Clémence Michallon

THE QUIET TENANT

Clémence Michallon (c) 2021. This edition published

by arrangement with InkWell Management LLC

and Synopsis Literary Agency

Художественное оформление А. Рысухиной

© Петухова. Е., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление

ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Ты предпочитаешь думать, что все женщины кому-то принадлежат, – и он достался тебе.

Так проще. Если никто не свободен. В твоем мире нет места для людей извне. Ты гонишь прочь мысли о ветре, играющем в их волосах, о солнце на их коже.

Он приходит вечером. Отпирает сарай. Приносит на подошвах ботинок опавшие листья. Закрывает за собой дверь, возвращает задвижку замка на место.

Гляньте на него: молодой, сильный, ухоженный. Ты вспоминаешь день вашей встречи, тот краткий миг, перед тем как он открыл свою истинную сущность. Вот его образ: мужчина, который знаком со всеми соседями. Который всегда вовремя сдает вторсырье. Который стоял в родильной палате при появлении на свет своего ребенка: надежный щит против злых сил. Завидев его в очереди в супермаркете, мамочки вручают ему малышей со словами: «Не подержите минутку, я забыла молочную смесь, сейчас вернусь».

И вот он здесь, теперь твой.

Все подчинено строгому распорядку.

Он окидывает тебя взглядом, словно проводя опись. Ты на месте. Две руки, две ноги, туловище, голова.

Вздох.

Приступая к вашему совместному ритуалу, он наклоняется отрегулировать электрообогреватель или вентилятор, в зависимости от времени года. Его мускулы постепенно расслабляются.

Ты протягиваешь руку за пластиковым контейнером, над которым поднимается горячий пар. От обжигающей лазаньи, картофельной запеканки, жаркого из тунца – чего угодно – на нёбе вскакивают волдыри.

Он дает тебе воду. Всегда во фляжке, никаких стаканов. Ничего бьющегося и острого. От ледяной жидкости зубы пронзает электрический разряд. Но ты пьешь, потому что сейчас время пить. Во рту остается привкус металла.

Ты справляешь нужду в принесенное ведро, давно позабыв о смущении. Он забирает отходы твоей жизнедеятельности и ненадолго выходит. Снаружи доносится глухой звук шагов по земле, плещет струя из шланга. Он возвращается с чистым ведром, наполненным мыльной водой.

Наблюдая за тем, как ты моешься, он поочередно протягивает предметы: кусок мыла, пластиковую расческу, зубную щетку, маленький тюбик пасты. Раз в месяц – шампунь от вшей. Твое тело – нескончаемый источник неприятностей, от которых он тебя ограждает. Твоя физическая оболочка принадлежит ему, ты – всего лишь гостья. Каждые три недели он извлекает из кармана маникюрные ножницы. Ждет, пока ты приведешь себя в презентабельный вид, после чего забирает их. Всегда. И так год за годом.

Ты одеваешься. Бессмысленное занятие, с учетом того, что произойдет далее, но решать ему. Он – тот, кто расстегивает молнии, пуговицы, снимает одежду. Очевидно, в противном случае система даст сбой.

Ты не собиралась изучать географию его тела, но все равно выучила. Родинку на плече. Дорожку волос внизу живота. Руки, хватку пальцев. Горячую ладонь, смыкающуюся на твоей шее.

В процессе он никогда не смотрит на тебя. Дело не в тебе. Дело во всех женщинах и девушках. Дело в нем, в его воспаленном сознании.

Когда все кончено, он не задерживается. У него своя жизнь, свои обязанности. Семья, дом. Проверка школьных заданий. Просмотр кино. Ему надо ублажать жену и укладывать в постель дочь. Целый список дел поважнее твоего ничтожного существования, и напротив каждого пункта необходимо поставить галочку.

Но не сегодня.

Сегодня все иначе. У тебя на глазах этот сверхосторожный мужчина, который всегда просчитывает шаг за шагом, нарушает свои правила.

Он поднимается, упираясь ладонями в деревянный пол, чудом не посадив ни единой занозы. Затягивает на животе ремень, придавливая металл пряжки к упругой плоти.

– Слушай, – говорит он.

Ты настораживаешься, вся внимание.

– Ты здесь уже довольно долго.

По его лицу нельзя ничего прочесть. Он немногословен, его черты непроницаемы.

– К чему ты клонишь?

Он застегивает молнию на толстовке до самого подбородка.

– Мне придется переехать.

И вновь ты вынуждена спросить:

– Что?

У него на лбу пульсирует жилка. Ты его раздражаешь.

– В новый дом.

– Почему?

Он хмурится. Открывает рот, словно хочет что-то сказать, затем передумывает.

Не сегодня.

Когда он идет к выходу, ты стараешься поймать его взгляд. Хочешь, чтобы он упивался твоей растерянностью, немыми вопросами. Чтобы почувствовал удовлетворение оттого, что оставляет тебя в неизвестности.

Первое правило выживания в сарае: он всегда выходит победителем. За пять лет ты в этом убедилась.

Знает ли Эйдан Томас, как меня зовут? Понятия не имею. Даже если нет, я не в обиде. Есть вещи поважнее, чем запоминать имя девушки, которая дважды в неделю наливает ему вишневую колу.

Эйдан Томас не пьет спиртное. Красивый непьющий мужчина – та еще задачка для бармена, но для меня самое ценное не выпивка, а доверие людей, приходящих провести часик-другой в моем баре.

Эйдан Томас чувствует себя здесь не в своей тарелке. Он как олень, который застыл на обочине и ждет, пока вы проедете мимо, готовый удрать, если к нему проявят излишний интерес. Поэтому я жду, когда он сам подойдет. Каждый вторник и четверг. В море завсегдатаев он единственный, кого я хочу видеть.

Сегодня вторник.

С семи часов я поглядываю на дверь. Одним глазом высматриваю его, другим слежу за кухней – за старшей официанткой, сомелье и полным придурком шеф-поваром. Мои руки двигаются на автопилоте. Один «Сайдкар»[1], один «Спрайт», один виски с колой. Дверь открывается. Это не он, а женщина из-за столика на четверых, которая выходила перегнать машину на другое место. Одна содовая с биттером. Новая соломинка для ребенка за дальним столиком. Сообщение от старшей официантки: «четверке» не понравились макароны. То ли холодные, то ли слишком пресные – не очень понятно. Однако претензии есть, и Кора не намерена терять чаевые из-за неисправного подогревателя. Я успокаиваю Кору. Прошу передать поварам, чтобы заменили макароны и добавили что-нибудь бесплатно в качестве извинения. Или пусть Софи, наш пекарь, пришлет десерт, если «четверка» из разряда сладкоежек. Что угодно, лишь бы их заткнуть.

Ресторан – ненасытное чудовище, черная дыра потребностей. Отец не спрашивал моего мнения; просто решил, что я вольюсь в дело. А потом умер. Как и все шеф-повара, прожил жизнь в запаре и хаосе, а мне оставил собирать осколки.

Я зажимаю виски́ двумя пальцами в попытке отогнать панику.

Возможно, дело в погоде: первая неделя октября, ранняя осень, но дни становятся короче, холодает. Возможно, причина в другом. Просто сегодня каждая неудача воспринимается острее.

Дверь открывается.

Это он.

У меня на душе светлеет. Радость переливается через край. Я чувствую себя ничтожной, капельку похотливой и, вероятно, полной дурой. Однако это самое приятное ощущение, которое дарит работа в ресторане, и я только за. Дважды в неделю я обеими руками за.

Эйдан Томас молча сидит в моем баре. Мы не разговариваем, за исключением обычных любезностей. Все па в этом танце хорошо нами изучены. Стакан, кубики льда, барный пистолет, бумажный костер; на картоне старинным курсивом написано «Амандин». Одна вишневая кола. Один довольный мужчина.

– Спасибо.

Я коротко улыбаюсь и нахожу занятие рукам – ополоснуть шейкер, расставить баночки с оливками и лимонными дольками. В перерывах украдкой поглядываю на Эйдана. Я выучила его наизусть, как стихотворение, которое никогда не надоедает: голубые глаза, темно-русые волосы, ухоженная борода. Морщинки вокруг глаз говорят о прожитых годах. О том, что он любил и потерял. Его руки: одна лежит на стойке, другая держит стакан. Уверенные. Сильные. Многое повидавшие.

На стойку облокачивается Кора.

– Эмили.

– Что еще?

– Ник говорит, филе нужно списать.

Я сдерживаю вздох. Кора не виновата в капризах Ника.

– И почему же?

– Говорит, нарезка не годится и время готовки ни к черту.

Я неохотно перевожу взгляд с Эйдана на Кору.

– Я его не оправдываю, – добавляет она. – Просто… он просил передать.

В любое другое время я бы вышла из бара и сама разобралась с Ником. Но он не лишит меня этих минут.

– Скажи, что сообщение получено.

Кора ждет продолжения. Она не хуже моего знает, что Ник не удовлетворится «полученным сообщением».

– Передай ему, если будут жалобы на филе, я разберусь с ними лично. Обещаю взять всю вину на себя. Филегейт[2] войдет в историю. И скажи, что сегодня все в восторге от еды. Пускай меньше беспокоится о филе и больше – о выдаче, раз уж его парни присылают холодные блюда.

Кора поднимает ладони – мол: «Хорошо, хорошо» – и направляется обратно в кухню.

На этот раз я позволяю себе вздохнуть. Я уже готова взяться за пару бокалов для мартини, которые нуждаются в полировке, как вдруг чувствую пристальный взгляд Эйдана.

Он поднял глаза от стойки и слегка улыбается.

– Филегейт?

Черт. Он слышал. Я выдавливаю смешок.

– Извини за сцену.

Он делает глоток вишневой колы и качает головой.

– Не извиняйся.

Улыбнувшись в ответ, я переключаю внимание на бокалы для мартини, на сей раз по-настоящему. Краем глаза вижу, как Эйдан допивает колу. Наш танец возобновляется: наклон головы, счет, краткий взмах рукой на прощание.

Вот и закончилась лучшая часть моего дня.

Я забираю счет Эйдана – два доллара чаевых, как всегда – и пустой бокал. Только вытирая стойку, замечаю нарушение, перемену в нашем хорошо отрепетированном па-де-де.

Бумажная подставка, которую я сунула под стакан. Сейчас самое время выкинуть ее в мусорную корзину, но я не могу найти подставку.

Может, упала? Обойдя стойку, оглядываю пол у барного стула, на котором Эйдан сидел всего несколько минут назад. Ничего.

Очень странно, однако факт остается фактом. Подставка исчезла.

Он привел тебя сюда.

Ты рассмотрела его владения урывками, брошенными украдкой взглядами. Ты годами прокручивала эти образы в голове, деталь за деталью. Дом в центре участка. Зеленая трава, ивы. Все растения подстрижены, листочек к листочку. Отдельный гараж, амбар, стойка для велосипедов, рассредоточенные по территории, словно кексы на блюде. Змеящийся между ветвей высоковольтный кабель. Ты выяснила, что этот мужчина живет в красивом и спокойном месте, где полагается играть детям и расти цветам.

Он быстро шагал по тропинке вверх по склону. Дом скрылся из виду, сменившись бесконечной чередой деревьев. Наконец он остановился перед сараем: четыре серых стены, односкатная крыша. Никаких окон. Вокруг не за что уцепиться, не к кому воззвать. Он взялся за металлический навесной замок, выбрал ключ из связки.

Внутри тебе объяснили правила нового мира.

– Тебя зовут Рейчел.

Он сжал твое лицо в ладонях так, что поле зрения ограничивалось его пальцами. Даже стоя на коленях, он все равно возвышался над тобой.

Тебя звали не Рейчел. Он знал настоящее имя. Видел в твоем водительском удостоверении, когда забрал бумажник.

Но он сказал «Рейчел», и было жизненно необходимо принять сей факт. То, как он это произнес, раскатистость его «р» и окончательность «л». Рейчел представляла собой чистую страницу без прошлого, куда можно вернуться. Рейчел могла выжить в сарае.

– Тебя зовут Рейчел, – заявил он, – и никто не знает, кто ты.

Ты кивнула. С недостаточной готовностью. Отпустив лицо, он схватил тебя за свитер и впечатал в стену, зажав предплечьем шею; запястье впилось в горло.

Воздуха не хватало, кислород закончился. Окружающий мир постепенно мерк, но приходилось слушать.

– Я сказал, – повторил он, – никто не знает, кто ты. Никто тебя не ищет. Тебе на хрен ясно?

Он ослабил хватку. Перед тем как закашляться, захрипеть и все остальное, ты кивнула. Словно сама верила. Словно от этого зависела твоя жизнь.

Ты стала Рейчел.

Ты уже несколько лет Рейчел.

Ты выжила благодаря ей. Благодаря себе.

Ботинки, сухие листья, задвижка. Вздох. Обогреватель. Все как обычно, за исключением его. Сегодня он торопится, будто оставил кастрюлю на плите. Ты еще не прожевала последний кусочек куриного пирога, а он уже забирает контейнер.

– Пошевеливайся. Я здесь не на всю ночь.

Его спешка не продиктована желанием. Он просто перематывает наскучившие отрывки песни – тебя.

Он не снимает одежду. Молния толстовки впивается тебе в живот. Прядь волос цепляется за браслет его часов, он отдергивает запястье. Кожу головы обжигает боль. Все осязаемо, все реально, даже если он похож на призрак самого себя.

Тебе нужно, чтобы он был здесь. С тобой. Спокойный, расслабленный.

Тебе нужно его разговорить. После того как.

Наконец ты вновь в одежде.

Когда он собирается уходить, ты откидываешь рукой волосы. Уловка, которую ты использовала на свиданиях: локоть в байкерской куртке на столе, несколько серебряных подвесок дополняют белую футболку.

Время от времени кусочки прошлой жизни всплывают в памяти, и порой это помогает.

– Знаешь, я за тебя беспокоюсь, – говоришь ты.

Фырканье.

– Правда. В смысле… мне просто любопытно, вот и все.

Хмыкнув, он засовывает руки в карманы.

– Возможно, я чем-нибудь помогу, – предлагаешь ты. – Найду способ остаться.

Он усмехается, однако не делает шагов к двери. Ты на верном пути. Ты уверяешь себя, что это путь к победе.

Иногда он с тобой разговаривает. Нечасто и всегда с неохотой, но все-таки. Порой в его словах бахвальство, порой – признание. Наверное, потому он тебя и оставил: ему необходимо делиться определенными вещами, а ты единственная, кто может выслушать.

– Если расскажешь, в чем дело, возможно, я что-нибудь придумаю.

Он сгибает колени, наклоняется к твоему лицу. Его дыхание пахнет мятой. Теплая шершавая ладонь ложится на твою скулу. Кончик большого пальца слегка вдавливается в глазницу.

– Если расскажу, ты что-нибудь придумаешь, так?

Он окидывает тебя взглядом, от лица до ступней. С отвращением. С презрением. Но всегда – и это важно – с капелькой любопытства. Что он может с тобой сделать? Что сойдет ему с рук?

– Да что ты вообще знаешь? – Он проводит пальцем по нижней челюсти, ноготь царапает подбородок. – Тебе хотя бы известно, кто ты?

Да. Как молитва, как мантра. «Ты Рейчел. Он нашел тебя. Ты знаешь только то, чему он тебя научил. У тебя есть только то, что он тебе дал». Цепь на щиколотке, приделанная к стене. Спальный мешок. На перевернутом ящике – предметы, которые он принес за минувшие годы: три книги в мягких обложках, бумажник (пустой), мячик для снятия стресса (ей-богу). Набор случайных вещей. Вероятно, отнятых этим мужчиной-сорокой у других женщин.

– Я нашел тебя. Ты заблудилась. Я дал тебе крышу над головой. Я сохраняю тебе жизнь. – Он кивает на пластиковый контейнер. – Знаешь, кем бы ты была без меня? Никем. Ты была бы мертва.

Он опять встает. Щелкает суставами пальцев, одним за другим.

Ты – ничто. Тебе это известно. Но в сарае, в этой части его жизни, ты – все, что у него есть.

– Она умерла, – говорит он, будто пробуя, как звучат слова. Затем повторяет: – Умерла.

Ты понятия не имеешь, о ком речь, пока он не добавляет:

– Ее родители продают дом.

И тут до тебя доходит.

Его жена.

Тебя захлестывает поток мыслей. Ты хочешь сказать то, что обычно говорят воспитанные люди: «Мои соболезнования». Спросить, когда и как.

Интересно, он это сделал? Сорвался наконец-таки?

– Поэтому нам придется переехать.

Он мерит шагами сарай, насколько позволяет пространство. Взволнован, что на него не похоже. Но тебе не до эмоций. Нет времени гадать, его ли это рук дело. Если и так, какая разница? Тебе известно, что он убийца.

Взамен ты усиленно соображаешь. Напрягаешь атрофированные извилины, отвечавшие за решение проблем в обычной жизни. Извлекаешь на свет себя прежнюю, которая помогала друзьям, родным. Но все заглушает единственная мысль: если он уедет – покинет свои владения, этот дом, – ты умрешь. Если только не убедишь взять тебя с собой.

– Сожалею, – говоришь ты ему.

Ты постоянно сожалеешь. О смерти его жены. О том, что на него обрушились все несчастья мира. Что он связался с тобой, беспомощной женщиной, которая вечно хочет есть, пить, мерзнет и сует нос в чужие дела.

Второе правило выживания в сарае: он всегда прав, а тебе всегда жаль.

Он возвращается по вторникам и четвергам. Надежный и многообещающий, как сорокатрехградусный виски.

Эйдан Томас снимает серую ушанку, волосы топорщатся взъерошенными перьями. Сегодня он со спортивной сумкой из зеленого нейлона, вроде тех, что продаются в магазинах амуниции. Ноша увесистая, ремешок врезается в плечо.

За ним хлопает дверь. Я вздрагиваю. Обычно он аккуратно придерживает ее за ручку.

Эйдан идет к бару, не поднимая головы. Походка тяжелая, не только из-за вещмешка.

Его что-то гнетет.

Он запихивает шапку в карман, приглаживает волосы, бросает сумку у ног.

– «Манхэттены» готовы? – привлекает мое внимание Кора.

Я отправляю по стойке два напитка. Когда она удаляется, Эйдан вскидывает на меня глаза.

– Что тебе предложить?

В ответ – вымученная улыбка.

– Значит, как обычно. – Я беру барный пистолет, и тут меня озаряет идея. – Или могу сделать кое-что другое, если хочешь немного взбодриться.

С отрешенностью во взгляде Эйдан хрипло усмехается.

– Все настолько очевидно?

Я невозмутимо пожимаю плечами, как будто ничего особенного не происходит.

– Замечать – моя работа.

На заднем плане жестикулирует Эрик, описывая специальные предложения столику на четверых. Клиенты внимают с открытыми ртами. Эрик – прирожденный шоумен. Знает, как заслужить расположение своих столиков и всего несколькими фразами увеличить чаевые на два-пять процентов.

Милый Эрик… Друг, который остался другом, когда я превратилась в его босса. Тот, кто меня поддерживает. Каким-то чудом верит в мою способность управлять этим заведением.

– Давай кое-что попробуем.

Я быстро протираю стакан для виски. Эйдан Томас поднимает брови. Происходит что-то необычное, новое. Он не уверен, нравится ли ему. Какого черта я тут устроила, когда он хотел только свою вишневую колу?

– Скоро вернусь.

Я стараюсь идти как можно непринужденней. За распашной дверью Ник склонился над четырьмя тарелками сегодняшнего фирменного блюда – свиной отбивной в панировке с картофельным пюре и соусом из бекона и зеленого лука. «Просто и вкусно, – объяснил он. – Люди хотят знать, что у них на тарелке, но приходят сюда не за обычной домашней едой». Как будто сам додумался. Вообще-то отец начал вдалбливать это мне в голову еще прежде, чем я научилась ходить. «Здоровое питание по привлекательной цене, – говорил папа. – Мы обслуживаем не только приезжих. Они здесь лишь по выходным, а вот местные приходят всю неделю. Мы работаем в первую очередь для них».

Из кухни навстречу мне идет Эрик с тремя тарелками в левой руке. Увидев Эйдана через распашную дверь, он притормаживает и одаривает меня легкой ухмылкой. Сделав вид, что не заметила, я подхожу к холодильнику.

– Остался еще после обеда чай с бузиной?

Тишина. Все либо увлечены работой, либо игнорируют меня. Юванда, третий мушкетер в моем трио, наверняка в курсе, но она в зале. Вероятно, перечисляет плюсы и минусы «Гевюрцтраминера» по сравнению с «Рислингом». Продолжив поиски, я наконец обнаруживаю кувшин за емкостью с пахтой. На порцию хватит. Отлично.

Спешу обратно. Эйдан ждет, положив ладони на стойку. В отличие от большинства он не тянется за мобильником, едва оставшись один. Он умеет побыть наедине с собой, знает, как обрести в одиночестве покой, если не утешение.

– Прости, что заставила ждать.

Под его зорким наблюдением я бросаю в стакан кусочек сахара. Добавляю дольку апельсина, немного ангостуры, кубик льда, чай и перемешиваю. Ложечкой (ибо ничто так не губит впечатление, как полиэтиленовые перчатки) выуживаю коктейльную вишенку из банки.

– Вуаля.

Эйдан улыбается моей чересчур наигранной французской интонации. У меня внутри разливается тепло. Я толкаю стакан к нему. Он подносит к лицу, нюхает. Мне с ослепительной очевидностью приходит в голову: я ведь понятия не имею, что этот мужчина любит пить, кроме вишневой колы.

– Что это?

– «Девственный Олд Фэшн»[3].

Он усмехается.

– Девственный? Пожалуй, не лишено смысла.

У меня пылают щеки. Я проклинаю свое тело. Скулы краснеют при одном лишь намеке на секс, от ладоней на столешнице остаются влажные отпечатки.

Эйдан делает глоток, избавляя меня от необходимости придумывать остроумный ответ, причмокивает и ставит стакан.

– Неплохо.

У меня на миг подгибаются колени. Надеюсь, он не видит, как мои плечи, лицо, пальцы, каждый мускул расслабились от облегчения.

– Рада, что тебе нравится.

Стук ногтей по стойке слева от меня. Кора. Ей нужен мартини с водкой и «Беллини». Я наполняю льдом бокал, оборачиваюсь в поисках открытой бутылки шампанского.

Эйдан Томас вращает кубик льда на дне стакана. Делает маленький глоток и снова крутит стакан. Прекрасный человек, который столько сделал для нашего города. Который месяц назад потерял жену. В одиночестве сидит в моем баре, хотя и не пьет. Возможно, он находит утешение в этой привычке, после того как в его жизни разверзлась пропасть. Надеюсь, наше совместное молчание, наш безмолвный ритуал тоже что-то для него значит.

У каждого в городе есть история, связанная с Эйданом Томасом. Например, у детей, которых он выручал за считаные мгновения до рождественского парада: появлялся с поясом для инструментов на талии и чинил поломанные санки или рога северного оленя.

А два года назад, когда в разгар страшной бури на дом старика Макмиллана упало дерево, Эйдан привез генератор на то время, пока восстанавливал линию электропередачи. Весь следующий месяц он приезжал каждые выходные чинить крышу. Мистер Макмиллан пытался ему заплатить, но Эйдан не взял денег.

В моей семье история с Эйданом Томасом произошла, когда мне было тринадцать. У отца в разгар вечерней смены перегорел холодильник. Не помню подробностей, а может, так и не удосужилась их выяснить. Обычная история – неисправный мотор, электрозамыкание. Папа чуть с ума не сошел, ломая голову, как все починить, не останавливая работу на кухне. Симпатичный мужчина, обедавший с женой, услышал и предложил помощь. Отец колебался. Затем, плюнув на свои правила, пустил клиента в кухню. Эйдан Томас провел бо́льшую часть вечера на коленях, вежливо прося инструменты и успокаивая измученный персонал.

К моменту окончания ужина холодильник уже вовсю морозил. Отец предложил Эйдану Томасу и его жене по стакану грушевого бренди. Оба отказались: он не пил, а она была на раннем сроке.

В тот вечер я работала на подхвате – типичный ребенок владельца ресторана. Когда пошла к стойке администратора наполнить вазочку с леденцами, то наткнулась в зале на Эйдана Томаса. Он рылся в карманах пальто, как все клиенты в конце трапезы: отыскивая кошельки, мобильные телефоны или ключи от машины. Из кухни доносился смех отца, страстного шеф-повара с еще более страстным нравом, чей перфекционизм зачастую переходил в нетерпимость. Теперь он наслаждался редкими мгновениями отдыха в собственном ресторане. Близкий к состоянию эйфории, насколько это возможно.

– Спасибо вам за все.

Эйдан Томас поднял голову, словно только что заметил мое присутствие. Мне захотелось поймать слова, повисшие в воздухе, и засунуть обратно в рот. Будучи девочкой, с ранних лет привыкаешь ненавидеть звук собственного голоса.

Я ждала, что он рассеянно кивнет мне и поспешит на кухню или отшутится, как большинство взрослых. Но Эйдан Томас не походил на других взрослых. Он не походил ни на кого.

Эйдан Томас улыбнулся. Подмигнул. И сказал низким, хрипловатым голосом, от которого у меня екнуло где-то в глубине, в той части, о существовании которой я прежде не подозревала: «Пожалуйста».

Такая малость и столь многое. Элементарная вежливость и бесконечная доброта. Луч света упал на невидимую девочку, выхватил ее из тени и явил взору.

Вот чего мне так недоставало. Вот о чем я не смела даже мечтать.

Я наблюдаю, как Эйдан Томас замер, поднеся стакан к губам, и глядит на меня сквозь стекло. Я больше не девочка-невидимка, ждущая мужского внимания. Я женщина, которая только что сама вошла в круг света.

Он протягивает руку. Что-то неуловимо смещается. В нескольких милях под руслом Гудзона происходит тектонический сдвиг. Его ладонь касается моей, подушечка большого пальца задевает внутреннюю сторону запястья. И сердце… Оно даже не бьется, а просто исчезло, исчезло, исчезло, не в силах этого вынести.

– Спасибо, – говорит Эйдан. – Все было очень… Спасибо.

Пожатие. Не поддающийся определению драгоценный импульс от него ко мне.

Он отпускает мою руку и допивает коктейль, запрокинув голову. Шея у него, как и все тело, стройная, мускулистая, движения излучают уверенность.

– Сколько с меня?

Я ополаскиваю пустой стакан за барной стойкой. Занимаю руки, чтобы скрыть, как они трясутся.

– Знаешь, не бери в голову. За счет заведения.

Он достает бумажник.

– Перестань.

– Всё в порядке. Правда. Можешь…

«Можешь угостить меня выпивкой как-нибудь, и мы в расчете». Вот что я сказала бы, если б его жена не умерла пять минут назад. Взамен беру чистую тканевую салфетку и натираю стакан.

– В следующий раз.

Он улыбается, возвращая бумажник в карман, и встает, чтобы надеть куртку. Я поворачиваюсь к полке со стаканом в руке и замираю на полпути. Да, я в панике, у меня пылает лицо, но кое-что произошло. Я рискнула и выиграла. Мы поговорили, и мир не рухнул.

Хватит ли у меня смелости зайти чуточку дальше?

Развернувшись к стойке, я делаю вид, что закручиваю крышку на банке с маринованным луком.

– Куда ты теперь? – спрашиваю я, как будто перекинуться парой слов для нас обычное дело.

Эйдан Томас застегивает куртку, надевает ушанку и вешает на плечо спортивную сумку, откуда раздается металлическое бряцание.

– Просто куда-нибудь, где смогу немного подумать.

Ты ждешь ужина, брызг тепловатой воды. Чего угодно. Даже скрипа молний на одежде.

Он не приходит.

Пару недель назад он забрал вентилятор и принес обогреватель. Значит, уже осень. Твои воспоминания об этом времени года: короткие дни, темнеет в шесть часов. Ты закрываешь глаза. Представляешь сарай, укрытый среди деревьев. Голые ветви на фоне вечереющего неба. В отдалении – дом, недоступный твоему взору. Желтые квадраты окон, двор, усеянный оранжевыми листьями. Возможно, горячий чай. Или пончики с яблочным сидром.

Где-то урчит двигатель. Он здесь, в собственных владениях. Живет собственной жизнью. Печется о своих нуждах. Но не о твоих. Ты ждешь и ждешь, а он все не приходит.

В попытке избавиться от мук голода ты медитируешь. Листаешь книги, которые он от случая к случаю приносил в сарай. «Оно» Стивена Кинга. «Дерево растет в Бруклине»[4] в потрепанной мягкой обложке. «Любит музыку, любит танцевать» Мэри Хиггинс Кларк. Томики, побывавшие в чьих-то руках. Загнутые страницы, примечания на полях. Однажды, давным-давно, ты спросила, его ли это книги. Он мотнул головой. Значит, очередные трофеи. Вещи, отнятые у тех, кому не повезло, в отличие от тебя.

Ты садишься на корточки в углу сарая. Раз он не приносит ведро, выбора нет. Он придет в ярость, если вернется. Наморщит нос, бросит тебе бутылку с хлоркой. «Начинай тереть и не останавливайся, пока я не перестану чувствовать запах».

Ты стараешься отогнать тревогу, потому что тревога мешает оставаться в живых.

Он исчезал и раньше, но не так. Через девять месяцев первого года мужчина, который держит тебя в сарае, сказал, что ему необходимо отлучиться. Он принес ведро, коробку батончиков с мюсли и упаковку маленьких бутылок с водой.

– Мне нужно уйти. – Не «хочу». Не «должен». «Мне нужно». – Не делай глупостей. Не вздумай сбежать или кричать. Я знаю, ты не станешь.

Он встряхнул тебя за плечи. Ты покачнулась, ощутив мимолетное желание уцепиться за его руки. Обрести поддержку. «Ты Рейчел. Он нашел тебя. Ты знаешь только то, чему он тебя научил. У тебя есть только то, что он тебе дал».

– Если что-нибудь выкинешь, я узнаю. И тебе не поздоровится. Понятно?

Ты кивнула. К тому времени ты научилась кивать убедительно.

Он отсутствовал три дня и вернулся счастливейшим человеком на земле. Его шаг пружинил, тело казалось наэлектризованным. Он дышал глубоко и жадно, словно воздух никогда не был слаще.

Он не походил на того мужчину, которого ты знала. Человека долга и обязательств.

Он сделал то, за чем пришел. Окрыленный. Слегка ошалелый.

Потом он рассказал тебе. Немного. Что она не сопротивлялась. Она была идеальна. До последнего не догадывалась, а когда поняла, стало уже слишком поздно.

Это случилось опять в аккурат перед прошлым Днем благодарения. Ты знала дату, потому что он принес остатки с праздничного стола. Как и в предыдущие годы. Интересно, он в курсе, что именно так ты следишь за временем? Вряд ли он об этом задумывался.

Итого две. Он убил двух, тогда как ты еще жива. Две добавлены к правилу, из которого ты стала исключением.

Прежде, покидая тебя, он готовился. На сей раз он ничего не принес. Забыл? Ушел с головой в другой проект?

Без его визитов трудно считать дни. Ты вроде бы слышишь, как он уезжает утром и возвращается вечером, но не уверена. Тело диктует тебе, когда спать и когда пробуждаться. Ты прикладываешь ладонь к стене в надежде почувствовать тепло солнца и холод ночи. По твоим оценкам, проходит один день, затем другой.

К концу второго дня у тебя во рту наждачная бумага, в голове носятся летучие мыши. Ты сосешь пальцы, пытаясь выработать слюну, облизываешь стену сарая в поисках конденсата – что угодно, лишь бы утолить жажду. Вскоре ты просто тело, череп, позвоночник, таз и ступни, лежащие на деревянных досках. Кожа липкая, дыхание затруднено.

Возможно, он переоценил твою выносливость. Возможно, он убьет тебя, сам того не желая. Вернется, откроет сарай и обнаружит, что ты холодна и безмолвна, какой тебе и следует быть.

На третий, по твоей прикидке, день гремит замок. Силуэт в дверном проеме, в одной руке ведро, в другой бутылка. Сейчас бы сесть, выхватить воду, открутить крышку и пить, пить, пить, пока мир не обретет четкость. Но сил нет. Он вынужден подойти, встать на колени рядом, поднести горлышко бутылки к твоим губам.

Ты делаешь глоток. Вытираешь губы тыльной стороной ладони. Он сам на себя не похож. Обычно он следит за своей внешностью. На скулах и шее появляются порезы от бритвы. Волосы пахнут лемонграссом. Зубы белые, десны здоровые. Ты никогда не видела, но готова поспорить, что он тщательно пользуется зубной нитью по утрам и вечерам, а в довершение – ополаскивателем для рта. Однако сегодня он выглядит помятым. Борода неухоженная. Взгляд рассеянно мечется с одного конца сарая в другой.

– Еда? – хрипишь ты.

Он отрицательно качает головой.

– Она еще не легла. Собирает вещи.

Очевидно, речь о его дочери.

– Значит, ничего нет? Совсем ничего?

Да, ты испытываешь судьбу, но прошло три дня, и теперь, когда жажда отступила, ты чувствуешь сосущую пустоту в животе и боль в спине; тысячи тревожных звоночков сигнализируют о внутренних неполадках.

Он вскидывает ладони.

– Что? Думаешь, я могу разогреть ужин в микроволновке и уйти, а она не задаст вопросов?

Приносимая им еда всегда является частью целого. Порция лазаньи, миска тушеного мяса, центральный кусок запеканки. Блюда, которые могут пропасть без последствий. Гораздо незаметнее, чем треугольник пиццы, целый чизбургер или куриная ножка. Все это время он готовит большими партиями, откладывая часть своей порции. Такой способ позволяет ему держать тебя в секрете.

Он со стоном садится рядом. Ты ждешь, что он расстегнет молнию на твоей кофте, сожмет ладонь на шее. Взамен он тянется к своему поясу. Блеск, вспышка металла.

Ты узнаешь пистолет. Тот самый, который он наставил на тебя пять лет назад, черный пистолет с блестящим глушителем.

Ты напрягаешь пальцы на ногах, словно перед забегом. Острее чувствуешь холод и тяжесть цепи на лодыжке. Она тянет вниз, будто хочет утащить в землю сначала ногу, а потом и тебя целиком.

Сосредоточься. Оставайся с ним.

Его грудь ходит ходуном, глубокие вдохи следуют один за другим. Туман от обезвоживания рассеялся, и ты подмечаешь детали. Он устал, но не измучен. Сбит с толку, но не подавлен. Сам не свой, да, но счастлив.

Как после изнурительной работы, долгой пробежки, подъема в гору.

Или убийства.

Он лезет в карман и роняет тебе на колени какой-то предмет, словно кошка, притащившая дохлую мышь.

Солнцезащитные очки. Дизайнерские, судя по тяжелой оправе и логотипу сбоку. Совершенно бесполезные в сарае, но это не главное. Важно, что они кому-то принадлежали и больше ей не нужны.

Ты чувствуешь его триумф. Безграничное возбуждение после удачной охоты.

Она взывает к тебе. Кем работала эта женщина, чтобы позволить себе такие очки? Каким движением руки она сажала их на нос или на макушку? Интересно, ездила ли она в них на пассажирском сиденье авто с откидным верхом, тогда как ветер трепал ее распущенные волосы?

Хватит. Не позволяй себе думать о ней. У тебя нет времени на переживания или скорбь.

Его самонадеянность – твой шанс. Сегодня он поверит, что ему все по плечу.

– Слушай, – говоришь ты.

Он забирает очки. Похоже, передумал. Вдруг ты разобьешь линзы, превратишь их в оружие?

– Я тут размышляла… о твоем переезде.

Его мускулы напрягаются. Ты рискуешь испортить ему удовольствие, вернуть к повседневным тревогам, тогда как он хочет продлить кайф насколько возможно.

– Ты мог бы взять меня с собой.

Он вскидывает глаза, издает смешок.

– Ну да, – говорит он. – Похоже, ты не понимаешь.

Но ты понимаешь. Тебе известны его сильные и слабые стороны. Он приходит почти каждый вечер – всегда, когда он дома, – и привык к определенным вещам. Ему нравишься не столько ты, сколько иметь тебя в своем распоряжении. Для чего угодно, когда угодно.

Что он станет делать без тебя?

– Я только хотела сказать, мы могли бы по-прежнему видеться. Необязательно все заканчивать.

Он скрещивает руки на груди.

– Я могла бы жить там. – Ты киваешь в сторону двери, внешнего мира, откуда он тебя забрал и где живут остальные люди. – И никто бы не узнал.

Он растягивает губы в улыбке. Кладет ладонь тебе на затылок. Мягким, спокойным жестом человека, уверенного в своей безнаказанности, гладит тебя по волосам, затем дергает. Достаточно сильно, чтобы причинить боль.

– И, разумеется, – говорит он, – ты беспокоишься только обо мне.

Ты застываешь от его прикосновения.

Отстранившись, он отпирает засов, впускает в сарай холодный вечерний воздух. Снаружи замок возвращается на место. Он идет в дом, к своей дочери, к тому, что у них осталось от света и тепла.

Третье правило выживания в сарае: ты – неотъемлемая часть его мира. Все происходящее касается вас двоих.

Он был молод. Я сразу поняла: это его первый раз. Вышло у него скверно. Очень скверно.

Все произошло на территории кампуса, в общежитии. Он действовал так… небрежно. Повсюду кровь. Моя ДНК на нем, его на мне. И отпечатки.

Мы не были знакомы. Я приметила его несколькими неделями ранее. Если долго торчишь поблизости от университета, особенно субботними вечерами, то в конце концов к тебе наверняка подойдет застенчивый старшекурсник. Не знающий, как спросить, когда сунуть деньги.

Большинство из них забывали о стеснении сразу после оплаты. Включали высокомерие, к которому их приучила жизнь. Они были респектабельными молодыми людьми, а я брала пятнадцать долларов за минет.

От него я не ждала ничего подобного. Слишком молодой, слишком жалкий. Понятия не имел, как действовать.

Похоже, он удивился, что я люблю читать. Обычно ребятам такое не приходило в голову. Но я любила. Помечала отрывки, которые заставляли думать, и загибала страницы, находившие во мне отклик. Тем вечером на приборной панели моего пикапа лежали две книги в мягких обложках: «Оно» и триллер «Любит музыку, любит танцевать». Помню их обе, потому что так и не узнала, чем они закончились.

Он подождал, пока я снова надену топ. Его рука метнулась к моей шее. Он словно бросал вызов самому себе. Как будто знал, что если не решится теперь, то не решится никогда.

Он широко распахнул глаза. Мои закрылись. На его лице застыло изумление: неужели он действительно смог и мое тело отреагировало должным образом? Неужели и правда, если сжать чье-то горло с достаточной силой, человек перестанет двигаться?

Помню, как перед смертью поняла: если ему это сойдет с рук сейчас, он уверится в своей безнаказанности и впредь.

Ты вспоминаешь частички прошлой жизни, и порой это помогает.

Например, Мэтт.

С Мэттом у тебя было самое близкое подобие романтических отношений, когда ты пропала. Несбывшееся обещание, как и все остальное.

Главное, что ты помнишь о Мэтте: он умел вскрывать замки.

В сарае ты много об этом размышляла. Пробовала несколько раз. Оторвала щепку от пола, сделала незаметное углубление в стене. Но для большого замка на цепи тонкая лучина не годилась: вдруг она сломается, и что тогда?

Тогда ты оказалась бы в заднице.

Ты вспоминаешь частички прошлой жизни, и порой это помогает. Хотя не всегда.

Человек, похитивший тебя, возвращается на другой день с горячей едой и вилкой. Ты запихиваешь в рот пять гигантских кусков, не успевая даже подумать о том, что ешь, – спагетти с фрикадельками. Проглотив следующие три, замечаешь, что он о чем-то говорит. Спустя еще два находишь силы отложить вилку. Его слова куда важнее для твоего выживания, чем любой прием пищи.

– Скажи, как тебя зовут.

В ушах звенит. Ты закрываешь контейнер, откуда безмолвно взывает оставшаяся фрикаделька.

– Эй.

Он подходит с другого конца сарая и хватает тебя за подбородок, вынуждая поднять глаза.

Нельзя его злить. Никогда, но особенно сейчас.

– Извини. Я слушаю.

– Нет. Я велел назвать твое чертово имя.

Ты ставишь контейнер на пол и подсовываешь руки под себя, перебарывая желание потереть лицо там, куда впились его пальцы. Делаешь глубокий вдох. Он должен верить твоим словам. Это сродни заклинанию, чтению священного текста. Только правда.

– Рейчел, – говоришь ты. – Меня зовут Рейчел.

– Дальше.

Ты понижаешь тембр голоса, добавляя интонации глубину воодушевления. Ему от тебя кое-что нужно, он не раз объяснял, чего хочет.

– Ты нашел меня. – И, не дожидаясь просьбы, выкладываешь остальное: – Я знаю только то, чему ты меня научил. У меня есть только то, что ты мне дал.

Он переступает с одной ноги на другую.

– Я заблудилась. Ты нашел меня. Дал крышу над головой.

Следующая фраза рискованна. Если переусердствуешь, он разгадает уловку. Но если будешь осторожничать, он сорвется с крючка.

– Ты сохраняешь мне жизнь. – В качестве подтверждения ты берешь пластиковый контейнер. – Без тебя я была бы мертва.

Он дотрагивается до своего обручального кольца, пару раз прокручивает на пальце. Снимает и вновь надевает.

Мужчина, который взял женщину за руку, встал на одно колено и убедил стать его женой. Мужчина, полный решимости управлять стихиями, все же потерял ее. Мужчина, перед которым открыт весь мир, торчит в садовом сарае. Теперь его мир рухнул, но среди обломков у него по-прежнему есть ты.

А еще у него есть дочь.

– Как ее зовут?

Он не сразу понимает, о ком речь. Ты указываешь на дом.

– Какое тебе дело?

Если б в сарае имелось место для правды, ты бы сказала: «Тебе не понять. Это сидит во мне, ведь однажды и я была девочкой. Проходя мимо по улице, я слышу их смех, чувствую их боль. Хочу подхватить их на руки и нести всю дорогу, уберегая от шипов, о которые сама изранила ноги.

Во всех них живет частичка меня, и каждая немного принадлежит мне. Даже твоя.

Мне есть дело, потому что я хочу добраться до той части, которая роднит тебя с ней. Ведь ты никогда не убил бы собственную дочь, правда?»

Но ты молчишь. Пусть думает что хочет.

Он сводит пальцы левой руки в кулак, прижимает его ко лбу и на мгновение зажмуривается.

Ты наблюдаешь, затаив дыхание. От видений, которые сейчас мелькают у него под веками, зависит твоя жизнь.

Он открывает глаза. Он опять с тобой.

– Нельзя, чтобы из-за тебя она начала задавать вопросы.

Ты озадаченно моргаешь. Со вздохом нетерпения он наклоняет голову в направлении внешнего мира – в сторону дома.

Его ребенок. Он говорит о своей дочери.

Ты пытаешься вдохнуть, но забыла как.

– Я скажу, что ты знакомая. Подруга друзей. Снимаешь свободную комнату.

Далее – торопливые объяснения. В этом весь он: вначале неуверенный, до тех пор пока не убедит себя в собственной непогрешимости. Едва решение принято, он не оглядывается.

Он говорит обо всем так, будто идея принадлежит ему, будто не ты заронила семя, не ты это предложила. Он перевезет тебя в новый дом посреди ночи. Без свидетелей. Выделит комнату, где ты будешь проводить основную часть дня. Пристегнутая наручниками к батарее, за исключением времени на еду, сон и походы в ванную. По утрам, в большинстве случаев, завтрак, по выходным иногда обед, по вечерам почти всегда ужин. Порой тебе придется сидеть без ужина: ни один квартирант, каким бы общительным и нуждающимся он ни был, не станет все время столоваться с арендодателем и его дочерью.

Спать будешь прикованной наручниками к кровати. Он, как и прежде, будет приходить к тебе. В этой части ничего не изменится.

Ты должна вести себя очень тихо. Разговаривать с его дочерью только во время еды, чтобы отвести подозрения. Совместная трапеза сделает тебя досягаемой для нее, ты потеряешь таинственную ауру. Перестанешь быть загадкой. Превратишься в часть окружения – скучную часть, о которой девочка и не подумает задавать вопросы.

Прежде всего, веди себя нормально. Он несколько раз подчеркивает это между правилами принятия душа, сна и приема пищи. Ни в коем случае нельзя выдать истинного положения дел. Иначе тебе будет больно.

Ты киваешь. Ничего другого не остается. Пытаешься представить: ты, он и его ребенок, все под одной крышей. Кровать. Матрас. Подушка. Постельное белье. Мебель. Завтрак и обед. Еда на тарелке. Настоящий душ. Горячая вода. Разговоры. Окно в мир. Третий человек. Впервые за пять лет кто-то кроме него.

Он перестает расхаживать и приседает перед тобой. Кожа вокруг ногтей у него красная, воспаленная. Он снова поднимает твое лицо за подбородок, совсем близко к своему. В его глазах – весь мир.

Ладонь скользит к твоей шее, большой палец ложится на гортань. Он мог бы сделать это прямо сейчас. Так же легко, как скомкать лист бумаги.

– Никто не узнает. – Его лицо блестит в свете походного фонаря. – В этом весь смысл. Тебе ясно? Только я. И Сесилия.

Сесилия…

Ты хочешь произнести имя вслух, но в горле застрял ком. Ты сглатываешь. Его дочь, его ребенок. В этом есть что-то органичное. Благородное. Он в больнице, в одноразовом халате, держит в трясущихся руках окровавленного младенца. Мужчина, ставший отцом. Интересно, он соскакивал с постели в два, три, пять утра, чтобы ее покормить? Грел бутылочки в темноте, с затуманенным от недосыпа сознанием? Водил дочь на карусели, помогал задуть свечу в первый день рождения? Спал на полу рядом с ее кроватью, когда она болела?

Теперь они остались вдвоем. Разрешает ли он ей пользоваться телефоном? Когда она плачет – если плачет, – находит ли нужные слова? Догадался ли приобнять ее за плечи на похоронах мамы? Сказать что-нибудь вроде: «Те, кого мы любим, никуда не уходят. Они живут в наших воспоминаниях. Главное – постараться прожить жизнь так, чтобы она тобой гордилась»?

– Красивое имя, – говоришь ты.

«Только зря ты мне его сообщил».

Эйдан Томас знает, как меня зовут.

Наступает четверг, а его нет. Я решаю, что все пропало. Но вдруг приятный сюрприз: в пятницу вечером, когда я не жду, он материализуется в баре.

– Эмили.

Мое имя слетает с его губ, как будто нас связывает давнее знакомство.

Я роняю «привет» и, не удержавшись, добавляю, что не видела его вчера. Улыбка, извинение: срочная работа за городом. Но вот он здесь.

«И все встало на свои места», – говорю я, на сей раз молча. Оставляю это при себе. Неожиданный визит Эйдана, звук моего имени из его уст придают мне сил до конца дня и на всю субботу, вплоть до вечера.

В субботу ресторан похож на поле битвы. Городские воюют с местными из-за столиков, и всем не угодишь. Из кухни в зал устремляется поток еды – горячей, холодной, без разницы. Нам нужны тарелки, больше тарелок на столах. За стойкой у меня вырастает вторая пара рук. В субботу все хотят коктейли. Один мартини за другим, бесконечная череда твистов[5] и оливок. Я сдираю тыльную сторону большого пальца вместе с цедрой лимона. Запястья ноют всякий раз, когда я поднимаю шейкер, боль из запястного канала отдается в суставах при каждом стуке кубиков льда.

Один из немногих плюсов ресторана: когда он забит под завязку, я погружаюсь в транс. У меня нет времени размышлять или беспокоиться о том, что Ник плевать хотел на большинство моих приказов и ведет себя как засранец (давно пора его уволить, но вдруг другой повар будет еще хуже?). Есть только я и бар, пока не закроется дверь за последними клиентами.

После окончания смены мы идем выпить. Абсурдно, казалось бы, ведь мы сыты друг другом по горло, но иначе нельзя. Если субботние вечера – поле битвы, то мы – солдаты и должны как-то сосуществовать. И выпивка помогает.

Когда я прихожу, все уже сидят за нашим обычным столиком. Махнув владельцу заведения Райану – он неплохой парень, хотя и счел удачным назвать пивнушку «Волосатый паук», – я занимаю стул между Эриком и Ювандой.

– Говорят, несчастный случай, но я не верю, – вещает Кора. – Вы видели те тропы? Оттуда чертовски тяжело упасть.

Райан приносит пиво недели, тыквенный сауэр. Пригубив, я изображаю одобрительный кивок.

– О чем речь?

Юванда вводит меня в курс дела:

– О женщине, которая пропала без вести на прошлой неделе.

Я читала о ней в местном еженедельнике: тридцать с чем-то лет, никаких психических заболеваний или проблем с наркотиками. Художница, владеющая небольшой студией милях в сорока к северу отсюда. Исчезла ночью, и с тех пор ее никто не видел. Телефон и кредитки не использовались.

– Полицейский сказал моей сестре, что, по их версии, она пошла в поход и упала в ущелье, – говорит Софи. – Судя по всему, ей нравился активный отдых.

– Но есть же запись с камер наблюдения из круглосуточного магазина, сделанная около семи вечера? – вклинивается Юванда.

Софи кивает.

– То есть, – продолжает Юванда, – она заскочила в магазин, а потом отправилась в поход? На ночь глядя?

Эрик делает глоток пива.

– Может, хотела посмотреть на закат?

Кора качает головой.

– Не-а. Во-первых, сейчас солнце садится раньше. В семь уже не на что смотреть. Да и зачем идти в лес? Закат видно практически из любого места.

Отпив еще один глоток тыквенного сауэра, я со вздохом опускаю стакан на стол. Кое-что не клеится.

– Почему они вообще уцепились за этот маршрут?

Кора с побежденным видом опускает глаза.

– Ее ботинок нашли в кустах, – сообщает она. – Хотя не знаю… Это всего лишь ботинок. И не объясняет, почему она пошла в поход так поздно, к тому же одна.

Эрик похлопывает Кору по руке.

– Люди постоянно делают глупости, – тихо говорит он. – Чего только не бывает.

– Эрик прав, – соглашаюсь я. – Несчастные случаи не редкость.

Никто не возражает. Все уставились в стаканы либо на оставленные ими влажные круги на столе Райана. Да и как поспоришь с сиротой, которая знает, о чем говорит. Мой отец: сердечный приступ солнечным субботним утром два года назад; мать: автомобильная авария в последовавшем за этим сумбуре.

– В общем, – подает голос Ник через несколько секунд. – Я слышал, какой-то шеф из города купил здание, где раньше было заведение Маллигана. Вроде бы делает из него стейк-хаус. – Ник поворачивается ко мне и ехидно добавляет: – Может, он расскажет тебе, где берет филе, если как следует попросишь.

Я вздыхаю.

– Знаешь, Ник, здорово, что ты не паришься по мелочам. Когда меня спрашивают, за что я больше всего ценю своего шеф-повара, я отвечаю: он видит картину в целом.

Мой ответ вызывает улыбки у Эрика и Юванды. Остальные отмалчиваются. На их месте я бы тоже так себя вела, случись мне проводить пятьдесят часов в неделю на кухне с Ником и кучей мясницких ножей.

Пару часов спустя Эрик отвозит нас домой. Дом раньше принадлежал моим родителям, а теперь я делю его с Эриком и Ювандой. Договоренность возникла сама собой. Они оба явились на следующий день после автокатастрофы и опекали меня, как истинные друзья детства. Загружали холодильник, следили за тем, чтобы я не голодала и спала, хотя бы немного. Помогли мне организовать сразу двое похорон. Составляли компанию, когда одиночество было невыносимым, и уважали мое личное пространство, когда я в нем нуждалась. Где-то в процессе мы согласились, что будет лучше, если они останутся. Дом стал слишком большим для меня одной. Продажа потребовала бы ремонта, о чем не могло идти речи. Поэтому однажды на выходных мы перевезли вещи моих родителей на склад и в конце дня без сил рухнули на диван, утвердив наш новый союз. Небезупречный и нетривиальный. Но абсолютно логичный.

Ночью я ворочаюсь без сна, несмотря на усталость. Думаю о пропавшей женщине. Мелисса. От нее остались только имя, профессия, название города, ботинок, найденный на тропе. Как надгробные речи в адрес моих родителей – точные, но безнадежно пустые.

Жизнь отца свелась к нескольким словам: повар, отец, трудоголик. Частички бытия моей матери дополнили пазл: управляющая, хозяйка, бухгалтер, клей, на котором все держалось. В целом верно, однако ни слова о том, что делало их живыми людьми. Ничего об улыбке отца, о мамином парфюме. Ничего о том, каково было жить и расти с ними, в равной степени любимой и брошенной на произвол.

Я возвращаюсь мыслями к пропавшей женщине, пытаясь восполнить пробелы. Нечестно использовать ее в качестве чистого холста и рисовать то, что мне хочется, но эта история не дает покоя.

Возможно, она в чем-то походила на меня. Была… Смотрите-ка, я уже думаю о ней в прошедшем времени, хотя еще ничего не известно. Возможно, она тоже росла в страхе перед окружающим миром, чувствуя себя заложницей. Может, ее заставляли носить платья, хотя она предпочитала брюки. Вынуждали общаться со взрослыми, когда ей хотелось побыть одной. Может, она привыкла всегда испытывать неловкость, вину. Ждала подросткового бунта, которого так и не случилось, а в двадцать корила себя за то, что не избавилась от страхов.

Вот какую историю я сочиняю. Некому меня остановить, сказать, что это полный бред. Я хотела почтить ее память, а все свелось к эгоизму. Дело не в ней. Не совсем. Дело в моем прошлом, преследующем меня в темноте. Мое более молодое «я» взывает ко мне, требуя ответов, которых нет.

Тревожные звоночки появляются в две тысячи первом – в год твоего десятого дня рождения. Мама лучшей подруги заболела раком. Квартиру кузины вскрыли, все ценности пропали в одночасье. Твоя тетя умирает. С каждым разом урок становится доходчивей: с теми, кого ты знаешь, случаются плохие вещи.

Что, если однажды они произойдут с тобой? В глубине души ты надеешься стать исключением. До сих пор ничто не омрачало твою жизнь. Любящие родители учили тебя кататься на велосипеде в Риверсайд-парке, старший брат не обращался с тобой как с умственно неполноценной. Феи, склонившиеся над твоей кроваткой, щедро одарили тебя. С чего бы удаче иссякнуть?

В детстве ничто не нарушает твоих надежд. Затем, в подростковые годы, на пути появляются ухабы. Твой брат принимает таблетки. Первый раз, второй. Ты познаешь печаль. Учишься заполнять дыру в сердцах родителей, быть золотым ребенком. Тебе пятнадцать. Ты ждешь того, кто увидит тебя в истинном свете, полюбит тебя настоящую.

На горнолыжном курорте ты впервые целуешься с парнем. Ты помнишь стук его сердца рядом со своим, запах его геля для волос, солнечные зайчики от снегоуборочных машин на стенах твоего номера. После возвращения домой становится ясно, что парень не думает звонить. Ты познаешь разочарование. Чтобы оправиться, уходит больше времени, чем после реальных расставаний во взрослой жизни. Наступает лето. Ты постепенно исцеляешься.

Через два года ты знакомишься со своим первым бойфрендом. Он идеален. Если бы парней можно было выписывать по каталогу, ты выбрала бы его. Если бы тебе подарили кусок волшебной глины, способной оживать, ты вылепила бы его.

Ты серьезно относишься к роли чьей-то девушки. Это твой первый шанс проявить себя, и ты хочешь сделать все правильно. Ведешь бойфренда посмотреть на могилу Дюка Эллингтона[6] на кладбище Вудлон. В день рождения покупаешь ему несколько маленьких подарков: музыкальную шкатулку с главной темой из «Истории любви», леденец с травкой, «Над пропастью во ржи» в мягкой обложке с лошадью – и прячешь их на себе, суешь в задние карманы, заталкиваешь за пояс джинсов. Когда приходит время вручать подарки, ты просишь его поискать. Он ощупывает тебя.

У тебя еще не было секса. В отличие от него. Он на шесть месяцев старше. Ты не торопишься взрослеть. Вроде бы нужно этого стыдиться, но ты не чувствуешь стыда. Не настолько, чтобы решиться.

Однако вы занимаетесь другим, и тебе нравится быть с парнем, который знает, что делать. Ты позволила ему просунуть руки под рубашку. Расстегнуть лифчик двумя пальцами. Пуговицу на твоих джинсах. После этого ты напрягаешься, и он тактично останавливается. Всегда.

Спустя пару месяцев ты готова с ним порвать. Но вместо этого позволяешь себе влюбиться. Одним солнечным июльским днем ты лежишь под деревьями в кампусе Колумбийского университета и понимаешь, что прошло полгода. Все вокруг твердят, как тебе повезло, раз парень вроде него так долго встречается с девушкой вроде тебя, не принуждая к сексу. Ты улыбаешься: «Я знаю».

И это правда. Не верится, что он твой. Иногда он засыпает – а может, делает вид, лежа с закрытыми глазами, – и ты не осмеливаешься вытащить онемевшую руку у него из-под головы. Тебе семнадцать. Любовь на вкус даже слаще, чем ты думала.

Однажды твои родители едут в Нью-Джерси на благотворительное мероприятие. Бойфренд приходит к тебе. Вы «смотрите фильм» – кодовое обозначение для поцелуев. Две недели назад вы «смотрели» «Реквием по мечте». Ты не смогла бы вспомнить ни строчки оттуда, даже если б на кону стояла твоя жизнь.

Сегодня вечером – «Бойцовский клуб», который ты никогда не видела. Он, как и все парни, обожает этот фильм. Какая разница. К черту «Бойцовский клуб». Важно лишь прикосновение его кожи к твоей и тепло его дыхания на твоем лице. Его пальцы в твоих волосах, на твоих бедрах, между ног. Ты чувствуешь себя невероятно окрыленной, невероятно счастливой, что нашла в его лице наставника. Такого, как советуют в журналах: кого-то, кто нравится тебе и кому нравишься ты. Мальчика, которому можно доверять.

Ты в юбке. Пока Эдвард Нортон оплакивает свой диван, стереосистему и красивый шкаф, твой бойфренд засовывает два пальца тебе в трусики, а затем – не успеваешь ты опомниться – внутрь тебя. До сих пор ты не задумывалась, что юбки означают легкий доступ, особенно летом, без колготок и шерстяных границ между тобой и миром.

Его пальцы принимаются за дело. Ничего страшного. Ты делаешь вдох и велишь себе расслабиться.

Брэд Питт в подвале объясняет первое правило Бойцовского клуба. Бойфренд стягивает с тебя трусики. Никогда в жизни ты не чувствовала себя такой голой. Из груди вырывается смешок, похожий на кашель. В ответ парень целует тебя крепче.

Все ускоряется, ты не успеваешь следить. Лицо Эдварда Нортона разбивается о бетонный пол. Вы с парнем оба голые ниже пояса.

Тебе говорили, что можно сказать «нет». Но никто не объяснял как. Никто не говорил, как посмотреть в глаза человеку, которого любишь, и сказать, чтобы он прекратил.

Твой внимательный парень понял бы без слов. Заметил бы, что руки у тебя безвольно повисли, а зубы стучат. Но пока Эдвард Нортон рассылает коллегам стихи по электронной почте, бойфренд тянется за презервативом. Ты понятия не имела, что он держит их во внутреннем кармане рюкзака. Что у него все отлажено.

Брэд Питт произносит монолог о том, как реклама разрушает душу. Ты смотришь, как парень входит в тебя. Это твой первый раз, и все происходит потому, что ты слишком боялась сказать «нет». Потому что бойфренд забыл посмотреть тебе в глаза.

На следующей неделе ты оставляешь ему голосовое сообщение. Говоришь, что все обдумала и вам лучше расстаться. Кладешь трубку и плачешь.

Годы спустя ты забьешь его имя в поисковую строку в соцсети. Профиль будет закрыт, а вместо фото – серый квадрат. Ты не станешь добавлять его в друзья.

А пока жизнь продолжается. Само собой.

Ты снова занимаешься сексом. Иногда плохим. Иногда унылым. Чаще, чем хотелось бы, ты мысленно возвращаешься к тому моменту.

Ты не забудешь своего первого парня. Того, кто научил тебя жить в качестве гостьи в твоем собственном теле.

Каждый вечер ты спрашиваешь его «когда», и всякий раз он отказывается сообщать. «Скоро узнаешь. Куда спешить? Или тебя где-то ждут?»

Говорит, они еще не закончили сборы. Сколько у них вещей? Он не миллионер. Одевается опрятно, но одежда не новая. Он упоминал работу по дому, мытье полов, белье, которое нужно развешать. На его плечах весь мир, и некому (за неимением платной прислуги) облегчить ношу. Они прожили в этом доме много лет, и теперь им предстоит выгрести содержимое семейной истории, каждый клочок бумаги, каждую забытую безделушку. Они собираются уехать и обосноваться в другом месте, и необходимо решить, что оставить, а что взять с собой.

Затем, однажды вечером, он говорит: «Идем».

Осознание приходит через секунду, ты застываешь. Он резко поднимает тебя на ноги и начинает возиться с цепью. Поворот ключа – ключ все-таки есть, – пара рывков, и цепь со стуком падает на пол. Ты чувствуешь невероятную легкость.

Без цепи сложно сохранять равновесие, ты держишься за стену. Он тянет тебя за руку, торопясь вытащить наружу.

– Давай, – говорит он. – Шевелись.

Через несколько секунд под твоими ногами будет трава и никаких стен вокруг.

– Подожди.

Ты пятишься к задней стене, едва не выскользнув из его хватки. Цепкие пальцы вновь настигают тебя: он не из тех, кто так легко отпустит. Левое плечо с силой выкручивается, от неожиданности темнеет в глазах. Он нависает над тобой сзади.

– Какого хрена? Ты издеваешься?

Задыхаясь, ты свободной рукой указываешь на книги. Давным-давно он принес полиэтиленовый пакет, чтобы защитить их от влаги. Смотри, мол, я умею заботиться о своем имуществе. На ящике – безделушки, которые он забрал у других и отдал тебе.

– Я только хотела взять вещи, – говоришь ты, стиснув зубы. – Клянусь. Прости.

– Твою мать.

С прижатой к бедру рукой он подводит тебя к стопке книг. Ты спотыкаешься о его ногу и едва не падаешь. Он ловит тебя, ставит прямо.

– Давай.

Вы приседаете вместе, ты берешь пластиковый пакет, кладешь в ящик с остальными вещами.

– Ну, готова?

Ты киваешь. Он ведет тебя к двери. На прощания нет времени. Ты выхватываешь из памяти случайные моменты, похожие друг на друга дни, пять лет, слившиеся в сплошное месиво. Один непрерывный сарай. Место отчаяния и потерь. Но в конце концов ты к нему привыкла.

