Сердолик — камень счастья и удачи. Если в личной жизни наблюдается темная полоса, ношение сердолика поможет избавиться от одиночества и отношений с неподходящим человеком. Энергетика самоцвета притягивает счастье в личную жизнь.

(Информация с сайта, посвященного натуральным камням)

На окраине старого дачного посёлка вечерами собиралась молодёжь. Сидели на поваленном дереве, отбиваясь от надоедливых комаров, травили байки, анекдоты, шутили. Сколько себя помнили, каждое лето они проводили в этом посёлке. В начале июня приезжали на дачи, и начиналась летняя жизнь, полная недоступных в городе развлечений, — можно было собраться на опушке леса и строить шалаши-вигвамы, или всем вместе кататься на велосипедах по проселочным дорогам, или на рассвете, пока весь посёлок спит, ловить рыбу, или ходить на заветную поляну за железнодорожной насыпью собирать душистую землянику… В конце августа дачи пустели, все разъезжались по городским квартирам. Наступала осень, за ней — зима: надо было ходить в школу, а после школы делать уроки, успевать на кружки и секции, и лишь изредка вечерами с легкой печалью вдруг вспоминалась летняя вольница.

В городе Инна скучала по даче, по друзьям и особенно по соседу Мите. Инна с Митей дружили с детства, вместе росли, играли, разбивали коленки, устраивая велосипедные гонки, на спор ели кислый крыжовник, всегда вместе ходили на станцию в магазин за мороженым. Даже в компании дачных друзей иногда забывали, что они соседи, называя их братом и сестрой. Митя с Инной и внешне были похожи — высокие, худощавые, светловолосые.

Когда Инна окончила девятый класс, Лидия решила, что дальше в школе девочке делать нечего: «Зачем ребёнку средних способностей идти в одиннадцатый класс? Разумеется, не двоечница, но и звёзд с неба не хватает. Пусть получает востребованную специальность, чтобы в дальнейшем заработать себе на жизнь». Было решено, что Инна пойдет в медицинский колледж: спокойная, аккуратная — она обладала важными для профессии медсестры качествами, к тому же Лидия посчитала, что иметь в семье медработника весьма полезно.

Ребята подрастали — катание на тарзанке и игры в казаков-разбойников сменились вечерними посиделками с пением под гитару. Начались первые юношеские романы, к которым так располагает лето. Тем летом семнадцатилетняя Инна приехала на дачу не школьницей, а студенткой колледжа. Её дачные друзья гуляли свои последние беззаботные школьные каникулы или готовились к поступлению в вузы, а Инна уже работала, побывав санитаркой на практике в больнице. Нельзя сказать, что ей понравилось драить толчки и выносить утки за лежачими больными, но в больнице её попросили, а она не смогла отказаться и согласилась летом ещё пару месяцев поработать на этой не очень почётной, но такой необходимой должности. А тут и вовсе, можно сказать, повезло: главврач, оценив трудолюбие и бесконфликтность девушки, определил Инну санитаркой в оперблок многопрофильного медицинского центра, находившегося на базе той же больницы, поручив делать влажную уборку до и после операций, проводить дезинфекцию оборудования.

Инна работала добросовестно, часто задерживаясь на работе, поэтому на дачу приезжала редко и новости о дачных событиях узнавала от Алины. Та, хоть и была младше, но уверенно заняла место в компании старшей сестры. Именно Алина рассказала Инне, что у Митьки «романтИк» с рыжей Катькой из дома за зелёным забором. Инна не удивилась: Катя — настоящая красавица, стройная, гибкая, с гривой густых огненно-рыжих волос, конечно, Митя обратил на неё внимание, или она на него, ведь Митя, такой остроумный, спортивный, душа компании. И хотя Инна не удивилась, но почему-то ей стало грустно от этой новости. Она не признавалась себе в этом, но весь день ждала, что сосед увидит её через рабицу забора и зайдёт по-дружески поболтать, как было всегда. Ей столько хотелось рассказать ему! Однако Митя не зашёл, хотя Инна весь день провела во дворе, словно специально демонстрируя соседям, что приехала.

Вечером их компания собралась на своем месте — на поляне за посёлком. Данька, худенький, низкорослый, рассказывал, как встречался зимой с красивой девушкой Яной, такой классной, что все пацаны ему завидовали. Но однажды он увидел свою Яну, целующуюся с другим. Он с ней расстался, а Яна страдала, плакала и даже пыталась отравиться, но чудом была спасена. А потом Данька случайно увидел её с сестрой-близнецом и понял, что Яна его не обманывала, просто он перепутал свою девушку с её сестрой, о которой ничего не знал. Даньку слушали с недоверием: трудно было представить, что вокруг лопоухого, похожего на тринадцатилетнего подростка паренька кипели подобные страсти.

— Ну, не гони, — перебила Даню Алина. — Может, это и было, но только не с тобой.

— А ты, малАя, не чирикай, — огрызнулся рассказчик. — Рано ещё тебе взрослые разговоры слушать.

Но Алину поддержали другие ребята, однако обсуждение правдивости истории быстро перешло на вопрос, насколько схожи бывают сёстры.

— Вот про тебя с Инной никто не подумает, что родные, — заметил кто-то из ребят.

— Да, Алинка как Белоснежка из мультика, а Инна, — говорящий запнулся, — другая.

Инна с Алиной сидели на поваленной берёзе, Алина обсуждала с ребятами Данькины приключения, а Инна в разговор не вступала — она ждала Митю. И вот он появился, вернее, не он, а они. Держась за руки, из вечернего сумрака вышли Митя и Катя. Сели с краю, как будто вместе со всеми, а как будто и отдельно. Инна смотрела на Митину руку, лежащую на плече девушки, и чувствовала зависть — ей так захотелось оказаться на Катином месте.

Ранним утром Инна пошла на станцию: ей надо было успеть на работу. Девушка любила это время, когда посёлок ещё спит и кажется, что во всем мире только она одна слышит птичий щебет, чувствует запах свежескошенной травы.

— Доброе утро! Вас подвезти? Карета подана, — рядом с Инной остановил велосипед Митя. Голубые глаза смеются, на красивом лице счастливая улыбка. — Садись, подброшу на станцию.

— Ты куда так рано едешь? — Инна аккуратно села боком на багажник, стараясь не помять юбку.

— Просто катаюсь. Спать не хочется, — в голосе Мити звенела радость.

До станции было меньше километра, Инна сначала держалась за сидение, потом, на повороте обняла велосипедиста. Пальцы почувствовали сильное упругое тело, и так захотелось прижаться к Мите и не отпускать его от себя. У железнодорожной кассы велосипедист затормозил.

— Ещё полчаса до электрички, — Инна не хотела, чтобы Митя уезжал. — Мне на работу к восьми, поэтому на шестичасовой еду.

Инна собиралась ещё рассказать, как она будет добираться от вокзала до больницы, рассказать о своей работе, но Митя, по-прежнему излучая ликование, пожелал ей хорошего дня и уехал.

Было понятно, что у друга в жизни произошло что-то радостное, наверное, это было связано с красивой Катей. От этой догадки стало грустно. Вспомнилось вчерашнее «Алинка как Белоснежка из мультика, а Инна другая». Девушка вздохнула — понятно, что было не сказано: «А Инна другая — серая, посредственная, неприметная».

Пассажиров в электричке ехало немного. Инна специально ездила на этой, шестичасовой, чтобы не толкаться в тамбуре. Девушка заняла свободное место у окна, и вновь погрузилась в размышления о своей женской несостоятельности. Вот Алинке только четырнадцать, а ей уже мальчишки звонят, дежурят под дверью, дарят милые игрушки и цветы. В колледже девчонки делились историями о своих свиданиях, шёпотом рассказывали пикантные подробности. Инна слушала подруг, и ей тоже хотелось встречаться с каким-нибудь парнем, чтобы он ждал её у колледжа после занятий, дарил цветы, писал нежные сообщения. И всегда в её воображение будущий парень был светловолос, голубоглаз, спортивен — словом, похож на Митю.

За неделю после поездки на дачу в жизни Инны ничего не произошло, если не считать странных сновидений: по ночам ей снилось, как Митя привозит её на станцию, но не уезжает, а стоит с ней рядом на платформе, и они говорят, говорят, говорят… И хотя не было в этих снах ни поцелуев, ни объятий, Инна просыпалась счастливой и весь день пыталась вспомнить, о чём во сне они говорили, ожидая электричку. Но, как бывает, сновидения таяли, а память возвращала картину вечернего посёлка и Митю с Катей, держащихся за руки.

На дачу тем летом Инна решила больше не ездить, но в понедельник ей позвонила Лидия и велела срочно приезжать:

— У тебя дневная работа с восьми до четырех, так что давай собирайся на дачу. У тёти Насти воспаление тройничного нерва, ей прописали семь дней уколы внутримышечно ставить. Я сказала, что ты будешь делать, иначе ей придётся уезжать с дачи и из-за уколов в такую жару неделю сидеть в Москве.

Соседи по даче Витя Нестеренко и Слава Рождественский дружили давно, мальчишками играли в индейцев и строили песочные города, а став подростками, делились откровениями о девчонках, об удивительном мире, открывавшемся им. И свадьбы друзья играли почти одновременно: волейболист Виктор привез со спортивных соревнований из Омска белокурую красавицу сибирячку Анастасию, а Слава женился на своей однокурснице смешливой и жизнерадостной Наташе. Легко и быстро молодые жены сдружились, и уже не Славка с Витькой, а семьи Рождественских и Нестеренко вместе весело отмечали праздники, летом жарили на даче шашлыки, ходили зимой на лыжах. Спустя два года у Виктора и Насти родился мальчик Митенька, а ещё через полгода в семье Рождественских появилась Инночка. Наташа смеялась: «Я Мите невесту родила». После гибели жены Слава замкнулся, отдалился от друзей, а через год привёз на дачу молчаливую девицу и сообщил: «Знакомьтесь — Лида, моя жена». Лида исподлобья смотрела на соседей и в разговоры не вступала. Настя поддерживала с новой женой Славы добрососедские отношения, но подругами они не стали. Ушли в прошлое совместные поездки, посиделки. Лидия вообще не любила присутствия в доме посторонних людей, а если и приглашала гостей на Дни рождения или иные праздники, то это были люди исключительно нужные, те, что могли помочь в решении каких-либо вопросов. Впрочем, когда строительная компания Виктора Нестеренко стала набирать обороты, Лида, приезжая на дачу, стала приветливо улыбаться соседям и даже пару раз приглашала их на чай, а случайно услышав о предписании врачей делать Анастасии инъекции, тут же предложила свою, вернее Иннину, помощь.

Инна всегда была готова оказаться полезной, и безропотно всю неделю после работы отправлялась на дачу в душном транспорте, а утром поднималась в пять часов, чтобы успеть на шестичасовую электричку. С Митей она ни разу на той неделе не встретилась: всё своё время он проводил с Катей и в родительский дом возвращался за полночь.

Уколы Инна ставила совершенно безболезненно, про таких говорят: «легкая рука». Анастасия была искренне благодарна, предложила деньги, но Инна с возмущением их отвергла:

— Вы что, тётя Настя, меня обижаете! Я же не за деньги, я просто Вам помочь хочу.

— Ну, какая может быть обида, Инночка? Мне, наоборот, хотелось тебе приятное сделать, поблагодарить тебя.

— Выздоравливайте быстрее, вот мне и будет приятно, — Инна широко улыбнулась.

— Вить, посмотри: улыбка точно как у Наташи была, — радостно обратилась Анастасия к вошедшему мужу и осеклась, увидев его строгий взгляд. — Это, Инночка, я про знакомую нашу сказала. Улыбка как у тебя.

— А я подумала, что Вы про мою маму говорите, — прервала Инна оправдания неожиданно смутившейся соседки.

Виктор и Анастасия молча смотрели на девушку.

— А вы мою настоящую маму помните? Я знаю, что моя мама, Рождественская Наталья Владимировна, погибла. Ещё в первом классе я своё свидетельство о рождении случайно нашла, и мне родители всё объяснили.

В тот вечер Инна надолго задержалась у соседей — пила чай со свежесваренным вишневым вареньем и слушала Анастасию.

— Я когда из Омска приехала в Москву, то абсолютно одинокой себя почувствовала: ни знакомых, ни родных. На работу устроилась — все сотрудники возрастные, мне, девчонке, они вообще стариками казались. И тут — Наташа. Мне она родной стала. Ты не представляешь, каким твоя мама удивительным человеком была! Я такой щедрости душевный больше ни у кого не встречала.

— Тётя Настя, а у Вас фотографии моей мамы нет?

— Разумеется, есть. Только все фото не на даче, а в Москве, там фотоальбомы. Тогда не было привычки всё в компьютере хранить, — Анастасия на секунду запнулась. — А что, у отца фотографий Наташи не сохранилось?

— Может, где-то и спрятаны, но мне он никогда не показывал. Он на эту тему не говорит со мной. Только один раз про маму мне сказал, когда я хотела на курсы вождения пойти, что её машина задавила и её родители незадолго до того в автомобильной аварии погибли, поэтому мне от машин надо подальше держаться.

Уже стемнело, когда Инна вернулась домой. Открыв дверь, она услышала перебранку родителей.

— Я тебя насквозь вижу! Мне твоё враньё уже вот где! — Лидия вышла из комнаты громко хлопнула дверью.

— Я тебя тоже насквозь вижу! — выкрикнул Слава вслед ушедшей жене. — Ты меня за дурака не держи!

Инна тихо подошла к отцу:

— Всё ссоритесь, — грустно констатировала дочь.

— Хотел же в Москве ночевать остаться, а вот черт дёрнул к семье на дачу поехать, — пробурчал Слава с досадой.

— Пап, мне с тобой поговорить надо. Я сейчас у тёти Насти Нестеренко была.

— Да, мне мама говорила, что ты к Нестеренко ходишь уколы делать.

— Вот, я про маму узнать хочу, про мою родную маму. Я знаю: ты про неё не любишь говорить, но тётя Настя мне сказала, что она к своей подруге на кладбище в октябре в День её рождения ездит, и ты тоже там бываешь. А почему ты меня никогда с собой не берешь?

— Дочь, я не думаю, что это нужно. У тебя есть мама, которая хотя тебя и не родила, но воспитала. И ей было бы неприятно, что ты считаешь её неродной. Она, вообще, ревнует меня к прошлому.

— Папа, она тебя ревнует и к прошлому, и к настоящему, и к будущему. Ты, когда поедешь на кладбище, меня с собой обязательно возьми.

Вернулась с гулянья Алина — глаза сияют, щеки горят — увидела Инну, обрадовалась:

— Я думала: ты уже спишь. Пойдём, что тебе расскажу.

— А мне ничего рассказать не хочешь? — отец с улыбкой смотрел на младшую красавицу дочь.

— Папочка, я тебе расскажу, что ты лучший папка на свете! — Алина обняла отца, поцеловала и отправилась на кухню, крикнув оттуда: — Инн, ну, иди сюда.

— Давай этот разговор пока оставим, — отец грустно посмотрел на старшую дочь. — Ты завтра во сколько в Москву поедешь?

— Рано, в шесть часов.

— Давай-ка я тебя отвезу.

Инна кивнула, хотя знала, что отец вряд ли проснется так рано: он уезжал с дачи не раньше одиннадцати, когда поток машин редел. Так и оказалось. Инна встала в пять утра и тихо, чтобы не разбудить никого, позавтракала и пошла на станцию.

Город был засыпан снегом. Лёгкие белые хлопья, плавно вальсируя, ложились к ногам прохожих, украшали ветви деревьев, одевали крыши домов. В такое время приятно гулять по белоснежным улицам и чувствовать, как снежинки нежно садятся на волосы и лицо. Но так же приятно и в тёплой квартире, наблюдая танец зимы за окном, заниматься чем-то неспешным, приносящим удовольствие.

Комнату, которую по привычке называли детской, украшали огромные зеркала платяного шкафа, белоснежный письменный стол со множеством выдвижных ящиков и широкая кровать — олицетворение уюта и спокойного сна. Теперь это была комната Алины, а Инна была переселена в соседнюю, поменьше. Но сёстры по привычке сидели вместе в их бывшей общей комнате: Алина что-то разглядывала на мониторе компьютера, Инна выписывала из анатомического атласа в тетрадь латинские названия частей тела.

— Зачем тебе это надо? — Алина через плечо заглянула к Инне в тетрадь. — Ты ведь это уже всё и так знаешь.

— Я себя ещё раз проверяю. Анатомию на первом курсе проходили, вот хочу к госам повторить.

— А тебя всё это спрашивать будут?

— Нет, я просто так повторяю, для себя.

— Делать тебе нечего, — Алина фыркнула. — Лучше скажи, ты придумала, где будешь своё девятнадцатилетние отмечать?

— Где-нибудь в кафе с Викой и Ритой посидим. Ну, и с тобой, конечно.

— Я знала, что организация праздников — это не твоё. Но не до такой же степени, — шестнадцатилетняя Алина смотрела свысока на старшую сестру.

— А что ты предлагаешь?

— Ищем нестандартный квест, пейнтбол, боулинг — словом, праздник должен запомниться. А на выходные всей компанией на дачу. Кстати, я с Максом буду, и надо ещё френдов позвать.

— У Вики парень есть, а Рита со своим рассталась недавно, про меня ты знаешь.

— Знаю, — вздохнула Алина. — Насчёт Риты твоей подумаю, а тебе Митю Нестеренко подгоним. Катька его рыжая в Англию учиться улетела, так что он нам подходит.

— Нет-нет, не надо, — испугалась Инна. Она была уверена, что Митя, конечно, откажется, и это будет хотя и ожидаемо, но неприятно.

До семнадцати лет они с Митей были «не разлей водой», а потом Митя как-то резко отдалился, потеряв к Инне всякий интерес. Два лета подряд он кивал ей, заметив через рабицу забора, и бросал несколько ничего не значащих фраз-приветствий при встрече. Инна понимала: у Мити появились по-настоящему интересные друзья в главном вузе страны — МГУ, студентом которого он стал; у него любовь — красавица Катя, ради которой он и приезжал теперь в дачный посёлок. Но всё равно Инне было обидно, что в одночасье для Мити она из подруги превратилась в просто соседку.

— Чего не надо? — Алина уже приняла решение, и остановить её было невозможно. — Завтра у родителей телефон Нестеренко-отца возьму. Через него Митьку и позовём.

— Алин, а откуда ты знаешь, что Катя в Англию уехала?

— Не помню. Кто-то из тусы сказал.

Алина и в Москве перезванивалась с дачными приятелями, куда-то ездила со школьными друзьями, встречалась с очередным поклонником — одноклассником Максимом, собиралась через год закончить школу с медалью, занималась с репетиторами, готовясь в иняз, — и всё легко успевала, на всё хватало времени. Инна восхищалась младшей сестрой, гордилась ею и с радостной готовностью выполняла все Алинины желания. Так было и на этот раз: День рождения Инна хотела провести без лишних заморочек, просто посидеть с подружками в кафе, поболтать, посмеяться. Но Алина потребовала спецэффектов, и Инна не могла ей в этом отказать. Но запланированный размах трехдневного праздника пришлось ужать — родители, проявив редкое для них единодушие, запретили отмечать День рождения на даче.

— Никаких ночёвок! — решительно заявил Слава.

— Можете своих друзей к ресторан пригласить, в клуб или куда вы там ходите. И этого будет вполне достаточно, — поддержала мужа Лидия.

— Ну, пожалуйста! Я уже всем пообещала, что мы за город поедем, будем на санках кататься, в снежки играть, — защебетала Алина. — Инн, скажи, что всё нормально будет.

— У Инны, может быть, всё нормально и будет, а вот тебе с твоей кипучей энергией пока лучше дома ночевать, — перебил Слава дочь.

Итак, многодневный праздник был ограничен боулингом. Алина своё слово сдержала: пригласила на День рождения сестры дачных приятелей Митю и Даньку.

Утром двадцать шестого февраля Инне позвонила Анастасия:

— Инночка, девочка наша дорогая, с Днём рождения! Здоровья, счастья, любви большой и чистой!

— Спасибо, тётя Настя, большое!

— Инночка, к тебе на День рождения Митя собирается. Я с ним тебе подарочек передам. Надеюсь, что понравится, — звенел в трубке высокий голос.

— Спасибо, тётя Настя!

— И ещё, — голос Анастасии стал чуть приглушённее, — я там ещё тебе маленькую коробочку положила с сердечком из сердолика, так это мамы твоей кулончик. Она его мне подарила, не просто подарила, а с себя сняла. Увидела, что мне понравился, и отдала. Я отказывалась, а Наташа ни в какую: «Бери, я же вижу, что тебе нравится». Такая была редкая душа!

— Зачем же Вы мне отдаёте? Это же Вам сделан был подарок.

— Инночка, я подумала, что маме твоей было бы приятно, что её сердоликовое сердечко у тебя. Тебе от мамы ничего не осталось, пусть хоть оно у тебя будет.

Понятно, что у Анастасии, предпочитавшей в последние годы бриллианты сложной огранки, раритеты от Шопара, недорогое украшение завалялось среди старых, ненужных цацок, и передавала она его Инне без всякого сожаления. Но девушка была искренне обрадована — у неё будет мамина вещь! О маме у неё не было никаких воспоминаний: слишком рано осиротела — только фото, которое Инна взяла у Анастасии, показало ей маму. Два года назад соседка привезла на дачу из Москвы, как и обещала Инне, ворох фотографий. Снимки любительские — новогоднее застолье, шашлыки, черноморский пляж. И везде мама смеётся, глаза весёлые, на щеках ямочки.

— Наташа хохотушка была. Смешливая, заводная. А какая добрая! — вспоминала Анастасия подругу, показывая фотографии.

Инна внимательно рассматривала фото. Её воображение рисовало погибшую мать похожей на Богородицу с иконы — строгий лик, мудрый взгляд. А на всех фотографиях смеялась курносая, круглолицая девчонка, жмурила от смеха глаза, смешно морщила нос.

— Тетя Настя, Вы мне это фото можете дать? — девушка протянула снимок, где Анастасия и Наташа сидят в лодке на знакомом Инне с детства пруду. Анастасия, молодая и умопомрачительно красивая, поправляет растрепавшиеся на ветру волосы, а Наташа, запрокинув голову, смеётся так заразительно-искренне, что, только глядя на фото, нельзя не улыбнуться.

— Бери, конечно. Бери какие хочешь, — Анастасия протянула снимки. — Неужели твой отец ни одной фотографии не сохранил?

— Не знаю. Обещал осенью на кладбище к маме взять. Сказал, покажет, где она со своими родителями похоронена, — Инна на секунду замолчала. — Тётя Настя, мне кажется, что ему до сих пор больно про маму вспоминать.

— Где могила, и я могу тебе показать, — задумчиво сказала Анастасия, — а вот где твой отец от Лиды фото Наташины прячет — это вопрос. Я уверена, что он и сейчас по ней скучает, поэтому и не разговаривает с тобой на эту тему, не хочет раны бередить, боли боится. Как он Наташку любил! Как они друг друга любили! Давай ты на Наташин День рождения со мной в октябре на кладбище поедешь, а он пусть один. Может, он ей что-то рассказывает, что другим знать не положено.

Они так и поступили — пятого октября купили пышные белые хризантемы и поехали к Инниной маме на могилу. На скамеечке рядом с памятником сидел Слава. Когда они подошли, он не удивился, увидев дочь, словно каждый год она тоже приезжала сюда, посетовал на моросящий дождь, но у Инны с Настей появилось ощущение, что они помешали. Значит, действительно прервали его разговор с покойной женой, а может, и с самим собой.

Празднование девятнадцатилетия Инны проходило, по решению Алины, в боулинге. Вика и Рита, Иннины одногруппницы, с интересом разглядывали непривычную обстановку: никогда прежде они не бывали в подобных заведениях. Зато шестнадцатилетняя Алина по-хозяйски распоряжалась, давала указание официантке, осматривала забронированную дорожку. Макс, друг Алины, молчаливо наблюдал за происходящим, и было заметно, что ему скучно, но, если подруга привела его на День рождения сестры, значит, нужно смириться с тем, что придется весь вечер проводить в компании этих неприкольных девиц.

Вика пришла без своего парня (он не смог отменить какие-то важные дела), а Рита пребывала в перманентном поиске, поэтому появление Дани вызвало у девушек явный интерес. Данька, щуплый и низкорослый, почувствовав девичье внимание, всем своим видом принялся изображать опытного покорителя сердец. Окинув нарочито небрежным взглядом помещение, стал рассказывать, как успешно он играл в боулинг в Англии, где существуют специальные боулинг-клубы. Вика и Рита мало что понимали из рассказов Дани о сплитах и страйках, но слушали его как завороженные.

— Ты посмотри, как Данька перед твоими подружками хвост павлиний распустил, — хихикнула Алина.

Инна кивнула, но смотрела она не на хорохорящегося перед девушками приятеля, а поминутно оглядывалась на вход. Она уже с грустью подумала, что Митя не приедет, как увидела его, входящего в зону отдыха с огромным букетом белых роз.

— Поздравляю! — протянул цветы и бумажную сумку-пакет с подарками. — От меня и от мамы.

Митя улыбался своей открытой, широкой улыбкой, но Инна каким-то внутренним зрением увидела, что её другу детства совсем невесело.

Началась игра. Алина решительно перебила инструктора, который объяснил основные правила, и сама стала разъяснять, как следует держать шар, как надо бросать, как подсчитывать очки. С каждым пущенным снарядом игра становилась всё увлекательнее, а игроки всё оживлённее. Страйки ознаменовались аплодисментами, промахи — досадными воплями. Но Инна видела, что хотя Митя и издавал восторженные возгласы, сбивая кегли, глаза его были серьезны, будто он для окружающих ненадолго надевал маску радости.

В зоне отдыха царил полумрак, для Инниной компании был накрыт большой стол. Данька по-прежнему купался во внимании Вики и Риты, для которых от был представителем той, загадочной жизни, которую можно увидеть только в кино. Боулинг в Лондоне, подводная охота на Бали — из тщедушного паренька Даня на глазах превращался в супергероя. Алина на другом конце стола обсуждала с Максом что-то смешное. Заиграла тихая музыка. И тут молчавший весь вечер Митя обратился к Инне. Он стал рассказывать про Катю, про то, как они перезванивались, переписывались, когда та уехала учиться в Лондон. А неделю назад Катя написала, что познакомилась с замечательным парнем, полюбила его и они уже месяц живут вместе. Значит, она ему лгала: говорила, что скучает, а сама уже была с другим. А может, она его всегда обманывала. А он ей верил, потому что сам был в отношениях честен всегда!

— Я сразу в Лондон хотел полететь, по туристской, по учебной, только чтобы её увидеть и понять, на кого меня поменяла, а вчера понял: не хочу никуда лететь, ничего выяснять, — Митя печально смотрел на Инну. — Ты не подумай, что я жалуюсь, просто кроме тебя мне рассказать некому. Я знаю: ты поймешь.

Инна сочувственно слушала историю Митиных страданий: она сама никогда не переживала таких любовных эмоций и не знала, чем ему помочь. И ещё Инна не понимала, как могла Катя не дорожить чувствами Мити, любая девушка, по мнению Инны, ни на кого не посмотрела бы, если была любима таким замечательным парнем.

Дома Инна открыла нарядную коробку, переданную Анастасией. Там лежала красивая поздравительная открытка и два бархатных футляра. В первом змейкой извивался серебряный браслет с жемчужинками, во втором — маленькое жёлто-оранжевое сердоликовое сердечко. Инна бережно достала из футляра кулончик — кулончик мамы. Оранжевое сердце лежало на ладони, и, показалось, что оно чуть слышно бьётся. Сразу стало тепло на душе, и девушка подумала, что это её мама, которую она никогда не видела, передала ей через тётю Настю подарок на девятнадцатилетие.

Брелок-сердечко Инна повесила на тонкую серебряную цепочку и гордо носила поверх блузок и водолазок. Алина заметила новое украшение сестры и пожала плечами:

— Фигли ты под серую кофту этот камешек нацепила?

— Мне нравится, — тихо ответила Инна.

— Не, так ничего. Симпатичное сердечко, винтажное. Я у тебя его раньше не видела. Давно купила?

— Мне на День рождения тётя Настя через Митю передала.

— Тётя Настя могла и посолиднее что-нибудь передать.

С того Дня рождения изменились отношения Инны и Мити — вернулась прежняя дружба, они вновь обсуждали вместе что-то интересное, о чём-то спорили, над чем-то шутили. Но если раньше они были неразлучны только летом на даче, то теперь они встречались в заснеженном городе. Митя приглашал Инну в кино, на выставки, просто погулять или поболтать в кафе.

— Вы с ним хоть целуетесь? — поинтересовалась Алина.

— Мы с Митей друзья. Нам есть о чём поговорить.

— Понятно, — Алина хмыкнула, — Митька нашёл свободные уши.

Засыпая, Инна по привычке беседовала с мамой, рассказывая о прошедшем дне. А ночью мама приходила к ней, садилась на край кровати, заботливо поправляла одеяло. Мама в этих снах была и мудрым взрослым советчиком, и весёлой подружкой — смеющейся курносой девушкой с фотографии. «Мамочка, как ко мне Митя относится? Он мне про свои переживания рассказывает, про Катю. А вот я ему как девушка интересна?» — спрашивала Инна, и мама улыбалась: «Не торопи время. Скоро всё сама поймёшь». «А ты знаешь, со мной Митя общаться стал после того, как я твой сердоликовый кулон стала носить». Мама смеётся, гладит руку Инны, у мамы теплые пальцы и почему-то очень мягкие… Инна просыпается — Шерлок, ангорский пушистый кот, развалился на её руке.

Митя действительно тяжело переживал разрыв с Катей, это была его первая взрослая обида — впервые его предали, впервые обманули. Было трудно носить в себе ощущение несправедливости, оно съедало изнутри. Когда-то люди поверяли дневникам свои тревоги и радости, но в двадцать первом веке такое никому в голову не могло прийти. Рассказать приятелям, насколько сильно девушка задела его чувства, было стыдно, зато Митя встретил Инну, верного товарища детских игр. Она была готова часами слушать Митю, тонко чувствуя его настроение, деликатно переводя разговор на другие темы. Со временем зациклинность на измене Кати стала уходить, но Инна, добрый и внимательный слушатель, уже стала необходимой. И ещё Митя стал бояться новых отношений — красивые и остроумные девушки из университетской компании пугали своей готовностью к флирту: было страшно вновь полюбить и обмануться.

Однажды Митя привел Инну в свою компанию. Эффектные девицы с нескрываемым интересом рассматривали девушку Мити (именно так они восприняли Инну) и задавались вопросом «Что Нестеренко в ней нашёл?». Инна чувствовала себя неуютно: она понимала, что никакой конкуренции не выдерживает рядом с красавицами, окружающими Митю. Таких шикарных не было ни в её группе, ни в больнице, где она летом работала. Изо всех, кого Инна знала, только её сестра Алина, раскованная и яркая, несмотря на то, что ещё школьница, могла бы быть с ними на равных.

— Давай, я потихоньку уйду, — Инна наклонилась к Мите. — Мне ещё надо к зачету готовиться.

— Что значит «уйду»? Вместе пришли, вместе отползать будем, — Митя встал и следом за Инной направился к выходу.

На улице бушевала весна. Зима в тот год долго не сдавалась, почти весь март мела позёмка, и казалось, что холод никогда не прекратится. Но апрель сразу заявил о своих правах: припекло солнце, снег растаял, и тут же появилась молодая ярко-зелёная трава, а воздух наполнился тем пьянящим ароматом, какой бывает только ранней весной.

— Инн, я тебе главное не сказал. Весь вечер собирался, да обстановка была неподходящая, — Митя говорил ласково, почти нежно.

У Инны забилось сердце: конечно, именно сейчас, этим весенним вечером Митя скажет ей то, что так хочется услышать — он скажет главное!

— Мне вчера Катя звонила, говорила, что соскучилась, что с тем парнем рассталась. А мне, ты представляешь, мне пофиг было. Как убивался, руки на себя, дурак, даже наложить подумывал. А вчера голос Катин слышу, и ничего в душу не пробивается. Ты права была, когда говорила: всё пройдёт.

— Всё проходит, и это тоже пройдёт, — поправила Инна. — Это не мои слова, это у царя Соломона на кольце было написано.

Они шли по весенней Москве, празднично блестели витрины, откуда-то доносилась легкая музыка, Митя рассказывал о победе над своими страстями, и Инне стало грустно. Действительно, на что она рассчитывала? Как говорится, не по Сеньке шапка. Рядом с Митей такие красотки, и то он на них не реагирует, а она для него просто друг детства, и навсегда этим другом останется.

У Мити зазвонил мобильник.

— Да, мам, я Инну провожу и приеду… Да, я с Инной… Мы сейчас по Гоголевскому идём… Хорошо. Сейчас Инну уговорю.

Инна вопросительно посмотрела на Митю: какие ещё уговоры?

— Мама просила на минутку зайти. Мы в десяти минутах от нашего дома. Успеешь к зачёту подготовиться, тем более, я уверен, ты и так всё знаешь, просто туса наша не понравилась.

Анастасия встречала их в дверях:

— Ну, наконец-то. Слышу от Мити «с Инной на выставке были», «с Инной в Царицыно гуляли», а зайти чайку попить с Инной всё времени нет.

Инна знала, сравнивая своё жильё с панельками и хрущёвками подруг, что её семья живёт в респектабельной четырехкомнатной квартире с дизайнерским ремонтом и очень дорогой мебелью. Но квартира, в которой она оказалась потрясла даже её, равнодушную к чужому богатству. Инна представить себе не могла, что не в кино, а в реальности существует такая роскошная двухэтажная квартира со стильной изящной лестницей, ведущей наверх, с высоченными потолками и огромными дверными проемами, с видом водной глади Москвы-реки за панорамными окнами. Инне вспомнилось, как Лидия, наблюдая строительство нового дома на участке Нестеренко, раздраженно заметила: «вот что значит хапнуть госзаказы». Инна даже представить побоялась, что бы было сказано по поводу городской квартиры дачных соседей.

Анастасия усадила гостью за стол, принялась угощать ароматным чаем с какими-то удивительными пирожными (Инна таких не только не пробовала, но даже и не видела).

— Я так рада вашей с Митей дружбе, — Анастасия умилённо смотрела на Инну. — Я спокойна, что рядом с сыном порядочная хорошая девушка.

Ина густо покраснела. Она ничего не могла поделать с тем, что краснела от малейшего волнения или смущения.

— Я вот наблюдаю современных девиц. У партнёров Виктора Васильевича есть дочери, — продолжала Анастасия, — ты не представляешь, что это такое! Наглые, самовлюблённые…

— Мам, прекращай всем про Злату рассказывать, — перебил Митя.

— Я не только Злату Кондратьеву имею в виду. Я и твою приятельницу Иришу в виду имею, и Старовойтова дочку.

Инна не знала, о ком говорит Анастасия, но поняла, что девушек, окружающих Митю, его мать не одобряет, и это радовало.

Потом Анастасия расспрашивала Инну о колледже, будет ли она в этом году поступать в мединститут. Митя с улыбкой наблюдал за матерью, за обстоятельно отвечающей на её вопросы Инной. Наконец, когда ему надоело это чаепитие, встал и решительно заявил:

— Инна, тебе ещё к зачёту готовиться. Ма, если ещё вопросы остались, можешь написать и через меня Инне передать.

— Поговорить не даёт, — развела руками Анастасия. — Ладно, Иннуль, летом на даче без него поболтаем. Как весной запахло, я на дачу переехать хочу. Да я бы и зимой там жила, но у Виктора Васильевича дела в Москве, даже на выходные не выбираемся.

Анастасия принялась рассказывать, что ни на одном курорте она не могла как следует отдохнуть, потому что по-настоящему счастлива только на подмосковной даче, когда засыпаешь под звуки барабанящего по крыше дождя или когда просыпаешься под пение птиц.

