том самом, с совой? Я слышал, что Черноусов его потерял.

– Вот именно! Вопрос в том, где он его потерял!

– И где же он его потерял?

Зотов еще понизил и без того едва различимый голос. Теперь до Игорька доносились лишь обрывки фраз. Он разобрал фамилию Головина, Зверева и что-то про заброшенный сарай и какой-то замок.

Дорохов внимательно слушал, потом пробасил в голос:

– А Черноусов знает, что кисет нашла милиция?

Зотов расправил плечи и ухмыльнулся:

– В том-то и дело, что нет!

– То есть ты ему об этом не сказал?

– Разумеется, по просьбе того же Зверева. Я уверен, что теперь они подозревают Черноусова. Ну, ты сам подумай! Как кисет мог оказаться в подвале?

Дорохов достал сигарету и закурил.

– Ну и дела!

Зотов поднялся.

– Устал я что-то на этой жаре, пойду к себе. Не забудь, если что, я тебе ничего не рассказывал.

– Ну, конечно!

Зотов исчез в подъезде. Игорек продолжал смотреть на курящего Дорохова. Долго ждать ему не пришлось. Не прошло и минуты, как Зотов выскочил из подъезда и плюхнулся обратно на лавку.

– Боря, ты только посмотри! – слегка запыхавшийся Зотов что-то показал Дорохову.

– Что это? – спросил тот, попыхивая сигаретой.

– Ключи!

– Кто-то обронил ключи от своей комнаты в общежитии?

– С ума сошел. Здесь совсем другие ключи. Это от амбарного замка. Я только что нашел эти ключи на лестнице между первым и вторым этажами.

– И что?

Зотов нервно рассмеялся, даже Игорек со второго этажа заметил, что руки у актера дрожат.

– А то, что эти ключи совсем новые…

– Эка невидаль!

– На ключах заводская смазка, и я нашел их на лестнице.

– И что?..

– А то, что мы с тобой вышли сюда минут двадцать назад! Так?

Дорохов хмыкнул и выпустил струю табачного дыма:

– Так.

– Когда мы спускались, ключей на лестнице не было, единственный, кто выходил после нас, это Черноусов. Получается, что именно он обронил на лестнице эти ключи.

Дорохов поморщился:

– И что с того?

Зотов истерично рассмеялся:

– Я же тебе говорил, что после того, как наш предполагаемый убийца спрятал тело Головина в сарае, он повесил на него замок. Понимаешь?

– Хочешь сказать, что это ключи от того самого замка, который убийца повесил на дверь сарая.

– Я в этом уверен! – восторженно воскликнул Зотов.

– А как это проверить? Где этот замок сейчас?

– Его забрала милиция.

– И что же ты собираешься предпринять?

Зотов самодовольно хмыкнул:

– Отнесу куда следует и расскажу, как я их обнаружил.

Ожидая, пока Зотов выйдет из подъезда и направится со своей находкой в милицию, Комарик стал свидетелем того, как к общежитию подъехал незнакомый ему автобус – «ЗИС-154», желтый с красной полосой. Игорек прильнул к окну, стараясь при этом не высовываться.

Автобус остановился на площадке перед общежитием, из него один за другим вышли новые знакомые Игорька – следователи прокуратуры Сутягин и Новиков, а также местный участковый и несколько оперативников из районного управления милиции.

Большинство из прибывших Игорек знал в лицо, хотя двое или трое пассажиров «ЗИСа» были ему незнакомы.

Новиков и Сутягин остались на месте и стали что-то энергично обсуждать, время от времени указывая то на расположенные неподалеку от бывшего монастыря башни Псковского кремля, то на старую времянку, внутри которой было обнаружено тело Головина.

Тем временем свита, сопровождавшая следователей районной прокуратуры, двинулась к зданию общежития. Вскоре из подъезда вышли практически все члены съемочной группы и актеры, задействованные в съемках нового фильма, и стали грузиться в автобус. Из своего окна, расположенного на втором этаже, как раз над подъездной дверью, Игорек с интересом разглядывал участников события.

Первым в сопровождении одного из прибывших на автобусе оперативников вышел Зотов. На этот раз круглолицый актер был одет в серый шевиотовый костюм, на его голове восседала широкополая соломенная шляпа.

Оперативник что-то сказал актеру, указал на Сутягина и вернулся в подъезд. Зотов поспешил к автобусу и заговорил с работниками прокуратуры. Игорек видел, как Зотов передал Новикову связку обнаруженных им ключей и тут же вошел в автобус.

Вслед за Зотовым из общежития потянулись и остальные.

Софья Горшкова в строгом темно-синем костюме и своих неизменных очках быстрыми шажками вышла из подъезда и забралась в автобус, заняв одно из задних сидений. Вслед за Горшковой из подъезда показался высокий, слегка нескладный темноволосый мужчина лет тридцати трех, общаться с которым Игорьку до сей поры не приходилось. Вспомнив описание, данное актеру Зверевым, молодой оперативник понял, что перед ним Юрий Семин. Юрий Юрьевич тоже прошел к автобусу, но сел в него не сразу, а стал что-то спрашивать у Сутягина. Тот ответил, Семин вздрогнул, как-то нелепо скукожился и сел в автобус рядом с Зотовым.

Игорек усмехнулся, вспомнив, что Семин играет в фильме бесстрашного сотника Платона – возлюбленного Дарьи. Представить Семина в данном образе Игорьку было довольно сложно, так как вид у мужчины был совсем не героический.

Вслед за Семиным из общежития вышли и заняли места в автобусе Анечка Дроздова и ее извечный спутник Митя Уточкин. Эти двое, как обычно, выглядели беспечными и, судя по всему, снова о чем-то спорили.