Здесь ты научилась выживать. Новый дом, куда вы едете, полон неопределенности, в каждом углу таится вероятность ошибки.

Он останавливает тебя у двери. На запястье ложится что-то холодное и твердое. Блестящий металл наручников. Один браслет защелкивается на твоей руке, второй – на его.

– Пора.

Он протягивает свободную руку к задвижке, его лицо в паре дюймов от твоего.

– Не вздумай ничего выкинуть. Я серьезно. Просто шагай к машине. Если побежишь, закричишь или сделаешь хоть что-нибудь – пеняй на себя.

Он отпирает замок и кладет ладонь тебе на затылок, вынуждая посмотреть вниз. Кобура на бедре. Пистолет.

– Я поняла.

Он отпускает твою голову. Затем – щелчок, рывок и (вот так сразу, без подготовки) чудесное дуновение ветра на лице.

– Шевелись.

Он тянет тебя следом. Ты делаешь один шаг, второй. Ты снаружи. Стоишь в полный рост и вдыхаешь свежий воздух. Пряди волос щекочут лицо. Происходит уйма всего, природа требует, чтобы ты ее услышала, почувствовала. Шелест листьев на ветру. Жужжание насекомых и скрип ветвей. Влага от росы на лодыжках и почва под босыми ногами.

Очередной толчок. Ты идешь к припаркованной машине. Второй раз видишь сарай снаружи: серые вертикальные доски, белая окантовка вокруг двери. Ухоженный и аккуратный. Он не из тех, кто потерпит сорняки на своем участке, не из тех, кто любит выделяться. Никто никогда не заподозрил бы.

Вдалеке слева, если прищуриться, можно разглядеть очертания дома. Высокого, просторного, пустого. Дома, где, по твоим представлениям, когда-то жила счастливая семья: на потолке сияли светильники, по коридорам эхом разносился смех, отражаясь от блестящих электроприборов. Теперь окна темные, дверь заперта. Воспоминания его покинули. Выжженная земля, лишенные жизни стены.

Вы идете дальше. Беспокойный, нетерпеливый мужчина торопится к месту назначения. Сегодняшний вечер не для тебя.

Над тобой – небо. Возможно, звезды. И даже луна.

Ты обязана посмотреть.

Если разогнешь шею, это может тебе дорого стоить. Ему не понравится. Но прошло пять лет, и если не сейчас, то когда?

Он шагает впереди, глядя под ноги. Не хочет споткнуться. Не хватало ему только упасть.

Ты шагаешь в такт, пытаясь не отстать, и медленно, словно ступая по шаткому подвесному мосту, запрокидываешь голову.

Оно здесь, будто ждало тебя. Черное небо с десятками звезд. Ты продолжаешь идти, упиваясь небом. Ты и тьма. Ты, бездонный океан и точки крошечных айсбергов, рассеянные вокруг. Ты и чернильный мрак, оживленный белыми отблесками.

Но есть кое-что еще. Тяжесть в груди, разрушительная горечь. Ты и все, кто смотрит на то же небо. Такие же женщины, такие же дети, такие же мужчины и старики, такие же младенцы, такие же домашние животные.

Вот о чем напоминает небо: раньше ты была не одна. У тебя были мать, отец и брат. Соседка по комнате. Кровная семья, избранная семья. Люди, с которыми ты ходила на концерты или пропускала по стаканчику. С которыми сидела за одним столом. Люди, которые дарили свою поддержку, открывали перед тобой мир.

Ты нашла что искала, и безмолвное единение с ними разрывает тебя на части.

Икры сводит. Что-то поднимается из глубины. Ты должна снова найти людей, у которых он тебя забрал. Однажды сбежать к ним.

– Что ты делаешь?

Он остановился и смотрит на тебя, смотрящую на небо. Ты возвращаешь шею в привычное положение.

– Ничего. Извини.

Он качает головой и вновь тянет.

Небо лишило тебя спокойствия. Тебе хочется кричать, царапать грудь и бежать, бежать, бежать, хотя ты чертовски хорошо знаешь, чем это закончится.

Идиотка. Вот что происходит, когда думаешь о людях из внешнего мира.

Первое правило выживания за пределами сарая: не убегай, если не уверена.

Он опять останавливается. Ты резко тормозишь, как раз вовремя, чтобы не налететь на него. Вы рядом с машиной. Он открывает пассажирскую дверцу, и ты ставишь ящик на заднее сиденье. Последний промельк зеленых листьев, скрытный глоток свежего воздуха. Ты проскальзываешь вперед. Он со щелчком отмыкает свой браслет, заводит твои руки за спину и сковывает наручниками.

– Не двигайся.

Он наклоняется пристегнуть ремень безопасности. Не в его стиле рисковать остановкой за малейшее правонарушение. Он избегает неприятностей, и вселенная благоволит ему.

Дважды проверив ремень, он выпрямляется. Возится с поясом джинсов, вытаскивает пистолет из кобуры. Машет им у твоего лица. Твоя кожа превращается в ничто. Перед пистолетом тело беспомощно, беззащитно – набор частей, которые легко сломать. Бесконечное обещание боли.

– Не двигайся. Иначе я не обрадуюсь.

Ты киваешь, мысленно твердя «Я тебе верю», словно клятву, словно проповедь. Я всегда тебе верю.

Он захлопывает пассажирскую дверцу и переходит на сторону водителя, целя пистолетом в лобовое стекло, не спуская с тебя глаз. Дверца открывается. Он занимает свое место. Бросает пистолет на приборную панель, пристегивает ремень безопасности. Резко выдыхает.

– Поехали, – говорит скорее себе, чем тебе.

Включает зажигание. Возвращает пистолет в кобуру. Ты ждешь, пока он нажмет на педаль газа, но вместо этого он поворачивается к тебе. Ты сжимаешь челюсти. Возможно, он передумал. В самый последний миг решил, что затея нелепа. Что будет проще и лучше, если ты исчезнешь навсегда.

– Когда доберемся… Уже поздно. Она спит. Веди себя тихо. Я не хочу, чтобы она встала посреди ночи и начала задавать вопросы. – Ты киваешь. – Хорошо. А теперь закрой глаза.

Ты невольно хмуришься.

– Я сказал, закрой глаза.

Ты делаешь, как велено. Пикап с урчанием оживает и… Ну конечно! Он не хочет, чтобы ты видела, где находишься и куда едешь. Как и пять лет назад, когда похитил тебя. Только в тот раз он вручил тебе бандану и велел завязать глаза, пока вы ехали в его владения. Сейчас все иначе. Сейчас он тебя знает. Он знает, что ты делаешь, как велено.

В других обстоятельствах ты бы рискнула. Открыла бы глаза и быстро осмотрелась. Но не сегодня. Сегодня важно остаться в живых.

Ты следишь за колебаниями и рывками пикапа. Машина подпрыгивает на подъездной дорожке (судя по всему), затем достигает ровной поверхности – предположительно, асфальта. Шоссе. У тебя кружится голова, но не от качки, а от уймы возможностей. Что, если наклониться, насколько позволит ремень безопасности, и толкнуть его? Заставить выкрутить руль? Или самой повернуть его коленом, ступней или другой частью тела? Что, если вы оба понесетесь к ограждению или оврагу? У него не будет времени схватить пистолет. Возможно. Или же он вернет машину на дорогу за считаные секунды, уедет в укромное место, вытащит пистолет и прикончит тебя.

Поэтому ты сидишь тихо. Слышно только урчание мотора да отрывистое постукивание пальцев по рулю. Трудно сказать, сколько времени вы едете. Десять минут? Двадцать пять? В конце концов пикап замедляет скорость и останавливается. Звякает ключ, вынутый из замка зажигания.

Ты не двигаешься. Не открываешь глаза. Есть вещи, которые лучше не делать без его позволения. Но ты знаешь: вы на месте.

Чувствуешь, как дом взывает к тебе. Ждет тебя.

Открывается и хлопает водительская дверца. Через несколько секунд он подходит, тянется к твоим рукам, все еще заведенным за спину. Браслет соскальзывает с левого запястья. Возня, щелчок. Когда он разрешает открыть глаза, вы вновь прикованы друг к другу.

– Идем.

Ты не двигаешься с места. Он со вздохом наклоняется к ремню безопасности.

– Не могла сделать это сама?

«Чтобы ты взбесился? Ударил меня сзади рукояткой пистолета? Нет уж, спасибо».

Он дергает, и ты ступаешь на траву. Пока он достает с заднего сиденья твой ящик, у тебя есть шанс осмотреться. Вы у крошечного палисадника перед домом, на границе между его миром и тротуаром. Машина припаркована на небольшой подъездной дорожке, виднеются следы от шин. Дорога уходит в двух направлениях: туда, откуда вы приехали, и в неизвестность. Дверь со звонком и входным ковриком. Мусорные баки на колесах: зеленый и черный. Цокольный этаж с гаражными воротами. С другой стороны дома крошечный внутренний дворик, металлические стулья и такой же стол.

Все обыденно. Аккуратные атрибуты загородной жизни.

Он ведет тебя к дому, настоящему дому прямо перед тобой. С крышей, стенами, окнами и дощатой обшивкой – почти как в сарае, только больше, выше. На двери замок, куда входит появившийся из кармана ключ. Не успевает щелчок замка достигнуть твоих барабанных перепонок, как ты уже внутри.

– Живей.

Он подталкивает тебя к лестничному пролету. Дом предстает перед тобой набором хаотичных образов: диван, телевизор, рамки с фотографиями на книжных полках. Открытая кухня, едва слышный гул бытовой техники.

– Идем.

Ты следуешь за ним. Одна ступенька, вторая – и ты едва не заваливаешься вперед. Ловишь рукой перила, прежде чем клюнуть носом в пол. Смотришь под ноги. На ступеньках ковролин, а ты отвыкла от мягкой поверхности.

Он поворачивается, испепеляя тебя взглядом, от которого холодеет в животе. Затем устремляется наверх с удвоенным рвением. Тебе пора в отведенную комнату. Чтобы все было под контролем. Единственное, чего он хочет, – чтобы жизнь шла по его плану.

В темноте второго этажа ты замечаешь плакат на двери в конце коридора. Щуришься в попытке разглядеть изображение – безликая фигура поддерживает другую, поменьше, оранжевые и голубые пятна выступают из мрака. Ты фиксируешь все это мимоходом, а в голове – просто невероятно – вспыхивает: «Кит Харинг»[7]. Молния узнавания пробила груду обломков. Сарай не уничтожил тебя полностью.

Наверное, комната дочери. Его спальня, судя по всему, в ближнем конце коридора, слева. Он заслоняет собой закрытую голую дверь, хранящую секреты. Как будто не хочет, чтобы ты ее видела. Как будто за ней скрывается мир, недоступный тебе.

Справа еще одна дверь. Невзрачная. Безликая. Он достает другой ключ, вставляет в круглую дверную ручку и поворачивает. Плавно, бесшумно. Убийственно ловкий даже в темноте.

Комната маленькая и скудно обставленная. Справа от входа – односпальная кровать старого образца, с металлическими пружинами. В углу – небольшой письменный стол и стул, рядом – комод. На противоположной стене – радиатор. Окно завешено плотными шторами. Самая странная комната из тех, где ты бывала. Здесь есть все необходимое и нет ничего, она твоя и не твоя, дом и не дом.

Он закрывает дверь. На потолке подвесной светильник, который он даже не пытается включить. Просто опускает ящик на пол, расстегивает свой браслет наручников и указывает на кровать.

– Вперед.

Он ждет, пока ты ляжешь. Таков уговор: днем ты прикована к батарее, ночью к кровати. Ты садишься на матрас. Пружины стонут под твоим весом. Впервые за пять лет ты погружаешься во что-то мягкое и податливое. Поднимаешь и вытягиваешь ноги, опускаешь корпус; голова касается подушки.

Ты ждешь приятных ощущений. После тысячи с лишним ночей в спальном мешке на деревянных досках впору услышать ангельское пение. Но все иначе. Матрас прогибается, словно хочет тебя проглотить. Такое чувство, что ты тонешь и скоро от тебя ничего не останется, никаких следов твоего существования.

Ты садишься, глотая воздух.

– Прости.

Он вскидывает руку к твоему плечу, толкает обратно, палец впивается под ключицу.

– Какого. Хрена. Ты творишь?

– Я не… Извини. Просто… Кажется, я не смогу.

Хватка становится сильнее. Ты хочешь его успокоить, но грудь стянуло раскаленным обручем. Под ребрами колет. Как объяснить, что ты не намерена делать глупостей, не могла бы сбежать, даже будь у тебя шанс? Ты безуспешно пытаешься вдохнуть.

– Извини. Просто…

Ты поднимаешь ладони в надежде, что язык тела подскажет то, что не удается выразить словами. Ты невиновна, тебе нечего скрывать. Пистолет все еще у него. Глушитель задевает твое колено. Ты сосредоточиваешься на дыхании. Давным-давно, в прошлой жизни, ты скачала приложение для медитации. Английский голос на аудиозаписи напоминал вдыхать через нос, выдыхать через рот. Снова, и снова, и снова.

Когда грудь понемногу отпускает, из горла вырыватся свист. Или это у тебя в ушах звенит? Вдох через нос. Выдох через рот. Руки подняты. Взгляд прикован к пистолету.

– Ничего страшного… если я посплю на полу?

Он вскидывает бровь.

– Все из-за матраса… Я отвыкла в сарае. Глупо, знаю. Извини. Мне жаль. Можно? Это ничего не изменит. Клянусь.

Он вздыхает. Царапает себе висок дулом пистолета. Значит, оружие на предохранителе? Или он настолько уверен в своих стрелковых навыках?

Наконец он пожимает плечами.

– Располагайся.

Ты соскальзываешь с матраса. Медленно, осторожно, словно обезвреживая бомбу, укладываешься на пол. Узел в груди ослаб. Ты в привычных условиях. Как в сарае. Ты научилась выживать в сарае. Научишься и здесь.

Он опускается на колени, хватает твое запястье, поднимает руку и закрепляет свободный браслет наручников на железной дуге каркаса. Частички краски отлетают, когда он для надежности дергает механизм туда-сюда. Удостоверившись, что тебе не освободиться, встает.

– Если я что-нибудь услышу, что угодно, то не обрадуюсь. Понятно?

Ты киваешь, насколько это возможно лежа на полу.

– Моя комната через коридор. Если выкинешь какой-нибудь фокус, я узнаю.

Еще один кивок.

– Вернусь завтра утром. Надеюсь увидеть тебя на том же месте. В той же позе. Все то же самое.

Ты вновь киваешь. Он делает пару шагов, кладет руку на дверную ручку и замирает.

– Обещаю, – говоришь ты. – Не сдвинусь с места.

Он прищуривается. В нацеленном на тебя взгляде всегда неуверенность. Можно ли тебе доверять? В данную минуту? А через час? А через неделю?

– Серьезно, – добавляешь ты. – Я жутко устала. Вырублюсь, как только ты выйдешь. – Указательным пальцем свободной руки обводишь комнату. – Тут уютно. Спасибо.

Он поворачивает дверную ручку, и в эту секунду все происходит. Шорох по ту сторону стены, скрип половиц. Оклик с другого конца коридора: «Папа?»

В его глазах мелькает нечто похожее на ужас. Он смотрит на тебя так, словно ты мертва, у него руки в крови, а дочь направляется к вам.

Впрочем, он тут же овладевает собой. Лицо принимает расслабленное выражение. Взгляд как бритва. Молча наставляет на тебя палец, как бы говоря: «Не лезь. Веди себя тихо», – и одним плавным движением выскальзывает из комнаты.

Она его увидела? Или там слишком темно, а она слишком далеко? Самое трудное, что тебе когда-либо приходилось делать: не смотреть. Не поднимать головы, не разгибать шею. Держать рот на замке, пока закрывается дверь. Стремительный порыв воздуха обдает лицо. Ты кусаешь губы, щеки.

Сквозь стену просачиваются приглушенные голоса: «всё в порядке», «да», «уже поздно», «знаю, знаю», «я хотел написать», «не слышал» и наконец «возвращайся в постель». Вероятно, она делает как велено, потому что вскоре звуки стихают и ты остаешься одна. В комнате. В настоящем доме с мебелью, отоплением и множеством стен и дверей. Ты, он и кто-то третий в конце коридора.

Ты буквально чувствуешь ее. Сесилия. Как силовое поле. Светящийся уголек во тьме. Впервые за пять лет новый человек. Маленькая вспышка. Бесконечное обещание.

Он помолвлен.

Вот что он сказал первым делом. После того как я закрыла магазин. После того как он потребовал наличные из кассы. После того как я поняла, что ему нужны не только деньги.

Он сообщил об этом, когда забрал мое кольцо. Мотивируя тем, что недавно обручился.

– С прекрасной женщиной.

И еще кое-что: он знал толк в узлах.

– Видишь? – спросил он, связав мне руки спереди. – Узел «восьмерка». Если потянуть, не развяжется. Нагрузка только затянет его. Так что даже не пытайся, мать твою.

Я все же попробовала, когда он не смотрел. Но этот человек не солгал. Его узел так и не развязался.

Последнее, что я поняла: он основательно подготовился. Думаю, он уже делал это. От него исходила уверенность, решимость. Спокойствие. Даже когда я начала сопротивляться. Он знал, что в итоге я сдамся. Что мир подчинится его воле.

Последнее, о чем я подумала: он похож на воина. Того, кто идет до конца, покуда соперник не перестанет дергаться.

Тебя трясут за плечо. Он склонился над тобой и будит. Когда ты заснула? Ты помнишь только, как лежала на деревянном полу, пытаясь найти удобное положение для прикованной руки.

Ты ждешь, пока он тебя освободит, поднимет на ноги. Протираешь глаза, разминаешь ступни. Во время его визитов в сарае ты всегда бодрствовала. К горлу подкатывает ком. Он проник в комнату незамеченным и стоял над тобой, пока ты лежала с закрытыми глазами, слегка приоткрыв рот, утратив связь с окружающим миром. Ни о чем не подозревая.

– Идем.

Он хватает тебя за плечо, открывает дверь, ведет по коридору. Свободным локтем ты прижимаешь к себе банное полотенце и комплект одежды. Он распахивает еще одну дверь слева – прошлой ночью ты ее не заметила – и тащит тебя внутрь. Ты бегло осматриваешь помещение: ванна, шторка, унитаз, раковина. Приложив палец к губам, он включает душ.

– Она еще спит. – Тихий голос заглушается плеском воды. – Но лучше поторопись. И ни слова.

Сесилия. Между вами витает воспоминание о прошлой ночи: вопросительная интонация дочери и паника в его глазах. Вы трое, взявшись за руки, стоите на краю обрыва.

Ты стягиваешь джинсы и трусы. Снимаешь свитер, футболку, дешевый спортивный лифчик, который он принес, когда крючки на прежнем наконец пришли в негодность.

Поднимаешь крышку унитаза. Ты настолько ошеломлена новой реальностью, что на миг забываешь о мужчине рядом. Он следит за тобой равнодушно, как за собакой, справляющей нужду на прогулке. Твоим вниманием целиком завладел хлопковый коврик под ногами; холодный ободок унитаза вжимается в заднюю поверхность бедер. Справа рулон туалетной бумаги, белой, двухслойной.

Слева в ванну плещется вода. Ты не спрашиваешь насчет Сесилии, не разбудит ли ее звук работающего душа. Он отец и лучше знает, что может нарушить сон его дочери. Вероятно, она привыкла. Насколько тебе известно, он обычно встает раньше, бреется и чистит зубы до ее пробуждения.

Ты присматриваешься к нему, сидя на унитазе. Бинго. На нем джинсы, чистая толстовка и рабочие ботинки на шнурках. Волосы причесаны, борода подстрижена. Встал пораньше и нашел время для собственных водных процедур, прежде чем позаботиться о тебе. Если она и услышит, то подумает, что новая квартирантка ранняя пташка, как и ее папа.

Ты встаешь, чтобы сдернуть, и уже собираешься залезть в ванну, когда что-то тебя останавливает. Отражение в зеркале. Женщина. Новая и незнакомая. Ты.

Несколько секунд оглядываешь себя. Волосы длинные и темные, как раньше, но у корней седина, а за плечами пара белых прядей, как на спине у скунса. Ребра выпирают, будто вот-вот проткнут кожу. Очертания твоего лица.

– Шевелись.

Прежде чем ты успеваешь рассмотреть остальное, он отодвигает шторку, хватает тебя за руку и заталкивает под душ.

Слишком горячо. Когда-то ты принимала душ каждое утро. Подолгу стояла под струями, бившими по груди. Откидывала голову назад, чтобы вода заполнила уши, рот. Целиком отдавалась моменту в надежде достичь полного очищения, чего никогда не случалось. Теперь, после пяти лет обливания из ведра, ты не в состоянии припомнить, что именно – обжигающие струи воды на лице и спине, наполняющий легкие пар, – казалось тебе приятным.

Ты держишь глаза открытыми, пытаешься дышать сквозь водяную завесу. Интересно, ты еще не забыла, как это делается? Тянешься за мылом. Поскальзываешься. Он ловит тебя, с презрением во взгляде. Душевая шторка по-прежнему сдвинута в сторону. Здесь нет бритвы, ничего, чем можно навредить ему или себе, даже флакона с шампунем, который можно брызнуть в глаза. Только твое обнаженное тело и кусок мыла.

Ты суешь его под воду. Намыливаешь руки, грудь, между ног, все до кончиков пальцев.

– Ну, готово?

– Почти.

Ты вновь берешь мыло, чтобы вымыть лицо и волосы. Затем выключаешь воду и поворачиваешься. Он протягивает полотенце, ты вытираешься. В желтом свете ванной тело такое настоящее, такое живое. В сарае, в свете походного фонаря, не было видно деталей: похожих на молнии растяжек на внутренней стороне бедер, темных волосков на предплечьях и голенях, кустиков волос под мышками. Синяков на руках, застойных пятен пурпурного и синего цвета на сгибах локтей. Нескольких шрамов на груди. Трудные годы оставили след на твоей коже.

Ты протягиваешь полотенце обратно. Он кивает на дверной крючок, куда ты его вешаешь. Затем приседаешь к вороху одежды на полу. Трусы из супермаркета. Спортивный бюстгальтер из такого же черного хлопка. Чистые джинсы, белая футболка, серая толстовка на молнии. Все дешевое, нейтральное, скучное. Новое. Твое.

Одеваясь, ты прокручиваешь в голове свою новую биографию. Ты Рейчел. Недавно переехала в город. Искала, где остановиться, и услышала, что друг твоего друга сдает комнату в доме. Он вручает тебе новую зубную щетку и кивает на тюбик пасты – по всей видимости, его – на бортике раковины.

Ничего общего с заботой. Базовая гигиена, возможность привести себя в порядок. Ему легче, если ты не болеешь, если у тебя не выпадают зубы, а твой организм не изматывают инфекции. В сарае он следил за твоим здоровьем, чтобы не создавать себе дополнительных хлопот. Теперь ему нужно, чтобы ты выглядела нормально ради его дочери.

– Подойди.

Он ставит тебя перед зеркалом, вытирает запотевшую поверхность тряпкой. Твой шанс разглядеть себя. Ты никогда не была хорошенькой, не совсем, но в определенные дни, с удачного ракурса, находила в себе привлекательные черты. Угольно-черные волосы, короткая челка. Чистая кожа, за исключением периодических высыпаний накануне месячных. Выразительные губы. Тебе шла красная помада. Ты научилась рисовать стрелки и подводить нижнее веко белым карандашом, чтобы визуально увеличить и распахнуть глаза.

У женщины в зеркале нет челки. Она давно отросла. Кожа выглядит сухой и жирной одновременно. На лбу, между бровями и вокруг рта залегли новые морщинки. Мелкие высыпания тянутся от висков к линии подбородка. Потеря веса изменила форму лица, щеки ввалились.

Раньше ты была мускулистой и здоровой. Бегала, питалась овсянкой и делала упражнения на растяжку по воскресеньям, иногда посещала йогу и пилатес. Старалась больше ходить пешком, ела, когда была голодна, останавливалась, когда чувствовала насыщение. Твой метаболизм работал бесперебойно, словно послушная машинка. Организм вознаграждал тебя за заботу. А теперь он испорчен. Разрушен, как и все остальное.

– Стой на месте. – Он держит ножницы. Ты застываешь. – Слишком длинные.

Он указывает ножницами на твои волосы. Они отросли не так сильно, как ты предполагала, – чуть ниже лопаток. Кончики истончились. После первых двенадцати месяцев однократного приема пищи в день тело решило использовать ресурсы на более насущные цели.

Ему нужно, чтобы ты выглядела опрятно. Как человек, который регулярно делает стрижку.

– Не двигайся. Будет досадно, если у меня соскользнет рука.

Пока он водит ножницами у тебя за спиной, ты стоишь неподвижно, сдерживая дрожь, когда металл упирается в кожу. Пара движений – и твои волосы возвращаются к длине до плеч.

Он сует ножницы в задний карман и тянет тебя за руку.

Он постоянно дергает тебя так и этак, торопит, никогда ни на что не дает времени. Ты поворачиваешься к нему. Голубые глаза, способные потемнеть за секунду. Тщательно ухоженная растительность на лице, поразительно изящные, почти хрупкие скулы.

Вероятно, в тумбе под раковиной он держит хороший шампунь. Лосьон после бритья с алоэ вера и помадку в зеркальном шкафчике. Не слишком дорогие, но и этого достаточно, чтобы подарить чувство чистоты и ухоженности.

Обжигающая волна гнева поднимается по твоему позвоночнику. Ты обшариваешь глазами комнату в поисках предметов, которые могла бы схватить и бросить. Возможно, мыльница раскроит ему череп. А что насчет рук? Ты с удовольствием представляешь, как в течение нескольких секунд колотишь его в грудь сжатыми кулаками, снова, и снова, и снова. А если ударить по лицу, по надбровной дуге, разбить губу, окрасив зубы в красный, вдавить нос прямо в череп? Но его хватка на твоей руке сжимается крепче. Этот сытый, отдохнувший мужчина знает, где спрятано оружие. Хозяин в своих владениях.

– Извини. – Ты застегиваешь толстовку. – Я готова.

Он берет твою старую одежду и велит следовать за ним. Распахивает дверь в спальню, бросает вещи внутрь. При дневном свете дверь видно лучше: круглая ручка с замком по центру, которая запирается изнутри – у тебя была такая, когда ты жила с соседями по квартире. Правда, эта нужна не для того, чтобы удержать тебя в доме. Она для Сесилии, чтобы не пустить ее. Ключ есть только у отца. Только он может войти.

Ты заходишь в комнату. Он вновь приковывает тебя к кровати. В конце коридора пиликает будильник. Как раз вовремя.

Ты сидишь в ожидании, с волос капает на спину. Вскоре он возвращается и снимает наручники. На этот раз дверь за тобой закрывается. Он хватает тебя за запястье и ведет вниз по лестнице. Дом оживает. Серый ковролин на ступеньках, перила выкрашены в белый цвет, как и стены. Повернув налево, вы попадаете в открытую кухню. Тебя зовут Рейчел, ты Рейчел. Справа – гостиная. Прихожей нет. Просто входная дверь, она манит тебя. Диван, кресло, телевизор, не слишком большой. Пара журналов на столике. Фоторамки на стенах и книжная полка в углу, заставленная книгами в мягких обложках. Дверь под лестницей.

Ты хочешь исследовать все. Перетряхнуть выдвижные ящики, вынуть содержимое шкафов, открыть все двери. Однако он тянет тебя к кухонному столу – деревянному, слегка поцарапанному, сияющему чистотой. Рядом задняя дверь. Дом прибран и лишен индивидуальности, как будто боится сболтнуть лишнее.

Он указывает на стул, тоже деревянный, самый дальний от двери. Ты садишься. На столе три тарелки, две пустые кружки, три кухонных ножа. На рабочей столешнице ворчит кофемашина. Он кладет руку тебе на плечо, встряхивает. Ты смотришь на его пояс. Кобуры нет.

– Не забывай.

Ты Рейчел. Подруга друга. Ты не приставишь нож к его горлу. Будешь вести себя естественно.

Он открывает серебристый холодильник, достает пакет с белым хлебом, кладет ломтики в тостер. Ты вспоминаешь завтраки своего детства: печенье «Поп-тартс» по дороге в школу, завернутое в два бумажных полотенца, еще горячее. Позже – сэндвичи с яйцом и бумажные стаканчики с кофе из передвижной кофейни. Сколько ты себя помнишь, ты не завтракала с родителями. Уж точно не в будни.

Сидя на стуле, ты отмечаешь все, на что падает глаз: подставка с ножами на столешнице, щипцы на сушилке. Половник, консервный нож, длинные ножницы. Кухонное полотенце на ручке духовки. Все чисто, каждый предмет на своем месте. Он уже распаковал коробки. Обустроился в новом пространстве. Теперь это его дом, под его контролем.

Перегнувшись через перила, он задирает голову.

– Сесилия!

Затем возвращается к кофемашине, чтобы проверить, готово ли. Дежурный по завтраку папа занимается утренними хлопотами.

Сначала ты видишь только ее ноги. Два светло-голубых носка шлепают по лестнице. Зауженные черные брюки, пушистый розовато-лиловый свитер. На полпути девочка наклоняется и заглядывает в кухню.

– Привет, – говоришь ты.

Твой голос пугает ее, его и больше всего тебя саму. Его взгляд перескакивает с тебя на дочь. Неужели ты ошиблась? Одно слово, и все пошло прахом. Однако Сесилия подходит к столу и садится напротив.

– Привет, – отвечает она.

Ты делаешь едва заметный взмах рукой. Пытаешься не смотреть, но против воли впиваешься в ее лицо, пожираешь его глазами, выискивая малейшие черты отца. Определенное сходство есть – случайный прохожий на улице догадался бы, что они родственники, – но она не полная копия. Лицо круглее, чем у него, мягче. Усеяно веснушками и обрамлено волнистыми рыжеватыми волосами. Однако глаза – его, тоже серо-голубые с такими же янтарными крапинками по краю радужки.

Он ставит на стол тарелку с тостами. Повернувшись спиной к дочери, поднимает брови: не облажайся.

Ты бы и рада, но понятия не имеешь как. Тебя не готовили к тому, чтобы, сидя на кухне у этого человека, выдавливать из себя дружелюбие по отношению к его дочери.

– Я Рейчел, – говоришь ты.

Она кивает.

– Сесилия.

– Рада знакомству.

Она слегка улыбается. Подойдя к кухонной стойке, отец берет кофейник и возвращается к столу.

– Хорошо спала? – спрашивает он.

Девочка кивает, глядя на пустую тарелку. Ты смутно припоминаешь себя по утрам в ее возрасте: вялая, ни капли не голодная и уж точно не расположена к общению. Отец наливает себе кофе и ставит кофейник у края твоей салфетки. Предлагает – приказывает – угощаться. Ты наполняешь кружку. Поднося ее к губам, замечаешь сбоку слова, напечатанные большими черными буквами: «Лучший папа на свете».

За столом лучший папа тянется к дочери, берет прядь ее волос и щекочет ей ноздри. Сначала девочка никак не реагирует, но после третьего раза мягко шлепает его по руке и смеется вопреки своей серьезности.

– Перестань!

Он улыбается – не то ей, не то самому себе. Видно, что отцу и дочери комфортно друг с другом.

Он ее любит. Это ясно даже тебе.

Такова любовь: она делает людей слабыми.

Предоставленная самой себе, ты закрываешь глаза, делаешь первый за долгие годы глоток кофе и переносишься назад во времени, к началу того дня, когда он тебя похитил. Затем еще дальше, к летней стажировке в отделе новостей, где усталые сотрудники бегали к кофемашине до самого вечера. Ты вспоминаешь каждое посещение кофейни: в том, что касалось кофе, ты никогда не питала пристрастия к одному виду. Перепробовала все мыслимые варианты: кофе в пакетиках, флэт-уайт с двойным эспрессо, латте с сиропом из фундука, капучино с дополнительной пенкой… Все, что готов был предложить мир.

Когда ты вновь открываешь глаза, девочка изучает этикетку на контейнере с маслом. «Веди себя естественно». Ты тянешься за ломтиком тоста, опускаешь себе на тарелку. Прежде чем взять тупой нож, косишься за безмолвным одобрением на самого лучшего на свете папу. Дочь откладывает чтение упаковки, и ты намазываешь хлеб маслом. Затем добавляешь слой джема, словно это сущий пустяк, словно не ты в первый раз за пять лет решаешь, сколько съесть. Аккуратно, не вызывая подозрений, откусываешь.

Джем такой сладкий, что горло слипается. Острая боль пронзает зубы. Ты сто лет не посещала стоматолога и боишься думать о проблемах во рту: кариес, гингивит… Реши ты воспользоваться зубной нитью, десны наверняка начнут кровоточить. Тост причиняет боль, но он такой теплый, хрустящий и масляный, а ты так чертовски голодна, так давно позабыла ощущение сытости… Голод годами копился где-то между пустым желудком и тазом, и ты не в силах перестать есть, пока не восполнишь все калории, недополученные в сарае.

– Записку для мисс Ньюман взяла?

Голос отца возвращает тебя на кухню. К твоим рукам на столе, к ногам на полу, к этому мужчине и его дочери, их обычным утренним ритуалам. Сесилия подтверждает, что записка для мисс Ньюман у нее. Они продолжают болтать: о предстоящей контрольной, о том, что вечером Сесилия пойдет на урок рисования, а отец заедет за ней в пять тридцать.

Ты не знала, что отцы бывают такими. Как бы глубоко ни копалась в прошлом, ты не можешь вспомнить, чтобы кто-то готовил тебе завтрак, играл с твоими волосами, знал имена учителей и расписание занятий. Твой отец уходил на работу ни свет ни заря и возвращался после ужина в костюме, с портфелем в руке, усталый, но довольный. Он находил время на вас с братом, на игры и школьные спектакли, на воскресенья в парке. Но вы были строчкой в его списке дел. Еще в детстве ты поняла: если ему не напоминать об отцовских обязанностях, он и думать о них забудет. Ты ощущала себя вещью из химчистки, которую никто не удосужился забрать…

Лучший на свете папа допивает кофе. Дочь откладывает недоеденный кусочек тоста. Они встают.

– Пять минут, – говорит он.

– Знаю.

Она исчезает наверху. Как только звук закрывшейся двери ванной достигает кухни, он поворачивается к тебе.

– Иди. Живо.

Делает знак шагать по лестнице и следует за тобой по пятам, почти вплотную. Ты возвращаешься в спальню. Ему не нужно просить, чтобы ты подошла к батарее. Ты садишься на пол и поднимаешь правую руку. Он достает из кармана наручники, закрепляет один браслет на запястье, другой – на металлической трубе. Двигает вверх-вниз, проверяя надежность крепления.

– Я отвезу ее в школу, а потом мне нужно на работу. Хочу кое-что тебе показать.

Он извлекает из кармана телефон. Раньше ты его не видела. Экран гораздо больше, чем у тех, что выпускали пять лет назад.

– В доме есть камеры. В этой комнате, у входной двери, везде. Скрытые. Они привязаны к приложению.

Он несколько раз касается экрана, затем поворачивает к тебе. Это не картинка с камеры – тебе он ее не покажет, слишком большой риск. Это онлайн-видео. Демо.

Звук едва слышно. На видео – вход в дом. Ты наблюдаешь, как женщина открывает и закрывает дверь. В правом нижнем углу экрана появляется красный значок.

Ты жадно разглядываешь дом, дверь и женщину, входящую в жилище, которое на самом деле ей не принадлежит. Технологии. Его глаза и уши.

Ты стискиваешь челюсти. Сарай. В сарае у него не было глаз. Когда ты оставалась одна, то могла читать. Могла прилечь. Или сидеть. Могла делать все, и он не знал, когда и чем ты занималась. Пустяк, но хотя бы такая малость принадлежала тебе.

«Я надеялась, здесь будет лучше». Ты тут же проклинаешь себя за подобную мысль. «Лучше» – не то, что тебе позволено. «Лучше» – всего лишь сказка.

Экран гаснет. Он убирает телефон.

– Если что-нибудь сделаешь – закричишь или сдвинешься с места, или я увижу, что кто-то заявился узнать, всё ли в порядке, мне придет уведомление. И я не обрадуюсь. – Он смотрит на окно спальни, задернутое шторой. – Я работаю поблизости. Тебе ясно?

Ты отвечаешь «да», однако ему этого недостаточно. Он становится на колени рядом, берет тебя за подбородок, заставляет поднять взгляд. Хочет увидеть в твоих глазах, что ты ему веришь, а он может доверять тебе.

– Ты знаешь, кем я работаю?

Зачем он спрашивает? Разве не помнит, что никогда не говорил?

Ты пытаешься качнуть головой. Нет.

– Я электролинейщик. – В ответ на твой недоуменный взгляд он возводит глаза к потолку и добавляет: – Тебе известно, кто это?

Из-за его напористости тебя одолевают сомнения.

– Примерно.

– Я ремонтирую и обслуживаю линии электропередачи. Никогда не видела никого из нас наверху?

Ты отвечаешь, что так и думала. Работа подходит ему как нельзя лучше. Целый день сидеть на столбе, где от смертоносной силы тебя отделяет только слой резины.

– Город маленький, – продолжает он. – Когда я работаю, просто невероятно, насколько далеко оттуда видно.

Он отпускает твое лицо, смотрит вверх, будто сквозь потолок. Ты представляешь его: на заднем плане верхушки деревьев, мимо пролетают птицы. Он возвращается к своему телефону. И на этот раз показывает картинки из поисковой выдачи. Люди на тросах, одна нога упирается в вершину сорокафутового столба, другая висит в воздухе. Каски и толстые перчатки. Мешанина шкивов и креплений. Ты чувствуешь на себе его взгляд. Он дает несколько минут хорошенько вникнуть, затем убирает телефон.

– Сверху все видно. – Его взгляд устремляется к окну. – Любую улицу. Любой дом. Дороги. Людей. – Он вновь глядит на тебя. – Я вижу все. Ясно? Наблюдаю, даже когда никто не подозревает. Я всегда начеку.

– Все понятно. Правда. – Если б у голоса были руки, ты сложила бы их в клятвенном жесте.

Он смотрит на тебя несколько секунд, затем идет к двери.

– Подожди!

Его палец прижимается к губам. Ты понижаешь голос.

– Мои вещи. – Ты дергаешь наручники, подчеркивая тот факт, что ты здесь, а твои книги там, вне досягаемости. Он поднимает их, бросает кучей рядом с тобой. – Спасибо.

Глянув на часы, он выходит. Звук шагов, затем его голос снизу: «Готова?»

Сесилия, наверное, кивает. Входная дверь открывается и хлопает. Заводится двигатель, гул мотора тает в воздухе.

Тишина. Но не безмятежная, а пустая, гнетущая, неудобная, как колени незнакомца. Комната кажется огромной и крошечной одновременно. Как будто стены скользят навстречу друг другу, пространство сжимается, смыкается вокруг тебя.

Ты закрываешь глаза. Вспоминаешь сарай, твердый пол под головой, мир из деревянных досок. Прижимаешь ладони к глазам, потом накрываешь уши. Воздушный поток, проникающий извне, напоминает шум внутри ракушки.

Ты здесь.

Ты дышишь.

Насколько ты можешь судить, сегодняшнее испытание пройдено.

Когда после смерти жены Эйдана ее родители по неизвестной причине выставили зятя из дома, судья Бирн сдал ему в аренду собственный небольшой домик за городом, на берегу Гудзона. Насколько я слышала, судья сильно урезал арендную плату – предложение, от которого нельзя отказаться. Целиком в его духе.

Судья считает себя клеем, на котором держится город. Ни одна свадебная церемония в радиусе десяти миль не обходится без его участия с тех пор, когда меня еще на свете не было. В сложные времена судья Бирн тут как тут. Всегда находит время поговорить. Всегда придет на помощь, даже если ты против.

Вот почему три дня назад на городской страничке в соцсети судья предложил провести благотворительный забег на 5 километров. «Эйдан, наш любимый мастер на все руки и в целом отличный парень, только что потерял жену и дом. Ему до сих пор приходят неимоверные медицинские счета, а ведь он еще растит дочь. Эйдан слишком горд, чтобы жаловаться, но я знаю, что этому человеку помощь не повредит».

Идею горячо поддержали. Какой-то доброволец из пожарных нарисовал маршрут со стартом и финишем в центре города. Гарсиа, владельцы магазина органических продуктов, предложили бумажные пакетики с изюмом и апельсиновыми дольками. Дети из моей бывшей школы вызвались раздавать стаканчики с водой. Папы объединились в команду помощников на трассе. Все так хотели помочь, что почти забыли о конечной цели и взносе за участие в забеге – минимум пять долларов, дополнительные пожертвования приветствуются. Вся сумма пойдет Эйдану и его дочери на оплату счетов, аренды, расходов на похороны и прочего.

Могу представить, как Эйдан Томас наблюдал за усилиями жителей, кинувшихся ему помогать. Вряд ли подобное внимание его обрадовало, но, не желая показаться невежливым, он хранил молчание.

До сегодняшнего дня.

Мне уже попадалась на глаза страничка Эйдана, хотя мы не в друзьях. У него всего три контакта, включая аккаунт покойной жены. Однако я сразу же узнала его по фото. Вернее, не его фото, а просто живописный снимок замерзшего Гудзона, сделанный с холма у гостиницы.

«Огромное спасибо всем! Мы с Сесилией вам очень признательны», – написал он под постом судьи.

Комментарий, опубликованный два часа назад, лайкнули уже больше пятидесяти человек. Некоторые даже ответили сердечками или заботливыми эмодзи: маленькие мультяшные ручки сведены в виртуальном объятии.

Я у себя в спальне, вожу указательным пальцем по тачпэду ноутбука. Прокручиваю в голове, как на экране, один и тот же кадр: голубые глаза Эйдана наблюдают за мной сквозь стакан «Девственного Олд Фэшн». Наш секрет.

Я нажимаю «Оставить комментарий» и печатаю. Останавливаюсь. Начинаю заново. Опять останавливаюсь.

Меньше всего я хочу показаться назойливой.

Нет, неправда.

Меньше всего я хочу выглядеть безразличной.

«“Амандин” с удовольствием поддержит участников забега (а также болельщиков). Как насчет горячего какао на финише?»

Каждый год к рождественскому параду в ресторане готовят горячее какао. Ничего страшного, если в этом году поставим диспенсер чуточку раньше. В день забега для меня найдется занятие и повод быть рядом.

Я перечитываю комментарий и нажимаю «Отправить».

Собираясь к вечерней смене, поглядываю, нет ли обновлений. Когда я уже готова к выходу, в правом верхнем углу экрана всплывает уведомление.

Два комментария.

Один от миссис Купер, которая несколько лет назад переехала сюда с мужем и двумя детьми. «Великолепная идея!» – написала она. Миссис Купер всегда чересчур полна энтузиазма, вечно боится, как бы ее семья не осталась в стороне.

Второй комментарий – от него. Слишком короткий. У меня в груди все панически сжимается: вдруг он счел затею глупой, вдруг я перегнула палку, вдруг этого недостаточно? Затем я перечитала заново, не торопясь, смакуя каждое слово.

«Очень любезно с твоей стороны».

И дальше, с новой строки:

«По-моему, звучит заманчиво».

Ты возишься около радиатора, отыскивая наименее неудобное положение. Если привалиться спиной к стене, можно вытянуть ноги.

Закрываешь глаза, прислушиваясь к звукам с улицы. Стук дятла. Птичьи голоса. До похищения ты начала изучать певчих птиц. Нашла книгу с перечнем видов и описанием их трелей. В теории все выглядело понятным, но тебе никогда не удавалось точно опознать пернатых по голосам, даже после многолетней практики в сарае. Для твоих городских ушей любая птица – это просто птица.

Когда возвращается пикап, квадрат света вокруг штор уже потускнел. Двери открываются и хлопают. Из кухни долетают обрывки фраз: «домашнее задание», «ужин», «телевикторина». Чьи-то шаги на лестнице. Шумит унитаз, поют трубы в ванной. По дому растекается запах еды – густой, горячий, маслянистый.

Он предупреждал: ужин будет не каждый вечер. Завтрак – не каждое утро. В нужное время он придет за тобой. Но сегодня первый вечер. Поэтому сегодня он появляется.

Ты уже выучила все па. Он снимает наручники, велит пошевеливаться. Ты встаешь, пару раз сгибаешь колени, растираешь ступни. Внизу стол накрыт так же, как и утром, вместо кофейных кружек – стаканы с водой. Он открывает духовку, проверяя содержимое.

– Сесилия!

Мужчина у себя дома, накрывает на стол. Кормит своего ребенка. Отец.

Он толкает тебя локтем, мол: «Чего ждешь?» Ты садишься на место, отведенное тебе за завтраком.

Сесилия спускается по лестнице, подавляя зевок. Ты помнишь себя в ее возрасте, как утомительно было всему учиться, читать кучу книг, запоминать кучу математических формул. Перед тобой открывался мир, тебя целиком поглощала задача выяснить – в перерывах между занятиями, на переменах, – каким человеком ты хочешь стать и как этого достичь.

Девочка останавливается у входа в гостиную и направляет пульт на телевизор. Комнату наполняет музыкальная заставка – медно-духовые инструменты, ритмичная мелодия, – затем раскатистое: «Это-о-о “Джеопарди![8]”» На экране появляются участники: Холли из Силвер-Спрингс, Джаспер из Парк-Сити и Бенджамин из Баффало. В студию входит мужчина в костюме и галстуке.

– Встречайте ведущего «Джеопарди!» – Алекса Требека.

У тебя немеют руки, ноги и ступни покалывает. Дом ты еще можешь вынести. Даже Сесилию, ее молодость, тайны ее жизни. Присутствие дополнительного человека в комнате. Но телевизор… Люди, отвечающие на вопросы за деньги; Алекс, приветствующий Холли, Джаспера и Бенджамина будто старых друзей… Это уж через край. Слишком сильное столкновение с внешним миром. Слишком явное свидетельство того, что мир продолжает существовать без тебя.

В гостиной отец подходит к дочери, обнимает за плечи. «Раньше твой отец тоже так делал, – раздается у тебя в голове, – по-приятельски притягивал к себе…»

– Ужин готов.

Сесилия поднимает умоляющий взгляд.

– Только первый раунд? Пожалуйста?

Отец вздыхает. Смотрит на тебя. Возможно, отвлекающий фактор – не такая уж плохая идея. Чтобы девочка сосредоточилась на телевизоре, а не на новой гостье.

– Убавь громкость, и пусть работает в фоновом режиме.

Сесилия вскидывает брови. На секунду она – копия отца: та же подозрительность, ожидание подвоха, обмана. Не желая испытывать судьбу, она направляет пульт на телевизор, голос Алекса превращается в слабое бормотание. Сесилия еще немного возится с кнопками. Внизу экрана всплывают субтитры. Умная девочка.

Обернув руки кухонным полотенцем, отец ставит керамическое блюдо в центр стола рядом с нарезанной буханкой чесночного хлеба. Сесилия наклоняется и делает вдох.

– Что это?

– Вегетарианская лазанья, – сообщает он и садится.

Девочка накладывает еду отцу, потом себе, затем смотрит на тебя, вопросительно подняв ложку. Ты передаешь свою тарелку и берешь кусочек чесночного хлеба. Сесилия некоторое время изучает тебя, пока отец не указывает на телевизор. Там категория «Дела сердечные». На кону восемьсот долларов. Скрытые титры дублируют вопрос, который Алекс читает с карточки: «Это происходит, когда вокруг сердца скапливается опасное для жизни количество жидкости».

– Тампонада, – говорит отец. Не с вопросительной интонацией – просто констатирует факт.

Бенджамин из Баффало дает тот же ответ. К его сумме добавляется восемьсот долларов.

– Так нечестно, – возмущается дочь. – Ты это изучал!

Насколько тебе известно, человек с ключом от сарая, от твоей спальни, – не доктор. Здесь кроется какая-то история. Нереализованные амбиции, изменение планов. Прежде чем ты успеваешь придумать, как по-хитрому разузнать больше, Бенджамин из Баффало выбирает категорию «Прозвища» за двести. Алекс читает: «Его также называли “тихим битлом”».

Что-то шевелится в памяти. Знания из прошлого. Песни, которые ты пела. Компакт-диски, которые таскала из домашнего кабинета отца. Первые аккорды It’s All Too Much, искаженный визг электрогитары.

Отец с дочерью беспомощно переглядываются. И вдруг – твой голос:

– Не Джордж Харрисон?

Бенджамин из Баффало называет Джона Леннона – и промахивается. Джаспер из Парк-Сити выбирает Ринго. Холли из Силвер-Спрингс даже не пытается. Когда время истекает, Алекс делает грустное лицо. «Не Джон и не Ринго, – высвечивается в субтитрах. – Правильный ответ… Джордж Харрисон».

Сесилия посылает тебе улыбку, словно говоря: «Молодец». Дождавшись, пока она отвернется к экрану, отец вопросительно вскидывает бровь. Ты пожимаешь плечами. «Что? Ты просил вести себя нормально». Он вновь поворачивается к телевизору, где Бенджамин опять выбрал категорию «Прозвища», на сей раз за четыреста.

«Этот культовый британец родом из лондонского Брикстона известен среди прочего как «изможденный белый герцог». Назовите его настоящее имя».

Холли из Силвер-Спрингс нажимает кнопку и кусает губы. Тебя захлестывают новые воспоминания: нарисованная на лице молния в один из Хеллоуинов. Трепет в груди, когда ты влюбилась в худощавый силуэт, тонкие губы, гипнотический взгляд. Ты быстро проглатываешь кусок лазаньи и отвечаешь:

– Не Дэвид Джонс?

На экране Холли колеблется, пока время наконец не истекает. Она виновато улыбается Алексу, который ждет, не испытают ли удачу двое других, а затем объявляет: «Правильный ответ – Дэвид Джонс… Также известный как Дэвид Боуи».

Сесилия вновь поворачивается к тебе.

– Откуда ты знаешь?

Ты не видишь причин для обмана.

– Мне очень нравится музыка.

Девочка ерзает на стуле.

– О… Мне тоже.

Отец перестал есть, его вилка покоится на краю тарелки. Взгляд переходит с тебя на Сесилию и обратно, будто на теннисном матче.

Ты вспоминаешь еще кое-что: как радовалась в ее возрасте, когда учитель разрешил сделать презентацию о Шер. Как глаза расширялись от восторга при упоминании Боба Дилана. Как музыка мгновенно помогала сблизиться, покончить с разрушительным одиночеством, наступившим в тринадцать лет.

Ты улыбаешься ей. Девочке, которая наполовину его, которой нельзя знать о темных делишках отца.

– Кого слушаешь? – интересуешься ты.

Она задумывается. Раньше ты любила и ненавидела этот вопрос в равной мере. Любила, потому что эти имена тебе никогда не надоедали: «Пинк Флойд», Боуи, Патти Смит, Джимми Хендрикс, «Роллинг Стоунз», «Аэросмит», «Битлз», «Дип Пёрпл», «Флитвуд Мэк» и Дилан. Ненавидела, потому что боялась назвать неправильное имя и выдать себя как очередную девочку-подростка, а не знатока рока.

Сесилия называет несколько имен: Тейлор Свифт, Селена Гомес и Гарри Стайлс. Они только начинали, когда ты исчезла. Таланты, расцветшие в твое отсутствие.

– Здорово, – говоришь ты. В прошлой жизни тебе всегда было непросто в разговорах с другими людьми, с новыми друзьями, выражать одобрение без нотки снисходительности.

Она кивает.

– А ты?

Ты чувствуешь испепеляющий взгляд отца. Если потом он спросит, ты скажешь, что так ведут себя нормальные люди. Разговаривают. Делятся тем, что любят больше всего.

Называешь несколько имен:

– «Роллинг Стоунз» – их я даже видела живьем в две тысячи двенадцатом году. «Бич Бойз». Сестры Пойнтер. Элвис, хотя его, наверное, любят все. И Долли Партон. Я обожала Долли в юности. Умоляла родителей свозить меня в Долливуд каждое ле…

Словно богохульство в церкви. Запинка в заклинании. Ты сбиваешься с мысли. «Мои родители…» Ты впервые упомянула их в его присутствии – людей, у которых он тебя забрал.

Ты жила своей жизнью. Студентка колледжа накануне выпуска. У тебя были курсовые, дела, друзья, работа. Но ты все еще оставалась их дочерью, нравилось это тебе или нет. Вы по-прежнему вместе обедали каждую неделю. Обменивались сообщениями и телефонными звонками. Делились новостями.

Сесилия прочищает горло, тянется к сервировочной ложке, давая тебе время собраться. Ты попробуешь еще раз:

– …каждое лето. Но так и не сложилось.

Вывалив ложку лазаньи себе на тарелку, девочка вновь поднимает на тебя взгляд, и ты готова расклеиться. Прошло столько времени с тех пор, как кто-то смотрел на тебя так. С добротой. С пониманием. Словно ты и твои чувства – не пустое место.

Ты не знаешь, о чем она думает. Возможно, что ты поссорилась с родителями или что они умерли, не успев свозить тебя в Долливуд. Какую бы историю девочка себе ни сочинила, она старается изобразить понимание.

– Ну, – говорит Сесилия. – Теперь ты можешь поехать, когда сама захочешь.

Уставясь в тарелку, ты произносишь:

– Точно. Когда сама захочу.

Позже, когда отец отправляет Сесилию чистить зубы, девочка украдкой косится в твою сторону. Как стажер, который только что нашел с кем сесть рядом в первый рабочий день. Как забытый всеми двоюродный брат на похоронах, который с облегчением нашел собеседника на время службы.

Ты видела подобный взгляд раньше. Это глаза человека, который одинок и страдает.

Иногда горло будто сжимает тисками. Мне хочется кричать или поколотить что-нибудь. Не кого-нибудь, нет. Что-нибудь.

Отец, узнай он об этом, покачал бы головой так, что мне захотелось бы провалиться под землю. Мама обычно говорила ему: «Нельзя же ко всем предъявлять столь высокие требования. Она еще ребенок. У нее вся жизнь впереди, чтобы стать похожей на тебя».

Когда больше нет сил терпеть, я иду в лес у кладбища на холме, нахожу дерево и несколько раз пинаю его ботинком. Вначале потихоньку, затем с каждым ударом все сильнее. Отец не в курсе, само собой. Я делаю это между школой и кружком рисования, чтобы он не видел. У него и без меня сейчас забот полон рот.

Сначала мама, а теперь Рейчел.

Он рассказал о ней еще до того, как мы переехали. Якобы подруга друзей. Неважно. Мне все равно, кто она такая, главное – она будет жить с нами в новом доме, который и без того не внушает особой радости.

Отец говорит, Рейчел нужна помощь. У нее кое-какие трудности. Я спросила, какие именно. Он не стал вдаваться в подробности, добавил только, что она пострадала и ей больше не к кому обратиться. Поэтому мы сдадим ей лишнюю комнату в доме судьи, будем есть с ней за одним столом и все такое.

Я не сказала отцу, что у меня тоже трудный период и я не в восторге от идеи совместных застолий с незнакомцами, но так и быть.

«Рейчел пришлось нелегко. Так что не приставай к ней. Не задавай вопросов. Не стесняй ее. Прояви такт и уважение».

Мне хотелось ответить: «Да легко, я в любом случае не горю желанием подружиться с первой встречной». Но это было бы бестактно. Папа отзывчивый человек. Очень любезно с его стороны помочь Рейчел, особенно сразу после того, как моя мама – его жена – умерла. Поэтому я сказала: «Хорошо» – и пообещала сделать все возможное.

Я не тупая и в курсе, что немного странно селить в доме незнакомку, едва умерла твоя супруга. Сперва я решила, что Рейчел – его девушка или кто-то в этом роде. Видела такое в кино. Я много смотрю телевизор и знаю, что делают мужья после смерти жен. Они продолжают жить. Конечно, я не ожидала, что отец начнет новую жизнь так быстро, но вряд ли у меня есть право голоса.

Потом я увидела, как они ведут себя друг с другом, и поняла, что ошиблась. Помню, как родители держались за руки, как мама называла папу «милый», как они смотрели друг на друга, даже после ссоры. Между отцом и Рейчел ничего подобного. Никаких искр. Никакого трепета. Ничего.

Несправедливо с моей стороны так думать об отце. Он не забыл бы маму столь быстро, не променял бы ни на кого. Он ее любил. Мы до сих пор ее очень любим.

Пока самое удивительное, что Рейчел мне вроде как нравится. Она с прибабахом, конечно, но не в плохом смысле. Я тоже не без странностей, если честно. Рейчел разговаривает со мной не так, как другие взрослые. Она расспрашивает о том, что я люблю. И никогда не упоминает мою маму. Приятно для разнообразия, когда со мной не обращаются будто с поломанной вещью.

Прежде чем она переехала, папа обещал, что ее приезд ничего для нас не изменит. Разумеется, многое изменилось. Не в плохом смысле. Просто она живет с нами. Ест с нами. Не знаю, с чего он решил, что все останется по-прежнему. Ему нравится думать, что он может все контролировать, останавливать время… Но все всегда меняется.

К примеру, после маминой смерти у меня какое-то время были проблемы с едой. Теперь ко мне вернулся аппетит. Хуже того: я снова начала получать удовольствие от ужина. Когда мы втроем смотрим «Джеопарди!», все как будто по-старому.

С тех пор как приехала Рейчел, я реже чувствую потребность пинать бедное дерево.

Оно наверняка в восторге, а что насчет меня? Как я могу такое говорить? Мама умерла всего пару месяцев назад. Хорошенькая из меня дочь…

Я не должна забывать о скорби. Мне по-прежнему должно быть больно.

Рейчел мне нравится, но я немного ее ненавижу за то, что разогнала мою хандру.

А вообще я рада, что они с отцом не спят вместе.

Когда в доме воцаряется темнота, он приходит.

Его поведение здесь почти идентично тому, что было в сарае. Он вздыхает. Оглядывает тебя с головы до ног. Ему не нужно ждать, пока ты поешь или воспользуешься ведром. Вместо этого он снимает наручники, жестом велит лечь на кровать. Затем, передумав, говорит вернуться на пол. Ты сбита с толку, но подчиняешься.

Чуть позже до тебя доходит. Он не хочет, чтобы дочь слышала скрип пружин, предательский стук каркаса кровати о стену.

Днем ты принадлежишь себе.

Читаешь свои книги в мягкой обложке, которые выучила почти наизусть. Ты ставишь перед собой задачу воспроизвести по памяти первую главу «Дерево растет в Бруклине». Пытаешься вспомнить медитативные практики из прошлой жизни, чтобы силой мысли сжимать или растягивать время.

Иногда в полной тишине дома ты напеваешь – убедиться, что еще не оглохла.

Занятия бегом научили тебя кое-чему. Главное в марафоне – не думать о финише. Не представлять финишную черту. Существовать в настоящем. Единственный способ этого достичь – шаг за шагом продолжать движение. Не обязательно искать в этом прелесть. И уж точно не удовольствие. Важно только остаться в живых.

Ты высматриваешь видеокамеры. Находясь в одиночестве в спальне и в кухне во время еды. Ты не знаешь наверняка, правду ли он сказал или все выдумал. Ты ничего не замечаешь, но ведь их легко спрятать между двумя книгами, в углу подвесного потолка, за кухонным шкафом… Ты веришь, что он все видит.

Утром по выходным они уходят, упаковав ланч в набитые рюкзаки. До вечера ничего не слышно, кроме птичьих трелей. Сесилия возвращается уставшей, однако с радостью делится впечатлениями о походе, новых открытиях, блужданиях по библиотеке или музею. Ты извлекаешь информацию из каждой ее фразы. Холод: должно быть, рядом горы, и ты все еще на севере штата. Нельзя сказать наверняка. Иногда она упоминает названия близлежащих городов. Тебе они ни о чем не говорят. Ты можешь находиться где угодно.

Сесилия расспрашивает тебя. Хочет знать, чем ты занимаешься, пока ее нет дома. Ты повторяешь ложь, состряпанную отцом: удаленная работа в службе поддержки клиентов в IT-компании. В дополнение к этому придумываешь жизнь для той Рейчел, которой Сесилия тебя считает. Послеобеденное чтение – не совсем ложь. Туманное упоминание магазинов, о которых слышала от ее отца. Ты воздерживаешься от того, чтобы снабдить Рейчел друзьями или семьей. Нельзя полагаться на память – вдруг она не сохранит выдуманных персонажей, подробности их жизни… Девочка не глупа. Если проколешься, она заметит.

Тебе нельзя ни к чему прикасаться, но глаза вольны путешествовать куда угодно. Как в детстве, когда мама водила тебя по магазинам: трогай только глазами. Ты обегаешь взглядом кухню, изучаешь гостиную. На книжной полке рядком стоят медицинские триллеры. Сидя на диване, склонив голову набок, пытаешься разобрать названия. Что ты выискиваешь? Определенный порядок? Тему? Объяснение тому, кто он такой и чем занимается, спрятанное между «Вскрытие показало» и «Штамм “Андромеда”»[9]?

Она прямо здесь, пульсирует в стенах, тихо гудит под паркетным полом. Истина о нем, заключенная в самом сердце дома.

В каждом предмете сокрыта история, правдивая или нет – другой вопрос. Медицинские триллеры в мягкой обложке – коллекция покойной жены, оставшаяся после череды отпусков, или предостережение о темной одержимости человеческим телом? Детские фотографии Сесилии – в бассейне отеля, с «выпускного» в третьем классе, в глубоко нахлобученной шляпе ведьмы на Хэллоуин – обычные символы семейной жизни или театральный реквизит, размещенный только для видимости?

Что в этом доме – его? Или это съемочная площадка, альтернативный мир, собранный по кусочкам, чтобы скрыть истинное «я»?

Ты видишь одни вещи и подмечаешь отсутствие других. Нет стационарного телефона. Нет компьютера. Возможно, где-то лежит ноутбук, запертый в ящике стола и защищенный паролем; его достают только для выполнения организационных задач и домашних заданий. Мобильники вечно в карманах. Сесилии даже не позволено оставлять свой: он у нее исключительно для школы и уроков рисования. Едва она приходит домой, отец протягивает ладонь, и дочь кладет на нее телефон. Ей тринадцать. В тех редких случаях, когда девочка выражает недовольство, он говорит, что не позволит ей тратить время на социальные сети – мол, потом она еще спасибо ему скажет. Сесилия вздыхает, но не перечит.

Твои глаза возвращаются к книгам в мягких обложках, к фотографиям, к аккуратным стопкам журналов о природе на столике. Ты ищешь ответы. Человека. Свидетельства жизни. Его историю.

Ночью ты видишь сны. Образы преследуют тебя со времен сарая: ты со всех ног бежишь по проселочной дороге. По обочинам растут деревья. Сзади настигает звук его дыхания, от шагов исходит угроза.