— Чувство сильнейшего и искреннего счастья возникает, стоит лишь выйти на веранду и почувствовать аромат роз, которые сажала ещё Митина бабушка.

— Мамуль, ты сейчас про бабушку Лену будешь подробно рассказывать, потом про омскую бабушку. Угадал? — Митя решительно направился к дверям. — Инна, бегом отсюда, надо срочно готовиться к зачёту!

Поздно вечером, почти ночью, Инна рассказывала Алине про Митину компанию и про двухуровневую квартиру Нестеренко, про пирожные с фруктами, которые как настоящие, а на самом деле марципановые. Только не рассказала сестре, что Митя почему-то не захотел слушать, как его мать хвалила Инну и ругала остальных его знакомых девушек. Инна не понимала: это хороший или плохой знак. Но она ночью подумает об этом, поговорит с мамой, конечно, эти разговоры были плодом её воображения, но они всегда помогали всё расставить по местам.

— Слушай, если ты говоришь, что у Митьки такие тёлки вокруг, а он с тобой повсюду таскается, может, он в тебя влюбился? — высказала Алина предположение.

— Не знаю, — Инна поправила цепочку с сердоликовым сердечком. — Он мне про свои чувства к Кате рассказывает. Даже сегодня говорил, как она ему звонила, но ему это уже безразлично.

— Вот видишь! Безразлично, потому что он тебя любит. Тебе надо причёску сменить, я сегодня видела одну, такая чёлка рваная на один бок зачёсана, а с другого бока всё выбрито. Я сразу про тебя подумала, что тебе пойдёт. Постригись так, и Митька умрёт!

Сёстры ещё долго обсуждали стрижки, Алининых подруг, Митю… Уже далеко за полночь Инна вернулась в свою комнату, сняла и аккуратно убрала в шкатулку цепочку с сердоликовым сердечком — это было не просто украшение, мамин кулончик стал талисманом.

Июнь был наполнен тополиным пухом. Пух щекотал лицо, лез в глаза и нос. Алина поморщилась, смахивая пушинку со щеки. Наконец-то наступило такое долгожданное лето, последние школьные каникулы, уже забронированы билеты в Испанию, уложены вещи в чемодан, и тут выясняется, что никто никуда не полетит. Мать сломала лодыжку накануне отъезда, и отец сразу же от отдыха на берегу Атлантического океана отказался, хотя вполне могли вдвоем полететь, можно подумать, что без него у матери нога бы не зажила. Инна всё равно оставалась с Москве, сдавала бы свои госы и в больницу к матери заодно ездила, тем более что больницы — её стихия. Алина вздохнула, она бы и без родителей полетела, но кто её одну отпустит. И теперь ей вместо солнечного пляжа надо сидеть в Москве и глотать этот тополиный пух.

— Алин, не расстраивайся ты так, никуда Канары от тебя не денутся, — успокаивала Инна сестру. — Мама поправится и поедете.

— Ага, поедем… на дачу. «Моё родное Подмосковье», как там дальше не помнишь?

— «Люблю широкое раздолье и в рощах трели соловья, моё родное Подмосковье, тебе навек любовь моя», — улыбнулась Инна. Елена Павловна, бабушка Мити, пела в народном хоре, и песня про родное Подмосковье, доносившаяся с соседнего участка, в детстве сопровождала их каждое лето.

— Во-во, птички щебечут, пчелки жужжат, и я этой какофонией должна буду всё лето наслаждаться.

Всё так и произошло, как ожидала Алина. Выписавшись из больницы, Лидия была отвезена на дачу, а Алина и Инна были к ней приставлены, чтобы помогать восстанавливаться после операции. Перелом был сложным, и дома надо было продолжать укладывать ногу на возвышение и постоянно прикладывать лёд. Опираясь на костыли, Лидия могла медленно передвигаться по дому, но нормальная нагрузка на ногу могла быть разрешена только через полтора месяца, после рентгена, а спортивные нагрузки и вовсе не рекомендовались раньше, чем через полгода… Другими словами, тем летом отдых на песчаном испанском пляже накрылся.

Хотя Алина посчитала лето потерянным, но долго грустить было не в её правилах. Ей вменялось в обязанность ходить на станцию в магазин, а вернувшись, задавать вопрос: «Мамочка, как нога? Лучше?». Инна должна была массажировать Лидину больную лодыжку, помогать делать лечебную гимнастику и усиленно готовиться к экзаменам (сидела даже по ночам с какими-то тестами). Алина не понимала: сколько можно зубрить про санобработку или снятие послеоперационных швов! Сегодня прочитала, завтра повторила и пошла гулять.

В воскресенье молодежь посёлка по традиции собрались на поляне с сеткой поиграть в волейбол. Сначала хотели играть девчонки против мальчишек, но команды не набрались, и играли смешанные составы. Митя шёл мимо площадки и присел на грубо сколоченную лавочку покурить и посмотреть на игру. Ребята позвали его шестым в команду, Митя неохотно поднялся, но через несколько минут уже с азартом играл в волейбол. Алина оказалась в команде с Митей. Она отметила, что удар по мячу у него сильный, плечи широкие, под футболкой при каждом движении играли мышцы, вообще, Митька классный, как-то раньше не замечала.

Они возвращались после игры, усталые и довольные.

— Инна чего играть не пошла? — Митя внимательно смотрел на Алину: он только заметил, что Иннина сестра настоящая красавица.

— Изучает, как померить аксиллярную температуру.

— Какую температуру?

— Подмышечную, — рассмеялась Алина, — даже я запомнила. А она всё зубрит особенности течения, лечение, осложнения…

У ворот дачи Рождественских остановились.

— Ну, я пошла, — Алина посмотрела на Митю. Уходить домой не хотелось. — Ты на костёр придёшь?

Костром называли вечерние посиделки на опушке леса за посёлком, иногда действительно жгли сухие ветки, любуясь пламенем, но чаще просто сидели на поваленных вокруг костровища брёвнах, шутили, разговаривали.

— Я вечером в Москву поеду, — развёл руками Митя.

Дома Алина первым делом заглянула в спальню к Лидии:

— Мамочка, как твоя нога? Лучше?

Услышав, традиционное «Спасибо, доченька, получше», отправилась к сестре.

— Ин, чего у нас поесть?

— Борщ на плите ещё горячий, я только что маму покормила.

Алина фыркнула (борщ есть не хотелось), отрезала колбасы, хлеба и вернулась к Инне:

— Пойдем вечером гулять?

— Прожуй, потом говори, — Инна не поднимала головы от своих записей.

— Хватит зубрить, жизнь мимо проходит. Сейчас в волейбол играли с Лесной. Разбили их по полной — двадцать пять, пять. Кстати, с нами Митька твой играл. Он ничего так играет.

— Он же в Москве сейчас, у него сессия, — Инна удивленно уставилась на сестру, — ему завтра макроэкономическую политику сдавать.

— Нефига себе! Я думала, ты кроме пищеварительной и мочеполовой системы других слов и не знаешь. А ты ещё Митькины выучила, — хихикнула Алина.

— Он не собирался на дачу приезжать, — Инна словно не слышала сестру. — Мы вечером должны созвониться, «ни пуха ни пера» друг другу пожелать.

— Как у вас всё сложно. Да, не смотри так, засядет он за книжки и тебе позвонит вечером из Москвы. Я его на костёр звала, а он сказал, что сейчас уезжает.

Когда наступили сумерки, за посёлком собралась дачная молодежь. Было здорово сидеть вокруг костра, наблюдать за исчезающими в темноте искрами, загадывать желания. В аромате летней ночи есть что-то сладкое, что волнует, говорит о любви и обещает счастье.

Алина смотрела на пламя костра, ловя на себе взгляд Сани, красивого паренька с соседней улицы. Намечался лёгкий дачный роман, о котором зимой будет приятно вспоминать, как и о солнце, о зелёной траве, о клубнике с грядки — о всём том радостном и беспечном, что дарит нам лето.

— Привет! — рядом с Алиной на землю уселся Митя.

Митя ждал, что посыплются вопросы «Почему ты не уехал?», «Что-то случилось?», однако девушка равнодушно кивнула:

— Привет!

Но остальные Мите обрадовались: он принёс гитару, значит, сейчас будет настоящий концерт. Нестеренко обладал великолепным голосом, пел охотно, и пение его было предметом всеобщего восхищения. Митю не пришлось упрашивать, пальцы пробежались по струнам, и зазвучала всеми любимая весёлая мелодия, потом другая, уже печальная… Какие-то, всем известные песни пели вместе с ним, какие-то слушали, иногда подпевая. Алина внимательно рассматривала Митю: а он и вправду ничего, не зря Инка по нему сохнет.

Возвращались Алина с Митей по спящему посёлку.

— А ты Инне ни пуха ни пера пожелал? — Алина строго посмотрела на спутника. — Она ждёт, у неё завтра госэкзамен.

— Всё-то ты знаешь, — усмехнулся Митя.

— Знаю. Что у тебя завтра экзамен, тоже знаю, и ты должен был к нему готовиться, а ты песни мне пел.

— Почему это тебе? Всем пел, и все пели.

— Мне, я же видела, — уверенно заявила Алина и, внезапно приподнявшись, обхватила шею Мити, прижалась и начала его целовать.

Целоваться Алина умела и любила, а Митя был симпатичным, и пел хорошо — так, почему бы с ним и не поцеловаться. Поэтому девушка сначала нежно провела языком по Митиным губам, а потом буквально впилась в рот обалдевшего от неожиданности парня. Это был очень чувственный поцелуй. За Алиной уже захлопнулась калитка, а Митя всё стоял на месте, с трудом приходя в себя. Сердце билось чаще обычного, а рот ещё чувствовал смело в него проникший девичий язычок.

Митя ругал себя: девчонка, школьница, даже думать о ней нельзя себе разрешать. Но ни о чём другом он думать не мог. Весь прошедший вечер Митя уговаривал себя, что не поехал в Москву, потому что не хотел толкаться на шоссе в вечерних воскресных пробках, но младшая Иннина сестра, манкая, сладкая, не шла из головы. Захотелось вновь её увидеть. О ней он думал, когда, коря себя, зачем-то потащился на поляну, забыв, что в девять утра ему надо быть в универе, что он толком не готов к завтрашнему экзамену. И правильно эта девчонка поняла: именно ей он пел весь вечер, для неё был этот концерт. И ведь почувствовала это, несмотря на свой возраст. Впрочем, какой возраст? Школу заканчивает, через год может замуж выходить, а как целуется, так и в двадцать мало кто умеет…

На следующее утро Алина спала долго, проснулась почти в полдень, потягиваясь, спустилась на кухню.

— Алинька, садись завтракать, я тебе сырнички со сметанкой положила, сейчас кофейку сварю, — Лидия, опираясь на костыли, с умилением смотрела на дочь.

— Спасибо, мамочка! Как нога? Лучше?

— Лучше доченька, — Лидия не могла нарадоваться: какая же прекрасная у неё выросла дочь, красивая, умная, заботливая.

В семь часов приехала Инна, приволокла целую сумку продуктов, переодевшись, сразу кинулась к Лидии — нельзя пропускать массаж, физкультуру. Потом бросилась на кухню.

— Мам, я сейчас ужин приготовлю, покормлю тебя, — только сейчас Инна вспомнила, что сама весь день ничего не ела.

На кухню зашла Алина.

— Как сдала?

— На отлично. Мне билет хороший достался. Лёгкий. Функциональные обязанности медсестры процедурного кабинета, — Инна словно оправдывалась за свою пятёрку, — и задача несложная.

— Молодец! Хотя я и не сомневалась. Столько зубрить и не сдать на пять, это какой дурой надо быть, — похвалила Алина сестру; она умела и похвалить, и обидеть одновременно.

— Я-то сдала, а вот Митя сдал или нет — не знаю. Весь день звоню, а у него телефон вне зоны. И вчера вечером не звонил, видимо, перезанимался.

— Ты по себе всех не равняй, не все зубрилы. Митька вчера полночи песни у костра пел.

— В смысле?

— В смысле — пришел с гитарой и развлекал всех. Прямо Скриптонит.

— Как весь вечер пел? У него же сегодня очень сложный экзамен. Он сам мне говорил, что переживает. Может, перенесли? А вдруг что-то случилось?

— Успокойся. Если бы случилось что, то уже все бы знали. Тётя Настя сразу поделилась бы, она молчать не умеет.

— Всё равно странно. Мы с Митей перед экзаменами всегда созванивались. А тут не звонил, и на костёр почему-то пошел…

— Если твой парень захочет тебе позвонить, он позвонит. Он этого не делает не потому, что что-то случилось, а просто потому, что ему это не нужно. Забей и не думай об этом, — Алина намного лучше старшей сестры разбиралась в делах сердечных.

— Он не мой парень. Мы друзья.

И тут зазвонил Иннин мобильник.

— Митя! — Инна прижала трубку к уху. — Да, сдала. На пять. А ты? Главное, что сдал…

Алина пожала плечами и ушла с кухни. Ей был неинтересен этот разговор. Днём она с ребятами купалась на озере, и красавчик Саня её явно клеил, подплывал к ней, пытался, шутя, обнять. Впереди её ждал вечер, обещающий много-много приятного. А что вчера целовалась с Митей у калитки, Алина уже забыла, как забывала обо всём для неё неважном.

— Ты представляешь, Митя уехал вчера с дачи, а телефон забыл. Сейчас приехал, поставил на зарядку, и сразу позвонил. Он сейчас к нам зайдёт, — голос Инны звенел радостью.

Действительно, Митя появился через несколько минут, с огромным букетом пионов:

— С отличной сдачей госэкзамена!

Пионы были только что сорваны, они напоминали розы и наполняли комнату пленительным ароматом.

— Какие красивые! Спасибо! — Инна бережно приняла букет.

Алина с упрёком посмотрела на сестру: ну, чего так перед Митькой прогибаться — нарвал у себя на участке охапку цветов, и что? Вон, у них вдоль дорожки такие же, как у Нестеренко, пионы растут, даже лучше, бледно-розовые, молочно-белые, роскошные и величественные.

В гостиную достаточно легко, несмотря на костыли, вошла Лидия. Алина подумала, что мать реально молодец: не щадя себя делать все эти упражнения, зарядки, надо какую силу воли иметь! И сеструха тоже, разумеется, молодец, что так с матерью возиться, без Инки ещё не скоро мать бы на ноги поднялась.

— Митя, здравствуй! Давно тебя не видела, — Лидия приветливо улыбнулась.

Слушать разговор родных с Митей Алине быстро наскучило. С матерью понятно: прознав, что Инка встречается с Митей, решила, что, может, удастся старшую с рук сбыть в хорошую семью. Но то, что сестра в рот Митьке смотрит, как преданная собака, Алину разозлило. Инка каждое его слово пропустить боится, а ему пофиг — сестра его душевные раны полгода зализывала, а он её даже не слушает, на Алину пялится. Хотя, Алина вздохнула, Митька ничего — высокий, плечистый, шмотки дорогие, с таким в компании появиться не стыдно. Но долго размышлять на тему Мити Алине надоело, тем более что на поляне уже стала собираться дачная туса.

— Я гулять пошла. Мить, на костёр приходи, мы там будем, — небрежно бросила в дверях Алина.

— Аличка, только сегодня давай не до полуночи будешь гулять, — Лидия нежно посмотрела на дочь.

— Конечно, мамочка. Ты тоже не скачи — береги ногу, — чмокнув мать в щеку, Алина выпорхнула из комнаты.

Компания у поваленной берёзы обсуждала онлайн-знакомства. Смеялись над жирными и некрасивыми, размещающими чужие фотки, вспоминали забавные случаи, связанные с Тиндером. Алина про знакомства в интернете знала в основном от подружек (ей знакомств в реале хватало), и мысли были заняты именно реальным знакомым: через какое время появится Митя? Что он прибежит за ней, она не сомневалась. И была права: Митя появился спустя полчаса. И снова Алина ловила его ласковый взгляд, а потом они возвращались по тёмному посёлку и целовались у калитки Рождественских. Неожиданно Алина расстегнула свои джинсы и прижалась к парню.

— Наверное, не надо, — срывающимся шёпотом выдохнул Митя.

— Надо, — уверенно произнесла Алина и направила руку Мити себе под трусы.

Подруги уже делились подробностями своих сексуальных похождений, ни один фильм не обходился без сцен, в которых страстные поцелуи плавно не перетекали бы в нечто большее. И, конечно, Алина была уверена, что первый секс преобразит её жизнь немыслимым образом, а Митя вполне подходил на роль человека, который мог распахнуть «врата в волшебный мир»: во-первых, старше всех её поклонников-ровесников, во-вторых, симпатичный, наконец, целовался хорошо.

Всё случилось в беседке за домом Нестеренко, куда на руках Митя отнёс девушку. Секс, вопреки ожиданиям Алины, не был чем-то волшебным. Помимо острой боли она ничего не почувствовала, но сознание того, что стала женщиной, придало ей чувство гордости: теперь ей открылась новая сторона жизни.

В окне у Инны ещё горел свет. Алина удивилась (сестра говорила, что устала и ляжет пораньше спать) и обрадовалась: ей не терпелось поделиться переполнявшими её эмоциями.

— Я влюбилась в Митьку Нестеренко, — с порога объявила Алина, входя в комнату, где Инна, лежа в кровати, читала какой-то толстый учебник.

— В него все девчонки из его группы влюблены, — равнодушно заметила Инна.

— Но у нас взаимно!

— Откуда такая уверенность? — иронично поинтересовалась Инна.

— Он сказал. У нас с ним сейчас всё было. Понимаешь, всё!

Инна ещё не поняла до конца сказанное сестрой, но сердце забилось сильнее и кровь застучала в висках. Алина красочно описывала произошедшее с нею, причем, об испытанном разочаровании не было ни слова. Девушка рассказывала, и сама начинала верить, что её первый секс, как в романтической истории, сопровождался фейерверками и множественными оргазмами.

Уже глубоко за полночь Инна осталась одна. Она погасила свет и, как всегда в минуты смятения, почувствовала, как на край кровати села её родная мама и начался их привычный вечерний «разговор». Психологи скажут, что Инна обращалась к своему подсознанию, мистически настроенные люди объяснят, что это душа матери прилетала к дочери, но как бы то ни было, для Инны эти «беседы» помогали разобраться в себе. Описать маме свои чувства Инна в тот вечер не смогла: само собой, она довольна, что рядом с младшей сестрой оказался добрый и честный Митя. Она понимала, что рассчитывать на любовь Мити ей не стоит, у неё нет шансов. Но что-то царапало душу, когда она вспоминала Алинино: «Он без конца повторял: «Любимая моя девочка!» и целовал, целовал…». То ли память подсказала, то ли мама в их ночном «разговоре» напомнила знакомые строки, но, уже засыпая Инна, шептала: «И истину узнав простую, я повторяю лишь её: всё, что своё, — нас не минует, то, что уходит — не твоё».

Инну с её лучшей подругой Ритой приняли на работу в травматологическое отделение многопрофильной больницы. Перед этим Инну приглашали операционной сестрой в платное отделение, где она подрабатывала во время учёбы санитаркой, но Риту туда не брали, да и ездить было далековато.

— Учти, — сказал Инне завотделением, услышав отказ бывшей санитарки, — если передумаешь, мы в отделении тебе всегда будем рады. А вообще, тебе дальше учиться надо, из тебя получится хороший врач.

Что ей надо продолжать учёбу, Инне говорили и преподаватели колледжа, но она хотела получше разобраться в профессии, прежде чем поступать в вуз.

— Врач — это следующая ступень, а я пока ещё и на первой твердо не стою, — объясняла Инна Мите своё решение отложить на время подготовку к институту.

— Ты уверена, что это ступень, а не выброшенное время?

— Понимаешь, без медсестер и акушерок врачи в стационарах практически бесполезны. Но я считаю, что настоящий врач должен уметь и капельницу поставить, и перевязку сделать. Вот у нас в отделении работает доктор Мишкин, он врач, но может не только проконтролировать сестринскую работу, но и показать нам, как надо работать.

Про доктора Мишкина Инна вспомнила, потому что накануне он по пунктам показывал им с Ритой, как правильно накладывать гипсовую повязку. Не торопясь, замачивал по одному бинту, полностью погружая его в воду и удерживая в ней до исчезновения пузырьков воздуха. Спокойно объяснял, почему не надо форсировать намокание бинта, сжимая его в воде. Сам доктор Мишкин был совсем на травматолога не похож: узкоплечий, с тихим голосом, но при этой тщедушной внешности обладал недюжинной силой. Инна видела, как легко и умело он вправлял вывихи. Но вне стен кабинета маленький востроносый, похожий на подростка доктор вызывал улыбку, и фамилия у него была смешная — Мишкин (Мишкин-Шишкин — так прозвала его Рита), даже завотделением, называвший всех сотрудников по имени отчеству, обращался к Мишкину «Дима». Все в отделении знали, что от Мишкина к успешному бизнесмену недавно ушла жена, работавшая в отделении гинекологии той же многопрофильной больницы, и бывшая супруга теперь не разрешает видеться с сыном, к которому Мишкин очень привязан. Глядя на Мишкина, Инна думала о том, как имя Дмитрий вызывает такие разные ассоциации: Митя — сильный, спортивный красавец, а Дима — сутуловатый, щуплый недотёпа.

Митя, не перебивая, слушал Иннины рассказы о докторе Мишкине, о её работе в отделении. Иногда Инне казалось, что Митя её не слышит, но ей всё равно было приятно рассказывать и видеть его рядом. Митя с Инной по-прежнему общался, чтобы обсудить свои проблемы. Но если прошлой зимой Инна сострадала Мите, которому нашлась замена в Лондоне, то теперь её миссия состояла в помощи другу сохранить любовь Алины. Лето — время романов, незатейливых и радостных, как легкий ветерок. Короткие шорты, открытые сарафаны — целых три месяца неописуемого счастья. Но наступила осень, и Алине наскучило играть во «взрослую» любовь, появилось множество других, более интересных занятий. Инна не понимала: как можно не дорожить чувствами Мити, такого замечательного, доброго, порядочного. Она пыталась объяснить сестре, что та совершает ужасную ошибку, пренебрегая Митей, но Алина безапелляционно заявила:

— Он скучен, как понедельник! Он ещё не заговорил, а я уже знаю, что он скажет. К тому же у него появилась навязчивая идея, что нам нужно пожениться. Только школу окончу, и бегом в ЗАГС.

— Митя серьёзно относится к Вашим отношениям. Он порядочный человек.

— Вот тебе надо за Митю замуж выходить. Жить будете скучно, зато правильно.

Инна ничего не ответила, но от слов сестры «тебе надо за Митю замуж выходить» неожиданно для себя покраснела.

Отделение травматологии было большим, и полагалось две постовых сестры. Инна с Ритой работали вместе. Подружились они ещё на первом курсе колледжа, но по-настоящему стали близкими подругами именно выйдя на работу. Дружба их многим казалась странной: уж очень подруги были не схожи. Громогласная, энергичная Рита любила шумные компании, могла на спор выпить залпом стакан водки, знала великое множество анекдотов, но успехом у парней не пользовалась — слишком напориста была, слишком груба. Рита жила одна: отца она не помнила, а мать вышла замуж и переехала к отчиму, когда дочь ещё была только на первом курсе. Подразумевалось, что за девочкой будет приглядывать бабушка, но та сразу после переезда дочери слегла, и уже внучке надо было приглядывать за ней. А через полгода бабушки не стало, и Рита стала жить совершенно самостоятельно: готовила, стирала, ездила на занятия. «Ну, а как в общежитиях в её возрасте живут?» — спрашивала мать, если кто-то интересовался, как шестнадцатилетняя девочка живёт одна. Инна, привыкшая к строгому домашнему контролю, порой завидовала подруге, а та, в свою очередь, с аппетитом поедая домашние пирожки, принесенные Инной, говорила:

— Завидую тебе, Инка, белой и разноцветной завистями: дома тебя ждут, на плите сковородка с котлетами, в холодильнике кастрюля со щами.

Как-то на дежурстве Инна поделилась с Ритой своими переживаниями:

— Я между двух огней оказалась. Митя ждёт, что я с Алиной поговорю, объясню, как она ему нужна; Алина — что я Мите объясню, как он ей не нужен.

— Не врубаюсь: чего ты паришься? Объясни своему мажору, что он твоей сестре нафиг не сдался. Тем более, ты сама в него по уши влюблена, — Рита непонимающе посмотрела на подругу.

Подруги сидели в перевязочной — рабочий день подходил к концу, надо было провести дезинфекцию помещения и заложить инструменты в сухожаровой шкаф. Ни на минуту не прекращая работу, девушки обсуждали сложившуюся ситуацию.

— Ничего я не влюблена, — Инна против воли густо покраснела. — Мы с Митей с детства дружим.

— Ага, «дружим», — Рита презрительно фыркнула, — поэтому, когда от тебе звонит, ты в лице меняешься. Ты бы себя видела, когда со своим мажором по телефону разговариваешь: глаза сияют, голос звенит, и потом полдня в себя прийти не можешь.

— Митя не мажор. Мажоры — это избалованные папенькины сынки. А Митя очень порядочный, душевный. С ним интересно — он много знает…

— А если порядочный, — перебила Рита, — чем на него любоваться, давно бы залетела, и он на тебе бы женился. Тем более, что Алинке он, сама говоришь, не нужен.

— Каким образом залетела? Я же объясняю тебе: у нас с ним дружеские отношения. Ни о чём таком даже речь не идёт.

— А надо, чтобы шла. Давно надо было с ним переспать.

Инна молчала: слишком диким казалось, что говорила Рита. Митя, в понимании Инны, был почти небожителем — воплощением мужской красоты, ума и сосредоточением лучших душевных качеств.

— Хотя понимаю, — Рита продолжала развивать тему, — тебе это непросто. Вообще-то с девственностью давно пора было расстаться. Третий десяток уже.

— Двадцать лет — это ещё не третий десяток, — зачем-то начала оправдываться Инна, — да и нет у меня никого, с кем можно было бы.

— Что значит «нет никого»? Мужиков полно. Вон хотя бы Мишкин-Шишкин. Сколько раз с ним ночью дежурила? Могла бы и пасть в объятия.

— Скажешь тоже: Мишкин… Лучше навсегда девушкой остаться, чем отдаться Мишкину.

— Какая же ты, Инка, высоконравственная. Я бы сказала, что лучше даже Мишкину отдаться, чем навсегда оставаться девушкой, — Рита обернулась и осеклась на полуслове: в дверях перевязочной стоял доктор Мишкин.

Мишкин густо покраснел: он явно слышал окончание разговора. Сразу же покраснела и Инна. Рита испуганно затараторила:

— Дмитрий Игоревич, мы сейчас уже заканчиваем. Вот журнал «Учет работы сухожарового шкафа» заполню, и всё закрываем. Или Вам перевязочная будет нужна?

Вернувшись домой, Инна поведала Алине о неловкой ситуации, в которую они с Ритой попали.

— Ты не представляешь, как было стыдно!

— А чего вы вдруг решили обсуждать, стоит ли Мишкину отдаваться? — Алина заинтересовалась рассказом сестры.

Инна замялась: не объяснять же, что разговор начался с обсуждения её отношений с Митей. Но неожиданно Алина сама заговорила о своем поклоннике:

— Инн, выручи, пожалуйста. В пятницу у Митьки день рождения.

— Знаю. Он же нас всех в субботу на пинбол пригласил.

— Это он массово с друзьями и подругами будет днюху отмечать, туда мы с тобой сходим. А в пятницу, день в день, он в кругу семьи справлять будет — с мамой, папой за столом. Так он придумал, чтобы я тоже с ними отмечала. Сходи вместо меня.

— С ума сошла! Он же тебя позвал! — Инна не находила слов, чтобы растолковать сестре безумие её предложения.

— Я не могу, у меня в пятницу репетитор по английскому.

— А перенести занятие нельзя?

— Зачем? Чтобы убить вечер в компании Митькиных родителей. А тебя, кстати, тётя Настя очень нежно любит. Вы бы с ней и курлыкали.

— Алин, если ты не хочешь встречаться с Митей, так прямо ему и скажи. Это будет честно. Хотя, я уверена, ты потом об этом будешь очень жалеть, — Инна наконец высказала то, о чём думала всё последнее время.

— С чего ты взяла, что я не хочу с ним встречаться? Вот в субботу на пинбол с удовольствием отправлюсь. И вообще с Митькой удобно: он всегда отвезёт куда надо и мать с ним вечером в клуб отпускает. Но он любит мне по ушам постоянно ездить или вот — придумал в пятницу мне с его родней весь вечер сидеть. Меня не Митька, а его формат отношений не устраивает.

Инна хотя и была не согласна с Алиной, но не могла не восхититься сестрой: «формат отношений» — как красиво Алина умеет выразить свою мысль. Если бы она умела так оригинально думать, как младшая сестра, и так же образно говорить, то Митя смотрел бы на неё совсем по-иному, чем сейчас!

После того неприятного случая в перевязочной Инна густо краснела, сталкиваясь с Мишкиным в коридоре отделения. Окружающие это замечали, и вскоре все сотрудники, да и больные тоже были уверены, что молоденькая медсестричка Инна влюбилась в доктора Мишкина.

— Чего ты краснеешь, как помидор, — Рита строго посмотрела на подругу. — Тебя уже Шишкин-Мишкин бояться стал.

— Я же не нарочно. Просто вспомню, что мы про него говорили и что он про нас подумал, и кровь к лицу приливает.

— Ох, тяжелый случай с нашей коровой! Мы с Шишкиным давно уже забыли, а ты все чего-то вспоминаешь.

— Ты думаешь, что Мишкин уже про тот разговор забыл?

— Естественно. Это только ты у нас такая не в меру впечатлительная.

В этот момент к сестринскому посту подошёл Мишкин и, стараясь не смотреть на моментально покрасневшую и потупившую голову Инну, обратился к Рите:

— В десятую палату Кремнёву лидокоин надо ввести. Я сейчас назначение запишу.

— Дмитрий Игоревич, — Рита незаметно ткнула Инну в бок и весело посмотрела на врача, — между нами недавно недоразумение произошло. Мы с Инной извиниться хотим. Вы наш разговор слышали и могли неправильно растолковать.

— Я не понимаю, Маргарита, о чём ты говоришь, — оборвал Риту Мишкин. — К Кремнёву в десятую поторопись, пожалуйста.

Отдав распоряжение, Мишкин заспешил в ординаторскую, а Рита подмигнула Инне:

— Что я говорила! Инцидент исчерпан. А ты куда это подхватилась?

— В десятую, Кремнёву обезболивающее ставить.

— Мишкин мне сказал. И вообще, — Рита лукаво улыбнулась, — Кремнёв мой больной.

— В смысле?

— В смысле, неженат, работает в автомастерской, и мы друг другу симпатизируем.

— Ты про рыжего у окна со сломанной ногой?

— Ага.

— И когда вы симпатизировать стали? Он три дня назад к нам поступил.

— А что, надо как ты со своим мажором: десять лет дружить и не разобраться, симпатизируете или нет?

Инна ничего не ответила, но подумала: «Не десять, а двадцать лет они с Митей знают друг друга. А все двадцать лет Митя ей именно симпатизирует. А любит он других».

Весь вечер Инна думала о том, что Алина сейчас на Дне рождения в доме Нестеренко. Сестра всё же снизошла до Митиной просьбы и теперь сидит за столом с его родителями. Интересно, как Митя объяснил её присутствие на семейном празднике: сказал, что Алина его любимая, или даже невеста, или ничего не сказал, все и так всё поняли.

Но вечером Инна узнала, как прошло семейное торжество у Нестеренко.

— Квартира у них обалденная, — восторженно делилась Алина впечатлениями с сестрой, — вся прихожая в зеркалах, полы мраморные…

— Я это знаю, я у них была. Ты расскажи, как прошло?

— Никак. Дядя Витя двух слов не сказал, а тётя Настя, как всегда, рта не закрывала. Когда устала вещать, меня принялась расспрашивать. Что я люблю? Какие у меня планы? Я ресницами захлопала, ответила, что обожаю танцы и ходить по клубам. Мечтаю стать танцовщицей в ночном клубе, а ещё участвую в конкурсах «мокрая майка» и «мисс бикини». Ты бы видела, как у Митьки физиономия вытянулась, залепетал: «Алина шутит. Алина в иняз готовится». А я: «Ни разу не шучу. Сейчас фоты в телефоне найду, где я мисс Мокрая майка. Думаю, я тогда победила, потому что у меня соски больше, чем у других, торчали».

Инна испытала испанский стыд за сестру:

— Зачем ты поставила Митю в дурацкое положение?

— Затем, что он мистер Скука. Мог бы шутку поддержать, что-то для прикола подкинуть, но «рождённый ползать летать не может».

Вечером, засыпая, Инна вела свой бесконечный диалог с мамой:

— Как Алина глупо поступила! Ему теперь надо будет родителям объяснять, что Алина вовсе не вульгарная пустышка.

Смеющаяся девушка с фотографии погладила Инну по руке:

— Доченька, а что ты так расстраиваешься? Ты же страдала из-за этих отношений. Себе боялась признаться, что ревнуешь сестру и сама на её месте хотела бы быть.

— Конечно, хотела бы быть. Но где мне…

— Значит, будешь. Только сама потом не пожалей.

Наступила зима, у Алины начались напряженные занятия на курсах и с репетитором по английскому, полным ходом в школе пошла подготовка к новогодним праздникам, к тому же на занятиях по языку и репетициях завязались новые знакомства, и девушка окончательно прекратила встречаться с Митей. Своими страданиями он вновь часами делился с Инной, а подруга детства сочувственно слушала, успокаивала:

— Всё проходит, и это тоже пройдёт. Ты вспомни: год назад ты только о Кате мог говорить. А весной про неё даже не вспоминал.

— Это совсем другое. Меня тогда не само расставание с Катей, а уязвлённое самолюбие мучило. А без Алины я просто не могу — мне без неё воздуха не хватает.

После таких разговоров, вернувшись домой, Инна корила сестру, убеждала, что вряд ли удастся когда-нибудь ещё встретить такого прекрасного парня, одновременно и доброго, и красивого, и порядочного, и образованного. Инна горячо доказывала, что Митя готов на всё, чтобы вернуть утраченные отношения, но Алина равнодушно слушала сестру: какой смысл что-то объяснять, если Инна не видит, что «добрый и хороший» не значит «единственный и любимый».

— У нас энергетика не совпадает. Митька живёт как будто медведь на велосипеде ездит.

— При чём здесь медведь? — не поняла Инна.

— Медведь крутит педали, потому что дрессировщик велел, а сам радости от езды не получает.

Инна в который раз подумала, что ей никогда так красиво не сказать, да что там «не сказать», даже не подумать, как сестра. Поэтому, Инна вздохнула, и не полюбит её никогда Митя — нет в ней утончённости речей, нет легкости мыслей, как у Алины.

За окнами больницы кружились снежные хлопья. Инна отодвинула учебник, залюбовавшись снегопадом. Дежурство было спокойное, что нечасто бывает в травматологии, и Инна могла сосредоточенно позаниматься. Осенью она собиралась продолжить учёбу, поэтому усиленно взялась за изучение химии и биологии. Слава предлагал дочери обратиться к частным репетиторам, но Инна сначала решила попробовать разобраться самостоятельно, и, вооружившись книгами для сдачи ЕГЭ, всё свободное время посвящала подготовке к предстоящим экзаменам.

— О, клетка как биологическая система, — прочёл заголовок дежурный врач Мишкин, остановившийся рядом со столом медсестры. — Поступать на будущий год собралась?

— Да, попробую.

— Это правильно. Из тебя, Инна, хороший врач получиться. Если что непонятно, — доктор кивнул на учебник, — спрашивай, не стесняйся.

