Василий Алексеевич Пушкарёв был назначен на должность директора Русского музея в 1951 году, в конце сталинской эпохи, и снят с неё в 1977-м, уже в годы брежневского застоя. Мнения о нём бытовали самые разные, но все сходились в одном – что он был «не так-то прост». Для самого же Пушкарёва всё было довольно просто. Его профессиональное кредо отлито в чеканном «собрать и безусловно сохранить». Приобретениями для музея «стяжатель» Пушкарёв очень гордился и добывал то, что считал для коллекции важным, везде, где только мог: у наследников художников, в других советских музеях, у зарубежных коллекционеров. А личный этический кодекс – «если идти правильной дорогой в обход, то можно чего-нибудь добиться» – служил ему все эти годы борьбы с советской бюрократией большим подспорьем.
Эта книга о советской музейной культуре, о Русском музее времён Василия Алексеевича Пушкарёва и, конечно, о нём самом. О встречах, о сенсационных выставках и «тайных комнатах» музея, которые Пушкарёв почти 25 лет заполнял произведениями запрещённых художников.
В форматах PDF A4 и EPUB сохранены издательские макеты книги.
V 1.0 by prussol
ДИРЕКТОРСКАЯ СЕРИЯ
© Музей современного искусства «Гараж», 2023
© Катарина Лопаткина, текст, 2023
© Наталья Шендрик, макет, 2023
При поиске сведений о Василии Алексеевиче Пушкарёве – советском искусствоведе и директоре Русского музея в 1951–1977 годах – одним из первых встречается слово «хозяин». Эта характеристика накрепко пристала к человеку, четверть века проработавшему в государственному музее и всю жизнь прожившему в стране, где собственность, в основном и по большей части, была государственной. Пристала, судя по всему, быстро. В ноябре 1965 года в газете «Советская Россия»[1] была опубликована статья, которая так и называлась – «Русского музея хозяин»[2]. В тексте описывалась и прошлая, и актуальная (на тот момент) деятельность предприимчивого ленинградского директора. Отмечались его труды по собирательству икон, в самом начале которых в 1950-е годы «Пушкарёву приходилось действовать на свой страх и риск». Говорилось о внимании к работам классиков русского искусства («увозил к себе произведения Голубкиной, а сколько волнений было с приобретением работ Эрьзи, Рериха, чьи работы были не в чести»). Подчеркивался интерес к современным авторам («Василия Алексеевича можно увидеть в мастерских молодых московских и ленинградских художников, и не случайно лучшие произведения Конёнкова, Пластова, Моисеенко, Аникушина, Стамова, Игнатьева, Чуйкова находятся в Русском музее»). Из статьи становится очевидно, что «хозяин» – это, прежде всего, собиратель.
Через сорок лет после выхода этой заметки искусствовед Михаил Герман в своей книге «Сложное прошедшее» (2006) излагает биографию Пушкарёва в несколько иной тональности, но приходит к тем же выводам: «Василий Алексеевич Пушкарёв … был подлинным героем пятидесятых. После демобилизации его – партийца и потенциального идеологического лидера – зачислили в аспирантуру академии, имея в виду, что готовят именно директора Русского музея. После защиты диссертации он почти не писал, только предисловия у официальных альбомов. Исповедовал достаточно реакционные взгляды и, если верить рассказам сотрудников, не стесняясь говорил: «В Русском музее должны работать только русские люди». В Союзе художников бичевал формалистов и кадил соцреализму. И вместе с тем был, что называется, «не так прост, как казался». Не знаю, в самом ли деле он любил и чувствовал запретный тогда авангард или просто, будучи человеком умным, действовал, так сказать, на множество ходов вперед. Но, воспевая на официальных «форумах» официальные идеи, безжалостно критикуя либеральных своих коллег, особенно угнетенных «пятым пунктом»[3], он последовательно сохранял собрание начала 1920-х годов, по возможности множил его, старался не давать его на слишком заметные заграничные выставки и уж тем более оберегал от желания высшего начальства подарить иные картины Малевича или Татлина каким-нибудь иностранным друзьям очередного генсека»[4]. Что ж – сам Пушкарёв свое профессиональное кредо в итоге уместил в чеканное: «собрать и безусловно сохранить»[5].
Выставок тоже было сделано немало: за годы его директорства их состоялось около двухсот. Некоторые приходилось делать вне зависимости от личных симпатий или антипатий (выставки Евгения Вучетича, 1959 и Владимира Серова, 1964), другие же становились по-настоящему революционными. В марте 1966 года в Русском музее открылась персональная выставка Кузьмы Петрова-Водкина – первая за долгие годы выставка авангардного художника. «Пожалуй, – вспоминал Пушкарёв, – ни одна выставка не пользовалась таким бешеным успехом. <…> Все поздравляли Русский музей с возвращением одного из лучших советских живописцев. И странно, не было ни одного начальственного окрика, выражения неудовольствия. Министерское руководство, Академия художеств, руководство Союзами художников – все вели себя так, как будто ничего выдающегося не случилось. А в Русский музей на выставку началось буквально паломничество! Не будучи уверены, что выставка откроется в столице, москвичи хлынули в Ленинград. Целыми группами ехали московские художники, искусствоведы, деятели культуры, чтобы посмотреть эту экспозицию, это чудо»![6] В Лектории Русского музея была прочитана первая публичная лекция о творчестве Петрова-Водкина, на которую билеты спрашивали уже при выходе из метро на Невском проспекте. «Полгода Русский музей держал эту выставку в своих залах, ждал, пока Третьяковская галерея наберется смелости и откроет её у себя. Это нужно было для полной реабилитации мастера»[7].
Выставка Петрова-Водкина стала «блокбастером» Русского музея – на ней были показаны 164 живописные работы и 127 листов акварелей и рисунков, а также гравюры и эскизы декораций. Запрос на авангард в обществе был огромным и такой масштабный показ, конечно, не мог остаться незамеченным. Но состоялась она почти случайно – благодаря административным талантам Василия Пушкарёва. В 1964 году исполнялось 25 лет со дня смерти Кузьмы Петрова-Водкина, и Правление московского Дома литераторов решилось организовать его выставку. С письмом-запросом на выдачу произведений в Русский музей обратился Константин Симонов[8]. Лауреат шести Сталинских премий, Секретарь Союза писателей СССР, Симонов был исключительно влиятельным человеком – отказать ему было невозможно. В статье «Выставка, которой могло не быть»[9] Пушкарёв вспоминает и с восторгом (но очень скрупулезно!) описывает все хитросплетения организации этого проекта, приводя последовательно свою переписку с Министерством культуры СССР по этому поводу. Если кратко резюмировать: обратившись в Министерство «через голову» Симонова, Пушкарёв расставил своему руководству ловушку. Он написал, что Русский музей выдаст картины в Центральный дом литераторов только после собственной выставки – как бы поставив таким образом министерство перед фактом её проведения. «Афера» Пушкарёва сработала – и наилучшим образом, Министерство культуры СССР не усмотрело за всем этим ничего криминального. В итоге небольшая выставка – всего четыре живописных произведения – была открыта в Москве в марте 1965. Первая большая советская ретроспектива Петрова-Водкина в ленинградском Русском музее прошла в марте 1966 и в сентябре этого же года в Москве, в Третьяковской галерее. А затем в 1967 году – в несколько сокращенном виде – в Чехословакии, Румынии, Болгарии и Польше. «Петров-Водкин из полузабытого живописца предстал явлением мирового масштаба», – резюмировал Пушкарёв[10].
Пушкарёв стремился «ввести» Петрова-Водкина и в постоянную экспозицию советской живописи. В отделе советского искусства с момента приобретения музеем в 1935 году находилось лишь одно полотно мастера – «1919 год. Тревога» (1934). Но при генеральной реэкспозиции 1962 и 1965 годов в постоянную экспозицию была включена картина «Смерть комиссара» (1928), которую Пушкарёв в 1962 году смог получить из запасников Центрального музея Вооружённых сил СССР, где она «пылилась» практически с момента своего создания. «В 1962 году, – вспоминал Пушкарёв, – музей выбраковывал ненужные ему картины, в числе которых оказалась и картина «Смерть комиссара». Думалось, что её можно получить сравнительно легко. Но не тут-то было. Начальник управления ИЗО Министерства культуры РСФСР тов. Тарасов категорически воспротивился этому именно из-за того, что картина принадлежала кисти Петрова-Водкина. Пришлось долго доказывать, буквально выворачиваясь наизнанку, что в Русском музее нет тематических картин, что нужен нам не Петров-Водкин, а сюжет – смерть комиссара, что это имеет идеологическое значение, что картина воспитывает советский патриотизм и так далее в том же духе. Под напором таких доводов Тарасов сдался и картину, наряду с другими вещами из того же музея, передали Русскому музею»[11].
Кузьма Петров-Водкин
Смерть комиссара. 1928
Холст, масло
Государственный Русский музей
Поступила в 1962 году из Центрального музея вооруженных сил СССР.
Еще одной выставкой – достаточно показательной или, точнее, оттеняющей фактурную личность Пушкарёва и его стратегию – стала выставка финского искусства 1954 года, проходившая в корпусе Бенуа Русского музея.
В начале холодной войны (в конце 1940-х – начале 1950-х) количество зарубежных выставок в СССР было рекордно низким. В 1930-е годы, несмотря на стремление к установлению контроля над информационными потоками – усиление цензуры, кампании, направленные на стилистическую и идеологическую унификацию культурных практик – на территории Советского Союза прошло около пятидесяти выставок, на которых можно было увидеть произведения современных зарубежных художников 1920 – 1930-х годов. В послевоенные годы такие выставки можно было пересчитать по пальцам. Начиная с 1946 года в СССР прежде всего демонстрировали достижения в области пластических искусств политических союзников советского государства – Югославии (1947), Социалистической республики Румыния (1949), Китайской народной республики (1953). Финляндия стала первой капиталистической страной, искусство которой было показано в Советском Союзе после войны.
Показ финского искусства прошел сначала в залах Академии художеств в Москве в конце 1953 года, а затем в январе 1954 года – в ленинградском Русском музее. Это была полномасштабная ретроспектива национального финского искусства – живописи, графики, скульптуры XIX – второй половины XX века. Было показано все – от бескомпромиссной классики финской живописи типа иконических глухарей Фердинанда фон Вригта до выразительной современности – например, тонких графических работ Тууликки Пиетиля[12]. В каталоге отмечалось, что «финская художественная выставка в Москве включает: произведения изобразительного искусства с середины прошлого века до наших дней. При выборе произведений принималось во внимание пожелание с советской стороны о том, чтобы выставка отображала в первую очередь реалистическое направление. Эта выставка даст советским людям возможность познакомиться с искусством Финляндии. Такой большой выставки Финляндия ещё никогда не вывозила за пределы своей страны»[13]. Несмотря на «пожелание с советской стороны о том, чтобы выставка отображала в первую очередь реалистическое направление», советский зритель, долгие годы сидевший на «голодном пайке соцреализма», не смог не реагировать на, пусть реалистическое, но всё же другое искусство. Так упоминание о выставке финского (очень! очень! реалистического) искусства вместе с индийской выставкой 1953 года и фантомными болями от французских модернистов попало в «Записку отдела науки и культуры ЦК КПСС о «нездоровых» настроениях среди художественной интеллигенции 8 февраля 1954 года»:
«Секретарю ЦК КПСС тов. Поспелову П. Н.
Докладываем Вам о фактах, свидетельствующих о некотором оживлении влияния буржуазной идеологии среди части художественной интеллигенции. В ряде случаев дело доходит до проповеди аполитичности, безыдейности искусства и восхваления упадочного западного искусства. <…> Композитор Хачатурян поместил в журнале «Советская музыка» (№ 11 за 1953 год) статью «О творческой смелости и вдохновении». В этой статье Хачатурян ратует за «свободу творчества» против «руководящих указаний» в области искусства. Статья Хачатуряна была напечатана в журнале на видном месте с большим портретом автора и получила широкий отклик за рубежом. Одна из американских газет расценила её как признак поворота политики партии в области искусства в СССР.
Откровеннее проявляются эти нездоровые настроения среди художников. В книгах отзывов о выставках индийского и финского изобразительного искусства, организованных в Москве в конце 1953 года, имеются следующие записи: «Как хорошо, что в картинах и скульптуре нет политики…», «Прекрасная выставка, спасибо товарищам индусам! Как будто дышали свежим воздухом. Нужно, чтобы и у нас показывали народу работы художников различных направлений». Имеется много записей с восхвалениями упадочного западного искусства: «…дайте нам Гогэна, Монэ, Марке и т. д., и т. д., избавьте нас от Герасимовых, Соколовых-Скаля и т. д. Дайте нам искусство!», «Когда мы увидим Сезанна (а это неизбежно), все поймут, что это великий классик», «Искусство финских художников современно – это главное», «… как очень даровитых скульпторов хочется отметить Рэнвалло[14], Тукияйнена[15] и Аалтонена[16]. В сравнении с Вучетичем, Манизером они – просто великие ваятели».
Во многих записях ставится вопрос об открытии вновь Музея нового западного искусства, закрытого в 1947 году Постановлением Правительства: «Была индийская выставка – теперь финская, смотришь и думаешь, а где у нас такой музей, где мы могли бы видеть лучшие образцы нового искусства. Он был, и был в этом здании[17] и уже 4 года зрители возмущены, что не видят Манэ, Монэ, Ренуара, Дега, Ван Гога, Сезанна, Гогэна, Матисса, Пикассо. Мы должны их видеть». <…>
Зам. зав. Отделом науки и культуры ЦК КПСС П. Тарасов
Зав. сектором Отдела П. Лебедев
Зав. сектором Отдела В. Иванов»[18].
Для Русского музея эта выставка была «сторонней» в том смысле, что сотрудники не занимались непосредственно её подготовкой: по сути, музей лишь предоставлял помещение для готового выставочного проекта. Однако выступая в 1954 году по радио в связи с месячником русско-финской дружбы, Пушкарёв уверенно и подробно рассказал об огромном успехе финской выставки во вверенном ему музее: «Показанная в начале этого года в залах Русского музея в Ленинграде выставка имела большой успех у ленинградцев. Достаточно сказать, что за двадцать дней, в течение которых была открыта выставка, её посетило 55 тысяч зрителей. Почти ежедневно выставку осматривало более двух тысяч трудящихся нашего города, а в воскресные дни число посетителей выставки доходило до 8 тысяч человек. Это является яркой иллюстрацией большого интереса советских людей к культуре нашего соседа – финского народа, к его жизни, мирному труду и быту»[19]. Для Русского музея и её директора тяга советского зрителя к вольнодумству была только плюсом – 55 000 посетителей за 20 дней и сегодня отличный результат, что уж говорить о 1950-х годах! Настоящий «блокбастер»! В общем, независимо от внешних обстоятельств (в этом случае – брожение умов и нависшая угроза партийной проработки всех причастных), Пушкарёв из всего старался извлекать для музея максимальную выгоду – большую посещаемость, деньги, новые произведения и многое другое, старательно при этом избегая личной «известности».
Ангелина Щекин-Кротова вспоминала: «Когда была выставка натюрморта, начиная от русского и потом советского натюрморта[20], так всё было подобрано, так замечательно, так перекликались натюрморты. Казалось бы, ну что такое натюрморт? Вещи. Но так была отражена наша эпоха и наши все эти забитые, проваленные периоды и соцреализм. И замечательные натюрморты Штеренберга, его натюрморт с керосиновой лампой, замечательные натюрморты Тышлера и замечательные натюрморты Кузнецова <…>. Я расплакалась даже, до того потрясла меня эта выставка. Я потом Пушкарёву сказала: “Василий Алексеевич, как вы здорово организовали. – “Это не я, это не я, я уехал в это время в Японию, это без меня там нашкодили”. А потом оказалось, что он всё подобрал, всё организовал, при помощи своего острого взгляда сделал экспозицию, а потом уехал, чтобы его не обвиняли. И хлопал глазами: “Это без меня безобразничали, я же не хотел такого”»[21].
Надо сказать, что эта выставка русского натюрморта стала для директора музея одной из лакмусовых бумажек на радикализм и показала, что от него он был далек. В документах художницы Татьяны Глебовой, постоянно критиковавшей руководство Русского музея за нерешительность, сохранился черновик письма (или записки) в связи с конференцией, приуроченной к выставке. Она писала: «…действительно надо иметь смелость, чтобы противостоять реакционному невежеству и не снять с экспозиции натюрморт Малевича. Случай, о котором Пушкарёв в своей «отповеди» предусмотрительно умолчал. Удивительно, с какой снисходительностью Пушкарёв отнесся к недопустимым и беспримерным ошибкам, допущенным в каталоге, объясняя их якобы трудностями печатания. Повторяю, что о снятом через три дня после открытия прекрасном натюрморте Малевича Пушкарёв умолчал. О снятых перед открытием работах ленинградских художников: Аркашуни, Глебовой, Егошина, Крестовского, помещенных в каталоге[22], Пушкарёв заявил, что они якобы были сняты по художественным причинам, что работы эти не удержались по качеству, а ценителей произведений перед открытием было двое – Пушкарёв и Лапина, оба не художники. В конце своей речи Пушкарёв сказал, что часто произведения, отвергаемые ранее, вдруг высоко оцениваются и получают признание и что в таком случае он тоже меняет свое мнение и присоединяется к оценке высших инстанций, так он считает правильным вести музейную работу. После такого циничного признания Пушкарёв стал хвалиться тем, что за последнее время он приобрел много работ таких художников как П. Кузнецов, Кончаловский, Фальк, Гончарова и др. Он, по-видимому, считал, что это большая смелость – наконец признать то, что было признаваемо 60 лет назад»[23].
Приобретениями для музея Пушкарёв действительно гордился – и для пополнения (и сохранения!) собрания Русского музея сделал очень много, работая над этим с большим энтузиазмом, изобретательностью, азартом. Возникающие на этом пути препятствия его не пугали. Воспоминания Пушкарёва наталкивают на мысль, что трудности даже в какой-то мере подстегивали его в решении непростых задач. В формировании музейного собрания главным источником этих трудностей было то, что собирал он для музея (читай – государства), но в соответствии с собственными представлениями о том, что же все-таки должно пополнять музейные фонды, и согласно этическим принципам, по которым всё то, что способствовало поступлению намеченного произведения в «его» коллекцию, было благом. Совокупность этих принципов, емко сформулированная самим Пушкарёвым, стала подзаголовком этой книги – «Правильной дорогой в обход»[24]. На фоне советской действительности трикстерские черты Пушкарёва проступали лишь ярче. Самые залихватские его приключения коротко перечислены в небольшом документальном фильме «Тихая война Василия Пушкарёва» (2007)[25]. Здесь и рассказ о ловко сформулированных письмах в Министерство культуры, чтобы провести большую ретроспективу Кузьмы Петрова-Водкина в 1966 году, и о сокрытии от министерской комиссии произведений Казимира Малевича, чтобы избежать «утечки» работ за рубеж, и о «длинноногой-блондинке-красавице-бортпроводнице», которую Пушкарёв ангажировал отвлекать внимание таможенника, когда вёз из Парижа в двух огромных старинных чемоданах архив Бакста (даже не «себе», a в Третьяковскую галерею (!), о чём в своих мемуарах Пушкарёв упоминал, конечно, не без горечи). И так далее и тому подобное. Но это далеко не всё. В полчаса экранного времени 25 лет работы не уместишь. И каких лет! Эти годы – конец сталинской эпохи, хрущевская оттепель и брежневский застой – по-своему оттеняли пушкарёвские «провалы» и «успехи». И сегодня, почти 50 лет спустя после увольнения Пушкарёва из Русского музея, кажется, что время дает нам возможность взглянуть на его работу беспристрастно. Что-то в его трудах и подходах сегодня может показаться непонятным и даже странным, а что-то, напротив, очень современным и актуальным. Вспоминаю, как в 2005 году в Германии на лекциях в рамках образовательной программы для молодых лидеров в области культуры я выводила в блокноте сакраментальное «Fundraising is Friendraising». Сегодня я понимаю, что в ноябре 1963 года, собираясь в Париж и пакуя в свой командировочный чемодан сушеные грибы, клюкву, бруснику и черный хлеб, а в 1969 – расписные прялки, Пушкарёв делал именно это. Прямо скажем – до того, как это стало трендом.
Эта книга – попытка рассказать о советской музейной культуре, о Русском музее времен Василия Алексеевича Пушкарёва и, конечно, о нём самом. Во многом – с его собственных слов. Он оставил воспоминания о поездках за границу, сохранились письма и служебные документы – тексты выступлений, отчеты и записки. И во всех них – даже в самых официальных – всегда уловима особая пушкарёвская интонация, слегка задиристая и энергичная – голос главного «афериста» советского музейного дела постсталинского времени и эпохи развитого социализма.
Родился я в 1915 году в слободе Анастасиевка Ростовской области. Родители умерли рано. Двенадцати лет пошел впервые в школу. После семилетки окончил Ростовское художественное училище, где увлекся искусствоведением. В училище, как известно, все были «гениями», в том числе и я. Это означало, что мы почти ничего систематически не изучали и мало что знали. За знанием пошел на рабфак и одновременно преподавал в школе рисование и черчение.
В 1938 году был принят во Всероссийскую Академию художеств (Институт им. И. Е. Репина) на искусствоведческий факультет. В июне 1941 года ушел на фронт в дивизию народного ополчения. Участвовал в боях на Ленинградском и Волховском фронтах. Был ранен. После войны вернулся в институт, закончил учебу. Потом была аспирантура, где защитил диссертацию кандидата искусствоведения. С начала 1951 года стал директором Государственного Русского музея.
Вот тут-то и началось! На протяжении 27 лет, пока меня терпели на этом месте, приходилось противостоять сначала двум комитетам РСФСР и СССР по делам искусств – а потом и двум министерствам культуры. И все-таки работать было весело: каждый день ходить по острию ножа и каждый день чувствовать, что ты «преодолеваешь», что ты живешь так, как хочешь жить.
Уже в 1952 году удалось добиться специального постановления ЦК КПСС о мерах помощи Русскому музею: чуть увеличилась зарплата сотрудникам, и, главное, невиданное в тех условиях – произошло увеличение штатов более чем на 150 человек. Постановление было секретным. Потом удалось перевести Русский музей в ведение Министерства культуры СССР – опять каких-то благ прибавилось. Однако, когда стало возможным говорить о России, Русский музей снова перевели в РСФСР, ибо, естественно, не может существовать Россия без Русского музея. Основным направлениями в деятельности музея стали приобретение экспонатов, главным образом, советского времени, организация выставок незаслуженно полузабытых и забытых художников, организация постоянных экспозиций всех видов русского искусства.
Приобретать надо было подлинные художественные произведения, а их, как известно, создавали «формалисты». Это Куприн, Крымов, Лентулов, Машков, Кузнецов, Кончаловский, Фаворский, Матвеев, Конёнков, Шевченко и другие. За ними шли молодые «формалисты»: Дейнека, Чернышев, Чуйков, Ромадин, С. Герасимов и даже Пластов одно время ходил в формалистах. Естественно, я посещал мастерские этих и многих других художников, каждый раз увозя в Ленинград их произведения. Работы совсем молодых художников отыскивались на московских и ленинградских выставках. Пока москвичи спорили и громили формалистов на выставке, посвященной 30-летию МОСХ, лучшие вещи с этой выставки оказались в Русском музее. Конечно, процесс этот не такой простой. Он требовал напряжённой работы, постоянных поисков, ухищрений, обходов, маневров. Но и результат радовал душу, поднимал творческое настроение коллектива музея. Более двенадцати тысяч произведений живописи и скульптуры пополнили коллекцию советского искусства, и она оказалась разнообразной, представляющей этот период лучше, чем в любом другом музее страны.
О временных выставках можно рассказывать много. Достаточно вспомнить, что ежегодно их устраивалось от 10 до 20. Русский музей своим авторитетом вернул советской культуре многих полузабытых художников или утвердил значение того или иного мастера. Крупным событием в художественной жизни страны явилась выставка К. С. Петрова-Водкина 1965 года. Творчество этого художника рассматривалось не только как формалистическое, но и как вредное советской культуре и советскому народу явление. На неё было в буквальном смысле паломничество не только ленинградцев, но и москвичей. Полгода Русский музей держал эту выставку в своих стенах, полгода ждал, пока Третьяковская галерея наберется смелости и откроет её у себя. Это нужно было для полной реабилитации творчества выдающегося мастера. Ещё более крупным событием стало открытие выставки русского и советского натюрморта. Это был грандиозный праздник, торжество настоящей живописи. Жанр, который считался прибежищем формализма, удалось реабилитировать. Как после выставки Петрова-Водкина, так и после «Натюрморта» появилась многочисленная искусствоведческая литература о них.
Живопись и скульптура в Русском музее показывалась, начиная с Древней Руси и кончая современным искусством. Прикладное искусство – в том же многообразии. Всего постоянная экспозиция занимала 164 зала, а теперь лишь 26. Русский музей, завоевавший мировую известность, сейчас влачит жалкое существование захудалой галереи.
И так я пережил на посту директора Русского музея эпоху Сталина, «великое десятилетие» Хрущева и «благоденствие» брежневского времени. Несмотря на различие этих исторических эпох, в них было и нечто общее. Существовала и исправно действовала триада правил: инициатива наказуема, за самостоятельность надо платить и, если идти правильной дорогой в обход, то можно кое-что сделать. То, что инициатива наказуема, я чувствовал ежедневно. Часто вызывали меня «на ковер» в Ленинградский горком и обком партии, в оба министерства культуры; до сих пор я имею выговоры от министерств культуры, но они не мешают мне жить. В свое время я привык к наказуемости инициативы, и у меня выработался условный рефлекс: стоило только услышать звонок от какого-либо вышестоящего начальства, я безошибочно догадывался, за что будет взбучка, какие брать «оправдательные» документы и какой тактики придерживаться.
За самостоятельность я платил мизерностью своей зарплаты. Она всегда была у меня по крайней мере в два раза меньше, нежели у директора Третьяковской галереи. А вот насчет правильной дороги, уж извините, я всегда шел правильной дорогой, и никто меня не смог сбить с этого пути. Я был счастлив, я попал на свое место, работал с интересом и напряжением так долго! За четверть века музей был приведен в определенный порядок, его коллекция увеличилась на 120 тысяч экспонатов. Экспедиционные привозы дали музею 14 тысяч произведений народного искусства и 500 первоклассных икон. А из-за границы мне удалось привезти, помимо архивов, не менее 1500 произведений Ларионова, Гончаровой, Бакста, Серова, Добужинского, Анненкова и других художников.
Конечно, после такого «долготерпения» меня «ушли по собственному желанию». Эта форма избавления от неугодных была разработана идеально. Сначала организовывался «компромат», а потом «великодушно» отпускали. Это было уже время, когда качества руководителя учреждения расценивались по «личной преданности» вышестоящему партийному начальству.
Февраль 1990
Василий Пушкарёв[26].
Из выступления Василия Пушкарёва на семинаре директоров художественных музеев РСФСР (1957):
«Товарищи! Вы только подумайте какой славный исторический путь прошел русский народ и вместе с ним другие братские народы. Какая у него замечательная многовековая культура и искусство. Народы Советского Союза во главе с русским народом совершили Октябрьскую революцию, преодолели все трудности хозяйственной отсталости, одержали победу в самой жестокой войне и успешно продвигаются в строительстве социализма и коммунизма. Мы все больше и больше отдаляемся от исторической даты 1917 года. На наш народ всё с большим уважением смотрят народы других стран. К нам приезжают сотни делегаций, тысячи, а может уже и сотни тысяч туристов. В нашей стране учатся сотни зарубежных студентов. Все они хотят понять, что это за народ-богатырь, какова его культура, какое у него искусство. А можем ли мы показать наше искусство во всем его величии? Пока нет. Государственная Третьяковская галерея – только картинная галерея, Русский музей – преимущественно картинная галерея. А наше замечательное народное, прикладное искусство разбросано в сотнях разных мест и частью недоступно для обозрения, частью гибнет. Нам известны случаи, когда буквально вот уже в послевоенное время уничтожались деревянные изделия XVII века. А сколько у нас погибло древнерусской живописи! В Каргополе более полутора тысяч икон лежали под дождем и снегом. Сейчас от них остались только доски XIV–XV, XVI и XVII веков, а живописи нет! Где-то между Тихвином и Вологдой во время войны сгорел склад икон. В Соловецком монастыре во время пожара сгорело большинство икон, в Новгороде, вот товарищи подсказали, сгорело более 500 древнейших икон. Волосы становятся дыбом, когда подумаешь, как безобразно мы относимся к охране нашей культуры и искусства. Собирать и бережливо хранить каждый памятник – вот наша задача»[27].
Чудо Георгия о змие, с житием в 16 клеймах
Последняя треть XVII века
Дерево, без ковчега, левкас, паволока, темпера
Государственный Русский музей
Поступила в 1957 году, происходит из церкви Вознесения села Типиницы Медвежьегорского района Республики Карелия
Это яркое, полное великорусского ура-патриотизма и настоящей музейной драмы выступление Пушкарёва знаменовало новый, послевоенный этап собирательской деятельности советских музеев в области древнерусского и русского народного искусства. Русский музей и его директор в этом процессе выступили застрельщиками: инициировав планомерную экспедиционную работу силами Русского музея, Пушкарёв сумел убедить министерское руководство в её необходимости, и с 1958 года она стала планироваться Министерствами культуры СССР и РСФСР и вменяться в обязанность другим художественным музеям страны.
Вместе с руководящей должностью Пушкарёв, как и прочие директора художественных музеев, получил «в наследство» весь ком противоречий и сложностей, касавшихся собирательства древнерусского искусства. Как и многое другое в музейном деле 1950-х, истоки этих противоречий были в 1920 —1930-х годах, времени формирования государственной музейной сети, национализации имущества церкви и попытки формулировать задачи и цели молодых советских музейных институций. Собирательство и научное изучение религиозного искусства затруднялось его неоднозначным статусом, необходимостью выработать новое видение – не предмет культа, но произведение искусства. Все примеры «безобразного отношения», которые Пушкарёв упоминал в своем обращении, как, впрочем, и необходимость в 1950-е годы горячо пропагандировать собирательскую деятельность – следствие этой неоднозначности.
Когда он упоминает Каргополь, где «от икон остались лишь доски», надо иметь в виду, что в этом маленьком городе, население которого в первой половине XX столетия составляло от 4000 до 8000 человек, публичный музей был создан в 1919 году. Его основу составила частная коллекция Капитона Григорьевича Колпакова, каргопольского мещанина, знатока и собирателя старины, которую он передал в дар родному городу. С 1922 года коллекции хранились сначала в помещении духовного училища, затем в здании Крестовоздвиженской церкви, а в 1933 году музею было передано здание Введенской церкви, которое в течение нескольких десятилетий оставалось единственным зданием музея – там проводились выставки и хранились коллекции. Огромное количество церквей Обонежья в эти годы было закрыто, а иконы, книги, утварь из церквей и монастырей поступали в музей – именно так иконы, превратившиеся в доски XIV века, оказались «под дождем и снегом».
Когда речь идет о пожаре на Соловках – это события мая 1923 года: во время пожара, выжигавшего монастырские постройки трое суток, дотла выгорели Успенская и Никольская церкви. Преображенский и Троицкий соборы обгорели снаружи, но иконы в них были значительно повреждены[28]. В иконостасе Преображенского собора уцелело лишь несколько икон[29].
Ну а самой наглядной иллюстрацией политики советских властей в отношении религиозного искусства была новгородская история – остановимся на ней в этой связи поподробнее. Речь идет о 1933–1934 годах, когда от руководства новгородским Комитетом по делам музеев был отстранен, а затем арестован Николай Григорьевич Порфиридов[30] и на его место назначен Иван Андреевич Кислицын.
Николай Порфиридов был уникальным специалистом и человеком неординарной судьбы. К революционному 1917 году он окончил Новгородскую духовную семинарию и Санкт-Петербургскую духовную академию по кафедре археологии и истории искусства, защитив выпускную работу по теме: «Стенные фресковые росписи новгородских церквей». Он продолжил учиться – уже в Археологическом институте – и незадолго до его окончания в апреле 1918 года получил распределение в Новгородский губернский отдел народного образования (ГубОНО). Сначала его назначили хранителем Музея древностей, а затем – руководителем Комитета по делам музеев при Новгородском ГубОНО[31].
Усекновение главы Иоанна Предтечи
Вторая половина XVI века
Дерево, паволока, левкас, темпера
Государственный Русский музей
Поступила в 1962 году, происходит из Никольской церкви села Покшеньга Пинежского района Архангельской области
На плечи молодого специалиста (и его немногочисленных коллег) легла непростая задача организации учета памятников искусства и старины. В первой половине 1920-х годов под руководством Порфиридова была проведена первая музейная реорганизация и создана новая музейная сеть. В неё вошли музеи дворянского быта в усадьбах, музеи церковной старины, уездные музеи краеведения, Музей революции, Музей народного образования.[32] Кроме того, он активно занимался формированием в Новгороде собрания картин русских и западноевропейских художников и созданием Картинной галереи (Музея нового искусства). Отстаивая право на существование в Новгороде Древлехранилища церковных ценностей, Порфиридов писал: «За полным почти отсутствием собственных сил, работа по организации новгородских музеев идет очень медленно. Сейчас все внимание поглощает Церковный музей, как в силу его первостепенного значения, так и из желания обеспечить его от тех превратностей судьбы, которыми полна была за последние годы вся его жизнь. А эти превратности были таковы, что делали работу подчас невыносимой. И тем тяжелее и горше воспринимались, что шли иногда от органов, от которых следовало бы ожидать лишь сочувствия и поддержки»[33].
20 августа 1928 года вышло постановление ВЦИК и Совнаркома РСФСР «О музейном строительстве в РСФСР» и работа советских музеев претерпела кардинальные изменения. Это постановление и доклады последовавшего за ним I Всероссийского музейного съезда маркировали поворот деятельности музеев от просветительной и популяризаторской к пропагандистской. От музеев требовалось «перестроить работу таким образом, чтобы они превратились в базы массовой политико-просветительной работы на основе научного показа»[34]. Особое внимание уделялось музейным экспозициям, в построении которых на первый план вышел «показ не столько истории культуры, сколько диалектики развития общественных форм, возникновения, развития и уничтожения социальных формаций и их смены»[35]. Новгородские музейщики пытались соответствовать: в музеях открывались выставки «Сельское хозяйство Новгородского округа и пути к его поднятию», «Промышленность Новгородского округа», «Утильсырье для станков пятилетки», «Религия как тормоз социалистического строительства», «Рост безбожного движения у нас и заграницей» – но с точки зрения начальства этого было недостаточно.
В начале 1933 года Порфиридов вместе со своими коллегами оказался на скамье подсудимых. Их обвиняли в антисоветских настроениях, «политической бесхребетности», в том, что «задачу – дать трудящимся марксистскую экспозицию – правильно не разрешили»[36]. В вину Порфиридову вменялась следующая «контрреволюционная деятельность»: «… В первые годы революции – защита бывших помещичьих усадеб от разорения советской властью, а в последующие годы, а также с момента Октябрьской революции, защита церквей и религиозных реликвий под вывеской музейно-исторической ценности»[37]. По постановлению тройки ОГПУ он был осужден на 5 лет лагерей.
Вместо Порфиридова директором Новгородского музейного управления был назначен Иван Андреевич Кислицын. Трудовой и жизненный путь Кислицина пути Порфиридова был диаметрально противоположен. Выходец из крестьян, образование которого состояло из «трех классов сельской школы и жизненного университета сельского батрака»[38], Кислицин после революции вступил в ряды Красной армии. Как повествует сборник биографий комсомольских деятелей 1920-х годов «На крутом пороге» (1968 года издания), инициативный боец «предложил свои услуги и тут же получил назначение командиром одного из взводов формировавшегося в Котельниче отряда. Отряд назывался заградительным: он надежно заграждал путь хлебным спекулянтам, мешочникам. Взвод Ивана Кислицына стал бдительным стражем хлебной монополии. Его красноармейцы понимали, что хлеб нужен революции, голодающим центрам – Питеру и Москве»[39].
В мае 1918 года отряд Кислицына был переброшен в Екатеринбург, где Иван принял участие в совместном заседании екатеринбургских властей, на котором было принято решение расстрелять царскую семью. «Нынешнему поколению людей, – взволнованно пишет биограф Кислицына, – с пеленок впитывающему в себя марксистско-ленинское мировоззрение, не понять, что пережил, почувствовал в те минуты Иван Кислицын. С одной стороны он, Иван, в недавнем прошлом стоявший на самой низшей ступени общества, угнетенный и бесправный, с другой – правитель всея Руси, повелитель людей, сам земной бог! … Может быть, Иван и жалел царя как человека, может быть, и думал о том, чтобы сохранить его как музейный экспонат и показывать народу ничтожество земного бога. Но Иван, как и все участники исторического заседания, решил, что во имя революции царь должен быть уничтожен»[40].
Учеба в 1920-х в Коммунистическом университете им. Я. М. Свердлова и работа в пропагандистской группе ЦК партии в Курске, Татарстане, Узбекистане, Смоленске привели к тому, что в 1930 году Кислицын был направлен на годичные курсы аспирантуры в Ленинград и получил должность ученого секретаря в Государственном Эрмитаже. А затем – и директорское кресло управления Новгородскими музеями.
Историк, археолог и краевед Александр Семёнов в 1970-х годах, собирая материалы по истории Новгородского музея-заповедника, так описывал итоги работы Кислицына: «В 1933–34 годах новгородские музеи понесли большой урон благодаря хозяйничанью в нем уголовного элемента Кислицына, оказавшегося директором музея благодаря попустительству ответственных руководителей Новгорода. Покрывая свои собственные хищения из музея, Кислицын передал ленинградскому «Антиквариату» 700 предметов из благородных металлов XII – XVIII веков для продажи за границу. Они почти все и были проданы в США, Францию, Голландию. Уже после ареста Кислицына удалось спасти от вывоза за границу 70 вещей, находившихся в «Антиквариате». Из этих вещей – 67 поступили в Эрмитаж, а три – возвращены обратно в музей (две лиможские эмали XII века и византийский аворий X века). Из музейной библиотеки Кислицын продал за границу около 4000 книг. Кислицын выкрал много золотых и серебряных вещей музея, всего свыше 500, в том числе золотую крученую цепь панагии архиепископа Пимена весом в 1200 грамм, свыше 40 золотых вещей графини Орловой-Чесменской (браслеты, медальоны, кольца, ожерелья и др.), ряд крестов и панагий с драгоценными камнями и пр. По указанию Кислицына уничтожались произведения древнерусской живописи. Были расколоты на дрова иконы XVI века из Ильинской церкви /до 50 штук/ и крупные настенные иконы из Софийского собора XVI века, в том числе и известная икона Зосимы и Савватия с клеймами /на одном клейме было изображение обезглавленных бояр на пиру у Марфы Борецкой»[41].
Летом 1934 года Кислицын был уволен и предстал перед судом. 8 июля 1934 года в новгородской газете «Звезда» появилась небольшая заметка «Дело музейных работников», извещающая о том, что «судебное дело работников музея… будет слушаться выездной сессией Ленинградского суда между 10 и 20 июля в помещении народного суда. Обвинительное заключение закончено. По делу вызывается до 40 свидетелей. Дело продолжится 2–3 дня»[42]. Благодаря публикациям в газете, отслеживавшей ход этого дела, известно, что обвинения «директору Новгородского музейного управления, в состав которого входили б. Софийский собор, библиотека, рукописный фонд, картинная галерея и пр.», «который не только ничего не предпринимал, чтобы упорядочить работу, но и сам уничтожал музейные памятники на топливо»[43], были предъявлены по постановлению правительства от 7 августа 1932 года о хищении общественной (социалистической) собственности[44]. В качестве общественного обвинителя в этом деле должен был выступить «ленинградский профессор-историк Моторин»[45], но в итоге в этой роли был задействован Фёдор Васильевич Кипарисов, первый заместитель президента Государственной академии материальной культуры[46]. Одним из свидетелей на процессе выступал Михаил Константинович Каргер[47], в то время сотрудник Института археологии и заведующий кафедрой музееведения в Ленинградском институте философии, лингвистики и истории. Он дал показания о том, что «древние иконы привозились с ликвидируемых монастырей возами и сваливались в кучу, а потом, по воле Кислицына, сжигались в печах <…> что печи собора и квартиры Кислицына отопляются иконами XVII и XVIII веков, чрезвычайно ценными», а также о том, что из Эрмитажа Кислицын был «был изгнан за легкомыслие»[48].
Третий день суда был отдан общественному и государственному обвинителям – они выступали с заключительными речами – и вынесению и оглашению приговора. Тексты этих выступлений также позволяют пролить свет на то, в чем и почему обвиняли Кислицина. Первым выступал Фёдор Кипарисов: «До прихода Кислицына музеем ведали классово-враждебные элементы. Это значило, что новому руководству, в лице Кислицына, необходимо было направить большие усилия для того, чтобы ликвидировать последствия вредительского руководства, усилить классовую бдительность. На Кислицина возлагали большие надежды органы советской власти, доверившие ему большое дело. Но Кислицын не оправдал возлагаемых на него надежд. С его приходом положение дела в музее не изменилось. «Воруй, кому не лень» – вот как было поставлено дело при Кислицыне. Когда рядовые работники музея стали развертывать самокритику, указывая на недостатки нового руководства, Кислицын организует поход против пишущих в стенгазету, против всех, кто осмеливается критиковать <…> Тесть Кислицына оказывается уже в должности сторожа ценностей. Близкие и дальние родственники устраиваются на работу в музеи. Так Кислицын создает семейственность. Сам «директор» допускает вредительские с точки зрения здравого смысла вещи по отношению к материальным ценностям музеев. Исторические иконы директор рубит на дрова и сжигает. Эти факты означают расхищение социалистической собственности пролетарского государства. … Надо приняться по-настоящему за налаживание музейного дела в Новгороде, за сохранение неприкосновенной социалистической собственности, за превращение Новгорода в образцовый социалистический город-музей»[49].
Затем слово было предоставлено государственному обвинителю – старшему следователю Областной прокуратуры Льву Смирнову[50]: «Каждое преступление – продукт классовой борьбы. Здесь мы имеем дело с расхитителями социалистической собственности пролетарского государства, с классовыми врагами и их пособниками, т. е. с преступлением против трудового народа. Когда Кислицын приходит в Новгород, где было уже много испорчено, он не стал исправлять, направлять большое дело, а покрывал преступления контрреволюционного характера, продолжал вредительские дела <…> Чрезвычайно «оригинален» факт приемки новым директором ризниц. Старую ризницу он принял только через четыре месяца, а новую через 12 месяцев после того, как приступил к своей работе. Дело поставлено было так, что в ризницу ходят буквально все. Можно любому контрреволюционеру в таких условиях совершать безнаказанно свои преступления. И преступления совершались, покрываемые Кислицыным. Серебро (так называемое «бесхозное») следователем было найдено под лестницей, очевидно, положенное туда для того, чтобы легче его было потом украсть. Сам Кислицын стёклышком пробовал ризы, а потом ризы уносил для завершения своей «работы» над ними. От вещей исторической ценности музейные хищники отрывали часть, наживаясь, портя памятники древней культуры… В одной из описей значатся ризы тихвинской «божией матери». Сколько она весит, какого размера, серебряная или золотая – в описи не указано в целях вполне понятных. Интересно, что сжигал Кислицын? Оказывается, памятники-уникумы, которые могли занять почетное место в любом музее нашей страны или быть выгодно для пролетарского государства проданными. Так сожжены были ансамбли из многих церквей. Бронзовые люстры весом в 5 пудов[51] были украдены»[52].
Суд дал Кислицыну «10 лет изоляции в концентрационных лагерях»[53].
В 1957 году истории Каргополя, Соловков, Новгорода – из-за масштабности утрат памятников – выглядели очень красноречивым примером того, как делать не надо. Но «как надо» было очевидно далеко не всем – в том числе из-за многолетнего отсутствия «официально назначенного» музея (или музеев) – носителя экспертного знания в древнерусском искусстве.
В начале 1920-х годов сразу несколько музейных собраний могли претендовать на роль «главного советского иконописного собрания»: Исторический и Румянцевский музеи, Музей иконописи и живописи, Музей русской художественной старины в Москве и Русский музей в Петрограде[54]. Однако в итоге выбор – по постановлению Наркомпроса РСФСР «О музейной сети» 1924 года – пал на Исторический музей[55]. Эта специализация сохранялась за музеем несколько лет и её закономерным итогом стало формирование обширного собрания икон, сосредоточенного в Отделе религиозного быта. За несколько лет в ГИМ через Государственный музейный фонд было передано почти четыре тысячи икон – из закрытых храмов и церквей[56], банковских хранилищ, усадеб, антикварных магазинов и Государственного хранилища ценностей (Гохрана), расформированных музеев[57] и частных собраний[58]. В конце 1920-х годов значительное пополнение коллекции ГИМ – более 600 икон – произошло в результате ликвидации Государственного музейного фонда: все без исключения иконы музейного значения, отобранные комиссией, занимавшейся распределением икон Музейного фонда, поступили в Исторический музей.
В 1929 году – в рамках реализации резолюций I Всероссийского музейного съезда – в Историческом музее прошла структурная реорганизация: были сформированы новые подразделения – подразделение истории развития общественных форм и подразделение диалектической истории техники. Отдел религиозного быта, его коллекции и особенно его сотрудники никак не вписывались в эту новую схему. Сначала отдел был переименован и стал Отделом антирелигиозной пропаганды, а затем – расформирован. Коллекции сначала перераспределили внутри музея, позднее они были переданы за его пределы, а сотрудники – переведены или уволены[59]. Иконное собрание Исторического музея было развеяно по крупным и мелким музеям страны, частью продано через Мосторг, Торгсин и «Антиквариат». Сотни икон, не представлявших по мнению специалистов ценности, были уничтожены – ими топили печи[60]. Восемьсот четыре иконы были переданы в Третьяковскую галерею.
В начале XX века собрание икон Третьяковской галереи насчитывало всего 62 произведения[61]. По сравнению с коллекциями современников частное собрание икон Павла Третьякова было незначительным: в то время коллекция Николая Лихачева насчитывала около 1500, коллекция Егора Егорова – около 1300, Николая Постникова – около тысячи икон, в собраниях Ильи Остроухова и Алексея Морозова было по несколько сотен икон в каждой. Став государственным музеем, Третьяковская галерея, согласно уже упоминавшемуся постановлению 1924 года «О музейной сети», получила профиль по светской русской живописи XVIII–XIX столетий и в 1926 году исторически существовавшая экспозиция древнерусской живописи была в галерее закрыта. В феврале 1929 года директор галереи Михаил Кристи обращался в Главное управление научными, научно-художественными и музейными учреждениями (Главнауку)[62] за разрешением создать отдел древнерусского искусства и пополнять его за счет изъятия икон из других музеев, но это ходатайство осталось без ответа.
Ситуация изменилась в июле 1929 года после смерти Ильи Остроухова: его обширное собрание было экстренно размещено в хранилищах Третьяковской галереи и в августе 1929 года Наркомпросу пришлось вновь вернуться к идее создания в ней древнерусского отдела. Собственно, Остроуховское собрание, славившееся шедеврами новгородских и северных мастеров XV–XVI веков, стало самым первым пополнением нового отдела. За ним последовала передача произведений древнерусского искусства из центральных и провинциальных музеев и реставрационных мастерских, а в мае-октябре 1930 года – из расформированного Отдела религиозного быта Исторического музея. Массовое закрытие и снос храмов советским государством также были источником пополнения иконного собрания Третьяковской галереи: либо сами сотрудники вывозили вещи из подлежавших ликвидации церквей, либо иконы поступали через музейный фонд Московского отдела народного образования (МОНО) Наркомпроса РСФСР. К середине 1930-х годов в Отделе древнерусского искусства Третьяковской галереи хранилось уже почти три тысячи икон[63].
Ситуация в Санкт-Петербурге/Петрограде/Ленинграде была несколько иной. Собрание Русского музея было самым первым в России государственным собранием древнерусского искусства, сформированным ещё до революции. В 1898 году, в год открытия музея, в его фондах уже хранилось около пяти тысяч произведений древнерусского искусства, куда входили и иконы, и произведения декоративно-прикладного искусства[64]. Коллекция пополнялась благодаря приобретениям и дарам из монастырей и частных коллекций: так, в 1913 году Русский музей выкупил собрание историка и коллекционера академика Николая Лихачева. В музее было образовано Древлехранилище памятников иконописи и церковной старины имени императора Николая II, к 1917 году в нем хранилось около трех тысяч икон[65].
После революции петроградское собрание так же, как и собрания московские, продолжало пополняться за счет национализированного имущества церквей, монастырей, дворцов, антикварных магазинов, перераспределения коллекций вновь открываемых и закрываемых музеев, а также за счет оставленных в музее частных коллекций людей, бежавших от войны и революции. В это время в Русский музей были переданы художественные ценности из Александро-Невской лавры, произведения древнерусского искусства из крупнейших монастырей русского Севера – Кирилло-Белозерского, Александро-Свирского, Соловецкого, а также ряд ценнейших памятников из провинциальных музеев и Центральных реставрационных мастерских[66].
Распродажи музейного имущества и деятельность «Антиквариата», отвечавшего за продажу произведений искусства и культурных ценностей за границу, (парадоксальным образом!) оставила иконное собрание Русского музея «в плюсе». Да, иконы «из Русского музея» на продажу в то время выдавали, но не в «Антиквариат», а в «Интурист»[67] – для продажи в магазине гостиницы «Европейская», и не из музейной коллекции, а из хранилищ Музейного фонда, размещавшихся на музейной территории. Более того, в музейное собрание поступали иконы из «Антиквариата»[68]. В начале 1930-х годов в собрание Русского музея поступила большая часть экспонатов первой советской зарубежной иконной выставки, проходившей в 1929–1932 годах[69].
История её организации также очень любопытна и показательна во многих отношениях. Идея устройства выставки русской иконы витала в воздухе ещё в начале 1920-х, получив более конкретные очертания в 1926 году, когда Франкфуртский Städelsche Kunstinstitut выразил готовность выделить средства на показ выставки русских икон в своих стенах. В декабре 1926 года Игорь Грабарь провел переговоры с будущими возможными партнерами в Германии, Австрии, Франции и Англии. Весной 1927 года проект был одобрен Луначарским, в начале лета – коллегией Главнауки Наркомпроса, подготовлены договор и смета (все расходы должны были покрыть немцы). Однако в 1927 году по неизвестной причине выставка не состоялась. В 1928 году роль главного организатора иконного турне вместо ВОКСа принял на себя Госторг, и работа над проектом снова закипела. Кроме Парижа, Лондона, Берлина и Вены появились планы отправить выставку в тур по США. Устроителями выступали два наркомата – Наркомторг и Наркомпрос. Наркомторг видел в выставке возможность показать «товар лицом». Ответственными за подготовку выставки были Игорь Грабарь, Александр Анисимов и Абрам Гинзбург, первый председатель «Антиквариата». Грабарь в этом трио был связующим звеном между музейщиками и торговцами – он не видел никаких препятствий к продаже предметов, отобранных на выставку, если за них будет предложена достаточно хорошая цена. По мысли Грабаря, высокий научный уровень организации выставки и качество отобранного материала были призваны стать её главной коммерческой рекламой[70].
Распоряжение Главнауки Наркомпроса об отборе икон на заграничную выставку поступило в музеи в конце ноября 1928 года. Комиссией во главе с Грабарем и Анисимовым из разных музейных собраний были отобраны иконы высочайшего качества XIII–XVIII веков, но вскоре после этого музейные сотрудники, обеспокоенные слухами о том, что иконы с этой выставки за границей собираются продавать, стали протестовать против их выдачи. Представители Главнауки и Госторга подписывали протокол об обязательном возвращении икон из-за границы – по документам «Антиквариат» получал иконы до окончания выставки во временное пользование. Однако эти гарантии не выглядели достаточно надежными и в итоге протестные настроения вылились в официальное письмо Ученого совета архитектурной секции Центральных государственных реставрационных мастерских, которое было передано в руки начальнику Главнауки Мартыну Лядову 20 декабря 1928 года.
Удивительным образом это письмо проявило истинное отношение государства к происходящему. Направляя его своему коллеге Льву Хинчуку в Наркомторг и начальнику Алексею Свидерскому в Наркомпрос, Лядов писал: «…при шуме, который создается специалистами, за спиной которых стоят мракобесы-верующие <…> и при несомненной связи этих именно специалистов с белогвардейскими эмигрантами, очень вероятна попытка сорвать эту выставку или, если это им не удастся, подготовить какой-нибудь скандал или похищение какого-нибудь ценного экспоната на самой выставке. Это тем более вероятно, что один из организаторов выставки проф. Анисимов недавно был исключен из членов РАНИОНА[71] за напечатание в Праге за счет чехословацкого правительства и с белогвардейским предисловием книги с резко выраженным антисоветским, глубоко религиозным содержанием… Впредь такого рода предприятия, связанные с экспортом и продажей художественных ценностей, необходимо организовывать без ведома и содействия явно враждебных нам спецов, которые организованно и в полном контакте с белогвардейскими эмигрантами до сих пор срывали всю работу в этом роде экспорта»[72].
9 января 1929 года протест против методов комплектования выставки выразили действующие или бывшие руководители музеев, где находились основные иконные собрания – Илья Остроухов (Музей иконописи), Николай Сычёв и Пётр Нерадовский (Русский музей), Николай Щёкотов (недавний директор ГИМ) и другие. Так, за месяц до предполагаемого открытия выставка оказалась под угрозой срыва. В связи с этим 10 января прошло экстренное совещание представителей Наркомторга и Наркомпроса[73], на котором была принята, как сказали бы сегодня, «концепция внешнего позиционирования» выставки. Не религиозная, а «выставка произведений древнерусского искусства». Не торговая, а «просветительная и научная». Никаких продаж экспонатов – ни во время работы выставки, ни позднее (спойлер: несмотря на это, попытки продаж, конечно же, предпринимались). Роль этой выставки была окончательно определена – стать тизером советских антикварных закромов для зарубежных покупателей.
Список экспонатов выставки был скорректирован в сторону некоторого уменьшения количества уникальных и редких произведений, но не слишком радикального. Так, за границей выставили только тринадцать икон Третьяковской галереи вместо изначально запланированных двадцати пяти, из Русского музея – восемь вместо десяти. Однако в итоге за границу в общей сложности отправили более полутора сотен произведений из музеев Новгорода, Пскова, Ярославля, Вологды, Троице-Сергиевой лавры, Владимира, Архангельска, Ростова, Твери, а также иконы, находившиеся в то время в Центральных реставрационных мастерских, собраниях Третьяковской галереи, музее бывшего Донского монастыря, музее Александровской слободы, Исторического и Русского музеев. Интересно, что среди них не было ни одной чудотворной иконы, во избежание конфликтов с православной церковью за рубежом, как не было и икон, происходивших из частных коллекций – из опасений судебных исков эмигрировавших наследников национализированных собраний.
Открытие состоялось в Берлине в феврале 1929 года. По окончании берлинской выставки иконы поехали сначала в европейское турне – в Кельн, Гамбург, Мюнхен, Вену, а затем в ноябре в Лондон, где были показаны в Музее Виктории и Альберта. Из Лондона весной 1930 года экспонаты переправили в США. Первым городом в заокеанском турне стал Бостон – выставка там был открыта в Музее изящных искусств 14 октября 1930 года[74], а последним – Цинциннати, штат Огайо, там выставка состоялась в апреле 1932 года.
От проведения этой выставки в итоге пострадали собрания провинциальных музеев. Иконы не были проданы за рубежом, но по возвращении перераспределены в пользу более крупных институций. Так, Третьяковская галерея пополнила свое собрание 23 иконами, выданными на выставку из Вологодского, Новгородского, Владимирского, Тверского музеев и Троице-Сергиевой лавры, а также Исторического музея и Центральных государственных реставрационных мастерских. Большая же часть икон выставки досталась Русскому музею. По окончании выставки именно на его адрес были направлены экспонаты. В итоге Русский музей – с разрешения Музейного отдела Наркомпроса – оставил в своем собрании 81 икону из других собраний[75].
К началу директорства Пушкарёва[76] в фондах Русского музея числилось 2800 древних икон (фонд «А»), около 700 поздних икон (фонд «Б») и 560 номеров поздних икон (фонд «ПМ»)[77]. Постоянная экспозиция древнерусского искусства Русского музея «Феодальное искусство XII–XVII веков», на которой было представлено 80 памятников древнерусской живописи, начала свою работу ещё в 1935 году. После войны, в 1946 году, когда произведения искусства были возвращены из эвакуации в Пермь, она была полностью восстановлена.
В послевоенные годы в Древнерусский отдел пришел Николай Григорьевич Порфиридов – тот самый, о котором речь шла выше. Он работал в должности заведующего отделом древнерусского прикладного искусства, несколько лет был заместителем директора по научной части. Совмещая исследовательскую деятельность с научно-организационной, Порфиридов принимал живейшее участие в экспозиционной и экспедиционной работе.
В 1950-е годы специалистам Русского музея стало очевидно, что, несмотря на обширность собрания, для полноты коллекции недостает древнейших произведений, икон московской школы и среднерусских художественных центров. Остро стал вопрос организации экспедиций – и Пушкарёв «на свой страх и риск» выступил их инициатором. Почему на свой страх и риск? Потому что в начале 1950-х даже само слово «икона» все ещё не слишком приветствовалось к использованию, а уж древнерусское искусство и вовсе было нежеланным предметом научного интереса. Так, в 1954 году тогда ещё заведующая Отделом советского искусства Русского музея Вера Константиновна Лаурина и в недалеком будущем – заведующая древнерусским искусством того же музея – со второй попытки защитила диссертацию «Станковая живопись Новгорода Великого конца XIII – 70-х годов XIV веков». В тексте автореферата она указывала, что несмотря на то, что «специальное назначение иконы делало её выразителем религиозной идеологии, ограничивало церковно-догматическими и символическими сюжетами», «новгородская иконопись в некоторых отношениях была связана с народной идеологией, с собственно народным искусством»[78]. Эта ниточка логических рассуждений, связывающая икону и народное творчество на долгие годы стала обязательной – без неё икона была предметом, нелегитимным для исследования.
Начало экспедиционной работы было положено в 1954 году: реставратор Николай Васильевич Перцев в заброшенной часовне в селе Ракома на Ильмень-озере обнаружил икону «Никола» начала XV в. и привез её в музей. В следующие 15 лет было проведено 72 научные экспедиции в Новгородской, Псковской, Ленинградской, Архангельской, Мурманской областях и в Карельской АССР. В экспедициях обследовали, регистрировали и собирали памятники древнерусской живописи, а также произведения деревянной скульптуры, резьбы по дереву и камню, художественное литье, рукописи, старопечатные книги и многочисленные памятники прикладного народного искусства – прялки, набойные доски, костюмы, шитье. В собрание Русского музея из экспедиций поступило более 900 памятников древнерусской живописи, из которых 102 иконы относились к периоду XIV–XVI столетий и более 200 – к XVII – раннему XVIII векам.
Савелий Ямщиков вспоминал: «60-е годы были золотым временем для нас, занимавшихся изучением древнерусского искусства. Экспедиции в поисках древних памятников отправлялись в Карелию, Псков, Каргополь, Архангельск. И лучшие находки принадлежали специальным группам Русского музея, которые формировались по инициативе В. А. Пушкарёва. В музее тогда работали первоклассные специалисты по древнерусскому искусству, великолепные реставраторы, оставившие после себя не только вновь открытые шедевры, но и способных учеников.
Такие выставки тех лет, как «Итоги экспедиций по выявлению и собиранию произведений древнерусского искусства», «Живопись Древнего Новгорода и его земель», «Дионисий и искусство Москвы XV–XVI столетий», стали заметными событиями в современной художественной жизни. Русский музей на наших глазах превращался в крупнейший центр по изучению отечественной культуры»[79].
Как я уже говорила выше, в 1958 году систематическая экспедиционная деятельность, возобновленная в Русском музее, была признана имеющей государственное значение. Министерства культуры СССР и РСФСР начали её планировать, она стала обязательной для других художественных музеев страны[80].
Чудо в Хонех
Вторая половина XV века
Дерево, паволока, левкас, темпера
Государственный Русский музей
Поступила в 1966 году, происходит из Никольской церкви деревни Комарица Котласского района Архангельской области
28 марта 1960 года в американском журнале «Лайф» – с фотографией сенаторов Хьюберта Хамфри и Джона Кеннеди на обложке – в разделе «Фото-эссе» вышла статья Александра Маршака «Искусство России… которое никто не видит»[81]. В ней были опубликованы фотографии (в сопровождении небольших поясняющих текстов) работ советских художников: Юрия Васильева, Анатолия Зверева, Дмитрия Краснопевцева, Наташи Егоршиной, Размика Мурадяна и снимки произведений Казимира Малевича, Василия Кандинского, Марка Шагала, Ильи Машкова, Роберта Фалька, Александра Тышлера и Павла Филонова, надежно скрытых от глаз советской публики в музейных запасниках Русского музея и Третьяковской галереи.
Перечисление обстоятельств времени и места этого события – 1960-е, СССР, авангард, американский журналист, тайные музейные запасники – сегодня сложно воспринять иначе, как облако хэштегов для запуска тизера шпионского кино. А если «кто-то выглядит как шпион и крякает как шпион», то вполне логично предположить, что скорее всего это и есть шпион. Именно так – в некотором смысле – оно и было. Александр Маршак получил степень бакалавра журналистики в Городском колледже Нью-Йорка. К 1959 году у него был опыт работы на радио, телевидении и в печатных изданиях: на тот момент фоторепортером в журнале «Лайф» он трудился уже несколько лет[82]. Его визит пришелся на краткий период «потепления» советско-американских отношений, что выразилось в целом ряде мероприятий, «направленных на дальнейшее сближение советского и американского народов и на расширение пропаганды достижений и идей коммунизма в доступных для народа США формах»[83].
Михаил Золотоносов в книге «Диверсант Маршак и другие: ЦРУ, КГБ и русский авангард»[84] убедительно и очень подробно – ссылаясь на различные документы по истории американских и советских спецслужб – описывает визит Маршака в Москву и Ленинград и публикацию статьи как успешную операцию ЦРУ и не менее успешную провокацию КГБ, цель у которых была одна – появление предельно разоблачительной и резонансной статьи о советском неформальном искусстве. Золотоносов подчеркивает, что искусство выступало лишь как рычаг идеологической борьбы и его «контент» по большому счету был не важен. Значение имело только то, что оно было «запретным», «тайным». Сегодня хорошо известно, что посредством самых разных программ, многие из которых были тесным образом связаны с искусством, ЦРУ в годы холодной войны активно влияло на своего главного противника, пытаясь расшатать идеологические опоры советского государства[85]. Проникновение в «тыл» врага, публикация фотографий «авангардных скелетов» из глубин «славянского шкафа» – все это было призвано произвести несомненный подрывной эффект. КГБ же, в свою очередь, решило воспользоваться этой возможностью: статья должна была послужить поводом к разгрому «формалистского» и неформального искусства и внести свой вклад в дело «вылавливания империалистических шпионов и лазутчиков», дискредитируя контакты с иностранцами.
Золотоносов высказывает предположение, что к разработке планов визита Маршака мог иметь непосредственное отношение знаменитый директор американского музея современного искусства (МoМА) Альфред Барр. Это объясняется тесными связями Барра с Генри Люсом, издателем и главным редактором журналов «Тайм» и «Лайф», и тем, что сам Барр приезжал в Россию в 1956 и 1959 годах[86]. Так ли это, с уверенностью утверждать трудно. Однако несомненно то, что в СССР Маршак приехал хорошо подготовленным: знал, с кем ему следует познакомиться в Москве и Ленинграде и был прекрасно осведомлен о том, что же он ищет.