Ты резко просыпаешься. Даже во сне он не оставляет тебя в покое. Но ты бежишь, и на краткий миг все кажется реальным. В темноте ты стараешься подольше удержать эти ощущения: наполняющая тело энергия, взмахи руками, восхитительный обжигающий горло воздух.

Самое поразительное открытие ты делаешь однажды вечером, за тарелкой вегетарианского пирога. Сесилия смотрит телевизор. Ник из Арканзаса выбрал «Девизы» за четыреста.

– Эти два латинских слова составляют девиз морпехов США, – говорит Алекс Требек.

– Semper fidelis[10], – отвечаете одновременно ты и идеальный отец. Он медленно поворачивает голову. Впервые в присутствии дочери смотрит тебе прямо в глаза.

– А ты откуда знаешь?

Его тон требовательный, напряженный. Видимо, ты задела какую-то важную струну.

Ты не хочешь называть ему настоящую причину. Предпочла бы сохранить при себе воспоминания о марафоне морских пехотинцев[11] 2012 года. Вечерний поезд от Пенсильванского вокзала до Юнион-Стейшн, ночь в отеле и подъем по звонку в четыре утра. Автобус, набитый фигурами в нейлоновых костюмах, прогулка до Пентагона в предрассветном тумане. Мужчины в форме обыскивают твой пояс для бега, просматривают пакетики углеводного геля с кофеином, адвил в индивидуальных упаковках, питательные батончики. Государственный гимн, затем выстрел. Тридцать тысяч бегунов. Четыре часа и двадцать минут. Виргинские леса по обеим сторонам трассы, бесконечный участок шоссе в удушающей жаре и, наконец, финишная черта. Снова люди в военной форме. Вручение медалей. Твои усталые ноги, потное тело, ленточка на шее. Бегун рядом с тобой произносит два слова, обращенные к морскому пехотинцу: Semper fi.

Ты не хочешь, чтобы он все это знал. Что однажды, если представится случай, ты сможешь убежать.

Но не сейчас. Твое тело пока не готово. Второе правило выживания за пределами сарая: готовься. А до тех пор сиди тихо. Ешь. Смотри «Джеопарди!». Отвечай на вопросы за обеденным столом.

Пока отец с дочерью ждут твоего ответа, ты составляешь в голове наиболее правдоподобную ложь.

– У меня был инструктор по фитнесу, бывший морпех. Он нам рассказал.

Отец озадаченно поднимает бровь. Ковыряет свой кусок пирога. Непохоже на него. Он не из тех, кто колеблется. Он или ест, или нет.

Сесилия заговорщицки наклоняется вперед.

– Папа тоже был морским пехотинцем. – Она дергает подбородком в сторону отца. Тот пытается ее остановить: «Сесилия…», но девочка продолжает: – Бросил колледж ради службы.

Твоя вилка звякает о тарелку. Морской пехотинец.

– Ого.

Единственное, что тебе удается выдавить.

– Санитарный инструктор, – тихо бормочет он, вынужденный открыть часть своего прошлого. Ту, которую надеялся сохранить, как и ты с марафоном.

Ты не знаешь, чем занимается санитарный инструктор. Он бросил колледж, чтобы стать одним из них, – по-видимому, санинструктору не требуется медицинского образования.

История вырисовывается сама собой: человек, который хотел стать врачом, но не смог. Вырванный из учебного процесса водоворотом мыслей, навязчивым циклоном, мощной волной. Он не бросил учебу, чтобы служить, как сказала дочь. Скорее, бросил и пошел служить. Стал санитарным инструктором. Его комиссовали, с почетом или с позором – неизвестно.

Что-то привело его сюда, где бы вы ни были. Он нашел работу. Женился. Обзавелся семьей и домом. Стал тем, кого ты знаешь.

Ты опускаешь вилку, кладешь ладонь поверх салфетки. «Он бросил учебу, чтобы служить».

Воспоминания: дедушка друга, похороны на Арлингтонском кладбище. Барбекю на Четвертое июля, твой отец за грилем, мама в красном платье. Кантри-песня о флаге, свободе и мести. Аудитория в Университете Нью-Йорка и ветеран со служебной собакой, ставшей талисманом класса. Три слова, которые говорят, когда приходит время отдать дань уважения.

Три слова, которые ждет Сесилия, выросшая на рассказах о том, как отец бросил колледж, чтобы служить своей стране.

Ты снова поднимаешь вилку. Не в силах смотреть на него, говоришь, глядя поверх его плеча:

– Благодарю за службу.

Он кивает. Твой рот наполняется кислотой.

Боли внизу живота начались в пятницу днем. Их не было несколько лет. Вначале ты думала, что месячные прекратились из-за стресса, ведь твой похититель осторожен и пользуется презервативами. Какое-то время ты ждала возобновления цикла. Потом решила, что причина – в значительной потере веса. Возможно, таким образом тело упрощало себе жизнь в сарае.

Скоро пойдет кровь. Тебе необходимы прокладки или тампоны; нужно, чтобы он их купил. Придется просить. От подобной перспективы внутренности скручивает еще сильнее.

Ты уже разозлила его этим утром. Одеваясь в ванной, обратила его внимание на пуговицу джинсов, ставших узкими в талии. Теперь он не ограничивает тебя в еде, и ты набрала вес.

– Как думаешь, нельзя ли… – неуверенно начала ты. – Прости. Но нельзя ли достать другие, на размер больше? Когда сможешь…

Он вздохнул. Посмотрел так, будто ты сделала это нарочно, назло ему.

Ты не в том положении, чтобы просить что-то еще. По крайней мере, пока.

Ты пытаешься лечь в позу эмбриона, положив голову на сгиб прикованной руки. Это доставляет неудобство. Тупая боль в животе нарастает. Тело испытывает твои пределы, вынуждая превозмогать новую боль.

За ужином он вынимает из кармана телефон. Такова жизнь в доме: из ниоткуда появляются телефоны, оживает телевизор, проезжает машина, пока вы сидите на кухне. И каждый раз ты чувствуешь покалывание в кончиках пальцев.

– Я поеду в магазин на выходных. – Отец смотрит на дочь. – Тебе что-нибудь нужно?

Поразмыслив, Сесилия заказывает четырехцветную ручку и шампунь.

Он кивает и делает заметку в телефоне.

– Что-нибудь еще?

Его взгляд по-прежнему прикован к ней. Девочка отрицательно качает головой.

Ты изо всех сил пытаешься сидеть прямо. Внизу живота все пылает. Ты отвыкла от таких сильных резей, боль из самого нутра расходится по телу. Ты сжимаешь челюсти до зубовного скрежета. Не в твоих силах это остановить. Тебе нужна помощь. Чертовы прокладки или тампоны.

Он уже убирает телефон обратно в карман, как вдруг ты говоришь:

– Вообще-то, если можно, тампоны или прокладки… пожалуйста.

Ты неловко хихикаешь, словно человек, который только что выставил напоказ частичку личной жизни. Будто она у тебя есть.

Он морщит лоб. Палец на миг замирает над телефоном. В присутствии дочери он сама любезность, как полагается. Передает тебе посуду и столовые приборы, иногда услужливо накладывает еду на тарелку. Но твоя просьба его явно не обрадовала. Ничего не записав, он кладет телефон обратно в карман, встает и начинает убирать со стола. Сесилия вызывается помочь.

– Ступай наверх, я сам, – говорит он дочери.

Затем ждет, пока не закроется дверь ее спальни. Не успеваешь ты придумать, как бы ускользнуть, он хватает тебя за руку, вытаскивает из-за стола и прижимает к кухонной стене. Сдавливает шею так, что трудно глотать. Ты будто вернулась в сарай, в мир, который полностью принадлежит ему, куда не проникает свет. Четыре стены, никаких окон. Один прием пищи в день. Единственный мир, который знала Рейчел.

– По-твоему, это весело? Отправлять меня за покупками? Я тебе кто, мальчик на побегушках?

Ты пытаешься помотать головой, но не в состоянии шевельнуться. Не в состоянии сказать, что сожалеешь, что ничего такого не хотела.

– Вечно то одно, то другое… Сначала новые штаны, теперь тампоны…

Из твоего горла вырывается бульканье. Тряхнув тебя, он отпускает. Ты остаешься на месте. Как бы ни хотелось рухнуть на стул, опустить голову к коленям, перевести дух, ты знаешь, что сейчас не время. Мужчина на кухне с тобой не закончил.

– Я начинаю думать, что сделал ошибку, привезя тебя сюда.

Потирая затылок, ты наклоняешь голову вперед, затем поворачиваешь влево-вправо, как после долгого сидения за компьютером.

– Прости, я не собиралась… Ты прав. Абсолютно прав.

Он отворачивается к окну, шторы на котором всегда задернуты. Не боится стоять к тебе спиной, что ты прыгнешь на него сзади, дотянешься до шеи. У этого человека нет причин тебя бояться.

– Я не подумала. Прости.

Ты протягиваешь к нему руку, но тут же одергиваешь себя.

Слишком непредсказуем. Неудачный жест в неподходящее время – и тебе конец.

– Может, пойдем наверх? – предлагаешь ты взамен.

Он оборачивается в еще большем раздражении. Ты делаешь шаг назад.

– Наверх? – шипит он. Пальцы вновь смыкаются на твоем предплечье. – Отличная идея. Великолепная. – Ты не понимаешь, пока он не поднимает взгляд к потолку: – Она только что ушла. Гений, мать твою.

Сесилия. Все еще бодрствует в своей комнате. Его дочь тебя в могилу сведет.

Он толкает тебя обратно на стул.

– Просто сядь и заткнись, хорошо? Можешь заткнуться на секунду?

Ты сидишь, стиснув губы. Он еще несколько мгновений нависает над тобой, затем с отрешенным взглядом выпрямляется. Под кухонным столом в твою голень врезается ботинок, нанося сокрушительный удар. Ты подскакиваешь. Кусаешь губы, сдерживая всхлип. Он не из тех, кто часто пинает. Он сжимает, выкручивает, тянет и делает кучу вещей, требующих меньшей силы. Удары ногами – карта, которую он разыгрывает, если не в состоянии придумать ничего другого. Как в тот раз, когда, зайдя в сарай, понял – по одному только взгляду, по виноватому выражению твоих глаз, по положению тела рядом с дверью, – что ты возилась с замком. В тот вечер тебе крепко досталось. И несколько раз после. Если он бьет, то всегда ногами. Руками – никогда.

Он возвращается к кухонной стойке, избегая твоего взгляда. Бывают моменты, когда он не может на тебя смотреть. Тогда ты понимаешь, что где-то глубоко внутри него до сих пор живет стыд. Похороненный, задавленный и подвергнутый забвению, но все равно стыд. Тебе нравится думать, что время от времени он пробуждается. Сжигает его изнутри.

Когда засыпает дочь, он является к тебе в спальню.

Резь в животе не исчезла, но кровотечения еще нет.

После его ухода тебя захлестывает новая волна боли. Ты цепляешься за каркас кровати, словно утопающий за бревно. Кусаешь щеки изнутри, ощущая металлический привкус.

Не борешься. Позволяешь боли взять верх. Растворяешься в ней.

Ты здесь.

У тебя идет кровь.

Ты жива.

Как только волна отступает, другие проблемы заявляют о себе: ты проводишь свободной рукой по голеням, ушибленной и здоровой. Проверяешь кости – целы. Начинаешь сгибать пальцы ног.

В день забега я встаю в шесть часов и еду на стареньком отцовском «Цивике» к месту старта. Эрик и Юванда отсыпаются. «Похмелье адское, нет сил глядеть на бегущую толпу, – пишет Эрик в групповом чате. – Развлекись за меня, детка. Вдовцу привет».

Я на городской площади. Добровольцы с рассвета подготовили и расчистили трассу. Как мне сказали, примерно через милю будет первый пункт питания с апельсиновыми дольками Гарсиа. Разминаясь, участники в нейлоновых костюмах обсуждают прошлые забеги и делятся планами на грядущие. Судья Бирн обходит толпу, приветствуя всех.

Я прячу руки в карманы, пытаясь отогреть пальцы. Первоначальный план состоял в том, чтобы установить раздачу с горячим какао до начала гонки. Однако я, как и Эрик, накануне пропустила несколько стаканчиков и физически не смогла встать с постели раньше. Раз уж теперь повсюду толкутся люди, почему бы мне тоже не пройтись и не осмотреться – вдруг замечу Эйдана?

Он подъезжает на белом пикапе. Бессовестно красивый даже в старой ушанке, лыжных перчатках и зимних ботинках. Куртка застегнута не до конца, под ней – фланелевая рубашка. При взгляде на его обнаженную шею я поеживаюсь от холода. Рядом с ним дочка, укутанная в блеклую дутую куртку и белую шапку, держит руки в карманах. Есть в ней какая-то серьезность, что-то слишком тяжелое. Трудно сказать, застенчивая она, грустная или то и другое. Возможно, все девочки-подростки такие, и я просто не замечала?.. Судя по моему опыту, быть подростком отнюдь не легко. Особенно если ты только что потеряла мать.

Около семи часов судья Бирн берет микрофон. Визг обратной связи распугивает птиц с окружающих деревьев. Судья сражается с микрофоном, выключая и снова включая его, чем изрядно веселит толпу.

– Всем доброе утро, – наконец говорит он, справившись с устройством. – Для начала хотел бы сказать пару слов. – Толпа замолкает. – Мы собрались поддержать очень, очень особенную семью. Я невероятно горжусь тем, что живу рядом с такими людьми, которые заботятся друг о друге.

Раздаются аплодисменты. Судья выжидает несколько секунд.

– Хочу поблагодарить всех присутствующих: волонтеров, зрителей и, конечно, участников. – Очередные аплодисменты. Еще одна пауза. – Как вам известно, забег благотворительный. Я рад сообщить, что щедрые пожертвования для наших соседей и друзей уже составили две тысячи долларов.

Толпа одобрительно гудит. Я морщусь, представляя реакцию Эйдана, не решаясь глянуть в его сторону. Не знаю, кого я обманывала: мы устроили все это не для него, а для себя. Как будто своей помощью хотели выставить его неимущим.

Судья Бирн оглядывает собравшихся.

– А теперь… – говорит он, и микрофон вновь начинает фонить. – Где наш почетный гость?

О господи…

У меня мелькает надежда, что Эйдана не обнаружат и судья продолжит речь, но миссис Купер его сдает.

– Он здесь, судья!

Эйдан подходит и берет микрофон. На сей раз со звуком всё в порядке. Похоже, этот мужчина умеет обращаться с электроникой.

– Я не слишком хороший оратор, – начинает он, и мне хочется спрятать его за пазуху и увести подальше от людских глаз. – Но хочу сказать спасибо. Мы оба, Сесилия и я, всем вам благодарны. Мы очень скучаем по ее маме. С каждым днем все больше. Она была бы вам очень признательна.

По толпе вновь прокатывается волна аплодисментов. Эйдан еще пару раз благодарит присутствующих и возвращает микрофон судье. Тот откашливается.

– Теперь не самая хорошая новость: записаться на забег – еще полдела, вы должны преодолеть дистанцию. – Раздаются робкие смешки. – В добрый путь! Проведите этот прекрасный день с удовольствием. А если замерзнете, не забудьте, что на финише вас ждет горячее какао.

То есть я.

Племянник судьи, прошлым летом окончивший полицейскую академию, стреляет из стартового пистолета. Из динамика звучит хриплый голос Джейкоба Дилана, поющего One Headlight. Бегуны устремляются вперед.

Я иду в ресторан, отпираю входную дверь, щелкаю выключателем, и обеденный зал оживает. Здесь тишина и спокойствие. Я одна.

Из подсобки извлекаю на свет божий складной столик, который мы храним для подобных случаев, вновь запираю ресторан и со своей ношей направляюсь к финишу в квартале отсюда. Располагаю столик чуть дальше финишной черты, чтобы у бегунов было время перевести дух, прежде чем они доберутся до меня.

Сидя на корточках, проверяю защелку-фиксатор, как вдруг слышу: «Привет».

От неожиданности я вскидываю голову и с грохотом ударяюсь о край стола. Макушка взрывается болью.

Твою мать…

Эйдан придерживает столик, как будто хочет задним числом предотвратить столкновение.

Я встаю, потирая голову.

– Прости. Не хотел тебя напугать. – Он берет меня под локоть, помогая обрести равновесие. – Не сильно ушиблась?

Я натужно соображаю, подыскивая любую, хотя бы отдаленно пригодную комбинацию букв. Наконец с улыбкой выдавливаю:

– Привет. Все нормально. Правда.

В качестве подтверждения перестаю тереть кожу головы.

Эйдан оглядывается через плечо. Его дочь стоит рядом с судьей Бирном, который пытается втянуть ее в разговор – не иначе как излагает какую-нибудь захватывающую главу из истории города.

– Спасибо за все. – Эйдан взмахом руки показывает в сторону будущей раздачи какао. – Особенно в такую рань и к тому же в субботу.

Я киваю.

– Да без проблем. Ресторан ведь рядом.

Он кладет ладонь на столик.

– Давай помогу. Хоть так заглажу вину за синяк у тебя на голове.

– Необязательно, правда.

– Пожалуйста. – Он кидает взгляд на судью. – Я рад здесь присутствовать, но… как бы сказать…

– Не любишь толпу.

Эйдан кусает губу.

– Все настолько очевидно?

У меня екает в груди.

– Если подумать, – говорю я, – помощник мне пригодился бы. Особенно, как ты верно подметил, с учетом моей травмы.

– Больше ни слова.

Эйдан кладет ладонь мне на поясницу, подталкивая в сторону ресторана.

– Сис, – окликает он дочь, – тут нужна моя помощь. Побудешь немного одна?

Обернувшись, замечаю ее неубедительный кивок.

Возле ресторана я роюсь в карманах, отыскивая ключи, остро чувствуя каждое свое движение. Замок не поддается.

– Справишься?

– Да, – отвечаю я и вожусь еще несколько секунд. Наконец дверь открывается, перед нами предстает пустой обеденный зал. Столики накрыты к сегодняшнему вечеру, вилки, ножи и бокалы сверкают в ожидании гостей. По субботам только ужин; бранч по воскресеньям.

– Добро пожаловать в закулисье «Амандин», – говорю я.

Эйдан оглядывает помещение.

– Вот, значит, как тут все выглядит, когда люди расходятся восвояси…

Он встречается со мной взглядом. В прошлый раз мы оказывались наедине (к слову, именно здесь), когда я была подростком, а он – женат.

– Идем.

Это мой мир. Эйдан под моим началом, в моей власти. Мы скидываем куртки. Я веду его на кухню, включаю свет, являя взорам чистые раздачи, тщательно вымытые поверхности. Все предметы на своих местах, вся тара промаркирована и убрана. Каждый дюйм хрома блестит, каждая плитка сияет белизной. Эйдан присвистывает.

– Точно, – говорю я, словно ничего особенного не происходит. – Прошло много времени с тех пор, как ты сюда заглядывал.

– С тех пор меня никто не приглашал.

«Поэтому ты не мог переступить порог, как вампир». Однако я оставляю вампирские мысли при себе.

– Здесь… невероятно чисто, – продолжает он.

Я улыбаюсь, будто мне только что вручили «Оскар».

– Мы с моим шеф-поваром согласны в одном: никто не уходит домой после смены, пока кухня не вернется к первозданной чистоте.

Эйдан проводит пальцем по ближайшей рабочей поверхности и кивает, затем снова оглядывается.

– Итак, что от меня требуется?

– Ну, для начала можешь вымыть руки.

Я веду его к раковине. Мы молча намыливаем руки, по очереди ополаскиваем их под горячей струей. Я протягиваю Эйдану чистое кухонное полотенце. Он методично вытирает пальцы, один за другим.

– Что дальше?

– Сюда.

Он идет за мной в кладовую. Я беру какао-порошок, ваниль, корицу.

– Видишь где-нибудь пластиковую банку с наклейкой «Сахар-песок»? Она должна быть поблизости.

Мы дружно вглядываемся в темноту кладовой.

– Вот. – Эйдан тянется к герметичному контейнеру на верхней полке. Фланелевая рубашка приподнимается, и я мельком замечаю обнаженную кожу на животе. Заставляю себя отвести взгляд.

– Отлично.

Меня послушать, так все под контролем и это не я готова отдать почку, лишь бы навсегда остаться в кладовке с этим мужчиной.

Следующая остановка – у холодильника, где я беру по галлону молока в каждую руку. Эйдан повторяет за мной.

– Смотри-ка, – говорю я. – У тебя прирожденный талант.

Он усмехается. Мне в голову тут же приходят ассоциации с первым кусочком свежеиспеченного шоколадного печенья, теплой ванной после дождливого дня, первым глотком сухого мартини. И все это моих рук дело.

Мы возвращаемся на кухню и ставим емкости с молоком. Я беру диспенсер из нержавейки, хранящийся в углу. Эйдан наклоняется помочь, однако я уверяю, что справлюсь – сам по себе диспенсер не тяжелый.

– Не волнуйся; когда наполним его четырьмя галлонами какао, для тебя найдется работа.

Он вновь смеется. Рядом с ним мне как-то уж слишком легко, слишком комфортно, в противовес всем сложностям мира в остальное время.

Мы трудимся бок о бок, его жесты копируют мои. Вместе мы доводим молоко до закипания в большой кастрюле. Добавляем какао-порошок, сахар, ваниль, корицу. Я бегу обратно в кладовую и возвращаюсь.

– Вот, понюхай. – Эйдан наклоняется и вдыхает. – Молотый перец анчо.

– Правда?

Говорю, что на нем настаивал папа, рецепт его; попробуешь раз, и назад пути отрезаны.

– Я тебе доверяю.

Его слова трогают меня больше, чем следовало бы.

Эйдан наблюдает, как я добавляю щепотку анчо и перемешиваю. Затем тянусь за ванилью и вдруг улавливаю краем глаза какое-то колебание, движение с его стороны.

– Что это? – Он протягивает руку к ямке у основания моего горла. Пальцы ложатся на медальон, который я надела утром. Электрический ток пронзает меня от шеи до живота.

– А-а… Это мамин.

Я приподнимаю вещицу, чтобы Эйдан разглядел рисунок. Три женщины – три грации, по словам ювелира, – в развевающихся платьях держатся за руки, одна указывает на что-то вдалеке. На небо, наверное. Думаю, художник просто изобразил женщин на прогулке, но мне всегда казалось, будто они вершат какой-то ритуал. Накладывают чары.

– Я не ношу его на работу: слишком… вычурный. Маме он нравился тем, что не походил на остальные безделушки. А мне нравится, потому что напоминает о беззаботной стороне ее натуры.

Эйдан вновь касается медальона, приподнимает двумя пальцами, словно взвешивая.

– Думаю, это прекрасная память о ней, – говорит он, выпуская подвеску.

Призраки наших покойников парят по кухне. Я не мешаю им и выжидаю несколько мгновений, прежде чем нарушить молчание.

– Дома ты много времени проводишь на кухне? Или предпочитаешь еду навынос?

Да, он готовит. Так, ничего особенного. Эйдан обводит рукой кухню: «Ничего такого». Домашняя стряпня, практичная. Хочет, чтобы дочка хорошо питалась. И готовка вовсе его не напрягает. Наоборот, помогает расслабиться.

– Это и раньше входило в мои домашние обязанности, до того как… – Он замолкает. В кастрюле пузырится молоко. Я сосредоточенно вожу половником, то погружая его в жидкость, то вынимая. – Ну, ты поняла, – добавляет Эйдан.

Наши взгляды встречаются. Мне непросто сбросить защитную оболочку, позволить ему заглянуть под нее, однако оно того стоит. Между нами рождается взаимопонимание. Вселенная преподнесла мне подарок: этого мужчину на моей кухне, целиком моего на несколько минут. Надеюсь, он слышит то, чего я не смею произнести вслух.

Что-то жалит мне тыльную сторону ладони: кастрюля выплевывает обжигающую каплю какао.

– Ой. – Я выключаю огонь, вытираю руку все тем же полотенцем и поворачиваюсь к Эйдану. – Думаю, готово. Хочешь попробовать?

– Только дурак откажется.

У меня в голове мелькает картинка: я подношу половник к его губам, подставив ладонь, чуть наклоняю и смотрю, как он пьет… Пожалуй, слишком. Слишком прямолинейно, слишком рискованно. Я кладу половник, достаю белую кофейную чашку из шкафчика над столешницей. Какао густое, идеального цвета, какой всегда получался у отца. Мы справились. Вместе.

– Вот.

Эйдан берет чашку. Наши пальцы соприкасаются, у меня внутри екает. Я выжидающе смотрю, как он делает глоток, прикрывает глаза, затем открывает: в них пляшут искорки.

– Черт возьми, – говорит Эйдан. – Извини. Я просто не знал, что у какао бывает такой вкус.

Он делает еще один глоток. Я улыбаюсь. Нечего сказать, нечего добавить. Момент идеален, и даже мне хватает ума принять единственно разумное решение: отойти в сторонку и насладиться им.

Эйдан вызывается ополоснуть свою чашку. Я уверяю, что мне не трудно, все равно мыть посуду.

– Позволь мне, – говорит он.

Я убираю сухие ингредиенты, выбрасываю пустые контейнеры из-под молока. Вместе мы переливаем горячее какао в стальной диспенсер и поднимаем его. Эйдан стонет.

– Видишь? Я же обещала, что будет тяжело.

Мы осторожно шагаем из кухни в обеденный зал, подлаживаясь друг под друга. Эйдан толкает входную дверь плечом. Порыв ветра треплет его волосы, лицо озаряется солнцем.

– Вот вы где!

Под надзором судьи Бирна мы ставим емкость на складной столик. Я бегу обратно на кухню за бумажными стаканчиками и салфетками. Эйдан направляется следом.

– Ты не обязан и дальше помогать, – говорю я.

– Знаю. Но теперь я тоже причастен к твоей какао-миссии и не собираюсь улизнуть в последний момент.

Когда мы возвращаемся к финишной черте, на горизонте уже маячит миссис Купер, гибкая и элегантная в темно-синих легинсах и белом жилете; ее хвостик подпрыгивает в такт беговым движениям.

Я складываю ладони рупором.

– Почти у цели, миссис Купер!

Получается неестественно, натянуто. Однако произошедшее на кухне с Эйданом так меня воодушевило, что я готова подыграть. Миссис Купер машет рукой. Минута – и она становится официальным победителем первого семейного забега на 5 км.

Судья Бирн аплодирует и поздравляет. Нет ни вручения медалей, ни сувениров. Только горячее какао в бумажном стаканчике.

Эйдан стоит рядом со мной. Он открывает краник, я подставляю стакан. Прежде чем успеваю что-либо сказать, появляются еще двое бегунов: Сет, паренек из моей бывшей школы, и его отец мистер Робертс, который работает в соседнем городе. На пару с Эйданом мы наливаем две порции.

Вскоре бегуны финишируют один за другим. Мы действуем в слаженном ритме: Эйдан управляет краном, я подставляю бумажные стаканчики, затем вручаю какао участникам забега со словами восхищения: «Молодец, отлично, я бы не смогла». Эйдан сосредоточен на текущей задаче. Он возится со стопкой стаканчиков, проверяет, не остыл ли диспенсер. Мужчина, который не выносит чужого внимания; сидя в баре, втягивает голову в плечи, избегает смотреть мне в глаза. Его дочка устроилась на скамейке через дорогу, из кармана к ушам тянутся провода от наушников. Вся в отца.

Спустя примерно сорок минут поток финишеров редеет. Миссис Купер болтает с судьей Бирном, спрашивая, не проведет ли он свадьбу ее кузена в Покипси через три недели. Мы с Эйданом молча ждем следующего бегуна. Импульс, возникший между нами в разгар забега, угас. Нам больше нечем занять руки.

– Как дела на работе? – закидываю я удочку.

Он улыбается.

– Неплохо.

– Можно кое в чем признаться?

– Конечно.

– Если честно, у меня очень смутные представления о том, чем занимается электролинейщик. Полагаю, это как-то связано с линиями электропередачи. Но дальше – мрак.

Эйдан усмехается и закатывает глаза.

– Никто не знает, чем занимаются электролинейщики. Порой даже они сами.

По сути, говорит он, их задача – обеспечивать поступление электричества в дома.

– Вот почему мы вечно возимся там наверху с высоковольтными линиями. Ремонтируем поврежденные, обслуживаем работающие. Если во время грозы на линии случается обрыв, мы ее восстанавливаем. Иногда приходим к людям домой и обновляем оборудование.

Я киваю.

– Надо полагать, ты не боишься высоты.

Эйдан мотает головой.

– Мне нравится там, на высоте. Это так… умиротворяюще, если понимаешь, о чем я.

Конечно, понимаю. Он занят своим делом, буквально витая в облаках, где его никто не беспокоит, в своей стихии.

– Кроме того, оттуда прекрасный вид, – добавляет Эйдан. – Река, горы… Глянь, что я заметил на днях.

Он достает из кармана телефон и наклоняется ко мне. Я чувствую запах сосновой хвои, стирального порошка и свежевымытых волос. Мне хочется закрыть глаза и запомнить это сочетание, чтобы воспроизвести его в памяти ночью, приблизиться к Эйдану в следующий раз, когда буду стирать одежду или отправлюсь в поход. Однако он хочет мне кое-что показать, и я возвращаю внимание на экран. Большой палец листает череду фотографий. Мелькают холмы, крыши, скриншот рецепта вегетарианской лазаньи, его дочь на тропе.

Палец Эйдана замирает на изображении, которое он искал: большая хищная птица с распростертыми крыльями скользит над буковыми деревьями за церковью.

– Ух ты!..

Теперь моя очередь наклониться: я хочу разглядеть снимок. Делаю вид, что меня не волнует близость его тела, сильные руки, подтянутый живот и шея – длинная, стройная, грациозная и гордая, как у лебедя.

– Очень… величественно.

– Я тоже так подумал.

Эйдан созерцает птицу, затем переводит взгляд на меня. Словно неделями хранил снимок в ожидании того, кто оценит по достоинству.

– Краснохвостый ястреб, – говорит он. – По крайней мере, если верить интернету.

– Какой огромный… Бьюсь об заклад, он мог бы поднять маленькую собаку.

Эйдан кивает. Я касаюсь пальцами экрана, увеличивая картинку.

– Только взгляни на него, – говорю. – Облетает свои владения. Высматривает добычу. Какой красивый…

Между нами витает некая глубинная истина, которую ни один из нас не может выразить словами.

– Прошу прощения. – Боб, муж миссис Купер, стоит у стола с бумажным стаканчиком в руке.

Я извиняюсь и наливаю ему горячего какао. Эйдан убирает телефон.

Бегуны сменяются идущими. Трое постояльцев дома престарелых пересекают финишную черту вместе, держась за руки. Мы выжидаем еще несколько секунд, пока судья Бирн не объявляет, что больше участников нет. Раздаются последние поздравления, затем люди постепенно расходятся.

Я собираю брошенные бумажные стаканчики, вытираю со стола брызги какао. Эйдан идет за мной в ресторан, помогает занести диспенсер и складной столик. На сей раз я не отказываюсь. Надоело делать вид, что мне не нужна его помощь.

Как только диспенсер вымыт дочиста, а стол убран в подсобку, Эйдан подыскивает слова.

– Спасибо, что позволила составить тебе компанию. Было очень… В общем, мне понравилось.

– Это я должна тебя благодарить. – Мне становится тепло и легко, словно тайна, которую слишком долго скрывали, наконец вырвалась на волю. – О лучшем помощнике и мечтать нельзя.

Эйдан улыбается и говорит, что ему надо найти дочь.

– Конечно. – Я отпускаю его взмахом руки, как будто меня вовсе не пугает перспектива его отсутствия.

Затем закрываю ресторан и направляюсь к «Цивику». Бросив куртку на заднее сиденье, поднимаю взгляд и настороженно замираю. Ключи от машины впиваются в ладонь. Под мышками выступает пот.

С другой стороны через окно пассажирской дверцы виден силуэт. Кто-то прислонился к машине. Хотя я никого не заметила и не слышала, когда несколько секунд назад шла по парковке.

– Извини. Я снова тебя напугал?

У меня гора падает с плеч.

– Нет. Это ты прости… Не узнала.

Эйдан вытаскивает из кармана телефон и слегка помахивает им.

– Я хотел дать тебе свой номер. На случай, если что-нибудь понадобится. Чтобы ты могла написать. Позвонить.

С аккуратностью хирурга, вскрывающего грудную полость, я выуживаю из заднего кармана джинсов свой мобильник. Эйдан ждет, пока я разблокирую экран, открою список контактов, затем диктует последовательность цифр.

– Готово, – говорит он, когда я заканчиваю печатать. Уже собираясь уйти, медлит и смотрит на «Цивик». – Не пойми меня превратно, но, похоже, твоя машина старше тебя?

В его глазах пляшут искорки, губы изогнуты в улыбке. Он не издевается. Просто дразнит.

– Почти угадал. Раньше она принадлежала отцу. Ты еще не слышал скрип приводного ремня. А про коробку передач лучше промолчу.

– Настолько плохо?

– Ужасно. Механика.

Эйдан сочувственно морщит нос.

– Хотя в целом она ничего. – Я хлопаю по крыше «Цивика». – Просто многое повидала.

Он кивает. Я смотрю на экран телефона, где по-прежнему высвечивается его номер, и нажимаю «Новый контакт». К тому времени, когда сохраняю имя, Эйдан уже исчез.

Я сую телефон в передний карман джинсов. Всю дорогу домой экран хранит тепло.

В субботу утром, на следующий день после начала месячных, кончиком ноги ты отталкиваешь окровавленные трусы в угол ванной. Он вручает тебе новые. Ты подкладываешь туалетную бумагу – за неимением лучших вариантов. Мгновение он наблюдает за тобой, затем отводит глаза.

Во время завтрака Сесилия отрывается от яичницы-болтуньи, чтобы спросить отца, сегодня ли мероприятие.

– Ты про забег?

– Да.

– Да.

Девочка стонет.

– Будет здорово, – говорит он. – Это не затянется надолго.

После завтрака он отводит тебя обратно в комнату. Не вдается в подробности. Ты не спрашиваешь. Дождавшись, когда он уйдет, сворачиваешься в клубок. Боль в животе немного притупилась, но не исчезла, по-прежнему сгибая тебя пополам.

Через несколько часов входная дверь открывается, хлопает и тут же вновь открывается.

– Сесилия!

Раздраженный окрик отца. Наверное, девочка влетела в дом на секунду раньше и захлопнула дверь у него перед носом. Ты усмехаешься. Дочь открыто злится, да так, что искры летят.

Яростный топот по лестнице. Вновь громкий удар дверью, на сей раз ближе. Комната Сесилии. Его шаги – тяжелые, целенаправленные, быстрые, но не слишком стремительные.

– Сесилия!

Стук в дверь. Приглушенный голос велит ему уйти. Молчание, вздох. Он идет обратно по коридору и спускается по лестнице.

Его дочь. В этот момент ты ее обожаешь.

Позже днем ты слышишь, как он возится на кухне. Затем приходит и снимает с тебя наручники. Они с Сесилией ужинают молча, не поднимая глаз от тарелок с макаронами и сыром. В середине трапезы он предпринимает новую попытку.

– Я помогал подруге, вот и все.

Она продолжает жевать.

– Сесилия, я с тобой разговариваю.

Девочка смотрит на него, сузив глаза.

– Ты меня бросил. Я не хотела идти, но ты меня туда потащил. А потом из-за тебя пришлось остаться на все утро. Ты совсем обо мне забыл.

Видимо, речь о забеге, который он упомянул за завтраком, пообещав, что тот не затянется надолго. Сесилия тыкает вилкой в содержимое тарелки. Тебе знакомо это выражение лица – опущенные глаза, сжатые челюсти, нахмуренные брови. Она сдерживает слезы. Тебе хочется притянуть ее к себе, крепко обнять. Покачать по-матерински.

– Ты в курсе, какой зануда этот хренов судья? – спрашивает она.

Он велит ей следить за языком. Девочка не реагирует на замечание, не извиняется, а отодвигает тарелку и встает. Отец делает попытку схватить ее за руку, но Сесилия отталкивает его и уносится наверх. Затаив дыхание, ты наблюдаешь за сценой. Ждешь, что он вот-вот взорвется. Побежит за ней. Притащит ее на кухню за волосы, если придется. Напомнит, кто главный.

Но он не двигается с места. Проводив дочь взглядом, несколько секунд смотрит на ее пустой стул. Затем достает из кармана телефон, разблокирует экран, проверяет и убирает обратно. Вздох. Нетерпеливое покачивание ногой вверх-вниз. Очевидно, сообщение, которого он ждет, еще не пришло.

После ужина он отводит тебя в комнату. Через несколько часов, как только дочь уснет и в доме станет тихо, он вернется. А пока ему нужно, чтобы ты сидела там, где не сможешь доставить неприятностей, прикованная наручниками к батарее.

Ты, как всегда, идешь впереди. Он предпочитает тебя видеть. Отворив дверь в комнату, подталкивает тебя внутрь.

Нога приземляется на что-то мягкое. В темноте трудно сказать, на что именно, однако ты точно не хочешь, чтобы он заметил.

– Откуда этот звук?

Ты наклоняешь голову набок, словно пытаясь определить источник шума. Дешевый трюк, но ничего лучше на ум не приходит. Он останавливается, слушает. Ты подталкиваешь мягкий предмет ногой в сторону кровати, молясь, как бы не промахнуться.

– Ничего не слышу, – говорит он.

– Наверное, птица или что-то вроде. Извини.

Он со вздохом толкает тебя дальше в комнату, закрывает дверь. Когда включается свет, предмета нигде не видно.

Ты ждешь окончания вечера. Иногда после ужина слышно, как они с Сесилией болтают внизу. Сегодня все тихо.

Ты щуришься, заглядывая под кровать, но ничего не видно. Даже очертаний того, что ты туда запрятала.

По трубам течет вода, шумит унитаз. Наверное, Сесилия чистит зубы, готовясь ко сну. Наконец дверь ее спальни закрывается – в последний на сегодня раз.

В мире воцаряется тишина. Скрип дверной ручки. Он затворяет дверь. Делает с тобой то, что должен с кем-то делать, так или иначе.

Затем обычная процедура: ты ложишься возле кровати, устраиваясь на ночь. Он хватает твою руку, приковывает наручниками к каркасу. Дергает пару раз и уходит.

Ты ждешь, пока он ляжет спать. Шаги в коридоре, щелчок двери. Выжидаешь еще немного. Только удостоверившись в относительной безопасности, шаришь ногой под кроватью.

Ничего. Ты крутишь головой, щуришься. Вот бы фонарик… Вот бы не быть прикованной к кровати… Ты меняешь положение, поворачивая бедра так и этак. Напрягаешь мышцы плеча. Тело, изогнутое под неестественным углом, болит и тянет. Наконец ты нащупываешь…

Подталкиваешь предмет к себе пяткой. Передвигаешь пальцами ног. Работаешь молча, делая перерывы, прислушиваясь к звукам из его спальни. В доме тихо. И вот штуковина у тебя в руке.

Пальцы ощупывают целлофановую обертку. Ты ждешь, пока глаза еще немного привыкнут к темноте, уповая на бледные проблески лунного света по периметру темных штор. Напрягаешь зрение. Что-то ярко-зеленое и синее, геометрический узор. Что-то податливое, мягкое, слегка упругое. Очертания логотипа, который раньше ты видела каждый месяц.

Гигиенические прокладки. Три, четыре штуки, стянутые резинкой.

Внизу стопки лист бумаги. К счастью, она писала большими округлыми буквами, фиолетовым маркером. Слово за словом ты расшифровываешь: «Надеюсь, это поможет. Дай знать, если понадобятся еще. Сесилия».

Она услышала. Она слушала. Сегодня вечером после ужина, в раздражении выйдя из-за стола, девочка пошла и взяла несколько штук из личных запасов. Написала записку и сунула сверток под дверь. Отец наверняка велел дочери держаться подальше от твоей комнаты, но ей все равно. Она знает, что он еще не ездил в магазин. Знает, что тебе нужна помощь. Она решила помочь. Предпочла тебя ему.

Ты не станешь их использовать. Нельзя. Иначе он заметит – и потребует отчета. Ты будешь подкладывать туалетную бумагу до тех пор, пока он не сдастся – если сдастся – и не купит самую дешевую коробку тампонов.

Ты прижимаешь прокладки к сердцу, грудная клетка ходит вверх-вниз. Кому-то не все равно. Кто-то услышал твою просьбу и нарушил правила, чтобы ее выполнить. Ты наслаждаешься этим чувством – первой настоящей добротой за пять лет.

А потом застываешь. Пальцы сжимают целлофановые обертки. Камеры. Чертовы камеры. Они везде: в этой комнате, у входной двери. Ты веришь его словам: «Я наблюдаю. Я всегда начеку».

Ты говоришь себе, что не сделала ничего плохого. Но это не будет иметь значения. Как обычно.

Приходится выбирать из двух зол. Оставить прокладки – хуже всего. Тогда он их точно увидит. Если спрятать, останется вероятность. Что он не посмотрит запись. Что он не узнает. Что вам с Сесилией все сойдет с рук.

Твои книги лежат рядом с кроватью. Ты тянешься к самой толстой – «Оно» в мягкой обложке – и засовываешь прокладки между страницами. Записку прячешь в потрепанный экземпляр «Дерево растет в Бруклине». Лучше всего рассредоточить улики. Прокладки его разозлят, а записка… Ее он не потерпит. Дочь действовала у него за спиной. Тебе придет конец. Конец всему.

Ты лежишь без сна еще какое-то время.

Окрыленная надеждой. Преисполненная открытием.

«Я помогал подруге».

Вот что он сказал.

Подруге. Член социума, налаживающий связи. Принимающий заботы других близко к сердцу.

Люди говорят «дружба», когда имеют в виду любовь. В конечном счете все сводится к любви.

Теперь, впервые за столько лет, ты тоже знаешь, каково это. Когда есть тот, кто тебя прикроет. Кто-то, кому ты небезразлична.

Он сказал, что станет отцом. Уже скоро.

Едва узнав о беременности жены, он бросил пить. Порвал с этим раз и навсегда. Отныне ему нельзя терять бдительность. Он не может позволить себе сболтнуть лишнее. Никогда, но особенно с ребенком на горизонте.

Я спросила, мальчик или девочка.

Он сказал, девочка.

Однажды она тоже станет взрослой, как я.

– Что, если я не смогу? – спросил он. – Когда она родится. Что, если у меня не получится?

Я хотела уточнить, имеет ли он в виду свое отцовство или то, что собирается сделать со мной.

А затем получила ответ, когда он сделал это. Пытаясь что-то доказать самому себе.

Содеянное представляло величайшую загадку его жизни, и он искал ответы.

Будь у меня такая возможность, я бы посоветовала ему не беспокоиться: по моим ощущениям, он продолжит делать это еще очень долго.

Я не собиралась писать ему так скоро. Хотела выждать день или два. Может, три.

Лежа на кровати после вечерней смены, я разблокировала телефон и поискала факты о краснохвостых ястребах. Затем начала набирать текст. Остановилась. Подумала. И продолжила печатать.

«Привет! Это Эмили (твоя сообщница по какао). Еще раз спасибо за помощь. Кстати, ты знал, что краснохвостому ястребу по силам поднять собаку весом до двадцати фунтов?»

Добавила «: О». Потом занесла большой палец над клавишей удаления. Как Эйдан относится к смайликам? У меня не было возможности выяснить, к какой категории людей он принадлежит, не хватало только ошибиться. Значит, удалить: раз, два.

Я перечитала сообщение дважды, потом еще пару раз, пока слова не потеряли смысл. Изменила «привет» на «приветик» – более непринужденно. Удалила «твоя сообщница по какао». Чуток помучилась: вдруг покажусь назойливой? Что, если Эйдан дал мне свой номер в чисто деловом контексте? И фраза «на случай, если тебе что-нибудь понадобится» подразумевала «если тебе нужно починить электричество, я помогу за деньги, поскольку это моя работа»?

Прикрыв глаза, я задержала дыхание. Потом вновь посмотрела на экран и, все еще не дыша, нажала «Отправить». Звуковой сигнал оповестил, что послание упорхнуло на телефон Эйдана.

Прошло пятнадцать минут. Ни ответа, ни отметки «прочитано». Только «доставлено». Жалею ли я, что его отправила? Не знаю. Похоже, у меня перегрелся мозг.

В ванной я смываю макияж. Снимаю униформу, бросаю на плитку накрахмаленную рубашку и черные брюки. Комнату заполняет пар.

Не думать о нем. Вот что я внушаю себе, вставая под струи. Зачесывая волосы назад. Скользя пальцами по груди, по талии, между ног. Я не буду о нем думать. Но все равно думаю. Во мне растет желание, и я полностью отдаюсь ему. Ласкаю свое тело, забыв обо всем.

В этот момент в ду́ше я не влюбленный щенок. Я женщина, которая знает, как доставить себе удовольствие. Грудная клетка учащенно вздымается. Ладонь упирается в стену. Передо мной мелькают образы, быстрые и неуловимые, как мотыльки: задравшаяся рубашка, когда он потянулся за банкой с сахаром; то место на шее возле ключицы, которое я хотела поцеловать; руки Эйдана на столе рядом с моими; его ладони на мне, лепят меня по своему подобию. Вся моя сущность растворяется в нем. Я вздрагиваю, шепчу его имя. Где-то на задворках сознания теплится слабая надежда, что шум воды заглушит мои стоны.

Я открываю глаза. Снова одна. Намыливаюсь, ополаскиваю волосы, смотрю, как пена утекает в сливное отверстие. Выходя из душа, говорю себе, что не побегу сразу к телефону. Заворачиваюсь в полотенце, начинаю расчесывать волосы. Но терпению скоро приходит конец. Кого, черт возьми, я обманываю, стоя здесь в паре шагов от телефона? Разыгрываю хладнокровие перед несуществующими зрителями? На нетвердых ногах я возвращаюсь в комнату. Мобильник лежит на кровати экраном вниз. У меня потеют ладони, когда я включаю его.

«Двадцать фунтов? Ого! И не за что. Мне было только в радость».

Он добавил «:)» в конце и подписался – просто «Э».

Я ложусь спать с гулко бьющимся сердцем.

Ты ждешь допроса насчет прокладок. Железной хватки на руке, тряски. Его голоса, настойчиво требующего ответов. Он ведет тебя вниз на завтрак, потом на ужин. Ты ждешь и ждешь, но ничего не происходит.

Он не знает? Не видел?

Получается, камер нет? Или он их не просматривал?

А может, он тебя испытывает? Все знает и просто ждет момента, чтобы вывести тебя на чистую воду?

Но его внимание приковано не к тебе. Когда Сесилия не смотрит, а порой и когда смотрит, он достает мобильник под столом и проверяет сообщения. Время от времени печатает несколько слов и так же быстро убирает телефон.

Не прошло и половины ужина, а он уже сделал это пять раз. Сразу после того как поставил жареную курицу в центр стола и позвал дочь. После того как тщательно разделал птицу гигантской вилкой и ножом. После того как спросил тебя – или сделал вид, что спрашивает, – что ты предпочитаешь, грудку или ножку (ты выбрала ножку: тебе нужны калории, какой смысл тратить место в желудке на нежирный белок?). И теперь, каждый раз, когда дочь смотрит в свою тарелку или тянется к кувшину с водой, его глаза устремляются на экран.

После ужина Сесилия спрашивает, можно ли посмотреть фильм. Он напоминает, что завтра в школу. Девочка умоляет: «Пожалуйста, сегодня еще выходной» – и говорит, что сделала домашнее задание. Отец вздыхает.

Интересно, он в курсе, насколько ему повезло? Тринадцатилетний подросток, требующий кино по воскресеньям? В ее возрасте ты металась с одной ночевки на другую, выпрашивала поездки в торговые центры на том берегу Гудзона, постоянно расширяя границы, которые тебе дозволялось пересекать без родителей.

– Хорошо, – уступает он. – Но только до десяти.

Девочка поворачивается к тебе.

– Хочешь посмотреть?

Ты задерживаешь дыхание. Ждешь несколько секунд, что он вмешается. Скажет: «Сесилия, я уверен, Рейчел сегодня некогда». У него в кармане гудит телефон. Он берет мобильник, смотрит на экран и начинает печатать.

– Конечно, – говоришь ты.

Сесилия помогает убрать со стола. Ты не знаешь, чем себя занять. Обычно отец отправляет ее наверх чистить зубы или пополнять диспенсер с бумажными полотенцами – все, что угодно, лишь бы отвлечь девочку, пока он ведет тебя обратно в спальню. Но сегодня ты остаешься. Сегодня вечер кино. Полная неопределенность, миллион возможностей оступиться.

Ты идешь за ними в гостиную. Скрывая судорогу в ноге, не обращая внимания на боль в том месте, куда он пнул тебя два дня назад. Отец усаживается в кресло. Жестом велит тебе сесть на диван, пока дочь ищет пульт. Наконец Сесилия уютно устраивается рядом. Направляет пульт на экран, пропускает прямой эфир и выбирает стриминговую платформу. Ты с трудом узнаешь интерфейс, но логотип остался прежним. Когда тебя похитили, платформа еще расширялась, пополняла каталог и начинала выпускать собственные шоу. Теперь Сесилия пролистывает бесконечный список сериалов и фильмов – встречаются и старые, и неизвестные тебе, и с пометкой «оригинальный».

– Как насчет этого?

Курсор застывает на «подростковом ромкоме, снятом по одноименной серии молодежных романов-бестселлеров», если верить описанию.

– Выглядит заманчиво, – говоришь ты.

Девочка откидывается назад с застенчивой улыбкой. Ты помнишь, как в ее возрасте немного стыдилась всего, что тебе нравилось.

Изо всех сил пытаешься сосредоточиться на экране. Прошло столько времени… Все эти звуки, цвета, люди, имена… Тебе сложно поспевать. Ты перескакиваешь с одной сюжетной линии на другую, забывая, о чем шла речь пять минут назад. Сердце частит. Кулаки сжимаются в отчаянии, возможно, в панике.

Краем глаза ты замечаешь голубое свечение. Его телефон. Позабыв о фильме, он склонил голову над маленьким экраном; большой палец прыгает туда-сюда, как водомерка на поверхности озера.

На большом экране один из героев говорит что-то смешное. Сесилия хихикает. Затем, умолкнув, поворачивается в твою сторону, словно ищет подтверждения, что ты тоже оценила шутку. Девочка отчаянно нуждается в признании. Ты вспоминаешь прокладки и записку, нацарапанную фиолетовым маркером. «Надеюсь, это поможет. Дай знать, если понадобятся еще». Ты делаешь единственную вещь, свойственную человеку, – смеешься.

Сесилия вновь хихикает и переводит взгляд на экран. Ее поза расслаблена, правый бок почти прильнул к тебе.

Она здесь. Союзник, друг. Рядом с ней ты чувствуешь себя еще более одинокой, чем в сарае.

Герой на экране выдает очередную остроту. Сесилия толкает тебя локтем.

Ты вновь смеешься. Заставляешь себя. Ради нее.

Она сделала то же для тебя. Ее мягкость невольно просачивается в твой мир. Сглаживает самые жесткие черты. Те, что помогли тебе выжить в сарае. Она забирает их, подменяя отголосками твоего прежнего «я». Девушки, которая любила. Девушки, которая открывалась другим.

Той, которая не могла за себя постоять.

В средней школе ты постоянно что-то пишешь. Выпускаешь газету. Затем приходит время поступать в университет. Между Колумбийским и Нью-Йоркским ты выбираешь последний. Ты родилась и выросла в этом городе, он тебе не надоедает. Твои друзья разъезжаются. Пересекают страну ради калифорнийского лета, Кремниевой долины, хорошей колорадской «травки». Ты остаешься. Тебе и здесь неплохо.

Ты начинаешь бегать, даже зная, что со временем это негативно скажется на твоем теле. Микротрещины костей, мышечное напряжение, воспаление сухожилий. Ты учишься любить жжение в грудной клетке – бушующая внутри буря находит выход через легкие. Ты бегаешь, потому что не умеешь разрушать себя другими способами.

В твоем окружении много пишущих девушек. Это пора экономического кризиса, случайных заработков, преобразований. Молодые женщины пишут для лучших веб-сайтов и работают барменами, чтобы платить за аренду. Они приходят на занятия уставшими, с ноющей поясницей и слипающимися от недосыпа глазами.

Жизнь не стоит на месте – газетные статьи, летние подработки, стажировки… Три твоих однокурсницы стажируются в медиахолдинге, про который снимают фильмы и сериалы. Каждый мечтает туда попасть.

Кое-кто публикует рассказы в литературных журналах, получает награды и признание старших коллег. Ты пытаешься не отставать, но вокруг столько талантливых людей! Талантливее тебя. Ты всего лишь девочка, выросшая в Нью-Йорке и читающая много книг. У тебя нормальные оценки. Ты – образец нормальности.

Второй семестр выпускного года начинается с новости: твоя однокурсница заключила контракт на книгу. Распространяются слухи, цифры: пять нулей, шесть. Некоторые находят в себе силы порадоваться за девушку. Другие выискивают, к чему придраться: тема книги слаба, контракт – не только благо, но и проклятие. Успех большой, заметный и стремительный. С этого момента все катится по наклонной. Можешь ли ты представить себя на ее месте?

Нет. Со своей обычной жизнью, обычными оценками и самой что ни на есть обычной писаниной ты даже близко не стояла.

Есть сайт. Онлайн-версия ныне почившего журнала для подростков. В свое время журнал был революционным, потому что обращался к девушкам как к разумным существам. Тебе нравится сайт. Ты заходишь на него каждый день. Там есть раздел «Я прошла через это». Название говорит само за себя: незнакомки подробно делятся пережитыми ужасами. «Я прошла через это: в моем самолете не было пилота». «Я прошла через это: очнулась после двухлетней комы». «Я прошла через это: основала культ».

Ты читаешь очерки в обеденный перерыв. Затем возвращаешься в класс, где вас наставляет преподавательница писательского мастерства. Она ровесница твоей матери, возможно, чуть старше. Милая в жизни, безжалостная на страницах. Автор пяти книг и бесконечной череды статей в журналах. Ты с обожанием смотришь на нее снизу вверх.

Преподавательница говорит, что ты хорошо пишешь. Но неуверенно. Недостаточно живо. «В реальной жизни ты не такая. Ты тонко чувствующая, забавная. Смешливая». Это окрыляет тебя, пускай всего на секунду.

Ты обещаешь поработать над своим голосом.

Она качает головой. Дело не в голосе, а в том, что ты пишешь о несущественном. Ты прячешься. Пока будешь прятаться, читатель не сможет тебя узнать.

Ты вновь читаешь очерки. «Я прошла через это: лучшая подруга сбежала с моим братом». «Я прошла через это: меня подменили в роддоме». «Я прошла через это: мой сосед оказался шпионом».

Ты думаешь о том, что пережила сама. Есть только один случай, подходящий для сайта. Несколько дней ты сомневаешься, а затем однажды ночью садишься и выкладываешь все. Слова выходят на поверхность, словно зарытые под землей кости. «Я прошла через это: мой брат упомянул меня в предсмертной записке».

История не совсем твоя. Вначале она случилась с твоим братом, а уже потом с тобой. Это он принял таблетки – дважды. Выжил. Написал записку. Ты не должна была ее увидеть. Наткнулась на нее вечером после второго раза, когда пришла домой, пока родители заполняли документы в больнице. «Как мне найти свое место в мире, – писал брат, – если она все время стоит передо мной?»

Он имел в виду тебя. Твой брат, который попал в беду. Который не умел любить, не теряя головы. Чья бурная юность не оставила тебе иного выбора, кроме как стать лучшей дочерью. Ты знала, как заслужить одобрение общества, а он – нет. Ты находила его мышление гениальным, вулканом, где рождались драгоценные камни. Себя ты считала посредственной. Тебе никогда не приходило в голову, что брат смотрит на вещи по-другому.

Очерк хранится в компьютере несколько недель. Ты не знаешь, что с ним делать. Может, отправить по электронной почте своей преподавательнице? Однако ты не в силах себя заставить. Написанное кажется сумбурным, эгоцентричным, наивным. Не исключено, что потом ты пожалеешь.

Однокурсница с книжным контрактом выложила фото в соцсети: она держит ручку, запястье покоится на стопке бумаг. «Отличная новость! Контракт подписан. «СИНИЙ ДОМИК» официально станет фильмом. Ну, возможно! Однажды! Если все сложится! Но права уже проданы, и это огромный шаг. Я так счастлива!»

Жизнь не стоит на месте. Ты не хочешь оставаться в стороне. Находишь очерк на своем ноутбуке, набираешь электронное письмо из пяти предложений. Прикрепляешь файл.

Отправляешь.

Проходит неделя.

Сначала брат хранит молчание. Затем наступает вечер воскресенья. Семья собирается дома за жареным цыпленком с картофелем и лимоном. Родители в гостиной, вы вдвоем на кухне, моете посуду.

– Знаешь, – говорит брат, вытирая тарелку, – я видел твою статью.

Застигнутая врасплох, ты сосредоточенно натираешь бокал кухонным полотенцем матери.

– Довольно неплохо.

Ты задумчиво глядишь на него. Он на два года старше, высокий, хрупкий. Нежный ребенок, сверхчувствительный, как однажды описала его мать школьному учителю. Волевой подбородок, кривая улыбка. Отцовская походка. Глаза матери.

Брат берет очередную тарелку, возобновляя мытье.

– Хотя, – произносит он с ноткой горечи, знакомой тебе с его юношеских лет, – ты вроде как подтвердила мои слова.

Позже, когда приходит пора сесть на поезд в метро, вы прощаетесь. Обычно он тебя обнимал. Твой брат, научивший тебя хулиганить. Бегать, махать кулаками. Его любовь выражалась в играх до потери дыхания. В грязных пятнах на одежде, травинках в волосах. Этим вечером брат легонько, аккуратно хлопает тебя по плечу.

– Езжай осторожно, – говорит он. Вежливо. Отстраненно.

Машет тебе рукой с другой стороны платформы – и ты понимаешь, что потеряла его навсегда.

У тебя возникает желание повторить воскресный киноэксперимент. Не из-за фильма, а всего, что с ним связано. Сесилия рядом на диване. Смена привычного маршрута между кухней и спальней. Передышка между ужином и тишиной ночи, тем, что он с тобой делает.

Поэтому, когда Сесилия замирает на пути в гостиную и вопросительно смотрит на тебя, ты бросаешь взгляд на ее отца. Он уткнулся в телефон. Ты киваешь ей. Получив безмолвную поддержку, девочка начинает переговоры.

– Необязательно целый фильм, – говорит она. – Хотя бы сериал. Всего один эпизод. Двадцать минут.

Ты стараешься перехватить его взгляд. Смотришь на телефон, сначала осторожно, потом уверенней. Делаешь подсознательное внушение. Пусть считает, что ему это выгодно: пока внимание дочери приковано к экрану, он спокойно продолжит переписку.

Он сдается. Один эпизод. По рукам.

Как-то вечером, переключаясь с телеэфира на стриминговую платформу, Сесилия задерживается на новостном выпуске о мюзикле, что-то про отцов-основателей.

– Ты тоже от них без ума? – возбужденно спрашивает она. По телевизору два человека обсуждают шоу. Ты улавливаешь слова «история», «тур по стране», «шедевр». Значит, мюзикл важен не только для Сесилии.

– Еще бы, – говоришь ты. – Конечно.

Раньше ты любила театр. Последний раз ходила на спектакль незадолго до того, как он тебя похитил, когда твоя жизнь уже начала рушиться, но еще казалось, что все можно наладить. Джули, соседка по комнате, достала билеты на внебродвейское шоу. Она уговаривала тебя составить ей компанию: «Ты не выходила из квартиры три дня. Это пойдет тебе на пользу». Ты сдалась. Правильное решение.

Сесилия все еще восторженно щебечет о мюзикле. Что ты думаешь о новом составе? Какие песни тебе особенно нравятся? Отец поднимает голову и велит ей включить наконец свой сериал.

В каждый из таких вечеров он сидит в кресле, не выпуская телефон из рук. Когда вы заканчиваете просмотр, он отправляет Сесилию готовиться ко сну. Сигнал, что тебе пора пожелать спокойной ночи и уйти в комнату. Он приходит через пару минут с наручниками. Потом он вернется. Он всегда возвращается.

Все стало происходить позже обычного. Его ночные визиты, наручники на каркасе кровати. Возможно, поэтому ты начинаешь замечать. Раньше в это время ты уже спала, а теперь бодрствуешь – факт налицо.

Каждую ночь, приблизительно в предрассветные часы, по коридору крадутся шаги. Сначала ты думаешь, что кто-то идет в туалет. Но звук не такой, как всегда. Ты слушаешь, ночь за ночью. Дверь открывается и закрывается. Кто-то идет из одного места в другое. Тишина. Потом все повторяется. Шаги, дверь.

У тебя в голове прорастают теории. Девочка напугана. У нее кошмары, ночные страхи. Он ходит ее успокоить. Однако ты не слышишь голос. Никто не зовет папу, не кричит во сне. Только шаги, двери и тишина.

Ты гонишь от себя эти мысли, но в конце концов сдаешься. Он приходит к ней в комнату, ночь за ночью. Живот стягивает железным канатом. Тебе хочется кричать, швырять вещи в стены, поджечь дом. Тебя вот-вот стошнит.

Нельзя знать наверняка, но все кажется логичным. Ты не в силах представить себе мир, где он умеет любить, не разрушая.

Ты хочешь заключить Сесилию в объятия, сказать, что все будет хорошо. Пообещать ей безопасное место, новый мир. Ты построишь его сама, если потребуется.

Возможно, ты не права. Возможно, все не так, как ты думаешь. Ты лежишь без сна в надежде получить доказательство своей ошибки. Пытаешься поверить в другие сценарии. Возможно, девочка боится темноты, и он ходит без зова. Все-таки он отец, а отцы знают, когда дочери в них нуждаются.

Вот только тебе известно, что он за человек. И ты помнишь кое-что про внешний мир из прошлой жизни. Знаешь, к чему все идет. Как бы ты ни искала, насколько бы глубоко ни копала, ты не видишь убедительных причин для того, чтобы человек, подобный ему, каждую ночь заходил в комнату своей дочери.

Внезапно у папы появилась куча друзей.

Сначала Рейчел. Ладно, Рейчел я еще могу понять. Ей нужно было где-то жить, с людьми, которые к ней хорошо относились бы.

Но насчет этой новой женщины не уверена.

Даже имени ее не знаю и знать не хочу. Я видела ее раньше в городе. Она работает в том ресторане, который нравится отцу. Думаю, именно там они познакомились. Хотя это еще не объясняет, почему он провел с ней все утро в день дурацкого забега.

Я бы так не возмущалась, если б он не заставил и меня пойти. Если уж ты потащил меня куда-то, может, уделишь мне внимание, пока мы там? По-моему, пора ввести такое правило.