Мишкин хотел ещё что-то сказать, однако промолчал и, резко развернувшись, быстро пошёл в ординаторскую.

Инна смотрела на сутуловатую спину удаляющегося доктора, и вспомнилось Ритино «такого даже воробьи во дворе унизить могут». Разумеется, Мишкин прекрасный специалист, его ценят коллеги, уважают больные, но какая-то неприкаянность во всем его облике вызывала у Инны сочувствие. Вспомнила про его семейную драму — развод, запрет видеться с ребёнком, — и захотелось сделать для Мишкина что-то хорошее. Достала принесённые из дома жареные пирожки с картошкой и понесла их в ординаторскую.

— Вот, Дмитрий Игоревич, Вам как дежурному врачу, — Инна протянула пакет с пирожками и густо покраснела — подумала: вдруг Мишкин вспомнит разговор в перевязочной и решит, что Инна его соблазняет.

— Спасибо! Тогда давай чайку попьем, пока в отделении затишье, — Мишкин сделал вид, что не заметил смущения девушки.

— Нет, спасибо! Вы сами, а я не хочу, я сыта, — залепетала Инна и выскочила в коридор.

Девушка вернулась на сестринский пост и вновь принялась за чтение, но сосредоточится на клеточном строении организмов не получалось. Вокруг неё бурлили чувства — ликовала охваченная страстью Рита (к ней после выписки переехал Кремнёв), страдал от неразделённой любви Митя, мучился разлучённый с сыном Мишкин… Инна третий раз перечитывала фразу «прокариоты (доядерные) — одноклеточные живые организмы без оформленного клеточного ядра», но смысл прочитанного ускользал. Ей уже двадцать лет, а она подобна доядерным клеткам, не развивающимся и не дифференцирующимся в многоклеточную форму.

— Инна, пойдём всё же чай пить, — рядом с сестринским постом возник Мишкин, — чайник вскипел.

— Дмитрий Игоревич, как Вы неслышно подошли, — Инна смутилась. — Спасибо за приглашение, но мне, правда, не хочется. Мне надо сегодня эту главу доучить.

— Ну, извини, что помешал. Занимайся, — тоже смущенно пробормотал Мишкин.

Оставшись одна, Инна задумалась: ведь понятно уже, что учёба сегодня не идёт, так почему она отказалась составить компанию дежурному врачу? Это её непреодолимая робость, стеснение, некоммуникабельность? Надо как-то себя менять… Вот Алина легко бы откликнулась на приглашение, если бы захотела поболтать, или так же легко отказалась, если бы не захотела идти. И всё у сестры получилось бы просто и непринуждённо. Митя как-то сказал, что страдает без Алининой энергетики. Не без Алины, а без её энергетики. А как прокачать эту самую энергетику?

Пока Инна размышляла, как повысить свою внутреннюю энергию, благостное время закончилось — из приемного отделения вызвали дежурного травматолога (скорая привезла пациента с травмой головы), а потом потребовалась и Иннина помощь. И хотя пострадавшего с черепно-мозговой травмой определили не в травматологию, а в интенсивную терапию, но умиротворение в Иннином отделении закончилось. Срочно потребовалась помощь недавно прооперированному больному, другого пациента нужно было немедленно стабилизировать в связи с угрозой внутреннего кровотечения. Далеко за полночь Инна и Мишкин облегчённо вздохнули — они всё сделали правильно и спасли человека, теперь можно немного передохнуть.

— Ступай, поспи. Я через полчаса схожу в палату, посмотрю, как там дела, — устало сказал Мишкин.

Но, несмотря на усталость, спать не хотелось, и уже не думая, насколько это удобно, Инна принесла в ординаторскую свою чашку и включила чайник. Мишкин достал из тумбочки пакет с карамельками, поставил на стол Иннины пирожки. Разговор начался с обсуждения её подготовки к поступлению институт.

— Ты смотри, замуж сейчас не выскочи. А то вся учёба к чертям полетит, — небрежно бросил Мишкин, отхлёбывая чай.

— Не выскочу, мне не за кого выходить.

Мишкин удивленно посмотрел на Инну. И сама того не ожидая, всегда замкнутая, неразговорчивая с малознакомыми, она стала рассказывать о себе, о том, что много лет ей очень нравится один человек, они друзья, но он влюбляется в других, а её в качестве любимой девушки даже не рассматривает.

За окнами кружились белые хлопья снега, превращая чёрную декабрьскую ночь в сказочное царство. Мишкин внимательно слушал, иногда что-то уточняя и кивая в такт её словам. Инну никто так не слушал. Ничего особенного той ночью не произошло — медсестра и врач попили чаю на дежурстве, поговорили о странностях любви. Вернее, говорила Инна и видела, что её слушают не из вежливости, а потому что её слова могут быть кому-то действительно интересны. И вспоминая потом этот ночной разговор, Инна думала: как хорошо, когда можно с кружкой горячего чая сидеть у окна, за которым кружится снег, и как хорошо, что есть человек, который может выслушать и понять.

Инна шла домой из больницы по заснеженным улицам. Каким красивым стал за ночь город! Деревья в снежном уборе, на дорогах вместо грязных луж белое, бархатные покрывало; машины сбавляют скорость, люди замедляют шаги, мир начинает жить особенной зимней жизнью. На душе было празднично — первый снег, удачно прошедшее дежурство, а впереди её ждёт поступление в мединститут и интересная студенческая жизнь, и врачом она станет таким же умелым и внимательным, как доктор Мишкин.

Войдя в квартиру, Инна сразу услышала крики, доносившиеся с кухни, — ничего странного — родители пьют утренний кофе. К скандалам Инна привыкла с детства: ругались родные по каждому поводу, а порой и без него. Девушка разулась, сняла пальто и хотела незаметно пройти в свою комнату, но тут с удивлением услышала своё имя.

— Чего Инне в институте делать? Мы будем платить за её обучение, а через год, максимум через два её отчислят, — звенит гневный голос Лидии.

— Может быть, она на бюджет поступит, — кричит Слава.

— Рождественский, ты иногда думай, прежде чем сказать. Какой бюджет! Я летом на даче видела, как она к экзаменам готовилась: по десять раз одну и ту же страницу читала: то ли понять не могла, то ли запомнить.

— Моя дочь хочет стать врачом, и она им станет!

— Да пусть хоть космонавтом становится. Только ты не забывай, что у тебя ещё одна дочь есть, и ей тоже надо учиться!

— А что, обеих мы выучить не в состоянии? — пытается её перекричать Слава.

— Смысл выкидывать деньги на ветер? Сегодня Инна врачом хочет стать, завтра — балериной.

— При чём здесь балерина?

— При том, что это так же ею недостижимо, и результата в обоих случаях не будет.

Инна стояла в коридоре и слушала про свою бездарность. В ней боролись два желания: первое — вбежать на кухню и закричать, что ей не надо никаких денег от родителей, она сама заработает, а второе желание — ничего никому не говорить, а закрыться у себя в комнате, зарыться лицом в подушку и плакать от обиды.

Хлопнув дверью, в коридор вышел отец, увидел дочь, на секунду смутился:

— Не обращай внимания! К тебе это отношения не имеет. Это наши финансовые разбирательства.

— Папа, не надо из-за меня ругаться. Я семейному бюджету ущерба не нанесу.

— Инн, прекращай. Нашему бюджету ущерб трудно нанести, просто мама бухгалтер, и она привыкла считать деньги.

— Да, я привыкла считать, — из кухни вышла Лидия, — мы планируем расширяться, берём под это кредит. В следующем году не то, что каждый рубль, каждая копейка на счету будет.

Слава зло бросил Лидии, что с её предложениями по расширению фирмы он не согласен, Лидия принялась доказывать, что это не её предложения, а логичный этап развития компании. Они снова кричали, унижая друг друга, — словом, всё было как всегда.

Ложась спать, Инна делилась с мамой обидой. Этот мысленный диалог всегда успокаивал, но тем вечером, чем больше она разговаривала с фотографией смеющейся девушки, тем обиднее ей становилось:

— Мамочка, зачем ты погибла? Если бы ты была жива, всё было совсем по-другому.

— Не плачь, всё будет хорошо. Ты сможешь в этом году поступить в институт.

— А если не поступлю? Я, правда, не очень способная. Вот Алина, та с ходу всё понимает, быстро соображает. А я тугодумка.

— Глупости! Никакая ты не тугодумка, просто не веришь в себя. Тебе что доктор Мишкин вчера сказал? Из тебя получится хороший врач.

— Мишкин просто очень добрый. А что мне теперь делать?

— Верить в себя. А почему сердечко сердоликовое не носишь? Оно счастливое.

— Я про него забыла. Завтра надену.

— Надень, и всё наладится.

Та зима промчалось удивительно быстро — работа у Инны, учёба у Алины, подготовка в вуз — и сёстры с удивлением обнаружили, что уже наступила весна. Для Инны сигналом смены времен года стала мартовская досрочная сдача ЕГЭ, а для Алины — знакомство с Костиком. Костик был похож на ангела — худощавый, белокурый, с огромными серыми глазами. У ангела были нежные губы и сильные тонкие пальцы. Он учился в консерватории на композиторском факультете, играл Алине на рояле красивые мелодии, а потом ласкал её так, что Алине думалось: Костик хотя и похож на ангела, на самом деле дьявол-искуситель. Но, несмотря на все таланты Костика за роялем и в постели, роман этот продлился недолго. Летом Алина блестяще сдала экзамены и легко поступила в университет на романо-германское отделение. Ощутив себя студенткой, ей захотелось изменений — она купила трессы и покрасилась в радикально чёрный цвет — Слава сказал, что дочь стала похожа на женщину Востока, а Лидия только умилилась: «Какая же, доченька, ты красивая!». Но на этом преображения не закончились, изменений внешности Алине было недостаточно: хотелось измениться полностью, хотелось любви, настоящей, чтобы весь мир клином сошёлся на любимом человеке, чтобы горло сжималось в спазме, а по спине бежали мурашки. От Костика горло не сжималось.

— Мне во всей этой истории только рояль импонирует, — признавалась Алина сестре. — Играл бы на пианино, так бы не впечатляло. А тут — огромная комната, практически зал, и рояль! Элегантно, хоть кино снимай.

Инне Костик нравился: красивый, интеллигентный, но он сравниться с Митей, по её мнению, не мог. Не было у Костика ни той широкой открытой улыбки, ни добрых, широко распахнутых глаз, как у Мити. С Митей Инна по-прежнему перезванивалась, иногда они встречалась, если Мите надо было поделиться очередными переживаниями и поговорить об Алине — забыть Алину он не мог. Но встречи эти стали редкими, поскольку свободного времени у Инны практически не было — к удивлению родных она, прекрасно сдав не только русский язык, но и сложнейшие ЕГЭ по химии и биологии, поступила, как и хотела, на лечебный факультет. Слава гордился дочерями безмерно, да и Лидия не уставала повторять, что всё её силы, вложенные в дочерей, сторицей окупились: «Обе поступили на бюджет, и теперь обе студентки престижных вузов».

Инна всё время проводила за книгами — анатомия, латинский язык, эмбриология, рентгенология, многое было знакомо ещё с колледжа, но теперь это надо было изучать на значительно более серьёзном уровне.

— Поражаюсь тебе: сколько можно зубрить! — Алина тряхнула гривой иссиня-чёрных волос. — Поедем в выходные на дачу. Снег наконец выпал, я на лыжах покатаюсь, ты свои кости-мышцы поучишь. Одну меня не пустят, а с тобой может прокатить.

— Ты с Костиком поедешь?

— Наоборот, поеду от него отдохнуть. Надоел.

— Алин, Митя тебе надоел, Костик надоел… У тебя так никогда никаких серьёзных отношений не будет. Может быть, дело в тебе самой.

— Конечно, во мне. Я однолюбка — всю жизнь люблю себя, ненаглядную, — Алина очаровательно улыбнулась. — Ну, едем в выходные на дачу?

В выходные на дачу поехали втроем: Лидия тоже отправилась с дочерями «отдохнуть от города и вашего отца», как она выразилась. Машина быстро бежала по припорошённому снегом шоссе. Лидия вела автомобиль уверенно, и настроение у неё было прекрасным — впереди два выходных, можно перезагрузиться и отдохнуть от бесконечных рабочих цейтнотов, с чашкой горячего кофе посидеть на веранде, наслаждаясь очарованием заснеженного сада, и, главное, можно эти два дня постараться не думать об очередном романе мужа. Слава, конечно, рассказывает, что он ведёт какие-то иллюзорные переговоры с заказчиками, но она прекрасно понимает, почему он поздно возвращается, подолгу утром стоит перед зеркалом, поменял парфюм… Лета было ему, кобелю, мало, пока жена на даче жила, — не нагулялся! Лида поморщилась: обещала себе на выходных не вспоминать о «художествах» мужа, а вот опять этот негатив лезет в голову. Разумеется, и она не без греха, но если позволяла себе адюльтер, то только на отдыхе, этакие легкие курортно-санаторные романы, которые никак на семье не отражались. А у Рождественского и после поездок ещё долго дым из ушей шёл. Отдыхали супруги всегда поврозь, прошлым летом хотели вместе полететь в Испанию, да Бог отвел — нога подвернулась, а то бы наблюдала, как он на пляже всех девок глазами ест. Не такой в молодости представлялась Лидии её семейная жизнь. Она вспомнила, как двадцать лет назад с завистью смотрела на молодую пару — на соседей тётки. Жизнерадостный Слава, высокий, поджарый (Лиде он казался сказочным красавцем), и всегда улыбающаяся его жена повсюду ходили вместе, держась за руки, и от них шла такая энергетика любви и счастья, что вокруг искрило. Лида завидовала Славиной жене, хотелось оказаться на её месте. И вот оказалась — стала супругой Рождественского, но ни разу не поймала на себе того восторженно-обожающего взгляда, каким он смотрел на первую жену. О своем прошлом браке Слава никогда не говорил, на вопросы о том времени не отвечал, никаких фотографий первой жены в доме не было. Может быть, ему до сих пор больно вспоминать о потере счастья. Хорошо, хоть Инна на свою мать не похожа, ничем ту курносую хохотушку отцу не напоминает, выросла дылда, серая, как моль, вылитая бабка, покойная Славкина мать. А то была бы ходячим напоминанием отцу о погибшей матери, о прерванной любви.

— Девчата, вы чем заниматься будете? — Лида решила прекратить раздражающие воспоминания.

— Как и планировали, — ответила Алина, не отрываясь от экрана телефона, — я на лыжах кататься и в бане парится, а Инка-зубрилка свою латинскую нецензурщину учить.

Всё было именно так, как и говорила Алина. Инна расположилась у окна на втором этаже, разложив на столе тетради и учебники, иногда она отрывала взгляд от книг и наблюдала, как из бани выбегала и падала в пушистый сугроб Лидия. Издалека женщина была похожа на молоденькую девушку — стройная гибкая фигура, каскад густых волос — посещение тренажерного зала и правильное питание соблюдались Лидией беспрекословно. Никто не узнал бы в этой моложавой холеной женщине сутулую, угловатую девчонку, какой была Лидия двадцать лет назад. Алина в снег вместе с матерью не кидалась; она по утрам истязала себя лыжным марафоном, а потом почти безвылазно просиживала в парилке.

Вернувшись с дачи, Инна, улыбаясь, вспоминала снегиря, прилетавшего на подоконник и с любопытством через стекло заглядывающего в комнату, белоснежное одеяло зимы, накрывшее двор, край участка Нестеренко. Инна знала, что в заново отстроенном доме семьи Нестеренко зимой бывает только сторож, и надеяться, что приедет Митя, бессмысленно. Но всё-таки Инна посматривала на соседний участок — а вдруг! От воспоминаний о прошедших выходных её отвлекла Алина:

— Давай, выручай, медик-профессионал, — сестра села напротив Инны и посмотрела жалобным взглядом кота из мультика про Шрека. — Я залетела. Думала своими силами обойтись — не получилось.

— В смысле? Ты беременная? Зачем же ты в бане парилась? — опешила Инна.

— Затем и парилась. А перед тем на лыжах до одури бегала. А результат нулевой.

— А Костик знает? Ты же от него забеременела?

— Нафиг ему это знать?

— Ты думаешь, он откажется от ребёнка?

— В том-то и дело, что не откажется. И что потом? На всю жизнь с ним быть повязанной? Я по прослушиванию фортепьянной музыки на сорок лет вперед программу выполнила.

— Алин, только не вздумай аборт делать. Ты же видишь, как в тебе человечек за жизнь цепляется. Никакая баня его не выпарила.

— Инн, хватит придуриваться! «Человечек за жизнь цепляется». — Алина передёрнула плечами. — Трэш какой-то. Нет там никакого человечка. Там набор клеток размером с маковое зёрнышко. Тебя же в колледже учили на какой неделе что формируется.

Инна потрясённо смотрела на сестру: в Алине, доброй, весёлой Алине, бьётся новая жизнь, а сестра стремиться эту жизнь убить.

— Искусственное прерывание беременности на каждом углу делают, и цена подъёмная, но я отзывы почитала: можно на всякое нарваться, — продолжала Алина. — Я таблетки хотела пить, но там побочки немерено. Есть ещё миниаборт, вакуум, но там тоже и плюсы, и минусы. Короче, мне надо срочно определиться. В частной клинике будут свои услуги втюхивать, в районной просто всё пофиг, а мне объективный совет грамотного специалиста конкретно по моему случаю нужен. У тебя в гинекологии Вика работает, пусть к хорошему врачу сосватает.

— Вика не работает сейчас. Она в декрете, ей вот-вот рожать.

— Инн, не тупи! В декрете, в роддоме… У неё там связи всё равно остались. Давай звони!

— Алиша, ты подумай, что первый аборт — это большая опасность. Можно потом на всю жизнь бесплодной остаться, — Инна, как могла, отговаривала сестру.

— Вот поэтому я и говорю тебе, что хочу риски свести до минимума. Бери телефон и звони Вике. Вы же с ней что-то обещали Гиппократу.

До Вики Инна дозвониться не смогла и набрала номер Риты. На вопрос о Вике, не родила ли она до срока и не поменяла ли номер телефона, Инна услышала странно монотонный голос подруги:

— Не знаю, что с Викой, ничего ни про кого не знаю. Я в отпуске две недели, во вторник на работу выходить.

— И чем ты в отпуске занималась? — Инна не могла понять, что с происходит Ритиным голосом.

— Пила водку и вино, спала, хотела вены себе перерезать, — равнодушно стала перечислять подруга.

— Рита, я к тебе сейчас приеду, — испуганно затараторила Инна, — ничего не делай, я у тебя через час, нет, я на такси через полчаса у тебя буду.

— Куда ты в одиннадцатом часу собралась? — удивилась Алина.

— Алишенька, я завтра, обещаю, в лепешку разобьюсь и найду тебе хорошего гинеколога для консультации. А сейчас я к Рите, — на ходу говорила Инна, застёгивая сапоги. — Узнаю, что там. Родителям скажи, что, может быть, ночевать у неё останусь. По обстановке посмотрю.

Пока дожидалась лифт, Инна вызвала такси и, рискуя упасть на скользких ступеньках, выбежала из подъезда. С подругой происходит что-то непонятное, возможно, страшное, и надо успеть помочь.

У Ритиной пятиэтажки такси затормозило. Инна подняла голову: на третьем этаже в квартире у подруги горел свет — может, ничего плохого и не происходит, зря переполошилась.

Инна уже спокойно поднялась по лестнице, нажала на кнопку звонка. Заиграла бравурная мелодия, но дверь долго не открывали, пришлось снова звонить. Наконец щелкнул замок, и в дверном проеме появилась Рита, непричёсанная, осунувшаяся, безразлично посмотрела на Инну, вяло произнесла:

— А, это ты. Проходи.

В квартире было накурено, на полу валялись какие-то вещи, осколки разбитой вазы.

— Чего у тебя случилось? — Инна обвела глазами прихожую.

— Владька ушел к другой бабе. Пошли на кухню, я тебе кофе сварю.

Инна не пила кофе по ночам, но отказываться не стала и покорно пошла на кухню, где сразу принялась наводить порядок.

— Сядь, не мельтеши, — Рита указала на табуретку. — Я завтра всё буду отмывать. Надо же как-то в нормальный ритм входить.

— Ну, я хоть посуду помою.

— Ладно, — милостиво кивнула Рита, — мой, если душа просит.

Пока Инна мыла тарелки, подруга поведала, что Влад Кремнёв, переехавший к ней сразу после выписки из травматологии почти год назад, в одночасье собрал вещи и ушёл. Но не просто оставил Риту, а заявил ей, что не любил её никогда и жил у неё лишь потому, что она имела своё жильё, а ему с матерью и отчимом жить надоело.

— И ведь, что самое обидное, — рассказывала Рита, — у него всё это время, пока у меня жил, другая баба была. Он ей врал, что квартиру снимает, а хозяйка строгая, поэтому к нему заходить нельзя. Он у меня жил, ел, пил, а сам на первый взнос откладывал. Сейчас они ипотеку взяли, расписываться будут. Я думала, что у нас всё серьёзно, а он мною попользовался и, как соплю с пальца, стряхнул.

— Ты себе нафантазировала не пойми чего — распишутся, ипотеку возьмут…

— Ничего я не фантазировала. Владька сам всё рассказал, когда уходил. Со мной, сказал, ни один мужик жить не будет, потому то я дура. Ну, и всё рассказал, про свою любовь, про то, что она замужем была, а теперь развелась, и они вместе будут жить в ипотечной квартире. Вот я две недели и пережёвываю эти его слова.

— Рит, почему ты мне сразу не позвонила? Зачем себя изводила?

— А чего звонить? Что поменялось бы? Всё равно я уже узнала, что меня почти год за лохушку держали, потому что я лохушка и есть. Ведь как женщина я его лучшем случае один раз в две недели интересовала, я всегда одна засыпала, пока он в танчики на компьютере играл. Вот если бы Владька встретил другую бабу и ушёл к ней, я попереживала бы, конечно, но не так обидно было. А тут выходит со мной жил, а сам фигу в кармане держал, — губы у Риты задрожали.

— Да плюнь ты на него. Дрянь он, и говорить о нём нечего, — Инна пыталась успокоить подругу.

— Он-то дрянь, а я кто? Я этой дряни в рот смотрела, не знала, чем угодить. Я, как идиотка, на крыльях домой летела, с дежурства ему сообщения с поцелуйчиками отправляла, а он в это время другую трахал. А чего ты вчера Суромкину искала? — вдруг вспомнила Рита.

— Вика в гинекологии до декрета работала. А мне надо врача найти, насчёт аборта посоветоваться. — Инна густо покраснела.

— Инка, это ты от мажора своего? А говорила, что он такой порядочный! Что ж он, мерзота, тебя на чистку гонит?

— Это не мне, это Алине. И Митя здесь ни при чём.

— Митя, не Митя — все они сволочи! Козёл обрюхатил девчонку, а ей здоровье губить. Сколько твоей сестрёнке?

— Восемнадцать недавно исполнилось.

— Жаль. Я почему-то думала ей поменьше. Была бы несовершеннолетняя, можно было бы этого урода посадить.

— Он не урод, и про беременность он ничего не знает. Алина сама не хочет рожать. Я, конечно, против, но если она что решила, то её не переспоришь. Только она хочет, чтобы её хороший врач посмотрел и посоветовал, как в её случае лучше беременность прервать. Мне про это даже говорить не хочется, но вот взялась помогать, чтоб риски снизить: страшно, что покалечится.

— Не она первая, не она последняя. Я во вторник на работу выйду, с Шишкиным-Мишкиным поговорю. У него же жена у нас во Второй гинекологии работает, говорят, нормальный врач. А у них с Шишкиным сейчас вроде замирение вышло, она к нему заходила несколько раз, о чём-то беседовали на лавочке у третьего корпуса. Я мимо в лабораторию шла: спокойно так разговаривали, улыбались даже.

— Как-то неудобно Мишкина просить, — опять покраснела Инна.

— У тебя всё неудобно, некрасиво, неприлично. Пора уже слова без «не» учить начинать.

Подруги долго сидели на кухне, и Инна видела: Рита приходит в себя — в голосе появились эмоции, в глазах — интерес к жизни. Почти под утро девушки пошли спать.

— Я до семи посплю и на учёбу. У меня в понедельник анатомия — там строго с прогулами, — Инна еле стояла на ногах.

— Один раз и прогулять можно. Ты анатомию лучше всех в группе знала. Объяснишь, что у тебя подружка оказалась в большой ягодичной мышце и ты её спасала.

— Не преувеличивай. Ничего непоправимого с тобой не случилось, до полной задницы ещё далеко. Но будильник я всё же на семь поставлю.

— Ты не человек, ты биоробот. А с Шишкиным я во вторник поговорю и сразу тебе позвоню. Если твоя сестрица не одумается, всё организуем в лучшем виде.

Во вторник Инна получила сообщение от Риты «Алина сегодня в 5 часов должна подойти к жене Шишкина. Шишкин-Мишкин всегда готов тебе помочь))))». То, что Рита шутит, Инну порадовало, значит, отвлеклась подруга от обиды на Кремнёва. Но возникла проблема — ни как зовут жену Мишкина, ни как она выглядит, Инна не знала. Как объяснить Алине, кого ей надо искать в огромном корпусе? Попыталась дозвонится — бесполезно: для Ритиного телефона быть «вне зоны» нормальное состояние, вовремя ставить мобильный на зарядку было не в правилах Маргариты. Позвонить в отделение, чтобы позвали Егошину к телефону, тоже не удалось — автомат сообщил, что номер изменился. Номер справочной был постоянно занят. Словом, Инна поехала с сестрой в больницу, чтобы на месте разобраться, куда и к кому Алине надо идти.

Войдя в вестибюль, Инна ощутила легкую грусть: прежде она чувствовала себя здесь нужным сотрудником, от которого зависит здоровье пациентов, а теперь пришла сюда как гость. Но в отделении печаль прошла: Инне обрадовались, стали расспрашивать об учёбе, даже увидевший Инну завотделением, всегда строгий, с суровым взглядом, расплылся в улыбке: «Соскучилась? И мы по тебе скучаем. Давай, учись и к нам. Мы тебя ждём».

— Офигеть, как тебя любят! — шепнула Алина.

Появилась Рита, окинула Алину беглым взглядом:

— Вон, зелёный корпус видишь? Дуй туда на второй этаж, — Рита указала на здание за окном, — спросишь Юлию Михайловну. Скажешь, что Дмитрий Игоревич с ней про тебя договорился.

— Я покажу, как идти, — Инна собралась проводить сестру.

— Сама что ли не дойдёт! — остановила подругу Рита. — Залететь смогла самостоятельно, а уж второй корпус тем более самостоятельно найдёт.

Они стояли в дверях на выходе из отделения.

— Ещё раз повтори, пожалуйста, кого мне спросить и от чьего имени, — Алина достала телефон, чтобы записывать.

— Пиши: Юлия Михайловна. А обращаешься ты вот от его имени, — Рита кивнула в сторону вышедшего из ординаторской Мишкина, — Дмитрий Игоревич, тайный ухажёр твоей сестры.

— Перестань, какой ухажёр! Просто болтали на дежурствах, — Инна залилась краской.

— Так это и есть Мишкин, — Алина смотрела вслед спешащему по коридору доктору, — хлипкий какой! Инн, он же ниже тебя ростом и в плечах не широк. А ты чего покраснела так?

Алина игриво подмигнула сестре, хихикнула, развернулась на высоких каблуках и весело побежала вниз по ступенькам, будто не к врачу об аборте шла договариваться, а на радостное свидание торопилась.

— Сестра у тебя красотка, — тихо проговорила Рита. — Наверно, и у Владьки какая-нибудь такая.

— Прекращай о них думать. Такая-другая, — Инна приготовилась отвлекать подругу от тяжёлых мыслей, но как из-под земли вырос завотделением.

— Маргарита, у нас рабочий день не закончен. А ты Рождественская поболтать пришла? Переобувайся, возьми в бельевой чистый халат и быстро в гипсовую.

Инна растерялась: у неё же в отделении нет сменной обуви. Что она здесь теперь не работает и может не реагировать на слова заведующего, ей даже в голову не пришло. Рита сунула ей свои запасные тапочки, они были Инне малы, но других не нашлось. За несколько минут успев переодеться и помыть руки, она помчалась в комнату для гипсования. Там доктор Мишкин раскатывал бинт по манипуляционному столу. Он явно удивился, увидев Инну, но, ничего не сказав, кивнул на тазик с гипсовой лангетой. Работали они слажено, Инна расправляла ладонями лангету так, чтобы не было складок, затем Мышкин накладывал лангету и тщательно моделировал повязку у сустава, а Инна бережно поддерживала ногу больного. Пока ждали, что лангета затвердеет, врач тихо поинтересовался:

— Ты с Юлией Михайловной уже встретилась?

— Нет, у меня сестра одна к ней пошла.

Мышкин внимательно посмотрел на Инну:

— Я, видимо, неправильно понял Риту. Подумал, что тебе помощь нужна.

Инна от одной лишь мысли, что Дмитрий Игоревич решил, будто она беременна, густо покраснела, как и всегда при волнении.

— Ну, а как у тебя дела? Как учёба? — Мишкин, видя смущение Инны, попытался перевести разговор.

Инна принялась подробно рассказывать про преподавателей, про предметы, пока Мишкин фиксировал лангету бинтом.

— Тебя Алина ищет, — в гипсовую заглянула Рита. — Дмитрий Игоревич, пусть Инна к сестре идёт. Я тоже знаю правила наложения бинтовых повязок.

— Мы уже всё закончили. Спасибо, Инна, за помощь, — тихо пробормотал Мишкин.

Вечером, уже в кровати, Инна рассказывает весёлой девушке с фотографии:

— Мама, представляешь, Мишкин подумал, что я собралась аборт делать.

— И пускай бы подумал, — смеётся девушка. — Или тебя серьёзно волнует, что думает про твою личную жизнь Мишкин?

Инна не знает, что ответить. Она молчит и засыпает.

В декабре Алина легко избавилась от беременности и так же легко рассталась с Костиком. А в конце января в её жизнь ворвался Клим. После ночи, проведённой с незнакомцем, Алина решила, что больше они не встретятся — это было неожиданное сексуальное приключение, но не более. Но когда через неделю раздался звонок, и низкий мужской голос поинтересовался, как сильно она соскучилась, сердце Алины застучало сильнее.

— Называй адрес, я через час подъеду, — Клим не спрашивал, какие у неё планы, не занята ли она, он диктовал свои условия.

Алина хотела возмутиться, поставить звонившего на место, отказаться от встречи, но вместо этого стала объяснять, где её подождать. У дома встречаться не хотелось: родители уже вернулись, увидят из окна — потом рассказывай им, кто это и откуда.

Клим ждал её в автомобиле, припаркованном рядом со сквером у метро. Алина ожидала увидеть букет цветов, но его не оказалось. Всё указывало девушке, что надо гордо уйти, но тут Клим обнял её, и она, забыв обо всем, стала целоваться. Какое значение имеет отсутствие букета, когда подгибаются колени, а по спине бегут мурашки!

— Поедем поужинаем? — спросил Клим, отпустив губы Алины.

— Нет, давай сразу к тебе, — прошептала она, едва дыша.

Но они всё-таки поехали в центр, в рыбный ресторан. Алина была равнодушна к морепродуктам, но Клим именно их и заказал.

— А мне что-нибудь овощное, я моллюсков не уважаю.

— Ты просто не умеешь с ними обращаться. — Клим проигнорировал просьбу Алины. — Я научу тебя правильно есть устриц.

И Алина послушно брала ракушку левой рукой, цепляла желеподобную мякоть маленьким трезубцем и старалась проглотить, не разжевывая. Нельзя сказать, что ей устрицы понравились, скорее, показались безвкусными. Но Алина неожиданно почувствовала странное удовольствие подчинятся Климу, и ещё в её сознание закралась надежда, что наступит время, и уже этот самоуверенный мужчина станет зависимым от неё и будет ловить каждое её слово, прикипев к ней всей душой.

— Ты учишься? Работаешь? — Клим надавил на ломтик лимона, выдавливая сок.

— Учусь на инязе. А ты кем работаешь? — Алина с любопытством смотрела на спутника.

— У меня юридическое образование. Мне двадцать девять лет. Создавать семью в ближайшие годы не планирую. Я ответил на все возможные вопросы? — прищурился Клим.

— Не на все. Вот юридическое образование — это не работа. А кем работаешь? Полицейским? Адвокатом? Судьей?

— Я обеспечиваю правовое сопровождение дел одного серьёзного человека.

— А меня ты ни о чём больше не хочешь спросить? Например, о моих планах, об увлечениях.

— Нет, не хочу, — совершенно равнодушно ответил Клим. — Ты пей шампанское. Брют подчеркивает вкус устриц.

В тот вечер Алина не забыла позвонить домой, чтобы рассказать, что заболталась у подруги в новом отдалённом районе, и ехать домой боится, поэтому останется ночевать в гостях. Лидия потребовала, чтобы дочь вызвала такси, собралась сама приехать за ней, но Алина отключила телефон: она позвонила, предупредила — достаточно, чтобы считать себя послушной дочерью. В комнату из душа вошёл Клим, и по спине Алины побежали мурашки, а его прикосновение окончательно лишило её рассудка.

Клим обнял Алину, и она почувствовала, как напряглись его руки. Он неспешно массировал её грудь, живот, и всё тело девушки дрожало от мастерства умелых пальцев Клима. «Поцелуй меня», — подумала Алина, и Клим тотчас начал её целовать. Они не произносили слов, но казалось, слышали мысли друг друга. Как только он вошел в неё, она начала плавно крутить бедрами, как ожидал Клим. Как только она захотела, чтобы он не торопился, Клим тотчас же замедлил движения.

Ночью Алина проснулась. Комнату легкими бликами освещала луна, окутывая пространство вокруг покровом таинственности. Девушка встала и подошла к окну: обычный двор, занесённая снегом детская площадка, сугробы вдоль тротуара, тесно припаркованные машины, но Алине той ночью всё казалось загадочно-прекрасным.

— Ты чего не спишь?

Она обернулась — Клим, приподнявшись на локте, рассматривал её силуэт на фоне окна.

— Что-то не спится.

— Тогда иди сюда.

И вновь цунами наслаждения обрушилось на них, наполнило обоих, переплело тела, заставило забыть обо всём: кто они, где они, будто и не существовало ничего, кроме этого безумного выброса энергии.

С той январской ночи жизнь Алины перевернулась. Учёба, друзья, родные — всё это стало неинтересным, отвлекающим от единственно важного — от Клима. В какой-то момент Алина осознала, что сходит с ума, если не видит его больше суток, едва расставшись, она начинала скучать по его карим глазам, ласковым рукам, по усмешке в уголках губ. Разумеется, дома заметили несвойственную Алине рассеянность, да и постоянные ночёвки у якобы подруг не могли не вызвать вопросов. Лидия потребовала, чтобы дочь познакомила родных со своим новым знакомым: Митю хорошо знали, Костик в дом приходил, а тут неизвестно где, неизвестно с кем — не дай Бог, что случится, непонятно кого искать. Алина фыркнула:

— Мамочка, если ты перестанешь стремиться всё контролировать, то сразу станешь намного счастливее.

Но на свидании с Климом Алина всё же поинтересовалась, не хотел бы он зайти к ней в гости, посмотреть, как она живёт.

— Я полагаю, что это лишнее, — Клим лениво потянулся.

— Тебе совсем неинтересно то, что касается меня! — надула губки Алина.

— Всё, что мне надо, я знаю.

— А что ты знаешь? Что тебе обо мне надо знать? — Алина неожиданно разозлилась — Я для тебя просто постельная принадлежность!

— Откуда такой вывод?

— Ты не знакомишь меня со своими друзьями!

— У меня нет друзей, а деловых партнеров я не считаю нужным посвящать в детали своей личной жизни.