Вслед за молодыми людьми свое место в автобусе занял Дорохов, который, проходя между Новиковым и Сутягиным, отпустил какую-то шутку, от которой первый рассмеялся, а второй только нахмурился и сухо кивнул.

Вслед за Дороховым в автобус села молодая высокая женщина в легком цветастом платье, она тоже заняла место у окна. По пути она улыбнулась работникам прокуратуры, причем сделала это так, что даже суровый «бульдог» Новиков одобрительно кивнул и выдавил из себя улыбку.

«Эта темноволосая красавица – наверняка Таисия Рождественская, загадочная и прекрасная фаворитка убиенного Качинского», – проводив женщину взглядом, Игорек томно вздохнул.

Вслед за Рождественской в автобус сели пышнотелая «красотка», облаченная в ярко-красное платье, с широкополой шляпкой «Кентукки Дерби» на голове, и зрелая шатенка в роговых очках и в скромном ситцевом платье.

«Малиновская и Фирсова», – определил для себя Игорек и насторожился, потому что дальнейшая погрузка свидетелей застопорилась.

Спустя примерно двадцать минут из общежития стали выходить оперативники и занимать свои места в автобусе. Последним из числа киношников вышел высокий синеглазый блондин, в котором Игорек опознал Шахова. Вслед за Шаховым вышел участковый и направился к Сутягину. Он стал что-то говорить, виновато разводя руками.

Игорек пересчитал по пальцам и сделал вывод, что недостает лишь Черноусова. Куда же он мог запропаститься?

Сутягин выслушал милиционера и сел в автобус. Вслед за ним место в салоне занял Новиков.

Спустя минуту «ЗИС» тронулся. Участковый проводил автобус взглядом и пешком направился к главному выходу.

Когда автобус удалился, Игорек подошел к шифоньеру и увидел в зеркале свои испорченные брюки. Он тут же инстинктивно прижал заплатку рукой и тихо чертыхнулся. Посмотрел на часы. Интересно, когда все вернутся?

«Если я сейчас в общежитии один, то и наблюдать не за кем», – решил Игорек и тут же вспомнил про Черноусова, который так и не сел в автобус.

«А черт с ним, с этим Черноусовым! – решил Игорек. – Никуда он не денется, если я ненадолго отлучусь».

Он подсчитал свою наличность, спустился вниз и направился в сторону улицы Базарной, где располагалась ближайшая барахолка, на которой с лотков торговали старым тряпьем и продуктами.

Спустя ровно час Игорек вернулся в общежитие, держа под мышкой поношенные сатиновые штаны, купленные у бойкой мордастой бабы в цветастом платке и с огромной бородавкой на носу. Поначалу женщина заломила запредельную цену, но потом все же уступила. А после того как они сторговались, долго рассказывала про своего покойного мужа, который преставился месяц тому назад и которому, по всей видимости, когда-то принадлежали купленные Игорьком брюки.

Когда Игорек подошел к своей комнате, он вздрогнул. Дверь была не заперта, а из помещения доносились какие-то звуки. Игорек резко распахнул дверь и обомлел. Возле самого окна, скрестив руки на груди и жуя спичку, стоял майор Зверев – как всегда элегантно одетый, наглаженный, выбритый и вовсе не удрученный.

Глядя на своего нежданного гостя, Комарик снова машинально прикрыл рукой заплатку на штанине.

– Ты что же это, не рад меня видеть? – Зверев усмехнулся и уселся в старенькое кресло у шифоньера.

– Очень рад, только… Как вы вошли?

– Ты так спешил сменить свои заштопанные штаны, что даже забыл запереть дверь.

Игорек покраснел и опустил голову:

– Купил вот, хотел сменить, а тут вы…

– Так меняй, раз хотел!

– При вас?

Зверев беззвучно рассмеялся.

– Я могу отвернуться, если ты такой стеснительный.

Игорек хотел сказать, что он вовсе не стесняется, но промолчал, дождался, когда Зверев отвернется, и быстро переоделся.

– Я ничего не понимаю. Почему вы здесь? Вас же…

– …отстранили?

Игорек поморщился:

– Ну… вообще-то да!

На лице Зверева дрогнул мускул, губы сжались, но спустя мгновение снова промелькнула лукавая и вовсе не беззлобная улыбка.

– Кишка у них тонка отстранить меня от дела, которое я собираюсь завершить!

Голова закружилась, по телу пробежал холодок.

– А откуда вы узнали, что я хотел штаны сменить… то есть поменять?

Зверев поморщился:

– Потому что за тобой следили.

– Кто?

– Люди Ткаченко.

– Что? Вы знакомы с Ткаченко? Погодите… это что же получается… Вы и есть тот самый связной, о котором он говорил?

– Связной? – Зверев хмыкнул. – Ну пусть будет связной.

– Простите, но я ничего не понимаю.

– Вот и хорошо! Насколько я знаю, Ткаченко приказал тебе вести наблюдение, так?

– Так.

– А ты вместо этого отправился на рынок.

Игорек потупился:

– Так за кем наблюдать, если всех наших подозреваемых увезли? Их сейчас, наверное, допрашивают.

– Кого допрашивают, а кого и нет.

– Вы имеете в виду Черноусова, который куда-то запропастился?

– Его! Вот только он не запропастился, а ищет по всей округе свою пропажу.

– Кисет с дорогим табаком, на котором вышита сова?