Одним из первых его контактов стал Георгий Костаки – знаменитый коллекционер русского авангарда. Костаки родился в Москве в 1913 году. Будучи греческим подданным, он большую часть своей жизни проработал в Москве при посольствах – сначала шофером в греческом, потом – администратором в канадском. Ещё совсем молодым человеком, в конце 1930-х, он увлекся собирательством. Поначалу коллекция была довольно пестрой. Как вспоминал он сам: «Я собирал и старых голландцев, и фарфор, и русское серебро, и ковры, и ткани. Но я все время думал о том, что если буду продолжать все в том же духе, то ничего нового в искусство не принесу. Все то, что я собирал, уже было и в Лувре, и в Эрмитаже, да, пожалуй, и в каждом большом музее любой страны, и даже в частных собраниях. Продолжая в том же духе, я мог бы разбогатеть, но … не больше. А мне хотелось сделать что-то необыкновенное»[87]. Свою первую авангардную работу (холст Ольги Розановой) он купил в 1946, а к 1950-му его коллекция уже полностью состояла только из произведений живописи авангарда, икон и работ художников-нонконформистов. «По правде сказать, – вспоминал Костаки, – вести три линии – авангард, икону и молодых художников – финансово было трудновато. <…> В 50-е годы была сравнительно небольшая группа – 10–12 человек – людей очень талантливых: Рабин, Краснопевцев, Плащинский, Вейсберг и многие другие. На протяжении ряда лет каждый год я покупал по одной, по две вещи у каждого из этих художников. Многие мне дарили свои работы. Так составилась коллекция»[88]. Сначала в комнатах в коммуналке на Большой Бронной, с 1962 – в квартире на Ленинском проспекте, 13 и позднее – на проспекте Вернадского, 59 у Костаки кипела жизнь неформальной Москвы.
Он вспоминал: «Я помню день, когда американский журналист, назвавшийся Александром Маршаком, пришел познакомиться со мной в Москве. Сказал, что он племянник поэта Самуила Маршака, и очень интересовался молодыми русскими художниками и авангардом. Попросил меня помочь ему. Ну я был крайне осторожен и сказал, что должен подумать. Сказал, что публикация таких вещей не лишена риска. В частности, он хотел позаимствовать мои слайды картин Анатолия Зверева и других неофициальных художников. Я сказал, чтобы он пришел через несколько дней, и я дам ему ответ. Он ушел и вернулся через неделю. “Посмотрите, – сказал он, – я побывал в Третьяковской галерее и в Ленинграде, посетил таких и таких художников” [89]. Он открыл портфель и показал много фотографий, недавно отпечатанных. В одном из музеев, думаю, что в Третьяковке, его пустили в зону хранения (очень редко кто попадал туда) и разрешили фотографировать то, что ему заблагорассудится. Эти кладовые советских музеев – места страшные. Кандинский навален на Малевичей, Шагалы повсюду, некоторые висят на стенах, некоторые лежат на полу. Короче, беспорядок. И он всё это сфотографировал. В итоге мне сказал: “Вы боялись дать мне что-то, но, посмотрите, галерея дала мне всё”. Это было время, когда отношения с американцами не были плохими, а были более-менее тёплыми. Я сказал: “Ладно, но вы, всё же, должны осторожно обращаться с этим материалом. Я дам вам некоторые слайды картин Зверева, вы можете их опубликовать. Но будьте осторожны…”»[90].
Воспоминания и выводы Костаки удивительно точны – «пустили в зону хранения» и «разрешили фотографировать то, что ему заблагорассудится». В фильме «Тихая война Василия Пушкарёва» эта часть сюжета излагается в тональности мультфильма о капитане Врунгеля (в части злоключений Фукса со статуей Венеры)[91] – строгий голос диктора объявляет: «В 1959 году в секретное хранилище проник иностранец».
Однако сам Василий Пушкарёв описывал эту историю так же, как и Костаки – Маршака в запасники пустили и позволили всё сфотографировать. В своих воспоминаниях он отмечал: «Американский писатель Александр Маршак появлялся в Русском музее дважды – в марте и октябре 1959 года. Сопровождавшие наши московские солидные товарищи представили его мне как гостя Академии наук СССР. Никаких просьб от АН СССР об оказании ему содействия с указанием цели посещения музея, как это обычно делалось, не было. Да я об этом и не спрашивал. Гость, так гость. Он побывал по официально оформленному музейному пропуску в запасниках дореволюционного периода, где хранилось «формалистическое» искусство. Инструкция Министерства культуры СССР о посещении запасников предусматривала только охранные функции хранителя и регистрацию посетителей в журнале. Никаких запретов идеологического характера не было. Не было также запрета на фотографирование экспонатов узкоформатной камерой. Оно рассматривалось как любительское. Поэтому никому и в голову не приходило запрещать посещение запасников авангардного и «формалистического» искусства. Даже бывший министр культуры СССР А. Н. Михайлов говорил: «Пожалуйста, смотрите, для нас это давно пройдённый этап, который теперь уже не представляет интерес для советского искусства»[92].
В запасниках Русского музея (и, несомненно, Третьяковской галереи) Маршак побывал «в сопровождении московских солидных товарищей» – уже исходя из этого можно сделать вывод, что его визит был санкционирован советским руководством. Так же писал об этом и сам Маршак: «хранилища, в которые мне позволено было проникнуть»[93]. Ни о какой случайности речи быть не могло: с конца 1940-х годов в СССР под постоянным наружным наблюдением спецслужб находились все сотрудники иностранных миссий, посольств, консульств, все чиновники иностранных военных атташатов, все приезжающие из-за границы иностранцы и особенно корреспонденты иностранных газет и телеграфных агентств[94]. Если коротко – в СССР следили за каждым гостем из-за рубежа. Этот порядок сохранялся в 1950-е и в 1960-е годы, и американский корреспондент журнала «Лайф» ни в коем случае не мог быть исключением[95]. Внешнеполитическое «потепление отношений» для советских спецслужб означало лишь усиление их деятельности. Так, 4 марта 1959 года с речью на внеочередном XXI съезде ЦК КПСС выступил председатель КГБ А. Н. Шелепин: «Известно, что острие пролетарского меча, каким являются наши органы государственной безопасности, направлено против агентуры, засылаемой в нашу страну извне капиталистическими государствами. … Враг действует, действует активно и ищет у нас каждую щель. Вот почему задача состоит в том, чтобы неустанно укреплять органы государственной безопасности, ещё активнее вылавливать империалистических шпионов и лазутчиков, вовремя раскрывать все замыслы врага, его политические интриги»[96].
Кроме того, музейные собрания постоянно были в центре внимания цензурирующих органов. В первую очередь это касалось того, что можно было увидеть в музейной экспозиции и чего было увидеть нельзя. В 1959 году история советской музейной цензуры уже перешагнула тридцатипятилетний рубеж. С 1923 года «идейную выдержанность» музейных экспозиций и выставок контролировал Главрепертком – Главный репертуарный комитет, а позднее – Главный комитет по контролю за зрелищами и репертуаром, входивший в структуру Всесоюзного Комитета по делам искусств. Он отвечал за «государственный политический и художественный контроль за репертуаром и его исполнением в театрально-зрелищных и других предприятиях; за репертуаром художественной самодеятельности; за произведениями изобразительного искусства, экспозициями в художественных музеях и на выставках, за ввозом в СССР и вывозом за границу произведений искусства»[97].
В 1951 году Совет министров СССР возложил функции цензуры в области искусства на органы Главлита и в 1952 году была издана «Инструкция о порядке цензорского контроля произведений искусства», в которой вновь подтверждалась необходимость контроля выставок и экспозиций. Пункт 22 гласил: «произведения изоискусства, экспонируемые на выставках и в музеях, контролируются в порядке, предусмотренном для приема экспозиции музеев и выставок»[98]. На практике в Ленинграде этим занимался отдел выставок при Леноблгорлите[99].
В Русском музее «внутренние комиссии» по «сортировке» фондов начали свою работу ещё в 1930-е годы. В мае 1936 года с докладной запиской, адресованной И. В. Сталину и В. М. Молотову, обратился председатель Комитета по делам искусств при СНК СССР[100] П. М. Керженцев. Он писал: «За последние 20–25 лет два крупнейших музея страны: Гос. Третьяковская галерея и Русский музей заполнялись сплошь и рядом произведениями формалистического и натуралистического порядка. Ничтожные по своему художественному значению и в целом ряде случаев попросту вредные, произведения эти занимают, однако, до сего времени значительную часть выставочной площади музеев (например, произведения группы «Бубнового валета» и других формалистических группировок. Фотографии ряда подобных картин прилагаю). В то же время ряд картин, скульптур и рисунков лучших русских мастеров-реалистов XIX и XX вв. консервируются в запасниках. Благодаря большому количеству формалистических произведений советский период в Третьяковской галерее представлен ложно. Недопустимо низкий уровень многих произведений, якобы характеризующих советский период, – особенно бросается в глаза в сопоставлении с замечательной выставкой И. Репина. Такого рода «картины», естественно, вызывают резкие отзывы рабочих посетителей. Отсюда возникает задача пересмотра соответствующих разделов наших музеев с тем, чтобы сохранить в выставочных залах лучшие реалистические произведения нашей эпохи и частью те произведения крупных мастеров, которые приближаются к реализму. Пересмотр должен коснуться только двух музеев (Третьяковской галереи и Русского музея) и только картин последних 20–25 лет. Что касается работ, подлежащих изъятию из экспозиции, но являющихся в то же время материалом историко-искусствоведческого изучения, то их целесообразно выделить в особое помещение, закрытое для массового зрителя. Наряду с этой перевеской картин и на опыте выставки Репина, Комитет по делам искусства, в целях пропаганды реалистического искусства, предлагает организовать ряд выставок подобного характера – Сурикова, Рембрандта и др. Прошу утвердить следующее постановление: 1. Принять предложение Комитета по делам искусств об изъятии из общих экспозиционных залов Третьяковской галереи и Русского музея (в Ленинграде) произведений формалистического и грубо-натуралистического характера последних 25 лет. 2. Одобрить организацию Комитетом по делам искусств специальных выставок художников-реалистов Репина, Сурикова, Рембрандта»[101].
Заполняться «сплошь и рядом произведениями формалистического и натуралистического порядка» Русский музей начал в 1920-е. Так, уже в 1920 году в собрание музея поступили произведения «новейшего русского искусства» из коллекции Александра Коровина[102], а в 1922 году работы Кузьмы Петрова-Водкина, Павла Кузнецова, Петра Кончаловского, Натальи Гончаровой, Михаила Ларионова, Василия Рождественского, Александра Матвеева, Роберта Фалька, Натана Альтмана, Павла Филонова, Владимира Татлина, Петра Митурича, Льва Бруни, Георгия Якулова, Надежды Удальцовой, Василия Кандинского и Казимира Малевича были представлены в постоянной музейной экспозиции[103].
В марте 1926 года было принято решение о расформировании Музея художественной культуры и передаче его коллекций в Русский музей[104]. Собрания Музея художественной культуры стали фундаментом коллекции Отделения новейших течений, созданного в 1927 году, во многом из них была сформирована первая экспозиция Отделения, концептуально имевшая статус временной выставки. Однако смена политического вектора в 1928 году стала для Отделения новейших течений приговором: постепенное снижение активности в работе привело к тому, что в 1932 году оно в документах значится уже как «бывшее». В июне 1931 года в Русском музее была открыта «Опытная сжатая экспозиция искусства кризиса капитализма», на которой авангардные произведения были выставлены в сопровождении броского этикетажа, помогавшего зрителю усвоить установки исторического и диалектического материализма[105].
В 1936 году после докладной записки Керженцева и публикации его программной статьи «О Третьяковской галерее»[106] «консервироваться» в запасниках должны уже были работы авангардистов – к экспонированию они были запрещены[107]. О дальнейших практических шагах на пути формирования закрытого «особого хранения» в Русском музее в своих воспоминаниях писал Василий Пушкарёв: «27 марта 1937 года постановлением № 74 Всесоюзного комитета по делам искусства при СНК СССР за подписью П. Керженцева было дано распоряжение всем художественным музеям «произвести распределение находящихся в фондах (вне экспозиции) художественных произведений на две категории – запас «А» и запас «Б»». Запас «А» не требует пояснений, запас «Б» составляют художественные произведения, не представляющие интересы для музея в экспозиционном и научном отношении». Само по себе постановление кажется даже невинным. Ничего в нем не говорится ни о формалистах, ни о модернистах. Речь, однако, идёт о ненужных и, надо полагать, малохудожественных, неэкспозиционных произведениях, которые выделяются музеям и «поступают в распоряжение распределительной комиссии» … видимо для передачи другим музеям. Однако на практике это невинное деление художественных произведений на «А» и «Б», то есть на первый и на второй сорт, являлось первым государственно-организованным актом нигилистического отношения к так называемому «формалистическому» искусству. Помимо письменного распоряжения было ещё и устное указание Керженцева, согласно которому (как утверждает Я. П. Пастернак, бывший тогда заведующий отделом советского искусства Русского музея) занялись переводом в раздел «Б» тех картин, которые были «левее Бродского». К сожалению, это касалось не только произведений советского периода, но и дореволюционного. Причём процесс перевода в разряд «Б» не был одномоментным. Это была целенаправленная акция, которая длилась до 1946 года, и все произведения, поступившие до этого срока, манера исполнения которых не укладывалась в рамки «ахрровского соцреализма»[108], записывались в инвентаре музея шифром «ЖБ», то есть «живопись Б». Традиция оказалась настолько живучей, что отдельные рецидивы перевода в группу «Б» или записи в инвентаре во второй сорт наблюдались даже в 1951 году. Именно в это время получила шифр «ЖБ» картина Петрова-Водкина «На линии огня», подаренная музею вдовой художника Марией Фёдоровной по моей просьбе. И не только живописи это касалось. Была переведена в разряд «Б» по тем же причинам вся «левая» или «формалистическая» графика (рисунок, акварель) дореволюционного периода и советского времени и гравюра советского времени. Что же оказалось «левее Бродского»? Левее Бродского оказались все картины революционного периода и большая часть произведений советского времени К. С. Петрова-Водкина. … Не поднялась рука перевести туда же его портрет Анны Ахматовой, три автопортрета художника, картину «Девушка у окна» (1928) и несколько натюрмортов. Естественно, оказались «левее Бродского» и были переведены во второй сорт все произведения Н. Гончаровой, М. Ларионова, А. Лентулова, Л. Поповой, П. Кузнецова, многие вещи П. Кончаловского, И. Машкова, А. Куприна, А. Дайнеки, С. Герасимова, В. Чекрыгина, И. Пуни, В. Лебедева, Н. Удальцовой, М. Шагала, Р. Фалька, А. Шевченко и многих других. Конечно, весь Кандинский, Малевич, Филонов тоже оказались во втором сорте, хотя по каким-то неведомым соображениям «Красный квадрат» Малевича (1913), поступивший в 1926 году, оказалась в первом сорте, только с одной буквой «Ж» (живопись). Несколько его ранних рисунков тоже оказались в первом сорте, так же, как и учебные рисунки натурщиков П. Филонова. И ещё одно чудо – Сарьян весь оказался первого сорта. Перечислить всех художников, произведения которых были отправлены в группу «Б» просто невозможно. Пощады не было никому …»[109]
Художник Павел Зальцман, ученик Филонова, 14 января 1955 года оставил запись в своем дневнике о посещении экспозиции Русского музея в Михайловском дворце: «Грязно и подло-скверная развеска, и темно. Репин расползся на что-то шесть-семь комнат. Врубель, Кустодиев и т. д. затиснуты в жестокую тесноту. От Сомова кусочки. «Дамы в голубом» нет. На Коровине, как и в Третьяковке, российская живопись кончается. Все-таки Васнецов и ещё две-три вещи Врубеля; и даже он – хотя я и не выделял его никогда как одного из самых близких – ясно спрашивает: зачем всё предыдущее, вся эта компания копиистов и техников? Это огромная ошибка, выбранная художественным учреждением, а во-вторых, обывательским спокойствием, которого вовсе не хотят нарушать. Всё это вообще не искусство – и дело это ясно, но теперь особенно этого не должны понимать»[110].
К этому следует добавить, что в 1950–1970-е годы даже упоминание репрессированных художников и их произведений в искусствоведческой литературе, посвященной послевоенному десятилетию, было невозможно – по тем же цензурным соображениям. Подобные темы могли возникать лишь между строк и в виде эвфемизмов: «некоторые противоречивые тенденции и явления», «недостатки профессионального мастерства», «любование внешними, чисто зрелищными моментами», «интерес к праздничным сторонам жизни»[111]. Сам факт любого открытого разговора о художниках, чье творчество шло вразрез с официальной советской эстетической доктриной, несомненно, носил скандальный характер. Официально о существовании искусства, для которого был важен формальный поиск, можно было упоминать только так: «…Главной особенностью упаднического буржуазного искусства является безыдейность, находящая свое выражение или в формализме (кубизм, импрессионизм, футуризм и т. п.), или в натуралистическом изображении действительности. Буржуазное искусство целиком подчинено интересам империалистической буржуазии, оно призвано развращать сознание масс…»[112]. Или так, как в 1960 году в своем докладе «Жизнь народа – источник творчества советских художников» это делал живописец-функционер Владимир Серов: «Вера в советского человека, в непобедимость его идей красной нитью проходит через творчество художников Российской Федерации. В этом резкое отличие советского искусства от буржуазного искусства современного запада, где неверие в человека стало принципом, где полностью вытравлено здоровое восхищение жизнью, где художник, едва перешагнув грань беспредметности, начитает с патологическим любопытством смаковать картины гниения и распада. Там – разложение и смерть, у нас – созидание и жизнь»[113].
В общем, к моменту появления Александра Маршака в Русском музее все по-настоящему впечатляющее можно было увидеть только в запасниках. Посещение фондов Русского музея было возможно: искусствоведам, художникам, студентам с преподавателем при наличии веских причин (например, при изучении искусства рубежа веков) доступ к ним давали[114]. Однако попасть туда было непросто (и да, история Пушкарёва про бывшего министра культуры СССР А. Н. Михайлова с его «пожалуйста, смотрите, для нас это давно пройдённый этап, который теперь уже не представляет интерес для советского искусства»[115] ни на секунду не должна вводить в заблуждение). То, каким образом развивались события после выхода публикации, лишний раз это подчеркивает.
28 марта 1960 года статья «Искусство России, которое никто не видит» вышла в печать. Василий Пушкарёв вспоминал: «Естественно, журнал “Лайф” дошел до нашей страны. В отделе культуры ЦК КПСС разразился скандал, попало руководству Министерства культуры РСФСР. Моя директорская деятельность в Русском музее повисла на волоске. Конечно, я был сразу вызван в ленинградской обком КПСС в отдел культуры, где, помимо изрядной выволочки, получил строгое указание допускать иностранцев в запасники, где хранятся «формалистические» произведения, только с письменного разрешения Министерства культуры[116]. Разумеется, партийные органы письменных указаний не дают. Министерство культуры РСФСР тоже уклонилось от этого, а выполнять устные указания заставляют директора музея, а значит, заставляют брать ответственность за их выполнение на себя. Тогда я сам “породил” письменный документ. Вот его полный текст:
“№ 678/3, 21 июня 1960 г.
Министру культуры СССР товарищу Фурцевой Е. А.
Министру культуры РСФСР товарищи Попову А. И.
Областной комитет КПСС тов. Богданову Г. А.
Городской комитет КПСС тов. Суханову Н. А.
Районный комитет КПСС тов. Фирсову В. М.
Управление культуры Ленгорисполкома тов. Колобашкину В. А.
Государственный Русский музей направляет Вам правила посещения фондов музея. Согласно указанию Ленинградского обкома партии (т. Богданов Г. А.), все иностранцы будут допускаться в специальные фонды живописи, где хранятся формалистические произведения художников предреволюционный поры и первых лет революции, только по письменному разрешению Министерства культуры”.
Все получили и все проглотили! Никто ни одним словом не обмолвился! Значит, документ есть, распоряжение есть, сослаться на него можно как на министерское, раз оно принято. Но я ещё в министерстве не был, а наказание для меня неотвратимо. Бумажка, конечно, уже сработала как некий амортизатор, но в такой ситуации сидеть и ждать министерских решений нельзя, надо действовать, иначе будет сделан вывод: ты “не понимаешь ни политики партии, ни советской власти” и становишься почти участником публикации Маршака. А действовать – это значит проявить бдительность, найти виновного и наказать его. А “виновным” является, конечно, “стрелочник” – хранитель фондов Дора Моисеевна Мигдал – чудесный человек и преданный музею сотрудник. А наказывать надо! Тогда я приглашаю её к себе в кабинет и всё рассказываю: “Так и так! Надо вам дать выговор в приказе по музею, а вы потерпите, он никакого значения иметь не будет, да и в трудовую книжку не записывается”. Ну раз надо так надо. Она оказалась по всем своим хорошим качеством ещё и человеком понятливым. Ну вот надо же и оформить всё чин по чину! Главный хранитель пишет докладную директору о нарушении[117], Дора Моисеевна пишет объяснение, а я издаю приказ: выговор за то, что она “допустила фотографирование картин, находящихся в запаснике, лицам, не имевшим на то разрешение директора”. … Следует считать, что изданием приказа 24 июля 1960 года я уже насколько можно приготовился к встрече в Министерстве культуры РСФСР, и ярость руководства было несколько смягчена. Само собой разумеется, что ехать в Москву за наказанием я не торопился и время работало на меня, острота ситуации притуплялась, детали сглаживались. Я ждал вызова. В Москву я приехал только где-то в конце августа или в сентябре. Это был уже отпускной период, и, к моему великому счастью, принимал меня мягкий по характеру заместитель министра Александр Гаврилович Филиппов. Войдя в кабинет в сопровождении начальника управления отдела изобразительных искусств и музеев, я после слова «здравствуйте» сразу же положил на стол копии двух документов – указание Ленинградского обкома партии и свой приказ по музею с выговором хранителю. Филиппов прочитал и то, и другое и сказал: “Ну и вам запишу выговор”. Слова эти я воспринял почти с радостью, так как это было минимальное наказание за “международный скандал”. После этого была проведена соответствующая внушительная беседа и строго-настрого приказано “никого – ни иностранцев, ни советских граждан – не пропускать в запасники, в которых хранятся “формалистические” произведения без письменного разрешения Министерство культуры РСФСР”. Разрешение Министерства культуры СССР не действовало»[118].
Для Пушкарёва всё обернулось по большому счету незначительными и очень формальными неприятностями[119] – в этой истории он был отнюдь не главным героем, а скорее случайным свидетелем, в силу обстоятельств и своего директорского положения. И для него она продолжала развиваться в чисто бюрократическом или, если угодно, менеджерском, ключе – в выяснениях у «старших товарищей», каковы традиции и практики в «их» музеях. Пушкарёв писал: «Есть крупные музеи – Эрмитаж, Третьяковская галерея, там есть опытные директора, мои коллеги по работе. К ним я обратился с просьбой прислать в Русский музей имеющиеся инструкции, регламентирующие посещение запасников (фондов) как советским гражданам, так и особенно иностранцам, а также описать структуру организации фондов. Имеются ли специальные фонды, например формалистического искусства, куда допуск ограничен или запрещен целиком. Какие существуют правила фотографирования в фондах для советских граждан и иностранцев (см.: ГРМ № 1015/3 от 12 октября 1960 г). В общем, я просил помощи, чтобы составить свою подробную инструкцию о посещении закрытых запасников и получить хоть какую-то поддержку, ибо после “международного скандала” не хотелось быть единственным “ротозеем”! Директор Эрмитажа профессор Михаил Илларионович Артамонов прислал обстоятельный ответ, в котором, в частности, говорил, что запрещенных запасов в Эрмитаже нет, что разрешение на посещение запасников дают директор и его заместители по научной и хранительской работе, фотографировать для печати разрешается в исключительных случаях. Для научно-исследовательской работы всегда дается разрешение, если над этим материалом никто из сотрудников Эрмитажа не работает. Были и другие подробности. Директор Третьяковской галереи, который ранее работал в партийном аппарате, потом председателем комитета по делам искусств при СНК СССР, мягко говоря, был менее простодушен. В его ответе говорилось, что “с фондами можно знакомиться только в служебном порядке…. Иностранцы допускаются лишь в крайне редких отдельных случаях и только по указанию вышестоящих организаций. Инструкций на этот счёт нет, да они и не нужны. Мы должны сами понимать, что допуск иностранцев, среди которых много любителей извращать факты, может привести и приводил к искаженной информации в зарубежной печати о работе музеев и нашем отношении к искусству” (ГТГ № К-10117 от 20. 10. 60 г.). Да, он, конечно, во всех деталях был информирован о публикации А. Маршака в “Лайфе” и о произошедшем “скандале”»[120].
«Скандал» же развивался своим чередом. Развернутая вокруг статьи Маршака кампания не прозвучала так громко и не была такой острой, какой могла бы быть по замыслу её советских организаторов. 1 мая 1960 года в районе Свердловска во время полёта над территорией СССР был сбит самолет U-2, пилотируемый Фрэнсисом Гэри Пауэрсом. Громкий успех советских ПВО сместил фокус антиамериканской пропаганды с «разлагающего» действия абстрактного искусства, актуального после проходившей в Сокольниках Американской национальной выставки на тему шпионажа, и внутрисоветские идеологические темы сразу потеряли значительную часть своей политической остроты.
Тем не менее, 21 июня 1960 года на Первом учредительном съезде художников РСФСР живописец Владимир Серов, председатель оргкомитета съезда и будущий председатель Союза художников РСФСР, в своей пространной открывающей съезд речи, посвященной воспитанию молодёжи и необходимости усиления идеологического контроля в области искусства, уделил место пересказу статьи Маршака и полемике с ней. Серова, несомненно, заранее ознакомили с переводом статьи в «Лайфе» и снабдили инструкциями – не исключено, что этим занимались коллеги тех самых «солидных товарищей», которые водили Маршака по запасникам. Судя по тому, что он вначале взялся довольно подробно статью пересказывать, одной из задач было донести её содержание до участников съезда и дать – конечно, заранее подготовленный – ключ к её интерпретации.
«Молодёжи свойственно быть неспокойной – это счастливая особенность молодости, – начинал развивать свою мысль Серов, – свойственны и ошибки. Отсутствие жизненного опыта, горячность в поисках самого краткого пути к победе иногда уводят в сложные лабиринты кружных тропинок, уводят от магистрального пути искусства на окольные дороге с глухими тупиками. В разгорячённое, неопытное сердце холодная рука иногда впускает яд чужих мыслей. Туда, где не окажемся мы, стараются проползти наши враги, чтобы сбить с толку и растлить незрелую и неустойчивую часть молодёжи. В связи с этим мне хотелось бы рассказать вам о статье, появившейся недавно в американском журнале “Лайф”. Статья называется “Искусство России, которое никто не видит” <…>
Американский писатель Александр Маршак, пользуясь нашим гостеприимством, шарил по кладовым и чуланам, разыскивая следы абстракционизма в России и выслеживая молодых художников, которые могли оказаться ему полезными в его походе против советского искусства. … Далее статья в “Лайфе” посвящена русским формалистам. Причём, рассказывая об их судьбах, “Лайф” либо по абсолютному незнанию фактов, либо по злому умыслу всё путает и искажает. Однако верхом смехотворной невежественности является утверждение “Лайфа”, будто бы полотна формалистов были спрятаны в кладовые после того, как Ленин отверг их как «детскую болезнь левизны». Трудно придумать более смехотворную и невежественную глупость! Дальше разболтавшийся “Лайф” ставит себя в довольно конфузное положение. По утверждению “Лайфа”, формализм фактически родился в России, русские формалисты были основоположниками супрематизма, сюрреализма и абстракционизма. “Лайф” говорит о Малевиче, что он “основал” супрематическое движение в 1913-м году знаменитой картиной «Чёрный квадрат». Кандинского называют “известным предшественником абстрактно-импрессионистского искусства”. О Филонове “Лайф” говорит: “С тех пор он погрузился в различные формы абстрактных и сюрреалистических выдумок, которые предшествовали или шли параллельно со многими направлениями современного западного искусства”.
Что же получается, господа из “Лайфа”? В России, в той самой России, для которой парижское искусство 50-летней давности – “революция”, по-вашему же признанию раньше, чем на Западе, родились все эти ваши формалистические открытия? Почему вам не приходит в голову простой логический вывод, что не мы отстали от вас на 50 лет, а вы плететесь в хвосте нашего формализма, который давно пережит нашим искусством как, хотя и короткая, но изнурительная болезнь?
Однако вы не тревожьтесь, господа! Мы решительно не заинтересованы в патенте на изобретение формализма. Можете безраздельно пользоваться им на правах первооткрывателей! Пользуйтесь до тех пор, пока ваш народ, которого и сейчас от вашего формализма тошнит, не предъявит вам счёт за сознательное отравление его эстетических вкусов и потребует здоровой духовной пищи. Учтите господа, он этого непременно потребует. И какое такое у вас новое передовое искусство, от которого мы якобы отстали? Нет у вас такого искусства, нет за ним никакого будущего, вы путаетесь в ногах мировой культуры, мешая её прогрессу! <…> “Лайф” не останавливается перед нелепыми и безграмотными измышлениями. Социалистический реализм называет “предписанным стилем, навязанным Советским правительством”. Уже не в первый раз зарубежные недоброжелатели придумывают смехотворную легенду о творчестве по приказу. Им невдомёк, что советский художник весь, без остатка, принадлежит своему народу и искренне и убеждённо исповедует идеи партии и народа. <…>
Выпады наших врагов против социалистического реализма могут послужить нам некоторым уроком. Только простачки не увидят истинных целей этих выступлений, только безграмотные люди за проповедями так называемого свободного искусства не разглядят силок, расставленный буржуазной пропагандой, в которой лезут слепцы, не видящие, в какую пропасть заводит их гнилой запах тухлой приманки современного абстракционизма, на которую они ползут <..> Не стоит ли нам всерьёз подумать над тем, что деятельность в вопросах идеологии рано сдавать в архив?»[121]
В этом же духе – с упоминанием публикации в «Лайфе» и призывами к укреплению идеологической бдительности – на этой конференции выступил график Дементий Шмаринов, председатель правления МОССХ: «В последние годы, в связи с широким культурным обменом, который ведет СССР со всем миром, мы видим попытки наших идейных противников втиснуться в любую щель для пропаганды современного модернистского искусства <…> Некритическое пользование арсеналом средств современного западного искусства может послужить трамплином, с которой врагу окажется легче всего осуществить идеологическую диверсию. Пример тому – пресловутая история с опубликованием в журнале “Лайф” произведений четырех молодых советских художников. Используя политическую незрелость и доверчивость художников (трое из них – не члены Союза), американский журналист использовал их произведения для вражеской вылазки. Эти “работы” – смесь безответственного озорства, претенциозного дилетантизма и эклектики – Маршак объявил будущим советского изобразительного искусства. Какая гнусная клевета на нашу советскую молодежь!»[122]
Упомянули «Лайф» в своих выступлениях Александр Вязников, председатель правления Свердловской организации ССХ[123], и Владимир Буланкин, секретарь парткома МОССХа, подчеркнувший, что на «творчески здоровые кадры молодых художников» отрицательно влияют «отдельные группы эстетствующей молодежи», в чем нетрудно убедиться при посещении таких выставок, как «Выставка художников социалистических стран» (польский раздел), выставка Пикассо, выставка VI Всемирного фестиваля и некоторых других», а публикация в «Лайфе» – «не что иное, как наглая провокация и попытка идеологической диверсии»[124].
В июле 1960 года в «Учительской газете» вышла статья писателя Всеволода Кочетова, обращавшаяся к докладу Серова и к материалу в «Лайфе» – все с тем же пафосом: «… летел над нашей землей, чтобы сфотографировать военные объекты и тем причинить какой-то ущерб нашей оборонной мощи. Литератор А. Маршак, восхваляя чахлые плоды творческой и идейной путаницы молодых художников, пытался сделать, собственно, то же самое, но только не в области оборонной, а в области идеологической. Заокеанским одобрением, похлопыванием по плечу, прославлением в “большой прессе свободного мира” он надеялся сбить наших молодых художников с пути социалистического реализма, с пути служения народу»[125].
В 1961 году в январском номере журнала «Нева» вышла большая статья лауреата пяти сталинских премий скульптора Евгения Вучетича («давным-давно забытую советскими людьми пачкотню Кандинского, Шагала, Малевича, Филонова вы называете “шедеврами русского искусства”»), проиллюстрированная, правда без указания авторства, автопортретом Зверева и личным обращением Вучетича к этому художнику: «А я случайно знаю этого молодого “гения”. И очень хотел бы ему сказать: «Плохо вы сделали, что забыли свою советскую гордость, клюнули на дешевую провокацию улыбающегося господина из “Лайфа”»[126].
Суммируя выступления художников, ангажированных раздувать скандал с «Лайфом», становится очевидным, что идеологическую бдительность – так сильно, как хотелось – усилить не получилось[127]. А закрытые фонды – теперь уже с официальным требованием письма из Министерства культуры РФСФР – так и остались открытыми. Для избранных, конечно.
Пушкарёв по этому поводу писал: «Сначала, после “шокового состояния” довольно ограниченно, по моему личному доверию к тому или иному деятелю культуры, если я был уверен, что он не разболтает об этом посещении, а потом постепенно всё шире и шире. Причём ленинградцы пользовались большим преимуществам, так как они здесь, в Ленинграде, Министерство культуры – в Москве, так что и слухи от московских посетителей закрытых фондов могли дойти быстрее до начальства. И министерство могло бы думать, что мне уже окончательно надоело быть директором Русского музея. Посещали эти запасники некоторые художники и искусствоведы Москвы и Ленинграда (по одному, конечно), писатели, некоторые архитекторы, театральные деятели. Редко – студенты старших курсов института имени Репина, обязательно с преподавателем и с отношением от руководства института. Случались иногда и любопытные истории…
Приезжает из Москвы в Ленинград молодой тогда ещё, но уже прославленный и любимый мною художник Илларион Голицын и вместе со своим другом, ныне уже покойным, но так до сих и не оценённым по заслугам ленинградским художником Владимиром Волковым и его супругой, тоже замечательным художником Галиной Молчановой, просит пустить в закрытые запасники посмотреть и поизучать произведения Малевича. Случай исключительный – молодые и талантливые художники. Надо! Я их пропускаю в запасники, закрываю двери на ключ и оставляю их там на три часа. Как впоследствии вспоминал Голицын, это были три часа блаженства, общения с шедеврами, три часа размышлений, восторгов, споров, изучения, три часа работы, копирования (у них цветные карандаши, бумага, с акварелью я их не пустил!).
Были в этих запасниках известные уже тогда “формалисты” и ярые проповедники этого вида искусства Э. Белютин и Н. Молева. Но ведь им это нужно было как профессионалам, надо же знать своих предшественников! Я их, конечно, пропустил, “позабыв” о письменном разрешении Министерства»[128].
Как эта «забывчивость» выглядела со стороны посетителя, в своих мемуарах описала вдова Фалька Ангелина Щекин-Кротова: «В Русском музее… мне, по счастью, повезло, я приехала туда даже с письмом из министерства, которое я выпросила. Пушкарёв, который ко мне хорошо относился и к Фальку тоже, он меня не хотел пускать. Пускать “бубновую даму” в запасники. “Начнете трепаться, что я вас пустил, а мне-то каково будет”… У нас же прекрасная коллекция Малевича. Правда, он есть и за рубежом, но весь путь Малевича, начиная с мистического импрессионизма, кончая “Черным квадратом”, или потом он написал свой портрет, замечательный портрет так, как будто римский император в каком-то головном уборе… Так вот, где же он [Пушкарёв] его [Малевича] хранил? Не на выставках, не в запаснике, где я видела замечательные вещи и Фалька, и Осмёркина, и других художников, известных мне. Мне тоже это почти украдкой показали. Тут я была с Сарабьяновым вместе. И Сарабьянова пустил Пушкарёв, потому что понимал, что такое Сарабьянов, что это не дама, не болтушка, а очень порядочный человек и серьезно работающий. А Сарабьянов взял меня за руку, взял с собой. Так мы вошли на верхний этаж, и вдруг там висит амбарный замок. Я думаю – что такое? Потом этот амбарный замок сняли, открыли, там ещё за этой другая дверь, уже стальная. И мы попали в замечательный запасник, где по последнему слову техники были выдвигающиеся проволочные на рельсах стенды, и на них в хронологическом порядке все собрание Русского музея… Загнивающий капитализм!»[129]
Marshack A. The Art of Russia That Nobody Sees // Life, 1960. Vol. 48. № 12. March, 28. За помощь в организации публикации этих материалов благодарю Евгению Голярскую и Кирилла Ольховского.
Русские посетители музея толпятся возле картины В. А. Серова, изображающей Ленина, в 1917 году провозглашающего советскую власть перед бушующей толпой революционеров. Удивительное тайное направление – молодые художники становятся модернистами. Перед вами – эксклюзивный репортаж.
Картина, представленная выше, висит на всеобщем обозрении в музее в Москве. Это типичный пример того бескомпромиссного реалистического стиля, которое советское правительство навязало собственному искусству больше тридцати лет назад. Живописное полотно (напротив) лежит в кладовке в частном доме в Москве. Это уникальный пример ошеломительной формации в России – тайного бунта молодых живописцев и скульпторов, которые идут против официального академического искусства и экспериментируют в предельно индивидуальной и чрезвычайно современной манере. «Лайф» представляет эксклюзивный репортаж об этом тайном искусстве России, впервые с цветными иллюстрациями. После смерти Сталина общая атмосфера стала более свободной, всё больше русской молодежи осторожно исследует современное искусство. Тихо работая дома, они стараются угнаться за теми новыми идеями, о которых они слышали и которые видели на репродукциях или редких разрешенных в России выставках зарубежного искусства. Поскольку они, по большей части, скрывают свои работы и не особенно афишируют свою деятельность, советские власти им не противодействуют. Плоды экспериментов этой творческой художественной молодежи сегодня – не единственные скрытые произведения модернистского искусства в России. В музейных хранилищах находится много шедевров знаменитых русских первооткрывателей – Кандинского, Шагала, Малевича – так же, как и выдающегося неизвестного мастера по фамилии Филонов, который наравне с другими был осуждён коммунистами за «буржуазное упадничество». На следующих страницах «Лайф» воспроизводит некоторые из этих тайных сокровищ, снятых американским писателем Александром Маршаком, одним из немногих западных визитёров, кому было разрешено проникнуть в сокровенный мир русского искусства.
Неряшливый автопортрет Анатолия Зверева, одного из главных экспериментаторов Москвы, формируют неистовые мазки и пятна. Затворник, который смеет изображать Христа и создает абстракции в духе Поллока, в России никогда не выставлялся и живёт на средства, вырученные от продажи своих работ немногочисленным друзьям.
Разносторонне одарённый лидер группы московских модернистов Юрий Васильев, 35 лет, член Союза художников, официально работает иллюстратором книг и журналов. Дома он вырезает головы в модернистском духе и пишет совершенно абстрактные работы, подобные картине справа, которые были вдохновлены, как он поясняет, «ядерной физикой и космическим веком».
Вовлеченные в новое экспериментаторское движение, многие из молодых художников состоят в Союзе художников, официальной организации, оплачивающей художникам создание декора госучреждений в предписанном стиле социалистического реализма. Другие зарабатывают на жизнь, создавая плакаты и иллюстрируя книги. Лишь немногие, как Зверев (см. предыдущую страницу), отрешаются от официального мира искусства, балансируя на грани выживания для того, чтобы полностью отдаться собственному индивидуалистическому искусству. На западный взгляд, эти тайные полотна покажутся сдержанными и, зачастую, повторяющими искусство, создававшееся в Париже 50 лет назад. Но русским их техника свободного письма и их личные, часто малопонятные, сюжеты кажутся глубоко революционными. Большинство молодых художников и не подумывает выставлять свои работы открыто. В результате советское руководство этих тайных работ видело очень мало, если видело вообще. Однако, собираясь по домам, молодые писатели, танцовщики, музыканты вполне солидарны с «подпольщиками». Они не только покупают работы «неоднозначных» художников, но и снабжают их книгами о современном искусстве, привезенными некоторыми из них из заграничных западных турне.
Дмитрий Краснопевцев, тридцатипятилетний москвич, не состоящий в Союзе художников, зарабатывает на жизнь, создавая киноафиши и рекламные плакаты. Дома он пишет совершенно сюрреалистические натюрморты, наподобие «Разбитой посуды» (слева). Его выбор сюжета отчасти проистекает из неприятия академического искусства. «Люди были скомпрометированы официальным стилем. Как объект изображения их изуродовала академия. Я могу выразить всё, что чувствую, при помощи натюрмортов».
Наташа Егоршина, 34 года, замужем за одним из лидеров Союза художников, который является движущей силой экспериментов внутри Союза[130]. Сама Наташа надеется стать членом Союза, представив на рассмотрение реалистическую живопись[131]. Но её частные работы, такие как натюрморт слева, полуабстрактны и демонстрируют влияние Матиса.
В то время как множество российских молодых художников знакомо с постимпрессионизмом, Пикассо и даже Джексоном Поллоком[132], лишь немногие из них видели работы собственных русских великих первопроходцев модернизма, несмотря на то, что некоторые из превосходных экземпляров их искусства находятся в собраниях русских музеев. С тех пор как Ленин осудил их за «детскую болезнь левизны»[133], эти холсты были закрыты в хранилищах. Многие из художников, их создавшие, покинули Россию, уехали на Запад, другие же остались в надежде, что что-то изменится. Вместо этого им самим пришлось измениться, чтобы соответствовать советским требованиям. Лишь немногие остались верны своему опасному независимому курсу до самого конца.
Строгие геометрические композиции Казимира Малевича, такие как представленная выше, созданы до революции и входят в число наиболее радикальных модернистских произведений. Нацеленный на абсолютный порядок и ясность, Малевич основал супрематическое направление в 1913 году знаменитым полотном с изображением чёрного квадрата на белом фоне. После революции он преподавал искусство, но Советы вскоре запретили его работу, и он окончил свои дни, расписывая посуду, чтобы заработать на жизнь[134]. Он умер обездоленным в 1935 году.
Знаменитый предтеча абстрактного экспрессионизма Василий Кандинский начал создавать динамичные неизобразительные работы в 1911. Полотно справа было создано в 1917, незадолго до того, как он стал профессором государственной художественной школы в Москве. В 1921, преисполненный отчаяния от косности советских взглядов на искусство, Кандинский уехал в Германию, оставив почти 90 своих новаторских работ, большая часть которых теперь скрыта в недрах русских музеев. Он умер в Париже в 1944 году.
Отвергнутые Россией модернистские шедевры теснятся в переполненном хранилище в ленинградском Русском музее. Здесь работы Шагала (справа наверху) втиснуты рядом с работами эмигрантов Поповой, Гончаровой, Ларионова[136].
«Красный еврей»[137], которого Марк Шагал написал в Витебске в 1915 году, не принят официальным современным искусством из-за его вычурного полуабстрактного стиля и, возможно, из-за объекта изображения. Во время революции Шагал был в таком почёте, что стал комиссаром по искусству, возглавлял экспериментальную школу, выставлялся в Эрмитаже. В 1922 году, отстраненный от работы и лишенный возможности писать, он уехал во Францию, а его работы были приговорены к хранилищам.
Ярчайший пример авангардного художника, сдавшегося на милость советскому академизму – это Илья Машков. Около 1910 года он экспериментировал со смелыми композициями, такими как «Портрет женщин»[138] (наверху), демонстрировавшими влияние постимпрессионистов и фовизма. Но после революции Машков подстроился и начал писать реалистические натюрморты[139] (внизу), сделавшие его одним из самых высокооплачиваемых художников в России. Эти академические работы висят в госучреждениях по всей стране, но его ранние холсты надежно скрыты в музейных запасниках. Машков умер в 1944-м и сегодня среди молодых модернистов к нему относятся с крайним презрением.
Роберт Фальк[140] (наверху) – известен среди молодых художников как легендарный одиночка, который смог продолжать работать так, как ему хотелось вплоть до своей смерти в 1957 году. На Фалька повлияли Сезанн и кубизм, но, мало-помалу, он выработал свой собственный утончённый стиль, как это видно из портрета двух еврейских актёров (слева). В 1958 в Москве была проведена выставка самых консервативных работ Фалька, а его неоднозначные работы так и остались неизвестными.
Александр Тышлер был учеником русских первооткрывателей модернизма. Но в 1935 году, когда его холсты были отвергнуты Союзом художников как чересчур формалистические, он переключился на создание театральных декораций в одобряемой реалистической манере и в скором времени добился большого успеха. Частным образом Тышлер продолжал создавать романтические холсты[141] (наверху), но не решался показывать эти нонконформистские произведения даже своим ближайшим друзьям.
Искусство одного из самых мощных мастеров России совершенно неизвестно ни в России, ни на Западе. Это Павел Филонов, умерший в Ленинграде в 1941 году. Большая часть его жизни прошла в затворничестве и нищете, он нигде не выставлялся, никому ничего не продавал, но постоянно обрушивался на чиновников от искусства, каким-то образом избегая последствий. Филонов продемонстрировал свою бунтарского натуру уже тогда, когда был исключён из художественной школы за то, что писал фигуры людей теми цветами, которые считал нужными. С тех пор он погрузился в абстрактные формы и сюрреалистические открытия, которые во многом предвосхищали или шли параллельно с модернистским искусством Запада. В основном перебиваясь с чая на хлеб, Филонов работал по 18 часов в день. Когда он умер в 58 лет, он оставил своей сестре[142] около 300 работ, чтобы сохранить их до того момента, когда, как он надеялся, в России будет создан музей, посвящённый его искусству. Прошлой осенью сестра Филонова подарила 50 его работ ленинградскому Русскому музею[143]. Их показали Маршаку, который в то время был там и не упустил возможности их сфотографировать (на этой и на следующей странице). После этого они были закрыты, опечатаны и навечно обречены на забвение, как и другие русские модернистские шедевры.
Опустошенный мир, в котором монструозные люди бродят посреди обломков, был написан Филоновым после того, как он узнал об авианалетах в годы испанской Гражданской войны[144]. Зашифрованный образ под названием «Вхождение в мировой расцвет»[145] – отклик Филонова на хаос революции. Безлюдная сцена с животными, бродящими по пустому городу, возможно, символизирует засилье зверства в мире людей[146].
Фрагменты лица, проступающие в переливающейся мозаике, создают ореол загадочности, столь характерный для большинства работ Филонова. Созданное, скорее всего, в 1930-е годы, полотно демонстрирует скрупулёзное мастерство художника[147]. Используя кисти с тончайшим ворсом, он работал с ювелирной точностью, изменяя и совершенствуя свои картины в течение многих лет. Хотя младшее поколение русских художников не видело этих работ, они считают Филонова героем своего времени.
Скульптор – 20-летний армянин[148], который сделал гипсовый бюст женщины после того, как увидел книгу о стилизованных, с удлиненными фигурами, портретах кисти итальянского модерниста Модильяни. Он учится под руководством скульптора – академика, который хорошо зарабатывает благодаря официальным заказам, но экспериментирует в новых живописных техниках и вдохновляет юношу на экспериментальные поиски»[149].
Познакомившийся с Пушкарёвым в 1960-х знаменитый коллекционер Георгий Костаки вспоминал директора Русского музея и его работу так: «Фурцева покровительствовала Пушкарёву, видя в нем неординарную личность, этакого русского типа мужика-купца, который себе на уме и знает, что ему нужно, что он должен делать. Как ни странно, он очень положительно отнесся к авангардному искусству и тайком покупал эти вещи у разных старых людей в Ленинграде. Причём, тратил деньги, которые ему были отпущены на официальное искусство – на разных Герасимовых и иже с ним. Кураторы и сотрудники Русского музея с большой симпатией к этому относились и Пушкарёва покрывали. Получался какой-то тайный музей…»[150]. Удивительно емкое описание! Однако Костаки сильно недооценивал масштабы этого «тайного музея»: Пушкарёв собирал не только «авангард», он собирал всё.
Выступая в 1974 году на заседании Клуба любителей книги в Центральном доме работников искусств в Москве, Пушкарёв описал свою музейную миссию: «Моя задача – получить вещь или приобрести любой ценой, любыми путями, лишь бы она имелась в музее. Вопрос экспонирования – это другой вопрос. Если сейчас я не имею возможности по тем или иным причинам выставить некоторые вещи, то после меня их выставят. Но надо, чтобы они были в собрании музея. Тут возникают определенное трудности. Есть коллекционеры и вдовы умерших художников, которые мне говорят: если повесите – продам, не повесите – не продам. В таких случаях я не даю обещания повесить, я даю обещание приобрести и безусловно сохранить»[151].
Под «любой ценой», конечно, подразумевались не деньги. Соперничать с частными собирателями Пушкарёву было сложно: музей находился под жёсткими финансовым и идеологическим контролем Министерства культуры РСФСР. Соответственно и приобретения (должны были быть) скромнее – и количественно, и качественно. Он говорил об удаче, о настойчивости, о дерзости и педантичном постоянстве страстного собирателя «в предложенных обстоятельствах». Которые он, Василий Алексеевич Пушкарёв, азартно и изобретательно преодолевал.
Реставратор Савва Ямщиков вспоминал свою первую встречу с директором Русского музея: «В Москве, на Кропоткинской улице, он шел под руку с одной из наших пречистенских старожилок. Мой спутник, хорошо знавший Пушкарёва, спросил его шутливо, глазами показывая на старушку: “Врубель?” Тот коротко ответил: “Рокотов”. Приятель, улыбнувшись, сказал, что скоро в Русском музее появится рокотовский портрет. Пушкарёв дни и недели проводил у частных владельцев, убеждая их в том, что произведения искусства должны храниться в музее. Ведь деньги не для всех коллекционеров решающий фактор. Важнее знать, что вещи попадут в надежные руки. Рук, более надежных, чем пушкарёвские, не надо было и искать…»[152].
На месте «пречистенских старожилок» с легкостью мог оказаться и довольно крупный музей. Так, в самом конце 1959 года директор Русского музея обратился с письмом в Эрмитаж с просьбой в обмен на произведения западной живописи передать в ГРМ произведения, для Эрмитажа непрофильные и в тот период нежелательные или запрещённые для экспонирования – Кустодиева, Кончаловского и эмигрантов Коровина и Сомова. Четыре года переписки, и – вуаля! – в 1964 году собрание Русского музея пополнили полотна Б. Кустодиева «В ложе» (1912), портрет Р. И. Нотгафт (1914), «Сельский праздник» (1919), «Лето» (1922), К. Сомова «Вечерние тени», а ещё через пять лет, в 1969 году – «Бегонии» (1911) П. Кончаловского.
Еще одну работу Кончаловского Пушкарёв раздобыл в Музее коневодства: «Пётр Петрович Кончаловский в 1926 году написал картину “Новгород. Возвращение с ярмарки” – одну из лучших работ новгородской серии. Написана широко, мазисто, с характерными русскими лицами новгородцев. Они возвращаются с ярмарки на подводе, запряженной лошадьми. Куда деть картину, написанную так широко и свободно. Конечно, в Музей коневодства, здесь же изображены лошади, а сами новгородцы тогда никак не котировались. Директор музея коневодства говорил мне: “Картина жанровая, она нам не совсем подходит, но её никто не брал, и вот она оказалась в нашем музее”. В 1965 году я её выменял на один или два этюда лошадей работы В. Д. Поленова»[153].
Борис Кустодиев
Портрет Ренэ Нотгафт. 1914
Холст, масло
Государственный Русский музей
Поступила в 1964 году из Государственного Эрмитажа
Картину Сергея Герасимова «Клятва сибирских партизан» (1933)[154] и полотно Кузьмы Петрова-Водкина «Смерть комиссара» (1928) пришлось «вызволять» из запасников Центрального музея Вооружённых сил СССР. «В 1962 году, – вспоминал Пушкарёв, – музей выбраковывал ненужные ему картины, в числе которых оказалась и картина “Смерть комиссара”. Думалось, что её можно получить сравнительно легко. Но не тут-то было. Начальник управления ИЗО Министерства культуры РСФСР тов. Тарасов категорически воспротивился этому именно из-за того, что картина принадлежала кисти Петрова-Водкина. Пришлось долго доказывать, буквально выворачиваясь наизнанку, что в Русском музее нет тематических картин, что нужен нам не Петров-Водкин, а сюжет – смерть комиссара, что это имеет идеологическое значение, что картина воспитывает советский патриотизм и так далее в том же духе. Под напором таких доводов Тарасов сдался и картину, наряду с другими вещами из того же музея, передали Русскому музею»[155].
Пётр Кончаловский.
Новгород. Возвращение с ярмарки. 1926
Холст, масло
Государственный Русский музей
Поступила в 1965 году из Научно-художественного музея коневодства
Но подобные походы срабатывали не всегда. Ещё в начале 1950-х годов Марии Фёдоровне, вдове Петрова-Водкина, удалось вернуть из Швеции несколько картин художника. Картины были на выставке за границей и там «застряли», в том числе и знаменитое полотно «Купание красного коня». Русский музей обратился в Министерство культуры с просьбой приобрести для него эту картину. Пушкарёв вспоминал: «Так как даже имя Петрова-Водкина раздражало начальство, для смягчения я добавил в заявку две вещи П. Кончаловского – “Пионы в фаянсовой вазе” и “Девочка Маргот с клубком”. Не помогло! А. К. Лебедев – бывший тогда начальником ИЗО министерства – решительно отказал, конечно, на идейной основе! “Купание красного коня” была продана в частную коллекцию, откуда, к счастью, попала в Третьяковскую галерею, а картины Кончаловского все же были приобретены Русским музеем через свою закупочную комиссию почти десять лет спустя. Нередко бывали случаи, когда вещи отвергались по единственному, но универсальному тогда принципу: “А они мне не нравятся!”. Да, странное было время! С одной стороны, беззастенчивая ложь, лицемерие, система давления на художника или просто волевое, ничем не оправданное решение, с другой – ханжеское, притворное пуританство и провозглашение художественных успехов “самого передового в мире искусства” – искусства социалистического реализма»[156].
Но, конечно, главным источником пополнения музейных закромов все же были семейные собрания. При Пушкарёве Русский музей обогатился сотнями произведений «левых» художников от начала XX века до новых работ «шестидесятников». Он ходил по мастерским опальных «формалистов» и уговаривал, уговаривал, уговаривал. Ангелина Щекин-Кротова писала: «Меня многие упрекают, что я все разбазарила, но я рада, что в разных городах люди видят картины Фалька. Музеи “обходили” нашу квартиру за несколько кварталов. Первым решился купить Фалька Пушкарёв, директор Русского музея. Причем украдкой, по самым дешевым ценам он протаскивал его вещи через комиссию. И это через пятнадцать лет после смерти Фалька. А при жизни ни один музей не купил»[157].
Роберт Фальк
Старая Руза. 1913
Холст, масло
Государственный Русский музей
Поступила в 1967 году, приобретена у вдовы художника Ангелины Щекин-Кротовой
В этих уговорах все средства были хороши. Когда считал нужным, Пушкарёв не чурался ни эмоционального шантажа, ни резких высказываний. Вот такое письмо он отправил в 1965 году художнику Павлу Кузнецову: «Глубокоуважаемый Павел Варфоломеевич! До меня дошли сведения, что Вы передали “Портрет Бебутовой[158] с кувшином”[159] Третьяковской галерее, несмотря на свои неоднократные обещания продать его Русскому музею. При этом я Вам обещал, что указанный портрет будет сразу помещен нами в экспозицию Советского отдела. Я привык художникам верить, привык считать, что они безусловно честные люди и безусловно выполняют свои обещания. Об этом портрете мы вели с вами давнишние разговоры, задолго до выставки договорились обо всем до деталей, и после всего узнать о таком вероломстве – для меня это непостижимо! Вы, вероятно, помните, что ещё на «заре» нашего знакомства, не разобравшись в деле, Вы называли меня “бюрократом”. Я нисколько тогда не обиделся на Вас. Но если Вы так строги к людям, то к своим поступкам и действиям Вы должны быть ещё строже. Слава и возраст пока что никого не освобождали от выполнения своего обещания. Вы поступаете наоборот. Это недостойно для рядового человека, а для Вас и подавно. Именно по этой причине я не смог воспользоваться Вашим любезным приглашением быть у Вас на юбилейном вечере. Такой поступок, вернее обман меня – человека, представляющего интересы Русского музея, действует на меня удручающе, и я становлюсь неспособным поддерживать дальше добрые отношения. Я прошу Вас понять меня правильно, я всегда относился к своей работе добросовестно, к собиранию коллекций Русского музея – ревностно и ни одного художника ни разу не обманул. Если вы откажетесь от своего намерения передавать портрет в ГТГ и он попадет в Русский музей (мы можем заплатить за него 2,5 тыс. рублей), то я буду считать инцидент исчерпанным, и наши добрые отношения восстановятся полностью. С уважением, В. А. Пушкарёв, директор Русского музея. 7.IV.65. Ленинград»[160].
Павел Кузнецов
Портрет художницы Е. М. Бебутовой с кувшином. 1922
Холст, масло
Государственная Третьяковская галерея
Сегодня «Портрет Е. М. Бебутовой (с кувшином)» хранится в Третьяковской галерее. Как знать, может именно эта «упущенная» картина послужила триггером для событий 1968 года. О них довольно подробно в своих воспоминаниях рассказывал Георгий Костаки: «Жил в Москве очень известный и почитаемый художник Павел Кузнецов. Он не имел прямого отношения к авангарду, но резко выделялся среди современников. После его смерти осталось много работ. А нужно сказать, в то время приобрести его работы было не так-то легко. Сам он не очень охотно продавал, а те, кто держал его работы в частных собраниях, не хотели с ними расставаться. И вот он умер, и семья решила, что эти вещи надо устроить в музей – в Третьяковскую галерею или в Русский музей. Меня пригласили в мастерскую покойного на комиссию. Из Третьяковской галереи пришли пятеро, из Ленинграда приехал Пушкарёв, директор Русского музея. Начали мы разбирать коллекцию. Поскольку из Третьяковской галереи приехало больше народа, они отобрали себе лучшие, самые большие вещи, а Пушкарёв сидел с краешку и помалкивал. Все были удивлены, что он себя так скромно ведет и не проявляет особой агрессивности, что случалось с ним раньше. Распределили мы – столько-то работ Третьяковской галерее, столько-то Русскому музею, сделали оценку и разошлись. Прошло, наверное, с полчаса, и Пушкарёв вдруг вернулся к Кузнецовым и сказал: “Знаете, я не смог найти гостиницу, все гостиницы в Москве переполнены, а на вокзале мне ночевать не хочется. Может быть, Вы разрешите мне переночевать здесь, в мастерской?” Ему, конечно, разрешили, но предупредили, что его там зажрут клопы. Пушкарёв ответил, что клопы его не волнуют, у него их полно и в ленинградской квартире и он к ним привык. Дали Пушкарёву ключ, он устроился на диване. Договорились, что утром, когда будет уходить, он оставит ключ под половиком у двери. Настало утро. Комиссия из Третьяковки приехала на машине забирать предназначенные галерее картины. Открыли дверь мастерской… О ужас! Мастерская ограблена! Картин нет… Только несколько полотен стоят по углам, а остальные куда-то исчезли. Начали звонить в милицию. Пока искали телефон милиции, на столе обнаружили записку Пушкарёва: “Не волнуйтесь, картины я забрал и увез в Ленинград. Я считаю, что дележка была очень несправедливой, Третьяковская галерея хотела забрать себе 90 процентов. Это неправильно. Русский музей имеет больше прав на работы Павла Кузнецова и т. д. и т. п.” Мало того! Он ещё успел сделать переоценку, и вещи, которые комиссия оценила, скажем, в тысячу рублей, он оценил в 300 или в 500. Разразился скандал. Третьяковская галерея пожаловалась Министерству культуры. Министром культуры тогда была Фурцева. Но и она ничего не смогла поделать. Работы Павла Кузнецова так и остались в Русском музее»[161].
Два года спустя, в 1970, Пушкарёв снова обвел «третьяковичей»[162] вокруг пальца. На этот раз конкурируя за произведения из Специального централизованного хранилища художественных произведений Министерства культуры СССР. Это хранилище было сформировано в составе Загорского государственного историко-художественного музея-заповедника приказом № 816 Комитета по делам искусства от 9 октября 1951 года[163]. Как гласила преамбула приказа, создавалось оно «в целях упорядочения хранения художественных произведений (живопись, скульптура, графика, проекты памятников, прикладное искусство), не используемых в экспозициях музеев и на передвижных художественных выставках и представляющих интерес для изучения истории развития советского изобразительного искусства». Территориально произведения размещались в Плотницкой башне Троице – Сергиевой лавры.
Что помещали в этот спецхран? В 1950 годы сюда были перемещены произведения русского авангарда из Третьяковской галереи, в 1951–1952 годах – материалы официально не открытой выставки «Индустрия социализма», позднее поступали произведения искусства, считавшиеся для музеев непрофильными или несоответствующими изменениям политической конъюнктуры. В ноябре 1970 года министерство культуры СССР выдало Русскому музею и Третьяковской галерее разрешение получить из спецхрана нужные им произведения для своих музейных собраний[164]. Василию Пушкарёву удалось оформить разрешительную документацию быстрее, чем представителям Третьяковской галереи, по распоряжению Пушкарёва из Ленинграда в Москву прибыл грузовик, который был поставлен во дворе галереи. Пока грузовик стоял у всех на виду, в Загорск с уже оформленным разрешением отправился сотрудник Русского музея, известный специалист по авангарду Евгений Ковтун. В хранилище он провел весь день 10 декабря, после чего вернулся в Москву, где произведения были тайно погружены в автомобиль Русского музея, который продолжил стоять во дворе Третьяковки. В то утро, когда сотрудники галереи отправились в Загорск, грузовик Русского музея выехал в Ленинград. Чуть позднее выяснилось, что Пушкарёв с Ковтуном сняли довольно густые «сливки». Среди 131 произведения, пополнившего ленинградское собрание, были, например, произведения Ольги Розановой «Натурщик» (1905–1906), «Портрет молодой женщины» (1907), «Эскиз к портрету девочки» (1910–1911), «Композиция с солнцем» (1913), «Цветок в горшке» (1913), эскизы платьев и аксессуаров (1916–1917), а также работы Бориса Королева, Михаила Ле Дантю, Виктора Барта[165].
Безусловно, власти не могли одобрять симпатии Пушкарёва к «группе одиннадцати», с которой сегодня прочно ассоциируется представление о «левом ЛОСХ» (Завен Аршакуни, Валерий Ватенин, Герман Егошин, Константин Симун, Виталий Тюленев, Леонид Ткаченко, Виктор Тетерин, Валентина Рахина, Евгения Антипова, Ярослав Крестовский и другие). Как, впрочем, и к «левому крылу» МОСХа и произведениям Виктора Иванова, Гелия Коржева, Ефрема Зверькова, Виктора Попкова, Николая Андронова, Эдуарда Браговского, Дмитрия Жилинского, Андрея Гончарова, Екатерины Григорьевой, Павла Никонова, Александра и Петра Смолиных. В конце 1960-х и в 1970-е работы этих художников поступали в музей и постепенно включались в постоянную экспозицию советского искусства[166]. Но это требовало определенных бюрократическо-финансовых хитростей. Пушкарёв вспоминал: «…заказчик из Казахстана не принял одну из лучших картин того же Павла Никонова «Смольный. Штаб Октября» (1966). Через некоторое время, в 1975 году, мне удалось приобрести её, уплатив по счёту московскому живописному комбинату. “По счёту” – это значит, что картина на закупочной комиссии музея не рассматривалась, в её протоколах не функционировала и, следовательно, и избежала контроля Министерства культуры РСФСР, так как все протоколы закупочной комиссии Русского музея неукоснительно направлялись в Министерства, а счета – нет! Таким образом крамольное произведение оказалось в Русском музее, в экспозиции живописи советского раздела. Хотя в чём его крамольность – этого понять было невозможно ни тогда, ни теперь!»[167] Это был не первый случай покупки Русским музеем произведений Никонова. В 1972 году у Виктории Старицыной, жены художника, были приобретены восемь акварелей его[168]. В фильме «Тихая война Василия Пушкарёва» сам художник рассказывал о том, как жене пришел перевод, где в качестве получателя денежного вознаграждения значилась «вдова неизвестного художника». После знаменитого скандала в Манеже, когда работы Никонова, не стесняясь в выражениях, раскритиковал сам Никита Хрущов, Никонов на долгие годы стал персоной нон грата в хоть сколько-нибудь официальных кругах, и имя его старались лишний раз не упоминать.
Александр Смолин, Пётр Смолин
Полярники. 1961
Холст, масло
Государственный Русский музей
Поступила в 1968 году через Министерство культуры СССР
Еще один «непростой» контингент для исполнения музейного призвания в Советском Союзе – художники-эмигранты. Яркий тому пример – работы скульптора Степана Эрьзи. Большую часть жизни Эрьзя, уроженец села Баево Алатырского уезда Симбирской губернии, прожил за пределами СССР. Окончив в 1906 году Московское училище живописи, ваяния и зодчества, молодой скульптор уехал за границу и до 1914 года жил в Италии и Франции. В СССР он проработал лишь 9 лет – с 1918 по 1926 год (в Екатеринбурге, Новороссийске, Батуми, Баку). В 1926 году Эрьзя эмигрировал в Аргентину, где жил и работал до 1950 года. В 1951 году семидесятипятилетний скульптор вернулся в СССР, в Москву. C собой он привез 180 своих работ из дерева, гипса, бронзы и мрамора. Как и другим художникам, вернувшимся в СССР после многих лет работы в других странах (тут можно вспомнить Климента Редько, Натана Альтмана, Владимира Шухаева, Ивана Билибина, Роберта Фалька, Сергея Конёнкова), ему было трудно приспособиться к системе государственных заказов и идеологическому давлению, а сложившийся бюрократизированный мир советского искусства не принимал пожилого мастера. В 1954 году в выставочном зале Союза художников СССР на Кузнецком Мосту прошла первая и последняя советская персональная выставка Эрьзи. С этой выставки в коллекцию Русского музея были приобретены три скульптуры. После смерти мастера в 1959 году в Русский музей поступило около 30 его произведений.