— Родных у тебя тоже нет?

— Есть. Но мы не пересекаемся. Они живут параллельно со мной в соответствии с собственными целями.

— Как это? — Алина ужу забыла про свою обиду. — Ты что, не общаешься со своими родителями? Они у тебя далеко живут?

— Отец на соседней улице, мать преимущественно в Америке, но иногда наведывается в Москву. Они разошлись, когда мне пять лет было, и создали новые семьи, причем, не по одному разу. У меня и брат сводный есть по матери, ему кажется лет двадцать уже, и по отцу братьев-сестёр немерено, там возраст самый разнообразный — от двадцати пяти до пяти. Ему каждая очередная жена рожала.

— У меня тоже сводная сестра Инна. У нас отец общий, а матери разные. Но для меня она самый близкий и родной человек. Я ей всё рассказываю, потому что знаю: она всегда меня поймет. Она очень добрая и всем готова помочь. Кстати, Инна считает, что мужчину, предлагающего отношения в формате секса без обязательств, можно приравнять к женщине с низким уровнем социальной ответственности.

— Да, добрая у тебя сестра, — усмехнулся Клим.

Больше они не обсуждали тему знакомства с родственниками, и всё пошло по-прежнему. Клим определял место и время встречи, и Алина, забыв обо всем, мчалась к нему. Когда спустя годы Алина вспоминала это время, то три месяца их отношений казались ей одним днём, прошедшим в состоянии эйфории.

Весна в тот год пришла рано, радуя солнечными и тёплыми днями, ясным безоблачным небом. Алина сидела на лекции, быстро записывала слова преподавателя, но сосредоточиться на вопросах языкознания не могла. Апрельское солнце заглянуло в аудиторию и словно напомнило, что через час к универу подъедет Клим. Надо только дождаться окончания занятий, и они увидятся! И тут пришло сообщение «Встретиться не получится». Алина отправила ответ: «Клим, привет! А вечером получится? Целую везде, куда дотягиваюсь», но от Клима сообщений больше не было. Расстроенная, она вернулась домой, Клим так ничего не написал и не перезвонил. Это было на него совсем не похоже. А на следующий день поздно вечером Алине позвонила незнакомая девушка и скороговоркой протараторила, что Клим просил передать: он должен уехать на какое-то время.

— А Вы кто Климу?

— Жена его друга, — ответила незнакомка и повесила трубку.

Алина вспомнила: Клим утверждал, что у него нет друзей. Может быть, эта девушка врёт, никакая она не жена друга, а на самом деле она теперь встречается с Климом, а Алину так решили отшить. Вспомнилась рассказанная Инной история об обманутой Рите. Но Алина быстро прогнала эти мысли — Ритка дурацкая, шумная, с фигурой мультяшного миньона, с ней такое могло случиться, а с Алиной никогда!

Набрала номер, с которого был звонок:

— Извините, Вы не сказали, куда именно и на какое время уехал Клим.

— Понятия не имею. У них неприятности, его босс кому-то перешёл дорогу. И, пожалуйста, не звоните мне. Я сказала всё, что мне известно.

Сначала Алина надеялась, что Клим вернётся через неделю, потом ждала, что он появится через месяц, затем просто ждала. Она видела Клима в прохожих — вот впереди торопится высокий широкоплечий мужчина, и сердце начинает громко стучать: «Клим!», Алина обгоняет его, оборачивается — ей улыбается незнакомый парень — обозналась. Весна сменилась летом, началась сессия, Алина машинально ездила в универ, сдавала экзамены, но про учёбу она не думала — она превратилась в постоянное ожидание. Родители предложили ей поехать отдыхать одной и куда она сама захочет. Прежде от такой возможности у Алины голова пошла бы кругом, она всегда мечтала без родительских комментариев наслаждаться отдыхом у моря, но теперь она отказалась: вдруг в Москву вернётся Клим. Может, он приедет на несколько дней (кто знает, насколько опасны люди, которым его босс перешёл дорогу) или даже на несколько часов, потому что соскучился по ней, а её не найдёт — в это время она будет загорать где-нибудь в Турции. Поэтому летом Алина тухла, как она сама говорила, на даче. У Инны была практика, а потом она временно вышла на работу к себе в травматологию.

— Ты не можешь не впахивать хотя бы месяц? — поинтересовалась Алина у сестры. — Денег ты там много не заработаешь, лучше у отца попроси, он больше даст. Поверь, кроме работы в жизни ещё масса интересного.

— Сейчас лето, многие хотят в отпуск пойти, медсестёр не хватает, а в травме всегда поток больных.

— Ну-ну, на работу как на праздник. Весело позвякивая кандалами.

Узнав, что Алина на даче, к радости Анастасии, туда приехал Митя. Инна восторженно рассказывала, как встретила Митю у калитки, как он приглашал их с съездить погулять по центру, а если не хотят в Москву, то можно сходить на озеро покупаться или в лес (уже пошли колосовики). Алина равнодушно слушала сестру.

— Инн, хочешь с Митькой общаться — общайся. Меня к этому только не привлекай. Твой Митя обладает редкой способностью — надоедать с первых минут.

— Но ведь ты его любила. Он же твой первый мужчина, — говоря это, Инна покраснела.

— Ну и память у тебя! Можно позавидовать, — хмыкнула Алина.

Однако Митя был настойчив. Несмотря на безразличие Алины, он стал часто приходить в гости к Рождественским — Инна радовалась, её сестра оставалась безучастной. Но как-то незаметно для себя Алина привыкла к присутствию Мити. Конечно, она по-прежнему ждала Клима, но это не мешало сходить с Митей на концерт, посидеть в клубе.

Мучительно долго для Алины тянулся тот год. Иногда ей начинало казаться, что никакого Клима вообще не было, просто приснился сон о красивом и сильном мужчине. Однажды она снова позвонила на номер «жены друга» узнать, нет ли известий о Климе. Но ей было жёстко заявлено: «Никогда не звоните, если не хотите неприятностей!». Алина неприятностей не боялась, исчезновение любимого было самой большой неприятностью в её жизни, но звонить больше знакомой Клима не стала — бессмысленных действий Алина никогда не допускала.

Как-то Митя привез Алину в загородный ресторан на День рождения своего приятеля. Разумеется, она была ослепительна: яркая брюнетка, эрудированная, остроумная и необыкновенно красивая — фарфоровая кожа, огромные глаза, чувственные губы. Рядом с Алиной сел товарищ Мити, чем-то неуловимо напоминавший ей Клима. И волосы у этого парня были светлее, и нос шире, но мужской статью, поворотом головы, уверенным взглядом тёмных глаз Антон Ветров, так звали нового знакомого, заставил снова думать об исчезнувшем любовнике. Митя сначала радостно наблюдал, какое восхищение вызывает его спутница, но, когда она откровенно стала кокетничать с его приятелем, Нестеренко насторожился. Алина чувствовала мощный мужской флюид, исходящий от Антона, захотелось вновь почувствовать ощущение силы, ввергавшее её в экстаз. Парень уловил интерес девушки:

— Оставишь телефон? Когда тебе можно позвонить?

И от этого обычного вежливого вопроса растаяла иллюзия, что рядом с ней Клим. Клим никогда не спрашивал, Клим брал, что хотел. Он хотел денег, хотел радоваться жизни, хотел её — и всё это у него было.

— Я телефоны не оставляю. Мне папа новый не купит, — отшутилась Алина, а на душе стало совсем пусто.

В тот вечер она напилась, впервые в жизни. Митя повел её, качающуюся на высоких каблуках, к машине.

— Митька, ты такой хороший, такой добрый, — лепетала Алина.

В машине она полезла к Мите целоваться, стала прижиматься к нему, обнимать. Дальше Алина ничего не помнила, а когда пришла в себя, то почувствовала жуткую головную боль, тошноту и весь остальной набор признаков тяжёлого похмелья.

— Проснулась, пьяница? — в комнату вошёл улыбающийся Митя.

— Мы где?

— В гостинице. Не везти же было тебя такую родителям. Я им позвонил и предупредил, что мы останемся ночевать за городом.

— Говори потише. Голова раскалывается.

— Давай кифирчика попей. И таблеточку эту прими. Сразу легче станет, — Митя протянул Алине стакан с кефиром.

— Митя, какой ты заботливый! — Алина благодарно улыбнулась.

— Выходи за меня замуж, — вдруг выпилил Митя.

— Будешь меня от алкоголизма лечить? — хмыкнула Алина.

Головная боль стала ослабевать, и появилась способность думать. Митька смешной, вообразил, что таблеткой от похмелья угостил и может замуж звать. А почему бы и не пойти замуж за Митьку? Сколько можно ждать Клима? Сколько можно им бредить? Надо же как-то выздоравливать от этой запойной любви.

— Мить, а давай, правда, поженимся.

Митя замер, счастливо улыбаясь.

Вернувшись домой, Алина уже не вспоминала про прошлый вечер и утренние события. Она дала себе зарок никогда столько не пить и ни в ком не искать замены Климу. Как любит повторять Инна «Всё проходит, и это тоже пройдёт».

В дверь позвонили, Лидия открыла: на пороге стоял Митя с огромным букетом бордовых роз.

— Заходи, Митя. Алина, Митя пришёл.

— Тётя Лида, я пришёл к Вам просить руки Вашей дочери.

Алина вышла в прихожую и с изумлением уставилась на вошедшего. Лидия растеряно посмотрела на дочь, не зная, как себя вести.

— Мамочка, ты цветы в воду поставь. А я пока с Митей поговорю.

Митя счастливо улыбался, любуясь Алиной.

— Ты чего за сватовство устроил? — Алина строго посмотрела на гостя.

— Мы же утром говорили, что поженимся. Ты сама сказала, что замуж за меня пойдешь. Ну, если хочешь, начнём сначала, — Митя обескураженно посмотрел на Алину и достал из кармана бархатную коробочку, — вот, выходи за меня замуж.

В коробочке лежало кольцо с бриллиантом. Митя давно купил это помолвочное кольцо для Алины, ещё прошлым летом, и упрямо ждал, когда сможет одеть его на палец любимой. Он верил, что это случится, и вот сегодня утром Алина сама ему предложила: «Давай, правда, поженимся».

Алина надела кольцо, полюбовалась на сияющий камешек.

— Мить, ты меня прости, конечно, но ты вспомни, какая я сегодня утром была. Я ещё не то могла промычать. Чрезмерное употребление алкоголя не должно приводить к свадьбе.

В двери повернулся ключ — зашла Инна и остановилась на пороге:

— Вы чего в прихожей стоите?

— Проходи. Мы сейчас уйдём, — и весело пояснила: — Митя предложение мне делает.

Инна не поняла, шутит Алина или говорит серьёзно, но появившаяся из кухни Лидия развеяла все сомнения:

— Я так рада за тебя, доченька. За, вас, ребята, рада. Вы такая красивая пара! А почему вы в комнату не проходите? Правильно Инна спросила: чего в коридоре-то стоите?

И Алина снова, как утром, подумала, сколько ещё она будет ждать Клима или хотя бы похожего на него? Митька всем нравится: и отцу, и матери, а Инка, та, вообще, им бредит. Митьке его отец наверняка квартиру купит, да и потом поддержит, строительная фирма Нестеренко в двадцатку крупнейших входит…

— Мамуль, Инна, посмотрите, какое кольцо из белого золота мне Митя подарил.

А в следующую субботу в гости к Рождественским пришла семья Нестеренко. Немногословный строгий Виктор, сияющая бриллиантами Анастасия, напоминающая императрицу с портрета Рокотова, и светящийся радостью Митя. Лидия изо всех сил демонстрировала гостеприимство, Слава, стараясь соответствовать важности ситуации, сдержанно шутил. Говорили о предстоящей свадьбе, о том, где будут жить молодые.

— У Мити квартира есть, ещё год назад купили, — объяснял Виктор, — там дезайнерка одна работает, но потороплю, чтобы в этом месяце всё закончила.

Анастасия смотрела на счастливого сына, и сама переполнялась его счастьем. Избранница Мити ей не нравилась, но главное для матери, чтобы сын был счастлив, как сказал ей муж: «Не нам, а Дмитрию с ней жить».

После ухода гостей ещё долго не ложились спать, делясь впечатлениями. Подвыпивший Слава с умилением начал вспоминать, как они с Витькой через заборы лазили, а теперь вот уже детям свадьбу готовят. Лидия прервала его словоизлияния: «Сентиментальность — признак старости» — и принялась прикидывать во сколько обойдётся свадьба: предстоит оплатить половину расходов, чтобы выглядеть достойно, но учитывая возможности Нестеренко, неизвестно на какую сумму сваты размахнутся. Слушать рассуждения матери о финансах Алине было неинтересно, и, позвав Инну, она вышла на лоджию.

— Видала, какая у тёти Насти сумка? Я тоже такую куплю, как замуж выйду, — сообщила Алина.

— Внимания не обратила.

— Куда ты смотрела! Кросс-боди, бежевая, тиснение «пчелиные соты». Такая козырная сумочка.

— Алина, зачем ты выходишь замуж за Митю? Ты же его не любишь, — Инна вопросительно посмотрела на сестру.

— Причем здесь Митя? Я тебе про сумку рассказываю.

— Наверное, замужество важнее сумки, — назидательно произнесла Инна.

— Инн, я понимаю, что тебе Митька нравится, но я не виновата, что он на мне женится. Если хочешь, то забирай его. Я не буду возражать. Хотя я уже на свадьбу настроилась.

Засыпая, Инна бормотала о том, что не надо бы Мите жениться на Алине, что жизнь неправильно устроена, потом пришла мысль, что, возможно, Алина ещё полюбит Митю по-настоящему, когда поймёт, какой он добрый и хороший человек. И всё у Алины с Митей будет хорошо: у них родятся дети, они будут жить долго и счастливо. И уже почти во сне Инна увидела маму.

— Мама, а я найду такого же, как Митя? И он станет моим мужем, и будет меня любить, как Митя Алину?

Мама улыбается:

— Ищи себя, а муж найдется.

На подготовку к свадьбе ушло три месяца. Опасения Лидии не подтвердились — Нестеренко не стали планировать пышные торжества, на которые должны были уйти огромные суммы, напротив, они предложили скромный вариант молодёжной свадьбы. Но здесь не согласилась Алина: «Моя свадьба должна быть на уровне!». Алиной тщательно выбиралось место для банкета, и она остановилась на загородном парк-отеле, затем надо было заказать стильные пригласительные, карточки с именами гостей для столов, необходимо было найти хорошего флориста, чтобы не только изготовил букет невесты и бутоньерку жениха, но и оформил помещение, а ещё важно было отыскать и пригласить профессионального видеооператора, отлично зарекомендовавшего себя ведущего, хореографа для постановки танца молодых… Алина устала от подготовки к свадебной церемонии — доверить ответственный выбор она никому не могла, полагаясь исключительно на свой вкус, а от родных требовалось только вовремя обеспечивать финансирование мероприятия.

Митя пребывал в состоянии абсолютного счастья. Он возил невесту по свадебным агентствам и салонам, разучивал с ней замысловатый танец молодожёнов, и с его лица не сходила благостная улыбка.

Девичник Алина устроила в СПА-салоне — это модно и стильно. Когда Лидия поинтересовалась, насколько необходимо собираться с подругами именно в дизайнерской сауне из канадского кедра, Алина потупила глаза:

— Хорошо, мамуль. Может быть, вообще стоит всё отменить. Распишемся и в Можайск поедем, на могилу бабы Шуры сходим, у бабы Гали потом на кухне посидим, как вы с отцом, когда женились.

Алина говорила абсолютно серьёзно, без тени иронии, и Лидия испугалась:

— Что ты, доченька! Я ведь просто так спросила. Хочешь с девочками в элитном спа девичник провести, конечно, проводи. Ты замоталась, тебе надо переутомление снять.

Алина поцеловала мать и уткнулась в телефон: писал Антон Ветров, приятель Мити. Он был приглашен на свадьбу в качестве свидетеля, при этом он всё-таки взял у Алины номер телефона, и у них началась переписка многозначительными полунамёками. Оба понимали, что подразумевается, но пока не произносится вслух. Алину эта легкая интрижка забавляла, а то, что Антон их свидетель и Митя считает его другом, добавляло пикантности в ситуацию.

Однако Лидия была права: Алина действительно вымоталась и всю последнюю неделю мечтала только об одном: чтобы свадебные хлопоты поскорее закончились. По ночам ей снилось, что она забыла фигуру в танце, у неё сломался каблук, Митя потерял обручальные кольца, не привезли свадебный торт… Алина в ужасе просыпалась: «Как хорошо, что это просто сон!». А накануне свадьбы ей приснился Клим, он подошёл к ней в тот момент, когда она должна была расписаться в книге регистрации, забрал ручку, легко сломал её и строго спросил: «Ты хорошо подумала?». Алина принялась оправдываться: «Ты же не сказал, когда вернёшься. Ты же вообще мне ничего не сказал. Ты просто уехал». Клим ничего не ответил, развернулся и ушёл, а она, оттолкнув жениха, побежала за ним.

Проснулась Алина в полном смятении. Почему Клим её не отпускает? Зачем снится перед самой свадьбой? Обычно Алина не помнила свои сны, но сегодняшний навязчиво приходил на память.

В квартире стояла праздничная суета. Приехала из Можайска баба Галя, Галина Петровна, Лидина мать, шустрая и бойкая, она привезла с собой икону, которой благословляли ещё её замужество.

— Прожили с твоим дедом сорок лет, дай Господь каждому. И мать твоя, слава Богу, третий десяток с отцом живет. И тебе, внученька, так с мужем жить!

Алине надоело слушать бабкины напутствия:

— Дед пил и гулял, вспомни, сколько раз от тебя уходил. Сама рассказывала, что он с другими бабами жил, а потом они его выставляли за пьянку, он и возвращался. И мне теперь такое же счастье желаешь?

Баба Галя хотела ответить, но вмешалась Лидия: «Мам, перестань. Видишь, Алина волнуется перед свадьбой». Галина Петровна поджала губы и ушла на кухню, ворча: «Умные стали, только огрызаться и могут».

Алину баба Галя раздражала, раздражал её и визажист, опоздавший на полчаса, и хотя времени было предостаточно, он услышал от невесты много новой для него информации о своей криворукости.

За час до приезда жениха зазвонил мобильник, и на экране высветился незнакомый номер. Алина с досадой посмотрела на телефон: что там ещё?

— Доброе утро! Сегодня после двух куда за тобой приехать? — от бархатного баритона горло Алины сжалось в спазме, по спине побежали мурашки.

— Клим, у меня сегодня свадьба.

— Смешно. Я, как дела порешаю, напишу. Я соскучился.

Дальше всё было словно не наяву. Мать хлопотала с платьем, баба Галя рассказывала про какие-то приметы, Инна лезла с ненужными советами, а в ушах звучало «Я соскучился». Эти слова умножили на ноль и Митю, и свадьбу, и ожидания родных. «Я соскучился». А как она соскучилась! Когда пришло сообщение «Жду в 14:00 у метро», Алина поняла, что больше ни минуты не может оставаться дома, потом она что-нибудь придумает, объяснит, а сейчас главное — увидеть Клима.

Около входа в сквер напротив метро стоял знакомый лексус. Алина остановилась и почувствовала, что все внутри её замерло. Увидев девушку, Клим вышел из машины. Он был нереально красив, Алина даже на секунду зажмурилась, когда его увидела.

— Тебе, — Клим поднял с сидения и протянул Алине букет белых эустом.

Клим прежде не дарил цветов, как и не говорил: «Я соскучился» — сердце Алины радостно билось.

— Ты какая-то новогодняя, вся в блестках, — заметил Клим, когда они, с трудом перестав целоваться, поехали.

— Это свадебный макияж. Стробинг и стразы.

Клим вопросительно посмотрел на Алину

— Так я же тебе говорила, что у меня сегодня свадьба.

— Это ты замуж выходишь? У тебя сегодня свадьба будет?

— Уже нет. Жених приехал, а я к тебе по пожарной лестнице убежала. Представляю, какой там кипиш поднялся.

Алина ожидала, что Клим восхитится силой её любви к нему, заставившей сбежать из-под венца, но Клим тихо произнёс:

— Поражает твоё полное равнодушие к чужим переживаниям.

— Можно подумать, что ты очень много переживаешь за других.

— Я тридцатилетний, битый жизнью мужик, а ты молодая девчонка.

— Я же не просто так сбежала. Я к тебе сбежала, — Алина прижалась к плечу Клима.

Когда они вошли в подъезд, то снова начали страстно целоваться, а поднявшись в квартиру, набросились друг на друга, срывая одежду и не прерывая поцелуев. Алина не могла остановиться ни на минуту, ни на мгновенье. Крепкие руки придерживали её за бёдра, сильное мужское тело вдавливало её в стену, а горячие поцелуи сводили с ума. Клим, крепко прижимая её к себе, подхватив рукой под ягодицы, поддерживая ее, чтобы она не упала, и вдруг стиснул ее так, что ей стало больно. Алина обвила его ногами, по телу разлилось тепло, грудь напряглась, соски сладко заныли.

Потом они лежали на кровати, обнявшись.

— Я по тебе реально соскучился, — едва слышно произнёс Клим, нежно гладя волосы Алины.

Алина не понимала, сколько времени прошло с той минуты, как они переступили порог квартиры. Свадебные хлопоты остались где-то очень далеко, составление сценария, выбор музыки, приглашение гостей — всё это померкло, потускнело, стёрлось в памяти. В мире были только он и она, и ещё их страсть, дикая, необузданная. И они вновь и вновь жадно сплетались в объятиях, полностью растворяясь друг в друге, переставая понимать, где границы их тел.

Вечером Алина решила позвонить домой, узнать, как обстоят дела после её побега. Но мобильный был забыт у зеркала, когда она снимала свадебное платье, а на память она никаких номеров не помнила.

— Клим, набери меня, может, кто-нибудь мой телефон возьмёт и ответит.

Долго раздавались гудки, и когда уже Алина собиралась нажать отбой, раздалось тихое «Алло».

— Инка, это я! Как хорошо, что ты подошла. Ну, чего там дома?

— Тут ужас что было. Митя, когда узнал, что ты убежала, побледнел и говорит: «Это Алина шутит. Она сейчас вернется». Он тебя ждать хотел…

— Я тебя не про Митьку, а про родителей спрашиваю. Сильно ругаются?

— Совсем не ругаются. Молчат.

— И мать молчит?

— Оба молчат. Баба Галя в Можайск ухала, вот она ругалась. А мать с отцом молчат.

Поведение родителей озадачило Алину. Ожидалось, что отец орёт на мать, упрекая, что произошедшее — результат её воспитания, а мать кричит, что Алина — это его отродье, вся неуправляемым характером в него. Надо было подождать пару дней, дать им вдоволь накричаться, и можно с виноватым видом возвращаться домой. Но родители молчали.

— Ладно, Инн, пока! Ты на этот номер звони, если что. Мне передадут, — Алина отдала Климу телефон.

— Ну, как там жених? Погоню организовал? — ухмыльнулся Клим.

— Родители в ступоре. Я у тебя поживу, пока всё не уляжется.

Клим пожал плечами:

— Живи.

— И завтра поедем мне за одеждой. Я к тебе в чём была побежала, даже трусов запасных нет.

— Завтра я занят. Сама сходишь. Я тебе деньги оставлю.

Настроение у Алины было прекрасным — она будет жить с Климом, пусть пока она останется на несколько дней, но это пока, как говорится, «лиха беда — начало».

Инна второй месяц ездила к Нестеренко: у Анастасии после срыва свадьбы сына диагностировали гипертонию и обострилась невралгия. И хотя Анастасии были доступны любые услуги платных клиник, она захотела, чтобы именно Инна приезжала к ней, мерила давление, ставила прописанные уколы, делала массаж шеи. «У тебя энергетика светлая, ты одним присутствием лечишь», — объяснила Анастасия девушке своё желание регулярно видеть её. Инне времени катастрофически не хватало — сессия, затем практика, — но у неё даже мысли не появилось отказаться от посещений Нестеренко: как можно не помочь тёте Насте, маминой подруге, и потом, ведь из-за легкомыслия Алины, её сестры, сложилась та, оскорбительная для семьи Нестеренко, ситуация, когда Виктор Васильевич должен был извиняться перед приглашенными на свадьбу важными персонами, от которых зависел его бизнес, а Анастасия краснела от сочувствующих взглядов прилетевшей из Омска родни — невеста жениха кинула. Инна чувствовала себя в какой-то степени виноватой в побеге Алины, понятно, что она не сумела остановить сестру, но она и не всё предприняла, чтобы её задержать. Вину свою Инна остро ощущала ещё и оттого, что в душе была против свадьбы Мити и Алины, и получилось, что сбылось то, чего ждала, но в чём даже себе не хотела признаться.

Анастасия жаловалась Инне на невралгические боли, цитировала прочитанное в интернете: «Гипертония — это ласковый убийца», демонстрировала обновки, обсуждала знакомых, делилась воспоминаниями — словом, снимала свой стресс всеми известными ей способами. Главной причиной расстройства Анастасии была не сорвавшаяся свадьба (не состоялась, и слава Богу — чего в жизни не бывает), а самочувствие сына. Митя, всегда невозмутимо спокойный, замкнулся в себе, а насколько тяжело он переживал бегство невесты, стало очевидно, когда, прервав хмурое молчание, он стал заикаться. Медики легко определили причину, назвав её последствием психотравмы. Были подключены логопеды, неврологи, психологи и психотерапевты. Митя сначала лечился в частной клинике неврозов в Москве, а потом был отправлен в немецкий неврологический центр в предгорье баварских Альп.

— Цена впечатляет, но врачи гарантировали эффект: оттуда все уезжают обновленными, — делилась Анастасия с Инной подробностями вывода Мити из депрессии. — Там с Митей не только нейропсихолог и логопед работают, но даже эрготерапевт.

Инна про эрготерапевта услышала впервые, хотя прочла очень много специальной литературы, посвященный проблеме невротического заикания. Ей было необходимо знать всё о Митином недуге. Она и ждала возвращения Мити, и боялась, что он не захочет с ней общаться, ведь она станет для него напоминанием о том дне, когда он в комнате, где должна была ждать его невеста, обнаружил Инну, и именно Инна нанесла ему удар, тихо сказав: «Алина не пойдёт за тебя замуж. Она убежала».

— Так, ты говоришь, что не знаешь, где Алина, — Анастасия прервала размышления Инны.

— Не знаю. Она звонила, сказала, что с ней всё в порядке, чтобы не волновались, — Инне было стыдно за сестру, и потому не хотелось рассказывать, что Алина никогда Митю всерьёз не принимала, а ждала кого-то Клима, к которому бросилась при первой же возможности. А Митя из-за этого сейчас лечится в неврологической клинике.

Лето подходило к концу, вечера стали темнее, а перед домом зацвели золотые шары — август. Алина третий месяц жила с Климом. Несколько раз Клим предлагал ей вернуться к родителям, но Алина стойко держалась своей версии: надо подождать, и родители её сами позовут, а пока она ещё немного поживёт у Клима. Алина всегда вертела окружающими, как хотела: обижалась, ласкалась, капризничала, и всегда добивалась своего, значит, решила она, добьется и на этот раз. И действительно, хотя Клим не посвящал Алину в свои планы, не предупреждал, что задержится (однажды вообще не пришёл ночевать), но при этом вопросы о её возвращении к родителям стали звучать реже, и даже появилась традиция совместных воскресных обедов.

На следующий день после несостоявшейся свадьбы Клим оставил Алине пачку денег со словами «не очень расшвыривай и мобильный себе купи». «У меня паспорта нет, мне сим-карту не продадут», — горестно вздохнула Алина. «Ладно, мобильник не покупай. Сам тебе куплю», и вечером Клим принёс ей новенький айфон с единственным вбитым в него своим номером.

А утром следующего дня на новый номер позвонила Инна:

— Привет! Ты как?

— Ты откуда мой телефон узнала? — изумилась Алина.

— Я позвонила по номеру, что ты мне оставила, а там какой-то мужик этот номер дал.

— Это не какой-то мужик, это Клим, — Алине хотелось, чтобы сестра знала, какой у её мужчины красивый голос.

— Я так и подумала. Как у тебя дела? Домой когда собираешься?

— На днях заеду. Ты мой телефон родителям дай. Скажи, что сама звонить им боюсь, плачу и раскаиваюсь. Можешь сказать, что горько раскаиваюсь, сожалею и прошу меня простить.

— Хорошо, скажу, — согласилась Инна, хотя по голосу сестры понимала, что та не только не раскаивается, но совершенно довольна произошедшим.

— И ещё, из моего телефона мне номера продиктуй, я скажу, кто нужен.

— Хорошо, посмотрю. Только он разрядился, его на зарядку надо поставить. Тётя Настя мне звонила. Митя, говорит, совсем не разговаривает. Он ведь стресс получил.

— Инн, ты эти подробности своим друзьям-медикам расскажи, им интересно будет, а мне номера скинь, пожалуйста.

Инна не выдержала, возмутилась:

— Алин, у тебя хоть капля совести есть?

— Тебе накапать? Я сейчас сообщение отправлю, чьи номера нужны. Как телефон мой заправится, так мне сразу номера пришлешь.

Уже вечером того же дня на новый телефон позвонила Лидия, но Алина сбросила вызов. То, что мать сразу, как только узнает, наберёт её номер, дочь не сомневалась, но разговаривать при Климе не хотела: ему озвучена официальная версия, что Алине деваться некуда, пока родители на неё сердиты, а матери и завтра можно позвонить.

На следующий день Алина созвонилась с Лидией, съездила домой, собрала нужные ей вещи и объявила, что теперь будет жить с любимым и любящим её человеком. Мать с обожанием смотрела на дочь: Алина будто расцвела, похорошела, была весела — ей явно жилось неплохо. Про расстроенную свадьбу ни матерью, ни дочерью не упоминалось.

Со временем Клим перестал интересоваться, когда Алина вернется к себе домой, и девушка решила, что раз он смирился с её пребыванием рядом с ним, то можно делать следующий шаг — узаконить их отношения в глазах родных и самого Клима. Пятого августа День рождения Лидии, вот они с Климом вместе и придут. Мать постоянно намекает, что хотелось бы посмотреть, с кем дочь живёт, и Клим, познакомившись с её родней, должен будет на Алину смотреть не как на случайную знакомую, а как на девушку из хорошей семьи — семьи, в которую он вхож. Проблема была только в одном: чтобы Клим не отказался пойти в гости.

— Я решила с родителями отношения наладить, — Алина начала воплощать свой план (то, что она уже второй месяц легко и непринужденно общается с родными, Клим не догадывался). — В субботу у мамы День рождения, поеду поздравить. Но мне одной страшно: начнут вспоминать, как я со свадьбы сбежала, я что-нибудь резкое отвечу, ещё и переругаемся. Поедем со мной, при тебе они не станут мне претензии предъявлять.

Вопреки ожиданиям Алины, Клим легко согласился.

— Сколько твоей маме исполняется?

— Тридцать девять.

— О, какая у тебя молодая мать!

— Тридцать девять — это молодая?

— Мне тридцать один через месяц стукнет, но думаю, что я ещё молодой. Моей матери вчера пятьдесят пять исполнилось.

— Ты хоть с юбилеем поздравил?

— Я звонил, и подарок от меня ей передали.

— Но ей, наверное, было бы приятно, чтобы ты пришёл.

— Куда пришёл? В Майами? Это, знаешь ли, совсем не за углом.

— Ты просто мизантроп какой-то. Избегаешь людей. Родных не навещаешь, друзей, говоришь, у тебя нет. Кстати, когда ты уехал, мне жена твоего друга звонила. Значит, хоть один друг, да имеется.

— Это она так представилась?

— Да, — Алина насторожилась. — А кто она на самом деле?

— Если позиционирует себя женой друга, значит, жена друга.

— А ты её как позиционируешь?

— Как бывшую жену.

— Ты был женат?

— Был.

— И дети у тебя есть.

— Нет, Бог миловал.

— А почему она сказала, что жена твоего друга?

— Потому что вышла замуж за нашего общего знакомого.

— Ты её любил?

— Уже не помню.

— А она тебя любила? Это ты помнишь?

— Она и сейчас любит. Даже тебе по моей просьбе позвонила, — усмехнулся Клим.

Лидия дни рождения отмечать не любила, тем более что тридцать девять лет — дата некруглая, можно было вечером просто чаю с тортиком попить, но Алина позвонила предупредить, что придёт с новым избранником. И Лидия решила устроить праздничное застолье, сначала хотела отметить в ресторане, но передумала: если дочь в дом человека хочет ввести, значит, надо дома и принимать.

В субботу Алина с Климом отправились на День рождения Лидии. По дороге купили огромный букет роз («Мама любит красные розы»), в торговом центре приобрели французские духи («Мама любит Джорджио Армани») и ровно в четыре часа, как было условлено, позвонили в дверь квартиры Рождественских. Дверь открыла Лидия, ухоженная, подтянутая, без единого изъяна во внешности, бордовое шёлковое платье облегало красивую фигуру, на которую было потрачено немало времени в спортзале и бассейне.

— Мамочка, с Днём рождения! — Алина прильнула к материнской щеке. — Знакомься, это Клим.

— Очень приятно! Лидия Алексеевна, — Лида величественно кивнула, подобно королевской особе.

В прихожую вышел Слава, представился, пожал Климу руку. Из кухни выглянула Инна, с любопытством стала разглядывать мужчину, которого сестра предпочла Мите. Клим держался уверенно и спокойно, и это спокойствие располагало. Застолье затянулось до темна — шутили, смеялись, делились забавными воспоминаниями…

— Ну, как тебе мои? — Алина прижалась к плечу Клима.

Они возвращались домой. Алина так и подумала: «Едем домой», а раньше думала: «Едем к Климу».

— У тебя отличная семья. И тебя очень любят. Не знаю, чего так боялась домой возвращаться, — Клим внимательно следил за дорогой.

— Они уже успокоились. Хотя папа ещё косо смотрит. Я же за сына его друга должна была замуж пойти. А Инна, та вообще, к лику святых моего бывшего причислила.

— Отец у тебя нормальный мужик, умный, с юмором. И сестра хорошая, видно, что добрая. Вы с ней совсем не похожи.

— Я тоже добрая, — Алина кокетливо захлопала длинными ресницами. — А мама моя тебе как?

— Лидия Алексеевна ослепительная женщина!

Алина была довольна: всё шло так, как она и хотела: её любимый нравится родным, а родные нравятся ему. Следующим шагом должно стать знакомство с друзьями и родней Клима. Алина твердо решила войти в семью Клима, войти в его жизнь. А то какая-то бывшая жена знает про его дела, а она, Алина, в стороне.

На следующий день позвонила Лидия:

— Алишенька, ещё раз спасибо за подарок!

— Тебе, мамочка, спасибо за праздник. Как тебе Клим?

— Знаешь, он мне понравился. Серьёзный, держится хорошо. Кстати, передай ему спасибо. Я сегодня утром уже побывала в сервисе и всем осталась довольна.

Накануне зашел разговор о проблеме с Лидиной машиной, и Клим дал номер своего механика: «Он автокудесник, один на Москву. Скажите от меня».

— Хорошо, мамочка, передам. А лучше сама позвони. Я тебе сейчас телефон Клима скину.

Клим приехал поздно, чем-то недовольный, и с бутылкой пива ушёл на балкон. Алина тихо встала рядом с ним, любуясь красивым мужественным профилем. Но долго молчать не смогла:

— Клим, ты о чём с такой грустью думаешь?

— Жалею, что в августе тридцать один день, а не триста шестьдесят пять.