– Точно! – Зверев достал из внутреннего кармана пиджака кисет. – Вот он, этот кисет, теперь вместо наблюдения ты должен будешь действовать. Черноусов не знает, что мы с Зотовым нашли кисет возле тела Головина, я строго-настрого наказал Зотову не болтать об этом.

– Тем не менее он все-таки проболтался!

– Что?

– Я случайно подслушал разговор Зотова и Дорохова. Зотов рассказал Дорохову, что вы нашли кисет.

– Н-да! – Зверев встал и посмотрел на часы. Потом вручил Игорьку кисет. – Ты остаешься здесь и дожидаешься Черноусова, а я должен подумать о том, чтобы наших опрашиваемых продержали в прокуратуре как можно дальше.

– Зачем?

– Чтобы Дорохов, Зотов или кто-нибудь еще думали, что кисет нашли именно мы.

Игорек оживился:

– Понятно, а что с кисетом?

– Ты должен отдать ему кисет!

– А что я ему скажу?

– Скажи, что нашел кисет в кустах возле сарая.

С этими словами Зверев поспешно вышел из комнаты.

Время тянулось медленно. Игорек стоял, прильнув к окну, и то и дело вытирал вспотевший лоб. Он мял руками врученный ему Зверевым кисет, но ничего необычного в нем не находил. Судя по запаху, в кисете и в самом деле находился табак и, возможно, что-то еще, что он невольно пытался нащупать пальцами.

Когда солнце уже стало клониться к горизонту, Игорек увидел приближающуюся со стороны главных ворот фигуру. Он тут же схватил кисет и купленную накануне газету, сбежал по лестнице вниз, выскочил из подъезда и уселся на лавочку. Кисет он положил по правую руку от себя и сделал вид, что читает.

Когда Черноусов поравнялся с лавкой, делая вид, что не замечает сидящего на ней Игорька, стажер окликнул его:

– Здравствуйте, Илья Матвеевич! Я из милиции, мне нужно с вами поговорить!

Черноусов стал как вкопанный:

– Из милиции? Поговорить? О чем?

– Может, присядете? – Игорек похлопал по лавке так, что его рука оказалась в непосредственной близости с лежавшим там же кисетом.

Черноусов нахмурился:

– Сегодня такая жара, я, кажется, слегка перегрелся! Я лучше пойду к себе. Может быть, приму душ…

– Да присядьте же вы, наконец! – Игорек повысил голос и снова хлопнул по лавке рукой.

Только сейчас Черноусов увидел кисет и невольно протянул к нему руку.

– Садитесь же! – приказал Игорек.

Черноусов отдернул руку и отступил:

– Вы что, хотите меня арестовать?

Комарик делано рассмеялся:

– А есть за что? – Он вдруг заметил, что руки собеседника дрожат.

– Полагаю, что нет!

Игорек изобразил дружескую улыбку и невольно сцепил пальцы в замок, опасаясь, что его руки тоже могут задрожать от волнения.

– Тогда чего же вы так испугались?

Черноусов, видимо, совладав с собой, указал на кисет:

– Откуда это у вас?

– Что?

– Я спрашиваю, откуда здесь мой кисет?

– Так он ваш?

– Мой! Это мой кисет, и в нем мой табак!

– Ну, если так… – Игорек сунул кисет в руку актера, тот схватил его и буквально побежал к двери.

Игорек вошел следом за ним и уселся у открытого окна.

Автобус с киношниками приехал спустя полчаса. Комарик оживился. Вернувшиеся с допроса стали заходить в подъезд. Судя по лицам, большинство актеров были недовольны. Малиновская жаловалась на головную боль, Дорохов нелестно отозвался о Сутягине, Митя и Анечка снова о чем-то спорили. Когда все вошли в здание, Игорек подошел к двери и слегка приоткрыл ее. Убедившись, что все разошлись по своим комнатам, он вернулся к окну. Спустя пару минут снова хлопнула подъездная дверь, и Игорек увидел Черноусова. Тот быстрым шагом шел в сторону главных ворот. Не задумываясь, Игорек бросился к выходу.

Судорожно вспоминая занятия по организации наблюдения и ведению слежки за подозреваемыми, которым их обучали в школе милиции, Игорек заранее высматривал возможные укрытия для себя и преследуемого. Черноусов шел быстро, временами Игорьку даже приходилось бежать за ним трусцой.

Когда они оказались на набережной, Черноусов сбавил ход и впервые обернулся, к счастью, Игорек в этот момент успел нырнуть в кусты. После этого Черноусов ускорил шаг, Игорек двинулся следом.

Вскоре Черноусов остановился у телефонной будки. Тут он снова огляделся по сторонам, но Игорек опять успел скрыться за зарослями сирени. Он тяжело дышал и кусал губы. О том, чтобы подслушать разговор, не было и речи. Между ними было никак не меньше сотни шагов, а подойти ближе следопыт не решился.

Черноусов проговорил по телефону не больше минуты, вышел из будки и продолжил свой путь в сторону кремля. Теперь Черноусов не спешил, оглядывался чаще, хотя на этот раз он выглядел более уверенным. Подойдя к мосту, он облюбовал лавочку, сел и выкурил трубку. Потом встал, миновал мост, прошелся вдоль аллеи и направился в сторону кремля.

Игорек все это время наблюдал за актером. Когда Илья Матвеевич двинулся к кремлю, Игорек сделал несколько глубоких вдохов, вышел из своего укрытия и продолжил преследование.

За несколько дней до описанных событий…

Ткаченко сам позвонил на следующий день, ближе к обеду, когда Зверев валялся на диване и в десятый раз перечитывал «Повесть о настоящем человеке». После третьего звонка Павел поднял трубку и услышал приглушенный голос приятеля:

– Ты дома? Это хорошо. Через час буду у тебя.