Папа живет по правилам. Он их обожает. «Не трогай чужие вещи, не лезь в чужие дела»… Да не собираюсь я трогать твои вещи. Без обид, но мне на них плевать. Однажды мама сказала, что у него это со времен службы в морской пехоте, потому что там никто не уважал личное пространство и его вещи все время воровали, поэтому теперь он защищает свою территорию. Согласна. Если ты служишь в морской пехоте, у тебя есть право на некоторые бзики.

Но я все равно злилась насчет забега. И из-за Рейчел. Немного глупо, знаю, но все же. Если отец собрался завести еще одну чокнутую подружку, это место уже занято. Рейчел.

Наверное, поэтому я дала ей прокладки. Отец был непреклонен: я ни при каких обстоятельствах не должна приближаться к спальне Рейчел. Но после забега я наплевала на его правила. Просто сделала по-своему.

Хотя она меня даже не поблагодарила, заметьте. Сгодилось бы и «спасибо».

Итак, есть Рейчел, есть Ресторанная Женщина – и есть переписка.

Люди считают, что девочки-подростки без конца переписываются. Посмотрели бы на моего отца в последние несколько дней… Постоянно в телефоне, особенно когда думает, что я не вижу.

Возможно, это женщина из ресторана. Возможно, кто-то еще. Трудно судить. Пятнадцать лет отец никого, кроме мамы, не замечал. Будь я злюкой, сказала бы, что он наверстывает упущенное.

Но я не злюка.

Просто мы так не договаривались. Вряд ли мама пришла бы в восторг от его поведения. Мне очень грустно так думать, однако это правда.

Незадолго до смерти мама прочла мне небольшую лекцию. Она подождала, пока отец уйдет поговорить с каким-то врачом. В то время он разговаривал с кучей врачей, хотя без толку – у них закончились идеи, как ее вылечить.

Когда мы остались вдвоем, мама похлопала по кровати рядом с собой.

– Иди сюда.

Было странно видеть ее так близко в самом конце. Она больше не походила на себя. Похудела на целую тонну. Волосы снова отросли после прекращения химиотерапии, но истончились, и теперь в них проглядывала седина. Всякий раз, обнимая ее, я чувствовала только кожу да кости.

Мама обвила меня рукой за плечи и притянула ближе.

– Я не боюсь, – сказала она, уставившись в потолок, словно избегая встречаться со мной взглядом. – Ну, иногда боюсь, но не за тебя. Я знаю, ты остаешься с прекрасным человеком. – Она тяжело сглотнула. – Я так благодарна за то время, которое мы провели вместе… Мы трое.

Это было прощание, а я не хотела прощаться. Я хотела, чтобы мама вернулась домой, даже зная, что это невозможно.

Правда в том, что я не хотела стать той, чья мама умерла от рака. Просыпаться каждый день и вспоминать, что ее нет. У одной девочки из школы, Кэти, год назад брат умер от лейкемии. Она пропустила несколько недель занятий, а когда вернулась, все обращались с ней, как с хрупкой вещицей.

Я не хочу быть хрупкой вещицей.

Но, так или иначе, мама прощалась со мной. Она обняла меня крепче и продолжила.

– В какой-то момент вы останетесь только вдвоем. Это нормально. Понимаешь? Я хочу, чтобы ты знала: я спокойна. Он будет заботиться о тебе. А ты – о нем. Нам так повезло, что он у нас есть.

Мама вытерла глаза свободной рукой. Я чувствовала, что тоже должна плакать, но, когда за короткое время происходит столько всего грустного, ты доходишь до точки, после которой не остается слез.

Мама по-прежнему смотрела в потолок.

– Вам двоим нужно держаться друг за друга. Я сказала ему об этом. Понимаешь? – Я кивнула. – Бабушка с дедушкой тоже будут рядом. Знаю, твой папа не всегда с ними ладит, но помни: на них можно положиться. – Она перевела взгляд на меня, и я снова кивнула. – Вы с папой – одна команда. И всегда будете друг у друга.

Не знаю насчет всегда. Однако мама оказалась права в другом. Через три недели она умерла, и остались только мы двое.

В доме ничего особенно не изменилось. Надеюсь, это не прозвучит бесчувственно. Просто даже когда мама была здорова, отец делал бо́льшую часть работы по хозяйству. Готовка, уборка. Всегда нам готовил, всюду нас возил.

Поэтому он продолжил готовить. Я помогала с уборкой. Отец вернулся к работе, а я – к учебе. «Год только начался, – сказал он. – Привычный распорядок поможет войти в колею».

Отец хотел облегчить мне жизнь, знаю, – просто он чересчур хорошо держался. В доме царил порядок. Папа всячески оберегал меня. Словно прочитал книгу по самопомощи, что-то вроде «Как справиться с пережившим утрату подростком», и выучил наизусть каждую главу.

Я хотела, чтобы он перестал. Чтобы все пошло наперекосяк. Казалось неуважительным просто жить как раньше, словно мы прекрасно справлялись без мамы. Я хотела, чтобы дом отражал мое внутреннее состояние – полный хаос.

А потом, примерно через месяц после маминой смерти, отец забрал меня из школы (я могла бы ездить на автобусе или найти попутчиков, но он и слышать об этом не желает) и объявил, что нам нужно переезжать. Мамины родители нас выгнали. Он этого прямо не сказал, однако смысл приблизительно такой.

Не понимаю всей этой шумихи вокруг бабушек и дедушек. Родители отца умерли до моего рождения, и он никогда не вдавался в подробности. С мамиными родителями я в хороших отношениях, но они не в восторге от папы. Не знаю почему. Мама шутила, мол, они просто злятся, ведь он забрал у них драгоценную дочурку. Иногда отец заявлял, что это из-за денег: у мамы были деньги, а у него нет. Мама всегда просила его не начинать, похлопывала по руке и говорила что-нибудь вроде «перестань, ты им очень нравишься, просто они не знают, как это показать, вот и все».

Перед маминой смертью, после того, как ей стало хуже, я подслушала их с отцом разговор. Они думали, я сплю, но я спустилась за стаканом воды. Из кухни долетали голоса. «Я не говорю, что мы должны согласиться. Просто хочу, чтобы ты знал об их предложении. Если ты когда-нибудь почувствуешь, что не… справляешься один, они могут ее забрать».

Папа взбесился: «Ушам своим не верю!» Я слышала, как он ударил по обеденному столу. (На следующий день я обнаружила на дереве большую отметину.) «Она моя дочь. Они видятся с ней сколько?.. раз, два в год? И думают, что могут влезть и забрать ее у нас? У меня?» Отец не мог стоять на месте. Я сделала пару шагов назад, чтобы он меня не заметил. «Знаю, для них я никчемный болван, но она моя дочь. Я ее вырастил».

Скрежет стула по кухонному полу. Я представила, как мама встает, кладет руку ему на плечо, пытаясь успокоить.

– Я не собиралась тебя расстраивать. Прости. Всего лишь хотела, чтобы ты знал. Все нормально. Давай больше не будем об этом.

Без понятия, что произошло потом. В последний раз я видела бабушку с дедушкой на похоронах. Они подошли к нам после службы. Папа держался вежливо, выпрямив спину; его плечи напряглись так, что казалось, никогда больше не пошевелятся. Говорили мало, только то, что полагается в подобных обстоятельствах: «Как ты держишься?» и «Она была такая замечательная», и «Надеюсь, сейчас она обрела покой». Мы все потеряли того, кого очень любили, но это не значило, что мы вдруг полюбили друг друга.

В общем, бабушка с дедушкой вынудили нас съехать. Возможно, через несколько недель после похорон они поняли, что мы никогда не сблизимся и пришло время порвать отношения. Возможно, отец попросил их не лезть не в свое дело, и поэтому они решили забрать дом. Не то чтобы собирались в нем жить. У них есть еще один, далеко отсюда, на севере. Они просто хотели продать этот. Какая разница? Нам пришлось покинуть дом, где я прожила всю жизнь. Где хранились все мои воспоминания о маме.

Там я по-прежнему могла ее видеть. Как она сидит со мной на диване, пока я смотрю утренние мультики по субботам. Показывает перед зеркалом в ванной, как собирать волосы в хвост. Читает мне первые три книги о Гарри Поттере, а позже – лежит рядом, когда я читаю следующие четыре самостоятельно. Поет саундтрек к «Гамильтону» на кухне, с деревянной ложкой или лопаткой вместо микрофона, соревнуясь со мной в том, кто безошибочно исполнит My Shot и Non-Stop.

В новом доме мамы больше нет. Никогда не было.

Снова только мы с папой.

Вернее, я, папа и Рейчел. И кто бы ни был следующим в этом списке, так как папа, судя по всему, к кому-то подкатывает.

Вот что я думаю.

Я думаю, папа сложный человек. Ему нелегко жилось. Он никогда не говорит о своем детстве, и подозреваю, оно было довольно паршивым. Папа хотел стать врачом, но стал морским пехотинцем, потому что чувствовал долг перед родиной, а еще потому что… Не знаю… Стать врачом непросто. Как правило, это удел людей с деньгами и родственными связями, а у моего отца не было ни того, ни другого.

Несмотря на все, он хорошо устроился в жизни. С моей мамой они обеспечили благополучную жизнь мне. Всякий раз, когда мы с ним спорили и маме приходилось восстанавливать мир, она говорила: «Твой папа обожает роль отца». И это правда. Ему нравится быть моим отцом. Он возит меня всюду. Покупает одежду. Готовит. Беспокоится о том, что у меня в голове. Учит меня. Хочет, чтобы я знала то, что знает он.

Просто я чувствую себя неполноценной. Как если бы подвела нас двоих (в чем?) и теперь он вынужден привлекать всех этих друзей, чтобы заполнить пустоту.

Может, хреново так думать… Прошу прощения.

Я знаю, что он тоже ее потерял.

Итак, кроме нас с папой, есть его женщины, и чем больше людей крутится рядом, тем сильнее мое одиночество.

Возможно, так и задумано. Возможно, я должна извлечь из этого урок. Что в конце концов единственный человек, на которого действительно можно рассчитывать, – это ты сама.

Эйдан Томас вошел в мою жизнь. Не знаю, как так получилось, но, похоже, он вовсе не против.

Мое сообщение о краснохвостых ястребах встретило самый горячий отклик. С тех пор мы постоянно переписываемся. Разговариваем целыми днями. На работе я ношу телефон в кармане фартука. Проверяю его под стойкой в перерывах между заказами. В ванной. На заднем сиденье в машине Эрика. Когда чищу зубы перед сном и первым делом с утра. Без конца прокручиваю в голове последнее сообщение.

От краснохвостых ястребов мы перешли к другим хищным птицам и к остальной фауне в долине Гудзона. Потом круг тем дополнился работой, городом, едой, погодой. Эйдан присылает мне фотографии интересных птиц. Мы обмениваемся рецептами. Каждое утро он спрашивает, как у меня дела, а по вечерам желает спокойной ночи. Интересуется, как я справляюсь в ресторане: он слышал, что работа адская. Все нормально? Я рассказываю ему свой сон: череда запертых дверей в темном коридоре. Он ищет толкование в интернете. «Закрытые двери, судя по всему, означают некое препятствие у тебя на пути. С другой стороны, открытая дверь символизирует новый этап в жизни, позитивные перемены. Ты уверена, что все двери были закрыты?»

Эйдан набирает слова полностью. Никаких «оч» вместо «очень», «спс» вместо «спасибо» и «кст» вместо «кстати». Все предложения начинаются с заглавных букв и заканчиваются точками. Он редко использует смайлики, вкладывая в них особый смысл.

Есть вещи, о которых он не упоминает, и мне хватает ума не настаивать. Его жена. Дочь. Я формулирую вопросы в расплывчатой форме: «Как дела? Как прошел день?» Если захочет поговорить, пожалуйста, дверь открыта.

Эйдан приходит в бар по вторникам и четвергам, как обычно. Я делаю ему «Девственный Олд Фэшн». Когда у меня выпадает свободная минутка, мы разговариваем. При встрече мы не так многословны, как в переписке: физическая близость еще не достигла того уровня.

Он не всегда отвечает сразу. Может пройти час, два, три без ответа. Тем временем я перечитываю наши сообщения, отыскивая в каждом слове возможное недопонимание. Стоит мне убедить себя, что я все испортила, как от него приходит сообщение. Дружелюбное. Открытое.

В ресторане я бегаю на кухню за оливками, чистой ложкой, закусками; на обратном пути останавливаюсь и наблюдаю за красивым мужчиной на барном стуле.

Его присутствие меня воодушевляет. Я выпрямляю спину, хожу с высоко поднятой головой. В голосе добавляется уверенности. Я храню связывающую нас тайну возле самого сердца, как талисман.

Видит бог, мне это необходимо. Дополнительный заряд бодрости, маленькое волшебство.

Город пока не оправился от исчезновения женщины. Она была из местных. Каждый знает кого-нибудь, кто знаком с ней. Ее так и не нашли. Никто не говорит этого вслух, но мы понимаем: вряд ли ее найдут – если вообще найдут – живой.

Люди стали чуть добрее друг к другу. На улице, в магазинах, в ресторане. В наших взаимоотношениях появилась терпимость, которая, конечно, заканчивается там, где начинается кухня. Хотя все прилагают усилия. Даже Ник, по-своему. К счастью, сейчас мы не слишком загружены. На носу День благодарения, город мало-помалу пустеет. Пользуясь длинными выходными, местные едут навестить родственников, готовятся к празднику. Скоро начнется самое лихорадочное время года, а пока все пугающе спокойно. Затишье перед бурей.

Сегодня вечерняя смена заканчивается рано: родители спешат уложить детей в постель до десяти. Я запираю дверь за последними клиентами. Эрик убирает посуду. Кора меняет салфетки, раскладывает сверкающие столовые приборы на завтра. Ник возится на кухне с грязными кастрюлями, щипцами, лопаточками. Софи со всей оставшейся энергией чистит формы для выпечки. Я хожу по залу, собирая использованные стаканы.

У меня жужжит в фартуке. Поставив бокал-луковицу, я проверяю телефон.

«Уже опоздал? Если да, ничего страшного. Просто не хотел упустить девственный олд фэшн».

Сегодня пятница. Не вторник и не четверг. Эйдан приходил вчера, согласно обычному графику. И теперь хочет повторения.

Я бросаю взгляд в сторону кухни. Эрик и Софи почти закончили мыть посуду. Ник взял полотенце и помогает вытирать. Кора пересчитывает свои чаевые.

«Да, – печатаю я в ответ. – Но могу провести тебя во внеурочное время. Дашь мне… 20–30 минут?» Он пишет: «Польщен» и добавляет «:)».

Я вхожу на кухню, зажав между пальцами ножки трех бокалов.

– Ребята. – Ник и Эрик поднимают глаза. – Я сама закрою. Мне еще надо помыть кучу бокалов, но я совсем не против. Спасайся, кто может.

Пятнадцать минут спустя в ресторане никого. На парковку въезжает пикап Эйдана. У меня в фартуке снова жужжит.

«Все чисто?»

Набрав воздуха в грудь, я пишу: «Все чисто» и иду открывать дверь. Эйдан уже на пороге. Руки в карманах куртки, волосы выбились из-под шапки, подбородок укутан в толстый шерстяной шарф, из-под которого выглядывает краешек улыбки.

– Заходи.

Спортивная сумка тоже с ним, стукает о бедро при каждом шаге. Поеживаясь, Эйдан расстегивает куртку и трет руки, затем устраивается на привычном месте. Сумка ложится у его ног, как верный пес. Я начинаю смешивать коктейль. Воцаряется тишина. Необременительное молчание между людьми, которым нет необходимости ежесекундно поддерживать разговор.

Я размешиваю напиток, добавляю вишенку.

– Как прошел вечер? – спрашивает Эйдан.

– Все то же. Народу не слишком много. Настоящее безумие начнется на следующей неделе. И не прекратится до конца года.

Я двигаю стакан в его сторону. Он делает глоток и склоняет голову в знак признательности.

– Спасибо, что пустила.

– Мы всегда идем навстречу постоянным клиентам.

Я убираю горькую настойку и апельсин, который использовала для твиста. Эйдан указывает на соседний барный стул.

– Может, присядешь?

Я нервно обвожу взглядом зал. Глупо.

Эйдан облизывает губы.

– Извини, если вынуждаю тебя нарушить кодекс бармена. Просто… ты, наверное, весь вечер на ногах. – Он подается вперед. – И здесь нет никого, кто… засвидетельствовал бы нарушение.

Я смеюсь. Пожалуй, он прав. Обойдя стойку, забираюсь на соседний стул. Выйдя из рамок привычной схемы – Эйдан сидит, я стою, барная стойка в качестве барьера между нашими мирами, – мы чувствуем себя ближе друг к другу, чем когда-либо. Физически вживаемся в роли, которые исполняем виртуально уже почти неделю.

Он подталкивает ко мне свой коктейль.

– Выпей, если хочешь. Неучтиво с моей стороны пить в одиночестве.

Я собираюсь сказать «нет, спасибо». Но в том, как он это предложил, сквозит такая беззащитность, что я не в силах отказаться. Когда беру стакан, наши пальцы соприкасаются. Я запрокидываю голову, кубик льда звякает о зубы.

Сидеть в баре, распивая один коктейль на двоих, – раньше я видела такое только в кино. Шпион потягивает мартини, женщина в вечернем платье берет бокал из его руки.

– Знаешь, я слышала, что можно прочитать мысли человека, если пьешь из его стакана. Узнать все секреты.

Он усмехается, испытующе глядя на меня.

– Правда?

Я опускаю стакан и заставляю себя не отводить глаза.

– Что ж, – говорит Эйдан. – Было бы здорово.

Вокруг растет силовое поле. Притягивает нас друг к другу. Я отстраняюсь. Выпрямляю спину, откашливаюсь, заправляю выбившиеся волосы за уши.

– Уже есть планы на праздники?

Едва этот вопрос срывается с моих губ, я проклинаю себя. Слишком банальный. Посредственный. И совершенно неуместный в адрес того, кто недавно пережил тяжелую утрату.

Сделав глоток, Эйдан качает головой.

– Не в этом году. Будем только мы с Сис. У нас есть родственники в другом штате, но дела обстоят… не лучшим образом.

– О, конечно, я понимаю.

Он крутит кубик льда по дну стакана.

– А у тебя?

– Работаю. В один только День благодарения у нас три смены.

Эйдан сочувственно морщится.

– Да ничего страшного. Я не особенно люблю праздники. – И тут я решаюсь поделиться с ним. Уверена, он поймет, хотя обычно скорбящие неохотно говорят о тех, кого потеряли. – Даже при жизни родителей мы не устраивали праздников. Отец с мамой всегда были слишком заняты, понимаешь?

Кое о чем я умалчиваю. Дело не в их нерадивости, просто у меня такое чувство, что первые десять лет моей жизни они ждали, когда в полной мере проявится родительская жилка, но в итоге им пришлось смириться с тем, что есть. Папа был из тех, кто любит на расстоянии, из своей кухни, приберегая отцовский инстинкт для незнакомцев в ресторане. Я мечтала стать барменом, потому что видела в этом шанс сблизиться с людьми. Конечно, я тогда не понимала: большинство людей хотят, чтобы их оставили в покое.

Я встаю и тянусь забрать пустой стакан Эйдана. Он останавливает меня за руку, мягко отрывает мои пальцы от стекла и переплетает со своими.

– Значит, мы в одной лодке.

Я лишь киваю в ответ. Его горячая ладонь на моей, пульс эхом отдается у меня под кожей. Пальцы разжимаются, и я уже скучаю по их прикосновению. Эйдан протягивает руку к моему лицу, убирает выбившуюся прядь волос и вопросительно поднимает брови, словно ждет разрешения. Я вновь киваю и слегка наклоняюсь к нему. Я навсегда запомню, что первой подалась вперед. Пригласила его. На миг мне кажется, что я ошиблась. Что он отшатнется, бросит двадцатку на прилавок и уйдет. Однако меня вознаграждает мягкость ладони, накрывшей щеку. Микроскопическая дрожь большого пальца возле уголка моих губ.

Наши губы встречаются. У меня под ногами открывается новый, незнакомый мир. В пятницу вечером я целую Эйдана Томаса в опустевшем ресторане. Словно судьба решила компенсировать прошлые удары – они забыты, прощены, они того стоили. Теперь я знаю, что все вело к этому моменту.

Эйдан по-прежнему сидит на барном стуле. Я обхватываю руками его затылок. Его пальцы сжимаются на моей талии.

Он находит мой язык, слегка прикусывает верхнюю губу, и у меня по спине и ногам, до самых лодыжек, бегут мурашки. Так меня не целовали со старшей школы, когда все было в новинку и тела являлись неисследованной территорией, а каждый их дюйм – загадкой, которую нужно разгадать. Его язык, губы, зубы. Все происходит слегка беспорядочно, ненасытно. Однако я чувствую себя желанной. Обожаемой. Любимой.

Эйдан встает с барного стула, и мы наконец прижимаемся друг к другу. Прерываем поцелуй, всего на несколько секунд, чтобы насладиться моментом, осознать его до конца. Эйдан прислоняется лбом к моему. Теплый, дрожащий, исполненный желания вздох – сложно сказать, чей именно.

Руки Эйдана скользят вниз, останавливаются на талии. Я притягиваю его к себе. Ближе. Сильнее. Пусть язык тела скажет то, чего я не смею произнести вслух: как сильно его хочу, как долго ждала этого момента, что принадлежала ему еще с тех пор, когда он не знал моего имени или цвет глаз.

От поцелуя у меня припухли губы, его щетина покалывает кожу. Наши грудные клетки тяжело вздымаются в тесной близости, руки расстегивают пуговицы, проникают под ткань, извиваются под одеждой в отчаянном поиске обнаженной кожи.

Заставив себя отстраниться, я хватаю Эйдана за руку и веду через кухню в кладовую.

– Сюда.

Он следует за мной, не задавая вопросов. Только это имеет значение. Единственное, что когда-либо имело значение.

Наши тела натыкаются на полки в поисках опоры. Я кое-как нахожу небольшой участок голой стены. Эйдан всем телом прижимает меня к поверхности. Я упираюсь одной ногой в пол, другой обхватываю его за талию.

– Ого, какая гибкая, – шепчет он.

Я смеюсь. Он развязывает мой фартук – ничего более возбуждающего со мной никогда еще не делали. Его ладонь скользит под рубашку, слегка надавливает на нижнюю часть живота. Я стону, позабыв о смущении. Шарю пальцами, отыскивая цель. Эйдан приходит на помощь. Наконец передо мной открывается дверь в новый мир: пряжка его ремня со щелчком расстегивается и джинсы мягко падают на пол…

Уже поздно. Чересчур поздно. Ужина не было, а теперь он исчез без предупреждения. Может, снова бросил тебя. Решил проучить, оставить в одиночестве на какое-то время. Напомнить, что именно ему ты обязана жизнью. Что без него ты умрешь. От голода.

Наконец дверная ручка поворачивается. Легок на помине… Человек, который о тебе не забывает.

Он снимает наручники. Скидывает туфли, затем брюки, свитер, майку. Ты мысленно покидаешь собственное тело. Прокручиваешь в голове воспоминания о давней поездке на поезде, о бесконечной череде деревьев, мелькающих на фоне вечернего неба, о последних лучах солнца, пробивающихся сквозь ветви.

Реальность возвращает тебя на место. Ты в комнате, на деревянном полу. Он сверху. Левое плечо возле твоего подбородка. На коже четыре красные отметины. Полумесяцы с алым шлейфом. Они тебе хорошо известны. По углублениям на собственных ладонях, по следам на бледной коже ног, потому что боль приносит временное облегчение. Отметины, которые остаются, когда вонзаешь ногти в мягкие участки тела.

Ты впервые видишь их на нем. Даже после своих отлучек, даже после сама-знаешь-чего он всегда возвращался без царапин.

Когда он вновь надевает штаны, ты задерживаешь на нем взгляд. Он не торопится уходить. Его переполняет легкость, жизнерадостность. Он в хорошем настроении.

– Сегодня позже обычного, – шепчешь ты.

Уголок его рта приподнимается.

– А что? Тебе куда-то нужно?

Ты выдавливаешь смешок.

– Нет. Просто интересно. Где ты был?

Он наклоняет голову набок.

– Скучала по мне? – Не дожидаясь ответа, натягивает майку. – Решал кое-какие вопросы, если тебе так нужно знать. – Трет нос.

Разумеется, это ложь, но ты научилась его читать. Дело не в сама-знаешь-чем. У него в глазах не пляшут искорки, по телу не пробегает ток.

Кто бы ни оцарапал ему спину, надо полагать, с ней всё в порядке. Она еще жива.

На секунду ты чувствуешь облегчение. Затем к горлу вновь подступает комок. Если у него есть она, ты ему больше не нужна? Или он просто играет со своей добычей?

Мысль не покидает тебя и после его ухода.

Царапать мужчине спину, впиваться в его плоть можно только… только при определенных обстоятельствах.

Тебе это не нравится. Совсем не нравится.

Из-за нее, из-за себя.

Где-то есть незнакомка. И она в опасности.

А еще она может навлечь беду на тебя.

Третье правило выживания за пределами сарая: чтобы существовать в его мире, ты должна быть особенной. Ты должна быть единственной.

Наутро после красных отметин у тебя тяжелые веки, в голове туман. Он, напротив, энергичен. Сияет, как медный таз. Гордость во взгляде. Может, все-таки убил ее?

Вначале – завтрак. Вы сидите втроем, в тишине. Сесилия моргает спросонья и не столько ест свои хлопья, сколько ковыряется в них. Ее отец не выпускает из рук телефон под столом. Затем ты снова в спальне. Он входит следом, приковывает тебя наручниками к батарее и удаляется. Пикап отъезжает от дома. Все нормально. Все как всегда.

У тебя в пояснице угнездилась тупая боль. Ты по возможности стараешься принять горизонтальное положение. И в этот момент чувствуешь.

Наручники. Болтаются на запястье. Бесполезные. Ты садишься. Надавливаешь на металл левой рукой. Браслет открывается и соскальзывает.

Вот так просто.

Ты свободна.

Свободна ли?

Что-то тебя держит. Витает в воздухе, копошится на задворках сознания. Совсем рядом, но ты никак не нащупаешь. У тебя начинают трястись ноги. Нужно их разогнуть. Встать. Броситься наутек.

Неужели сейчас?

Ты всегда думала, что поймешь, когда настанет момент.

Боишься?

Струсила?

Разве женщины в твоем положении не должны быть смелыми? Ты слышала об этом в новостях, читала в журналах. Длинные профайлы девушек, пропавших без вести и вернувшихся домой. Женщин, которые попали в подчинение к извергам и нашли выход. «Она такая смелая…» Словно утешительный приз. «Извините, мы не смогли вас защитить, но теперь сделаем вид, что преклоняемся перед вами».

Ты мысленно рисуешь картинку.

Каково снова почувствовать себя свободной? Вот ты встаешь. Подходишь к двери спальни. На это требуется мужество, но ты смелая, помнишь? Ты смелая, не забывай. В своем воображении ты открываешь дверь и выглядываешь. Никого. Тебе известно, что они с дочерью уехали. Ты делаешь пару шагов по лестнице. Затем что-то щелкает. Ты бросаешься вниз. Бежишь в гостиную, к парадному входу. В последний раз оглядываешься и наконец… распахиваешь дверь.

А что потом?

Что происходит после того, как дверь открывается?

Представь. Ты снаружи. Одна. Без понятия, где находишься, на какой улице, в каком городе, штате. Не знаешь, где живут ближайшие соседи и дома ли они. Ты с ними не знакома. Тебе нелегко довериться чужим людям, особенно теперь. Доверить им свою жизнь. Свое спасение.

Значит, забудь о соседях. Просто беги дальше, одна. Куда? В центр города? В полицейский участок? В супермаркет? Там тоже полно незнакомцев, но, по крайней мере, ты не окажешься в чьем-то доме. Вокруг будет толпа. Свидетели.

А где он все это время?

Его дочь?

Камеры.

Ты вспоминаешь о камерах.

Но он не видел прокладки. Все обошлось.

Так есть ли камеры?

Ты не уверена.

Что насчет его работы на высоте?

Откуда он наблюдает за тобой.

Откуда готов на тебя напасть.

Возможно, ты сбежишь. Найдешь чей-то дом, магазин. Открытую дверь. Того, кто тебя выслушает.

Тем временем ему придет оповещение на телефон. Он откроет приложение, увидит, услышит тебя. Бросится домой. Он в ярости. Ты предала, обманула его доверие. Такому нет прощения.

Он найдет тебя прежде, чем ты доберешься до безопасного места. Отвезет в лес и сделает то, что должен был сделать пять лет назад. Занавес. Ты не веришь, что все закончится таким образом. Никто не узнает, что в течение пяти лет ты оставалась жива. Что тебя можно было спасти.

Допустим, он не заглянет в телефон. Придя домой, поймет, что тебя нет. Он в курсе, что его ждет. Полицейские сирены, задержание, расплата. Ему это не улыбается. Он подносит пистолет к твоей голове и стреляет.

Другой сценарий: он сажает дочку в пикап. Говорит, что им срочно нужно уехать, нет времени на сборы. Он едет без остановок, его так и не находят. Их с Сесилией досье доживают свой век на сайте ФБР.

Или: он берет пистолет, сажает дочь в машину и уезжает в какую-нибудь глушь. Возможно, он убьет ее перед тем, как покончит с собой. Ты помнишь первую ночь в доме, ужас в его глазах, когда Сесилия позвала его, когда чуть его не застукала. Ты слышала звуки по ночам, шаги в коридоре. Девочка смотрит на отца как на человека определенного типа. Он сделает все, чтобы остаться особенным в ее глазах.

Как ни странно, ты не желаешь ему смерти. И не хочешь, чтобы его ребенок пострадал.

Ты всегда думала, что поймешь, когда настанет момент.

Когда, если не сейчас?

Твои мать, отец и брат.

Джули, подруга, которую ты не заслужила. Мэтт.

Они ждали пять лет.

Ты нужна им живой.

Нужна живой себе.

Ты всегда думала, что поймешь, когда настанет момент. Не сейчас.

Значит, ты веришь, что выпадет второй шанс? Еще одна возможность? Лучше и безопаснее?

Это твоя жизнь. Ты спаслась в первый день и с тех пор спасаешься каждый день. Никто не пришел тебе на помощь. Ты одна и справишься с этим в одиночку.

Сейчас неподходящий момент.

Итак, что ты имеешь?

Ты в спальне, сидишь рядом с батареей, поджав ноги.

Кусаешь губы, тянешь нежную кожу все сильнее и сильнее, пока она не поддается. Тепло и металлический привкус на языке. Внутри нарастает ярость, грозящая тебя поглотить. Ты хочешь плакать, визжать, стонать. Метать громы и молнии силой мысли. Жаждешь забытья. Воспарить надо всем. Не чувствовать, как тебя разрывает на части.

И еще.

Если он придет домой и увидит открытые наручники, то поймет, что допустил промах. Естественно, он будет винить тебя, но в глубине души перестанет доверять себе. Сделается еще бдительней.

Он нужен тебе беспечным, рассеянным. Уверенным в себе.

Давай же.

Соверши величайшее предательство. Исполни акт веры.

Ты не встаешь. Вместо этого обхватываешь пальцами металлические браслеты и сводишь концы.

Механизм защелкивается.

Его дочка недавно сделала первые шаги.

– Скоро я буду ей не нужен, – сказал он.

Чего он от меня-то хотел? Чтобы я его разуверила?

У меня самой трое.

Я могла бы солгать ему о чем угодно, кроме детей. Поэтому ответила:

– Возможно, и так. Возможно, в один прекрасный день она тебя забудет.

Мои слова его задели. Само собой, не стоило этого говорить. Но ничего другого мне не оставалось.

Он в любом случае сделал бы то, что сделал. Никаких сомнений. Ему это было необходимо. А еще больше ему хотелось наблюдать за собой со стороны. Когда все произошло в моей машине, я заметила, как он поглядывает в зеркало заднего вида. Будто хотел убедиться, что еще способен. Увидеть, чтобы поверить.

Я не жалею о своих словах насчет его дочери. Возможно, моя жизнь из-за этого сократилась на лишнюю минуту, но я хотя бы воспользовалась шансом.

Как я уже сказала, ничего другого мне не оставалось.

Поиски пропавшей женщины прекратились. Судя по статье на четвертой странице местной газеты, дело еще не закрыто, но мы все знаем, что это означает. У следователей закончились места и зацепки. У них ничего нет.

Для нас жизнь продолжается. Эгоистично. Глупо. Но что делать? Праздники не за горами. Все вроде бы должны радоваться.

День благодарения беспощаден. Я готовлюсь к смене, как подростки из «Голодных игр», за одним исключением: мое оружие – удобная обувь, дополнительная резинка для волос, щедрый слой лака и матовая помада, которая стирается только оливковым маслом.

Несмотря на все приготовления, к концу вечера ноги молят о пощаде. Я мельком гляжусь в зеркало позади барной стойки: на щеках выступили пятна, лоб блестит, а от идеально собранных волос осталось лишь воспоминание. Руки ноют от смешивания бессчетных мартини: эспрессо и яблочных. Поясница разламывается. При каждом шаге острая боль простреливает по ногам.

Я привыкла к боли. Она – часть моей работы. Свои первые шаги я сделала в отцовском ресторане. Все детство собирала чаевые, приносила счет, наполняла стаканы водой, обжигала руки горячими тарелками. Насчет боли я спокойна.

Меня убивает все остальное: допущенные ошибки и несправедливость. Эрик накосячил с закусками для «четверки», и я не решаюсь ему сказать, чтобы взял себя в руки. Мне возвращают «Сайдкар»: «слишком слабый». В довершение – фиаско с «Ширли Темпл». Днем Ник расхваливает рецепт: хард-зельцер, «Крем-де-Кассис», твист – «что-то вроде “Ширли Темпл” для взрослых, понимаешь?» Перед началом первой смены я делаю один на пробу. Неплохо. Коктейль отправляется в меню.

Во время второй смены Кора замечает три напитка, выстроившиеся в ряд на барной стойке.

– Идея была моя, – говорит она.

– Что?

– Рецепт. Я его придумала. Сказала об этом Нику за обедом.

Она даже не злится, пребывая где-то между шоком и принятием неизбежного. Ник украл ее идею. Как мультяшный злодей или хулиган из ситкома. А мне и в голову не пришло…

– Прости, – говорю я.

– Да нормально.

Нет, не нормально, просто я ее босс, поэтому Кора притворяется, что всё в порядке. Она уходит прежде, чем я успеваю еще раз извиниться.

Людям нравится думать, что в бизнесе нет ничего личного. Любой, кто радеет за свою работу, скажет вам: это чушь собачья. Все, чем мы здесь занимаемся, – чертовски личное. Из-за моих ошибок страдают люди. Неважно, что это бизнес. Осадок все равно остается.

День благодарения накрывает нас облаком ядерного гриба и так же быстро проходит. Это семейный праздник. К одиннадцати все расходятся по домам. Ресторан затихает. Мы выжидаем еще немного, не уверенные, как существовать после хаоса. Переводим дыхание. Массируем шеи, сморкаемся, утоляем жажду. Начинается уборка, как после урагана.

– Кто-нибудь хочет забрать их домой?

Софи держит картонную коробку с печеньем – наполовину шоколадные трюфели, наполовину лавандовое песочное. Мы весь вечер раздавали их к каждому заказу. Осталось примерно с десяток.

Все молчат. Дело не в стеснении, просто на сегодня все по горло сыты рестораном. Никто не хочет забирать домой напоминание о вечере.

Софи обводит взглядом присутствующих.

– Ну же, кто-нибудь… Не давиться же самой, а выбрасывать жаль. – Она останавливается на мне. – Босс?

Разве откажешь Софи?

– Да, конечно.

Я беру коробку и благодарю. Когда уборка закончена, говорю Эрику и Юванде, чтобы ехали домой без меня.

– И куда это ты намылилась? – требует отчета Юванда. – Уже почти полночь.

Я придумываю отговорку: кое-что нужно в аптеке. Вид у Юванды скептический. Я жду продолжения допроса – мол, аптека закрывается в десять и уж точно не работает допоздна в День благодарения, – но Юванда слишком устала. Она знает, что с тех пор как умерли мои родители, я порой нуждаюсь в одиночестве, и допросами ничего не добьешься.

– Только езжай осторожно.

В «Цивике» я достаю телефон. После ночи в кладовой мы с Эйданом целые сутки не общались, как будто случившееся слишком сильно нас потрясло. Потом, когда я уже ложилась спать, он написал: «Думаю о тебе:)».

«Неужели?» – ответила я.

«Да».

Я напечатала: «Тоже:)», и переписка возобновилась в привычном режиме. Эйдан вернулся в ресторан во вторник. Я провела день в наэлектризованном оцепенении, поглядывая на дверь, хотя знала, что еще не время. Когда он наконец вошел, мое сердце ухнуло в пустоту. Наши взгляды встретились. Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Несколько секунд мы были только вдвоем. Два счастливых идиота, связанные самым волшебным секретом в мире.

Мы не рискнули возобновить свои подвиги в кладовой. Нам хватило понимающего переглядывания, мимолетного касания запястья, когда Эйдан взял счет, краткого объятия за талию, когда никто не смотрел. Прямо перед закрытием произошло чудо: он подождал, пока обеденный зал опустеет, попросил меня закрыть глаза и вытянуть руку. Затем положил мне на ладонь что-то прохладное и зажал пальцы в кулак.

– Можешь взглянуть.

Разжав пальцы, я увидела маленькое серебряное колье. Знак бесконечности на тонкой цепочке, сзади розовый кварц, заключенный в оправу.

– Боже, – прошептала я. – Где ты его взял?

Не ответив, Эйдан велел мне повернуться.

– Надеюсь, не слишком вычурно для работы.

Я сказала, что это прекрасно. Он собрал мои волосы и осторожно отвел в сторону. Я не шевелилась, пока Эйдан застегивал цепочку, и вздрогнула, когда костяшки пальцев коснулись затылка.

Теперь моя очередь. Только вместо драгоценностей – печенье Софи, лучшее, что я могу предложить на данный момент.

Снимаю с телефона блокировку и набираю: «Привет. У меня для тебя сюрприз».

Нажимаю «Отправить» и завожу «Цивик». Дом судьи находится неподалеку от центра города, минутах в десяти езды от ресторана. Почему бы не поехать туда? Минут через пять у меня в кармане гудит. Сбавив скорость, проверяю телефон.

«И что же?» – написал Эйдан.

Печатаю одной рукой: «Скоро узнаешь. Доставлю на дом:)» – и уже собираюсь прибавить газу, как телефон снова гудит.

«Когда?»

«Через… пару минут? Я в начале твоей улицы, лол».

Перечитываю сообщение, стираю «лол» и отправляю. Тут же появляется «печатает…».

«ОК. Жди на месте. Я выйду. Сесилия спит, не хочу ее разбудить. Первый День благодарения без мамы, сама понимаешь».

Я откидываю голову на подголовник: могла бы догадаться. Мы переписывались утром, обычные «привет» и «хорошего дня». Потом в праздничной суете не было времени часто проверять телефон. Единственное, на что меня хватило, – краткое и, как я теперь понимаю, глупое «С Днем благодарения!» во время туалетного перерыва, пока Эрик колотил в дверь, крича что-то насчет «Грей Гуз».

«Конечно, – пишу я. – Прости, что без предупреждения. Подожду на углу».

Он не отвечает. Черт. О чем я думала?..

Отступать слишком поздно. Наверное, он уже вышел из дома. Я еду по улице, сворачиваю налево и глушу двигатель.

Через несколько секунд Эйдан подбегает к «Цивику». Я выхожу. Он без куртки, шапки и перчаток. Только толстый бежевый свитер.

Прыснув, я указываю на его обнаженное горло и голые руки.

– Ты что, выскочил за секунду?

Оглянувшись по сторонам, словно проверяя, нет ли здесь кого, Эйдан приближается и целует меня в губы – сначала легкое касание, затем более долгий поцелуй.

– Наверное, торопился увидеть тебя…

Его руки проскальзывают мне под пальто, обхватывают бедра. Он мягко прижимает меня к моей «Хонде».

Обняв его за плечи, я целиком растворяюсь – и на миг забываю о Дне благодарения. О ресторане. О выручке, слабых «Сайдкарах», украденных идеях. О комке в горле при мыслях о будущем, о глыбе льда внутри при попытке представить себя через пять, десять, двадцать лет…

Скрепя сердце я на секунду отрываюсь, чтобы вручить ему коробку с печеньем.

– Небольшой сувенир от Софи для нашего любимого клиента.

Эйдан разглядывает упаковку в свете уличного фонаря.

– Печенье. Чудесно. Спасибо. И будь добра, передай спасибо Софи.

Я говорю ему «всегда пожалуйста» и еще раз прошу прощения, что вот так заявилась. Следовало самой догадаться, и я очень надеюсь, что не побеспокоила его.

– Не бери в голову. – Эйдан ставит коробку на крышу «Хонды». – Мне пора возвращаться.

Однако он не уходит. Что-то его держит. Искушение продлить сладостный момент.

Он вновь касается меня. Обхватывает затылок, слегка тянет за волосы. Быстро прикусывает нижнюю губу. У меня в животе разгорается пламя.

Я дышу глубже. Сильнее прижимаю его к себе, насколько позволяют ноющие руки. Я хочу его, целиком, хочу отдаться ему. Эйдан возится с моим свитером, с рубашкой. Торопливые пальцы на коже. Его холод, мое тепло. Я закрываю глаза.

Возможно, сначала он это почувствовал – и только потом услышал. Его губы отрываются от моих. Руки исчезают. Прежде чем я успеваю что-либо сообразить, прежде чем начинаю скучать по нему, на нас обрушивается крик.

Пронзительный вопль, разрывающий вечер пополам.

Он объясняет, как солгать Сесилии о Дне благодарения. «Скажи ей, что не отмечаешь праздники с семьей, – инструктирует он меня в одну из ночей. – Скажи, что они путешествуют. Что всю жизнь много работали, а теперь проводят праздники на круизном лайнере».

Сесилию не слишком волнуют твои планы на День благодарения. Она рассказывает о том, чем обычно занималась с мамой в эту пору. Отец готовил почти ежедневно, а вот День благодарения был в мамином распоряжении, говорит девочка. Особый рассол для индейки, картофельное пюре с кусочками кожуры, печенье с тоффи, которое они пекли вместе и разносили соседям…

Отец во время ее воспоминаний напрягается и скрежещет зубами. Теперь он единственный родитель.

В праздничный вечер он делает над собой усилие. Вроде того. Накрывает на стол. Вместо обычных одноразовых салфеток – настоящие, продернутые в бумажные кольца в виде индеек, которые Сесилия склеила давным-давно. Оранжевые свечи, золотистые бумажные тарелки с красным ободком.

Вместо индейки он запекает гуся. Говорит, один парень с работы сам его поймал, заморозил и продал ему пару дней назад. Тебе к горлу подступает желчь. Ты ковыряешься в белом и волокнистом мясе на тарелке. Заставляешь себя жевать и глотать, жевать и глотать. Пойманное в лесу и убитое существо не лезет в горло.

Морковь с розмарином. Пальчиковый картофель. Клюквенный соус из банки. Все как любит Сесилия. Он старается ради своей девочки. Ради ее любви, послушания и слепого обожания. Ему нужно, чтобы она видела его усилия сделать ее счастливой.

После ужина – кино. Сесилия не очень любит праздничную классику.

Как и ты. Ни у кого из вас нет настроения наблюдать за большими счастливыми семьями.

Пролистав рекомендации, Сесилия останавливается на рождественской романтической комедии. Молодая английская актриса играет женщину, чья жизнь летит под откос. Она застряла на бесперспективной работе, отдалилась от сестры. И тут на горизонте появляется парень, ангел, восставший из мертвых, чтобы ее спасти. Они пускаются в приключения по Лондону, и он показывает, сколько удовольствий в жизни она упустила.

«Тебе говорили, что ты чем-то напоминаешь маньяка-убийцу?» – спрашивает молодая актриса, следуя за ангелом по темному переулку. Прекрасный ангел отвечает: «Нет. Во всяком случае, никто об этом не упоминал дважды». Фраза вызывает у Сесилии смешок. Ее отец не реагирует. Возможно, он даже не слышал. Наверное, пишет. Ты не знаешь. Твой взгляд прикован к экрану.

Ты мысленно возвращаешься к первому Дню благодарения после похищения. Примерно тогда ты поняла, что застряла тут надолго. Что время в сарае будет исчисляться годами, а не месяцами. Ты старалась не представлять родителей за обеденным столом. Интересно, брат приехал из Мэна или пропустил праздники?

Раньше ты была частью целого. Удерживала их вместе: отца, мать, брата. Поднимала настроение после ссор, приносила домой хорошие оценки, радостные новости, материалы для семейной рождественской открытки. Без тебя они по-прежнему вместе? Или семейные узы распались, как это зачастую бывает после тяжелой утраты?

– Черт… – Он отрывается от телефона, его глаза сужены. – Мне надо выбежать на минутку. Оставайся здесь.

Он обращается к Сесилии, но, конечно, имеет в виду тебя. Мобильник гудит. Он вновь опускает и вскидывает глаза.

– Скоро вернусь. Просто заберу кое-что.

Затем что-то быстро печатает, кладет телефон на подлокотник кресла и засовывает ноги в ботинки. Сесилия нажимает на паузу.

– Что случилось?

Он поднимает голову. Один ботинок надет, второй в руке.

– Ничего. Друг хочет мне кое-что отдать.

Выражение его лица напоминает тебе о первой ночи в доме, когда с другого конца коридора донесся голос дочери. Ты редко видишь его таким. Он застигнут врасплох. Изо всех сил пытается избежать столкновения двух своих жизней.

– Я мигом. – Схватив ключи от дома, медленно, с нажимом добавляет, специально для тебя: – Тут недалеко, буквально за углом. – Делает жест в западном направлении. – Меня не будет всего несколько минут.

Сесилия отпускает его взмахом руки, желая вернуться к просмотру фильма. Ты слегка киваешь.

Он скорее кидается, чем идет, к двери и, оглянувшись в последний раз, выходит. Снаружи щелкает замок – бесполезная мера предосторожности: он удержит незваных гостей, но – ты прекрасно понимаешь – не помешает выйти из дома.

У тебя в голове хаос. Мысли мельтешат, словно комары, назойливые, слишком быстрые. Ты пытаешься вычленить их, вылавливаешь по одной.

Он ушел. Сказал, что ненадолго. Тем не менее вы только вдвоем. Ты и Сесилия. Ты ерзаешь на диване, ощущая груз в животе, и в этот момент замечаешь…

Его мобильник.

Он так торопился, что оставил телефон на подлокотнике.

Ты озираешься. Ключ от машины висит у двери. Но что насчет него? Где он?

Если ты выйдешь и побежишь, он увидит?

Сесилия прильнула к тебе. Ты изо всех сил пытаешься собраться с мыслями, однако в голове каша, сахарный сироп. Сможешь ли ты бросить девочку?

В груди сжимается кулак.

Ты осталась ради нее. В тот день, когда он не застегнул наручники. Ты сказала себе, что остаешься из-за камер. Потому что не была уверена. Потому что испугалась. Но ты могла себя переубедить. Могла найти в себе мужество.

Все из-за девочки. Теперь ты знаешь, что осталась ради нее.

Каким бы образом ты ни выкрутилась, ее нельзя бросать. Нельзя выпускать Сесилию из виду.

Перед тем как уйти, ее отец махнул на запад. В первую ночь вы приехали с противоположной стороны. Ты прикидываешь. Полагаешься на свои воспоминания о дороге, о следах шин, о той стороне, откуда, по твоим расчетам, вы прибыли. Ты могла бы отправиться на восток по тем же дорогам. Он заставил тебя закрыть глаза, но ты чувствовала плавные движения пикапа по асфальту.

Ты ждала, пока он допустит промах. Была начеку. Чтобы действовать наверняка.

И вот момент настал.

Если не сбежишь сейчас – пока его нет, а телефон и ключи от машины в твоем распоряжении, – то когда?

У тебя гудит в ушах. Сколько времени ты уже потратила на обдумывание? Две, три минуты?

Пора. Сейчас.

Возможно, к Рождеству ты будешь дома. Эта мысль решает все. Последняя капля, толкающая тебя к краю. Ты берешь пульт и ставишь фильм на паузу. Сесилия поднимает брови в немом вопросе: «Что-то не так?»

Ты не знаешь, как начать. Как сказать, что вам обеим нужно уйти. Что тебе кое-что известно, в отличие от нее, и она должна тебе доверять.

Ты должна убедить саму себя.

– Я хочу выйти. Проехаться.

Она хмурит брови.

– Сейчас?

– Ага. – Ты сглатываешь. Пытаешься говорить ясным, ровным тоном человека, который частенько выходит проехаться, чья машина стоит прямо за углом. – Я тут вспомнила… кое-что. Мне нужно уйти.

Звучит так реально: мне нужно уйти, мне нужно уйти, мне нужно уйти.

– Совсем ненадолго.

Сесилия пожимает плечами. Она привыкла к тому, что взрослые ускользают в любое время, исчезают по неизвестным причинам, и возвращаются, как будто так и надо.

Тогда ты говоришь:

– Тебе нужно поехать со мной.

Она хмурит лоб, в точности как он в минуты раздражения. Когда ты подаешь голос, спрашиваешь его о чем угодно. Сесилия. Дочь своего отца.

– Просто пойдем со мной.

Она поворачивается лицом к экрану.

– Вообще-то я не могу. Я должна предупредить папу. И… я хочу досмотреть фильм.

Такая милая, такая вежливая. Ходит вокруг да около, щадя твои чувства. Придумывает оправдания вместо того, чтобы констатировать очевидное: она никуда не пойдет ночью с чужой женщиной.

– Ничего страшного. Твой папа не будет возражать.

Она хмурится. Ей известно, что ты лжешь.

Ты не сдаешься:

– Всё в порядке. – У тебя нет аргументов, чтобы убедить ее, и нет времени думать. Он может вернуться в любую минуту. Пора уходить. – Ну, давай же.

Ты встаешь. Сесилия не двигается с места. Ей тринадцать. Не десять, не шесть. Она не пойдет за тобой только потому, что ты так сказала.

Ты подталкиваешь ее.

– Идем.

Девочка слегка отшатывается. Ты ее раздражаешь, пугаешь. Она хочет, чтобы ее оставили в покое.

Сейчас не время отступать. Ты объяснишь все позже. Пока единственное, что ей нужно знать: ты на ее стороне, и жизнь станет лучше, если она пойдет за тобой.

– Да не волнуйся. Обычная поездка. Хорошо? Просто прокатимся.

Ты хочешь ее успокоить, но в голосе проскакивают пугающие нотки. Ты теряешь терпение.

Не пора ли уносить ноги одной?

Если она не хочет, чтобы ты ее спасала, сможешь ли ты уйти не оглядываясь?

Последняя попытка.

Ты вновь садишься рядом. Смотришь в ее – наполовину его – глаза.

– Слушай, – тихо говоришь ты; твое дыхание горячее и влажное, как туман на невидимом окне. – Просто небольшая поездка. Нет ничего страшного в том, чтобы провести время без него. Это нормальное желание.

Она подтягивает ноги к груди, обхватывает голени руками.

– Ты не знаешь, о чем просишь.

Ты не намерена делиться своими теориями о том, что происходит ночью. Вдруг ты ошиблась? Ты знаешь, что ничего не знаешь.

– Мне тоже нравилось проводить время с родителями. Когда я была в твоем возрасте.

Ты стараешься говорить по возможности мягче. У тебя першит в горле. Нужно вырваться из этого дома. Оторвать ее, словно ракушку от камня. Вытряхнуть, как устрицу: один щелчок – и раковина открыта, узы порваны.

– Я тоже любила своих родителей. И все еще люблю. Но нет ничего страшного в том, чтобы побыть одной. Оставить его. Совсем ненадолго.

Сесилия смотрит на тебя. Ее щеки раскраснелись, глаза потемнели от ярости. Папина дочка.

– Ты не понимаешь. Ты ничего не понимаешь. – Ей нелегко грубить тебе. Она беспокойно скручивает пальцы, костяшки побелели, кожа красная. – Ты понятия не имеешь, каково это. – Она поднимает глаза к потолку, сдерживая слезы, и твое сердце разлетается на миллион осколков. – Никто не понимает. – Голос Сесилии дрожит, как терпящий крушение самолет.

– Слушай. – Ты должна сказать это. Рискнуть. – Я все знаю.

Знаю, что он делает с тобой.

В ее взгляде непонимание.

– Что?

Девочку не так-то легко обмануть. Она умная и преданная. Она просто хочет любить и быть любимой. А ты загнала ее в угол. Заставляешь выбирать, и она ненавидит тебя за это. Ты ее не винишь.

Каждой клеточкой ты тянешься к внешнему миру, и в то же время – обратно к ней.

Ты не можешь этого сделать. Как бы ни хотела, не можешь уйти без девочки.

Реши за нее.

– Ладно. – Ты встаешь и тянешь Сесилию за руку. – Пойдем.

Ты пытаешься придать своему голосу вескость. Стараешься не сжимать слишком сильно, не выкручивать ей плечо. Ты не хочешь причинить боль. Ни сейчас, ни когда-либо.

Отчасти это тебе удается. Сесилия вынуждена встать с дивана. Однако она сопротивляется, тянет в противоположную сторону.

– Что ты делаешь?

В тоне больше возмущения, чем паники. Ты хватаешь ее за другую руку и удваиваешь усилия.

Ты сильнее, чем думала. Возможно, из-за питания. Возможно, у тебя наросли мышцы. Или ты устала быть хрупкой. Но, скорее всего, дело в бегущем по венам адреналине, в притяжении вечернего воздуха, в зове асфальта, по которому скоро поедешь.

Ты собираешься с силами и еще раз тянешь девочку за руки. Что-то идет не так, какой-то просчет – ее лодыжка с глухим стуком цепляется за журнальный столик. Сесилия одаривает тебя взглядом, исполненным такой обиды, что ты вынуждена отвести глаза. Ты сделала ей больно. Последнее, самое последнее, чего ты хотела в этой жизни и во всех последующих.

Прежде чем ты успеваешь извиниться, дом оглашается первобытным криком раненого животного. Словно твои собственные гнев и боль, накопленные за пять лет, перетекают от тебя к ней, как электрический ток. Она кричит, кричит и кричит, широко раскрыв рот, зажмурив глаза. Громче, дольше и яростней, чем кто-либо на твоей памяти. Ты хочешь, чтобы она прекратила, и все-таки ты еще здесь, рядом с ней. Кажется, что у нее вот-вот закончится воздух, но девочка обретает второе дыхание, и крик возобновляется с новой силой. Он пугает тебя и в то же время подспудно дарит облегчение. Сесилия кричит за вас обеих.

Мы стоим бок о бок. Сперва я замечаю только отсутствие его пальцев в моих волосах, его тепла рядом. Моя грудь все еще тяжело вздымается. Пар от дыхания тает в морозном воздухе.

Реальность обрушивается на меня ледяным душем. Этот крик… Прямо как из слэшера, когда за отдернутой занавеской возникает темный силуэт с поблескивающим мясницким ножом.

Мы посреди пустой улицы. Что бы ни спровоцировало крик, его источник находится в радиусе пятисот футов, не больше.

– Что это было?

У меня дрожит голос. Эйдан повернулся в сторону своего дома, откуда, как я теперь понимаю, долетел крик. Его лицо напряжено. Похоже, он что-то обдумывает. Затем черты смягчаются.

– Кажется, это моя дочь.

Я озадаченно хмурюсь: и где тут хорошая новость?

– Ей снятся кошмары по ночам. Она спала, когда ты мне написала, помнишь?

Я приваливаюсь к «Хонде», ноги у меня как желе.

Ну разумеется. Его тринадцатилетняя дочь проснулась от плохого сновидения.

– Пойду проверю, как она.

Я готова рассмеяться от облегчения; сердце воспаряет, как гелиевый шарик.

– Конечно, – говорю я, посерьезнев. – Иди.

Затем отпираю машину и проскальзываю на водительское сиденье. Подождав, пока хлопнет дверца, Эйдан взмахивает рукой и бежит обратно к дому. Я наблюдаю в зеркало заднего вида, как его шаг переходит в полноценный бег. Отец на задании.

Я быстро сдаю назад и слышу глухой стук. С бьющимся в горле сердцем жму на тормоз. Что это было? Я ничего не видела. Возможно, белка?

Или человек?

Неужели я на кого-то наехала? Дороги здесь чертовски темные. Даже судья вечно жалуется, умоляя городской совет раскошелиться на дополнительные уличные фонари.

Борясь с тошнотой, я останавливаюсь и осматриваю передние колеса.

Меня накрывает новая волна облегчения. Это коробка из ресторана: Эйдан положил ее на крышу машины и в спешке забыл.

Я вновь трогаюсь с места. Хотя крик был из-за пустяка, у меня нет желания торчать на темной дороге в одиночестве. Я еду прямиком домой.

Едва Сесилия поднимает крик, ты ее отпускаешь. Разжимаешь пальцы. Возвращаешь ей свободу. Умоляешь девочку остановиться, ш-ш-ш, но уже слишком поздно. Она кричит до тех пор, пока не влетает разъяренный отец – к нам движется размытое пятно.

В ту же секунду ты понимаешь, с ослепительной ясностью, что совершила самую большую ошибку за пять лет.

Он видит своего плачущего ребенка, свое ненаглядное дитя, единственную дочь, которая вдруг перестала кричать, и тебя, съежившуюся рядом, с воздетыми в напрасной мольбе руками.

Хлопает дверь. Один, два, три шага – и он встает между тобой и своим ребенком, хватает одной рукой твое запястье, другой – ее.

Сесилия пытается объяснить, слова наскакивают друг на друга. Всё в порядке, говорит она, все нормально, мне показалось, будто я что-то увидела, я испугалась и закричала, но ничего, я не пострадала, никто не пострадал, папа, Рейчел просто хотела помочь.

Девочка лжет интуитивно. В надежде спасти тебя.

Медленно выдохнув, он отпускает ваши руки. Его грудная клетка ходит вверх-вниз, вверх-вниз, дыхание постепенно замедляется.

Он выдавливает улыбку. Для видимости. Ты чувствуешь клокочущую в нем ярость. Ноздри раздуваются, глаза бегают.

– Ты в порядке? – спокойно спрашивает он голосом папы.

Сесилия кивает.

Он поворачивается к тебе, словно за ответом на тот же вопрос. Спектакль. Все ради нее.

Ты тоже киваешь.

Его внимание опять переключается на дочь.

– Почему бы тебе не пойти в свою комнату?

Девочка говорит «ладно» и убегает, не оглянувшись. Она сделала все, что могла.

Наверху закрывается дверь.

– Прости, – шепчешь ты. – Кажется, она что-то увидела, испугалась и…

– Заткнись.

– Мне очень жаль. Прости.

Он не слышит.

– Какого хрена?

Его руки хватают тебя, трясут. До него ты не понимала в полной мере концепцию разрушительной физической силы, превосходящей твою. Не превращалась в пустое место из-за кулаков другого человека. Никогда еще тебя не трясли за плечи так, что голова буквально моталась туда-сюда, грозя вывихнуть шею.

– Произошло недоразумение. Я только хотела…

– Я сказал, заткнись.

Он прижимает тебя к стене – бесшумный, опасный.

Если б ты могла, то убежала бы в свою спальню, как Сесилия. Исчезла бы из его жизни, чтобы он хоть на миг забыл о тебе. Увы! Комната принадлежит ему, мир принадлежит ему, и он хочет видеть тебя прямо здесь.

Пальцы впиваются в горло. Сдавливают все сильнее и сильнее, пока перед глазами не начинают плясать черные точки.

Он уже делал так раньше, однако в последний момент всегда отпускал. Не в этот раз…

Ты силишься вдохнуть и будто забыла как. Пробуешь снова и снова, но трахею сплющило и воздуху некуда пройти.

Ты издаешь тревожные звуки. Бульканье. Поскуливание. Звуки предсмертных мгновений.

Десять секунд. Однажды ты слышала в подкасте: у тебя есть десять секунд, перед тем как потеряешь сознание. Перед тем как душа навсегда ускользнет из тела, отрезав пути к спасению.

Ты не управляешь руками и ногами. Они двигаются сами по себе. В какой-то момент хватка слабеет, пусть и ненадолго. Воздух наконец-то пробивается через трахею. Ты глотаешь его, кашляешь, задыхаешься. Делаешь еще один вдох.

Возвращение к жизни целиком занимает твое внимание, на секунду ты забываешь о чужом присутствии.

Он напоминает о себе.

Ты оттолкнула его, только что. Сопротивлялась, совсем немного. И ему это не понравилось. Совсем не понравилось.

Он опять хватает тебя. Рука обвивается вокруг талии, ладонь зажимает рот и нос. Заглушает кашель. В очередной раз крадет воздух.

– Заткнись, – шипит он на ухо, нависая сзади всей массой. – Просто. Заткнись. На хрен.

Единственное, чего хочет этот мужчина, чего он когда-либо хотел, – чтобы ты замолчала. Перестала двигаться. Ему нужно, чтобы ты не шевелилась.

Четвертое правило выживания за пределами сарая…

Ты не знаешь.

В чем бы оно ни заключалось, ты только что его нарушила.

Тебе стоит огромных усилий отвести голову на пару дюймов влево. Ваши взгляды на секунду встречаются. Ему давным-давно следовало тебя убить. Сейчас он это понимает, и ты тоже. Со всей неоспоримой очевидностью. От тебя одни проблемы.

Его левая рука обвивается вокруг твоей шеи. Что-то давит на затылок – судя по всему, правая ладонь. Удушающий захват. Он держит тебя в удушающем захвате.

Ты не в состоянии двигаться. Едва способна думать.

Неизвестно, дышишь ли ты. Разум тебе не принадлежит. Есть только затуманенное зрение, слабеющие конечности и пульсация в ушах – шум крови, каждое сокращение сердца будто удар по струнам.

Звук наполняет тебя.

Все замедляется.

Один удар… другой… Промежутки все длинней.

Последняя попытка, ослепительная волна сотрясает позвоночник, прижатый к его груди.

А потом – ничего.

Все погружается во тьму.

Когда я была маленькой, папа учил меня читать и каждый вечер экзаменовал: какой звук дают «i» и «n» рядом? А двойная «о»? А двойная «е»? Позже мы разучивали слова. О еде, природе, растениях. О строительстве, медицине, электричестве. Однажды – мне было лет шесть или семь – мы проехали мимо группки индеек на обочине, и он сказал, что вместе они называются бандой – банда индеек.

