© Чорный Иван, перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Среди множества книг, посвященных данной теме, есть две, без которых я не смог бы написать эту: Croix gammée contre caducée. Les expériences humaines en Allemagne pendant la Deuxième Guerre mondiale («Свастика против кадуцея. Эксперименты на людях в Германии во время Второй мировой войны») Франсуа Бейля (1950) и Les Médecins de la mort («Врачи смерти») Филипа Азиза под редакцией Жана Дюмона (1975). Я также хотел бы поблагодарить Ксавье Бигара и Бруно Халиуа за их консультации и помощь.

Вот оно.

Я стою перед зданием с закрытыми дверями, похожим на другие строения вокруг меня.

Именно здесь столько человеческих подопытных кроликов подвергались издевательствам тех, кого называли врачами. Врачами, с которыми, возможно, столкнулись два моих деда, сгинувшие в этом зловещем лагере.

Именно там самый известный из них, Йозеф Менгеле, ненасытно наблюдал за близнецами, которых собирался принести в жертву. А затем произвести вскрытие.

Чтобы посмотреть.

Чтобы попытаться найти.

Чтобы попытаться понять.

Посмотреть, найти, понять… но что?

Я в ошеломлении, недоумении перед этим наполненным ужасами местом.

За этими стенами, за этими закрытыми окнами, за этими закрытыми дверями я слышу крики, плач.

Я вижу истощенные тела, корчащиеся от боли, умоляющие. Все те зверские образы, которые несет на своих руках история того времени.

Я нахожусь в Освенциме.

Это путешествие по тропам памяти, мое личное паломничество, которое я много раз откладывал.

Здесь, перед этим зданием, мое сердце врача ничего не понимает.

Как можно хотеть заниматься профессией, чья высшая цель – спасать жизни, и при этом дарить смерть тем, кого перестали считать людьми?

Я понимаю, это слишком наивный вопрос, но я хочу знать.

Я снова и снова читаю и перечитываю тех, кто пытается объяснить необъяснимое.

Но здесь, на месте преступления, я вижу.

Больше никакого анализа. Никаких объяснений.

Один лишь ужас.

Ужас поневоле.

Прямо передо мной.

Слово. Чувство. Наказ, который внезапно пришел ко мне в тот день, одновременно с ощущением собственной самонадеянности. О чем я поведаю, ведь я никогда не переживал ничего подобного? О чем расскажу?

О своих эмоциях? О нравственных страданиях?

Кто я такой по сравнению с теми, кто действительно находился в этих стенах?

И все же благодаря моей работе, благодаря этой части моей семьи, которую я никогда не знал, я чувствую потребность, призыв.

Спустя годы после поездки ощущение самонадеянности, которое я испытал, изменилось.

В память добавились отрицание, ревизионизм[1], тошнотворный «гуморизм»[2], все фразы, произнесенные в безобидной манере: «Они занимались ужасными вещами, но это продвинуло медицину…»

А если это действительно так? Быть не может. В моем картезианском[3] научном сознании, в маленьком этически подпитанном мозге врача ужас не приводит к медицинским достижениям.

Я убеждал себя: все эти мучители – докторишки, отвергнутые сверстниками, осмеянные преподавателями и наконец-то нашедшие способ доказать, что все ошибались на их счет.

Они собирались доказать академикам, что и они, эти ничтожества, могут принять участие в безумном проекте Третьего рейха.

Они собирались найти способ сделать немецкий народ самым «здоровым» за всю историю человечества.

В течение многих лет я хотел написать эту книгу.

Чтобы проверить свои предрассудки на прочность.

Показать: все напрасно.

Все бессмысленно. Невыносимо бессмысленно. Когда необходимость стала слишком острой, когда я услышал слишком много голосов, которые все громче и громче говорили, что эксперименты могли привести к научному прорыву, я достал документы и начал писать.

Реальность оказалась хуже, чем я представлял.

Не все были сумасшедшими, эти врачи ужасов, и не все были некомпетентны.

А что насчет результатов экспериментов, обсуждаемых экспертами на Нюрнбергском процессе по делу врачей? Принесли ли они какую-либо пользу? Использовались ли союзниками после войны? Что стало с теми, кто был «эксфильтрирован»[4]?

Об этом я и хотел рассказать.

Я не претендую на исчерпывающую полноту. Я не историк.

Просто врач.

Я передаю знания. Я популяризатор.

Именно в этом качестве я хотел описать то, что произошло. Другие делали это до меня, по-другому, лучше, но я считаю, что в этой области никогда не может быть избытка в желающих рассказать.

Это мой маленький, скромный вклад в хрупкое здание памяти о жертвах преступлений против человечности.

Как врач может стать палачом? Как человек, чье предназначение лечить других людей, решает причинить им страдания? В великолепном здании Нюрнбергского суда, расположенном в одной из немногих частей города, не представляющей собой руины, эксперты, ответственные за суд над двадцатью с лишним обвиняемых врачей, должны были многократно задаться этими вопросами. Конец 1946 года. Нюрнбергский процесс, длившийся с ноября 1945 по октябрь 1946 года, едва успел закончиться, как начался суд по делу врачей – один из процессов, также проходивших в Нюрнберге. Задача экспертов была непростой: им предстояло вершить правосудие над деяниями, которые вызывали ужас – неописуемый и невообразимый ужас экспериментов над людьми.

Незадолго до окончания «большого» Нюрнбергского процесса над нацистскими чиновниками комиссии экспертов при Управлении по военным преступлениям поручили расследовать нацистскую «медицину» в лагерях. Возглавлявший комиссию Клио Штрайт собрал многочисленные уличающие документы, вещественные доказательства и свидетельства. Штрайт констатировал: нацистские врачи не просто убивали, но и причиняли людям беспрецедентные страдания – хуже, чем в газовых камерах. Члены комиссии, а затем и все остальные узнали, что в Дахау Зигмунд Рашер оставлял заключенных умирать в бассейнах с ледяной водой, чтобы провести исследования гипотермии. В Бухенвальде и Нацвейлер-Штрутгофе жертв специально заражали тифом, холерой и другими инфекционными заболеваниями. В Равенсбрюке женщинам ломали колени для проведения экспериментов над мышцами. В Освенциме Менгеле дал волю своим фантазиям о близнецах. Сам он между тем на суде не присутствовал: ему удалось скрыться, и по иронии судьбы, когда начался процесс, Менгеле находился неподалеку. Скрылся в Баварии вместе с семьей, а затем в Латинской Америке, где он и скончался от естественных причин в 1979 году. В то время как Рашера убили, других арестовали в последний момент: Оскар Шредер, Зигфрид Руфф и Конрад Шефер, который уже нашел работу и начал новую жизнь в… ВВС США. Неважно, присутствовали ли эти палачи на суде, погибли или пропали без вести, – их преступления остаются в устах обвинения. Пока этого достаточно.

На скамье подсудимых около двадцати человек разных специальностей и возрастов (на момент суда им было от тридцати пяти до шестидесяти двух лет): четыре хирурга (Карл Брандт, Фриц Фишер, Карл Гебхардт, Пауль Росток), три дерматолога (Курт Бломе, Адольф Покорный, Герта Оберхойзер), четыре бактериолога (Зигфрид Хандлозер, Иоахим Мруговский, Герхард Розе и Оскар Шредер), специалист по внутренним болезням (Вильгельм Байгльбёк), рентгенолог (Георг Август Вельц), два врача общей практики (Вальдемар Ховен, Карл Генцкен), генетик (Гельмут Поппендик) и четыре исследователя (Герман Беккер-Фрейзенг, Ганс-Вольфганг Ромберг, Зигфрид Руфф и Конрад Шефер). Медицинская профессия представлена во всех ее разновидностях. Женщина лишь одна – Герта Оберхойзер, что достаточно репрезентативно для медицины того времени. В них нет ничего особенного, на вид обычные люди той эпохи.

Фотографии некоторых выставлены у меня в кабинете. Иногда я смотрю на них, пытаясь понять, что могло превратить их в палачей, что в их личности, в их истории могло вступить в физическую реакцию с тем чудовищным периодом и создать невероятное химическое соединение, способное превратить врача в убийцу, исследователя – в палача.

Нам бы хотелось, чтобы они все были неудачниками, не очень умными практиками, которые под влиянием окружения и идеологии воспользовались временем и изоляцией лагерей для игрищ в изобретателей. У них был приказ, они могли действовать свободно, экспериментируя непосредственно на людях, тем самым миновав ряд предварительных этапов стандартных медицинских протоколов. Разумеется, они не были столь скрупулезными и четкими, как сегодня, и все же существовали. Уже тогда подчеркивалась необходимость добровольного согласия, причем настолько, что некоторые врачи предпочитали проводить эксперименты на себе.

В настоящее время все они сначала проводятся на тканях, затем на мелких животных, потом на крупных, далее предлагаются очень большой выборке здоровых людей и, наконец, пациентам, причем в рамках двойного слепого исследования, чтобы ни врач, ни пациент не могли поддаться влиянию эффекта плацебо. Весь протокол занимает время, огромное количество времени: идею исследователя от конечного результата могут отделять десятилетия. Таким образом, в военное время, когда массово гибнут люди, замерзают летчики, упавшие в море, столь долгое ожидание может показаться лишним. Это не так, и все врачи с этим согласны. Между тем, когда господствующая идеология пропагандировала Geradeaus – действовать напрямик, – а Гиммлер говорил ученым: «Не переставайте пробовать», такие люди, как Рашер, без колебаний погружали заключенных в ледяную воду! Упрощая, можно сказать: по общему мнению, эти врачи-вредители – прежде всего плохие врачи, жертвы безумной эпохи, существа настолько бездарные, что стали воплощением зла. В случае с самыми умными или одаренными речь о безумии: Менгеле был психически больным. Между тем большинство окончили лучшие университеты Германии того времени, имевшие очень высокую репутацию по ряду дисциплин, в том числе по медицине. Следует отметить, что ряд высокопоставленных врачей не преминули лично присутствовать при проведении экспериментов. На фотографиях врачи-вредители выглядят как самые обычные врачи. Еще одно распространенное предубеждение связано с бесполезностью экспериментов. Действительно, с методологической точки зрения они «невоспроизводимы», а со статистической – нерепрезентативны (слишком малая выборка). Более того, эти эксперименты не дали никакой новой информации о гипотермии, мескалине, употреблении соленой воды, развитии открытых ран или течении инфекционных заболеваний (вплоть до летального исхода). Однако не все результаты оказались невостребованными, если не сказать неиспользованными.

На мой взгляд, наиболее интересными для понимания данного факта являются аргументы, которые врачи приводили в свою защиту в ходе судебного процесса. Естественно, я не считаю их справедливыми, однако обвиняемые явно хотели, чтобы им поверили – начиная, возможно, с них самих. Разумеется, эти люди пытались спасти свои шкуры, возможно и души. Итак, они выдвинули семь аргументов в свою защиту: устаревший характер клятвы Гиппократа; аналогия с экспериментами, проводимыми в США; ответственность гитлеровского тоталитаризма; бескорыстие исследователей; желание улучшить положение человечества; ограниченные возможности экспериментов на животных; предоставление заключенным возможности искупить вину за совершенные ими преступления. По сей день все начинающие врачи дают клятву Гиппократа[5], которую можно перевести следующим образом:

Вместе с тем в 1939 году в Германии, как и в других странах, только данный текст гарантирует: этика – еще одно слово, которым мы обязаны греческой мысли, – управляет поведением врача. И вот именно этот прекрасный текст извращает и искажает защита, придавая нужный ей смысл. Уже одно это является преступлением против врачебной профессии! Первый аргумент защиты: в тексте нет упоминания об экспериментах, в связи с чем вопросы этики на них не распространяются. Между тем фраза «Я буду уважать всех людей, их самостоятельность и их желания» говорит сама за себя. Защита продолжает: но заключенные – это ведь не пациенты, а преступники, и поэтому врач не связан клятвой, особенно если его целью является «укрепление здоровья во всех его аспектах». Собственно, еще одна бравурная фраза судебного процесса: ставя эксперименты на заключенных в лагерях, то есть подвергая их практике, которая ближе к пыткам, чем к науке, врачи преследовали одну цель – облегчить человеческие страдания и продвинуть человечество вперед. В другом фрагменте защита спрашивает: «Если бы в городе свирепствовала чума и, убив пятерых, вы могли бы спасти пять тысяч, как бы вы поступили?» Звучит красиво для греческой трагедии. На деле полный абсурд, поскольку, как напоминает нам американский эксперт Эндрю Айви, ни один врач не оставил бы на своей совести несмываемое пятно смерти невинных людей. И все же в те безумные времена эти пятеро невинных были лишь недолюдьми, а человечество сводилось к «арийской расе».

Здесь вступает в силу еще один аргумент: влияние идеологии. Следует отметить, что нацистская идеология особенно поработила медицину. Во-первых, медицина в то время, задолго до войны, подпитывалась евгеникой[6]. Во-вторых, режим, очень обеспокоенный состоянием медицины в контексте расовых чисток, быстро ввел в действие программу gleichschaltung, или «уравнивание». В результате из профессии изгнали всех врачей еврейского происхождения, а многие студенты-медики получили работу. Как следствие, к 1939 году у большинства врачей были нацистские партийные билеты. Приводя еще аргумент в защиту обвиняемых, Фриц Фишер упомянул истинное «обезличивание». Действительно, эксперименты проводились во время войны, и врачи, когда не были одеты в лабораторные халаты, носили форму. Показательно его высказывание: «В то время я был не свободным гражданским врачом, а солдатом, обязанным подчиняться приказам». Он продолжает: «В 1942 году человек не мог подчиняться своему внутреннему закону, лишь высшему порядку, высшему сообществу… Как человек в свободном государстве, я бы не сделал того, что сделал. Однако в военное время, в тоталитарном государстве, есть ситуации, когда человек должен подчиняться, как летчик, обязанный сбросить бомбу. Я просто хочу подчеркнуть: случившееся не было следствием жестокости, а сделано исключительно ради наших раненых». К счастью, мне никогда не приходилось быть солдатом, но трудно представить, что можно без жестокости погружать людей в ледяную воду и часами наблюдать, как они умирают. Но ведь они дали согласие, напоминает защита! Лагерные врачи действительно могли предложить подопытным кроликам – у меня язык не поворачивается назвать их пациентами – сократить срок заключения. Конечно, выживали немногие, а если и выживали, в обязанности врача не входило проверять, выполнили ли коллеги из администрации их просьбу. Пусть каждый занимается своим делом, так ведь?

Самым страшным, несомненно, является аргумент о невозможности проведения экспериментов на животных. Еще в 1933 году, в соответствии с вегетарианской причудой Гитлера, приняли закон, запрещающий жестокое обращение с животными и причинение им страданий. Таким образом, мучая людей, врачи щадили животных и соблюдали закон. Они были исполнителями: «Вы, врачи, лишь орудия», – говорил Гиммлер. Более того, они действовали не из корыстных побуждений. Действительно, эксперименты не приносили ни копейки, по крайней мере во время войны.

Самый щекотливый аргумент касается экспериментов в США. Немецкие медики-экспериментаторы не стеснялись заявлять, что проявляют бо́льшую заботу о здоровье подопытных, чем их коллеги по другую сторону Атлантики. Доктор Зигфрид Руфф выразил настороженность в отношении методики американских экспериментов, отметив: «В американских ВВС солдаты подвергались тем же тренировочным испытаниям на высоте 12 тысяч метров, что и в немецких ВВС. У них было несколько смертей, у нас – ни одной, поскольку американцы держали экипажи на высоте 12 тысяч метров в течение часа, а мы – только пятнадцать минут». Рудольф Брандт, личный советник Гиммлера, напомнил: эксперименты с воздействием холода в США привели к гибели шести человек. Впоследствии они были опубликованы и использованы ВВС США. И нагло заключил: «Эксперименты, проведенные в Дахау, на несколько лет продвинули их собственные исследования». После адвокат взял в руки выпуск журнала Life от 4 июня 1945 года, где сообщалось об экспериментах с малярией в трех тюрьмах, где «люди, заключенные в тюрьму как враги общества, помогают бороться с другими врагами общества», и спросил: «Не хотите ли вы высказать мнение о допустимости данных экспериментов?» Двум американским экспертам, Эндрю Айви и Лео Александеру, оказалось несколько труднее отделаться от этого обвинения, но было достаточно указать, что в их случае условия подписанной формы «добровольного согласия» выполнены.

Наконец, обвиняемые констатируют этический и правовой вакуум в области экспериментов на людях и сожалеют об отсутствии соответствующего законодательства. Доктор Курт Бломе, вице-президент Врачебной палаты рейха, заявил, что после войны намерен ввести правовое регулирование экспериментов на людях, так как планировал серию исследований по изучению рака, против которого нацисты вели настоящую войну и сделали ряд фундаментальных открытий (в том числе выявили связь между раком легких и воздействием табака).

«Установить правовое регулирование экспериментов на людях» – таково было единственное желание этих людей, и я рад, что оно было выполнено. Нюрнбергский кодекс, измененный и дополненный несколькими годами позже, заложил основы биоэтики и того, что допустимо в отношении экспериментов на людях. Добавив идею «информированного согласия», он стал результатом вопросов, поставленных не только обвинением, но и защитой. Сегодня кодекс регулирует вопросы медицинской этики.

Можно ли сказать, что нет худа без добра? И пессимисты, и оптимисты смогут сами сделать выводы на последующих страницах.

Мюнхен и Дахау разделяют всего 10 километров, однако целый мир отделяет сверкающий баварский город от старейшего концентрационного лагеря Германии. Идея возникла у местного жителя и правой руки Гитлера Генриха Гиммлера. В переводе с немецкого его фамилия означает «небеса» (Himmel), однако он никогда не испытывал недостатка в дьявольских идеях. Собственно, именно по его приказу в холодном феврале 1944 года раскачивающийся автомобиль, точнее, грузовик для перевозки угля запачкал снежный ландшафт. На этом мрачном черно-белом фоне грузовик в обстановке полной секретности перевозил тяжелый груз в еще более мрачный пункт назначения – лагерь Дахау. Внутри – длинный вертикальный ящик, который походил бы на гроб, если бы не был оснащен большими рычагами, позволяющими не только закрывать его, но и регулировать давление, то есть контролировать уровень ада для тех, кто находится в нем.

На другой стороне получатель, невысокий коренастый мужчина с редкими, несмотря на возраст, рыжими волосами, ликовал. Десятью днями ранее доктор Зигмунд Рашер отметил тридцать девятый день рождения. Гиммлер не мог преподнести ему лучшего подарка: великолепную барокамеру, к которой прилагались все необходимые разрешения для проведения экспериментов по аэронавтике, о которых он мечтал, но в которых отказывали коллеги. Действительно, еще со времен службы в военно-воздушных силах Рашер питал истинное восхищение и страсть к авиации. Между тем проблема была в том, что самолеты, завлеченные их противниками из Королевских ВВС, летают на все больших высотах, поэтому при катапультировании из кабины пилоты подвергаются все большим перепадам давления и температуры – условиям, которые невыносимы для человеческого организма и могут привести к смерти. Тела летчиков то и дело находили с лопнувшими барабанными перепонками, с жидкостью в мозге и легких, а также с сердцем в весьма удручающем состоянии. Возникает естественный вопрос: что именно приводит к смерти? Теоретически человек способен достичь любой высоты… если находится в самолете с герметичной кабиной. Но как только герметичность нарушается, организм подвергается воздействию низкого давления, холода и нехватки кислорода, пропорциональных высоте. За изучение физиологии сердечно-дыхательной системы на большой высоте отвечает немецкий испытательный центр авиации в Адлерсхофе, недалеко от Берлина. Хотя медицинская наука того времени знала все о влиянии на человека высоты вплоть до 8 тысяч метров, за этой отметкой практически ничего не было известно. Центр попытался провести несколько экспериментов на животных. Однако, с одной стороны, непросто попросить их раскрыть в воздухе парашют, а с другой – вышел закон, запрещавший эксперименты на животных.

Будучи молодым амбициозным исследователем, доктор Рашер не пропускал ни одной конференции по данной тематике, а в 1941 году даже прошел специальную подготовку по авиационной медицине. Сама по себе эта область была весьма увлекательной: авиация на тот момент являлась передовым направлением. Задача состояла в том, чтобы спасти человеческие жизни, определив предельную высоту, выше которой человек не может выжить, и снабдить пилотов протоколом, в котором, помимо прочего, указывалось бы, на какой высоте можно катапультироваться и когда следует открывать парашют. По данным вопросам медицина топталась на месте, человеческие жертвы росли с каждым днем, а британский враг (как они это сделали? что они знали? – вернусь к этому позже), казалось, набирал силу с каждым днем.

В своей обширной переписке с Гиммлером Рашер говорит, что у него есть идеи на этот счет. Но, чтобы выиграть время (а значит, спасти больше немецких летчиков), придется проводить эксперименты непосредственно на людях. Он открыто спрашивает у Гиммлера, не найдется ли у него несколько приговоренных к смерти заключенных, которые могли бы помочь совершить скачок в авиационной медицине – вперед, по мнению Рашера, и назад, по мнению значительной части научного сообщества того времени, которое было настроено на этот счет весьма сдержанно.