Наступила осень, слякотная и дождливая. Инна, уютно завернувшись в плед, готовилась к ноябрьскому заседанию студенческого научного кружка, но смотрела не на экран монитора, а в окно, наблюдая, как ползут по стеклу, капли дождя. Вроде бы и неплохо складывается её жизнь, но всё равно какая-то непонятная тоска на душе. Ведь всё у Инны шло обычным порядком: она старательно занималась, поддерживала с одногруппниками хорошие отношения, всегда была готова прийти на помощь, если просили (а просили Инну, отличницу и умницу, часто), но близких подруг, а тем более друзей у неё в вузе не появилось. Инна могла по душам поговорить только с Ритой. Алина, переехав к Климу, почти не вспоминала про сестру, а Митя, прежде постоянно державший Инну в курсе своих дел, вообще исчез из Инниного круга общения.

Инне было известно, что Митя Нестеренко ещё в августе вернулся домой. Старания специалистов дали результаты — заикание прошло, острые иглы отчаянья сменились тупым непроходящим унынием. Инна хотела позвонить другу, но решила, что не стоит этого делать: вряд ли Митя захочет общаться с ней после того, как она стала не только свидетелем, но и главным участником сцены крушения его надежд. Какова же была её радость, когда в середине ноября раздался телефонный звонок:

— Привет, Инн! Как дела?

— Митя, здравствуй! У меня всё отлично, а у тебя какие новости?

Инна разговаривала с Митей, а сердце стучало так громко, что девушка с испугом подумала: вдруг по телефону можно услышать эти удары.

— Ты чем сейчас занимаешься? — поинтересовался Митя.

— Ничем, в смысле — ничем важным. А что?

— Пошли, погуляем по Коломенскому. Сегодня хороший день, без дождя.

Договорились, что через час Инна подъедет к парку. Она не могла прийти в себя от радости: Мите нужно с неё поговорить, поделиться своими мыслями, она Мите нужна! Конечно, погода препротивная, но раз Митя сказал, что день для прогулки подходящий, значит, так и есть. Первым делом Инна надела цепочку с маминым сердоликовым сердечком — оно удачу приносит (в этом Инна убеждалась на каждом экзамене). Знала бы заранее, что Митя погулять пригласит, утром помыла бы голову, уложила волосы, хотя по такой погоде всё равно шапка нужна — ветер нешуточный, да и дождь моросит, несмотря на то, что Митя его не заметил. Инна надела новое бежевое пальто, слишком легкое для середины ноября, но в тёплой куртке с капюшоном она похожа на черепаху Тортиллу (так Алина сказала: «Ты в этой зелёной куртке вылитая черепаха Тортилла»), а идти на встречу с Митей, похожей на Тортиллу, Инна никак не могла. Под элегантное длинное пальто надевать удобную спортивную обувь было нелепо, пришлось достать замшевые сапоги на тонких каблуках. Ходить на таких каблуках Инна не любила и не умела, но случайно увиденные в магазине сапоги так ей понравились, что, неделю вспоминая их мягкую светло-серую кожу, на вопрос отца, что подарить на день рождения, назвала эту непрактичную обувь. И вот уже второй сезон сапоги лежали в коробке на антресолях, ждали случая, и он наконец наступил.

Митя встретил её у входа в парк:

— Привет! Хорошо выглядишь, — молодой человек широко улыбнулся.

Инна покраснела. Как она ненавидела это своё качество — краснеть при малейшем смущении!

Они пошли по Коломенскому. Народу тем пасмурным днём в парке было немного — погода не располагала к гулянью. Элегантное кашемировое пальто Инну не грело, ноги в красивых сапогах на шпильках моментально устали. По липовой аллее вышли на смотровую площадку. Перед ними открылась панорама излучины Москвы-реки, но живописный вид не впечатлял Инну, она дрожала от ветра, хозяйничавшего на ничем не защищенном пространстве высокого берега.

Митя, в отличие от прежнего их общения, почти ничего не говорил, поэтому, чтобы избежать неловкого молчания, не закрывала рта Инна.

— Пойдем спустимся к реке, — предложил Митя, прослушав рассказ о том, что на третьем курсе меда учиться сложнее, но интереснее, что такое пропедевтика внутренних болезней и каким образом общая гигиена дает знания о влиянии окружающей среды на человека.

— А давай куда-нибудь в помещение зайдем, — попросила продрогшая на ветру Инна. — Я немножко замерзла.

Что Инна окоченела, было понятно без пояснений, но Митя почему-то этого не видел. Он всё ждал, что Инна расскажет об Алине, сам он спросить боялся — боялся вновь ощутить уже утихшие острую боль и жгучую обиду. Но как ни запрещал себе Митя думать о сбежавшей невесте, всё время его мысли, как стрелка компаса, упорно поворачивались в сторону Алины. Не в силах бороться с собой, Митя позвонил Инне — он и страшился, и стремился услышать про Алину, однако пришлось слушать о каких-то методах обследования пациентов.

— Ну, если замёрзла, то пойдем харчевню поищем. Тут должны где-нибудь шашлыки жарить.

Инна послушно кивнула головой, чувствуя, как холод проникает в каждую клетку её тела.

— А хочешь, поедем ко мне в гости? У меня тут квартира неподалёку, — Мите уже надоело бродить по пустынному парку.

— А ты не с родителями разве живешь? — удивилась Инна.

— Нет, конечно. Меня матушка своей заботой и вниманием так окружила, что мне дышать нечем стало.

Квартира, купленная Мите перед свадьбой, была в красивом жилом комплексе бизнес-класса неподалеку от парка. Переступив порог, Инна сразу же стала снимать сапоги: замшевые красавцы были предназначены для прогулки по театральному фойе, а за полтора часа хождений по осенним дорожкам правый промок, а левый натер ногу хозяйке.

— Да ты и правда замёрзла, — Митя, поддержав под локоть Инну, снимающую сапог, почувствовал прикосновение ко льду. — Пошли на кухню, будем горячий чай пить.

Инна следом за Митей вошла в кухню, соединенную с гостиной барной стойки из стекла и металла. Вся квартира была оформлена в стиле хай-тек, видимо, дизайнер посчитал, что молодой человек должен жить царстве высоких технологий и новинок бытовой техники. Инна почувствовала себя неуютно среди глянцевых поверхностей, усиленных светом множества ламп. Под металлическими ножками белоснежной мебели, на кристально-белом кафельном полу лежал алый ковер. Инна остановилась, на секунду ей показалось, что это разлита кровь.

— У тебя как в операционной, — оценила она новомодный интерьер.

— Тебе, медику, виднее, — улыбнулся Митя.

Инна подумала, что хорошо бы было сейчас залезть под горячий душ, чтобы не заболеть, но постеснялась у Мити в гостях занять ванную.

— У меня вискарь ирландский есть. Будешь согреваться, — Митя поставил на стеклянную столешницу высокую бутылку.

— Я виски не пью.

— Ну, прости, за самогоном не побегу, — улыбаясь, Митя шутливо развел руками.

Инна не пила крепкие напитки, но в тот раз, сказав себе: «Спиртное улучшает кровообращение», залпом выпила налитый Митей в тяжёлый стакан горький напиток. Терпкая жидкость приятным теплом разлилась по телу, и сразу усталость и тревога остались за дверью, в холоде ноябрьского дня. Металлическая белизна кухни больше не отталкивала, Инне стало здесь уютно и тепло.

— Ты пока сырком закуси, а я сейчас пиццу закажу, — Митя с грустью рассматривал содержимое своего холодильника. — Икру кабачковую будешь?

За высоким панорамным окном быстро темнело. Митя слушал болтовню захмелевшей Инны, и думал, что рядом с этой девушкой всегда спокойно. Со времени детских игр он знал, что Инна не обманет, не подведет, никому не расскажет доверенный ей секрет. Ему нравилось слушать её голос, не задумываясь над смыслом произносимых ею слов, от самой интонации появлялось умиротворение, так слушают мурчание кошек или щебет птиц. Как любит повторять его мать: «У Инны хорошая энергетика, она своим присутствием лечит». Действительно, так легко, как в общении с Инной, Митя не чувствовал себе ни с кем. Инна такая простая, покладистая, а Алина душу держит. Знакомые Мите девушки или чем-то пугающе напоминали Алину, или не напоминали ничем, оттого и первые, и вторые были для него непривлекательны. А Инну нельзя было сравнивать ни с Алиной, ни со знакомыми «тёлочками», Инна другая; можно сравнивать между собой лебедей, белых, черных, крупных, мелких, но никому в голову не придет сравнивать лебедей с пингвином — все они водоплавающие птицы, но задачность слишком разная. Инна, конечно, пингвин, но такой добрый, уютный, с детства знакомый. Сейчас Инна уедет, и он останется наедине со своими мыслями об Алине.

— Инн, оставайся у меня.

Они сидели на кухне уже несколько часов, ели пиццу, шутили. Инна согрелась, хмельное состояние понемногу стало уходить.

— Зачем? — испуганно спросила Инна и тут же покраснела от своего вопроса.

Действительно, зачем? Митя задался тем же вопросом. Ведь знал, что, встретившись с Инной, он вновь начнет думать об Алине. Зачем он ковыряет рану, которая только-только начала затягиваться. Сколько сил было положено, чтобы заставить себя не думать об этой жар-птице! А зачем ему жар-птица, когда есть пингвин, наивный, честный пингвин. Инна никогда не заставит страдать, она всё поймет, всегда поддержит.

— Зачем? — Митя пожал плечами. — Завтра воскресенье, можем куда-нибудь съездить, например, в Парк птиц по Калужке. У моего приятеля дача рядом, мы там летом тусили. Птицы от попугаев до пингвинов.

— Здорово! Я там никогда не была, — Инна радостно заулыбалась. — Сейчас домой позвоню, предупрежу.

Вечером того же дня Лидия звонила дочери:

— Алюша, представляешь, Инна уже к Мите перебралась! Сейчас звонила, что у него ночевать останется. Быстро она сориентировалась.

— Ну что поделать, — хихикнула Алина, — значит, у Митьки кармическая задача — лишать девственности сестер Рождественских.

— Ты что такое говоришь! — Лидия возмутилась. — Но Инна шустра. Всё лето к Насте ездила давление мерить, и доездилась.

— Мам, тебе-то что?

— Мне ничего, просто противно, что всё всегда втихаря делается.

— Мамочка, что поделать! Вот таких скрытных дочерей ты воспитала, — Алина беззаботно рассмеялась. — Больше новостей нет? Тогда я тебя целую и обещаю впредь ничего втихаря не делать.

То, что Инна теперь с Митькой, Алину не смутило и не удивило: молодец Инка — дожала своего ненаглядного Митю. Алина вспомнила Митины, полные обожания глаза, готовность расшибиться в лепешку ради неё, и ей стало невыносимо скучно, подумала, как хорошо, что она встретила Клима! Сейчас он должен вернуться, она прильнёт к нему, они сплетутся в объятиях, горячее желание захлестнёт жаркими волнами, прошьёт током высокого накала и разрешится буйством плоти.

Митя смотрел, как Инна убирает посуду со стола, аккуратно ставит в посудомойку стаканы и чашки, споласкивает тарелки. У Инны тонкие длинные пальцы, густые белокурые волосы, нежный профиль. Подумал: как странно, что ему пришло в голову сравнить эту высокую худую девушку с пингвином. Алина — это, конечно, прекрасный лебедь, а Инна… Инна всё-таки пингвин — внутри этой стройной, длинноногой девушки живёт наивный, добрый, неуклюжий пингвинёнок.

Инна обернулась, почувствовав пристальный взгляд. Митя тихо подошёл, обнял, поцеловал тонкую шею. Инна замерла, сердце часто-часто застучало. Все произошло как неожиданно, так и быстро. Митя опустил девушку на белый кожаный диван, раздвинул коленом её ноги. Инна страшилась одного — что окажется хуже женщин, которых знал Митя. У неё было единственное желание — доставить ему удовольствие. Было очень больно, но Инна боялась закричать и испортить Мите близость с ней. Однако Митя, почувствовав её напряжение, замер:

— Ты девственница? — прерывисто дыша, спросил он.

— Я люблю тебя, — выдохнула Инна.

Чем бы Инна ни занималась, её всегда тревожила странная мысль — неужели с ней наяву происходит то, о чём она даже мечтать не смела, а вдруг всё это просто сон, и в любую минуту она проснётся. Инна полгода живёт вместе с Митей Нестеренко. Утром, открыв глаза, она видит спящего рядом белокурого красавца. Он целует её в щеку, когда возвращается домой. Он называет её пингвинёнком (Инна, конечно, не похожа на пингвинёнка, но это так мило звучит!).

Инна сидела на лекции по фармакологии, заставляя себя всё внимательно слушать и записывать. Летом будет экзамен по этому предмету, и вообще летняя сессия после третьего курса самая большая, ведь предстоит переход от профильных предметов к клиническим. Но сколько бы Инна ни говорила себе о важности предстоящей сессии, мысли не хотели останавливаться на лекарственных средствах, действующих на периферическую нервную систему. Вместо этого вспоминалось, как дождливым ноябрьским утром она проснулась в квартире у Мити, стесняясь своей наготы, проскользнула в ванную, долго стояла под душем, боясь выйти, стояла до тех пор, пока Митя не поинтересовался, не водоплавающая ли она. Наверное, решила Инна, после этого он и стал её называть пингвинёнком. А потом она готовила завтрак из того немногого, что нашла в огромном четырехдверном холодильнике. После завтрака она хотела бежать в магазин, но Митя заказал доставку продуктов. Вечером позвонила Анастасия:

— Митюш, ты сейчас дома? К тебе папин шофёр подъедет, я котлет тебе отправлю. Только пожарила.

— Мам, не надо котлеты присылать. Мне Инна борща наварила полную кастрюлю, а сейчас вареники с творогом лепит, похоже, на роту солдат.

— Какая Инна?

— Рождественская.

— Наша Инна? Ну, слава Богу. Значит, ты у меня будешь сыт.

Инна, покрасневшая от смущения, слушала этот разговор, и сердце замирало от счастья: Митя не скрывает её присутствие от родителей, он открыто и всерьёз пустил Инну в свою жизнь.

Анастасия была довольна, что рядом с её сыном оказалась Инна, заботливая, внимательная и, главное, искренне любящая. В канун нового года, когда Митя с Инной заехали поздравить старших Нестеренко с наступающим, вручить-забрать подарки, Анастасия позвала сына в кабинет мужа «на минутку кое о чём поговорить»:

— Митя, я не лезу в твои дела, но нам с папой кажется, что вы с Инной могли бы расписаться. Конечно, не нужно торопиться, но обдумай такой вариант. От Инны не надо ждать подвохов.

— Мама, какие подвохи! Ты про Алину мне хочешь напомнить, так, я и сам помню.

— Что ты, Митя, я вообще не про это. Просто имела в виду, что Инна хороший, надёжный человек. Ты ведь счастлив с ней?

— С ней, — Митя запнулся, — с ней спокойно.

Инна не знала про этот разговор, но и узнай она, ничего не изменилось бы в её отношении к Мите. Она слушала преподавателя, а вспоминала Митины руки, глаза, нежные губы, вспоминала всё то, о чем так приятно думать, но совершенно невозможно рассказать. С трудом Инна заставила себя сосредоточить внимание на фармакологии, но тут же настойчиво завибрировал в сумке мобильник. Звонила Алина. На занятиях Инна не позволяла себе включать звук на телефоне, а тем более выходить разговаривать, но сразу после пары перезвонила:

— Алин, что-то случилось? — сестра в последнее время почти не звонила Инне.

— Выговориться надо. Ты сейчас где?

— На занятиях.

— Сбрось адрес, я через час подъеду.

— У меня ещё занятия не закончатся.

— Значит, останешься недоучкой, — у Алины не было принято менять свои планы. — Через час жди у входа.

Инне пришлось уйти с фармакологии, сославшись на плохое самочувствие. Никто не усомнился в её словах, ведь известно, что Рождественская никогда не пропустит занятия без уважительной причины.

Алина в ярко-красном коротком плаще и таких же ярко-красных туфлях на высоченных каблуках ждала на скамейке у входа в корпус. Какой-то студент-медик сидел рядом с ней, пытаясь завязать знакомство.

— Привет! Какая ты нарядная! — Инна не уставала восхищаться сестрой.

— Так весна, — Алина чмокнула Инну в щеку, кивнула студенту: — Саня, до вечера!

— Ты с ним сегодня встречаешься? — изумленно прошептала Инна, когда они отошли на несколько шагов.

— Нет, конечно. На фиг он мне сдался, — фыркнула Алина. — Но я же добра до невозможного, люблю дарить людям приятные минуты. Пусть мальчик наслаждается мечтой, что вечером он встретится с прекрасной незнакомкой.

— Ты неисправима, — вздохнула Инна. — Что у тебя произошло?

— Пока не знаю, но кажется, что что-то происходит. Пойдём, где-нибудь посидим.

— Пойдём, только недолго. Я с Ритой встречаюсь. У Мити сегодня вечером футбол, он по пятницам в футбол играет. У них команда, они спортзал на Таганке арендуют…

— Про Митю я поняла. Про Риту тоже. Пошли вон в «Шоколадницу» кофейку попьём, а Риту на сегодня отменим.

— Я с Ритой договорилась, что к ней приеду. Она дома на больничном, ей аппендицит вырезали.

— Ладно, поедешь к своей Рите, только позже.

И вот сестры сидят за столиком в кафе, а Алина рассказывает о том, что между ней и Климом что-то разладилось. Пропал драйв, отношения замерли, в них закрался холод.

— Клим всегда был безэмоционален, но сейчас это стало безразличием, я чувствую, что он отдаляется от меня.

— Может, тебе домой к родителям вернуться? — предложила Инна. — Поживёте какое-то время поврозь и поймёте, нужны вам эти отношения или нет.

— Инн, ты нормальная? Что значит «нужны вам эти отношения»? Я дышать без него не могу, мне воздуха не хватает.

Говорили долго. Алина не ждала советов, что тут посоветуешь, и сочувствие ей было не нужно, но было необходимо выплеснуть, не держать в себе это изматывающее предчувствие беды.

Позвонила Рита:

— Ну, ты где?

— Я попозже приеду, я с Алиной.

— Я с тобой к Ритке поеду. Домой сейчас не хочу, — заявила Алина.

— Рит, а можно я с Алиной к тебе приеду? — Инна не знала, захочет ли подруга принимать её сестру, про которую говорила: «Твоя Алина вся на понтах и пафосе».

— Да, конечно, приезжайте. У меня плов есть.

Но Алина, услышав про плов, презрительно пожала плечами и повела Инну покупать шампанское, фрукты, пирожные, вызвала такси.

— Здесь на автобусе пятнадцать минут, — попыталась её остановить Инна.

— Фигею от тебя, — Алина скорчила смешную гримасу, — жить с сыном Виктора Васильевича Нестеренко и ездить на общественном транспорте! Зашквар какой-то.

У Риты подруги засиделись допоздна. Болтали о парнях, о моде, о косметике… Когда шампанское было выпито, а пирожные съедены, Рита убрала со стола оставшуюся еду и достала карты:

— Девчонки, давайте на любовь погадаем.

— Мне не надо, — испугалась Инна. — Можно счастье прогадать.

— А мне надо! — Алина решительно придвинула стул поближе к столу. — Какой рукой снимать?

Рита, бормоча какую-то скороговорку, разложила на столе карты, как заправская гадалка, и задумчиво произнесла:

— У твоего короля денег немерено. Девчата, где вы таких богатых мужиков находите! А сейчас у тебя, Алин, проблемы в казённом доме.

— Конечно у неё проблемы, — сразу же подхватила Инна, — она из-за этого короля учёбу совсем забросила. Удивляюсь, как её ещё из универа не выгнали.

Рита ещё много чего наговорила про встречи-расставания, трефовые разговоры, крестовые хлопоты и неожиданно объявила:

— Скоро у тебя будет удар: вон как пики над головой стоят. И хорошо ударит.

— Какой удар? Из-за чего?

— Поживем-увидим, — равнодушно произнесла Рита, собрала колоду, и спокойно добавила: — А у твоего короля какая-то трефовая дама.

— В смысле? — спросили сестры хором.

— В смысле не ты у него в мыслях и сердце, а какая-то трефовая дама. Постель у них и всё остальное. Давайте чайку попьём.

— Ну, ты и зараза, Ритка, — возмутилась Алина. — Рассказывай про эту даму.

— Карты не полиция, фамилий не говорят. Это ты про неё рассказывай. Ты её знаешь, там рядом восьмерка трефовая была.

Веселье сразу утихло. Рита попыталась отшутиться:

— Да хватит вам расстраиваться. Мало ли что карты покажут. Нашли чему верить!

Но Алина замкнулась, погрустнела, и сёстры стали собираться.

— Алин, правда, выбрось эту глупость из головы, — утешала Инна сестру, когда сестры вышли из гостей. — Рита после наркоза, вот ей шампанское в голову и ударило, поэтому и болтала всякую чушь.

Но Алина не могла просто забыть про гадание — слова Риты упали на благодатную почву. Алина стала каждый вечер внимательно осматривать Клима: нет ли следов помады, не пахнет ли он чужим парфюмом.

В университете близилась сессия, Алина кое-как сдала зачёт по сравнительной культурологии, второй иностранный язык и перевод завалила. Но это её не сильно расстроило: пару дней посидеть, и всё пересдаст — надо просто сосредоточиться. Май бушевал цветением сирени, тонкий аромат плыл городом. Захотелось не спеша пройтись по майским улицам, вдыхая этот запах, головокружительный и пьянящий. Проходя мимо помпезного здания гостиницы, Алина увидела Клима, взбегающего по мраморным ступенькам. Скорее всего, у него там деловая встреча, но надо убедиться — трефовая разлучница третью неделю не выходила из головы. Девушка быстро зашла следом, но в просторном холле гостиницы Клима уже не было. Ничего, она разберется, какие у Клима здесь дела. Сев в глубокое кресло напротив входа, Алина достала телефон и приготовилась ждать. Краем глаза она наблюдала за лифтом, чтобы не упустить момент, когда из него выйдет Клим. Но, в очередной раз оторвавшись от экрана мобильника, она увидела стоящую перед лифтом Лидию. Первым желанием было подбежать к матери, узнать, что у неё за дела в этой гостинице, но ведь тогда придётся рассказать про слежку за Климом. Самолюбие не позволило Алине признаться даже матери, что она, как какая-то ревнивая дура, подсматривает за своим возлюбленным, и девушка осталась сидеть в кресле.

Прошло больше часа. Алине надоело томиться ожиданием, и она собралась уходить, но тут лифт открылся и из него вышли Клим и Лидия. Первая мысль была: как отлично всё сложилось, мать с Климом случайно столкнулись в этой гостинице, а значит, можно, ничего не говоря Климу, вечером выяснить у матери, что он здесь делал. Алина знала, что мать и Клим перезваниваются — Клим консультировался у Лидии Алексеевны по каким-то бухгалтерским вопросам, а встретившись в гостинице, Клим наверняка сказал, по каким делам он здесь оказался. Но в следующую секунду Алина с изумлением увидела, как Клим что-то сказал Лидии, а она потерлась щекой о его плечо. И ещё Алина поняла, что эти двое вместе, они не случайно столкнулись в лифте, а именно вместе — они не замечают никого вокруг, они поглощены друг другом. Как загипнотизированная, Алина встала и пошла за этой парой. Неподалеку от гостиницы она увидела мамину машину. Рядом с ней стояли Клим и Лидия. Алина с ужасом наблюдала, как Клим ласково гладит мамину щёку. Даже если бы они слились в страстном поцелуе, не было бы в этой сцене такой интимности, такой всепоглощающей любви и нежности. Мать села в машину, а дочь так и осталась стоять у дверей гостиницы рядом с цветущей в кадке карликовой сиренью. Алина поморщилась: какой вульгарный, навязчивый запах! Как всё вульгарно!

Инна заехала к Рождественским — хотела забрать конспекты, написанные осенью, и просто побывать дома. Дверь открыл отец, обрадовался:

— Заходи, пропащая!

— Я ненадолго. Мне тетради забрать.

— Ненадолго, — передразнил Слава. — Я как раз обедать собрался. Мой руки, я тебе щи наливаю.

— Пап, я есть не хочу.

— Поздно, щи ждут тебя.

Было видно, как Слава рад приходу дочери. Он подробно расспрашивал её про учёбу, про то, как ей теперь живётся, и при этом постоянно улыбался.

— Куда вы так, девочки, торопитесь! И ты, и Алинка. Митя хороший парень, но ты сначала институт окончи, а там уже о семье и детях думайте.

— Про детей ещё никто не думает, — улыбаясь, возразила Инна. Ей было хорошо в родном доме, но мысли всё время возвращались к белоснежной квартире на Коломенской: скоро придёт Митя, а она его не встретит.

— Что это за сердце, — неожиданно спросил Слава. — Я его раньше не видал у тебя.

— Ты, папка, очень невнимательный. Я с ним давно хожу. Мне его тётя Настя подарила.

— У мамы твоей, у родной твоей мамы, такое было, — отец впервые сам заговорил о первой жене.

— Это оно и есть, тот самый кулон, — Инна расстегнула цепочку и протянула сердоликовое сердечко отцу.

Слава бережно взял кулончик, хотел что-то сказать, но в этот момент кто-то нажал на кнопку дверного звонка, звонил отчаянно, беспрерывно. Долгая трель звонка заставила отца и дочь поспешить к дверям. В квартиру ворвалась Алина.

— Где эта сука?

— Ты о ком? Что случилось? — опешили Слава и Инна, слово «сука» в лексикон Алины прежде не входило.

— Про жену твою! — зло бросила Алина отцу.

— Ты о маме? — Слава не понимал, что происходит.

— Какая она мама! Она с моим Климом спит!

— Алина, успокойся. Кто тебе это сказал?

Но Алина его не слушала, она вбежала в родительскую спальню и с ожесточением кидала на пол с туалетного столика и топтала косметику Лидии.

Слава и Инна с ужасом наблюдали за этой сценой. Отец попытался остановить Алину, но она укусила его руку, вырвалась, упала на кровать и разрыдалась.

Инна гладила по спине и волосам плачущую сестру, Слава принёс воды, потоптался рядом с рыдающей дочерью и, вручив Инне стакан, ушёл звонить жене, чтобы та срочно приехала.

— Инка, ты не представляешь, как мне мерзко, — всхлипывала Алина, стуча зубами о край стакана с водой, — они в гостинице встречаются. Всё, как твоя Ритка нагадала, я потом в интернете посмотрела: трефовая дама — это энергичная шатенка средних лет, а если рядом трефовая восьмёрка, то это близкая родственница, родной человек. Но я подумала, что Ритка пургу несла. У меня нет таких родственниц, чтобы с Климом встречались. А оказалось, что есть!

— Не плачь. Алишенька, ты такая красавица! У тебя таких Климов ещё сто штук будет, — попробовала остановить рыдания Инна.

— Да при чём здесь Клим! У меня мать-разлучница. Родная мать! Я только тебе и маме верила. Отец своими делами занят, подружки — сейчас за тебя, а за глаза тебя же грязью поливают. А маме, мне казалось, я дорога. А теперь кому верить? У меня, Инн, кроме тебя, никого нет, кому довериться можно, только ты не предашь.

Инна не знала, чем помочь, и ей было немного стыдно, что у неё всё здорово, она с Митей, а Алину обманули самые близкие люди — Клим и, самое страшное, её обманула родная мать!

Инна ничего не рассказала Мите про события в её семье — неприятно и стыдно. Утром, собираясь на экзамен, по привычке хотела одеть «счастливое» сердечко, но вспомнила, что оно осталось у отца, когда в дверь позвонила Алина. Поехать домой и забрать свой талисман Инна побоялась: неизвестно какие разборки у родных идут, одно ясно, что там не до её кулона.

Экзамен Инна и без заветного сердечка сдала на «отлично», но на душе было тревожно — волновалась за Алину: может, ей нужна помощь. В памяти вертелось: «У меня, Инн, кроме тебя, никого нет». Вечером Инна позвонила сестре, узнать, как обстоят у неё дела, но Алина звонок сбросила, прислав сообщение «Позже перезвоню».

Инна стала ждать звонка от сестры, но Алина не перезвонила ни в тот вечер, ни на следующий день. Инна вспомнила, как Митя стал заикаться после побега невесты, а вдруг у Алины тоже произошёл нервный срыв и нужна срочная помощь? На третий день ожиданий Инна позвонила отцу, узнать, что у них происходит. Слава был на работе, сказал, что сейчас очень занят, попросил Инну не волноваться: дома все живы, и обещал вечером перезвонить. Но вечером не перезвонил, а, как и Алина, прислал сообщение: «Не волнуйся, сдавай сессию. Потом встретимся, поговорим».

Инна готовилась сдавать последний экзамен, но в голове засел вопрос «Что там с её родными?».

— Пингвинёнок, ты чего грустишь? Экзамены замучили? — заметил Митя состояние подруги.

— Да, много учить надо, — ответила Инна и покраснела, оттого что не может рассказать любимому причину своих волнений.

— Ну, учи давай. А мы с Ветровым сходим пивка попить.

Инне Антон Ветров не нравился. Первый раз она увидела его на несостоявшейся свадьбе, тогда Инне показалось, что он, свидетель жениха, со злорадством смотрел на побледневшего Митю. А недавно, придя к ним в гости, дождался, когда Митя выйдет из комнаты, и стал спрашивать у Инны телефон Алины: «Она номер, видимо, поменяла, а мне с ней надо проконсультироваться по одному переводу». Инна номер не дала — в интернете переводчиков полно, — а то, что Антон узнавал телефон явно за спиной у друга, и вовсе насторожило. Но осуждать Антона Инна не смела: он Митин товарищ, значит, надо относится к нему если не с симпатией, то с уважением.

Только за Митей закрылась дверь, как раздался долгожданный звонок от Алины:

— Инн, ты где, у Мити?

— У Мити. А ты как? Настроение получше?

— Диктуй адрес, я сейчас приеду.

Инна замешкалась: удобно ли будет, если Алина придёт к Мите в дом? Хотя Митя и говорил Инне, что переболел той любовью и не вспоминает Алину — «было и прошло», но вряд ли ему будет приятно встретить бывшую невесту, нанёсшую год назад глубокую обиду.

— Давай лучше где-нибудь встретимся.

— Не знаешь номер дома, расскажи, как доехать. Я найду.

Инна подумала, что Митя наверняка допоздна просидит с Антоном в пивбаре, и они с сестрой успеют спокойно поговорить. Наверное, Алина боится, что снова с ней случится истерика и не хочет общаться на людях, поэтому и решила встретиться в квартире. Инне стало стыдно: она не хочет пустить в дом сестру, которая получила такой жестокий удар от родной матери.

— Пиши адрес, сейчас объясню, как найти.

Алина приехала через полчаса. К удивлению Инны, она заволокла в комнату огромную дорожную сумку.

— У Митьки квартира лакшери! — Алина с любопытством обошла все комнаты, заглянула в ванную, открыла холодильник, повертела в руках банку с маринованной спаржей:

— Как вкусно Митьку мамка с папкой кормят.

— Митя сам себя кормит. Он у отца в компании работает, и даже когда диплом писал, на работу каждый день ездил.

— Ну-ну, «у отца в компании работает». Ключевое слово — у отца. Ты бы ещё сказала: «тяжело работает», — Алина вновь полезла в холодильник. — Инн, дай поесть, я голодная, как бездомная собака. Кстати, я бездомная.

Инна любовалась сестрой. Алина выглядела прекрасно: легкий макияж, волосы красиво уложены, свежий маникюр.

— Ты, похоже, в себя пришла, — констатировала Инна, накрывая на стол. — Что дома?

— Трэш полный. Отец с матерью разводятся. Квартиру будут продавать. Мать у отца бизнес отжимает, орет, что на него двадцать лет впахивала, без неё он бы сайты за две копейки оформлял, ну, а отец ей, соответственно, что она без него счетоводом в сельской столовой работала бы… Словом, оба в своем репертуаре. Какие у тебя голубцы вкусные!

— А с Климом ты виделась? — Инна спросила и сразу покраснела от своей бестактности: сестре, должно быть, неприятно говорить на эту тему.

— Виделась, поговорили, — Алина с аппетитом доедала голубец. — Объявил, что любит Лидию Алексеевну и собирается на ней жениться. Я ему посоветовала глаза разуть: я его на одиннадцать лет моложе, а мать на восемь лет старше.

— А он что? — Инна подвинула к сестре салат из огурцов.

— А он, — Алина резко бросила вилку на стол, — сказал, что возраст ничего не значит, а встречаются мужчина и женщина, и никакого значения не имеет, кому сколько лет, — губы у Алины задрожали. — И он рад, что всё разъяснилось, потому что не знал, как от меня отделаться.

— Дурак он. Давай считать, что ничего не было, — Инна ругала себя, что спросила про Клима.

— Как не было? Всё было. Я из-за него со свадьбы убежала, — Алина отодвинула тарелку, встала, подошла к окну. — Вид у вас здесь красивый. Река, парк. А мне квартиру мать покупает, — голос у Алины перестал дрожать. — Ты бы тоже подсуетилась. Пусть и тебе отдельное жильё купят, а то с отцом в какой-нибудь малогаборитке окажешься.

— В смысле?

— В прямом. Они сейчас разъезжаются, квартиру нашу продают, мать со своей доли себе квартиру делает и мне отдельную. Конечно, ей раскошелиться придётся, но, пока она страдает от комплекса вины перед дочерью, добавит, сколько нужно. И тебе советую с отцом поговорить. Пока они на эмоциях, пусть купят четыре отдельных квартиры, чтобы каждому жильё. А до той поры, как вся эта возня с жильём пройдёт, я у тебя поживу.

— Так я же у Мити живу, — растерялась Инна.

— Я заметила, — Алина включила чайник.

— Но ему может быть неприятно. Алина, он же после тебя в депрессии был, он заикался, его в Германии лечили.

— Однако ведь вылечили. А мне с матерью под одной крышей жить, думаешь, просто? Смотреть на неё и думать, что она, наверно, час назад под Климом в постели лежала. Возможно, я тоже заикаться начну, как твой Митя.

— Но Митя может быть против, чтобы ты здесь жила, — виновато оправдывалась Инна.

— Успокойся, пожалуйста. Ты меня уже за полную стерву держишь. Я пока к тебе ехала, Митьке позвонила. Спросила, не будет ли он возражать, если я с вами немножко поживу. Он согласился.

— Ты Мите звонила? — изумилась Инна.

— Звонила. И он в отличие от тебя проблемы из моего присутствия не создавал. Мало ли кто на ком жениться собирался! Инка, хватить оглядываться, вперед надо смотреть. Я вот себе сказала: забей и живи дальше. И живу. Хотя очень тяжело. Я ночью просыпаюсь и думаю: это был страшный сон, а потом понимаю, что не сон, что это всё наяву со мною было, — Алина всхлипнула.

Инна обняла сестру, и они долго сидели на белоснежном кожаном диване, говорили, плакали, смеялись, делились всем, что лежало на душе, как было заведено у них с детства.

Алина поселилась в Митиной квартире. Ей была выделена гостиная с домашним кинотеатром во всю стену и огромным, под потолок, аквариумом, отделяющим комнату от прихожей.

— Неуютно здесь как-то, — вздохнула Алина, — но, надеюсь, я месяц у вас погощу, не больше.

Инна боялась реакции Мити на переезд её сестры, но любимый успокоил:

— Пингвинёнок, всё это уже в прошлом. У меня к Алине ни обиды, ни злости, ни, тем более, нежных чувств. Мне она совершенно чужой человек. У меня ты есть, и больше мне никто не нужен. Мне с тобой очень хорошо.

Инна прижималась к Мите и была совершенно счастлива.

На третий день Алининого проживания на Коломенской Мите позвонила Анастасия. Они обсуждали предстоящее празднование Дня рождения отца, когда на кухню зашла Алина и попыталась включить кофемашину.

— Ты капучино собралась варить? — Митя прервал разговор с матерью. — Тогда молоко холодное сразу не наливай.