За скульптурой Эрьзи пришлось ехать в Москву, а бывало и так, что произведения, за которыми «охотился» Пушкарёв, лежали в запасниках Русского музея, переданные туда на временное хранение. Так было с коллекцией Малевича, так было с работами Филонова. Василий Пушкарёв писал: «После войны, а точнее, в 50-е и 60-е годы, его [Филонова] имя и искусство стали привлекать все большее внимание и интерес. Это объясняется и тем, что все наследие художника, переданное в 1942 году на временное хранение в Русский музей его сестрой Евдокией Николаевной Глебовой, было относительно доступно для знатоков и любителей искусства. В начале 50-х годов Глебова забрала картины Филонова и держала их у себя на квартире. Однако в 1960 году вновь передала их в Русский музей, где они и хранились. А в 1977 году Евдокия Николаевна передала в дар Русскому музею 300 работ[169].
Когда вещи находились на временном хранении в Русском музее, Евдокия Николаевна брала к себе домой то одни, то другие картины то для показа кому-то, то для продажи, то для фотографирования, то для дара другим музеям, в том числе и Третьяковской галерее. Евдокия Николаевна давала частные уроки вокала и конечно бедствовала. Я бывал у неё на квартире несколько раз, преследуя две цели – приобрести для Русского музея произведения Филонова и оказать ей материальную помощь. Купить картины Филонова обычным путем музею в те годы было невозможно, министерские чиновники, обнаружив фамилию Филонова в протоколах закупочной комиссии, наверняка пришли бы к убеждению, что мне уже надоело быть директором Русского музея.
Павел Никонов
Смольный – штаб Октября. 1965
Холст, масло
Государственный Русский музей
Я предложил Евдокии Николаевне зачислить её на какую-либо незаметную должность в музее, чтобы она регулярно могла, получать какую-то сумму денег – мизерную, как вы понимаете, судя по уровню оплаты труда музейных работников. Когда накопится сумма, соответствующая, по её мнению, стоимости намеченной картины, эту картину она передаст в дар Русскому музею. Я полагал, что таким способом можно будет приобретать хотя бы по одной картине ежегодно. Евдокия Николаевна сначала согласилась, однако, подумав, отказалась от этой затеи. Конечно, эта маленькая «хитрость» с точки зрения этических критериев, мягко говоря, не была мною продумана. Я об этом вспоминаю просто как о поиске безопасного способа приобретений произведений Филонова»[170].
Павел Филонов
Крестьянская семья (Святое семейство). 1914 Холст, масло
Государственный Русский музей
Поступила в 1978 году как дар Е. Н. Глебовой
В октябрьские дни из Ленинграда в Москву переехала выставка произведений замечательного русского художника Павла Николаевича Филонова. Выставка, которую пришлось ждать десятилетия. Автор этих заметок – в прошлом директор Русского музея, а ныне секретарь правления МОСХа – один из тех людей, кто утверждал право народа владеть сокровищами своей культуры в полном объеме. Не случайно во времена его директорства фонды Русского музея пополнились едва ли не на треть. Во многом благодаря ему мы можем сегодня прий-ти и на выставку Филонова.
Впервые я услышал имя Павла Николаевича Филонова в 1938 году. Тогда ещё были и активно действовали его ученики. «Школа Филонова»! Это были неистовые, преданные последователи его творческого метода. Осень, клуб в Академии художеств в Ленинграде (бывшая церковь). Поздний вечер, скудное освещение, на сцене три человека. Двое сидят в глубине, третий мечется по сцене и с необыкновенной страстностью и убежденностью, разгоряченный (а в клубе уже холодно и все сидят в пальто), с растрепанной шевелюрой читает о Филонове, о его искусстве, его методе работы и обучения. Это была рукопись, сочиненная самим оратором. Прочтя страницу, он эффектно бросал её в воздух и начинал следующую. Листки летали, кружились и медленно опускались на сцену. Зал был заполнен до отказа, и в нем царила мертвая тишина. Студенты, особенно первых курсов, съехавшиеся из разных городов и весей, слушали затаив дыхание. В Академии художеств это был последний всплеск демократии и гласности. А выступал, если я не ошибаюсь за давностью события, студент-живописец Домбровский.
Суровые военные годы для него оказались трагическими. Уходя на фронт в народное ополчение вместе со своим другом, тоже живописцем, одесситом Костей Веремеенко, они поклялись друг другу, что, если один из них окажется смертельно раненным, другой обязан пристрелить раненого чтобы сократить непомерные муки. У Кости на животе взорвалась граната. Домбровский выполнил свою клятву. После войны он продолжал учебу, но это был уже другой человек: задумчивый, неразговорчивый, замкнутый. Вскоре он уехал в Крым на раскопки античности под руководством Павла Николаевича Шульца, вернувшегося с фронта с отмороженными пальцами обеих рук, и навсегда остался там, в Крыму, став историком. Кроме студенческих, живописных работ его я больше никогда не видел.
На всех факультетах Академии художеств в предвоенные годы были такие сильные люди. Вскормленные незамутненной свободой, гордые в своих суждениях и действиях. Это были личности, оригинальные, творческие мыслители, не умевшие кривить душой и прятаться за чужие спины. Уйдя в народное ополчение в 1941 году, почти все они, прямодушные, погибли в первые месяцы сражений на ленинградских фронтах. В предвоенных и послевоенных программах Академии художеств даже для искусствоведческого факультета Филонов не упоминался. Он был забыт и вычеркнут из жизни нескольких поколений.
Однако после войны, а точнее, в 50-е и 60-е годы, его имя и искусство стали привлекать все большее внимание и интерес. Это объясняется и тем, что все наследие художника, переданное в 1942 году на временное хранение в Русский музей его сестрой Евдокией Николаевной Глебовой, было относительно доступно для знатоков и любителей искусства. В начале 50-х годов Глебова забрала картины Филонова и держала их у себя на квартире. Однако в 1960 году вновь передала их в Русский музей, где они и хранились. А в 1977 году Евдокия Николаевна передала в дар Русскому музею 300 работ.
Когда вещи находились на временном хранении в Русском музее, Евдокия Николаевна брала к себе домой то одни, то другие картины то для показа кому-то, то для продажи, то для фотографирования, то для дара другим музеям, в том числе и Третьяковской галерее. Евдокия Николаевна давала частные уроки вокала и конечно бедствовала. Я бывал у неё на квартире несколько раз, преследуя две цели – приобрести для Русского музея произведения Филонова и оказать ей материальную помощь. Купить картины Филонова обычным путем музею в те годы было невозможно, министерские чиновники, обнаружив фамилию Филонова в протоколах закупочной комиссии, наверняка пришли бы к убеждению, что мне уже надоело быть директором Русского музея.
Я предложил Евдокии Николаевне зачислить её на какую-либо незаметную должность в музее, чтобы она регулярно могла получать какую-то сумму денег – мизерную, как вы понимаете, судя по уровню оплаты труда музейных работников. Когда накопится сумма, соответствующая, по её мнению, стоимости намеченной картины, эту картину она передаст в дар Русскому музею. Я полагал, что таким способом можно будет приобретать хотя бы по одной картине ежегодно. Евдокия Николаевна сначала согласилась, однако, подумав, отказалась от этой затеи. Конечно, эта маленькая «хитрость» с точки зрения этических критериев, мягко говоря, не была мною продумана. Я об этом вспоминаю просто как о поиске безопасного способа приобретений произведений Филонова.
В 1966 году Ян Крыж издает в Праге монографию о Филонове. Наряду с произведениями, находившимися на временном хранении в Русском музее и которые брала к себе домой Евдокия Николаевна (теперь уже ясно – для фотографирования), в монографии были воспроизведены и картины, принадлежащие Русскому музею. Вашего покорного слугу призвали в Ленинградский обком КПСС на ковер к т. Александрову Г. А. (впоследствии был заместителем министра культуры РСФСР), и началась выволочка! Кто разрешил воспроизводить крамолу? В результате частых вызовов в обком у меня выработался «условный рефлекс», и я всегда знал или по крайней мере предчувствовал, по какому поводу меня призывают. На этот раз я знал. Внимательно перелистав монографию, увидел, что вещи Русского Музея напечатаны в ней плохо, они не четки по контурам и бледны по краскам. Меня вдруг осенила мысль: да ведь они печатались со слайдов, снятых с репродукций, а не с оригиналов. А вещи, принадлежавшие Евдокии Николаевне, напечатаны хорошо – ярко и четко по контурам. Значит, они печатались со слайдов, снятых с оригиналов. Прихватив с собой монографию, я и явился в отдел культуры обкома. И уже на первый окрик («кто разрешил?!») изложил свою «теорию», показывая картинки. Аргументы оказались убедительными, и начальство поверило, что я говорю сущую правду. Эта «маленькая хитрость» сработала, хотя я до сих пор не знаю, существуют ли или существовали ли репродукции с картин Филонова, которые послужили бы «оригиналом» для монографии Яна Крыжа.
А вот в следующем, 1967 году, персональная выставка Филонова в Новосибирске обернулась для директора музея Академгородка… потерей кресла. И всё-таки… И всё-таки неймется! Пражская монография Филонова навела меня на мысль организовать большую выставку его работ и показать её в Париже, Лондоне, Амстердаме, Брюсселе, Риме, в других городах Европы и закончить это годовое турне в Америке – Вашингтоне и Нью-Йорке. Выставка должна сопровождаться репродукциями, открытками, другими изданиями. Доходы в валюте от выставки и продажи печатных изданий поступают в СССР. Задумывалось так: каждый город знает, что в Америке будут проданы на аукционе только две картины Филонова, но какие именно, никто не знает. Это вызывает рекламу, ажиотаж, суждения в печати. Для Запада Филонов – открытие века. Короче – полный триумф и художника, и Русского музея. Везде все расходы по страховке, транспортировке и другие берет на себя «проклятая буржуазия».
Но… Как это осуществить, куда податься? Я беру монографию Яна Крыжа и еду в Москву, к доктору Арманду Хаммеру. Он тогда увлекался показом выставок из Эрмитажа и Русского музея. В гостинице «Националь» в его номере мы садимся на диван рядом, плотно друг к другу, как отъявленные шпионы и заговорщики. Хаммер включает на полную катушку телевизор, машет рукой – теперь говорите. Я подробно излагаю ему идею выставки и, показывая картинки, монографии, рассказываю о мировом значении искусства Филонова. Сенсация – и Хаммер в центре событий! Немного помолчав, он спрашивает: кто разрешит? Демичев? Я, не произнося фамилии, отрицательно качаю головой, «Брежнев?» – спрашивает он. Я утвердительно киваю, опять же не произнося фамилии. Кардинальный вопрос был решен. После этого пошла более спокойная беседа о предстоящей выставке, о творчестве Филонова, о финансовых соображениях. Я оставил ему монографию и уже в новом здании гостиницы мы пообедали, заплатив по трешке за «шведский стол». Увы, эта «большая хитрость» так и осталась неосуществленной. Как ни заманчива слава, а бизнес должен быть гарантирован!
Вероятно, где-то в конце 1960-х годов я познакомился с Г. Д. Костаки – крупнейшим коллекционером русского и советского авангарда. Он в это время покупал у Евдокии Николаевны несколько картин Филонова, одна из которых – «Головы (Симфония Шостаковича)» 1927 года находится сейчас в Третьяковской галерее.
Когда я бывал у него на квартире в Москве и просматривал удивительную по обширности и подбору качественных произведений коллекцию, он постоянно жаловался на то, что не разрешают показывать её на выставках, и выражал желание подарить Русскому музею некоторые вещи с условием, что они будут выставлены в постоянной экспозиции. Выставлять «несколько» и наверняка после этого быть изгнанным из Русского музея не было резона. И я предложил ему подарить всю коллекцию музею, перевезти её в Ленинград, подготовить и напечатать каталог, развернуть выставку и все это проделать в строжайшей тайне. Когда все будет готово, открыть выставку и дать рекламу. Я понимал, что, если бы это осуществилось, меня на второй же день выгнали бы из Русского музея. Но дело было бы сделано: богатейшая коллекция русского и советского авангарда Костаки, соединенная с ещё более богатой коллекцией картин Русского музея, сделала бы музей мировым центром по изучению и пропаганде этого уникального исторического и художественного явления, порожденного предреволюционным и революционным временем, временем, от которого мы ведем теперь отсчет нового развития человечества.
Костаки не отрицал такой возможности, хотя наивность этого (как и предыдущего) плана очевидна, особенно теперь. Ну а что было делать? Хоть помечтать масштабно и с удовольствием, – и то уже казалось каким-то движением вперед!
Я рассказал об этих нескольких эпизодах для того, чтобы показать, как трудно и с какими невероятными зигзагами пробивалась дорога к настоящей выставке, к настоящему торжеству и признанию художника. Ещё маленькая деталь. Филонов, как известно, не продавал своих картин, они все должны были принадлежать Советскому государству и образовать музей аналитического искусства – отдельный музей Филонова. Но все же каким-то образом за границей оказалось несколько его произведений. Я не изучал специально этого вопроса. Думаю, что главными «виновниками» здесь являются частные владельцы и коллекционеры. Однако, как известно, всегда находятся и любители поживиться за чужой счет. Они окружали и доверчивую Евдокию Николаевну. В последний период её жизни к ней втерлась в доверие искусствовед Гудкина[171] и под видом написания монографии о Филонове выкрала у неё 5–7 вещей, которые ушли за границу. Состоялось расследование, Гудкина была осуждена, теперь, наверное, уже давно на свободе, а вещи утрачены навсегда. Некоторые из них теперь находятся в собрании Людвига (ФРГ).
Второй случай более странный. В Париже, в центре Помпиду, оказалось восемь рисунков Филонова. Они опубликованы во французском журнале «Cahier d’Art» за 1983 год. Такие же точно рисунки, с небольшими отклонениями, находятся и в Русском музее. Для творческого метода Филонова копии своих работ исключены. Значит, где-то оригиналы, а где-то подделки. Западное искусствоведение очень и очень неплохо знает творчество наших художников авангарда, теперь уже и творчество Филонова. И приобретение сразу восьми подделок в центре Помпиду вряд ли возможно. Значит, у нас в Русском музее кто-то имел допуск к произведениям Филонова при директоре Новожиловой, которая лично контролировала посещение фондов, сделал копии и подменил ими оригиналы. Меня удивляет, что этот случай стараются замять всеми способами. А между тем при современных технических возможностях экспертиза может точно ответить на все вопросы.
И последнее. Открытие выставки произведений Филонова – такое важное событие не только в истории нашего, отечественного искусства, но и мирового. Однако на открытии я не встретил ни одного представителя органов, руководящих культурой. Странно. Гораздо менее заметные вернисажи собирают целый руководящий иконостас.
В Париже Василию Пушкарёву удалось побывать несколько раз – в 1960-х! А в 1990-е он опубликовал несколько статей с воспоминаниями об этих поездках с общим заголовком «Мои командировки в Париж»[172] Первые фрагменты этих воспоминаний Пушкарёв написал в январе 1992 года – всего через год, после того как прекратила свою деятельность Комиссия по выезду за границу, а значит возможность увидеть любую страну мира – пусть даже чисто теоретически – появилась у каждого. Для граждан постсоветского пространства 1990-х Париж все ещё оставался экзотикой – манящей и труднодоступной. Воспоминания Пушкарёва читались на одном дыхании – ведь, кроме всего прочего, на их страницах мелькали фамилии Бенуа, Серебряковой, Анненкова, Шагала….
Авторство знаменитой фразы «Увидеть Париж и умереть!» приписывают советскому писателю Илье Эренбургу, в общей сложности прожившему во Франции 20 лет. Уехав во Францию ещё в 1920-х, в СССР он вернулся только в 1940 году. В 1950-х годах Эренбург, горячий поклонник авангарда, сделал многое для того, чтобы в Москве состоялась выставка его друга юности – к тому времени уже знаменитого на весь мир и многие годы запрещенного в СССР Пабло Пикассо. В отношении же Парижа советским людям писателю приходилось верить на слово. В 1931 году в Москве была издана книга Эренбурга «Мой Париж», в которой были не только его размышления о городе, но и собственноручно сделанные фото – лавочники, скамейки, старики, художники. Узнать о парижских скамейках и прочих вещах, о которых писал Эренбург, большая часть населения Советского Союза могла только из книг. Выезд за границу для советских граждан был многие годы серьезно ограничен. Увидеть своими глазами Париж, а также Лондон, Прагу или Хельсинки (в общем, любой несоветский город) вплоть до 1955 года можно было, только оказавшись там в составе делегации или в командировке.
Рассказ о советском заграничном туризме первой половины XX столетия начинается и заканчивается повествованием о двух круизах вокруг Европы – на теплоходах «Абхазия» и «Украина» в 1930 и 1931 году соответственно. Оба судна, построенные на балтийских верфях, должны был совершить переход вокруг Европы в порт приписки – Одессу. Этим обязательным и необходимым «перегонам» суждено было стать частью рекламной кампании счастливой жизни рабочих страны Советов. Особенно эффектным, конечно, был первый круиз. Путевки на него от «Общества пролетарского туризма и экскурсий» получили 257 ударников труда I пятилетки из Москвы, Ленинграда, Иваново-Вознесенска, Нижнего Новгорода, городов Украины, Урала, Северного Кавказа и Закавказья. На маршруте Ленинград – Данциг – Гамбург – Неаполь – Константинополь – Одесса – Москва участников встречали работники советских полпредств, а в Неаполь на все дни стоянки «Абхазии» специально прибыл Горький. Эти встречи дополнительно подчеркивали значимость происходящего, а беседы путешествующих с дипломатами способствовали выработке верной трактовки нового опыта: «своими глазами увидеть проявления экономического кризиса в капиталистических странах» и «лишний раз убедиться в преимуществах советского строя и в правоте нашей коммунистической партии»[173].
Надо сказать, что командировка – особенно музейная – за границу в 1930-е годы тоже была редкостью и неизменно оборачивалась для командированного большой опасностью. Одним из ярких примеров здесь может послужить история Татьяны Львовны Лиловой[174]. В 1925 году она окончила Академию художеств по специальности «художник-скульптор», в 1926–1929 годах заведовала Музеем-квартирой В. И. Ленина, потом работала в «Антиквариате». В 1930 году Лиловая пришла в Эрмитаж: с 1930 по 1934 год была заведующей сектором западноевропейского искусства, с 1934-го по 1936-й – заместителем директора по научной работе[175]. В 1935 году она была направлена в длительную заграничную командировку (с апреля по октябрь 1935 года) для сопровождения картин из собрания Эрмитажа на выставку Тициана в Венецию и для экспонирования эрмитажных произведений на выставке шедевров итальянского искусства в Париж. В анкете, направленной в Комиссию по получению заграничных командировок при Наркомпросе, в графе «цель поездки» было указано: «изучение современного искусства, изучение музейного дела, а также покупка для музеев СССР произведений современных западных художников в интересах реэкспозиции и пополнения музея»[176]. За время командировки Лиловой удалось побывать в Риме, Флоренции, Милане, Лондоне[177]. В августе 1936 года, менее года спустя после возвращения, Лиловая была исключена из партии и уволена из Эрмитажа[178]. С тех пор она больше никогда не работала в музеях и не занимала хоть сколько-нибудь высоких постов: с 1937 по 1946 год жила в Сталинабадe[179], работала в местной школе, а после возвращения в Ленинград занимала должность скульптора-модельера фарфоровой скульптуры на Ленинградском фарфоровом заводе[180]. Глядя на даты, очевидно, что ей очень повезло увидеть Париж – и остаться в живых.
В те годы, когда Василий Пушкарёв возглавил Русский музей, поездки за рубеж были все ещё очень редкой возможностью. Перестали быть опасными, но остались трудными. Туристический выезд за границу в СССР был возобновлен в 1955 – де-юре сначала только в страны народной демократии, де-факто – и в страны Запада тоже: в первом же «выездном» году 130 советских туристов посетило Финляндию и 87 – Швецию[181]. В 1950-х и вплоть до 1991 года заявки желающих посетить капиталистические страны, независимо от причины визита – командировка, личные причины, лечение или поездка с делегацией – рассматривались Комиссией по выездам за границу при ЦК КПСС[182]. Основными задачами Комиссии были проверка политической надежности выезжающих граждан, проверка обоснованности и целесообразности ходатайств о выездах из СССР и разъяснение правил поведения за рубежом. Так, в марте 1955 года ЦК КПСС утвердил Инструкцию о поведении советских граждан, выезжающих в капиталистические страны на работу в советские учреждения, в международные организации или краткосрочные командировки[183]. Но до инструктажа надо было ещё добраться.
По утвержденному Комиссией 15 апреля 1959 года «Порядку предоставления документов…» от выезжающего за границу требовались анкета, автобиография, характеристика с рекомендацией для поездки за границу, подписанная «треугольником» (руководителем учреждения, секретарем партийной организации и председателем профорганизации), утвержденная парткомом (партбюро) и согласованная с вышестоящим партийным органом. К этим документам, составлявшим «выездное дело», прикладывалось письмо от организации (или частного лица), в котором указывались цель, основание и сроки поездки, источник, возмещающий расходы, давалась краткая характеристика с упоминанием партийного органа, согласовавшего данную поездку. Завершали комплект документов две справки: объективка (сокращенная характеристика) и справка о состоянии здоровья[184].
Все эти характеристики и справки комиссия проверяла. Часть заявлений отклоняли ещё на этапе предварительного рассмотрения. Причины были разными, в том числе – наличие компрометирующих сведений о кандидатах на выезд: сообщения о моральной неустойчивости, наличие судимости, факты исключение из партии или уклонение от уплаты алиментов. Оставшиеся кандидатуры подвергались более тщательной проверке, с учетом позиции МВД и КГБ. Для этих организаций стоп-сигналом могла послужить информация о наличии подозрительных связей с иностранцами, проявление антисоветских настроений, наличие судимости у близких родственников за антисоветскую деятельность, сокрытие своего социального прошлого. В процессе проверки около половины выезжающих в капиталистические страны Комиссия приглашала для личной беседы. Причины отказа Комиссии нередко зависели от того, как члены комиссии трактовали свои задачи в тот или иной момент. Так, в 1975 году в командировке на XIII Национальную конференцию США по аэрокосмическим наукам было отказано заместителю директора Института проблем механики АН СССР профессору В. Б. Либровичу, уже три раза выезжавшему на конференции, в том числе в США в 1969 году. На отказе в выезде настаивало КГБ, поскольку Либрович был «широко осведомлен о сведениях, составляющих государственную тайну»[185]. Известно, что существовали и негласные установки, например не допускать к поездке за границу лиц с наличием явно выраженных внешних недостатков. Как заявлял один из партийных функционеров: «В Стране Советов нет косоглазых юношей и хромоногих девушек! И быть не может!»[186].
Кроме всего прочего, Комиссия старалась оптимизировать государственные расходы. Поэтому после принятия в феврале 1959 года постановления Президиума ЦК КПСС «О мерах по улучшению организации командировок советских специалистов за границу», в котором запрещались поездки за границу «по второстепенным и малозначительным вопросам, не представляющим интереса для государства, а также излишней численности делегаций», Комиссия начала пристально следить за второстепенностью и малозначительностью поводов для поездок. В 1960 году на этом основании она отклонила заявки 305 человек в составе делегаций и 420 заявлений специалистов, посчитав темы их поездок неактуальными. В этой категории оказались желающие ознакомиться «с производством наперстков, платяных кнопок и безопасных булавок, опытом работы в области архивного дела, методами экспонирования роз в розариумах, исследованиями влияния зеленых насаждений на уменьшение уличного шума»[187].
С наибольшей строгостью Комиссия рассматривала заявки подчиненных Министерства культуры. Это касалось кандидатур направляемых, их количества и сроков командировки. Так, в 1956 году Комиссия постановила, что для съемок документального фильма в Бирму достаточно командировать семь человек сроком от одного до трех месяцев, в то время как ЦК КПСС разрешил Минкульту отправить туда съемочную группу из одинадцати человек на четыре месяца[188].
В 1957 году ведомствами и министерствами в командировки были направлены 53 830 специалистов, на долю Минкульта из них пришлось 4320 человек. В то же время на стадии рассмотрения заявок из 890 отсеянных по всем министерствам и ведомствам 466 – больше половины! – были поданы через Минкульт. А всего за 1955–1957 годы в выезде было отказано более 1600 работникам сферы культуры. У Комиссии были серьезные претензии к Министерству культуры – во многом из-за «непристойного поведения» командированных. В январе 1960 года Комиссия направила в ЦК КПСС записку «О серьезных недостатках в работе Министерства культуры СССР по командированию за границу деятелей искусства»[189]. Там перечислялись прегрешения советских работников культурного фронта: расплата за балетные пачки и платья деньгами, одолженными у «белоэмигрантов», использование бесплатных угощений для экономии выданной валюты, пьянство и походы «по ночным кабаре и ресторанам Парижа в сопровождении антисоветски настроенных эмигрантов». В результате в 1959 году Комиссия вернула 16 командированных в Советский Союз, а 914 заявителям было отказано в поездке ещё на стадии рассмотрения документов[190].
Все эти истории проливают свет на текст воспоминаний Пушкарёва о причинах его первой поездки в Париж: «Первая моя поездка в Париж состоялась в начале 1963 года. Тогда мы с азербайджанским художником Таиром Салаховым были командированы на III Парижскую Биеннале, где участвовали и наши художники. Салахова впервые выпускали в капиталистическую страну и к нему, вероятно, очень долго подбирали “надежного человека”. В Москве его не нашлось, и по предложению председателя правления Союза художников С. В. Герасимова на эту роль был приглашен из Ленинграда я»[191]. Несмотря на выговор от Министерства культуры за Маршака и публикацию «Лайфе», с точки зрения Комиссии по выезду за границу Пушкарёв был действительно надежным и проверенным спутником молодому художнику: в 1959 году он бывал в длительных командировках в странах народной демократии – Румынии и Болгарии и, видимо, как командируемый проявил себя с наилучшей стороны[192].
Первая поездка длилась всего семь дней. Осмотр III Парижской Биеннале занял пять часов, за ней последовали Лувр, Осенний салон в Гран-Пале, галереи, город. «В посольстве познакомился с Жаном Эффелем, Ксенией Пуни, Ниной Кандинской, провели вечер у Фужерона… Я бывал у Зинаиды Евгеньевны Серебряковой, Андрея Львовича Бакста, Анны Александровны Черкесовой-Бенуа, Ростислава Мстиславовича Добужинского, у других наших художников и собирателей»[193].
Самого Пушкарёва больше всего тронули визиты к 79-летней Зинаиде Евгеньевне Серебряковой. Он вспоминал: «…я беседовал с мастером, творчество которого с появлением первой значительной картины “За туалетом” (1910) неизменно вызывало любовь, восхищение и острый интерес у художников и любителей искусства. Если же мы учтем, что несколько поколений рода Бенуа, Лансере и Серебряковых являлись творцами русской художественной культуры, то надо признать, что я удостоился беседовать с самой историей этой культуры. И все было удивительно просто, естественно и благожелательно»[194].
Кроме того, в 1963 году Пушкарёв побывал дома у Михаила Федоровича Ларионова. «Я несколько раз бывал в парижской квартире М. Ларионова, – вспоминал Василий Алексеевич. – В первый раз в 1963 году, когда Михаил Федорович был ещё жив. Он находился в больнице и, узнав о моем визите, хотел со мной повидаться. Сотрудник нашего посольства, который его навещал, не сообщил мне об этом, и в результате наша встреча не состоялась. Но с А. К. Томилиной я встречался несколько раз. В первый же приезд увидел великолепных “Евангелистов” Гончаровой. Мне не составило особенного труда уговорить Томилину подарить их Русскому музею, поскольку она в тот период охотно расставалась с вещами Гончаровой. В следующий приезд я получил ещё четыре вещи художницы, а ещё поздней дошло и до работ Ивана Ларионова, брата Михаила. По словам Томилиной, она была уже готова выбросить эти куски мешковины, полуосыпавшиеся и пропыленные…»[195]. Однако апогеем того турне стала совершенно дикая и абсолютно типичная для Пушкарёва «история с чемоданом».
«Перед отъездом в Париж Марина Николаевна Гриценко – внучка П. М. Третьякова и сводная сестра А. Л. Бакста – просила меня привезти Льва Бакста. “Вы же стяжатель, если вы не привезете архивы, их уже никто не привезет”, – сказала она. Я пообещал. …В последний день перед отъездом на Родину я поехал за архивом… Это были два небольших чемодана дореволюционного образца, повидавшие виды и изрядно обшарпанные. Акварели А. Н. Бенуа и альбомы набросков Л. С. Бакста, полученные в качестве дара Русскому музею, я запрятал на дно своего чемодана и плотно прикрыл картонкой, образовав как бы “второе дно” (наивные меры предосторожности при таможенном досмотре!). Но как провезти архивы? Тем более чемоданы, в которых они находятся, слишком необычны и заметны…. Короче, был риск, и меня предупредили, что французские таможенники могут их отобрать. Как быть? В аэропорту Бурже я иду в контору нашего Аэрофлота, рассказываю о своей беде начальнику и прошу его “одолжить” на время самую красивую стюардессу. “Выбирайте”, – сказал он. И я выбрал настоящую русскую красавицу и сказал ей, что её задача – отвлечь таможенника на себя, пока я буду проносить злополучные чемоданы. Я подошел к кабине, за столиком в которой сидел таможенник. Моя красавица, улыбаясь, начала говорить ему приятные вещи, у него рот до ушей, он весь покраснел от удовольствия, смеется, я в окошко подаю свой паспорт, раскрытый на нужном месте, он, повернувшись всем корпусом к стюардессе и не переставая улыбаться и разговаривать с ней, не глядя шлепает печать на паспорт. А в это время я проталкиваю стоящие внизу на полу чемоданы к выходу. Пройдя последнюю загородку, я оказался в “международной зоне” и возврата уже нет. Обернувшись, я помахал в знак благодарности моей красавице. …. Я был рад, что везу на родину архивы замечательного художника и только уже в Москве, передавая чемоданы по воле Андрея Львовича Третьяковской галерее, я вдруг почувствовал какую-то грусть и обиду – почему не в Русский музей?»[196]
Совсем уж «без Бакста» Пушкарёв и Русский музей, разумеется, не остались: «А. Л. Бакст подарил два альбома путевых набросков своего отца, сделанных им во время совместного с Валентином Александровичем Серовым путешествия по Греции в 1907 году. Договорился также о том, что Андрей Львович переправит с какой-либо оказией в Ленинград Русскому музею картину “Античный ужас” (“Terror anthiques”), которая была написана Л. Бакстом после путешествия по Греции. Картина в свернутом виде на валу уже не один десяток лет находилась за кулисами в театре, в котором Андрей Львович работает художником. Что там творится внутри, никто не ведает.
Через несколько лет Николай Бенуа со своим Миланским театром “Ла Скала” привез картину в Москву, но и здесь не рискнули её раскатывать, считая, что она находится в плохом состоянии. И только в Русском музее её раскатали, и перед нами предстала живопись в идеальной сохранности. Был только один небольшой изъян – выпад краски незначительного размера и не в ответственном месте, который заделали реставраторы»[197].
Лев Бакст
Древний ужас (Terror Antiquus). 1908
Холст, масло
Государственный Русский музей
Поступила в 1965 как дар родственников автора – А. Л. Бакста, С. С. Клячко, Р. С. Манфред
Второй раз в Париже Василий Пушкарёв оказался в феврале 1967, почти четыре года спустя. На этот раз это была специальная командировка на переговоры о приобретении рисунков Ю. П. Анненкова и архивов А. Н. Бенуа. В этот приезд Пушкарёв несколько дней позировал Серебряковой для портрета и, чтобы не засыпать, читал ей книжку украинских сказок. «Она была в восторге, ей очень нравилось, как это все звучит по-украински – мелодично, в самом звучании слов слышатся какая-то улыбка и мягкий юмор. Сказки были про лисичку-сестричку, про братика-волка, про сороку-белобоку… Восторг был полный»[198].
Передача огромного архива Бенуа – он помещался в «небольшой нежилой комнате в 10–15 квадратных метров, заставленной от пола до потолка стеллажами, набитыми всевозможными папками, свертками, связками архивных материалов», – растянулась на годы. Все эти документы требовалось просмотреть, разобрать, упаковать, оформить покупку, перевезти в Ленинград. С момента первых предварительных договоренностей в 1963 до прибытия архива в СССР прошло почти 7 лет: забирать их директор Русского музея приехал в Париж в октябре 1969. Как писал сам Пушкарёв: «Почти семь лет волокиты!». Но все это – и потраченное время, и силы, и деньги – привели к тому, что сегодня в Русском музее хранится весь архив Александра Бенуа. «Парижский» архив соединился в стенах музея с архивом «петербургским» и «петроградским», с теми материалами, которые художник оставил в России перед своим отъездом во Францию в 1926 году, «образовав таким образом научный центр по изучению художественной, научной и общественной деятельности как самого Александра Николаевича Бенуа, так и его эпохи»[199].
К третьей командировке в январе-феврале 1968 года Василий Пушкарёв чувствовал себя уже очень уверенно. Официально Пушкарёв был приглашен на финисаж выставки «Русское искусство от скифов до наших дней. Сокровища советских музеев». Но в этот раз, – вспоминал он, – «вопреки всем инструкциям и напутственным беседам, как вести себя за границей (ходить по городу всегда вдвоем, втроем, чтобы избежать провокации, стараться не появляться в городе вечером, не оставаться одному с незнакомыми иностранцами и прочие предостережения), я старался свободиться от малейшей опеки, бродил по Парижу по ночам, всегда один, смело подходил к полицейским и спрашивал, как пройти к интересующим меня памятникам, или узнавал, как пройти к тому или иному адресату – художнику или коллекционеру. Они всегда вежливо, охотно и терпеливо объясняли (я не владел бегло французской речью), а если я и после этого шел не в нужном направлении, останавливали и уже жестами показывали, куда следует идти»[200]. В общем, по его собственным словам, «настолько освоился и осмелел», что решил «махнуть» в Ниццу к Шагалу.
«Приехали, встретились, обнялись, поцеловались и сразу же установился сам собою контакт и простое обращение друг к другу. Марк Захарович совсем не такой уж и старик, бодрый, веселый, подвижный. Я привез ему бутылку «Столичной» (странно сейчас об этом писать, но так было: мы без «Столичной» в гости не являлись), старик был доволен. И пошел разговор. Расспрашивал о Русском музее, восхищался коллекцией, его работой. Все говорил об особенностях наших[201] людей, отмечал бодрость их голоса, ясность взгляда, уверенность в будущем. И все время трогал меня руками как инопланетянина, то на коленки мне положит их, то на плечи, то просто за руки берет и держит. Заговорили о возможности его приезда в Москву и Ленинград. Я по наивности приглашаю его и обещаю, по крайней мере, в Ленинграде все устроить как можно лучше при его приезде. Конечно, ему очень хочется приехать на родину. “Но ведь моих картин там не выставляют, – говорит он. – Как же я приеду? А если бы я приехал, вы бы выставили мои работы, вам было бы неловко не выставить. А я силой никого заставлять не хочу и вообще мне ничего не надо, только была бы возможность работать”. Приезжайте хоть туристом, уговариваю я. Это была обезоруживающая бестактность и непонимание величины художника и вытекающих отсюда взаимоотношений. “Нет! – сказал он. – Ведь меня надо приглашать!”. И я понял: на правительственном уровне»[202].
Наталья Гончарова
Евангелисты. Тетраптих. 1911
Холст, масло.
Государственный Русский музей
Картины поступили в 1966 из Министерства культуры СССР как дар А. К. Ларионовой
Знакомства с художниками, коллекционерами и арт-дилерами, с такими, например, как Лев Гринберг, легендарным основателем существующего и поныне антикварного магазина «A là Vielle Russie», имело для Пушкарёва очень конкретную цель – пополнение собрания Русского музея. В отделе рукописей Русского музея в фонде Пушкарёва сохранился документ, который так и называется: «Список произведений живописи и графики, поступивших в ГРМ в результате поездок В. А. Пушкарёва за границу»[203]. Для удобства все произведения разделены по фондам – живопись, рисунок и «графика советского времени». Открывают перечень живописи четыре «Евангелиста» (1910) Натальи Гончаровой. О том, как Пушкарёву удалось заполучить эти и другие произведения знаменитой пары авангардистов – Гончаровой и Ларионова, директор Русского музея разъяснял в своем отчете о командировке. «А. К. Ларионову[204] я посетил трижды и посмотрел, что было возможно в совершенно захламленной квартире. Однако все значительные работы М. Ларионова отправлены в настоящее время на его выставку в Лион, а работы Гончаровой находятся где-то на мебельном складе. Поехать туда и посмотреть их так и не удалось. А. К. Ларионова чувствует себя неважно, как она говорила, и не в состоянии совершить столь большое предприятие, как поездка на склад и работа там с картинами, чтобы их показать. Она обещала это проделать “в следующий мой приезд в Париж”. Многие художники и люди, с которыми я встречался, выражали озабоченность состоянием картин Гончаровой и необходимостью их спасать. Я говорил А. К. Ларионовой о возможности покупки у неё работ Гончаровой и Ларионова на советские деньги с тем, чтобы заплатить её сёстрам. Особой заинтересованности она при этом не выказала, но согласилась, что такой вариант возможно осуществить несколько позже. Что касается архива, то она его сейчас разбирает и собирается начать книгу о Гончаровой тоже. Насколько это вероятно – судить трудно. Тем не менее, я уже взял более 100 набросков и листов, напечатанных по трафарету Гончаровой и Ларионова, и три работы маслом невысокого художественного уровня. Наброски Гончаровой – это главным образом эскизы костюмов, и после просмотра их в Русском музее, вероятно, мы их передадим в театральный музей, печать по трафарету – это альбом путешествий по Турции М. Ларионова – останется в Русском музее. Три работы маслом – останутся в запасниках Русского музея. Акты приема этих вещей будут присланы дополнительно. Я договорился с А. К. Ларионовой, что при разборе всего оставшегося имущества она будет передавать в посольство некоторые работы Гончаровой и Ларионова, главным образом не завершенные, комплекты старых журналов по искусству, вырезки и репродукции их работ и другие материалы архивно-вспомогательного значения»[205].
Замыкал трехстраничный список предметов раздел «графика советского времени», где были упомянуты (одним пунктом!) «96 пачек архива А. Н. Бенуа». В фильме «Тихая война Василия Пушкарёва» говорится о том, что директору Русского музея удалось «вернуть на родину» из-за границы около 1500 произведений живописи и графики[206]. И я с этими результатами подсчета склонна согласиться.
Серия статей В. А. Пушкарёва была опубликована в журнале «Наше Наследие» в выпусках № 34 (1995), № 47 (1998) и № 48 (1999).
Наш журнал уже дважды публиковал воспоминания Василия Алексеевича Пушкарева, более четверти века возглавлявшего Государственный Русский музей именно в те годы, которые теперь принято называть застойными. Публикации эти были посвящены первой большой выставке К. С. Петрова-Водкина (6, 1991) и малодоступным в те времена знаменитым запасникам музея (№ 28, 1993).
Сегодня мы предлагаем читателям воспоминания Василия Алексеевича о его парижских командировках. В этих поездках его усилиями было возвращено на родину более двадцати произведений живописи и около полутора тысяч листов графики выдающихся мастеров русского изобразительного искусства.
Первая моя поездка во Францию состоялась в начале ноября 1963 года. Тогда мы с азербайджанским художником Таиром Салаховым были командированы на III Парижскую Биеннале, где участвовали и наши художники. Салахова впервые выпускали в капиталистическую страну и к нему, вероятно, очень долго подбирали «надежного человека». В Москве его не нашлось, и, по предложению председателя правления Союза художников С. В. Герасимова, на эту роль был приглашен из Ленинграда я. В Париж мы попали только 3 ноября, в день закрытия выставки. Пять часов подряд мы ее смотрели до самого закрытия. Командировка была всего на семь дней, и остальные дни мы осматривали Лувр, осенний салон в Гран Пале, мелкие галереи и, конечно, город. В посольстве познакомились с Жаном Эффелем, Ксенией Пуни, Ниной Кандинской, провели вечер у Фужерона, смотрели его картины и пили коньяк пятидесятилетней давности. Он жаловался, что художнику-реалисту все трудней становится существовать своим искусством.
Вечерами я бывал у Зинаиды Евгеньевны Серебряковой, Андрея Львовича Бакста, Анны Александровны Черкесовой-Бенуа, Ростислава Мстиславовича Добужинского, у других наших художников и собирателей. Анна Александровна подарила Русскому музею четыре превосходных акварели Александра Николаевича Бенуа, и с нею же я вел переговоры о приобретении архивов художника. А. Л. Бакст подарил два альбома путевых набросков своего отца, сделанных им во время совместного с Валентином Александровичем Серовым путешествия по Греции в 1907 году. Договорился также о том, что Андрей Львович переправит с какой-либо оказией в Ленинград Русскому музею картину «Античный ужас» (Terror anthiques), которая была написана Л. Бакстом после путешествия по Греции. Картина в свернутом виде на валу уже не один десяток лет находилась за кулисами в театре, в котором Андрей Львович работает художником. Что там творится внутри – никто не ведает.
Через несколько лет Николай Бенуа со своим Миланским театром «Ла Скала» привез картину в Москву, но и здесь не рискнули ее раскатывать, считая, что она находится в плохом состоянии. И только в Русском музее ее раскатали, и перед нами предстала живопись в идеальной сохранности. Был только один небольшой изъян – выпад краски незначительного размера и не в ответственном месте, который заделали реставраторы.
Перед отъездом в Париж Марина Николаевна Гриценко – внучка П. М. Третьякова и сводная сестра А. Л. Бакста – просила меня привезти архивы Льва Бакста. «Ведь вы же стяжатель, если вы не привезете архивы, их уже никто не привезет», – сказала она. Я обещал.
Самым незабываемым и самым ярким впечатлением стало посещение З. Е. Серебряковой. Она была по-вечернему одета и несколько торжественно восседала в кресле одна. Перед ней стоял небольшой круглый столик. Ее дочка Катя и сын Александр сидели несколько поодаль от нее, но были все здесь (Александр имеет другую квартиру). Зинаида Евгеньевна принимала директора Русского музея! У нас в те годы директор, пожалуй, любого учреждения или предприятия – это прежде всего «мальчик для битья»: им можно было помыкать как угодно, обвинить в любых грехах и нарушениях, шельмовать в министерствах и райкомах партии. Он был беззащитен и не имел никакой возможности оправдаться или добиться справедливости. И не дай Бог где-нибудь в присутственном месте сказать с гордостью: «Я директор Русского музея». Тебя обвинят в нескромности, зазнайстве и во всех смертных грехах. А тут, в Париже, в квартире и мастерской старейшего замечательного русского художника я даже проникся некоторым уважением к самому себе.
Сама обстановка, дух высокой интеллигентности и культуры, витавший во время этого «приема», говорили о значительности события. Для меня, во всяком случае, это событие было очень значительным. Ведь я беседовал с мастером, творчество которого с появлением первой значительной картины «За туалетом» (1910) неизменно вызывало любовь, восхищение и острый интерес у художников и любителей искусства. Если же мы учтем, что несколько поколений рода Бенуа, Лансере и Серебряковых являлись творцами русской художественной культуры, то надо признать, что я удостоился беседовать с самой Историей этой культуры. И все было удивительно просто, естественно и благожелательно. Был скромный чай. Я вытащил фотоаппарат, нацелился сфотографировать Зинаиду Евгеньевну, она неуверенно стала просить этого не делать. Я сказал – «это нужно, фотография пригодится», и сделал два-три кадра. Оказалось, она не любила фотографироваться, но что она могла противопоставить напористости «простого советского человека»? Фотографии были мною отпечатаны в Ленинграде, и они действительно пригодились. Одна из них помещена в каталоге первой после длительного перерыва выставки, состоявшейся в 1965 году в Москве, на Кузнецком мосту, 20, потом в Ленинграде в Русском музее и Киеве. Та же фотография воспроизведена в книге В. П. Князевой «Зинаида Серебрякова. Письма. Воспоминания о художнице» (М. «Изобразительное искусство», 1987). Датирована фотография 1964 годом ошибочно. Это ноябрь 1963 года. Пожалуй, это последняя фотография Зинаиды Евгеньевны, и благодаря моей невоспитанности мы имеем изображение художницы в возрасте 79 лет. Но и сама Зинаида Евгеньевна была потом очень благодарна за эту фотографию. Я увеличил ее и послал ей в Париж. 27 марта 1964 года она мне написала: «Глубокоуважаемый Василий Алексеевич! Получила вчера, 26 марта, Ваше любезное и милое письмо и увеличения фотографии и очень-очень Вас благодарю за это внимание! (Только как я жалею, что так небрежно и безобразно я «причесана»!)… Я была бы очень рада, если бы моя, предполагаемая, выставка состоялась бы в Москве и в Ленинграде, это была бы мне большая честь! Еще раз, дорогой Василий Алексеевич, спасибо за фото. Сын, дочь и я шлем Вам сердечный привет, искренне Ваша З. Серебрякова».
На мое поздравление, конечно от имени Русского музея, в связи с 80-летием со дня рождения художницы, Зинаида Евгеньевна прислала мне ответ: «Париж, 14 декабря 1964 г. Дорогой Василий Алексеевич, Ваше милое поздравление к моему 80-тилетию меня крайне тронуло и я Вас очень благодарю за милое внимание! Мы часто, с удовольствием, вспоминаем проведенный с Вами у нас вечер в декабре 63 года. Очень Вам тоже благодарна за фотографии с меня в моей глубокой старости! Все трое шлем Вам, дорогой Василий Алексеевич, наши наилучшие пожелания к наступающему новому году и так надеемся повидать Вас снова у нас в Париже в 1965 году! Искренне преданные Вам, Александр, Екатерина и З. Серебряковы».
Таким образом, можно сказать, что моя невоспитанность впоследствии была неоднократно оправданна. Но вернемся снова в ноябрь 1963 года. Перед отъездом я снова был у Зинаиды Евгеньевны. На этот раз я принес ей всевозможные консервы: шпроты, красную икру и другие. Едущие за границу получали мизерную валюту и поэтому обыкновенно брали с собой водку для подарков, коньяк, всякие консервы, сало и т. д. для пропитания. Тогда все это еще можно было купить по доступным ценам в Елисеевском магазине на улице Горького в Москве.
В последний день перед отъездом на родину я поехал за архивом Льва Бакста. Его выдала мне, вероятно, знакомая или какая-то родственница Андрея Львовича – Мария Марковна Константинович. Это были два небольших чемодана дореволюционного образца, повидавшие виды и изрядно обшарпанные. Акварели А. Н. Бенуа и альбомы набросков Л. С. Бакста, полученные в качестве дара Русскому музею, я запрятал на дно своего чемодана и плотно прикрыл картонкой, образовав как бы «второе дно» (наивные меры предосторожности при таможенном досмотре!). Но как провезти архивы? Тем более, чемоданы, в которых они находятся, слишком необычны и заметны. Если бы эти чемоданы были современные и в приличном состоянии, никто бы на них не обратил внимания! Но тут… Короче, был риск, и меня предупредили, что французские таможенники могут их отобрать. Как быть? В аэропорту Бурже я иду в контору нашего Аэрофлота, рассказываю о своей беде начальнику и прошу у него «одолжить» на время самую красивую стюардессу. «Выбирайте», сказал он. И я выбрал настоящую русскую красавицу и сказал ей, что ее задача отвлечь таможенника на себя, пока я буду проносить злополучные чемоданы. Я подошел к кабине, за столиком в которой сидел таможенник. Моя красавица, улыбаясь, начала говорить ему приятные вещи, у него рот до ушей, он весь покраснел от удовольствия, смеется, я в окошко подаю свой паспорт, раскрытый на нужном месте, он, повернувшись всем корпусом к стюардессе и не переставая улыбаться и разговаривать с ней, не глядя, шлепает печать на паспорт. А в это время я проталкиваю стоящие внизу на полу чемоданы к выходу. Пройдя последнюю загородку, я оказался в «международной зоне» и возврата уже нет. Обернувшись, я помахал рукой в знак благодарности моей красавице. А таможенник все улыбался и жестикулировал в радостном волнении. В общем – француз… Я рад был, что везу на родину архивы замечательного художника и только уже в Москве, передавая чемоданы по воле Андрея Львовича Третьяковской галерее, я вдруг почувствовал какую-то грусть и обиду – почему не в Русский музей? Подумайте только, директор Русского музея привез архивы из Парижа для Третьяковской галереи, хотя директор Третьяковки бывал во Франции раньше меня и не один раз… По какому-то случаю, я был в это время у заместителя министра культуры СССР Н. А. Кузнецова, я ему рассказал о связях, которые удалось установить с русскими художниками и коллекционерами, об архивах и альбомах набросков Бакста, акварелях Бенуа. Я просил его направлять меня во Францию, не специально, а с какой-либо выставкой один раз в году, и в течение десяти лет Париж будет очищен. «Да, так и будем делать. Только вы сами не проситесь, не пустят». Я не просился, заместитель министра забыл о своем обещании. Париж так и остался до сих пор полон русским искусством!
Вторично я попал в Париж только в феврале 1967 года, то есть почти через четыре года. Посольство поселило меня в гостиницу, «закуток» в которой стоил всего 32 франка. Конечно, не посольство виновато; еще в Москве меня предупредили, что ванна не оплачивается. Хоть бери с собой шайку в Париж; во всяком случае мочалку я взял! И деньги рассчитывались заранее суточные и квартирные, их нельзя было смешивать при расходовании и следовало отчитываться отдельно: если квартирные я израсходую меньше, чем положено по норме, или их расход окажется не оправдан документом (счетом из гостиницы), я должен был остаток квартирных привезти отдельно и сдать в бухгалтерию «Госконцерта». И не дай бог, чтобы французы в счете за гостиницу указали, что пользовался и завтраком, как положено: госконцерт завтраки высчитает при расчете.
Это был именно «закуток», а не номер, настоящая душегубка, с маленьким окном и под самой крышей – жарко, душно и повернуться негде: койка, один стул, тумбочка и душ размером меньше чем метр на метр!
Я об этом рассказываю только потому, что художник Андрей Михайлович Ланской, заехавший за мной, чтобы показать выставки в различных небольших галереях Парижа, ужаснулся, в каких условиях пребывает директор Государственного Русского музея, и не смог скрыть своего изумления.
Это была уже специальная командировка в Париж для переговоров о приобретении рисунков Ю. П. Анненкова и архивов А. Н. Бенуа. Однако уже на второй день я пошел к З. Е. Серебряковой. Мы встретились как старые знакомые. Зинаида Евгеньевна очень обрадовалась. Я привез и подарил ей несколько цветных диапозитивов с ее ранних произведений, хранящихся в Русском музее. Смотрела она их через маленький аппарат и все благодарила и восхищалась. Я привез ей также связку белых сушеных грибов домашнего сбора и банку клюквы – подарок небольшой, но восторгам не было конца. Вероятно, ей это остро напомнило далекую и навсегда утраченную родину. Потом Зинаида Евгеньевна показала папки с этюдами, пейзажами и другими работами небольшого размера, выполненными гуашью; акварелью, рисунки сангиной, черным соусом или карандашом. Просила выбрать для себя что-нибудь. Я, затаив радость, не осмелился отказаться и выбрал превосходную гуашь, изображающую нижний парк Версальского дворца. Этот пейзаж с дарственной надписью и сейчас хранится у меня как драгоценная реликвия.
Зинаида Евгеньевна пожелала написать мой портрет. Я, конечно, согласился и дня через два, как условились, пришел позировать. Это было 21 февраля, часов в 12. Часа полтора я сидел и почти засыпал. Зинаида Евгеньевна старалась развлечь меня расспросами о музее и своими рассказами. И тут я увидел на столе детские сказки на украинском языке. Я взял книжку и начал читать по украински… Она была в восторге, ей очень нравилось, как это все звучит по украински – мелодично, в самом звучании слов слышатся какая-то улыбка и мягкий юмор. Сказки были про лисичку-сестричку, про братика-волка, про сороку-белобоку и т. п. Восторг был полный. Вероятно, ей давно уже не приходилось слышать украинскую речь! Но, однако, она все чаще и чаще принималась рассказывать о всевозможных происшествиях: кого-то убили, где-то произошел пожар и другое. Вероятно, подобные события узнаются из телевизионных передач. Телевизор Катенька (ее младшая дочь) включает только на определенные программы и на короткое время – электроэнергия стоит дорого! Даже когда мы (Катенька, Александр Борисович, Татьяна Борисовна Серебрякова – старшая дочь, художница Большого театра, которая в это время приехала из Москвы и гостила у своей матери, и я) собрались поехать в Люксембургский дворец и Национальную библиотеку на выставку литографий и рисунков Пикассо и выставку игральных карт всех эпох, Катенька долго высчитывала, на каком транспорте дешевле проехать – метро или автобусом. Мы, при всей нашей бедности, над такими «мелочами» не задумываемся.
Позировать Зинаиде Евгеньевне пришлось еще два дня по утрам часа по два или больше. Все обижалась, что я не завтракаю у них, а мне вполне хватало положенного завтрака в гостинице. Я очень здесь уставал и, видимо, это она чувствовала и относила мою усталость за счет позирования, и все старалась развлечь чем-либо. К этому занятию подключилась и Катенька. Она показывала мне свои небольшие макеты интерьеров разных эпох, выполненные с необыкновенной изящностью и тонкостью. А я опять читал сказки на украинском языке, что неизменно приводило в восторг Зинаиду Евгеньевну. «У сороки-белобоки пьять малят сороченят…».
Как я ни уговаривал в тот приезд, как ни старался, фотографироваться художница отказалась. Но зато снял в квартире-мастерской все работы, которые висели на стенах, – и в интерьере, и каждую в отдельности на цветные слайды. Сфотографировал и дом с улицы с подъездом Серебряковой и Анненкова (они рядом) и с большим окном мастерской художницы.
Пока Зинаида Евгеньевна писала мой портрет, я ни разу не посмотрел, что же получается. Сама она не показывала, а я считал неудобным просить ее об этом. Меня, конечно, интересовало, как там все выходит. Судить об этом можно было до некоторой степени по тому, как робко она смешивала краски на палитре. Вероятно, и портрет будет неважный, во всяком случае по живописи. Но ведь это – Серебрякова! И конечно, я считал за великую честь уже то, что она выразила желание писать и в течение трех или четырех сеансов трудилась над портретом. Я так и уехал, не увидев результата. Портрет привезла Татьяна Борисовна Серебрякова. Он написан на бумаге маслом, закантован в прозрачный целлофан все это сделано тщательно. Несколько позже я получил из Парижа по почте фотографию этого портрета с трогательным письмом:
«Глубокоуважаемый и дорогой Василий Алексеевич, вот прошла уже неделя, что моя Татьяна Борисовна вернулась в Москву и взяла мой набросок с Вас, чтобы, затем передать его Вам.
Мне ужасно совестно, что я отняла столько времени у Вас…
Мне кажется, что надо сделать «паспарту», вокруг этого наброска (чтобы закрыть руку). Посылаю Вам фотографию с наклееным «ободком», получается не такая «офицiальная поза…»
Никогда не забудем, Катя и я, Ваше мастерское чтенье украинских сказок, про «Лисичку-сестричку…» Спасибо, еще раз, за уделенное мне время и шлем, все трое, сердечный привет Вам и Вашей семье.
Искренне Ваша З. Серебрякова
Париж, 16 марта, 66»[208]
Еще в Париже Зинаида Евгеньевна предупредила меня о том, что паспарту должно быть не менее одного сантиметра толщиной, чтобы стекло не соприкасалось с живописью. Не исключено, что этот портрет является последней работой художницы или во всяком случае одной из последних. 19 сентября 1967 года Зинаиды Евгеньевны не стало. Ушел из жизни замечательный художник, чудесный человек. Вместе с ее смертью, можно сказать, закончилась целая эпоха расцвета русского искусства ХХ столетия.
Снова я попал в Париж в конце января 1968 года. На второй же день я пошел к Серебряковым: и Катенька и Александр выглядели осиротевшими. Жили теперь вместе; жаловались, что все подорожало, что должны думать о заработке ежедневно.
С Александром Борисовичем мы переписывались долго. Последнее из сохранившихся у меня его писем датировано 15 января 1977 года. Я посылал ему некоторые каталоги выставок Русского музея и каждый раз поздравлял его и Катеньку с новым годом и получал такие же поздравления от них. В общем это было выражение вежливости, взаимного уважения и расположения друг к другу.
Правда, было и деловое письмо, которое я направил в Париж 5 октября 1974 года:
«Глубокоуважаемые Александр Борисович и Екатерина Борисовна! По поручению художника Калашникова Анатолия Ивановича ко мне зашел некто Левицкий и рассказал, что якобы Вы изъявили желание передать в Советский Союз архивные материалы и рисунки Зинаиды Евгеньевны. Если это соответствует действительности, мне хотелось бы знать; на каких условиях Вы могли бы передать указанные материалы Государственному Русскому музею.
Если безвозмездно, то Русский музей принял бы все с благодарностью. Если Вы хотите продать за франки, то я хотел бы иметь подробную, насколько это возможно, характеристику как рукописных материалов (письма, дневники и т. д.), так и рисунков, пастелей и акварелей с тем, чтобы можно было переговорить в Министерстве культуры. Если же Вы хотели бы, чтобы Татьяна Борисовна получила некоторую сумму в рублях здесь, то тоже напишите. В общем дайте мне знать о всех Ваших намерениях.
Я хочу писать о моих парижских встречах с художниками и коллекционерами и мне бы очень хотелось знать, хотя бы в Вашей передаче, впечатления Зинаиды Евгеньевны о моем первом посещении ее мастерской и о последующих, когда она писала мой портрет, а я читал ей сказки. Мне кажется она была расположена ко мне и вероятно делилась с Вами своими впечатлениями.
Если Вы можете что-либо написать мне о ее парижской жизни – буду благодарен.
Всего Вам доброго. Ваш Пушкарев».
Вскоре я получил ответ на это письмо:
«Париж, 26 апреля 1974
31, rue Campagne-Premibre. Paris 75014.
Глубокоуважаемый Василий Алексеевич!
Спасибо за Ваше любезное письмо, полученное на днях. В начале этого года, мы познакомились с художником А. И. Калашниковым, который был у нас в мастерской, и мы говорили о творчестве нашей мамы. Конечно наше желание, это сохранить работы – рисунки нашей мамы. Но пока что это только проект – ибо нам надо произвести еще полный разбор и также классировку этих работ…
Все, что Вы нам пишете, мы с благодарностью примем к сведению и как только что-нибудь решим, то сразу напишем Вам!
Моя сестра и я часто вспоминаем Вас и Ваши приезды в Париж. Мама была очень рада познакомиться с Вами и беседовать об искусстве, ибо Ваше мнение и Ваше знание было очень ей ценно.
Моя сестра, как будто это было вчера! помнит, как мама с удовольствием рисовала Ваш портрет и как Вы читали в это время позы[209] – украинские сказки! Это ее очень развлекало!
Непременно напишем Вам о наших намерениях относительно работ мамы. Шлем Вам наш искренний дружеский и сердечный привет
С глубоким уважением
Искренне преданный Вам А. Серебряков».
К величайшему сожалению, мои стремления и предпринятые усилия с целью получения архивных материалов З. Е. Серебряковой для Русского музея не увенчались успехом.
Январь 1992
Будучи в Париже в ноябре 1963 года я имел возможность только познакомиться с дочерью художника – Анной Александровной Черкесовой-Бенуа и переговорить в общих чертах о возможности приобретения архива А. Н. Бенуа для Русского музея. В феврале же 1967 года я прибыл в Париж по командировке Министерства культуры СССР специально на предмет конкретных переговоров о приобретении архивов Бенуа и портретных рисунков Ю. П. Анненкова.
Архив занимал небольшую нежилую комнату в 10–15 квадратных метров, заставленную от пола до потолка стеллажами, набитыми всевозможными папками, свертками, связками архивных материалов. Анна Александровна – больной человек, ее сын также – в комнату эту не заглядывали уже, вероятно, лет десять. Все было покрыто слоем пыли, и свет еле пробивался через небольшое окно, выходящее в дворовый «колодец». Зрелище – унылое… Известно, Александр Николаевич постоянно и внимательно следил за художественной жизнью, сам активно участвовал в ней и систематически собирал материалы об этом, в результате чего им был накоплен огромный исторический и художественный архив. Из бесед с Анной Александровной и при предварительном осмотре выяснилось, что весь этот архивный материал можно разделить на несколько групп.
Самую большую группу составляли вырезки из газет, журналов, книг, сопровождаемые рукописными заметками и, часто, зарисовками. Весь этот материал находился в папках по определенным темам, например, русский портрет, театр, костюм, архитектура, монографический материал об отдельных художниках и т. д. А. Н. Бенуа собирал его в течение всей жизни, делая пометки, записывая свои наблюдения и размышления. Этот материал характеризует не только широту интересов художника, но и его глубокий подход к анализу явлений искусства. Он представляет безусловный интерес для историка искусства. Другую группу материалов составляла переписка Бенуа с деятелями искусства и культуры. Это письма к нему и черновики писем самого Александра Николаевича к художникам, театральным деятелям, деятелям культуры, переписка с друзьями.
Наибольший интерес представляли, конечно, дневники художника, охватывающие период с 1925 до 1960 года. Записи сделаны мелким почерком в небольших записных книжках. В то время эти дневники еще не были опубликованы.
Большой раздел составляли рукописи статей, выступлений, относящихся к вопросам культуры и искусства, разные проекты трудов по искусству, Наряду с дневниками они представляют также большой интерес для историка искусства. Среди архивных материалов было довольно много всевозможных набросков: костюмов, театральных декораций, книжных иллюстраций и др. Все это нужно было разобрать, систематизировать и сделать доступным для исследователей. Однако даже предварительную классификацию всего этого огромного материала сделать в Париже не представлялось возможным. Анна Александровна согласилась передать архив в неразобранном виде, поставив некоторые условия, а именно: чтобы были отобраны и возвращены ей сугубо личные письма или другие материалы чисто семейного характера, письма, компрометирующие художника или членов его семьи, письма или другие материалы, в частности записи в дневниках, публикация которых не может быть осуществлена раньше определенного срока (25–50 лет после смерти лиц, упомянутых в дневниках), другие материалы, в том числе и подлежащие уничтожению, которые нельзя учесть без разборки архива.
Само собою разумеется, что я согласился с этими условиями и обещал, что архивы будут разобраны в Русском музее с соблюдением условий и тайн, не подлежащих разглашению фактов, с соблюдением всех моральных и этических норм. Договорились также о цене архива. Она была определена в 60.000 французских франков и была признана вполне нормальной и в посольстве в Париже, и в Министерстве культуры СССР. Другие наследники А. Н. Бенуа (сестра и брат Черкесовой-Бенуа) от своей доли отказались в пользу Анны Александровны.
Собственно на этом, на экспертизе архива и письменном заключении о целесообразности его приобретения моя миссия на этот раз и заканчивалась. Все это были предварительные договоренности. Получить ассигнования в валюте, предусмотреть все юридические аспекты купли-продажи, упаковки и перевозки архива, страховки, гарантии фирме, взявшей на себя обязанности упаковать и перевезти в СССР приобретенные материалы, и сотни других специальных вопросов принял на себя «Новоэкспорт», – и на разрешение всех этих проблем, по утверждению его сотрудников, потребуется не один месяц.
«Не один месяц» – срок как известно неопределенный, а в наших условиях того времени он растянулся на целый год. 17 июня 1967 года я получил письмо от Анны Александровны Черкесовой-Бенуа, датированное 7 июня 1967 года. «Прежде всего я должна сказать, что мое – к сожалению – ухудшающееся самочувствие помешало мне закончить уже очень подвинутый разбор архивных материалов, которые я хотела привести в более систематизированный вид, прежде, чем Вам их передать. Большую часть работы я однако уже выполнила, но остается немало всяких подробностей, которые требуют более внимательного изучения.