Гиммлеру не составило труда убедить себя в правильности теорий молодого врача, который осыпал его письмами и лестью, заканчивая словами «Высокочтимый рейхсфюрер!» и не скупясь на напоминания о своей благодарности и преданности фюреру Гитлеру. Но прежде всего самому Гиммлеру. В письмах прослеживается неприкрытое раболепие и честолюбие, хотя это не преступление. К тому же подхалимство не обязано быть тонким. В молодости Рашера не было ничего, что могло бы навести на мысль о чудовищности его поступков.

В конце концов, кто такой доктор Рашер?

Так получилось, что при поступлении на работу в университет он предоставил краткую биографию, сохранившуюся в архиве. Родился в Мюнхене в семье врачей: отец и дядя были врачами. Недолюбливал старшего брата-музыканта, немного презирал отца и лучше ладил с дядей. Ничего необычного. Он получил блестящее медицинское образование, учился в лучших университетах Мюнхена и Фрайбурга. В 1936 году получил квалификацию хирурга, однако хотел заняться научной деятельностью. Рашер стал ассистентом профессора Трамба, которому помогал в гематологических исследованиях. Результатом совместной работы стал антикоагулянт Polygal – предназначался для спасения жизни немецких солдат.

Как и многих молодых немцев, Рашера интересовала политика, «новый человек», которого хотели создать различные режимы. Для него, как и для большинства врачей того времени, таким новым человеком должен был стать национал-социалист. В 1933 году вступил в партию, а в 1936-м году – в штурмовые отряды[7]. До этого момента Зигмунд Рашер был «человеком своего времени», чьи личные амбиции являлись частью эпохи, которая сформировала его и помогла превратить в монстра. У нас есть и паспортная фотография, сделанная в это время: на ней изображен молодой человек «лямбда», не посредственный, а просто средний, хорошо причесанный, с пробором сбоку, немного неуютно чувствующий себя в костюме с плохо завязанным галстуком. Как и многие другие, пылкий молодой человек, который боится, что не сможет реализовать амбиции: молодой немец 1930-х годов, мечтающий быть суперменом, стать хорошим арийцем. Однако его терзает смутное осознание, что он может быть… просто ни на что не годным.

Не то чтобы я оправдывал того, кого считаю негодяем. Просто в случае с Рашером я убежден: решающую роль сыграли обстоятельства и люди, окружавшие его – начиная с жены и Гиммлера. Подонки, или даже монстры в варианте Рашера, бывают разные. Среди этих категорий «мразь по стечению обстоятельств» в моих глазах не является ни наименее отталкивающей, ни наименее опасной. Рашер менялся вместе со страной: сначала в 1933-м, когда вступил в партию, затем в 1939-м, когда повстречал сорокалетнюю певицу Каролину Дильс (Нини) – она познакомила его с Гиммлером и предложила стать офицером СС. Скорее всего, певица была любовницей Гиммлера, прежде чем посвятить свои таланты счастью и карьере Зигмунда Рашера. Поддавшись ее чарам, Рашер подчинился, получил повышение и потерял душу.

Коллеги в лагере описывают его как человека с натянутой приветливостью и неестественным рвением, но без жестокости. Рашер из тех, кто улыбается, чтобы показать зубы, но никогда не кусается. Нефф, один из ассистентов, описывает его как человека, довольно мягко обращающегося с несчастными, которых использует в качестве подопытных кроликов: без жалости, но и без жестокости. Что это – стремление к справедливости или просто желание заслужить уважение окружающих? Когда один из охранников лагеря приводит к нему депортированных вместо приговоренных к смерти, о которых просил доктор, Рашер отказывается начинать эксперимент, а также доносит на охранника начальнику, и того переводят в другой лагерь. Надо отметить: когда дело доходит до доноса, Рашер никогда в долгу не остается. В 1939 году он сообщает в гестапо об отце. Тот, честный врач из Мюнхена, оказался настолько непримечательным, что гестаповцы отпустили его через пять дней. Что бы вы думали? Сын донес на него еще раз: отца снова арестовали, а затем отпустили.

Как в личной, так и в профессиональной сфере Рашер раздвигает границы знаний и этики. Поскольку он и его жена не могут иметь детей, супруги крадут новорожденных: от этого преступного союза «рождаются» три мальчика. Каждый раз сценарий, достойный греческой трагедии, один и тот же: радостное изумление супругов, письмо Гиммлеру, подушки и шиньоны, а через девять месяцев – конец комедии для бывшей певицы. Все хорошо, что хорошо кончается, и Гиммлер присылает шоколадные конфеты для всей семьи. Эта невероятная афера так и не была до конца раскрыта, хотя и выплыла на свет. По одним данным, младенцев «приютили», поскольку в военное время нет недостатка в сиротах и брошенных детях, по другим – горничная Рашеров выступила в роли «суррогатной матери». Короче говоря, «Лебенсборн»[8] на дому, своего рода арийские ясли. Таким образом, Нини Дильс стала самой старой новоиспеченной матерью рейха в возрасте пятидесяти лет, что для того времени было чудом, причем невиданным. Именно это последнее обстоятельство и привело к падению дома Рашера: к этому я еще вернусь.

На одной из самых известных фотографий доктор с полысевшей головой улыбается, прижимая чисто выбритую щеку к телу младенца, одного из трех мальчиков. Я нахожу этот снимок особенно впечатляющим и показательным. В то время как доктор, одетый в униформу, смотрит в камеру с гордым, восхищенным выражением лица, младенец кричит во всю мощь легких и выглядит испуганным. Конечно, в те времена фотографии делались не так, как сегодня, когда можно стереть их по своему усмотрению и сделать заново. Однако фотограф, возможно вопреки себе, запечатлел всю правду этой омерзительной ситуации.

Как бы то ни было, в начале 1940-х годов в Германии не было недостатка в людях, приговоренных к смерти. Гиммлер был твердо убежден в необходимости экспериментов на людях. Сложнее всего преодолеть враждебный настрой медицинского сообщества и получить знаменитую камеру. Рашеру было сложно не скрежетать зубами от злости, затаив обиду на коллег. После того как удалось подавить скептицизм медицинского сообщества, на что даже Гиммлеру потребовалось некоторое время, доктора Рашера назначили научным сотрудником в Дахау, чтобы наконец-то провести эксперименты, о которых он столько мечтал. Ему дали карт-бланш. Задачей было спасать жизни, находясь в концлагере.

Гипоксия и гипотермия, недостаток воздуха и недостаток тепла – вот два подводных камня для летчиков. Теоретически человеческий организм в герметичной кабине способен выдержать любую высоту, однако в военное время кабины остаются таковыми недолго. В итоге немецкие летчики погибали либо от гипоксии, либо от переохлаждения в ледяных водах Северного моря или Ла-Манша, даже если их сразу спасали. Экспериментальных данных не хватало, хотя некоторые эксперименты все же проводились, в частности, доктором Вельцем в Хиршау недалеко от Дахау. Теперь нужно было перейти к более крупным животным, например к обезьянам, чтобы наука могла добиться должного прогресса. Однако по ряду причин, в том числе из-за законов о защите животных 1933 и 1935 годов, найти шимпанзе в лаборатории оказалось невозможно. После битвы за Британию, а затем нападения на Советский Союз вопросы гипоксии и гипотермии становились все более актуальными. Гиммлер мог предложить медицинскому сообществу гораздо больше: если нет обезьян, ученые могут экспериментировать на заключенных. Вот он и ответил Рашеру: Заключенные будут с радостью предоставлены в ваше распоряжение для исследований воздействия больших высот[9].

Изначально доктор предпочитал действовать в одиночку, возможно, желая сохранить секретность, а возможно из-за боязни неудачи. Однако вскоре обратился за помощью к коллеге, лагерному врачу СС, а затем приехал сам Гиммлер, так как открытия приняли столь «необычайный поворот».

Ни боль жертв, крики которых, судя по всему, были слышны далеко за пределами блока, ни полное отсутствие какой-либо методичности в выборе испытуемых, ни пренебрежение этическими нормами не могли остановить врача, который решил пойти дальше отметки в 12 километров, лишив подопытного кислорода. Вскоре (менее чем через десять минут) бедняга терял сознание, дыхание замедлялось до трех вдохов в минуту, а затем и вовсе прекращалось. На этой стадии появился выраженный цианоз, выступившая изо рта пена высохла, а электрокардиограмма превратилась в прямую линию. Так и хочется сказать «упокой его душу» этому человеку, единственной информацией о котором осталось расистское описание Рашера – «еврей в хорошей форме, 37 лет». Но нет, не прошло и часа, как врач уже наточил скальпели и подготовил инструменты для проведения вскрытия. В своем сухом формальном отчете он описывает перелом грудной клетки, желтоватую жидкость, вытекающую из перфорированного перикарда, и сердце, которое снова начало биться (рефлекторные удары). В этот момент врач решает вскрыть череп, чтобы извлечь мозг с сильным отеком. Сердце продолжает биться еще восемь минут.

Подобный ужас не требует комментариев, любой человек, читающий эти строки, может испытывать лишь отвращение и возмущение, не говоря о ярости, однако в заключении доктор Рашер говорит:

Действительно, эксперименты были продолжены и расширены: Гиммлер в восторге, очень впечатлен тем, что считал воскрешением, и попросил использовать эксперименты, чтобы определить, можно ли вернуть этих людей к жизни.

Он добавил:

Поскольку эксперименты с условиями, связанными с большими высотами, неминуемо приводили к смерти подопытных, доктор Рашер решил переключиться на другую проблему – переохлаждение, от которого страдали не только авиаторы, но и моряки, а также солдаты на Восточном фронте. В то время, да и в конце 1980-х годов, когда этот вопрос все так же активно изучался, целью было оценить влияние на выживаемость быстрого согревания (в ванне с горячей водой) или медленного согревания (например, человеческим теплом). Таким образом, с научной и исторической точек зрения исследования гипотермии полностью оправданы. С другой стороны, нет оснований для проведения подобных исследований на людях. Я спросил мнение коллеги Ксавье Бигара, и он написал, что ответы на поставленные практические вопросы могли бы дать и другие, более ранние работы, проведенные на животных моделях в прекрасных научных условиях (я имею в виду работы Лепчинского в конце XIX века по экстренным мерам при переохлаждении). Все эти эксперименты, часть которых проводилась на физиологически близких к человеку животных моделях без меха (модель свиньи), приводили к выводам, строго идентичным тем, что были получены в этически неприемлемых условиях. Немецкие специалисты знали об этом (возможно, знал и Рашер, хотя и не был специалистом, но изучил вопрос), поскольку в Хиршау, недалеко от Дахау, проводились эксперименты по гипотермии с использованием животных. Между тем над центром Хиршау нависла тень доктора Вельца, возможно скрывавшего проведение там экспериментов на людях.

Очевидно, Гиммлер не сдержал слова (если пожизненное заключение в нацистском лагере может быть более завидной участью, чем немедленная смерть), и эксперименты с гипотермией оказались, пожалуй, еще более жестокими, чем с воздействием высоты. Чтобы избежать изменений в крови, Рашер специально не вводил жертвам анестетики. Проводились два типа экспериментов: с воздействием сухого и влажного холода. В первом случае подопытных просто оставляли на улице в лохмотьях – считай, голышом – в суровую немецкую зиму. Крики жертв, чьи тела начинали замерзать, были настолько громкими, что Рашер попросил Гиммлера проводить эксперименты в Освенциме, где рядом с лагерем больше пустого пространства. Эксперименты с влажным холодом проводились в резервуаре размером два на два метра, заполненном водой, температура которой поддерживалась на уровне двух градусов путем добавления льда. Мужчин бросали в ледяную воду либо одетыми в костюм летчика со спасательным жилетом, либо голыми. Рашер, которому помогал профессор Хольцленер, засекал время и прослушивал сердце и дыхание специальным удлиненным стетоскопом непосредственно под водой. Время от времени мужчин вынимали оттуда, чтобы врач мог измерить температуру, желательно ректально. Оставшимся в живых предлагались на выбор несколько вариантов согревания: либо их бросали на соломенный тюфяк, либо давали одеяло, либо предоставляли проституток. Гиммлер и Рашер, который пошел по его стопам, верили в согревание человеческим телом – по сути, в магию жизни. А еще развлекались тем, что требовали от несчастных заниматься любовью, хотя многие после подобных процедур были на это попросту неспособны.

По ходу дела произошла одна мини-драма, трагикомическое событие: одна из проституток оказалась не просто красивой женщиной, но еще и голубоглазой блондинкой. Возмущенный тем, что молодая арийская женщина используется в качестве подстилки для заключенных, Рашер добился от Гиммлера, чтобы она прекратила участвовать в эксперименте.

В итоговом отчете в Нюрнберге отмечено, что в ходе экспериментов погибло тринадцать человек. На самом же деле жертв, вне всякого сомнения, гораздо больше.

К счастью, даже в подобных ситуациях всегда находятся выжившие, дающие печально красноречивые показания. Хендрику Бернарду Кнолю было двадцать лет, когда он оказался в Дахау в августе 1942 года. Он стал жертвой обоих экспериментов – по воздействию и высоты, и холода. После освобождения он дал показания в Амстердамском бюро по военным преступлениям:

К такому точному и пронзительному рассказу особо ничего не добавить, разве что то, что инструменты, о которых идет речь, лежат в основе этической проблемы, возникшей позже. В отличие от экспериментов с высотой, эти проводились с научной строгостью, необходимой, чтобы результаты можно было использовать. Более того, если неэтичные эксперименты проходят в тени, опыты Рашера проводились с одобрения тогдашнего правительства. Хотя лаборатория была уничтожена, Лео Александер, эксперт, которому поручили изучить их после Освобождения, получил в свое распоряжение груды хорошо задокументированных результатов. Выдающийся доктор Александер заканчивает отчет следующими ужасными словами:

Процессы, приводящие к смерти, оптимальные способы согревания человека, неэффективность применявшегося до этого этанола – все это вопросы, на которые дают ответ результаты экспериментов в Дахау. Однако не стоит забывать: для их получения достаточно и экспериментов на животных. Теперь представьте, как бы вы поступили? Как бы вы поступили, тем более некоторые выжившие жертвы разрешили использовать результаты экспериментов, которым они подвергались? Как бы вы поступили, если бы узнали, что некоторые из ученых впоследствии использовали свои таланты на службе величайших демократий мира?[11]

Что касается Зигмунда Рашера, его заключили в тюрьму вместе с женой по приказу Гиммлера весной 1945 года, перед самым освобождением лагеря. Рейхсфюреру не понравилось, что инфернальная парочка за его спиной обзавелась не одним, а несколькими детьми.

Множество страниц клинических описаний. Десятки строк, скрупулезно и методично отмечающих симптомы «недугов»: человек, который пишет, отмечает и подводит итоги, – это серьезный врач, я бы даже сказал, настоящий ученый.

Он должен доводить эксперименты до конца. Он должен уметь делать однозначные, недвусмысленные заключения.

Сам Гиммлер рассчитывал, что этот человек спасет жизнь летчикам Люфтваффе, которые упали в море и пролежали там несколько дней, прежде чем (возможно) их удалось найти.

Многие умирали от жажды после того, как самолеты оказывались сбитыми в открытом море.

Гиммлер хотел, чтобы нашли решение этой проблемы.

Необходимо было сделать морскую воду пригодной для питья или по крайней мере определить устойчивость человека к приему воды, которую организм не может усвоить.

Два человека вели ожесточенную борьбу за признание их открытий.

Оба были убеждены, что справились с задачей.

У Берка, инженера-химика, разработавшего «Беркатит», в этом не было никаких сомнений: ему удалось избавиться от отвратительного вкуса морской воды. Чтобы выжить, летчикам достаточно пить его «воду».

Выбор несложный. С одной стороны, морская вода, пригодная для питья, а значит, безвредная для организма, однако требующая оборудования, которое невозможно взять с собой в полет. С другой – вода, пригодная для питья «по вкусу», требующая лишь немного сахара и легкое оборудование, но безвредность еще нужно доказать.

Именно такая миссия была возложена на Вильгельма Байгльбёка на фоне войны за влияние между заинтересованными ведомствами: выяснить, какая из «вод» спасет оказавшихся в море пилотов. Время поджимало: 1944 год, империя, которая должна была просуществовать тысячу лет, переживала не лучшие времена, поэтому решили начать испытания на людях.

Все медицинские эксперты, опрошенные в Берлине весной 1944 года, сошлись во мнении: оба метода должны испытываться параллельно.

Обсуждался вариант обратиться за помощью к студентам-медикам Берлинской академии, однако это оказалось невозможным, так как их направили в разные части.

Что касается студентов военного госпиталя – они оказались перегружены количеством раненых. Тогда технический отдел предложил воспользоваться услугами концентрационных лагерей, в которых, как утверждалось, в изобилии содержались заключенные, признанные виновными в определенных преступлениях и способные своим участием как бы искупить вину перед обществом.

В ожидании административных формальностей Байгльбёк не терял ни минуты. Несколько недель он провел в Берлине, читая и перечитывая всю медицинскую литературу по проблеме жажды. И не нашел ничего, ни одного исследования, посвященного количеству морской воды, которое мог бы безбоязненно употребить человек, оказавшийся в открытом море.

Он узнал, что в неблагоприятных условиях человек может обходиться без питья не более трех-четырех дней, а в идеальных условиях – от восьми до четырнадцати дней. При употреблении соленой воды почки вынуждены выводить избыток соли. Вскоре они устают, быстро достигая предела возможностей по выведению соли.

Каждый врач знает: соль притягивает воду. Увеличение количества соли в моче подобно выкачиванию воды из организма. Объем мочи становится все больше и больше, что приводит к обезвоживанию. Оно, в свою очередь, вызывает страшную жажду. Проблема в том, что единственная вода, доступная летчику в море, – морская… получается порочный круг.

Ко всему прочему добавляется понос, вызванный попаданием солей в кишечник и, опять же, притоком воды. Поскольку организм не может вывести всю выпитую соль, оставшаяся вода наполняет органы, такие как печень, которые начинают разбухать.

Все эти симптомы были известны уже к весне 1944 года.

Мы знаем, какие страдания испытывали люди, лишенные воды.

Опасность для жизни и здоровья хорошо известна.

Более того, на совещании 19 мая 1944 года метод Берка подвергся резкой критике. Врачи заявили, что каждый, кто выпьет его воду, умрет в течение двенадцати дней. Берк был упрям и на все имел ответ: он считал, что добавление витамина С в его смесь поможет почкам выводить избыточную соль.

Он полагал, выражаясь немедицинской терминологией, что его раствор позволяет соли «проходить через организм», образуя «соединение между сахаром и солью, своего рода смешанную кристаллизацию».

На следующий день на другом совещании один из самых известных и всемирно признанных немецких врачей, профессор Ганс Эппингер, поручил проведение экспериментов своему близкому сотруднику Вильгельму Байгльбёку.

Гиммлер ликовал и согласился.

Первый эксперимент должен был длиться не более шести дней. Второй – двенадцать… Методика простая, строгая и научная.

Одни будут пить морскую воду, другие – воду, очищенную по методу Берка. Третья группа будет получать воду Шефера, четвертая – питьевую. Пятая и вовсе будет лишена воды.

«Добровольцами» стали цыгане, депортированные из Бухенвальда.

Их отобрали, как им было сказано, для расчистки развалин разбомбленных зданий в Мюнхене. Только они оказались не в Мюнхене, а в Дахау, расположенном в нескольких километрах от большого немецкого города.

Их осмотрели, сделали рентген и сказали, что они будут участвовать в медицинских экспериментах.

Врач Люфтваффе обратился к сорока с лишним цыганам:

И не ошибся.

Уже через несколько дней подопытные кролики корчились от боли. Умоляли.

Свидетельства вызывают ужас. Некоторые описывали лай.

Байгльбёк наблюдал и делал записи.

На Нюрнбергском процессе, отвечая на один вопрос, Байгльбёк сказал:

Этот «вопрос» никогда не рассматривался.

Подопытные кролики, которые пили морскую воду или воду, обработанную по методу Берка, страдали от жажды, боли, конвульсий и бреда, будучи заключенными в 14-й блок Дахау. Им делали пункцию печени, чтобы наблюдать за развитием органа.

Одна депортированная медсестра забыла половую тряпку после мытья пола. Люди бросились высасывать из нее воду.

Тем самым они портили эксперимент, и Байгльбёк это замечает. Рассердившись, он наказывает их. Двое заключенных, выпивших свежую воду, были привязаны к койкам. Показания выживших на Нюрнбергском процессе ставят под сомнения обстоятельства смерти двух подопытных кроликов и прежде всего поведение и личность Байгльбёка. Одни защищали его «гуманность», другие характеризовали как мучителя. 27 июня 1947 года бывший подопытный кролик Холленрайнер, вызванный для дачи показаний, вскочил на скамью подсудимых и попытался ударить Байгльбёка. Приговоренный к трем месяцам тюремного заключения, он рассказал: Я очень взволнован. Этот человек – убийца. Он разрушил мое здоровье.

Повторно допрошенный через месяц, он свидетельствует:

Хотя Байгльбёк защищался, клялся, что сделал все возможное, чтобы эксперименты проходили в наименее неблагоприятных условиях, он признал, что подделал записи, имеющиеся в распоряжении суда, чтобы страдания, перенесенные «добровольцами», отраженные в записанных симптомах, не повлияли на суд.

Изменения, внесенные им в документы перед судом, в конечном счете сделали их бесполезными для науки.

С научной точки зрения Байгльбёк объяснил: хотя его эксперименты не привели к каким-либо убедительным выводам, главным образом из-за «жульничества» некоторых подопытных, ему все-таки удалось получить ряд практических результатов.