Митя вернулся к разговору, но через секунду вновь отвлёкся:

— Инн, покажи Алине, как капучино сварить, а то она или напиток, или кофемашину угробит.

— У вас Алина в гостях? — встревожилась Анастасия.

— Она у нас поселилась, — Митя подмигнул сёстрам. — Короче, мам, я всё понял по Дню рождения. Пока!

Через минуту зазвонил мобильник у Инны.

— Что у вас там происходит? — звенел в трубке взволнованный голос Анастасии. — Почему Алина с вами? Митя мне сейчас сказал, что она у вас поселилась.

— Тётя Настя, тут такая история. Родители квартиру меняют, и Алина пока у нас поживёт, — Инна старалась говорить тихо, боясь быть услышанной Митей и сестрой.

— Ничего не понимаю. Сейчас уже поздно ехать. Завтра утром приезжай, всё обсудим.

— Мне утром надо на кафедре быть, там препараты привезут, а я староста научного кружка…

— Как освободишься, сразу приезжай, — перебила Инну Анастасия.

На следующий день, решив все учебные вопросы, Инна отправилась к Нестеренко.

— Почему Алина оказалась у вас? Ты забыла, с каким трудом Митю пришлось восстанавливать после её демарша! — Анастасия с порога набросилась на Инну.

Пришлось выложить всю подноготную этой истории. Рассказ про роман Лидии с любовником дочери и предстоящий развод Рождественских произвел на Анастасию яркое впечатление.

— То, что Лида твоего отца обдерёт как липку, сомнений нет, — резюмировала Анастасия, — но Алину давай выставляй за дверь от греха подальше. Не надо, чтобы она рядом с Митей жила.

— Митя сказал, что она его не интересует. Он говорит: «Было и прошло».

— Инна, ты умный человек, но иногда такую глупость от тебя услышишь, что страшно становится. Пусть сестра твоя переезжает в гостиницу, я оплачу. Пускай хоть люкс берёт, но чтобы сегодня вечером её у вас в квартире не было!

— Алина сегодня поздно вернётся. Она экзамен будет пересдавать, а преподаватель, который принимать будет, на вечернем отделении читает…

— Инн, не морочь мне голову. В гостиницы круглосуточно заселяются.

Уже в дверях Анастасия вздохнула:

— Отца твоего жаль, хотя, наверное, он всё видел, просто его это устраивало. Я понимаю, что ему сейчас не до чего, поэтому напомни ему, что завтра мы его ждём, хоть с супругой, хоть одного.

Поцеловав Инну и повторив: «Чтобы сегодня же Алина в гостиницу переехала», Анастасия закрыла дверь, сделала замечание домработнице, высказала по телефону недовольство массажистке, которая опаздывала из-за автомобильных пробок, но на душе становилось всё неспокойнее. Хотелось поехать к Мите, выставить нахалку за дверь или даже спустить её с лестницы. Но нельзя, сын терпеть не может такие вмешательства, а нервничать ему не надо. После прошлогоднего срыва Мити Анастасия внимательно следила за его настроением, звонила вечерами, чутко улавливая состояние своего взрослого ребёнка. С Инной Митя окончательно пришёл в себя, немного успокоилась и Анастасия. И вот, пожалуйста, привет из прошлого лета — красавица Алина. Вечером ещё раз надо позвонить Инне, узнать, что Алины в квартире сына больше нет.

На душе у Инны тоже было неспокойно: предстоит сказать Алине, чтобы съезжала в гостиницу, но как это сделать, чтобы не обидеть сестру недоверием. Мити дома нет, он вернётся поздно (сказал, у него вечером бизнес-тренинг), получается, что Инна, как какая-то злобная ревнивица, в отсутствие хозяина выгоняет сестру из дома.

Инна зашла в квартиру, повесила сумку на вешалку и услышала странные звуки, доносящиеся из гостиной. В доме, вроде бы, никого не должно быть. Может, Алина вернулась раньше и смотрит телевизор, по стонам было похоже, что сестра включила порнуху. Инна подошла к аквариуму и услышала Митин прерывающейся голос: «Счастье моё! Единственная моя! Как я скучал по тебе!». Эти слова поразили её больше, чем увиденная картина — сцена из порнофильма демонстрировалась на ковре посреди гостиной. Два нагих тела сплелись в любовном экстазе, раздавались сладострастные вскрики и стоны. Инна оперлась плечом на аквариум, она не могла пошевелиться, ноги стали ватными. Двое на ковре не заметили её прихода, для них не существовало ничего вокруг, были только он и она, наслаждающиеся своей близостью.

Инна не помнила, как смогла оторвать плечо от аквариума, как сняла с вешалки сумку и тихо закрыла за собой дверь квартиры. Пришла в себя уже в автобусе — куда она едет и зачем? Бездумно села на привычный маршрут, которым ездила каждое утро на занятия, но сейчас уже вечер, надо ехать… Куда ехать? Домой? Там и без неё негатива хватает. Инна достала из сумки телефон:

— Рит, привет! Можно к тебе приеду переночевать?

— Приезжай, только я сегодня дежурю. Заезжай в больницу, я тебе ключи отдам.

— Спасибо!

— А чего у тебя с голосом? Говори громче.

— Не могу, — Инна почувствовала, что голос куда-то исчезает.

— Ладно, приедешь поговорим. Заодно, если ко мне едешь, зайди в аптеку, купи прокладок. У меня что-то неожиданно полило.

— Хорошо.

— Что ты там бормочешь! Разобрать нельзя. Нормал плюс мне возьми.

Автобус довез Инну до метро. Войдя в вестибюль станции, вспомнила про поручение Риты, вновь поднялась на улицу и побрела к аптеке. Как-то надо сосредоточиться на текущих делах, но перед глазами стоял ритмично движущийся голый торс Мити и звучало «Счастье моё! Единственная моя!». Никогда: ни в минуты близости, ни в задушевных разговорах — не обращался к ней Митя с такими словами. Инна попыталась взять себя в руки. Стоп! Куда она идёт? В аптеку, у Риты критические дни. А когда у неё должны быть эти дни? У неё задержка, но это связано с волнениями на экзаменах, такое у неё случалось не раз. Другой причины нет. Митя очень аккуратен в постели… И снова мысли завертелись вокруг голых тел на полу гостиной.

В аптеке Инна, с трудом произнося слова, попросила прокладки и, сама себе удивляясь, тест на беременность. Достала кошелёк, похвалив себя, что пусть на автомате, взяла с собой сумку, могла и без неё уйти.

В отделении травматологии стоял привычный запах больницы, на банкетках сидели пациенты, общаясь с посетителями, незнакомая медсестра торопилась по коридору… От обстановки больницы внутри у Инны что-то щёлкнуло — перестало стучать в висках, даже голос стал чуть громче. Хотя и не работает она в этом отделении, но сознание потребовало дисциплины и ясности.

— Ты чего такая зелёная? — Рита появилась неожиданно, откуда-то со стороны чёрного хода. — Посиди здесь, я сейчас ключи принесу.

— Я вот тебе купила, — Инна вынула из сумки аптечный пакет.

— Ну и голос у тебя! Болеешь что ли?

Инна в ответ только виновато улыбнулась.

Рита, подхватив пакет, умчалась в глубь отделения, а Инна стала искать в сумке тест. Не то, что он был ей срочно нужен, просто это занятие не давало думать о том, что сейчас происходит в Митиной квартире. Поиск не приносил успехов, пришлось вынимать и складывать рядом на сидение косметичку, кошелёк, телефон, вдруг рука почувствовала гладкую поверхность камня — сердоликовое сердечко. Инна достала свой талисман, наверное, отец передал его ей, когда они пошли открывать дверь Алине, а Инна, не задумываясь, сунула в сумку, поскольку всё внимание было поглощено истерикой сестры. Инна держала на ладони оранжевый камушек — теперь всё будет хорошо, что может быть хорошо после того, как она застала Митю с Алиной, Инна не знала, но верила: теперь всё наладится.

Вернулась Рита, протянула ключи:

— На, держи. Этот от нижнего замка, верхний я не закрываю. Да, вот ещё, — подруга вынула из кармана тест на беременность, — в пакете с прокладками лежало.

Инна хотела поблагодарить, но из глаз предательски потекли слёзы.

— Давай рассказывай, чего у тебя случилось. Про беременность я поняла, — Рита кивнула на тест. — Ещё что?

— Это я на всякий случай купила. Думаю, я не беременна.

— А тут не надо думать. Встала и быстро пошла в туалет, — распорядилась Рита. — Стаканчик для анализов, знаешь, где взять.

Инна послушно поднялась. Бояться нечего — сердоликовое сердечко опять с ней.

— Ну, как прошло тестирование? — весело поинтересовалась Рита у вернувшейся Инны.

— Две полоски.

— Красота! Теперь твой мажор с тобой распишется. Ты говорила: он трепетный.

— Он любит Алину, — прошептала Инна.

— Мало ли кто, кого любит, — начала рассуждение Рита, но её прервал звонок Инниного телефона.

Звонила Анастасия:

— Как у вас дела? Отправила Алину в гостиницу?

— Всё в порядке, тётя Настя, — едва слышно выговорила Инна.

— Что ты там шепчешь? Я ничего не понимаю. Тебе неудобно сейчас говорить?

— Да. Неудобно.

— Понятно. Позвони, когда твоей сестры рядом не будет. За гостиницу сколько перевести?

— Нисколько не надо.

— Ладно, потом обсудим. Завтра на Дне рождения обо всём пошепчемся.

Инна нажала отбой. Ни на какой День рождения Митиного отца она, разумеется, не пойдёт. Ей, вообще, ни к кому не хочется идти, ни с кем разговаривать. Сейчас выйдет из больницы и пойдёт по набережной вдоль Яузы, куда глаза глядят. А может быть, ей стоит утопиться? В ушах не будет звучать «Счастье моё! Единственная моя! Как я скучал по тебе!», перед глазами не будут стоять подчинённые единому ритму два обнажённых тела.

Инна молча поднялась, сделала шаг и потеряла сознание.

День рождения Виктора Нестеренко отмечался ежегодно, когда на даче с шашлыками и песнями под гитару, когда в ресторане в присутствии важных гостей. Но никогда не случалось, чтобы эту традицию нарушили, — так повелось, что День рождения отца был любимым семейным праздником. Анастасия с сыном к этому дню тщательно готовились: выпускалась разрисованная яркими фломастерами стенная газета, покупался подарок «со смыслом».

День рождения Анастасии, так было заведено, супруги отмечали где-нибудь вдали от дома. Сначала брали с собой маленького Митю, а когда сын подрос, то вдвоем улетали туда, где, несмотря на московскую промозглость, нежно плещет южное море или тихо падает скандинавский снег.

Семья Нестеренко была крепка семейными традициями, взаимным уважением, любовью. Сорванная свадьба сына была первым ударом по казавшимся незыблемыми устоям семейного благополучия. Второй удар семья получила в день сорокасемилетия Виктора.

Гости ещё не собрались. В зале дорогого, пафосного ресторана были только виновник торжества с супругой. Анастасия давала указания официанту, когда в зал вошёл Митя с огромным букетом цветов. Супруги в изумлении замерли.

— Мамочка, с новорождённым! — сын протянул букет Анастасии.

— Дядя Витенька, родной-дорогой, с Днём рождения! — защебетала стоящая рядом с Митей Алина.

— Где Инна? — тихо, и оттого, как показалось, грозно спросил Виктор.

— Она ушла от меня, — беспечно сообщил Митя. — Прислала сегодня ночью СМСку, мол поняла, что разлюбила, что наши отношения были ошибкой.

В зал стали заходить приглашенные, Анастасия и Виктор приветствовали гостей, но праздничного настроения как ни бывало. Отойдя за колонны, Анастасия попыталась дозвониться до Инны, но телефон был отключен. Супруги не стали за столом вести разбирательства с сыном, но когда были произнесены все здравницы, и гости, сытые и довольные, пошли танцевать, Анастасия попросила сына оставить Алину и отойти с ними от стола:

— Ты понимаешь, куда ты опять полез! Что это за семейка! Мать спит с любовником дочери, младшая сестра у старшей жениха уводит! Бежать надо от этой дурной крови! Там только Инна нормальной и была, видно, в Наташу, в родную мать.

— Инна, возможно, не так эффектна, — вступил в разговор Виктор, — но она всегда старается жить честно, быть честной с людьми и с собой.

— Посмотри, твоя уже к Саватееву вовсю прижимается, — Анастасия указала на приглашенную танцевать Алину. — Не удивлюсь, если сейчас в штаны к нему полезет.

— Мама, прекрати сейчас же! И ты, папа, тоже перестань. Да, Инна хорошая, замечательная, но я её не люблю и никогда не любил! Сколько я мог себя уговаривать?

— Зачем тогда морочил ей голову? Зачем стал с ней жить? Проституток тебе мало было или просто гулящих, как твоя Алина? — в голосе Виктора послышался металл.

— Витя, что ты говоришь! — зашептала Анастасия.

— Что есть, то и говорю. Если себя не жалко, то наши с матерью нервы пожалей, — Виктор сурово смотрел на сына. — Кто раз с тобой не посчитался, тот и второй, и третий раз на тебя плюнет. Короче, чтобы мы больше эту девку рядом с тобой не видели.

— Значит, и меня больше не увидите, — Митя развернулся, подошёл к танцующей Алине: — Поехали домой.

— Извините, меня любимый зовёт, — Алина очаровательно улыбнулась своему партнёру по танцу.

— Надеюсь, дотанцуем в другой раз, — мужчина не отпускал руку Алины.

— Непременно, — Алина вновь продемонстрировала белозубую улыбку и ямочки на щеках.

Домой ехали молча. Алина уткнулась в телефон, Митя внимательно смотрел на дорогу. Когда машина остановилась на светофоре, он прервал молчание:

— Ты могла бы с Саватеевым на так нежно расставаться.

— Саватеев — это что? — Алина не отрывалась от экрана мобильника.

— Это зам руководителя Департамента строительства, с которым ты танцевала.

Алина ничего не ответила — в ней всё больше росло раздражение. Мало того, что она, поддавшись на Митькины уговоры, потащилась на этот дурацкий День рождения, так ещё и замечания должна выслушивать, и от кого! Снизошла до этого влюблённого телёнка, разрешила ему на денёк почувствовать себя мужчиной, так он теперь решил указывать, с кем и как ей нужно себя вести. Алина вспомнила те негодующие взгляды, которыми наградили её Митькины родители, заметила боковым зрением, как они отчитывали сына, ясно, что за неё, и оттого прижималась в танце к этому жирному мужику — пусть Нестеренко побесятся. Митьке, видимо, за неё здорово вложили, но это его проблема. У неё свои проблемы — ей надо возвратить Клима. Алине всё всегда удавалось, и на этот раз должно удаться. Пусть он говорит, что возраст значения не имеет, но поживёт со старой бабой (так Алина теперь называла свою мать), затоскует по Алине и вернётся к ней.

Войдя в квартиру, Алина молча разделась и ушла принимать душ. Митя сел на пол под закрытой дверью и принялся ждать любимую. Он представлял, как она выйдет, они обнимутся, он будет целовать её нежную, ещё влажную после душа кожу… Алина вышла из ванной, равнодушно посмотрела на сидящего на корточках Митю, ушла в гостиную и стала стелить себе на диване.

— Алиша, что случилось? Ты на что-то обиделась?

— Я устала и хочу спать.

— А почему здесь? Пойдём в спальню.

Алина поморщилась: Господи, какой идиот! Как можно настолько не понимать, что никогда она его не любила и не сможет полюбить. Он пресный и невкусный. Зря она вчера вечером с ним переспала, не надо ей было столько пить, но иначе она не могла успокоиться. Вчера она набрала номер Клима, спросила весело: «Как дела?», а в ответ услышала: «Нормально. Давай ты не будешь звонить. Думаю, пока это не нужно». «А когда будет нужно?», — с надеждой спросила. «Надеюсь, что никогда», — Клим положил трубку.

Алина швырнула телефон, взяла у Митьки бутылку французского коньяка и стала планомерно напиваться. А утром смотрела на счастливого Митю и думала: пускай Клим её не любит, она и без Клима проживёт. Но уже вечером поняла, что не проживёт — задохнётся.

— Алиша, можно я тебя в спальню на руках отнесу? — Митя приобнял девушку.

Как же выбешивал Митя своим беспомощным мычанием! Клим без всяких «можно» подхватил бы на руки и понес.

— Прекрати. Иди спать и, пожалуйста, светильник в коридоре выключи. Тут от аквариума света хватает.

Алина лежала и пыталась вспомнить вчерашние события. Наверняка Инка их застукала, поэтому и прислала Митьке ночью то отчаянное сообщение. Из-за минутной слабости сестру, единственного по-настоящему близкого человека, обидела. Главное, чтобы сгоряча Инка чего-нибудь не натворила, с неё станет. Она же не понимает, что Митьку ей вернут в целости и сохранности. Дозвониться до сестры Алина не смогла, отправила сообщение «Куда пропала? Ты жива или тебя съели?», но ответа не получила.

Инна помнила, что разговаривала с Ритой рядом с ординаторской. Потом хотела уйти, и всё поплыло перед глазами. Очнулась она на жёстком диване ординаторской, пахло нашатырём, Мишкин внимательно смотрел на неё, незнакомая круглолицая медсестра держала её руку, а откуда-то из-за дивана доносился голос Риты: «Беременная, а ещё стресс, вот и обморок». Инна попробовала сесть, но на неё со всех сторон полетело: «Ты куда! Давай лежи! Сейчас давление измерим».

— Рождественская, ты медработник или кто? После обморока следует находится в горизонтальном положении до получаса, — Мишкин говорил серьёзным голосом, но глаза его смеялись. — А через полчаса попьешь сладкого чаю и опять ляжешь.

— Я полежу и к Рите поеду. Она мне ключи от квартиры дала, — Инне было неловко, что оторвала от работы стольких людей.

— Куда ты поедешь? — Рита развела руками. — Сегодня мы с Дмитрием Игоревичем дежурные, положим тебя в платный бокс, пока он пустой стоит. Будешь оздоровляться в условиях стационара.

Вечером в палату к Инне пришла Рита, принесла чай с печеньем, стала рассказывать больничные новости:

— Шишкин-Мишкин уходит. Говорят, из Москвы совсем уезжает. У него друг институтский где-то больницей заведует, вот Мишкин к нему и поедет, — Рита вздохнула. — Жаль. Хороший он. А видела Маришу щекастую? Медсестру новую, давление тебе сейчас мерила. Твоего Шишкина обхаживает. Не так, как ты, пирожки ему таскала, эта его котлетами откармливает.

— Я не таскала пирожки, один раз угостила и тебе зачем-то сказала, — Инна сидела на кровати, разговаривала с подругой, но при этом напряженно думая о том, что сейчас на её подушке спит Алина, а Митя гладит её волосы и шепчет: «Счастье моё! Единственная моя! Как я скучал по тебе!».

— А что у тебя с мажором твоим, что ты ночевать с ним не хочешь?

Инна стала рассказывать, иногда всхлипывая от жалости к себе.

— Ну, ты гордая! — подвела итог Инниной истории Рита. — Я бы не смогла так молча уйти. Я бы орала на них, может, ударила по роже пару раз или в глаза бесстыжие плюнула. Но разбила бы я им что-нибудь точно, вазу какую-нибудь.

— Аквариум могла бы разбить, — Инна слабо улыбнулась. — Там в гостиной аквариум вместо перегородки под самый потолок. Заодно и десять нижних этажей залила бы.

— Точно! С аквариума я бы начала, — мечтательно произнесла Рита. — Но ты гордо ушла, мол, мараться о Вас не хочу! Ты молодец!

— Да не гордо я ушла, я вообще не помню, как я уходила. Я их увидела — и ноги ватные. Стою, ни двинуться не могу, ни крикнуть. Как в автобус села, не помню. В аптеку пришла, а голоса нет, тихо шепчу что-то. Сейчас вот заговорила.

— Ты теперь что делать собираешься? Как думаешь, если мажор твой про ребёнка узнает, он женится или будет деньгам откупаться?

— Мне сейчас хочется про него вообще не думать, но не получается.

— Тогда спи. С бедой надо переспать. Хочешь, укольчик сделаю, чтоб быстрее заснуть?

— Не хочу. Спасибо, Рит! Я сама быстро засну.

Но быстро заснуть Инне не удалось. Подумала, что дома не знают, где она. Но в телефоне пропущенных вызовов не было. Инна задумалась: она ушла от Мити или её ушли? Пусть будет так, что она ушла, как сказала Рита, гордо ушла. Инна немного подумала и написала сообщение «Митя, извини, но наши отношения были ошибкой. Я больше не люблю тебя». Прочла, поняла, что написала какую-то ерунду, хотела стереть, но нажала на значок отправить. СМС ушло.

В полудрёме она провела ночь, а почти под утро увидела, как рядом села молодая курносая девушка с фотографии, весело улыбнулась:

— Родная, что ты расстраиваешься?

— Мамочка, я так долго с тобой не разговаривала. Я совсем одна!

— Как же ты одна? Ты с ребёночком, и не плачь, а то плаксу родишь — смеётся девушка.

— Мамочка, а что мне теперь делать?

— Спать. Утро вечера мудренее. И сердечко моё не теряй больше. Оно на счастье дарилось. Пока оно у Насти было, всё у неё в семье хорошо шло, а отдала тебе, и начались переживания — Митя с Алиной загулял.

— Так, мне теперь что? Вернуть его надо?

— Какая же ты у меня дурочка, — хохочет весёлая девушка, — Настя сама со всем справится. А ты носи сердечко, и всё хорошо будет.

Инна засыпает, повторяя, как мантру: «И всё хорошо будет».

Утром в бокс зашёл доктор Мишкин:

— Как себя чувствуешь?

— Спасибо! Очень хорошо.

— Ты давай не нервничай и витамины попей.

— Дмитрий Игоревич, а это правда, что Вы уезжаете?

— Все всё знают лучше меня, — Мишкин грустно усмехнулся. — В Даниловск еду, завотделением в горбольницу приглашают.

— А медсёстры там не нужны? — Инна неожиданно подумала, как было бы хорошо уехать подальше от места предательства. — Я бы тоже в какой-нибудь Даниловск поехала.

— Инна, я догадываюсь что у тебя сейчас сложный период, но от себя не убежишь. Место можно поменять, а себя вряд ли.

— А Вы почему едете?

— Прозаичная причина — квартирный вопрос, Я живу с родителями, сестрой и двумя племянниками. На квартиру врач-травматолог никогда не заработает, а там жильё обещали. Меня здесь ничего не держит. Сын с женой в Сочи переехали, — Мишкин замялся. — Честно, Инна, мне жаль только, что с тобой больше не увидимся, хотя мы и так, когда ты в институт поступила, не часто виделись. Ладно, что-то я лишнего наговорил.

Мишкин встал и, сутулясь больше обычного, вышел из бокса.

— Всё! Отчёт по прохождению практики сдала, могу считать себя переведённой на четвёртый курс, — Инна торжественно поставила на стол торт.

— Поздравляю с окончанием цирка, — иронично произнесла Рита. — Три недели выступления в роли помощника процедурной медсестры завершены! Ну и как, инструменты стерилизовать научилась?

— Рит, прекращай. Я тебе объясняла, что хотелось посмотреть, как в других больницах работают, ну, и опыт какой-то новый получить. Я вот раньше кровь из вены боялась брать, теперь не боюсь.

— Да, оно того стоит, чтобы дипломированная медсестра три недели по два часа тратила на дорогу, училась бесстрашно кровь брать.

Инна вполуха слушала добродушное ворчание подруги, а думала о Мите. Порой она обвиняла его в вероломстве и обмане, в другой раз оправдывала, считая его невинной жертвой Алины, ругала себя: зачем она написала Мите, что его разлюбила. Острая боль обиды стала понемногу отступать, и навалилась тоска по недавнему счастью. Хотелось, чтобы Митя позвонил и сказал, что наваждение прошло, что без Инны не может, что ждёт её. Она не могла вспомнить, о чём ещё она прежде думала, ведь были же у неё ещё какие-нибудь мысли, мечты. Но как ни старалась, переключиться с истории своей несчастной любви на что-то другое, не могла. Потому и медсестринскую практику, имея диплом колледжа, проходила наравне со студентами, которым объясняли правила обращения с медицинскими инструментами, — надеялась, что новая обстановка отодвинет размышления о разрыве с Митей, но не помогло. Митя всё время стоял перед глазами.

— Шишкин с понедельника у нас не работает, — объявила вечером за чаем Рита. — Завтра проставляется. Придешь?

— Чего я пойду? Я же из отделения ушла.

— А сколько работала! Тем более с Шишкиным дружила. Кстати, он сам просил тебе передать, что завтра будет прощаться с коллективом. Можешь посчитать это за приглашение.

Инна пожала плечами: какая там дружба, болтали на дежурствах обо всём понемногу.

— Хотел бы пригласить — позвонил бы.

— Здрасьте! — Рита чуть не подавилась тротом. — А как тебе можно позвонить, если твой номер только я одна и знаю?

Инна действительно поменяла номер телефона: не хотела разговоров с Анастасией, с Алиной, не хотела жить в напряженном ожидании звонка от Мити. Новый номер знали только староста группы, Рита, и менеджер Сбербанка. Сообщая в Сбере о замене телефона, Инна с грустью подумала, что скоро ей придётся искать деньги, чтобы оплачивать обслуживание банковской карты.

Живя в квартире на Коломенской, Инна отвечала за питание, и на карте у неё лежали перечисленные Митей на продукты двенадцать тысяч. Она собралась их вернуть Мите, уже набрала номер в мобильном банке, как это увидела Рита:

— Ты чего творишь! Сама в жопе жопной, а хочешь благотворительностью заниматься. Не бойся: твой мажор и сестрица с голоду не помрут. Ты уже гордость проявила, когда без выяснялок от них ушла. А это твои деньги за моральный ущерб.

— Мне от них ничего не надо.

— Трусы одни каждый день стираешь, зато не надо от них ничего. Это не от них, это от Госзнака! Узнаю, что деньги мажору своему перевела — дружить не буду!

Тогда Инна деньги не отправила, но дала себе слово, что вернёт их Мите с первой же зарплаты. То, что летом она будет подрабатывать, Инна не сомневалась. Вот на что жить, когда родится ребенок, она не знала, но была уверена, что решение придёт. В конце концов, она не сирота, у неё есть отец.

Инна несколько раз звонила отцу из больницы, где проходила практику, сказать, что с ней всё в порядке, и узнать, не спрашивал ли о ней кто-нибудь. Хотелось услышать, что Митя звонил или даже заезжал, разыскивая её. Но только однажды Слава сказал: «Алина тебя зачем-то искала, ты ей позвони», и больше никто ею не интересовался.

Почти через месяц после расставания с Митей Инна заехала домой забрать летние вещи. Слава, всегда вальяжный, ироничный, выглядел подавленным и растерянным. В квартире, прежде отличавшейся идеальным порядком, были разбросаны вещи, повсюду стояли коробки, валялись какие-то свёртки, видно было, что готовится переезд. Инна, чтобы окончательно не расстраивать отца, как могла весело рассказывала про экзамены, про пройденную практику. Слава был настолько поглощен разделом компании, что, узнав от дочери о расставании с Митей и что пока она живёт у подружки, только рукой махнул:

— Алина на днях заезжала, она говорила, что теперь с Митей живёт, а ты от него ушла. Куда вы, девочки, торопитесь! Устроите ещё свою жизнь. Всё у вас впереди! Кстати, Алина до тебя дозвониться не может, она вещи твои привезла, сказала, чтобы тебе отдать, а я совсем про них забыл.

Отец вынес две больших сумки.

— Ты всё не забирай, чего туда-сюда тяжести таскать. Хотя здесь тоже, — Слава обвёл взглядом царивший вокруг беспорядок, — затеряется, потом не найдем. Мы с тобой, наверное, будем в Бутово жить. Там я двушку хорошую нам присмотрел, с кухней большой. Ближе к центру купить не получится по деньгам.

— Пап, не оправдывайся. Я всё понимаю. А Бутово отличный район, новый, зелёный, — Инне до слёз было жаль отца, такого тоскливого взгляда она у него прежде не видела. — Ты сумки помоги до такси донести, а дальше я как-нибудь сама.

— А что у тебя с телефоном? Я тоже, как Алина, тебе пытался вчера позвонить, чтобы в Бутово вместе съездить квартиру посмотреть, и тоже не дозвонился.

— Я номер поменяла. Тебе его скажу, но только никому больше не давай, даже Алине.

— Инн, неужели всё так плохо?

— Давай, папка, с тобой об этом в другой раз поговорим.

— Ладно. Ты одно, дочь, запомни, жизнь не кончается. Когда твоей мамы не стало, я думал, что следом уйду. А вот живу. Алинка родилась, компанию создал, — вспомнив о компании, Слава на секунду замолчал. — Даже если самое дорогое остается в прошлом и изменить ничего нельзя, надо жить.

Инна всё же оставила дома зимние вещи, проследив, куда отец поставил её баул. Пока разбирала сумку, слёзы текли градом — в этой спортивной кофте она ходила по квартире, и Митя называл её пингвинёнком, а эти серые замшевые сапоги она надевала только один раз, когда гуляла с Митей по Коломенскому парку, а в этих кроссовках они с Митей бегали по утрам… И вдруг совершенно ясно она поняла, что Митя не станет ей ничего объяснять, не будет предлагать вернуться, её вещи собрали и выставили из квартиры — они с Митей расстались навсегда.

Заиграл звонок:

— Ну, и где ты? — в Ритином голосе звучало негодование. — Сейчас уже все напьются и будут песни петь, а тебя где-то носит.

— Я дома. Вещи забираю.

— Ты должна была это сделать три часа назад. Заканчивай в своей одежде копаться, и мигом — в больницу с Шишкиным прощаться.

— Рита, мне Митя мои вещи вернул. Алина их отцу привезла.

— Ну и отлично. Будешь в своей, а не в моей футболке по квартире ходить.

— Ты не понимаешь, что они просто выставили мои вещи, а значит, я не нужна совсем.

— Я тебе давно говорила, что они ублюдки. И нечего из-за них плакать. Прекращай сопли жевать, давай приезжай.

Инна собрала наконец сумку с необходимым и села посреди прихожей на стул, непонятно каким образом оказавшимся там вместо гостиной. Кружилась голова, в горле застрял комок. Слава вышел в коридор. Инне хотелось, чтобы отец ей предложил остаться, обнял, пожалел, но этого не случилось.

— Всё собрала? Ну, пойдём, провожу, — Слава подхватил дорожную сумку с летними вещами.

Инна понимала: отец не хочет, чтобы она стала свидетелем его разборок с Лидией. Наверное, он даже доволен, что дочери во время семейного конфликта не живут дома. Зная, что обычно происходило в семье при малейшем несогласии, Инна даже вообразить боялась, какими словами поливают друг друга её родные, деля имущество.

— Не надо, пап, сумка нетяжёлая.

— Что-то ты неважно выглядишь.

— Ничего, сейчас каникулы. Отдохну.

— Денег возьми, — Слава открыл бумажник.

— Спасибо, у меня пока есть.

— Бери, тебе говорю.

Выйдя из дома, Инна села на лавочку у подъезда, ни о чём не думая, не понимая, сколько времени так сидит. Надо встать и отвезти вещи к Рите. Посмотрела на сумку и слёзы снова навернулись на глаза: представила, как Алина кидала её футболки в эту сумку, как Митя за этим наблюдал. Не переставая, кружилась голова, начало тошнить. «Надо ещё посидеть, подождать», — решила Инна. В этот момент заиграла мелодия на телефоне — снова звонила Рита.

— Ты далеко? Все уже расходятся.

— Рит, мне что-то нехорошо. Я на лавочке у своего дома сижу.

— Понятно. Вот там и сиди. Сейчас заберу тебя.

От больницы до Инниного дома было полчаса езды на трамвае, но Рита примчалась на такси через пятнадцать минут.

— Садись, поехали в больницу. Лица на тебе нет. Вон, руки дрожат. Сколько раз тебе говорить: не смей про этих сволочей думать!

— Зачем в больницу? Поехали домой, — слабо возразила Инна.

Но Рита не обратила внимания на слова подруги. Она комментировала поведение Алины и Мити, называя их уродами, сволочами и ублюдками, при этом постоянно повторяя, что Инне про них не нужно вспоминать.

— Сейчас давление тебе померим, врачам покажем. Надо тебя было бы, пока маленький срок, в гинекологию положить, а то с таким настроением неизвестно чем закончится может, — резюмировала Рита свой монолог. — Жаль, шишкинская жена в Сочи укатила. Но найдём с кем в гинекологии поговорить.

Что Инна не собирается прерывать беременность, сначала вызвало у Риты множество недовольных вопросов, она весь день возмущалась: «Ну, и зачем это надо?», «И как ты собираешься одна бэбика растить?», но на следующее утром неожиданно заявила:

— Правильно ты решила. Родишь и своему мажору предъявишь. И родителям его тоже — пусть знают, что у них есть законный наследник, если не признают, тест генетический сделаем — не отвертятся.

Инна попыталась объяснить, что она не собирается шантажировать семью Нестеренко, но переубедить Риту было невозможно.

Такси остановилось напротив многопрофильной больницы.

— Сначала к нам в травматологию зайдём, потом подумаем, к кому тебя определить, чтобы посмотрели.

— Сейчас ведь Мишкина провожают, там не до меня.

— Да уже все, наверно, разошлись, кроме дежурного. Жаль, что ты не слышала, какие слова Шишкину-Мишкину все говорили. Даже сам Борисенко сказал: «Дима, жаль, что ты от нас уходишь. Но мы всегда будем рады тебя вновь увидеть», а Михайлова, та вообще расплакалась: «Димочка, у меня стаж — двадцать пять лет, но с таким прекрасным врачом и прекрасным человеком, как ты, не доводилось работать». Потом, правда, на Борисенко посмотрела и залепетала: «Это образно, а на самом деле у нас в отделении все прекрасные специалисты, все прекрасные люди».

Рита была права: «проводы» уже закончились, сотрудники разошлись, в ординаторской остались только Мишкин и дежурный врач.

— Дмитрий Игоревич, Вам тут уже много хороших слов сказали. Инна опоздала, но тоже хочет сказать, — объявила Рита, подтолкнув Инну в ординаторскую.

Инна покраснела и пробормотала, что Мишкин замечательный травматолог и она мечтает вместе с ним когда-нибудь поработать.

— А ты когда сегодня ела? — перебила Инну Рита. — Дмитрий Игоревич, у Вас какая-нибудь еда осталась?

Мишкин засуетился, стал доставать из холодильника тарелки с нарезкой колбасы и сыром, поставил чайник.

— Ты поешь, — по-хозяйски распорядилась Рита, — а я пойду в терапию поднимусь, узнаю, кто у них сегодня дежурит. Дмитрий Игоревич, она сегодня опять чуть в обморок не свалилась. Сидела на лавочке, идти не могла, голова кружилась.

Дежурного врача вызвали в приёмное отделение, Рита убежала в отделение терапии, и Инна с Мишкиным остались в ординаторской вдвоем.

— Думаю с тобой ничего страшного не происходит, на ранних сроках такое бывает, — Мишкин наливал Инне чай, положил из пакета две ложки песка, как она любила, аккуратно ложечкой размешал сахар в её стакане.

Инна следила за движениями Мишкина, а при этом думала, как Митя с Алиной, собрав вещи, выкинули и её саму из своей жизни.

— Ты почему ничего не ешь? Хочешь ещё и в голодный обморок упасть?

— Я хочу уехать отсюда, — неожиданно заявила Инна. — Ваши слова я помню, что от себя не убежишь, но я попробую.

— А отец твоего ребёнка что думает о твоём побеге?