С этого все началось. Какое-то время я была одержима стремлением узнать, как называются разные группы животных. Рой пчел, гнездо гадюк. Отец распечатал список из интернета, и каждый день мы учили новый пункт. Колония летучих мышей, или лагерь, или облако. Семья слонов. Караван верблюдов. Прайд львов. Мы делали из этого игру каждый раз, когда он вез меня куда-нибудь. Отец говорил «лошади», а я добавляла «табун»: табун лошадей. Обезьяны? Отряд обезьян. Рыбы? Косяк рыб. Вороны? Просто воронье. Последнее мне особенно нравилось. Так говорят о людях, которые стремятся присвоить чужое.

Мы с папой ссоримся.

Разумеется. Он же папа. Но я знаю, он меня любит.

Не всем дочерям дано узнать, каково это, когда тебя так любят. Я слышу истории одноклассниц в школе. Их отцы всегда где-то в стороне, работают допоздна, приходят на игры и праздники скорее в качестве гостей, а не родителей.

А вот я знаю всегда. Порой мне кажется, это единственное, в чем я буду уверена до конца жизни. Неважно, умру я старой или молодой, больной или здоровой, счастливой или несчастной, замужней или нет. Если меня спросят – например, я вдруг стану знаменитой, и люди захотят узнать, каково мне жилось раньше, – по крайней мере, одно я смогу утверждать наверняка.

Я скажу всем, что отец меня любил.

Он везет тебя в лес.

Вот как все происходит: он ослабляет хватку, и ты безвольно оседаешь на пол гостиной, словно тряпичная кукла. Тело болит, но ты дышишь. В этом вся ты: никогда не перестаешь дышать.

Он подхватывает тебя одной рукой под спину, другой под колени и, наверное, именно так несет в машину. Или перекидывает через плечо, словно мешок с картошкой. Ты не какая-то хрупкая барышня. Ты – неприятная работа, с которой нужно покончить. Проблема, которую нужно решить.

Или же толкает тебя локтем, и ты открываешь глаза, еще не совсем придя в сознание, но достаточно, чтобы подняться. Возможно, вы ковыляете к пикапу вместе: твоя рука на его плечах, пальцы крепко сжимают запястье, второй рукой он поддерживает тебя за талию. Вы напоминаете друзей после вечеринки – ты слегка перебрала, а он ведет тебя в безопасное место.

Открывается дверь. Холодный воздух обдает лицо. Ты слышишь шелест ветра в ветвях, но ничего не видишь. Ни единого листочка. Кто-то выключил свет, в голове мешанина из разбитых лампочек. Ты сдавленно всхлипываешь. Если не вернешься обратно, нужно в последний раз увидеть деревья. Найти поддержку в корнях, забытье в легком покачивании листьев.

Он сажает тебя на пассажирское сиденье. Голова перекатывается к окну, стекло холодит кожу. Он удерживает тебя в вертикальном положении, чтобы перекинуть ремень безопасности через грудь. Какая разница? Кого волнует, если машина съедет с дороги, а ты вылетишь через лобовое стекло? Тебя не станет, ему не придется даже пальцем пошевелить.

Но он не из тех, кто оставляет все на волю случая. Он захлопывает дверцу и переходит на водительскую сторону.

Если момент настал, он будет последним, кто увидит тебя живой. Увидит, как ты моргаешь, сглатываешь. Как твоя грудь вздымается и опускается, словно метроном.

Если ты решишь заговорить, он будет последним, кто услышит звук твоего голоса.

Хочешь ли ты облегчить душу? Выговориться кому-то, пока еще не поздно?

Он заводит машину.

У меня была мать. Отец. Как и у твоей дочери. У меня был брат. Я родилась ненастной летней ночью. Маме так надоело ходить беременной, что она вздохнула с облегчением, когда я наконец появилась на свет. Конечно, она была счастлива, но в основном испытывала облегчение. Мое рождение ознаменовало конец не самого приятного периода.

Ты не знал, но я любила свою жизнь. Не идеальную. Спокойную, да, но не всегда простую. Мой первый бойфренд сделал мне больно, и я сделала больно ему в ответ: одно голосовое сообщение на его автоответчике, яростный восклицательный знак, положивший конец юной любви. Мой брат дважды хотел навредить себе, а потом я причинила ему боль.

Я искала свое место в мире. Иногда мне казалось, что нашла, но потом становилось страшно, что его у меня заберут. Меня обидел незнакомец – не ты, другой, раньше. Ты не знаешь, но ты был не единственным. Ты никогда не спрашивал, а я не рассказывала. Однако я знала, каково это, еще до того, как ты меня нашел. Знала, каково это, когда человек, которого ты никогда прежде не видела, решает, что вправе тобой распоряжаться.

Ты совершил единственную ошибку в тот день, когда я тебя встретила. Ты думал застать меня врасплох. Думал, что до тебя я не сталкивалась со злом. Но я знала, как это работает. Я родилась в городе, где убили Китти Дженовезе[12]; люди слышали ее крик, однако боялись звонить в полицию, или не понимали, что происходит, или думали, что звонок ничего не решит. История Китти Дженовезе научила меня кое-чему: когда остальным на тебя плевать, тебе плевать на остальных.

Я сделала свои первые шаги в парке, где августовским утром 1986 года было найдено тело восемнадцатилетней девушки, спустя несколько часов после того как та вышла из бара с парнем[13]. Через дорогу от парка в 1980 году застрелили певца, у преступника в кармане была книга в мягкой обложке – мой любимый роман в подростковые годы[14].

Так что нет, я не очень удивилась, когда ты меня нашел. Это должно было с кем-то случиться, и ты выпал мне.

Пикап останавливается. Двигатель смолкает.

Год моего рождения: 1991. Однажды я посмотрела в «Википедии», что произошло в тот год. Как в гороскопе. Хотела узнать, какие предзнаменования сопровождали мое появление на свет.

Возможно, ты помнишь. «Гиганты» выиграли Суперкубок. Дик Чейни[15] расторг контракт на пятьдесят семь миллиардов долларов на какой-то военный самолет. Реактивный истребитель, бомбардировщик-невидимка, машина, созданная для уничтожения. Понимаешь, к чему я клоню?

В том же году женщина – та самая, которую сыграла Шарлиз Терон, – призналась в убийстве семерых мужчин[16]. Они ее избивали, сказала она. Пытались изнасиловать. У нее не оставалось выбора.

Это было время потрясений. Операция «Буря в пустыне». Большое жюри предъявило обвинение Майку Тайсону[17]. Полиция арестовала Джеффри Дамера[18]. Распался Советский Союз.

В мире творился полный бардак. Хаос. Я любила его тогда и люблю сейчас. Это единственное, чего ты у меня не отнял. Я перестала любить других. Перестала любить себя. Свою семью, когда любовь к ним стала невыносимой. Но никогда не переставала любить этот большой, абсурдный, красивый ансамбль, который мы все составляем.

Не знаю, почему ты воспринял статистическую невероятность человеческой жизни на Земле как личное оскорбление своих убеждений.

Вздох. Щелчок ремня безопасности. Шаги снаружи, вокруг машины. Пассажирская дверца открывается. Он вытаскивает тебя из пикапа. Ты не видишь, но помнишь лес, твое любимое место до того, как тебя похитили: высокие деревья, мягкая трава.

Здесь земля не мягкая. Ты падаешь на нее с глухим стуком. Череп ударяется обо что-то – корни, пень, камень. Голова взрывается, хлещет кровь, боль адская.

Зачем причинять такую боль?

Но не ты устанавливаешь правила. Как всегда.

Ты – дрожащая фигура на земле. Скоро все будет кончено. Он сделает то, что должен, и ты исчезнешь.

Окончательно.

До сих пор ты не осознавала, сколько нужно энергии, чтобы оставаться в живых. Ты устала сражаться за свое бьющееся сердце, за воздух в легких, всем стихиям назло.

Пора.

Ты слышишь щелчок пистолета. Рядом топорщится трава. Ладонь обхватывает твой затылок. Ты чувствуешь тепло его тела, холодную кромку металла у виска.

Значит, вот как все происходит? Ты всегда думала, что пистолет только для галочки. Представляла, что он делает это руками: сдавливает, ждет, наблюдает, прислушивается к вздохам, свисту воздуха, навсегда покидающего тело…

Или ты его так разозлила, что у него не хватило терпения? Может, он тоже хочет, чтобы все поскорее закончилось?

Он наклоняется. Горячее несвежее дыхание касается твоего уха. Он шепчет что-то, но ты не слышишь. Ты ждешь. Представляешь взрыв, ослепительный фейерверк, вспышку боли, раскалывающую череп пополам. Ты ждешь и ждешь, а оно не приходит.

Затем глухой стук. Ты ощущаешь на себе его руки – обе.

Он бросил пистолет?

Пальцы ощупывают рану на затылке. Взрыв боли пронзает голову, расходится по всему телу, вызывая озноб, тошноту, стон. Ты не чувствуешь пальцев ног, ладоней, плеч, ничего.

Тебя поглотила тьма.

После того как брат начал тебя избегать, ты записалась на курс психологии. Твой преподаватель раньше лечил ветеранов с посттравматическим расстройством. Он говорит, психологическая травма случается, когда видишь собственную смерть, проживаешь ее шаг за шагом. Все выглядит настолько правдоподобно, что человек уже никогда не станет прежним.

Ты не понимаешь. До определенного момента.

Однажды субботним вечером Джули убеждает тебя куда-нибудь сходить. У нее новая девушка. На танцполе ты замечаешь, как они целуются. Впервые твоя лучшая подруга – единственный человек, с которым ты уживаешься – влюблена. Это драгоценный дар, и ты рада за нее.

У тебя немеют пальцы. Ты не сразу понимаешь, в чем дело. Вот как все происходит: ты отключаешься, но не осознаешь этого, пока не становится слишком поздно. Тебя окутывает необычайное спокойствие. Ты паришь над танцполом, отделенная от толпы невидимой пеленой. Вокруг светильников мерцают голубые ореолы. Несколько минут ты чувствуешь умиротворение, а потом начинает твориться странное.

Ты ускользаешь с танцпола. Ставишь напиток на ближайший стол. Напиток… Ты не оставляла его без присмотра. Но и не держала над ним ладонь все время. У стакана нет крышки. Ты танцевала. Оставила возможность, крошечную щелочку, через которую мог проникнуть незнакомец и навредить тебе.

Ты выходишь на улицу. Тебе нужен глоток арктического воздуха, северо-восточного ветра, который покусывает щеки, напоминая, что ты жива. Однако воздух теплый и липкий, а у тебя в голове сироп.

Ты ловишь такси, испытывая одновременно облегчение и шок, что все еще способна это сделать.

В салоне ты отключаешься, затем приходишь в сознание. Ничего не болит, но все неправильно. «Сэр, – обращаешься ты к водителю. – Пожалуйста, сэр». Он смотрит в зеркало заднего вида. Ты не помнишь его лица. Ты так и не вспомнишь его лицо.

Ты спрашиваешь: «Пожалуйста, сэр, не могли бы вы позвонить моей подруге? Кажется, мне что-то подсыпали в напиток». Ты сама не веришь своим словам. Таксист останавливается, вроде бы. Протягивает свой телефон.

Ты набираешь номер Джули, пока он окончательно не исчез из памяти. Мозг торопит: «Быстрее извлекай все цифры, прежде чем я отключусь». Ты думаешь: «Заткнись», тело откликается: «Да, зат…», и все тонет в темноте.

Ты просыпаешься на койке в отделении неотложной помощи, как в медицинском сериале. Над тобой нависает обеспокоенное лицо Джули: «Ты меня слышишь?» Выясняется, что ты какое-то время бодрствовала, просто не помнишь. Вместо воспоминаний – черная дыра. Она никогда не заполнится. В киноленте твоей жизни экран на несколько минут погас. Ты чувствуешь себя ограбленной, как будто у тебя украли нечто ценное.

Руки в перчатках тянут за плечо, вынуждая сесть. Задрать рубашку, чтобы к твоей груди прикрепили электроды. Протянуть руку для анализа крови. «Не надо никаких анализов, – говоришь ты. – Я и в нормальном-то состоянии падаю в обморок, когда у меня берут кровь». Но они настаивают, и чем больше ты отнекиваешься, тем меньше тебя слушают. Тебя привезли без сознания с алкогольным отравлением. Твои слова никого не волнуют. «Я не согласна, – говоришь ты. – Я не даю согласия на эти тесты». Мужчина в халате закатывает глаза.

Ты говоришь Джули, что тебя сейчас вырвет. Из ниоткуда появляется целлофановый пакет, наполовину заполненный: видимо, тебя уже тошнило. Ты выплескиваешь струю желчи. В желудке пусто, но спазмы не прекращаются. Из горла исходят ужасные, сдавленные звуки. Тебя выворачивает с такой силой, что на следующий день болят мышцы пресса.

В перерывах между позывами ты объясняешь, что произошло. В разных формулировках: «Меня одурманили. Мне что-то подмешали. Кто-то подсыпал отраву в мой напиток». Через несколько часов ты готова к выписке, тебе вручают медицинское заключение. Оно гласит, раз и навсегда: «Алкогольная интоксикация». Тебе никто не верит.

Джули вызывает такси. В квартире она говорит, что после душа тебе полегчает. «Смой с себя больницу». Ты моешь тело, но слишком устала, чтобы браться за волосы.

«Завтра, – обещаешь ты Джули. – Я сделаю это завтра».

Голова касается подушки. Здесь есть какое-то противоречие – все как обычно и все из ряда вон. Тебе ужасно повезло, что ты жива. Повезло спать в собственной постели.

Следующий день словно в тумане. Ты просыпаешься с головной болью. Жуешь бейгл. Идешь на прогулку. Огромная пропасть отделяет тебя от окружающего мира. Он рядом, но ты не можешь его потрогать. Ты больше не знаешь, как в нем существовать.

Ты еще не в курсе, что уже никогда не соберешь себя по частям.

Ты еще не в курсе, что это не самая серьезная трагедия твоей жизни.

Вот чего он не ожидал. В тот день в лесу он рассчитывал на внезапность, чтобы тебя потрясла сама мысль, что кто-то захочет нарочно причинить тебе вред.

После происшествия в клубе ты изменилась. К тому времени, когда он тебя нашел, единственное, что от тебя осталось, – умение выживать.

Ты лежишь на холодной и твердой поверхности. Слабый скрежет металла над головой. Затылок горит. Веки тяжелые. Тело – одна большая рана.

Все размыто. Темные стены и еще более темные контуры… Мебель?

Коробки.

Штабеля коробок. Очертания стула. Нечто вроде верстака, доска с инструментами.

Звуки сверху – один голос, затем другой.

Ты в доме. В его недрах.

В подвале, судя по всему.

Ты чуть-чуть меняешь положение тела и морщишься. Все болит.

Но ты жива.

Ты не знаешь, сколько проходит дней. Не знаешь, что он говорит своей дочери. Знать – не твоя забота. Ты так устала от всего. Прикрывать его ложь, подыгрывать.

Наконец-то вы честны друг с другом.

Он входит, не говоря ни слова. Приносит воду, иногда суп. Кормит тебя. Подносит к губам стакан с водой и ложку с куриным бульоном. Поддерживает голову на сгибе локтя. Когда ты глотаешь не в то горло, хлопает тебя по спине между лопатками.

Ты подозреваешь, что именно этого он хочет. Обладать кем-то всецело и абсолютно. Чтобы в нем нуждались, только в нем.

Вероятно, поэтому он передумал. В лесу. Увидел нечто более интересное, чем смерть. Боль и твою бесконечную способность ее чувствовать, демонстрировать. Его привлекает возможность вновь исцелить тебя, при условии, что именно он это сделает.

Пятое правило выживания за пределами сарая: он должен нуждаться в тебе не меньше, чем ты в нем.

Однажды утром, когда Сесилия уходит в школу, он отводит тебя в ванную. Вода каскадом льется на голову, в уши и рот. На языке вкус крови. Он моет мои волосы шампунем, нежно массируя кожу головы. Обжигающая боль. Ты вздрагиваешь, а он говорит: «Не двигайся; я закончу быстрей, если будешь стоять смирно».

Затем тебя тошнит. Он хватает тебя за плечи, наклоняет над унитазом. Одной рукой собирает волосы и держит их, как будто у тебя похмелье, а он друг, или ты больна, а он играет роль твоей матери. Мышцы живота сводит с такой силой, что перехватывает дыхание. Тебя продолжает выворачивать, даже когда ничего не осталось, шумные, болезненные позывы гулко отдаются в унитазе. Ты хватаешь его за руку. Рефлекторно. Не отдавая себе в этом отчета, пока он легонько не сжимает твою руку в ответ.

Вы проходите через все вместе.

Он отводит тебя обратно в спальню, укладывает в постель. Больше никакого деревянного пола. Ты утопаешь в матрасе, простыни мягко касаются щек. Плевать, если одеяло поглотит тебя целиком. Плевать, если рухнет комната. Ты не станешь сопротивляться.

Хватит с тебя борьбы.

Он кладет ладонь на твой лоб. У тебя жар. Перед глазами мутная пелена. Каждый раз при попытке сесть земля под тобой разверзается. Ты говоришь, что тебе нужно показаться врачу, кому угодно. Он просит не паниковать. Все будет хорошо, если ты успокоишься.

В голове раскаленная печь. Ты изранена. Тебе холодно, жутко холодно, даже когда он укрывает тебя новым одеялом. Ты начинаешь себя жалеть. Всхлипывать. Плачешь о себе, о Сесилии, о ее мертвой маме, о женщинах, за которыми он охотится. Печали, одна за другой, наваливаются на тебя. Наконец он спрашивает, в чем дело.

– Твоя жена, – говоришь ты между всхлипами. – Твоя бедная жена.

Единственное, что ты способна выдавить. Он пронзает тебя взглядом.

– Что насчет моей жены?

Ты пытаешься объяснить, увлечь его за собой под накатившую волну боли.

– Такая молодая. Они обе. Твоя жена и дочь. Мне так жаль твою дочь.

Без шуток. Ты ощущаешь ее потерю так же остро, как потерю собственной матери. Она у тебя еще есть? И если она жива, надеется ли до сих пор, что ты тоже жива?

– Рак, – говорит он. – Мерзкая штука.

«Рак? – хочешь сказать ты. – Неужели?»

Ты щуришься сквозь туман лихорадки. Ты думала, не он ли это сделал. Не он ли ее убил. Но он говорит правду. Сейчас вы как никогда близки, как никогда прямолинейны друг с другом.

Он поправляет одеяло у тебя в ногах.

– Порой просто не везет. Она дала ему пинка однажды, но он вернулся пять лет назад.

Ты перестаешь бояться. Тебе надоело рассчитывать, планировать день за днем. Поэтому ты рассказываешь ему. Позже тем вечером, когда он возвращается.

– Ты допустил ошибку. Как-то на днях. Не проверил наручники.

Он сидит на кровати рядом. Вертит в руках флакон с тайленолом.

– Они были открыты, – продолжаешь ты. – К твоему сведению, я могла бы сбежать. Но не сделала этого.

Он откладывает тайленол. Вздыхает – его дыхание щекочет твое лицо, шею, грудь, – наклоняется над тобой и шепчет на ухо:

– Я знаю.

На краткий миг ты видишь яркую вспышку. Мучительная мысль пронзает тебя: входное отверстие, выходное отверстие. Выдергивает из оцепенения. Ломает все твои построения, прямые линии, изгибы и углы падают на землю.

Он не ошибся.

Его слова возвращаются к тебе ночью. «Она дала ему пинка однажды, но он вернулся пять лет назад».

Догадка завладевает тобой, как инфекция.

Пять лет.

Если подумать…

Именно тогда он тебя нашел.

Собирался убить, но не сделал этого.

В его жизни что-то происходило. То, чего он не мог предотвратить.

Смерть нависла над ним, над семьей, которую он создал. И он ничего не мог с этим поделать.

Видимо, тогда он и сорвался.

Ему был необходим контроль. Единственное, что для него важно. Решать, где женщина начинается и где она заканчивается. Решать все – и выходить сухим из воды.

И вот ты. В его машине.

Он собирался тебя убить, но не убил.

Ты ищешь его. Человека, который тебе что-то подмешал. Скорее всего, это «он». Каковы шансы? Ты пробуешь выяснить. Берешь ноутбук и набираешь в поиске «статистика отравлений в баре», «преступники, усыпляющие жертв», «люди, которые одурманивают других людей». Ты не можешь найти то, что нужно. Такие, как ты, не заявляют в полицию.

Под подозрением все вокруг. Парень напротив тебя в кофейне. Инструктор по йоге, водитель автобуса, твои преподаватели.

Ты перестаешь спать по ночам. Каждый вечер около семи над тобой нависает тень. Перед сном ты проверяешь, заперта ли дверь. Потом еще и еще раз. Заглядываешь в шкафы. В ванную. Под кровать. Ты ищешь, ищешь, ищешь угрозу, которая следует за тобой по пятам.

Ты слушаешь истории, подкасты. Читаешь онлайн-обсуждения в поисках ответов. Узнаешь о студентке, которая пошла гулять с друзьями и не вернулась домой. О пропавшей женщине, мужа которой – явного виновника – не поймали. О девушке, исчезнувшей на весенних каникулах. О женщине, которая разбилась на машине и исчезла до прибытия патрульных.

Ты поглощаешь так много историй, что в конце концов они поглотили тебя.

Ты становишься рассеянной. Лекции отходят на второй план. Ты засыпаешь в классе и таращишься в потолок ночью. Твоя успеваемость резко падает. Ты завязываешь с выпивкой. Перестаешь встречаться с друзьями. Перестаешь писать Мэтту, твоему почти бойфренду. Без объяснения причин.

Через некоторое время есть только ты, Джули и призраки. Джули никогда тебя не бросит. «Я беспокоюсь», – говорит она после того, как тебя выгнали с информационного права за то, что ты задремала.

– Я в порядке.

– Естественно, нет, – отвечает она.

– Думаю, мне просто нужен перерыв.

Джули говорит, что это нормально. Поэтому ты берешь паузу. Ставишь в известность своего научного руководителя и ищешь в интернете лес, воздух и тишину. Противоположность городу.

Домик маленький. В деревенском стиле, с одной спальней. Принадлежит европейке, которая – ключевой пункт – установила ставни на все окна. Женщина верит в замки, в надежную систему безопасности. Там тебе ничто не грозит.

Дом со ставнями в двух часах езды от Манхэттена. Ты тратишь на аренду автомобиля остатки скудных сбережений: доходы за четыре года летней подработки и стажировок, где приходилось бегать за кофе и едой для редакторов, которым даже плевать, как тебя зовут. Однажды воскресным вечером ты пакуешь в чемодан кучу легинсов, мягких свитеров и дешевых детективов. Едешь на север штата. Складываешь одежду в комод европейской леди. Наконец выдыхаешь.

Отъезд из города – нечто вроде массажа для мозга. На той неделе ты рано ложишься спать и встаешь с пением птиц. Пытаешься не отстать от учебной программы, но в основном пьешь чай, развлекаешься чтением книг и много спишь. Находишь книгу о природе и берешься изучать птичьи трели. Ты начинаешь верить в новый мир.

Тебе нравится одно место в лесу. Не слишком далеко от главной дороги. Ты ходишь туда по утрам, после восхода солнца, но до того, как начинает припекать.

Это в некотором роде поляна. Лужайка в кольце деревьев. Вокруг все зеленое, затем коричневое, опять зеленое и наконец синее. Там всегда тихо, не считая едва слышных звуков. Ветер шелестит в листве, колышет траву. Дятлы и белки. Птицы, которых ты не можешь идентифицировать, несмотря на все усилия.

Тебе нравится сидеть с закрытыми глазами. Чувствовать сквозь легинсы влажную твердую землю под собой. Выключаться из мира, чтобы стать ближе к нему.

Однажды утром ты идешь домой с поляны. Ты не совсем в лесу, но и не в центре городка. На проселочной дороге. Здесь не слишком оживленно, поэтому тротуара нет. Место, где тебя никто не видит. Если закричать – такое случалось не раз, – никто не услышит.

В этот день по дороге едет машина. С включенной сиреной. При звуках сирены у тебя срабатывает рефлекс: ты думаешь, что человек за рулем при исполнении.

Ты оглядываешься. Машина не полицейская. Белый пикап. Впрочем, полицейские часто так делают – ездят на машинах без опознавательных знаков.

Мужчина за рулем жестом предлагает тебе остановиться на обочине. Ты останавливаешься. Держишься на расстоянии от машины – правило безопасности, заученное с детства.

Мужчина выходит. Ты его оглядываешь. Прикидываешь: друг или враг, союзник или агрессор? Пожать ему руку или броситься наутек?

Он выглядит ухоженным. Улыбается. В уголках глаз морщинки. Белые зубы, парка, джинсы. Волосы аккуратно подстрижены. Руки чистые.

В этот момент ты готова ему довериться. В этот момент ты не боишься.

Мужчина подходит ближе. От него приятно пахнет. Разве может зло приятно пахнуть? Какой дьявол станет пользоваться одеколоном?

Позже тебе на ум приходят плотоядные растения. Как они светятся, привлекая насекомых. Как обманывают жертву дразнящими нектарами, прежде чем полакомиться ею.

Секунду спустя ты видишь пистолет, черный пистолет с черным глушителем. Не только видишь, но и чувствуешь: впервые в жизни оружие впивается тебе в лопатку.

– Не двигайся, – говорит он. – Если попытаешься бежать, я сделаю тебе больно. Понятно?

Ты киваешь: да.

– Бумажник. Телефон.

Послушно отдаешь их. Однажды ты думала о том, что сделала бы при ограблении под дулом пистолета, и решила отдать все в обмен на свою жизнь.

– Оружие? Перцовый баллончик? Нож?

Ты качаешь головой: нет.

– Я проверю, и, если выяснится, что ты солгала, я не обрадуюсь.

Он обыскивает тебя. Ты не шевелишься. Это первое испытание, и ты его прошла. Ты не солгала.

– Украшения?

– Только те, что на мне.

Он ждет, пока ты снимешь колье, и кладет его в карман. В другом измерении на этом все заканчивается. Он возвращается в пикап, а ты медленно отходишь, затем бежишь назад к дому, обратно в большой город. Там находишь людей и рассказываешь о случившемся.

В этом измерении мужчина с оружием бросает твой телефон на землю и разбивает ботинком. Затем машет пистолетом в сторону машины.

– Полезай внутрь.

Вот как твоя жизнь превращается в трагедию, в криминальную историю. Ты ждала чего-то подобного.

Ноги будто из свинца, в груди разливается холод. Ты пролистываешь в голове список возможностей: бежать, кричать, подчиниться. Но больше ничего не происходит. Земля не разверзлась. Ты все та же. Меняется только мир вокруг. Всё, кроме тебя.

Бежать, кричать, подчиниться. О беге не может быть и речи. Возможно, ты быстрее него, но от человека с пистолетом не убежишь. Слишком велик шанс, что поймают. Кричать? Кричи, только если знаешь, что тебя услышат. Вы на тихой дороге, поблизости никого не видно. Ты не кричишь.

Подчиниться. Ты пока не знаешь, что ему нужно. Если подчинишься, есть шанс, что он тебя отпустит.

Ты лезешь в машину.

Он возвращается на водительское сиденье. Движения уверенные, плавные. Спокойная сосредоточенность человека, привыкшего подчинять мир своей воле.

Он прячет пистолет в кобуру на бедре. Ты не смотришь на него в упор: зрительный контакт смерти подобен. Ты уставилась вперед через лобовое стекло, пытаясь сфокусироваться на окружающем ландшафте. На задворках сознания что-то шевелится. Ты кое-что заметила. Всего несколько секунд назад, когда наклонялась, чтобы забраться в машину. Твой взгляд упал на заднее сиденье, и ты увидела… Лопату, веревку, наручники. Рулон мешков для мусора.

Мужчина нажимает кнопку. Замки блокируются.

Остатки надежды умирают.

Он молчит, не отрывая глаз от дороги. Сосредоточенный. Занятый привычными действиями. Человек, которому подобное не впервой.

Ты не можешь бежать, не можешь кричать. Единственное, что тебе остается, – говорить. По крайней мере, ты на это надеешься.

Ты сглатываешь. Ищешь слова, банальные, но личные. Мостик от тебя к нему. Пути отхода под слоем листвы.

– Ты местный?

Единственное, что тебе приходит в голову. Он пропускает вопрос мимо ушей.

Оторвавшись от дороги, ты смотришь на него. Молодой. Привлекательный. Такого легко встретить в продуктовом магазине или у кассы в кофейне.

– Знаешь, не обязательно это делать, – говоришь ты. Он по-прежнему тебя игнорирует. – Посмотри на себя, – продолжаешь ты. Затем робко, едва слышно: – Посмотри на меня.

Никакой реакции.

Ты вспоминаешь истории. Подкасты. Новостные статьи. Заголовки таблоидов, длинные и запутанные, с шокирующими СЛОВАМИ, написанными заглавными буквами. Некоторые истории сопровождались советами. «Покажите похитителю, что вы такой же человек. Зажмите ключи между пальцами и используйте в качестве оружия. Вонзите ему в глаза. Ударьте по носу. По яйцам. Кричите. Не кричите. Ведите себя непредсказуемо. Не ведите себя непредсказуемо».

О чем никогда не говорилось в этих историях: в конце концов, если человек хочет тебя убить, он убьет. Тебе его не переубедить.

Ты смотришь в окно. Думаешь: «Почти. Со мной уже случалось нечто плохое; я боялась, что умру, но не умерла, я почти выжила. Этого просто не должно было произойти».

Ты не хочешь умирать, однако смерть для тебя не пустой звук.

Ты ощущаешь внутренний подъем. Возможно, перестаешь бояться. Возможно, напугана больше, чем когда-либо, и это толкает тебя на безрассудство. Ты продолжаешь говорить. Несешь всякую ерунду, как будто тебе все равно. Разговоры – единственное, что в твоей власти, и ты намерена использовать их по максимуму.

– Прекрасная погода, – говоришь ты. – Я тут на днях смотрела фильм и ждала счастливую развязку, но, увы, не случилось. Вас такое не раздражает?

Он едва заметно приподнимает бровь.

– Я и фильмы-то редко смотрю именно по этой причине, – продолжаешь ты. – Не люблю тратить два-три часа своего времени только на то, чтобы в итоге разочароваться. Или грустить.

Его пальцы стряхивают с руля невидимую соринку.

Длинные пальцы, сильные руки. Плохие новости.

– Заткнись, – говорит он.

«Или? Ты меня убьешь?»

Ты вновь таращишься в окно. Вы едете по незнакомому участку дороги, вокруг, насколько хватает глаз, только деревья и грязь.

И вдруг – олениха. Увидев животное издалека, он замедляется и ждет, пока олениха пересечет дорогу. Ответственный водитель. Недоставало еще разбиться или заглохнуть. Что он тогда сделает? Позвонит в Службу помощи на дороге? И как объяснит дрожащую от страха девушку на пассажирском сиденье и те штуковины – на заднем?

Ты провожаешь олениху взглядом. Она здесь не для того, чтобы тебя спасти. Позади нее черные птицы, не меньше десятка, клюют ствол дерева.

– Воронье, – говоришь ты.

Пикап минует птиц, которые обращают на вас свои глаза-бусинки, будто о чем-то задумавшись.

Он убирает ногу с педали. Машина тормозит. Он поворачивается к тебе и смотрит, в первый раз смотрит по-настоящему.

«Голубые глаза, – думаешь ты. – Какого черта у тебя голубые глаза? Как ты посмел это испохабить?»

– Что ты сказала?

Ты наклоняешь голову в сторону птиц.

– Так называют группу ворон. Как и людей, которые стремятся присвоить чужое.

Его кадык дергается вверх-вниз. Похоже, твои слова для него не пустой звук. Ты не знаешь, хорошо это или плохо. Можно ли извлечь из этого выгоду.

Еще ты не знаешь, что у него есть семья. Дочь и жена, у которой рецидив рака.

Не знаешь, что мужчина рядом с тобой почти ни во что не верит. Впервые с тех пор, как он начал убивать, ему трудно поверить в себя.

Он отворачивается к дороге. Сжимает руль – белые костяшки пальцев на черном полиуретане.

За пределами пикапа взлетает ворона.

Он вновь заводит двигатель. Нажимает на педаль, поворачивает направо. Тормозит. Затем делает разворот через дорогу, в другую сторону, и дает газу. От его маневров тебя кидает и раскачивает на сиденье.

Разворот.

Чертов разворот.

Ты понятия не имеешь, что это значит.

Одной рукой он шарит в бардачке, пока не находит бандану.

– Надень.

Ты не двигаешься.

– На глаза, – нетерпеливо говорит он. – Не вынуждай меня передумать.

Ты завязываешь бандану.

Он едет, едет и едет. Возможно, сорок минут, шестьдесят или двести. Ты слышишь его размеренное дыхание, изредка – вздохи. Пальцы барабанят по рулю. Педали скрипят под ногами.

Несколько рывков, затем бесконечная прямая. Машина сбавляет ход. Ты слышишь тормоза, скрип коробки передач. Двигатель стихает.

К затылку протягивается рука. Бандана соскальзывает. Ты хочешь оглядеться, но он хватает тебя за подбородок, и ты вынуждена смотреть на него.

– Дальше будем двигаться быстро. – Он вновь размахивает пистолетом у тебя перед лицом. – Мы выберемся отсюда и пойдем вместе.

Потом следуют правила.

– Если выкинешь что-нибудь, что угодно, мы вернемся к машине.

Он как будто ждет подтверждения, что до тебя дошло. Ты киваешь. Он выходит из пикапа, берет с заднего сиденья наручники и веревку, вытаскивает тебя с другой стороны.

– Не смотри вокруг, опусти голову.

Его рука с силой сжимается на твоем левом локте – наверняка останутся синяки.

Он уводит тебя от машины по длинной извилистой тропе. Ты украдкой оглядываешься. Уже учишься собирать крохи. Мельком выхватываешь дом и несколько сооружений на участке. Никаких соседей. Сад, прекрасный и ухоженный. Ты хочешь разглядеть все получше, но он идет к своей цели, взбирается на холм. Ведет тебя в сарай.

За вами закрывается дверь. Ты еще не знаешь, но именно тогда все и происходит. Твой мир принимает новую форму.

На данный момент сарай еще не подготовлен. На полу – инструменты, в углу – мешок с удобрениями. Складной стул и стол, стопка журналов – порно или оружие, трудно сказать. Вероятно, и то и другое.

Это его территория. Позже ты узнаешь, что он уже тогда рассматривал слабую, отдаленную, совершенно теоретическую возможность кого-то вроде тебя. Сделал звукоизоляцию. Положил резиновый коврик на пол, прошелся по стенам и заделал герметиком все до последней щели. Однако сарай еще не готов. Ты – не та, кого он собирался оставить. Ты – спонтанное решение, импульсивная покупка.

Он вернется на следующий день и закончит работу. Прибьет цепь к стене. Уберет свои вещи, расчистит пространство. Сделает его твоим. А пока он заводит тебе руки за спину и сковывает наручниками. Обвязывает веревку вокруг лодыжек, затягивает узел на дверной ручке.

– Мне нужно сходить в дом на минутку. Я тут один. Если закричишь, никто, кроме меня, не услышит, а я не обрадуюсь. Поверь.

Ты веришь.

Как только дверь за ним закрывается, ты предпринимаешь попытку. Выкручиваешь запястья, лодыжки, тянешься за инструментами. Но он знает, как надевать наручники. Умеет завязывать узлы. И убирать свои инструменты подальше от женщины, которую только что связал в садовом сарае.

Нужно верить, что тебя будут искать. Твое фото разлетится по соцсетям. Родители и Джули – при мысли о них у тебя перехватывает горло – будут расклеивать плакаты. Давать интервью, молиться о твоем благополучном возвращении.

Нужно верить, что это временно и однажды тебя найдут.

Но ты знаешь то, чего не знает он. То, что играет ему на руку. Любой из твоих знакомых скажет, что ты была сама не своя. Накануне исчезновения стала замкнутой. Засыпала на занятиях. Твоя успеваемость ухудшилась. Ты собрала вещи, уехала из города, который любила, от людей, которых знала.

Родится новая история. Пройдут дни, недели, месяцы. Люди станут говорить это вначале себе, а потом и друг другу: возможно, ты исчезла нарочно. Куда-то уехала и пропала с концами. Прыгнула с обрыва, утонула. Или начала жизнь где-то еще. Может быть, наконец освободилась от своих демонов.

Никто не ждет, что мертвые вернутся к жизни.

Рано или поздно люди перестанут искать. Показывать твое фото. Смирятся с твоим исчезновением. Перестанут рассказывать твою историю, и в конце концов ты останешься единственной, кто ее помнит.

Лихорадка спадает. Тебя больше не тошнит. Он по-прежнему приносит еду, но уже не трясется над тобой. Его интерес гаснет.

Окружающий мир вновь обретает краски. Следы от ушиба на затылке сглаживаются. Раны постепенно заживают. Когда ты просыпаешься, на подушке нет запекшейся крови.

Однажды вечером он приходит с пустыми руками. Пора возвращаться вниз. Ужин на столе.

Ты встаешь. Под ногами бушующее море. Тебя укачивает, как на палубе. Он торопит: давай, давай. Ты опираешься одной рукой о стену. Хочешь сказать: «Не думаю, что готова. Я похудела. У меня ужасная слабость». Но он твердо знает, чего хочет. На ватных ногах ты спускаешься в гостиную.

Она здесь.

Сесилия.

Делает робкую попытку улыбнуться. Должно быть, задается вопросом, в каких вы с ней теперь отношениях. Подозревает, что втянула тебя в неприятности. Наверняка она тоже прекрасно помнит последние минуты перед тем, как в гостиную ворвался отец.

Что он ей сказал? Ты роешься в памяти, выстраивая хронологию событий. Он услышал ее крик. Решил, что дочь напугана или ранена. Хотел как можно скорее оказаться рядом. Поэтому встал между вами. Схватил ее и тебя. Дальнейшее она не видела. Но все же кое-что заметила, и ей необходимо во всем разобраться.

Он скрыл от нее свой гнев. Пытался. Даже если девочка что и почувствовала, очевидно, она уже привыкла – к его темпераменту, непредсказуемым вспышкам. А потом все стихло так же быстро, как началось. Просто нужно переждать, и он станет прежним. Отец, которого она хорошо знает, которому верит.

Сесилия тоже злилась на тебя. До того как он вломился. Теперь девочка пытается загладить вину: улыбка с другого конца стола, словно протянутая рука. Она слишком одинока, чтобы долго злиться.

Но ты не улыбаешься в ответ. Не в силах себя заставить.

Ты могла бы сбежать.

Эта мысль не оставляет тебя, пока ты совершаешь привычные движения. Ты могла бы уйти. Убежать, спастись. Твое тело становилось сильнее. А теперь это…

Ты убедила себя, что не можешь уйти без девочки, но Сесилия не позволила ее спасти. Она все испортила. И ты ее ненавидишь.

Волна неприязни застает тебя врасплох. Ненависть бушует внутри лесным пожаром. Она разгорается все сильнее, и ты боишься, как бы он не заметил. Он сидит рядом с тобой. Неужели не чувствует жар, исходящий от каждого сантиметра твоей кожи?

В голову приходят самые ужасные мысли. Немного странно ненавидеть девочку. В прошлой жизни ты всегда оправдывала женщин и девушек. Взяла себе за правило. Даже когда дело касалось отъявленных негодяек, ты не могла заставить себя присоединиться к травле. Сказать: «Вот гадина, вот мерзавка, вот шлюха драная». В этих словах было нечто грязное. Ты не хотела, чтобы они слетали с твоего языка.

Теперь перед тобой его дочь. Ты бы сбежала отсюда, если б не она. Вышла бы из дома. Завела пикап. Он услышал бы шум двигателя, но слишком поздно. Ты бы ехала и ехала, пока не нашла круглосуточный магазин, заправку, что угодно, место с камерами наблюдения и свидетелями…

За обеденным столом Сесилия тянется за солонкой. Та всего в паре дюймов слева от твоей руки, но ты не двигаешься. Она не смеет попросить. Есть показательная жестокость, а есть небольшие действия, недоказуемые, настолько несущественные, что, заостри она на этом внимание, выставила бы себя чокнутой. Мнительной. Зацикленной на своей персоне. Однако вы обе знаете, и тебе приятно заставлять ее чувствовать себя маленькой девочкой, приятно показывать, как сильно она тебя разочаровала, как мало для тебя значит.

Сесилия встает за солью, не поднимая глаз.

Ты смотришь в тарелку с супом. Отдавая себе отчет в том, что сейчас похожа на ее отца. Что некая часть тебя иногда получает удовольствие, причиняя боль другим.

Ты никогда не говорила, что идеальна.

Какое-то время Сесилия болтает ложкой в супе, затем наконец откладывает ее, поворачивается к отцу и спрашивает, можно ли вернуться в комнату. Она не голодна. Неважно себя чувствует. Он кивает. Ты смотришь, как девочка поднимается по лестнице, тяжело переставляя ноги. Сегодня никакого кино. Никакого дивана. Никакой несчастной любви.

Стены смыкаются вокруг тебя, как волчий капкан. В данной истории, с данной точки зрения, в роли волка выступаешь ты.

Ночью ты не спишь. Твой гнев оборачивается против тебя.

Ты решила, что не можешь уйти без нее. Отвлеклась. Предала всех, кого оставила в прошлой жизни. Мать. Отца. Брата. Джули. Мэтта. Для них ты один большой вопросительный знак, и у тебя был шанс положить этому конец. Сомнениям, неизвестности. Свободному месту за столом, пустому месту под елкой.

Вероятно, они нашли способ жить дальше. Жизнь нельзя поставить на паузу. Но это наверняка по-прежнему их тяготит. Из ниоткуда возникают мысли. Жарким утром в понедельник, пока они ждут на светофоре, чтобы перейти улицу напротив офиса. Субботним вечером в кино, когда погружают пальцы в ведерко с маслянистым попкорном. Они живут своей жизнью, наслаждаются отведенным им временем, но их всегда гложет вопрос: что с ней случилось?

Наверное, они считают тебя мертвой. Думают, ты сама дошла до этого. Всякий раз от подобной мысли тебя разрывает безмолвный крик. Условно говоря, они совсем рядом – на одной планете, в одной стране, в одной реальности. И все равно ты пропала. Натворила дел. Ты – Улисс. Отправилась в путешествие и теперь не можешь вернуться домой.

Прямо сейчас ты могла бы рассказывать им правду. Они бы не поняли – не всё и не сразу. Тебе известно, как это бывает. Ты читала статьи и книги. Смотрела фильмы. Ты знаешь, что вернуться к обычной жизни нелегко. Люди задают неправильные вопросы. Они даже не представляют. Но хотя бы стараются.

Вы могли бы справляться с этим вместе, прямо сейчас, если б не девочка. Если б не ты и твое сердце. Размякшее, глупое сердце, которое после всего – после пяти лет – увидело девочку и сказало: «Мы без нее не уйдем».

На следующий вечер он опять ведет тебя вниз. Слова обрушиваются на тебя за столом. Два слова, которых он никогда не говорил.

Он садится и снова встает, вынимает из заднего кармана джинсов конверт и бросает на стол.

Ты шаришь по бумаге глазами. Уже через секунду он осознает ошибку – возможно, не думал, что ты осмелишься, или забыл, или считал тебя все еще слишком медлительной после полученных травм. Хватает конверт и запихивает в передний карман.

Ты не разглядела адрес, название города. Зато увидела кое-что другое.

Новая информация наполняет твой мозг, будто вода из пожарного гидранта. Целый мир для освоения. Имя.

Эйдан Томас.

Он никогда не говорил. Ты никогда не спрашивала. Само собой, он не хотел говорить. Какой толк от имени в сарае? Но сейчас… Сейчас ты в доме, и у человека, который тебя держит, есть имя.

Эйдан Томас.

Позже, в темноте, ты беззвучно повторяешь по слогам: Эй-дан То-мас. Э-й-д-а-н-Т-о-м-а-с. Пробуешь на слух. Постукиваешь пальцами по полу – один раз на каждую букву. Начало и конец. Рождение и смерть. Последнее слово мифа. Первое слово реальной истории.

В прошлой жизни, в пору болезненного увлечения историями о преступлениях, ты слушала подкасты и рыскала по интернет-форумам, собирая подробности, теории, прозвища. Ты знала об Убийце из Золотого штата. Унабомбере. Сыне Сэма. Мрачном Соне, Убийце с Грин-Ривер, Мяснике-пекаре. Всегда одно и то же: мужчины без имен, без лиц. Пока их не ловили. Пока они не обретали имена, профессии, биографии. Пока копы не вручали им для фотографии доску с датой и местом съемки.

Имя – первое, что связывало их с реальностью.

Ты держишься за два слова, десять букв, как за спасательный круг. Эйдан Томас.

Человек в сарае начинался и заканчивался с тобой. Но уже много лет Эйдан Томас существует без тебя. На кредитных картах, в налоговых декларациях и карточках социального страхования. В свидетельствах о браке и о рождении дочери. В мире, не имеющем к тебе никакого отношения.

Однажды Эйдан Томас вновь будет существовать без тебя.

На следующий день после крика я написала Эйдану: «Надеюсь, всё в порядке». Помедлив, добавила «:)». Так у нас заведено. Мы целуемся. Касаемся друг друга. Обмениваемся секретными подарками. Ставим смайлики в конце сообщений.

Сунув мобильник в карман фартука, я всю смену ждала, когда он завибрирует. Ничего. Я вела с собой торг: вот сделаю один напиток, и он ответит. Ладно, два напитка. Пять. Если возьму туалетный перерыв, все обнулится и он ответит. Если перестану заглядывать в телефон хотя бы в течение пяти минут. Ладно, десяти. Если выключу телефон и снова включу.

Эйдан не ответил.

Он всегда отвечает.

С мужчинами такое случается, сказала я себе. С людьми вообще. Он занят. Работает. Возможно, обрыв на линии электропередачи. Сотни людей в соседнем городе без электричества, а я беспокоюсь из-за сообщения… Или он понадобился дочери. Может, она заболела. Может, он заболел. Люди порой не отвечают на сообщения, ничего страшного. Просто жизнь идет своим чередом.

Но не в его случае. С ним все по-особенному.

Прошла почти неделя. Я не видела Эйдана ни в ресторане, ни в городе.

Я знаю, что произошло. Его руки на моей коже, дыхание на моих губах. Холодная серебряная цепочка на моей шее. Его подарок. Он реален. У меня есть доказательство.

Вечерняя смена. Четверг. Я высматриваю Эйдана. Он появится в любую секунду. Улыбнется с другого конца зала, рассеяв мои тревоги. Даст правдоподобное объяснение. Даже не придется спрашивать. «Ты не поверишь, что произошло, – скажет он. – Мой пикап сломался. У меня украли телефон. Он сломался. Упал в унитаз. Ты, случайно, не писа́ла?»

Хлопает дверь. Это судья Бирн. Миссис Купер. Мой бывший школьный учитель. Все, кроме него. В ресторане чертовски многолюдно, и я говорю себе, что, по крайней мере, чем меньше торчу в телефоне, тем быстрее тот загудит.

Он не гудит.

Эрик везет нас домой. Поправляя зеркало заднего вида, ловит мой взгляд.

– В чем дело, малышка? Ты весь вечер молчишь.

– Просто устала.

Я одариваю его сдержанной улыбкой и подношу к щеке тыльную сторону ладони, изображая спящего. Кивнув, он переводит взгляд на дорогу.

Я прислоняюсь лбом к стеклу. От холода немеет кожа, и я давлю еще сильнее, с радостью принимая боль и опустошение, которое наступает следом.

Мы в паре улиц от дома Эйдана. Как бы хотелось попросить Эрика, чтобы он ехал туда и высадил меня… Я постучу или позвоню в дверь. Эйдан отодвинет штору, выглянет наружу, просияет: «Я так рад, что ты пришла!» Он обнимет меня, и я вдохну его запах, ощущая ликование каждой клеточкой…

Дома говорю Эрику и Юванде, что иду спать. «Это из-за праздников. Из-за всей этой кутерьмы я как выжатый лимон. Больше похоже на кошмар перед Рождеством, да?»

Под одеялом достаю телефон. По-прежнему ничего. Со вздохом бросаю мобильник на матрас, затем снова беру и читаю последнее сообщение Эйдана: «ОК. Жди на месте. Я выйду. Сесилия спит, не хочу ее разбудить. Первый День благодарения без мамы, сама понимаешь».

Не самое лучшее из нашей переписки. Тут нет «:)», «Спокойной ночи», «Доброе утро» или «Сегодня буду думать о тебе». Нет «Надеюсь, смена прошла удачно», «Надеюсь, тебе приснятся сладкие сны», «Надеюсь, у тебя все хорошо».

Я прокручиваю переписку вплоть до первого сообщения: «Приветик! Это Эмили. Еще раз спасибо за помощь». До разговоров о краснохвостых ястребах и кошмарах с закрытыми дверями и темными коридорами.

Они реальны. Всё здесь, вся наша история. Я ему нравлюсь. Он впустил меня в свою жизнь, даже когда в его жизни было не все спокойно.

Знаю, я могла бы написать ему. Необязательно ждать, пока он выйдет на связь. Я пыталась, но каждая попытка составить идеальное сообщение заканчивалась тем, что я нажимала клавишу удаления. «Как де…» Удалить. «Просто хотела убедиться, что все…» Удалить. «Не хочу надоедать, просто надеюсь, что…» Удалить, удалить, удалить.

Я подношу руку к серебряному колье, зажимаю кулон в кулаке и держу, пока металл не нагревается от тепла кожи.

Мне это не привиделось. Я жила этим. Он подарил мне все это, никто его не вынуждал. Он поступал так, потому что хотел. Потому что я ему нравлюсь.

Пятница в «Волосатом пауке». Я заставляю себя пойти. Ради команды. Как будто им есть дело.

Эйдан по-прежнему молчит.

Если б он нарочно хотел свести меня с ума, лучшего способа не придумаешь.

Сегодня только один стаканчик – нет настроения, да и Эрик захотел посидеть подольше, так что я села за руль сама.

На обратном пути к «Цивику» – галлюцинация.

И все же, клянусь, я его вижу. Белый пикап, припаркованный в конце переулка, слабо поблескивающий сквозь кусты возле «Волосатого паука».

Я оглядываюсь на вход в бар.

Эйдана здесь нет. Вокруг никого.

Я завожу «Хонду», поправляю зеркала, трогаюсь с места и…

Он исчез.

Пикапа больше нет.

Чувствуя напряжение в плечах, я смотрю в окна. Кручу головой, как на шарнире. Вглядываюсь в кусты. Ничего.

Что за?..

Как будто он увидел то, что хотел, и уехал. Я смеюсь про себя, над собой. Какая-то нелепица, однако именно так все и выглядит.

Словно он дождался меня – и тотчас уехал.

Ты привыкаешь к бушующему в груди пламени, которое сжигает весь кислород. Оно поглощает тебя. Поглотит всех вас – тебя, его, девочку, – если не возьмешь над ним верх. Ты рискуешь наделать ошибок. Если он тебя чему-то и научил, так это тому, что ослепленные пламенем люди совершают ошибки.

Шестое правило выживания за пределами сарая: не позволяй себе сгореть дотла.

За ужином ты слышишь звук. Он замечает первым, неизменно чуткий к своему окружению, его глаза и уши всегда начеку. Затем улавливаешь и ты, а потом Сесилия. Вы втроем озадаченно поворачиваете головы к задней двери, за которой что-то – кто-то – скулит и скребется.

Девочка указывает в направлении источника звука.

– Это снаружи.

– Наверное, собака, – говорит он.

Качнув головой, Сесилия встает. Двумя пальцами отодвигает штору.

– Сесилия, не…

Прежде чем он успевает приказать ей вернуться на место, девочка уже у двери, поворачивает ручку. На краткий миг есть только ты, он, открытая дверь и порыв холодного ветра между вами. Ты ловишь его взгляд. «Ой, перестань, – вертится у тебя на языке. – Ты серьезно думаешь, что я сбегу? Отсюда? Сейчас? У меня на затылке до сих пор толстый рубец. Я еще не забыла, что ты сделал со мной в прошлый раз».

Сесилия возвращается. Ты втягиваешь воздух. Рубашка девочки в крови. На вытянутых перед собой руках она держит дрожащую черную массу.

Ее отец отшатывается.

– Сесилия, какого х… – Тут он вспоминает, что не ругается – по крайней мере, на людях (ты не в счет) и уж точно не в присутствии ребенка. – Что ты делаешь?

Девочка приседает и осторожно кладет черный шерстяной клубок на кухонный пол. Это собака. Изувеченная собака с большой открытой раной на левой лапе, кровь хлещет на плитку.

У тебя пылает лицо. Немеют пальцы. Раньше ты любила собак. В детстве у тебя был пес – помесь ньюфа и бернского зенненхунда. Просто огромный. Гора любви и слюней.

Эта собака маленькая. Если б она могла держаться на лапах, то была бы около фута в высоту. Ты различаешь заостренные уши, вытянутую морду. Маленький терьер тяжело дышит, большие карие глаза мечутся по кухне.

– Сесилия, дверь.

Он вскакивает, чтобы закрыть. Его первоочередная задача – в любой ситуации – отгородить тебя от мира. Затем он становится на колени рядом с дочерью, склонившейся над собакой.

Девочка смотрит на него взглядом маленького ребенка. В округлившихся глазах безграничная вера в способность отца все исправить.

– Мы должны ей помочь, – говорит она.

Ты тоже подходишь с другой стороны кухонного стола. Он вскидывает бровь – мол, «дальше не двигайся».

Ты скрещиваешь руки на груди. Сесилия продолжает:

– Надо ей помочь. Наверное, ее сбили и бросили на обочине. – Электрическая вспышка у тебя в мозгу. Шоссе? Голос Сесилии дрожит: – Ну давай же. Наверное, она прошла несколько миль, чтобы добраться сюда. Мы должны что-то сделать.

Мили. Сколько? Пять? Десять? Тринадцать? Пешком? Или в беговом темпе?

Справа от тебя вздыхает отец, зажимая виски большим и средним пальцами.

– Я не уверен, что в наших силах что-то сделать.

Сесилия трясет головой.

– Мы можем ей помочь. Отвезти к ветеринару. У нее нет ошейника. – Снова дрожь в голосе: – Она никому не нужна. Нельзя оставлять беднягу в таком состоянии.

Он трет ладонью лицо. Собака все еще истекает кровью, часть которой попадает на подошвы его ботинок. Он отмоет их позже. У него наверняка хорошо получается стирать кровь с одежды, с кожи, с каждого миллиметра своего тела. А как иначе.

– Сесилия.

Он смотрит на собаку. Так все и начинается. С ему подобными. Ты слышала в детстве по телевизору и позже – в подкастах. Все начинается с малых лет, иногда в подростковом возрасте. Где-то между детством и взрослой жизнью. Ребенок держит бабочек в коробке без воздуха. Пропадают домашние питомцы. Белок находят мертвыми у подножия дерева. Вот как они практикуются. Пробуют воду, нащупывая глубину тьмы.

– Слишком поздно, – говорит он.

Девочка возражает, что еще не поздно, собака еще дышит. Но он не слушает. Он встает, кладет руку на пояс. Только теперь ты замечаешь пистолет в кобуре. Обычно он не носит его дома. Должно быть, новая мера предосторожности, на которую его толкнуло происшествие в гостиной.

Сесилия поднимает глаза.

– Что ты делаешь?

Тот же вопрос застрял у тебя в горле. Он ведь не думает сделать это? Перед тобой еще ладно. Но перед своим ребенком?

Его пальцы сжимаются на пистолете. Каждый мускул в твоем теле натянут как струна.

– Иногда это самое гуманное, – говорит он. – Собака мучается. Ничего не поделаешь.

Девочка кладет руки на животное, голыми ладонями зажимая рану. Крови море – под пальцами, на руках до самых локтей.

– Она до сих пор дышит, – говорит Сесилия. Словно в подтверждение, грудная клетка собаки поднимается. – Пожалуйста, папа. Пожалуйста.

По щеке катится слеза. Она тут же ее вытирает. Кровь в уголке глаза, кровь на подбородке.

Он снова вздыхает, держа руку на пистолете.

– Я хочу этого не больше, чем ты. Но так бывает, когда животное ранено. И хотя все выглядит иначе, это милосердный поступок. – Он становится на колени рядом с дочерью. – Давай я вынесу ее наружу.

Неужели это действительно произойдет? И ты позволишь? Будешь смотреть, как собаку – милую собаку с круглым животом, белыми зубами и крошечными лапками – застрелят?

Сесилия снова берет животное. Щенок взвизгивает, словно умоляя тебя вмешаться.

– Положи его, Сесилия, – говорит он тихо.

Тот же приглушенный голос, почти похожий на урчание, который ты слышала в день похищения.

Именно эта мысль подталкивает тебя к действию: возможно, происходящее – во многом – похоже на то, что он чувствовал, когда собирался убить тебя.

– Она еще дышит.

Резкий поворот головы в твою сторону и пристальный взгляд, мол, «как ты посмела открыть рот?». Ты пожимаешь плечами: «Что я такого сказала?» Он возится с кобурой.

Ты продолжаешь:

– Она еще жива.

Сесилия смотрит на тебя. Ваши взгляды встретились впервые с того вечера в гостиной. С тех пор, как ты пыталась ее спасти, а она ответила криком. У тебя перехватывает горло при виде девочки – непримиримой, испуганной и решительной. Противостоящей воле отца.

Из глубины живота поднимается стыд, густой и горячий. Ты забыла. Ослепленная ненавистью и презрением, забыла все, что знала о ней и ее отце. Шаги в коридоре по ночам. Железную хватку, в которой он держит дочь. Все, что он делает, все, что скрывает от нее.

И вот она сидит на кухонной плитке с окровавленной собакой на руках. Ей тринадцать. Милая и добрая, она хочет спасти животное. Ее мама умерла всего несколько месяцев назад, жизнь перевернулась с ног на голову, а девочка все еще стремится творить добро. Возможно, ей необходимо кого-то любить. Она одинока. Тебе это известно. Возможно, ей нужен компаньон. Который ответит взаимностью. Который не причинит вреда.

Ты делаешь шаг вперед, вклиниваясь между Сесилией и ее отцом. Ваши взгляды скрещиваются. «Не делай резких движений». Ты опускаешься, чтобы поближе рассмотреть рану. Выглядит паршиво. Переживет ли собака такую кровопотерю? Ты не уверена. Но попробовать стоит.

Что-то вспыхивает внутри. Ты отчаянно нуждаешься в возможности возрождения. В доказательстве того, что в этих стенах раненые могут вернуться к жизни.

Шестеренки в голове бешено вращаются, пытаясь обернуть ситуацию в его пользу.

– Ты мог бы ей помочь, – говоришь ты.

Он уставился на тебя. Думает, что ты ведешь себя вызывающе, безрассудно. Но у тебя есть план.

– Разве тебя не учили, что делать в таких ситуациях? – продолжаешь ты.

Он хмурится. Ты вот-вот лишишь его удовольствия. Слева оживляется Сесилия. Широко распахнув глаза, она смотрит на отца.

– Точно, папа. Когда ты служил в морской пехоте!

Он скептически закатывает глаза.

Как можно осторожнее ловишь его взгляд, затем наклоняешь голову в сторону дочери, переводишь глаза на собаку и снова на него. «Это твой шанс, – молча говоришь ты. – Помнишь ссоры за обеденным столом и яростный топот по лестнице? Твоя малышка растет, но ты все еще жаждешь выглядеть героем в ее глазах… Спаси собаку. Будь героем. Сделай это не ради нее. Не ради собаки. Ради себя».

Он наклоняется – неужели? – и свободной рукой открывает шкафчик под раковиной. Роется внутри, достает аптечку. Затем жестом просит Сесилию положить собаку обратно на пол и убирает руку с кобуры. Девочка опускает животное. Точными быстрыми движениями отец открывает аптечку и достает флакон с дезинфицирующим средством. Толкает твою ногу.

– Положи одну руку ей под челюсть. Другую на бедро. Следи, чтобы она не двигалась. – На секунду замешкавшись, ты делаешь, как велено. Он встряхивает флакон. – Следи, чтобы она меня не укусила.

«А хотелось бы», – думаешь ты, но держишь язык за зубами ради собаки, ради Сесилии, ради себя, ради вас троих. Его пальцы слегка дрожат, когда он брызгает на рану и, морщась, прикладывает компресс к разорванной плоти.

– Положи руку сюда.

Ты зажимаешь рану. Вы втроем ждете остановки кровотечения. Сесилия жестом предлагает помочь, но он велит ей держаться подальше.

Силой воли ты заставляешь собаку ожить под твоими ладонями, убеждаешь себя, что способна творить чудеса. Девочка наблюдает. Ты не позволишь собаке умереть у нее на глазах. Ты больше никогда ее не подведешь.

Кровотечение замедляется. Вы ждете еще немного. Когда кровь почти остановилась, отец накладывает повязку. Собака тяжело дышит. Ей больно, конечно, зато она жива. Жива.

Сесилия вызывается принести снизу старую подушку, чтобы сделать из нее лежанку. Отец велит девочке оставаться на месте – он сам сходит.

Вниз.

Куда он отнес тебя после леса. Где он держит инструменты. Судя по тому, как быстро он вскакивает на ноги, ему совсем не улыбается, чтобы дочь туда ходила.

Ты остаешься на кухне с его ребенком, вы вдвоем склоняетесь над собакой. Сесилия смотрит на тебя и кусает губу, будто хочет что-то сказать, но не знает как. Не успеваешь ты сформулировать собственные мысли, возвращается отец с неким подобием старой диванной подушки, которую кладет на пол в углу кухни. Сесилия вновь берет собаку и осторожно переносит на лежанку. Животное издает стон, затем долгий выдох и наконец затихает, положив морду между передними лапами.

Он вздыхает.

– Посмотрим, доживет ли она до утра.

Сесилия протягивает руку, чтобы погладить собаку по голове, но передумывает.

– Мы могли бы… – начинает она.

Остальная часть фразы остается невысказанной. Вероятно, девочка хотела предложить отвезти собаку к ветеринару, раз уж кровотечение остановилось. Посмотреть, сможет ли что-то сделать настоящий профессионал. Как минимум наложить швы. Но она знает своего отца. Знает, что лучше довольствоваться маленькой победой.

Он встает, кладет дезинфицирующее средство и остатки марли обратно в аптечку и начинает прибирать в кухне.

За его спиной рука Сесилии ложится на твою. Ты задерживаешь дыхание. Она легонько сжимает тебе пальцы. «Спасибо». Безмолвный жест, громкий, как грохот барабана. «Спасибо».

Ты ждешь, пока отец переключит свое внимание на швабру и ведро. Сосредоточенный и деловитый, небрежно стирающий кровь с кухонного пола.

На запястье Сесилии слабо бьется жилка. Ты замираешь на несколько секунд, затем сжимаешь ее пальцы в ответ.