Боюсь, что без Вашего ближайшего участия, мне не справиться с данной задачей. Во всяком случае мне очень важно знать, в какой момент Вам возможно будет сюда приехать для окончательного завершения обсуждавшегося Вами со мной дела – передачи папиного архива Государственному Русскому музею. Я настаиваю на Вашем присутствии, дорогой Василий Алексеевич, ибо лишь в таком случае передача эта получит должную стройность и логичность. Знаю, что того же желают мой брат и сестра и желал бы наш отец, если бы был жив. Очень буду Вам признательна, если Вы напишете, в какой момент Вам будет возможно меня посетить. Я до августа, во всяком случае, буду в Париже… Искренне уважающая Вас А. Черкесова».
Мы не любили торопиться с решением тех или иных вопросов, тем более «архивных», – могут подождать! Только через месяц я смог ответить на письмо А. Черкесовой: «Дорогая Анна Александровна! Рад сообщить Вам о том, что имеется решение о приобретении архива А.Н. Бенуа. Документы на мой выезд в Париж поданы на оформление. Вы мне писали, что до августа будете в Париже. К сожалению в июле месяце, а может быть и в начале августа документы оформить не успеют. Министерство культуры СССР рекомендовало планировать мой приезд к Вам на сентябрь месяц. Вернее, где-то после 5 или 10 сентября. Во всяком случае, уже к концу октября – началу ноября я должен быть в Ленинграде. Значит практически Вы можете располагать временем примерно с 5 сентября по 15–20 октября. Я прошу Вас сообщить мне, когда для Вас удобнее всего приурочить мой приезд в указанный отрезок времени. Было бы хорошо, если бы время, выбранное Вами, было бы удобно и для Ю. П. Анненкова, т. к. есть решение на приобретение его произведений тоже. Если Вам удобно и не трудно, я прошу Вас созвониться с ним и договориться о времени моего приезда, с тем, чтобы оно и для него было приемлемым. Конечно, я очень рад, что этот вопрос, наконец, решился и архивы А. Н. Бенуа будут в Русском музее. Всего Вам доброго и напишите мне сразу. Ваш В. Пушкарев».
В начале августа 1967 года я получил ответ от А. А. Черкесовой: «Дорогой Василий Алексеевич. Спасибо за письмо с хорошими новостями! Надеюсь, что с Вашим содействием дело Архива получит достойное его завершение и очень благодарю Вас за все Вами уже предпринятое в этом направлении. Очень важно, однако, определить срок нашего свидания на период, когда я буду безвыездно в Париже, что произойдет не ранее второй половины октября. До этого срока я должна подвергнуться очень строгому курсу лечения в связи с ухудшившимся состоянием моего бедренного сустава, причиняющего мне большие страдания. На это уйдет весь август месяц, – в сентябре же и до середины октября я буду на юге Франции, где буду лечиться теплыми морскими ваннами в надежде, что наступит то улучшение моего состояния, которое вернет мне утерянные силы. Так что, дорогой Василий Алексеевич, я думаю, что для Вас вторая половина октября будет наиболее удобной для поездки в Париж, судя по тому, что Вы пишете. Что касается Ю. П. Анненкова, то я постараюся на ближайших днях с ним снестись и выяснить, удобны ли и для него вышеуказанные сроки. Очень радуюсь нашей встрече. Думаю, что все удастся наилучшим образом наладить. Желаю Вам и Вашим как можно лучше провести лето, а также полного благополучия и доброго здоровья. Ваша А. Черкесова».
Моя очередная поездка в Париж, однако, состоялась только в конце января – начале февраля 1968 года.
Итак, «не один месяц» уже прошел, а по моем прибытии в Париж встали опять те же организационные и другие вопросы, которые должны были бы быть уже решены.
Что делали сотрудники «Новоэкспорта» целый год, осталось загадкой. Однако ждать было нечего и я несколько дней подряд, надев рабочий халат, по мере сил и возможностей систематизировал архивные материалы. Когда дело несколько продвинулось, я приехал к А. А. Черкесовой-Бенуа с двумя сотрудниками «Новоэкспорта», которые осмотрели весь архив, прикинули, сколько нужно упаковочных ящиков, и снова обещали провести все формальности только к апрелю-маю. Советник посольства по культуре, давший в прошлом году согласие переправить все материалы дипломатической почтой, после беседы в «Новоэкспорте» отказался от своего обещания ввиду большого риска. Все снова повисло на волоске, и пребывание мое здесь могло оказаться безрезультатным уже второй раз. К счастью в посольстве оказались министр культуры СССР Е. А. Фурцева, которая вместе с начальником ИЗО министерства Тимошиным возвращалась из Туниса. Советник посольства по культуре Аркадий Николаевич Казанский договорился с нею, что все материалы архива Бенуа и портреты работы Анненкова будут оплачены через посольство и оно же перешлет их в Союз. Словом, состоялось, так сказать, принципиальное решение, положившее конец волоките «Новоэкспорта». А как это будет выглядеть на практике, пока не ясно. Скорее всего опять придется уезжать с пустыми руками… Так, конечно, и случилось, но зато я увидел роскошный отель, в котором останавливались Фурцева и Тимошин, а потом мы возвращались в Отечество одним самолетом, хотя опять же они в первом классе, а я в обычном. Но в воздухе, кажется, трясет одинаково, что в первом, что в обычном классах. А уже на родном аэродроме в Шереметьево встречали две машины, но ни я, ни мой чемоданчик не поместились: у начальства слишком много оказалось багажа и встречающих. Какой-то холуй из встречавших сказал, чтобы я «добирался до Москвы как мне угодно».
А в ноябре 1968 года состоялась еще одна бесплодная командировка в Париж. У Анны Александровны сильно заболел психически ее сын, и мне сказали, что она не сможет даже принять меня, пока не устроит сына в психиатрическую лечебницу, а это оказалось сложно и пройдет, пожалуй, не один месяц.
Вот и случилось, что деньги на приобретение архива, наконец, перевели из Москвы, но их расходовать не придется, так как архивы получить сейчас невозможно.
Командировка короткая – всего пять дней, но я даром время не терял. Посетил несколько коллекционеров, встретился с Анненковым и получил от А. К. Ларионовой 46 набросков и рисунков Натальи Гончаровой для Русского музея. Созвонился с Валентином Платоновичем Зубовым, основателем Института Истории искусства в Петрограде. Ему уже более 90 лет, живет в пригороде Парижа. Несколько позже он прислал в подарок мне интереснейшую книгу «Карлик фаворита. История жизни Ивана Андреевича Якубовского, карлика Светлейшего Князя Платона Александровича Зубова, писанная им самим» (Мюнхен, 1968).
В зале Друо наши торгуют иконами. Весь зал забит ими – это XVIII–XIX век. Зрелище грустное, обидно смотреть на это. И доход, вероятно, копеечный, а торгуем все же национальным достоянием и никто не краснеет!
Опять за архивами Бенуа я приехал уже в конце октября – начале ноября 1969 года. Вот так: в 1963-м начали договариваться, а в 1969-м, наконец, кажется, должна завершиться эта эпопея!
Почти семь лет волокиты! Анна Александровна состариться успела и теперь по состоянию здоровья может принимать меня только с двух часо дня. Разобрали с ней вместе около 200 рисунков и набросков по странам и местам, где они были сделаны. На второй день тоже разбирали рисунки и акварели. Рисунков и набросков оказалось около 240, а акварелей не менее сотни. Это она передает музею вместе с архивами, хотя в договор это не входило. Если расценить рисунки и наброски самым скромным образом по 10 рублей (или по 50 франков), то их наберется на 17 тысяч франков. А если каждую акварель расценить только по 50 рублей (или по 250 франков), то это получается еще 25 тысяч франков. Тогда наш инвалютный рубль стоил 5 франков. Одно это художественное наследие замечательного мастера стоило по тогдашним ценам более половины договорной стоимости всего архива.
С помощью одного толкового парня, которого выделило мне посольство, архив упаковался в течение пяти дней в нежилой комнате, где он был сосредоточен, и три дня понадобилось, чтобы разобрать рисунки, наброски и акварели и составить документацию на художественные произведения и на архив. Это – акты приема всего этого богатства от А. А. Черкесовой-Бенуа, акты передачи в посольство для отправки, договор купли-продажи и другая документация. В последнем итоге акварелей мы получили не 100, а 180 листов. Весь архив в больших картонных коробках (а рисунки и акварели в папках) был перевезен двумя рейсами микроавтобуса в посольство и положен на бетонный пол в каком-то подсобном помещении. Эпопея таким образом закончилась благополучно, если не считать того, что приходилось буквально «выбивать» решение всех мелочей у нашего посольства. Но это уже, видимо, издержки системы и сотрудники посольства вряд ли в этом виноваты.
Через некоторое время архив прибыл в Русский музей, и здесь началась длительная и кропотливая работа по его систематизации и введению в научный оборот. Прибывший материал объединился с уже имевшимся в Русском музее архивом А.Н.Бенуа, образовав таким образом научный центр по изучению художественной, научной и общественной деятельности как самого Александра Николаевича Бенуа, так и его эпохи.
Февраль 1992
Впервые я встретился с Юрием Павловичем Анненковым 17 февраля 1967 года в 16 часов в его мастерской на 31 bis rue Campagne-Premibre в Париже. Столь точная дата зафиксирована в моем кратком дневнике – маленькой записной книжке. Это была моя вторая поездка во Францию. Направляя в командировку, Министерство культуры СССР поставило передо мной две основные задачи: ознакомление с архивом А. Н. Бенуа и переговоры с дочерью художника на предмет приобретения архива для Русского музея и посещение художника Ю.П.Анненкова, составление списков его произведений на предмет их возможного приобретения. Собственно, предварительный список был уже известен – это портретные рисунки карандашом или тушью партийных, государственных или общественных деятелей, исполненные художником в начале 1920-х годов. В списке было 26 портретов. Среди этих рисунков были, конечно, портреты и отъявленных «врагов народа», и менее отъявленных – таких как Тухачевский, Енукидзе, Зоф и другие. Перед отъездом я получил инструкцию в ЦК КПСС от В. М. Полевого – заклятых врагов не брать, а менее заклятых уже можно было.
Анненков – сухой, настороженный и, видимо, желчный старик, но обхаживал меня подобострастно: предстояла довольно крупная по тому времени покупка его произведений. Мастерская его расположена на первом этаже на одном уровне с тротуаром и боковым входом из-под арки; на полуэтаже – рабочая комната со столом, диваном, шкафом с книгами. Жилые комнаты где-то в глубине, я их не видел. Стены мастерской завешаны его работами. Начали смотреть новые живописные работы – абстрактные, конечно; Юрий Павлович показывает и все время говорит, что он никогда не понимал, почему живопись должна быть плоской. Сейчас он творит рельефную живопись. Это значит холст или другая основа, а из нее выходят или на ней закреплены металлические либо деревянные конструкции. Художник он безусловно замечательный, и подобные работы часто получаются интересными. Однако тогда мне больше всего понравилась его старая работа, выполненная еще в 1918 году в России. Это небольшой коллаж приблизительно 40×30 см. На нем изображен собор Парижской Богоматери и наклеены газетные вырезки, этикетки и тому подобное. Удивительно интересная вещь, сделанная из ничего. Главное – поразительно ощущается время и, несмотря на довольно случайный набор наклеек, строгая закономерность и ненадуманность, я бы сказал, почвенность всего ансамбля. Пожалуй, это было самое значительное художественное произведение, и я «ухватился» за него. Но не тут-то было. Анненков сам понимал его значение и, несмотря на мои уговоры, не согласился продать его для Русского музея.
Я много видел произведений наших художников, эмигрировавших из России в 1920-х годах, и смею утверждать, что ни один из них за границей не создал ничего более значительного, чем у себя на родине. Даже такой «интернациональный» художник, как Александр Николаевич Бенуа, в жилах которого, по его утверждению, текла кровь пяти национальностей, в том числе и французской, живя в Париже почти 35 лет, ничего не написал за этот период более значительного, чем то, что он сделал на родине. Его «Версали», созданные в России, стоят неизмеримо выше по художественной правде, чем «Версали», сотворенные в Париже. Последние немощны, натуралистичны, малохудожественны. А Марк Захарович Шагал, будучи в 1973 году в Ленинграде и увидев в запасниках Русского музея свою картину «Прогулка» 1917 года, готов был отдать за нее все, что он написал, живя за рубежом. И совсем немногим мастерам, таким, как Ларионов или Гончарова, удалось удержаться на уровне художественных достижений, которые они имели в России до эмиграции. Отрыв от почвы, от своего народа не проходит бесследно. Так и у Анненкова – ни одна новая, выполненная в Париже работа не достигает уровня прошлых работ.
После осмотра живописи, развешенной на стенах мастерской, уже за рабочим столом начали смотреть портреты. Оказалось, портрет Ленина, исполненный карандашом в 1921 году, он уже продал. Портреты Луначарского и Горького тоже продал. Портреты Ворошилова, Красина, Леонида Андреева, Тухачевского и некоторые другие довольно посредственные. Очень хорошие портреты Анны Ахматовой, Пильняка. Очень выразительный карандашный портрет Сталина 1924 года. «Характер передан сильно, и деспотизм чувствуется и воля железная» (так в дневнике 1967 года). Портрет Ленина Анненков обещал вернуть, т. к. без него покупка вообще не состоится (приближалось 100-летие со дня его рождения), хотя, судя по фотографии, портрет не отличался высоким качеством.
В связи с этим портретом в литературе. появилось много споров, смысл которых сводился к стремлению определить: с натуры рисовал Ленина Анненков или не с натуры. Я специально не интересовался этим вопросом и не расспрашивал его об этом. Для меня с самого начала было ясно, что карандашный портрет Ленина 1921 года к натурной работе не имеет отношения. Работая с натуры, художник при всем желании обобщить формы и усилить характер не может целиком отвлечься и проигнорировать живые черты лица, посадки, жестов. Наглядным примером этому служат натурные наброски Альтмана. Ленин там живой с характерными особенностями лица, манерой держаться и т. д. У Анненкова – Ленин – это мертвая схема и поза придумана. Скорее всего этот рисунок был выполнен по какой-то фотографии. Сам Анненков писал, что он в 1921 году в Кремле в течение двух сеансов сделал с натуры набросок (или «рисунок», этот термин он тоже употребляет) как подготовительный к большому портрету. Портрет же он не писал и не собирался писать. Однако после марта 1924 года перед отъездом за границу Анненков исполнил масляными красками (черной и белой) портрет Ленина по наброску 1921 года ради заработка. (См. Ю. Анненков «Дневник моих встреч…» Нью-Йорк, 1966, стр. 283)[210]. Карандашный же портрет Ленина интересен как исторический прижизненный материал и как входящий в серию портретов, созданных Анненковым. Мог ли Анненков на высоком уровне своего таланта написать или нарисовать настоящий портрет Ленина? Я сильно сомневаюсь. Сомневаюсь потому, что та животная ненависть к Ленину, которую он высказал в «Дневнике моих встреч», не позволила бы ему создать хоть что-либо значительное. (Хотя я понимаю, что в «Дневнике…», изданном в 1966 году и все, что касается деятелей советского времени и особенно Ленина, во многом выражает стремление показать читателям «знай и мое копыто» и наверное не отражает настроений автора начала 1920-х годов). Но вернемся к портретам. Согласно полученной мною инструкции, о которой упомянуто выше, я отказался от портретов Муралова, Радека, Каменева и Керенского. Жена Юрия Павловича не пожелала расстаться с портретом Жерара Филиппа, а я в свою очередь отказался и от портрета Ильи Эренбурга, выполненного в 1934 году и малоинтересного. К тому же личность Эренбурга получила вполне достаточное иконографическое отражение в портретах советских художников и платить за него валюту не было смысла. Часть портретов Анненков «не смог найти». В общем, из 26 портретов, числившихся в предварительном списке, осталось только 19 и платить за них 15000 франков смысла не было. Правда, Анненков предложил восполнить этот урон 33-мя иллюстрациями к произведениям Некрасова, выполненными им в 1964-65 годах. Однако они оказались слишком слабыми в художественном отношении и не представляли интереса для нашей страны. Здесь можно сказать, что Юрий Павлович взялся не за свое дело, ибо все творчество художника, его смысл и форма находятся в резком противоречии с творчеством Некрасова. Кроме того Анненков никогда не знал и не чувствовал крестьянской жизни и сколько-нибудь сносных иллюстраций не получилось.
Юрий Анненков
Портрет В. И. Ленина. 1921
Бумага, карандаш
Государственный Русский музей
В памяти возникали превосходные, почти конгениальные иллюстрации С. В. Герасимова («Кому на Руси жить хорошо») или А. О. Пахомова («Мороз Красный нос»). Эти художники не только создали иллюстрации к произведениям Некрасова, но практически сконструировали всю архитектонику иллюстрируемых книг.
Взамен недостающих портретов и иллюстраций я отобрал 25 листов театральных декораций и костюмов, выполненных в цвете и представляющих безусловный интерес как для музея Бахрушина, так и для Ленинградского театрального музея. На этом, казалось, моя миссия по взаимодействию с Анненковым кончалась, и все дела по приобретению и перевозке в Союз произведений должен был производить «Новоэкспорт». От Анненкова я позвонил Ростиславу Мстиславовичу Добужинскому, предварительно выяснив, конечно, у Юрия Павловича, что именно он платит за каждый звонок от него и за продолжительность разговора. А когда к нему звонят, то платит тот, кто звонит.
Вскоре Добужинский приехал: натура более широкая и более приятная – русская открытая физиономия, не лишенная мягкого юмора. Все втроем пошли к Монпарнасу в ресторанчик «Доминик». Мифический для меня петербургский «Доминик» здесь воскрес реально. Юрий Павлович сначала «довел» нас до ресторана, потом до столика и все же не остался, ушел домой, и мы остались вдвоем. Как выяснил я позже, ресторанчик довольно дорогой.
У «Доминика» все говорят по-русски. С пластинки несутся балалаечные трели, на стенах картинки русских художников и все оформление «à lа russe». «Метрдотель – породист, видимо, из какой-либо бывшей знатной семьи, и смотреть на него тошно» (так в моем дневнике). Официанты молодые ребята, тоже русские, мечутся по залу, и, видимо, им не сладко. Доминика собственно там нет никакого. Держит ресторан некий Аронсон, считающий себя театральным критиком, он даже как будто учредил премию за лучшую критическую работу по театру.
Через два дня я снова встретился с Добужинским. Встреча состоялась у него дома и должна была носить деловой характер. Но Ростислав Мстиславович любитель поесть, и мы прежде всего сели обедать. Появилась водка, огурчики, мясо, всякие французские приправы, артишоки и всякое другое. На сладкое подали «pet de nonné» – пук монашки, как объяснил Добужинский. Это какие-то воздушные шарики в еще более воздушном креме.
Потом просмотрели несколько больших папок произведений его отца на предмет возможной организации выставки в Русском музее. Много интересных листов, но все же – подобное имелось и у нас в Союзе, может быть и интереснее и основательнее по художественному исполнению. Здесь опять следует заметить, что за границей наши эмигрировавшие художники работали хуже. Однако не это явилось причиной невозможности организовать выставку. Дело в том, что Ростислав Мстиславович соглашался выдать произведения своего отца на выставку только под страховку французской страховой компании, а не Госстраха СССР (это не гарантия, по его словам). А это значило, что, кроме самой страховки, упаковка, перевозка на вокзал, складирование на вокзале до погрузки в вагон поезда, погрузка в вагон и транспортировка должны бы быть оплачены валютой. Так что кроме удовольствия, полученного мною от просмотра главным образом театральных эскизов и костюмов, ничего ожидать было уже невозможно.
Вернувшись в Ленинград, я написал Ю. П. Анненкову, беспокоясь главным образом о портрете Ленина. Копии моего письма у меня не сохранилось, но в августе 1967 года я получил от него ответ на мое письмо в двух экземплярах и на домашний адрес, и на адрес музея. «Простите меня за то, что я отвечаю с опозданием, но это объясняется тем, что меня не было в Париже и я только теперь получил Ваше письмо, за которое очень благодарю Вас. Портрет В. И. Ленина находится уже у меня (это неправда, у него не было портрета и в январе 1968 года – В.П.). Между началом сентября и серединой октября я буду в Париже безвыездно. В ожидании Вашего приезда шлю Вам мой искренний привет – Ю. Анненков».
В начале января 1968 года Юрий Павлович прислал мне еще одно письмо. Вот его полный текст: «Глубокоуважаемый и дорогой Василий Алексеевич, прежде всего шлю Вам самые лучшие пожелания в Новом году. Затем, пользуюсь случаем, чтобы спросить у Вас, в каком положении находятся наши переговоры? Дело в том, что ко мне обращаются разные люди, желающие приобрести то тот, то другой портрет. Я, конечно, отказываю. Но вот на днях я получил письмо от одного итальянского издательства, которое хочет издать на итальянском языке поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» и «Мороз, Красный нос» с моими иллюстрациями, которые вы тоже включили в ваш список. Очень-очень прошу Вас написать мне, что должен ответить издателю? Ответить я должен срочно. Буду бесконечно признателен. Сердечно прошу Вас простить меня за эту просьбу, но я уверен, что Вы понимаете мое положение.
Искренне Ваш – Юрий Анненков».
Вряд ли Юрий Павлович забыл, что я не включил в мой список его иллюстрации к Некрасову, а напротив – исключил их из списка и рекомендовал ему еще в феврале 1967 года при наших первых переговорах передать их итальянскому издательству. Это была очередная уловка Юрия Павловича сбыть иллюстрации вместо уже отобранных и согласованных с ним 25 листов эскизов театральных декораций и костюмов.
Следующая встреча и переговоры с Ю. П. Анненковым произошла 24 января 1968 года – почти ровно через год. Но теперь она состоялась не у него в мастерской, а прямо в «Торгпредстве». Ему нужно было сразу заручиться гарантией, что деньги он получит непосредственно из рук в руки, минуя французские формальности, избежав таким образом регистрации в банке и уклонившись от налогового сбора. Получив заверения, что именно так и будет произведена оплата за его произведения, Юрий Павлович снова начал усиленно предлагать к приобретению свои иллюстрации к Некрасову. Однако я ему напомнил весь наш разговор в прошлый мой приезд и что мы договорились о том, что 25 листов эскизов декораций идут вместо нескольких портретов и 33 иллюстраций к Некрасову. Тем более, что сейчас ему снова, как он оговорился, итальянское издательство предлагает издать Некрасова с его иллюстрациями. Значит, он что-то получит за их издание. Потом он снова начал ныть, что жена не хочет продавать портреты Ахматовой и Жерара Филиппа. Но Жерар Филипп в мой список не включен и так; я его уступил еще в прошлый раз. Портрет же Ахматовой (акварель) включен в список, и он соглашался продать его. В результате длительных препирательств договорились до того, что Анненков для себя сделает копию портрета Ахматовой, а оригинал я заберу. Ему нужно 2–3 дня – чтобы сделать копию, как раз до конца недели. Так что, видимо, только в понедельник удастся получить вещи. Хотя сотрудники «Новоэкспорта» тоже не торопятся и вечерами не перерабатывают. Только через неделю я приехал к Анненкову, с тем, чтобы уже конкретно каждый портрет и каждый эскиз декораций осмотреть, упаковать все и подготовить соглашение к оплате. При осмотре оказалось, что портреты Антонова-Овсеенко, Маяковского, Свердлова, Есенина и главное – Ленина сделаны им заново, безусловно в 1967 году, по фотографиям или воспроизведениям и значительно большего размера против оригиналов. Это были не повторения, а подделки, так как были точно скопированы все признаки старых, оригинальных портретов (подпись, дата, характерные штрихи и т. д.). Портреты Антонова-Овсеенко и Маяковского в общем неплохие и Бог с ним – пусть он меня обманет! Но вот Ленин сработан старческой рукой: рисунок вялый, другой характер подписи и вообще получился неинтересен. Однако Юрий Павлович утверждал, что все портреты старые. Но здесь же наряду с новоделом нашелся оригинал портрета Есенина, и тогда, вопреки очевидному, он начал утверждать, что оба портрета сделаны в 1923 году, только он для выразительности сделал его в большем размере. В общем, старик заврался, и я от него ушел, сказав ему, что если не будет оригиналов, покупка вообще не состоится. Только через три дня утром в понедельник позвонил Анненков. Он нервничает, а я не тороплюсь попасть к нему и приехал только к вечеру. Состоялся тяжелейший разговор. Я снова повторил ему, что если будут новоделы, а оригиналов не будет, то покупка вообще не состоится. Он же буквально со слезами на глазах утверждал, что портреты старые, что увеличенные портреты он сделал тогда же, что это метод его работы: сначала делать небольшие портреты-эскизы, потом улучшать и доводить их до законченности в большом размере. «Портрет Ленина тот же самый, подлинный, – утверждал он, – это же рисовал я, и вы ничем не рискуете, взяв этот портрет, а фотография с него, которую я дал вам в прошлый приезд, – так она слишком контрастна по отношению к рисунку, поэтому и получается обманчивое впечатление». Я предложил ему сделать фотографию с новодела такого же размера и такой же контрастности, как и фотография с оригинала. «Это для сравнения в вашу пользу, может быть я ошибаюсь». Он согласился – и ясно, что «погорит» сразу. «Кроме того, раз вы утверждаете, что это старый портрет 1921 года, пожалуйста, завтра отнесите его в посольство и потребуйте, чтобы его отправили в Москву на экспертизу. Я участвовать в экспертизе не буду. И если эксперты решат, что это именно оригинал 1921 года, покупка вся целиком состоится автоматически». Тут он задумался: «Что ж я буду посылать на экспертизу, это ведь значит, что мне не доверяют». Несколько смягчившись, я говорю ему, что могу ошибаться, а вы уверены в подлинности портрета, поэтому и настаивайте. В общем я его убедил, что ему надо как-то обжаловать мое решение и потребовать независимой экспертизы. Конечно, его мораль, мягко говоря, выглядела странно; он видимо думал, что напал на человека, ничего не понимающего в искусстве или забыл, что сам же написал в книге «Дневник моих встреч…»: «Карандашный портрет Ленина хранится в частной коллекции в Париже».
Удивительно и то, что Юрий Павлович, выполнив серию портретов-новоделов, заранее подготавливал меня к восприятию их, как оригиналов. Так, 9 октября 1967 года он мне писал: «Портреты приведены в порядок, подчищены, наклеены на легкий картон (слава Богу, он это сделать не успел. – В.П.) и вместе со мной ждут Вашего приезда. Я буду счастлив, если они вернутся на родину. С самыми лучшими чувствами – Ваш Ю. Анненков».
В общем, несмотря на письменную подготовку и словесные убеждения при встречах, ему никак не удалось «умолотить» меня.
Я же ему предложил все «выходы», и если он ими воспользуется, окончательно запутается и оскандалится. Он должен подумать серьезно. Наступило затишье. Только через два дня рано утром 7 февраля позвонил Анненков и сказал, что я могу приехать и забрать портреты; он дает старый, подлинный 1921 года портрет Ленина. Это было настолько неожиданно после всех перипетий, что я даже переспросил у него, сделали ли ему фотографию с нового портрета. «Так теперь она не нужна, – говорит, – я же вам отдаю подлинник», – так и сказал! В общем, Анненков «раскололся»! Я к нему приехал, однако, только после пяти часов вместе с посольским работником. Юрий Павлович в гриппе, дверь открыла его жена. Мельком посмотрел я портрет Ленина – он подлинный 1921 года. «Нет, вы сравните с фотографией», – настаивает Анненков. «А что здесь сравнивать, и так видно», – говорю я. «Нет, вы все же сравните!» Пришлось идти на улицу, взять в машине из портфеля фотографию и при нем сравнить. «Да, вы правы, этот портрет Ленина лучше того. Этот я вынул из рамы, а тот вставил туда». Иными словами, пошел к частному владельцу, которому раньше продал портрет Ленина (кто этот владелец, я не знаю), скорее неправдами, чем правдами забрал у него подлинник, а ему всучил копию – новодел 1967 года. Вот вам и мораль. А как уговаривал и со слезами утверждал, что дает подлинные портреты[211]. Я рассвирепел и прямо сказал ему, что и остальные – новоделы, не подлинные, а сделаны позже, в 1967 году. Он согласился с этим, но опять утверждал, что они нарисованы несколько раньше 1967 года. А ведь говорил, что он их только почистил и поэтому они так выглядят, но они подлинные и того времени, что и даты на них на лицевой стороне. «Да, я вижу теперь, что сделал большую глупость, что почистил их, я ведь хотел, чтобы они в экспозиции выглядели хорошо». Но портреты Ахматовой, Пильняка и Горького упорно не показывает. Создается впечатление, что у него нет этих портретов. Во всяком случае портрет Горького он уже продал художнику Леонардо Михайловичу Бенатову, но обещал вернуть его, чтобы он пошел как дар Бенатова, но вместе со всеми портретами. Два часа пробыл у него, хотел забрать все, что приобретаем. Не дает. «Давайте деньги – забирайте портреты». Так и уехал от него ни с чем!
Накануне возвращения в Союз, 9 февраля и снова только вечером, с атташе посольства В. Н. Кривоносовым мы поехали к Анненкову теперь уже с деньгами. Начали, конечно, с портретов. В согласованном списке портретов прошлого года значилось 19 портретов. Сейчас Анненков выдает только 17 портретов-оригиналов и 4 портрета-новодела 1967 года с оригиналов 1920-х годов. Это портреты Свердлова, Антонова-Овсеенко, Маяковского, Есенина. На всех портретах-новоделах, по моему настоянию, Анненков сделал собственноручные надписи, свидетельствующие, что эти портреты являются копиями, исполненными им в разные годы, но позже оригиналов. Годы там проставлялись те, какие ему приходили случайно в голову: 1951, 1962 и др. Все они не соответствуют действительности и все портреты на самом деле выполнены в 1967 году, когда выяснилось, что оригиналов у него не хватает для продажи. Кроме того все эти портреты выполнены на абсолютно одинаковой свежей бумаге.
Портреты Ахматовой, Пильняка и Горького Юрий Павлович решил сейчас не отдавать: он сделает с них копии для себя, тогда отдаст оригиналы. «Уменьшайте сумму, я согласен», – сказал он. Дело в том, что сам Анненков расценил портреты по 500 франков на круг. За 20 портретов (включая портрет Горького) он должен был получить 10.000 франков, а 25 листов декораций и костюмов он оценил в 5.000 франков. Учитывая его расценки и чтобы быть уверенным, что мы получим задержанные портреты Ахматовой, Пильняка и Горького, я уменьшил сумму выплаты на 3.000 франков – их посольство выплатит сразу же как только Анненков доставит одновременно три указанных портрета. Вместо 15.000 франков он получает сейчас только 12.000. Юрий Павлович охотно шел на уменьшение суммы, рассчитывая, что будет удержана только тысяча франков за два портрета, т. к. портрет Горького все равно идет в дар. Вот тут и началась невероятная торговля и упреки, что ему не доверяют. Я напомнил, что позавчера он мне тоже не доверял и сказал: «Деньги на стол, тогда и забирайте вещи». Сейчас я ему говорю – работы на стол и забирайте все 15.000 франков. После долгих споров и уверений, что он в любой день получит дополнительно 3.000 франков, как только доставит одновременно три портрета в посольство, Анненков согласился и выдал расписку, что он продал работы и получил 12000 франков. С театральными эскизами никаких проблем не было, тем более, что ни у меня, ни у художника не было никаких споров ни по количеству ни по качеству работ. К 25 листам он даже прибавил два наброска костюмов к «Ревизору» Гоголя. Так закончилась эта невероятная эпопея с приобретением произведений Ю. П. Анненкова. Правда, получив деньги, он спохватился и начал предлагать нам с Кривоносовым выпить вина в честь окончания сделки, но мы отказались. На прощанье поцеловались, я просил, чтобы он не обижался, он был огорчен, что я не прибавил еще хотя бы тысячу франков, но обещал, что пришлет в Русский музей свой коллаж 1918 года с Notre Dame с наклеенной газетой, что было, разумеется, маловероятно. Мы забрали приобретенные вещи и ушли.
Какие же произведения были приобретены и в какие музеи они попали?
В Третьяковскую галерею были отобраны и переданы 13 лучших в художественном отношении портретов, а именно портреты Красина, карандаш, 1926 г., Бабеля, тушь, перо, 1911 г., А. Н. Толстого, тушь, перо, 1936 г., Леонида Андреева, тушь, перо, 1911 г., Барбюса, тушь, перо, 1926 г., Замятина, тушь, перо, 1921 г., Пудовкина, тушь, перо, 1924 г., Есенина, тушь, перо, 1932 г., Бунина, тушь, перо, 1914 г., Эйзенштейна, тушь, перо (год не обозначен, но выполнен уже в Париже).
Почему-то галерее понадобились и портреты-новоделы, исполненные художником в 1967 году и в больших против оригинала размерах: Сергея Есенина, тушь, перо (с оригинала 1923 года), Я. М. Свердлова, тушь, перо (с оригинала 1918 года), Антонова-Овсеенко, карандаш (с оригинала 1923 года).
В Третьяковскую галерею были переданы лучшие эскизы театральных декораций и костюмов: «Ревизор» Н. Гоголя.
1. Комната Хлестакова в гостинице, гуашь, наклейки. Париж 1929 г. Превосходный эскиз по живописным качествам.
2. Эскиз костюма Хлестакова.
3-4. Два эскиза костюмов на одном листе. «Le Passage de Princes» (Ж. Оффенбах и Гортензия Шнейдер), музыкальная комедия Шарля Мере. Париж, 1933 г.
5-10. Шесть эскизов большого размера, гуашь. «Свадьба Фигаро» Бомарше. Гамбург, 1956 г.
11. Эскиз декорации, гуашь.
В музей имени Бахрушина были переданы следующие эскизы декораций и костюмов:
«Гамлет». Балет Бр. Нижинской на музыку Ф.Листа, Париж, 1934 г.
1-6. Шесть костюмов (действий) и занавес большого размера, гуашь.
«Королева Виктория», пьеса А.Моруа. Париж, 1937.
7. Эскиз декорации, гуашь.
«Евгений Онегин». Опера П. Чайковского. Париж, 1942 г.
8. Комната Татьяны, гуашь.
«Бездна» по Л.Андрееву. Париж, 1946 г.
9. Комната в публичном доме, гуашь.
«Скверный анекдот» по Ф. Достоевскому. Париж, 1957 г.
10. Эскиз декорации, гуашь.
«Чайка» А.Чехова. Гамбург, 1960 г.
11. Эскиз декорации. Гуашь.
Наконец, видимо помня, что Ленинград является городом трех революций, и забыв по обыкновению, что Русский музей является художественным музеем, Министерство культуры СССР передало музею следующие портреты: В.И.Ленина, карандаш, 1921 г., Кропоткина, тушь, перо, 1919 г., Тухачевского, карандаш, 1923 г., Енукидзе, карандаш, 1923 г., Зофа, карандаш, 1923 г., Сталина, карандаш, 1924 г., Ворошилова, карандаш, 1923 г.
Русский музей получил также три эскиза декораций: два эскиза к миниатюрным пьесам театра «Летучая мышь» Н. Балиева. Париж, 1929–1930 гг. (гуашь) и эскиз комнаты графини к «Пиковой даме» (драма по А. Пушкину) Фердинанда Назьера. Париж, 1933 г., тогда как эскиз комнаты Германа передан Бахрушинскому музею. Конечно, было бы разумней все эскизы декораций передать музею Бахрушина и не распылять их по трем музеям. Однако, какими соображениями руководствовались работники Министерства, распределив именно так приобретенные произведения Ю. П. Анненкова, понять сейчас довольно трудно. Пока мне нигде не удалось установить, куда были переданы портреты Маяковского, карандаш, повторение 1967 года с оригинала 1923 года и эскизы трех костюмов на одном листе к балету «Гамлет» Б. Нижинской на музыку Листа, Париж, 1934 г.
Март 1992
Это была грандиозная выставка. Она состояла из более 600 предметов искусства, начиная от уникальных палеотических статуэток, скифского золота, многочисленных икон, живописи, скульптуры и произведений прикладного искусства с XVIII века до наших дней. Там было собрано все лучшее, что хранится в наших музеях.
Выставка так и называлась: «Русское искусство от скифов до наших дней. Сокровища советских музеев».
Она осуществилась под патронажем Председателя Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик Николая Подгорного и Президента Французской Республики генерала де Голля, что придавало ей значение межгосударственных отношений. Ее возглавляли солидные почетные комитеты и организационные комитеты с французской и советской сторон.
Около тридцати музеев, институтов и других организаций дали свои лучшие экспонаты на эту выставку. Особенно щедро откликнулись Эрмитаж, Третьяковская галерея, Исторический и Русский музеи.
Кажется, впервые была осуществлена столь значительная демонстрация изобразительного искусства нашей страны за рубежом. Для французов это было настоящее открытие русского искусства. На выставку стояли очереди, спрос на каталог был настолько велик, что французы вынуждены были печатать его второе издание.
Выставка разместилась в Париже в Grand Раlais и функционировала три месяца с 22 октября 1967 года по 22 января 1968 года. На торжественное открытие выставки вместе с министром культуры СССР Е. А. Фурцевой были приглашены директора: Эрмитажа – Б. Б. Пиотровский, Третьяковской галереи – П. И. Лебедев, Исторического музея – В. Т. Вержбицкий, Русского музея – В. А. Пушкарев. Все они были приглашены французской стороной за ее счет на пять дней. Однако прибыли в Париж только Фурцева, Пиотровский, Лебедев, Вержбицкий. У Фурцевой спросили, а где же monsieur Пушкарев? Екатерина Алексеевна сходу, не задумываясь выпалила «накатанный» ответ: «А он заболел». У нас довольно часто тогда «болели» лица, выезд за границу которых был нежелателен или просто наводилась грошовая экономия на авиабилетах. Подготовка к поездке за рубеж являла собой сложный и длительный процесс: помимо обычных процедур с визами, надо было получить разрешающие согласия от КГБ и партийных инстанций. За это время никто, ни министерские чиновники, ни мои коллеги директора музеев не обмолвились ни единым словом о столь почетном приглашении во Францию на торжественное открытие выставки.
«Значит, monsieur Пушкарев заболел?» – «Да, заболел», подтвердила Екатерина Алексеевна. «В таком случае мы приглашаем его на закрытие выставки». Деваться некуда, надо соглашаться.
Дело в том, что в свои предыдущие поездки во Францию я установил контакты в Министерстве культуры (зам. министра господин Жожар) и в Министерстве иностранных дел (госпожа Моник Лоншон). С ними я обсуждал, в частности, вопросы возвращения и вывоза предметов русского искусства и культуры из Франции на родину. Отношение было самое благожелательное. Советовали совместно начать широкую деятельность в печати и других средствах массовой информации, чтобы поднять эмоциональное настроение русских людей во Франции и побудить их передавать предметы искусства на родину. Причем высказывалось пожелание, чтобы какая-то часть (меньшая, разумеется) оставалась бы в качестве дара во французских музеях, так как деятельность эмигрировавших в свое время русских представителей искусства и культуры стала и французской принадлежностью. Разумеется, тогда же все это было доложено мною и в нашем посольстве в Париже, и в Министерстве культуры в Москве. Но все это уходило в песок и не имело никаких последствий.
Вероятно кто-то из упомянутых моих французских знакомых и спросил Фурцеву, почему меня нет на открытии выставки.
Дав согласие командировать меня на закрытие выставки, министерские чиновники точно выполнили свое обещание: 22 января 1968 года самолет аэрофлота ТУ-104 в 12 часов 15 минут приземлился в Париже на аэродроме Lе Bourget, а в 20 часов 30 минут того же 22 января в Grand Palais состоялось закрытие выставки (время московское – родное).
Нас прилетело четыре человека: я, реставратор Третьяковской галереи, научный сотрудник Эрмитажа и стажер из Академии наук. Меня как гостя поселили в Hotel Brighton на Rue de Rivoli, расположенной против Луврского сада, а остальных, прибывших по нашим командировкам за наш счет повезли в Hotel Unesco на avenue de la Motte Picquet – дешевенькую гостиницу с крохотными душными комнатами на самом верхнем этаже. Я там жил в прошлые свои приезды, когда командировку оплачивала наша страна и надо было экономить франки. В Министерстве иностранных дел Франции, куда меня повезла встречавшая очаровательная миниатюрная девушка Шанталь Бенуа дю Рей (Chantale Benoi du Rey), мне сказали, что пригласили меня не на 5 дней, как приглашали директоров наших музеев, а на две недели. Я не знал, что ответить. Виза у меня только на 10 дней: 5 дней за счет Франции и 5 дней за наш счет, когда я должен был выполнить определенную работу. Вопрос оставили открытым до следующего дня. Надо согласовать с нашим посольством. До официального закрытия выставки времени оставалось только на то, чтобы «пробежать» по залам, не останавливаясь и не задумываясь о ее экспозиции и о других проблемах. Она оказалась действительно грандиозной, особенно в части археологической, со скифским золотом в том числе, и в разделе икон и церковной утвари. Искусство XVIII века было представлено хуже, а искусство 1910-1920-х годов и последующего времени совсем плохо. Дело в том, что тогда еще нельзя было «говорить вслух» о русском авангарде и только за границу на выставки его шедевры иногда пропускались ограниченными порциями. И на этот раз несмотря на размах выставки Кандинский, Малевич, Лентулов, Попова, Шагал были представлены лишь одной работой каждый. А Татлин и Тышлер были показаны только как театральные художники.
Вечером в 20 часов 30 минут московского времени началась скромная церемония закрытия выставки – вино, виски, соки и легкие закуски. Были Владимир Сергеевич Елисеев – генеральный комиссар выставки, генеральный секретарь Министерства культуры Франции, другие высокопоставленные французы, конечно, все наши, посольские и мы, прилетевшие в день закрытия выставки. После этого на двух машинах – Елисеева и Татищева (он был переводчиком у де Голля, когда тот приезжал в Москву) поехали на квартиру к какой-то знаменитой деятельнице и там снова вино, виски, соки и малюсенькие порции всяких вкусных вещей и печений.
На следующий день в 13 часов 15 минут наш посол Валериан Зорин дал завтрак по поводу закрытия выставки. Присутствовало человек 15–18, в том числе вчерашние знаменитости и новые – Жан Эффель, Ксана Пуни, Фужерон и другие. Конечно, были икра, судак, мясо, салаты всякие, мороженое, и теперь уже наши вина и водка. Все сидели за длинным столом, в центре которого посол, на другой стороне против него сидела его жена. Меня поразила сама процедура раздачи кушаний: сначала жене посла, потом другим женщинам, потом послу, потом сидящему рядом с ним слева, потом справа, снова следующему слева, потом следующему справа, – так официант и бегал то в одну, то в другую сторону, пока не достиг конца стола. Тоже самое проделывал официант на стороне, где сидела жена посла. После плотного завтрака перешли в бывший тронный зал царя, где пили коньяк и кофе уже в свободном расположении за столиками. А до этого, утром в посольстве решили сроки моего пребывания в Париже: приглашение французским МИД не входит в соглашение, по которому наша сторона за счет Франции может использовать здесь только 500 с лишним человекодней, и тогда я остаюсь на две недели целиком за счет пригласившей стороны, и французы сами продлевают мне визу сверх 10 дней.
Здесь я все-таки должен рассказать о финансовых махинациях, которые вела наша сторона. По нашим нормам я имел право ежедневно расходовать не более 50,6 франков, помимо гостиницы, на что тоже был ограниченный тариф. А французы на 14 дней выдали мне 1050 франков, т. е. по 75 франков на день. Да кроме того мой номер в гостинице стоил 65 франков в день вместе с завтраком. За это платили тоже французы. В результате перерасчета я отдал в наше посольство 367 франков из полученных от французской стороны. О завтраках, которые я получал ежедневно в Hotel Brighton, я не заикался, а то бы высчитали и за них.
Но пикантный момент наступил, когда 14 дней пребывания за счет французской стороны кончились и я должен был переселиться в другую гостиницу т. к. платить по 65 франков в день я не имел права. Наивные французы были поражены тем, что я переезжаю в другой отель, все в тот же Hotel Unesco, номер в котором стоил более чем в два раза дешевле. Они всячески уговаривали меня остаться в прежней гостинице и когда я настоял на переезде, они были огорчены и укрепились в убеждении, что мне не понравилось пребывание в прежней гостинице. Ну не мог же я им раскрыть «тайну» нашей унизительной практики обращения с командируемыми за границу. Единственное, что я мог привести в «свое оправдание», когда сам волочил свой чемодан на верхний этаж, это то, что гостиница ЮНЕСКО находится ближе к нашему посольству, а я «очень занят» и должен часто бывать там. Таким образом, моя двадцатидневная поездка в Париж не только обошлась бесплатно нашей казне, но и принесла прибыль в 114 франков. Вот только билеты на самолеты Аэрофлота покупались за рубли, и нашим чиновникам не удалось содрать эти рубли с французов. Заграничных командировок вообще не было без унизительных и несправедливых процедур, но это я говорю сейчас, а тогда мы были «дисциплинированны» и я каждый раз скрупулезно вел расчеты в записной книжке, чтобы, упаси Боже, не ошибиться и не «присвоить» себе лишнюю копейку. Это стало бы пятном на всю жизнь, и ты ни разу больше не попал бы в зарубежную командировку.
Но все-таки конец 1960-х годов – это уже было некоторое послабление, появились некие элементы вольности в искусстве, т. е. приближение к реальной жизни, как она есть на самом деле.
19 января 1968 года умер, пожалуй, самый реакционный президент Академии художеств СССР – Владимир Александрович Серов. Многие художники, с которыми я встречался в это время в Москве, не могли скрыть улыбку – еще один тиран в искусстве приказал долго жить. А когда я рассказал об этом Семену Афанасьевичу Чуйкову, он сказал, что рано радуются: «Он и оттуда может давить на все».
Вопреки всем инструкциям и напутственным беседам, как вести себя за границей (ходить по городу всегда вдвоем, втроем, чтобы избежать провокации, стараться не появляться в городе вечером, не оставаться одному с незнакомыми иностранцами и прочие предостережения и т. д.), я старался освободиться от малейшей опеки, бродил по Парижу по ночам, всегда один, смело подходил к полицейским и спрашивал, как пройти к интересующим меня памятникам, или узнавал, как пройти к тому или иному адресату – художнику или коллекционеру. Они всегда вежливо, охотно и терпеливо объясняли (я не владел бегло французской речью), а если и после этого я шел не в нужном направлении, останавливали и уже жестами показывали, куда следует идти.
Многое в этот приезд я повидал и во многих местах побывал. Рамбуйе – небольшой городишко, в замке которого останавливались Наполеон, де Голль, Хрущев, Косыгин; Ментенон, тоже городишко со своим древним собором; Шартр со знаменитым необыкновенной высоты собором и потрясающей красоты, густыми по цвету витражами; Руан, древний собор в котором был еще полуразрушен, но восстанавливался (он пострадал в 1944 году); Версаль, Компьень, Фонтенбло. В Фонтенбло хранитель замка наш русский – Лосский Борис Николаевич. Около замка озеро с островком и беседкой на нем. В беседке на островке Петр I пировал со своими дипломатами; потом их грузили в лодки, как дрова, и везли во дворец отсыпаться. И Компьень знаменит: здесь в лесу была пленена Жанна д›Арк, а в самом дворце находились покои Наполеонов – от I до III.
Побывал я в мастерских или дома у многих художников, многих коллекционеров. И настолько я освоился и осмелел, что довольно прозрачно намекнул французской стороне (если я не ошибаюсь, кажется, через Елисеева), что хотел бы повидаться с Марком Захаровичем Шагалом.
Ничего проще. Французы купили мне билет на самолет туда (в Ниццу) и обратно. Когда я прилечу, меня при выходе из аэровокзала будет встречать длинный, худой с голубыми глазами парень. Он будет стоять и помахивать каким-то флажком. Накануне, это была пятница 2 февраля, я приготовил все – зарядил фотоаппарат, взял водку – это был тогда своеобразный пароль, лег спать и долго не мог заснуть, все волновался, как-то встретит Шагал, какой разговор состоится, как примет, подарит ли что-нибудь для музея, хоть литографий бы несколько листов. Ночью снились какие-то кошмары, я часто просыпался, и когда в 5.30 утра следующего дня позвонил дежурный, чтобы разбудить, я уже брился. Около 7 часов подъехала маленькая Шанталь – наша сопровождающая из французского МИД, и отвезла меня в аэропорт Орли. По надписям и со скудным знанием французского языка я нашел небольшой самолет. И вот уже лечу в Ниццу над облаками.
Часа через два я был уже в Ницце и в аэровокзале начал высматривать, где же стоит и дожидается меня длинный, худой с голубыми глазами парень? Но увидел я совсем невысокого молодого человека с усиками, который держал какую-то синюю трехугольную тряпку и помахивал ею.
Я подошел к нему, и, кажется, не произнеся ни слова, мы поняли друг друга, направились к великолепной машине «роллс-ройс» и поехали к Шагалу в Сен-Поль. Приехали, встретились, обнялись, поцеловались и сразу же установился сам собою контакт и простое обращение друг к другу. Марк Захарович совсем не такой уж и старик, бодрый, веселый, подвижный. Я привез ему бутылку «Столичной» (странно сейчас об этом писать, но так было: мы без «Столичной» в гости не являлись), старик был доволен. И пошел разговор. Расспрашивал о Русском музее, восхищался его коллекцией, его работой. Все говорил об особенностях наших людей, отмечал бодрость их голоса, ясность взгляда, уверенность в будущем. И все время трогал меня руками, как инопланетянина, то на коленки мне положит их, то на плечи, то просто за руки берет и держит. Заговорили о возможности его приезда в Москву и Ленинград. Я по наивности приглашаю его и обещаю, по крайней мере, в Ленинграде, все устроить как можно лучше при его приезде. Конечно, ему очень хочется приехать на родину. «Но ведь моих картин там не выставляют, – говорит он. – Как же я приеду? А если бы я приехал, вы бы выставили мои работы, вам было бы неловко не выставить. А я никого силой заставлять не хочу и вообще мне ничего не надо, только была бы возможность работать». Приезжайте хоть туристом, уговариваю я. Это была обезоруживающая бестактность и непонимание величины художника и вытекающих отсюда взаимоотношений. Но он видел при этом мою искренность и страстное желание, чтобы он приехал. «Нет, – сказал он, – ведь меня надо приглашать!» Я понял: на правительственном уровне. Был он на нашей выставке в Париже. Его поразили иконы, а разделами, начиная с XVIII века и кончая советским, – остался недоволен. Вещи там были все же не первоклассные. А сам Шагал, как и многие другие его современники, был представлен всего одной картиной «Над городом» 1918 года.
Подошла Валентина Григорьевна – супруга Шагала. Он все ее расхваливал, пока мы были вдвоем. Начался обед – семга, икра, мясо, салат, фрукты, водка, вино. И за обедом Шагал все трогал меня руками, как пришельца из другого мира и все восхищался советскими людьми, у которых есть оптимистический взгляд в будущее, есть перспектива.
После обеда пошли в мастерские смотреть картины. В его доме помимо жилых помещений и приемных имеется три мастерских: большая мастерская для живописи, где он пишет большие картины, поменьше, где он пишет картины меньших размеров и третья, тоже небольшая, в которой он печатает свои удивительные литографии.
Картины его хранятся на выдвижных стендах. Валентина Григорьевна выдвигала стенды, и на каждом из них сразу появлялось 3–4 работы. Живопись у него блестящая, изумительная по цвету, каждый кусочек холста обработан и буквально светится. Показывая картины, Шагал сам восхищается ими, их колоритом, и рукой нежно и любовно проводит по холсту, обращает мое внимание, как это сделано и везде – цвет! «За краской я езжу в Париж, там особый воздух – серебристый, перламутровый. Чтобы заниматься живописью, надо иметь глаза, надо видеть краску. Я пишу «à la naturelle» – как есть в природе». На столике стоит букет цветов, и он, показывая на него рукой, говорит: «Вот так! Это правда! Но я подозреваю, что в цветы добавили химии и они слишком ярки, поэтому я пишу их такими, какими они должны быть без химии».
Валентина Григорьевна внесла чудесную цветную литографию «Музыканты на зеленом фоне» (была на выставке в ГМИИ в 1987 году), и он подписал ее мне на память. Подарил каталог выставки и две большие почтовые марки с изображением его картины и витража, посвященного Д. Хаммаршельду (популярному в те годы генеральному секретарю ООН). Прощались уже после 15 часов, и тот же парень, который встречал меня в аэропорту, повез в галерею «Фондасьон Мегг». Это галерея специально спроектирована и построена, кажется, каким-то англичанином. Парень работает там шофером, а его жена библиотекарем. Конечно, после посещения Шагала, меня водили по галерее уже как почетного гостя, надарили штук пять книг о галерее и ее коллекциях и «заставили» написать отзыв в книге почетных гостей. В галерее много цветных литографий Шагала, работы Леже, скульптуры Джакометти, произведения других художников.
После этого поехали в Биот, центр стеклоделия. Там небольшая фабрика, где делают всевозможную бытовую посуду, но художественную, разных цветов и с пузырьками воздуха внутри стекла. И, наконец, Валорис – центр керамической промышленности. Здесь когда-то работали обыкновенные гончары и делали обыкновенную посуду. Потом приехал Пикассо и начал делать свои знаменитые тарелки и вазы и расписывать их. Теперь на каждом углу магазинчики и большие магазины, в которых масса всевозможных керамических изделий – это феерия форм и цвета. Есть магазины, в которых продаются «репродукции» – отливка и раскраска по оригиналам Пикассо. Возвращался я уже поздно вечером. Вечерний Париж необыкновенно красив, с самолета весь город в разноцветных огнях невыразимо чудесен. Так за один день состоялось мое знакомство с Шагалом и незабываемое путешествие на юг Франции.
По возвращении побывал в МИД Франции у мадам Моник Лоншон. Поблагодарил ее за заботу. Это по ее распоряжению была организована моя поездка к Шагалу, по ее звонку (при мне) в кабинет Мальро я был принят его заместителем господином Жожаром. Она же позвонила в Лувр, и мне были показаны лаборатории, реставрационные мастерские и запасники. Она же позвонила Елисееву и выразила ему неудовольствие за то, что он не организовал для меня ни одной «официальной встречи».
Конечно, я доложил в нашем посольстве о поездке к Шагалу, конечно, настаивал на его приглашении в Советский Союз, в Ленинград и Москву. Это казалось так естественно и так просто достижимо, что и слов на это тратить много не надо. Обсудили с советником по культуре А. Н. Казанским форму приглашения Шагала. Через Надю Леже Шагал обещал привезти четыре своих картины! Конечно, я размечтался, что они уже в Русском музее вместе с серией великолепных литографий. А как же иначе!
Но тут же в посольстве на другой день встретились с Екатериной Алексеевной Фурцевой и Георгием Алексеевичем Тимошиным – они возвращались в Москву из Туниса через Париж. Уже на аэродроме Надя Леже при Фурцевой уговаривала меня пригласить Шагала в Ленинград. Фурцева, видимо испугавшаяся, что я действительно пошлю Шагалу официальное приглашение приехать в Ленинград, начала поспешно убеждать Надю Леже, что от меня ничего не зависит, что это надо согласовать на высоком уровне в ЦК и что даже Ленинградский обком КПСС не может решить этот вопрос самостоятельно. Так, казавшееся таким естественным, простым и быстро достижимым приглашение на родину всемирно известного художника оказалось не таким простым. Повеяло холодком.
Странное ощущение я испытывал каждый раз, когда бывал во Франции, Италии, в других странах. Несмотря на инструкции, беседы и предупреждения о возможных провокациях или иных неприятностях, я всегда чувствовал себя совершенно раскованным и независимым в своем поведении. В командировках я занимался делом, дело же требовало здравого смысла, естественности и никаких других ограничений. Но стоило только пересечь границу, или в Париже занять свое место в самолете Аэрофлота, в родном, нашем, заполненном соотечественниками, как сразу появлялось совершенно иное ощущение. Никто ничего вроде бы не говорил – ни в самолете, ни на таможне, а ощущение какой-то скованности, дисциплины поведения появлялось сразу же. И в отчете об этой поездке (это ведь командировка!) на одиннадцати страницах убористого машинописного текста чего только нет: и художники, и коллекции, и произведения, а вот упоминания о Шагале нет! Что, я боялся этого упоминания? Да нет же! Просто оказался в другом измерении. И сотрудникам Русского музея не рассказывал, что был у Шагала, во всяком случае с трибуны не рассказывал. Однако помнил всегда.
По возвращении в Ленинград, это произошло в середине февраля 1968 года, я сразу же послал Марку Захаровичу альбом акварелей и рисунков Русского музея. «Пусть он (альбом) постоянно напоминает Вам о Русском музее и зовет Вас в гости к нам», – писал я ему в письме. А 26 марта пришел от Шагала ответ на личном бланке:
«La colline» St.Paul de vence, 17/111-1968.
Дорогой Василий Алексеевич!
Я помню так хорошо Ваш сердечный визит у меня, и теперь я спешу Вас благодарить за альбом акварелей и рисунков музея. Мне очень интересно видеть там людей и пейзажи моей родины. Не забывайте меня, и как знать, м.б. когда-нибудь я увижу и Невский проспект, на котором мальчиком я гулял и мечтал недалеко от школы общ. просв. (поощрения – В.П.) иск., и увижу Ваши залы.
Привет сердечный от меня и моей жены, преданный Марк Шагал».
В ноябре 1968 года я снова был в Париже в новой командировке по приобретению архивов А. Н. Бенуа, но командировка была столь краткосрочна, а валюты было так мало, что мечтать снова попасть в St. Paul к Марку Захаровичу Шагалу не приходилось. Но все же для него я привез в подарок прялку, которую оставил в Париже у его знакомого. Уже из Ленинграда 25 декабря 1968 года я писал Марку Захаровичу:
«Как и обещал, привез для вас русскую расписную прялку. Она оставлена мною у Льва Адольфовича Гринберга, который любезно согласился подержать ее у себя, пока Вы не заберете. Хотя временное пребывание прялки у него доставляет ему удовольствие, насколько я заметил – она хороша… Ваш В. Пушкарев. Привет Валентине Григорьевне».
15 марта 1969 года я получил от Марка Захаровича письмо:
«La colline» St.Paul de Vence 1 mars 1969. Любезный Пушкарев, Вы мне простите, что так просто обращаюсь к Вам (к тому же я не силен на имя-отчество), но я помню Ваш визит в St. Раul. Нам было очень приятно видеть и слышать привет от родины. Не знаю, как выразить Вам благодарность за прялку – подарок, который мне передали, я надеюсь как-нибудь мы будем иметь еще возможность с Вами встретиться и в ожидании этого удовольствия остаюсь преданный, с приветом от меня и моей жены, Марк Шагал».
На обратной стороне письма:
«P.S. Спасибо Вам за Ваше поздравление к Новому году. Я чувствую Ваши симпатии. Как бы я мечтал блуждать по залам Вашего музея, где я мальчиком «блуждал» и всматривался в картины».
В конце октября-начале ноября 1969 года я вновь был в Париже. 2 ноября, созвонившись накануне от Гринберга, я пошел пешком от гостиницы Vaneau (номер в которой стоит всего 25 с половиной франков) к Марку Захаровичу Шагалу. Его парижская квартира находилась в самой старой части города – Citè, в доме на втором этаже. Дверь открыл сам Марк Захарович. Встретил обрадованно, расспрашивал, как идет художественная жизнь в Союзе. Но больше всего беспокоился о предстоящей персональной большой своей выставке, которая должна состояться в Grand Palais, и все просил, чтобы из Третьяковской галереи выдали панно-декорации, которые он выполнил в свое время для Еврейского театра. Я обещал поговорить в галерее и Министерстве. Но у нас это было все равно, что «глас вопиющего…». Что касается Русского музея, то мы дали все, что просили на эту выставку. По словам Шагала, французы жмутся, денег нет, и не хотят, чтобы его выставка была лучше, чем предстоящая выставка Матисса. Французы, оказывается, страшные националисты! Сфотографировал его и в квартире, и на улице на слайды. Марк Захарович подарил моим двум дочкам по монографии с рисунками на титульных листах, как любил это он делать, и по одной кисточке. Вскоре пришел брат Валентины Григорьевны, и мы поехали завтракать, хотя было уже около часу дня. Завтракали в каком-то ресторанчике: устрицы, к которым я начал уже привыкать, телятина, салаты, мороженое.
Вернулись домой к Марку Захаровичу и вскоре пришел директор музея Modern Arts – устроитель будущей выставки в Grand Palais. Он рассказывал, как ездил в Москву выпрашивать картины Шагала для выставки, как встречался с Е. А. Фурцевой и В. И. Поповым, что они были очень любезны, потом обсуждали с Шагалом планы экспозиции будущей выставки. Озабоченным он был в это время. Таким получался и на фотографиях, особенно на тех, которые я снимал незаметно для него. На других, хотя и улыбается, но глаза все же выдают озабоченность. Еще бы, готовится первая большая ретроспектива всего творчества мастера и в самом престижном зале Парижа – есть от чего волноваться! Фотографии мои получились не такие уж и качественные, любительские и к тому же снятые в квартире без специального освещения. Но все же я послал их Марку Захаровичу в St. Раul и вскоре получил письмо от него и шесть подписанных им фотографий.
«St. Paul, 1970, 6/III.
Дорогой Пушкарев!
Я был так рад Вас видеть у нас. Спасибо Вам за присланные фото – я Вам посылаю некоторые с моей подписью. Я также послал Вам каталог выставки в Grand Palais, которая закрывается в воскресенье. Спасибо, что послали с родины некоторые картины. Часть выставки идет теперь в музей Kopengagen и после в Royal Akademie London’a (так в оригинале – В.П.). Будем рады, как знать, Вас видеть еще раз у нас. Моя жена и я кланяемся Вам сердечно. Преданный Марк Шагал».
Далее на обороте письма:
«P.S. Мне кажется, как я Вам как-то сказал, что среди тысяч рисунков в Вашем музее где-то м.б. лежат мои рисунки для детской сказки «Черное и белое», кажется там петушок, козлик и пр.»
Фотографии-то я получил от Шагала с трогательными надписями, а вот каталог… Каталог был «арестован» и отправлен в спецхран Публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.
Из библиотеки мне, конечно, позвонили и сказали, что пришел каталог выставки Шагала, выдать они мне его не могут, но я могу прийти посмотреть на него. Но у меня такой каталог уже был, хотя я не помню, каким образом он у меня оказался. Или я его сам привез из Парижа в ноябре 1969 года или кто-то привез его для меня несколько позже. «Давайте разменяемся, – предложил я сотрудникам библиотеки. – Я вам отдам свой, а вы мне посланный Шагалом с его автографом и рисунком…». Не тут-то было – нельзя! Дело в том, что цензура на присылаемых книгах ставила штампиком треугольники: открытый треугольник (без одной стороны) – можно отдавать адресату. Закрытый треугольник стоит – книга идет в спецхран. На присланном каталоге выставки Шагала стоял закрытый треугольник. Долго мы думали, как быть, и наконец милую библиотекаршу осенила счастливая мысль. Дело в том, что каталог был издан французами с авантитулом, на чистом листе которого напечатана только короткая фраза небольшими буквами: Hommage Marc Chagall («В честь Марка Шагала»). Именно на этом листе и был рисунок Марка Захаровича с дарственной надписью. На титульном же листе, где напечатано полное наименование выставки со всеми выходными данными, и стоял штампик – закрытый треугольник. Решено было аккуратно вырезать авантитул с рисунком и дарственной надписью и передать его мне. Целостность книги при этом не нарушалась: титул сохранен, треугольный штампик на месте.
Таким образом в библиотеке оказался каталог с одним титульным листом, без авантитула, но зато с закрытым треугольником.
А я получил аккуратно вырезанный авантитул с рисунком – художник перед холстом, на котором написано: «Для В. А. Пушкарева на добрую память – с сердечным приветом. Марк Шагал St. Paul, 1970».
Таким же способом были «арестованы» и оказались в спецхране Публичной библиотеки два тома русской геральдики, роскошно изданные и присланные мне, кажется, Сионским. Я с ним в Париже так и не встретился. Но когда я приезжал туда, он каждый раз что-либо из «запрещенной» у нас литературы приносил мне в гостиницу в мое отсутствие: записки князя Щербатова, два тома дневников Ю. П. Анненкова, две книжечки воспоминаний А. Н. Бенуа и др.