Небольшое количество морской воды предпочтительнее жажды, в то время как большое чрезвычайно опасно. Человеку, который длительное время пьет морскую воду, целесообразно давать кальций.

Что касается дилеммы Берка/Шефера, она подтверждает то, что мы знали давно, а именно: вода Берка бесполезна, а метод Шефера давал питьевую воду.

Профессора Эндрю Айви вызвали для дачи показаний, чтобы подтвердить: метод идентичен тому, который использовался американской армией. В своих выводах суд указал: «врач не может прятаться за спину начальника, даже военного, даже в военное время».

Байгльбёка приговорили к пятнадцати годам лишения свободы, однако он не отсидел и половину срока: в 1952 году он заступил на работу главным врачом в больницу Букстехуде, где и оставался до своей смерти в 1963 году.

Гиммлер не был врачом, однако на его прикроватной тумбочке лежало издание трудов Гиппократа: что делал «отец медицины» у постели «убийцы века», der Jahrhundertmörder, как его прозвали в конце Второй мировой войны?

Книгу подарила первая жена Маргарет фон Боден. Медсестра, старше его на несколько лет, именно она познакомила маленького, непритязательного инженера-агрария со всеми модными псевдонауками: гомеопатией, радиэстезией[13], месмеризмом[14], овсяными ваннами и траволечением. Хотя я не верю в эффективность альтернативной медицины, я не имею ничего против нее. Однако никогда бы не подумал, что удастся превратить простого фермера из Вальтрудеринга, разводящего кур, в массового убийцу. Ведь прежде, чем Генрих Гиммлер стал «рейхскомиссаром по укреплению расы», «верховным шефом полиции и СС», короче говоря, до того, как стал Гиммлером, Генрих Гиммлер был сельскохозяйственным инженером. Он только что с трудом окончил Мюнхенский технический университет, верил в возвращение к великой природе, в добродетель обработки земли и любил животных, которым суждено было оказаться на бойне.

Он верил во многое, если обратить внимание на «научные» исследования, которые поручал «Аненербе» – исследовательской организации, основанной в 1935 году и управляемой почти исключительно СС, точнее, самим Гиммлером. Убежденный, что «арийцы», в отличие от vulgum pecus, произошли не от обезьян (всегда следует опасаться тех, кто отвергает дарвинизм), а из Атлантиды или с небес, в зависимости от климатологии и вечных снегов (еще две «научные» ненависти Гиммлера), он отправил археологические миссии в четыре конца света, чтобы привезти «доказательства» первобытной германской цивилизации.

Во Франции, в Монсегюре, одна экспедиция отправилась искать святой Грааль. Сам Гиммлер прибыл на поиски источника жизни. Несомненно, устрашенный великолепной статуей Черной Мадонны, установленной в аббатстве, он вскоре отправился в Барселону, где его ждали франкисты, а затем в Берлин.

Цель поездки в Италию заключалась не только в том, чтобы доказать, что итальянские союзники являются, в конце концов, двоюродными братьями, но и в том, чтобы получить книгу, которую Гиммлер хотел бы превратить в новую Библию, – «Германию» Тацита. Саму Библию Гиммлер считал вырожденным аватаром еврейской цивилизации и поэтому лишь немногим менее опасной.

В Тибете пытались доказать, что после падения Атлантиды там нашли убежище арийцы.

В Карелии (Финляндия) этномузыкологи отправились записывать местных «магов», чтобы воссоздать – благодаря их заклинаниям? – главное оружие, которым является не «Мессершмитт» и не прототип ракеты V-2, а молот Тора! Все это сопровождалось своеобразным эсэсовским мистицизмом, хаосом верований, сочетающих греческую и германскую мифологию в вагнеровском антураже.

А когда расцветет Великий рейх, который просуществует тысячу лет, будет разрешено многоженство – из-за необходимости заселить опустошенные земли… Это ницшеанство для подростков с заниженной самооценкой, настолько упрощенное, что от него мурашки по коже, содержит небольшую дозу идеализма на фоне потоков враждебности.

Присмотритесь повнимательнее: мальчик, над которым доминировали братья и сестры, с плохим зрением (он был настолько близоруким, что не мог обходиться без очков, благодаря чему его узнали, когда он бежал в 1945 году), жаждущий поступить на военную службу в 1914 году, однако из-за юного возраста и близорукости очутившийся на фронте уже под занавес. Его отец был интеллектуалом (наставник наследного принца Баварии Генриха фон Виттельсбаха), сам же Гиммлер считался посредственным учеником. Он желал стать врачом, а смог добиться лишь стажировки в качестве лаборанта. Ко всему прочему, терпел редкие (так как был чрезвычайно застенчив), но регулярные неудачи с женщинами. Все, что оставалось, – много читать, из чего он вынес только возможность лучшего мира, мира лордов, высоких блондинов с голубыми глазами, которых впоследствии отобрал в особую охрану фюрера. Высказывались предположения, что привязанность к нордическому телосложению исходила от его первой жены Маргарет или от любви к греческой античности, где герои всегда блондины, от Ахилла до Ореста… Говорят даже, Гиммлер заказал исследование «греческого носа», чтобы благодаря «Лебенсборн» (нацистским яслям) создать элитный отряд клонированных аполлонов. Несомненно, его телосложение вряд ли могло служить примером для подражания. Вместе с тем арийские законы порой были неясными: Аттила, Чингисхан и Сталин возводились в ранг «носителей утраченных германских генов», своего рода вампиров первого сорта, подлежащих уничтожению вместе со славянами и неполноценными.

Гиммлер был одержим медициной и любил представлять себя не только защитником науки, но и провидцем, давая карт-бланш на деятельность самого сомнительного рода.

Так, когда в августе 1943 года свергли Муссолини, Гиммлер созвал хиромантов, магов и ясновидящих для проведения спиритического сеанса – телепатическая связь с дуче[15] не удалась.

Тем не менее Гиммлер не терял надежды, и даже в лагерях было опубликовано следующее объявление[16]:

Лагерь Заксенхаузен изобиловал талантами всех мастей, и на призыв откликнулось не менее двухсот человек. Отобранные вручную, некоторые были отправлены в Ванзее с заданием «связаться с важным человеком».

Один из них, аббат Ле Муан, вспоминает:

Дуче действительно нашли несколько дней спустя, однако далеко от Сардинии, в Гран-Сассо, на вершине Апеннин, а вывезти его удалось не на лодке и благодаря не маятнику, а виртуозности пилота планера Скорцени: остальные предсказания оказались – как бы это сказать? – пугающе точными…

Все эти дикие теории почти смехотворны, и, если думаете, что они могли бы послужить сценарием для голливудского блокбастера, вы правы: именно исследовательские миссии Археологического института «Аненербе» вдохновили Стивена Спилберга на создание трилогии об Индиане Джонсе. Между тем он не решился включить в фильм фигуру Карла Марии Вилигута, которого в 1927 году выпустили из психбольницы по приказу Гиммлера. Он возглавил исследования по предыстории германских народов, в 1935 году завершив блестящую карьеру в личном штабе Гиммлера. Порой реальность настолько немыслимая, что служит вдохновением для вымысла.

Все теории были бы почти смехотворны, если бы не были поддержаны многими «настоящими» учеными того времени и не привели к страданиям и смерти их жертв. Об этом, к сожалению, свидетельствует состав «Аненербе». Так, именно по поручению «Аненербе» Бруно Бегер с улыбкой на лице отправился в Тибет, чтобы изучить жителей плато, которое, по преданию, ранее населяли атланты. Основанный историком Германом Виртом, институт с 1937 года возглавлял Вальтер Вюст, декан Мюнхенского университета. Его личность и научная аура привлекали в институт ученых, в основном в области истории, лингвистики, археологии и медицины. Именно «Аненербе» мы «обязаны» страданиями подопытных кроликов Рашера (см. главы 2 и 3), экспериментами Байгльбёка с морской водой (см. главу 4) и убийством около сотни узников Натсвиллера с целью заполнить скелетами Страсбургский анатомический институт (см. главу 8). Впоследствии участники организации объясняли свое членство тем, что не хотели связываться с убийствами на фронте: их оправдывали за неимением доказательств, после чего они возвращались к университетской деятельности, где лишь совесть оставалась им судьей. Только Вольфрама Зиверса, административного директора, приговорили к смертной казни в одном из самых знаменитых показаний Нюрнбергского процесса: полный ненависти, Зиверс поведал публике, что по его приказу в лагере Нацвейлер-Штрутгоф убили более сотни еврейских заключенных, чтобы останки пополнили коллекцию скелетов профессора Хирта.

Гиммлер в Нюрнберге не присутствовал: успел скрыться. Он был арестован англичанами в Люнебурге в мае 1945 года. То ли по соображениям совести, то ли по приказу начальства он имел при себе капсулу с ядом. Сержант-майор Эдвин Остин так описывает встречу с бывшим рейхсфюрером 23 мая 1945 года:

По словам его личного секретаря, у Гиммлера была своеобразная мания к экспериментам, по воле которой он постоянно испытывал новые процедуры во всех областях. Так, по приказу Гиммлера провели эксперименты с ЛСД и мескалином с целью получения знаменитой «сыворотки правды» после покушения на Гитлера в июле 1944 года. В Дахау отобрали восемь заключенных для испытания пейота – мексиканского растения, из которого получают мескалин.

Этот псевдопочитатель Гиппократа говорил врачам, предлагавшим все более жестокие эксперименты: «Продолжайте пробовать, может, что-то и выйдет». Вспомним в ответ слова Амбруаза Паре: «Лечить иногда, облегчать часто, утешать всегда».

К этой образцовой биографии Ариберт Хайм мог бы добавить, что состоял в Красном Кресте, профессионально занимался хоккеем и работал врачом в лагерях Бухенвальд, Заксенхаузен и Маутхаузен. Между тем этот крупный мужчина атлетического телосложения (рост превышает метр девяносто) стеснялся говорить о своей верной службе в концлагерях: прошли годы, прежде чем стала известна страшная правда о его деяниях.

Медленно, мучительно, благодаря настойчивости и случайности, она всплыла на поверхность. Хотя «карьера» Хайма в качестве врача лагерного лазарета оказалась короткой, она была чрезвычайно насыщенной: ему хватило нескольких недель в лагере Маутхаузен, чтобы оставить неизгладимый след на пациентах, прозвавших его Мясником. Поскольку Маутхаузен был крупнейшим трудовым лагерем в оккупированной Европе, в нем свирепствовали всевозможные болезни и эпидемии. Врачей призвали навести порядок, другими словами, ускорить смерть заключенных: так молодой доктор Хайм раскрыл истинную сущность и превратился в доктора Тода, Доктора Смерть – его второй псевдоним наряду с Мясником из Маутхаузена.

Первое прозвище связано с непревзойденной ловкостью в проведении смертельной инъекции бензина или яда в сердце за рекордно короткое время, чтобы как можно быстрее избавиться от больного. Будучи спортсменом, он засекал время, чтобы узнать, побил ли новый рекорд в любимой дисциплине – серийных убийствах. Заключенные дрожали от страха при мысли, что могут заболеть, а значит, столкнуться лицом к лицу со скальпелями и шприцами доктора Хайма. Другие врачи, Рашеры и Клаберги, какими бы отвратительными ни были, хотя бы пытались спасти жизнь тем, кого считали более человечными.

В университете он полюбил препарировать (что для врача является лишь инструментом обучения, прежде чем приступить к практике) и придумал направление исследований, которое служило не более чем оправданием садизму: как долго можно прожить без печени, почек или сердца – вот вопрос, над которым размышляет жестокий колосс. Доктор Тод откладывает секундомер, только чтобы взять в руки скальпель. Жертвы не только живы, иногда они находятся в сознании, поскольку «мясник» не видит смысла в наркозе. По его словам, это хороший способ проверить, сколько страданий они могут вынести.

Студент, который так любил практические работы по вивисекции, не забыл и курсы по челюстной хирургии.

Полученные навыки он использует, не скупясь, не забывая заглядывать в рот заключенным, чтобы проверить состояние зубов. Зачем? Ответ, вырванный из контекста, кажется немыслимым и бесчеловечным. Если при осмотре зубы оказывались в безупречном состоянии, он убивал жертву смертельной инъекцией, после чего обезглавливал и «жарил» голову в крематории, пока с черепа не сойдет вся живая плоть. Наконец, обрабатывал череп, чтобы сделать украшение для кабинета себе или своим друзьям. Этому приему он, несомненно, научился у коллег из Бухенвальда[18].

Не оставались без внимания и другие заключенные, с менее здоровыми зубами. Пациент подвергался подробному опросу о семейной истории – не медицинской, как это обычно бывает, а финансовой.

На самом деле не исключено, что врач, грабя жертв, получал, помимо прочего, солидные гонорары, но это не доказано. Во всяком случае, по окончании стоматологического обследования он проводил операции на здоровых людях, совершенно не нуждавшихся в хирургическом вмешательстве, всячески убеждая их, что предстоит лишь незначительная операция, и обещая освобождение после выздоровления.

Вопрос, был ли Хайм человеком слова, на деле так никогда и не ставился: все сложные операции, которые он делал – на желудке, печени, сердце, – приводили к неминуемой смерти.

Хотя после чудовищных процедур никто не выживал, другие заключенные, пережившие концлагерь, смогли дать показания, в том числе и Карл Кауфман, бывший капо[19], действовавший по указанию Хайма:

За несколько страшных недель 1941 года, с октября по ноябрь, было прооперировано не менее 240 человек. Их имена занесены в «Книгу мертвых» Маутхаузена. По свидетельствам очевидцев, некоторые пропали без вести, причем не из-за халатности доктора Тода: темп был бешеный, их просто оказалось слишком много. Затем, к концу года, страницы начали заполняться в более спокойном темпе. Неужели эпидемия наконец-то прекратилась? Нет, доктор Тод улетел распространять чуму в другие места – сначала в соседний лагерь, затем в Финляндию, в качестве члена горно-пехотной дивизии СС «Норд». «Смерть» спряталась среди солдат.

После освобождения его арестовали сюзники. Между тем его задержали не как Мясника из Маутхаузена, а как простого офицера и через несколько недель освободили. Он женился и начал работать гинекологом в Баден-Бадене. Хайм жил в счастливом браке, в любви, пока закон не очнулся и не понял, какое чудовище выпустил на свободу.

Шел 1962 год, после совершенных преступлений прошло более двадцати лет. Богиню правосудия часто изображают с завязанными глазами, и я задаюсь вопросом, не мешает ли это иногда видеть преступников. Ариберт Хайм не только не был арестован до 1962 года, но и сумел скрыться, несмотря на возбужденное против него дело. Как бы то ни было, он оказался в пожизненной ссылке.

С 1960-х годов в прессе регулярно появлялись самые невероятные слухи о самом разыскиваемом в мире нацистском преступнике после Алоиза Бруннера, одного из архитекторов «Окончательного решения» (еврейского вопроса). Монстра видели в Уругвае, Чили, Швейцарии и Испании. В течение ряда лет Хайм был воплощением чистого зла: главный подозреваемый в трагедиях и катастрофах, который при этом оставался неуловимым… до 2012 года. В 2009 году New York Times и ZDF (Zweites Deutsches Fernsehen, второй по величине телеканал Германии) заявили, что нашли доказательства смерти Хайма: проживая в Каире, он принял ислам и умер от рака кишечника в 1992 году под именем Тарек Хусейн Фарид. Газета публикует в интернете документы, найденные в его тайном сундуке. Среди них – газетные вырезки, посвященные Мяснику из Маутхаузена и его травле, документы, касающиеся его медицинской карты, завещание и «объяснительное» письмо, которое снимает вину с семьи Хайма и… отвергает обвинения в антисемитизме! Действительно, в действиях доктора Тода было мало места для идеологии, поскольку он убил бы любого скальпелем, но это не оправдание!

Несмотря на многочисленные доказательства, Центр Симона Визенталя, занимающийся розыском бывших нацистских преступников, сохранял скептицизм, пока в 2012 году немецкое правосудие не постановило: Dr Tod ist tot – Доктор Смерть мертв.

Круглое лицо. Тонкие, поджатые губы – Август Хирт, профессор Хирт, мягко говоря, не очень популярен среди коллег на медицинском факультете Страсбурга, где практикует. И у них есть основания сердиться.

Хирт страдает паранойей и невероятно наблюдателен.

Ему везде мерещатся враги. Персональные и те, кто представляют опасность для страны.

Поэтому он шпионит, подглядывает и доносит.

Он терроризирует коллег.

Хирт был не только эсэсовцем, настоящим сторонником жесткой линии, прошедшим путь от самых низов до штурмбаннфюрера, но и убежденным расистом. Член «Аненербе»[20], он был также ключевой фигурой в RuSHA, организации, отвечавшей за контроль идеологической и расовой чистоты всех членов СС, и в частности за выдачу членам СС сертификатов расовой чистоты и разрешений на брак.

Он признан одним из ведущих специалистов по иприту – горчичному газу, который использовался во время Первой мировой войны. В то время его применение стало страшной неожиданностью для союзников. Даже противогазы не защищали людей от его воздействия.

Простое соприкосновение с кожей приводит к катастрофическим последствиям. В момент контакта пострадавший абсолютно ничего не чувствует. Затем, в течение нескольких часов, появляются покраснение и жжение. Через два-три дня появляются волдыри и кожа начинает шелушиться.

Между тем не Хирта попросили попытаться найти противоядие, которым был так одержим Гиммлер. Он был убежден: союзники начнут химическую войну, применят отравляющие газы, и это будет означать конец Третьего рейха.

Немецкие войска не были готовы к подобным атакам. Он доверился фюреру, но безрезультатно: Гитлер думал о наступлении на Востоке.

Гиммлер попросил Гравитца, начальника медицинской службы СС, дать ответы.

Гиммлеру рекомендовали не Хирта, а доктора Зоннтага. Он тоже являлся специалистом по боевым газам.

Зоннтаг проводил эксперименты в течение трех недель в лагере Заксенхаузен.

Ставшие подопытными кроликами люди перенесли чудовищные страдания.

Никаких результатов. Эксперимент провален. Гиммлеру посоветовали назначить на эту должность старика из Страсбурга – Августа Хирта.

После того как Эльзас-Лотарингию аннексировала Германия, знаменитый медицинский факультет Страсбурга полностью отдали нацистской медицине.

Для Хирта, жаждавшего признания, как и многие его коллеги, принявшие доктрину СС, наступил день славы. Он улыбался бы от уха до уха, если бы пуля времен Первой мировой войны не раздробила ему челюсть и не помешала улыбаться в полную силу. Во всяком случае, он знает, что скажет Гиммлеру. До войны он уже испытывал противоядие от иприта. На крысах.

Несколько капель иприта на спину животных вызывали смерть в течение 24–48 часов.

Перед отравлением Хирт попробовал в качестве профилактики обработать их витамином А. Подвергнутые данной обработке крысы оставались в живых в течение нескольких недель, и, что особенно важно, при вскрытии он заметил, что в печени грызунов высокая концентрация витамина А и низкое количество токсичного продукта.

На бумаге «научный» принцип прост: нужно лишь воспроизвести эксперименты на людях и провести вскрытие в случае их смерти.

У Хирта был покровитель, человек с большими полномочиями: Зиверс – директор-распорядитель «Аненербе».

Эта научная организация, несмотря на мессианскую миссию по поиску «местонахождения, духа и особенностей индогерманской расы и доведения результатов до людей в доступной форме», проявляла ярко выраженный интерес ко всему таинственному: Зиверс (которого он сам называл двойным агентом) не хотел, чтобы его имя было слишком прямо замешано в экспериментах.

Он знал Хирта, который еще в 1941 году прислал длинный отчет о Получении черепов еврейских большевистских комиссаров для научных исследований в Страсбургском университете.

Он был убежден: с помощью измерений, фотографий и других данных, полученных по голове и черепу человека, можно доказать связь с преступностью. Гиммлер был убежден в этом не меньше.

Таким образом, игра началась еще до встречи с рейхсфюрером 24 апреля 1942 года: Гиммлер ознакомился с гипотезами Хирта, и ему понравился такой экспериментатор.

Хирт ликовал.

Эксперименты проводились в лагере Нацвейлер-Штрутгоф с конца 1942 года.

Хирту было удобно, что лагерь всего в нескольких километрах от Страсбурга. Командовал там Йозеф Крамер. Здесь жители Страсбурга предавались загородному отдыху. Люди приезжали на эту маленькую гору, чтобы гулять летом и кататься на лыжах зимой. В двухстах метрах ниже расположился отель Le Struthof. Склоны были крутыми для заключенных, которым приходилось таскать огромные камни на тачках.

Анри Рассиет, оставшийся в живых, рассказал, какие испытания выпали на долю его и других заключенных:

Когда эсэсовцам хотелось развлечься по-настоящему, они сбрасывали несчастных с обрыва, до которого те с таким трудом добирались… только чтобы услышать крики и звук падающих в двадцати метрах внизу тел.

Крамера не нужно было убеждать. Недалекий и очень ограниченный в интеллектуальном плане, он характеризуется как настоящий садист.

Именно в Штрутгофе Крамер и его приспешники донимали так называемых заключенных «ночи и тумана», которые вели подпольную борьбу с нацистскими оккупантами.

Возможность оказать помощь протеже Гиммлера была для него своего рода признанием.

Так что Крамер с некоторым ликованием отбирал заключенных, которым предстояло стать подопытными.