Ровно через час Ткаченко вошел в квартиру и уселся на один из стульев. На этот раз всегда безупречно одетый и холеный, старлей выглядел замученным и сонным. Сегодня он явно не успел побриться, под глазами красовались синяки.

– Судя по всему, ночка у тебя выдалась бессонная, – усмехнулся Зверев.

– У тебя, судя по всему, – тоже. – Ткаченко указал на недопитую бутылку «Муската» и пепельницу, в которой торчали окурки со следами губной помады.

Зверев рассмеялся:

– От тебя ничего не скроешь! Ладно, давай к делу.

– Вот, посмотри! – Ткаченко достал из принесенной с собой папки фотографию и протянул его Звереву.

На снимке на фоне добротного бревенчатого дома с черепичной крышей стояли двое мужчин. Зверев без труда узнал в одном из них Черноусова, второй мужчина был ему незнаком. Узкий рот, прищуренный взгляд, худощавый и остроносый, над верхней губой, справа, – небольшая родинка.

– И кто это? – Зверев вернул фотокарточку владельцу.

– Это фото десятилетний давности. На нем, как ты понял, наш Илья Матвеевич и его младший брат Алексей Черноусов. А теперь угадай, где и кем работает этот самый Алексей?

– И где же?

Ткаченко убрал фотографию в папку и тщательно завязал шнуровку.

– Младший братец нашего актера, Алексей, работает лаборантом в Институте химической физики в Москве. Ты знаешь, что такое второй Государственный центральный научно-исследовательский полигон в Семипалатинске, который в обиходе именуют «двойкой»?

Зверев закурил и пожал плечами:

– Признаться, нет!

– Ну а заявление заместителя Председателя Совета Министров СССР, маршала Ворошилова, которое он сделал в марте этого года, ты слышал?

Зверев аж поперхнулся дымом, его глаза начали слезиться:

– Ты имеешь в виду бомбу[7]?

Ткаченко согласно кивнул.

– Мы проявили пленку, которую Черноусов-старший прятал в своем кисете. На снимках – кое-какие документы и места проведения испытаний, которые велись в последнее время на Семипалатинском полигоне. Черноусов-младший имел доступ к кое-каким сведениям и решил воспользоваться этим. Ты слышал о таком понятии – «дефекторы»?

– Ничего я не слышал! Надоел ты со своими каверзными вопросиками. Давай рассказывай, во что мы с тобой вляпались!

– Дефекторами на Западе называют перебежчиков, которые не просто стремятся покинуть страну по каким-либо соображениям, но еще работают на секретные службы другой страны. О найденном тобой кисете, равно как и о найденной в нем фотокамере, уже сообщено «наверх», так что дело получается нешуточное.

– Ого! У тебя есть шанс отличиться! И правильно. Сколько можно в старлеях ходить, – усмехнулся Зверев.

Ткаченко шутку проигнорировал и продолжал:

– Мне даны определенные полномочия, я уверен, что сумею вернуть тебя к расследованию недавних убийств без особого труда. По нашей версии, Алексей Черноусов был завербован английской разведкой два года назад, когда еще только начинал работать в Институте ядерной физики. Он имеет особый доступ к документам и принимает участие в исследованиях, которые находятся под строгим контролем. Судя по всему, Алексей собирается передать сделанные им снимки через своего брата.

– Но теперь он не сможет это сделать! Пленка-то у нас!

Ткаченко сунул руку во внутренний карман пиджака и вручил Звереву уже знакомую ему коробочку со спичечной этикеткой «Наркомлес ГЛАВСПИЧПРОМА».

– Верни Черноусову его «игрушку». Сегодня ты сходишь в свою лабораторию и заберешь у вашего эксперта кисет Черноусова. Мы поменяли в фотокамере пленку, и теперь наших зарубежных коллег ждет маленький сюрприз. За обоими Черноусовыми уже следят. Твой Мокришин вернет тебе кисет без лишних вопросов, а ты отдашь его владельцу. Остальное уже наше дело. Главное, чтобы твой актер ничего не заподозрил.

Зверев хмыкнул и потер подбородок:

– Это будет непросто сделать. Я верну ему кисет и скажу, что нашел его возле общежития…

Ткаченко нахмурился:

– Если Черноусов догадается, что мы открыли его секрет, мы не сможем выйти на того, кто придет за пленкой. Так что очень нужно, чтобы все получилось. На карту поставлено многое. Если не хочешь возвращать сам, пусть это сделает кто-то другой. Кто-то, кто не вызовет у Черноусова подозрений.

Зверев загасил сигарету, встал, прошелся по комнате.

– Есть у меня такой товарищ! Его мало кто воспринимает всерьез, а голова у него «варит» неплохо.

О задержании лаборанта Института химической физики в Москве Алексея Черноусова в газетах не писали. Арест гражданина Эстонии Андреаса Суви, сотрудничавшего с британской разведкой, на развалинах Псковского кремля тоже прошел без лишнего шума.

А вот об аресте актера «Мосфильма» Ильи Черноусова, который вопреки его желанию прошел без участия Зверева, все же попал на страницы прессы. Фотография Ильи Черноусова была напечатана в «Правде» и еще в нескольких центральных газетах.

Однако обвиненный в убийстве известного кинорежиссера Качинского и его сподвижников Илья Черноусов не был осужден. На одном из допросов у него случился инфаркт, и, несмотря на все усилия врачей, Черноусов скончался на третий день после своего ареста.