Как-то раз, я точно не могу вспомнить, в каком году это было, я получил официальное письмо из Министерства культуры СССР с просьбой высказать свое мнение: следует ли выдать произведения Шагала в Японию на его выставку. За многолетнюю практику организации зарубежных выставок это было первое и последнее такое обращение Министерства. Обычно оно решало само и давало распоряжение, что именно выдать, куда и на какой срок. А тут вдруг потребовалась «идеологическая» поддержка. Конечно, я не стал отвечать на это письмо. Но когда я приехал в Москву и зашел в Министерство, меня упрекнули: что же это вы, директор Третьяковской галереи П. И. Лебедев ответил на наше письмо, а вы не хотите? «Покажите мне, пожалуйста, что ответил Поликарп Иванович!» Показали, я прочел: Третьяковская галерея категорически возражает против пропаганды ущербного, формалистического искусства Шагала. И целая страница таких же сентенций. Я понял, что нужно Министерству, и тут же от руки, но на бланке Русского музея (они всегда у меня были в запасе) повторил почти слово в слово всю галиматью, которую высказала Третьяковская галерея. Пришло время, выставку делать нужно. Министерство заставило руководство Третьяковской галереи выдать картины Шагала в Японию, а я не дал. Когда мне пригрозили, я посоветовал внимательно прочитать «мое» заключение по этому поводу, а если этого окажется недостаточно, то я позвоню в ЦК, чтобы там помогли Министерству разобраться, стоит ли настаивать на своем решении. Так и закончилась ничем эта неуместная министерская «шутка».
Но вот наступил 1973 год и чудо свершилось. В Москву приехал Марк Шагал, будет и в Ленинграде. Пригласило его Министерство культуры. Я далек от мысли утверждать, что мои усилия в этом направлении имели хоть какое-нибудь значение. Напротив, я уверен, что за всех нас работало время. Недаром еще святой Августин говорил: «Время не проходит бесследно, чудны дела его, творимые в душе человека.» Только времени по силам переменить наши взгляды, убеждения, определить настоящие общечеловеческие ценности. Я был в Москве, в Третьяковской галерее, когда приехал туда Марк Захарович, но он был окружен таким плотным кольцом «высокопоставленных» лиц, что я не осмелился даже подойти к нему и поздороваться. Теперь «было можно», и каждый старался пробраться вперед поближе к мастеру. Да что я, академика Виктора Никитича Лазарева не пропускали в залы галереи, и мне пришлось провести его туда, показав свое удостоверение. В зале, кажется серовском, если мне память не изменяет, Шагалу показали его ранние декорации, написанные для Еврейского театра. Я поспешил вернуться в Ленинград.
12 июня 1973 года Марк Захарович и его жена Валентина Григорьевна прибыли в Ленинград. Встречали их сотрудники Главного управления культуры ибо только они имели материальные возможности заказывать гостиницу, обслуживать автотранспортом. Во всяком случае меня по этому поводу никто не беспокоил. Остановились они в гостинице «Европейская», недалеко от Русского музея. Сначала они поехали в Академию художеств. Как мне потом рассказывали, пришел Шагал в приемную и в директорскую, его никто не узнал, и он никого не узнал. Но старые картины как висели еще при нем, так висят и теперь на тех же местах. Это его обрадовало и он сказал: «Висят!». Потоптались немного и поехали на улицу Герцена в бывшее Общество поощрения художеств. Теперь там было Ленинградское отделение Союза художников РСФСР. Там его тоже никто не узнал. Ведь прошло уже более 50 лет, как он покинул Петроград! Часов в 12–13 прибывают Марк Захарович и Валентина Григорьевна в Русский музей. У меня наготове два фотографа, и весь путь по всем залам музея, а это более двух километров по прямой, шествие Шагала фотографировалось. Останавливался он почти в каждом зале. Его поразили иконы – четыре зала превосходных образцов древнерусского искусства. Долго и восхищенно рассматривал белоколонный зал, потом залы Левицкого, Боровиковского. Все восхищался тем, как все написано, сделано! Особенно долго задержались перед картинами Брюллова. Здесь посидели, отдохнули, а Марк Захарович все в возбуждении и восторге указывал протянутой рукой на ту или иную картину. Восхищался Шишкиным, Репиным (четыре больших зала), Суриковым, Серовым и меньше останавливался на произведениях ближе стоящих к нему по времени художников. В постоянной экспозиции уже несколько лет были выставлены его две-три картины, так что ничего специально к его приезду я не делал. После просмотра экспозиции пошли в так называемый «закрытый запасник», где среди других работ висело его лучшее полотно «Прогулка» 1917 года. Перед этой вещью он сам умилился, даже любовно и нежно погладил по холсту рукой. «Все что у меня есть, я вам отдам ба эту картину». – «Нет, Марк Захарович, это лучшая ваша вещь и ей место только в Русском музее», – парировал я. Долго он ею любовался. Еще бы, она пробуждала в нем лучшие воспоминания. После осмотра музея и запасников пошли ко мне в кабинет отдохнуть и выпить чаю. А тут уже была расставлена «ловушка» – чистый лист ватмана на столе и коробка пастели. Марк Захарович пристально посмотрел на меня и ни слова не говоря начал рисовать «Козочку» потом надписал: Léningrade; внизу слева – 12/6 1973 Pymkarevu, Marc Chagall. Потом посмотрел, и к первой букве моей фамилии, которая неизвестно на каком языке была написана, к латинскому Р, прибавил палочку, сделав его русским П.
Конечно же, я ему рассказал, что каталог его выставки в Grand palais, который он послал мне, был «арестован» и находится в спецхране Публичной библиотеки. Тогда он на каталоге, который был у меня, на листе «Hommage Marc Chagall» сделал рисунок – художник перед холстом, на котором много разноцветных точек, и сделал надпись «Для Пушкарева на память о визите в его музее в Ленинграде с сердечным приветом. Маrс Chagall, 1973. 12/6»
Теперь у меня каталог с двумя авантитулами, двумя рисунками на них и двумя дарственными надписями: одна 1970 года, другая – 1973 года.
Под конец вспомнил о своих ранних рисунках 1914–1916 годов, хранящихся в Русском музее и попросил прислать ему фотографии с них. Конечно, я с удовольствием выполнил его просьбу и отправил фотографии, сделанные в натуральную величину со всех рисунков. В самом начале апреля 1974 года я писал: «Дорогой Марк Захарович! Наконец я выполнил Вашу просьбу и посылаю фотографии со всех рисунков, которые хранятся в Русском музее. В конце апреля вышлю фотографии, снятые во время Вашего посещения Ленинграда и Русского музея…»
В начале мая я получил письмо:
«La Colline» St. Paul de Vence, 24.4.1974.
Дорогой Пушкарев!
Я был рад получить от Вас эти фото с моих старых рисунков, хранящихся в Русском музее. Музей кажется единственный, который имеет столько моих старых рисунков. Спасибо Вам большое. Мы, конечно, будем рады видеть Вас у нас, когда Вы будете во Франции. Всего хорошего Вам. Моя жена кланяется. Марк Шагал»
И 6 сентября 1974 года я получил последнее письмо от Марка Захаровича: «St Paul», 18.8.1974.
Дорогой Пушкарев!
Я был тронут вашим письмом и присылкой раньше фото моих старых рисунков (кажется редкие для эпохи) и теперь фото нашего визита в Вашем (нашем) Русском музее, где когда-то я так часто блуждал, смотрел, изучал – спасибо Вам. Я чувствую Ваш интерес ко мне, и я был счастлив моим визитом на родине. Шлю вам сердечные приветы, и также моя жена, и благодарность. Марк Шагал».
Времена менялись, надо мною нависали неприятности, поскольку и так удивительно долго терпели партийные и министерские боссы мою самостоятельность, независимость и мой строптивый характер.
Было уже не до искусства, тем более не до Шагала – эмигранта и формалиста по представлениям тогдашних властей предержащих. Переписка наша прервалась, я переехал в Москву, здесь стало еще хуже. Близость к начальству, в том числе и Союза художников СССР, ничего хорошего не сулила. Подонки из Московского горкома партии буквально измывались надо мною. В 1985 году, по настоянию Таира Салахова, теперь уже отягченного всевозможными титулами и званиями, меня выгнали из Центрального дома художника, на должность директора которого я был приглашен из Ленинграда, и где я работал со дня его основания. В этом же году умер Марк Захарович Шагал.
Его пастель «Козочка» побывала на выставке в Музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, организованной к 100-летию со дня рождения мастера. А потом я ее подарил вновь создаваемому музею при Российском фонде культуры, Музею современного искусства. Фотопленки, на которых запечатлено пребывание Шагала в Русском музее, находятся в фототеке музея, и всегда можно получить с них фотоотпечатки. Фотографии же, которые хранились у меня… Лучшие из них уже «зачитали» мои близкие знакомые, оставшиеся же, как и письма, видимо, я скоро передам в Витебск в новый музей Шагала.
Январь 1993
«Мои командировки в Париж» – воспоминания Василия Алексеевича Пушкарёва, более четверти века возглавлявшего Государственный Русский музей в 1950 – 1970-е годы. Именно тога его усилиями было возвращено на родину более двадцати замечательных произведений живописи и около полутора тысяч листов графики выдающихся мастеров русского изобразительного искусства. Вспоминая об этом, а также о своих встречах с такими мастерами, как З. Серебрякова, Ю. Анненков, М. Шагал, В. А. Пушкарев начал публиковать в № 34 нашего журнала за 1995 год. Сегодня мы печатаем их продолжение.
Сейчас я не могу припомнить, почему Русский музей решил поздравить Леонардо Михайловича Бенатова с новым 1969 годом. Обыкновенно музей поздравлял с новым годом многих известных художников как в нашей стране, так и за границей. Но Бенатов был мало известен нам. Однако какая-то побудительная причина была. Возможно то, что из коллекции рисунков Ю. П. Анненкова, которую я ездил в Париж приобретать по поручению Министерства культуры СССР, Юрий Павлович поторопился продать Бенатову портрет Горького. А портрет был в общем списке рисунков, и Русский музей претендовал на него[212].
Кажется уже была и переписка музея с Бенатовым по поводу этого портрета. Во всяком случае, Русский музей поздравил Леонардо Михайловича и получил от него следующий ответ: «5. III-1969 Государственный Русский музей. Ленинград Д-11 Инженерная улица дом 4/2. Благодарю дирекцию музея за посланное мне поздравление к Новому 1969 году. Я очень был тронут этим вниманием. Прошу простить меня за столь запоздалый ответ, но я только теперь получил это заказное письмо от художника Анненкова. Владлен Николаевич Кривоносов[213] много месяцев тому назад звонил из посольства и предупредил, что мне было послано заказное письмо (по поводу портрета М. Горького). Я это заказное письмо не получил, и оно не было возвращено в посольство. Прошу дирекцию музея поверить в моё глубокое уважение. Леонардо Бенатов. 31 Rue Campagne Première, Paris 14. Paris tel. Dan 4850, Chevreuse-9521639.»
Я ответил на это письмо. 20 сентября 1969 года:
«Глубокоуважаемый Леонардо Михайлович! Я был в Париже несколько раз. И каждый раз стремился познакомиться с Вами, посмотреть Ваши работы и что имеется в Вашей коллекции. Но осуществить это желание мне не удалось. В этом, 1969 году, я буду в Париже, вероятно, после 15 октября, продолжительностью 7–10 дней. Мне бы очень хотелось повидаться с Вами.
Ваше письмо от 5 марта этого года я получил. По поводу портрета М. Горького: в это время, когда Вы подарили этот портрет Русскому музею, у нас в стране отмечались Горьковские дни и, естественно, портрет был очень нужен музею Горького в Москве. Поэтому он из Министерства поступил сразу в музей Горького. Я полагал, что работники музея Горького напишут Вам о получении портрета. Во всяком случае знаете, что и горьковеды и все, кому дорого искусство, благодарна и признательна Вам за столь щедрый подарок. Для музея Горького это имеет особую ценность.
Всего Вам доброго и надеюсь, что мы повидаемся».
Вскоре я получил письмо Бенатова от 2 октября 1969 года: «Глубокоуважаемый Василий Алексеевич! Благодарю за Ваше письмо от 20 сентября. Спешу ответить сейчас же. Надеюсь моё письмо ещё застанет Вас в России. Буду очень рад познакомиться с Вами и показать мои работы и работы других. Мне будет очень ценно услышать Ваше мнение. От музея Горького я получил давно письмо и ответил им тут же. В октябре я буду в Париже или в деревне, под Парижем. Надеюсь на скорую встречу. Желаю всего доброго. Бенатов.
Мой адрес: Chevreuse La Chapelle St. Lubin. tel. 9521639.
Париж: 31 Rue Campange Première, tel. Dan 4850».
По приезде в Париж, это было 24 октября 1969года, в нашем посольстве мне сказали, что художник Леонардо Михайлович Бенатов спрашивал, когда я приеду.
Когда в один из дней мы условились с А. М. Ланским встретиться у меня в гостинице, чтобы поехать осматривать парижский галерейки, в которых имелись произведения А. Г. Явленского, страстным поклонником живописи которого был Ланской, то войдя в мою «обитель», Андрей Михайлович ужаснулся, увидя какой убогий «апартамент», и не смог удержаться от восклицания: «Как, директор Русского музея в таком номере!?». Я отшутился, успокоил его, и мы поехали. В трёх – четырёх галерейках было по несколько вещей Явленского. В одной из них – сразу семь превосходных произведений разных периодов творчества мастера.
Но это было несколько позже, а тогда, устроившись в этой злосчастной гостинице, я вернулся в посольство. Сначала позвонил Анне Александровне Бенуа – Черкесовой, которая из-за болезни сына раньше двух часов принимать не может. Потом созвонился с уже давно и хорошо мне знакомым Львом Адольфовичем Гринбергом. Договорились о встрече вечером этого же дня. И наконец начал разыскивать Бенатова. Звонил по двум телефонам, но его не оказалось дома.
Вечером, как и договорились, я встретился со Львом Адольфовичем Гринбергом. Встреча было приятной и радостный. Всегда приветливый, доброжелательный, с удивительно мягким характером, на этот раз он был особенно взволнованным: я привёз ему в подарок русскую расписную северную прялку. Радости не было конца. Он рассматривал её, нежно поглаживая руками. Ещё бы! Это всё-таки живой кусочек души с его родины. А прялка было действительно хороша. Красиво расписана! По выходе из самолёта на таможне мне пришлось долго объяснять таможеннику-французу, что за нелепый «глаголь» я везу, весь запеленутый в бумагу и замотанный тесьмой. Как называется прялка по-французски, я не знал. Пришлось объяснять жестами и невразумительными словами.
На этот раз мы со Львом Адольфовичем решили пообедать в каком-то ресторанчики, испытать французскую кухню. На первое была «уха». Но что такое настоящая уха французы, видимо, не имели ни малейшего представления. Просто был суп, в котором плавали кусочки рыбы, мидии и ещё какая-то морская живность. На второе был омлет с ветчиной и овощами. Собственно ветчину представлял тонкий, почти прозрачный, но широкий ломтик. Но самая потрясающая – это бананы в роме. Ром горит, бананы в нём кипят, а начинаешь есть – ни банана, ни рому, но вкусно и эффектно!
На второй день пребывания до двух часов дня я рассматривал выставку Альберта Джакометти и молодёжную Биеннале. Выставка Джакометти расположилась в павильоне Оранжери. На ней была представлена было главным образом скульптура, немного живописи и рисунки. Я и раньше неоднократно видел скульптуру Джакометти, но не в таком количестве. А здесь было её столько… и так густо стояла она, как будто это была не выставка, а музейный запасник. Это, пожалуй, был самый разумный ход устроителей экспозиции, и оттого, что весь зал был плотно уставлен скульптурой, получился эффект необыкновенной силы. Какое-то потрясающее величие мастера проявилась в этом. Как будто звучал орган, происходило пение огромного хора. Уже не казалось необычным, что почти все скульптуры стоят фронтально, что они почти совсем плоские, с уплощенными головами и огромными ступнями ног. Удлинённые пропорции фигур не казались таковыми. Вообще все приняла как бы обычный вид, но вас постоянно сопровождал музыкальный ритм и какая-то удивительная стройность. Были здесь и живописные произведения, подчас очень тонко колористически сгармонированные, были и рисунки, особенно хороши карандашные.
Я не преминул заглянуть и в Нимфей Клода Моне. До чего же убого, пусто и никчемно выглядел этот Нимфей по сравнению с произведениями Джакометти.
Вторая половина дня – работа с архивами Бенуа, а вечером – у моих знакомых Л. Н. Делекторской и её двоюродной сестры Лели – великолепного фотографа. В общем, к Бенатову никак не попасть – все некогда! И третий день почти весь прошёл в хлопотах: половина дня ушло на осмотр молодёжный Биеннале, на которой были выставлены работы молодых художников со всех стран, в том числе и нашей.
Только 29 октября вечером я наконец попал к Бенатову. А до этого где только ни был: конечно, каждый день работал с архивом Бенуа, посетил художницу Марию Александровну Лагорио и её мужа архитектора Николая Ивановича Исцеленова, который очень много интересного рассказал о Н. П. Лихачёва, иконное собрание которого было приобретено для Русского музея, об архитекторе Белобородове и других видных деятелях культуры. Был у Александры Клавдиевны Ларионовой (Томилиной), встретился с Диной Верни. Она показывала свое собрание и свою галерею. Был в известном издательстве «Браун», выпускающим факсимильные репродукции картин, посетил Валентину и Ивана Маркаде – известных искусствоведов и критиков.
Наконец, посетил мастерскую А. М. Ланского. Он показал показывал превосходный абстрактные «иллюстрации» к «Запискам сумасшедшего» Гоголя с вкраплением в абстрактные формы текстов «Записок» и большой альбом, листов 200–250, совершенно уникальных абстрактных же «иллюстрации» к Библии, тоже с вкраплением текстов. Все это в цвете и превосходно напечатано автолитографиями. Меня особенно заинтересовали «иллюстрации» к Библии. Но такой альбом не привезёшь в безбожную страну. А жаль, тем более что в самих автолитографиях ничего религиозного не было. Были просто красивые, роскошные композиции на больших листах. Работали формы, работал свет, создавая величественный эмоциональный восторг. Ланской кроме живописи занимался литографией, офортом и создавал небольшие, но удивительные по красоте форм и цвета гобелены. Я их видел даже убил у бельгийских коллекционеров (мадам Крепс). К этому времени он прославился как художник и уже освободился от маршанов, о чем говорил с гордостью…
А ещё страшная неразбериха и безответственность посольских работников и служб по переупаковке архива Бенуа отнимали массу времени и энергии. Наконец 29-е. Конечно, о Бенатове я уже был наслышан. Он ведь старался встретиться и поговорить с каждым художником, с каждым лицом, причастным к искусству, которые приезжали из Советского Союза в Париж. Его интересовало, что делается у нас в Союзе художников, как живут наши мастера, всегда радоваться их успехам, оценивал их работа, если приходилось видеть их на выставках. Кроме того, он постоянно в течение многих лет переписывался со своим другом – художником Григорием Александровичем Сретенским (1899–1972), с которым он учился во ВХУТЕМАСе, и был в курсе нашей художественной жизни.
Жил Бенатов в том же доме, в котором жили З. Е. Серебрякова и Ю. П. Анненков – это 31 Rue Campange Première. Но занимал он в этом доме два этажа, и с площадки каждого этажа вход был на две стороны. Мы вошли в левую сторону на одном этаже, где находились его обширная мастерская и обширная же коллекция произведений классического искусства. Здесь были работы барбизонцев, этюды Делакруа, Жерико, Милле, импрессионистов (Ренуар, Моне, Дега), Сезанна и др. Много интересной, превосходной по своим художественным достоинством скульптуры, в том числе античной, средневековой, китайской, индийской, и разнообразной по материалу: каменной, деревянной, бронзовой, керамической (античные вазы). Над всем этим господствовало мебель готическая, ренессансная, периода Людовиков от XIV до XVI. Кризис времени и цель визита не позволили мне рассмотреть рассматривать это чудо подробно, и я попросил показать собственные работы гостеприимного хозяина, среди которых были очень неплохие вещи. Просматривая его вещи, я все время поглядывал на портрет Петра I. Уж очень он мне приглянулся. Однако все по порядку.
Сначала надо отдать должное творчеству самого хозяина. Лучшие живописные холсты Леонардо Михайловича я откладывал в сторонку. Потом поставил рядом все отобранные и из них выбрал три работы: пейзаж, жанр и натюрморт. Он все время следил за моими действиями: смотрит, разговоров почти нет, а в конце даже сложилось какое-то напряженное внимание… И тут разрядка: вот эти три работы я куплю у Вас для Русского музея. Радостная улыбка, разговор, где и когда он писал эти свои пейзаж, жанр (вернее полупортрет, писанный в Испании) и как рождался натюрморт «Яблоки». Будучи приверженцем классического искусства, Бенатов тем не менее не только сохранил в своем творчестве во Франции принципы живописи «Бубнового валета», но и обогатил их изысканной колористической тонкостью импрессионистов и особенно Сезанна, картинами которого он постоянно восхищался и любовался. «У меня над кроватью висит его натюрморт «Яблоки и бисквит». Вижу каждый день, смотрю, стараюсь понять… Я вижу, как он логичен, ясен классически, как прекрасна кладка краски, как благороден, сдержан, как простые изумительны все касания цвета и форм» (из письма Сретенскому). Сделка состоялась, хотя о цене мы не обмолвились ни одним словом. Деньги, советские рубли, Русский музей пришлёт в Москву его дочери, Галине Леонардовна. Рюмка коньяка придала нам бодрости повысила настроение.
Я попросил показать рисунки Малявина. Дело в том, что вторым браком Леонардо Михайлович был женат на дочери Малявина – Зое. У них родились близнецы – две дочери. После развода в 1932 году с Зоей Леонардо Михайлович покупал работы Малявина, которые приносили ему его дочери, и таким образом скопилось довольно большое количество произведений Малявина, которого он высоко ценил как художника. В письме в Третьяковскую галерею Бенатов сообщал, что имеет более 30 живописных работ Малявина, 150 рисунков «баб», 65 рисунков Стариков и 28 рисунков советских деятелей. На стене мастерской висела большая, но малоинтересная картина Малявина, конечно, в красных тонах, сюжета я не разобрал.
Мне было известно, что Малявин, уезжая из России, увёз собой рисунки, которые он делал в Кремле в 1921 году с В. И. Ленина. Известно было также что четыре рисунка из этой серии были куплены П. Пикассо в Ницце, которые он с восторгом показывал М. В. Алпатову в 1960 году. Я очень надеялся, что мне повезёт и вдруг я обнаружу рисунки Малявина, сделанный с живого Ленина. Ведь следующий 1970 год – столетняя годовщина со дня его рождения, которая будет широко отмечаться. К этой дате каждый старался что-то найти, опубликовать, принять участие во всеобщем торжестве. Мне повезло. Среди рисунков, в том числе среди портретов деятелей, которых я не знал, оказалось четыре рисунка Малявина с Ленина. Я обомлел! Забрал их сразу и договорился, что это будет дар Бенатова Русскому музею. При этом условии получился более красивый жест художника. Естественно, что это было опубликовано в газетах «Ленинградская правда» и «Московская правда» и других средствах информации, а также я сделал сообщение на научной конференции музея. Все публикации были посланы в Париж Леонардо Михайловичу. Тут же он подарил музею два своих наброска с М. Ф. Ларионова на смертном одре. Завязался разговор о Ларионове, которого он почитал за великого художника, и я ему рассказал, что договорился было с А. К. Ларионовой-Томилиной, что она передаст музею слепки рук и маску М. Ф. Ларионова, но потом заупрямилась и не дала. Бенатов изумился её выходке и сказал, что ходят разговоры, что она хочет перезахоронить Наталью Гончарова с тем, чтобы освободить место для своего гроба рядом с Ларионовым. Во всяком случае известно, что на надгробном камне, под которым находятся останки Гончаровой и Ларионова, была выбита и третья фамилия – Ларионовой-Томилиной, по настоянию последней.
Но мы отвлеклись. А нас ещё ждёт портрет Петра Великого, который висит здесь же в мастерской в старинный раме и в превосходной сохранности. Он очень напоминал известные портреты Петра I работы Каравакка. Конечно, его нужно заполучить в коллекцию Русского музея. Но это, если можно так сказать, был уже третий этап моего «наступления». О нём мы тоже без особого труда договорились, что портрет посольство перешлет в Ленинград, и Русский музей купит его на советские рубли, а деньги перешлет в Москву дочери Бенатова, что и было сделано. Несколько позже, а именно в 1973 году, когда Русский музей совместно с Третьяковской галерее готовил выставку «Портрет Петровского времени», мне стало известно, что галерея ещё раньше пыталась приобрести у Бенатова портрет Петра I, но по каким-то причинам покупка не состоялась. То ли не сошлись в цене, то ли вообще не было валюты. Во всяком случае Третьяковская галерея не смогла найти верный путь к сердцу владельца портрета и поплатилась за это. Когда приехала в Ленинград, в Русский музей сотрудник третьяковской галерее известный искусствовед Эсфирь Николаевна Ацаркина для согласования состава выставки каталога к ней, я не без чувства удовольствия показал ей фотографию бенатовского портреты Петра I и спросил, знает ли она этот портрет. Эсфирь Николаевна взвилась под потолок! «Как, откуда, – заикалась она, – да это же!!!» Восклицаниям и эмоциям не было конца. С напускным спокойствием я сказал: «Да, недавно я привёз этот портрет из Парижа от Бенатова. Он в запаснике находится. Пойдите, посмотрите!». Её как ветром сдуло с дивана в моем кабинете. Вернувшись снова в кабинет для обсуждения проблемы каталога выставки, Эсфирь Николаевна эмоционально и откровенно высказала всё, что она думает о работниках Министерства культуры и руководстве Третьяковской галереи.
Пусть не осуждают меня читатели за «вредность характера», но ведь мы негласно, но ревностно соревновались с Третьяковской галереей и было приятно дружеским жестом поставить галерею на место. Тем более что это галерея всегда считала, что именно она и есть «пуп земли», министерские чиновники культуры, конечно, постоянно проводили дискриминационную политику в отношении к Русскому музею, особенно в части передачи ему художественных произведений. Портрет Петра I оказался, действительно превосходным, работы Каравакка, – первым оригинальным портретом, с которого впоследствии делались многочисленные копии. Однако все же на выставке 1973 года и в Русском музее, и в Третьяковской галерее портрету не было уделено внимание, которое он заслуживал. Он был мало исследован, считался хорошим, но как-то наряду с другими портретами.
Но зато на следующий выставке портреты Петровского времени, в Третьяковской галерее, состоявшейся в 1992 году, именно этот портрет оказался в центре внимания и специалистов и любителей искусства. Рядом с ним на этой экспозиции были выставлены всевозможные исследовательские снимки в ультрафиолетовых лучах, инфракрасных, рентгеновские снимки, анализ техники письма, красок, реставрационных вмешательств, которых оказалось совсем немного, и всякие другие технические особенности. Подробно была рассказана история создания портрета и его бытования на протяжении почти трехсот лет. Это был «гвоздь выставки», и было приятно осознать, что я приложил некоторые усилия, чтобы портрет вернулся на родину и занял подобающий ему место.
Работая над этим очерком, я, естественно, обратился в архив Третьяковской галереи; в фонде № 4 под № 14445 имеется письмо Бенатова, датированное 13 декабря 1967 года на имя директора Лебедева П. И.:
«Глубокоуважаемый Поликарп Иванович! Благодарю за Вашу телеграмму по поводу портрета Петра Великого. Я ответил Вам, что, конечно, согласен и сообщил цену 3000 франков (новых). Купил же я её в Hôtel Drouot (это официальное помещение корпорации комисер-призеров, принесших присягу перед законом), где происходит продажа с аукциона, чаще всего после смерти, оставшимся оставшимися наследниками; вещи и мебель, ковры, картины, драгоценности и прочее. Один из моих холстов тоже попал на продажу. Осматривая другие залы, я увидел этот портрет П(етра) В(еликого) и решил немедленно купить, полагая что это будет очень важно для Исторического музея в Москве иметь портрет, писаный современником, так мало известный и редкий. Дома я увидел на обратной стороне картины наклейку с датой 1717 год, с именем художника Каравакка. Справившись в словаре, я узнал, что этот художник был вывезен П. В. из Франции в 1715 году и что работал при дворе в Петербурге. Лично я вещей Каравакка не видел, и, конечно, Вам лучше судить, имея в России образчики Каравакка.
Несколько лет тому назад звонили из Советского посольства, я встретился с чиновником, имени я не помню, дал ему сведения, и делать тем кончилось.
Сестра моя написала, что Вы пробовали мне звонить в Париж и Chevreuse? В Париже бываю редко – 326-48-50, а в Chevreuse тел. 952-16-39, о чем сожалею. К письму прилагаю фотокопию бордеро покупки портрета в Hôtel Drouot. Шлю мои все наилучшие пожелания Вам к праздникам и к Новому году.
Глубоко уважающий Вас Леонардо Бенатов».
В bordereau (выписка из счёта) или фактуре покупки, как ещё называет Бенатов присланный счёт, значится что купля состоялась 12.04.1961 года и что заплатил покупатель портрета 3025 франков, в том числе 1000 франков задатка. Хочет получить Бенатов за портрет 3000 франков, так что никакой торговли здесь нет. Из приведённого письма читатель и без того поймёт, что кроме благородного поступка и заботы о культурном наследие России у Леонардо Михайловича никаких меркантильных соображений не было. Письмо Бенатова написано на двух листах. На первом листе вверху резолюция директора галереи: «т. Ацаркиной Э. Н. и в Архив. П. Лебедев, 26-12-67. На этом же листе слева, но внизу в уголке: «С письмом ознакомилась. Э. Ацаркина. 02.01. 68 г.»
В 1970 году, когда портрет уже находился в Русском музее, Бенатов писал мне: «Года два тому назад мне звонили из Третьяковской галереи. Но меня в это время не было во Франции. Как я узнал после: в кассе ТГ (Третьяковской галереи – В.П.) имелась валюта. По приезде, я сообщил ТГ и послал им фактуру покупки в Hôtel Drouot. Возможно, что валюта была использована за это время на другую покупку».
Необходимо добавить, что Бенатов безусловно прислал в галерею вместе с письмом и фотографию портрета, хотя о ней нигде не упомянуто. Вероятно, такую же фотографию и я привёз от него из Парижа. Когда я показала её Эсфири Николаевне, она сразу вспомнила двухгодичной давности историю неудачной покупки галереей этого портрета и пришла в неописуемая волнение, а чем уже сказано выше. Приходит на ум герценовское: «а случай сей за неимением виновных придать воле Божьей. Дело же, почислив решённым, сдать в архив». Руководство Третьяковской галереи – поторопилась; нельзя сдавать в архив незавершённое дело.
Но вернёмся в Париж. Когда мы с Леонардо Михайловичем осматривали его работы и коллекцию произведений Малявина, в мастерскую постучал Анненков, но Бенатов его не принял и рассказал мне, как он покупал у Анненкова его рисунок – портрет Максима Горького со всевозможными неприятными перипетиями.
После осмотра коллекции пошли мы с Леонардо Михайловичем пешком по Монпарнаса в ресторан обедать: устрицы, салаты, жареная форель, мороженое и, конечно, вино. Также пешком проводил меня до гостиницы и договорились что воскресенье в 17 часов он заедет за мной в гостиницу, и мы поедем к нему в деревню смотреть его вещи там и коллекцию тоже. Воскресенье – это 2 ноября, и первую половину дня я провёл у Шагала, о чем уже рассказывал в очерке о нём[214]. Бенатов заехал за мной, как и обещал, я заблаговременно спустился вниз и поджидал его в вестибюле гостиницы; у него шикарная машина – «мерседес», идёт почти бесшумно, плавно, но уверенно набирает скорость. Причём все переключения скоростей делает сама, автоматически. Вёл машину его сын Рюрик – младший из трёх сыновей.
По дороге заехали в Версаль посмотреть парк. Версаль произвёл на меня ещё меньше впечатление, чем раньше, когда я увидела в первый раз 1965 году. Бенатов говорит, что «много шумят по поводу его значения, а на самом деле он хуже наших парков Петергофа, Павловска. Это Бенуа все кричал». Приехали в местечко Шеврез, где у Бенатова целое поместье, включая большой двухэтажный дом старой постройки 1770 года, который они называют «замком», часовню или капеллу святого Любена, а также значительный участок земли. Всё это огорожено прочной металлической оградой. Громким лаем нас встретили три большие чёрные собаки, посаженные на цепь. Мы их обошли «чёрным ходом». В доме ждала нас жена Бенатова Ливия Флууд – норвежская писательница, очень милая, обаятельная и красивая женщина и в прошлом чуть ли не мисс Европа, твёрдо верящая, что у них, как во всяком приличном замке, живёт привидение, которое, наряду со святым Любеном, обитающим в капелле, покровительствует семье; были в доме и старший сын Бернуль, который путешествовал в глубь Бразилии, где его дважды чуть не съели людоеды, и самая младшая дочь – Дукилис-Ливия. Из Бразилии сын привёз большую коллекцию предметов украшений и культа аборигенов. И здесь в «замке» у Бенатова коллекция превосходных произведение искусства. Античные скульптуры и вазы, средневековые скульптуры и каменные, и деревянные. Каменная голова Бодхисаттвы китайской работы эпохи Тан. Это подлинный шедевр. Есть произведения Делакруа, Сезанна, несколько работ Тулуз-Лотрека, опять барбизонцы… В комнатах старинная мебель, изделия их серебра, антикварная посуда. В общем везде вас окружает красота!
Если учесть, что наряду с усадьбой Бенатов владел ещё землёй и лесом, то надо признать, что он стал богатейшим человеком. Когда же он приехал во Францию, то первое время испытывал жесточайшую нужду, ему нередко приходилось спать на вентиляционных решетках парижского метро, по ночам разгружать машины в «Чреве Парижа» за скудную плату, питаться чем попало, вплоть до капустных листьев. Но однажды ему повезло!
На международном аукционе галереи Гальера, вход куда был свободным, продавался холст «Бычок», подписанный Курбе. В каталоге значилось, что это была подделка под Курбе или копия с его работы на том основании, что подпись Курбе стояла не на том месте, на котором он постоянно подписывался. Это объявил и ведущий акционист. И цена, следовательно, этого холста было невеликой. Никто не хотел покупать подделку, тогда Бенатов, находившийся среди зрителей, поднял руку и купил холст за объявленную цену. Прошло немного времени, и обнаружилось письмо Курбе, в котором художник писал, что свою подпись он поставил не на обычном месте по соображениям композиционном. Бенатов распознал подлинность Курбе, его заметили, а вскоре он стал ведущим экспертом галереи Гальера. Холст Курбе висит на самом почётном месте в коллекции Бенатова. С тех пор немало хороших вещей прошло через его руки и немало осталось его коллекции.
Но вот обед – это настоящая церемония!
Сначала выпили чаю, потом походили, посмотрели вещи, поговорили о делах, об искусстве и часов в восемь начался обед. Стол. На одной длинной его стороне стоит старинный просторный стол, обтянутый кожей, с самой высокой резной спинкой. Это – моё место. Слева от меня, у короткой стороны стола сидела жена Бенатова; справа за такой же короткой стороной сидел сам Бенатов. У обоих стулья тоже старинные, кожей обтянутые, но спинки у них ниже спинки моего стула. Против меня за длинной стороной стола на старинных стульях, обтянутых кожей, с ещё более низким спинками сидели два сына – Бернуль и Рюрик и дочь Дукилис-Ливии. Я расписал этот порядок заседание за столом, так как он поразил меня тогда своей строгой церемониальностью. Причём эта церемониальность, почётность была подчёркнута и в жестах, скупых словах, казалось, даже в самом дыхании.
На столе много красивых старинных приборов, в том числе – серебряных. Порядок подачи блюд начинался с меня. Прислуги не было видно, она там где-то за стенкой и только в окошко просовывала поднос с блюдом, которая брал один из сыновей и ставил на стол перед персоной. Сначала была сёмга с каким-то соусом. Потом подали петушка (не курочку, а именно петушка, настаивала жена Бенатова) сваренного в вине, с шампиньонами и горошком, спаржей и картофелем, потом водка, белое вино, красное вино, шампанское – все размеренно. После некоторого перерыва – в другой комнате за низким столиком – коньяк и кофе. В общем по распорядку и обстановке был самый настоящий «посольский прием». Я себя чувствовал скорее неловко, менее свободно, нежели возвышенно. В разговорах выяснилось, что Бенатов заботился о покупке земли на кладбище для могил Ларионова и Гончаровой.
…Казалось бы, все было предусмотрено и все было сделано. А именно – отобраны три живописных произведения самого Бенатова и портрет Петра I работы Каравакка, которые Леонардо Михайлович привёз в наше посольство в Париже, а посольство должно было все это отправить в Москву. Рисунки Малявина, исполненные в 1921 году в Кремле с Ленина, я забрал с собой и привёз их в Ленинград в чемодане. В Москве Министерство культуры должно было переслать указанные произведения в Ленинград в Русский музей. Казалось бы, все просто. Однако для осуществления этой процедуры понадобилось девять месяцев. Никто не торопился ни в Париже в посольстве, ни в Москве в Министерстве культуры. А художник нервничал, что сталось с его вещами, а я тоже нервничал и гадал, какие ещё фокусы выкинет Министерство культуры, куда оно отправит произведения: в Русский музей или в Третьяковской галерею. Ведь министерство считало себя полным хозяином и распорядителем художественных ценностей, особенно если они приходят из-за границы.
Я получил письмо от Л. А. Гринберга, датированное 10 февраля 1970 года. «Глубокоуважаемый Василий Алексеевич, позвонил мне Бенатов. Он узнал, что ящик с картинами, который был принят от меня посольством (в ящике было несколько картин, посылаемых по моей просьбе Гринбергом для Русского музея. – В. П.), 9-го декабря все ещё маринуется на rue de Drenelle[215]. Я вызвал Б. А. Петрухина[216]. Он подтвердил, что ящик не ушел и обещает «ускорить» отправку. Надо сказать, что руки опускаются от такого ведения дела».
Потом от него же письмо от 13 марта 1970 года:
«Дорогой Василий Алексеевич, вчера мне позвонил по телефону Петрухин и сообщил, что ящик – наконец! – уехал в Министерство культуры, Вы, вероятно, об этом оповещены, но на всякий случай и я Вам подтверждаю эту новость. Теперь, с таким же терпением, буду ждать дальнейших известий. Я позвонил Бенатову, чтобы держать его в курсе дел…»
Однако у Бенатова тоже истекает запас терпения и 28 апреля 1970 года он мне пишет:
«31 Rue Campange Première, Paris, 14.
Глубокоуважаемый и дорогой Василий Алексеевич! Прошло более шести месяцев. И я до сих пор не имею сведений о прибытии моих картин и портрета Петра Великого в Государственный Русский музей. Я знал, что вещи были отправлены в Москву!? Мне не хотелось бы, чтобы холсты эти пропали, особенно «Испанский мальчик» и «Натюрморт с яблоками», и портрет тоже. Буду очень рад получить от Вас новости, дошли ли? Получили ли вы их?
Сестра моя, случайно заметив в газете «Московская правда» статью «Находка на улица Кампань Премьер», догадалась что это касается моего дома, прислала вырезку. И больше ничего. Думаете ещё раз приехать в Париж?
Шлю Вам мои наилучшие пожелания. Всего доброго Вам. Преданный дружески Леонардо Бенатов».
Я попытался навести справки в Москве. В производственном комбинате меня заверили, что скоро пришлют вещи в Ленинград. Но, по совести говоря, я не особенно шумел поэтому поводу, боясь, что министерский чиновники оставит портрет Петра I в Москве для Третьяковской галереи. Так что в Париж, собственно говоря, мне ни о чем было писать.
Что касается рисунков Малявина, которые я привёз собой, то вырезки из «Ленинградской правды» и «Московской правды» были своевременно посланы Леонардо Михайловичу.
Однако напряжение нарастало, надо было что-то сообщить Бенатову, и 25 июня 1970 года я написал письмо:
«Дорогой Леонардо Михайлович!
Я давно уже получил Ваше письмо, но думал, что сами вещи вот-вот должны поступить в Русский музей. И хотелось ответить Вам на письмо, сообщив сразу и приятные новости. Но увы! Ваши работы уже более двух месяцев находится в Москве и ещё не дошли до нас в Ленинград. А мне стыдно затягивать ответ на Ваше письмо. Но картины скоро прибудут в музей, и я все сделаю в течение одной недели, не более, и сразу же сообщу Вам.
То, что Вам прислали вырезку из «Московской правды», – действительно касается подаренных Вами рисунков Малявина с В. И. Ленина. Были короткие сообщения и в других газетах. О Вашем подарке сообщила Центральное радио (Москва), передавали по телевидению в Кисловодске (я послал туда фотографии), сообщал ТАСС.
18 июня я сделал доклад об этом на научной конференции в русском музее. Конференция была посвящена 100-летию со дня рождения В. И. Ленина. Сейчас готовлю статью для журнала или «Литературной газеты». Возможно, удастся издать альбом зарисовок В. И. Ленина, исполненных Малявиным. Может быть, Вам что-то что-либо известно отех рисунках, которые продавались в Ницце в 1956 году. Где они, кто их купил, возможно ли достать фотографии или слайды, пригодные для издательства? Какие и сколько рисунков Малявина с В. И. Ленина находится у Пабло Пикассо? У него, кажется, есть и цветные. И нельзя ли достать хорошие фотографии или слайды (цветные) для печати в альбоме.
Набирается уже сейчас около 40 рисунков. Не попали ли какие-либо изображения Ленина за океан (Малявиным выполненные).
Если вы можете хоть какими-либо сведениями обогатить меня, очень прошу Вас напишите мне подробно, что Вам известно.
Кланяйтесь Вашей очаровательной супруге и Вашим ребятам. Всего Вам доброго. И скоро напишу Вам о картинах, надеюсь. Ваш…»
Но в этот день, то есть 25 июня, наконец, пришли вещи из Москвы и 2 июля экспертно-закупочная комиссия музея рассмотрела их на своем заседании. Теперь можно было бы вздохнуть свободно и сообщить Бенатову приятную новость о закупке его картин и о конце столь долго тянувшейся проволочки.
«Дорогой Леонардо Михайлович!
Я Вам написал письмо 25 июня, но в этот же день Русский музей получил Ваши картины из Москвы, и письмо я Вам не отправил в надежде, что закупочная комиссия скоро рассмотрит приобретение их. Так и получилось. 25 июня прибыли картины, 2 июля состоялось заседание экспертно-закупочной комиссии. Вот цены:
Портрет Петра I – 800 руб.
Мальчик водонос – 400 руб.
Натюрморт 300 – руб.
Парижский пейзаж – 200 руб.
Всего 1700 руб.
Счёта для оплаты (переводы денег) посланы Галине Леонардовне Бессиадорской по адресу: Москва, улица Горького, дом 5, кв. 8. (советский рубль в то время стоил пять франков тяжелых. – В.П.).
Как только возвратится к нам в музей счёт, подписанный Галиной Леонардовной, мы сразу перечислим ей деньги.
Я понимаю, что эта канитель тянулась долго, но думаю, что закончилось благополучно и Вы останетесь довольны. Во всяком случае, лично я как директор музея старался не задерживать рассмотрение всего дела, приобретения, оформления. Я очень виноват перед Вами, что сразу не ответил, но все надеялся, что картины скоро придут и я отвечу сразу после оформления.
Леонардо Михайлович, я посылаю Вам и письмо от 25 июня одновременно с этим и очень прошу по возможности узнать и написать мне о рисунках Малявина с В. И. Ленина. Когда перепечатают мой доклад, я смогу переслать его Вам, если Вас это интересует, или лучше статьи, когда они появятся. Всего самого хорошего Вашему семейству и особенно Вам. Ваш В. Пушкарёв 20 июля 1970 года».
На эти письма я получил два ответа.
В письме, датированном 2 июля 1970 года, Бенатов писал:
«Дорогой Василий Алексеевич! Спасибо большое за письмо от 20 июля. Рад, что картины прибыли в музей и всё так кончилось хорошо. Сожалею, что вовремя не сообщил Вам о перемене адреса моей дочери. С начала года она переехала на новую квартиру и живёт сейчас на улице Неждановой 2/14 кв. 48. По фамилии она Бесядовская, не Бессиодорская, как Вы пишете в письме. Надеюсь, что ей переслали по новому адресу Ваше письмо, иначе оно должно вернуться в Русский музей. Пишу дочери о Вашем письме со счётом для оплаты (перевод денег).[264]
По поводу рисунков Ф. А. Малявина, исполненных в Кремле в 20-е годы с В. И. Ленина, я особенно Вам не сумею дать много сведений. Купил я их в [19]43 году у моей бывшей жены З. Малявиной. Приносили эти рисунки и все другие, что Вы видели у меня в Париже, моей дочери, близнецы, от матери. Я очень сожалею, что она, бывшая жена, продала много ещё в Ницце после смерти отца. Часть уже в музеях России. Четыре рисунка-наброска были проданы с аукциона на юге Франции, и купил их Пикассо. Алпатов, историк искусства, видел их у художника. Был продан прекрасный рисунок в Париже с аукциона десяток лет тому назад. Выполнен и подкрашен синим жирным карандашом. Где теперь, не знаю. В. И. Ленина определённо нарисовал натура.
Рисунок «Ленин за письменным столом» я купил у торговки картин в Париже. К сожалению, рисунок этот пострадал. Был наклеен на картон и сильно пожелтел. Будьте добры, Василий Алексеевич, прислать Ваши статьи, как только выйдут в печать, буду очень рад прочитать. Всех благ и всего хорошего Вам желаю, надеюсь увидеть Вас скоро в Париже. Ваш Бенатов».
Наша переписка продолжалась ещё некоторое время, я получил ещё три – четыре письма, два – три поздравления с Новым годом. Однако интерес к друг другу затихал, пока я не получил последнего сообщения из Париже от семьи Леонардо Михайловича о его смерти 28 марта 1972 года[217].
Хотелось бы остановиться ещё на одной особенности жизни и характера Леонардо Михайловича.
Он был известен и почитаем среди художников, его современников. Крестьяне деревни, где он жил, его уважали за добрый характер и отзывчивость. Он помогал им в трудные годы, особенно в годы войны, и они платили ему уважением и любовью. Казалось, что он не только не только сдружился, слился с новой средой, но буквально врос в новую культуру, в чужую землю. Никто из его детей во Франции не знал ни одного слова по-русски. И тем не менее он постоянно тосковал по родине, по России. На протяжении не одного десятка лет он регулярно переписывался со своим другом и соучеником по ВХУТЕМАСу Сретенским, получая от последнего подробную информацию о художественной жизни Москвы, да и всей страны. Письма самого Бенатова к Сретенскому тоже рассказывали о художественной жизни Парижа, выставках, аукционах и т. д. Помимо писем шел между ними постоянный обмен выставочными каталогами.
Он жадно уловил случай, чтобы познакомиться и поговорить с каждым художником, приезжающим их Советского Союза, и страшно огорчался, когда ему это не удавалось.
В апреле 1961 года в Париже были Д. А. Шмаринов и С. В. Герасимов – наши знаменитые художники. Они приехали в Париж 15 апреля в субботу. «В понедельник утром я пошёл в отель, где они остановились. Вышел Д. А. Шмаринов, а потом подошел и С. В. Герасимов», – рассказывал мне Бенатов. Перекинулись несколькими словами, приезжие торопились, но обещали по возвращении из Ниццы встретиться и побывать в мастерской Бенатова. Он страстно желал показать им свои работы, буквально по пятам преследовал их, а они все ускользали. Однажды он встретил их у лифта дома, где его мастерская и где он живёт. Мелькнула надежда, но тут же он догадался, что наши художника шли ни к нему, а к Серебряковой, квартира который находилась этажом выше. «Тут же я им предложил после спуститься ко мне, но, как оказалось, со слов Герасимова, у них не хватало времени». Снова перекинулись несколькими словами и снова обещали встретиться. Но потом в телефонном разговоре Дементий Алексеевич сказал, что у них все расписано, и утра, и вечера, и встретиться они не смогут. Бенатов подробно и с горечью описывает все эти перипетии в письме к Сретенскому и заключает: «Но я думаю, за две недели пребывания у них мог бы найтись час времени для меня».
Тем не менее, в этом же письме он с осторожностью отзывается об иллюстрациях Шмаринова к «Преступлению и наказанию» Достоевского и о пейзажах Герасимова особенно о картине «Оттепель», в которой «столько правды, поэзии трогательной любви, что невольно нас очаровывало. Может быть, этот пейзаж был лучший вещью на выставке».
Бенатов мечтал о выставке своих работ в России, и В. А. Серов, будучи президентом Академии художеств, обещал ему это. Бенатов брал на себя все расходы по упаковке произведений, их транспортировке в оба конца, а также оплачивал страховку. Но, как известно, от обещания до его осуществления – дистанция огромного размера. В нескольких письмах к Сретенскому Леонардо Михайлович возвращается к этому вопросу, прося своего друга напомнить Серову о его обещание. «Единственное, о чем я думаю, это сделать выставку в Москве; в России любит художников, уважают. А здесь только одна спекуляция и никому нет фактически дела до искусства» (из письма к дочери). Тщетно, выставка не состоялась. Правда, из трёх произведений, подаренных Бенатовым Третьяковской галерее в 1960 году, две работы были показаны на выставке новых поступлений в 1962 году. Но даже и об этом, – что его картины были на выставке в Третьяковской галерее, – он с гордостью и восторгом пишет в краткой биографии.
Ностальгия не покидала Бенатова, и чем старше он становился, тем сильнее она его терзала. В одном из писем к Сретенскому он пишет: «Недавно у меня был В. А. Пушкарёв – директор Русского музея в Ленинграде, купил три холста и два рисунка, один из них – Ларионов мёртвый – рисунок жуткий. В. А. Пушкарёв хочет пригласить меня в Ленинград, пожить у него. Но я давно бы приехал, но без сопровождения не могу…».
Не приглашал я его – скудость моего существования не позволяла мне это сделать: в двух маленьких комнатах ютились пять человек и спали на раскладушках.
Не в осуждение я это пишу, а с просьбой к читателю понять истерзанная душу художника на чужбине и страстное желание хоть в мечтах подышать живительным воздухом Родины.
Какой восторг вызвали подарки, переданные ему из Москвы от Сретенского. «Мне передали твои подарки. Спасибо, большое спасибо, за вяземские и тульские пряники, я их не ел с тех пор, как уехал из России, за пасхальное яичко, за скатерть с русским орнаментом, за маленькую игрушку для Рюрика (он сейчас в солдатах), за пластинку «Ростовский звоны». От всего этого повеяло теплотой, далёким и близким. Жена моя в восторге от янтарный подвески, благодарит тебя и твою жену сердечно за внимание. Но больше всего я обрадовался твоему пейзажу «Ворота Новодевичьего монастыря». Как ты вырос! Прошло почти полвека, кроме нескольких мимолетна заметок, показанных мне в Париже, я ничего другого не видел. Превосходная композиция, хорошо, крепко построено, без лукавства, в перспективе. Красно-кирпичный тон стен, переходящий в сурик с белилами, подтверждённой синим цветом с сединой, синим цветом бумаги, как в старое время упаковали сахарные головы, полинявшие от времени на полках лавочника. Покрытая изумрудно-бирюзовым цветом кровля тоже с сединой на серо-розовом фоне неба, подчёркнутая белым снегом и с припевом «умбристых» деревьев, завершают картину, и все вместе дают уютную счастливую гармонию и чувство покоя…. Завидую тебе, Гриша! В твоей душе покой, ты у себя дома, все это так видно в твоем творчестве; а я же как оторванный от своих корней, бьюсь, мучаюсь, зная, что уже поздно. Дотяну как-нибудь до конца». И в письме к дочери: «Чувствую, что подхожу к концу. Мне было отпущено много, но, когда придётся отдавать отчёт я знаю, что останусь весь в долгах».
Этой публикации мне хотелось рассказать об одном малоизвестном у нас русском художники армянского происхождения – Бенатове Леонардо Михайловиче. Известный западноевропейский учёный искусствовед Waldemar George в журнале «L’art et les artists», анализируя творчество Бенатова, утверждает, что он был живописцам и скульптором, помещает изображение женской скульптурный головки (видимо жена) его работы. В подготовленном к печати академическом каталоге Третьяковской галереи также указывается, что Бенатов был живописцам и скульптором[218]. Парижский корреспондент «Известий» Ю. Коваленко пишет: «Мы беседуем с Энтони Куином в литейный мастерской «Эрэндор», расположенный в живописный долине реки Шеврез в километрах двадцати от Парижа. Это крупнейшая в мире мастерская – настоящая фабрика художественного литья, которая принадлежит моему старому знакомому, художнику и скульптуру Леонардо Бенатову, родители которого армяне, выходцы из России. Здесь отливались работа Родена, Пикассо, Бурделя, Майоля, Дали, Шемякина и, наконец, самого Энтони Куинна» («Известия», 1991 г., 7 августа, № 187).
Само понятие «живописец и скульптор» предполагает, что художник в обеих этих областях своего творчества работает более-менее параллельно, и к живописи и скульптуре проявляет более-менее одинаковый интерес и уделяет им более-менее одинаковое время. Мне Бенатов ни одной скульптуры своей работы не показывал и ни разу об этом не говорил. В письмах к разным адресатам, а это более ста страниц убористого текста, ни одного упоминания о своей работе над скульптурой – нет, в Третьяковской галерее в отделе фотографий хранится более ста чёрно-белых фотографий с живописных работ Бенатова и присланных в галерею им самим. У дочери художника в Москве имеется около 120 цветных слайдов – все они также сняты живописных работ.
Наконец, в рекламным красочным листе со многими снимками интерьеров его дома, мастерских в Париже и Шеврезе, сочиненном его супругой Ливией Флууд и изданном на норвежском языке, также ни слова не говорится, что Бенатов занимался скульптурой. На одном интерьерном снимки на изящным пристенном столике со множеством выдвижных ящиков стоит скульптурная головка. По семейным преданиям – это работа Бенатова и изображает она Ливию Флууд. Конечно, как всякие разносторонне одарённый художник, Бенатов занимался и скульптурой, но, видимо, настолько эпизодически и так мало волновали его творческое воображение проблема скульптуры, что он о них даже нигде и не упоминает. Так что, мне кажется, трудно считать его живописцам и скульптором. Что касается литейной мастерской… Почему бы ею и не владеть. У него был и трактор… Кстати, опять же, по семейным преданиям, делами литейной мастерской руководил второй сын Бенатова – Бамзей – Леонардо, увлекавшийся рекламным делом и отливкой скульптур.
Откуда же появились такие странные фамилии и имя художника? Нотариально заверенные копии из метрической книги армянской церкви «Во имя Богородицы» г. Кагызмана Эриванской губернии (теперь это турецкий город) за 1899 год значится, что от законного брака Михаила Буниатян – Буниатянца и его жены родился сын 3(16) августа 1899 года, крещен 15(28) августа, нарече имя Левон (РГАЛИ Ф.681. Оп.1. Ед. хр.362). В заявлении от 2 октября 1918 года при поступлении в Свободные государственные художественные мастерские сам Левон подписывался подписывается: «Леон Михайлович Бунатиан». Дальнейшая трансформация фамилии произошла во Франции. При получении паспорта на жительство, вследствие плохого знания французского языка, вместо Bounatov (Bounatian) он написал Bunatov (Bunatian), а чиновник, выписывавший паспорт, вместо буквы «U» написал «Е» и получилось Benatov. «Я, заметив неправильность записи, попросил чиновника поправить, но не тут-то было; он мне заявил, чтобы переменить букву, надо пройти через судебную станцию. Тогда мне это казалось пустяком, и я остался Benatovым, теперь уже поздно переделывать, и дети записаны, как Benatovы» (из письма к Сретенскому).
Имя Левон трансформировалось самим Бенатовым в Леон, а потом в Леонардо, как будто потому что ещё в Москве, во ВХУТЕМАСе товарищи Бенатова называли его шутку Леонардо, имею в виду Леонардо да Винчи. Переехав в Париж, он всерьёз оставил себе имя Леонардо. Всё это вряд ли имеет существенное значение. Во всяком случае, мы теперь знаем художника Бенатова Леонардо Михайловича, – он давно уже известен за рубежом. Собственно – «знаем» – это громко сказано.
Ни в каких печатных статьях или очерках об искусстве, не говоря уже об истории искусства, он у нас не значился. Только в книге В. М. Лобанова «Художественные группировки за последние 25 лет» (М., 1930), при рассказе о группировки «Бытие» на странице 110-й упоминается фамилия Л. Бунатьяна, а в справочнике Д. Я. Северюхина и О. Л. Лейкинда «Художники русской иммиграции» (Петербург, 1994) имеется упоминание об его участии в зарубежных выставках, сообщается в каких зарубежных музеях находятся его произведения, и приведена краткая характеристика его творчество из статьи Адольфа Беслера. А в книге «Ф. А. Малявин» О. А. Живовой в нескольких местах упоминается только его фамилия.
Вот и все на сегодня!
Он мало известен в России, да и его работ в нашей стране немного. В Третьяковской галерее находится всего три произведения живописи – портрет, натюрморт и пейзаж, подаренный Л. М. Бенатовым в 1960 году. И в Русском музее имеются произведения, приобретённый музеем у Бенатова в 1970 году. Ещё четыре живописных небольших работы находятся в частных галереях Москвы. Кроме того, в Третьяковской галерее имеется более сотни хороших чёрно-белых фотографий работ Бенатова разных периодов творчества, начиная с 1923 года.
Рукописных материалов о Бенатове, как и печатных, практически тоже нет, кроме двух листиков в ЦГАЛИ (свидетельство о рождении и заявление Бенатова с просьбой принять его на учёбу в Свободные государственные художественные мастерские). Зато имеет достаточное количество его писем. Всего около 40–50. Это письма в Третьяковскую галерею, Русский музей, не менее 25 писем к Сретенскому, письма к другим художникам, к дочери, к сестре и к автору этих строк. Вот все, что есть у нас из документальных материалов. Конечно, на этом основании трудно построить полную творческую концепцию мастера, но все же есть возможность иметь хотя бы общее представление о его творческом облике.
Из его краткой рукописные биографии известно, что в годы учёбы в гимназии он посещает вечерние курсы по рисованию в частной школе, затем в 1916–1917 годах обучается живописи в студии Миганаджана и Мильмана и в мастерской И. Машкова. После её закрытия переходит в Училище живописи, ваяния и зодчества. Вместе с И. Ф. Смирновым и А. М. Родченко снимают общую квартиру-мастерскую. В 1918 году получает заказ от Комиссариата почт и телеграфа на исполнение декоративных панно, которые выполнябтся вместе со Смирновым в кубистической манере.
В этом же году по представлению трех беспредметных картин Бенатова принимают в профессиональный союз художников и выдают профессиональную карточку.
Осенью 1918 года Бенатов поступает во ВХУТЕМАС в мастерскую П. П. Кончаловского.
В 1921–1922 годах Бенатов получает заказ Военного комиссариата на исполнение декоративных панно для военных курсов (Лефортовский кадетский корпус). В этот же период по конкурсу Главного управления военных учебных заведений (ГУВУЗ) за исполнение портретов вождей революции получает первую премию и заказ на выполнение портрета В. И. Ленина. В 1921 году Бенатов участвует в организации общества «Бытие» наряду с Сергеем Сахаровым, Григорием Сретенским, Александром Талдыкиным, Вячеславом Лебедевым. Позже к ним примкнули приглашенные Пётр Соколов-Скаля и Павел Ражин. Первая выставка общества «Бытие» состоялась в декабре 1921 – январе 1922 года в бывшей Консерватории Шора, на Мясницкой улице в Москве.
Уже после отъезда Бенатова из России его картины выставлялись и на второй выставке объединения «Бытие», состоявшейся в 1923 году. Сам Бенатов утверждает, что он явился организатором объединения и предложил название «Бытие». «Вспоминаю прошедшие годы, и как я организовал общество и как дал название «Бытие», и которого был первым председателем» (из письма к О. А. Живовой 01.08.1962).
В книге В.Лобанова при перечислении участников объединения «Бытие» имя Бенатова стоит первым, что также дает основания считать именно его организатором этого объединения. Умолчании об этих «деталях» в книге Лобанова объясняется тем, что Бенатов, уехал заграницу, стал иммигрантом, а иммигрантов мы не любили вспоминать. Уехал Бенатов за границу в августе 1922 года из Новороссийска, где в это время проживали его родители. Вместе с ним уехал и Сергей Сахаров. После долгих мытарств Бенатов поселился в Париже, а Сахаров оказался в Лондоне, где стал архимандритом Русской Православной Церкви. Дружба между ними сохранилась до конца их жизни.
Живя в Париже, на протяжении многих лет, начиная с 1923 года, Бенатов систематически выставляет свои произведения, если не ежегодно, то с интервалом в 2–3 года. С 1923 по 1955 год он участвовал не менее чем в 12 выставках, иногда по 10–20 вещей и более. Установить точно все выставки, места и годы, когда они состоялись, сейчас не представляется возможным. Из краткой биография Бенатова и его писем известно, что они происходили в 1923 году в Salon Indépendent, в 1924 году в Salon Nationale, Salon d’Auttonne, 1931 году в галерее Делевского (40 вещей); в 1934-м – передвижная выставка в музеях США; в 1936-м – в галерее Raphael; в 1952-м – в галерее Sharpantier (три столетия французского натюрморта); в 1954-м – в Голландии; в 1955-м – в Лондоне и др.
Его вещи были куплены музеем города Гренобля (пейзаж «Виноградники»); музеем Jeu de Pomme Жё-де-пом («Женщина с гусем»); музеем San Paolo-Brazil («Ветка айвы»); музеем Petit Palais (натюрморт «Артишоки») и др.
Бенатов получал значительные заказа на портреты, например принцессы Мюрат, каких-то банкиров, писал портреты своих близких и знакомых (портрет художника М. Ф. Андриенко – Нечитайло); писал жанровые картины, натюрморты. Он отошел от беспредметных и кубистических упражнений, собственно, уже в Москве, в мастерской П. Кончаловского, и возвращался к таким опытам только в качестве лабораторных исканий. Но он тщательно скрывал это и никому не показывал своих экспериментов. Его портреты, реалистические по форме, глубоко психологичны, а жанровые картины, как правило, с социально обострённым чувством, посвящены жизненным тяготам простых людей. Это «Севильской нищая», «Мальчик-водонос», «Женщина, ощипывающая утку» и др. В натюрмортах явственно ощущается влияние Сезанна (натюрморт «Яблоки»).
Художественная критика Парижа не забывала Бенатова. Восторженные отзывы о его творчестве появлялись в журналах и газетах, в обзорах выставок, где экспонировались его работы. В журнале «Новая земля», издававшемся в Париже, в 3–4 номере за 1946 год местный следователь Н. Базаров пишет, что ещё в 1930-х годах в журнале «L’Amour de L’Art», издававшемся хранителем Лувра Р. Хугом, появилась статья Базена (хранителя музея) посвящённая русскому художнику Леонардо Бенатову, в которой Базен возлагает надежды именно на новое поколение художников. «Недостатка в молодых талантах нет, – пишет Базен. – Доказательством этому служит столь удачная выставка Бенатова – блестящего живописца. С художниками такого закала не приходится беспокоиться о будущем». Одновременно с этой статьей появился отчёт о современной живописи поэта и художественного критика Густава Кана, где он настойчиво советует «крепко запомнить имя Бенатова – художника огромного диапазона, художника, который быстро завоевывает свое место среди лучших наших живописцев». А в «Temps» Сиссон отмечает, что «Бенатов приехал ярым классиком, но, быстро избавившись от академических оков, занял подобающее место среди современных художников, и его последние вещи является настоящим сокровищем для ценителей искусства. Нас очаровывает его напряженная гама зелёно-чёрных тонов, связанных с белым и синим как в рисунке и красках, так и в композиции – столько пламенный страсти, сколько убедительности, что это не может не покорить нас».
«Имя Бенатова, – продолжает Базаров, – очень мало известного в эмиграции, русская пресса до войны как будто нарочно проглядела лучших наших живописцев – ни разу не упомянув, например, Сутина, художника, ещё при жизни завоевавшего место в мировой истории живописи, ни разу не вспомнила о таком огромном даровании как Ларионов, проглядела столь нежного и тонкого художника как Иван Пуни, молчала о Минчине, Анненкове, Гримме, Ланском, Морозове, Мансурове и о многих других.