Он входит в комнату, расстегивает наручники и говорит:

– Идем.

– Что?

Он поторапливает тебя взмахом руки.

– Шевелись, у меня мало времени.

Ты встаешь, медленно, на случай если что-то неправильно поняла. Но он не выходит из себя. Наоборот, хочет, чтобы ты шагала быстрее. Тянет за запястье, подгоняет на лестнице.

Середина дня. Понедельник. Сесилия в школе. Он должен быть на работе. Ты не ожидала его возвращения как минимум до ужина.

Собака. Ему пришлось вернуться, чтобы ее проверить. И заодно он решил сделать… что бы то ни было.

Он приподнимает свитер, показывает пистолет в кобуре. Ждет, пока ты кивнешь, затем открывает дверь.

– В машину.

Он все держит под наблюдением – тебя, пикап, окрестности, деревья, дома и птиц. Его рука плотно обхватывает твое плечо. Он ведет тебя к машине, открывает и закрывает пассажирскую дверцу, бежит на сторону водителя. Когда вы оба оказываетесь внутри, ты буквально чувствуешь, как в воздухе спадает напряжение.

– Что происходит?

Он цокает языком, будто ответ очевиден.

– Мы прокатимся.

У тебя сводит живот. Ты понятия не имеешь, что это значит. Он поворачивает ключ в замке зажигания и сосредоточенно выруливает с подъездной дорожки. По его лицу нельзя ничего прочесть.

Проклятье.

Он не приказывает закрыть глаза. Когда машина выезжает на дорогу – проселочная дорога, по обеим сторонам деревья и дома, настоящие дома, черт бы их побрал, но никого не видно, – ты спрашиваешь:

– Мне можно… смотреть?

– Делай что хочешь, – говорит он. Самая большая гребаная ложь, которая когда-либо слетала с его языка.

Ты не отрываешь глаз от окна. Запоминаешь подсказки. Все – каждый листок, каждый дом – жизненно важно. С того вечера в гостиной умственные усилия сродни вращению педалей по сухому рису: не за что уцепиться, ты проскальзываешь, но не сдаешься.

Нельзя сдаваться.

Он едет медленно, минуя дом за домом. Местность представляет собой жилую застройку, в противоположность его бывшим владениям – большому участку в лесу, спрятанному от чужих глаз.

Открытая, навязчивая среда обитания для него неестественна. Посади такого человека в подобное место, и он превратится в пороховую бочку.

Вокруг деревья и линии электропередачи, ничего особенного. В палисадниках перед домами никого. Взрослые на работе, дети в школе. Вы проезжаете стадо коров справа. В нескольких футах дальше – реклама мясного завода «Братья Мясники». Рядом с рекламным щитом – старый колодец, ржавый, жуткий. Колодец из старых сказок.

Сосредоточься.

До сих пор он дважды свернул налево, затем направо. Дважды налево и направо. Ты сохраняешь эту информацию, как игровой чит-код. Налево, налево, направо и прямиком мимо стада «Братьев Мясников».

Слева мини-отель. Справа библиотека. И вдруг – открытый, доступный, бери-не-хочу – центр города прямо перед тобой.

Должно быть, у тебя галлюцинации.

Он едет по главной улице. От окружающего изобилия разбегаются глаза: закусочная, книжный магазин, кофейня, пекарня, винный магазин, парикмахерская, студия йоги, аптека. За углом – ресторан под названием «Амандин». Закрыт. Рестораны, как ты помнишь, часто не работают по понедельникам.

Все выглядит таким нормальным, будто можно выйти из машины и чем-нибудь заняться – взять латте, посетить урок виньясы, купить новую помаду.

Ты поворачиваешься к нему. Его глаза, прозрачные в лучах зимнего солнца, поблескивают. Ладони управляются с рулем. Руки в положении десять и два. На заднем плане книжный магазин. Так просто. Парень едет по делам. Папа в городе. Уважаемый человек, респектабельный житель респектабельного города.

Он останавливается у пекарни. Паркуется за серебристым «БМВ», оставляет двигатель работать на холостом ходу. Спрашивает:

– Ну, как тебе?

Ты понятия не имеешь, чего он ждет. Робко косишься в сторону. Разве он не должен волноваться? Вдруг тебя кто-то увидит? В любую секунду. Он пять лет скрывал тебя, опускал шторы, запирал двери… Что он задумал?

– Здесь… мило, – осторожно говоришь ты.

Негромкий смешок.

– Подходящее слово. Люди здесь тоже милые. – Он выглядывает из окна. – Кстати о…

Ты следишь за его взглядом. Из пекарни выходит мужчина: голова втянута в плечи, серая куртка, бумажный пакет под мышкой. Заметив пикап, мужчина меняет маршрут.

Он направляется к вам.

Когда он подходит ближе, ты отмечаешь детали: редеющие волосы, коричневые пятна у основания черепа, серебряное кольцо на безымянном пальце левой руки. Ты жадно ловишь каждую мелочь, очарованная его совершенно банальной наружностью. Всему виной пять лет заточения.

Мужчина машет вам рукой.

– Эйдан!

Вот, сейчас. Он вытащит пистолет, и человеку в серой куртке придет конец. Ты вцепляешься в сиденье. Стискиваешь челюсти, зубовный скрежет эхом отдается в мозгу.

Звук справа. Ты опасливо скашиваешь глаза.

Стекло с пассажирской стороны опускается. Что, черт возьми, происходит?

– Добрый день, судья.

Голос сердечный, вежливый, приторно-сладкий. На лице простое, искреннее удовольствие от встречи со старым приятелем на улице.

Твое стекло опущено до конца. Мужчина в серой куртке прислоняется к машине и опять здоровается.

– Как жизнь? – спрашивает он. – Сегодня отдыхаешь?

Человек слева от тебя смеется, постукивая пальцами по рулю.

– Временно. Вы ведь в курсе, как оно бывает… Босс никогда не отпускает меня надолго.

Мужчина усмехается в ответ.

– Конечно, а то я не знаю… Зови меня Фрэнсис. Я сто раз говорил, не нужно формальностей.

– Если настаиваете. – Затем шутливым тоном: – Судья.

Стараясь не вызвать подозрений, ты поднимаешь взгляд на мужчину в серой куртке и пристально смотришь на него. Глаза слезятся. Лицо горит. «Посмотри на меня. Услышь мои мысли. Посмотри на меня, чертов кретин. Тебе известно, кто я?»

Наверняка твое фото мелькало всюду. После того как он тебя похитил. Это произошло в другом месте, но не слишком далеко. Будь ты судьей в соседнем городе, неужели не знал бы? Не запомнил? Разве лица пропавших без вести не отпечатались бы у тебя в мозгу навечно?

Мужчина останавливает на тебе взгляд. Наконец-то. Несколько мгновений ты веришь, что он тебя узнал. Этот человек тебя спасет. Затем он обращает взор в сторону водительского сиденья, приподняв брови в немом вопросе: «А это?..»

Ты хочешь выкрикнуть правильный ответ, свое имя, но ничего не выходит. Мозг тяжелый, как гиря.

На мое левое плечо ложится рука.

– Моя кузина. Приехала в гости на праздники.

В свой первый день в доме ты увидела женщину в зеркале ванной. Совсем на тебя не похожую. Белые пряди в волосах, впалые щеки. На пять лет старше. Без макияжа. Раньше ты накладывала много косметики. Подводку для глаз, тональный крем, помаду. А теперь посмотри на себя. Кто тебя узнает, за исключением матери и отца, высматривающих твое лицо в каждой незнакомке на улице?

Ты не способна произнести свое чертово имя. Даже у себя в голове.

Судья одобрительно кивает и поворачивается к тебе.

– Вы откуда?

Язык прилипает к нёбу. Солгать? Назвать случайное место? Что делать, если у судьи возникнут дополнительные вопросы? Или сказать правду? Заронить семя, назвать город, из которого тебя похитили?

Прежде чем ты успеваешь принять решение, за тебя отвечает мужчина на водительском сиденье:

– Рейфорд, Флорида. К северу от Гейнсвилля. Вся семья оттуда родом.

Судья отпускает шутку, что-то насчет погоды: мол, надоело флоридское солнце?

Ты думаешь: Рейфорд, Флорида. Как легко это слетело с его языка… Что говорят об искусных лжецах? Что они прикрывают каждую ложь тонким слоем правды?

Наверное, он сам оттуда. Рейфорд, Флорида. Ты представляешь себе мальчика, пекущегося на солнце: волосы вьются от влажности воздуха, рубашка прилипла к телу. Комары, детеныши аллигаторов и узловатые дубы. В голове у него сгущаются тучи.

Судья постукивает по автомобилю с твоей стороны.

– Ну, не буду вас задерживать. – Он кивает тебе. – Приятно было познакомиться. Надеюсь, вам здесь понравится. Извиняюсь за лютый холод. Это местная особенность.

В воздухе повисает тишина. Наконец ты вспоминаешь, как надо вести себя при подобных разговорах. Улыбаешься мужчине. Выдавливаешь «спасибо». Слово обжигает язык.

«Вы меня не узнаете? Неужели правда можно вот так исчезнуть из мира, словно кануть под лед замерзшего озера, и никто даже не подумает тебя искать?»

Стекло с пассажирской стороны поднимается. Он наблюдает, как судья бежит обратно к своей машине, затем выезжает на дорогу. Затем, помахав приятелю в последний раз, поворачивает из города.

Ты молчишь, пока пейзаж вновь не сменяется на деревья и линии электропередачи. Скорбишь об упущенной возможности. О мужчине, который мог бы тебя спасти. О той, кем ты была раньше, кого перестали искать.

– Приятный человек этот судья. – Он выставил локоть в окно с водительской стороны, кисть висит в воздухе, другая на руле. – Здесь все такие. Очень приятные люди. Очень доверчивые.

Он смотрит на часы на приборной панели. У тебя в мозгу кусочки пазла встают на свои места: вот чего он хотел. Столкнуться с судьей. Знал, когда и где его можно встретить. Осталось лишь оказаться там в нужное время.

Он улыбается без особой на то причины, делает долгий спокойный вдох. Человек, чей план только что отлично сработал.

Он хотел, чтобы ты убедилась: тюрьма, которую он для тебя построил, состоит не из стен, крыш или камер. Это созданный им мир, из которого ты исчезла.

Я говорю себе, что не задержусь. Только гляну.

Еду туда после смены. Повторяю для Эрика и Юванды прежнее оправдание насчет аптеки. Им известно, что я лгу. Но они хорошие друзья и дают мне свободу, когда я в ней нуждаюсь.

Ненавижу им врать. У меня ужасно выходит. Однако выбора нет.

Когда я приезжаю, машина Эйдана стоит на подъездной дорожке. Он здесь. Прямо здесь.

Я веду наблюдение с дороги, с расстояния примерно в сотню футов, укрывшись за деревьями и высокими сорняками. Что я сделаю, если он меня увидит? Наверное, скажу, что машина заглохла и я собиралась позвать на помощь. Он попросит меня ждать на месте, побежит к дому и вернется с парой аккумуляторных кабелей.

Еще не катастрофа, если он меня увидит.

Однако я глушу двигатель. Фары тоже. Шторы в доме задернуты, но свет горит внизу и в двух комнатах наверху.

Представляю Эйдана в гостиной, с книгой или за просмотром телевизора. Возможно, он листает старые фотографии жены в телефоне, обещая себе, что пойдет спать после следующей, а затем еще одной.

Я откидываюсь на спинку сиденья. Напряжение спадает. Он здесь, пускай и на расстоянии. Этого мало, но лучше, чем ничего.

Эйдан здесь. Он настоящий. При мысли об этом я тоже чувствую себя настоящей.

Тишину нарушает грохот с другой стороны улицы. Вздрогнув, всматриваюсь между деревьев. Мистер Гонсалес вышел из дома с мешком для мусора. На обратном пути он останавливается, чтобы поправить уличную гирлянду: красные и желтые лампочки обрисовывают контуры дома. В этом году Гонсалесы выложились по полной. Во дворе пасется красноносый северный олень. Надувной Санта инсценирует проникновение через окно первого этажа. Большой венок на двери. Над гаражом мерцает красная лента, отчего дом напоминает огромный подарок.

И так не только у Гонсалесов. Дома по соседству тоже при параде, мигают золотым, красным и зеленым. Дом Эйдана – единственный без украшений.

Каждый декабрь они с женой устраивали праздничную вечеринку. Родители пару раз отпускали меня с друзьями, и я никогда не забуду гирлянды – свисающие с крыши до земли, ниспадающие каскадом с водосточных желобов, расположенные аккуратными рядами, обвивающие деревья, венки, каждый куст в радиусе полумили. Все наперебой хвалили Эйдана. Он отмахивался. «Я работаю с электричеством. Было бы стыдно не управиться с несколькими гирляндами».

В этом году ему не до того. Разумеется. Я кусаю нижнюю губу, отрывая кусочек сухой кожи. Его жена умерла. Естественно, он не хочет возиться с гирляндами и не чувствует рождественского настроения.

Все это время я считала, что с нами – со мной – что-то не так. Я не подумала, что ему просто грустно. Что он скорбит.

Вновь смотрю на окна.

Возможно, Эйдан не знает, как попросить о помощи. Ждет, что кто-нибудь почувствует это интуитивно и будет стучать в его дверь снова, и снова, и снова, пока у него не останется выбора, кроме как открыть…

Ужин давно прошел, в доме тишина. Затем – вздох, молнии. Вы вдвоем всегда оказываетесь в одном месте – магниты, направленные в противоположные стороны.

После он не торопится уходить, садится рядом.

– Слушай.

Ты слушаешь.

– Хочу кое о чем тебя попросить.

Ты медлишь несколько секунд.

– Говори.

Он прикусывает щеку с внутренней стороны.

– Насчет Сесилии.

У тебя сводит живот.

– А что насчет нее?

– Скоро начнутся рождественские каникулы… – Не дождавшись реакции, он продолжает: – Хочу, чтобы ты за ней присмотрела.

Ты хмуришься.

– Присмотрела?

Он пускается в нетерпеливые объяснения, как будто все очевидно, а ты зачем-то усложняешь:

– Она не будет ходить в школу. Дни напролет дома. Она уже большая. Не нужно с ней нянчиться или что-то в этом роде. Только… чтобы кто-нибудь был рядом. Знал, чем она занимается. – Он возводит глаза к потолку. – Обычно в эту пору она проводила время с мамой, но, сама знаешь… А у меня работа, так что…

Сесилия. Его девочка, которую ни на минуту нельзя оставить. Которая никогда не ночует у друзей, не ходит к ним в гости. Которую возят из дома на занятия и обратно, от звонка до звонка. Которая проводит выходные с отцом, а вечера перед телевизором. Будь у нее минутка личного времени, она, чего доброго, начнет задумываться. Об отце и о том, чем он занят…

– Конечно, – говоришь ты. – Без проблем.

Он улыбается краешком губ.

– Вот спасибо.

Ирония неприятно уязвляет. По правде, он не спрашивал. У тебя не было выбора.

– Еще кое-что.

Ты киваешь.

– Собака. Я велел Сесилии выводить ее днем. Тебе нечего об этом думать.

Звучит как: не беспокойся, она обо всем позаботится. На самом деле: не смей трогать дверную ручку, даже из-за собаки. Не используй ее в качестве предлога. Никаких телодвижений.

Он лезет в карман.

– И последнее. – У него на ладони пластиковый браслет с металлическим креплением. – Знаешь, что это?

У тебя был такой. Ты надевала его на пробежку по парку Вашингтон-сквер, чтобы отслеживать километраж.

– GPS-трекер?

Ты произносишь это с вопросительной интонацией, дабы не лишать его удовольствия объяснить.

– Верно. – Он переворачивает ремешок и демонстрирует черную блестящую полоску под белым пластиком. Она не входила в оригинальный дизайн. Его личное дополнение. – Знаешь, что это?

Ты качаешь головой: нет.

– Стальная полоса. Очень стойкая. Ее нельзя разрезать ножницами. Так что не пытайся, ясно? Не трогай. Если с ним что-нибудь случится, я замечу.

Ты киваешь. Он откладывает браслет в сторону, достает телефон и нажимает на иконку, вызывая карту с мигающей синей точкой в центре. Твои глаза бегают по экрану, выискивая информацию, подсказку, но, прежде чем ты успеваешь заметить что-либо существенное, он нажимает кнопку, и телефон снова гаснет.

– Трекер привязан к приложению. Мне видно, где ты находишься. Всегда. – Технологии тоже ушли вперед без тебя. Он научился их задействовать, использовать для своих целей. – Если что-нибудь предпримешь, узнаю. Я буду поблизости. – Пауза. – Помнишь, чем я зарабатываю на жизнь?

Он указывает на небо.

Ты говоришь: да.

Он делает тебе знак протянуть руку.

Браслет холодит кожу. Не обращая внимания на застежку, он стягивает концы, один поверх другого, так туго, что кожа собирается складками.

– Не двигайся.

Затем снова лезет в карман, достает незнакомый тебе инструмент. Вещица пару раз щелкает, вспыхивает пламя. Крошечная бутановая горелка удобно помещается у него в ладони, как рукоятка пистолета. Удерживая твое запястье, он подносит горелку к коже. Ты отшатываешься. Он кусает губу.

– Я сказал, не двигайся.

Пламя лижет браслет. Вместе вы наблюдаете, как пластик плавится, склеивая концы.

– Ну вот.

Горелка выключается. На мгновение ты теряешь его из виду, твое зрение больше не приспособлено к темноте.

Он хватает тебя, приковывает наручниками к кровати. Теперь ты спишь на матрасе. С тех пор, как оправилась после леса. Пока за дверью стихают шаги, горячий пластик пульсирует на запястье, как призрак его хватки.

Что-то здесь не клеится. Зачем вообще позволять тебе бродить по дому? Конечно, у него есть гарантия в виде GPS-трекера на твоем запястье, постоянное напоминание о его пристальном наблюдении даже издалека. Но к чему обременять себя твоими передвижениями?

После его ухода ты лежишь в темноте с открытыми глазами. Ты превращаешься в потолок, скучную белую плоскость, на которой не задерживается взгляд. Но если его убрать, дом рухнет. Все полетит кувырком.

Сесилия.

Что она сделала, девочка, которая читает книги, говорит «пожалуйста» и «спасибо», смотрит на него с такой любовью? Девочка, которая и не подумала бы доставить хлопоты, прилежная, дисциплинированная, милая и преданная?

Что ты сделала, милое солнечное дитя, что он боится оставить тебя без присмотра хотя бы на несколько часов?

Он попросил Рейчел следить за мной. Естественно. Я не виню ее за это, и, по правде, его тоже. Мой папа – беспокойный человек. Он даже начал носить пистолет дома. «Никакого оружия в доме», – говорила мама. Но ее больше нет, и некому укротить его паранойю, поэтому мы имеем то, что имеем.

Возможно, на его месте я поступила бы так же. Я имею в виду, попросила бы кого-нибудь присмотреть за моим ребенком. Мама всегда говорила: «Когда у тебя появятся дети, поймешь».

Я пыталась его убедить, что подобное больше не повторится.

Это произошло после маминой смерти. Дня через три я вернулась в школу. Все на меня глазели. Думали, что я не вижу, но невозможно было не заметить, как они шепчутся, расступаются передо мной, будто столкновение грозит катастрофой.

Ненавижу эту школу. Я перевелась два года назад, и мне здесь не нравится. Единственный плюс: каникулы длиннее, чем там, куда я ходила раньше. В предыдущей школе все шло хорошо, пока однажды вечером отец не пришел домой с родительского собрания вне себя и стал расспрашивать меня об учительнице математики, мисс Роллинз. Оказалось, что она расспрашивала его о нас, нашей «домашней жизни», как выразился отец, и все такое прочее. Это было до маминой смерти, но уже после того, как болезнь вернулась. «Может, она ничего такого не имела в виду, – сказала мама. – Просто проявила участие». Папа ответил, что есть тонкая грань между участием и любопытством, и мисс Роллинз ее пересекла. Он решил, что мне надо перевестись. А через неделю нашел другое место – в независимой школе в соседнем городе, где мы никого не знали.

Так или иначе, я вернулась на занятия после маминой смерти, и все пошло наперекосяк. Я хотела домой. Но дом означал папу, а мне не улыбалось торчать рядом с ним. Я хотела побыть одна, хотя бы несколько часов.

Я его люблю. Разумеется. Просто рядом с ним я чувствовала, что должна держаться молодцом. А у меня больше не было на это сил.

Я дождалась окончания третьей перемены. Затем вместо того, чтобы пойти на алгебру, ушла. Меня никто не видел. Я пешком добралась до вокзала. Меня никто не остановил, поэтому я купила билет через терминал и села на «Амтрак»[19].

Я прижалась лбом к окну. При каждом рывке поезда голова билась о холодное стекло, вибрация отдавалась в теле. Несколько минут спустя я вновь почувствовала, что дышу.

Я не тупая и знала: отец взбесится. Вот почему я вышла в Покипси. План заключался в том, чтобы купить обратный билет и вернуться, пока никто не спохватился. Но когда я стояла в очереди к терминалу, подбежал папа, схватил меня за плечи и развернул к себе. Я стукнулась подбородком ему в грудь, прикусив губу, – в суете отец не заметил. Он то крепко обнимал меня, то отстранял, заглядывая мне в лицо, а затем притягивал обратно.

– Что-то случилось. – Это не был вопрос. Скорее, горькая констатация факта. – Что ты сделала. Почему. Зачем ты так поступила.

Завидев его, я удивилась, хотя вообще-то логично, что он меня нашел. Отец всегда был таким – «глаза на затылке», говорила мама, – особенно во всем, что касалось меня.

Мы вместе подошли к машине. Он не убирал руку с моей спины. Как будто боялся, что иначе я сбегу.

Папа не злился. Наверное, облегчение пересилило гнев. Он приготовил на ужин пастуший пирог. Мы ели молча. Только позже вечером он нашел слова.

Мы сидели в гостиной, смотрели фильм. Отец нажал на паузу и развернулся в кресле ко мне.

– Я запрещаю тебе делать это снова, – сказал он, уперев локти в колени, молитвенно сложив руки под подбородком. – Больше никогда. Ты меня слышишь?

Я кивнула, надеясь, что на этом все, однако отец продолжил.

– Ты не представляешь, что я почувствовал, когда мне позвонили из школы. Они едва не сообщили в полицию.

Только одно я не могла понять.

– Как ты узнал, где я?

– Твой телефон. Его можно отследить.

Это все объясняло. В школе народ постоянно скидывает друг другу метки вместо того, чтобы сказать, где находится, хотя в городе всего-то три места для встреч.

Папа еще не закончил.

– Ты не представляешь, что могло произойти. – Голос у него был тихий, дыхание прерывистое, учащенное. – Что, если б я потерял тебя навсегда? Кто-нибудь мог… И что тогда?

Я попробовала вмешаться:

– Папа…

Но он будто не слышал.

– Начали бы поиски. Перерыли бы дом. Мои вещи. Твои вещи. Тебя искали бы повсюду. – Он потер виски и повторил: – Ты не представляешь, что могло произойти.

Это был единственный раз, когда я видела страх в отцовских глазах. И все из-за меня.

Вряд ли он пошел бы на такое. Слишком рискованно. Однако этот человек оставил наручники открытыми. Отвез тебя в город. Верит в стены, которыми ты окружена.

Он входит в комнату, отстегивает тебя от кровати, жестом велит идти вниз. За завтраком никаких разговоров о школе, никаких расспросов о контрольных, оценках или записок к такому-то учителю.

Начались рождественские каникулы.

Ты доедаешь тост. Он встает, его дочь тоже. Сегодня у нее есть время помочь с уборкой. Ей не нужно бежать наверх чистить зубы, спешить обратно со школьной сумкой на плече.

Ты тоже помогаешь, молча. Когда последняя кофейная чашка убрана в посудомоечную машину, он захлопывает дверцу и поворачивается к дочери.

– Не забудь выгулять собаку в обед. Не отходи далеко от дома. – Смотрит на тебя через плечо. – Я заскочу, если смогу.

Сесилия сдерживает вздох.

– Папа, мне тринадцать, а не три, – напоминает она. – Я не спалю дом, обещаю.

Наконец он уходит. Ты слышишь, как пикап трогается с места. Впервые в доме только ты и Сесилия.

В параллельной вселенной, которую он создал для нее, ты отдыхаешь от работы. К настоящему времени вы сошлись на том, что Рейчел, твое альтер эго, не поддерживает близких отношений с семьей. В праздники она торчит дома. Взяла отпуск на диване.

Сесилия поворачивается к тебе. Слишком вежливая, чтобы тебя игнорировать, слишком застенчивая, чтобы не ощущать скованности.

– Ну так… какие у тебя планы? – спрашивает она.

Ты на секунду задумываешься. Чем бы занять Рейчел?..

– Ничего особенного. Валять дурака.

Молчание, потом она вновь подает голос:

– Ты не очень общительная, да?

Девочка хмурится, как будто высказала вслух потаенную мысль и теперь переживает, не обидела ли тебя. Между вами витает воспоминание о ее презрительной насмешке в тот вечер, когда ты пыталась вытащить Сесилию из дома. «Ты не понимаешь. Ты ничего не понимаешь».

– Я не в плохом смысле, – быстро добавляет она. – Просто… Неважно. Все нормально.

С одной стороны, тебе хочется встряхнуть ее за плечи и все рассказать: «Неужели ты не видишь? Ты должна мне помочь. Это все сплошной цирк; твой отец, он сделал это со мной, ты должна позвонить кому-то, вытащить меня отсюда». С другой стороны, ты помнишь, как в последний раз пыталась заставить девочку пойти с тобой. В конце концов ты поняла, что Сесилия – ребенок, и есть вещи, которые она не готова услышать, в которых не готова разбираться. Если попытаешься на нее давить, она уйдет в оборону. Доставит тебе неприятности.

Седьмое правило выживания за пределами сарая: не проси девочку тебя спасти.

Поэтому ты говоришь, беззлобно, поддразнивая:

– Знаешь, могу сказать то же самое о тебе. Ты тоже не душа компании.

Она мрачнеет.

– Ну да. Мы с папой вроде как… держимся вместе.

Ты представляешь Сесилию в раннем детстве. В те времена, когда ее семья была в сборе, как бусины на нитке жемчуга: она, мать, отец. Каждая связана с двумя другими. Все перевернулось, когда половина мира ушла у нее из-под ног и остался только один человек, способный заботиться о ней.

– Понимаю, – говоришь ты. – С людьми нелегко. Поверь, я знаю. Иногда проще держаться особняком.

Она серьезно кивает, будто ты затронула глубинную истину.

– Тогда… телик?

Ты идешь за ней в гостиную. Она поднимает собаку на диван и укладывает между вами. Девочка нарекла ее Розой через три дня после спасения, когда отец сдался и позволил оставить щенка. Они купили ей ошейник и бирку. Роза, объяснила Сесилия, в честь Розы Бонёр, французской художницы-анималистки. Девочка узнала о ней в кружке рисования.

Отец кивнул.

– Хорошее имя. Очень взрослое.

Ты чувствуешь вокруг его присутствие. Глаза подглядывают из-за книжных полок. Он может находиться прямо за дверью, готовый тебя схватить, как орел, обозревающий свои владения с высоты.

Давным-давно ты читала историю девушки откуда-то из Европы. Восемь лет в подвале. Однажды она увидела свой шанс. И побежала. Она бежала, бежала и бежала, пока не нашла людей. Точнее, только одного человека. Она звала на помощь. Наконец ее услышала старая соседка, которая вызвала полицию[20].

Еще одна история побега: три женщины в доме похитителя из Огайо. На воле ты читала заголовки. Он оставил дверь открытой. Одна из женщин подумала, что это ловушка, но все равно рискнула. Затем еще одна дверь, на сей раз запертая. Пленница привлекла внимание соседа. Она выбралась, позвонила в 911. Полиция подоспела вовремя. Двух других нашли живыми[21].

Каждый раз случайность. Неопределенность. Нужно, чтобы кто-то увидел, услышал.

Что, если тебя никто не услышит?

В гостиной Сесилия свернулась калачиком рядом с тобой, с собакой на коленях. Дружба официально восстановлена.

Однажды ты сбежишь. Когда будешь уверена.

Все пошло не по сценарию.

Он в любом случае собирался это сделать, но не так скоро.

Кое-что произошло. Я оказалась слишком быстрой, слишком изворотливой. Это его испугало.

Он только хотел меня успокоить, но зашел чересчур далеко.

Разумеется, он делал это раньше.

Единственное, благодаря чему мне почти удалось сбежать: я знала лес лучше него. Моя теория: время от времени ему приходилось менять район. Иначе его могли увидеть. Узнать.

Он был из местных. Но не знал конкретно этот участок леса, и про поворот в конце дороги, и про углубление в земле, похожее на канаву, а на самом деле провал. Который мог служить ориентиром, если пытаешься бежать.

Я побежала. Всего минуту или около того я видела свет. Видела жизнь или ее возможность.

А потом он меня поймал.

Он запыхался, его глаза метались. По сторонам. По мне, с головы до ног. Будто никогда больше не сфокусируются.

Он был зол. И еще – в ужасе.

Думаю, с остальными было проще.

Прежде чем это сделать, он сообщил, что его жена больна.

Я сказала, что сожалею.

Не сто́ит, ответил он. Врачи говорят, она поправится.

Лежа в постели, я включаю старый альбом «Белль энд Себастиан» в надежде отыскать в себе ту девчонку, которая верила в любовь и дружбу. Которая беззаветно ждала, когда кто-то найдет ключик от ее сердца.

Не успевает Стюарт Мёрдок закончить первую строку припева, как я ставлю его на паузу.

Моя рука падает на одеяло. Сейчас бы заснуть, но по телу словно ток бежит. Неопределенный, настойчивый импульс, требующий что-нибудь сделать.

Что угодно.

Я встаю. Глаза пересохли, веки слипаются. Кожа на руках шершавая. Сегодня понедельник, редкий выходной. Время на телефоне – час дня.

Я хочу увидеть Эйдана.

Нет, не так: мне это необходимо.

Мне нужно его увидеть.

Я пыталась, разве нет? Пыталась не наседать на него. Забыть. Поверить, что он вернется ко мне, к жизни. Что я смогу стать ему другом, когда это случится.

Не сработало.

Каждую ночь вижу его во сне. Каждое утро – вновь ощущение пустоты из-за его отсутствия. Я думаю о нем. О его темном доме без рождественских гирлянд – погасшем, замкнутом в себе, без единого проблеска света. Совсем как я порой.

В такие моменты все бы отдала, лишь бы кто-нибудь вмешался.

Я приступаю к действию. Стираных вещей почти не осталось: из корзины для белья торчит двухнедельный ворох рубашек. Слава богу, в глубине комода обнаруживается коралловый шерстяной свитер. Серебряное колье ложится в V-образный вырез между ключицами. Из кучи одежды в изножье кровати я достаю относительно чистые джинсы. Включаю фен, прохожу по волосам расческой. Консилер, румяна, пудра, тушь. Блеск для губ. Блеск для губ?

Я медлю, не донеся аппликатор до лица.

Нет.

Никакого блеска для губ. Слишком по-девчоночьи. Мой избранник – взрослый мужчина. Отец. Не какой-нибудь хмырь в поисках Лолиты.

Помада, решаю я. Нанесенная на губы кончиком пальца. Сдержанный оттенок, как будто я надкусила вишенку или пригубила темно-красное вино.

Дрожащими пальцами зашнуровываю зимние ботинки. Грудь сжимает от волнительного предвкушения.

Я прожду, сколько потребуется. Когда он придет домой, я буду там. Ну, не совсем там, я не чокнутая. Просто поблизости, словно ездила по делам. Мы случайно встретимся. Он объяснит свое молчание, а я скажу: «Тс-с, не оправдывайся. Так устроена жизнь. Мы все чем-то заняты».

Нужно добиваться своего. Все вокруг об этом говорят: журналы, лайф-коучи в утренних интервью, другие умники. «Кто-то украл твою идею? Схватил тебя за задницу по пути к холодильной камере? Будь сильнее. Не ходи в отдел по работе с персоналом. Это удел неудачников. Забей. Не обращай внимания на приступы тревожности, которые день за днем выматывают из тебя кишки. Продолжай работать. Становись лучше. Вот идеальный вид мести. Будь крутой. Будь храброй. Покажи себя. Заставь слушать».

Я застегиваю пальто, беру ключи от машины и спускаюсь по лестнице. Эхо моих шагов по ступеням – словно декларация веры.

Дом умоляет тебя это сделать, готовый открыть тебе все тайны, только позволь.

Главное – не рисковать. Придумать какое-нибудь оправдание, на случай если он увидит тебя на экране телефона.

Восьмое правило выживания за пределами сарая: важно знать, что сойдет тебе с рук.

Сам того не желая, он научил тебя угадывать. В общих чертах. По ощущениям. Простейшие вещи, маленькие хитрости. Пустяки на первый взгляд. Вещи, скрывающие свою ценность.

Книжная полка, решаешь ты.

Как только Сесилия поднимется к себе, ты подойдешь. Протянешь руку к ряду книг. Медицинские триллеры в мягких обложках. Его или покойной жены. В любом случае то, к чему нельзя прикасаться.

Ты думаешь о розе под стеклянным колпаком, о запертой в замке девушке. О Синей Бороде и женах, которых он убивал, потому что они не хотели держаться подальше от секретной комнаты. Думаешь о последней женщине. Ее спасла сестра Энн, насколько ты помнишь из сказки.

У тебя нет сестры Энн.

Ты поднимаешь руку и кончиком пальца наклоняешь к себе корешок ближайшей книги. Видишь название – «Кома» – и парящее в воздухе тело, подвешенное на веревках. Ты потревожила его вещи.

Потом – стук.

Ты застываешь. Толкаешь книгу на законное место, прыгаешь на диван. Наверное, он. Кто еще? Его дочь наверху. У них никогда не бывает гостей.

Ты готовишь оправдания. «Я только искала что-нибудь почитать. Прости. Клянусь. Всего лишь книгу. Что в этом такого? Прости. Кому может навредить книга в мягкой обложке? Прости. Прости. Прости».

Звонок в дверь. Раз, другой.

Это не он.

Ведь так?

Или тут какая-то игра? Он хочет посмотреть, что ты станешь делать?

Стук в дверь. Каждый раз ты подпрыгиваешь: тук, тук, тук. Думаешь: кто-то пришел. Думаешь: он все видит.

Лай из угла гостиной возвещает о присутствии чужака снаружи. Ты шикаешь на собаку, умоляя перестать. Что насчет Сесилии? Прислушиваешься к шагам на лестнице – ничего. Наверное, она в наушниках. Значит, здесь только трое – ты, человек у двери и мужчина с камерами повсюду.

Затем – скрежет. Поворот ключа в замке. Дверь распахивается.

Кто-то входит.

Пока я еду к дому Эйдана, в груди вновь расцветает надежда. У меня даже нет желания включить музыку. Преисполнившись веры в лучшее, я не против побыть в тишине.

Паркуюсь на соседней улице и финальный отрезок пути преодолеваю пешком.

Машины на подъездной дорожке нет. Середина дня. Наверное, он на работе. А вдруг он за чем-нибудь вернется? Или проедет мимо по пути с одного вызова на другой? Его дочь… Разве дети сейчас не на каникулах?

Не имеет значения. В какой-то момент он обязательно появится. У меня есть время. Все время в мире.

Я хожу кругами. Делаю несколько шагов по улице, поворачиваю назад, иду в другую сторону. Если соседи увидят, что я тут околачиваюсь, кто-нибудь со мной заговорит.

Быстро, пока не передумала, отхожу от дерева и направляюсь к дому. Он так близко, как никогда: белые деревянные рейки и серая черепица, небольшой ухоженный дворик с садовой мебелью из кованого железа. Передняя дверь, задняя дверь. Обе заперты.

Дверной звонок.

Нажимаю раз, второй. Ничего не происходит. Слушаю минуту-другую, но в ответ только тишина.

Неудивительно. Эйдана явно нет дома. Мне не по себе находиться здесь без него. Я присматриваюсь, изучая территорию. Пробую постучать: три коротких удара по деревянной раме. Опять тишина, затем… собачий лай?

Он никогда не упоминал о питомцах.

Ладно, может, просто завел собаку. Или все это время держал собаку втайне… Возможно, я не так хорошо его знаю, как кажется.

К двери никто не подходит. Поразмыслив, решаю не стучать снова: ни к чему нервировать собаку.

Какой-то звук. Это не?..

Шипение. Слабое, но неоспоримое. Кто-то шикает. Не желая, чтобы его обнаружили.

Не успеваю я придумать, что делать дальше, мои руки приходят в движение. Я ищу. Что? Отмычку, ключ, открывающий дверь в его мир.

Ответы. Я ищу ответы.

Поднимаю придверный коврик. Ничего. Провожу рукой сверху по дверному косяку. Тоже ничего.

На террасе – множество растений в горшках. Ни одно из них не цветет сейчас, в середине зимы. Никаких красных, розовых или белых пятен. Только зеленоватые стебли, робко торчащие из земли.

Этим растениям не место снаружи, если их настоящая цель – цвести. Но что, если…

Я поднимаю один горшок, второй, третий. Бинго.

Ключ обнаруживается под самым хилым цветком, обожженным морозом, коричневым, мертвым. Он больше никогда не зацветет.

От зажатого в ладони ключа на коже остаются вмятины.

Я действительно это делаю?

Внутри кто-то есть. Но не он. Тот, кто не подошел к двери.

Когда ключ входит в замок, задерживаю дыхание. Секунду медлю – история, мне нужна история. Например? «Мне показалось, я почувствовала запах дыма. Хотела убедиться, что всё в порядке».

Конечно, почему бы и нет… Сойдет.

Мир вокруг замирает. Я толкаю дверь.

На пороге женщина.

Молодая. Примерно твоя ровесница или того возраста, в котором ты пропала. Сложно сказать, на сколько ты сейчас выглядишь. На сколько выглядела бы, не появись в твоей жизни он.

Одно ты знаешь точно: она хорошенькая. Блестящие волосы, румяные щечки, аккуратные брови и… помада?

Собака срывается с места. Ты хватаешь ее за ошейник и, согнувшись пополам, говоришь:

– Она выбежит. Еще не выучила свое имя.

Женщина входит, закрывает за собой дверь. Едва ты отпускаешь ошейник, собака, высунув язык и виляя хвостом, принимается скакать вокруг незнакомки, обнюхивать одежду.

«Мне конец», – думаешь ты. Его телефон, наверное, разрывается.

Ты мысленно проклинаешь ее.

«Какого хрена? Ты хоть в курсе, через что я прошла, чтобы столько времени оставаться в живых? Конечно, нет. Теперь неважно, все пропало. Теперь он убьет нас обеих».

Незнакомка рассеянно гладит собаку по голове, затем поднимает глаза на тебя.

– Я его подруга.

Может, предупредить ее? Вытолкнуть на улицу и велеть бежать, бежать и никогда не возвращаться?

Между тем она продолжает отвечать на вопросы, которые ты не задавала:

– Мне показалось, я услышала… То есть я вроде бы уловила запах дыма. У меня сегодня выходной, так что я просто… гуляла. И почувствовала запах дыма. Хотела убедиться, что дом не горит. – Она протягивает руку. – Неважно. Я Эмили.

У нее мягкая ладонь. Гостья из другого мира, с тумбочками и тюбиками крема, вечерними ритуалами. Ты тоже мазала руки и стопы перед сном.

Она – Эмили, теперь у нее есть имя – держит тебя за руку чуть дольше положенного. Очевидно, ждет, когда ты назовешь свое имя в ответ.

Что, если это проверка? Вдруг он отправил ее посмотреть, как ты отреагируешь?

Можно ли доверять женщине, о которой тебе известно только то, что она солгала – без зазрения совести – насчет запаха дыма?

Ты думаешь о камерах, микрофонах и других способах, которыми дом нашептывает ему твои секреты.

Тебя зовут Рейчел. Веди себя естественно.

Если он все слышит и ты будешь придерживаться плана, возможно, есть шанс. Для тебя и для незнакомки.

– Я Рейчел, – говоришь ты. – Его… подруга. – Ты вспоминаешь историю, которую он сочинил для судьи. Ложь для незнакомцев, отличная от той, которую он придумал для дочери. – То есть родственница. С дружескими намерениями. – Ты выдавливаешь смешок. – Кузина. Приехала в гости из Флориды. Только на праздники.

Если она и догадалась, что ты лжешь, то виду не подает. Улыбнувшись, перекидывает блестящие каштановые волосы на одну сторону и…

Ты замечаешь колье.

Которое выглядит в точности как… Нет.

Возможно ли?

Она ловит твой растерянный взгляд.

– Извините, – говоришь ты. – Просто… ваше колье. Оно… такое красивое.

– Большое спасибо. – Эмили улыбается и поднимает его, чтобы ты лучше рассмотрела.

Серебряный символ бесконечности на цепочке.

Ты узнаешь ее. Тонкую цепочку, которая была на тебе в день похищения.

«Кошелек? Телефон? – спросил он. Затем: – Пистолет? Перцовый баллончик? Нож? Я проверю, и, если ты обманула, я не обрадуюсь».

Ты сказала правду. Ничего в карманах, ничего в рукавах.

«Украшения?»

«Только то, что на мне».

Джули купила тебе колье на девятнадцатилетие. Она высмеивала твою страсть к голубым коробочкам и белым ленточкам. Такую девчоночью, примитивную. Не вязавшуюся с твоим характером. «И еще, – сказала подруга, когда ты развернула подарок. – Я не могла допустить, чтобы ты выглядела статисткой из “Хилз”. Поэтому кое-что добавила от себя».

Джули покрутила цепочку, демонстрируя дополнение – розовый кварц в серебряной оправе, который она каким-то образом прикрепила к символу бесконечности.

«Здо́рово, – ответила ты. – Мне очень нравится. Ты настоящая подруга».

«Знаю».

Ты носила колье каждый день, пока он его не забрал.

И вот оно здесь. Твое колье – уникальное, единственный раз в жизни сделанное на заказ украшение – снова нашло тебя.

Эмили выпускает кулон, и тот с легким стуком падает у основания шеи. Ты с трудом сглатываешь.

– Очень милое. – Надеешься, что твоя интонация сойдет за непринужденную. – Где купили, если не секрет?

Она улыбается. Краснеет?

– О… Это подарок. От… друга.

У нее пылают щеки. Она расстегивает пальто и обмахивается.

– Извините. Знаете, как бывает: сколько ни кутайся, на улице мерзнешь, а в помещении варишься заживо…

«Вообще-то не знаю, – хочешь сказать ты. – Прошло пять лет с тех пор, как у меня было теплое пальто. Спроси у своего приятеля, он тебе все расскажет».

Она смотрит на тебя. Ждет того, что ты не в силах дать. Непринужденный разговор. Ответы.

– Ну так… Когда, говорите, вы приехали?

Я не говорила, думаешь ты. Что она хочет услышать? Какой ответ не грозит тебе неприятностями?

– Да буквально на днях.

Натянутая улыбка. Она в замешательстве. Ты находишься в его доме. Несуразная, заторможенная. И она ничего не может от тебя добиться.

Ты сожалеешь. Тебе очень жаль. Хочешь упасть в ее объятия и рассказать все. Рассказать, что это совсем, совсем не то, что она думает.

– Ладно. – Эмили даже не пытается замаскировать вздох. – Мне пора.

У тебя возникает порыв удержать ее. Вцепиться в пальто и не отпускать. Излить все до конца.

По пути к двери, едва повернув голову, она бросает на тебя последний взгляд.

– Пока.

Вот сейчас. Ты расскажешь все, доверишься ей, потому что она твой единственный шанс и…

Дверь захлопывается у тебя перед носом.

Как будто иного выбора не было. Как будто с самого начала она знала, что ты этого не сделаешь.

Я положила ключ туда, где нашла. С трудом втягивая воздух, возвращаюсь к машине. Сажусь за руль, прячу лицо в ладонях.

Хорошо.

Теперь я все знаю.

Она красива – в том грубом, приземленном смысле, который противоположен красоте. Без макияжа. Натуральные волосы. Как видно, не парится насчет одежды. Да и с чего бы? С такой конституцией мне тоже было бы все равно.

Меня разбирает не то смех, не то икота. Из груди вырываются звуки, напоминающие всхлипы.

Она сказала, что подруга, потом – что кузина. Явная ложь.

Очевидно только одно: у него в доме есть женщина, и она определенно ему не кузина.

Ты возвращаешься в спальню, будто там безопаснее.

В любую минуту снаружи завизжат шины пикапа. Затем яростное «топ-топ-топ» его ботинок по лестнице, как прелюдия к гневу.

В дверном проеме возникнет расплывчатый силуэт и разберется с тобой.

А она?

Что он сделает с Эмили?

Наверняка она и есть та незнакомка, которая впилась ногтями в его плоть, оставив следы на спине. Теперь ты знаешь: это отметины удовольствия.

«Кто ты, мать твою, Эмили, и чего хотела?

А ты… Как ты могла позволить ей уйти? Ничего не сказав?

Как, черт тебя дери, посмела не предупредить ее?»

Ты обхватываешь голени руками. Сесилия притихла у себя в комнате. Хорошо. Не лезь в этот бардак, малышка. Держись подальше и, возможно, вырастешь и увидишь лучший мир.

Пикап. Рев мотора, затем тишина. Щелк, щелк – водительская дверца, входная дверь.

Короткая пауза. Глухой стук шагов. Ближе, еще ближе.

Дверь комнаты открывается.

– Что ты здесь делаешь?

Он смотрит на тебя, свернувшуюся в клубок у батареи, где ты не обязана быть.

– Я просто… отдыхала. – Сразу пуститься в объяснения или подождать, пока он спросит?

Похоже, ему не интересно.

– Она у себя в спальне?

Его дочь. Ты говоришь: да. Хочет убедиться, что путь свободен и можно незаметно стащить тебя вниз по лестнице?

– Ладно. Хорошо. Я буду на кухне. Посиди здесь до ужина, раз тебе тут так нравится. – Он тихо закрывает дверь.

У тебя ком в горле. Его мысли – словно узелок, над которым ты трудилась часами, пока он не развяжется. От этого напрямую зависела твоя способность выживать. А теперь ты понятия не имеешь, что он задумал.

Дом наполняют запахи готовки. Зов с кухни. Вы с Сесилией сталкиваетесь на верху лестницы. Девочка жестом пропускает тебя вперед.

Ее отец ставит дымящуюся сковороду с макаронами и сыром в центре стола и вручает тебе ложку. Спокойные манеры, которые посторонний принял бы за вежливость, в данных обстоятельствах – сущая пытка.

Ну давай же, думаешь ты. Скажи что-нибудь. Что угодно.

Однако он садится и спрашивает у дочери, как прошел день. Пока они разговаривают, ты присматриваешься к нему. Ищешь признаки – оживление, блеск в глазах, волны адреналина, пробегающие по телу, как всегда после убийства.

Ничего.

Ты возишь макароны с сыром по тарелке, дожидаясь, пока он и Сесилия закончат. Затем – обычные перемещения: уборка, диван, телевизор. Все это время ты ждешь подвоха, а его нет.

Пока дом готовится ко сну, он приковывает тебя наручниками к батарее. Здесь все по-прежнему, несмотря на рождественские каникулы.

Ты лежишь, поджидая его возвращения. Думаешь: «Вот сейчас». Ждешь распоряжений. «Вставай», – скажет он, а потом посадит тебя в машину и увезет.

Вздох. Подобие улыбки. Он возится со своим ремнем, скидывает джинсы.

Все как обычно.

Одевшись, он трет рукой лицо, подавляет зевок. Со спокойной уверенностью поднимает твою руку, защелкивает один браслет наручников на запястье, другой – на каркасе кровати. Рутинные жесты. Все как всегда.

Дверь за ним закрывается. Ты лежишь с открытыми глазами. В ушах звенит.

Он не знает.

В его дом вошла женщина. Украла ключ. Вторглась в его владения. Стояла в гостиной. А он понятия не имеет.

Она делала все это под прицелом камер. Тех самых, которые ничего не упускают. Которые информируют его о твоих малейших движениях.

Предполагаемые камеры. Те, что он выдумал. Существующие только у тебя в голове.

Он был очень осторожен.

Сказал, что уже допускал ошибки. Два предыдущих раза. В одном случае проявил поспешность, в другом – излишнюю мягкость. Оставил девушку в живых.

На этот раз он хотел, чтобы все прошло идеально.

Сказал, что у него есть дочь и больная жена.

Она должна была поправиться, но не поправилась. И теперь умирает.

Скоро кроме него некому будет заботиться о дочери.

У него больше нет права на ошибку.

Он обязан быть рядом с ней.

Такая смышленая. Просто невероятно, до чего чудесный ребенок.

Она заслуживает, чтобы один из родителей заботился о ней.

Так что со мной все должно сработать идеально. Со мной он не станет валять дурака.

Думаю, он сказал бы, что все прошло по плану.

Новая реальность – без камер и надзора – не сразу укладывается у тебя в голове.

Ты пробуешь самое очевидное. На кухне, сначала ножницами, потом ножом. С трудом просовываешь лезвие между кожей запястья и пластиковым браслетом, стараясь не порезаться. Вертишь его так и сяк, трешь и давишь, но он не соврал: стальную полосу нельзя разрезать. Ни ножницами, ни кухонным ножом.

Ты ищешь инструменты, но, конечно же, бутановой мини-горелки нет и в помине. Ни циркулярной пилы, ни специального лезвия. По-твоему, он кто? Идиот?

Поэтому GPS-трекер остается на руке. Твоя точка мигает у него в телефоне. Он держит тебя на ладони, в западне виртуальной карты.

Ты не можешь сбежать. Пока нет. Но передвигаться по дому – запросто. Здесь куча неисследованных мест, дверей, которые нужно открыть.

Девятое правило выживания за пределами сарая: выясни, сколько получится. Надень его секреты на шею, как бриллианты.

Ты начинаешь с самого безопасного. Ванная комната. Твоя спальня. Ты пробуешь вынюхивать. Проводишь руками по поверхностям, которых прежде не касалась. Стол (просто бутафория), комод, все углы кровати.

Ничего не происходит. В этом новом мире не нужно взвешивать каждое действие с оглядкой на его возможную реакцию.

Ты выходишь в коридор. Спальня Сесилии. Ее мир, куда ты предпочитаешь не соваться. Ванная комната? Он никогда не пускал тебя туда без присмотра. Велел не ходить днем. Сидеть в спальне, на кухне, в гостиной. Значит, там есть вещи, к которым он не хочет тебя подпускать, когда его нет рядом.

Кусачки для ногтей, бритвенные лезвия, баночки с таблетками?

Пора выяснить.

С трепетом заходишь в ванную. Ты здесь, без него. Без назойливых глаз, наблюдающих за тем, как ты раздеваешься, стоишь в душе.

В аптечке лосьон после бритья, ополаскиватель для рта, дезодорант, зубная щетка, расческа, помадка, зубная нить. Его реквизит, как в театральной гримерке.

В шкафчике под раковиной ты находишь средство для чистки труб и гель для унитаза с отбеливателем. Запас кусков мыла, очистители для стекла, небольшая стопка чистых салфеток. Его другая жизнь – чистая, организованная. Ванная комната отца-одиночки, у которого всегда порядок в домашнем хозяйстве.

Нельзя терять время. Ты возвращаешься в коридор. Его спальня… Ты колеблешься. Обхватываешь дверную ручку, поворачиваешь, толкаешь дверь… Нет. Да. Нет. Да.

Ты медлишь на пороге. Его спальня. Здесь он лежит по ночам, беззащитный, не ведающий, что творится в окружающем мире. На полу толстый зеленый ковер. Двуспальная кровать безукоризненно заправлена, на фланелевых простынях ни единой морщинки.

Ты входишь на цыпочках. На прикроватной тумбочке лампа, рядом книга в мягкой обложке. Отсюда плохо видно, но вроде бы один из триллеров снизу. В тумбочке выдвижной ящик. Естественно, запертый. Что он там хранит? Вариантов масса. Очки для чтения? Снотворное? Пистолет?

Пол под тобой – живая субстанция. Кожа горит, словно ты стоишь на куче токсичных отходов. Что, если ноги выдадут тебя? Оставят следы на ковре? Что, если он каким-то образом узнает – почует твой запах, частички твоего присутствия в его мире?

Оно того не стоит. Одним широким шагом выходишь из комнаты, убедившись, что ковер не выдаст вторжения.

Надо продолжать.

Как только ты спускаешься, позади возникает Сесилия. Устроившись на диване, она утыкается в книгу. С гостиной придется подождать. Ты бегло осматриваешь ванную комнату внизу – запас полотенец, туалетная бумага, еще куски мыла, хлорка.

Осталась кухня. Сесилия сидит в нескольких футах, поэтому ты действуешь осторожно. Открываешь шкафы, заглядываешь в ящики. Тебе не удавалось изучить их содержимое в его присутствии. Теперь ты составляешь опись. На рабочей столешнице подставка с ножами. В выдвижном ящике возле самой раковины: длинные ножницы, скотч, ручки, парочка меню с едой навынос. Под раковиной чистящие средства, дезинфицирующие салфетки, хлорка, хлорка, хлорка.

В шкафах ничего интересного: тарелки, кофейные кружки. Старый тостер, возможно сломанный. Разномастные стаканы.

Она была здесь. В этом доме. Женщина в твоем колье.

Колье… Ты не перестаешь о нем думать.

Он хранит воспоминания. Трофеи. Некоторые отдал тебе. А твое колье? Он хранил его, пока не решил, что хочет увидеть на ком-то другом…

Наверняка есть иные вещи. Где они спрятаны? В спальне? Что-то подсказывает тебе, что нет. Она такая стерильная, такая постановочная… Не то место, где он становится собой. Там он все еще притворяется.

Тогда где?

Ты садишься на диван. Мельком подняв на тебя глаза, Сесилия возвращается к своей книге.

Дверь под лестницей.

Она куда-то ведет. Вниз.

Все, что тебе известно о цокольном этаже: верстак, пол под твоим телом. Штабеля коробок.

Он держал тебя внизу в самую мрачную пору твоей жизни. Это место всецело принадлежит ему.

Надо проверить.

Но туда нельзя, пока Сесилия рядом. Нужно, чтобы она ушла.

Ты заглядываешь ей через плечо.

– Что читаешь?

Девочка закрывает книгу и показывает обложку: изображение предметного стекла, усеянного каплями крови.

– Отцовская, – говорит она. – Ничего вроде. Я уже угадала концовку. Жду, когда следователь меня догонит.

Кончиком пальца ты приподнимаешь томик – якобы хочешь взглянуть на заднюю обложку. Если продолжишь ее донимать, возможно, она уйдет к себе.

– Про что книга?

Сесилия бросает на тебя удивленный взгляд, подозрительно изогнув бровь.

– Тебе скучно или что?

Это у нее от отца. Ставить под сомнение мотивы других людей, во всем искать подвох. Ты бы тоже была такой, если б росла с ним.

– Просто любопытно.

– Про доктора, – говорит Сесилия. – Хирурга, который убивает своих пациентов. Его никто не останавливает, потому что люди не могут решить, злодей он или просто плохо справляется со своей работой.

Ты говоришь, что звучит интригующе. Она кивает и снова погружается в чтение.

«Вставай, – хочешь сказать ты. – Иди уже в свою чертову комнату».

Поднимаешься к себе и приносишь собственную книгу. Ты не решилась бы взять одну из его книг, загибать страницы, гнуть корешок. Открываешь «Любит музыку, любит танцевать», не выпуская Сесилию из поля зрения.

Через некоторое время она встает. Неужели?.. Нет. Туалетный перерыв. Ложная тревога. Только ближе к вечеру, когда квадраты света вокруг штор тускнеют, девочка наконец закрывает книгу и направляется к себе.

Ты ждешь пару минут, прислушиваясь к щелчку двери, к стуку ног по полу.

Тишина.

На горизонте чисто, лучше не бывает.

Ты обхватываешь дверную ручку.

Она не поворачивается.

Черт.

Заперто.

Ты шаришь вокруг. Глазами и руками. Выискиваешь потенциальные отмычки.

Дверная ручка такая же, как и в твоей спальне, круглая с замком в центре. Ты попробуешь вилку. Нож. Шариковую ручку. Даже гребаный угол фоторамки, как будто он чем-то поможет.

Ничего не работает.

У тебя дрожат пальцы. Ты столько трудилась… Приложила столько усилий… Нельзя все бросить сейчас, и тебя это злит.

Твое колье. Чертово колье, которое подруга переделала специально под тебя, потому что любила тебя.

Не оставляй попытки.

Тебе нужна не постановочная комната, место, которое он не мог продезинфицировать.

Тебе нужна спальня его дочери.

Ты стучишь в дверь Сесилии. Она открывает, на ее лице написано: «Серьезно?»

– Как дела? – спрашиваешь ты.

Девочка хмурится, потом берет себя в руки. Милый ребенок. Неизвестно, что отец сказал ей насчет тебя. Наверное, велел мириться с твоими капризами.

– Тебе что-то нужно?

Да, но ты не знаешь, что именно. Поймешь, когда увидишь. Только бы попасть внутрь…

– У тебя есть?..

Ты заглядываешь поверх ее плеча. Комната фиолетово-голубая, с оттенком бирюзового – вроде бы он так называется. Односпальная кровать. Небольшой письменный стол из «ИКЕА». Невидимые пальцы сжимают горло: раньше у тебя был такой же. Раньше у тебя был компьютер, бумага и…

– Ручки.

– Тебе нужна ручка?

Тебе не нужна ручка. Ты уже пробовала – не помогло. Но если ручка станет пропуском в ее комнату, пусть так.

– Если найдется лишняя. Пожалуйста.

Сесилия говорит «конечно» и приглашает тебя в спальню. Мир, каким она его видит: картинки на стенах, изображения, которые ей понравились – должно быть, распечатала их в школе. Банки с супом Энди Уорхола, крысы Бэнкси и снова Кит Харинг. Девочка подходит за ручкой к письменному столу.

«Соображай. Быстро. Нужно срочно что-нибудь придумать».

На полу у стола ее рюкзак, заброшенный на время рождественских каникул. Простой дизайн, фиолетовый хлопок, пара молний, незнакомый логотип. Но Сесилия, изобретательная девочка, переделала его под себя. Нарисовала маркерами ветку дерева сбоку, большую розу сверху. А спереди две буквы, «С» и «К», выполненные – ты щуришься – английскими булавками. Она отлично справилась: буквы симметричные, а булавки идут двойным рядом, чтобы их было видно издалека.

– Очень мило.

Ты указываешь на школьную сумку, думая о Мэтте, своем почти парне, который умел взламывать замки. Куча инструментов на кофейном столике, его согнутые пальцы вставляют металлические стержни в отверстия, удерживая на месте один и поворачивая другой, пока что-то не щелкало.

Булавка сгодится, решаешь ты. Стоит попробовать.

– Спасибо. – Девочка равнодушно смотрит на сумку и возвращается к ручкам. – Синие чернила подойдут?

Ты говоришь «да».

– Ты сама это сделала? – Встав на колени у рюкзака, проводишь пальцами по рисунку.

– Да. – Сесилия пожимает плечами. – Так, ничего особенного. Всего несколько булавок.

Она протягивает тебе ручку. Едва глянув, ты убираешь ее в карман.

– Отличная идея. Очень красиво.

Девочка переступает с ноги на ногу. Ее терпение на исходе.

Хорошо.

Ты крадешь у нее личное время. Она сделает все, чтобы его вернуть.

– Тебе нужна булавка?

«Да».

– О, мне бы не хотелось нарушить буквы…

Она становится на колени рядом с тобой.

– Я найду другую за десять секунд.

Не успеваешь ты ничего добавить, как Сесилия вынимает булавку из буквы «С» и передает тебе.

– Спасибо. Большое спасибо. – Ты встаешь, обводя взглядом комнату. – Пожалуй, я тебя оставлю.

Девочка кивает. Затем, не в силах ничего с собой поделать, говорит:

– Скажи, если ручка не пишет. Я дам другую.

Ты обещаешь так и сделать. Милый, покладистый ребенок… Ее доброта тебя убивает.

Внизу ты роешься в дальних уголках памяти.

Мэтт заказал комплект отмычек через интернет после того, как его уволили с работы в технологическом стартапе. «Это не так сложно, когда знаешь, что делать», – заявил он. По его словам, требовалось только завести одну штуковину в другую, покрутить туда-сюда, и – пуф – мир откроется перед тобой, как устрица на ладони, мягкая и соленая.

Он показал тебе видео на «Ютьюб»-канале под названием «Базовые навыки для мужчин» (ты прочла его трижды, чтобы удостовериться). Чувак демонстрировал, как сначала вставить один инструмент вертикально, приложить нужное усилие, вставить другой инструмент перпендикулярно первому и работать обоими в паре, пока замок не откроется.

«Это вопрос давления и противодавления», – сказал он.

В итоге ты поняла одно: все дело в магии двух противоборствующих сил.

Перед дверью под лестницей ты сгибаешь английскую булавку, пока она не ломается на две части: острую и изогнутую.

Ты вставляешь изогнутую, затем острую. Работаешь медленно. Аккуратно. Все зависит от давления пальцев на металл.

Правильное усилие. Достаточное, но не слишком.

Процесс не быстрый. Нужна практика. Все равно что говорить на иностранном языке или разучивать новый танец: с каждой попыткой ты чуточку ближе к цели. Смотришь одним глазом на замок, другим – на тускнеющие прямоугольники света вокруг задернутых штор. У тебя не так много времени.

Думай. Вспоминай. Воспоминания даются нелегко. Ты утратила часть из них. Пришлось. Теперь они вновь тебе нужны.

Круглые замки, по словам Мэтта, одни из самых простых. В теории все выглядело просто: надавить, пошевелить, обойти механизм. Прислушаться к щелчку. «Главное, – говорил Мэтт, – подобрать правильный инструмент». Он должен быть крошечным, но прочным. Незаметным, но точно достигающим цели. Если б ты знала, что ищешь, пальцы сообразили бы, как этого добиться.

Ты хочешь проникнуть в его голову, его разум. Найти движущую им силу.

Наконец следует серия щелчков, и замок поддается.

Ты кладешь обе части булавки в карман, где лежит ручка Сесилии, и пробуешь повернуть дверную ручку.

Сработало.

«Давай».

Дверь со скрипом открывается, являя взору бетонные ступени.

Ты спускаешься в подвал.

Тебя окутывает тьма. В ушах стучит кровь. Ты ищешь выключатель: не хватало только споткнуться и поцарапать колено. Ты не можешь позволить себе даже синяк на голени.

У подножия лестницы пальцы нащупывают то, что ты искала. Щелчок – и желтый свет голой лампочки заливает пространство.