Псковская прокуратура в лице Сутягина и Новикова, допрашивая свидетелей и очевидцев четырех убийств, работала безустанно. Немалую роль в этом деле сыграли показания актера Михаила Зотова, который подтвердил, что возле трупа Головина, в сарае, был обнаружен кисет Черноусова. Также Зотов сообщил следствию, что им были обнаружены ключи от сарая, где лежал труп.

Нашелся какой-то местный житель, который видел мужчину, похожего на Черноусова, на развалинах кремля неподалеку от того места, где было обнаружено тело постановщика трюков Федора Быкова.

Шахов, который в свое время поведал Звереву, что в день смерти Быкова видел, как тот шел в сторону кремля, и видел мужчину, идущего следом за ним, сообщил, что узнал в нем Черноусова.

Но самым поразительным для Зверева стало то, что Митя Уточкин вдруг вспомнил, что видел, как Черноусов возвращался в фойе общежития в день, когда кто-то подсыпал в пачку с содой рицин.

Одним словом, за каких-то несколько дней папка с материалами об убийстве Качинского, Быкова, Головина и Жилиной обрела вид увесистого тома, и дело быстро закрыли.

Андреев, которому была предписана заслуга в поимке опасного убийцы, пожинал лавры и уже собирался возвращаться в Москву. Зверев же, которому Ткаченко посоветовал больше не вмешиваться, вдруг утратил интерес к этому делу и переключился на поиски пропавшей из квартиры главврача местной больницы картины.

Спустя неделю после ареста Черноусова Зверев, который только что дописал очередной отчет и собирался уходить домой, услышал телефонную трель. Он снял трубку.

– Павел Васильевич, вы куда-то пропали, и поэтому я решил позвонить вам сам.

Зверев узнал голос Комарика и про себя чертыхнулся. Из-за всей этой кутерьмы он совсем забыл о парне и почувствовал себя неловко.

– Погоди… Что значит, куда я пропал? Это ты куда пропал? Тебя же неделю на работе не было!

– Вообще-то после того, как я вернул Черноусову его кисет, мне было приказано вести наблюдение…

– Так ты все это время жил в общежитии с нашими киношниками?

– Ну да! Кисет я вернул в самый последний момент, и, уж извините, когда я увидел, что после этого Черноусов пошел кому-то звонить, а потом двинулся к кремлю, я решил за ним проследить. Вы ничего не подумайте, я не нарушал ваших инструкций, я только наблюдал!

– Что наблюдал?

– Наблюдал встречу Черноусова и того мужчины в шляпе, с которым он был возле полуразрушенной башни. Черноусов и этот в шляпе о чем-то спорили. Потом Черноусов вручил собеседнику свой кисет, а потом появились люди в штатском и задержали обоих.

Зверев почувствовал, что рука, которой он держит трубку, вспотела.

– То есть ты видел, как производилось задержание нашего дефектора?

– А что, Черноусов оказался дефектором? – Игорек хмыкнул. – А ведь я тоже об этом подумал…

– Что – подумал? Ты хоть знаешь, кто такой дефектор?

– Конечно, знаю, это человек…

– Стоп! – Зверев не дал ему договорить, устыдившись в душе, что, в отличие от Комарика, сам только недавно узнал о значении этого слова. – Ладно, я все понял! Раз ты такой умный, то должен понимать, что о таких вещах болтать не стоит, тем более по телефону. Где ты сейчас?

– Звоню из телефонной будки, той самый, из которой Черноусов звонил тому мужчине в шляпе.

Прекрасно понимая, что речь идет о британском шпионе эстонце Андресе Суви, Зверев резко сменил тему:

– Так, значит, все это время ты жил в общежитии и вел наблюдение за киношниками?

– Да.

– И что ты можешь мне сообщить?

Игорек прокашлялся, Зверев мысленно представил, как стажер в этот момент поправляет очки.

– Во-первых, прибыл Славинский и еще трое…

– Кто такой Славинский? – Зверев, который за эту неделю уже полностью переключился на новое дело, не сразу понял, о ком речь.

– Славинский – это режиссер, который приехал с «Мосфильма», чтобы продолжить съемки фильма об осаде Пскова. – С ним прибыли еще трое: новый директор, новый постановщик трюков и брюнетка, которая будет играть Гризельду Батори.

– Я понял! Все это хорошо, но я чертовски устал и собираюсь домой. Приходи завтра на работу, расскажешь все по порядку, чего ты там еще интересного откопал, – сказал Зверев и повесил трубку.

За несколько дней до описанных событий…

Они сидели в кабинете оперативного отдела вдвоем, пили индийский чай с кусковым сахаром. Зверев смолил одну сигарету за другой.

Когда Игорек закончил свою историю, майор поднялся из-за стола.

– Ты же сам понимаешь, что дело закрыто! Этот Андреев и прокуратура подвели итог: всех убил Черноусов – и точка! Дело, если честно, шито белами нитками, но все сделано так, что комар носа не подточит.

– Понимаю, – Игорек поморщился, когда Зверев упомянул комара.

А тот продолжал:

– У меня новое дело. Веня и остальные снова со мной, так что, если хочешь, подключайся.

– Но вы же сами не верите в то, что именно Черноусов отравил Качинского. Если он работал на британскую разведку, зачем ему было так светиться?

– Андреев и прочие считают, что он мог убирать свидетелей! Возможно, Качинский узнал что-то такое, что ему было не нужно знать, вот и распрощался с жизнью.

– Я почти уверен, что это не так! – Игорек вскочил с места. – Раз уж вы поручили мне заняться этим делом, можно я его продолжу?