Бенатов не простой ремесленник, у которого картины остаются просто пятнами, плоскостями, покрытыми краской, а искусный живописец, смотрящий на мир глазами сердца и души. Он – перевоплощая действительность – создает свой мир, запечатлённый собственным «Я». Художник этот прежде всего человек, т. е. чувствует человеческое страдание. Его «Материнство» – религиозно по содержанию и духу. «Нищая из Севильи», где на тёмном, почти чёрном фоне выделяется синее платье, оливковый тон рук, бледно-зеленовато-жёлтое лицо, а серо-лиловое рубище ребёнка, на руках матери, ещё больше увеличивает впечатление безмерной, беспросветной нищеты…
Остается сказать ещё несколько слов о пейзажах и натюрморты художника. Тут он становится реалистом и передает убогую жизнь вещей, их мистику, и вещи на его холстах приобретают, вдруг, значительность и ценность, которых не имели прежде и, перенесённые на полотно, они продолжают жить».
Встречаясь с Бенатовым в течение многих лет и зная его близко как художника и человека, я заканчиваю эту статью словами известного французского критика Шассина из «Revue Bleues»: «Как не сдержан Бенатов в своих действиях, как не скромен в суждениях о себе, мне кажется, что его душа, его мысль – соприкасаются с горными вершинами».
Июль 1996
«Писал ли я Вам, кто я такой? Был в Киеве в доисторические времена магазин А.Я. Золотницкого, Крещатик, 23, против почты[219]. Четыре окна на улицу и посередине двуспальная дверь. Магазин был громадным и такое же большое, благоустроенное подвальное помещение. Принадлежал он моему деду, а потом моим дядьям. В 1919-м мой младший дядя, Яков Абрамович, почувствовал охоту к путешествиям и, через Одессу, поплыл в сторону Франции. Сумел он взять с собой один чемодан, и то лёгкий. В Париже старые деловые друзья помогли дяде открыть магазин, который он назвал «A la Vieille Russie». B 1921 году очутился в Париже и я и стал работать вместе с Яков Абрамовичем, одновременно занимаясь в Сорбонне. Дела магазина шли отлично; это было время, когда Америка процветала, когда американские туристы толпами ходили по парижским улицам и охотно тратили доллары, отягощавшие их карманы. Сегодня это кажется сказочным временем. Кроме американцев были у нас и другие верные клиенты: король Александр Сербский (которого убили в Марселе); король Густав V Шведский; король Фердинанд Румынский и особенно жена его Мария; король Фарук Египетский и другие коронованные дяди. Грета Гарбо, Марлен Дитрих, Шаляпин, Рахманинов, Александр Бенуа, Дягилев (и Сергей Лифарь). Полный список наших клиентов, мировых знаменитостей, был бы очень длинен.
Когда началась война 39-го года, всё изменилось. В 1942 году нам удалось, – с пустыми руками, как в 1919 году, – перекочевать в Америку. Там некий Александр Шеффер (Shaffer), венгерского происхождения, имевший с давних пор антикварный магазин, предложил нам войти к ним в компанию. Мы взяли новое, большое помещение на 5-й Avenue и открыли магазин под старым названием «A la Vieille Russie inc», хорошо уже известным по Парижу и коллекционерам и многим музеям. И в Париже, и в Нью-Йорке нам случалось организовывать выставки: икон; старинных драгоценностей; драгоценных табакерок; вещей работы Фаберже; редких автоматов и часов. Каталоги давно разошлись: имеются в Эрмитаже и в московском Историческом музее.
Магазин A la Vieille Russie, 781 Fifth Avenue, N.Y. существует по сей день и процветает. Я из него вышел лет 15 тому назад и вернулся в Париж. В декабре 1959 г. я закрыл парижский магазин и живу, ничего (почти…) не делая, по известному Вам адресу. Вот, в двух очень коротких словах, мой преждевременный некролог.
Это было написано Львом Адольфовичем Гринбергом 17 июля 1979 года в письме Марку Захаровичу Петренко в Киев. Конечно, это слишком короткий «некролог» для столь кипучей, разнообразной и в высшей степени плодотворной деятельности этого замечательного человека, полезной для наших музеев, библиотек, архивов и других учреждений культуры.
«Некролог» – пользуясь словом самого Льва Адольфовича, который отличался не только мягким, добрым характером, но и обладал добродушным юмором, часто к самому себе, конечно, был преждевременным. Он прожил ещё два года и умер 6 июля 1981 года совершенно случайно, при стечении нелепых обстоятельств.
Я не могу припомнить, когда впервые познакомился со Львом Адольфовичем Гринбергом, и в моей записной книжке этот факт четко не зафиксирован. Вероятнее всего, это произошло в 1963 или в 1967 году, так как в самом начале 1968 года, когда я был приглашен французской стороной на закрытие выставки «Русское искусство от скифов до наших дней», мы встречались уже как давно знакомые друзья. Однако впечатление осталось такое, как будто мы всегда были знакомы и снова встретились после небольшого перерыва. Это был обаятельнейший человек, с добрым, уступчивым характером, всегда внимательный и предупредительный. И, главное, как будто до знакомства мы уже делали какие-то дела и сейчас решили продолжить наши деловые отношения. Да и дела у нас как-то оказались общими и интересными в равной степени для обоих.
Так с чего же начать. Очень просто: у графини Росарио Зубовой, вдовы Сергея Платоновича Зубова, богатейшей аргентинки, есть в Женеве целый музей искусства, в том числе и русской живописи[220]. Она дружила с К. А. Сомовым и еще при его жизни купила у него картину «Обнаженный юноша» (Борис Снежковский), 1937 r.
В акте поступления картины в Русский музей (акт № 3740 от 4.7.1969 г.) значится, что картина получена из Швейцарии в качестве дара графини Р. Зубовой через ее поверенного Леона Гринберга. Конечно, это очень просто, если делом занимается даритель, посредник и я, получатель. Но кроме нас троих имеется посольство, два министерства культуры и целый ряд чиновников от культуры, которые в принципе должны были бы содействовать нормальному ходу вещей, а на самом деле, вольно или невольно, тормозили его осуществление. Принимать или не принимать этот дар договориться с посольством было легко. Раз не надо платить – принимать! 30 января 1968 года, когда я был Париже, Лев Адольфович, как светски воспитанный человек, написал проект моего письма графине Зубовой. Я его старательно переписал. Лев Адольфович перевел на французский язык и вместе с оригиналом отправил в Женеву графине. Вот это письмо:
«Глубокоуважаемая графиня Зубова, Вы любезно известили меня через Л. А. Гринберга о Вашем намерении принести в дар Русскому музею в Ленинграде картину К. Сомова. Цветная фотография этого холста передо мной, произведение полное силы и реализма. По-видимому, к концу своей жизни Сомов сохранил все, что прославило его в эпоху Мира искусства. Тот факт, что картина была приобретена непосредственно у художника, то, что Вы знали его в течение многих лет, придает особую ценность Вашему дару. Портрет этот дополняет серию произведений Сомова, которые находятся в нашем музее, и представляет новый и неизвестный таланта Сомова. Ваша картина была бы в первый раз показана публике на большой выставке, посвященной Сомову; мы её подготавливаем к столетию со дня его рождения. На этикетке было бы указано, что картина получена в дар от графини Зубовой из Аргентины. Мне было бы невозможно принять обязательство, что портрет будет перманентно выставлен в залах музея; он разделит участь других произведений, которые иногда уступают место временным экспозициям или уезжают подчас в другие города Союза или за границу. Но Ваша картина была бы во всяком случае принята в основной фонд музея и фигурировала бы в следующем издании нашего каталога. Я надеюсь, что это вполне соответствует Вашему желанию и что благодаря Вашей щедрости вернется на Родину капитальное произведение Вашего друга, большого русского художника Константина Сомова».
Вскоре графиня Зубова прислала в Русский музей дарственное письмо в двух экземплярах. Музей послал ей свои альбомы, фотографии здания и залов, путеводитель на французском языке. Л. А. Гринбергу я послал свой альбом «Акварель и рисунок Русского музея».
Контакт с Зубовой установился, контакт очень нужный и суливший в дальнейшем большие надежды. Имея в виду эти перспективы (о них я скажу несколько позже), я вместе с книгами послал фотографию портрета Сергея Зубова в детстве (будущего супруга графини) и высказал намерение собрать по возможности полную иконографию Зубовых и в фотографиях отправить графине. Идея пришлась весьма по душе графине и стала осуществляться нами последовательно и методично.
Изображения Зубовых разыскивались помимо Русского музея и в известных книгах, также в Эрмитаже в Отделе русской культуры, в Историческом музее в Москве и многих других музеях.
Сейчас мне трудно сказать, сколько фотографий было собрано таким образом и отправлено графине. Вероятно, не менее 15–20. Все это направлялось Льву Адольфовичу в Париж, а уж он «обхаживал» графиню и знал, когда какую фотографию отправить в Женеву или в Аргентину. Фотографии она переводила в гравюры каким-то механическим способом и составила целый альбом изображений Зубовых.
Зачем же все это понадобилось? Дело в том, что мы (я и Л. А. Гринберг) вознамерились получить для Русского музея картину К. П. Брюллова «Самойлова с арапчонком». Картина принадлежала двум владельцам: Виктору Хаммеру (Нью-Йорк) и, по его словам, какому-то французу. Картина большая; ранее ее доставляли из Нью-Йорка в Третьяковскую галерею специальным самолетом. Поступила она в галерею 23.IV.1966 г. по акту № 75 для экспертизы и на предмет приобретения. Картину рассматривали начальники из Министерства культуры СССР, изучали руководство галереи и её научные сотрудники. Продолжалось это изучение почти пять месяцев; три месяца картина висела на стене в зале галереи и вернули ее владельцу в Нью-Йорк 20 сентября 1966 года по акту № 66. За картину владелец или владельцы просили 500000 рублей (?) или два вагона икон, пусть XIX века, но пышных, имеющих товарный вид, т. е. в окладах, киотах и проч. Галерея, по сведениям ее научных сотрудников, даже начала собирать подобные иконы, но вскоре убедилась, что собрать такое количество икон невозможно.
Любопытная деталь: прислав картину Брюллова, Виктор Хаммер вслед за тем телеграммой попросил галерею подтвердить получение двух картин. Почему двух, когда по всем документам одна. Начались поиски, и оказалось, что у ящика, в котором была упакована картина Брюллова, имеется второе дно, и между ними обнаружили картину «Няня с ребенком», приписываемую владельцем Кипренскому. Однако опытного взгляда научных сотрудников галереи было достаточно, чтобы решительно отвести это малоинтересное полотно от Кипренского. Эта картина спрятана была таким образом, чтобы не платить страховку или другие таможенные поборы. Неизвестно, как галерея отправляла эту вещь назад – тоже под двойным дном или платила уже за две картины?
Другая легенда, исходившая от некоторых сотрудников Министерства культуры СССР, гласила, что владелец просил за картину 25000 долларов, а министерство давало – 20000 долларов.
В цене не сошлись, и картина была отправлена обратно в Нью-Йорк. В дальнейшем её купила миссис Мериватер Пост (Mrs. Merriweather Post), коллекция русского искусства которой занимает два больших здания близ Вашингтона.
Тогда же, узнав, что в цене не сошлись, я по наивности просил у начальника Управления изобразительных искусств Министерства культуры Г. А. Тимошина выдать мне определенную сумму в долларах (15000) и не спрашивать никакого отчета о их расходовании, и картину я привезу. Если этого не случится, доллары возвращаю полностью. Мадам Р. Зубова купила бы картину Брюллова для Русского музея, а я осыпал бы всю графиню цветами. Подготовка этой акции методично велась Львом Адольфовичем Гринбергом.
Но вернемся к Сомову и его картине…
1 марта 1968 года на бланке Русского музея я отправил письмо графине Р. Зубовой в Genève, Hôtel de la Paix.
«Глубокоуважаемая графиня!
Я получил Ваше любезное письмо от 12 февраля с.г., в котором Вы уведомили меня о согласии подарить Русскому музею принадлежащую Вам картину К. Сомова.
Ваше письмо является официальным документом для приема картины и записи ее в инвентарные книги и каталоги музея. Оно будет постоянно храниться в архивах Русского музея как свидетельство Вашей щедрости и дружеского расположения к музею.
Даром произведения К. Сомова Вы пополнили коллекцию портретов картин, переданных в свое время семьей графов Зубовых Русскому музею.
Таким образом, Вы продолжаете прекрасную и благородную традицию, начатую Вашими предшественниками. Я буду иметь удовольствие написать Вам об этом обстоятельное письмо с подробным указанием портретов и картин, переданных Русскому музею семьей графов Зубовых, а также прислать Вам несколько фотографий с этих произведений.
Одновременно с этим письмом с удовольствием посылаю Вам альбом репродукций с картин и скульптур, хранящихся в Русском музее. Примите мою благодарность и глубокое уважение к Вам».
В связи с этим Л. А. Гринберг писал мне:
«13.3.68. Глубокоуважаемый Василий Алексеевич, первым делом позвольте поблагодарить Вас за «Акварели и рисунки», представляющие для меня большой интерес. Любезная надпись Ваша доставила мне особенное удовольствие. Ваша книга превратилась в ценное воспоминание о нашей встрече.
Константин Сомов
Обнаженный юноша. 1937
Холст, масло
Государственный Русский музей
Перевел и немедленно отправил Зубовой перевод Вашего письма; не сомневаюсь, что ей будет весьма приятно его получить.
Что с картиной Сомова? Не так давно ящик находился еще у упаковщика. Когда я это узнал, то предложил А. Н. Казанскому (атташе посольства по культуре – В.П.) отправить его прямо из Женевы в Музей и выложить нужные деньги, но А. Н. передал мне, что все будет сделано. Надеюсь, что скоро картина будет Вами получена.
Валентин Зубов действительно кое-как (очень уж он древний) здравствует в Париже[221].
«Наша» Зубова была замужем за братом Валентина – Сергеем. Сергей больше интересовался мальчиками, чем девочками, но бывают обстоятельства, когда стоит поступиться принципами. Близости между братьями не было, они не встречались, но после смерти Сергея «наша» Зубова, умница, посетила Валентина. Продолжает ли она его видеть – я не знаю.
Если будет что новое, сейчас же сообщу, а покуда же прошу Вас верить в мою искреннюю преданность и уважение. Л. Гринберг».
В ответ на мое письмо, которое перевел и, конечно, приукрасил приятными словами Лев Адольфович, графиня Зубова прислала ответ, выразила восторг по поводу полученных книг, и особенно ей пришлась по душе идея собрать все, что возможно, о Зубовых, в том числе и о картинах из коллекции Зубовых, находящихся в Русском музее, и в фотографиях прислать ей. Конечно, не все сразу, а в разумных дозах. Контакт таким образом начал приобретать осязаемые очертания. Обмен письмами становился регулярным. В одном из них был пущен первый пробный шар – послана фотография портрета Сергея Зубова мальчиком и высказана идея: когда прибудет в Русский музей картина К. Брюллова «Самойлова с арапчонком», устроить торжественную выставку этой одной картины в Ленинграде и в Москве, а может быть и в других городах Советского Союза.
В письме от 3 мая 1968 года Лев Адольфович писал: «Глубокоуважаемый Василий Алексеевич, перевел Ваше письмо Р. Зубовой и только что отправил его в Аргентину… Фотографии портрета Сергея мальчиком растрогают ее, это очень здорово вышло! Думаю, что надо ждать возвращения Зубовой в Женеву, чтобы начать подкопы, стратегические движения масс и подготовку штурма. А возвращается З<убова> в Европу в конце июня или начале июля. Тогда я и попытаюсь ее обработать, но пока это моя фантазия… Ваша мысль о выставке картины с барабанным боем в Ленинграде и Москве прекрасна. Как бы мне хотелось, чтобы все это увенчалось успехом! Я приложу к этому все усилия, поверьте мне… С искренним приветом, уважающий Вас Л. Гринберг».
В общем мы принялись за дело. Особенный интерес, усердие и изобретательность в этом деле проявил Лев Адольфович. 26 июня 1968 г. он пишет мне: «Глубокоуважаемый Василий Алексеевич, катавасия, в которой Франция купалась в течение многих недель, отразилась на всем. Мы целый месяц не получали почты (была забастовка почтовиков. –
Вот именно – может ли об этом идти речь? Портрета в Русском музее нет, он давно передан в Эрмитаж в Отдел русской культуры, и получить его оттуда практически невозможно. Невозможно не только потому, что это тянулось бы не один год, но и потому, что Эрмитаж отдает портрет Зубова, ничего не получая взамен, а Русский музей получает портрет Самойловой, ничего не отдавая Эрмитажу. Да к тому же в Русском музее есть большой великолепный парадный портрет графини Юлии Павловны Самойловой, удаляющейся с бала с приемной дочерью Амацилией Паччини, кисти того же прославленного Брюллова. А теперь он (Русский музей) захотел иметь портрет Самойловой не только с приемной дочерью, но и с арапчонком. Непозволительная роскошь, да к тому же инициатива идет снизу, а не от начальства. А раз она идет снизу значит наказуема. Конечно, Министерство культуры не выпустило бы из Москвы эту картину и при благоприятном исходе дела передало бы портрет Самойловой с арапчонком в Третьяковскую галерею, чтобы скрыть свой провал с его покупкой. Короче, восторг начинает притупляться, инициатива падать. А Лев Адольфович беспокоится о благе Русского музея, о благе России: он узнает у «всезнайки Эрнеста»[222], что портрет Зубова работы Больдини возят по городам и весям Союза с передвижной выставкой, организованной Эрмитажем: это маловероятно. Графиня Зубова тоже заинтересовалась очень этим портретом и думает, что он снова находится в зубовском доме в Ленинграде.
Однако обыкновенный здравый смысл и желание сделать что-то хорошее не позволяют Льву Адольфовичу сидеть сложа руки, и 19 января 1969 года он снова пишет: Мне все снится, что с этим Вoldini был бы хороший шанс произвести «товарообман»….
А что слышно с нашим Сомовым? Неужели он все еще где-то шляется? Уж не отправили ли его по ошибке на Венеру?»
По этому случаю я вынужден был обратиться 2 февраля 1969 г. к заместителю министра иностранных дел СССР Владимиру Семеновичу Семенову:
«В феврале 1968 года, когда я был в Париже, графиня Р. Зубова, проживающая в Женеве (Hôtel de la Paix), через своего поверенного подарила Русскому музею картину художника К. А. Сомова. Условие было единственное: чтобы наши представители в Женеве забрали ящик с уже упакованной картиной и переслали бы его в ленинградский Русский музей. Наше посольство в Париже (т. Казанский) обещало договориться с представительством в Женеве, чтобы те забрали картину и переслали в Ленинград. Картина будет выдана упаковщиком в Женеве лицу, предъявившему копию дарственного письма Р. Зубовой. Такую копию получил от т. Казанского в Париже т. Малик Юрий Яковлевич и с нею уехал в Женеву. Ее нужно предъявить господину Marcel Veron (22, Rue du Mont-Blanc, Genève) лично, и он выдаст картину К. Сомова. Последнюю надлежит переправить в Русский музей в Ленинград. Marcel Veron – упаковщик.
Прошел уже год, а дело не сдвинулось ни на йоту. Что же нужно сделать, чтобы вышеизложенный нехитрый процесс произошел! Помогите!
Или нужны деньги и нужно действовать через Министерство культуры СССР?
Если копия письма Р. Зубовой уже утрачена, я готов выслать фотокопию, куда вы укажете.
В конце года будет выставка К. Сомова в Государственном Русском музее, и я обещал Зубовой, что ее дар будет представлен на этой выставке.
Копию этого письма я направил в управление внешних сношений Министерства культуры СССР т. Л. И. Супагину.
Ответ от В. С. Семенова я получил на официальном бланке Министерства иностранных дел СССР за № 90/1 от 28 марта 1969 года.
«Уважаемый Василий Алексеевич,
Ваше письмо, в котором Вы просите ускорить отправку из Женевы в Ленинград картины художника К. А. Сомова, получил. К сожалению, выяснение обстоятельств, относящихся к этому вопросу, в частности, ввиду болезни Ю. Я. Малика, потребовало много времени, в связи с чем я задержался с ответом Вам. В настоящее время нами дано указание Сов. представительству в Женеве об отправке картины Сомова в Русский музей. С уважением заместитель министра иностранных дел В. Семенов».
Но еще ранее нервы Льва Адольфовича не выдержали (еще бы), и он 14 февраля 1969 года написал письмо, полное сарказма и горькой иронии. Письмо пошло сразу в три адреса, а именно:
«Управление внешних сношений Министерства культуры СССР. Москва. Вниманию Л. И. Супагина (копии советнику по делам культуры, Париж, и директору Русского музея, Ленинград)
Глубокоуважаемый Леонид Иванович,
О таинственной пробке
В феврале 1968 г., 12 месяцев тому назад, мне удалось получить у гр. Зубовой в Женеве, в дар Гос. Русскому музею в Ленинграде большую картину К. Сомова. В. А. Пушкарев согласился ее принять. Гр. Зубова написала 12.2.68 дарственное письмо и получила официальный ответ музея. Оставалось отправить картину из Женевы в Ленинград. Расходы по пересылке и страховке не превышали 350 франков (самолетом). Чтобы избежать промедления, я предложил советнику по делам культуры в Париже выложить эти деньги с тем, чтобы Гос. Русский музей выплатил их мне в рублях, когда мне случится быть в Ленинграде, но посольство не нашло удобным принять мое предложение. Сегодня, год спустя, я узнал из письма В. А. Пушкарева (в ответ на мой запрос), что картина Сомова в музей еще не прибыла. Нельзя ли узнать, где находится та пробка, которая задерживает ящик с картиной?
У гр. Зубовой имеется много отличных предметов русского искусства, и я стараюсь, чтобы они были завещаны Союзу. Но признаюсь, что теперь у меня руки опускаются и проходит охота этим заниматься… Простите, пожалуйста, что беспокою Вас такого рода делами. Прошу Вас принять уверения в моем искреннем уважении. 14 февраля 1969 года Л. Гринберг».
Казалось бы, такие могучие рычаги, как заместитель министра иностранных дел Союза и начальник Управления внешних сношений Министерства культуры Союза, должны были сдвинуть с мертвой точки любую проблему и ящик с картиной должен был бы со скоростью ракеты прилететь в Русский музей. Ничуть не бывало. В 20-х числах июня месяца 1969 года Л. А. Гринберг был в Женеве, откуда прислал мне открытку:
«Глубокоуважаемый и дорогой Василий Алексеевич, оказалось, что Сомов больше года пролежал у упаковщика… Я распорядился послать его самолетом по Вашему адресу; пожалуйста, подтвердите мне получение. Шлю Вам самый сердечный привет. Преданный Вам Л. Гринберг. 22.6.69. Женева».
Картина была наконец получена 4 июля 1969 года, а 8 июля 1969 года я написал ему письмо:
«Дорогой Лев Адольфович! Картина Сомова Русским музеем получена. Огромное Вам спасибо. Мне очень стыдно, но что я мог поделать, если… но, во всяком случае, вы знаете, что я принимал все меры, но усилия мои оказались недостаточными. Надо ли посылать подтверждение получения картины графине? И куда? Вероятно, в октябре я буду в Париже, а может быть и нет, но все же предполагаю. Всего Вам доброго. Ваш В. Пушкарев.
Эта несложная операция длилась почти полтора года, и все это время наши действия сопровождались накалом страстей и проявлением «охотничьих инстинктов».
«17 июля 1969 г. Дорогой Василий Алексеевич, все хорошо, что хорошо кончается! Очень обрадовался. Думаю, что Зубовой писать не нужно. Я бы, пожалуй, повесил бы ее картину среди других Сомовых и послал бы ей фотографию с десятком людей, которые стоят и смотрят… Ведь повесить можно хоть на час. Для пробы? Не забудьте, что у Зубовой есть еще немало русских картин. Очень приятно будет увидеть Вас в октябре в Париже.
С искренним приветом преданный Вам Л. Гринберг.
Спасибо за великолепные марки, очень их оценил».
Наконец, 20 сентября 1969 г. я написал Льву Адольфовичу, что предполагаю быть в Париже сразу после 15 октября и, конечно, рад буду повидаться с ним.
«Готовится выставка Сомова и, безусловно, для графини все сделаю, как Вы советуете.
Возможно, зимой приготовлю ей родословное древо». Как бы побывать у нее и посмотреть коллекции, – было бы неплохо и прицел можно было бы взять наиболее вероятный.
Портрет работы Больдини еще не нашел, но думаю, что найдем его все же. Если бы знать, что у нее есть хорошего, то и обмен бы легче устроить. Но это все рассуждения. Уже однажды у нас с Вами «палка не выстрелила». Однако надежды терять нельзя».
Думали, что действительно, «все хорошо, что хорошо кончается». Но не тут то было! Мы не можем довести дело до конца аккуратно, без сучка, без задоринки.
Открывается выставка произведений К. А. Сомова, юбилейная, к 100-летию его рождения. На ней впервые показываются помимо картины, подаренной графиней Зубовой, еще пять новых работ художника, в том числе портрет С. В. Рахманинова, 1925 года, полученный из Лондона, автопортрет – исполненный сангиной, портрет Фокиной – карандаш и парные портреты в овалах, исполненные пастелью, супругов Поповых – Александра Александровича и Берты Ефимовны – известных парижских коллекционеров. Радоваться нужно!
Именно в таком приподнятом настроении я и послал графине Зубовой фотографии с картины, подаренной ею Русскому музею и показанной на юбилейной выставке.
И вдруг – письмо Гринберга от 6 июля 1970 года.
«Получил вчера письмо от Зубовой; перевел его на русский язык и уже Вам его послал, Зубова мне и по телефону звонила (из Женевы). Страшно недовольна, что заменили раму».
Письмо Зубовой от 30 мая 70 года он получил из Буэнос-Айреса и перевел его в более мягких выражениях, чем оно звучало по-французски.
«Г. Гринберг любезно переслал мне от Вашего имени 2 фотографии картины К. Сомова. Я Вам бесконечно благодарна. Мне чрезвычайно приятно, что прекрасное произведение нашло свое место в Вашем музее. Я особенно рада, что картина выставлена, потому что мой друг Сомов продал мне ее, говоря, «так она попадет в хорошие руки».
Я уже немолода, и сознание, что я не обманула ожиданий Сомова, придает мне моральное спокойствие. Сомов считал эту картину своим лучшим произведением, и я всецело разделяю его мнение. Картина эта достойна быть на почетном месте. Я, однако, заметила на фотографии, что вы заменили красивую старинную раму, в которой была картина, и я настоятельно прошу водворить ее обратно. Я убедительно прошу ничего не менять в моем даре. (Je ne faut pas altérer ma donation.) Речь идет о прекрасной старинной раме, которая подходит к картине и которую мы выбрали вместе с моим другом Сомовым.
Еще раз благодарю Вас за любезно присланные мне фотографии. Прошу Вас принять уверения в моем искреннем уважении. Росарио Зубова.
Что же делать? Как выйти из этой неприятности? 20 июля 1970 года я писал Льву Адольфовичу: «Теперь вот беда! Дело в том, что обнаженный юноша К. А. Сомова прибыл в наш музей без рамы, в одной обносочке. Это было 4 июля 1969 года, и мы даже не подозревали, что у картины должна быть рама. Я сейчас пишу в Москву и разыскиваю эту злополучную раму. Но ведь возможно, что для облегчения транспортировки рама была снята еще в Женеве».
«Патриотические чувства» направили мои помыслы в Женеву: а что если именно упаковщик для облегчения транспортировки снял с нее раму. Но потом, поостыв немного, я пришел к выводу, что это невозможно. Рационализаторские предложения там почему-то не прижились! К тому же Лев Адольфович, дав распоряжение об отправке картины в Русский музей, – как он писал, – ни словом не упомянул об оплате и страховке ее. И по приезде в Москву, несколько позже, также никогда не говорил об этом, а сумма в 350 франков, как он сам упомянул, конечно значительная. Значит, из Женевы картину отправило наше представительство, и скорее всего, дипломатической почтой. Тут, вероятно, и родилось «рационализаторское предложение», каким способом облегчить посылку. Мало того, картина не могла прийти из Женевы непосредственно в Русский музей. Заграничные посылки для учреждений культуры неминуемо направлялись сначала в Министерство культуры, в его Художественно-производственный комбинат, а оттуда уже пересылались адресату.
Значит, переупаковка картины Сомова могла произойти и в Женеве в нашем представительстве, и в Москве в Художественно-производственном комбинате. И там, и здесь могли отделить раму от картины все с той же целью – облегчение посылки. Мои поиски рамы не увенчались успехом. Но как объяснить графине? Разве же графиня может понять, что такое вообще возможно, что просто бесцеремонно распорядились ее даром! Как мы со Львом Адольфовичем (в основном он) извивались и оправдывались перед графиней, одному Богу известно. Однако и на этот раз «палка не выстрелила», и мы должны были перестать мечтать не только о брюлловской «Самойловой с арапчонком», но и о тех произведениях русского искусства, которые находились у графини Зубовой в Женеве и которые «сами просились, чтобы их забрали в Русский музей»… На этом примере можно проследить, как неумолимо методично и последовательно глушилось на корню любое живое дело.
Конечно, ни я, ни Лев Адольфович не сидели сложа руки, пока шла канитель с картиной Сомова. В это же время Лев Адольфович проявлял усилия и тратил свою энергию, стараясь, чтобы ящик с отобранными мною в октябре 1969 года картинами был отправлен из Парижа в Москву и из Москвы Русскому музею. В ящике были упакованы портрет Боткиной работы И. Н. Крамского 1879 года, авторское повторение аналогичного портрета, находящегося в Третьяковской галерее; портрет генерал-поручика Петра Ивановича Мелиссино (1724/1726-1797), директора Артиллерийского и Инженерного корпусов, вероятно кисти Лампи; портрет Петра Великого, выполненный художником Российского императорского двора Луи Каравакком в 1717 году (наклейка на обороте на французском языке), который был приобретен Л. Бенатовым на аукционе в Париже (см. очерк «Леонардо Бенатов»); три холста самого Л. Бенатова и альбом рисунков Чехонина. Ящик с этими картинами был принят нашим посольством в Париже 9 декабря 1969 года все от того же вездесущего и неугомонного Льва Адольфовича Гринберга. «Надеюсь, что ящик скоро будет доставлен в Министерство культуры…».
А 10 февраля 1970 года он пишет мне, что ящик «все еще маринуется на rue de Grenelle»[223] и что «руки опускаются от такого ведения дел». Но это было только начало «такого ведения дел» и предстояло набраться максимума терпения и выдержки, чтобы дождаться конца «такого ведения дел». Только 13 марта 1970 года «ящик – наконец! – уехал в Министерство культуры» в Москву.
28 марта 1970 года я снова был вынужден обратиться к заместителю министра иностранных дел Союза В. С. Семенову за помощью, на сей раз по поводу присылки архива А. Н. Бенуа и заведенной надлежащим образом первичной документации к нему, а также по поводу картин.
«В Париже я отобрал для музея живописные работы русских художников у коллекционеров. Посольство… любезно согласилось прислать эти картины через Министерство культуры Государственному Русскому музею. Прошло уже пять месяцев. До сих пор картин нет. Владельцы (французы) возмущаются, им почему-то кажется, что так вести дело нельзя».
Эта моя уж очень тонкая ирония осталась незамеченной. Владимир Семенович откликнулся 3 июня 1970 года:
«Большой привет Вам из Вены. Я получил здесь ответ на мое письмо от товарищей из Франции по интересующему Вас вопросу об отправке в Советский Союз архива А. Н. Бенуа и некоторых картин русских художников… Кроме архива, наше посольство в Париже направило в адрес Министерства культуры 6 картин… приобретенных у местного коллекционера Гринберга и художника Бенатова… Рад, что вопрос, из-за которого Вы так волновались, благополучно разрешен».
Неизвестный художник
Портрет И. И. Мелиссино. Вторая пол. XVIII в.
Холст, масло
Государственный Русский музей
Однако судьба картин все равно оставалась неизвестной. Где они, что с ними? Лев Адольфович, обещавший терпеливо ждать дальнейших сообщений, кажется не выдерживает этой пытки временем и неизвестностью. 8 июня 1970 года он пишет:
«Дорогой Василий Алексеевич, в декабре сдал в посольство ящик с картинами. В марте меня радостно известили, что ящик покинул Париж. Сегодня июнь. Куда делись картины? Где они покрываются плесенью? По табели о рангах мне скоро пора на кладбище, но я откладываю: хочу дождаться известий о судьбе всего, что я Вам послал. Пожалуйста, бейте в набат и ругайте, кого нужно, последними словами, чтобы спящие проснулись.
Если бы не было так трудно вести дела с Советским Союзом, если бы не канитель, как много хорошего можно было бы сделать. Но из-за Ваших невероятных темпов опускаются руки…
Это соображения общего порядка.
А что касается частного, личного отношения, то Вы знаете, как я Вас люблю и уважаю и как приятно мне было бы Вас снова встретить. Искренне преданный Вам Л. Гринберг».
Что делать, кого ругать последними словами? А вдруг начнешь ругать не того, кого следует, их ведь много, чиновников от искусства, можно ошибиться и тогда – головы не сносить. Я перепечатал письмо Льва Адольфовича и со своими не менее выразительными комментариями послал заместителю министра культуры СССР В. И. Попову.
Вещи прибыли в Музей в конце июня месяца, вероятно, просто потому, что весь запас времени на дальнейшие проволочки просто иссяк естественным путем. Вскоре закупочная комиссия Русского музея приобрела прибывшие картины по вполне приличным по тому времени оценкам, а деньги – советские рубли – получили родственники Гринберга и Бенатова в Москве.
Дело таким образом завершилось благополучно, изрядно потрепав нервы его участникам.
Тем не менее, что поделаешь, надо было приниматься за новое дело. Вот как оно началось:
«Гражданке Березиной Валентине Николаевне. Государственный Эрмитаж. Отдел Западного искусства, 34, Дворцовая набережная, Ленинград.
У меня есть к Вам одна просьба. У меня есть одна знакомая, кот. 80 лет и у нее есть портрет ее сестры, сделанный пастелью Серовым. Портрет был вывезен из Ленинграда, я думаю, лет 50 тому назад. На нем есть буквы В.С. с левой стороны. Когда в Москве была посмертная выставка Серова, этот портрет был увезен в Москву и возвращен владельцам. На нем нарисована Нина Раппопорт, дочь адвоката Захара Львовича. Ей тогда было 14–15 лет, она на нем во весь рост, в матроске, и с английскими локонами. Она уже умерла, и единственная наследница этого портрета, кот., как я писала, 80 лет, очень живая, полная сил женщина (он висит у нее в квартиpe). Пишу все так подробно, т. к. думаю, что этот портрет где-нибудь зарегистрирован. Я думала, что в Эрмитаже нет русской живописи, но на днях видела в Русской синема Эрмитаж и там, к моему удивлению, показали портрет подростка Мамонтовой с персиками, кот. я видела в Абрамцеве, когда мне было 16 лет, я конечно его сейчас же узнала.
Думаю, что Эрмитаж не откажется принять этот подарок. Обе сестры прожили свое детство и молодость в Ленинграде, и сестра, оставшаяся в живых, хочет его отдать в ленинградский музей. Что Вы об этом думаете? Как надо поступить, какие шаги предпринять?»
Письмо это прислала Ольга Михайловна Бронштейн из Парижа (парижский штамп – 19.10.1970 R. Poussin 16). А Валентина Николаевна Березина переслала его мне в Русский музей.
Справка: Портрет Н. З. Раппопорт воспроизведен в книге Н. Э. Радлова о Серове, изд. Бутковской, СПБ, стр.33.
Портрет включен в список произведений В. Серова в монографии И. Грабаря на стр. 366. Изд. Искусство, 1965. Список составлен Н. В. Власовым.
«Девочка Н. З. Раппопорт, 1908 г., б. акв. Слева внизу подпись – В.С. 908. Был в собрании 3.Л. Раппорт. СПБ».
Куда податься? Конечно, к Льву Адольфовичу, и я сразу же ему написал об этом портрете. Но только в конце февраля 1971 года я получил от него ответ:
«Дорогой Василий Алексеевич,
Серов: портрет Нины Раппопорт.
Вот уже полгода, как я написал Вам письмо об этом портрете и не отправил. Не отправил потому, что владелица картины страшная стервоза и клейкая зараза. Когда-то я был с ней знаком, но теперь предпочитаю иметь с ней дело через близких знакомых.
Вот как обстоит дело: пока С. З. Раппопорт жива, она с портретом сестры не расстанется. А ей 80 лет, здорова и может прожить еще 20.
Она женщина одинокая, и если помрет, то есть опасность, что квартиру опечатают, потом будут делать инвентарь, станут требовать какие-то наследственные пошлины, целая кутерьма. Я стараюсь добиться, чтобы Софья Захаровна теперь же оформила свой дар Гос. Русскому музею, с тем, однако, чтобы ГРМ оставил бы ей портрет в пожизненное пользование. Но все это идет через старых дамочек – больше болтовни, чем дела.
Я предложил бы Вам написать теперь же С.З. официальное письмо приблизительно такого содержания: нам стало известно, что Вы решили передать Гос. Р. музею акварельный портрет Вашей сестры работы В. Серова. Позвольте выразить Вам… благодарность за Ваш дар, который (всякие комплименты…). Я прилагаю текст дарственного письма, которое нам необходимо получить от Вас в двух экземплярах (кажется так?). Как видите, в этом письме указано, что портрет этот пожизненно остается у Вас на хранении от Гос. Р. музея – это соответствует выраженному Вами желанию. Получение от Вас дарственного письма нам позволит: 1– теперь же внести портрет Н.З.Р. в каталог Гос. Р.м., с указанием, конечно, что он поступил в дар от Вас, и 2 – избежать всяких затруднений административного и налогового порядка в момент, когда картина должна будет покинуть Францию.
Если Вы решили такого рода письмо написать, то копию пришлите, пожалуйста, мне вместе с копией дарственного письма, кот. С.3. должна Вам дать. Я постараюсь, чтобы все это прошло как следует. Вы, вероятно, уже нашли, что акварель, о которой пойдет речь, подписана В.С.908 и упомянута на стр.366 последнего издания монографии о Серове (девочка Н. З. Раппопорт). Подтверждаю Вам, что волокита и расходы будут страшными, если С.З. оставит Вам портрет по завещанию. Что же касается отправления из Парижа в Ленинград, то за это дело я возьмусь с удовольствием и о расходах Вам думать не нужно. Шлю Вам, дорогой Василий Алексеевич, сердечный привет. С искренним уважением, Л. Гринберг.
Важно: Софья Захаровна когда-то была за кем-то замужем. Поэтому ее фамилия не Раппопорт, а Madam Sophie Szeniczey (Венгрия, что ли? А как по-русски написать – ума не приложу. Может быть, «Сеницай?)
Адрес ее: 6 rue de Sergent Maginot, Paris,16. Лучше, Я думаю, послать ей письмо через меня».
Русский музей точно выполнил рекомендации Льва Адольфовича и почти слово в слово все переписал из его проекта в свое письмо Софье Захаровне и на официальном бланке за № 325/4 от 3 марта 1971 г. послал его вместе с проектом дарственного свидетельства опять все тому же неутомимому Гринбергу.
Вот текст проекта дарственного свидетельства:
«Я, нижеподписавшаяся Софья Захаровна Szeniczey, настоящим объявляю свое решение принести в дар Государственному Русскому музею в Ленинграде СССР принадлежащий мне живописный портрет, изображающий мою сестру Нину Захаровну Раппопорт, работы известного русского художника Валентина Александровича Серова. Размеры портрета: выс.____________ см, шир.________________см. Техника исполнения и материал: акварель, бумага. Дата исполнения: 1908 г. Подпись автора: В.С.908.
Зафиксированный здесь дар вступает в силу при соблюдении следующего условия: Государственный Русский музей приобретает право владения портретом с того дня, когда будет юридически оформлен документ, согласно которому портрет моей сестры, являясь собственностью музея, остается на моем хранении пожизненно. С моей стороны дается обязательство никому и ни при каких обстоятельствах не передавать портрета без ведома и согласия музея. Подпись______________, дата:_____. Удостоверение нотариуса».
13 апреля 1971 г. Лев Адольфович сообщал:
«Дорогой Василий Алексеевич,
видел я многожды эту Софью Захаровну Сеницай, жалкую и несносную старушенцию. Со всем она как будто согласна. Не уйдет от Вас этот Серов, но мне еще не раз придется встретиться с С.З. и добиться, чтобы дарственное письмо в 2-х экземплярах было, наконец, написано, подписано, удостоверено, Вам отправлено, копия – в культурное посольство, перевод на французский язык с печатями и заверенной подписью наклеен сзади на портрет – словом вся музыка очень простая, когда человек хочет с этим разделаться, но ужасно длинная, когда женщина одинокая, как отставная собака, и находит в этих операциях случай поговорить сто раз по телефону и предлог призывать меня, несчастную жертву, к себе для нескончаемых разговоров. Грозит мне – уже С.3. меня предупредила – сопровождать ее куда полагается для удостоверений подписи. Грустная перспектива! В следующий раз постараемся, чтобы дарительница была молодая блондинка и обольстительная красавица.
Боюсь, что я не поблагодарил Вас за древний Псков, который вы так любезно мне прислали. Простите меня, но вот уже месяц, как жизнь моя кипит, бурлит и радостно испаряется: приехал из Мексики мой сын, привез также красавицу-жену, приехал из Annecy старший сын со своей женой и идут у нас оргии и нескончаемые празднества. А Псков чрезвычайно интересен, спасибо сердечное.
С искренним приветом, уважающий вас Л. Гринберг».
Дарственное свидетельство было подписано Софьей Захаровной 3 июня 1971 г., а 8 июня Лев Адольфович посылает его в Русский музей.
«Дорогой Василий Алексеевич,
Серов – портрет Нины Раппопорт.
Вот, наконец, два экземпляра дарственного письма Софьи Захаровны Сеницай. Задержка постыдная, в которой моя вина не большая, чем самой дарительницы. Не в этом сила. Я хочу теперь попросить Вас самым убедительным образом неотлагательно – сегодня же, если это только возможно, отправить Софье Захаровне (а копию – мне) официальное извещение о принятии дара и о предоставлении С. З. права пожизненно хранить картину. Думаю, что полезно было бы такое же письмо послать в посольство.
Срочность объясняется тем, что С. З. С. уезжает в конце июня на три месяца и ей чрезвычайно желательно, чтобы все формальности были закончены до отъезда. Пришлите одновременно этикетку музея, которую мы наклеили бы позади картины. Дайте ей уже номер, хотя бы временный.
Я оставляю в посольстве, у советника по культуре, Юрия Васильевича Борисова, копию дарственного письма, а также другое, написанное по-французски, чтобы избежать всяких затруднений в получении портрета после смерти С. 3.
Желаю Вам всего доброго, дорогой Василий Алексеевич, с искренним уважением, Л. Гринберг, 8 июня 1971.
За мое письмо, которое фактически сочинил Лев Адольфович, Madam Sonia Szeniczey (так она написала на конверте) поблагодарила меня «за столь сердечное (чисто по-русски) письмо от 3 марта, касающееся серовского портрета и (ee) покойной сестры, Нины Раппопорт. Все здешние формальности могли быть закончены лишь на днях, и Лев Адольфович, который так дружески этим занялся, отправил их Вам, как подтвердил мне третьего дня по телефону». Теперь она будет ждать дальнейших вестей по этому поводу и шлет мне «сердечный русский привет».
16 июня 1971 года я послал письмо Льву Адольфовичу вместе с актом № 3149, в котором фиксируется принятие дара, запись портрета в Книгу поступлений и присвоение ему номера 9577. Приложил этикетки: одну – заполненную по-русски, другую – чистую для написания всего по-французски. Все это в копиях ушло также в наше посольство в Париже.
«Paris, Le 26 Juin 1971
Дорогой Василий Алексеевич,
Ваше письмо и все документы, относящиеся к портрету
Во вторник, 29 июня, будет наклеена этикетка музея в присутствии нового советника по делам культуры милейшего Юрия Васильевича Борисова.
Приезжайте! Для меня будет радостью Вас снова повидать в нашем Париже. Не на заседание ли ИКОМ`а Вы собираетесь в наши края? Искренне Вам преданный Л. Гринберг».
Все! Вся необходимая документация, соответствующим образом заверенная, находится и в посольстве, и в консульстве в Париже.
Портрет наш! Русского музея! Теперь ждать! Да пусть живет С. З. хоть еще сто лет! Дело сделано.
Уже в 1974 году в ответ на наше новогоднее поздравление Софья Захаровна писала:
«Дорогие друзья, спасибо за пожелания к Новому году, которые и я шлю Вам наилучшие! Если Вам доведется побывать в Париже, то Вы сердечно приглашены навестить меня, чтобы повидать серовский портрет воочию, а не только по репродукциям. Прошу только, сперва, протелефонировать мне, чтобы сговориться. С искренним приветом Софья Захаровна Сеницай (Szenizey).
Русский музей регулярно поздравлял Софью Захаровну с Новым годом и всегда получал от нее ответ.
И опять новое дело затеял Лев Адольфович. Русского музея как будто не касающееся, но необычайно интересное и захватывающее в историческом плане. Он сообщил мне:
«Письма царевича Алексея (1690–1718)
Редчайшее собрание, 135 неизданных писем трагически погибшего сына Петра Великого. Два письма, по болезни, были царевичем продиктованы и только подписаны им самим; все остальные письма – собственноручные. 118 писем адресованы Меншикову, 13 – супруге его – Дарье Михайловне, 4 письма адресованы «Милостивейшему Государю Батюшке». Написаны они между 1704 и 1713 годами из разных мест: Минска, Преображенска, Нарвы, Сум, Киева, Смоленска, Кронштадта, Санкт-Петербурга, Кракова, Дрездена и т. д.
Около 150 лет тому назад эти автографы были с величайшим тщанием монтированы и переплетены в кожу, 25×20 см. На каждой доске переплета вытиснен золоченый гербовый суперэкслибрис «Книг-хран-графа-Строганова».
В течение свыше ста лет собрание этих писем находилось в Англии в частном владении. Поэтому они не были известны русским историкам. В 30-х годах нашего века письма были приобретены русским коллекционером, жившим в Голландии. Он расстался с ними незадолго до своей смерти в 1969 году.
Будучи в Париже на заседаниях ИКОМа, я видел у Гринберга и держал в руках 30 августа 1971 года этот изумительной красоты и изящества альбом или книгу в красном сафьяновом переплете с тисненным золотом круглым «суперэкслибрисом». Все сделано невероятно тщательно и красиво. Прежде чем брать такую книгу, надо сначала вымыть руки! И какая удивительная скоропись, чем-то даже напоминающая китайские или египетские иероглифы. «Каким образом их забрать в СССР – ума не приложу», – записал я тогда в своей маленькой записной книжечке. (Я указываю дату 30 августа 1971 года как начальную точку отсчета, чтобы ясно было, когда, через какой срок волокиты попадут, наконец, письма в СССР.) Я попросил Льва Адольфовича назвать цену; она оказалась довольно высокой – 60000 французских франков. Но присланная им несколько позже справка о ценах на автографы на мировом рынке убедила меня, что это не так уж и дорого. Тем более что это уникальные, редчайшие, если не единственные автографы царевича Алексея. В общем – это не тот предмет, на котором государству следует экономить, – размышлял я.
Итак, каким же образом получить эти письма? Надо найти человека, который был бы достаточно сильным и авторитетным в высших кругах власти. Таким человеком показался мне тогда знаменитый и прославленный скульптор Е. В. Вучетич – автор монументального памятника на Мамаевом кургане в Волгограде. Он пользовался благорасположением министра культуры СССР Е. А. Фурцевой и был знаком с многими партийными и государственными деятелями. Я с ним был хорошо знаком и нас связывало землячество – мы оба из Ростова-на-Дону. Ему я и написал письмо:
«Дорогой Евгений Викторович!
Посылаю вам справку о письмах царевича Алексея и справку о ценах на автографы на мировом рынке. За письма просят 60000 французских франков. Это 12000 наших рублей. Каждое письмо (60000:135) стоит приблизительно 445 Франков. В справке о ценах только письмо Горького стоит 407 франков, а все остальные переваливают за тысячи франков. Значит, это не дорого, в общем. 1972 год будет отмечаться как Петровский год. Цена тогда возрастет. Что надо сделать?
1. Через высокие инстанции надо добиться выделения 60000 франков. Русский музей согласен покрыть эту сумму в советских рублях (12000 рублей).
2. Когда это будет сделано, министерство командирует меня в Париж недели на две (помимо писем может быть удастся еще что-либо привезти).
3. Письма я привезу с собой, и Русский музей показывает их на выставке, посвященной Петру I.
4. После этого уже вопросы публикации встанут.
5. Передача писем в Государственный архив (акты государственных бумаг) и т. д. на вечное хранение».
Зная, что инициатива всегда вызывает подозрение, что она осуществляется в личных корыстных целях инициатора, я добавил к письму, что «я сам хлопотать ни о чем не буду».
И тем не менее я еще торговался и продолжал интересоваться судьбой писем царевича Алексея. 25 января 1972 года я написал Льву Адольфовичу:
Возможно, дело с письмами в скором времени подвинется к реальным переговорам. В связи с этим хотелось бы получить фотографию какой-либо страницы письма. Разумеется, эта страница публиковаться не будет.
На следующий день вдогонку послал еще одно письмо: «Вы назвали мне цифру 60. Я прошу Вас назвать минимальную цифру, на которую Вы могли бы согласиться. (Я полагал, что письма принадлежат Гринбергу. – В.П.) Само собой разумеется, что кроме Вас и меня никто другой этой цифры знать не будет… Чтобы вести дело более уверенно, мне нужна эта цифра… Есть ли какая-либо научная экспертиза писем, их подлинности, времени изготовления бумаги, на которой они написаны, химический анализ чернил, графологические исследования или еще что-либо, подтверждающее бесспорность подлинности писем?»
9 февраля 1972 года Лев Адольфович пишет:
«Отвечаю Вам на Ваши вопросы: подлинность писем гарантируется абсолютно. Иначе говоря, буде советские ученые в них усомнятся, деньги возвращаются немедленно, по первому требованию, без какой-либо контрэкспертизы.
Но не лучше было бы, чтобы кто-либо из советских архивистов видел письма до покупки? Здесь они никаким анализам не подвергались. Водяные знаки начала 19-го века я видел только на голубоватой бумаге переплетчика, который с великим тщанием их монтировал для Строганова.
Цену снизить невозможно; я зубами впился в владельца, чтобы так долго удержать письма у себя. Но зубы мои слабые и я узнал, что он уже написал кому-то в Америке. Письма пока у меня под замком. Позавчера был у меня Валерий Матисов из службы культуры в посольстве. Он имеет уже сведения от Министерства культуры и хотел только узнать, может ли советский архивист изучить здесь письма. На что я ответил, что ничего лучшего я не желаю…»
18 февраля 1972 года в ответ на мою просьбу Лев Адольфович присылает фотографию 60-й страницы писем царевича Алексея:
«Вот единственная имеющаяся у меня фотография. Если заказывать другую, надо долго ждать, а я люблю слово и дело!» А на обороте фотографии надпись:
«Эта фотография посылается доверительно, без права воспроизведения или публикации. 18.2.72. Л. Гринберг».
В конце февраля 1972 года Государственный Исторический музей отмечал свое 100-летие. Юбилейное заседание происходило в самом музее. От имени Русского музея я поздравил коллектив Исторического музея с юбилеем и преподнес музею портрет Петра I работы Мари Колло (голова к «Медному всаднику» Фальконе). Готовясь к празднованию дня основания Санкт-Петербурга, мы ее отреставрировали и сделали несколько отливок. Кроме этого я подробно рассказал о письмах царевича Алексея, находящихся в Париже, и показал одну из страниц этих писем. Сидевшие в президиуме заинтересовались сообщением и передавали из рук в руки фотографию письма. Но в общем мое сообщение было воспринято более или менее спокойно. Это меня несколько удивило. Возможно, юбилейное настроение мешало проявлению открытых эмоций, а может, руководство музея уже знало о существовании этих писем и, возможно, предприняло некоторые шаги к их приобретению. Письмо, которое я послал Вучетичу, наверное, уже как-то сработало. Однако 6 апреля 1972 г., сообщая мне о смерти художника Леонардо Бенатова, Лев Адольфович, заметил:
«С письмами Алексея ничего нового – тишина». И уже в начале июля – еще письмо:
«Я в Варшаве; накануне моего отъезда из Парижа меня вызвали в торгпредство, чтобы, наконец, закончить покупку писем царевича Алексея. И, к моему удивлению, начали торговаться! А я, как Вам писал, изменить цену никак не могу. Ну, обещал торгпред (по фамилии Кузькин) снова снестись с Москвой. Завтра возвращаюсь в Париж; может быть, уже будет окончательный ответ. Все это сообщаю Вам, чтобы держать Вас в курсе и еще сердечно Вас поблагодарить за Ваше доброе отношение. Искренне Вам преданный Л. Гринберг. 2.6.72».
И, наконец, кажется, последнее письмо по поводу этой бесконечной волокиты. Оно датировалось 27 октября 1972 г.:
«Дорогой Василий Алексеевич, все хорошо, что хорошо кончается. Сегодня утром в 10.30 я был (в пятый раз) в торгпредстве. Мне представили контракт на 3-х страницах, и я его бесстрашно подписал и передал, против чека, письма царевича Алексея. Покупка будет считаться окончательной через два месяца после получения писем в Москве и их проверки экспертами. Из пущей предосторожности я не передам чека владельцу писем, пока не пройдет этот срок. Хочу сердечно Вас поблагодарить. Без Вашей помощи эти драгоценные письма, может быть, не возвратились бы в Россию. Один торговец автографами сулил владельцу двойную сумму: он хотел распродавать письма поштучно! В феврале, как Вам несомненно известно, в Париже открывается большая выставка резного дерева. Вероятно, половина выставки будет состоять из вещей, принадлежащих Вашему музею. Не приедете ли вы в связи с этим? Вы знаете, какое удовольствие это доставило бы людям, которые, как нижеподписавшийся, уважают и любят Вас. Искренне преданный Вам Л. Гринберг».
Итак, завершилась наконец эпопея с приобретением писем царевича Алексея. Они обрели надежное и вечное хранение на родине[224]. Для меня было важно, чтобы письма вернулись, а историки у нас всегда найдутся.
В середине мая 1973 года я получил от Льва Адольфовича заманчивое предложение приобрести 20 рисунков Боклевского к книге Мельникова-Печерского «В лесах». Мне были известны 2 серии этих рисунков с некоторыми вариантами: одна серия – так называемый альбом Горького, другая серия, мало кому известная, хранится в библиотеке Академии художеств в Петербурге. Сейчас же является третья серия этих оригинальных рисунков: «Отживающие типы русского народа, составленные Боклевским по рассказам Мельникова под заглавием «В лесах». 18 рисунков представляют варианты тех же типов, что и в альбоме Горького, но в этой серии добавлены еще два типа: 19. Михайло Самоквасов и 20. Микешка Волк. Формат рисунков: 49×32 см (чуть больше, чем в экземпляре Горького). Другое оформление рисунков: все в овале и надписи над ними в строчку. Текст внизу, написан тем же почерком, что и в экземпляре Горького, но он не всегда сходен.
15 июня 1973 года Лев Адольфович пишет мне:
«Что касается рисунков Боклевского к Мельникову, то они мне не принадлежат. Я уговорил владельца позволить послать Вам эти рисунки. Это было сделано сегодня. Пожалуйста, сообщите мне, какую наивысшую цену Вы согласны были бы уплатить, – как Вам известно, владелец хотел бы по сто рублей за лист.
В этом же письме сообщается, что скоро музей получит портрет адмирала Головина.
«Портрет этот находится в Лондоне, и я попросил друзей Вам его отправить. Если Вы признаете желательным приобрести портрет для музея, то я приму цену, установленную оценочной комиссией… Я сам и все друзья мои в восторге от самоваров. Каждый день пью чай перед одним из них и с благодарностью думаю о Вас. С искренним приветом, уважающий Вас Л. Гринберг».
Конечно, на каждое письмо Льва Адольфовича я отвечал, но мои ответы и вообще письма почти все утрачены. Ответ Гринберга был, конечно, и на этот раз благожелателен, но…
«Когда я сказал хозяину Боклевского, что надо ждать октября или даже ноября, он сперва пришел в панику, потом скис. Пришлось мне угощать его ужином с полведром водки, и теперь он будет терпеливо ждать. За адмирала деньги уплатите, пожалуйста, моей племяннице… Марии Иосифовне Кан… Что же касается Боклевского, то надо мне будет сперва получить благословение его владельца… Очень мне интересно было бы узнать, случилось ли Вам видеть в США хорошие русские картины, помимо собранных Mrs. Post в Вашингтоне. Да и у нее-то мало что есть, кроме Брюллова, Дашковой Левицкого, да Репина…» (30 августа 1973)
24 октября 1973 года Лев Адольфович пишет:
«Дорогой Василий Алексеевич, поджидаю письма от Вас относительно адмирала и Боклевского. Не сплю и мечтаю. Мечтаю о том, что буде музей все это купит, мог бы чудесным образом использовать деньги. А именно: я давно обещал своему мексиканскому внуку, что покажу ему Союз. Надувать дитя не полагается. Откладывать тоже не приходится – больно стар я становлюсь: 73. Вот и вздумалось мне поехать весной с сыном, его красавицей женой и внуком в Туркестан, а то и в Хиву, в Бухару, если это разрешается. Если бы оказалось возможным оплатить хотя бы часть поездки «музейными» деньгами – это была бы большая помощь, конечно. Но для этого нужна бумага, называемая «приглашение». Тогда консульство выдает визу «обыкновенную», а не туристическую. Разница состоит в том, что когда просишь визу туристическую, то нужно сперва оплатить все путешествие в валюте. А рубли мои будут сохнуть без того, чтобы я мог их использовать.
Василий Алексеевич, я знаю, что все это трудно и сложно. Затруднять Вас я никак не хочу. В министерстве меня, может быть, вспомнили бы Г. А. Тимошин, или А. Г. Халтурин, или Л. И. Супагин[225]. Но я не знаю, могут ли они и захотят ли, если могут, в этом деле помочь. Поэтому не обращайте внимания на мои мечты и не сердитесь пожалуйста, что я Вам пишу. Прослышал я, что вы устроили две выставки: 1 – бисера и 2 – портретов Петровского времени. Очень хотел бы получить каталоги, если они были изданы. В обмен пришлю, что прикажете. С искренним приветом, уважающий Вас Л. Гринберг».
К счастью, ответ на это письмо сохранился у меня в черновике:
«19 ноября 1973 г. Ленинград. Дорогой Лев Адольфович! Получил Ваше письмо с мечтами» о Туркестане и вообще о путешествии по Союзу. Сегодня вернулся из Москвы, где говорил обо всем, что Вы написали в письме, с заместителем министра культуры СССР тов. Поповым Вл. Ив. Окончательного решения он не дал, но высказал самое благоприятное отношение, и я полагаю, что можно будет сделать все в выгодном для Вас варианте (оплата гостиницы, транспорта и, может быть, даже услуг не как иностранцу). Что касается Русского музея, то мы сделаем все также наивыгоднейшим образом. Рисунки Боклевского оценили по сто рублей за лист, портрет Головина – 800, 1000, а может быть, и 1200 рублей. Вам нужно взять, как Вы обещали, у Кугеля женский портрет, фотографию которого я посылаю в этом письме. Кое-что нам о нем известно уже сейчас, но все же окончательное мнение можно вынести, когда он будет здесь. Его оценили в 1500 рублей (это мой потолок за одно произведение).
Если все это вам подходит, то считайте, что Вы со своими близкими уже путешествуете по Союзу. Женский портрет от Кугеля следует как можно скорее прислать в Русский музей. Прислать его следует как Ваш дар Русскому музею, тогда на таможне все легко оформится (так, кажется, пришел Головин из Лондона). Значит, у Вас имеется около 5000 рублей. Деньги можно перевести в Москву Вашей племяннице или положить здесь в Ленинграде на Ваше имя в сберкассу. Приедете – возьмете. Как поступить, Вы мне, пожалуйста, напишите сразу. Если к этим деньгам прибавятся льготные услуги, то Ваше путешествие будет вполне обеспечено. Кроме того, я постараюсь предпринять еще некоторые шаги, благоприятные для Вас. Может, у Кугеля еще что-либо есть хорошее. Боровиковские подлинные, но невысокого качества. Однако было бы желательно получить с них фотографии. Книги, которые Вы просили, – пришлю. Кажется все. Всего Вам доброго. Ваш В. Пушкарев».
Ответ не заставил себя долго ждать:
«10 декабря 1973. Дорогой Василий Алексеевич, получил Ваше письмо от 19 ноября. Благодарю Вас очень. Особенное спасибо за то, что Вы говорили с Вл. Ив. Поповым, который не исключил возможности исполнить мою просьбу.
Головин Ваш, как я вам говорил, я принимаю ту цену, которую Вы признаете возможным за него уплатить.
С владельцем Боклевского я покончил вчера; с этим тоже все в порядке; деньги, если это не представляет затруднения, я просил бы сохранить для меня в музее. В сберкассу их класть не надо – вдруг я помру (давно пора бы). Если держать деньги не хотите, то пожалуйста пошлите их Марии Иосифовне Кан…[263]
Кугель. Это превеликий комбинатор. Сговориться с ним нелегко. Я предлагал ему, конечно, выплатить всю сумму за портрет по самому выгодному для него курсу (и даже больше того). Хотел все сделать, чтобы картину можно было Вам отправить. Кугель и слышать об этом не хочет. Он поручил мне сказать Вам, что никому портрет этот не продаст, пока не будет случая встретиться с Вами в Париже или в Ленинграде. Хочет лично переговорить с Вами.
Я-то знаю, чего он хочет (это касается разрешения на вывоз предметов, которые он, может быть, найдет в комиссионных магазинах).
Я советую Кугелю, который легко мог бы себе это позволить, не продавать, а подарить Вашему музею портрет. Говорю ему, что русские люди в долгу оставаться не любят и что он всегда мог бы рассчитывать на самое благожелательное отношение. Но все это между нами, Василий Алексеевич. Я хочу еще повидать Кугеля и напишу Вам тогда. За каталоги вперед благодарю. Пусть Ваш библиотекарь мне напишет, что ему нужно. Постараюсь достать.
Новый год на носу. Желаю Вам всего самого прекрасного, вкусного, теплого и ароматного, много радости, удач и находок. Преданный вам Л. Гринберг».
Пока решались главные вопросы – приобретение рисунков Боклевского и портрета адмирала Головина (нужны деньги для путешествия Л. А. Гринберга с семьей – 4 человека – и рассматривался вопрос их приглашения, а также продумывался их маршрут путешествия), мы рассмотрели еще несколько заманчивых предложений, к сожалению, не увенчавшихся успехом. Этими вопросами можно было заниматься беспрепятственно, так как в середине февраля 1974 года Лев Адольфович сообщил, что «наша поездка пока откладывается».
Итак, Сверчков – «в Сибирь!»
«Посылаю Вам фотографию редкого Сверчкова. Размер 44х60 см, принадлежит картина некоей Ольге Александровне Ланген, живущей в Париже. Ольга Александровна, урожд. Мосолова, со стороны матери в каком-то родстве с Третьяковыми. Девочкой она видела этого Сверчкова в доме у Павла Михайловича Третьякова; он не решался выставить ее в галерее и держал ее дома. Картина была привезена в Париж внуком Павла Михайловича Сергеем Николаевичем, женатым на Мамонтовой. Она была приобретена О. А. Ланген у его наследников. Теперь, на старости лет, Ольга Александровна продала бы картину и хочет она за нее 3000 рублей. В случае покупки можно было бы уплатить рублями в Москве. Картина очень грязная. Хорошая баня была бы ей полезна. Написана она великолепно, ветер воет, вьюга и холод, жуть берет… Вот бы согреться хорошей рюмкой, но где ее взять!»
По фотографии картину не купить, ее надо смотреть, значит ехать в Париж. Министерство культуры СССР не прореагировало.
«Посылаю Вам плохой любительский снимок, который может дать Вам только некоторое представление о картине, которую мне предлагают купить. Картина на юге Франции; сам я ее не видел. Автор ее Судковский: лиман на Днепре близ Очакова, 120×180 см. Картина будто бы в отличном состоянии. Никогда свернута не была. Она только грязна… Цену просят божескую:15000 франков. Дорого стоила бы упаковка и отправка такой большой картины. Могу узнать, сколько именно, если покупка, в принципе, могла бы Вас заинтересовать. Подпись есть, но читается только начало; года нет (может быть, вылезет после мойки?)»