Подвал – своего рода гибрид пещеры и хранилища. Садовый стул рядом с небольшим складным столиком. Многоразовая бутылка для воды, фонарик. Штабеля картонных коробок у дальней стены. Сбоку верстак. Инструменты: плоскогубцы, молоток, стяжки.

Воздух пахнет им. Как лес, как апельсины, что-то уличное и колючее. Запах, которого ты не боялась бы, если б не знала его по-настоящему.

Сюда он приходит, чтобы побыть в одиночестве, со своими мыслями. Комната для медитации, место, где он становится самим собой.

Твоя рука замирает над инструментами. Плоскогубцы. Что, если просунуть их между кожей и пластиковым браслетом?

Это не обычные плоскогубцы. Они принадлежат ему. Они путешествовали с ним, выполняли его приказы.

Ты отдергиваешь руку.

Не отвлекайся. Ты пришла сюда не за плоскогубцами. Ты пришла за секретами и украденными вещами. За потаенными уголками его души.

Ты подходишь ближе к коробкам. На них нацарапаны слова: «кухонные принадлежности», «одежда», «книги» и так далее. Остатки вещей, которым не нашлось места в новом доме, однако он решил их сохранить.

На нескольких коробках написано «Кэролайн».

Эйдан, Сесилия и Кэролайн.

Ты тянешься к ближайшей коробке «Кэролайн». Она заклеена. Открывать нельзя – ты рискуешь порвать картон, запутать ленту. Да и что ты надеешься там найти? Голос? Призрак?

Кэролайн… Должно быть, она ничего не знала. Ты видела его за пределами дома. Видела, как он ведет себя во внешнем мире, как он подействовал на судью в тот день. Обаятельный, вежливый, дружелюбный. Наверное, она ушла спокойно, зная, что, если дочь оступится, он ее подхватит.

Открывать коробки нельзя, но можно переставлять. Снять одну за другой, запоминая порядок, чтобы потом вернуть в правильное положение. Ты хочешь прочитать надписи на каждой из них, взвесить содержимое. Приложить ухо к картону в надежде, что оно с тобой заговорит.

У тебя на лице испарина. Руки болят, ноги тоже. Адреналин бурлит в венах. Ты продолжаешь поиски.

Тебе нужно увидеть. Узнать. Прошло пять лет. Ты должна увидеть его целиком.

«Кэролайн», «Кэролайн», «вещи для кемпинга». Затем, в заднем ряду, – «разное».

Ты наваливаешься на ближний ряд коробок. Грудная клетка ходит вверх-вниз.

«Разное». Обычные коробки, такой же грязно-бежевый картон, как и все остальное, надпись черным маркером спереди.

За одним исключением: на этих коробках есть пятна от влаги. Не на всех, как ты убеждаешься при беглом осмотре, только на них. Абстрактные формы, похожие на карты чужестранных земель, раскинувшиеся в левом верхнем углу одной, в нижней половине другой.

Разное…

Ты еще раз осматриваешься. Здесь нет труб. По крайней мере, там, где они должны располагаться, чтобы причинить такой ущерб. Пятна старые, заметные. В день переезда никакого дождя не было.

Этим пятнам уже много времени.

Коробки раньше хранились в другом месте. В другой комнате… Возможно, в подвале, в старом доме с дырявыми трубами. Не лучшее место, зато подальше от глаз. Кому охота ковыряться под прохудившимися трубами?

И вот они снова сокрыты. Не так искусно – в новом доме меньше пространства, меньше закоулков, – но все же. Задвинуты за остальные коробки, почти похоронены под ними. Ты бы не нашла их, если б не искала.

Твоя рука дрожит, приближаясь к коробке. Первой из трех, составленных одна на другую. Картон, судя по всему, хрупкий, того и гляди разорвется при резком движении. Нужно действовать осторожно.

Коробка перекочевывает в твои руки, затем на пол. Верхняя часть не заклеена скотчем.

Хорошо.

Буквально слышно, как внутри что-то гремит. Его душа, его бездна. Портал, в который ты можешь попасть.

В груди стягивается узел страха.

Это просто вещи, говоришь ты себе. Вещи, принадлежавшие тебе и таким, как ты.

Что еще он сохранил? Свитер, в котором ты была в тот день? Нижнее белье? Бумажник, водительские права, кредитную карту?

Трофеи. Доказательства. Подтверждение того, кто ты есть.

Готова ли ты снова встретить ее – более молодую себя, ту, что ускользнула от тебя, ту, которую ты не смогла спасти, не совсем, не полностью?

А остальные?

Готова их увидеть? Встретиться с ними?

Ты берешься за один из верхних клапанов двумя пальцами. Медленно, очень медленно отгибаешь. Затем другой. Шорох картона о картон. Что-то скрипит, и сундук с сокровищами открывается.

Коробка выпускает запах плесени. Ее содержимое… Никому не хочется знать, что внутри. Никому не хочется хранить эту информацию в сердце, носить ее с собой вечно. Но кто-то должен это сделать.

Ты взваливаешь груз на себя, чтобы избавить от него других.

Во-первых, ты видишь фотографии. Полароидные снимки. Разумеется: никаких карт памяти, никакой пленки. Большинство снято издалека. Силуэты. Фасоны одежды из другой эпохи, начиная с 1990-х.

Фотографии разделены резинками на девять небольших стопок.

К горлу подступает желчь.

Ты внимательно смотришь? Конечно. Кто-то должен их увидеть. Лица, улыбки, позы, цвет волос. Пропавшие женщины, исчезнувшие люди. Истории, которые закончились, и никто не знает как.

Кроме него, а теперь и тебя.

Ты будешь помнить.

Ты видишь первую, вторую, третью, четвертую, пятую, а потом – себя. Чужую, настолько она отличается от тебя сегодняшней.

Колени дрожат. Ты сглатываешь. Сухой язык трется о нёбо.

Ты оседаешь на бетонный пол, холодный и твердый под еще оставшимися мягкими частями тела.

Ты должна познакомиться с ней заново. С молодой версией себя.

Черные волосы, недавно подстриженные, падают на плечи. Большие, круглые глаза. Пухлые губы. Одежда, которую ты взяла для поездки на север штата – легинсы, свободные свитера и резиновые сапоги. Макияж. Ты любила краситься, постоянно, даже для себя. Тебе нравилось. Красная помада, черная подводка для глаз, бледная тональная основа, румяна на скулах…

Такая молодая. Женщина, сохранившая черты девушки. Бо́льшая часть жизни у нее еще впереди.

Она просто хотела взять паузу. Молодая женщина на полароидных снимках. Ей просто нужно было отдышаться. Спать по ночам. Притормозить.

Ты в движении на каждом фото. Садишься и выходишь из арендованной машины, едешь в город, выходишь из аптеки.

Из глубины подкатывает тошнота. Губы непроизвольно дергаются.

Он следил за тобой.

Ты всегда задавалась вопросом, как он тебя нашел. Знал ли, что ты будешь там, или столкнулся с тобой случайно и решил воспользоваться шансом? Теперь ты знаешь. Фотографии тому подтверждение. Он выслеживал тебя несколько дней. Изучал. Выбирал. Готовился.

Твой желудок беспокойно ворочается. Дыши. Нельзя, чтобы тебя стошнило. Не сейчас и уж точно не здесь. Это просто картинки. Просто лица.

Ты смотришь на номера семь, восемь, девять. Те, кто был после тебя. Те, кого ты не сумела спасти.

«Мне жаль. Мне чертовски жаль».

Это не просто фотографии и не только лица. Глубже в коробке ты находишь мягкий темно-синий свитер. Флакончик засохшего лака для ногтей, красного цвета. Соломенную шляпу. Серебряное кольцо. Единственный кроссовок с засохшей грязью на подошве. Солнцезащитные очки – ты помнишь их по сараю, те самые, которые он вручил тебе и тут же забрал. Сокровища. Воспоминания. Вещи. Их вещи.

Ты держишь каждый предмет по несколько секунд. «Это все, что я могу сделать, – говоришь ты им. – Посмотреть на ваши фотографии, взять в руки вещи и попытаться сопоставить их с фигурами на снимках. Я не знаю ваших историй. Я даже не знаю ваших имен».

Ты укладываешь все обратно – это самое важное – в том же порядке, в каком нашла. Проверяешь несколько раз. Вытаскиваешь коробку номер два. К счастью, здесь нет фото. Просто вещи.

Джинсы, испачканные травой. Желтые туфли с красными подошвами. Серый кашемировый свитер – твой серый кашемировый свитер, который ты надела в последнее утро перед тем, как отправиться на обычную прогулку в лес. Ты была без пальто, не собираясь задерживаться надолго.

Ты подносишь ткань к лицу. Ищешь запах другой женщины, прошлой себя. Но находишь только запах плесени.

Другие вещи. Лифчик, жемчужные серьги, шелковый шарф. Все не твое. Больше от тебя ничего не осталось, только свитер и колье, которое он в итоге отдал Эмили. От всего остального – бумажника, карточек – он наверняка избавился.

Наконец коробка номер три.

Ты ставишь ее наверх, открываешь.

Здесь нет воспоминаний, свитеров, бюстгальтеров, косметики.

Это инструменты.

Инструменты другого рода. Наручники, похожие на те, которыми он пристегивает тебя. Бинокль. Камера «Полароид».

Жесткость, завернутая в мягкость. Металл, вываливающийся из грязной тряпки. Пистолет. Не тот, что хорошо тебе знаком. Этот светло-серый с черной ручкой. Без глушителя.

Ты берешь его дрожащими пальцами, кладешь на ладонь…

Из оцепенения тебя выводит звук, долетевший даже в подвал. Сначала урчание, потом рык, затем рев.

Громкий рев из разинутой пасти его пикапа на подъездной дорожке.

Эйдан Томас задолжал мне объяснение. Как минимум ложь. Я бы посмотрела, как он станет изворачиваться и путаться в словах, глядя в пол. Как, смущаясь, будет просить прощения.

Я гляжу в оба. В супермаркете, в кофейне. Здесь не шумный мегаполис, где легко остаться незамеченным. Рано или поздно он обязательно появится.

В обеденный перерыв еду в город. Заглядываю в закусочную, в аптеку. Ничего. Высматриваю его машину на Мейн-стрит – по-прежнему глухо.

Удача поворачивается ко мне лицом на закате, в тот момент, когда я даже его не ищу. Но у нас кончился биттер «Ангостура», и я вышла одолжить его в соседнем заведении.

Через секунду замечаю, как из тени переулка за рестораном выступает Эйдан – высокий, красивый и бесшумный.

– Привет! – говорю я, стараясь сохранять непринужденный тон, как будто просто рада его видеть.

Он поворачивает голову, на лице – озадаченное выражение. Не ожидал меня увидеть возле моего собственного ресторана? Затем его черты разглаживаются. Придерживая большим пальцем ремень спортивной сумки, он делает шаг ко мне.

– Привет. Извини, просто хотел срезать угол к… – Указывает на Мейн-стрит.

– Да всё в порядке, – говорю я. – Единственное, чего я не выношу, так это когда подростки курят «травку» за мусорным баком. Ты ведь не собирался?

Эйдан смеется. Вот кто я для него: яркое пятно, капелька абсурда, чтобы жизнь казалась веселее. Красивая вещица, которую он может взять, когда захочет, и бросить, когда надоест.

Этого мало, но все же лучше, чем ничего. Я действительно так считаю, и от подобной мысли мне становится еще хуже.

Эйдан снимает с плеча сумку и кидает себе под ноги, затем скрещивает свободные руки на груди и смотрит на меня сверху вниз.

– Где твое пальто?

Я опускаю глаза на свою белую рубашку, черные брюки, малиновый фартук.

– Мне тут недалеко.

До этой секунды я не ощущала холода, но теперь не могу думать ни о чем, кроме обжигающе ледяного декабрьского ветра.

– Подожди. – Эйдан развязывает свой толстый шерстяной шарф и взглядом спрашивает разрешения подойти. Я ничего не говорю. Приблизившись, он оборачивает шарф вокруг моей шеи. – Вот.

Я чувствую аромат хвои. Запах лаврового листа.

– Лучше?

Моргнув, возвращаюсь на землю.

– Да. Спасибо…

О чем я хотела поговорить?

Ах да. Точно. О женщине в его доме.

Однако прежде чем я успеваю подобрать нужные слова, он меня опережает:

– Ну как дела?

Все равно что танцевать с кем-то, кто всегда на полшага впереди.

– Нормально. Просто работаю. Как обычно.

Эйдан кивает.

– А у тебя?

– То же самое, – говорит он. – Работа кипит. Дома тоже полно дел. – Пауза. – Прости, что так и не ответил.

Хмуря лоб, он смотрит мне в глаза с берущей за душу искренностью. Его обнаженная шея такая беззащитная перед пронизывающим холодом… Что-то сдувается у меня в груди. Я приготовилась к битве, а он вырвал нож из моей руки.

– Всё в порядке, – говорю я, однако Эйдан качает головой.

– Нет. Не в порядке. У нас с тобой все было – то есть и сейчас – идеально. Просто… Много всего навалилось, понимаешь? Дома и…

Господи… Я хочу заключить его в объятия. Сказать, что это он идеален, а я идиотка. Что понятия не имею, каково потерять свою половинку, смотреть, как ее тело исчезает в земле. Хочу заверить его, что все в порядке. А больше всего на свете хочу, чтобы он знал: все наладится.

– Я понимаю. То есть нет. Но все нормально. Правда.

Эйдан робко улыбается.

– Надеюсь, мы сможем… Надеюсь, у меня получится лучше. В будущем.

Я киваю. Что именно «лучше»? Дружба? Текстовые сообщения? Поцелуи? Секс?

Его шарф царапает мне подбородок. Я поднимаю руку поправить его и приоткрываю голый участок кожи между двумя складками шерстяной материи. Эйдан тянется к моей шее.

– Ты его носишь.

Пальцы касаются горла, опускаются на подаренное колье.

– Конечно, ношу. Я…

Как сказать, что я без ума от него? Это слишком опасно, слишком близко к тому, чтобы сказать «Я без ума от тебя», а я не собираюсь все усложнять.

– Оно такое красивое, – говорю вместо этого.

Эйдан неопределенно кивает. Его взгляд прикован к моей шее, большой палец касается подвески. Другие пальцы скользят под шарфом, ложатся на изгиб плеча.

Не знаю, что происходит. Но у него теплые пальцы, а мне холодно, и приятно, и немного странно, когда он так меня трогает после всех недель, проведенных в тоске по нему. Как будто мы снова нашли друг друга. Вспомнили о том, что знаем друг друга. Что можем поговорить.

– Я должна кое в чем признаться, – говорю я. Его рука падает. Взгляд скользит от моих ключиц к лицу. – Я думала… На днях мне показалось, что я почувствовала запах дыма. В твоем доме. – Он наклоняет голову. – Я вошла, просто убедиться, что все в порядке, и…

– Ты зашла внутрь?

У меня по лицу разливается жар.

– Я… не собиралась вторгаться. Только хотела проверить, что ничего не горит.

Мне вспоминается фраза, однажды вечером произнесенная в баре городским агентом по недвижимости: «Вся штука с красивыми деревянными домами в том, что они прекрасно выглядят, но исчезают в мгновение ока».

Я щелкаю пальцами на слове «мгновение». Эйдан теребит застежку-молнию на кармане куртки – щелк-щелк-щелк, – как будто от напряжения или, что еще хуже, раздражения.

– Все оказалось в порядке, – говорю я, посмеиваясь над своими прошлыми страхами. – На Западном фронте без перемен.

Так, пора уже заткнуться.

– Что ж, рад слышать. – Он слегка пинает сумку носком ботинка и как бы невзначай спрашивает: – Кто тебя впустил? Моя дочь?

Меня затопляет новая волна стыда.

– Никто не подходил к двери. А запах был очень сильным. – Мой голос срывается. Вопиющая ложь, которую я не в силах остановить. – Пришлось воспользоваться запасным ключом.

Вот и все. Теперь Эйдан позвонит в полицию и добьется судебного запрета. Однако он скорее удивлен.

– Выходит, ты его нашла?.. Наверное, надо придумать тайник получше.

– Под цветком. Очень хитро. Мне потребовалось по меньшей мере… двадцать секунд, чтобы его найти. – Я хихикаю.

Эйдан смеется вместе со мной. На миг мы опять стали парой друзей. Две души, связанные друг с другом.

Затем его лицо мрачнеет. Он вновь серьезен.

– Ты видела кого-нибудь внутри?

– Да. Я встретила твою… кузину. Она классная.

Вокруг никого. В такой холод люди не задерживаются на улице.

– Мою кузину, значит? – задумчиво говорит Эйдан. – Хорошо. – Цокает языком и повторяет: – Хорошо.

На лице у него все еще написано беспокойство, плечи напряжены.

– Можно тебя попросить? – начинает он. – Дело в моем пикапе. С ним что-то случилось, не могу завести… Собственно, потому я здесь и оказался. Искал помощь.

По его мнению, я хорошо разбираюсь в пикапах?

Должно быть, увидев замешательство на моем лице, он добавляет:

– Думаю, проблема в аккумуляторе. У тебя есть кабели?

Есть. Взяла у Эрика, да так и не вернула.

– Конечно.

Эйдан говорит «отлично». Его пикап неподалеку от моей машины, припаркованной на улице.

Я тоже говорю «отлично». Он вешает сумки обратно на плечо и направляется к тротуару. Я иду следом.

Мы уже почти вышли из переулка, как вдруг открывается задняя дверь ресторана. Оттуда высовывается Юванда.

– Всё в порядке? – Увидев рядом Эйдана, она сдерживает улыбку. – Привет. Извините. – Затем мне: – Не знала, что у тебя есть компания.

При этих словах Юванда улыбается уже в открытую – как кошка, которой дали сметану, или сомелье, только что собравший сплетни.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашиваю я.

Она качает головой, прислонившись к дверному косяку.

– Нет. Просто увидела, как ты выходишь, и хотела убедиться, что всё в порядке. – Затем переводит глаза на Эйдана. – Вижу, ты в надежных руках.

Прежде чем я успеваю бросить выразительный взгляд, Юванда вновь исчезает. Через захлопнувшуюся дверь до нас долетает взрыв смеха.

Больше никогда не осмелюсь посмотреть ему в глаза.

– Извини, – говорю я, потупившись.

– Все нормально.

А вот по голосу не скажешь: он звучит еле слышно, как будто издалека. Я тщетно пытаюсь поймать его взгляд. Затем делаю еще пару шагов в сторону улицы, однако Эйдан застыл на месте.

– Знаешь что, – говорит Эйдан. – Забудь. У тебя полно работы.

Серьезно?

– Да я не против, – говорю я ему. – Просто…

– Всё в порядке.

– А как же твой пикап?

Господи… Больше похоже на мольбу, нежели вопрос.

– Что-нибудь придумаю.

Повисает короткая пауза. Добавить нечего.

Начинаю разматывать его шарф, но Эйдан останавливает меня поднятой рукой.

– Вернешь потом.

Я не успеваю спросить, уверен ли он, сказать, что не задержусь на улице. Взмахнув на прощание, Эйдан исчезает из переулка с брякающей чем-то спортивной сумкой на плече.

В ресторане Юванда перехватывает меня на пути к бару, игриво подталкивая локтем и радуясь непонятно чему.

– Надеюсь, не помешала?

Мне бы стоило у нее поучиться.

Я толкаю подругу в ответ и требую прекратить, однако сама невольно улыбаюсь.

Снаружи открывается и хлопает дверца машины.

Ты не двигалась так быстро уже пять лет. Глянув напоследок, всё ли на своих местах, гасишь свет, затем сломя голову несешься по лестнице. Крутишь защелку на дверной ручке. Закрываешь за собой дверь, проверяешь, надежно ли заперта. Устраиваешься калачиком на диване в тот момент, когда в замочной скважине поворачивается ключ. Открываешь «Любит музыку, любит танцевать» на первой попавшейся странице.

Он входит. «Я читала, просто читала. Ничего не вынюхивала. И уж точно не собиралась запустить руки в твою грудную клетку и вырывать сердце».

Он вешает ключ от машины у двери, осматривает комнату. Ты задерживаешь дыхание: не дай бог заметит, как вздымается твоя грудь, как тело приходит в себя после бега вверх по лестнице.

Насупленные брови. Что? Что такое? Он оглядывает тебя с головы до ног. Черт. Ты не успела взглянуть на себя в зеркало на обратном пути. Так сосредоточилась на том, чтобы оставить подвал в первозданном виде, что забыла проверить, нет ли красных пятен на коже и предательского пятна пыли на лбу.

Чертчертчертчерт.

– Она наверху?

Ты говоришь «да». Затем, понизив голос, как будто вы с ним в одной команде, а его дочь – в чужой, добавляешь:

– Провела бо́льшую часть дня здесь, но недавно ушла в свою комнату.

Он взглядом обегает гостиную. Что-то его тяготит, словно гравитация придавливает к земле сильнее обычного.

Он делает шаг к двери под лестницей.

Что-то случилось. Ему нужно спуститься вниз. Ему нужна тишина, место, которое всецело его. Место, куда ты вторглась всего несколько минут назад.

Нельзя, чтобы он туда пошел. Не сейчас. Слишком рано. Он может догадаться. Увидеть твой призрак в комнате, твою тень на стенах.

– Давай помогу с ужином, – предлагаешь ты.

Он смотрит на тебя так, будто забыл, что значит ужин, и с трудом возвращается к реальности.

Сегодняшняя подготовка к ужину – разогрев двух банок чили. Ни кукурузного хлеба, ни масла. Он зовет Сесилию. Оставив телевизор без внимания, девочка молча и сосредоточенно принимается за еду, словно знает, что сегодня один из тех вечеров, когда лучше не попадаться отцу под руку.

Он взвинчен, выбит из колеи. Случилось то, чего он не планировал. Мир ускользнул из-под его контроля, и теперь он силится взять все в свои руки.

Позже он мрачнее тучи проскальзывает в твою комнату. Ты пинаешь толстовку под кровать, молясь, чтобы он не заметил английскую булавку, лежащую в кармане рядом с ручкой его дочери. Завтра, когда он уйдет, спрячешь их в комод. Он никогда туда не заглядывал; дай бог, так будет и впредь.

В противном случае ты соврешь. Скажешь, что не в курсе насчет комода или вещей, которые там болтаются.

Он ничего не замечает. У этого мужчины есть иные поводы для беспокойства, помимо секретов у тебя в карманах. Сегодня его руки задерживаются на твоей шее. Ногти, зубы, кости и все твердые части тела вонзаются в твою плоть.

Человек, стремящийся что-то доказать. Воин, идущий в бой.

Наверное, она ему призналась. Эмили. В том, что нашла ключ от его дома, вошла в его гостиную.

Теперь он в курсе.

Все дело в моем отце: он хороший, но я всегда… Не знаю. «Боялась» – не то слово. Просто легко попасть ему под горячую руку, и тогда привет. Мама говорила, все потому, что мы слишком похожи. Две сильные личности. Оба со своими убеждениями и нежеланием искать компромиссы.

Не знаю, почему мама так считала. Я постоянно иду на компромиссы.

Хотя, думаю, с его стороны было великодушно позволить мне оставить собаку. У нас теперь не очень с деньгами. И у папы не так много свободного времени. Однако он согласился, ради меня.

Благодаря Рейчел.

Рейчел.

В общем, Рейчел мегастранная. Хотя мне она нравится.

Скажу банальную вещь: она мне вроде как… подруга?

У нее в голове наверняка бродят разные мысли насчет меня, моей жизни и моего отца. Но, если подумать, она не плохая. Просто на нее свалилось много всякого, а когда на тебя валится много всякого, имеешь право на некоторые странности. И она спасла Розу. Никогда этого не забуду.

Поэтому я дала Рейчел одну из своих булавок. Ей они понравились, а мне ничего не стоило, вот и подарила. К тому же я хотела, чтобы она ушла из моей комнаты. Я знала, что, если дам ей булавку, она уйдет.

Рейчел мне нравится, но иногда я люблю побыть одна. Мама говорила, это нормально. Это тоже объединяет меня с отцом.

Хорошо иметь подругу, если можно так называть Рейчел, хотя я не совсем уверена: она слишком взрослая. В том-то и проблема.

Из-за этого мне кажется, что я могу с ней говорить.

Из-за этого я хочу с ней говорить.

Рассказать ей то, чего не рассказывала больше никому.

Ты не можешь уйти. Еще не настолько окрепла, чтобы сбежать. Зато можно передвигаться по дому и спальне. Делать что-то, пока его дочь не смотрит. Подготовиться.

Что ты помнишь о физических упражнениях? Ты роешься в памяти, отыскивая времена, когда бывала на улице, бегала. Планы тренировок, скоростная работа в будни и длительные пробежки в выходные. Нет, не то. Тебе нужна другая часть, которой ты нередко пренебрегала в молодости: тогда телу этого не требовалось. Перекрестные тренировки. Движения, укрепляющие ноги, спину, живот.

В спальне после его ухода ты пробуешь. Самые простые упражнения из тех, что помнишь: приседания. Раз, два, три, десять. Незнакомое ощущение, пульсация в бедрах, жжение в икрах. Икры: подъемы на носки. Сердцебиение учащается. Впервые за много лет не из-за страха или ожидания, а потому что тело дает команду.

Это в твоей власти. Руки, ноги и то, как ты ими управляешь. Изгиб поясницы, когда ты ложишься на пол для скручиваний. Напряжение в бицепсах, когда держишь в вытянутой руке «Оно» – самую толстую книгу из твоей коллекции, не такую уж тяжелую, но, если подержать ее в таком положении достаточно долго, чувствуешь жжение в плечах. Боль в запястьях при попытках отжаться. Сухость во рту, липкий пот на затылке.

К тому времени, как он вернется, пот на одежде высохнет. Лицо перестанет гореть. Он не узнает. Даже если ты сделаешь это снова на следующий день и на другой после. Никто не узнает, кроме тебя.

Когда руки начинают трястись, а ноги просят передышки, ты возвращаешься в подвал. Вскрываешь замок английской булавкой. В миллионный раз боишься, что она подведет. В миллионный раз английская булавка доказывает, что ты ошиблась. Спрятав ее в задний карман, ты спускаешься.

Находишь пистолет. Ты без понятия, заряжен ли он. Не знаешь, где предохранитель. А должна? Об оружии тебе известно только из кино, но даже ты в курсе, что фильмы врут. В реальной жизни ты не попадешь в цель без практики; в реальной жизни ты не имеешь представления о том, что делать.

Порывшись в коробке, вытаскиваешь молоток, охотничий нож, лыжные перчатки, моток веревки. Находишь короткие прямоугольники из черного металла: один, два, три. Магазины с патронами. Пули поблескивают в отверстиях по бокам. Сложно сказать, много их или мало. Ты надеешься, что достаточно для твоей цели.

Будь у тебя телефон или ноутбук, ты поискала бы в интернете. За пару видеоуроков узнала бы, как заряжать оружие. Возможно, даже научилась бы стрелять, целиться, спускать курок и компенсировать отдачу.

Тебе придется дойти до всего самой. Ты ничего не знаешь, но это лишь пушка, а не квантовая физика. Ты вернешься, чтобы во всем разобраться.

В бумажном пакете – полароидные снимки. Отдельно от первых, хотя в том же стиле. Снято издалека, объект не подозревает. Ты перебираешь их. Каштановые волосы, бледная кожа. Белая куртка. Будничные действия: она садится и выходит из «Хонды Цивик» и заходит в ресторан. Кадры смазаны – видны только силуэт, бар и малиновый фартук.

Одно четкое фото, как падение астероида на Землю. Лицо. Прекрасное лицо. Оно тебе знакомо. Разумеется. Ты встретила ее прямо здесь, в этом доме.

Женщина из гостиной. В твоем колье.

Она – проект. Цель.

Вместе с полароидными снимками – картонный диск, на нем затейливым курсивом написано «Амандин». Ресторан, который ты видела в тот день, когда он возил тебя на прогулку. Подстаканник. Должно быть, сунул его в карман, когда ходил туда. Тайком присвоил кусочек ее мира. Как безделушки, украденные у других женщин и подаренные тебе. Книги, пустой бумажник, мячик-антистресс.

Ты убеждаешь себя продолжать. Ради нее, ради себя и таких, как ты.

На дне засунутой в угол коробки находишь три книжки. Путеводители. «Тайны долины Гудзона», «За Гудзоном», «Скрытые жемчужины штата». Во всех трех помечена одна и та же глава.

Название города. Семь букв, «gh» не читается, если верить путеводителям. Должно быть, его город. Этот город.

Карта. Несколько каракулей, ничего существенного. Никаких крестиков, обозначающих новый дом, старый дом. Никакого кода, указывающего на жертв, или геометрической формы, связывающей убийства. Только дороги и жилые кластеры, зеленые участки и голубые струйки.

Рядом с центром, почти незаметный в складке, крошечный белый значок – местная достопримечательность, как гласит ключ в левом нижнем углу. Ты щуришься. Сколько времени ты не проверяла зрение? Как долго твое здоровье пущено на самотек, а тело стареет быстрее обычного?

«Колодец желаний». Вот что написано маленькими черными буквами возле номера страницы с дополнительной информацией. Ты листаешь. Колодец построен много веков назад, к нему приходили семьи с просьбами о хороших урожаях и здоровых малышах. Рядом с исторической справкой – фотографии.

Рассыпающиеся камни. Ржавая цепь. Мох повсюду, где только может расти, и даже там, где не должен.

Колодец, который вы проехали в тот день, по пути от дома к центру города и обратно. Рядом с коровами «Братьев Мясников».

Сосредоточься. Найди масштаб карты. Сделай расчеты. Быстрее. Давай же. Сможешь ли ты добежать туда? Кто знает. Ты не представляешь, на что способно твое тело.

Не отвлекайся. Посмотри на карту. Изучи ее. Давай. Живо. Вспомни изгибы и повороты: налево, налево, направо и прямиком мимо стада «Братьев Мясников». Вернись назад. Примени к карте. Уменьши масштаб, затем снова увеличь. Вот где ты находишься.

Теперь ты знаешь. Знаешь наверняка.

И еще кое-что. В конце одного из путеводителей, «Секреты долины Гудзона», припрятан свернутый лист бумаги с нацарапанным списком. Имена. Адреса. Время. Места работы. Бумага плотная и желтая, чернила фиолетовые. Он писал на ней давно. Наверное, когда переехал сюда с женой и, возможно, с ребенком. Когда избрал этот город своим проектом, превратил его в свою игровую площадку. В пространство, где он будет жить вне подозрений, в мир, приспособленный для его нужд.

Он давным-давно наблюдает, изучает всё и вся. Обустраивая место, где ему все сойдет с рук.

Достигнув дна коробки, ты возвращаешь предметы в том же порядке, в каком нашла. Проверяешь и перепроверяешь.

Сверху доносится звук. Голос.

– Рейчел?

Черт! Не отец, так дочь… Ты замираешь. Девочка не знает, где ты. Что, если пойдет искать? Ты составляешь коробки обратно одну на другую. Вытираешь руки о джинсы. Оглядываешься вокруг, выискивая что-нибудь – оправдание, идею, что угодно.

Дверь наверху лестницы открывается. Через несколько секунд Сесилия внизу, рядом с тобой.

Чувствует ли она их, отцовские секреты, витающие в воздухе? Слышит ли женские голоса, шепчущие в темноте, умоляющие тебя, ее – всех, кто захочет слушать, – помнить о них?

– Привет, – говорит девочка, – я тебя искала.

«Ну вот и нашла», – хочешь сказать ты.

– Как насчет прогулки? – спрашивает она. – Я как раз собиралась выгулять собаку. Недалеко, только до реки и обратно.

Река. Очевидно, она имеет в виду Гудзон, если верить путеводителям и карте. Та же река, вдоль которой ты бегала в городе.

– О… Спасибо, – говоришь ты, – но я не могу. Я должна… э-э… сделать кое-какую работу. Наверху.

– Ладно, забудь. – Она замолкает и оглядывается. – Ты что-то искала?

Ты напрягаешь извилины.

– Да. Мне понадобились… батарейки, но я ни одной не нашла, поэтому решила посмотреть здесь. Неважно. Мне не к спеху. Не беспокойся.

Девочка прислоняется к садовому стулу.

– Знаешь, я тоже сюда прихожу.

– Правда?

– Ага. Ночью. Я просто… Мы храним тут кое-какие мамины вещи.

Молчи. Пускай выговорится. Ей нужно, чтобы кто-то выслушал.

– Глупо, – продолжает Сесилия. – Но я скучаю по ее запаху. По другим вещам тоже, хотя у нас есть фото и видео. А вот ее запах вспомнить труднее. Так что иногда я прихожу сюда, достаю один из ее старых свитеров и… сижу с ним немного. – Она смотрит на тебя. – Глупо, да?

– Вовсе нет. Ты просто скучаешь по ней.

О чем ты умалчиваешь: после того как ее отец тебя забрал, ты была не в состоянии дышать, думая о маме. Тебе пришлось вообще отбросить мысли о своей семье, потому что было слишком больно, а ты не могла позволить себе расклеиться.

– Папе лучше об этом не знать, – говорит Сесилия. – Он бы не понял. А если б понял, это причинило бы ему боль. Так что я прихожу сюда ночью, когда он спит.

– Ночью?

– Да, – отвечает Сесилия, потупившись. – Жду, пока он… пока все уснут. И тогда иду. Стараюсь вести себя тихо, но пару раз он меня слышал. Однажды спросил. Я сказала, что иду в ванную.

Слова льются из нее потоком, как будто копились уже давно.

– Я вынуждена красть ключ, – негромко говорит девочка – приходится затаить дыхание, чтобы услышать это. – Каждый раз. Хотя мне это не нравится. – Она качает головой. – Папа оставляет его на ночь в кармане куртки. Он не знает, что я знаю. Он ненавидит, когда трогают его вещи.

Прежде чем ты успеваешь открыть рот, она спрашивает:

– Как ты сюда попала?

Ты хватаешься за самую легкую ложь:

– Дверь была открыта. Наверное, он забыл запереть.

Ты на секунду задерживаешь дыхание. Что, если ложь слишком очевидна? Что, если девочка выведет тебя на чистую воду? Но Сесилия округляет глаза.

– Ого… Серьезно?

Ты киваешь с бесстрастным лицом.

– Наверное, отвлекся, – говорит она.

Ты собираешься сказать: «Да, точно, он занятой человек и не может помнить обо всем на свете», но Сесилия вновь подает голос. Ей охота выговориться, сбросить с плеч груз признаний. Есть вопросы более насущные, чем замки́ и то, помнит ли о них отец.

– Я вынуждена менять скотч, – говорит она. – На коробках. Каждый раз. Старый выбрасываю в школе, чтобы он не видел.

Ты хочешь уверить ее, что всё в порядке – ключ, клейкая лента, остальное. Хочешь расспросить подробнее о ключах и местах, где отец их прячет.

Но она еще не закончила.

– Я не хочу причинять ему боль.

– Своему отцу?

– Ага.

Ты размышляешь над ее словами. Девочка приходит сюда ночью, когда считает, что никто не слышит.

Шаги. В коридоре, ночью. Ты полагала, что это он. Делает ей больно. Это было бы логично… Ты верила, что он ломает все, к чему прикасается.

Ты ошиблась? Неужели все это время ты слышала девочку, навещавшую призрак матери в подвале?

– Вы с ним очень близки, да? Я хочу сказать, между вами двумя, похоже, сильная связь. Если ты понимаешь, о чем я.

Она кивает. По-прежнему не глядя на тебя.

– Да. Теперь нас только двое. Он не идеален, но и я тоже. Он так старается быть для меня всем, понимаешь?

Ты киваешь.

В этом что-то есть. Столь же осязаемое, как твой старый кашемировый свитер под пальцами, столь же неоспоримое и тяжелое, как пистолет в ладони.

Это больше, чем преданность, больше, чем чувство долга, которое дети испытывают по отношению к родителям.

Такая крепкая связь, что ты не смогла бы ее разорвать, даже если б захотела.

Он возвращается в ресторан. В четверг, как и прежде. Улыбается мне. Когда я отдаю обратно кредитную карту, его пальцы касаются моих. Но они холодные. Мертвые. Как будто никогда больше не будут держать меня, словно самое желанное, самое любимое существо в мире.

В пятницу вечером на ужин приходит судья. Он усаживается в баре на свое излюбленное место. Говорит, здесь более непринужденно. Можно смешаться с толпой. За столом, в полном одиночестве, ему неуютно.

У меня в голове созрел план. Тайный умысел под налетом благородства. Волнительное ощущение и немного опасное.

Эйдану сначала не понравится, но, если я правильно разыграю карты, он оценит.

– Нам нужно сделать что-нибудь еще.

Судья поднимает голову, словно только сейчас заметил мое присутствие.

– Для семьи Эйдана, – говорю я. – Они столько пережили… Не представляю, каково пришлось его дочери.

Глядя в пространство над моим плечом, судья обдумывает мои слова. Судья Бирн. Три десятилетия на посту. Каждые четыре года его имя вносится в избирательные бюллетени. Каждые четыре года его будущее в руках города. Ему важно не только чтобы люди его любили, но чтобы знали, что он тоже их любит.

– Ты права. Абсолютно права.

Хорошо. Пути назад нет. Мы это сделаем. Я это сделаю.

– На ее месте, – говорю судье, – я бы хотела устроить небольшую вечеринку. На рождественских каникулах ведь скучаешь по своим друзьям, так? – Краткий кивок. – Конечно, я бы никогда не призналась. Ох уж эти подростки…

Мы дружно закатываем глаза, как будто он помнит не хуже меня, что значит быть тринадцатилетней девочкой.

Эрик ставит перед судьей тарелку с грибным ризотто. Я наливаю ирландский кофе за счет заведения, и разговор возобновляется.

– Полагаю, проще всего устроить все у них дома.

Судья сомневается.

– Не будет ли это слишком навязчиво?

– Дом ваш, судья.

– Знаю, знаю. Но Эйдан его арендует. Не уверен, что я из таких домовладельцев.

Я облокачиваюсь на барную стойку. «Не подведите, судья».

– Мы могли бы организовать все на улице. Двор такой красивый. – Судья наклоняет голову. – Можем использовать обогреватели из внутреннего дворика ресторана. Повесить рождественские гирлянды. Я сделаю глинтвейн. Мы обо всем позаботимся. Будет красиво.

Он обдумывает предложение.

– Вы видели дом? У него такой грустный вид… Единственный на улице без гирлянд. Я никого не виню. Они переехали сюда не в самое лучшее время. Думаю, им нужна капелька помощи, чтобы они почувствовали себя как дома. Начали копить приятные воспоминания.

На этот раз судья улыбается. Он в деле.

– Хорошо. Идея неплохая. Поговорю с Эйданом, сообщу, что от него ничего не требуется.

– Отлично. – Я широко улыбаюсь. – Хотя ему, вероятно, это не понравится. Вы же знаете, какой он. Никогда не останется в стороне. Всегда и во всем должен помогать.

Судья усмехается, мол: «А то я не в курсе». Я добавляю ему ирландский кофе, и он поднимает чашку за нашего дорогого друга.

– Нужно успеть до Рождества, – говорю я, завинчивая крышку на бутылке «Джеймсона».

Судья кивает.

После его ухода я кладу руки на стойку, обдумывая случившееся. От нехватки воздуха у меня слегка кружится голова.

Эйдан.

Его дом, его очаг.

Мы будем там, вместе. И я достучусь до него. Попаду прямо в сердце.

Ты всегда знала, что он за человек. Знала, что он сделал и когда. Но ты не видела их лиц. Не вызывала призраков этих женщин, не держала в руках остатки их жизней.

Ночью они являются к тебе. Те, что были после. Говорят: «Ты допустила, чтобы мы умерли. Ты должна была его остановить. О чем ты только думаешь? Почему не убежала? Почему не рассказываешь о нем миру?»

Ты отвечаешь, что тебе жаль. Что все не так просто. Пытаешься заставить их взглянуть на вещи с твоей точки зрения. «Вы же знаете, какой он. Я должна все делать правильно. Один неверный шаг – и тебе конец».

«То есть виноваты мы? Считаешь себя такой умной, а нас – идиотками, которые умерли?»

Ты пытаешься объяснить: «Я не это имела в виду. Я бы никогда так не сказала. Разве вы не знаете, что я на вашей стороне?»

Спустя некоторое время женщины перестают отвечать. Даже когда они уходят, ты не можешь уснуть.

С тобой все ясно. А вот Сесилия… Какое у нее оправдание? Почему она как в воду опущенная?

За ужином, когда тарелка пустеет, девочка поворачивается к отцу.

– Неужели нам никак не отвертеться?

Он вздыхает. Видимо, разговор уже не первый.

– Это знак вежливости, Сесилия. Иногда люди пытаются сделать для тебя что-то приятное, и с твоей стороны будет вежливо позволить им это.

– Но ведь сейчас рождественские каникулы, – не отступает она. – Может, они оставят нас в покое хотя бы во время каникул?

Он хмурится.

– Слушай. – Тоном папы. – Я весь день работал. Я устал и не хочу обсуждать все заново. Ты им нравишься. Я им нравлюсь. Они считают нас приятными людьми и решили организовать нам вечеринку. Я тоже не в восторге. Но так устроена жизнь.

Сесилия смотрит в сторону. Она знает – все вы знаете, – кто выиграл, но он все равно продолжает:

– Помнишь, как нам достался дом? Благодаря судье. Он подергал ради нас за кое-какие ниточки, потому что мы ему нравимся. Легче идти по жизни, если нравишься людям.

– Просто… Обязательно делать это прямо здесь? Во дворе? – бурчит дочь.

Отец пожимает плечами.

– Они так хотят. Давай им уступим.

Во дворе?

Ты не видишь здесь логики.

Этот человек подпускает людей так близко, в орбиту своих самых темных тайн?

Он что-то задумал. Иначе нашел бы выход. Мужчина, привыкший делать то, что хочет, по тем причинам, которые считает правильными.

Он что-то планирует.

Десятое правило выживания за пределами сарая: учись у него. Ты тоже можешь строить планы.

Ты не спишь очередную ночь. Заставляешь себя лежать на кровати, вжимаешься в матрас. Ноги гудят от напряжения, в груди щекочет от беспокойства. Ты делала упражнения, пока его не было. Икры устали, руки тоже. Но причина бессонницы не в теле, а в голове. Мысли крутятся и крутятся вхолостую, как стрелка сломанного компаса.

Вечеринка. Будет вечеринка. Люди, много людей. Прямо здесь. Во дворе.

Он будет контролировать всех и вся. Следить за тем, чтобы люди оставались там, где положено. Чтобы его план, каким бы он ни был, прошел как намечено.

Много глаз. Повсюду.

Твой мозг работает на пределе. Ты вертишь гипотезы так и этак, словно конструктор «Лего» в детстве. Складываешь и разъединяешь. Строишь, наблюдаешь, как все рушится, и начинаешь заново.

Она носит твое колье.

Эмили. Имя поднимается из глубины, перекрывая гул в ушах.

Это она. Наверняка. Цель вечеринки, причина, по которой он всех впускает. Он кружил вокруг нее, присматривался, как к банку, который задумал ограбить.

Женщины из коробок подают голос: «Ты знаешь, что нужно делать. Или ей ты тоже позволишь умереть?» Ты хочешь сказать им: «Пожалуйста, замолчите на секунду, дайте мне подумать». Но у тебя першит в горле, а пальцы горят огнем. Где-то есть женщина, она была в гостиной, ты ее видела, встречалась с ней; довольно милая, а даже если нет, она все равно должна жить. Она должна прожить как можно дольше.

Повернувшись на бок, ты накрываешь голову подушкой. Прижимаешь свободной рукой, пока едва не кончается воздух, пока не остается ничего, кроме пульсации крови в ушах и слабого ручейка кислорода в трахее. Открываешь рот и с молчаливым криком зарываешься в матрас.

Его жена умирала. Опять.

Как и я.

Когда врачи сообщили мне, я подумала только об одном месте.

Бухта у Гудзона, скрытая от остального мира зарослями деревьев. Известная лишь некоторым. Если ты про нее знал, считай, у тебя были ключи от рая.

Никто не обращал внимания на знак «Купаться запрещено». Это место идеально подходило для занятий дайвингом. Для песка, байдарок и кулеров с пивом.

Именно здесь я хотела провести оставшееся время, в купальнике и соломенной шляпе.

Он нашел меня однажды вечером.

Мое время тогда было занято мыслями о смерти и попытками смириться с неизбежным.

Я не ожидала, что найдется человек, который возьмет дело в свои руки.

Знаю, знаю. Мне все равно предстояло умереть раньше, чем большинству.

Тем не менее разница есть.

Целая жизнь беготни, попыток угодить другим – и вот мой последний шанс…

Только мое время. И он у меня его отнял.

Ты не можешь ничего ей объяснить. Ничего рассказать. Просто надеешься, что она поймет.

– Не хочу, чтобы вечеринка проходила здесь, – заявляет Сесилия на следующий день, когда вы остаетесь вдвоем.

Ты ее не останавливаешь, говоря про себя: «Ты даже представить не можешь. Это будет нечто».

– Да и вообще не хочу, чтобы она проходила. Конечно, люди пытаются быть милыми, но… – Фраза повисает в воздухе.

– Понимаю, – говоришь ты. – Я тоже не люблю толпу.

Сесилия кивает.

– Нет, правда, я смоюсь обратно в комнату при первой возможности. Отдохнуть от всех, понимаешь?

Твоя очередь кивать.

«Понимаю, детка. Я помню, каково это, когда нужна пауза».

Ты спускаешься в подвал. Не ради фотографий – они высасывают из тебя жизнь, от которой и так мало что осталось.

Тебя интересует пистолет. Ты берешь его. Взвешиваешь в руке. Привыкаешь. Пробуешь вставить магазин. Неправильно. Пробуешь еще раз. Ты не делала этого раньше, но никто не должен об этом знать.

С пистолетом в руке ты ощущаешь прилив силы. Ты могла бы столько сделать… Подкрасться к нему ночью. Прицелиться и нажать на спусковой крючок. Сколько пуль потребуется? Одна, если попадешь в нужное место. Две, три, пять… Ты понятия не имеешь.

Нет, не сто́ит. Кровь на простынях. Мозги на подушке. Сесилия, спотыкаясь, бежит с другого конца коридора, сонная, испуганная. Зрелище, которое она никогда не забудет: тело отца и пистолет, все еще теплый, в твоей руке. А ты? Ты просто сядешь в тюрьму. Снова в неволю.

Лучшее, на что можно рассчитывать: он в тюремной робе, живой. Здание суда, цепи на запястьях и лодыжках. Заголовки газет кричат на весь мир о том, что он сделал. Не совсем то, чего ты хочешь. Но других вариантов нет, поэтому ты на него соглашаешься.

Здесь, в доме, в первый – и единственный – раз решение за тобой.

Ты хочешь найти способ существовать в мире после. Жизнь, в которой не нужно просыпаться каждую ночь от воспоминаний, что ты убила человека. Потому что его смерть будет преследовать тебя. Ты – не он. Ты никогда не станешь как он.

Жизнь дочери, выстроенная им на могилах, вращается вокруг него, но однажды он перестанет быть для нее центром мироздания. Мертвые восстанут и перевернут землю под ее ногами.

За ужином девочка счастлива. Относительно счастлива. Она провела бо́льшую часть дня за чтением. Научила Розу новому трюку. На данный момент набрала пять правильных ответов в «Джеопарди!». Возможно, сегодняшний вечер дарит ей надежду на то, что в жизни вновь появятся поводы для радости.

За ужином Сесилия поворачивается к тебе, в ней словно что-то меркнет. Вероятно, она стыдится собственной жизнерадостности.

«Всё в порядке, – хочешь сказать ты. – У тебя есть право на счастье. Ты всего лишь ребенок. И не сделала ничего плохого.

Ты заслуживаешь взрослеть, не думая ни о чем. Ты девочка. Скоро жизнь преподаст тебе урок насчет плохих парней.

Однажды ты узнаешь, что твой отец был одним из них».

Она начнет искать виноватого. Потому что ей будет больно, а когда тебе больно, становится легче, если есть на кого свалить. Если б ты знала об этом тогда в клубе, возможно, не уехала бы из города. Будь у тебя конкретный человек, с лицом и именем, вместо враждебного мира. Ты бы исцелилась и никогда не встретила ее отца. Твоя жизнь по-прежнему принадлежала бы тебе.

Она начнет искать виноватого, и, если это не он, значит, ты.

«Сесилия. Я так сожалею о том, что намерена сделать с тобой. С твоей жизнью.

Возможно, когда-нибудь ты поймешь.

Надеюсь, ты поймешь, что я сделала это ради тебя».

Ночью ты планируешь все как обычно. Быть Рейчел. Дождаться, пока он закончит. Делать то, что помогает тебе выжить.

Но когда он находит тебя в темноте, ты думаешь о женщинах внизу. О его дочери. О себе и таких, как ты.

Ты запрещала себе чувствовать. Знала, что это опасно. Что такого рода гнев изливается не по каплям, а только волной цунами.

Пристегивая наручники к каркасу кровати, он промахивается. Металл царапает кожу. Ты отдергиваешь запястье – инстинктивно, как любой человек, которому причинили боль. Он хватает тебя за руку, тоже инстинктивно: твое тело, его подвижные части должны быть там, где он хочет.

Мудрее было бы не сопротивляться. Он все равно наденет наручники, так какая разница? Но сегодня это важно. Сегодня ты встаешь на колени и дергаешь еще раз. Стряхиваешь с запястья его пальцы. Его рука мгновенно настигает тебя, хватает за локоть, плечо, любую часть тела, которая годится на роль точки опоры. Ты сопротивляешься. Ускользаешь из его досягаемости, встаешь, отмахиваешься от ладони. Тебя удивляются собственные движения, такие быстрые, точные. Мышечная память. Тело, выведенное из долгой спячки тайными тренировками.

Он бросается на тебя с обеими руками, и ты забываешь о страхе. Ты только сердишься.

Молчаливая борьба, безрассудная, отчаянная. Твоя рука упирается ему в грудь. Ты толкаешь – легко, он даже не покачнулся, неколебимый как скала. Ничтожное усилие, но такое важное для тебя.

Разумеется, он возвращает контроль. Он – это он, а ты – это ты. Он хватает тебя, выкручивает руку, вторую, давит всем весом, пока ты не падаешь на пол, как скукожившийся лист. Однако и он тяжело дышит, ты чувствуешь спиной его сердцебиение – быстрое, громкое, паническое. Ты смогла – ускользнула от него на несколько секунд, и он испугался.

Ты напугала этого человека. Заставила его пульс биться чаще.

– Какого хрена ты устроила? – яростно шепчет он сквозь стиснутые зубы.

Затем сильнее выкручивает тебе руки. Ты подчиняешься. Теперь можно. Необходимо.

– Прости.

По правде, ты ни о чем не сожалеешь. Это пароль, пропуск в следующий день.

Твое дыхание выравнивается. Ты понимаешь, как близко к солнцу только что подлетела. Позабыв о своих крыльях и скрепляющем их воске.

– Прости, – говоришь ты и добавляешь толику правды: – Не знаю, о чем я думала.

На этот раз он справляется с наручниками и приковывает тебя к кровати.

Твое тело стало сильным. Ты понятия не имела, что сможешь. Толкнуть его. Дать отпор.

Проведя пальцами по твоему затылку, он собирает волосы в кулак и тянет. Голова откидывается назад. Он приближается к твоему лицу.

– Ты в курсе, что вконец обнаглела?

Ты не пытаешься кивать. Объяснить. Просто даешь ему выговориться.

– Ты потерялась. Ты была чертовски одинока. Я нашел тебя. – Еще один рывок. – Ты жива только благодаря мне. Знаешь, кем бы ты была без меня?

«Никем. Ты была бы мертва», – мысленно произносишь ты.

– Никем. Ты была бы мертва.

Не слушай его. Гони прочь из своей головы.

Он с легким толчком отпускает волосы.

– Прости, – снова говоришь ты. Да хоть пятьсот раз, если ему так надо. Извинение тебе ничего не стоит.

– Заткнись. Хорошо? Можешь просто закрыть рот на одну гребаную секунду?

Ты приваливаешься к кровати. Он качает головой.

У него есть планы помимо тебя. Ты видела фотографии. Снимки Эмили в подвале, инструменты в коробках и на верстаке.

Было ошибкой толкнуть его. Испугать. Ты не жалеешь об этом, не совсем. Просто нужно быть осторожней.

Ты почти у цели.

– Будет вечеринка, – говорит он, как будто они с Сесилией не обсуждали это при тебе. Как будто ты слышишь только то, что он позволит.

Ты киваешь.

– Придут люди. Сюда. Во двор. Их не должно быть внутри. Ты меня слышишь?

Ты говоришь: да.

– Ты останешься здесь, – объясняет он, имея в виду спальню.

«Вот так сюрприз», – хочешь сказать ты, но только киваешь в ответ.

– Мы будем делать все как обычно.

– Поняла.

Он теребит в пальцах наручники.

– Скажи свое имя.

Ты думаешь: «Что, опять?» Но не перечишь. Слова обретают особую силу, когда от них зависит твоя жизнь.

Ты Рейчел. Он нашел тебя.

– Меня зовут Рейчел, – говоришь ты, и гора падает с плеч. Словно все это время ты лгала и только сейчас вернулась к истине.

Ты знаешь только то, чему он тебя научил. У тебя есть только то, что он тебе дал.

Ты выкладываешь все остальное, не дожидаясь просьбы.

– Я переехала сюда недавно. Мне нужно было где-то остановиться, и ты предложил комнату.

Он кивает. Хватает тебя за плечи, пальцы впиваются в кожу, в мышцы. Проникают в тебя.

– Ты не станешь кричать, – говорит он. – Ничего не скажешь и не сделаешь. Иначе я отвезу тебя в лес. И все закончится.

– Понятно.

– Хорошо. – Затем, просто чтобы убедиться, что ты уяснила: – Будешь вести себя тихо. Не издашь ни звука.

Ты вновь киваешь.

На этот раз никакой лжи. Он прав.

Ни звука.

У него хватило наглости сделать вид, что он меня боится.

Он. Боится. Меня.

Не знаю, чего он ожидал.

Может, думал, что я старше. Или моложе.

Кто знает?

Я заставила его попотеть. Я боролась. Сама от себя такого не ожидала. Просто действовала рефлекторно. Когда он навис надо мной и мой локоть оказался прямо возле его носа.

Я рискнула.

Он увернулся, прежде чем мои кости соприкоснулись с его лицом. Такой, казалось бы, пустяк вывел его из равновесия. Искра жизни, вспыхнувшая на другом конце.

Он испугался. Думаю, разозлился больше на себя. «У меня есть дочь, – сказал он. – У меня есть… кое-кто. Квартирантка. У меня есть жизнь».

У него есть жизнь. Я не стала говорить, что у меня тоже.

Он и так знал.

Я боролась, но в конце концов он все равно это сделал. Как будто решил, что я – зло, с которым нужно покончить.

Последнее, что я помню: он смотрит мне в лицо, как в бездну.

Вцепившись в меня так, будто настал конец всему.

Дом выглядит прелестно. Наконец-то. Мы с Софи приехали утром и натянули гирлянды во дворе, вокруг садовых растений и на единственном дереве. Включили обогреватели из ресторана – высокие языки пламени в стальных клетках. Прошлой ночью выпал снег, лишь на дюйм, но кое-где белый покров еще лежит.

От всего этого у меня поднимается настроение.

Эйдан у двери. Инструктирует гостей, где припарковаться, направляет их к глинтвейну, который принесли мы с Софи. Все радостные, укутанные в теплую одежду. В том числе он: парка застегнута до ушей, вечная серая ушанка.

Не могу смотреть на него слишком долго.

Я сомневалась, надевать ли его шарф. Не хотела показаться чересчур прямолинейной. Но ведь он сам отдал его мне. К тому же шарф и правда теплый. Я подумала, что, если надену, люди заметят. Узнают шарф Эйдана на моей шее и соединят одно с другим.

Кроме того, он сказал, что когда-нибудь заберет его обратно. Возможно, сегодня именно тот день. Возможно, если я его надену, Эйдан со мной заговорит.

Я решила пойти с шарфом.

Сейчас он на мне, вместе с белым пуховиком и теплыми зимними ботинками. Плюс наушники, чтобы не испортить прическу шапкой. Легкий макияж – не такой, будто я слишком старалась, но и не выглядела чучелом.

Когда мы с Софи приехали, Эйдан обнял меня в знак приветствия.

– Рад, что вы все устроили.

Мне показалось или его руки задержались на моих плечах чуть дольше положенного?

Явились все, от судьи до мистера Гонсалеса. Даже Эрик и Юванда. «Вечеринка у вдовца? – написал Эрик в групповом чате. – Ни за что не пропущу».

Его дочь тоже здесь. На ней лиловая дутая куртка, белый шарф закрывает нижнюю половину лица. У нее такие же длинные рыжеватые волосы, как у матери. Веснушки тоже от мамы. Порой трудно разглядеть в ней его черты. В иных обстоятельствах – будь он другим человеком, будь у них с женой другие отношения – ты задалась бы вопросом, действительно ли девочка его дочь.

Она стоит в углу рядом с детьми из города. Держится особняком. Застенчивая, каким, вероятно, был ее отец в этом возрасте. Каким он до сих пор бывает, время от времени.

Если внимательно за ним понаблюдать, то можно заметить, как он делает небольшие паузы, чтобы собраться. Как, закончив разговор, отходит в угол и пару мгновений трет виски, прежде чем продолжить.

Нам нельзя заходить внутрь. Это единственное условие, оговоренное в групповой переписке. «Эйдан любезно попросил, чтобы мы провели вечеринку во дворе, – написал судья. – Я очень надеюсь, что все исполнят его просьбу. У всех и так полно забот в связи с праздниками, и мы не хотим никому доставлять лишние хлопоты».

Поэтому все тусуются снаружи. Все, кроме него.

Он думает, что ведет себя осторожно, но я заметила.

Не считая коротких пауз и трения висков, Эйдан уже дважды проскальзывал в дом. И запирал дверь, выходя обратно. Я не обратила бы на это особого внимания, если б он, скажем, вернулся со стопкой бумажных стаканчиков или салфеток. Или свитером для кого-нибудь из гостей.

Но я видела в маленький зазор между шторами, как он вошел и просто стоял там, замерев у основания лестницы. Подняв голову в сторону верхнего этажа. Прислушиваясь.

К чему?

Я думаю о доме и живущих там людях. О кузине, которая ему не кузина. Об этой женщине, которой сейчас нигде не видно.

Жду, пока судья втянет Эйдана в разговор с парой, женившейся прошлым летом. Никто не смотрит.

Я иду к дому. Он пока не выполнил намерения подыскать новый тайник для запасного ключа. Как будто не боится меня. Как будто его не беспокоит, что я могу воспользоваться этим знанием.

Я вхожу.

Каждый шаг – импровизация. Вопросительный знак, чреватый возможностью крупного провала.

Сегодня вечеринка. Он пришел раньше, приковал тебя к батарее и сунул ключ в карман, как мачеха Золушки в ночь бала.

– Не забывай про уговор.

– Ага. Помню.

На мгновение он задумался.

– Будет музыка. Снаружи. Общение, разговоры, еда и все такое. Все будут заняты.

Ты хочешь сказать: «Я знаю. Можешь не говорить, что никто за мной не придет».

Ты прислушиваешься к звукам машин на дороге. К музыке. К приветственным голосам гостей с понимающими взглядами и сочувствующими сердцами, готовых осыпать его с дочерью своей любовью.

Во-первых, у тебя есть булавка. Ты достала ее из комода днем, пока его не было, и спрятала в поролоне спортивного лифчика. Сколько лет ты презрительно закатывала глаза на бюстгальтеры со вставками – и посмотри на себя сейчас…

Ты всегда думала, что поймешь, когда настанет момент.

На сегодня тебе известно многое. Что он сделал и с кем. Где держит запасной пистолет.

В отличие от него ты знаешь, что Сесилия приходила к тебе. Дала тебе прокладки и булавку.

Отныне мир – не просто место, где тобой управляют. Ты тоже можешь управлять им.

Ты не слышишь, как он входит в дом, но предполагаешь такую возможность. Надо действовать осторожно, наверняка.

На наручниках два замка. Необходимо открыть только один. Ближний. Тот, который удерживает браслет на запястье.

Ты вставляешь булавку. Призываешь на помощь духов. Мэтта. Парня с «Ютьюба». Все, чему они тебя научили о замках. Все, что ты вспомнила, работая с дверью под лестницей.

Здесь замок другой. Но принцип действия механизма универсален: куски металла сцепляются друг с другом, чтобы удерживать людей. Кому, как не тебе, знать это.

Для удобства ты прижимаешь скованное запястье к стене.

Фокусируешься.

По правде говоря, ни твой почти бойфренд, ни парень с «Ютьюба» не могли толком объяснить, как работают замки. В их демонстрациях всегда наступал момент, когда они сдавались перед этой загадкой. Магическое мышление в действии. Возьми инструменты, руководствуясь рациональным подходом, а затем действуй по наитию.

Нужно обращаться с замком, как с человеком. Познакомиться с ним, открывать шаг за шагом.

Ты не повернешь назад. Не смиришься с неудачей. Дюйм за дюймом ты должна завоевать победу, навсегда.

Что-то внутри наручников почти поддается. У тебя ускоряется сердцебиение.

Ты выдыхаешь. Еще усилие – и браслет соскальзывает с запястья. Ты ловишь его прежде, чем он ударится о радиатор.

«Веди себя тихо. Не вздумай шуметь».

Помни об этом, когда выйдешь из комнаты. Когда начнешь делать то, за что однажды тебя назовут смелой.

Отодвинув занавеску одним пальцем, ты выглядываешь в окно. Внизу люди. Топчут газон, ходят по его владениям. Он в центре, спиной к тебе. Ты видишь, как двигаются его руки, как изгибается тело в такт словам. Мужчина, разыгрывающий спектакль.

Сесилия. Тебе тяжело смотреть на нее. Бледно-лиловая фигура в углу. Пастельное пятно в море черного и серого. Птенец, который вот-вот выпадет из гнезда.

Ты обхватываешь дверную ручку и поворачиваешь. Дверь спальни открывается.

В этот момент ты начинаешь верить. Что его гости не вмешаются. Что ты пойдешь куда нужно, по плану и без помех.

Выходя, ты закрываешь дверь.

Ничего сложного. Ты делала это десятки раз. Идешь по коридору. Здесь никого нет. Ты знаешь, что здесь никого нет. Потом лестница: одна ступенька, вторая, третья. Ты втягиваешь голову в плечи, словно желая стать невидимкой.

Быстрее. Это самое главное. Если поторопишься, тебя не увидят. Почти. Ты будешь призраком. «Я вроде бы что-то заметил, – скажут люди. – Нет, ничего».

Тебе это прекрасно знакомо. Ты была призраком пять лет.

Наконец ты в гостиной. У тебя кружится голова. Нет времени себя успокаивать. Думать о том, что ты делаешь. Все должно произойти сейчас.