Зверев ухмыльнулся:

– А ты настырный!

– Разве это плохо?

Павел откусил кусок сахара и выругался:

– Чуть зуб не сломал! Ладно, хочешь продолжать, мешать не стану.

Игорек тоже сунул за щеку кусок рафинада.

– Я хочу съездить в Москву.

– Зачем?

– Поеду на «Мосфильм» и попробую кое-что узнать.

Зверев покачал головой:

– Понимаешь… после того как Корнев меня отстранил от следствия, мы с ним в контрах. К тому же его больше не волнует дело Качинского. Оно ведь считается закрытым.

– И что?

– Я не уверен, что смогу выбить для тебя командировку.

– Ах вон вы о чем! Ну, это не беда! У меня есть кое-какие сбережения, я поеду за свой счет.

– Тогда валяй! А я тебя здесь прикрою, никто тебя не хватится… – Зверев похлопал парня по плечу. – Желаю удачи!

Игорек добрался до дома спустя полчаса. Он тут же достал из шкатулки всю свою наличность: четвертак и несколько красных червонцев. Вздохнул. На билеты-то он наскребет, а вот где взять деньги на проживание и еду?

Игорек посмотрел на комод, на котором стоял его любимый парусник, взял его в руки, погладил, словно прощался не с деревянной игрушкой, а с живым существом. После с тоской в глазах отправился на ближайшую барахолку.

В вагоне пахло краковской колбасой, жареной рыбой и несвежими носками. К этому необычайному амбре примешивался тянувшийся из тамбура и раскрытых окон запах табачного дыма и креозота.

Игорек занял место внизу, задвинул свой чемоданчик под полку, лег и задумался.

Что он собирается делать? Что он будет искать? Какие у него версии?

Внутреннее чувство подсказывало, что что-то в этой истории не так! Да, что-то не так… Стал бы Зверев требовать у Корнева отправить его в Москву, если бы видел, что Комарик ошибается. Сейчас Зверев, судя по словам Вени, с которым он столкнулся в управлении после разговора с майором, полностью погрузился в новое дело. Павел Васильевич не станет ворошить «дело Качинского» сам, теперь только он, Игорек, может докопаться до истины, в случае, если Андреев и его коллеги были неправы.

Он вышел из душного вагона на перрон, сделал глубокий вдох и огляделся. Сунул руку в карман и достал сложенную вчетверо записку: «Мосфильмовская, дом один». Он знал адрес наизусть, но зачем-то решил прочесть еще раз.

Игорек вышел на привокзальную площадь. Духота и гарь, которыми он дышал последние несколько часов, растворились в прошлом. Комарик погрузился в кристальную свежесть зеленых парков и журчащих фонтанов, а доносившийся из репродуктора голос Утесова тут же заставил его прикрыть глаза от наслаждения.

Он уже бывал в столице и всякий раз по-новому ощущал ее неописуемую красоту и величие. Игорек открыл глаза и враз позабыл все, что мучило его по дороге сюда. Он не комарик, он – рабочая пчела, и он сделает то, для чего сюда прибыл.

Игорек поймал такси и назвал водителю адрес…

Четыре огромных павильона, мощные колонны, площадь размером с футбольное поле. Это был «Мосфильм» – место, где творили и продолжают творить мэтры отечественного кинематографа, место, где еще совсем недавно снимал свои шедевры великий Качинский.

Игорек поднялся по мраморным ступенькам и вошел в здание.

Высокие потолки, стены, украшенные лепниной… Несмотря на то, что часть здания еще только строилась, величие храма искусств вызывало восхищение и чувство неуверенности.

Однако Игорек собрался и двинулся вперед. На вахте его встретили вполне дружелюбно. Пожилой вахтер в фуражке, внимательно изучив его удостоверение, поинтересовался целью визита.

Когда Игорек сказал, что хочет получить данные о двух актерах, бдительный страж направил его на второй этаж в комнату с табличкой «Заместитель директора по кадровым вопросом Маринина И. В.».

Игорек увидел сидевшую за столом привлекательную женщину лет сорока, с рыжеватой шевелюрой и красивыми миндалевидными глазами.

– Здравствуйте! Меня зовут Инна Владимировна, мне сказали, что вы из милиции.

– Я прибыл из Пскова. Я занимаюсь расследованием убийства режиссера Качинского.

Женщина сделала удивленное лицо.

– Я слышала, что убийцу уже нашли!

– Вы знали Илью Черноусова?

– Разумеется. Никогда бы не подумала, что он на такое способен. Я слышала, что он умер от инфаркта?

– Да.

Женщина поправила прическу:

– Чем я могу вам помочь?

– Вы знаете, что Славинский отстранил от работы Шахова и собирается отдать его роль другому актеру?

– Кремянскому! Насколько я знаю, вопрос уже решен: Кремянский уезжает в Псков на съемки.

– Ну что ж, тогда у меня к вам еще один вопрос. Скажите, вы знаете актрису Александру Асташеву?

Женщина задумалась:

– Не припоминаю такой.

– По мнению некоторых ваших коллег и Славинского в том числе, она была одной из лучших актрис немого кино.

– То есть она снималась еще до войны?

– Да.

– Я здесь работаю с сорок шестого и знаю всех, кто числится в штате в настоящее время. Уверена, что сейчас актриса Александра Асташева на «Мосфильме» не работает. Всех, кто снимается у нас, я знаю. Это моя обязанность.

Игорек кивнул.

– А что вы знаете про Таисию Рождественскую?

Инна Владимировна напряглась:

– Разумеется, я знаю Рождественскую.

– И что вы о ней думаете?