Он выстроил их перед лазаретом, чтобы напоследок отозвать тех, кто казался слишком слабым. Крамер осторожен: «товар» должен понравиться Хирту.

После окончательного отбора капо отвели заключенных в комнату «дезинфекции».

Их погрузили в чаны, чтобы избавить от всех паразитов.

В чанах – крезол. Этот бактерицид, который можно встретить и сегодня, настолько силен, что его продают для дезинфекции фургонов по перевозке лошадей.

Укусы собак, раны, синяки – тела несчастных созданий истерзаны. Контакт с дезинфицирующим средством вызывает агонию.

Они кричат, хотят вырваться, их бьют снова и снова.

Крамер шутил со своими эсэсовцами: «Эти господа не любят мыться».

Он приказал подольше оставаться в резервуарах и прежде всего просил замолчать: «Мы не можем работать в подобном шуме».

Затем заключенных отвели в лазарет, где их обильно накормили. Они были в недоумении. Еще большее изумление вызывало обещание освободить их от тяжелой работы и впредь хорошо кормить.

Самые сообразительные понимали: подобные блага не предвещают ничего хорошего.

Хирт прибыл рано утром. Из шестидесяти человек, представленных Крамером, оставил только около тридцати. Остальные вернулись в казармы.

Хирт обратился к отобранным мужчинам:

Хирт прекрасно знает о необратимых последствиях воздействия иприта на человека.

Он пытался успокоить заключенных, но никто не верил. Тем не менее, воспользовавшись ситуацией, он повысил голос и показал, что у него есть связи, предложил вызваться добровольцами в обмен на обещание поговорить с рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером насчет их освобождения. Никто не поднял руку.

Крамер сформировал две группы по пятнадцать человек.

Их развели по двум помещениям. Впервые у них было место для сна и хорошее питание.

До этого заключенные ежедневно подвергались укусам собак, избиениям эсэсовцев и питались невнятными супами из картофельных очисток. Они знали: особое обращение – знак, что что-то случится. И ожидали худшего. Это и произошло две недели спустя.

Хирт и его помощник вернулись в лагерь. Заключенные по одному подходили, обнаженные, называли себя и протягивали руку, на которую капали иприт.

Одна-единственная капля. Капля смерти.

О чем могли думать эти люди, которых всего несколько дней назад так «баловали»? Они только-только начинали обретать если не свободу, то хотя бы немного сил в своих истощенных и избитых телах.

Зная о жестокости палача, могли ли они после бесконечного ожидания представить, что их отобрали, только чтобы нанести на руку каплю безвредного препарата?

Фердинанд Холл, лагерный медбрат, держал руки подопытных. Он давал показания в Нюрнберге.

Люди отбивались. Кричали. Им только что капнули на руку иприт.

Им приказали стоять в течение часа с вытянутыми руками.

Следующие несколько часов ничего не происходило. Я могу только представить мучения пленных. Они знают, что им предстоит страдать. Они чувствуют. Капля неизвестного средства на руке. Они ожидают худшего. Не может быть, чтобы все ограничилось проверкой на коже. И все же ничего не происходило. Никаких симптомов. Никакой боли. Даже покалывания. Мышцы начинают расслабляться, надежда возвращается. Тем временем яд продолжал оказывать на организм этих несчастных людей свое губительное действие.

Хирт знал, сколько времени проходит от контакта с ипритом до появления первых симптомов: шесть часов.

Так что вернулся вечером с фотографом, который сопровождал его на протяжении всего эксперимента, чтобы увековечить страдания, а иногда и смерть. Этим Хирт намерен доказать научному миру, что он прав: он нашел противоядие.

Палач уже видит себя спасителем сотен тысяч немцев в случае химической атаки. Будучи параноиком, однако, он собственноручно собирает пленки. Никому не доверяет. В лазарете через шесть часов после попадания капли иприта проявляются первые симптомы.

На руках ожоги. Подопытные понимают: это только начало.

Хирт работает на всех фронтах: наносит мази и кремы, вводит лекарства, делает внутривенные инъекции, испытывает свои препараты.

Конечно, он не забывает, что для научной безупречности необходимо оставить одну группу без лечения. Всю ночь заключенные страдают, кричат, умоляют. На следующий день у некоторых ожоги расходятся по всему телу.

Иприт продолжал свою работу. Хирт – свою. Сотни фотографий запечатлели на пленке неумолимый прогресс яда.

За несколько дней мужчины становятся неузнаваемыми. Раны деформируют их тела. Повсюду. Начиная с рук и кистей.

Фердинанд Холл вспоминает:

На шестой день – первое освобождение, первая смерть.

Уже на следующий день Хирт захотел провести вскрытие, желая узнать, какие органы пострадали, а какие удалось защитить с помощью лечения.

Он поручил перенести тело двум польским санитарам и поговорил с ассистентом. Они говорили по-немецки, не подозревая, что поляки его понимают.

На следующий день об этом знал весь Штрутгоф. Хирт не был ни хирургом, ни судебным медиком.

Ему понадобился помощник для проведения вскрытия.

Им стал Богаерт, бельгийский хирург, которого также задержали.

Каждый извлеченный орган помещался в банку.

Каждая банка была доставлена в Институт патологической гигиены «Аненербе».

То, что оставалось от трупа, сжигалось в крематории.

Тем временем фотограф продолжал свою грязную работу. Хирт доверил пленки молодому французу Шарлю Шмидту, работавшему с ним в Страсбургском университете.

Возмущенный тем, что он обнаружил, молодой человек рассказал все французским коллегам. Хирт узнал и стал угрожать.

Шли дни. Заключенные уже не могли стоять на ногах.

Двое ослепли.

Восемь умерли.

Хирт начал следующую серию испытаний. На этот раз отобрали сто двадцать русских и польских подопытных кроликов, сорок из них умерли.

Оставшиеся в живых были отправлены в неизвестном направлении. Ни один не был впоследствии найден.

Что касается погибших, всех препарировали.

Хирт попросил Шмидта сделать очень тонкие срезы удаленных органов.

Теперь он мог написать отчет, которого так ждал Гиммлер.

Это работа всей его жизни.

Он писал его с научной дотошностью, которая только усиливала восхищение неосведомленного читателя.

Все подробно описано.

Лечение умеренно тяжелого случая.

Роль витаминов.

Повязки.

Таблетки.

Он даже проявляет сочувствие. Ну, относительное… когда он пишет:

Он даже выступает в роли психиатра: предлагает в серьезных случаях практиковать «энергичную систематическую психотерапию»… даже психотерапия должна быть основательной…

И добавил:

Гиммлер был впечатлен качеством доклада, тем более Гитлер теперь был убежден в необходимости подготовки к химической войне… что стало результатом отравления русскими спецслужбами. Неконтролируемый психоз охватил ряды немецкой армии.

Таким образом, Хирт стал одной из ведущих фигур в медицине Третьего рейха.

Карл Брандт, личный врач Гитлера, специально назначенный фюрером, встретился с ним в Страсбурге.

О чем они говорили? История не знает, поскольку рекомендации Хирта не были реализованы на практике. Через несколько месяцев после этой встречи союзники освободили Страсбург. Хирт бежал до их прихода, в самый последний момент. Доктор затаился в Шварцвальде, недалеко от Тюбингена. Он покончил жизнь самоубийством в июне 1945 года, оставив после себя, помимо ужаса воспоминаний, жуткую и печально известную коллекцию…

Хирт был не только специалистом по отравляющим газам, его интересовали также анатомия и антропология «рас».

Он мечтал создать собственный Музей человека – музей, где посетители могли бы наблюдать не анатомические различия между современным человеком и его далекими предками, а особенности «недолюдей».

Война предоставила ему возможность воплотить мечту в жизнь.

Убедить Гиммлера? Лишь формальность.

В письме к любимому посреднику Зиверсу он объяснял:

Стиль – холодно-описательный и точный, по крайней мере по нацистским стандартам.

Гиммлер с энтузиазмом отнесся к этому проекту и дал добро. Однако даже в военное время, да еще в Третьем рейхе, администрация не всегда так оперативна, как нейроны мучителей, и потребовалось несколько напоминаний, прежде чем Хирт смог наконец начать собирать коллекцию.

Вряд ли у кого-то были хоть малейшие сомнения по поводу этого ужасного проекта. Надо сказать, что Хирт пользовался уважением. Он разработал микроскоп, в котором для наблюдения за живыми тканями использовалась флуоресценция.

Наиболее практичным для него было то, что жертв убивали в Натсвиллере. Они поступали «свежими» на страсбургский факультет, где тела можно было подготовить на месте.

Лучшие образцы Хирт получал из Освенцима. К 15 июня 1943 года отбор был завершен.

Зиверс писал, что они обработали 150 человек, в том числе 79 евреев, 2 поляков, 4 азиатов и 30 еврейских женщин.

В итоге 86 заключенных перевели из Освенцима в Натсвиллер.

Там их ждал зловещий комендант лагеря Йозеф Крамер. Хирт передал ему бутылку в четверть литра с солями цианида.

Первая «партия» состояла из пятнадцати женщин. Однажды вечером в августе 1943 года их отвели в газовую камеру Штрутгофа.

Крамер описал сцену:

В двух или трех эпизодах Крамер казнил таким образом десятки заключенных.

На Нюрнбергском процессе он признался:

Трупы поступили еще теплыми в Анатомический институт в Страсбурге.

Их принял французский гражданин Анри Анрипьер, который после ареста в Компьене работал препаратором в лаборатории Хирта. Его показания на Нюрнбергском процессе пролили свет на коллекцию Хирта.

В июле 1943 года, за несколько дней до казни заключенных, ему приказали подготовить чаны для хранения трупов.

Он добавил синтетический спирт температурой 55 градусов.

Первая колонна прибыла в семь часов утра. Это были женские трупы.

Анрипьер сообщает:

Несколько колонн следовали одна за другой. Все были полны трупов, в том же состоянии, что и первые.

Хирт предупредил Анрипьера: «Если не будешь держать язык за зубами, ты тоже умрешь». Помещенные в чаны трупы оставались там в течение года, и никому не разрешалось прикасаться к ним.

5 сентября 1944 года, в свете наступления союзников, Зиверс отправил телеграмму Карлу Брандту. Он просил распоряжений, опасаясь, что тела могут попасть в чужие руки:

Чтобы спасти коллекцию, Зиверс придумал следующее: если союзники найдут тела в чанах, можно будет сказать, что это человеческие останки, которые французы бросили там, когда спешно покидали факультет.

Наконец, Анрипьеру и его коллегам приказали разрезать 86 тел и сжечь их в страсбургском крематории.

Из-за нехватки времени и сил не все превратились в пепел. Некоторые остались на дне чанов. Вместе с останками тех, кто был частично расчленен. Когда союзники обнаружили ужасы анатомической лаборатории, они сфотографировали трупы и чаны. Фотографам помогал препаратор. Трупы опознали. Без Анрипьера у них не было бы ни истории, ни имен: сегодня на еврейском кладбище Кроненбурга прохожие могут отдать дань уважения или просто поприветствовать память этих мужчин и женщин, от Акуни до Воллински, убитых во имя «нацистской науки».

Когда я узнал, что Хирт был вынужден бежать из Страсбурга, оставив трупы из своей коллекции, в голову пришли десятки вопросов. Сохранились ли чаны, в которых они содержались? Головы, руки, ноги? Сохранились ли где-нибудь эти части людей? Были ли уничтожены? Когда? Почему? Кем?

Нужно выяснить. Кого я могу спросить? В Страсбурге никого не знаю.

Декан факультета – первый, кому я напишу. Уверен, он ответит.

Действительно, его письмо пришло очень быстро. Он посоветовал связаться с руководителем Института анатомии профессором Жаном-Люком Каном. Однако предупредил, что «это деликатная тема».

Деликатная? Учитывая ужас событий, этот термин кажется несколько слабым, но верно то, что время, а наша эпоха в особенности, любит сбавлять тон.

И хотя я вполне могу представить, что оккупационное прошлое факультета – не первое, что выходит на передний план, когда им руководишь, я чувствую, здесь есть кое-что еще. Моя интуиция вскоре подтвердилась.

Еще до того, как я позвонил, профессор Кан, которому декан сообщил о моих запросах, прислал электронное письмо с предложением связаться с другим профессором, историком факультета.

Со своей стороны, я взял на себя инициативу связаться с другим врачом, который десятилетиями боролся за существование мемориальной доски в память о Менахеме Таффеле, одной из жертв Хирта, опознанной по номеру, вытатуированному на руке.

Вот что он мне написал:

Значит, до сих пор существуют части тел и органы этих несчастных людей, которые Хирт хотел выставить в музее «вымерших рас»!

Как такое возможно? Почему никто не попытался передать останки родственникам?

Почему они не были захоронены по официальной церемонии, рядом со стелой в память о случившемся?

Вопросов становилось все больше и больше.

И я получил ответ. Он пришел от доктора Узи Бонштейна. Этот врач приехал во Францию в конце 1960-х годов. Увлеченный анатом, он вскоре стал ассистентом в Страсбургском институте.

Он рассказал, что однажды один из тогдашних врачей повел его на экскурсию по институту. Потом остановился перед шкафом, открыл дверцы и попросил Узи посмотреть. Перед глазами молодого врача предстали банки.

В каждой – рука, рот, нос… и этикетка: Juden готическими буквами. Шрифт не оставляет сомнений в происхождении и датировке этих этикеток.

Потрясенный увиденным, Узи похоронил эти изображения глубоко в памяти, перед этим поведав о них жене.

Спустя сорок лет, давно покинув Страсбург… Узи вспомнил. Своеобразная реминисценция и призыв: он должен разобраться с этими банками и рассказать о них.

Мужчина звонит на медицинский факультет и просит записать его на прием к профессору Кану. Он хочет увидеть.

«Что увидеть? – спросил заведующий кафедрой. – Там ничего нет!»

Человек был формален и немного снисходителен: нет ни чашек нацистского периода, ни баночек, ни этикеток. Естественно, Узи Бонштейна пригласили убедиться в этом лично.

Профессора Сирка, врача, который когда-то открыл ему дверцы шкафа, попросили сопровождать гостя во время визита.

Узи ничего не увидел.

Ему дали полный доступ.

Он находит шкаф. Пусто.

«Вот видите», – говорит профессор Кан. Он обращается к профессору Сирку: «Вы можете поклясться своей честью, что никогда не открывали шкаф с человеческими останками в банках в присутствии доктора Бонштейна?»

«Клянусь честью».

Дело закрыто.

Узи Бонштейн мечтал об этом моменте.

Он пытался убедить себя, поверить, но не мог не сомневаться. В ходе разговора жена подтвердила, что он действительно рассказал ей тогда о банках.

Я решил поехать в Страсбург, попросил о встрече с профессором Каном, и мне удалось попасть на специальную экскурсию по институту, которая открыта для общественности только раз в году.

Профессор Кан попросил меня встретиться с ним в его кабинете в Институте анатомии.

Роскошная лестница только что перекрашена. Здесь тоже все помещения поражают великолепием.

Между тем мне как-то не по себе… Почему именно этот карминно-красный цвет с черными линиями?

Беспокойство проходит, когда я убеждаю себя, что это глупая ассоциация.

Просто немыслимо, чтобы тот, кто выбрал эти цвета здесь, где происходили столь чудовищные события, думал о флаге Третьего рейха и нарукавных повязках, которые носили приезжавшие к Хирту врачи СС.

Профессор Кан начинает экскурсию… Я не могу не сказать о том, как мне неловко, и, как это часто бывает, пытаюсь разрядить обстановку шутками.

Попытка оказалась бесплодной, так как вместо улыбки профессор, похоже, вдруг осознал всю нелепость такого выбора цветов, предложенного дизайнером интерьера.

«Вы правы, но я никогда об этом не думал», – говорит он, с явным беспокойством глядя на красивую лестницу.

Он упоминает об этом несколько раз за время визита… Я немного злюсь на себя, так как понимаю, что теперь он будет думать об этом каждый раз, поднимаясь по лестнице.

Институт анатомии состоит из музея, открытого для посетителей только в Дни наследия, учебных классов и подвальных помещений, где находятся чаны, в которых до сих пор хранятся тела, подаренные науке. В них Хирт раньше хранил тела, которые должны были пополнить его коллекцию.

Все витрины и шкафы открыты для меня.

Здесь невероятные экспонаты, восхищающие меня как врача. Эти конечности, черепа, части грудной клетки, кости таза – все это сокровища, даже банки с тем, что в фетальной медицине называют монстрами.

Безмозглые, безглазые зародыши, сиамские близнецы с двумя головами и одним телом.

Банки, которые не показывают обычным людям. Оно и понятно.

Тем временем мой гид объясняет: «Все эти анатомические экспонаты были датированы и каталогизированы. Из всех анатомических объектов, хранящихся в музее, 99 % получены до 1918 года. Хотя коллекция продолжает постоянно пополняться, в ней нет ничего, относящегося к нацистскому периоду».

Неужели Хирт с коллегами в течение трех лет, проведенных в институте, не добавляли свои экспонаты к коллекции? Профессор Кан говорит, что он в это не верит, ведь у них были другие заботы.

Затем проводит меня в амфитеатр. Я вздрагиваю: вероятно, это тот самый амфитеатр, где профессор Хирт проводил занятия по анатомии. Сегодня он полон студентов, которые не знают истории этого места.

Профессор сожалеет и откровенно сообщает: если несколько лет назад он еще проводил настоящий урок истории, рассказывая о Хирте студентам на первом занятии по анатомии, то теперь давление стало настолько большим, учебная нагрузка настолько сложная, что он не чувствует себя достаточно смелым, чтобы перегружать новичков повествованием об ужасах, происходивших в подвале.

Мы спускаемся туда на лифте. Это старая кабина, длинная, чтобы влезала каталка. Мы заняли места, она достаточно длинная, что можно даже лечь. Клаустрофобам и особо чувствительным просьба воздержаться: именно в ней перевозятся тела, пожертвованные науке, которые потом будут использоваться в обучающих целях. Именно через этот лифт, должно быть, прошли 86 замученных людей по прибытии из Штрутгофа. Именно этот лифт использовал Хирт, чтобы незаметно добраться до чанов.

Даже профессор Кан, который до этого момента вел себя довольно приветливо и непринужденно, стал более серьезным, когда открыл двери, ведущие в два тесных зала.

Сегодня прекрасный день. Свет проникает через небольшие окна и освещает большие изразцовые чаны, похожие на внушительные морозильные камеры, открывающиеся сверху.

Вот оно, то самое место.

Именно здесь союзники нашли трупы, невероятный клубок тел, конечностей… все то, что эсэсовцы не успели сжечь перед поспешным отъездом. Если здесь и были тела, то точно не было ни одной из их 86 голов.

Я вдруг переношусь в 1943 год, представляю тела депортированных, погруженные в ванну со спиртом. Передо мной в чанах также тела. Они предназначались для обучения. Ванна с жидкостью, покрывало, торчащая нога…

Воздух давит тяжестью. Мы покидаем это место, где царит смерть.

После этого спуска в ад, вернувшись в его кабинет, я спрашиваю, что стало с телами и конечностями, найденными в этих чанах. Где тот шкаф, о котором говорил доктор Бонштейн?

«Там ничего не осталось», – клянется он.

Он очень хорошо помнит доктора Бонштейна, его визит и их разговор.

«Но дело даже не в том, что ничего не осталось: зачем нам вообще хранить или прятать такие ужасные вещи, которые только навевают воспоминания о болезненном прошлом?»

Он рассказал, что согласно отчету врачей о вскрытии после освобождения все тела, конечности – все, что нашли в институте, – захоронили на еврейском участке Кроненбургского кладбища, о чем свидетельствует мемориальная доска внизу здания, которая, как я не могу не заметить, датируется только 2005 годом.

Профессор Кан не может поклясться в этом, поскольку его там не было, но все предшественники уверяли, что в институте не осталось никаких следов злодеяний Хирта. От ужаса, от позора не осталось ничего, кроме памяти о жертвах этих подлых деяний.

Ах да! Еще эта красно-черная лестница.

Красивый, элегантный, с хорошим парфюмом. Любитель классической музыки, он не из тех, кто выхватывает пистолет при слове «культура». Легко представить, как он стоит в одиночестве перед зеркалом, насвистывая Вагнера в утренних сумерках, а затем выходит из комнаты чисто выбритый, с едва заметным запахом одеколона. Его манера поведения всегда безупречна, а ведет он себя с достоинством, граничащим с надменностью: одним словом, идеальный зять Третьего рейха в мундире и начищенных сапогах. Ах, его сапоги! Ничто так не раздражает его, как грязные пятна на них, но он дальновиден: рядом всегда найдется другая пара, которую носит подручный.

К счастью, на платформе Юденрампе нет ни земли, ни грязи.

Немного пыльно, но мысли Менгеле заняты другим.

Как это часто бывает, пришлось сосредоточиться на прибытии колонны.

Сотни одуревших от голода и жажды, перепуганных заключенных высыпали на платформу. Среди них, несомненно, когда-нибудь окажется и один из моих дедов.

Красивый доктор был еще и хорошим охотником. Йозеф Менгеле, Беппо[22], как его называли близкие, внимательно наблюдал за теми, кого считал «недолюдьми». И с каждой новой колонной они только подтверждали то, в чем мужчина был уверен: все передается по наследству. Все, чем мы являемся, несут в себе наши гены (ДНК еще не открыта). Ничто не может повлиять на нашу личность, психику, поскольку все задается с рождения. Так зачем терзать себя сожалениями или сомнениями по поводу евреев, у которых в любом случае нет будущего в том человечестве, которого он желает?