Дальше – вниз. Ты работаешь булавкой. Открываешь дверь. В последний раз, если все пойдет по плану. И если нет – тоже. Последний раз в подвале. Последний раз в доме.

Берешь только необходимое.

Для начала – пистолет. Суешь его за пояс джинсов спереди. Магазины. Ты знаешь, что делать.

Зарядить.

Нет.

Твоя рука замирает.

Сесилия, бледно-лиловая капля в темном море, не заслуживает того, что ее ждет.

Ты не поднимешь заряженный пистолет в присутствии девочки.

Ты должна выйти из этой переделки живой. Телом и душой. Вернуться в собственную шкуру, показать миру свое лицо.

Ты берешь пистолет. Без патронов. Полароидные фото. Прячешь прямоугольники в задних карманах, под серой толстовкой. Твоя подстраховка. На всякий случай.

На этом ты прощаешься с ним.

«Прощай. Живи. Ты нужен мне живым».

Ты убираешь коробки, поднимаешься по лестнице. Толкаешь дверь – и…

Черт.

Здесь кто-то есть.

Ты прикрываешь дверь. Открываешь снова, на щелочку. Выглядываешь.

Это она.

«Проклятье. Эмили. Черт тебя дери…»

Она что-то вынюхивает. Разумеется.

Ты ощущаешь тяжесть пистолета за поясом. Металл врезается в плоть, оставляя отпечатки на животе.

Если она шпионит, то скоро уйдет. Люди, которые шпионят, обычно не задерживаются.

Эмили проводит пальцами по спинке дивана. Поднимает с журнального столика книгу в мягкой обложке и кладет обратно. Волосы у нее блестящие, щеки пылают; похоже, ей жарко в пуховике.

Наконец она делает шаг в направлении туалета.

Однако не успевает зайти внутрь, как входная дверь открывается. Черт. Черт. Черт.

Твои мысли перескакивают к коробкам внизу, к оставленным магазинам. К незаряженному пистолету. Не поздно ли вернуться за патронами?

Сердце бьется в горле. Ладони вспотели. Скользят. У тебя ничего не выйдет. Возможно, в любом случае не вышло бы.

Порыв холодного воздуха. Сдержанный вдох. Выдох.

Это Сесилия.

Эмили подпрыгивает. Сесилия тоже. Они напугали друг друга не меньше, чем тебя. Вы втроем там, где вам быть не положено.

– О… – выдавливает Сесилия. – Привет.

– Привет, – отвечает Эмили. – Я просто искала туалет, – говорит она извиняющимся тоном.

Сесилия кивает.

– Ясно. Я… – Она колеблется. – Мне захотелось немного передохнуть.

Тем лучше для тебя. Ты не ожидала, что девочка так быстро ускользнет с вечеринки. Ты собиралась ждать в спальне с пистолетом в руке. Но теперь она здесь. Теперь путь открыт.

Топот шагов Сесилии по лестнице. Затем тишина. Ты прислушиваешься – незамеченный силуэт за приоткрытой дверью, призрак в доме с привидениями.

Ничего. Только снаружи приглушенное эхо голосов, звуки музыки.

Пора.

Ты закрываешь дверь, не запирая на замок. Сеешь семя беспокойства в его мире. Больше не нужно оставлять вещи в том состоянии, в каком ты их нашла. Ты не вернешься, чем бы все ни закончилось.

Один, два, три шага… А потом жгучее раскаяние невидимой резинкой тянет тебя обратно в подвал; ты жалеешь, что вышла из-за двери.

Ты совершила ошибку. Просчиталась. Тебя подвел слух. Ты в дерьме. Она все еще здесь, в гостиной. Нарушительница, живая и красивая, смотрит на тебя слегка расширившимися глазами.

– О… Привет, – говорит Эмили.

Ты отвечаешь «привет». А что еще?

– Я просто искала туалет, – объясняет она.

Ты указываешь на дверь за ее спиной.

– Вон там.

Она оглядывается. Облизывает губы.

– Точно. Спасибо.

Женщина оборачивается, делает один, два, три шага точно так же, как и ты, затем вновь обращается к тебе:

– Знаете, вообще-то меня здесь быть не должно. Никому нельзя входить. Я просто… – Она задумывается. Наверное, решает, как лучше тебе солгать. – Слишком много выпила. – Кусает розовые губы, возводит глаза к потолку. – Не могла больше терпеть.

Вы уставились друг на друга, как олени, застигнутые светом фар. Эмили ждет твоей реакции.

– Понятно, – говоришь ты.

– Ага. Пожалуйста, не говорите ему, что видели меня здесь. Думаю, ничего страшного, просто не хочу, чтобы он… Лучше ему не знать.

Ты моргаешь.

– Не скажу. – Тебя посещает идея. – Вообще-то, меня тоже здесь быть не должно. Все дело в… Трудно объяснить.

Ты его кузина, не забывай. В ее представлении ты его кузина. Одиночка, решившая по неизвестным причинам не присутствовать на вечеринке во дворе. Занятая. Застенчивая. Из тех, кто предпочитает держаться особняком.

– Запутанные семейные обстоятельства, – говоришь ты.

Она улыбается.

– Во всех семьях так, разве нет?

Ты киваешь.

Ее красивое лицо омрачается тенью беспокойства.

– Всё в порядке?

Ты сглатываешь.

– Да. Все хорошо. Так, просто… Знаете, семейные заморочки.

Она кивает.

– Вы, кажется, шли в туалет? Не смею задерживать, – говоришь ты.

– Ладно.

Эмили мгновение медлит, затем поворачивается к двери позади себя.

Две женщины, хранящие секреты друг друга. Две женщины, пришедшие к согласию не лезть в чужие дела.

Может, она тоже поймет. Что ты сделала это и для нее.

Наступает момент, который изменит тебя навсегда. Чтобы его преодолеть, ты должна отключить в себе все, что способно чувствовать боль, печаль и прочее.

Ты научилась этому у него. Быть солдатом. Тем, кто придерживается плана.

У двери, на обычном месте висит ключ. Ты берешь его.

Поднимаешься по лестнице.

Стучишь в дверь Сесилии.

Вместо того чтобы крикнуть «войдите», она сама открывает дверь и приглашает тебя внутрь. Собака дремлет в углу комнаты. Подальше от гостей и разговоров.

В этот момент ты теряешь частичку себя, навсегда оставляешь ее в стенах дома. Возможно, годы спустя люди услышат, как она выходит по ночам, прося прощения, умоляя о любви.

– Не знала, что ты здесь. Папа сказал, тебя сегодня не будет.

Ты закрываешь за собой дверь.

В этот момент ты начинаешь притворяться. Все должно выглядеть правдоподобно, иначе не сработает. Иначе вы все умрете.

– Не кричи, – говоришь ты.

Заметив пистолет, Сесилия отшатывается. Делает шаг назад. Затем смотрит на тебя, излучая страх и замешательство.

Возможно, в глубине души она знала. Чувствовала бегущую по трубам, извивающуюся под фундаментом возможность насилия. Вероятно, в глубине души готовилась к чему-то такому, просто не предполагала, что это будет исходить от тебя.

– Если закричишь, я не обрадуюсь, – говоришь ты. Его слова – как грязь во рту. Ты гонишь их с языка, сопротивляешься каждой клеточкой.

– Что происходит? – всхлипнув, спрашивает она.

Ты думаешь: «Я не могу сказать». Ты уже готова сдаться, в животе рождается слабость, слова застревают в горле. Ты хочешь рассказать ей все. Хочешь, чтобы она поняла. Чтобы знала, что ты никогда… Нет.

– Мы прокатимся, – говоришь ты. Не вопрос. Не просьба. План на ближайшее будущее.

Девочка кивает. Так просто? Наводишь пистолет на людей – и они делают, что им велено?

– Ты не издашь ни звука. Не побежишь. Не станешь кричать. Просто делай в точности то, что я говорю, и все будет хорошо.

Хотя бы это – правда.

Очередной кивок.

О чем ты не говоришь: это единственный способ обеспечить ее безопасность. Не спускать с нее глаз.

Позже, при мысли о сегодняшнем вечере, она вспомнит большой переполох. Как ты делаешь что-то плохое – и она теряет отца.

Она будет считать себя жертвой великой несправедливости. И не ошибется. Однажды она узнает историю целиком. Но не сейчас.

Свободной рукой ты указываешь на дверь.

– Пошли.

Сесилия переводит глаза на собаку. Ты уже готова повторить: «Я сказала, пошли», однако девочка берет себя в руки.

О чем ты умалчиваешь: «Я хотела бы взять собаку». Надеюсь, вы с ней еще встретитесь.

Сесилия спускается по лестнице. Тебе даже не нужно ее торопить, тянуть или дергать, прижимать пистолет к боку. Ей тринадцать, а ты взрослая с оружием, и ее безответность ломает тебя, уничтожает с каждым шагом.

– Стой, – говоришь ты.

Остановка на полпути вниз, чтобы заглянуть в гостиную.

Пусто.

– Давай.

Вы добираетесь до задней двери.

– Вот как все будет, – объясняешь ты. Шепотом, сутулясь, желая исчезнуть. Он может быть где угодно. – Мы пойдем к машине. Ты – прямиком за мной. Без фокусов, понятно? – В твоем голосе нотки мольбы. Происходящее дается нелегко. – Я тебе доверяю.

Сесилия всхлипывает. Слезы катятся по щекам. Ты хочешь сказать: «Я все понимаю. Честно говоря, удивлена, что ты так долго держалась».

Но вместо этого внушаешь ей быть сильной.

– Мне нужно, чтобы ты была смелой. Понимаешь?

Вытирая щеки тыльной стороной ладони, Сесилия кивает.

Ты крепче сжимаешь пистолет. Быстрый взгляд в окно. Ничего. Все во дворе перед домом, веселятся, не обращая внимания на грандиозный побег, разворачивающийся внутри.

Пусть так и будет.

В этот момент ты прыгаешь.

В этот момент – полная неизвестность.

В этот момент планеты сходятся, и ты обретаешь свободу.

Я осматриваю ванную комнату. Магазинное мыло, свежевыстиранные полотенца. В шкафчике под раковиной – бутылки с хлоркой. Он любит чистоту в доме так же, как я – на кухне.

Я выхожу.

Она ушла. Я снова одна.

Дверь под лестницей. Она шла оттуда.

Что она там делала?

Я открываю и вижу пролет бетонных ступенек.

Внизу выключатель. Я щелкаю.

Это подвал. Чистый, но неуютный; складная мебель, лампочка.

Пахнет приятно. Как его шарф, как изгиб его шеи. Здесь пахнет им.

Спортивная сумка засунута под верстак. В дальней части комнаты штабелями составлены коробки. Наверное, остались после переезда.

Кончиком пальца я провожу по большим корявым буквам, нацарапанным в спешке: «Кухонные принадлежности», «Книги» и, словно заклинание, «Кэролайн», «Кэролайн», «Кэролайн».

Его жена. Та, с кем он должен был встретить смерть. Которая дала и получила обет. Которая родила ему ребенка, подарила самые счастливые дни в его жизни. Которая…

Звук позади. Шорох подошв по бетону.

Проклятье.

Я не слышала, как Эйдан открыл дверь. Не слышала, как спускался по лестнице. Но он прямо здесь, в нескольких дюймах от меня; взгляд его прекрасных глаз такой пронзительный, что мне хочется попросить его отвернуться, оставить меня одну. Но я не могу, потому что вторглась в дом. Проигнорировала его просьбу. Пошла туда, куда не следовало, и потеряла право что-либо просить.

– Как ты здесь оказалась?

Он спокоен. На лице – намек на улыбку. Ему любопытно, говорю я себе, просто любопытно узнать, что я здесь делаю.

– Искала туалет, – вру я.

– И решила, что найдешь его в подвале?

Повисает молчание. Потом прекраснейший звук: он смеется, и я смеюсь над собой, над своей очевидной ложью, над чудесным чувством облегчения, согревающим меня с головы до ног.

– Попалась с поличным, – говорю я.

Эйдан наклоняет голову. Всматривается в меня так, будто никогда раньше не видел, как будто я статуя в музее и он хочет разглядеть все мои неровности и трещинки. Запомнить раз и навсегда игру света и тени.

Под его взглядом я оживаю. Говорю, на этот раз серьезно:

– Прости.

Эйдан открывает рот, возможно, чтобы заверить меня, что всё в порядке, что он не хотел пускать внутрь всю компанию, однако ничего страшного, если это только один человек, никакого вреда, если это только я, но…

В его глазах тревога. Они перескакивают с меня к чему-то над моим правым плечом. Вновь на меня и обратно. Я инстинктивно прослеживаю направление его взгляда от рукава своего пуховика до… коробок?

Рефлекс, оставшийся со школы: когда одноклассник рядом со мной закрывал листок с контрольной работой, еще больше хотелось заглянуть.

Тело приходит в движение раньше, чем я отдаю команду. Незаметный сдвиг – легкий изгиб спины, поворот грудной клетки, шея вытягивается в направлении коробок позади нас.

На моем плече сжимается хватка. Жесткая, нечто среднее между грубостью и паникой. Он вцепился в меня не так, как когда-то, с любовной нежностью, с безотлагательностью страсти. Скорее с желанием контролировать.

Я провожу взглядом невидимую линию от побелевшей руки с выступающими венами к его лицу.

Красивое лицо, которое я прижимала к груди той ночью в ресторане. Впивалась в эти губы, робко покрывала поцелуями нос, когда все было кончено.

Теперь все иначе. Жесткость, пустота. Бездна, разверзающаяся у нас под ногами. Внезапное понимание того, что я его не знаю. Не до конца.

Что мы никогда не болтали ночь напролет.

Что он не рассказывал мне о своем детстве, родителях, надеждах, мечтах и о том, как все обернулось.

Он из тех, кто прячет вещи в подвале. Почему? Диапазон версий бесконечен, от самых невинных до самых щекотливых.

«Всё в порядке, – хочу сказать я. – У всех есть секреты. Правда в том, что я ненавидела своих родителей… Хотя нет, даже не так. Правда в том… что никто никогда не любил меня безраздельно. До тебя никто по-настоящему не обращал на меня внимания, и я думала, что мне хорошо одной в своем углу, но в действительности это не так.

Правда в том, что я уже давно не в порядке.

Правда в том, что я хочу занимать пространство. Быть центром чьей-то жизни. Обожаемой, желанной. Чтобы кто-то смеялся над моими шутками, особенно глупыми. Чтобы увидел меня и не отвернулся.

Правда в том, что я пойду за тобой куда угодно».

Моргнув, Эйдан разжимает пальцы, медленно, как будто только что осознал, что держит меня.

– Прости. Я… – Он прочищает горло и повторяет снова, как заученную молитву: – Прости.

Я ощупываю руку под курткой и свитером. Она все еще горит и слегка побаливает.

– Всё в порядке.

Тянусь к нему, но ладонь неловко застывает в воздухе: я не могу решить, что делать – обнять, похлопать, пожать руку, в конце-то концов?

– Иди сюда, – говорит Эйдан, указывая на верстак в темном углу подвала, куда не достает свет голой лампочки. – Хочу кое-что тебе показать. – Он делает манящий жест рукой.

Я бы пошла за тобой куда угодно.

Вдруг откуда-то сверху – глухой удар, больше похожий на хлопанье двери, и шум двигателя, похожий на раскат грома. Совсем рядом. Прямо возле дома. Где припаркован только пикап Эйдана. Все остальные нашли места на улице.

Его голова, все тело поворачиваются в сторону звука. Я смотрю, как размытый силуэт мчится по бетонным ступеням, затем исчезает.

На кратчайший миг я снова одна. В его подвале, во чреве его дома. Руки дрожат. В ушах звенит.

Снаружи – гул мотора. Его голос, заглушающий все.

Наконец к телу возвращается память.

Я бегу за ним.

Вы двигаетесь беззвучно. Только тихие всхлипы Сесилии, шлепанье ног по траве – ты босиком, она в кроссовках. Вам не грозит быть обнаруженными. Вечеринка в разгаре. Люди заняты, ослеплены гирляндами; их мозги затуманены глинтвейном, судя по запаху.

Отца нигде не видно. В идеале, ты бы хотела держать его в поле зрения, контролировать на расстоянии. Но так тоже сгодится.

Ты открываешь пассажирскую дверцу, велишь его дочери:

– Садись.

Ты знаешь, что делать.

Проскальзывая на сиденье под дулом пистолета, девочка бросает на тебя затравленный взгляд. Взгляд человека, который никогда тебя не простит. Она не знает, что пистолет не заряжен. Что от происходящего тебе плохо так же, как ей.

Ты закрываешь дверцу как можно тише. Где-то, прежде чем он успеет осознать, его слух уловит колебание. Возмущение во Вселенной. То, чего он не планировал.

Он еще не знает, что через несколько мгновений кинется за тобой.

Ты переходишь на сторону водителя. Самые опасные секунды. Труднообъяснимая ситуация: ты сжимаешь в руке пистолет, который тебе не принадлежит, удерживая в заложниках девочку, которая тоже тебе не принадлежит.

Если что-то пойдет не так, этот момент тебя погубит.

Наконец ты в машине. На месте водителя.

– Ремень безопасности.

Сесилия бросает на тебя непонимающий взгляд.

– Пристегни ремень безопасности, – говоришь ты, взмахивая пистолетом.

Она пристегивается. Ты прячешь пистолет за пояс.

Пикап оживает.

Сосредоточься.

Чтобы выбраться отсюда, необходимо существовать только в настоящем моменте, в салоне, держа руки на руле. Думать только о том, о чем нужно, смотреть только туда, куда нужно. Вывести машину с подъездной дорожки. Ты вроде бы что-то слышишь – кто-то кричит вдалеке, замешательство, начало суматохи.

Не отвлекайся.

Жми на педаль газа.

Происходящее в доме больше не твоя забота.

Эйдан в панике выбегает на улицу – дикий, неистовый – и осматривает двор.

– Ее здесь нет, – говорит он, возвращаясь внутрь, даже не закрыв входную дверь. Затем взлетает по лестнице через две-три ступеньки. Наверху хлопают двери.

Запыхавшись, Эйдан спускается, чтобы сообщить встревоженным гостям, которые начали собираться в гостиной и у парадного входа:

– Сесилии нет.

Впервые вижу его таким. Раненый отец, от которого оторвали нечто жизненно важное.

– У нее мой ребенок. В машине.

Никто не понимает, что конкретно он имеет в виду, однако до нас доходит главное: пикап исчез вместе с девочкой. Плотью от плоти его, костью от кости.

– Мне нужна машина, – говорит он.

Гости шарят в карманах, но я опережаю всех. Подбегаю к нему, вкладываю в руку ключи от «Цивика».

Эйдан бежит к машине, не глядя на меня.

Я проскальзываю на пассажирское сиденье. Это моя машина. Мне не нужно приглашение.

Он поворачивает ключ в замке зажигания. Гости расступаются. Мотор ревет. Шины скрипят по асфальту.

Мы отъезжаем от дома.

Ты в дороге. Вы с ней – одно целое. Ты не спускаешь с нее глаз, твердо держишь руль. Ведешь машину. Совсем как он в тот день, когда выдернул тебя с корнем, забрал из мира.

Ты многому у него научилась.

С пассажирского сиденья долетает всхлип. Мельком глядишь туда – Сесилия по-прежнему на месте. По-прежнему с тобой.

«Все будет хорошо, – хочешь сказать ты. – Все только для отвода глаз. Но страх реален, и за это я никогда себя не прощу».

Налево, налево, направо. Ехать недалеко, но ты не ориентируешься во времени. Возможно, вы едете десять минут, а может, целый год. Или, как в постапокалиптическом фильме, колесите по Америке в поисках лучшей жизни, новой жизни, любой жизни вообще.

Как только вы подъезжаете к коровам «Братьев Мясников», в зеркале заднего вида мелькает логотип «Хонды». Она приближается. Ты сильнее жмешь на педаль газа в надежде, что «Хонда» скроется из виду, но та прилипла, будто пчела к банке с газировкой. Скоро уткнется в твой бампер. У тебя не получается ее стряхнуть.

Белое пятно в зеркале. Эмили. Сидит в своем пуховике на пассажирской стороне. Если за рулем не она – значит, он. Едет за тобой, преследует тебя. Чтобы вернуть то, что принадлежит ему по праву.

После коров – прямо. Мини-гостиница слева. Библиотека справа. Череда зданий в центре. Сердце города.

Ты должна добраться туда. Даже с «Хондой» на хвосте. Нельзя, чтобы он тебя поймал.

Сесилия рыдает, чувствуя близкое присутствие отца, будто зов из прошлой жизни, которую ты только что у нее отняла. Сняв одну руку с руля, тянешься к девочке. Мягко сжимаешь ее руку, как на кухне, когда ты спасла собаку, когда вы спасли ее вместе, двое против одного.

– Ш-ш-ш, – успокаиваешь ты, вспоминая, как в детстве, когда тебя обижали, падала в материнские объятия. – Ш-ш-ш.

Ты не спускаешь глаз с дороги. Надо двигаться быстро, однако не теряя бдительности. Вести машину так, как никогда раньше.

Ты стараешься все делать правильно. Правая нога на педали газа, руки вцепились в руль, как в спасательный круг.

«Хонда» понемногу отстает. Каким-то образом тебе удается держать дистанцию.

Но прошло пять лет. Ты и прежде не слишком уверенно чувствовала себя за рулем. Училась водить на Манхэттене со скоростью двадцать миль в час. Была городским ребенком. Не знала названий деревьев, птичьих трелей.

Что-то привлекает твое внимание. Какой-то объект несется прямо в лобовое стекло.

Ты выкручиваешь руль. Последнее, что ты собиралась делать, но руки тебе неподвластны.

Это всего лишь птица. Ты видишь, как она улетает. Какая-то хищная птица, крючковатые когти, клюв, похожий на консервный нож. Подлетела слишком близко. И все же она невредима.

Плевать на птицу.

Машину заносит. На пассажирском сиденье вопит Сесилия. Ее рука ищет ручку, любую поверхность, за которую можно ухватиться.

Ты пытаешься восстановить контроль над машиной, вернуться на дорогу, но пикап больше не слушается. Как будто наконец вспомнил, что не ты его законная хозяйка. Что он не обязан тебе служить.

Вы летите в пустоту: ты, девочка и машина. В этот момент вы в полной власти законов физики, внешних сил, притягивающих вас к земле.

Ты открываешь глаза. Когда ты успела их закрыть? Ты не помнишь, чтобы отдавала такую команду.

Зато тебе известно, что ты, девочка и пикап больше не двигаетесь. Вы в кювете.

И еще: он здесь. Гонится за тобой.

Он гонит как сумасшедший. Как отец, преследующий дочь.

«Цивик» слушается – до определенного момента. Эйдан жмет на педаль газа, но машина за ним не поспевает. Раздается жужжание. Коробка передач.

Он хватает рычаг, пробует переключить на четвертую.

Заклинило.

Машина медленно сбавляет ход. Пикап удаляется.

– Твою мать!

Эйдан дергает рычаг влево-вправо. Ему неведомы секреты «Цивика» и механической коробки передач.

Еще одна попытка завести двигатель не приносит результата.

– Черт!

Кулак бьет по приборной панели.

– Тварь, – говорит он чужим голосом. – Надо было убить ее давным-давно.

Прежде чем я успеваю спросить, сформулировать хотя бы одну мысль, прежде чем у меня сводит живот и я успеваю подумать о подступившей тошноте, подвергнуть сомнению все, что, как мне казалось, знаю, услышать, как воздух вырывается у меня из легких, словно они никогда больше не наполнятся, – Эйдана уже нет.

Он выпрыгивает из машины и бежит.

«За ней», – вот все, о чем я думаю.

За женщиной, которую я видела.

И дочерью.

Я цепляюсь за эту надежду, за возможность недопонимания.

Мы говорим много разного, так? В пылу момента. Слова, которые вовсе не имеем в виду. Слова, о которых сожалеем.

Он бежит за ней, решаю я.

Он бежит за дочерью.

– Надо уходить.

У тебя болит шея. Боль пульсирует в затылке. Дерьмо. Должно быть, это произошло во время падения, когда вы свалились в кювет.

У тебя нет времени на боль. Нет времени проверять, всё ли в порядке с телом.

– Идем, живо, – говоришь ты Сесилии.

Пистолет. Ты нащупываешь его под свитером – все еще при тебе. Твое лицо застывает маской.

Через несколько секунд он вас догонит.

– Вылезай, – командуешь ты.

Девочка подчиняется. У тебя пистолет, так что она не перечит.

Воздух морозный. Гляди-ка: ты на улице и без него. С пистолетом в руке.

Лед на дороге, сосульки на деревьях, окаймляющих дорогу. Мерзлая земля обжигает босые ноги. Не вздумай поскользнуться. Упасть. Иначе у этой затеи будет трагический финал.

Торопись.

Ты обхватываешь запястье девочки. Вы двое – одно целое.

– Ну, давай же.

Времени совсем нет. Ты вылезаешь из кювета и тащишь ее за собой, на асфальт.

Один шаг, потом второй.

Ты задаешь темп. Тянешь Сесилию вперед, и она безропотно следует за тобой. Не потому, что доверяет, просто у тебя пистолет, а она – девочка, хрупкая и беззащитная.

Затем ты переходишь на бег. Задаешь темп для вас обеих. С каждым шагом центр города все ближе.

Ищи. Ты видела в путеводителях. На карте. Небольшую иконку в виде офицерского жетона. В подвале ты проследила пальцем дорогу от «Братьев Мясников» мимо Колодца желаний до центра города. Ты надеешься, что не ошиблась.

Где-то вдалеке визжит «Хонда». Хлопают дверцы. Крик. Его голос. Он нашел тебя, как и обещал.

Ты бежишь за себя и за Сесилию, этого достаточно. Возможно, она оглядывается. Возможно, пытается повернуть назад; всеми фибрами души девочку тянет обратно к машине, к нему. К рукам, которые держали ее, когда она родилась, кормили, когда она была голодна, к глазам, наблюдавшим за ней на игровой площадке, и ушам, которые прислушивались к ее ночным крикам.

Нас тянет к тем, от кого зависит наша жизнь.

Он зовет дочь. Ты различаешь слоги ее имени из его уст. Плохие новости. Если ты способна разобрать, что он говорит, значит, он слишком близко.

Что-то обрывается. Ты чувствуешь пустоту слева, там, где несколько секунд назад тянула его дочь.

Ты потеряла ее. Должно быть, он догнал вас и вырвал девочку из твоей руки.

Так близко…

Ты сжимаешь пистолет, думая об оставленных в доме пулях, о магазинах в картонной коробке. Жалеешь, что не зарядила оружие.

Жалеешь обо всем.

Нет.

Девочка все еще здесь. Рядом с тобой, где должна быть.

Больше не тянет, не сопротивляется. Бежит с тобой нога в ногу.

Сесилия поворачивает голову назад. Ты не знаешь, что она видит. Твоя догадка: ее отец в ярости, на его лице – выражение обманутого доверия. Она не узнает мужчину, которого знала прежде.

Лишь она в состоянии это объяснить. Мотивы известны только ей. Шаги отца нагоняют вас. А девочка бежит. Она бежит с тобой.

Я опять завожу «Хонду».

Никогда не видела, чтобы кто-то бегал быстрее.

Он настигает их. Женщину и свою дочь, несущихся прочь от него. Вдвоем.

Я в тридцати футах, когда это происходит. Сцена разворачивается в лучах фар.

Сначала девочка. Он хватает ее, дергает назад.

Вот, сейчас, говорю я себе. Он остановится, крепко обнимет дочь и скажет, как волновался, как чуть не умер от страха, что готов был убить из ужаса.

Но он оставляет ее, после того как дернул за запястье, оторвал от женщины. Он вновь ускоряется.

Как человек, который ничего не замечает вокруг. Как человек, который не думает ни о чем другом.

Он бежит за женщиной, будто все остальное не имеет значения.

Я останавливаю «Хонду» и вылезаю из машины.

– Эйдан!

Я выкрикиваю его имя, набрав побольше воздуха в грудь, напрягая голосовые связки.

– Эйдан!

Он оборачивается: сначала голова, затем верхняя часть туловища.

– Эйдан, вернись!

Неважно, что я говорю, лишь бы не молчать.

Он сбавляет скорость, затем останавливается. На кратчайший миг, достаточный, чтобы задаться вопросом. Чтобы заметить меня.

Я ловлю ртом воздух: у меня сбилось дыхание, хотя и не от бега.

От ужаса, от зияющей бездны.

Я жду, что он вернется. Оставит погоню.

Жду, что он бросится ко мне.

Мышцы на его ногах напрягаются, готовясь к рывку, к плану Б. Миг, когда он готов изменить решение. Сделать шаг. Ко мне.

Однако реальность тянет его обратно. Или надежда? Надежда поймать ее? Остановить, куда бы она ни направлялась?

Я не та, кто ему нужен. Не та, кого он преследует.

Но я выиграла для нее немного времени. Кем бы она ни была, я выиграла для нее несколько футов.

Эйдан поворачивается ко мне спиной и бросается в погоню.

В конце концов, все сводится к двум телам.

Ты и он.

Ты бежишь.

Не просто быстро. Сверхбыстро.

Ты бегала так в прошлой жизни, когда хотела не чувствовать под собой ног. Когда жаждала грохота в грудной клетке, опаляющего жара в легких, требующих воздуха.

Ты бежишь к небольшому отдельно стоящему зданию. Такому прозаичному под звездным небом. Оно прямо перед тобой, может быть, в сотне метров.

Ты способна пробежать сто метров. Ты подготовилась. Прочувствовала мышцы ног, напряжение бедер, твердость икр.

Ты бежишь не оглядываясь. Слышишь его позади, ощущаешь в своих костях, в голове, под кожей, на внутренней поверхности век, в каждом уголке, в каждом изгибе тела.

И поэтому ты бежишь.

Последнее правило выживания: беги, потому что именно в беге ты всегда находила спасение.

Это конец света. Хаос настолько огромен, что планеты вряд ли когда-либо вернутся на свои орбиты.

Однако ты все еще дышишь. Тело на месте: две руки, две ноги, голова, туловище.

То, что осталось снаружи: холод, лед и снег. Пистолет, брошенный в последнюю секунду. Робкий трепет звездно-полосатого флага на декабрьском ветру. Здание из кирпича и стекла. Ты внутри, в самом его сердце. Лабораторная крыса под флуоресцентными лампами.

Здесь слишком шумно, слишком много голосов. Голова вот-вот лопнет. Ты слышишь только стук своего сердца, пульс крови в ушах.

Это еще не конец. Он здесь. Праведный отец. Человек, которому все верят. Который знает, что мир на его стороне. Тот, кто идет напролом.

– Она похитила моего ребенка, – повторяет он снова и снова. – Она похитила моего ребенка.

Он никогда тебя не отпускает. Как отель, из которого нельзя выехать.

Его дочь, Сесилия, тоже здесь. Ты ее потеряла, но она вновь с тобой.

Вообще-то, с ним. Она осталась ради отца.

Вечно он.

Ты стоишь в полицейском участке. Он – у входа. Между вами – человек в синем.

– Эйдан, – говорит человек в синем. – Эйдан, мы знаем. Успокойся.

Он не успокаивается.

– Она забрала моего ребенка.

Голос – срывающийся, возмущенный – рикошетом разносится по комнате, отскакивает от стен.

Единственный раз. Всего один раз ты взяла то, что принадлежит ему.

Он хочет сообщить им, прежде чем ты успеешь открыть рот. Хочет стать первым, сделать так, чтобы его голос услышали, а твой исчез навсегда.

Дело не только в голосе. Вся его фигура, высокая и подтянутая, пытается оттеснить в сторону человека в синем.

Человек в синем поворачивается лицом к тебе. Полицейский. Молодой, по-младенчески пухлый и круглолицый. Офицер. Два уха и голова, до которой тебе надо достучаться.

– Эйдан, – увещевает молодой коп.

Тот не слушает.

– Она забрала моего ребенка.

Возмущенно. Отказываясь верить.

Сесилия поднимает руку.

– Папа. Папа. Папа.

Возможно, голос дочери, эхом вторящий ему, взывающий к самой его сути, побуждает его действовать.

– Дайте пройти. – Он делает шаг к тебе. Молодой полицейский не двигается с места.

– Эйдан, – продолжает коп, – успокойся, я не хочу, чтобы…

Потасовка. Громкие голоса, столкновение тел. Ты закрыла глаза, инстинктивно. Сжимаешь кулаки. «Дыши. Вдох-выдох. Ты все еще жива».

– Эйдан, мне очень жаль, – говорит полицейский. Лязг металла, щелчок застегнутых наручников. Когда ты вновь открываешь глаза, отец Сесилии стоит со сведенными за спину руками, скованными запястьями, склонив голову. Притихший. Наконец-то.

– Теперь вы.

Полицейский протягивает руку, и тебя бросает в жар. Руки на твоей спине, холодный металл на коже. Снова. Возможно, отныне это твоя судьба. Где бы ты ни оказалась, там будет человек с наручниками, требующий протянуть запястья.

– Хорошо, – объявляет офицер. – Теперь можем поговорить.

Приближается еще одна фигура в синем.

– Ты займись ею, я займусь им, – велит женщина молодому полицейскому. Кивнув, он подталкивает тебя вперед.

Ты оглядываешься через плечо. Сесилия. Ты хочешь знать, что будет с ней.

Краем глаза видишь, как она делает шаг вслед за отцом. Третий офицер – старше, сам почти годится ей в отцы – останавливает девочку.

– Побудь здесь, – говорит он и вроде бы прибавляет «дорогая». Ты слышишь «папа», «несколько вопросов». Когда полицейский указывает на пустой стул, Сесилия кивает.

С другого конца комнаты он тоже оглядывается. Отец.

Мужчина в наручниках.

Перехватывает твой взгляд.

В нем сквозит признание неизбежного, еле уловимое «разумеется». Как будто он ждал. Все это время ждал, что ты его предашь.

Вот как все должно закончиться, хочешь сказать ты.

Мы оба в наручниках, а между нами – девочка. На свободе.

Комната маленькая, без окон. Стол, флуоресцентные лампы, папка. Стойкие запахи пота и растворимого кофе.

Ты наслаждаешься всем этим. Пространством, где воздух ему не принадлежит.

– Садитесь, – говорит полицейский.

Ты садишься.

– Мне нужно вам рассказать… – начинаешь ты, однако он перебивает.

– Что там произошло? Кто вы такая? Откуда знаете Эйдана?

Ты делаешь вдох. По коже бегут мурашки. «Я к тому и веду, – хочешь сказать ты. – Пытаюсь вам объяснить. Я держала это в себе пять лет, и время пришло. Вы должны меня выслушать. Вы должны мне поверить.

Обещайте, что поверите. Обещайте, что после того, как я расскажу, все закончится».

То, как он только что произнес его имя. То, как извинялся, надев на него наручники. «Мне очень жаль, Эйдан». Приятели. Двое давних знакомых.

«Эйдан Томас? – скажет молодой коп по телевизору. – Отличный парень. Из тех, кто всем нравится. Вежливый. Если у тебя сломалась машина, он тут как тут с аккумуляторными проводами. У нас никогда не было с ним проблем. Он со всеми ладил».

«Слушайте, – хочешь сказать ты. – Как насчет сделки? Я дам вам дело века. Я изменю вашу жизнь, если вы измените мою».

Глядя на него, ты делаешь глоток спертого воздуха. Следующие слова нужно произнести с прямой спиной и высоко поднятой головой. Без колебаний. Ты ждала этого пять лет. Комнату без него, звук своего голоса и пару ушей, желающих выслушать.

– Офицер… – начинаешь ты. Голос тягучий, как сироп, каждый слог дается с большим трудом.

Ты должна это сказать.

Вспомнить звук, ощущение во рту.

Твое имя.

Запретное, как ругательство.

Ты не произносила его пять лет.

Даже в мыслях. Это было опасно. В сарае. В любое время, когда он находился рядом. Ты боялась, что он услышит звуки в твоей голове. Почует обман, сокрытую от него часть тебя.

– Меня зовут…

Нет, лучше сначала. Нельзя все испортить. Все должно быть идеально.

Произнесенные тобой слова должны обладать достаточной силой, чтобы открыть двери и не дать им захлопнуться вновь.

– Офицер, – говоришь ты, на сей раз без запинки. – Меня зовут Мэй Митчелл.

Куда бы я ни пошла, его лицо преследует меня.

Забытое на скамейке в парке. У кассы в аптеке. Дома, на столе в гостиной, где Эрик накануне оставил экземпляр газеты. Я вернулась раньше, чем Юванда успела сказать ему, чтобы убрал.

Большинство газет использовали фото, сделанное в полицейском участке. Два городских таблоида заполучили пару семейных снимков. Один сделан много лет назад на вечеринке по случаю Хэллоуина, когда его дочь была еще маленькой. Эйдан, в ворсистом сером свитере, держит девочку за талию, пока она пытается достать зубами яблоко из воды; ее лицо размыто пикселями. Неопознаваемый ребенок самого узнаваемого человека.

Второе фото еще старше. Молодой Эйдан позирует рядом с женой перед их бывшим домом в лесу. Оба улыбаются в камеру. Женщина положила голову ему на плечо; он обнимает ее одной рукой. Очевидно, снимок сделан примерно в ту пору, когда они сюда переехали. Когда вместе смотрели в будущее, и им нравилось то, что они видели.

Прошло десять дней. Сначала никто ничему не верил. Новостные статьи выходили одна за другой, однако люди только качали головами. Потом он признался. В части из них, не во всех. Но большего и не требовалось.

Меня пытались допросить в первый же вечер. Сперва я ждала снаружи в своей машине. Ничего не происходило. Я зашла в участок, Эйдана нигде не заметила. Девочка сидела одна, на стуле. Когда я направилась к ней, меня остановила женщина-офицер и отвела в отдельную комнату.

– Вы знаете отца этой девочки? Эйдана Томаса?

Потом она произносила слова, которые не имели для меня смысла. До сих пор не имеют. Офицер продолжала спрашивать, но без толку. Я ничего не понимала. Меня знобило. Она сдалась и велела мне идти домой, сказав, что заедет завтра.

– Можно лучше я сама приеду?

Я не хотела, чтобы она появлялась в нашем доме. Не хотела втягивать Эрика и Юванду во все это. «Конечно», – сказала офицер.

Я сдержала обещание. Вернулась на следующий день. К тому времени прибыло ФБР. Чертово ФБР. По словам офицера, они принимали участие в расследовании. Не могла бы я с ними побеседовать?

Я согласилась. Мне было без разницы, с кем говорить. Женщина-офицер представила меня Агенту Как-ее-там. Я не расслышала имени, когда она впервые его назвала, а потом уже было поздно спрашивать.

Без разницы, как ее зовут. Важно только то, что я ей сказала, и эти факты неизменны. Они останутся такими же навсегда.

В маленькой чересчур натопленной комнате я сидела с Агентом Как-ее-там и выкладывала все, что когда-то принадлежало только нам. В каждом предложении – предательство. Переписка. Та ночь в подсобке. Я тщательно подбирала слова, но есть вещи, которые нельзя приукрасить.

Агент Как-ее-там все записывала. Затем сказала, что я должна оставить телефон. И колье. Шарф она тоже забрала.

– Это всего лишь шарф. Какая разница?

Она покачала головой.

– Мы не знаем. Необходимо проверить. Возможно, это улика. Как и все остальное.

Я сняла шарф и отдала ей. По шее потянуло холодом.

– Кое-что еще, – сказала она. – Ночью мы обыскали дом. И нашли некоторые предметы, имеющие отношение к вам.

Меня это удивило. Я никогда не давала ему ничего, кроме коробки печенья.

Агент Как-ее-там склонилась над разделявшим нас столом.

– Вам интересно узнать?

Настала моя очередь качать головой.

– Сейчас это не имеет значения.

Кивнув, она перевернула страницу в своем блокноте и пробежала ее глазами так, будто сама не знала, что ищет.

– Слушайте. – Ее рука вновь опустилась на страницу. – Возможно, вы поможете мне понять. Каждый из опрошенных нами утверждает, что все любили этого человека. Или, по крайней мере, он у всех вызывал симпатию. Никто не может вспомнить ни одной ссоры, ни единого неприятного инцидента. Я так понимаю, что вы с ним были… очень близки.

Я промолчала.

– Мне кажется, – продолжила она, – люди любили его и доверяли, потому что он был обыкновенным человеком. Отцом, который возил дочь в школу, одевал и кормил ее, помогал жителям города. – Поерзав в кресле, агент поправила табельное оружие на поясе. – Не уверена, что женщина в аналогичной ситуации заслужила бы столько же симпатии. Вот и все.

«Вы понятия не имеете, – хотелось сказать мне. – Потому что не знали его так, как мы, и теперь никогда не узнаете. Он не смотрел на вас, заставляя забыть об одиночестве. Вас никогда не согревал его смех, тепло его кожи не дарило вам утешения. Вы никогда его не любили и поэтому никогда не узнаете. Не поймете, каким он был».

– Наверное, вы правы, – ответила я.

Коротко вздохнув, агент сказала, что я могу идти. Перед тем как меня выпустить, она задержала руку на дверной ручке.

– Ничего, если позже мы с вами свяжемся?

Я кивнула.

Содействие следствию. Вот как это называлось. Я рассказывала им все, что знаю. Показывала то, что было доступно их пониманию.

Мне известно, о чем они думают. Что я все знала. Как я могла не знать? Смотреть ему в глаза, подпускать его так близко и не знать…

Им хочется верить, что я знала. Потому что, если не знала я, откуда было знать им?

Три дня я прячусь. Не хожу в ресторан. Не открываю. Не закрываю. Никто не спрашивает. Никто не хочет ко мне приближаться.

На третий день Юванда входит в спальню с чашкой чая и кружкой кофе.

– Не знала, что ты предпочтешь, – говорит она. – Похоже, я многого о тебе не знаю.

Я морщусь. Юванда извиняется. Я уверяю, что всё в порядке.

Мы разговариваем. Самую малость. Эрик присоединяется к нам, усаживаясь на край кровати. Они не хотят лезть с расспросами, да и у меня не слишком много ответов. Я рассказываю им о переписке. Говорю, что мы с Эйданом какое-то время встречались. Они не спрашивают, что именно это значит.

Однажды полицейский отчет станет достоянием общественности. Его прочтут люди, сотни людей, которых я знать не знаю.

Отныне произошедшее не принадлежит мне.

Юванда качает головой.

– Ты оставалась с ним наедине. Поверить не могу, что все это время ты была с ним, а мы не знали…

Я поднимаю руку, останавливая ее. Не хочу говорить о нем и о причинах, по которым не хочу о нем говорить. Не желаю вдаваться в объяснения.

Я не в состоянии объяснить.

Эрик меняет тему:

– Ресторан. Есть идеи, что с ним теперь будет?

Я думала об этом три дня. Но прежде чем принять решение, я должна дать ему последний шанс.

Это ресторан моего отца. Он был мне в некотором роде как дом. Неидеальный, и я часто злилась на него, но все же дом.

На четвертый вечер, надев свежую рубашку и малиновый фартук, я еду в центр города.

Вставая за стойку, делаю вид, что не замечаю пристальных взглядов. Эрик и Юванда держатся поблизости, словно телохранители. Я действую на автомате: снимаю полоску лимонной кожуры, начиняю оливки сыром с плесенью, протыкаю их коктейльной шпажкой. Я хочу погрузиться в работу с головой, чтобы не слышать шепота, не замечать наплыва клиентов, желающих сегодня поужинать за барной стойкой. Их попыток рассмотреть меня получше. Найти в моем поведении зацепки, что угодно, объясняющее, почему он выбрал меня.

Воздух тяжелый. Мокрая от пота рубашка липнет к спине. Я встречаю взгляд Коры и протягиваю ей два «Олд Фэшн» – обычные, не безалкогольные. Те уже некому заказывать. Кора благодарит и чересчур поспешно исчезает из бара.

Во всем немой вопрос. В каждой мелочи подозрение.

Я продолжаю работать. Отбываю вечернюю смену. У меня есть полное право здесь находиться. Эта часть мира принадлежала мне задолго до того, как появился он.

Однако у меня закончились лимоны. У меня закончились апельсины. У меня закончились коктейльные вишни. Это означает две вещи: за цитрусовыми нужно идти к холодильнику. За консервированными вишнями – в кладовую.

Ерунда, говорю я себе. Выпрямляю спину. Закусываю нижнюю губу. Приказываю себе расслабиться. Войти в кладовую, как в обычную комнату. Я должна это сделать. Словно ничего не было.

Баночка стоит на верхней полке. Когда я поднимаю руку, рубашка выскальзывает из-за пояса брюк.

Как у него в тот день, в день забега, в день горячего какао. Когда он брал сахар с этой самой полки и фланелевая рубашка задралась, обнажив живот.

Когда я стала его, а он – немножко моим.

В памяти всплывают прочитанные в газетах слова. Жертвы. Количество убитых. Слежка. Убийство. Серийный маньяк.

Пол под ногами качается. Я не спала несколько дней. Возможно, никогда больше не усну.

Меня сейчас стошнит.

Меня не тошнит.

Выйдя из кладовой, я заканчиваю смену. На следующее утро выбор сделан.

Это была моя последняя смена.

Я ничего не знаю о продаже ресторана. Родители ничему такому меня не учили. Только как управлять.

В интернете пишут, что продажа ресторана требует стратегического подхода, осмотрительности и детального планирования.

Ресторатор из города говорит, что хочет купить заведение. Его цена не кажется грабительской. Я принимаю предложение.

Мне по-прежнему необходимо работать. Чтобы оплачивать счета, пока не получу деньги за ресторан. И даже после того: выручка от продажи – не трастовый фонд.

Мне нужна работа.

Юванда звонит другу, который звонит кузену, брату которого нужен бармен. Работа в Нью-Йорке, ресторан через улицу от Юнион-сквер. Отстойная зарплата, еще более отстойный график. Я соглашаюсь без раздумий.

Никогда не мечтала жить в городе – и вот, пожалуйста. Я нахожу субаренду в Гарлеме, осматриваю жилье по «Скайпу». Комната крошечная, всего одно малюсенькое окошко. Арендная плата съест бо́льшую часть заработка. Я подписываю контракт онлайн и перечисляю депозит новому арендодателю.

Отныне моя жизнь сведется к этому. Работа, комната. Я стану добираться до работы на метро, бродить по кварталу в ожидании начала смены. Если повезет, обо мне забудут. Я исчезну.

Найти адрес было нелегко. Его запретили разглашать в СМИ. То же самое с полицией. Но однажды вечером друг семьи остановился поужинать по дороге. Юванда кое-что услышала и на следующее утро передала мне.

– Сама решай, что делать, – сказала она. – Я просто подумала, что ты, возможно, захочешь узнать. Похоже, ее родители переехали туда после того, как она пропала. Это недалеко от того места, где ее видели в последний раз. Они никогда не прекращали поиски.

Небольшой городок поблизости – рестораны, круглосуточные магазины и кофейни; место, куда приезжаешь, только если у тебя там есть знакомые. Дом у подножия холма выглядит симпатично: современный, с окнами от пола до потолка и мебелью для веранды, которую не продают в «Уолмарте». Дом, наполненный потерей и трагедией, но обставленный со вкусом.

Каково было им узнать, что они находились всего в нескольких милях друг от друга? Так близко, все это время…

Припарковавшись за углом, я шагаю по подъездной дорожке. Галька тщательно разровнена.

Один шаг, второй. Заставляю себя дойти до входной двери. Сейчас все произойдет.

Мои пальцы зависают над звонком. Прежде чем я успеваю нажать, дверь приоткрывается. На меня смотрит женщина, годящаяся мне в матери.

– Чем я могу помочь?

На заднем плане мелькает фигура – джинсы, черный свитер и волосы, длинные, чистые, с седыми прядями. Круглые глаза перехватывают мой взгляд.

– Мам, всё в порядке, – говорит она. – Впусти ее.

Оглянувшись через плечо, женщина неохотно выполняет просьбу. Я вхожу с извиняющейся улыбкой, на которую она не отвечает.

– Ради бога, простите, что явилась без предупреждения. Я заехала по пути. Из города, я имею в виду. Я уезжаю.

Что я здесь делаю? Обременяю незнакомых мне людей своими никчемными планами, когда им предстоит залечить столько ран, так много построить заново? Я пытаюсь поймать взгляд той, ради кого пришла.

– Вообще-то, я хотела попрощаться. – Слова даются мне тяжело, неуверенно. – И сказать, что сожалею.

У меня дрожит голос. Ненавижу себя за это. Какое право я имею строить из себя жертву? Со мной всё в порядке. Он не причинил мне вреда. Возможно даже, я ему нравилась в той странной манере, на которую он был способен.

Она делает шаг вперед. В воздухе витает воспоминание о нашей последней встрече. Чрезвычайность ситуации: она в его доме, ищущая путь к спасению, и я, слепая, как Эдип, выколовший себе глаза золотой брошью.

– Вы не знали, – говорит она. – Вы понятия не имели.

В ее устах это не совсем оправдание. Просто констатация факта: я не знала и поступила соответственно.

– Мне очень жаль, – повторяю я.

В ее глазах что-то мелькает. Вот бы у нас было больше времени… Чтобы остаться только вдвоем и говорить часами. Чтобы она рассказала свою историю, а я – свою. Чтобы наши усилия слились в одну сокрушительную мощь.

– Как думаете… – Я в шаге от еще одной глупости. Но что мне терять? Разве у меня остался кредит доверия? Чувство собственного достоинства, приватность? Если у меня ничего этого больше нет, то почему хотя бы не попытаться обрести нечто иное? – Как думаете, можно мне… обнять вас на прощание?

Наступает тишина. Гротескное эхо моих слов разбивается о стены прихожей. Слева от меня консоль, зеркало, керамическая миска с мелочью, ключи, пуговицы, свернутые бумажки.

– Если нет, ничего страшного. Я все понимаю. Знаю, это звучит странно. Просто…

Старшая женщина – по всей видимости, ее мать – подает голос:

– Моя дочь… – говорит она, с трудом подыскивая объяснение. – Моя дочь не…

Но тут вмешивается Мэй. Я прочитала ее имя в газете. Что-то смутно отозвалось в памяти – давние воспоминания из новостных сводок или объявление на заправке о пропаже человека. Трудно сказать, что из этого я помню на самом деле, а что – попытки мозга восполнить пробелы.

Мэй прислоняется к консоли рядом со мной. Ее запавшие глаза, пронзительные при дневном свете, что-то отыскивают во мне. Если б я знала, что именно, то с радостью дала бы ей это.

– Мама, – говорит она. – Всё в порядке.

Стоит ей войти, ты видишь, что она раздавлена произошедшим. Вы опознаёте друг друга, как радары на подводных лодках. Те, кто многое пережил.

Несколько дней тебе не давали прохода. Поздравляли с возвращением. Заключали в объятия. Всхлипывали у висков. Голоса твердили тебе, как сильно скучали. Новый дом за городом. Вещи из прошлого. Больше голосов – лично и по телефону. Звуковые сообщения и видеозвонки, открытки и посылки.

Твои мать и отец. Брат. Джули. Даже Мэтт, твой почти бойфренд, отправил имейл. «Надеюсь, у тебя все хорошо, – написал он. – Ну, насколько возможно. Извини, если сморозил глупость».

Никто понятия не имеет, как действовать в подобных обстоятельствах, поэтому все просят прощения.

Ночью голоса стихают. Ты лежишь в постели, которая, по словам мамы, принадлежит тебе. Прислушиваешься к шагам в коридоре, но там ни звука. Однако ты всегда начеку, ждешь, что кто-то нарушит тишину. Засыпаешь только под утро, когда все просыпаются, а дом наполняет запах кофе. Окружающий мир заступает на стражу.

Сесилия.

Ты постоянно думаешь о девочке. Газетчики уверяют, что с ней всё в порядке, она «в безопасности и на попечении родственников». В полиции – то же самое. Ты звонишь каждый день, и каждый день тебе дают одинаковый ответ.

«Она забрала собаку?» – спросила ты на третий день.

Да. Полицейский нашел ящик во время обыска дома. Собаку отдали бабушке и дедушке девочки. Она останется с ними, сказал офицер. Она не одна. С ней все будет в порядке.

Ты хочешь, чтобы они снова и снова повторяли, что с ней все будет в порядке. Вдруг в конце концов ты в это поверишь.

А теперь та, другая, здесь. Женщина из гостиной. С твоим колье. Эмили.

Явилась в новый дом. Возможно, она единственная, кто понимает. Что значит жить в мире, который вращался вокруг него.

Она не представляет, как существовать дальше. Как стоять, говорить. Как смотреть на маму. На тебя.

Она хочет тебя обнять.

Твоя мать делает попытку вмешаться, зная, что подобное тебе сейчас не по душе, что ты переступаешь через себя, позволяя к себе прикоснуться. Не любишь, когда окружающие подходят слишком близко, сжимают слишком крепко или слишком долго. Иногда тебе необходимо побыть одной, и остается только переждать.

Однако мама не знает, что эта женщина – единственное знакомое лицо за последние дни. Она много значит для тебя. Ты видела ее тогда и видишь сейчас. Эта женщина похожа на тебя, она – мост между двумя мирами.

Ты хотела бы удержать ее рядом навсегда. Чтобы она осталась, и вы говорили обо всем или часами сидели молча.

Окружающие пытались понять. Журналисты задавали вопросы и пересказывали ответы. То же самое с полицейскими. Они собирают улики, копаются в его прошлом, ищут мотивы и методы, отслеживают шаги, устанавливают имена женщин из подвала.

Они цепляются за каждую мелочь, но никогда не поймут.

Она, ты и его дочь. Вас трое. Ваши истории переплетены. Никто и никогда не подойдет к истине ближе.

– Мама, – говоришь ты. – Все в порядке.

Твоя мать отходит в сторону. В последнее время ей нелегко оставлять тебя наедине с незнакомцами.

Другая женщина ждет. На ней белый пуховик – она словно утопает в нем; из-под джинсов выглядывают зимние ботинки, каштановые волосы убраны под шапку-ушанку. Совершенно новую. Очевидно, недавно купленную. Новый предмет для новой жизни.

Она спросила, можно ли тебя обнять, и теперь стоит, опустив руки, с таким видом, будто уже сожалеет о просьбе.

Ты раскрываешь объятия.

Я, француженка по рождению, впервые задумалась о том, чтобы однажды написать роман на английском, в девятнадцать лет. На это у меня ушло десятилетие, на протяжении которого издать книгу в США казалось яркой, невероятно далекой мечтой. Если коротко: не могу поверить, что я этого добилась. Извините, знаю, что должна сохранять спокойствие, только я правда не могу.

Мне невероятно повезло работать над романом с людьми, которые не только потрясающе разбираются в своем деле, но и понимают, чего я пыталась добиться с помощью этой истории, и, что еще лучше, которым она нравится. Для меня это значит больше, чем я могу выразить словами (несмотря на то что облекать мысли в слова – суть моей работы). Итак, я выражаю самую сердечную благодарность:

Рейгану Артуру, моему редактору. Ты отредактировал и выпустил некоторые из моих самых любимых книг, сделавших меня писателем. Спасибо за доброту, острый глаз, энергию и щедрость. Тиму О’Коннеллу, старшему редактору этой книги, за первые правки и за то, что еще в самом начале заверил меня, что будет весело. Рейган, Тим: не думаю, что легко подарить писателю ощущение полной безопасности на страницах, но вам обоим удалось. Спасибо.

Стивену Барбаре, которого мне очень повезло называть своим агентом, за поддержку идеи романа с самых первых мгновений, за неустанный труд и дружбу. Не хочу впадать в мелодраму, но твоя вера в мою работу изменила мою жизнь. Спасибо тебе за все.

Команда мечты в «Кнопф»: Джордан Павлин, моя подруга Эбби Эндлер, Рита Мадригал, Изабель Яо Мейерс, Роб Шапиро, Мария Карелла, Келси Мэннинг, Закари Лутц, Сара Игл, Джон Галл и Майкл Виндзор.

Команда мечты в «Инкуэлл менеджмент»: Алексис Херли за то, что помогла выйти этой книге в мир, Мария Уилан, Ханна Лемкул, Джесси Торстед, Линдси Блессинг и Лаура Хилл.

И Райану Уилсону из «Анонимус контент» за его работу над правами на экранизацию.

Клэр Смит из «Литтл, Браун UK» за то, что перевезла эту книгу через Атлантику, за ее бесконечный энтузиазм и неизменно полезные заметки. Спасибо, Клэр. Особая благодарность Элеоноре Делар из «Файяр/Мазарин» и редакторам по всему миру, которым понравился роман.

Полу Богардсу, исключительному агенту по рекламе, делающему все легко и весело (и приглашающему потрясающих неожиданных гостей на кофе). Я так польщена, что тебе нравится моя работа. А также Стефани Клосс и Стефани Хауэр из «Богардс PR».

Общеизвестный факт: писатели хотят, чтобы их любили. Но думаю, многие из нас недооценивают, насколько любовь хорошего человека может изменить жизнь. Сердечная благодарность людям, поддержавшим эту книгу:

Тайлеру Дэниелсу, моему мужу. Спасибо, что верил в меня, читал черновики, придумал название для романа и обсуждал со мной сюжетные повороты. Мне так повезло, что ты есть в моей жизни и позволяешь быть в твоей. Ты замечательный папочка для нашей собаки Клодин, спасибо за это.

Моим родителям, Жан-Жаку и Анн-Франс Мишальон, которые научили меня тому, что нет ничего плохого в слегка абсурдных целях (например, написание романов на английском языке, когда твой родной язык французский). Спасибо, что привили мне огромную любовь к книгам (и подстегнули мой, гм… интерес к серийным убийцам). Моей бабушке Арлетте Пеннекин, которая знала об этом романе еще до того, как он стал книгой, и выяснила все что можно об издательском деле в США. Думаю, ни одна французская бабушка не обладает более глубокими познаниями в этой отрасли.

Моим свекру и свекрови, Тому и Донне Дэниелсам: я начала писать роман, когда мы жили в одном доме в долине Гудзона. А потом использовала этот (ваш) дом в качестве прообраза дома Эйдана в книге. Я сообщила об этом только после того, как закончила книгу и получила контракт на публикацию. И вы даже не рассердились. Напротив, были очень счастливы и горды. Спасибо за вашу любовь и поддержку, которые столько для меня значат.

Холли Бакстер за ее веру в этот роман еще до его завершения. Твой энтузиазм помог мне преодолеть финишную черту, как и твои мудрые советы («Сначала черновик, потом экзистенциальный кризис»).

Моим французским друзьям за то, какие они невероятные, остроумные, участливые и, скажем прямо, очень красивые: Морган Джулиани, Клара Шевассю, Люси Ронфо-Азар, Инес Заллуз, Камилла Жак, Ксавье Ютроп, Жоффруа Юссон, Суонн Менаж.

Кристине Опперман, замечательной подруге и благосклонной читательнице, чьи замечания чудесным образом всегда совпадают с теми, что позже делают редакторы. Большое спасибо за то, что нашла время прочитать мою работу, и за то, что вразумляешь меня, когда необходимо.

Моему дорогому Натану Макдермотту, лучшему другу, о котором может мечтать писатель (да и вообще любой человек). Спасибо за поддержку, похвалу и все остальное.

Моему терапевту, чье имя по понятным причинам я не могу назвать, который читал ранний набросок этого романа (круто, правда?). Спасибо, что во всех смыслах поддерживаете меня в здравом уме.

Цитата в главе 33 взята из чудесного фильма «Рождество на двоих» с Эмилией Кларк и Генри Голдингом в главных ролях. Я часто задавалась вопросом, каково людям, которые так или иначе связаны с серийными убийцами (или являются серийными убийцами), слышать шутки о серийных убийцах в кино или на телевидении. Теперь мы знаем.

В главе 25 Мэй делится эссе в разделе сайта под названием «Я прошла через это». Он вдохновлен сайтом «Это случилось со мной», который модерировал ныне несуществующий xoJane с момента создания сайта в 2011 году до его закрытия в 2016 году. Те статьи подарили мне знакомство с миром персональных эссе, когда я училась в колледже во Франции. Они пленили меня. Я счастлива, что много лет спустя мне удалось вернуться к той эпохе в своем романе.

И наконец огромное спасибо другим людям, сделавшим из меня писателя: мадам Султан, школьной учительнице, которая сказала мне: «Не переставай писать. В противном случае будешь плыть по течению». (Я не переставала писать.) Месье Шомье, читавшему мои рассказы до того, как они были готовы к прочтению. Арлэне Тибенски за то, что поддерживала мои беспорядочные идеи. И Карен Стабинер, научившей меня любить это больше всего на свете.

«Сайдкар» – коктейль из коньяка, апельсинового ликера и свежего лимонного сока.

Суффикс «-гейт» (англ. – gate) стал употребляться для названия громких скандалов после Уотергейта – политического скандала в США в 1972–1974 гг., повлекшего отставку президента.

Безалкогольная версия коктейля «Олд Фэшн» (англ. Old Fashioned – «старомодный»).

Полуавтобиографический роман американской писательницы Бетти Смит.

Кусочек цитрусовой цедры, который используется для украшения.

Дюк Эллингтон (1899–1974) – великий американский джазовый музыкант и композитор.

Кит Харинг (1958–1990) – американский уличный художник, скульптор.

В России эта телевикторина известна как «Своя игра».

«Вскрытие показало» (1990) – детективный роман П. Корнуэлл. «Штамм “Андромеда”» (1969) – научно-фантастический роман М. Крайтона.

Всегда верен (лат.).

Марафон ежегодно проводится в последнее воскресенье октября и приурочен к отмечающемуся 10 ноября Дню морской пехоты США.

Убийство Кэтрин Дженовезе, произошедшее в 1964 г., вызвало широкий общественный резонанс.

Тело Дженнифер Левин было обнаружено 26 августа 1986 г. в Центральном парке Нью-Йорка.

Убийство Джона Леннона произошло 8 декабря 1980 г. возле его дома. У стрелка, Марка Чепмена, был при себе роман Дж. Сэлинджера «Над пропастью во ржи».

Ричард Чейни (р. 1941) – американский политик, в 1991 г. – министр обороны США.

Эйлин Уорнос – американская серийная убийца, приговорена к смертной казни. Биографическая драма «Монстр» вышла в 2003 г.

В 1992 г. американский боксер Майк Тайсон был приговорен к 6 годам тюрьмы за изнасилование.

Джеффри Дамер – серийный убийца, жертвами которого в период между 1978 и 1991 гг. стали 17 юношей и мужчин.

Американская железнодорожная компания.

Имеется в виду история Наташи Кампуш, австрийской девочки, похищенной в 1998 г. в возрасте 10 лет.

История Аманды Берри, Джины Дехесус и Мишель Найт, похищенных в 2002–2004 гг. и освобожденных в 2013 г.