— Он с другой женщиной, — Инна словно со стороны услышала свои слова и испугалась, как легко она произнесла эту страшную фразу.

— Инна, я никогда не сказал бы тебе этого, но я уезжаю, и другого случая поговорить с тобой у меня уже не будет. Ты очень красивая, молодая, умная, а я тридцатилетний, разведённый, у меня нет квартиры, а есть алименты и старая машина. Я понимаю, что не могу ни на что рассчитывать, но я хочу, чтобы ты знала: я всегда тобой любовался и восхищался. Ты удивительная.

Инна слушала Мишкина, а память предательски напоминала Митино: «Счастье моё! Единственная моя!». Ей Митя никогда не говорил таких слов, а как она хотела их услышать! Вот Мишкин говорит, что она удивительная, красивая…А нужны ли ей эти слова?

— Дмитрий Игоревич, Вы тоже очень хороший. Я Вас очень уважаю.

Мишкин с надеждой посмотрел на Инну.

— А помнишь, ты пошутила, что в Даниловск хочешь поехать, спрашивала: нужна ли там медсестра. Я узнавал: нужна, — Мишкин смутился. — Я понимаю, что тебе надо институт заканчивать, но тебе всё равно академ оформлять, когда родишь. А Даниловск не тюрьма, оттуда выпускают, — Мышкин попытался пошутить и совсем смешался.

Инна внимательно рассматривала Мишкина: она раньше не замечала, какие у него смешные уши, маленькие, торчащие.

— И ещё, Инна, ты только не сердись, но ребёнку нужен отец, а ты сказала, что у его отца другая женщина, — Мишкин замолчал, испугавшись собственной дерзости.

— Пошли в терапию. Там сегодня Красновская дежурит, — в ординаторскую влетела Рита.

— Пойдём, — Инна послушно поднялась, на секунду сжала висящий на серебряной цепочке сердоликовый кулончик и уже в дверях обернулась к Мишкину: — Дмитрий Игоревич, я не шутила, когда про Даниловск спрашивала, я действительно хочу поехать с Вами и буду благодарна, если Вы возьмете меня с собой в Даниловск.

— Это что сейчас было? — вопросительно посмотрела на Инну Рита, когда они вышли в коридор отделения.

— Я сама не поняла. Мишкин меня хвалил и предлагал с ним поехать. Я Мишкину верю, он добрый, от него гадостей не прилетит. А я у него в больнице до декрета поработала бы.

— Инн, ты совсем дура? — Рита обалдело смотрела на подругу.

— Рит, мне надо уехать подальше отсюда, хоть в Даниловск, хоть с Мишкиным.

— Ты, вроде бы, к нему нежных чувств не питала, — заметила Рита.

— При чем тут нежные чувства? Меня здесь ничего не держит, кроме института. Пока два месяца каникулы, а там могу еще на год академический взять. У меня даже вещи уже приготовлены, Митя с Алиной собрали, — печально усмехнулась Инна.

— От кого угодно могла такое ждать, но не от тебя! — Рита не знала, как отнестись к такому странному решению подруги, — Смотрю, уже голова не кружится. Поехали домой,

Инне самой было неясно, как ей относиться к собственному решению поехать беременной с Мишкиным в Даниловск, непонятно в каком статусе, неизвестно на какое время.

Ночью, засыпая, она по привычке «делилась» с мамой своими переживаниями:

— Наверное, это авантюра, но, иначе я здесь свихнусь. Я сегодня дома была, вспоминала, как Митя в гости к нам приходил. К больнице с Ритой подъехали, а я сразу вспомнила, как Митя за мной сюда заезжал, чтобы про свою любовь к Алине рассказать. У меня каждый угол с Митей связан.

Воображаемая собеседница улыбается:

— Съездишь, развеешься, не понравится — вернешься.

— Но, мама, это же очень серьёзный шаг. А если потом нельзя будет исправить?

— Кроме смерти, доченька, всё поправимо.

Летний дождь радует после жары и зноя, но тем августом дожди зарядили на целый месяц. Зонтики, ветровки и плащи стали непременным атрибутом летней жизни. Алина смотрела на затянутое тучами небо — серо, тоскливо, пасмурно, таким же унылым было и настроение. Сессия сдана с трудом, два экзамена остались на осень, нужно сесть за книги, начать готовиться, но не хотелось. Алина любила жить на позитиве, а тут прямо рой неудач: мать никак не купит квартиру; в институте проблемы, прежде всё шло легко, а тут посыпалось; да ещё Митя, скучный, неприкольный, каждый день лезет с какими-то разговорами. Алина устала объяснять, что ей неинтересны его дела, но Митя всё равно с каким-то бараньим упорством пытается донести до неё, чем он занимался сегодня на работе, какой фильм хотел бы посмотреть и почему ему нравится гулять в дождь. «Митя, мы с тобой абсолютно разные, нам сняться разные сны», — заявила утром Алина, когда Митя решил поделился с ней своим сновидением. Снилось ему, как они с Алиной на даче сидят у озера и любуются закатом.

— Может, в выходные за город скатаемся? — то ли спросил, то ли попросил Митя.

— Поезжай, если хочешь, — пожала плечами Алина, — а мне заниматься надо.

Митя ещё немного потоптался в дверях и уехал в офис Нестеренко. Его конфликт с родными был потихоньку замят. Анастасия проплакала всю неделю после Дня рождения мужа, и Виктор сам позвонил сыну, велел приехать вечером в родительский дом обсудить рабочие вопросы. Едва Митя переступил порог родной квартиры, мать тут же усадила его ужинать, принялась расспрашивать, как живёт, чем занимается.

— Я до Инны не могу дозвониться, — словно вскользь заметила Анастасия. — Такое ощущение, что она меня внесла в чёрный список. Я понимаю, за что она на тебя обиделась, но я-то причём?

— Мамуль, что ты нагнетаешь? Никто ни на кого не обиделся. Я же тебе с папой говорил, что Инна меня разлюбила и сама от меня ушла. Она мне это написала. Может быть, поняла, что я люблю Алину, и поэтому ушла. Во всяком случае, никто ни с кем не ссорился.

— Хорошая девушка, скромная, добрая, будущий врач, к тебе серьёзно относилась.

— Мам, давай договоримся, что Алина, возможно, не такая скромная и врачом не будет, но и у неё достаточно достоинств. А то, что в прошлом году свадьба сорвалась, так мы с Алиной новую справим.

Анастасия ничего не успела возразить — вернулся Виктор. Поздоровался с сыном, завёл разговор о работе.

Мать смотрела на Митю, похудел за неделю, что они не виделись, осунулся: пусть хоть с Алиной будет, хоть с кем, лишь бы хорошо её мальчику было. Но понимала: не станет ненаглядный сынок счастлив с этой девушкой. По Алине видно: прожует и выплюнет. Вчера муж рассказывал, как её мамаша Славку обобрала, мало того, что все доходы от бизнеса поделила, так ещё оставила мужа без копейки — все счета заблокированы, задолжности на миллионы рублей, всё выведено на сторонние счета, Рождественский ведь не проверял цифры в отчетах, доверяя жене. А у дочки все повадки Лидины — яблочко от яблони, как известно… — Анастасия тяжело вздохнула.

Митя про Инну не думал, всю неделю он был занят только Алиной: она то ласкалась к нему, то зло отвечала на его попытки поцеловать или обнять. Но разговор с матерью напомнил то, о чём не хотелось вспоминать — об Инне. На душе стало муторно, конечно, он Инне слова плохого не сказал, она сама почему-то решила уйти: может что-то почувствовала, а может, правда, разлюбила — Митя не хотел об этом размышлять, мысли об Инне неприятно царапали душу, но, вернувшись от родителей, всё же поинтересовался у Алины:

— Как там у Инны дела?

— Нормально. Она на связь не выходит, но я у отца узнавала: говорит, она ему звонила, у неё всё в порядке.

— Она как-то резко вдруг ушла, все вещи оставила. Ты бы отвезла ей.

— «Резко вдруг ушла», — передразнила Алина. — Мить, ты полный идиот?

— Почему? — опешил Митя.

Алина только пожала плечами и пошла в спальню собирать Иннины вещи.

С того дня прошло почти два месяца, Инна так и не позвонила. А Алина нуждалась в сестре: должен же был кто-то Алину понять, поддержать, с кем-то надо было посоветоваться. И это могла сделать только Инна, она всегда была рядом, а теперь исчезла. Алина просила, уговаривала, требовала от отца телефон сестры, но отец грустно вздыхал и отвечал одно и то же: «Инна просила тебе новый номер не давать. Что-то вы, девочки, не поделили. Не переживай, ты же знаешь, Инна долго не обижается, сама тебе позвонит». Но Инна не звонила.

Алина долго бездействовать не могла, виновницей всех проблем она посчитала мать: мало того, что с Климом разлучила, так ещё и с покупкой квартиры тянет — предлагает варианты, которые Алину никак не устраивают. Кипучая энергия Алины требовала выхода. Объявив Мите, что ей нужны деньги на занятия с преподавателем, Алина заказала большие постеры. На глянцевом листе была фотография Лидии с яркой подписью «Она спит с женихом дочери». Расклейщикам были даны адреса домов и офиса, где, Алина узнавала, мать бывает ежедневно. Плакаты были расклеены по всем подъездам дома Клима (пусть все жители знают, кто мимо них проходит), внутри многоэтажного офисного здания (все сотрудники должны быть проинформированы), ну, и свой родной дом тоже следовало оповестить.

На следующий день после расклейки плакатов позвонил отец:

— Это ты устроила? — голос Славы дрожал.

Алина удивилась: отец был такой унылый, потухший последнее время, а тут столько экспрессии!

— Папуль, ты о чём?

— Это ты похабщиной весь подъезд увешала?

— Я не понимаю, о чём ты.

— Всё ты прекрасно понимаешь! Весь дом про нашу семью говорит.

— И что же такого наш дом говорит? Какую-нибудь неправду, наверное, рассказывают?

Отец нажал отбой. Алине был весело: если отца так пробрало, то приятно представить реакцию матери.

Сутки спустя позвонила Лидия. Началось с истеричного крика, а потом полились слёзы:

— Ну, зачем же ты так? Разве так можно? Доченька, я понимаю, каково тебе, но и ты меня пойми. Клим с тобой всё равно жить бы не стал, поменял на другую такую же молоденькую дурочку.

— А то, что он поменял меня на старую дуру, должно успокоить?

— Алишенька, я не хотела, чтобы так вышло. Это Клима решение.

— Клим самовлюблённый дурак, — заявила Алина, хотя так не думала, но хотелось ещё больше позлить мать.

— Он не дурак, он серьёзный человек, личный юрист Агатова…

— Ты мне квартиру в нормальном доме собираешься покупать? — перебила Алина.

— Конечно. В субботу поедешь, ещё одну посмотришь. Алиша, мы с тобой поговорить должны, ты же ни разу меня не выслушала…

Алина, довольная, не дав матери договорить, отключила телефон, представляя, как Лидия, опустив голову, идёт в обклеенный её фотографиями офис, возвращается домой. И это с её самолюбием! Но что-то интересное в разговоре прозвучало, что-то новое и важное. Прозвучало, что Клим — юрист Агатова. Алина знала, что Клим ведёт дела какого-то серьёзного человека, но кого именно, он не говорил, он вообще ничего ей не говорил о своей работе. Мать знает, что он служит у Агатова, когда два года назад Клим неожиданно исчез, его бывшая жена звонила Алине, упоминала, как кто-то наехал на его босса. Все в курсе его дел, всем он о себе рассказывал, одна Алина только для постели нужна была. Ничего, она покажет на что способна, а Клим ползать за ней станет. Алина решила: она познакомится с Агатовым (как это сделать, она пока не знала), станет нужна этому миллиардеру, и тогда его подчиненный будет мечтать о близости к ней.

Июль был посвящен изучению материалов об Агатове. В интернете много информации не нашлось — общие сведения, газетные статьи о его преступлениях против экологии, какие-то коррупционные разоблачения, фотографии толстого мужика с обрюзгшим лицом и хмурым взглядом из-под нависшего лба. Алина хмыкнула: «Такая красивая фамилия, и такая непривлекательная внешность!».

Пришлось сказать Мите, что ей нужны большие деньги на занятия с преподавателями — будет заниматься с носителями языка. Деньги потребовались немалые: это за двадцать тысяч частный детектив будет следить за подгулявшим мужем, а чтобы выяснить, в каких заведениях бывает Агатов, тут сотни тысяч нужны. Митя печально вздохнул, но сомневаться в планах любимой не посмел, взял деньги у родителей. Полученная информация не дала конкретного плана, известно стало лишь то, что Агатов посещает только закрытые мероприятия, но иногда ужинает в ресторане «Савва» на первом этаже Метрополя.

Алина сразу же заявила Мите, что она хочет романтический ужин, и не где-нибудь, а в Метрополе! Митя удивился, но повёл любимую в пафосное место. Алина не представляла, как она будет действовать, увидев Агатова, но, главное, пересечься с ним, а там уже решать. Но Агатова в тот вечер в ресторане не было. Алина честно отблагодарила Митю за поход в ресторан — прежде только Клима она награждала такими страстными ласками. Митя, осчастливленный произошедшим, вновь повёл её в Метрополь, и снова Агатов там не ужинал. Вскоре Митя, несмотря на всё сексуальные старания Алины, начал говорить, что они не могут себе позволить несколько раз в неделю ужинать подобным образом: «Салат за тысячу рублей и жареный палтус за полторы — я не миллионер», но Алина обвивала Митю своими нежными руками, прижималась всем телом, и Митя звонил матери, прося денег на непредвиденные расходы.

Однако месяц регулярного посещения Метрополя ничего не дал, кроме бреши в бюджете. Алина так ясно нарисовала себе картину: Клим заходит в кабинет к боссу подписать какие-то бумаги, Агатов сидит в кресле, напоминающем трон, а на подлокотник игриво пристроилась Алина, Клим понимает свою ошибку, умоляет Алину простить его, и они снова вместе. Столько раз эта картина, обрастая всё новыми подробностями, рисовалась воображением Алины, что отказаться от неё она не могла.

Тем дождливым августовским днём Алина достала учебники, но не открывала их, а смотрела на затянутое серыми тучами небо и злилась на погоду, на мать, которая тянет с покупкой квартиры для дочери, на Митьку, который не хочет водить её в Метрополь, срывая проект знакомства с Агатовым, на самого Агатова, который никак не может приехать поужинать, когда в зале сидит Алина.

Позвонил Митя:

— Аленька, ты сейчас где?

— В Караганде. Что ты хотел?

— Чтобы ты была дома.

— Ну, я дома.

— Тогда сейчас Ветров подъедет. Там, у компьютера, коробочка серая с дисками. Отдай ему тот, на котором двойка написана.

— Хорошо. Отдам.

Антон Ветров появился через полчаса, обрадовался, увидев Алину.

— Так вы с Митей снова вместе! А я и не знал, он ничего не говорил.

Алина рассматривала Антона: почему ей показалось в прошлом году, что он чем-то неуловимо напоминает Клима? Ничего общего с Климом у него нет!

Ветров забрал диск, но уходить явно не собирался:

— Кофейком не угостишь?

— Вон кофемашина стоит, вари.

— Какая ты не гостеприимная, — вздохнул Антон.

— Мне заниматься надо, через месяц пересдача.

— Ты весь месяц будешь над учебниками корпеть? Может, сходим куда-нибудь?

Алина подумала, что, чем сидеть дома и смотреть на пейзаж с дождём, лучше принять предложение Антона.

— Давай в Пушкинский музей съездим, там сейчас выставка венецианской живописи, — одногруппницы Алины уже сходили и делились впечатлениями, а ей было нечего по этому поводу сказать.

— В музей? — Антон удивленно поднял брови, — Ну, поехали.

Дождь не прекращался, то затихая, но с новой силой ударяя по лобовому стеклу машины. Алина весело болтала с Антоном, кокетничала, шутила, а в её мозгу пульсировали планы, как уговорить Митю занять у родителей денег и на следующей неделе несколько раз поужинать в Метрополе — вдруг Агатов именно на следующей неделе туда приедет. Напротив Кропоткинской столкнулись несколько машин, авария была нестрашной, но создала пробку, в которой застрял автомобиль Антона. Алина посмотрела направо, на величественное здание Храма Христа Спасителя. Рядом с кафедральным собором остановилось несколько машин, дверцу огромного майбаха распахнул крупный мужчина, по виду охранник, и из автомобиля вышел Агатов. Алина сразу узнала его: толстый, лысый, нос сливой. Агатов не спеша шёл к храму, охранник держал над ним раскрытый зонт.

— Ну, наконец тронулись, — радостно объявил Антон.

— Стой! Останови! — отчаянно закричала Алина. — Мне в церковь надо!

Её спутник обалдело обернулся:

— Ты же, вроде, в музей хотела? Уже почти приехали.

Алина его не слушала, пытаясь открыть дверцу. Автомобиль, проехав несколько метров, вновь стал в пробке, девушка выскочила на проезжую часть, обернулась к Антону: «Не жди меня, я помолюсь, потом сама домой поеду» — и побежала к Храму. Минуты хватило, чтобы промокнуть насквозь, но Алина ликовала: месяц караулить Агатова в ресторане и случайно увидеть его на улице — на ловца и зверь бежит!

В храме Алина не сразу нашла Агатова, сначала заметила охранника, а потом в нескольких метрах от него увидела объект своих ожиданий. Агатов ставил свечу перед иконой Николая Чудотворца, Алина сняла шейный платок, прикрыла волосы и робко встала рядом, потом потянулась поправить наклонившуюся свечу, задела рукавом Агатова, тихо пробормотала: «Извините, Павел Андреевич». Она ожидала, что Агатов удивиться, поинтересуется, откуда она знает его имя, но он скользнул по девушке равнодушным взглядом, перекрестился на икону и пошел к выходу. Надо было срочно что-то придумать!

— Павел Андреевич, я прошу дать мне интервью!

Агатов не обернулся, охранник взял девушку под локоть:

— По всем вопросам обращайтесь в пресс-службу.

Алина вышла из Храма следом за Агатовым, с отчаянием глядя на удаляющуюся спину.

— Павел Андреевич, мне необходимо с Вами поговорить. Ведь Вы мой кумир!

Агатов оглянулся:

— В каком смысле?

Сбиваясь, Алина принялась рассказывать, как она восхищается жизнью Агатова: своим трудом он создал, можно сказать, целую империю. Агатов для Алины идеал человека-труженика, символ мудрости, эталон честности и порядочности.

Агатов с охранником смотрели на Алину как на умалишённую.

— Чем же я привлёк Ваше внимание? — наконец поинтересовался Агатов.

— Я случайно увидела в интернете Вашу фотографию. Захотелось узнать, кто этот интересный мужчина. Я стала читать о Вас и была покорена Вашим умом, Вашими достижениями. Поэтому я мечтаю поговорить с Вами, задать важные для меня вопросы.

Агатов кивнул охраннику, тот взял сумку Алины, открыл и стал изучать содержимое, достал паспорт, начал внимательно читать каждую страницу. Алина стояла под проливным дождём и терпеливо ждала окончание обыска, укрыться под зонтом Агатов её не приглашал. Охранник вернул Алине сумку, что-то шепнул своему начальнику.

— Вы какое издание представляете?

— Я студентка, но хотела бы…

— Хорошо, я дам Вам возможность взять у меня интервью, — не дослушал Агатов. — Подходите сегодня к восьми часам в ресторан «Савва». Это в Метрополе.

Агатов с охранником удалялись к машине, а Алина, счастливо улыбаясь, стояла под проливным дождём. Картина встречи с Климом в кабинете Агатова становилась реальнее с каждой минутой. Клим будет локти кусать, умолять, и она снизойдёт… Вспомнился чей-то интернет-статус «Однажды в правильном месте наступит нужный час».

Даниловск был обыкновенным районным центром, каких тысячи в нашей стране, — на главной улице стояли чудом сохранившиеся купеческие особнячки, отданные под нужны местной администрации или украшенные по обшарпанному фасаду рекламными баннерами и вывесками магазинов, вдоль речки Даниловки тянулись пятиэтажки и покосившиеся деревянные домики частного сектора. Мишкин со страхом смотрел на Инну: вдруг ей всё это придётся не по душе и она уедет в Москву. Но Инне Даниловск понравился — деревья в праздничной осенней листве, дома с палисадниками, белая церковка, отражающаяся в реке — тихо и спокойно.

Товарищ Мишкина заведовал центральной районной больницей, по его приглашению Дмитрий Игоревич и прибыл в провинциальный городок на должность заведующего отделением травматологии. Инна до последней минуты сомневалась в своем решении поехать с Мишкиным. В том, что ей необходимо покинуть места, где всё напоминало о крушении её надежд, Инна была уверена, а вот насколько правильно то, что едет с Дмитрием Игоревичем, она не знала.

Вначале Инна предполагала, что доктор Мишкин просто хорошо к ней относится как к сотруднику, именно поэтому и берёт её с собой, зная, что те полгода, что она пробудет у него в отделении, он сможет в работе на неё полностью положиться. Конец августа Инна посвятила вопросам, которые необходимо было решить до отъезда: оформляла академический отпуск, регистрировалась в новой квартире, купленной отцом (как и предупреждала Алина, Инна оказалась со Славой в требующей ремонта малогабаритке на окраине).

Вечером за несколько дней до намеченного отъезда Мишкин заехал за Инниным паспортом, чтобы взять билеты на поезд. Он не планировал задерживаться в гостях, но Инна сама предложила Мишкину чай с печеньем: ей было неудобно отдать в дверях паспорт и закрыть дверь. Они сидели на кухне и пили чай, сидели очень близко, потому что кухня в Ритиной квартире была крохотной. Говорили об уходящем лете, удивительно дождливом и холодном, говорили о Рите, какая она хорошая подруга — Рита дежурила в больнице, но дважды звонила узнать, об Иннином самочувствии (на самом деле Рита, скучая, звонила узнать, ушёл ли Мишкин и что он рассказывал).

— Инна, ты молодец, что решила рожать, несмотря… — Мишкин запнулся — Извини, что я про это спрашиваю, но ты же едешь со мной, и я хотел бы знать: отец твоего ребёнка будет предъявлять на него права?

— Он ничего не знает, — тихо ответила Инна. Сколько раз она думала об этом: обида обидой, но Митя вправе знать, что станет отцом, но нужна ли ему эта новость о ребёнке от женщины, которой он ни разу не позвонил, не узнал, как она живёт.

— Тогда я ещё раз тебе скажу: у ребёнка должен быть отец. Я понимаю, что не могу рассчитывать на любовь такой девушки, как ты. Но скажи честно: я тебе не противен?

Инна изумлённо смотрела на Мишкина. Они сидели так близко, что ей показалось: она слышит, как громко застучало его сердце.

— Я как-то нечаянно услышал, как вы с Ритой смеялись надо мной, и это понятно, я действительно бываю смешон. Но прошло время, может быть, ты изменила своё мнение?

— Да что Вы, Дмитрий Игоревич, это случайно тогда получилось. Вы извините, пожалуйста! Я Вас всегда очень уважала, Вы же очень хороший, очень добрый.

— Инна, — Мишкин взял руку девушки, и она почувствовала, что его сердце действительно бьётся учащенно, — если я тебе не противен, значит, мы могли бы жить вместе? Ты ведь сама сказала, что поедешь со мной, но я не понял в каком качестве ты видишь себя со мной рядом.

Инна хотела объяснить, что она никак не видит себя рядом с Мишкиным. Она не с ним едет, она отсюда уезжает. Как утопающий хватается за соломинку, так и она схватилось за предложение Мишкина поехать в Даниловск. Но разве можно сказать такие слова, когда на тебя смотрят со страхом и надеждой?

— Дмитрий Игоревич, я про это не думала. Вы не забывайте: я ребёнка жду.

— Кому нужна ты, тому нужен и твой ребёнок. Выходи за меня замуж. Поверь, я буду хорошим мужем и хорошим отцом.

— Как я могу пойти за Вас замуж? — растерялась Инна. — Я же Вас не люблю.

— Ты сказала, что я тебе не противен. А моей любви хватит на двоих. И я постараюсь заслужить твою, — Мишкин замялся, — привязанность.

Инна что-то пробормотала о том, что не следует торопить события, проводила Мишкина до дверей, и в глубоком раздумье вернулась на кухню. Одно дело просто поехать медсестрой в отделение к справедливому, знающему руководителю, и совершенно другое — стать женой честного, доброго, но совершенно нелюбимого человека. Неожиданно Инна подумала, что ей не хватает сейчас Алины, её иронии, легкости, даже её порой циничного взгляда на жизнь! Как ни глубока была обида, наша героиня всё равно скучала по сестре.

Инна долго не могла заснуть, вспоминала, как Мишкин всегда мешал сахар в её чашке, когда они вместе пили чай на дежурстве, как оказывал ещё множество незначительных знаков внимания. Засыпая, долго «советовалась» с мамой. А потом Инна уснула, и ей приснился Митя — они шли по тропинке, вдоль леса за дачными участками, рвали землянику, угощали ею друг друга, смеялись… Инна проснулась счастливой, но через минуту стало ещё тяжелей, чем прежде. Никогда не будет она наяву счастлива рядом с Митей, никогда!

Бежать надо от этих снов, от этих воспоминаний. Она сможет заставить себя забыть всё, что с нею произошло, — поедет с Мишкиным, надёжным, порядочным, начнет совершенно новую жизнь в новом месте рядом с новым человеком.

Услышав, что Мишкин сделал Инне предложение, вернувшаяся с работы Рита сначала возмутилась:

— Куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй. Ты, конечно, не Анжелина Джоли, но на тебя Васин из кардиологии поглядывал, и Иванюк. Правда, ты тогда беременная не была. Но беременность проходит, а Шишкин-Мишкин останется.

— Что ты выдумываешь! Никто на меня не смотрел.

— Ещё как смотрели! Только ты, кроме своего мажора, никого не видела.

Однако, поев и отдохнув, Рита своё мнение поменяла:

— Шишкин, конечно, не красавец, не осанистый, и материальных проблем полно. Но смотри: вот уезжает на заведование, там он ещё себя проявит, он толковый, это все знают. Смотришь — а он в Москву уже в Департамент на хорошую должность вернётся… Опять же, не выпивает, не хамит никогда. Поезжай с ним, а там посмотришь. Вернуться всегда можно.

Мишкин позвонил днём, сообщил, что взял билеты на воскресенье.

— Дмитрий Игоревич, если Вы вчера серьёзно говорили, — Инна не знала, как обозначить слова Мишкина: «сделали предложение», «позвали замуж», — то я согласна. Но Вы хорошо подумайте, ведь я беременна.

— Инна, дорогая моя, я уже много раз всё это хорошо обдумал. Поверь, ты никогда не пожалеешь, — Мишкин замялся, — я постараюсь, чтобы ты не пожалела, что стала моей женой.

— Тогда нам с Вами надо до отъезда поехать к моему папе, познакомиться.

— Конечно, и к моим родителям тоже, — голос Мишкина звенел радостью.

Слава жил в совершенно «убитой» квартире. Менять надо было всё: от разбитой раковины до непонятно каким образом забрызганного потолка. «Наверное, сгущёнку варили, а банка взорвалась, — рассуждал Слава, — хотя, кто сейчас варит сгущёнку?» Прежде он не задумывался над такими мелочами, мельком замечал, не фиксируя в памяти, и шёл дальше. Теперь же вся его жизнь состояла из мелочей, и без Лидии их обнаружилось великое множество. Быт Славы всегда был прекрасно устроен, и он не задумывался, каким образом это организовано, а оказалось, что жена, не напрягая его, тянула весь воз домашних проблем. Теперь Слава спал на продавленном диване, доставшимся от прежних владельцев, в маленькой комнатке, а в комнате побольше жили двое маляров, нанятых отремонтировать квартиру. Но работа шла медленно: один запил, второй нахватал ещё заказов и Славину квартиру использовал не в качестве объекта ремонта, а как место отдыха. Надо было их выставлять и находить других ремонтников, но это требовало времени и энергии, а этого не хватало, необходимо срочно выпутываться из долгов, налаживать бизнес, пока не растерял старых клиентов. Друг детства Витька Нестеренко выручил с деньгами, дал без процентов и на неопределённое время сумму для подъема, но всё равно, рано или поздно деньги придётся возвращать, а дела не спорились. И снова Слава думал о бывшей жене: он был вдохновителем, генератором гениальных идей, а филигранным исполнителем его задумок была Лида. С горечью Слава подумал, что много лет тяготился своим браком, искал эмоций на стороне, а оказалось, что Лида была ему необходима. И уход её из семьи, скандальный, полный грязных подробностей, начинающихся от связи с любовником дочери и заканчивающихся разорением фирмы мужа, уже не казался Славе таким гнусным, как в начале. Он даже позвонил Лиде проконсультироваться по некоторым финансовым вопросам, а она живо включилась в его проблемы, словно и не она их искусно создавала.

— Папа, я сегодня вечером приеду к тебе, — сообщила Инна. — Я замуж выхожу, хочу с женихом познакомить.

— Поздравляю! В котором часу собираешься приехать?

Слава уже ничего не понимал. Только недавно он с болью смотрел на страдания дочери — не лез с советами и сочувствием, боясь сделать больнее, но видел: девочка страдает из-за расставания с любимым. Инна, всегда такая основательная в своих решениях, и вдруг уже новая любовь её накрыла — замуж собирается. От младшей Слава мог такого ожидать: Алина легко шла по жизни, не оглядываясь назад. Хотя какая легкость, какая безоглядность, когда так мать унизила! Вспомнив о мерзких плакатах, Слава скривился. Страдают его девочки, страдает он сам, и винить некого. Был занят любимым делом, интересными проектами, а в семье что-то самое важное недосмотрел, вот теперь и расплачивается.

Инна ехала к отцу, знакомить его со своим избранником — если решила замуж выходить, всё должно быть по-честному, со знакомством с родителями, с печатью в паспорте, чтобы потом не было соблазна повернуть назад, предать поверившего ей человека. Подходя к дому, Мишкин замедлил шаг:

— Инна, а ты не могла бы не обращаться ко мне по отчеству?

— Хорошо, я Вас буду Димой называть.

— И, если нетрудно, то на «ты».

— Трудно, но я постараюсь, — улыбнулась Инна.

Знакомство с отцом прошло у Мишкина спокойно. Слава выслушал историю о том, что Инна со своим женихом знакома давно, вместе работали и после поступления в институт отношения поддерживали. Всё вроде бы было понятно, только зачем бросать всё и, как жена декабриста, не пойми куда ехать следом за этим человеком? Слава видел: не было у дочери ни неожиданно вспыхнувшей страсти, ни просто нежных чувств к этому доктору.

— Куда ты собралась, если тебе ещё три года учиться? — не понимал планов Инны отец.

— Папка, я академку оформила. Ты этой зимой дедом станешь.

Ну вот, Слава решил, что разобрался в ситуации: теперь всё понятно — дело молодое, взыграли гормоны, и теперь за этого доктора дочери приходится выходить замуж; такой вот «брак по залёту».

— Так и училась бы до родов, — Слава не хотел, чтобы дочь уезжала.

— Пап, ты не понял, я замуж выхожу. Распишемся в Даниловске, там до декрета поработаю, а дальше видно будет.

— Вячеслав Владимирович, Вы не беспокойтесь. Я приложу все усилия, чтобы Инна закончила институт и стала врачом, — вступил в разговор Мишкин. — Сейчас в Вашей семье сложный период, и Инне предстоит непростое время. Поэтому мы решили взять паузу сейчас. Поверьте, посещать инфекционные больницы или слушать на акушерстве про тяжёлое течение родов не самые приятные занятия для беременной.

Инна хотела возразить, что эпидемиология начнется только через два года, а на четвертом курсе из заразных только дерматология, но промолчала. Она чувствовала усталость и какое-то не свойственное ей безразличие, и ещё очень хотелось спать.

Уже в дверях, прощаясь, Слава поцеловал дочь, попросил почаще звонить, рассказывать, как у неё идут дела, как себя чувствует, и неожиданно добавил:

— Ты бы с Алиной помирилась. Ты замуж выходишь, делить вам теперь нечего, — Слава внимательно посмотрел на дочь и тихо добавил: — всяких Мить ты в своей жизни ещё сотню повстречаешь, а сестёр новых уже не будет.

— Папа, давай мы сами разберемся, — оборвала отца Инна. — И потом, почему не будет? Может ты мне ещё сестричек и братиков нарожаешь.

Слава печально улыбнулся: какие братики-сестрички, с долгами бы разобраться.

Знакомство с родителями Мишкина тоже прошло быстро и гладко. Родные с интересом рассматривали непонятно откуда взявшуюся невесту (сын не ходил по свиданиям, не было никаких поступков, выдающих близким, что у него есть девушка). Сестра Мишкина поинтересовалась, есть ли у Инны жильё в Москве, и узнав, что невеста прописана с отцом в двухкомнатной квартире, облегчённо вздохнула.

Без происшествий добрались до Даниловска. Товарищ Мишкина встретил их на вокзале и сразу повёз на служебную квартиру.

— Ты же не сказал, что с женой приезжаешь, надо было справку о составе семьи предоставить, но я как чувствовал, добился тебе квартиры, а не комнаты.

Квартира оказалась крохотной, кухонька меньше, чем у Риты, прихожая — двоим не развернуться, в комнате обшарпанный платяной шкаф, скрипучая кровать, тумба на трех ножках. Зато за окном открывалась живописная панорама реки и уходящих вдаль полей на другом берегу. Инна вспомнила, что у Мити окна тоже выходили на набережную Москвы-реки, но тотчас же себя одёрнула: она запретила себе это вспоминать! Достала привезённую с собой рамочку с фотографией мамы. Впервые фотография была не спрятана среди страниц книги, а заняла место на тумбочке у кровати.

— Кто это? — Мишкин указал на снимок.

— Моя мама с подругой. Мама справа.

— Весёлая у тебя мама была, сразу видно. Но ты больше на отца похожа, и ты красивее, — для Мишкина никого не было краше его невесты.

В Даниловске у Инны началась совершенно иная жизнь. В больнице на неё смотрели с уважением — специалист из столицы, да ещё и жена заведующего. Инна смущалась, понимая, что её заслуги в такой оценке нет, и старалась доказать, что достойна мнения, сложившегося о ней помимо её воли. Мишкин смотрел на неё с обожанием, подходил, нежно гладил по волосам:

— Мне иногда кажется, что я сплю, — признавался он Инне, — боюсь, что проснусь, а ты исчезнешь. Я помню, тебе весной кто-то из больных ландыши подарил. Ты шла по отделению, солнце в волосах играет, в тонких пальцах букетик держишь, и ты сама нежная, как эти ландыши. Я даже вообразить не мог, что ты согласишься быть моей женой.

Инна напрочь забыла, кто и когда из больных преподнёс ей тот весенний букет, может, права была Рита, когда говорила, что кроме «своего мажора» Инна ничего не замечала.

В маленьком районном городке Инна почувствовала себе прекрасно, сонливость, тошнота и головокружение отступили. Будущая мать, прочитавшая немало на тему беременности, понимала, что с четырнадцатой недели выравнивается гормональный фон, но ей хотелось объяснить своё состояние покоем тихих улочек, речкой за окном, заботой Мишкина.

На второй неделе пребывания в Даниловске Мишкин с Инной подали заявление в загс, а ночью они стали мужем и женой. Дмитрий был осторожен, и ласков, столько нежности никогда до той ночи не выливалось на Инну.

— Мама, — «рассказывала» Инна в своей воображаемой беседе, — как ты правильно мне сказала поехать в Даниловск! Я теперь вспоминаю, в каком отчаянии билась всё это лето, словно это не со мной было. И потом, я твой камушек не носила. Одела, и сразу беды рассеялись. Я теперь понимаю, как мне жить, что делать.

— Тебе хорошо, и слава Богу! — улыбается мама. — Ты только прошлое пореже старайся вспоминать.