Всемогущий на пыльном железнодорожном пути со стрелкой, этот Ангел смерти указует – бросив быстрый взгляд, бьет хлыстом, с которым никогда не расстается. Links, rechts, links, rechts, «налево», «направо» – выжившие подробно описывали этого доктора, кажущегося таким элегантным, таким неуместным в пустынной обстановке Освенцима, с телосложением голливудского актера, как у Кларка Гейбла, который и правда не был похож на убийцу[23].

По одну сторону ждали дрожащие старики, больные и дети, по другую – те, кто мог работать и помогать Германии в ее военной экономике. Все смотрели друг на друга, обмениваясь прощальными словами. Когда кто-то осмеливался просить, умолять о помиловании, Менгеле, в зависимости от настроения, либо злорадствовал, либо впадал в ярость. Счастливчики отделывались поркой, остальным доставалась пуля из револьвера. Однажды вся колонна была отправлена в газовую камеру в качестве коллективного наказания за то, что мать пыталась укусить эсэсовца, который хотел разделить ее и дочерей.

После формирования шеренги те, кто шел слева, отправлялись в газовые камеры, те, кто справа, – в блоки и ад.

В Освенциме имя доктора связывалось с сортировкой, знаменитыми вспышками ярости, а также с «исследованиями». В книге La Nuit («Ночь»)[24] Эли Визель вспоминает о своей встрече с ужасным доктором:

Так что же насчет Йозефа Менгеле, какой выбор он сделал в своей жизни, что в итоге стал порождением кошмара?

Ни наследственность, ни ранние годы не предопределили его превращения в монстра, в «обманчивый фасад крематория», как выразился один из выживших. Йозеф Менгеле родился в богатой семье в небольшом городке Гюнцбург и изучал философию. Очарованный Гитлером на одной из встреч, он, как и многие, поддался соблазну национал-социализма, позабыв про карьеру философа, и обратил устремления к медицине. Он был полон решимости помочь спасти арийскую расу, новую избранную расу, поскольку ее превосходство записано в ее генах.

Он не знал, как это сделать, но один человек помог ему лучше понять роль, которую Менгеле представлял для себя. В Институте биологии наследственности и расовой гигиены он стал ассистентом всемирно известного немецкого евгеника, профессора Отмара фон Фершуэра. В 1937 году он говорил о «практической социальной гигиене, направленной на ограничение размножения наследственно больных и малоценных людей».

Фон Фершуэр, тщательно уничтоживший после войны всю переписку с Менгеле, клялся, что ничего не знал о происходившем в Освенциме. Между тем именно он обеспечил Менгеле не только разрешением Гиммлера на проведение исследований, но и финансовой поддержкой со стороны Немецкого исследовательского фонда (Deutsche Forschungsgemeinschaft). В Освенциме заключенные, отвечавшие за почту, утверждали: отчеты, предназначенные для Института расовой биологии в Берлине, которым руководил Фершуэр, отправлялись регулярно. Мастер мог отречься от ученика, но передал ему свою страсть к близнецам.

С точки зрения науки того времени близнецы представлялись идеальной моделью для доказательства всемогущества наследственности. Что может быть лучше, чем генетически идентичные (по крайней мере, в случае однояйцевых) люди с одинаковыми физическими и психологическими характеристиками?

Более того, с демографической точки зрения, если бы Менгеле удалось найти «секрет» близнецов, Германия могла бы добиться доминации во всем мире в два раза быстрее! Благодаря ранению, полученному на Восточном фронте, а также вмешательству друзей Менгеле прибыл в Освенцим в мае 1943 года с Железным крестом и безумной мечтой разгадать тайну близнецов. Но чтобы осуществить ее, пришлось столкнуться с реальностью: сначала в качестве ассистента доктора Кляйна, а затем главного врача. Основной задачей Менгеле была сортировка вновь прибывших заключенных. Он выполнял свою работу, «как охотничья собака», по словам одного из выживших, выслеживая всех до единого, обреченных на скорую смерть. Днем и ночью его можно было видеть на платформе – омерзительный профессионализм. К чему такая самоотверженность? Повседневная жизнь не всегда интересна, но иногда доктор радуется, когда приезжает семья карликов (еще одно отвратительное увлечение) или близнецов, которым в дополнение к номеру и звезде полагается новая нашивка – ZW, сокращение от Zwilling, что в переводе с немецкого означает «близнец». Этот симпатичный доктор в душе настоящий коллекционер.

Однажды он увидел, как из колонны спускается горбатый мужчина с сыном, у которого была искалечена нога. Ему пришло в голову отправить их скелеты в Берлинский антропологический музей: он их расстрелял, сварил в двух бочках, упаковал и отправил.

После сортировки те, кто перешел Юденрампе, все еще боялись Ангела смерти. Угроза затаилась в лазарете. Врач продолжал выполнять инструкции: не допускать переизбытка заключенных в лагере. Важно также не допустить, чтобы больные перегружали лазарет. Какой смысл лечить того, кого в конце концов убьют газом? Поэтому Менгеле проводил сортировку прямо у постели больных.

Когда он входил, возникала паника. Все знали: один жест руки, большой палец, указывающий влево или вправо, – это смерть. Садишься, выпрямив спину, всем, что попадется под руку, пытаешься добиться румянца на щеках и так изо всех сил стараешься продержаться пару минут, пока решается твоя судьба…

Некоторые вспоминают его запах, аромат одеколона, одержимость чистотой, моменты отстраненности («Он говорил с дьяволом») и жестокость. Он снова выстраивает шеренги: левая, правая… все знают: левая – прямой билет в газовую камеру… Но Менгеле – игрок… поэтому иногда по завершении сортировки, когда все, кого поставили в левую шеренгу, понимают, что пришел конец, он решает, что на этот раз… это будет правая! Настоящий тиран, он позволяет себе все, однако не терпит ничего, постоянно упрекая других врачей (как правило, тоже заключенных) в неэффективности. Один из них рассказывал, что, видя длинные очереди заключенных, Менгеле приходил в ярость и брал шприц, чтобы показать членам СДГ или заключенным, отвечавшим за введение фенола, как это сделать быстрее. Не говоря ни слова, делал укол, быстрый, словно ужалившая пчела.

Среди приговоренных были беременные женщины. К моменту прибытия они уже были отравлены газом: два еврея уничтожены за один раз, какая находка!

Что касается тех, кто обнаружил беременность в лагере, было два варианта. Два «шанса», согласно правилу, установленному Менгеле.

Первый обрекал их: ребенок рождался живым. Обоих отравляли газом.

Второй спасал… мать: ребенок рождался мертвым.

Заключенные быстро поняли, что для спасения матери нужно пожертвовать малышом.

Как только у беременной женщины начинались схватки, ее прятали и принимали роды под охраной других заключенных. Новорожденного сразу же убивали. Мать щадили.

Заключенные, участвовавшие в этом страшном действии, часто свидетельствовали, что так и не смогли после этого оправиться. Что касается врача, не считая властных истерик, он, казалось, наслаждался работой, преуспевал и проявлял рвение, как, например, когда всячески старался избежать случаев тифа в лагере.

Насколько некомпетентным он был бы в глазах Гиммлера, если бы эпидемия начала косить бесплатную рабочую силу? Он знал: болезнь сеет хаос и вызывает особое беспокойство у СС.

Дюжина женщин прибыла в каменоломню с одинаковыми симптомами. Оказалось, скарлатина. Менгеле узнал об этом.

Следующей ночью 1500 женщин, которые могли заразиться, казнили. Болезнь была уничтожена на корню.

Радикальный способ остановить начало эпидемии! Мысли Менгеле между тем были заняты другим: он вел бешеный, срочный поиск, чувствуя, что Третий рейх не продержится тысячи лет, несмотря ни на что.

Что происходит с близнецами? После отбора их отправляют в специальное отделение, где доктор «выращивает» подопечных – карликов, близнецов, людей со всевозможными пороками развития. Им назначают специальную диету, улучшенное питание и право сохранять волосы… пока не начнутся «эксперименты». Две сестры, одни из немногих выживших, кто попал в руки врача, рассказывают, что происходило в блоке:

Обе женщины утверждают, что Менгеле настаивал большинство процедур проводить собственноручно, скрупулезно, маниакально, желая, чтобы все было «чисто, чисто, чисто», несмотря на ненормальное количество крови, взятой у близнецов, чтобы удовлетворить аппетит к знаниям этого Носферату в белом халате. Они помнят, что к концу были настолько обескровлены, что анализ крови уже не давал никаких результатов.

Цыгане, близнецы, карлики… все записано, зарисовано, подшито, сдано в архив, но безрезультатно: красавец доктор – не исследователь. Он ничего не нашел. Тайна близнецов по-прежнему ускользала.

Пришлось идти дальше.

То, что он не смог найти, наблюдая за несчастными подопытными кроликами, он мог бы обнаружить, проанализировав их органы.

А для этого необходимо вскрытие, препарирование и, следовательно… убийство.

Менгеле не мог самостоятельно проводить вскрытия: он поручил это заключенному, доктору Миклошу Нишли, который, помимо многих других ужасов, рассказывает:

Менгеле часами просиживал в секционной. Он искал и искал, не переставая придумывать, как накормить бактерии свежей человеческой плотью или проследить, что именно происходит в двух телах близнецов, умирающих одновременно. Доктор Нишли, получающий трупы близнецов попарно, сначала был поражен: здесь происходит нечто уникальное в истории мировой медицины – два брата-близнеца умирают одновременно.

Но потом его осенило: однажды на носилках, накрытых простыней, привезли двух двухлетних мальчиков. Во время вскрытия врач заметил в сердцах детей дырки. Он все понял. Менгеле собственной рукой ввел в сердца близнецов хлороформ.

Я не могу представить человека со шприцем в руке, который втыкает иглу в грудь наблюдающего за ним двухлетнего ребенка.

К сожалению, близнецы – не единственные объекты исследования доктора. Среди них были, напомню, и карлики. Для Менгеле было очевидно, что нарушения роста могут быть лишь отражением наследственных генетических аномалий, носителями которых являются представители низших рас.

Подобно близнецам, карликов холили и лелеяли, насколько это возможно в концлагере. Хорошая кровать, хорошая еда. Барак № 14 в мужском лагере. Им оставляли волосы. Среди них была семья Овиц, талантливая музыкальная семья с семью карликами. Менгеле взял у них образцы костного мозга, крови, зубов, плоти и волос, попросил обнажиться во время визита высокопоставленных лиц и исполнить для него свои любимые мелодии. Чудесным образом им удалось выжить.

Его интересовало и другое заболевание, развивающееся в условиях антисанитарии: нома, или «водяной рак». Нома – это страшная болезнь, которая обезображивает детей и подростков за считаные недели. Лицо разъедает дыра. Кожа, мышцы, губы, челюсти… болезнь постепенно сгрызает все, пока человек не умрет. В Освенциме от этой напасти больше всего пострадали цыгане. По убеждению Менгеле, в той или иной степени от нее страдали все цыгане.

Цвет глаз интригует его самого. Почему голубые глаза, арийские, встречаются так редко? Он отобрал около тридцати детей со светлыми волосами и карими глазами и ввел им метиленовую синь, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет… Результаты, считай, доказательства, были отправлены в Берлин, в Институт расовой биологии Фершуэра. Один из ассистентов доктора вспоминает: ему приказали удалить глаза восьми маленьким цыганам с гетерохроматическими глазами и отправить в банках в Берлинский институт. Поскольку один из них выжил после процедуры, он избежал калечения, пока Менгеле не заметил это и не закричал на помощника: «Ты дал мне только семь пар глаз, двух не хватает, их нужно отправить сегодня же!»

Охотник остался ни с чем. Все досье, кипы отчетов, баночки и образцы хранятся в комнате в Биркенау, доступ в которую категорически запрещен. Они предназначались для науки, для большой диссертации, которую Менгеле собирался защитить, когда что-то найдет, но не нашел ничего. Когда советские войска освободили лагерь, они тоже ничего не нашли. Мавзолей оказался пуст: большая часть документов находилась в Берлинском институте, который вскоре избавился от компрометирующих архивов. Менгеле тоже исчез: охотник ушел, заметая следы.

Санта-Роза, штат Рио-Гранде-ду-Сул. Если вы, подобно мне, являетесь футбольным болельщиком, то наверняка слышали это название: именно в этом городе на границе с Бразилией родился Клаудио Таффарел, легендарный вратарь, который привел Бразилию к незабываемой победе на чемпионате мира 1994 года. Здесь же долгие годы скрывался Йозеф Менгеле.

Расположенный на границе между Парагваем и Аргентиной, этот регион погребен под джунглями амазонской сельвы, густыми, буйными, укрывающими все пышным зеленым покрывалом: и торговлю наркотиками, и тайны преступников, находящихся в бегах, а заодно и различные виды насекомых и свирепых животных, как невероятных, так и отталкивающих своим видом. Диковины данного региона включают и вполне человеческое чудовище – Йозефа Менгеле. Рио-Гранде-ду-Сул стал последним пристанищем доктора из Освенцима. Будучи тихой гаванью для всех преступников, он стал потерянным раем и для Менгеле, поскольку здесь проживала многочисленная немецкая община, а также – и это может быть не совсем случайным, к чему я еще вернусь, – самая большая в мире концентрация близнецов.

Прежде чем попасть в этот райский сад, Менгеле избежал ада и заключил не одну сделку с дьяволом. За несколько дней до того, как в январе 1945 года Красная армия освободила лагерь Освенцим, доктор бежал, оставив после себя совсем немного документов, но при этом почти восемьсот подопытных кроликов, на которых начал опыты, так и не успев закончить, – к сожалению, до весны из них дожили лишь восемьдесят. Их палачу удалось без особых проблем добраться до родной Баварии. По иронии судьбы, когда в Нюрнберге начался суд над нацистскими врачами, Ангел смерти спокойно жил с женой и ребенком в шале в ста километрах от города, что сегодня составляет не более двух часов езды. Семья Менгеле, обладающая определенным влиянием в регионе, имеет хорошую репутацию, и все с нетерпением ждали возвращения к нормальной жизни. Ужасы проводимых экспериментов пока не стали народным достоянием, поэтому никому и в голову не приходило беспокоить доктора. Более того, жизнь Менгеле отличают две особенности: увлечение близнецами и необъяснимое везение. Этому мерзавцу просто невероятно везло раз за разом, отчего запросто можно прийти в отчаяние или хотя бы призадуматься. У всех эсэсовцев на руке вытатуирована группа крови, по которой их можно опознать, в то время как Менгеле не имеет никаких отличительных знаков и не несет на себе клейма прошлого. Хотите еще пример? В то время как Бюро по военным преступлениям поручили изучить дело Менгеле, расследование было приостановлено в свете ареста Отмара фон Фершуэра, одного из его учителей, который в то время считался целью важнее, чем ученик. Сегодня мы знаем: эксперименты Менгеле были гораздо более преступными, чем причуды Фершуэра. Сама того не подозревая, система правосудия променяла синицу в руке на журавля в небе. Причем это случилось не в последний раз: в любой критической ситуации Беппо в последний момент, по неправдоподобному стечению обстоятельств, спасается бегством. Мало того что сразу после войны ему удалось избежать Нюрнбергского процесса, так еще и в 1960-е годы ситуация повторилась: когда израильские спецслужбы были готовы его арестовать, выяснилось, что Менгеле уехал на несколько дней раньше. Этот монстр был настоящим везунчиком.

Между тем иногда в его облике проскакивала тень раскаяния или страха быть обнаруженным, как, например, когда он навещает пару друзей, чей сокурсник, Альберт Мюллер, был его товарищем. Сцена, пересказанная Джеральдом Астором, главным биографом Менгеле[25], происходит в Донауворте, Бавария, в разгар судебного процесса, в восьмидесяти километрах от Нюрнберга. Фрау Мюллер встала, чтобы открыть дверь:

Не знаю, обманулся ли его товарищ, как и совесть Менгеле (что вообще он считал плохим?), но кажется невероятным, что один из главных олицетворений нацизма мог вот так спокойно перемещаться, совершенно не переживая, по региону, в котором в это время проходил судебный процесс! К счастью, по мере того как хаос войны затихал, доктору становилось все труднее жить в Германии безнаказанно. Наконец, в 1949 году он был вынужден отправиться в изгнание. Для копьеносца «арийской расы» это, несомненно, стало трагедией, однако горевал он недолго.

Пробыв какое-то время в Риме, благодаря помощи Алоиса Худала, настоятеля немецкой церкви в Ватикане, 20 июня 1949 года новоиспеченный Гельмут Грегор прибыл в Буэнос-Айрес после неспешного путешествия на борту парохода «Норт Кинг». Среднего роста, с круглым лицом и глубоко посаженными тревожными глазами и странной линией челюсти, он был как две капли воды похож на Менгеле. Не дело таможенника устанавливать подобные связи, особенно в Аргентине времен Перона. Режим генерала демонстрировал фасад нейтралитета, но никогда не испытывал проблем с приемом столичных и бывших нацистских «сановников». Менгеле был далеко не единичным случаем. К моменту его приезда в городе уже находились известные беженцы: от Эдварда Рошмана, «рижского мясника», до Эриха Прибке, ответственного за массовое убийство в Ардеатинских пещерах. В общем, Гельмута Грегора ждала подходящая компания, которую через год пополнил Адольф Эйхман.

Средняя температура в июне в Буэнос-Айресе составляет всего 16 градусов, влажность терпимая (все туристические справочники скажут, что это лучшее время для посещения города), однако Гельмут Грегор был мокрым от пота. В порту, который, по моим представлениям, кишит чайками, жизнью, шумом и запахами, таможенники заинтересовались содержимым багажа человека, который в документах значится «техническим механиком»: портфель с записями и биологическими образцами, часть которых содержит человеческую кровь. Они, может, и стали задавать вопросы, однако Менгеле вряд ли мог их понять, так как двух слов по-испански связать не мог. Его будущее зависело от их решения: тот, кто в Освенциме получал удовольствие от тщательного отбора подопытных кроликов и тех, кого отправляли на смерть, теперь в кои-то веки оказался в положении жертвы. Таможенники внимательно смотрят и переглядываются. Паспорт 100.501, выданный Международным Красным Крестом, в порядке.

Вскоре эта жизнь приобретает светский оттенок. Прожив несколько месяцев в убогой гостинице, Грегор переезжает к Мальбранкам, богатой немецкой паре. Глава семейства возглавляет банк «Алеман Трансатлантико» и является получателем средств, переведенных нацистами в Аргентину во время войны. Через них Менгеле познакомился со всем нацистским бомондом, обосновавшимся в регионе. Несомненно, благодаря им Гельмуту Грегору удалось открыть свое дело по продаже развивающих игр для детей и при этом плести свою паутину, придумывая собственный мир, в котором он снова станет доктором Менгеле. Страсть не покинула его. Не забывал он и о семье в Германии, включая сына Рольфа, которого почти не знал. Будучи врачом до мозга костей, он, хотя и не мог вести практику, давал медицинские советы не только соседям, но и представителям высших эшелонов местной промышленности, включая фармацевтическую компанию Wonder, а возможно, и еще более высокопоставленным лицам. Рассказ журналиста Томаса Элоя Мартинеса о президенте Пероне поистине поразителен:

Память часто бывает обманчивой, и я поостерегусь принимать за чистую монету слова аргентинского правителя. Однако следует отметить: в 1954 году Менгеле получил соответствующие документы, позволявшие ему путешествовать, в частности, в Швейцарию, где встретился с сыном и соблазнил жену брата, который недавно скончался. Этот случай не просто демонстрирует, что в личной жизни Менгеле был не менее отвратителен, чем в публичной: он имеет более широкое значение. Вскоре, официально разведясь с женой Ирен, он женился 25 июля 1956 году в Нуэва-Хельвеции (Уругвай) на Марте Марии Вилль и впервые подписал все документы на настоящее имя.

Йозеф Менгеле вернулся и в 1958 году стал акционером лаборатории Fadro Farm, которая в то время специализировалась на производстве противотуберкулезных препаратов. Днем Менгеле II вел жизнь честного мужа, соблюдавшего распорядок дня, любившего шоколад и воспринимавшегося всеми как заурядный меценат, помогающий в меру сил бороться с болезнью, которая все еще оставалась смертельно опасной. Ночью все менялось: Менгеле перевоплощался в героя в тени, избавлявшего от отчаяния некоторых женщин, помогая им сделать аборт: благородное дело. Но лишь отчасти, поскольку если данный эпизод из жизни Менгеле и известен, то только благодаря полиции, которой поручили расследовать смерть девушки после операции, проведенной врачом, явно потерявшим хватку. С 1958 года Менгеле по закону не имел права заниматься врачебной практикой, поскольку его ученая степень была аннулирована Ученым советом Франкфуртского университета. Хотя Менгеле и вышел в очередной раз сухим из воды, заплатив крупную сумму продажному полицейскому, в Германии правосудие уже стучалось в двери. Международный комитет Освенцима, состоявший из людей, переживших его ужасы, официально обвинил Менгеле в геноциде. Комитету, изначально вооруженному лишь терпением и мужеством, которые помогали его членам рассказывать об увиденных и пережитых зверствах, удалось добиться запроса об экстрадиции. Если Менгеле и не было никакого дела до обвинений в геноциде, то решение медицинской ассоциации о лишении его докторской степени он официально оспорил. Это говорило не только о высокомерии, но и реализме: у Менгеле были все основания полагать, что обвинения в его адрес никогда не дойдут до Южной Америки.