Судя по фотографии, в Русском музее есть аналогичный сюжет картины: «Очаковская пристань» 1889 года, 80×124 см. Я отвечал Льву Адольфовичу, что, по всей вероятности, вещь хорошая и подлинная. У нас она не известна. Опубликована только у Булгакова. Мы не были особенно заинтересованы, и для Русского музея это очень дорого, тем более что валюты у него нет. А министерство опять не прореагировало, куда я сообщил об этом предложении.
Откуда-то мне стало известно о существовании коллекционера Петриковского и его собрании, и я написал в начале марта 1974 года Льву Адольфовичу:
«Есть в Париже некий Петриковский 06140-Vence, № 1206 Paris, France, телефон 93320297. Он собиратель русского искусства. У него имеется: Шишкин, Айвазовский, Репин, Левитан, Малявин и др. Насколько все это солидно, я не знаю, и качественны ли работы.
Если Вы сможете узнать об этом собирателе достаточные сведения, будет очень хорошо. Он как будто бы хочет на каких-то условиях передать свое собрание в Киев. Мне нужно знать о нем все, чтобы сделать какие-то предложения. Может быть, тогда удастся поехать в Париж по этому поводу».
Вскоре я получил ответ:
«Дорогой Василий Алексеевич, получил Ваше письмо от 7-го. Петриковского не знаю. Живет он не в Париже, а на юге Франции, городок Vence, между Ниццей и Монте-Карло. Общих знакомых с ним не обнаружил – никто здесь о нем не слышал. Поехал бы к нему на один день, но очень накладно, около 1000 франков (билет самолетом в обе стороны 700 фр.) Позвонил ему по телефону, дал ваш адрес и посоветовал немедля послать Вам фотографии – они у него имеются. Если будете ему писать, то после 12.06 пишите Lasine, a никак не Paris. Paд был поговорить с Вами по телефону и очень надеюсь, что удастся встретиться в Москве».
Несмотря на то что «накладно», он все-таки не вытерпел и уже 17 марта пишет мне из Ниццы:
«Дорогой Василий Алексеевич, кто раньше попадет в Союз, это письмишко или я? А строчу я вам из Ниццы. Влез в самолет и очутился здесь. Петриковский, которому я предварительно позвонил по телефону, меня встретил и повез к себе. Все Вам расскажу либо по телефону из Москвы, либо (надеюсь) лично, если Вам случится приехать в старую столицу. Имею для Вас все фотографии, в красках, но любительские. Славный он человек, Петриковский. Зовут его Евгений Карлович и он, извините, сидит на яйцах и высидел себе состояние, продавая кур, цыплят и эти самые яички. Ему 76 лет, жена – немка. Дочь русскими картинами не интересуется, вот и все дело. Я думаю, что Вам очень и очень стоит слетать в Vence и принесет это плоды. Отличных картин у Петриковского мало, но для Киева это было бы ценное приобретение, я думаю. Одна из лучших вещей – Шишкин из собрания Serge von Der Wies, № 27 (кажется) этого монументального каталога (СПб., 1904). Фамилию Дервиза я написал по-французски потому, что видел франц. издание каталога.
Стараюсь вот уже 2 недели купить совершенно замечательный портрет Брюллова, женский. Если удастся, – дам Вам фотографию, конечно, но продавать в Союз больше ничего не стану. Какой смысл принимать рубли, как я соглашался это делать, если мне не позволяют даже в Союзе на них жить 3 или 4 недели. Получается чепуха – не знаю, чем объяснить такое удивительное положение…
Искренне преданный и уважающий Вас Л. Гринберг».
Конечно, «письмишко» пришло ко мне не только после приезда Льва Адольфовича в Москву, но и уже после его возвращения в Париж. В Москве мы встретились, он рассказал о коллекции Петриковского, передал более 50 цветных фото его картин, среди которых, по крайней мере, десяток были довольно интересны и высокого качества. Позже Петриковский сообщил, что в его коллекции находится картина П. П. Соколова «Крушение царского поезда 17 октября 1888 года». Она была на выставке в Петербурге и Париже и получила золотую медаль (Médaille d’or), о чем свидетельствует прикрепленная к раме бронзовая пластинка. Картина большая 145×100 – в массивной позолоченной раме и под стеклом.
Я запросил Петриковского, на каких условиях он хотел бы передать коллекцию в Советский Союз:
«1. Продать ее за франки. 2. Продать за советские рубли, с передачей денег Вашим родственникам, если они имеются в Советском Союзе. 3. Может быть, желаете подарить всю коллекцию какому-либо музею. В этом случае могла бы состояться выставка всей коллекции с печатным каталогом… Конечно, 3-е самое легкое, 1-е самое трудное, т. к. требует валюты». К сожалению, Петриковский избрал первый вариант – франки, а валютой распоряжалось только Министерство культуры СССР. Все фотографии коллекции и необходимые сведения я передал в министерство, где все кануло в лету.
Но вернемся к главным проблемам: Гринберг приезжает в Москву в конце марта 1974 года и все беспокоится, как ему получить деньги за рисунки Боклевского и портрет адмирала Головина. Я же стараюсь «изловчиться», чтобы оплатило министерство из своих средств и чтобы рассмотрело покупку на своей закупочной комиссии. Это дало бы возможность сэкономить скудные суммы, выделенные музею для приобретения экспонатов, а кроме того, в Москве ценят вещи несколько дороже, нежели в Русском музее. Последнее тоже важно для более спокойного путешествия. В общем, с выплатой денег я не торопился и, конечно, причину такого поведения объяснил Льву Адольфовичу. Время еще есть, поскольку он сообщил, что поездка пока откладывается. Надолго ли? – пишу я ему. – До осени? Летом в Среднюю Азию ехать опасно – жарко очень. С приглашением Вашим дела подвигаются, но официального ответа на мое ходатайство пока нет».
14 июня я сообщил Льву Адольфовичу:
«Рисунки Боклевского (15 листов) возил в Москву, представлял закупочной комиссии, оценил, и по 150 рублей за рисунок: 15×150 = 2250 р. Возил также цветной слайд с портрета Головина. Оценили в 2500 рублей. Всего 4750 р.» Это значительно больше, чем предварительно предполагал заплатить Русский музей. Здесь же было подробно описано по пунктам, каким образом, где и по каким документам можно получить деньги в Москве по приезде или заранее выдать их его племяннице. Сообщил также предлагаемый маршрут путешествия, с тем чтобы Лев Адольфович внес в него свои коррективы. Предполагалось: Сочи, Гагра, Пицунда, Гудаута, Новый Афон, Сухуми. Далее – Тбилиси и достопримечательности, Ереван, его окрестности, Баку, и получалось так, что на Среднюю Азию времени почти не оставалось. Время полетело очень быстро, и начали выявляться всякие неприятности. 1 июля я написал Льву Адольфовичу:
«Только сейчас, когда я был в Москве, выяснилась еще одна деталь – ума не приложу, почему это нельзя все сразу сказать? Оказывается, для того чтобы дали Вам и Вашей семье визы, нашему Министерству культуры СССР надо знать паспортные данные на всех, кто с Вами приедет… Лучше дайте больше сведений, а то неровен час, какую-либо «деталь» упустите и снова будет затор. Однако мне кажется, может быть, предварительно пойти в наше посольство и спросить у них, какие сведения нужны, чтобы министерство могло запросить для Вас и семьи визы. Потом все это срочно прислать в: Москва, ул. Куйбышева, 10. Министерство культуры СССР, Бутровой[226] Алле Александровне. А копии мне пришлите для сведения и контроля… Вероятно, на этом все формальности кончатся. Как только министерство получит сведения, обещали не позднее середины августа запросить визы для Вас».
30 июня Лев Адольфович пишет мне два одинаковых письма и посылает одно на адрес музея, другое – домой. Восторг и радость.
«Чудесно. Очень надеюсь, что Вам возможно будет поехать с нами – это превратит поездку в праздник». И тут же тревоги, встретит ли кто в Шереметьеве, заказаны ли две комнаты, Интурист никакой помощи не окажет, как получить деньги без обычной у нас волокиты. Иными словами, просит дать «практические инструкции» по всем «мелочам», чтобы не терять время зря и не болтаться многие дни в Москве. Предполагает приехать 2-го или 3-го сентября, «чтобы суббота и воскресенье не растянули срока получения денег». И масса других вопросов. Остался весьма доволен покупкой рисунков и портрета Головина в Москве. В общем, естественное проявление всевозможных тревог при существующей нашей безалаберщине.
4 июля снова письмо с сообщением, что парижский Интурист ничего сделать не сможет для него и что «все должно быть организовано в Москве… Я вижу, что самолетом можно лететь прямо в Ташкент, а оттуда дальше в Бухару и Хиву, звучит как сказка… и вижу во сне, как мы гуляем в пестрых халатах по переулкам Самарканда».
Да, в начале июля я уже знал, что поеду вместе с Гринбергами и буду их сопровождать по всему маршруту.
8 июля Лев Адольфович отправил в Министерство культуры А. А. Бутровой необходимые для визы паспортные сведения на всех 4-х участников путешествия и торопил, чтобы все оформили заранее. Мне же прислал письмо и ксерокопии всех материалов, которые были им отправлены в Министерство культуры.
10 июля опять письмо:
«Забрасываю Вас письмами – простите меня. Вот копия моего письма, кот. я отправляю одновременно с этим в Москву». На сей раз в комбинат, чтобы не было задержки с получением денег. Беспокоится, что «письма идут бесконечно долго, а время наше приближается».
13 июля. «Дорогой Василий Алексеевичи, только что говорил по телефону с Мексикой. Мой внук приезжает завтра. Его родители приезжают в Париж в самом конце августа. Теперь буду только ждать от Вас точного указания, в какой день прилететь в Москву. Надеюсь, что визы мы получим вовремя и что будут места в самолете. Сплю и вижу Вас во сне. Преданный вам Л. Гринберг».
23 июля я написал:
«Дорогой Лев Адольфович!
1. Заверенный счет посылайте на Профсоюзную (адрес у Вас есть). Я думаю, что он сработает. Если же нет, Вы ничем не рискуете, послав его. По приезде напишете новый.
2. Точную дату Вашего приезда надо все-таки за несколько дней (за как можно больший срок до Вашего приезда) сообщить «ангелу» Алле Александровне Бутровой и мне тоже. Просить ее, чтобы министерство заказало 2 комнаты в гостинице «Россия». Думаю, что встретить вас в аэропорту Шереметьево «у них не хватит пороху», но попросить нужно. Я понимаю, что такси Вам не взять – нечем расплачиваться. Попросите Аллу Александровну, чтобы она весь порядок до гостиницы сообщила для Вас в наше посольство в Париже. Она может позвонить туда. К началу сентября я, конечно, приму положение «стойка» и буду следить за всеми делами.
3. Откуда начать путешествие? Вопрос не принципиальный, можно и с Азии – Самарканд, Бухара, Хива, но мне говорят, что там в это время еще жарко. Я думаю, что это можно будет решить окончательно и в Москве. Хотя, конечно, билеты лучше приобретать заранее. Если Вас жара не смущает, то можно и с Азии начать. Там хорошо в октябре, а 15 дней сентября не решают вопроса.
4. Обо всех Ваших пожеланиях я написал Бутровой. Ну, кажется, на сегодня все. С Петриковским министерство «мурыжит».
1 августа. «Дорогой Василий Алексеевич, по Вашему совету (Ваше письмо от 23 июля) посылаю М. П. Ивановой подписанный счет, а А. А. Бутровой письмо и телеграмму о дне нашего приезда – 3 сентября…»
И, наконец, последняя открытка от 13.8.74:
«Дорогой Василий Алексеевич, Иванова не ответила, Бутрова не ответила, но наши две визы получены. Значит, Жорж и его жена их могут уже получить в Мексике. Отлично. Мы прилетаем в Москву 3-го, Аir France 724, в 15.20. Нас, вероятно, встретит Муся Кан… Привет. Радуюсь. Ваш Л. Гринберг».[265]
В связи с пожеланием Льва Адольфовича лететь из Москвы сразу в Среднюю Азию, а не на Кавказ, был предложен следующий «План пребывания в СССР Л. А. Гринберга с семьей 4 чел. (Франция), 3 сентября – прибытие в Москву, 6 сентября – вылет в Ташкент; 7, 8, 9, 10, 11 сентября – посещение Самарканда, Бухары, Хивы; 12 сентября – вылет в Баку; 15 сентября – вылет в Ереван; 20 сентября вылет в Тбилиси, 24 сентября – вылет в Сухуми-Сочи; 28 сентября – возвращение в Москву; 1 октября – возвращение во Францию. Однако в Сухуми-Сочи мы не полетели, а в двадцатых числах сентября вылетели из Тбилиси в Москву, и уже 30 сентября в Париже Лев Адольфович писал мне восторженное письмо о нашем путешествии. Оно было организовано превосходно. Везде нас встречали и потом сопровождали представители Министерств культуры республик или представители Союзов художников. Возили и показывали все самое древнее, средневековые памятники. Поражала везде необыкновенная красота древнего искусства, древней архитектуры. Только в Тбилиси нам хотели показать новостройки – достижения современной архитектуры, но это мы уже видели в Ереване. Конечно, везде посещали музеи, а вечером творческие мастерские художников. И везде – небольшие приемы, угощенье, радушное гостеприимство. 12 сентября в самолете, когда мы летели из Узбекистана в Баку, Лев Адольфович написал открытку моей дочери Алёне:
«Сказочное путешествие, хотелось бы только, чтобы повсюду можно было провести не день, а неделю. Но Ваш отец такой стахановец, что благодаря ему мы видели в краткое время то, что другие и понюхать не сумели бы».
Описывать или хотя бы только перечислять все памятники, которые мы видели, здесь нет никакой возможности. Скажу только, что я наснимал более 600 цветных слайдов.
Да, так кто же все-таки участвовал в этой поездке? Ну, конечно, прежде всего – сам Лев Адольфович. Ему уже было в это время 74 года; его младший сын Жорж, жена Жоржа – Роза Мария Лопес, мексиканская индианка; Мартын Иван Паоло, внук Льва Адольфовича. Все они чрезвычайно милые люди, с ними было легко и свободно общаться, и по существу в поездке все мы как бы составляли одну семью. Украшением нашей группы, конечно, была Роза, или, как ее называли, Росио. Индианка необыкновенной красоты и изящества: ее фигура, рост, сложение и особенно лицо настолько гармоничны и классически совершенны, что приходится удивляться, как природа может создать такую красоту, такое очарование. Должен признаться, что на протяжении всего путешествия я преследовал ее своим фотоаппаратом. Правда, все фотографии и цветные слайды, на которых она была запечатлена, отослал ей сразу же.
Уже 30 сентября из Парижа Лев Адольфович написал мне письмо:
«Дорогой Василий Алексеевич, позвольте Вас обнять и горячо поблагодарить за поездку, которую Вы нам устроили и которая превзошла наши ожидания в самых разных отношениях. Ваше присутствие совершенно изменило всю картину, без Вас наше путешествие свелось бы к трафаретным программам «Интуриста» и мы не увидели бы и не поняли бы и малой доли того, чем – благодаря Вам – нам дано было насладиться. Каждый день мы рассказываем родным, друзьям и знакомым, как прошли эти три недели, все время всплывают новые подробности – богатство впечатлений огромное. Даже Мартын иногда открывает рот, и мы видим, что мало что ускользнуло от его внимания… Прошу Вас передать всей Вашей семье привет, не забывая также и Прохора. (Это моя собака. – В.П.). Крепко жму Вашу руку, дорогой Василий Алексеевич. Ваш Петя. (Лев Адольфович, видимо, так расчувствовался, что три письма подписал Ваш Петя». Вероятно, в детстве его так называли его товарищи.) Примечательно другое: Росио по-русски приписала печатными буквами: «Как пожеваете! дорогоии Васили! Посюлаю Вам луше пожелания! До свидоня. Росио»
Это же Лев Адольфович на отдельной бумажке написал по-русски, а она перерисовала – милая Росио. Кроме него никто в семье не знает ни одного слова по-русски. Жорж дописал письмо по-английски:
Долго еще Лев Адольфович вспоминал с благодарностью об этом путешествии, пока у нас велась переписка, и благодарил за «чудесные фотографии Росио».
Даже из Мексики, где он отдыхал, уже в 1976 году прислал открытку:
Наша компания вспоминает нашу прекрасную поездку, с любовью и благодарностью думает о Вас, благодарит за прекрасные снимки Росио и шлет приветы всем Пушкаревым, включая пса. И опять Жорж приписал по-английски: «Сезон созревания дынь уже начался здесь, и мы вспоминаем Узбекистан и Вас. Сердечно. Жорж». А Росио опять срисовала по-русски:
«Дорогой Василий как по жеваймо!! Спосиба хороший фото. На дома очень хорошо! Досвиданя! Росио».
В ответном письме я поблагодарил: «Мне очень приятно, что Вы с такой теплотой вспоминаете нашу поездку по Узбекистану, Армении, Грузии».
В августе 1978 года Лев Адольфович был три дня в Ленинграде, когда меня там не было, и мы разминулись. «А я хотел Вас обнять очень крепко и сказать Вам, каким уважением и симпатией Вы пользуетесь у всех Ваших парижских друзей и знакомых», – написал он.
После долгого перерыва, наконец – последнее письмо, которое я получил от Льва Адольфовича в Москве, работая здесь уже более двух лет директором Центрального дома художника. Оно датировано 13 января 1981 года. «Дорогой Василий Алексеевич, Ваше письмо только что прилетело и обрадовало меня чрезвычайно. Спасибо, что вспомнили обо мне; Ваши ласковые слова меня тронули. И я желаю Вам к Новому Году счастья и справедливости. Этот товар часто бывает дефицитным, распределяют его люди малосведущие и не отдающие себе отчет в том, что творят. Немало раз я слышал это, когда разговор шел о Вас, но говорили это шепотом. У меня и в семье моей все идет гладко. Сегодня иду обедать к сыну; празднуем 22-й день рождения его дочери. А Мартын, которого Вы знаете, сын Жоржа, теперь в университете в США, но осенью приедет ко мне – на целый год. Будет заниматься живописью. Что касается меня, то в прошлом мае я обнаружил, что мне стукнуло 80 лет. Этот факт немедленно вызвал нормальную реакцию всех моих органов: глаза стали меньше видеть, уши – хуже слышать, сердце слабее биться, ноги быстрее уставать, желудок внезапно бастовать; мозги покрылись ржавчиной. Две копейки мне теперь цена; одно утешение, что это все нормально – ошибкой было изучать паспорт… Я получил каталог Вашего музея и обрадовался очень, увидев Ваше имя, главного редактора. Каталог отличный, от души Вас поздравляю. Я довольно внимательно его изучил и оценил его значение в качестве «инструмента для работы», как во Франции говорят (instrument de travail).
Я не знаю, позволит ли мне мое здоровье, но очень мне хотелось бы повидать Вас и крепко обнять. Всей семье Вашей передайте привет от меня и лучшие пожелания.
Не пришлось Льву Адольфовичу еще раз приехать в Москву. Видимо, здоровье его было подорвано безостановочной, напряженной деятельностью – и все для людей. Какой энергией нужно было обладать и какой любовью и уважением к людям, чтобы так щедро ее расходовать! Он радовался успеху любого предприятия, любого дела, которое было на пользу людям, на пользу культуре. Постоянная забота, постоянное дело – это был стиль его жизни. Невольно вспоминаются его слова: «Я тороплюсь жить».
6 июля 1981 года Льва Адольфовича не стало. Из Парижа пришло печальное известие: «В среду скончался на операционном столе хорошо известный в русской колонии Лев Адольфович Гринберг».
Все, кто с ним был знаком в деловых ли коллизиях или в приятных беседах, кто просто встречался с ним, навсегда остались его сердечными, человеческими друзьями. А я бесконечно счастлив, что был знаком с Львом Адольфовичем, что мы сдружились с ним и что сумели вместе с ним не только сделать кое-какие полезные дела для русской культуры, но доставить ему и его семье большое удовольствие, организовав путешествие по древним городам Средней Азии, Азербайджана, Армении, Грузии. Он увидел еще раз красоту древнего искусства, древней архитектуры, древней культуры, древних народов.
Я рассказал только о небольшой части его подвижнической деятельности, связанной главным образом с Русским музеем. Значительно больше эта деятельность распространялась на другие музеи, библиотеки, архивные учреждения. Библиотеки Эрмитажа и Исторического музея систематически, на протяжении не одного десятка лет получали от Гринберга по 3–4 посылки книг ежегодно. Причем каждая такая посылка содержала не менее сотни книг. Это была, главным образом, всевозможная научно-справочная литература – каталоги аукционных продаж произведений искусства и старины фирмами Сотбис, Кристи, Друо и другими. Каталоги временных выставок, проходивших во Франции и даже в США и Англии. Его стараниями музеи Америки также стали систематически присылать свои издания в Эрмитаж и Исторический музей. Часто Лев Адольфович осуществлял для этих музеев годовые подписки на журналы библиографического характера, присылал редкие тогда книги об орденах и медалях, изделиях фирмы Фаберже, каталоги выставок изделий из золота и серебра, украшенных драгоценными камнями. Конечно, музеи не оставались в долгу и систематически посылали ему свои издания. Это был обмен, однако, вряд ли эквивалентный.
Его услугами также пользовались Библиотека им. Ленина в Москве и Библиотека им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. Помимо книг, музеи получали от него или по его рекомендации архивные, письменные источники.
Но особенно много такого рода материалов было прислано Гринбергом в Центральный Государственный архив литературы и искусства. Там формировались целые разделы архивных документов о знаменитых писателях и художниках, эмигрировавших из России. Главное архивное управление и Министерство культуры Союза не раз выражали глубокую благодарность Льву Адольфовичу за огромную помощь в приобретении архивов и раритетов И. С. Зильберштейном, специально командированным в Париж с этими целями. Г. А. Белов – начальник Главного архивного управления при Совете министров СССР, отмечая заслуги Гринберга, пригласил его с невесткой в Москву на две недели в качестве гостя управления.
В Москве за послевоенные годы Лев Адольфович побывал шесть раз, впервые приезжал он с первой группой участников французского Сопротивления.
С ним переписывались директора крупных наших музеев и их научные сотрудники. К сожалению, у меня нет возможности, а также знаний библиотечного и архивного дела, чтобы достойно и подробно рассказать об этой стороне деятельности Льва Адольфовича.
Упомяну только еще об одной очень важной услуге Гринберга, способствовавшей тому, что все три ценнейшие камеи русских мастеров XVI века, благодаря научной прозорливости Марины Михайловны Постниковой-Лосевой и самоотверженному поступку Льва Адольфовича Гринберга, наконец, воссоединены и хранятся теперь в Оружейной палате Московского Кремля. Три камеи-барельефа были вырезаны на самом твердом камне, сардониксе, отличающемся разноцветностью слоев. Самый большой камень принадлежал Ивану Грозному. Он пропал из Зимнего дворца и лишь в 1927 году вновь был обнаружен.
Два других камня были похищены в 1918 году из Патриаршей Ризницы в Кремле, и лишь недавно один из них снова вернулся в музей. И наконец, третий камень продавался в Англии на аукционе Сотбис как изделие фирмы Фаберже. Его-то изображение в каталоге и увидела Марина Михайловна. Она обратилась к Л. А. Гринбергу, который купил эту камею уже у четвертого владельца после аукционной продажи и вернул ее на родину. Теперь все три камеи находятся в Оружейной палате Московского Кремля. Все это подробно описано в научных трудах М. М. Постниковой-Лосевой и в некоторых газетах в ноябре 1980 года.
Октябрь, 1996 г.
Казимир Малевич
Голова крестьянина. 1928–1929
Фанера, масло
Государственный Русский музей
На сегодняшний день в собрании Русского музея хранится самая большая в мире коллекция произведений Казимира Малевича – 101 живописное полотно, 35 листов оригинальной графики, а также печатная графика, фарфор, макеты архитектонов[228]. История этого собрания – отражение истории бытования искусства авангарда в СССР, эталонный нарратив.
Первопроходец и проповедник беспредметности Казимир Северинович Малевич умер в Ленинграде 15 мая 1935 года в возрасте 56 лет. После смерти его тело было перевезено в Москву, кремировано, а прах захоронен в подмосковном селе Немчиновка. Семья художника в марте 1936 года решила передать его произведения в Русский музей – на временное хранение. Вероятнее всего триггером такого решения стала напечатанная в феврале 1936 года в газете «Правда» статья Владимира Кеменова «Против формализма и натурализма в живописи». Кеменов писал: «Своими истоками формализм в советской живописи связан с новейшими течениями буржуазного западноевропейского искусства. Как ни отличаются одни формалисты от других – в зависимости от того, влияет ли на них Сезанн или Ренуар, Матисс или Дерен, – их внутреннее родство сказывается в антиреалистическом понимании сущности искусства: живопись, по их мнению, должна изображать не предметы действительности, а внутреннее видение художника. Законы живописи с этой точки зрения определяются не жизнью, а свойствами материалов, из которых картина “построена”. Всякие попытки отобразить в искусстве действительность клеймятся как иллюзионизм и пассивная подражательность. Сюжет допускается лишь в качестве предлога для проявления активно-творческого отношения художника к холсту и краскам. Все эти принципы определяли программы Пролеткульта и Вхутеина, их провозглашали на лекциях Новицкого и Маца, в студиях Малевича и Пунина, в книгах Арватова и Тарабукина. Они прививали молодежи нелепые вкусы, воспитывая в ней презрение к правдивости. <…> Скажем прямо: формализм не только неприемлем для нас идейно и политически, но он безусловно антихудожественен. Образы, созданные формализмом, антихудожественны прежде всего потому, что они с возмутительной безответственностью уродуют природу, человека, нашу социалистическую действительность. Так же антихудожественен формализм и с точки зрения совершенства, гармонии и выразительности собственно живописных средств <…>. Пора раз и навсегда кончить вредные разговоры о “мастерстве” формалистов, об их “новаторствах”, об их “заслугах” перед историей искусств»[229].
После этого открытого и совершенно официального зачисления в ряды «формалистов» хранить дома произведения Малевича семье могло показаться небезопасным – как для произведений, так и для их владельцев. Выбор Русского музея в качестве институции-конфидента был логичным. С Русским музеем Малевича связывало многое – кроме всего прочего музей стал последним пристанищем его исследовательской программы, там в 1932–1933 годах художник руководил «Экспериментальной лабораторией». Его произведения были представлены на экспозиции («Искусство эпохи империализма», 1933) и на выставках музея («Первая выставка ленинградских художников»,1935). Неизвестно, каким виделось «временное хранение» родственникам художника, но в июне 1936 года судьба произведений Малевича в Русском музее была определена на самом высоком уровне. В «Правде» вышла статья председателя Комитета по делам искусств при СНК СССР Платона Керженцева «О Третьяковской галерее». В ней указывалось на то, что пополнение Третьяковской галереи «за последние годы производилось по очень странным принципам. её руководители исходили из либерального положения, что задачи галереи – показать в своих стенах все и всяческие течения живописи без достаточного художественного критерия и без всякого учёта – являются ли эти произведения реалистическими или нет. За этой мнимой объективностью в действительности скрывалось потакание всем формалистическим и грубо-натуралистическим течениям в живописи. В результате залы Третьяковской галереи, отражающие живопись последних 20–25 лет, стали наполняться формалистическими произведениями. … Такого рода картинам место не в общих залах, а в специальных помещениях для нужд искусствоведов или на предмет демонстрации грубейших формалистических и натуралистических ошибок, совершаемых некоторыми нашими художниками. В общие залы Третьяковской галереи и Русского музея должны быть возвращены произведения крупнейших реалистов прошлого времени»[230]. Публикации статьи предшествовала докладная записка, адресованная Керженцевым в мае 1936 года И. В. Сталину и В. М. Молотову. В ней шла речь не только о Третьяковской галерее, но и о Русском музее: «последние 20–25 лет два крупнейших музея страны: Гос. Третьяковская галерея и Русский музей заполнялись сплошь и рядом произведениями формалистического и натуралистического порядка. Ничтожные по своему художественному значению и в целом ряде случаев попросту вредные, произведения эти занимают, однако, до сего времени значительную часть выставочной площади музеев». Из «значительных художников» в записке были перечислены «Репин, Суриков, Рембрандт». Для усиления приводимой аргументации документ сопровождали иллюстрации работ Кандинского, Малевича и Татлина[231].
Третьяковская галерея справилась с перемещением авангардной живописи в «спецпомещения» за десять дней – к 17 июня 1936 года оно было уже завершено[232]. В Русском музее Малевича также отправили в «спецпомещение», точнее – в «карантинное» помещение в фонде Отдела советского искусства[233].
Став директором Русского музея в 1951 году, Василий Пушкарёв довольно долго не имел никаких проблем с этой частью вверенной ему институции: как известно, в закрытом для посещения хранилище сохранность вещей только лучше! История с Маршаком и журналом «Лайф» была первой – и лишь политико-информационной – инвазией внешнего мира в музейные сокровищницы[234].
Да, в 1969 году Русский музей попробовал сделать ход «троянским конем» и показать Малевича на выставке «Русский и советский натюрморт». Действие, которое любому сегодняшнему куратору покажется естественным – показать работы Малевича в кругу произведений его современников, – в СССР конца 1960-х было большой дерзостью[235]. После «прорывной» выставки Кузьмы Петрова-Водкина 1966 года и последовавшей за ней в 1967 году выставки «Петроградские Окна РОСТА» ленинградцы прямым текстом требовали – правда, довольно безрезультатно – вернуть авангард в музейные залы. В книге отзывов выставки «Петроградские Окна РОСТА» можно было увидеть такие записи: «Где художники двадцатых годов? Где Филонов, Малевич, Лисицкий, Ларионов, Фальк и другие?», «Искусство 20-х годов – настоящее искусство! Верните нам 20-е годы»[236]. Под видом «реабилитации» натюрморта Русский музей выставил произведения Гончаровой, Ларионова, Татлина, Фалька, Розановой, Машкова, Лебедева, Тырсы. И Малевича. Но ненадолго и без этикетки. Работа не была включена в каталог и была снята с выставки через три дня. Его – натюрморта – присутствие осталось лишь в воспоминаниях людей, так или иначе с этой выставкой профессионально связанных.
Экспозиция новейшего искусства в Третьяковской Галерее. 1929 – 1930
Научно-исследовательский отдел кинофотоматериалов Государственной Третьяковской галереи
Однако главные битвы Пушкарёва за Малевича были ещё впереди. В начале 1970-х авангардным полотнам предстояло стать разменной монетой «большой экономики». В 1972 году музейный фонд СССР покинула работа Малевича «Супрематизм № 38» (1914)[237], а в 1975 – полотно «Супрематизм № 57» (1915/1916)[238].
Считается, что работы «ушли за рубеж» в ответ на ценные подарки. Первая – американскому бизнесмену и коллекционеру Арманду Хаммеру за дар Эрмитажу работы Гойи, а вторая – некоему «частному английскому коллекционеру в обмен на письма революционеров 1905–1907 года»[239]. Однако на самом деле сюжет с революционными письмами и сюжет с даром Гойи относятся к 1972 году (и к картине «Супрематизм № 38» соответственно). И в обоих случаях главным действующим лицом был Арманд Хаммер, чьи компании чрезвычайно успешно торговали с СССР с начала 1920-х годов.
«Из всех советских руководителей, – вспоминал Хаммер, – я лучше всего знал Леонида Ильича Брежнева. … При Брежневе моя фирма подписала несколько торговых соглашений с Советским Союзом, одно из которых привело к заключению крупнейшей в то время сделки, когда-либо заключенной между Советским Союзом и иностранной корпорацией, на общую сумму около двадцати миллиардов долларов. Во время переговоров по этим соглашениям нам приходилось постоянно встречаться для их обсуждения, и разговор переходил на более общие вопросы торговли между США и СССР. …. Я хотел, чтобы фирма “Оксидентал” взяла на себя ведущую роль в новой политике детанта и воплотила в жизнь мою идею “разрядки путем торговли”»[240].
Подписав летом 1972 года соглашение с СССР о научно-техническом сотрудничестве, Хаммер искал возможности (и предлог!) для личной встречи с Брежневым: в СССР подписание соглашения не означало естественный переход к его выполнению, нужны были личные распоряжения высшего руководства. Тогда же, по воспоминанию Хаммера, к нему обратился «владелец антикварного магазина Сент-Этьен в Нью-Йорке по имени Отто Каллир»[241] и сказал, что у него «есть два письма Ленина»[242].
«Он, – писал Хаммер, – предлагал отдать их мне для передачи русским, если мне удастся убедить моих московских друзей подарить Каллиру несколько картин из коллекции ленинградского Эрмитажа или Пушкинского музея. Вот так сделка! Предложение было абсурдным, больше похожим на шантаж. Я считаю, что такие методы никогда не приносят успеха в отношениях с русскими. Тем не менее, если Каллир говорил правду, то у него были документы огромной исторической важности. Я договорился о встрече, надеясь, что мне удастся его уговорить. Я принес с собой несколько фотокопий полученных от Ленина писем[243]. Внимательно рассматривая письма антиквара через увеличительное стекло, сравнивая форму каждой буквы с моими оригиналами, я пришел к выводу, что, насколько я мог судить, они подлинные. Одно из писем, написанное по-французски в 1919 году, было адресовано “товарищу Лориоту и всем французским друзьям Третьего Интернационала”. Второе было написано по-немецки в 1921 году “Кларе Цеткин и товарищу Леви”. Для полной уверенности с разрешения антиквара я сделал их фотокопии и отослал в Москву на экспертизу в Институт марксизма-ленинизма. В ответ я получил телеграмму с подтверждением подлинности писем. Теперь мне предстояло убедить Каллира в очевидном: письма должны быть переданы Советскому Союзу. Я предложил ему несколько картин из своей коллекции и значительную сумму наличными. После многомесячных переговоров сделка наконец состоялась»[244]. В октябре 1972 Хаммер привез письма в СССР и передал Брежневу с письмом, в котором говорилось, что это «дар правительству и народу СССР». В феврале 1973 года у Хаммера состоялась персональная аудиенция у Брежнева – он ещё раз вручил ему письма Ленина – теперь уже в виде копий. На этой встрече, по воспоминанию американского предпринимателя, «обсуждались поставки фирмой «Оксидентал» ежегодно в Советский Союз на полмиллиарда долларов удобрений в обмен на такое же количество карбамида и аммиака для продажи в Соединенных Штатах; строительство Международного торгового центра и гостиницы в центре Москвы для обслуживания растущего количества американских и других иностранных фирм, которым требуются конторские помещения и гостиница[245]; поставки советского газа из Восточной Сибири на Западное побережье Америки; экспорт русского никеля в обмен на оборудование для гальванопокрытия советских металлов… Заключение этих сделок сделает фирму “Оксидентал” самой активной американской корпорацией в Советском Союзе до конца двадцатого столетия»[246]. В качестве ответного дара от Брежнева Хаммер упоминает золотые часы с цепочкой.
Надо сказать, что в октябре 1972 года Хаммер (с письмами Ленина) приехал в СССР ещё и потому, что 23 октября в Петровской галерее Эрмитажа открывалась выставка под неброским названием «Западноевропейская и американская живопись и рисунок (из собрания Арманда Хаммера)». На ней были представлены произведения американских художников XIX столетия, а также «Первоцвет» Дюрера, мужской портрет кисти Рембрандта, «Портрет молодой женщины с вьющимися волосами» Рубенса, «Эль Пелеле» и «Портрет актрисы Антонии Сарате» Гойи. После Эрмитажа выставка была показана в Пушкинском музее, а затем в Киеве, Одессе, Минске и Риге, почти год путешествуя по СССР. А «Портрет актрисы Антонии Сарате, созданный великим испанским художником Франсиско Гойя, американский коллекционер преподнес в дар Эрмитажу – в знак укрепления дружбы между народами США и СССР»[247]. Как вспоминал Хаммер, через какое-то время, когда он был в Москве, его пригласила к себе Фурцева[248]. «Мы узнали, что в вашей коллекции нет картин Казимира Малевича, – сказала она. – Мы выбрали картину, которую сотрудники Третьяковской галереи считают одной из лучших работ периода супрематизма, и советское правительство просит Вас принять её в дар». Это был настоящий сюрприз! Специалисты галереи «Нодлер»[249] оценили её по меньшей мере в миллион долларов»[250]. «Суперматизм № 38» задержался в личной коллекции Хаммера ненадолго[251]. В том же году он передал её в «Нодлер», а галерея в свою очередь в 1978 году продала картину коллекционерам Петеру и Ирене Людвиг[252].
Казимир Малевич
Динамический супрематизм № 38. 1915–1916
Холст, масло
Музей Людвига, Кёльн
Что же касается полотна «Супрематизм № 57» – история (и причина) его изъятия из состава советского музейного фонда покрыта мраком. Известно лишь, что приказ Министерства культуры СССР № 5 от 16 декабря 1975 года был подписан заместителем министра культуры СССР Владимиром Поповым, а разрешение на вывоз – Александром Халтуриным, начальником Управления изобразительных искусств и охраны памятников Министерства культуры СССР. Также известно, что в коллекцию Галереи Тейт работа была продана в 1978 году швейцарской финансовой компанией Comvalor Finanz A.G. при посредничестве лондонской галереи Thomas Gibson Fine Art Ltd[253].
И вот тут возникает вопрос – а причём здесь Русский музей и Пушкарёв? Ведь и «Суперматизм № 38» и «Суперматизм № 57» происходят из коллекции Третьяковской галереи! Ответ прост: работы из собрания Третьяковской галереи были изъяты именно потому, что Пушкарёв на запрос министерства выдать произведения из Русского музея ничего не дал. Именно ему в Ленинград и в 1972, и в 1975 поступали первоначальные запросы. Но, как писал сам Пушкарёв: «Музей не только сохранял все наследие художника, но и на протяжении всех лет отбивал все атаки Министерства культуры СССР, требовавшего расплат картинами Малевича за дар Хаммера и за архивные письма именно от Русского музея. Русский музей выстоял и ни одной работы из своих стен не выпустил!»[254] В 1972 году директор Русского музея – не слишком вдаваясь в детали – сослался на невозможность подобной выдачи, а в 1975 на все запросы Управления изобразительного искусства направлял информацию о находившихся в собрании рисунках и эскизах. Не удовлетворившись присылаемыми сведениями, Управление направило в музей комиссию. Перед её приездом Пушкарёв «распорядился перевести лучшие работы Малевича из запасника на чердак главного здания. Туда же отправил табличку “Ход на чердак” … Приехала комиссия. Увидела, что в фондах хорошего Малевича нет, и убралась ни с чем»[255].
Казимир Малевич
Суперматизм № 57. 1916
Холст, масло
Галерея Тейт Модерн, Лондон
Справедливости ради надо сказать, что выдавать «хорошего Малевича» Министерству культуры у Пушкарёва не было никакого права. Все эти годы 94 произведения, переданные семьей в музей, оставались их частной собственностью, музей их только хранил. В 1976 году в живых оставались три наследницы художника: его вдова – Наталия Малевич, дочь Уна Уриман и внучка Нинель Быкова. В тот год две из них – Уна Уриман и Нинель Быкова – договорились вместе обратиться в Министерство культуры с просьбой вернуть им работы Малевича из Русского музея. Министерство поручило Пушкарёву вступить с ними в переговоры. В записке Управления ИЗО излагалось министерское видение механизма передачи работ в музей: «По нашему мнению, целесообразно было бы договориться со всеми тремя наследниками К.С. Малевича о передаче в дар государству части коллекции, сохраненной в течение 40 лет Русским музеем, и о приобретении другой части у наследников за суммы, принятые в нашей закупочной практике, через Государственную закупочную комиссию»[256]. О дарственной удалось договориться лишь с Наталией Малевич – «с тем, чтобы подаренные произведения никогда не продавались, не дарились и не передавались из Государственного Русского Музея»[257]. Уна Уриман и Нинель Быкова настаивали на получении компенсации за передаваемые работы. В итоге Министерство согласовало сумму выплат за 91 произведение Малевича – 21 000 рублей, по 7 000 рублей каждой из наследниц. Кроме того, «несговорчивая» Уна смогла забрать три полотна – «Голова матери», «Голова мужская» и «Три женские фигуры». Работы были возвращены в октябре 1977, тогда же Всесоюзному художественно-производственному комбинату имени Е.В. Вучетича при Министерстве культуры СССР было отправлено поручение произвести оплату и оформить приобретение[258].
Сумма, выплаченная наследникам за лучшую в мире коллекцию работ Малевича, была ничтожной. В пересчете по курсу 1977 года они получили 15750 долларов. На мировом арт-рынке Малевич уже тогда стоил миллионы – хоть в долларах, хоть в марках, хоть в фунтах. Позже, в 1990-х годах Пушкарёва мучили из-за этого угрызения совести. В 1992 году он написал статью «Ограбленные наследники великого Малевича», в которой объяснял произошедшее. «Фактически Министерство культуры не приобретало картины Малевича, – писал он. – Экспертная закупочная комиссия не рассматривала и не оценивала каждое произведение в отдельности. Умозрительно, административным путем было принято решение: каждому наследнику достаточно выплаты за изъятые у них картины по 7 тысяч рублей в качестве компенсации. Естественно, что подобные действия нельзя рассматривать как договор купли-продажи, к тому же была нарушена ст. 48 ГК РСФСР и цены были недействительны. Тогдашнее руководство МК и Русского музея в моем лице удовлетворенно потирало руки. Ещё бы! Удалось без особых усилий и финансовых расходов получить в государственную собственность уникальную коллекцию»[259]. Однако все предпринятые им попытки добиться для наследников дополнительных выплат никакого успеха не имели.
Совместная история Пушкарева и Русского музея длиною в 27 лет закончилась обвинением в злоупотребление служебным положением и увольнением «по собственному желанию». Пушкарев описывал это так: «Конечно, после такого «долготерпения» меня «ушли по собственному желанию». Эта форма избавления от неугодных была разработана идеально. Сначала организовывался «компромат», а потом «великодушно» отпускали. Это было уже время, когда качества руководителя учреждения расценивались по «личной преданности» вышестоящему партийному начальству»[260].
«Компроматом» – согласно материалам фильма «Тихая война Василия Пушкарева» – было обвинение директора в использовании обрезков музейного паркета в личных целях. В самом Русском музее я слышала другую версию – что в музейных дворах высокопоставленному чиновнику (или еще хуже – иностранцу) на голову упала сосулька. Но упавшая сосулька – это, скорее, не злоупотребление, а пренебрежение своими обязанностями.
Но что паркет, что сосульки – все это звучит так же абсурдно как знаменитые хармсовские «Вываливающиеся старухи»:
«Одна старуха от чрезмерного любопытства вывалилась из окна, упала и разбилась. Из окна высунулась другая старуха и стала смотреть вниз на разбившуюся, но от чрезмерного любопытства тоже вывалилась из окна, упала и разбилась. Потом из окна вывалилась третья старуха, потом четвертая, потом пятая. Когда вывалилась шестая старуха, мне надоело смотреть на них, и я пошёл на Мальцевский рынок, где, говорят, одному слепому подарили вязаную шаль»[261].
После увольнения из Русского музея Пушкарев переехал в Москву. В 1977–1985 занимал пост директора Центрального дома художников в Москве, а позднее работал в Президиуме Советского Фонда культуры над проектом по созданию Музея современного искусства – занимался формированием коллекции. Но всегда и везде, до самого последнего интервью про Русский музей говорил так: «Мой музей!»
28 февраля 1915 – родился Василий Пушкарёв
1927–1930 – обучение в трудовой сельской школе
1933–1937 – обучение в школе колхозной молодежи
1937 – работа в Ростове преподавателем рисования в средней школе № 79, обучение на рабфаке при Ростовском педагогическом институте
1938 – переезд в Ленинград, поступление в Академию художеств на факультет истории и теории искусства
1941, июль – зачислен бойцом пулемётной роты отдельного пулемётного батальона дивизии народного ополчение Василеостровского района Ленинграда.
1945, июль – демобилизация
1945–1947 — обучение в Институте им. Репина (Академия художеств)
1947–1950 — обучение в аспирантуре в Институте им. Репина
1951, апрель – приказом № 253 назначен директором Русского музея
1958 – защита кандидатской диссертации по теме «Формирование социалистического реализма в советской книжной графике довоенного периода (на примере иллюстраций произведений А. М. Горького)» в Академии общественных наук при ЦК КПСС
15 февраля 1977 года – освобожден от должности директора Русского музея
1977–1985 — директор Центрального дома художников в Москве
1991 – работал в Президиуме Советского Фонда культуры над проектом по созданию Музея современного искусства
15 мая 2002 — Василий Алексеевич Пушкарёв скончался.
Зинаида Серебрякова
Портрет Василия Пушкарева. 1967
Бумага, масло
Государственный Русский музей
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ РУССКИЙ МУЗЕЙ
В результате поездок В. А. Пушкарёва за границу состоялось поступление в музей нижеследующих произведений[262]
1951
Выставка произведений второй половины XIX века из запасов музея
Выставка произведений А. Ф. Пахомова
Выставка произведений И. А. Соколова
Выставка произведений ленинградских художников
1952
Выставка произведений ленинградских художников
Выставка произведений русского и советского искусства
Выставка к 100-летию со дня смерти Гоголя
Выставка работ В. Я. Боголюбова и В. И. Ингала
Выставка произведений П. А. Федотова. К 100-летию со дня смерти
Выставка произведений В. Д. Поленова. К 25-летию со дня смерти
1953
Выставка произведений М. И. Козловского. К 200-летию со дня рождения
Петроград – Ленинград в изобразительном искусстве
Выставка произведений, посвященная 125-летию со дня рождения Л. Н. Толстого
Выставка произведений советского искусства из собрания Государственной Третьяковской галереи
Выставка произведений В. В. Мешкова
1954
Выставка произведений Ф. Я. Алексеева
Выставка произведений Н. А. Касаткина
Выставка произведений Г. К. Савицкого
Выставка произведений С. Т. Конёнкова
Выставка произведений советских художников
Офорт и гравюра советских художников
Советский художественный фарфор завода им. М. В. Ломоносова
Выставка произведений Ф. И. Шубина. К 150-летию со дня смерти
1955
Русская гравюра XVIII–XX веков
Набивные ткани XVII–XX веков
Выставка произведений М. Б. Грекова
Выставка произведений С. Т. Конёнкова. К 80-летию со дня рождения и к 60-летию творческой деятельности
Выставка произведений В. И. Мухиной
1956
Выставка произведений И. И. Машкова
Выставка произведений М. А. Врубеля
Выставка индийского искусства
Выставка произведений А. А. Иванова
Выставка произведений А. И. Кравченко
Выставка произведений С. В. Герасимова
Выставка произведений А. Н. Кардашева, В. А. Фаворского, И. Г. Фрих-Хара, Н. М. Чернышева
Выставка произведений венгерского скульптора К. Штробля
1957
Петроград – Ленинград в изобразительном искусстве
Всесоюзная выставка произведений М. А. Врубеля
Рисунок и акварель русских художников XVIII – начала XX века
Выставка произведений А. А. Дейнеки
Выставка произведений ленинградских художников (к 40-летию Октября)
1958
Выставка произведений И. Е. Репина
Выставка произведений Н. К. Рериха
Выставка произведений В. В. Верещагина
Выставка произведений В. М. Конашевича. К 70-летию со дня рождения
Выставка произведений Г. З. Башинджагяна
Выставка советского эстампа
1959
Выставка произведений Б. М. Кустодиева
Выставка произведений В. А. Серова
Выставка произведений К. Е. Костенко
Выставка новых поступлений по материалам экспедиций 1957–1958 годов
Выставка произведений Д. А. Налбандяна
Выставка произведений Н. М. Ромадина
Выставка произведений А. Т. Матвеева. К 80-летию со дня рождения
Выставка произведений Е. В. Вучетича
1960
Франция в творчестве русских художников
Ф. С. Рокотов и художники его круга. К 150-летию со дня смерти
Андрей Рублев и московская живопись его времени
Выставка гравюр А. Ушина
Выставка акварелей и рисунков П. П. Кончаловского
Выставка акварелей и рисунков И. И. Нивинского
Выставка произведений Г. Г. Нисского
Выставка произведений Т. А. Мавриной
Образ В. И. Ленина в изобразительном искусстве
Выставка произведений И. С. Ефимова
1961
Индия в творчестве русских художников
Выставка произведений А. П. Рябушкина
Выставка произведений И. И. Левитана. К 100-летию со дня рождения
Выставка новых поступлений в отделы древнерусского и народного искусства (по материалам экспедиций)
Выставка произведений Е. Н. Лансере
Выставка произведений Ю. И. Пименова
1962
Выставка произведений В. Е. Пурвита
Выставка новых поступлений в отделы древнерусского и народного искусства (по материалам экспедиций)
Выставка произведений А. П. Остроумовой-Лебедевой
Выставка произведений В. А. Фаворского
Русское народное искусство XVII–XX веков (Елагин дворец, из собрания ГРМ)
Выставка произведений А. А. Рылова
Выставка произведений В. Г. Бехтеева
Выставка произведений И. П. Прокофьева
Выставка дореволюционного и советского медальерного искусства
Выставка советского художественного стекла
1963
Всесоюзная выставка произведений А. К. Саврасова
Выставка произведений И. П. Похитонова
Выставка произведений Н. К. Рериха
Выставка новых поступлений в отделы древнерусского и народного искусства (по материалам экспедиций)
Выставка произведений И. Д. Шадра
Выставка произведений В. В. Исаевой
1964
Выставка произведений П. П. Оссовского
Русская народная игрушка
Выставка произведений В. А. Серова
1965
Выставка произведений П. А. Федотова. К 150-летию со дня рождения З. Е. Серебрякова
Выставка произведений из музеев и частных собраний
Всесоюзная выставка произведений В. А. Серова
Выставка произведений С. Т. Конёнкова
Русская деревянная скульптура и декоративная резьба
Народное искусство Севера. Выставка новых поступлений из экспедиций 1963–1965 года
Выставка скульптуры А. С. Голубкиной
Древнерусские фрески. Выставка копий фресок и фрагментов росписей
1966
Выставка произведений А. П. Антропова. К 250-летию со дня рождения
Выставка произведений К. С. Петрова-Водкина
Итоги экспедиций музеев РСФСР по выявлению и собиранию произведению древнерусского искусства
Выставка произведений С. В. Герасимова
Выставка произведений Е. С. Кругликовой. К 100-летию со дня рождения
Народное искусство Горьковской области. Резьба и роспись по дереву
Выставка произведений П. П. Трубецкого. К 100-летию со дня рождения
Выставка произведений А. В. Воробьевского
Русский художественный фарфор. К 200-летию основания завода Гарднера
1967
Выставка произведений К. Дуниковского
Выставка произведений Е. Ф. Белашовой
Выставка произведений Н. А. Тырсы
50 лет ленинградской книжной графики
Петроградские окна РОСТА
Русские резные и расписные прялки (из собрания ГРМ)
1968
Выставка новых поступлений
Выставка произведений Т. Э. Залкална
Выставка агитационно-массового искусства
Русский эстамп конца XIX – начала XX века
Сто листов Митрохина
Выставка к 85-летию со дня рождения
Выставка произведений С. А. Чуйкова
1969
Русский и советский натюрморт
Выставка произведений К. А. Сомова. К 100-летию со дня рождения
Выставка произведений Н. В. Томского
Выставка произведений С. Д. Лебедевой
Живопись Древней Карелии
1970
Выставка произведений Н. Н. Ге
Выставка произведений А. Н. Бенуа. К 100-летию со дня рождения
Выставка произведений А. Ф. Пахомова
Русские самовары
1971
Выставка произведений А. С. Голубкиной, В. И. Мухиной, С. Д. Лебедевой
Живопись Древнего Пскова
Люди советской деревни
Выставка палехской лаковой миниатюры из коллекции заслуженного деятеля искусств РСФСР Н. В. Дыдыкина
Гравюра петровского времени
Русские прялки
Выставка произведений В. А. Городецкого
1972
Пейзажная живопись передвижников
Портретная живопись передвижников
Живопись Древнего Новгорода и его земель
Выставка рисунков и акварелей М. С. Сарьяна
Всесоюзная выставка рисунка
Выставка произведений А. П. Остроумовой-Лебедевой. К 100-летию со дня рождения
Выставка произведений В. Д. Фалилеева
Выставка произведений И. А. Фомичева (Мстера)
Выставка изобразительного искусства Карелии
Искусство Татарии
Выставка советской нумизматики. К 50-летию образования СССР
1973
Портрет петровского времени
Выставка произведений В. Э. Борисова-Мусатова
Выставка произведений И. П. Келера
Искусство Мордовии
Иконопись петровского времени
Выставка произведений В. В. Лебедева
Выставка произведений из коллекции В. В. Тищенко
1974
Выставка произведений Н. К. Рериха. К 100-летию со дня рождения
Выставка произведений А. М. Игнатьева
Выставка произведений А. Н. Самохвалова
Выставка произведений З. В. Пенкиной. К 75-летию со дня рождения
Выставка семи творческих союзов Ленинграда
Искусство советского Казахстана
Рисунки русских художников конца XIX – начала XX века
1975
Русская живопись и графика XVIII – начала XX века из собрания И. М. Воронова, переданная в дар Русскому музею
Выставка произведений Ф. А. Васильева
Портрет в русской живописи конца XIX – начала XX века
Выставка, посвящённая 30-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне
50 лет искусства Советского Палеха
Выставка произведений И. П. Рубана
Советская женщина – активный сторонник коммунизма
Выставка произведений Ф. П. Толстого
Русские шпалеры XVIII – начала XX века
Выставка к 200-летию со дня рождения К. И. Росси
1976
Выставка произведений Григория Сороки
Дионисий и искусство Москвы XV–XVI столетий
Выставка произведений В. И. Иванова
Выставка произведений К. Ф. Юона
Выставка произведений В. Е. Попкова
Жостовские расписные подносы
Рисунки советских художников. Выставка из собрания ГРМ
1977
Автопортрет русских и советских художников
Выставка произведений Н. И. Фешина
Выставка советского искусства из фондов ГРМ.
К 60-летию Великого Октября
Выставка произведений А. В. Шевченко
Андрей Ефимович Мартынов (1768–1826). Акварель, рисунок, гравюра, литография
Книжные обложки русских художников начала XX века
Современные народные художественные промыслы РСФСР
Выставка скульптуры А. С. Голубкиной
Выставка работ отдела реставрации
Художественный бисер
Архивные материалы
АГЭ – Архив Государственного Эрмитажа
ОР ГРМ – Отдел рукописей Государственного Русского музея
РГАНИ – Российский государственный архив новейшей истории
РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории
РГАЭ – Российский государственный архив экономики
ЦГАЛИ – Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга
Библиография
Алешин Е. Все средства на борьбу с буржуазной идеологией // Сборник статей по вопросам агентурно-оперативной и следственной работы Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР. 1963. № 2 (19).
Анатолий Зверев в воспоминаниях современников. М.: Молодая гвардия, 2006.
Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957: документы. М.: Молодая гвардия, 2001.
Буренкова Е. В. Из истории комплектования фондов древнерусского искусства Третьяковской галереи// Третьяковские чтения. 2014: Материалы отчётной научной конференции. ГТГ, 2015.
В. А. Пушкарёв. Буклет к 75-летию со дня рождения. М., 1990.
Власть и художественная интеллигенция: документы ЦК РКП (б) – ВКП (б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953. М.: Междунар. фонд «Демократия», 1999.
Внеочередной XXI съезд Коммунистической партии Советского Союза. 27 января – 5 февраля 1959 года. Стенографический отчет. Т. 2. М.: Политиздат, 1959.
Воин, собиратель, творец. К 100-летию со дня рождения Василия Алексеевича Пушкарёва. Беседа Р. А. Бахтиярова с А. Ф. Дмитренко // Петербургские искусствоведческие тетради. Статьи по истории искусства. Вып. 37. СПб., 2015.
Вокруг Европы // Турист-активист. Орган ЦС ОПТЭ. 1931. № 1.
Воробьев В. И. Леваки. М.: Новое литературное обозрение, 2012.
Вучетич Е. В. Собака лает, а караван идет вперед! // Нева. 1961. № 1.
Выставка финского изобразительного искусства. Каталог. Москва: Б. и., 1953.
Гамидуллаева Х. С. Уголовная ответственность за хищение социалистической собственности в СССР в 1930 – 1940-х годах // Ленинградский юридический журнал. 2007. № 4 (10).
Герман М. Сложное прошедшее. СПб: Печатный двор, 2006.
Гладышева Е. В. Основные направления деятельности отдела древнерусского искусства Третьяковской галереи в 1930‐е годы // История собирания, хранения и реставрации памятников древнерусского искусства: Сб. статей по материалам науч. конф., 25–28 мая 2010 года / Отв. ред. Л. В. Нерсесян. М., 2012.
Глебова Е. Н. Воспоминания о брате//Нева. 1986. № 10.
Государственный Русский музей: из истории музея. СПб.: Гос. Рус. музей, 1995.
Гурвич Л. Первый рейс // Турист. 1980. № 11. С. 22–23.
Дело музейных работников // Звезда, 8 июля 1934 года.
Другое искусство. Москва. 1956–1988 / [сост. И. Алпатова и др.]. М.: Галарт: Государственный центр современного искусства, 2005.
«Другое искусство». Москва. 1956–1976. К хронике художественной жизни. М.: Художественная галерея «Московская коллекция», 1991.
Зальцман П. Осколки разбитого вдребезги: Дневники и воспоминания. 1925–1955. М.: Водолей, 2017.
Золотоносов М. Н. Диверсант Маршак и другие: ЦРУ, КГБ и русский авангард. СПб.: Издательский дом «Мiръ», 2018.
Зорин И. Соловецкий пожар 1923 года// Соловецкие острова. 1926. № 7.
Извлечь из запасников произведения искусства // Источник. 1997. № 5.
Изобразительное искусство Ленинграда. Каталог выставки/Под редакцией В. А. Пушкарёва. Л.: Художник РСФСР, 1976.
История советской политической цензуры. Документы и комментарии. М.: РОССПЭН, 1997.
К суду над расхитителями музейных ценностей// Звезда, 1934 20 июня.
Казимир Малевич в Русском музее. СПб.: Palace Editions, 2000.
Карасик И. Н. Образование и деятельность Отделения новейших течений // Государственный Русский музей: из истории музея. Сборник статей. СПб.: ГРМ, 1995.
Карасик И. Н. Петроградский музей художественной культуры // Музей в музее. Русский авангард из коллекции Музея художественной культуры в собрании Государственного Русского музея. СПб.: ГРМ, 1998.
Керженцев П. М. О Третьяковской галерее // Правда, 7 июня 1936 года. № 155 (6761).
Кизевальтер Г. Время надежд, время иллюзий: проблемы советского неофициального искусства, 1950–1960 годы. Статьи и материалы. М.: Новое литературное обозрение, 2018.
Коваленко Г. М., Маркина Г. К. Следственное дело № 76 // Материалы конференции, посвященной 100-летию образования НОЛД. 25 мая 1994. Новгород: Новгор. обл. науч. б-ка, 1994.
Козырева Н. М. «Музейщик номер один». К столетию В. А. Пушкарёва // Страницы истории отечественного искусства. К 100-летию Василия Алексеевича Пушкарёва. Сборник статей по материалам научной конференции (Русский музей, Санкт-Петербург, 2015). Вып. XXVII. СПб: ГРМ, 2015.
Козырева Н. Русский авангард на выставках и в экспозиции Государственного Русского музея в 1960–1880-годы//Русский авангард: проблемы репрезентации и интерпретации. СПб.: Palace editions, 2001.
Костаки Георгий. Мой авангард. Воспоминания коллекционера. М.: Modus graffiti, 1993.
Костаки Н., Зажирей В. Георгий Костаки // Русское искусство. 2004. № 1.
Костин В. И. К. С. Петров-Водкин. 1878–1939. М.: Сов. художник, 1966.
Кочетов В.А. Люди большой души // Учительская газета, 6 июля 1960.
Краткий философский словарь. М.: Государственное издательство политической литературы, 1954.
Круг Петрова-Водкина. Материалы выставки. СПб: Palace Editions, 2016.
Кузьминская О. Русского музея хозяин// Советская Россия. 30 ноября 1965.
Кумзерова Т. В. Работа супрематистов на Государственном фарфоровом заводе: основные этапы и концепции// Новое искусствознание. 2019. № 4.
Кызласова И. Из истории лагерного Соловецкого музея. А. И. Анисимов – Д. С. Лихачев // Наше Наследие. 2017. № 120.
Кызласова И. Л. Александр Иванович Анисимов (1877–1937). М.: Изд-во Моск. гос. горн. ун-та, 2000.
Лаурина В. К. Станковая живопись Новгорода Великого конца XIII – 70-х годов XIV веков: Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата искусствоведения. М., 1954.
Лаурина В. К. Отдел древнерусской живописи//Государственный Русский музей. Из истории музея. СПб., 1995.
Лебедева И. В. Искусство авангарда в экспозициях Третьяковской галереи. 1920–1930 // Русский авангард. Проблемы репрезентации и интерпретации: Сборник по материалам конференции, посвященной выставке «Музей в музее. Русский авангард из коллекции Музея художественной культуры в собрании Государственного Русского музея». СПб., 2001.
Литвина Л. П. Василий Алексеевич Пушкарёв и современная художественная культура // Культура в современном мире. 2010, № 5–6.
Лихачев Д. С. Воспоминания. СПб.: Logos, 1995.
Лихачев Н. П. Краткое описание икон собрания П. М. Третьякова. М., 1905.
Лопаткина К. Бастарды культурных связей. Интернациональные художественные контакты СССР в 1920–1950-х годах. М.: Музей современного искусства «Гараж», 2019.
Осокина Е. А. Небесная голубизна ангельских одежд. Судьба произведений древнерусской живописи, 1920–1930-е годы М.: Новое литературное обозрение, 2020.
М. В. Свидетели изобличают//Звезда, 23 июля 1934 года.
Маркина Г. К. Николай Григорьевич Порфиридов – музейный деятель и ученый // Чтения, посвященные 70-летию Новгородской секции Санкт-Петербургского института истории РАН. Великий Новгород: [б. и.], 2009.
Маркина Г. К., Степанова И. Е. Новгородские музеи 1917–1941. К 135-летию Новгородского государственного объединенного музея-заповедника / Новгородский филиал Российского фонда культуры. Великий Новгород: [б. и.], 2000.
Молок Н., Голубовская М. Супрематический детектив // Итоги. 13 июля 1999. № 28.
Музей в музее. Русский авангард из коллекции Музея художественной культуры в собрании Государственного Русского музея. СПб.: ГРМ, 1998.
На крутом пороге. Очерки о комсомольцах 20-х годов. Саратов: Приволж. кн. изд-во. Ульян. отд-ние, 1968.
Николаева Е. В. Коровин – продолжатель традиций русских купцов-коллекционеров // Среди коллекционеров. 2013. № 1 (10).
Овчинникова Е. С. Икона Зосима и Савватий Соловецкие с 56 житийными клеймами из собрания Государственного Исторического музея // Архитектурно-художественные памятники Соловецких островов. М.: Искусство, 1980.
Осокина Е. А. Небесная голубизна ангельских одежд. Судьба произведений древнерусской живописи, 1920–1930-е годы. М.: Новое литературное обозрение, 2020.
Выставка произведений заслуженного деятеля искусств К. С. Петрова-Водкина. 1878–1939. Каталог. М. – Л.: Сов. художник, 1966.
Петрова Е. Н. Василий Алексеевич Пушкарёв в Русском музее// Страницы истории отечественного искусства. К 100-летию Василия Алексеевича Пушкарёва. Сборник статей по материалам научной конференции (Русский музей, Санкт-Петербург, 2015). Вып. XXVII. СПб: ГРМ, 2015.
Пивоварова Н. В. Памятники церковной старины в Петербурге – Петрограде – Ленинграде. Из истории формирования музейных коллекций: 1850–1930‐е годы. М.: БуксМАрт, 2014.
Письмо Б. Н. Полевого к Н. С. Хрущеву от 12 мая 1958 года после возвращения из поездки по США. http://www.bukovsky-archives.net/pdfs/usa/us59-17.pdf.
Порфиридов Н. Г. Письмо из Новгорода // Новгородский исторический сборник. Вып.7 (17). СПб., 1999.
Против формализма и натурализма в искусстве: Сборник статей. М.: ОГИЗ – ИЗОГИЗ, 1937.
Пушкарёв В. А. Вместо автобиографии // В. А. Пушкарёв. Буклет к 75-летию со дня рождения. М, 1990.
Пушкарёв В. А. Выставка, которой могло не быть (История подготовки выставки работ К. С. Петрова-Водкина в ГРМ в 1966 г.) // Наше Наследие. 1991. № 24.