Женщина фыркнула:

– Что думаю… Молодая, неопытная…

– И довольно привлекательная!

– Не стану с этим спорить.

– В таком случае скажите, нет ли у вас ее фотографии?

– Наверняка есть – в документах или с кинопроб, могу поискать.

Инна Владимировна подошла к шкафу и вынула из него большой пухлый конверт. Она вывалила на стол целую кипу разного рода снимков. Перебрав фотографии, выбрала одну и протянула Игорьку:

– Такая подойдет?

Игорек взял фото в руки. На групповом снимке, помимо самой Инны Владимировны и Качинского, были засняты Черноусов, Дорохов, Семин, Зотов, Рождественская, Жилина и еще несколько человек.

– Мы фотографировались для газеты. Тут все, кто был задействован в работе над новым фильмом Качинского.

– Ах вот оно что. Простите, но я не вижу тут Шахова.

– Снимок был сделан тогда, когда на роль Моллера был отобран Кремянский.

– Он есть на фото?

– Инна Владимировна ткнула пальцем на привлекательного светловолосого мужчину лет тридцати.

Игорек еще какое-то время рассматривал фото.

– Вы не могли бы дать мне его?

Женщина улыбнулась:

– Забирайте. Я там все равно плохо получилась.

Игорек убрал фотографию в портфель.

– Спасибо! У меня к вам последний вопрос. Если вы не знаете Асташеву, то кто, по вашему мнению, может ее знать?

Инна Владимировна задумалась.

– А это действительно может помочь расследованию?

– Разумеется!

Инна Владимировна неопределенно кивнула и сняла трубку телефона.

Товарищ Рыскин – пожилой работник архива, к которому Игорька направила Инна Владимировна Маринина, встретил молодого человека на пороге. Выслушал его просьбу, заперся в архиве и не появлялся по крайней мере час.

Наконец он показался в дверях с четырьмя коробками пленки в руках.

– Идите за мной.

Они прошли в небольшой зал без окон, расположенный по соседству с архивом. Здесь Игорек увидел ряды стульев и установленный на специальной стойке кинопроектор. На противоположной стене был натянут белый экран.

– Это то, что вы просили. Я отыскал четыре фильма, в которых снималась Асташева.

Рыскин выложил принесенные коробки на стол. Игорек взял первую и прочел название – «Сашкина любовь». Помимо названия, на коробке был указан год создания фильма, тысяча девятьсот двадцать шестой, марка пленки и порядковый номер. Игорек бегло осмотрел остальные три коробки и снял с одной из них крышку.

– Будете смотреть?

– Да, пожалуйста!

– Будете смотреть все?

– Возможно.

– Тогда смотрите без меня. Я покажу вам, как пользоваться аппаратурой. Это несложно.

Когда кинопроектор заработал, Рыскин выключил свет и удалился.

Первый фильм Игорек просмотрел да конца. Асташеву он узнал сразу. Миловидная брюнетка с грустным лицом и впрямь очень сильно походила на Таисию Рождественскую. Асташева играла в эпизодах и действительно была хороша в своем образе. Когда пошли титры, Комарик хотел выключить проектор, но вдруг резко одернул руку. В качестве помощника режиссера в титрах был указан Всеволод Качинский.

Игорек загрузил вторую пленку. Эта картина датировалась двадцать вторым годом, на этот раз Асташева играла одну из главных ролей. Игорек терпеливо просмотрел и этот фильм. Потом третий и четвертый. Во всех картинах помощником режиссера значился Качинский.

Завершив просмотр, Комарик выключил проектор и направился в архив.

– Нашли, что искали? – поинтересовался Рыскин.

– Пока не знаю. Скажите, в отличие от Марининой, вы ведь здесь давно работаете? Вы знали Асташеву?

– Я – нет! Но есть у меня один знакомый, который наверняка мог бы о ней рассказать. Он на «Мосфильме» со дня его основания сторожем работал, недавно уволился. Мы с ним частенько разговаривали. Меня всегда удивляло, как это он все и про всех знал – кто где живет, кто с кем в контрах и даже кто с кем романы крутит. Забавный такой старикан, сейчас ему под семьдесят, он малость глуховат, но в голове у него полный порядок.

– А как его найти?

Рыскин вынул из кармана газету, оторвал от нее клочок и химическим карандашом написал адрес.

– В Марьиной Роще он живет. Зовут его Зиновий Михайлович Есин. Если хочешь навестить его сегодня, поспеши.

– Дедушка рано ложится спать?

Рыскин рассмеялся:

– По-моему, наш Зяма вообще не спит. Просто, прежде чем к нему идти, тебе придется побегать…

– Как так?

– Чтобы нашего Зяму разговорить, поезжай на Усачевский рынок в Хамовники, купи две большие селедки и – непременно с молокой.

– Зачем?

Рыскин нахмурился:

– Зачем-зачем… Раз я сказал, значит, так надо!

– Простите, я все понял.

– Так вот, как купишь селедку, ступай в винный, купи три… а лучше четыре бутылки портвейна. С портвейном можешь особо не мудрить, подойдет любой. А вот с селедкой не ошибись! Когда сделаешь, как я сказал, езжай в Марьину Рощу и скажи Зяме, что ты от меня. Когда сядете за стол, сразу на него не наседай. Посиди сначала просто так, глотни портвешка. А уж когда он подобреет, тут его и спрашивай.

Выйдя из главного здания киностудии, Игорек направился на рынок.