Он не ошибся. У подонков тоже есть счастливая звезда. У Менгеле было два ангела-хранителя. Первый – это местная администрация, которая дьявольски затягивала рассмотрение дела и лишь спустя год начала заполнять бумаги, так что у Менгеле было достаточно времени, чтобы собрать вещи и покинуть Аргентину.

Второго звали Эйхман. Архитектор «Окончательного решения», ответственный за уничтожение шести миллионов человек, прошел тот же путь, что и Менгеле: паспорт Международного Красного Креста, второй класс на итальянском грузовом судне, прибытие тайком в Аргентину, жизнь среди стареющего нацистского бомонда, чудовищные разговоры и мечты о Четвертом рейхе, собрания, все больше напоминавшие клуб пенсионеров. У Эйхмана и Менгеле есть еще одна общая черта: израильские спецслужбы шли по следу обоих. Шесть агентов терпеливо работали под прикрытием с 1960 года, шпионя, подслушивая и собирая информацию, однако им нельзя было забывать о порядке приоритетов в задании: первым делом поймать Эйхмана, а уже затем Менгеле. Хотя охота за Эйхманом и оказалась успешной, она не прошла незамеченной. Новость распространилась слишком быстро, благодаря чему у нацистского сообщества было достаточно времени все устроить: с помощью бывшего капитана, генеральской вдовы и, конечно же, нескольких местных продажных служивых солдат, негодяй получил новый паспорт и новую личность. В то время как Йозеф Менгеле вновь растворился в воздухе, Альфредо Майен поселился в симпатичном городке с германским колоритом – Хоэнау (Парагвай).

Населенный в основном переселенцами, прибывшими из Дрездена и Саксонии в конце XIX века, этот регион напоминает маленькую Германию: названия улиц написаны готическим шрифтом, с фронтона многих государственных и частных домов развевается флаг ФРГ, самым распространенным языком является язык Гёте, праздники проходят так же, как и во Франкфурте, и, как во всех сообществах, состоящих из эмигрантов и их потомков, национальные чувства обостряются. Словом, здесь есть все, чтобы предложить Менгеле, без труда получившему натурализацию, спокойную старость. Но мучителя Освенцима это не устраивает. Вот как описывает его бургомистр Хоэнау:

Откуда взялась меланхолия Альфредо Майена? Вспоминает ли он с ностальгией музыкантов в лагере Освенцим, которых специально просил играть свои мелодии, пока выбирал жертв, отправляя остальных на казнь? Возможно, чувствует тяжесть уходящего времени и неопределенность будущего для своего великого труда, который все еще ждет, там, в чемоданах, которые последовали за ним из Освенцима. Может, он боится, что его открытия (ведь он убежден, что сделал их) окажутся бесполезными и будут забыты, как и он сам, в каком-нибудь отдаленном уголке Южной Америки? Во всяком случае, он не жалеет о действиях, о чем свидетельствует журнал, который он вел на протяжении всей ссылки. В 1973 году, подразумевая бывшего министра вооруженных сил Альберта Шпеера, он написал: Он опустился, проявил раскаяние, это достойно сожаления.

В пятьдесят, особенно с учетом хорошей физической формы, у него еще было будущее, и доктор вскоре вернулся к работе. Начиная с 1963 года, он совершил многочисленные поездки через границу в Бразилию, в сельскохозяйственный район Кандиду-Годой. Там под псевдонимом ветеринара Рудольфа Вайса он осматривал стада и продавал недобросовестным владельцам вакцины от туберкулеза по завышенной цене. Убедившись в их нечестности, он рассказывал и о чудодейственных методах лечения, секрет которых был в его руках: он умел не только проводить искусственное осеменение, но и умножать стадо за счет увеличения числа рождений близнецов. Самым близким, самым доверчивым признается, что его таланты не ограничиваются животными. Действительно, уже некоторое время в Кандиду-Годой происходят фантастические вещи, достойные фильма Джона Карпентера. Невероятным образом близнецы рождаются у 33 % женщин при норме всего в 2 %. Приезжал ли Менгеле понаблюдать за этим явлением или приложить к нему руку?

Несомненно одно: так как близнецы сами чаще рожают близнецов, город может похвастаться рекордом и созданием единственного в мире фестиваля близнецов. Исследователи из Нантского университета недавно изучали данный феномен, однако так и не смогли прийти к удовлетворительному объяснению. Жители деревни любят говорить, что все дело в чудодейственных свойствах местной воды, единственным доказательством которых является привлечение в столь отдаленный и изолированный край толп туристов, желающих воочию увидеть Деревню проклятых. Никто не осмеливается называть это плодами трудов Менгеле. Если его имя здесь и всплывает, то в свете описания приездов в Кандиду-Годой с целью изучения данного феномена. Такова официальная версия, которая, разумеется, не исключена.

Невысокий, коренастый, в тирольской шляпе, с сильным баварским акцентом… Как минимум по своей манере одеваться Карл Клауберг – странный человек. Его внешность полна округлости, доброжелательности и gemütlichkeit, той любви к общению и комфорту, которую принято считать типичной для немцев. И все же его вид смущает: с шарообразным лицом, вогнутым черепом с редкими жидкими волосами, тонкими губами и двойным подбородком доктор Клауберг похож на старого младенца. Это достойный человек с озабоченным выражением лица, не избалованный жизнью. Выходец из скромной семьи, он служил в пехоте во время Первой мировой войны, в полной мере познав ее ужасы и грязь, после чего выучился на блестящего медика. С чего начинается мимикрия? Младенцы вдохновляли его, и он был очарован чудом рождения: многие появились на свет благодаря его умелым рукам в клинике Святой Хедвиг. Хотя образование позволило бы ему претендовать на более «благородную» специальность, доктор Клауберг выбрал акушерство – область, в которой к концу 1930-х годов получил признание, пускай и недостаточно высоко ценился, главным образом из-за тяжелого характера, а также весьма отталкивающей физиономии.

С большой головой на маленьком теле, прозванный заключенными Коротышкой, Клауберг был похож на мистера Хайда без доктора Джекила. При росте в полтора метра его описывали в клинических отчетах Нюрнбергского процесса как глубоко дисгармоничную личность, состоящую из пестрой коллекции интеллектуальных достоинств, серьезных недостатков характера и органических аномалий. С высоким самомнением, безрассудный и деструктивный по своей природе, постоянно в перевозбужденном состоянии, он был человеком нелюдимым и опасным[28]. Тем не менее в течение нескольких лет он был главным врачом женской консультации в Верхней Силезии.

Умный не в меру и наделенный гордостью уродца, доктор Клауберг намеревался найти решение для всех достопочтенных арийских женщин, которые не могли зачать ребенка. Посвятив часть профессиональной карьеры тому, чтобы дарить жизнь, он намеревался перейти на новый уровень: спасти расу. Более того, Клауберг был не прочь заручиться благосклонностью Гиммлера, чье больное преклонение перед наукой было хорошо известно.

У него появится возможность, однако он не единственный желающий.

Это письмо Гиммлеру написал эксперт, специалист по «негативной демографии» Виктор Брак. Бывший шофер Гиммлера, который слушает его, находя в нем доброту и здравый смысл скромного человека, а также мужество: из чувства гуманности Виктор Брак помог умереть своей жене, убив ее собственными руками. Он обладал чувством экономии: убив искалеченных в Первой мировой несколько отставных и более 70 тысяч инвалидов (массовое преступление, скромно названное программой Aktion T4), он сэкономил рейху огромное количество военных выплат и пенсий, заодно освободив большое количество больничных коек. Естественно, он сыграл ведущую роль в «Окончательном решении», предложив реинтегрировать персонал Aktion T4 для участия в геноциде. Сторонник массового уничтожения бесполезных людей, Брак получил все почести рейха и стал оберфюрером СС. Проблема, волновавшая серое вещество «черных пиджаков», заключалась в том, что со всеми завоеваниями рейха «бесполезных» становилось все больше, слишком много, чтобы даже Виктор Брак мог их уничтожить. Спрос слишком сильно превышал предложение. К сожалению, решение проблемы подробно описано в «Майн Кампф», где предлагается стерилизовать душевнобольных и инвалидов. Оставалось его лишь расширить: стерилизуя новых «недолюдей», можно заставить их работать и участвовать в военных действиях, а затем позволить им спокойно умереть от истощения, холода или голода, не беспокоясь, что они будут множиться, подобно чуме в Средние века. Может, это решение и не было «окончательным», однако позволяло разобраться сразу с несколькими проблемами, включая нехватку рабочей силы и избыток мужчин и женщин, которых необходимо уничтожить до наступления арийской империи. Оставалось найти дешевый способ массовой стерилизации. Рынок открыт: пусть победит специалист или лучший любитель!

Брак – находчивый человек, у которого было не только экономическое образование, но и отец, работавший врачом: подобно Гиммлеру, он увлекался наукой, хоть это увлечение и было слишком мистическим, чтобы считаться здоровым или по крайней мере научным. У сыновей врачей, которые сами врачами не стали, редко встречаются простые отношения с медициной. Короче говоря, как можно быстро и эффективно стерилизовать сотни тысяч людей, причем так, чтобы они не заметили?

У Брака было решение: рентгеновские лучи – недавнее немецкое открытие, которое принесло Вильгельму Рентгену Нобелевскую премию в 1901 году. Эти лучи, делающие человеческое тело прозрачным, в больших дозах очень опасны, так как разрушают облучаемые ткани. Невидимые и безболезненные, они вызывают такие серьезные побочные эффекты, как ожоги и рак.

Дата – 23 июня 1942 года. Не прошло и двух месяцев, как Гиммлер попросил Брака приступить к экспериментам.

Местом проведения первых опытов выбрали Освенцим. Годом ранее Брак уже пытался убедить Гиммлера, но попытка вторжения в Россию летом 1941 года пресекла его инициативу.

Между тем план был почти идеален. Брак придумал уловку, достойную величайших романов или самых страшных фильмов ужасов. Представьте себе почтовое отделение, мэрию, налоговую инспекцию или любое другое административное учреждение, где принято терпеливо ждать своей очереди. Сегодня зал полон, полон несчастных людей, вызванных на анкетирование. Можно увидеть облегчение на их лицах, когда, отстояв очередь, они понимают, что анкета, которую им вручает клерк в окошке, безобидна. Не подозревая, что с ними происходит, они начинают отвечать на поставленные вопросы. Тем временем, тайком от жертв, ретивый сотрудник включает на две минуты для мужчин и на три минуты для женщин две излучающие лампы, по одной с каждой стороны. Ни шума, ни света, ни ощущений… через несколько минут все кончено. Облученные гениталии становятся неспособными к деторождению.

Какая изобретательность, какая фантазия! Достойно Фрица Ланга, который, как и большинство великих немецких кинематографистов, несколькими годами ранее бежал от гитлеровского режима.

Брак все рассчитал. Он все спланировал. Рентабельность? В день можно «обрабатывать» рентгеновскими лучами 150–200 человек. При наличии 20 установок подобного типа ежедневно можно стерилизовать от трех до четырех тысяч человек.

Сколько это будет стоить? Двухламповый аппарат обойдется в 20–30 тысяч марок (что эквивалентно примерно 10–15 тысячам евро), плюс расходы на охрану сотрудников.

Будучи человеком дальновидным, Брак признает: будет трудно предотвратить осознание испытуемыми факта стерилизации, но кого это волнует, ведь вред уже нанесен. Неважно, каковы последствия – ужасная боль, чудовищные ожоги, которые не могут остаться незамеченными: когда речь идет об эвтаназии и отрицательной демографии, нет необходимости вдаваться в детали, время уходит.

Гиммлер согласился, но больше никаких окошек, анкет, показухи и маскарадов: лагерные стены гарантируют секретность экспериментов.

Эти показания, которые приводятся практически во всех книгах на данную тему[29], настолько тронули аудиторию, что даже некоторые подсудимые в ужасе отвернулись. Остальная часть операции, как объяснил доктор Робер Леви, руководивший медицинским анализом, была столь же ужасна:

Не лучше обстояли дела и с девушками, только их стерилизовали раньше – в возрасте от шестнадцати до восемнадцати лет, а цыганок – даже до тринадцати, так как было известно, что они начинают половую жизнь в раннем возрасте. Рвота, нечеловеческая боль – результат всегда один и тот же.

Метод оказался неубедительным. Слишком сложный и долгий, он оказался контрпродуктивным в логике нацистов: показания свидетельствовали, что жертвы уже не смогут работать с такой болью и последствиями.

Преемник Брака, доктор Бланкенбург, писал Гиммлеру:

Нет ничего лучше скальпеля, а с рентгеновскими лучами покончено раз и навсегда.

Если Бланкенбург сосредоточился на мужчинах, то специалист по женщинам Карл Клауберг постоянно думал, как быстрее и эффективнее сделать их бесплодными (ну, женщин низшей расы)… с абсурдной идеей, что это решение поможет спасти бесплодных арийских женщин, которые не могли принести пользу нации.

Он оттачивал свой метод в атмосфере жесткой конкуренции. Ведь наряду с «работами» Брака, Шумана, Бланкенбурга и Клауберга найти решение проблемы негативной демографии пытались и многие другие ученые.

При этом понимая, что симпатия рейхсфюрера уж точно не повредит их карьере. В деле массовой стерилизации вовсю шел массовый отбор… ожесточенная борьба, конкуренция столь же жесткая, сколь и нечестная, с неожиданными результатами.

Доктор Адольф Покорный – специалист в области дерматологии и венерологии. Будучи увлеченным ботаником, он заинтересовался работами некоего Мадауса по стерилизации животных с помощью препарата Caladium seguinum, получаемого из сока растения Arum seguinum, первоначально использовавшегося одним из бразильских племен.

Все по той же схеме: письмо Гиммлеру, лихорадочное ожидание, ответ.

На этот раз он пришел с одной лишь пометкой: «Дахау», написанной на полях.

Вскоре, однако, выяснилось: выращивать это растение на деле сложнее, чем предполагалось. Даже в теплице оно росло слишком медленно. Про импорт не могло быть и речи: хотя растение свободно росло в Южной Америке, война делала массовые поставки невозможными.

Покорный искал следы данного наркотика в других растениях, более распространенных в Европе. Были проведены опыты по получению синтетического препарата, но безрезультатно: даже без применения рентгеновских лучей проект оказался бесплодным, и от него быстро отказались.

Оставалось вернуться к первоначальному решению – методу Клауберга. В то время Клауберг, известный своими работами по изучению женских гормонов, также работал в лаборатории Шеринга-Кальбаума, пытаясь разработать препарат для борьбы с бесплодием.

Его мечтой было создание института репродуктивных исследований, где он мог бы работать в двух направлениях: с одной стороны, помогать бесплодным женщинам, а с другой… делать такими других! Фармацевтическая промышленность финансировала его исследования, а для практических целей Гиммлер предложил заключенных из женского лагеря Равенсбрюк. Клауберг, однако, не хотел ехать туда, так как это слишком далеко и сложно. Для начала он хотел проводить эксперименты в собственной больнице, где было все необходимое оборудование. На дворе май 1941 года. Клауберг выступил с блестящим докладом на конференции, в которой участвовали высшие чины нацистской медицины.

Врач рейха доктор Гравиц обратился к самому Гиммлеру, но безрезультатно.

Клауберг был упрям. Через год он снова пошел в атаку: лично встретился с Гиммлером, который в конце концов открыл перед ним ворота Освенцима.

Во время первого визита в лагерь Клауберг изложил свои требования. Среди них были и продукты фирмы… Schering-Kahlbaum.

В декабре 1942 года он прибыл в лагерь, где майор Гесс, отвечавший за это зловещее место, сказал: Освенцим войдет в историю как место научных достижений.

Десятый блок – один из самых хорошо охраняемых в лагере. Окна заколочены досками. Внутри в двух комнатах теснятся 400 женщин. Это рассадник Клауберга, а также Менгеле и Виртса, который оперировал многих женщин для своих исследований рака матки.

Половина находится в распоряжении Клауберга. Он может делать с ними все, что захочет. Когда захочет.

Тех, кто умирает, заменяют новоприбывшие, отобранные Виртсом.

Подопытные не знают, что их ждет.

Им внушают, что они будут подвергнуты «искусственному осеменению».

Женщины гадают, что за чудовище явят миру.

На самом же деле Клауберг вводил им в матку не оплодотворяющий «продукт», а белую жидкость для закупорки фаллопиевых труб – формалин. Введенный через шприц, похожий на клистир, под радиологическим контролем, препарат вызывал ужасные ожоги и невыносимое ощущение разрыва в нижней части живота.

По словам одной из выживших:

В течение нескольких месяцев через операционный стол прошли сотни женщин. Процедура повторялась несколько раз.

Одни мучились, другие умирали.

Клауберг не был удовлетворен. Он все время просил большего, особенно оборудования. Ему нужны были рентгеновские аппараты.

Он написал Гиммлеру письмо, в котором сообщил: его метод «практически» доведен до совершенства, однако остается «несколько мелких деталей, которые необходимо улучшить».

В итоге Клауберг получил то, о чем просил, и даже больше. Об одной из его великих мечт – репродуктивном центре – объявили в статье в «Краковской газете» от 21 сентября 1944 года словами, вызывающими замешательство:

В январе 1945 года русские войска посетили эти центры. Клауберг попал в руки советской власти. Он был приговорен к двадцати пяти годам заключения, затем освобожден в соответствии с германо-советскими соглашениями. Но на этом его история не закончилась. Почти десять лет спустя, в 1955 году, берлинцы прочитали следующее объявление.

Врач даже не удосужился сменить фамилию! Еще более удивительно то, что комитету бывших лагерных пленных и ассоциации жертв нацизма пришлось приложить невероятные усилия, чтобы добиться повторного открытия дела Клауберга, которому всячески помогали друзья в высших эшелонах власти, равно как и фармацевтические компании. Арестованный в 1955 году, Клауберг был сначала помещен в психиатрическую лечебницу, а затем признан «ответственным за свои действия». Наконец в 1957 году состоялся суд, но было поздно: Клауберга нашли мертвым в своей камере. Хотя это был конец для доктора Мабузе, история так и не получила завершения, а жертвы и их потомки не обрели покоя и справедливости: как он смог вернуться в Германию? Почему суд состоялся так поздно? Была ли его смерть случайной? Наконец, какова роль фармацевтических компаний, с которыми он контактировал и которые, вероятно, помогали ему, прежде чем избавиться (чтобы не заговорил?). Так много вопросов, на которые, возможно, никогда не будет ответа.

Голова наклонена на одну сторону. Нежный голос. Почти дрожащий. Женщина, которую мы видим отвечающей на вопросы президента на Нюрнбергском процессе над врачами, вызывает почти жалость.

Что делает эта испытывающая явную неловкость миниатюрная дама на скамье подсудимых?

Герта Оберхойзер пытается защищаться.

Как может.

Она должна ответить на обвинения тех, кого сопровождала в руки нацистских хирургов. Не все kaninchen, «маленькие кролики», умерли в результате ужасных процедур, которым их подвергали. Владислава Каролевская, Мария Брольплатер и София Мачка – женщины, поскольку лагерь Равенсбрюк отличался тем, что был предназначен только для женщин. Это единственное исключительное отношение к ним, поскольку жизнь в других лагерях была не менее ужасной: те же страдания, та же жестокость, те же угрозы и отчаяние, тот же дым газовых камер и та же мерзость крематория, который в Равенсбрюке работал на полную с апреля 1943 года.

О повседневной жизни в Равенсбрюке мы знаем, пожалуй, больше, чем о других местах, не в последнюю очередь благодаря Жермене Тийон, которая с ноября 1938 года была «администратором» в этой адской дыре (Le Verfügbar aux Enfers, «Служанки в подземном мире» – так называется оперетта – да, именно оперетта, – которую она написала во время заключения), построенной в болотистой местности к северу от Берлина. Я хотел бы остановиться на этом, чтобы, читая книгу, вы не забывали: жертвами нацистских медицинских экспериментов были и те, кто не испытал на себе их ужаса.

Давайте послушаем, как одна из соратниц Жермены Тийон описывает типичный день в Равенсбрюке:

Лазареты, которые в теории должны были быть больницами, на практике чаще всего оказывались предсмертными пристанищами. Жаклин Флери, член разведывательной сети «Митридат», так описывает один из них в Равенсбрюке:

Стоны, плач по ночам, и вместо Цербера Герта Оберхойзер, решительно стиснув челюсти, вводит смертельное вещество тем, чьи страдания, с ее слов, она хотела прекратить.

Действительно, Герта Оберхойзер была старательной медсестрой, причем особо старательной. Об этом свидетельствует история образцовой нацистки: она родилась в Кёльне в 1911 году, в 1931 году сдала выпускные школьные экзамены и до 1937 года изучала медицину. Как бы то ни было, Герта уж точно не была «синим чулком»: уже в 1935 году она вступила в BDM (Bund Deutscher Mädel), в 1937 году стала членом партии, а затем и ассоциации нацистских врачей. Это молодая женщина своего времени, юная спартанка, подобно тем, кого мы видим на архивных кадрах, занимающихся спортом и выкрикивающих «Хайль Гитлер!» с красными от напряжения и энтузиазма щеками.

Юная Герта начала работать ассистентом врача в Дюссельдорфе, а затем откликнулась на заманчивое объявление, в котором предлагалось пройти трехмесячную стажировку в качестве врача в KL Ravensbrück (концлагерь Равенсбрюк). Она блестяще ее прошла.