Пушкарёв В. А. Казимир Малевич. Новые открытия // Мир музея. 1999. № 7(172).
Пушкарёв В. А. Как открывали и «закрывали» Филонова. Воспоминания бывшего директора Русского музея // Литературная газета, 9 ноября 1988. № 45 (5215)
Пушкарёв В. А. Как это было… // Наше Наследие. 1993. № 28.
Пушкарёв В. А. Мои командировки в Париж // Наше Наследие. 1995. № 34.
Пушкарёв В. А. Мои командировки в Париж // Наше Наследие. 1998. № 47.
Пушкарёв В. А. Мои командировки в Париж // Наше Наследие. 1999. № 48.
Пушкарёв В. А. Незабытые картины (Творчество передвижника К. В. Лебедева (1852–1916) // Наше Наследие. 1996. № 38.
Пушкарёв В. А. Ограбленные наследники великого Малевича// Эмиграция. 3 сентября 1992.
Разговор об искусстве. О художниках. Статьи. Рассказы / И. В. Голицын. М.: Русский Міръ, 2015.
Русская живопись и графика XVIII–XX веков из собрания И. М. Воронова, переданного в дар Русскому музею: Каталог выставки. Л.: ГРМ, 1975.
Русский авангард. Проблемы репрезентации и интерпретации. СПб.: Palace Editions, 2001.
Русский и советский натюрморт. Каталог выставки / Гос. русский музей. Л.: Советский художник, 1969.
Руссо туристо. Советский выездной туризм 1955–1991. М.: Изд. дом НИУ ВШЭ, 2016.
Селизарова Е. Н. Произведения Петрова-Водкина в Государственном Русском музее. Л.-М.: Сов. художник, 1966.
Скурихин А.П. Дать трудящимся марксистскую экспозицию Новгородского исторического музея // Звезда, 7 апреля 1933.
Сметанская О. «У нас сегодня по плану коммунистический субботник. Обеспечьте нам фронт работ!» – попросили администратора отеля советские туристы, оказавшиеся в Западном Берлине в день рождения Ильича [Интервью с Андреем Калининым] // Факты и комментарии. 28 июля 2006.
Сондерс Ф.С. ЦРУ и мир искусств. Культурный фронт холодной войны. М.: Кучково поле, 2013.
Сошина А. Музей Соловецкого общества краеведения (1925–1937 гг.) // Соловецкое море. Историко-литературный альманах. 2004. № 3.
Сталин и космополитизм. 1945–1953: документы Агитпропа ЦК КПСС. М.: МФД: Материк, 2005.
Суд над музейными вредителями//Звезда, 24 июля 1934 года.
Съезд художников РСФСР. Сокращенная стенограмм. 21–24 июня 1960 г. Л.: Художник РСФСР, 1961.
Труды I Всероссийского музейного съезда. М.: Учгиз, 1931.
Хаммер А. Мой век – двадцатый. Пути и встречи. М.: Прогресс, 1988.
Харлова М. Л. Музеефикация иконописи: истоки проблемы // Проблемы сохранения церковного наследия: Сб. статей СПб: Кафедра музейного дела и охраны памятников СПбГУ, 2010.
Хвостенко Т. В. Вечера на Масловке близ Динамо: Воспоминания. М.: Олимпия Press, 2003.
Хищники в музее//Звезда, 13 июня 1934 года.
Хотеенкова И. А. К истории отдела древнерусской живописи Государственного Исторического музея // Искусство христианского мира. Сб. статей. Вып. 9. М.: Изд-во ПСТБИ, 2005.
Цеткин К. О Ленине: Сборник статей и воспоминаний. М.: Парт. изд-во, 1933.
Черняев А. С. Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972–1991 годы. М.: РОССПЭН, 2008.
Чистиков А. Н. «Разрешен выезд…»: Деятельность Комиссии по выездам за границу в 1949–1962 гг. //Петербургский исторический журнал. 2017. № 4 (32).
Чистиков А.Н. Советский турист в Финляндии в середине 1950-х – середине 1960-х гг. // Новейшая история России: время, события, люди: сб. ст. и воспоминаний к 75-летию почет. проф. СПбГУ Г. Л. Соболева. СПб., 2010.
Чистиков А.Н. Советский турист за рубежом. 1950-е и 1960-е гг. // Человек и личность как предмет исторического исследования. Россия (конец XIX – ХХ в.): междунар. коллоквиум.: науч. докл. СПб., 2010.
Щекин-Кротова А. В. Монолог о Фальке // Советская культура, 8 апреля 1989.
Щекин-Кротова А. В. Рядом с Фальком. М.: Арт-Волхонка, 2020.
Щекотихин Ю. П. Рабы ГБ. XX век. Религия предательства. Самара: Рос. Фонд правовой и соц. защиты журналистов: Федоров, 1999.
Эти странные семидесятые, или Потеря невинности: эссе, интервью, воспоминания / сост. Георгий Кизевальтер. М.: Новое литературное обозрение, 2010.
Яворская Н. В. История Государственного музея нового западного искусства (Москва). 1918–1948. М.: ГМИИ им. А. С. Пушкина, 2012.
Янковская Г. А. Искусство, деньги и политика: художник в годы позднего сталинизма. Пермь: Перм. гос. ун-т, 2007.
Kazimir Malevich in the State Russian Museum. Saint-Petersburg, 2006.
Marshack A. The Art of Russia That Nobody Sees//Life, 1960. Vol. 48. № 12. March, 28.
В. Пушкарёв выступает на открытии мемориальной доски Б. М. Кустодиеву (Олега Кошевого 7), 30 октября 1959
Фото: Анатолий Бахарев
ЦГАКФФД
Первый выпуск газеты «Советская Россия» вышел в свет 1 июля 1956 года. До апреля 1966 года газета являлась печатным органом Бюро ЦК КПСС по РСФСР и Совета Министров РСФСР.
Кузьминская О. Русского музея хозяин//Советская Россия, 30 ноября 1965. Л.2.
«Пятый пункт» или «Пятая графа» – в СССР в формуляре Личного листка по учёту кадров паспортной службы МВД СССР, на основании которого оформлялся паспорт, а также в таких же листках отделов и управлений кадров государственных организаций в графе номер пять указывалась национальная принадлежность. Указание национальности в документах было обязательным. В СССР принадлежность к ряду национальностей (евреи, немцы) была источником системной дискриминации, причиной репрессий и ксенофобии.
Герман М. Сложное прошедшее. СПб: Печатный двор, 2006. С. 345–355.
ОР ГРМ ф. 213 оп. 1 д. 16 л. 21.
Пушкарёв В. А. Выставка, которой могло не быть (История подготовки выставки работ К. С. Петрова-Водкина в ГРМ в 1966 г.) // Наше Наследие. 1991. № 24. С. 27.
Пушкарёв В. А. Вместо автобиографии // В. А. Пушкарёв. Буклет к 75-летию со дня рождения. М., 1990. С. 2.
Супругой Константина Симонова была Лариса Жадова, известная советская исследовательница искусства авангарда. Нет сомнений, что инициатива проведения выставки принадлежала именно ей. Точно так же в 1977 году в Центральном доме литераторов прошла персональная выставка другого художника-авангардиста – Владимира Татлина, что безусловно способствовало возвращению его имени в историю советского искусства.
Пушкарёв В. А. Выставка, которой могло не быть. C. 25–29.
Пушкарёв В. А. Выставка, которой могло не быть. C. 28–29.
Пушкарёв В. А. Выставка, которой могло не быть. C. 28–29.
Всего на выставке были показаны произведения 98 финских художников.
Выставка финского изобразительного искусства. Каталог. Москва: Б. и., 1953. С. 7.
В выставке 1953–1954 года участвовало два скульптора со схожей фамилией – Бен Ренвалл (1903–1979) и Эстер «Эсси» Ренвалл (1911–1979)
Аймо Тукиайнен (1917–1996)
Вяйнё Аалтонен (1894–1966)
Академия художеств СССР была основана в августе 1947 года. Вскоре после расформирования Государственного музея нового западного искусства в марте 1948 года здание, в котором размещался музей на улице Пречистенке, 21 (бывшая городская усадьба Ивана Морозова), было по ходатайству президента Академия художеств художника Александра Герасимова передано в ведение Академия художеств. Именно в этом здании в 1953 году и проходили выставки индийского и финского искусства в Москве.
Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957: документы. М., 2001. URL: http://doc20vek.ru/node/595
ОР ГРМ ф. 213 оп. 1 д. 1. л. 1.
Русский и советский натюрморт. Каталог выставки / Гос. русский музей. Л.: Советский художник, 1969.
Щекин-Кротова А. В. Рядом с Фальком. М.: Арт-Волхонка, 2020. С. 215.
Русский и советский натюрморт. Каталог выставки / Государственный русский музей. Л.: Советский художник, 1969.
ОР ГРМ ф. 212 оп. 1 д. 146. л. 1 – 1об.
В. А. Пушкарёв. Буклет к 75-летию со дня рождения. М., 1990.
Тихая война Василия Пушкарёва. Документальный фильм, реж. Валерий Карпухин. 2007. URL: https://www.youtube.com/watch?v=UaGsRCiC9H8&t=1278s.
Пушкарёв В. А. Вместо автобиографии // В. А. Пушкарёв. Буклет к 75-летию со дня рождения. М., 1990.
ОР ГРМ ф. 213 оп. 1 д. 2. л. 1–2.
Основным источником сведений о пожаре является статья Ивана Зорина «Соловецкий пожар 1923 года», опубликованная в седьмом номере лагерного журнала «Соловецкие острова» за 1926 год. Согласно информации, приводимой в статье, полностью, до кирпичных стен, выгорели Трапезная палата с Церковью Успения Богородицы, Колокольня с архивом и библиотекой, Никольская церковь, паперть Спасо-Преображенского собора, навершия Спасо-Преображенского и Свято-Троицкого соборов. Полностью выгорели Успенская и Прядильная башни Соловецкой крепости, где находились хозяйственно-промысловые и продовольственные склады, при этом уцелела надвратная Благовещенская церковь.
Самая известная уцелевшая в этом пожаре икона – «Преподобные Зосима и Савватий Соловецкие, с житием», последняя треть XVI века – сегодня находится в собрании Государственного исторического музея. Впоследствии в августе 1923 года уцелевшее в пожаре имущество тогда уже упразднённого монастыря постановлением Президиума ВЦИК было передано Управлению Северными лагерями. Среди этого имущества было более двух тысяч икон – из Преображенского собора, Савватьевского, Филипповского и Анзерского скитов и часовен. В 1925 году был создан лагерный музей, к которому позднее был присоединен историко-археологический отдел со следующими подотделами: иконописного собрания, христианских древностей, монастырского обихода, нового быта, старинного оружия, старого металла и дерева. Фонды музея стремительно пополнялись, и вскоре число предметов превысило 12 тысяч. В 1937 году лагерный музей был закрыт, а его коллекции рассеяны по различным советским институциям и учреждениям. О музее см.: Кызласова И. Из истории лагерного Соловецкого музея. А. И. Анисимов – Д. С. Лихачев // Наше Наследие. № 120. 2017. С. 94–105; Лихачев Д. С. Воспоминания. СПб.: Logos, 1995. С. 201–212.
После войны Николай Григорьевич Порфиридов работал в Русском музее в отделе древнерусского искусства. Пушкарёву «новгородская история» могла быть достаточно хорошо известна от него самого.
Комитет по делам музеев и охраны памятников искусства, старины, народного быта и природы, или сокращенно Губмузей, был создан в 1921 году. См.: Порфиридов Н.Г. Губмузей // Великий Красный Новгород. Политический историко-литературный сборник к 5-летней годовщине Великой Октябрьской революции. 1917–1922. С. 49. Подробнее о Порфиридове: Маркина Г. К. Николай Григорьевич Порфиридов – музейный деятель и ученый // Чтения, посвященные 70-летию Новгородской секции Санкт-Петербургского института истории РАН. Великий Новгород, 2009. С. 34–48.
Маркина Г. К., Степанова И. Е. Новгородские музеи. 1917–1941. Великий Новгород, 2000. С. 6–9.
Порфиридов Н.Г. Письмо из Новгорода // НИС. СПб., 1999. Вып.7(17). С. 332.
Бюллетень Наркомпроса. 1930. № 16. С. 470.
Труды I Всероссийского музейного съезда. М., 1930. Т. 1. С. 212.
Скурихин А.П. Дать трудящимся марксистскую экспозицию Новгородского исторического музея // Звезда, 7 апреля 1933.
Коваленко Г. М., Маркина Г. К. Следственное дело № 76 // Материалы конференции, посвященной 100-летию образования НОЛД. 25 мая 1994. Новгород, 1994. С. 138.
На крутом пороге: Очерки о комсомольцах 20-х годов. Саратов: Приволж. кн. изд-во. Ульян. отд-ние, 1968.
На крутом пороге: Очерки о комсомольцах 20-х годов. Саратов: Приволж. кн. изд-во. Ульян. отд-ние, 1968. С. 37.
На крутом пороге: Очерки о комсомольцах 20-х годов. Саратов: Приволж. кн. изд-во. Ульян. отд-ние, 1968. С. 38–39.
Цитата из неопубликованного документа: Семёнов А. И. «Новгородский музей за 50 лет Советской власти», хранящегося в Отделе письменных источников Новгородского музея-заповедника (КП 26001/329). https://proza.ru/2013/05/26/620.
Дело музейных работников // Звезда, 8 июля 1934 года (№ 149). См. также: Маркина Г. К., Степанова И. Е. Новгородские музеи 1917–1941. К 135-летию Новгородского государственного объединенного музея-заповедника / Новгородский филиал Российского фонда культуры. Великий Новгород, 2000. За возможность познакомиться с материалами новгородской газеты «Звезда» и книгой Г. К Маркиной и И. Е. Степановой «Новгородские музеи 1917–1941» искренне благодарю заведующую Научной библиотекой Новгородского музея-заповедника Ларису Пустную и сотрудницу библиотеки Юлию Скупую.
Хищники в музее//Звезда, 13 июня 1934 года (№ 129).
Понятие «хищение социалистической собственности» появилось в советской юриспруденции в 1932 году. 7 августа 1932 года было принято постановление «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности». Согласно этому постановлению, любое противозаконное овладение социалистической собственностью могло быть квалифицировано как хищение. В качестве наказания за него предусматривалась смертная казнь или (при наличии смягчающих обстоятельств) – 10 лет в исправительно-трудовых лагерях. В силу достаточно широкой трактовки практическое его применение исходило из текущих потребностей властей и было массовым: с августа по декабрь 1932 года в РСФСР по нему было осуждено 22400 человек, в 1933 – 103 400 человек, в 1934 – 37 700 человек. См.: Гамидуллаева Х. С. Уголовная ответственность за хищение социалистической собственности в СССР в 1930 – 1940-х годах //Ленинградский юридический журнал. 2007. № 4 (10). С. 161–165.
К суду над расхитителями музейных ценностей// Звезда, 20 июня 1934 (№ 159). Николай Михайлович Маторин (Моторин) (1898–1936) – этнограф, историк религии. В начале 1930-х занимал большое число ответственных должностей, был одним из главных ленинградских методологов истории. Разрабатывал «научные обоснования» репрессий в отношении сектантов, в 1930 году выступал в качестве общественного обвинителя на ленинградском процессе против секты скопцов.
Фёдор Васильевич Кипарисов (1886–1936) – советский филолог и археолог. В конце 1920-х – середине 1930-х жил и работал в Ленинграде, был профессором Историко-лингвистического института (1929–1932), заместителем главного редактора Словаря русского языка Академии Наук (1933–1935), первым заместителем президента Государственной Академии истории материальной культуры (ГАИМК) (1929–1934). В газете его инициалы приведены в инверсии: Кипарисов В. Ф.
Михаил Константинович Каргер (1903–1976) – советский историк архитектуры, археолог, доктор исторических наук, профессор (1949), лауреат Сталинской премии (1952).
М. В. Свидетели изобличают//Звезда, 23 июля 1934 года (№ 162).
Суд над музейными вредителями//Звезда (Новгород), 24 июля 1934 года (№ 163).
Лев Николаевич Смирнов (1911–1986) – советский юрист, председатель Верховного Суда СССР (1972–1984), председатель Ассоциации советских юристов. В 1934 году работал старшим следователем Ленинградской областной прокуратуры.
5 пудов = 81,9 кг.
Суд над музейными вредителями // Звезда (Новгород), 24 июля 1934 года (№ 163).
Несмотря на то, что статья, по которой был осужден Кислицын, не предусматривала досрочного освобождения, в его биографии отмечается, что он был участником войны. «После войны, с сентября 1945 года, Иван Андреевич Кислицын поселился в небольшом городке Приозерске Ленинградской области. За высокими должностями не гнался. Работал техником в военном санатории. В 1954 году вышел на пенсию. Но не смог спокойно отдыхать. Праздная жизнь чужда натуре большевика… Есть у Ивана Андреевича одна должность, самая, пожалуй, главная должность на земле – быть всегда и во всем чутким, отзывчивым человеком». См. подробнее: На крутом пороге. С. 53–54.
Осокина Е. А. Небесная голубизна ангельских одежд. Судьба произведений древнерусской живописи, 1920–1930-е годы М.: Новое литературное обозрение, 2020. С. 32
Елена Осокина указывает, что в выборе Исторического музея в качестве основного иконного музейного хранилища страны, возможно, сыграло роль то, что он к тому времени уже имел многотысячную коллекцию религиозных древностей, подаренную купцом Петром Ивановичем Щукиным, а его директором был Николай Михайлович Щекотов, стоявший у истоков изучения русской иконы. Кроме того, созданный в начале 1920‐х годов Отдел религиозного быта Исторического музея возглавлял Александр Иванович Анисимов – один из самых энергичных членов Комиссии по сохранению и раскрытию памятников древней живописи (1918–1924); В 1924 году Комиссия была преобразована в Центральные государственные реставрационные мастерские, которые в 1934 после волны репрессий против сотрудников были ликвидированы как рассадник религиозных настроений. Подробнее см.: Осокина Е. Указ. соч.
А также иконы из домовых церквей Басманной, Яузской и Шереметьевской больниц, Богоявленского, Высоко-Петровского, Донского, Перервинского, Гуслицкого, Чудова, Вознесенского монастырей.
Например, из Музея русской художественной старины, Румянцевского музея, музея Строгановского училища, Пролетарских музеев Москвы.
В музейную коллекцию были включены иконы собраний Бахрушина, Бобринского, Брокара, Гучкова, Жиро, Соллогуба, Харитоненко, Шибанова, Ширинского-Шихматова, Егорова См.: Хотеенкова И. А. К истории отдела древнерусской живописи Государственного Исторического музея // Искусство христианского мира. Сб. статей. Вып. 9. М.: Изд-во ПСТБИ, 2005. С. 404–413.
Об А. И. Анисимове подробнее см.: Кызласова И. Л. Александр Иванович Анисимов (1877–1937). М.: Изд-во Моск. гос. горн. ун-та, 2000.
Очевидно, деятельность «красного директора» Ивана Кислицына в Новгороде отражала тренд. По сути, его преступление было в том, что печь он топил не теми иконами.
В 1905 году оно было описано академиком Николаем Петровичем Лихачевым. См.: Лихачев Н. П. Краткое описание икон собрания П. М. Третьякова. М., 1905. Николай Петрович Лихачев (1862–1936) – русский советский историк, археограф, историк искусства, академик, коллекционер. Гладышева Е. В. Основные направления деятельности отдела древнерусского искусства Третьяковской галереи в 1930‐е годы // История собирания, хранения и реставрации памятников древнерусского искусства: Сб. статей по материалам науч. конф., 25–28 мая 2010 года / Отв. ред. Л. В. Нерсесян. М., 2012. С. 496.
Главнаука (Главное управление научными, научно-художественными и музейными учреждениями) – государственный орган координации научных исследований и пропаганды науки и культуры в РСФСР в 1921–1930 годах.
Буренкова Е. В. Из истории комплектования фондов древнерусского искусства Третьяковской галереи// Третьяковские чтения. 2014: Материалы отчётной научной конференции. ГТГ, 2015.
Частью собрания вновь открытого музея стали фонды Музея христианских древностей Императорской Академии художеств. В Музее христианских древностей хранились известные в свое время частные петербургские собрания М. П. Погодина и П. И. Севастьянова.
Пивоварова Н. В. Памятники церковной старины в Петербурге – Петрограде – Ленинграде. Из истории формирования музейных коллекций: 1850–1930‐е годы. М., 2014.
Пивоварова Н. В. Указ. соч. С. 255.
Государственное акционерное общество по иностранному туризму в СССР было основано в 1929 году.
Пивоварова Н. В. Указ. соч. С. 245, 248.
Подробно про организацию выставки икон за границей см.: Осокина Е. Указ. соч. С. 157–193.
Подход к иконе как твердой валюте Грабарь сохранил и после завершения выставки. В 1932 году Борис Терновец, директор Государственного Музея нового западного искусства, охотно откликнулся на предложение Грабаря обменять несколько икон из запасников Третьяковской галереи на «несколько произведений новой германской живописи, вовсе отсутствующей на территории СССР». Эти переговоры велись по инициативе заведующего сетью государственных музеев Германии Густава фон Бецольда, желавшего «приобрести первоклассные экземпляры русских икон». См.: Яворская Н. В. История Государственного музея нового западного искусства (Москва). 1918–1948. М.: ГМИИ им. А. С. Пушкина, 2012. С. 198.
Российская ассоциация научно-исследовательских институтов общественных наук (РАНИОН) – объединение научно-исследовательских институтов РСФСР (1924–1930).
РГАЭ ф. 5240 оп. 18 д. 1013 л. 161, 161 об.
РГАЭ ф. 5240 оп. 18 д. 2738 л. 54–61.
Путешествие русских икон продолжилось в Метрополитен-музее в Нью-Йорке, Музее искусств в Вустере, штат Массачусетс, Мемориальной галерее искусств Университета Рочестера, штат Нью-Йорк, Мемориальном музее М. Х. де Янга в Сан-Франциско, штат Калифорния, Галерее и Школе искусств Сент-Пола в Миннеаполисе, штат Миннесота, Институте искусств в Чикаго, штат Иллинойс, и Музее изящных искусств Кливленда, штат Огайо.
В 1965 году одну из них – икону «Богоматерь Казанская» работы Симона Ушакова – Русский музей передал в Эрмитаж. Пивоварова Н. В. Указ. соч. С. 250–254.
В 1953 году в фондах древнерусского искусства Русского музея прошла генеральная переинвентаризация.
Осокина Е. Указ. соч. С. 128.
Лаурина В. К. Станковая живопись Новгорода Великого конца XIII – 70-х годов XIV веков: Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата искусствоведения. М., 1954. С. 3–4.
Воин, собиратель, творец. К 100-летию со дня рождения Василия Алексеевича Пушкарёва. Беседа Р. А. Бахтиярова с А. Ф. Дмитренко // Петербургские искусствоведческие тетради. Статьи по истории искусства. Вып. 37. СПб., 2015. С. 58–59.
Лаурина В. К. Отдел древнерусской живописи//Государственный Русский музей. Из истории музея. СПб., 1995. С. 84–85.
Marshack A. The Art of Russia That Nobody Sees // Life, 1960. Vol. 48. № 12. March, 28. P. 60–71. Текст статьи приводится в переводе К. Лопаткиной.
Bayot J. Alexander Marshack, 86, Is Dead; Studied Stone Age Innovations //
См.: Письмо Б. Н. Полевого к Н. С. Хрущеву от 12 мая 1958 года после возвращения из поездки по США. http://www.bukovsky-archives.net/pdfs/usa/us59-17.pdf. С 15 по 27 сентября 1959 года состоялся первый визит Н. С. Хрущева в США.
Золотоносов М. Н. Диверсант Маршак и другие: ЦРУ, КГБ и русский авангард. СПб.: Издательский дом «Мiръ», 2018.
Сондерс Ф.С. ЦРУ и мир искусств. Культурный фронт холодной войны. М.: Кучково поле, 2013.
Золотоносов М. Н. Указ. соч. С. 29.
Костаки Н., Зажирей В. Георгий Костаки // Русское искусство. 2004. № 1. http://russiskusstvo.ru/journal/1-2004/a622/.
Костаки Н., Зажирей В. Георгий Костаки // Русское искусство. 2004. № 1. http://russiskusstvo.ru/journal/1-2004/a622/.
После посещения музеев Маршак в Москве встретился с неформальными художниками – В. И. Воробьевым, А. Т. Зверевым, Д. М. Краснопевцевым, а затем побывал у вдовы Р. Р. Фалька и в доме И. Г. Эренбурга. См.: Золотоносов М. Н. Диверсант Маршак и другие: ЦРУ, КГБ и русский авангард. СПб., 2018. С. 30.
Золотоносов М. Н. Диверсант Маршак и другие: ЦРУ, КГБ и русский авангард. С. 11. У Костаки, за которым советские спецслужбы пристально наблюдали много лет, было собственное представление о том, как следовало обращаться с подобным материалом: «Мы сели ужинать, и я сказал: «Вы получили замечательные вещи, замечательны все фотографии, которые вам разрешили сделать, интервью с художниками, включая Диму Краснопевцева и Юрия Васильева. Я советую вам сделать следующее: сначала найти журнал, который не имеет ничего общего с политикой, журнал, известный в мире искусства. Затем написать обобщающую статью об искусстве в России, в Советском Союзе. Начните, например, с балета и оперы, с русских икон и этим ограничиться на первый раз. Затем перейти к девятнадцатому веку и написать о передвижниках. Вот тогда переходите к современному советскому искусству: Герасимову, Налбандяну, подобным им людям. И тогда в это тесто можно замесить кое-что о молодых художниках и авангарде. Тогда все будут счастливы, и никто не начнёт выдвигать обвинений. Он сказал: «Это хорошая идея, она мне нравится». На этом мы сговорились, и я почувствовал облегчение». Золотоносов М.Н. Указ. соч. С. 12. Также см.: Георгий Костаки. Мой авангард. Воспоминания коллекционера. М.: Modus graffiti, 1995. С. 102–103.
«Приключения капитана Врунгеля» – советский 13-серийный мультипликационный сериал (1977–1979), студия «Киевнаучфильм», реж. Давид Черкасский. Снят по одноименной повести Андрея Некрасова.
Пушкарёв В. А. Как это было… // Наше Наследие. 1993. № 28. C. 132.
Более того, в Русском музее – вооруженный фотокамерой – он оказался в тот момент, когда сестра Филонова, Евдокия, принесла некоторые работы брата в музей. Слишком большая удача, чтобы быть удачей.
Щекотихин Ю. П. Рабы ГБ. XX век. Религия предательства. Самара, 1999. С. 84–85.
Кроме того, что наблюдение велось, информацию об этом – в целях устрашения и упреждения контактов советских граждан с иностранцами – старались доводить до широкой общественности. В начале 1960-х это информирование приобрело широкий размах. В 1962 году Центральной студией документальных фильмов был выпущен фильм «По черной тропе» (режиссер Л. В. Махнач, 46:36), посвященный работе органов контрразведки КГБ, куда входило большое количество кадров разнообразной оперативной киносъёмки. В фильме рассказывалось об американском военном атташе в Москве Роберте Уокере Гроу, о пресс-конференции бывших сотрудников американской разведки – криптологов Уильяма Гамильтона Мартина и Бернона Ф. Митчелла, о суде 1961 года над американскими «шпионами-туристами» Петером Зоннтагом и Вальтером Науманном, о съёмке Марвина Маккинена и пилота Френсиса Гэри Пауэрса. И в том числе был дан подробный кинорассказ о встречах Ростислава Рыбкина, «московского фарцовщика 1934 года рождения», как его называли в фильме, с Джоан Барт, работавшей гидом на Американской национальной выставке 1959 года.
Внеочередной XXI съезд Коммунистической партии Советского Союза. 27 января – 5 февраля 1959 года. Стенографический отчет. Т. 2. М., 1959. С. 250–255.
Янковская Г. А. Искусство, деньги и политика: художник в годы позднего сталинизма. Пермь: Перм. гос. ун-т, 2007. С. 75.
История советской политической цензуры. Документы и комментарии. М.: РОССПЭН,1997. С. 531.
Отдел по контролю музеев и выставок при ленинградском Леноблгорлите был учрежден 18 октября 1950 года, а до его создания работа по контролю проводилась цензорами других отделов. См.: ЦГАЛИ СПб ф. 359 оп. 1 д. 29. Отчет о работе Леноблгорлита за 1950 год.
Постановление «Об организации Всесоюзного комитета по делам искусств» было принято Политбюро ЦК ВКП(б) 16 декабря 1935 года, 17 января 1936 года появилось соответствующее постановление СНК. В постановлениях отмечалось, что Комитет создается в связи с ростом культурного уровня трудящихся, с необходимостью лучшего удовлетворения культурных нужд населения и, наконец, «в целях объединения всего руководства развитием искусства в СССР» – то есть «всеми делами искусств, с подчинением ему театров, киноорганизаций, музыкальных и художественно-живописных, скульптурных и иных учреждений». 15 марта 1953 года Комитет по делам искусств был ликвидирован, его функции переданы Министерству культуры СССР.
Записка сопровождалась иллюстрациями работ Кандинского, Малевича и Татлина. РГАСПИ ф. 17 оп. 163 д. 1108 л. 125–126. Цит. по: Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. М.: МФД, 1999. С. 308–309, 767.
Собрание А. А. Коровина насчитывало 450 произведений, куда входили работы художников объединений «Мир искусства», «Голубая роза», «Бубновый валет», «Союз русских художников», а также картины И. Е. Репина, Н. Н. Ге, А. М. Васнецова, A. A. Иванова. См: Николаева Е. В. Коровин – продолжатель традиций русских купцов-коллекционеров // Среди коллекционеров, 2013. № 1 (10). С. 29–41.
Карасик И. Н. Образование и деятельность Отделения новейших течений// Государственный Русский музей. Из истории музея: сборник статей. СПб.: ГРМ, 1995. С. 58.
Музей художественной культуры начал свою работу в Петрограде августе 1923 года под руководством К. С. Малевича. В октябре 1924 года он был преобразован в Институт художественной культуры (ИНХУК), затем в марте 1925 года – в Государственный институт художественной культуры (ГИНХУК). В Русский музей из Музея художественной культуры было передано 456 произведений. См.: Карасик И. Н. Петроградский музей художественной культуры//Музей в музее. Русский авангард из коллекции Музея художественной культуры в собрании Государственного Русского музея. СПб.: ГРМ, 1998. С. 26.
Подобные перестройки экспозиций проходили во всех крупнейших советских художественных музеях. Самая известная из них – «Опытная комплексная выставка искусства эпохи капитализма», показанная в ноябре 1931 – феврале 1932 года в Третьяковской галерее, где под лозунгом «Буржуазное искусство в тупике формализма и самоотрицания» на одном стенде были собраны знаменитые авангардные работы «Динамический супрематизм» (1915–1916) и «Черный квадрат» Малевича, «Композиция 64» (1918) Родченко, «Смутное» (1917) Кандинского и «Музыкант» (1916) Клюна. В музеях, хранивших коллекции западного буржуазного искусства – ГМНЗИ и Эрмитаже, пропагандистская работа велась при помощи тех же приемов, но не так «наглядно». Специально для показа «пролетарского», «революционного искусства» и в попытке «уравновесить» искусство буржуазное были созданы отдельные залы – «Зал революционного искусства» в ГМНЗИ (1931) и «Комната современного искусства» в Эрмитаже (1932).
Керженцев П. М. О Третьяковской галерее // Правда, 7 июня 1936.
Лебедева И. В. Искусство авангарда в экспозиции Третьяковской галереи в 1920-1930-х годах / /Музей в музее. Русский авангард из коллекции Музея художественной культуры в собрании Государственного Русского музея. СПб.: ГРМ, 1998. С.146–147. В марте того же 1936 года в Русский музей наследниками Малевича были переданы 94 произведения художника – на временное хранение. Они были помещены в отдельное («карантинное») хранилище фонда Отдела советского искусства. См.: Казимир Малевич в Русском музее. СПб.: Palace Editions, 2000.
Ассоциация художников революционной России (АХРР) с 1928 года – Ассоциация художников революции (АХР) – объединение советских художников, графиков и скульпторов (1922–1932).
Пушкарёв В. А. Как это было… C. 132.
Зальцман П. Осколки разбитого вдребезги: Дневники и воспоминания 1925–1955. М.: Водолей, 2017. Цит. по: https://prozhito.org/person/712.
Янковская Г. А. Искусство, деньги и политика: художник в годы позднего сталинизма. Пермь: Перм. гос. ун-т., 2007. С. 15.
Краткий философский словарь/ Под редакцией М. Розенталя и П. Юдина. М.: Государственное издательство политической литературы, 1954.
Серов В. А. Жизнь народа – источник творчества советских художников//Первый учредительный съезд художников РСФСР 21–24 июня 1960 года. Сокращенная стенограмма. М., 1961, с. 20.
Художник Олег Целков вспоминал: «Последний раз я был в запаснике в 1953–1955 годах в Питере. Кстати, недавно я был вновь в Русском музее, и зашел разговор о работах Малевича в коллекции. Я им говорю: «А я у вас в запаснике в 1950-е годы копировал Малевича!» И тут женщины говорят: «Подождите! У нас есть одна картина, авторство которой мы установить не можем!» Они принесли, и я вижу, что это мой холст – по гвоздикам сзади тоже определил. Я им говорю, вот, оставил тогда и не закончил. Они попросили надписать на обороте, что это моя работа». См.: Кизевальтер Г. Время надежд, время иллюзий: проблемы советского неофициального искусства. 1950–1960 годы. Статьи и материалы. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 187.
Пушкарёв В. А. Как это было… // Наше Наследие. 1993. № 28. C. 132.
В своих воспоминаниях В. А. Пушкарёв относит этот разговор к концу мая – началу июня 1960 года.
Докладная записка директору от главного хранителя датирована 7 июня.
Пушкарёв В. А. Как это было… // Наше Наследие. 1993. № 28. C. 133. Приказ с выговором хранителю был подписан 24 июня 1960 года.
С художниками, упомянутыми в статье Маршака, были проведены «профилактические мероприятия», что, как сообщал Костаки, довело Юрия Васильева до инфаркта.
Пушкарёв В. А. Как это было… // Наше Наследие. 1993. № 28. С. 135. Директор Третьяковской галереи не просто «во всех деталях был информирован о публикации А. Маршака»: в журнале были опубликованы три произведения из собрания Третьяковской галереи.
Серов В. А. Жизнь народа – источник творчества советских художников // Первый учредительный съезд художников РСФСР 21–24 июня 1960 года. Сокращенная стенограмма. М., 1961, С. 8–50. Мы приводим лишь некоторые выдержки из этого пространного выступления. На самом деле к ясной, как слеза, мысли об усилении идеологического контроля за молодежью неуклонно подводят пять страниц текста (С. 41–45).
Первый учредительный съезд художников РСФСР 21–24 июня 1960 года. Сокращенная стенограмма. М., 1961, с. 67. Из выступления Шмаринова можно заключить, что со статьей он был ознакомлен в виде краткого реферата или пересказа.
Первый учредительный съезд художников РСФСР. С. 97.
Первый учредительный съезд художников. С. 145. Из четырех выступавших, упоминавших статью в «Лайф», хоть сколько-то знакомым с её текстом (возможно, в виде подготовленного для него перевода) был только В. Серов.
Кочетов В.А. Люди большой души // Учительская газета, 6 июля 1960.
Вучетич Е. В. «Собака лает, а караван идет вперед!» // Нева. 1961. № 1. С. 176. Эта статья была также издана в сборнике Академии художеств СССР «Художник и современность» (1961) и сборнике статей Е. Вучетича «Художник и жизнь» (1963).
Несмотря на это, кейс Маршака как пример происков «буржуазных идеологов» был взят – для внутренней пропаганды – на вооружение сотрудниками КГБ. Так, в (конечно, совершенно секретном) «Сборнике статей по вопросам агентурно-оперативной и следственной работы Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР» полковник Е. Алешин в своей статье «Все средства на борьбу с буржуазной идеологией» о нем писал: «Буржуазные идеологи мечтают получить хоть какой-нибудь материал, который, пусть бы косвенно, свидетельствовал о наличии в СССР подпольных оппозиционных сил в среде советской интеллигенции. В поисках такого материала идеологические диверсанты засылают в СССР своих агентов, идут на фальсификацию фактов или на их фабрикацию. <…> Американскому фотокорреспонденту Маршаку удалось добыть тенденциозный материал о советских художниках. Он побывал у нескольких абстракционистов и поместил в журнале “Лайф” крикливую статью о наличии в СССР “подполья” абстракционистов. О содержании статьи можно судить по таким фразам: “тайный мир русского искусства”, “скрытый мятеж против официального стиля”, “одинокий волк” и т. п. Статья сопровождалась фоторепродукциями картин ряда советских абстракционистов». См.: Алешин Е. Все средства на борьбу с буржуазной идеологией // Сборник статей по вопросам агентурно-оперативной и следственной работы Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР. № 2 (19). 1963. С. 12–17.
Пушкарёв В. А. Как это было… // Наше наследие. 1993. № 28. С.137.
Щекин-Кротова А. В. Рядом с Фальком. М.: Арт-Волхонка, 2020. С. 214–215.
Мужем Натальи Егоршиной был Николай Иванович Андронов (1929–1998) – советский живописец, монументалист, один из основоположников сурового стиля, член СХ СССР (1958).
Егоршина была принята в СХ РСФСР (декоративная секция) в 1960 и в СХ СССР в 1961 году.
Возможно, здесь имеется в виду выставка, приуроченная к 75-летию Пабло Пикассо, проходившая в Москве 24 октября – 12 ноября и в Ленинграде 1–20 декабря 1956 года, а также Американская национальная выставка в Сокольниках, проходившая с 25 июля по 4 сентября 1959 года.
Отсылка к работе Ленина «Детская болезнь «левизны» в коммунизме» (1920), основным содержанием которой была критика противников большевизма. Следует подчеркнуть, что в трудах Ленина отсутствуют какие-либо высказывания в отношении «русских великих первопроходцев модернизма»: искусство Ленина не интересовало. Один из немногих источников информации о его видении вопросов искусства – воспоминания Клары Цеткин о беседах с Лениным в 1920–1922 годах: «Мы чересчур большие «ниспровергатели в живописи». Красивое нужно сохранить, взять его как образец, исходить из него, даже если оно «старое». Почему нам нужно отворачиваться от истинно-прекрасного, отказываться от него, как от исходного пункта для дальнейшего развития, только на том основании, что оно «старо»? Почему надо преклоняться перед новым, как перед богом, которому надо покориться только потому, что «это ново»? Бессмыслица, сплошная бессмыслица! Здесь много лицемерия и, конечно, бессознательного почтения к художественной моде, господствующей на Западе. Мы хорошие революционеры, но мы чувствуем себя почему-то обязанными доказать, что мы тоже стоим «на высоте современной культуры». Я же имею смелость заявить себя «варваром». Я не в силах считать произведения экспрессионизма, футуризма, кубизма и прочих «измов» высшим проявлением художественного гения. Я их не понимаю. Я не испытываю от них никакой радости». См.: Цеткин К. О Ленине: Сборник статей и воспоминаний. М.: Парт. изд-во, 1933.
Скорее всего, здесь имеется в виду период работы Малевича в Петрограде на бывшем Императорском фарфоровом заводе. К фарфору К. С. Малевич обратился летом 1923. Художник считал, что «абстракция беспредметная должна опрокинуть предмет как утилитарный недомысел, ибо только тогда откроются новые технические возможности», и сначала посвятил себя разработке новых форм. В августе 1923 года чайник и получашки Малевича были готовы. Скульптурно-архитектурный объект «Чайник Малевича» стал одним из блестящих памятников русского авангарда. Кроме того, созданные Малевичем композиции использовались для росписи посуды, например, вариант работы 1916 года «Динамическая композиция № 57». На Фарфоровом заводе Малевич проработал несколько месяцев до весны 1924 года. См.: Кумзерова Т. В. Работа супрематистов на Государственном фарфоровом заводе: основные этапы и концепции// Новое искусствознание. 2019. № 4 С.6–16.
В оригинале на англ. «сold storage». В Русском музее этот отдел носил название «особый запас».
Любовь Попова не была эмигранткой – она жила и работала в Москве. В мае 1924 года она в возрасте 35 лет умерла от скарлатины.
Марк Шагал «Красный еврей» (1915, ГРМ)
Илья Машков «Портрет Евгении Ивановны Киркальди (Дама с китаянкой)» (1910, ГТГ)
Илья Машков «Натюрморт с парчой» (1914, ГРМ)
На иллюстрации приведена работа Фалька «Эскиз грима для В. Зускина и С. Михоэлса» (картон, темпера, 1926) к спектаклю «Ночь на старом рынке» (по поэме И. Л. Переца) в театре ГОСЕТ. Эту работу Александр Маршак, наряду с другими произведениями Фалька снимал дома у вдовы художника А. В. Щекин-Кротовой. В настоящее время произведение находится в Москве, в собрании Государственного центрального музея им. А. А. Бахрушина. См.: Золотоносов М. Н. Диверсант Маршак. С. 49, 181.
Александр Тышлер «Девушка под кровлей. Вариации на тему Анастасии Тышлер» (холст, масло, 1930-е). Картина была снята в доме у Ильи Эренбурга, которому тогда принадлежала эта картина. См.: Золотоносов М. Н. Диверсант Маршак. С. 49.
Евдокия Николаевна Глебова (Филонова) (1888–1980).
Евдокия Николаевна Глебова передавала работы Филонова на временное хранение в Русский музей 26 сентября 1959 года. См: Золотоносов М. Н. Указ. соч. С. 49.
Павел Филонов. После налета (1938; ГРМ).
На иллюстрации представлена работа Павла Филонова «Корабли» (1913–1915, ГРМ).
Павел Филонов. Животные. Картон, масло. (1925–1926, ГРМ).
Павел Филонов. Лики. (1940, ГРМ)
Размик Хачикович Мурадян (р. 1938) – советский и российский скульптор-монументалист.
Marshack A. The Art of Russia That Nobody Sees//Life, 1960. Vol. 48. № 12. March, 28. P. 60–71.
Костаки Г. Мой авангард. Воспоминания коллекционера. М.: Modus graffiti, 1993. С. 92.
Выступления Василия Пушкарёва на заседании Клуба любителей книги в Центральном доме работников искусств в Москве (1974). ОР ГРМ ф. 213 оп. 1 д. 16 л. 12.
В. А. Пушкарёв. Буклет к 75-летию со дня рождения. М., 1990.
Пушкарёв В. А. Как это было… // Наше Наследие. 1993. № 28. C. 132–138.
Судьба картины Герасимова Пушкарёву виделась особенно несправедливой и наглядно иллюстрирующей «перекосы» советской культурной политики: «Написанная в 1933 году, картина оказалась не нужной художественным музеям и долгие годы томилась в запасниках Центрального музея Советской армии в Москве. Правда она была показана на выставке, посвящённой тридцатилетию РККА в Москве и Ленинграде, Киеве и Харькове. Потом на Биеннале в 1934 году, на персональной выставке художника в 1936 и в Париже – в 1937. И снова, накатанная на вал, пролежала в запасниках музея до 1962 года, пока я её не забрал в Русский музей … Ещё раз с невероятным трудом Сергею Васильевичу удалось буквально вырвать картину из запасника и показать в Румынии на своей персональной выставке в 1959 году. Но это было уже другая эпоха, а в 1947 году была уничтожена Академия художеств СССР и началась борьба за чистоту социалистического реализма, началась «охота на ведьм» (а наши советские ведьмы, как известно, ходили в облике «формалистов»), С. В. Герасимов был освобождён от директорства в Институте им. Сурикова, затем удалён и от преподавательской деятельности. Были изгнаны из института и лишены работы Фаворский, Матвеев, Осьмёркин, Дейнека. Конечно, не одновременно и не все вместе! Это делалось аккуратно, методично, с «демократическим подходом» и с персональными выводами, не сразу со всех мест выгоняли: сначала с одного, через некоторое время – с другого, потом – третьего. И среди этого … вдруг персональная выставка одного из формалистов. Ничего удивительного: во-первых, выставка была организована по просьбе румынской стороны, а мы в этих случаях держали «хвост трубой», во-вторых, организатором был Союз художников СССР – всё-таки общественная, а не государственная организация, и самое главное тогда процветала двойная практика: внутри страны нельзя было разлагать народ формалистическим искусством, а за пределами нашей родины – можно! И, пожалуй, ни одна выставка современного искусства, идущая в то время за рубеж, кто бы её ни формировал, не обходилась без формалистического искусства!». См.: Пушкарёв В. А. Как это было… C. 137.
Пушкарёв В. А. Выставка, которой могло не быть // Наше Наследие. 1991. № 24. C. 28–29.
Пушкарёв В. Как открывали и закрывали Филонова. Воспоминания бывшего директора Русского музея // Литературная газета, 9 ноября 1988 № 45 (5215). С. 8–9.
Согласно документам, полотно «Старая Руза» (1913) было приобретено
Русским музеем в 1967 году, через девять лет после смерти художника.
Елена Михайловна Бебутова (1892–1970) – советская художница, живописец, график, театральный художник и сценограф, жена П. В. Кузнецова.
Павел Кузнецов. Портрет Е. М. Бебутовой (с кувшином). 1922. Холст, масло. ГТГ.
ОР ГРМ ф. 127 оп. 1 д. 53 л. 1.
Костаки Г. Мой авангард. Воспоминания коллекционера. М.: Modus graffiti, 1993. С. 90–92.
Так в фильме «Тихая война Василия Пушкарёва» сотрудников Третьяковской галерее называет Дмитрий Сарабьянов.
16 мая 1958 года приказом Министерства культуры № 336 архив был преобразован в Специальное централизованное хранилище художественных произведений, которое было переподчинено Отделу изобразительного искусства и охраны памятников Министерства культуры СССР. Впервые Плотницкая башня как спецхран живописи упоминается в статье М. Семёнова «Судьба картины» в газете «Советская культура» от 23 июня 1988 года.
Приказ Министерства культуры СССР № 590 от 10 ноября 1970 года.
Золотоносов М. Н. Указ. соч. С. 44, 168. Нет сомнения, что именно такой «раздел» произведений из спецхрана виделся Пушкарёву справедливым. Он писал: «Что же касается Третьяковской галереи (распоряжение относилось ко всем художественным музеям), которая всегда считала, что именно она и есть законодатель в области искусства, то она поступила и на этот раз очень просто: отобрала ненужные ей картины и передала их другим музеям. Я говорю «и на этот раз», потому что ещё в 1929-1930-х годах галерея передала только Русскому музею 10 ранних работ Кандинского, по две работы Лентулова и Ларионова, три работы Машкова и некоторых других авторов известного направления. Этот способ «очищения» нашей сокровищницы национального искусства практиковался и в последующие годы, и после войны, правда, после организации Министерством культуры СССР «Государственного архива художественных произведений в башнях Троице-Сергиевой Лавры – вещи Третьяковской галереи отправлялись туда». См.: Пушкарёв В. А. Как это было… C. 136. Речь о распоряжении № 74 от 27 марта 1937 года Всесоюзного комитета по делам искусств о разделении находящихся в фондах произведений на запас «А» и запас «Б»; оно также упоминается в этой книге, в главе «Искусство, которое никто не видит».
Литвина Л. П. Василий Алексеевич Пушкарёв и современная художественная культура // Культура в современном мире. 2010. № 5–6. http://infoculture.rsl.ru/_RSKD_/main.htm.
Пушкарёв В. А. Как это было… // Наше Наследие. 1993. № 28. C.138.
Золотоносов М. Н. Диверсант Маршак. С. 169.
Принимала этот дар в коллекцию Русского музея уже новый директор – Лариса Ивановна Новожилова. Она перешла на работу в музей с должности первого секретаря Дзержинского райкома КПСС Ленинграда, на посту директора Л. И. Новожилова оставалась до 1985 года.
Пушкарёв В. Как открывали и закрывали Филонова. Воспоминания бывшего директора Русского музея//Литературная газета, 9 ноября 1988. № 45 (5215). С. 8–9.
В тексте статьи в фамилии опечатка, речь идет о Евгении Гуткиной.
Пушкарёв В. А. Мои командировки в Париж // Наше Наследие. 1995. № 34. C. 70–89; Пушкарёв В. А. Мои командировки в Париж // Наше Наследие. 1998. № 47. С. 36–49; Пушкарёв В. А. Мои командировки в Париж // Наше Наследие. 1999. № 48. C. 49–54.
См. например: Вокруг Европы // Турист-активист. Орган ЦС ОПТЭ. 1931. № 1. С. 32; Гурвич Л. Первый рейс // Турист. 1980. № 11. С. 22–23.
По паспорту – Эллонен, с 1926 по 1980 год Татьяна Львовна Лиловая (1899–1980) была супругой скульптора Виктора Вильгельмовича Эллонена (1891–1980).
АГЭ. Ф. 1. Оп. 13. Д. 481. Она также продолжала работать скульптором и участвовала в выставках (10 лет советской власти в Москве, 1927; выставка изобразительного искусства ГРМ, Ленинград, 1932; выставка памяти С. М. Кирова, Ленинград, 1935).
ЦГАЛИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 28. Л. 10–1.
В переписке спецотдела Эрмитажа с Управлением государственной безопасности УНКВД Ленинградской области 1936 года отмечалось, что Т. Л. Лиловая была в 1935 году в Англии без ведома Эрмитажа и Наркомпроса. АГЭ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 2611. Л. 11.
АГЭ. Ф. 1. Оп. 5. Д. 2103. Л. 6.
Ныне город на русском языке носит название Душанбе. В 1924–1929 году – Дюшамбе, в 1929–1960 – Сталинабад.
Лопаткина К. Бастарды культурных связей. Интернациональные художественные контакты СССР в 1920–1950-х годах. М.: Музей современного искусства «Гараж», 2019. С. 48–49.
Чистиков А.Н. Советский турист за рубежом. 1950-е и 1960-е гг. // Человек и личность как предмет исторического исследования. Россия (конец XIX – ХХ в.): междунар. коллоквиум: науч. докл. СПб., 2010. С. 198–205; Чистиков А.Н. Советский турист в Финляндии в середине 1950-х – середине 1960-х гг. // Новейшая история России: время, события, люди: сб. ст. и воспоминаний к 75-летию почет. проф. СПбГУ Г. Л. Соболева. СПб., 2010. С. 384–392. В итоге количество выезжавших за границу в 1960–1980-е годы, по разным подсчетам составляло от 0,4 до 0,9 % от общего числа советских граждан.
Чистиков А. Н. «Разрешен выезд…»: Деятельность Комиссии по выездам за границу в 1949–1962 гг. //Петербургский исторический журнал. № 4 (2017). С. 100–120.
РГАНИ Ф. 3. Оп. 22. Д. 70. Л. 192–196.
Чистиков А. Н. «Разрешен выезд…». С. 102.
РГАНИ. Ф. 5. Оп. 68. Д. 513. Л. 2–5. См.: Руссо туристо. Советский выездной туризм 1955–1991. М.: Изд. дом НИУ ВШЭ, 2016. С.47.
Сметанская О. «У нас сегодня по плану коммунистический субботник. Обеспечьте нам фронт работ!» – попросили администратора отеля советские туристы, оказавшиеся в Западном Берлине в день рождения Ильича [Интервью с Андреем Калининым] // Факты и комментарии. 28 июля 2006.
https://fakty.ua/ru/47971-quot-u-nas-segodnya-po-planu-kommunisticheskij-subbotnik-obespechte-nam-front-rabot-quot–poprosili-administratora-otelya-sovetskie-turisty-okazavshiesya-v-zapadnom-berline-v-den-rozhdeniya-ilicha.
Отчет о работе Комиссии по выездам за границу при ЦК КПСС за 1957 год 24.01.1958 // РГАНИ. Ф. 5. Оп. 14. Д. 18. Л. 15. Чистиков А. Н. «Разрешен выезд…»: Деятельность Комиссии по выездам за границу в 1949–1962 гг. //Петербургский исторический журнал. № 4 (2017). С. 108.
Чистиков А. Н. «Разрешен выезд…»: Деятельность Комиссии по выездам за границу в 1949–1962 гг. // Петербургский исторический журнал. № 4 (2017). С. 108.
РГАНИ. Ф. 5. Оп. 14. Д. 19. Л. 100–104.
Чистиков А. Н. «Разрешен выезд…» С. 111.
Пушкарёв В. А. Мои командировки в Париж // Наше Наследие. 1995. № 34. C. 71. Статья «Мои командировки в Париж» в журнале «Наше Наследие», опубликованная в 1995 году, стала первой в ряду мемуарных публикаций о парижских путешествиях Пушкарёва. Она начинается с упоминания Таира Салахова и заканчивается им же: «В 1985 году, по настоянию Таира Салахова, теперь уже отягощенного всевозможными титулами и званиями, меня выгнали из Центрального дома художника, на должность директора которого я был приглашен из Ленинграда, и где работал со дня его основания».
Вообще «портфолио командировок» Пушкарёва было очень солидным, особенно в 1960-е: в 1958–1959 гг. он был направлен в Румынию, в 1959 – в Болгарию, в 1963, 1966, 1968 и 1976 – во Францию, 1966 – в Японию.
Пушкарёв В. А. Мои командировки в Париж // Наше Наследие. 1995. № 34. C. 71.
Пушкарёв В. А. Мои командировки в Париж // Наше Наследие. 1995. № 34. С. 72.
Литвина Л. П. Василий Алексеевич Пушкарёв и современная художественная культура // Культура в современном мире. 2010. № 5–6. URL: http://infoculture.rsl.ru/_RSKD_/main.htm
Пушкарёв В. А. Мои командировки в Париж // Наше Наследие. 1995. № 34. С. 72.
Пушкарёв В. А. Мои командировки в Париж // Наше Наследие. 1995. № 34. С. 71.
Пушкарёв В. А. Мои командировки в Париж // Наше Наследие. 1995. № 34. С. 73.
Пушкарёв В. А. Мои командировки в Париж // Наше Наследие. 1995. № 34. С. 77.
Пушкарёв В. А. Мои командировки в Париж // Наше Наследие. 1995. № 34. С. 85.
Советских.
Пушкарёв В. А. Мои командировки в Париж // Наше Наследие. 1995. № 34. C. 85. Марк Шагал по приглашению Министерства культуры СССР побывал в Москве и Ленинграде в июне 1973 года.
ОР ГРМ ф. 213 оп. 1 д. 44. 1970-е годы. См. документ в Приложении. Интересно, что в этот список работа Бакста «Античный ужас» не была включена.
Александра Клавдиевна Томилина-Ларионова (1900–1987) – вторая жена и вдова Михаила Ларионова.
ОР ГРМ ф. 213 оп. 1 д. 43 л. 7–8.
Тихая война Василия Пушкарёва. Документальный фильм, реж. Сергей Карпухин. 2007. https://www.youtube.com/watch?v=UaGsRCiC9H8&t=757s.
Серия статей В. А. Пушкарёва была опубликована в журнале «Наше Наследие» в выпусках № 34 (1995), № 47 (1998) и № 48 (1999). Тексты воспроизводятся с сохранением авторской пунктуации и орфографии.
Год 66 поставлен ошибочно, письмо отправлено, согласно почтовому штампу, 16 III – 67, в 17 часов.
позирования
Уже в середине 1960-х годов на вопрос советника по культуре нашего посольства в Париже А. Н. Казанского, позировал ли Ленин, Анненков ответил: «Нет. Но я мог на него смотреть. Я смотрел. Долго».
Значительно позже, уже в Ленинграде я узнал, что между владельцем портрета и Анненковым разразился грандиозный скандал. Недаром, видимо, в Париже называли его Юркий Павлович!
См.: Наше наследие. 1995. № 34.
В. Н. Кривоносов – сотрудник Посольства СССР в Париже
См. Наше наследие. 1995. № 34.
rue de Drenelle – улица на которой находится наше посольство.
Б. А. Петрухин – сотрудник посольства СССР в Париже.
Эту дату смерти художника подтверждает его дочь письмом от 12 июля 1996 года автору этих строк. Общепринятая дата смерти 24 марта 1972 года, – не верна.
Приношу благодарность ведущему научному сотруднику Третьяковской галереи И. М. Гофман, любезно предоставивший мне некоторые данные о художнике, подготовленные ею для академического каталога.
Антикварный магазин был основан в 1851 году А. Я. Золотницким. Это был один из самых крупных антикварных магазинов в России. Дело А. Я. Золотницкого продолжил сперва его сын Яков Абрамович Золотницкий, а затем в Париже и Нью-Йорке – его внук Лев Адольфович Гринберг.
О собрании Росарио Зубовой журнал рассказывал в очерке Яна Бурляя «Влюбленная в Россию» // Наше наследие. 1998. № 45.
Граф Валентин Платонович Зубов – основатель института искусств в Петрограде (1912 г.). В 1968 г. в Мюнхене вышла книга с предисловием и примечаниями В. П. Зубова «Карлик фаворита. История жизни Ивана Андреевича Якубовского, карлика Светлейшего князя Платона Александровича Зубова, писанная им самим».
Сергей Ростиславович Эрнст (1894–1980) – известный искусствовед.
Улица в Париже, на которой находилось советское посольство.
Таким образом, на приобретение писем царевича Алексея было израсходовано один год и два месяца времени, а именно с 30 августа 1971 года по 27 октября 1972 года. Это, конечно, очень мало, по нашим меркам.
А. Г. Халтурин и Л. И. Супагин – сотрудники Министерства культуры СССР.
А. А. Бутрова – сотрудник Министерства культуры СССР.
М. П. Иванова – сотрудник Художественно-производственного комбината Министерства культуры СССР.
Kazimir Malevich in the State Russian Museum. Saint-Petersburg, 2006. P. 317–389.
Против формализма и натурализма в искусстве: Сборник статей. М.: ОГИЗ – ИЗОГИЗ, 1937.
Керженцев П. М. О Третьяковской галерее //Правда, 7 июня 1936 года. № 155 (6761). С. 3.
РГАСПИ ф. 17 оп. 163 д. 1108 л. 125–126. Цит. по: Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. М.: МФД, 1999. С. 308–309, 767.
Лебедева И. В. Искусство авангарда в экспозициях Третьяковской галереи. 1920–1930 // Русский авангард. Проблемы репрезентации и интерпретации: Сборник по материалам конференции, посвященной выставке «Музей в музее. Русский авангард из коллекции Музея художественной культуры в собрании Государственного Русского музея». СПб., 2001. С. 146–147.
Золотоносов М. Н. Указ. соч. С. 42.
Помещение, где в Русском музее хранились произведения Малевича, Маршаку продемонстрированы не были.
Первая персональная выставка К. С. Малевича в Русском музее состоялась в 1988 году.
Книга отзывов о выставке «Петроградские Окна РОСТА». АГРМ, оп. 64, д. 471. Цит. по: Козырева Н. Русский авангард на выставках и в экспозиции Государственного Русского музея в 1960–1980-годы//Русский авангард: проблемы репрезентации и интерпретации. СПб.: Palace editions, 2001. C. 180.
Суперматизм № 38. 1916. Холст, масло. 102,5x67 см. Собрание Музея Людвига, Кёльн. Инв. № ML 01294.
Суперматизм № 57. 1914. Холст, масло. 80,3x80 см. Собрание Галереи Тейт, Лондон. Инв. № T02319. Обе картины – «Суперматизм № 38» и «Суперматизм № 57» – были в 1919 году приобретены Закупочной комиссией Отдела ИЗО Наркомпроса и в 1920 году распределены в московский Музей живописной культуры, откуда позднее были переданы в Третьяковскую галерею.
Пушкарёв В. А. Ограбленные наследники великого Малевича//Эмиграция. 3 сентября 1992. С. 5.
Хаммер А. Мой век – двадцатый. Пути и встречи. М.: Прогресс, 1988. С. 231–232.
Отто Каллир (1894–1978) – австро-американский историк искусства, писатель, издатель и галерист. Каллир эмигрировал в США в 1939 году, в том же году в Нью-Йорке была открыта его галерея «Сент-Этьен», большей частью представлявшая работы австрийских и немецких экспрессионистов. Именно Каллир «открыл миру» восьмидесятилетнюю художницу-самоучку Энн Мэри Робертсон Мозес (1860–1961), позднее известную как «Бабушка Мозес», одну из самых известных художниц периода холодной войны. Он же стал автором её каталога-резоне, изданного в 1973 году. «Выставка работ Грендма Мозес (Анны Мэри Робертсон)» с огромным успехом прошла в московском Пушкинском музее с 12 ноября по 2 декабря 1964 года. Эта выставка стала первой, официально предложенной со стороны США, в её организации в СССР активное участие принимал Арманд Хаммер.
Хаммер А. С. 233.
Очевидно, фразу «от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича» можно отнести не только к известному советскому «политическому долгожителю» Анастасу Микояну, но и к Арманду Хаммеру.
Хаммер А. Мой век – двадцатый. Пути и встречи. М.: Прогресс, 1988. С. 232.
Сейчас этот комплекс носит название «Центр международной торговли» (ЦМТ, ранее – Совинцентр, «Хаммеровский центр») – деловой комплекс в Москве на Краснопресненской набережной. Он был построен в конце 1970-х и начал работу в 1980 году.
Хаммер А. Мой век – двадцатый. С. 232.
Искусство. 1973. № 1. С. 78.
Екатерина Фурцева – министр культуры СССР в 1960–1974 годах.
Галерея Нодлер (англ. Knoedler, M. Knoedler & Co) – художественная галерея в Нью-Йорке, основанная в 1846 году, одна из старейших художественных галерей в США. В 1971 году её приобрел Арманд Хаммер. После его смерти в 1990 году фонд Хаммера оставался владельцем контрольного пакета акций галереи вплоть до её закрытия в 2011 году.
Хаммер А. Мой век – двадцатый. Пути и встречи. М.: Прогресс, 1988. С. 242.
Интересные воспоминания о дальнейших видах Хаммера на работы художников русского авангарда оставил Анатолий Черняев, заместитель заведующего Международным отделом ЦК КПСС, присутствовавший на встречах Хаммера и Брежнева: «23 октября 1976 года. Брежнев беседовал с Хаммером. … У вас, говорит Хаммер, в запасниках Третьяковки и Русского музея огромное количество картин 20-х годов – русских абстракционистов, Кандинского, Малевича и т. п. Они вряд ли когда-нибудь будут популярны в Советском Союзе. Да я и сам, откровенно говоря, не понимаю их, но на Западе на них мода и огромный спрос. Вы бы устроили в Париже или где-нибудь ещё выставку таких картин: и прибыль, и жест хороший с точки зрения хельсинской третьей корзины. Кстати говоря, вы бы могли заработать большие деньги, если б продали такие картины на Западе, ведь там за каждую заплатят миллионы. Брежнев: «Подумаем, небезынтересное соображение». См.: Черняев А. С. Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972–1991 годы. М.: РОССПЭН, 2008. С. 49.
Музей Людвига. https://museum-ludwig.kulturelles-erbe-koeln.de/documents/obj/05020030.
Tate Gallery. Illustrated Biennial Report. London: Tate Gallery Publications Department, 1978. P. 89. URL: https://www.tate.org.uk/art/artworks/malevich-dynamic-suprematism-t02319.
Пушкарёв В. А. Ограбленные наследники великого Малевича // Эмиграция. 3 сентября 1992. С. 5.
Литвина Л. П. Василий Алексеевич Пушкарёв и современная художественная культура // Культура в современном мире. 2010, № 5–6. http://infoculture.rsl.ru/_RSKD_/main.htm
Молок Н., Голубовская М. Супрематический детектив // Итоги. 13 июля 1999. № 28. С. 50.
Пушкарёв В. А. Ограбленные наследники великого Малевича // Эмиграция. 3 сентября 1992. С. 5.
Молок Н., Голубовская М. Указ. соч. С. 50.
Пушкарёв В. А. Ограбленные наследники великого Малевича. С. 5.
Пушкарёв В. А. Вместо автобиографии // В. А. Пушкарёв. Буклет к 75-летию со дня рождения. М., 1990.
Хармс Д. Вываливающиеся старухи. https://proza.ru/2014/11/08/1549?ysclid=lg3pslrq1v58080876
ОР ГРМ. Ф. 218 оп. 1. Д. 44. Список произведений живописи и графики, поступивших в ГРМ в результате поездок В. А. Пушкарёва за границу. 3 лл.
В документе опечатка, речь идет о М. И. Кан, племяннице Л. А. Гринберга
В документе опечатка, речь идет о Г. Л. Бесядовской, дочери Л. М. Бенатова
В документе опечатка, речь идет о М. И. Кан, племяннице Л. А. Гринберга