Квартирка, в которой проживал отставной сторож «Мосфильма» Зиновий Михайлович Есин, которого близкие приятели и знакомые обычно именовали Зямой, располагалась на верхнем этаже высоченного дома. Поэтому Игорек, уже изрядно набегавшийся и добывший-таки четыре бутылки яблочного портвейна и селедку нужной кондиции, слегка запыхался.

Перед Комариком предстал невысокий, но довольно крепкий старик с огромным мясистым носом, оттопыренными ушами и большими залысинами.

– По какому вопросу, молодой человек? – Зяма почесал небритый подбородок и зевнул.

– Я из милиции.

– И чего от меня понадобилось родной милиции? – хитро поинтересовался сторож.

– Я от товарища Рыскина! – вспомнил данный ему «пароль» Игорек.

– Если так, то ты наверняка не с пустыми руками, – старик указал на авоську.

Игорек протянул ее хозяину. Тот тут же достал завернутую в бумагу рыбу:

– С молокой?

Игорек виновато пожал плечами:

– Только одна с молокой, вторая – с икрой.

Зяма поморщился:

– Ладно, заходи.

Жилище Есина представляло собой небольшую, не особо опрятную комнатку с высокими потолками и отдельной кухней. В квартире пахло кошачьей мочой, квашеной капустой и старостью. Две тощие кошки, сидевшие в коридоре под вешалкой, подняли на гостя облезлые головы. В комнате был стандартный набор довоенной мебели, гардина над окном слегка провисла, на подоконнике в горшке стоял куст разросшегося столетника.

Все, что Игорек увидел в доме старика, вполне соответствовало его представлению о том, каким должен был быть дом холостяка. Однако тут же было понятно, что это дом ярого киномана, Игорек понял это в ту же секунду, как только вошел сюда.

Повсюду на стенах, даже под потолком, висели портреты красавиц и статных, аккуратно причесанных мужчин. Помимо Любови Орловой, Ладыниной и Крючкова, здесь красовались портреты Анны Стен, Веры Малиновской, Ивана Пересиани и еще пары сотен известных актеров отечественного и зарубежного кинематографа, фамилии которых были Игорьку неизвестны.

Зиновий Михайлович повел гостя прямо в комнату. Расстелил на столе газету, разрезал селедку на куски и вынул из комода два больших стакана. Откупорил первую бутылку и пригласил гостя за стол.

– Звать-то тебя как?

– Игорь.

– Ну, тогда за знакомство!

Есин осушил свой стакан и тут же налил еще.

После того как в ход пошла третья бутылка, Игорек осторожно поинтересовался висевшими на стене фотографиями. Есин тут же оживился.

Игорек выслушал длинную лекцию о лучших актерах отечественного кино. При этом Зиновий Михайлович, не особо церемонясь, рассказывал Игорьку целую кучу пикантных историй о любовных похождениях кинодив, которые, по его словам, вели, как правило, довольно бурную жизнь. Не утаил старик и то, что некоторые из них тайно встречались с видными партийными деятелями и представителями военной верхушки.

Во время этой своеобразной лекции Зиновий Михайлович активно наполнял свой стакан и смаковал селедку, вытирая жирные пальцы о край газеты. Игорек выжидал и почти не пил, а к селедке и вовсе не притронулся.

Наконец он все-таки решился:

– Я что-то не вижу у вас портретов актрисы Асташевой. Ни о ней самой, ни о ее творчестве вы мне сегодня еще не рассказывали.

Зиновий Михайлович фыркнул:

– Если бы я вешал на стену всех подряд, мне бы пришлось скупить весь этот этаж и еще два соседних в придачу.

– Я слышал, что она была талантлива и очень красива.

– Красива – это да, а вот насчет таланта… – Старик вдруг резко поменял тему: – А ты чего не пьешь? Не нравится портвейн?

Игорек схватил стакан и сделал несколько глотков.

– Ну вот, совсем другое дело! И селедку ешь.

Игорек ковырнул вилкой икру и сунул в рот.

Зиновий Михайлович в очередной раз вытер руки о газету и погрозил Игорьку пальцем:

– А я ведь знаю, зачем ты пришел!

Игорек насторожился:

– И зачем же?

– Качинский! Я слышал, что его отравили.

Игорек кивнул:

– А вас не проведешь!

Есин хихикнул и сделал еще несколько глотков.

– Согласно официальной версии убийца Качинского найден. Это актер Илья Черноусов, – признался Игорек. – Вы его знали?

– Знал. А почему в прошедшем времени?

– Черноусова арестовали, во время одного из допросов у него случился инфаркт. Так что сейчас он мертв.

– Убийцу поймали, а он отдал концы, – старик ухмыльнулся. – Как же все хорошо сложилось.

– Я вижу, вы прекрасно знаете не только актрис и актеров, которые снимались до войны.

– Разумеется! Я знаком лично и с большинством тех, кто снимается сейчас.

– А из этих актеров вы кого-нибудь знаете? – Игорек вынул фотографию, полученную от Марининой, и протянул старику. – Здесь те, кто сейчас задействован в новом фильме, который должен был снять Качинский.

Старик сходил за очками и взял предложенное ему фото.

– Это Дорохов, вот Зотов, Черноусов, Жилина, Асташева… Постойте! Это же те, кто снимается сейчас! Тогда откуда здесь Асташева? – Зиновий Михайлович ткнул пальцем в Таисию. – И почему она…

– …так молода?

– Чертовски молода для своих лет!

Игорек забрал у старика фотографию.

– Эту актрису зовут Таисия Рождественская. Она была отобрана Качинским на главную роль в его новом фильме.

Есин вытер губы и покачал головой:

– Ну что же, тогда это многое объясняет. Слушайте…

г. Псков, примерно неделю спустя…