В конце 1940 года ее направили в лагерь насовсем.

На Нюрнбергском процессе она объясняла:

По ее словам, именно призвание и феминизм заставили ее принять участие в страшных экспериментах, которые проводили коллеги Фишер и Гебхардт. Однако их мотивы были далеки от научных. 27 мая 1942 года в Праге было совершено покушение на жизнь Рейнхарда Гейдриха, талантливого молодого человека со светлыми волосами, которого обожал фюрер.

Пули пробили брюшную полость, и мужчина скончался от полученных ран в результате развития инфекции.

Гитлер был в ярости. Он обвинил хирургов в некомпетентности, в том числе и Карла Гебхардта, врача Гиммлера, которого немедленно направил к постели своего протеже. Однако фюрер не удосужился прислать одного из личных врачей, Карла Брандта или Теодора Мореля. Последний не постеснялся шепнуть тому на ухо, что если бы Гейдрих получил «свой» сульфаниламид, его можно было бы спасти.

На самом деле в 1942 году у немцев не было по-настоящему эффективных антибиотиков для профилактики и лечения инфекций при военных ранениях. У них были сульфаниламиды – антибактериальные препараты, способные бороться с некоторыми микроорганизмами, но они являлись далеко не панацеей. Хотя эти лекарства и входили в снаряжение американских солдат, их эффективность была ограниченной: не все бактерии реагировали, и не удавалось предотвратить огромные потери среди раненых. К счастью, у союзников был пенициллин. Открытый в 1920-х годах Флемингом, этот антибиотик только недавно вошел в массовое применение.

Союзники оказались более удачливыми и с большим удовольствием информировали об этом немецкие власти с помощью листовок.

Хотя немецкая пропаганда быстро опровергла содержание листовок и эффективность открытия Флеминга, слухи все равно сделали свое дело, что не лучшим образом сказалось на боевом духе немецких войск.

Гитлер по-прежнему хотел знать, правду ли говорит его врач, действуют ли сульфаниламиды. Он был в ярости и послал за Гебхардтом.

Гебхардту было из-за чего переживать: фюрер не только вызвал его, но и в последний момент решил не встречаться с ним. Это жгучая пощечина, которой хирург, несомненно, был обязан своей жизнью, но также и понимал: нужно сделать все возможное, лишь бы реабилитироваться в глазах начальства.

Гебхардт был не абы кем.

Личный врач Гиммлера с 1933 года, президент Немецкого Красного Креста, руководил медицинской службой на Олимпийских играх 1936 года в Берлине. С типичной для нацистов тягой к суперлативам (другими словами, словам в превосходной степени), его назначили «верховным клиницистом» СС и полиции. Иными словами, для этого врача с такими модными титулами не было никаких сомнений в его компетентности.

Он был убежден: сульфаниламиды не оказали бы никакого влияния на состояние Гейдриха.

Он был убежден: хирурги сработали правильно.

Убежден: «другой» врач Гитлера ничего в этом не смыслил.

Как узнать, могут ли лекарства предотвратить гангрену, развитие инфекции после ранения или перелома, полученных на поле боя?

Для этого прагматичного человека было только одно решение: искусственно воссоздать раны и заразить их бактериями. Затем остается только назначить части этих подопытных кроликов сульфаниламиды. А другим не давать ничего. «Науке» оставалось лишь наблюдать за последствиями для «маленьких кроликов» в Равенсбрюке…

Герта Оберхойзер хотела стать хирургом: ей предоставилась возможность «войти в операционную», ассистируя этим господам.

Господа говорили отбирать – она отбирала; говорили анестезировать – она анестезировала. Гебхардт был в восторге. На Нюрнбергском процессе он говорил о женщине, ставшей его протеже:

Колеблешься между возмущением и отвращением, когда узнаешь, как наносились раны, которые Герта маскировала. На самом деле эти «вмешательства» кажутся просто немыслимыми.

Кости ног дробили молотком. Затем раны заражали стафилококками, стрептококками с помощью кусочков дерева и осколков стекла – всего, что могло попасться под руки этим хирургам.

Куски костей ног длиной в несколько сантиметров удалялись, после чего все оставляли как есть… иногда добавляя металлические пластины.

С какой целью? Испытать лекарства. Убедиться, что кость не может регенерировать без оболочки – надкостницы.

Никакого морфия для «маленьких кроликов», только страдания, ужасные, которым не было конца: как только раны заживали, подопытных снова отправляли в операционную для второй, третьей или шестой операции.

Одна из жертв рассказывает о длительном ужасе, который пережила она и ее товарищи:

Столбняк, газовая гангрена, септицемия и кровотечение в конце концов брали над жертвами вверх… а с теми, кому удавалось спастись, расправлялись с помощью расстрельной бригады или эвтаназии. Те, кому повезло не быть избранными, кого пощадила Герта Оберхойзер, поменяли боль на горечь сожаления.

Медсестра выбирала не только жертв, но и любимчиков. Не всем удавалось угодить этой маленькой женщине с суровым лицом.

Неясно, по каким критериям она выбирала подопечных. Несколько привилегированных заключенных получали лечение. Для остальных, большинства, тех, кто не угодил, – режим пощечин, ударов, унижений и полное отсутствие медицинского сострадания.

При росте 168 см, желая доминировать еще больше, она часто вставала на стол в лазарете и заставляла заключенных выстраиваться перед собой.

Даже беглый осмотр любого врача выявил бы признаки пригодности или непригодности к работе: лицо, цвет кожи, глаза, дыхание, худоба.

Фройляйн Оберхойзер, напротив, была одержима ногами. Она приподнимала рубахи носком ботинка. Иногда заставляла заключенных выстраиваться в одну шеренгу и маршировать мимо, задрав рубахи выше пояса. Один из узников лагеря сказал на Нюрнбергском процессе: «Она не была плохой». Какой же тогда она была? Я считаю, не обязательно быть мужчиной, чтобы быть скотиной, и именно такой скотиной была Герта Оберхойзер: скотиной, жаждущей сделать все так же хорошо, как и чудовища, которые были руководителями, используя все имеющиеся в ее распоряжении средства.

Герта не довольствовалась ролью в операционной: она «добивала» тех, кто страдал, вернее, занимал койки.

Наша добрая душа, хорошая женщина, имела наглость утверждать в суде, что если и подвергала умирающих эвтаназии, то только чтобы облегчить их страдания. Терминальный сифилис, рак брюшной полости… Она не могла «вынести» страданий несчастных заключенных.

Поэтому делала инъекции, только вот вместо анестетика использовала бензин: десять кубиков бензина в вену на руке.

Больные резко выпрямлялись. Падали. Между уколом и смертью проходило от трех до пяти минут. В эти минуты ужасных страданий жертва оставалась в сознании.

Возможно, из-за более низкого ранга и отсутствия официального решения на Нюрнбергском процессе над врачами ее приговорили всего к двадцати годам заключения. Однако в 1952 году ее освободили из Ландсбергской тюрьмы, поскольку срок заключения сократили. Маленький добрый солдат рейха вернулась на службу и устроилась педиатром в Штокзее, скромной деревушке в земле Шлезвиг-Гольштейн. Она спокойно жила там, взвешивала, прочищала носы, консультировала и ставила прививки вплоть до 1956 года, когда ее узнали бывшие узники Равенсбрюка. Потребовалось вмешательство министра внутренних дел земли, чтобы в августе 1958 года ей запретили практиковать. Ничто не могло остановить эту решительную женщину, ее воля восторжествовала: она подала апелляцию, и 28 апреля 1961 года решение отменили. Сегодня мы считаем это отвратительным, а тогда? Было ли это прощением, искуплением, или же были замешаны более темные делишки?

Я знаю только то, что сразу после окончания суда Герта Оберхойзер устроилась на работу в лабораторию института Бодельшвинга и умерла 24 января 1978 года в доме престарелых в Линце.

Освобождение. С течением времени остается лишь сила этого слова, радость, которую оно вызывает, неожиданная весна, ознаменовавшая окончание Второй мировой войны. Фильмы, часть которых цветные, возвращают нас в реальность, в кошмарную реальность. Бухенвальд, крупнейший концлагерь Германии, был освобожден американскими войсками в апреле 1945 года. То, что обнаружили Паттон и его люди, было настолько отвратительно, что генерал приказал жителям Веймара, ближайшего города и некогда столицы Германии, прийти и посмотреть на то, что произошло всего в нескольких километрах от их домов.

Камера показывает группу измученных знатных людей, часто парами, рука об руку, торжественно, будто они собираются голосовать. Женщины в косынках, мужчины в жилетах. Они идут вперед, понуро опустив головы – от поражения и усталости, а также чтобы как можно дольше избежать зрелища, свидетелями которого они не могли стать во время войны. Камера приближается, показывая, как они движутся между грудами желтоватых истощенных тел, сваленных в кучу, как мусор, – одних из 56 тысяч погибших, окончивших свои дни в Бухенвальде. Женщины прячут лица в платки, чтобы скрыть слезы или отвращение, мужчины опускают глаза от ужаса и стыда. И даже не подозревают, что именно здесь, на пороге города Гёте и Шиллера, из человеческой кожи и жира делали абажуры и мыло.

До них это чудовищное открытие пришлось пережить солдатам американской армии. В своем репортаже в апреле 1945 года, спустя всего несколько дней после освобождения лагеря, Эдвард Р. Мурроу, журналист и военный корреспондент, обратился ко всей американской нации в ставшем знаменитым репортаже, из которого приводится следующая выдержка:

Даже генерал Паттон, повидавший многое, был в ужасе, как и американские солдаты, отвечавшие за охрану лагеря, и веймарская знать. Благодаря архивам давайте узнаем, что с ними было дальше. На столе, словно на блошином рынке, стоят бутылки, банки, в которых находятся органы в формальдегиде. Здесь и легкие, и сердца, и даже череп, разрезанный на две части. О них я узнал с сайта Мемориального музея Холокоста США, который разместил в интернете серию коротких видеороликов, каждый из которых длится одну-две минуты. Трудно выдержать дольше, и даже я, врач, чувствую облегчение от того, что эти фильмы немые, настолько пугающими являются образы, например уменьшенная голова (одно из зверств, характерных для Бухенвальда), маленькая и отталкивающая, крошечная и отчаянная в руках солдата, который медленно вращает ее перед камерой.

На этом посещение Музея ужасов не заканчивается. Перейдем к блоку № 46, расположенному неподалеку от Института гигиены Ваффен-СС для исследования тифа и вирусов в Бухенвальде. Здание, построенное самими заключенными, как это часто бывало в системе нацистских концлагерей, защищено колючей проволокой. Небольшое одноэтажное здание «блока для подопытных кроликов» полностью изолировано, двери и окна закрывались днем и ночью, и никому, кроме персонала, не разрешалось находиться снаружи. Заключенные попадали сюда раз и навсегда, не было никакой возможности для побега или обжалования. Внутри царит гробовая тишина, разговоры запрещены, малейший шепот карается показательными телесными наказаниями.

Попадая в блок № 46, заключенные становятся подопытными кроликами: их регистрационный номер заменяется на новый, соответствующий тому, который после смерти будет внесен в журналы экспериментов (protokoll). Они уже стали призраками. Их поглотили, принесли в жертву на алтарь нацистской псевдонауки. Их палач – молодой врач лет тридцати, доктор Эрвин Динг, который выглядит застенчиво и делает неловкие жесты.

Эрвин родился в 1912 году в Биттерфельде и до 1944 года носил фамилию приемного отца, а затем взял фамилию биологического отца Шулера. Незаконнорожденность не позволила ему попасть в армию, но только не в СС, которая приняла его в отряд «Голова смерти». Никудышный врач – во время эксперимента случайно заразился тифом, – он был отправлен сначала в Бухенвальд, затем переведен в Дахау, а после трехмесячного пребывания в Институте Пастера в Париже вернулся в Бухенвальд.

Какие «эксперименты» предпринимались – у меня рука не поднимается писать «проводились» – для протокола, настолько противоречащего медицине, – в блоке № 46? По словам доктора Динга, руководившего экспериментом, речь шла об испытании новых вакцин против сыпного тифа, который с 1941 года уничтожал немецкую армию, потерявшую силы на русском фронте. Поскольку санитарные службы не могли проводить дезинфекцию в районе фронта, с зимы 1941 года было зарегистрировано более десяти тысяч случаев заболевания, то есть почти тысяча триста солдат лишились возможности умереть за величие рейха. Решением проблемы должна была стать вакцинация, однако запасов вакцин не хватало, а производство было медленным и дорогостоящим, тем более в период нехватки продовольствия или даже голода производство вакцин на основе яичного желтка (один из методов, предусмотренных наряду с кроличьими легкими и внутренностями вшей) казалось чем-то немыслимым.

Неподалеку от блока № 46 построили блок № 50 – изящная лаборатория, оснащенная самыми современными техническими средствами и даже библиотекой, взятой из фондов престижного Йенского университета, цинично названная Институтом гигиены Ваффен-СС. Она предназначалась для массового производства будущей чудо-вакцины, «волшебной пули, способной убить микроб, не повредив организм», как писал Динг в одном из многочисленных отчетов. В то время как 50-й стремился спасти немецкого солдата (что оказалось наполовину неудачей: вакцина была слишком сильно разбавлена заключенными, которые ее делали, сознательно или нет, и оказалась неэффективной), 46-й все больше напоминал больницу. С другой стороны, «прогресс» в распространении болезни был ошеломляющим во многом благодаря стараниям доктора Динга. Если он и проявил изобретательность, то лишь в том, что сделал тиф более вирулентным, тем самым поспособствовав его быстрому распространению! По свидетельству его секретаря Ойгена Когона на Нюрнбергском процессе:

Распространение болезни наиболее эффективным способом, то есть путем прямой инъекции или стимулирования передачи, было первым «шагом» в протоколе доктора Динга. Хотя бактерия обычно обитает в крысах и мышах, человеку она передается вшами и клещами, что сделало ее страшной болезнью солдат и, даже сегодня, заключенных. Она характеризуется высокой температурой и бредом, за которым следует состояние оцепенения и прострации. Именно это можно наблюдать при попадании в 46-й блок: десятки людей, ищущих угол, чтобы умереть, сначала оцепеневшие и безучастные, а затем впадающие в агонию. Но на этой стадии они уже не интересуют доктора Динга.

Впервые болезнь описал греческий историк Фукидид: из упомянутых симптомов мы знаем, что эпидемия поразила город Афины во времена Перикла, и он в результате умер, поскольку обычно болезнь приводит к летальному исходу, если не провести быстрое лечение антибиотиками. Во время Второй мировой войны, как и во всех войнах, от тифа умирали не только на фронте, но и в концентрационных лагерях. В Освенциме-Биркенау в августе 1942 года руководство лагеря, ошеломленное масштабами эпидемии среди заключенных и опасаясь, что и они могут пострадать, организовало «отсев», в результате которого за одну ночь уничтожили половину заключенных, то есть более 10 тысяч человек. Именно Шарль Николь в 1909 году в Институте Пастера в Тунисе обнаружил: вши являются переносчиками сыпного тифа. Благодаря этому открытию удалось выделить бактерии и разработать вакцину, за что в 1928 году он был удостоен Нобелевской премии по медицине и физиологии. Однако его вакцину было невозможно производить в больших масштабах.

В 1930 году разработали другую методику. Как бы то ни было, процесс производства в 1940-х годах оставался опасным, и ученые были подвержены риску заражения.

В конце концов, именно изготовление вакцин из оплодотворенных яиц позволило в конце 1930-х годов наладить массовое производство. На момент проведения экспериментов Динга антибиотики были малодоступны, а вакцина Вейгля – еще слишком дорогой для массового производства. Надежда возлагалась на вакцины Кокса, Хаагена и Гильдемайстера, которые могли производиться в больших количествах, но еще не доказали эффективность.

Поэтому в 1941 году, через несколько месяцев после Drang nach Osten – вторжения в Россию, обернувшегося фиаско, – ведущие представители гражданской медицины, военной медицины, лабораторий и промышленности собрались вместе, чтобы найти и организовать решение данной проблемы. Поскольку вермахт не мог самостоятельно справиться с производством вакцины, министр здравоохранения Леонардо Конти, врач и офицер СС, решил созвать 29 декабря 1941 года совещание, где присутствовали господа Райтер, Гильдемайстер, Мруговский и Шольц – все исследователи и врачи, – а также ряд представителей фармацевтической промышленности. Именно тогда было решено: для ускорения процесса эксперименты можно проводить непосредственно на людях. По их мнению, время уходило: солдаты на российском фронте умирали сотнями, и, что еще хуже, некоторые отказывались возвращаться на фронт, если им не ставили вакцины. Этого достаточно, чтобы оправдать эксперименты на людях. Выделили два лагеря – Натсвиллер и Бухенвальд.

Хотя доктор Динг находился в Бухенвальде с 1939 года, в отличие от Менгеле и Рашера, он не был инициатором экспериментов. Тем не менее проводил их с не меньшим рвением, если не со страстью. Крайне скрупулезно он вел журнал экспериментов, который благодаря посредничеству Ойгена Когона не был сожжен до прихода американских войск. Этот уникальный документ оказался бесценным во время судебного процесса и дает представление не только о том, как Динг проводил эксперименты, но и о том, как он относился к задаче, которая оттолкнула бы любого, кто давал клятву Гиппократа: намеренное заражение пациента. Вот выдержка из работы 1943 года, которая ясно показывает: главной целью Динга было не лечение, а заражение[35].

И в заключение, несколькими строками далее:

Таким образом, он открыл, что самый быстрый способ убить человека тифом – это ввести инфекцию прямо в кровь, и даже определил наиболее подходящую дозу.

На каждой странице журнала, в каждом отчете – всегда одни и те же выводы, выполненные в сухом и холодном стиле, что делает их еще более пугающими:

За выражением «контрольные испытуемые» скрывались несчастные люди, отобранные для насильственного заражения. Столкнувшись с их страданиями, доктор Динг не смог или не захотел их лечить, зато появилась новая аудитория – высокопоставленные лица из медицинских служб и фармацевтических компаний. В этом заключается еще одна особенность опытов: они являются плодом не отдельных людей, а системы, немецких органов здравоохранения в этот период. Некоторые позже, на Нюрнбергском процессе, признавались, что действовали под давлением, опасаясь репрессий, как, например, профессор Розе из Института Роберта Коха. Выступив против экспериментов на людях в Бухенвальде, подняв этическую проблему и подчеркнув, что эти эксперименты дадут не больше, чем опыты на животных, в итоге принял в них участие, поставив вакцинные штаммы. Это один из редких случаев, когда Гиммлеру не пришлось проявлять инициативу. В своих показаниях Ойген Когон утверждает: он лично видел в 46-м блоке профессоров Мруговского, Розе и Гильдемайстера, присутствовавших на конференции 1941 года. Динг, в свою очередь, утверждает, что к нему приходил доктор Брандт, личный врач Гитлера. Именно во время одного из таких престижных визитов в январе 1942 года доктор Динг по неосторожности заразился вирусом. Он стал одной из первых жертв, но, когда его репатриировали в берлинский госпиталь, он, в отличие от подавляющего большинства тех, кого лечили, спасся.

Тем не менее, один раз обжегшись на том, что он назвал в своем журнале «лабораторной случайностью», благодаря которой, вопреки своей воле, приобрел иммунитет к сыпному тифу, доктор отказался посещать 46-й блок. Не проблема, так как он мог рассчитывать на двух пособников.

Первый – Вальдемар Ховен, главный врач госпиталя Ваффен-СС в Веймаре и гауптштурмфюрер СС, который руководил отделением во время болезни и выздоровления Динга. Своей докторской диссертацией по медицине Вальдемар обязан двум заключенным, Зитте и Вегереру, которые из концлагеря написали для него блестящую научную работу по туберкулезу. Считается, что Вальдемар Ховен выучил ее наизусть. Достоверно известно: он с отличием окончил Фрайбургский университет и с 1939 года находился в Бухенвальде, где организовал торговлю алкоголем и драгоценностями, что привело к его аресту лагерной инспекцией СС. Воспользовавшись привлекательностью, он также соблазнил Ильзе Кох, которую заключенные прозвали ведьмой Бухенвальда или бухенвальдской сукой. Эта женщина, про которую рассказывают невероятные ужасы, настоящий монстр. Жена первого коменданта Бухенвальда Карла Коха, она, помимо тысячи других жестокостей, стояла за печально известными абажурами из человеческой кожи и, как говорят, выбирала татуировки, которыми хотела украсить свои светильники, на телах несчастных жертв. Они с Ховеном находились в полной физической и эстетической гармонии, поскольку седеющий доктор разделял вкус к человеческим украшениям. Как рассказывал один из заключенных, Йозеф Аккерман[36]:

На суде Ховен отрицал это обвинение, предпочитая обвинять Динга и тщетно пытаясь выдать себя за тайного агента, который, несмотря ни на что, пытался спасти человеческие жизни или хотя бы облегчить мучения, уничтожая, например, вшей, прибывших для заражения, или вводя смертельную дозу умирающим подопытным кроликам в 46-м блоке. Он не упомянул, что это позволяло ему первым обчищать их карманы (если они не были пусты) и освобождать койки.

Пока Ховен играл со шприцем, капо Дитцш, второй помощник Динга, орудовал дубинкой. Дьявольский силач, осужденный гитлеровским режимом, после нескольких сроков заключения был отправлен в Бухенвальд как политический интернированный. Он был единственным, кто вызвался добровольцем, когда Динг попросил о помощи. Жестокий садист, не обладавший никакими медицинскими навыками, осматривал больных, заражал тифом здоровых через больных и, главное, отбирал будущих жертв, иногда вместе с Ховеном. Высокий, массивный, с огромным черепом и лысиной на макушке, он был бы похож на Бурвиля[37], если бы его отстраненный, мутный взгляд не был таким тревожным. В октябре 1946 года Виктор Хольберг сообщил в Управление по военным преступлениям в Люксембурге:

К этой печальной картине добавилась фармацевтическая промышленность. До сих пор они оставались в стороне, довольствуясь наблюдением, но с мая 1943 года не только участвовали, но и требовали. Компания IG Farben, ответственная за производство Zyklon B, попросила провести эксперименты с рутенолом и акридином, которые являлись канцерогенами для человека. Другие вещества, такие как метиленовый синий, направлялись для испытаний в Бухенвальд, в частности, с заводов Беринга в Марбурге.

Динг также сообщает[38]:

Смертность была ужасной, а результаты – бесполезными.

Шел 1943 год, исследования Динга продолжались с перебоями, и он чувствовал себя под угрозой. Даже люди из 46-го блока сомневались в нем:

После неудачной попытки самоубийства в июне 1945 года с помощью наркотиков и лезвия доктор Динг в кои-то веки довел дело до конца: он умер через два месяца.

Нас часто поражают невыносимо легкие приговоры, вынесенные в Нюрнберге. После оглашения обвинительного заключения и выступлений защиты, в конце судебного заседания, состоявшегося 20 и 21 августа 1947 года, семь подсудимых были оправданы в соответствии с принципом общего права, согласно которому вина должна быть установлена «вне всякого сомнения». Среди оправданных был Зигфрид Руфф, начальник Рашера, который руководил экспериментами, проводившимися в 5-м блоке Дахау. На основании того же аргумента оправдали и других участников второго процесса: Байгльбёк, приговоренный к пятнадцати годам заключения, был освобожден в 1951 году. Среди прочего он удалил печень одному из своих подопытных кроликов без анестезии. Некоторых освободили всего через несколько лет, как, например, Отто Амброса, химика печально известной компании IG Farben.

Почему так произошло?

Причина в стремлении к прощению, подкрепленном желанием вернуться к нормальной жизни и тому, чтобы на обломках Второй мировой войны расцвел мир. Но дело не только в этом. Американцы часто восхищаются своим прагматизмом, а в контексте их соперничества с «другими» победителями – Советским Союзом – крайне важно технологически опережать вчерашних союзников, которые завтра станут врагами. А где, как не в бывшей нацистской Германии, искать кадры ученых? Не будем забывать, что задолго до прихода Третьего рейха немецкая наука доминировала. Приведем лишь один пример: с начала XX века по 1933 год немецкие ученые 71 раз становились лауреатами Нобелевской премии. Некоторые стали убежденными нацистами, как, например, физик Филипп Ленард или Ричард Кун, который никогда не начинал лекцию без громогласного «Зиг хайль» и подарил рейху мощный нейротоксин «Соман», а США – отвратительный газ зарин.

Гитлер заявлял, что он «помешан на технологиях», а Гиммлер, как мы уже видели, с большим энтузиазмом помогал с деньгами, рабочей силой и подбором подопытных кроликов всем, кто хотел начать новые эксперименты. Немцы были очень близки к тому, чтобы первыми создать атомную бомбу. Хотя американцы в последний момент и стали первыми в этой области, во многих других, таких как вооружение и вирусология, наука рейха имела преимущество, и в новой гонке вооружений это могло оказаться решающим фактором.

Все началось в Страсбурге в ноябре 1944 года. В разрушенном городе Сэмюэл Гаудсмит, физик высочайшего класса, привыкший больше к микроскопу, чем к оружию, не мог поверить своим глазам. В руках у него письмо, доказательство. Он здесь не только благодаря научным знаниям, но и потому, что в совершенстве владеет немецким языком: в то время как Гаудсмит и его люди с облегчением узнали, что испытания немецкой атомной бомбы провалились, бродили самые тревожные слухи о возможном бактериологическом оружии. Гаудсмит должен был оценить ход этих исследований. Его знания и интуиция привели в квартиру профессора Хаагена, известного в научных кругах тем, что он участвовал в разработке вакцины против желтой лихорадки в Рокфеллеровском институте в Нью-Йорке, а вскоре прославился «работами» по изучению последствий сыпного тифа. Профессор бежал в советскую оккупационную зону, оставив после себя переписку, и именно там, в письмах с подписью «Хайль Гитлер», Гаудсмит узнал: человек, которым он, несомненно, восхищался какое-то время, проводил немыслимые эксперименты на других людях, которых по его просьбе десятками поставлял его коллега из Натсвиллера, доктор Хирт. Гаудсмит был в ужасе, а солдаты, которым он посылал отчеты, были встревожены: что, если эти эксперименты оказались успешными, если нацисты, среди тысячи мерзостей, создали бактериологическое оружие и соответствующие вакцины для защиты собственной армии? В суматохе освобождения где-то в крепости Пентагона создали Объединенное агентство разведывательных целей (Joint Intelligence Objectives Agency, JIOA). В его задачи входила вербовка бывших нацистских ученых для армии, флота, а с 1947 года – для ЦРУ, а затем и для НАСА. Конечно, для участия в сверхсекретной операции «Скрепка» новобранцы должны были не совершать никаких злодеяний, но от них вряд ли требовали доказательств, ведь главное в другом: избежать новой, глобальной, тотальной войны с применением как обычного, так и атомного и бактериологического оружия, которую Пентагон ожидал в… 1952 году!

В мае 1945 года, несмотря на противодействие президента Рузвельта, члены JIOA пересекли разрушенную Европу в поисках новых ученых для Соединенных Штатов Америки, которые всегда с радостью принимали даже бывших нацистов. Число скомпрометированных ученых, кому удалось таким образом попасть в США, оценивается чуть менее чем в тысячу шестьсот человек. Среди них Вальтер Шрайбер, генерал-майор вермахта, проводивший на пленных эксперименты с гангреной, вирусом сыпного тифа, некоторыми наркотиками, ледяной водой и камерами низкого давления. Захваченный советскими войсками во время битвы за Берлин, он был найден через несколько лет в Техасе, в престижной школе авиационной медицины ВВС. Среди них Герберт Вагнер, изобретатель ракеты HS293, первой планирующей бомбы, которая использовалась для потопления кораблей с 1943 года. Он также был одним из первых, кто воспользовался плодами операции «Скрепка», в результате которой его направили в техническую разведку ВМС, хотя изобретение стоило жизни тысячам моряков союзников: на флоте не обижались. Был и Артур Рудольф, благодаря рабскому труду узников лагеря Дора-Нордхаузен организовавший создание крылатых ракет V (от Vergeltungswaffe – «оружие возмездия»). НАСА обязано ему созданием ракеты-носителя «Сатурн V», без которой программа «Аполлон» могла никогда не состояться. Бок о бок с ним Вернер фон Браун, который также набивал руку в Дора-Нордхаузене, а затем стал директором Центра космических полетов имени Маршалла. Если человек и ступал на Луну, то только взлетая с преступной братской могилы рабов Дора – лагеря, где зародился космический полет и погибли тысячи людей, как гласит название книги, написанной Жаном Мишелем, выжившим там. Одно время Рудольф был героем американской мечты, но в 1984 году был вынужден покинуть США, чтобы избежать судебного преследования.

Был и Эрих Трауб, вирусолог, посланный Гиммлером в Турцию, чтобы привезти чумную палочку и превратить ее в оружие. Он предпочел тихую пенсию на посту министра сельского хозяйства, но не раньше, чем поделился знаниями с американской армией. Некоторые настолько привязаны к своей родине, что члены «Скрепки», готовые пойти на многие уступки, гарантируют им мир и покой в Германии, которая все еще находится под американским наблюдением, пока они работают на дядю Сэма. В очаровательном, романтическом городке Гейдельберге, где находится американская база, местные жители и туристы в течение многих лет могли встретить Рихарда Куна, «отца» зомана[40]. Возможно, с ним и его коллега Герхард Шрадер, «изобретатель» газа табун. Там же Зигфрид Руфф, который руководил экспериментами Рашера. И один из бывших коллег из Дахау Конрад Шефер, разработавший процесс опреснения воды для экспериментов Байгльбёка.

Этот список не исчерпывающий, но он всегда удивляет, а иногда и пугает. Вначале 1990-х годов почетные члены Техасской медицинской школы были озадачены появившейся в газете New York Times информацией, что один из их местных героев, доктор Стругхолд, фигурирует в списке нацистских военных преступников, составленном в 1945 году. Стругхолд по праву считается одним из основоположников аэрокосмической медицины. В середине 1980-х годов сенат штата Техас объявил 15 июня «Днем доктора Хубертуса Стругхолда», а его имя носит библиотека, что является высшим знаком признания в Соединенных Штатах (это поставило его в один ряд с американскими президентами). Неудивительно, что его бюст стоит рядом с бюстом Гиппократа в почетном зале факультета. Это тот самый человек, который присутствовал на Нюрнбергской конференции, где Зигмунд Рашер докладывал о ходе своих экспериментов в Дахау. Тот самый человек, который читал отчеты об экспериментах с воздействием холода, где под «взрослыми свиньями» на самом деле подразумевались «католические священники». Тот самый человек, чей научный сотрудник был осужден за преступления против человечества. Потребовалось два года и множество доказательств, каждое из которых было еще более ужасным, чем предыдущее, чтобы в 1995 году, за год до смерти доктора, портрет сняли. В 2012 году газета Wall Street Journal также сообщила, что Стругхолд санкционировал эксперименты над детьми, страдающими эпилепсией. Немецкое общество аэрокосмической медицины было потрясено этой новостью и приняло решение отменить премию Стругхолда, которая вручалась ежегодно с 1970 года. Однако ее американский аналог никуда не делся: в 2013 году очередной ученый был удостоен премии имени Хубертуса Стругхолда за вклад в авиационную медицину. До сих пор я не слышал, чтобы кто-то отказался от премии из-за прошлого этого человека.

И это не единичный пример. Комитет Национального космического клуба во Флориде, чтобы поздравить ученого или космонавта, вручает премию Курта Дебуса, не краснея. Любителям астрономии известно имя человека, который был первым директором Космического центра имени Кеннеди. Любители истории знают его по другой причине: Курт Дебус был энтузиастом СС, носил на работу черную форму с красной повязкой и доносил в гестапо на одного из коллег, отказавшегося отдать нацистское приветствие. С таким же рвением и преданностью он служил НАСА в течение двадцати восьми лет, вплоть до выхода на пенсию в 1974 году. Несмотря на разоблачения его прошлого, начальство всегда отзывалось о нем как о безупречном ученом и «честном американце». Может, Курт Дебус стал другим человеком, приехав в США? Можно ли считать искуплением то, что он позволил человеку ступить на Луну? Действительно, он не совершил никакого преступления, по которому бы не существовало срока давности, хотя его изобретения и привели к гибели людей: по оценкам историков, от реактивных снарядов V-2 погибло 9 тысяч мирных жителей и солдат, а в процессе их производства – 12 тысяч узников лагерей.

Наконец, Отто Амброс, человек из IG Farben. Он возглавляет список военных преступников, которые должны быть схвачены: на заводах Освенцима он заставлял людей, превращенных в рабов, производить газ, предназначенный для убийства их самих или их братьев. В других производственных центрах под его контролем производились газы зарин и табун, оба очень токсичные. Короче говоря, негодяй, но ценный для американской армии. Когда майор Тилли собирался его арестовать, Амброс уже скрылся на американском джипе при пособничестве армии. Он направился в Гейдельберг, где американская служба химической войны, используя все имеющиеся в ее распоряжении средства, включая бывших соратников, в значительной степени скомпрометированных, готовит газ зарин – грязное оружие, в пятьсот раз более токсичное, чем цианид, вызывающее мучительную агонию с конвульсиями и удушьем. Это дьявольское оружие, чьи грехи американцы намерены искупить, произведя для правого дела – американского дела. На той же фабрике Амброс может, если захочет, вспомнить старые добрые времена с другим блестящим специалистом по бактериологическому оружию – Куртом Бломом. После службы в правительстве США он был приглашен в качестве почетного советника несколькими европейскими компаниями, в том числе и BASF. В коридорах канцелярии во времена Аденауэра его нередко можно было встретить в качестве советника. Он умер в 1990 году в возрасте 92 лет со всеми почестями, причитающимися такому блестящему предпринимателю.

Прощение или компромисс? Трудно сказать, тем более США были не одиноки. Советский Союз поступил так же, а Франция и Великобритания не замедлили последовать примеру. Во Францию «пригласили» около сотни немецких техников и инженеров. Они помогли разработать первые реактивные двигатели для французского истребителя (Snecma Atar), первый Airbus и первые французские ракеты. Аналогичным образом, первый вертолет, построенный на заводе в Мариньяне, который впоследствии стал компанией Eurocopter, – SNCASE SE 3000 был создан на основе модели, привезенной из Германии, – FockeAchgelis Fa 223 Drachen.

Есть еще один вопрос, который не дает мне покоя: принесли ли пользу современной науке преступные эксперименты, проводимые нацистскими врачами? Однозначного ответа нет. Сегодня летчики-истребители используют антигравитационные костюмы, которые предотвращают потерю сознания. Говорят, за этим стоял Зигмунд Рашер. Это лишь полуправда, поскольку «законное» отцовство принадлежит канадцу Уилбуру Фрэнксу, который разработал данный принцип еще в 1941 году.

С помощью науки, искаженной идеологией Третьего рейха, Гиппократ сошел в ад: вместо того чтобы лечить, эта антимедицина убивает. Она не знает ничего другого, и вот последнее доказательство: помните скандал с талидомидом? Будущим американским мамам обещали спасение: чудодейственный препарат, устраняющий тошноту в начале беременности. Препарат назывался «Контерган», а дети рождались с такими чудовищными пороками развития, что я предпочитаю о них не упоминать. Ответственность за этот яд несли Рихард Кун и компания IG Farben.

В лагерях и других местах были и другие врачи, которые являлись мучителями и соучастниками, как пассивными, так и активными.

Одни действовали, другие наблюдали.

Одни подчинялись, другие были инициаторами.

Все они – позор для нашей профессии.

Я хотел написать книгу, рассказать о зверствах, попытаться нарисовать портрет этих подонков, найти четкие ответы на вопросы, которые задавал себе… до того, как начал исследование. Сегодня, заканчивая, я не уверен, что такой ответ существует, хотя мне и удалось лучше узнать тех, кто играл с жизнями тысяч людей.

Нет, не все они некомпетентны.

Нет, не все были докторишками, нашедшими в лагерях средства для реализации стремления стать звеном в цепи уничтожения «низших рас», стать необходимым элементом в спасении арийского мира, который будет господствовать над миром.

Прежде всего, они не одиноки.

У них были самые разные сообщники: от престижных медицинских факультетов до фармацевтических лабораторий, недобросовестно закрывавших глаза на происхождение подопытных кроликов или отсутствие согласия тех, на ком испытывались препараты. Не стоит забывать и союзников, забравших ученых, руки которых запятнаны кровью их жертв.

Что касается достижений медицины, здесь, к сожалению, нельзя ответить так же однозначно. Как бы то ни было, в подавляющем большинстве случаев из этих экспериментов ничего не вышло.

Ничего, кроме страданий и смерти.

Ничего, кроме криков, плача и мольбы.

Я представлял себе эти крики, я почти слышал их.

Они преследуют меня и по сей день.

Кто скажет, что мы не услышим их снова?

Ревизионизм (revisio – «пересмотр», от лат. re – «пере» и visio – «смотреть») – идейные направления, провозглашающие необходимость пересмотра (ревизии) какой-либо устоявшейся теории или доктрины. – Примеч. ред.

Гуморальная теория подразумевает, что в теле человека протекают четыре основные жидкости (гуморы): кровь, флегма (слизь), желтая желчь и черная желчь. В норме они находятся в балансе, однако избыток одной или нескольких вызывает практически все болезни. Соответственно, лечение заключается в удалении избыточного гумора – обычно через специально подобранное питание и психологические меры. – Примеч. ред.

Картезианство (от лат. Cartesius, латинизированное имя Декарта) – направление в истории философии. Характерные черты: скептицизм и рационализм. Основу картезианской системы мира составляет последовательный механицизм: правила механики тождественны принципам природы. – Примеч. ред.

Эксфильтрация (от лат. ex – «из» и ср. – век. лат. filtratio – «процеживание») – это просачивание.

В России дают клятву российского врача. – Примеч. ред.

Евгеника (от др. – греч. εὐγενής – «хорошего рода», «благородный») – учение о селекции применительно к человеку, а также о путях улучшения его наследственных свойств. Учение было призвано бороться с явлениями вырождения в человеческом генофонде. – Примеч. ред.

Военизированные формирования нацистской партии, помогавшие Адольфу Гитлеру прийти к власти в Германии. – Примеч. пер.

«Лебенсборн» – «Исток жизни» – организация, основанная в 1935 году в составе Главного управления расы и поселений по подготовке молодых «расово чистых» матерей и воспитания «арийских» младенцев. – Примеч. ред.

Если не указано иное, цитаты в этой главе взяты из переводов книги François Bayle, Croix gammée contre caducée. Les expériences humaines en Allemagne pendant la Deuxième Guerre mondiale («Свастика против кадуцея. Эксперименты на людях в Германии во время Второй мировой войны»), Paris, Le Cherche Midi, 1950.

В системе нацистских концлагерей зеленый треугольник полагался обычным преступникам, красный – политзаключенным, коричневый – цыганам, синий – лицам без гражданства, розовый – гомосексуалистам, фиолетовый – Свидетелям Иеговы, а печально известный желтый треугольник – евреям. Тем, кого подозревают в желании сбежать, рисовали на спине красно-белую мишень. Наконец, NN, Nacht und Nebel, – это бойцы Сопротивления и партизаны, которым было суждено раствориться «в тумане ночи». – Примеч. ред.

См. главу 15, «Операция „Скрепка“».

Цитаты в этой главе взяты из перевода книги Франсуа Бэйла, Croix gammée contre caducée.

Радиэстезия – чувствительность к «излучению ауры». – Примеч. ред.

Месмеризм (животный магнетизм) – гипотеза немецкого врача и астролога эпохи Просвещения Франца Месмера о том, что некоторые люди обладают «магическим магнетизмом» и способны излучать телепатическую энергию. – Примеч. ред.

Дуче – с итал. duce – «вождь». – Примеч. ред.

Приведенные рассказы и свидетельства переданы Эдуардом Каликом (Édouard Calic, Himmler et lempire SS, Paris, Nouveau Monde, 2009).

Если не указано иное, свидетельства, приведенные в этой главе, приводятся в книге Stefan Klemp, KZ-Arzt Aribert Heim. Die Ge schichte einer Fahndung «Врач концлагеря Ариберт Хайм. История розыска».

См. главу 14.

Привилегированный заключенный в концлагере, работавший на администрацию. – Примеч. пер.

См. главу 5.

Цитаты в этой и последующих главах взяты из книги Les Médecins de la mort, Genève, Famot, 1975, том 3, с. 202.

Беппо – уменьшительная форма имени Джузеппе (Йозеф) в Италии.

Если не указано иное, цитаты в этой главе взяты из книги Роберта Джея Лифтона «Нацистские врачи. Медицинские убийства и психология геноцида», Париж, Robert Laffont, 1986.

Paris, издательство Éditions de Minuit, 1958.

Джеральд Астор, «Последний нацист. Жизнь и времена доктора Йозефа Менгеле», Нью-Йорк, Donald I. Fine, 1985.

Tomás Eloy Martínez, Le Roman de Perón, Paris, Robert Laffont, 1998.

Jorge Camarasa, Le Mystère Mengele. Sur les traces de l’Ange de la mort en Amérique latine, Paris, Robert Laffont, 2008.

Если не указано иное, цитаты в данной главе взяты из переводов Франсуа Байля, Croix gammée contre caducée.

Полная версия приведена Франсуа Байлем.

Christian Bernadac, Les Médecins maudits. Les expériences médicales dans les camps de concentration, Paris, France‐Empire, 1967.

Amicale de Ravensbrück et Association des déportées et internées de la Résistance, Les Françaises à Ravensbrück, Paris, Gallimard, 1965, 1987.

Полную версию можно прочитать по ссылке: http://lesamitiesdelaresistance.fr/lien17‐fleury.pdf (дата обращения: 21.07.2014).

Эта и последующие цитаты в данной главе взяты из перевода книги Франсуа Байля Croix gammée contre caducée.

François Bayle, Croix gammée contre caducée.

Приведенные ниже цитаты взяты из книги Франсуа Байля Croix gammée contre caducée.

Процитировано, наряду со следующим свидетельством, по книге Кристиана Бернадака Les Médecins maudit.

Бурвиль – французский актер и эстрадный певец, один из величайших комических актеров мирового кинематографа.

Две нижеприведенные цитаты взяты из книги Фрасуа Байля Croix gammée contre caducée.

Кристиан Барнадак, Les Médecins maudits.

Зоман – бесцветная жидкость, имеющая, по разным данным, запах яблок, камфоры или слабый запах скошенного сена. Боевое отравляющее вещество нервно-паралитического действия.