Алина привыкла, что, не прикладывая никаких усилий, всегда привлекала внимание парней, а если хотела приложить усилия, то могла очаровать абсолютно любого. Может, потому и запал в её душу Клим, что не подчинился чарам Алининой победоносной красоты. Но предположения, что старый жирный козёл (так Алина про себя называла Агатова) сможет устоять перед ней, девушка не допускала. Заявив Мите, что едет к подруге, и, возможно, вернётся поздно, а может быть, очень поздно, Алина поехала в Метрополь.

С легким волнением перешагнула Алина порог светло-серого зала. Статусная обстановка ресторана её не смутила, ведь она сумела за последний месяц стать здесь завсегдатаем, трепет вызывала встреча, ожидавшаяся весь месяц. В углу зала на полукруглом диване развалился Агатов. Он заметил Алину, кивнул. «Господи, какие поросячьи глазки!» — подумала Алина и, очаровательно улыбаясь, впорхнула в кресло напротив Агатова.

— Добрый вечер, Павел Андреевич! Ещё раз, большое спасибо за приглашение!

— Что-нибудь хотите? — Агатов посмотрел на официанта, и тот моментально оказался рядом.

— Пожалуйста, кофейное мороженое со смородиной, — бросила Алина официанту, не глядя в меню, и вновь улыбнулась Агатову. — Здесь великолепное кофейное мороженое с шоколадным бисквитом и чёрной смородиной.

Алина ожидала, что её светскость и знание меню «Саввы» вызовут восхищение Агатова, но по его лицу она ничего не смогла определить. Внимание Павла Андреевича было поглощено ростбифом, лежащим перед ним на огромной тарелке.

Алина ждала, что Агатов начнёт говорить, но он молчал. Выждав некоторое время, Алина сама начала «интервью»:

— Павел Андреевич, скажите, что для Вас успех?

— Зачем Вы задаете эти вопросы? Вы же не журналистка, а студентка иняза.

— Павел Андреевич, Вы про меня всё уже узнали? — Алина кокетливо улыбнулась.

— Так, зачем эти вопросы?

— Я хочу написать о Вас статью, а потом, если получится, книгу. Я учусь, как Вы правильно узнали, на романо-германском отделении, поэтому хочу написать на английском и немецком языках, чтобы опубликовали на Западе. Я хочу, чтобы мир знал о великих людях нашей страны!

Агатов усмехнулся и продолжил есть ростбиф. Неловкая пауза снова затянулась.

— Павел Андреевич, я вижу, что Вы не хотите отвечать на вопросы. Может, Вы просто расскажите, что цените в людях, что цените в себе.

— Ну, хватит комедию разыгрывать. Вон тебе мороженое поставили. Ешь, — Агатов неожиданно перешёл на «ты».

— Почему комедию разыгрываю? Я серьёзно планирую написать…

— Из тебя писательница, как пуля из говна. Ищешь богатого мужика, желательно неженатого. Красавца, вроде Прохорова, ясно, что не потянешь, вот за меня ухватилась: лысый, жирный, авось клюнет, — Агатов говорил равнодушно-спокойно, при этом не смотрел на Алину, а наблюдал, как официант наливает ему вино в высокий бокал.

— Ну, зачем Вы так, Павел Андреевич! — голос Алины задрожал от обиды. — Я реально хочу о Вас писать.

— Ешь мороженое, писательница, — ухмыльнулся Агатов.

Наконец от доел свой ростбиф и стал рассматривать Алину. Ей неприятно было под его тяжёлым взглядом, она не понимала, что ей делать: обидеться, встать и уйти или продолжать изображать фанатку миллионера.

— Так, — прервал молчание Агатов, — завтра тебя отвезут в мою клинику, сдашь все анализы, потом посмотрим, на что ты годишься.

— Зачем в клинику? — не поняла Алина.

— Затем, что мне купленная справочка из вендиспансера не нужна. Я же вижу, куда ты лезешь.

— О чём Вы, Павел Андреевич? — Алина уже понимала, о чём идёт речь, цинизм Агатова убивал все желания, даже желание уязвить самолюбие Клима.

— Завтра утром тебе позвонят и отвезут в клинику.

Алина подумала, что так же точно разговаривал с ней Клим: командовал ею, не интересуясь её мнением, её планами. Возможно, он подражал своему начальнику или Агатов принимал на работу только таких сотрудников, как он сам? Но Клим был красив и молод, от взгляда на него по спине бежали мурашки, а этот боров что себе позволяет!

— Спасибо, Павел Андреевич, за уделённое время, — Алина поднялась. — Хорошего вечера!

Она, красиво покачивая бёдрами, гордо прошла по залу, поймав на себе несколько мужских одобрительных взглядов, — красивая высокая грудь, изящная талия, длинные ноги, огромные миндалевидные глаза, манящие нежные губы… И этот старый козёл вообразил, что она по щелчку его жирного пальца кинется к нему в постель! Идиот!

Митя открыл Алине дверь и сразу же понял, что она в плохом настроении. Попытался развеселить её рассказом о щенке — Антон Ветров завёл собаку, смешного длинноухого бассета.

— Вот, посмотри фото, — Митя вытащил телефон. — Давай тоже собаку заведём.

— Нафиг надо?

— Ну, просто так. Будем домой приходить, а она радоваться станет…

— Тебе мало, что я тебе радуюсь? — зло спросила Алина. — Смотри, утонешь в радости!

Митя утонуть в радости не боялся, у него в последнее время радости было немного, с Алиной он жил будто на качелях раскачивался: взлёт вверх — восторг, экстаз, падение вниз — боль, отчаяние. А вот радости, обычной, тихой, спокойной радости Митя давно не испытывал.

Алина переживала обиду: её план доказать Климу своё превосходство рассыпался. Но успокаивало, как гордо показала Агатову, что она не дешёвая охотница за богатым папиком и с ней в таком формате нельзя обращаться. Позвонить он ей не сможет: она не оставила номер телефона. Хорошо, что она встала и с достоинством ушла, жаль только: не видела рожу Агатова в тот момент.

Алина долго не могла уснуть, прокручивая в голове все подробности прошедшего вечера, а в девять утра её разбудил телефон. Звонивший представился помощником Агатова и поинтересовался, в котором часу и по какому адресу за ней приехать для поездки в клинику.

— Я сплю! — Алина положила трубку и отключила телефон.

Встала Алина в полдень, прошла на кухню сварить кофе. Дождя не было, солнце впервые за много дней освещало небо. Вчерашний вечер уже не казался таким ужасным, может, и стоило ещё раз встретиться с Агатовым, раз он на неё запал. То, что Агатов запал, Алина не сомневалась, просто ухаживает по-хамски, но как умеет. В материалах, которые Алина нашла в интернете, упоминалось, что в девяностые Агатов бандитствовал, и именно из бандитского прошлого берёт старт его финансовая деятельность.

Попила кофе, решила позвонить одногруппнице, которой тоже была назначена пересдача на осень, включила телефон, и тут же раздался звонок.

— Добрый день, Алина. Я Вам сегодня уже звонил по поручению Павла Андреевича.

Алина посмотрела на стопку учебников, заскучала и, назвав адрес, согласилась через час поехать в клинику — всё какое-то развлечение.

Когда Алина вышла из подъезда, её уже ждал высокий загорелый мужчина. Приветливо улыбнулся Алине, представился: «Максим».

От Максима веяло спокойствием. Он аккуратно вёл машину, а Алине захотелось поговорить, ей было интересно, в чём заключается работа Максима (неужели агатовских бл@дей по врачам развозить?), и очень хотелось узнать: общается ли Максим с Климом, и вообще, знакомы ли они.

— А где Вы так успели загореть? Ведь дожди ни на день не прекращались, — Алина с искренней заинтересованностью посмотрела на загорелый профиль водителя.

— Павел Андреевич недавно вернулся с Бора-Бора, там сейчас солнечно.

— А Вы тоже на Бора-Бора были? Расскажите.

Алина знала, что Бора-Бора один из самых дорогих мировых курортов. Больше она ничего не знала об этом острове, да и не хотела знать, но ей надо было разговорить Максима, поэтому Алина, затаив дыхание, слушала про невероятной красоты голубую лагуну и изумительные пляжи.

— Бора-Бора — это уменьшенная копия Мальдив, но в более дорогом варианте, — описывал остров Максим.

Алина отметила, что у него хорошая, правильная речь. Она завороженно смотрела на Максима, и он чувствовал себя величайшим рассказчиком, ему и в голову не могло прийти, что, кивая в такт его словам и задавая заинтересованные вопросы, девушка в тот же момент напряженно думает, надо ли ей лезть дальше в историю со «старым козлом» или остановиться, пока не поздно. Двух встреч с Агатовым хватило, чтобы осознать: вызвать ревность Клима, не нанося себе психологических травм, в этом сюжете не получится.

В клинике их встретил улыбающийся врач, он сиял широкой улыбкой, словно обследовать состояние здоровья Алины было главным счастьем его жизни. Доктор повел девушку по белоснежным коридорам клиники, ласково сетуя, что она уже попила кофе и биохимию взять не удастся, впрочем, это было бы бонусом, для необходимых анализов на половые инфекции кофе не помеха. Помимо лаборатории, Алина посетила ещё флюорографический кабинет, прошла осмотр гинеколога и дерматолога. Каждый специалист встречал Алину такой искренней радостью, что ей даже понравилось пребывание в клинике. Уже покидая гостеприимный храм здоровья, она получила от сопровождающего её медика результат флюорографического обследования:

— Вам в течение года больше не надо делать флюорографию, если возникнет необходимость, покажите этот результат.

— А остальные справки?

— Мы передадим их Павлу Андреевичу завтра, когда будут готовы результаты анализов, — доктор счастливо улыбнулся Алине.

Максим доставил её к подъезду, откуда они уехали два часа назад. Консьержка с любопытством наблюдала через стекло подъезда, как загорелый красавец помогает Алине выйти из автомобиля.

А через два дня Алине позвонил Максим и передал приглашение Павла Андреевича приехать к нему на ужин в его загородный дом. Хотя взятие анализов явно говорило о целях Агатова, в Алине проснулось любопытство — разумеется, в сексе этому старому козлу будет отказано, но интересно посмотреть, как живёт Агатов. Фантазия рисовала парадный зал, стол с дорогой едой, официантов во фраках. А потом воображение предложило сладостную картину: Алина сидит за красиво накрытым столом, кокетничает с Агатовым, тот в надежде добиться близости ласков и нежен с ней, и тут с какими-то срочными бумагами приезжает Клим (Алина помнила, что Клим часто работал допоздна). Алина, собираясь в гости к Агатову, одела чёрное платье в белый горох, которое нравилось Климу, пусть он зайдёт и увидит её в этом платье, которое называл соблазнительным. И волосы распустила так, как нравилось Климу, когда он увидит её, он поймет, что он потерял. Алина смотрела в зеркало и оценила себя глазами Клима. Конечно, это только мечта, встретиться сегодня с ним у Агатова, но мечты порой сбываются!

Митя играл в свой футбол по пятницам, и это замечательно: не надо слушать его дурацкие вопросы «Ты куда? Ты к кому?».

Агатов жил в трехэтажном особняке, где всё было украшено золотом: позолоченные перила, сияющая золотыми переливами люстра, золоченая мебель — Алина вспомнила шутки про золотые унитазы, наверняка Агатов именно в такой и ходит.

— Всё блестит, как во рту у цыгана, — шепнула Алина Максиму, пока они шли по анфиладе комнат.

Максим ничего не ответил, но в глазах его мелькнула усмешка. Алина поняла: он её шутку про дизайн дома понял и оценил.

За огромным, даже больше, чем рисовало воображение Алины, столом в глубоком кресле сидел Агатов. Шампанское, какие-то тарталетки, фрукты в вазе — стол, по предположению Алины, мог быть и пошикарнее.

— Садись, угощайся, — Агатов указал на стул напротив своего кресла.

— Спасибо Павел Андреевич за приглашение! — Алина грациозно села за стол. Какая-то восточная женщина, видимо, прислуга, налила Алине шампанское и ушла в угол зала.

Агатов молча чистил апельсин, не глядя в сторону гостьи. Прошло несколько минут полной тишины, и Алина не выдержала:

— Павел Андреевич, так и будем молчать?

Агатов поднял на неё глаза, равнодушно посмотрел:

— А тебе от меня разве разговоры нужны?

— Конечно. Я хочу о Вас больше знать, понимать Вас.

— Кому надо, те про меня знают, а тебе это ни к чему.

— А зачем же, Павел Андреевич, Вы меня пригласили в гости? — Алина захлопала длинными ресницами, изображая наивную дурочку. — Разве не за тем, чтобы лучше узнать друг друга. Ведь именно это людям надо — понимать друг друга.

— Всем вам, шалавам, от меня денег надо. И ты такая же, как все, но на тебя хоть смотреть непротивно.

— Что значит «непротивно»? На меня приятно смотреть, — кокетливо поправила Алина. Ей было весело, она представила, как измениться лицо старого козла, когда она, вволю накуражившись, встанет и уйдет, а он пусть жрёт апельсины и читает её анализы.

— Приятно, — равнодушно подтвердил Агатов. — Ну, поговорили и хватит. Поела? Пошли в спальню.

— Павел Андреевич, я так не могу, мне надо полюбить человека, а Вас я уважаю, но пока не успела полюбить. Дайте мне время, — Алина едва сдерживалась, чтобы не улыбнуться тому, как она обломала этого жирного борова.

Агатов встал, подошёл в девушке, провел рукой по густым волосам, потом неожиданно резко накрутил их на кулак и, оттянув голову Алины назад, спокойно произнёс:

— Динамо мальчикам крутить будешь. Сама пойдёшь или охрану позвать?

Алине стало страшно по-настоящему. Впервые в жизни к ней подступил какой-то животный страх, парализовав волю. Боковым зрением она заметила, что прислуга быстро вышла из гостиной. Было понятно, что изнасилование неизбежно.

— Мне сегодня нельзя. У меня менструация, — испуганный мозг подсказал выход.

— Тогда в рот бери, — так же спокойно, но не отпуская её волосы, сказал Агатов.

— Я это не делаю.

— Врешь. Вы все это делаете, — Агатов отпустил волосы Алины и стал расстёгивать штаны. — Ты не рыпайся, а то охрану позову. При них сосать заставлю, а не понравится, то и у них.

Когда этот ужас закончился, Алина поняла, что её сейчас вырвет прямо на ковер. Зажав рот, она выскочила из комнаты в надежде найти туалет.

— Плохо, что не глотаешь. Я люблю, когда глотают, — прозвучал где-то за спиной голос Агатова.

За дверью она не сдержалась, её вырвало прямо на наборный паркет. Восточная женщина тихо подошла к ней, взяла за руку, повела в ванную. Мозг снова предоставил Алине мерзко-унизительную картинку произошедшего, девушку опять затошнило. Она сидела на краю ванной и рыдала, а молчаливая сопровождающая протягивала её пушистое полотенце. С трудом успокоившись, Алина умылась, скосила глаза на унитаз: хоть здесь без золота — посмотрела в огромное зеркало. Заплаканная, с распухшими губами, она была совсем не похожа на ту строптивую красотку, какой она была, готовясь к вечеру. Алина тяжело вздохнула: только Клима для полного унижения сегодня не было!

Она вышла из ванной, посмотрела на то место, куда её вырвало — всё чисто убрано. Дверь в гостиную осталась распахнутой, но Агатова там уже не было. К Алине подошёл охранник:

— Идемте, я Вас провожу.

Алина не спросила, куда её ведут, ей было уже всё равно, но оказалось, что к машине. Девушка забилась на заднее сидение, и Максим молча повёз её домой. Она не могла прийти в себя от шока: впервые в жизни её, против воли, заставили подчиниться, и как подчиниться! У подъезда, помогая выйти, Максим протянул ей конверт:

— Павел Андреевич просил передать.

Алина, ни слова не говоря, взяла конверт. Никаких эмоций, кроме тоски и отчаянья.

В квартире Митя обрадованно встретил любимую:

— Аленька, наконец, я уже заждался. Пишу тебе — ты не отвечаешь.

— Митя, у тебя вон коньяк стоит. Открой!

Митя с удивлением достал бутылку. Алина взяла с полки стакан и налила почти до краев.

— Аля, ты что творишь! Что случилось?

Алина молча пила коньяк. Митя вытащил из холодильника кусок колбасы и принялся нарезать на тонкие ломтики.

— Ты хоть закусывай.

Алина ничего не отвечала. Она хотела стереть в памяти события сегодняшнего вечера, мерзкий волосатый торс Агатова, его довольное мычание.

Утром Алина проснулась с больной головой, пошла в ванную, долго стояла под душем, выйдя в коридор достала из сумки конверт, пересчитала деньги — ровно сто тысяч. Интересно, это такса элитной проститутки или скромный подарок миллионера? Гадость, конечно, но деньги всегда нужны. Аккуратно убрала конверт обратно в сумку.

Через три дня позвонил Максим:

— Алина, Павел Андреевич приглашает Вас в субботу в гости.

— Макс, передай своему Андреевичу, чтобы он меня никогда больше не беспокоил!

Было ещё несколько звонков и сообщений от Максима, но Алина звонки сбрасывала, а сообщения стирала, не читая.

В субботу Алина собралась ехать смотреть квартиру, которую ей подобрал риелтор матери. Митя хотел поехать с ней, но Алина отказалась: она для себя подбирает квартиру, и сама должна определиться, без комментариев от посторонних советчиков.

Перед подъездом стояла знакомая машина. Максим широко улыбнулся:

— Доброе утро!

— Вау, какая встреча! Ты тут ночуешь?

— Только подъехал, сменил товарища. Садись, подвезу, — Максим тоже перешёл на «ты».

— А к своему монстру не потащишь?

— Алин, это фильмах девушек похищают, в жизни они приезжают сами.

Алина пожала плечами, презрительно фыркнула:

— На Спортивную отвезешь?

— Куда скажешь.

По дороге Алина рассказала Максиму о своих заботах: ей никак не подберут квартиру, чтобы по деньгам прошло и её устраивало, ещё никак не сядет за учебники и не может помириться с сестрой. Про Агатова не вспоминали ни разу. С Максимом было приятно разговаривать, он хорошо, по-доброму и без пошлости, шутил, был эрудирован, к тому же красив и подтянут, что Алина ценила.

Перед подъездом нового дома на лавочке сидела риелтор. Алина поставила Лидии твердое условие: она без матери будет смотреть предлагаемое ей жильё, а все возникшие вопросы решат в переписке.

— Макс, пошли со мной квартиру смотреть, — Максим не Митя, не станет давать дурацких советов и мычать каждую минуту: «Аленька, смотри, как всё замечательно!».

Эта квартира Алине, наконец-то, понравилась. Большая кухня, светлая комната. Конечно, нужно будет вложится в ремонт, но она деньги найдёт, в конце концов семейство Нестеренко поможет.

— Ты представляешь, это первое нормальное жильё, — радостно рассказывала Алина Максиму по дороге домой, — а то всё было или с окнами на помойку, или с орущим алкашом за стеной.

Перед самым Митиным домом Максим перебил щебетание Алины:

— Ты с Агатовым не шути. Если он позвал, или прячься, чтобы не нашёл, или поезжай к нему. Иначе покалечит. Я серьёзно говорю, — Максим произнёс это так, что Алине стало ясно: она вляпалась в дурную историю.

Едва она вошла в подъезд, зазвенел телефон. На экране высветился незнакомый номер.

— Я тебя сегодня к восьми часам жду, — от низкого грубого голоса стало не по себе. Гадкое чувство страха поползло по телу.

— Я в лифте, Вас не слышно, — пролепетала Алина.

— Ну, рассказывай, — Митя беззаботно улыбался, — как квартира? Понравилась?

— Понравилась, — Алине не хотелось ни о чём говорить.

— Аленька, у тебя какие планы на вечер?

— Пока не знаю, — Алина действительно не знала, что ей делать вечером: или прятаться, как советовал Максим, или ехать к этому чудовищу.

— Если я сегодня вечером к родителям заеду, ты не будешь скучать? Я ненадолго. Мама просила приехать.

— Можешь надолго. Я найду, чем себя развлечь.

Слова отца «чтобы мы больше эту девку рядом с тобой не видели» уже были Митей забыты, но на предложения съездить к его родителям Алина решительно отказывалась. Никакого удовольствия она не видела в том, чтобы часами наблюдать молчание важного Виктора Васильевича и слушать беспрерывную трескотню Анастасии Михайловны.

Весь остаток дня Алина провела в полном отчаянии. То она принимала решение никуда не ездить, ну, не будет же Агатов в самом деле её выслеживать, чтобы покалечить, как предупреждал Максим. У Максима задача — доставить её, вот он и запугивает. Потом вспоминала то, что просочилось в интернет о прошлом Агатова — член преступной группировки, отморозок, сметающий всё на своем пути, в ходе криминальных войн отжал себе комбинаты, заводы, вовремя ушёл в легальный бизнес, теперь один из крупных промышленников… В ушах всё ещё звучало наводящее страх: «Я тебя сегодня к восьми часам жду». Алина попыталась успокоиться: а что она собственно паникует? Ну, запал на неё Агатов, как она и хотела, хочет переспать — ну, мерзко это, но потерпеть разок можно, чтобы от каждого телефонного звонка не вздрагивать, не ждать, что агатовские головорезы подкараулят её где-нибудь у универа и плеснут кислотой в лицо. Почему она вдруг вспомнила где-то слышанную историю, как из ревности бывший любовник сжег кислотой лицо отказавшей ему подруги, Алина не знала, но ей стало окончательно страшно. И когда в семь вечера Максим сообщил, что подъехал за ней, Алина попросила подождать минут десять, и она спустится.

В особняке Агатова всё было по-прежнему. Хозяин восседал за огромным столом. Та же молчаливая восточная женщина стояла в углу, ожидая распоряжений. Алина старалась взять себя в руки и не показывать, что боится.

— Чего дрожишь, как осиновый лист? Шампанского выпей, расслабься, — Агатов был настроен благодушно.

— Я не дрожу, просто чувствую себя неважно.

— Ну, началось. Ещё расскажи, что голова болит, — Агатов рассмеялся, видимо, он посчитал свои слова смешной шуткой. — Если есть не хочешь, пошли в спальню. Течка у тебя кончилась, покажешь на что способна.

Неприкрытая похоть вызвала у Алины приступ тошноты.

— Мне надо в ванную.

— Проводи, — распорядился Агатов, и молчаливая женщина повела Алину на второй этаж, к спальне.

Алина долго с омерзением вспоминала обрюзгшее тело Агатова. Он навалился на неё, хрипя, безо всяких прелюдий вошёл в неё и стал резкими толчками двигаться в ней, а она в отчаянии выгибалась, принимая грубые ласки, поцелуи и укусы. Алина думала, что потерпеть придется минут десять, но она ошиблась: Агатов не давал ей покоя всю ночь. «На виагре он что ли?» — думала измученная Алина, когда Агатов в пятый раз наваливался на неё мохнатой грудью. Лишь под утро Павел Андреевич заснул, крепко держа руку измученной девушки. Алина провалилась в тяжёлый сон, когда открыла глаза, солнце освещало спальню. Агатов громко сопел рядом. Она тихонько встала, хотела пойти принять душ, но побоялась, что из смежной со спальней ванной звук воды разбудит Агатова и вакханалия начнётся вновь. Тихо оделась, выбралась из спальни, на первом этаже её остановил охранник:

— Куда? Приказа выпускать не было.

— Какой приказ? Павел Андреевич спит, а мне домой надо!

— Сейчас узнаю, что с тобой делать.

Пока охранник кому-то звонил Алина посмотрела в зеркало: помятая, лохматая, круги под глазами, шея в засосах… Ужас какой-то, а не красавица Алина Рождественская.

Из глубины дома вышел Максим:

— Поехали, отвезу тебя, — прищурясь, посмотрел на Алину, хотел добавить что-то ироничное, но сдержался.

Неподалёку от Митиного дома высился торговый центр.

— Макс, останови здесь, — попросила Алина. — Сходи в Перекрёсток, купи мне бутылку водки.

Максим без вопросов пошёл в магазин. Алина достала из сумки телефон, включила звук — несколько десятков пропущенных звонков от Мити, один от отца. Захотелось услышать отцовский голос, уткнуться лбом в папино плечо, чтобы он погладил по голове, пожалел. И ещё очень захотелось к маме, под родное крыло. Набрала номер:

— Пап, привет! Ты чего звонил?

— Просто так. Узнать, как твои дела. Ты не звонишь, мама говорит, что никак квартиру не можешь выбрать.

— Ты чего с ней общаешься?

— Алин, давай это будем не по телефону обсуждать. Инна вчера приезжала. Замуж выходит.

— Ты серьёзно? За кого?

— Врач, с ней вместе работал.

— Не Мишкин, случайно?

— Не знаю фамилии. Зовут Дмитрием.

— Плюгавенький такой, востроносый.

— Да, невысокий. Инна беременная, академку взяла, хочет с этим доктором в Даниловск ехать.

— За каким?

— У него там какие-то карьерные интересы.

К машине подошёл Максим с пакетом из Перекрёстка.

— Ладно, папуль, пока. Я на неделе, может быть, подъеду. Ты Инне привет передавай и мои поздравления! Только обязательно передай, не забудь!

Максим завёл машину, указал на пакет:

— Я там водки взял и закусить кое-чего.

— Спасибо! — Алина кивнула. Мысли её уже были заняты другим. Какую-то странную новость отец рассказал. Она сестру насквозь видела, представляла, как тяжело было для Инны с Митей расстаться. Умеет Инка проблемы создавать там, где их нет. По Алининым представлениям, ещё долго должна была Инна переживать из-за Мити, а она, пожалуйста, уже от Мишкина залетела и замуж за него выходит. Впрочем, может, этот брак именно от переживаний — от отчаяния Инка под трамвай могла лечь, не то что под Мишкина.

В подъезде консьержка с любопытством рассматривала помятую Алину: сразу видно после каких развлечений её привезли.

Митя открыл дверь, бросился к Алине:

— Ты где была? Я всю ночь тебе звонил, — увидел засосы на шее и остолбенел. — Это что?

— Следы бурно проведённой ночи. У меня и грудь вся такая.

Алина обошла застывшего у дверей Митю, на кухне достала с полки стакан, вынула из пакета бутылку.

— Ты знаешь, что Инна выходит замуж?

— Ты мне Инной зубы не заговаривай! Ты с кем мне рога наставляла? — губы у Мити дрожали.

— С Агатовым, предпринимателем и общественным деятелем. Владельцем крупнейшей компании «АгатАлмаз», — Алина аккуратно открыла бутылку, налила себе, посмотрела на Митю и взяла второй стакан. — Мить, стресс снимается только сексом и алкоголем. Секса у меня сегодня было достаточно, поэтому будем спиртным спасаться. Наливай себе, а то опять в клинику неврозов угодишь.

Митя растерянно посмотрел на Алину, налил полстакана водки и залпом выпил.

Алина объявила Мите, что пока идёт оформление квартиры, она поживёт у него в гостиной на диване. Митя пытался затеять скандал, потом обещал всё простить и забыть, если Алина объяснит, что с ней произошло.

— Ну, невозможно эти стенания слушать! Забывай, помни — делай, что хочешь. Это твои проблемы, а мне моих хватает, — пожала красивыми плечами Алина.

Проблем, действительно, было за гланды. Во-первых, было непонятно, где брать деньги на ремонт покупаемой квартиры, во-вторых, неясно, как отделаться от Агатова, если он и впредь будет её домогаться (то, что это общение не приводит к Климу, стало Алине очевидно), ну и, наконец, маячила пересдача — надо успеть сделать несколько объёмных работ, а времени практически не осталось.

На экране телефона высветился номер Агатова. Он второй раз звонил Алине, номер она не сохранила, но память схватила эти цифры, и вот опять двести двадцать пять, двадцать пять, двадцать пять. Не брать трубку бессмысленно — кого-нибудь опять подошлёт, хорошо, если без кислоты (история с обезображенной кислотой девушкой цепко засела в памяти).

— Алло, — Алина старалась произносить слова как можно спокойнее, но в висках отчаянно застучали молоточки нервов.

— Мне тут сказали, что родители тебе квартиру покупают. Как купят, я тебе человечка дам, чтобы как надо всё в квартире сделали. И если при оформлении вопросы возникнут, скажи. Я тебе своего юриста пришлю.

— Спасибо, Павел Андреевич! — произнесла Алина почти с нежностью.

Неожиданно выяснилось, что её затея дала результат. Ей уже не казалось, что рядом с Агатовым она идёт над пропастью и в любой момент может сорваться. Надо не смотреть назад и вниз, только вперед — и все обязательно будет хорошо и счастливо. Не зря она вытерпела унижения, не зря ублажала этого борова. За это ей было сказано: «если вопросы возникнут, я своего юриста пришлю». А вопросы возникнут, Павел Андреевич, даже не сомневайтесь! И Клим будет отправлен к ней на помощь. Алина вспоминала, как после своего годичного отсутствия Клим с цветами ждал её и как шептал «Я по тебе соскучился». Он наверняка и сейчас скучает по Алине, мать ему порядком надоела, а возможно, он её уже послал, ведь не может же быть, чтобы эта почти сорокалетняя тётка затмила юную нежную девушку.

Алина начала теребить Лидию и, вопреки своим установкам, сама звонить ей, чтобы быстрее покупали приглянувшуюся квартиру.

— Алиша, мне юриста хорошего порекомендовали, никак не могу дозвониться, — посетовала мать.

— Не надо никакого юриста! — заявила Алина.

— Ну, доченька, я боюсь такими деньгами рисковать. Должен специалист проверить договор купли-продажи, историю квартиры…

— Ты меня слышишь: не надо тебе никому дозваниваться, — Алина представила лицо матери, когда Клим приедет заниматься их сделкой. — У меня есть юрист.

Лидия пыталась выяснить, что за юрист и откуда, но дочь, вежливо попрощавшись, прекратила разговор.

После звонка Агатова Алина стала жить ожиданием встречи с Климом, прекрасной музыкой звучал в памяти скрипучий бас «Я тебе своего юриста пришлю». Извлекла почти совсем забытый абонемент в фитнес-центр, в салоне сделала новую прическу, которая ей необыкновенно шла, подчёркивая тонкую красоту лица, про переводы текстов и прочие университетские вопросы было напрочь забыто. За время подготовки к покупке квартиры дважды пришлось съездить к Агатову, а что делать, надо потерпеть, ведь без его указаний Клим не приедет на сделку!

Максим за ней больше не заезжал, присылали пожилого, хмурого дядьку. Алина так и не поняла, какую должность занимает Макс. То, что это он настучал Агатову про покупку квартиры, было очевидно, неизвестно, что ещё он про неё порассказал, однако Алине было жаль, что её возит не Максим. С ним было приятно поболтать, несмотря на всю мерзость ситуации, в нем она видела не только сотрудника Агатова, но и симпатизирующего ей человека.

В день оформления договора купли-продажи Алина встала пораньше, чтобы успеть заехать в салон уложить волосы. Когда она в туфлях на высоченных каблуках и в новом умопомрачительном платье с воротником стойкой, строгом спереди, но с открытой до копчика спиной (как пригодился агатовский конверт!) собиралась уходить, Митя поинтересовался:

— Сегодня какой-то праздник?

— Да! Еду покупать квартиру, так что на днях твою гостиную освобожу.

Митя хотел что-то сказать, но промолчал и ушёл на кухню. Последнее время он стал принимать антидепрессанты, прописанные ему два года назад, когда Алина бросила его в день свадьбы. Но тогда ему было легче: он не понимал, почему с ним произошла та катастрофа и мог придумывать поведению невесты любые, самые безумные объяснения, щадящие его самолюбие. Теперь же он ясно видел, что у Алины другой мужчина, а своего верного друга она помножила на ноль. Митя ненавидел бывшую возлюбленную с той же страстью, что когда-то любил, и при этом не мыслил без неё жизни. В нём постоянно боролись надежда на возвращение любви самой прекрасной девушки с желанием выставить паскудную шлюху за дверь (пусть валит к своему еб@рю, у Мити квартира, а не хостел). К родителям он не заезжал, боялся, что по его виду мама догадается о происходящем и начнутся ненужные пересуды. Кто бы мог его сейчас поддержать — это Инна, она его понимала, всегда находила нужные слова, как она говорила? «Всё проходит, и это тоже пройдёт», слова на кольце царя Соломона. Митя накапал себе десять капель из пузатого пузырька, полученного в немецкой клинике, сколько раз собирался выбросить — всё руки не доходили, а вот пригодился. «И это тоже пройдёт…».

В то утро Алина была невероятно хороша. Когда она зашла в банк, где должна была проводиться сделка, все находящиеся в зале залюбовались элегантной красавицей. Рядом с продавцом квартиры стояли знакомый риелтор и Лидия, а следом за Алиной вошёл Максим с какой-то высокой сухопарой женщиной.

— Кривитская Елена Лазаревна, — представил Максим спутницу, — специалист по сделкам с недвижимостью.

— Павел Андреевич обещал мне своего юриста прислать! — Алина не понимала, что происходит. — Я копии документов на квартиру ему отправляла.

— Да, я проверила эти документы, но сейчас необходимо будет ещё раз посмотреть наличие и актуальность всех документов у всех участников, — голос у поджарой Елены Лазаревны оказался неожиданно низким и раскатистым.

— А почему юрист Павла Андреевича не приехал? — пыталась выяснить Алина.

— Я консультирую господина Агатова по вопросам, связанным с недвижимостью, веду юридическое сопровождение, — Елена Лазаревна не понимала, что хочет эта разряженная, как на вечеринку, девица.

Алина наконец поняла, что Клим не приедет, а сказав «тебе своего юриста пришлю», Агатов имел в виду эту сушеную воблу. Дальнейшее не имело для Алины никакого значения, она села на стул рядом с Лидией, безучастно разглядывая присутствующих. Алина думала, что мать будет усталой и печальной из-за разлада с дочерью и ожидаемого расставания с Климом. Но Алина ошиблась: Лидия была ухожена, хорошо одета, и несчастной не выглядела. Несчастной была Алина — всё последнее время она ждала Клима, ждала, что он захочет её увидеть, позвонить, ждала, что встретит его на сделке и он постарается её вернуть. А вместо Клима Агатов подсунул какую-то Кривитскую!

Худосочная юристка что-то выясняла у владельца квартиры, а у Алины на глазах наворачивались слёзы, и она неожиданно расплакалась, уткнувшись в Лидино плечо. Ей было всё равно, что на неё смотрят присутствующие и что они подумают. Алина плакала и вдруг осознала, что ей хорошо, оттого что мама гладит её по голове знакомыми с детства лёгкими движениями, что чувствует запах любимых маминых духов, что она с родным человеком. Елена Лазаревна что-то вещала о проверке подлинности денег, заложенных в арендованную заранее ячейку, о регистрации права собственности. Алине было неинтересно, она, не читая, поставила подпись на каких-то документах, равнодушно приняла поздравления, на душе было пусто.

— Поедем, я тебя отвезу, — Лидия держала руку дочери. — Доченька, ты меня прости.

— Спасибо! Я сама доберусь, — Алина запнулась. — Мам, это ты меня прости. За плакаты, за всё прости.

Алина снова расплакалась, разрыдалась и Лидия. Они сели в машину, и мать снова гладила дочь по пышной прическе, прижимала к губам тонкие с алым маникюром пальцы, которые так же целовала, ещё когда они были пухленькими младенческими пальчиками «в перевязочках».

— Доченька, хочешь, я с тобой жить буду? Всё хорошо будет. Как прежде, — всхлипывала Лидия.

— Не хочу, — Алина вытерла слёзы. — На Коломенскую подвези. Я сейчас у Мити тусуюсь.

— Отец говорил, что ты с ним живешь.

— Не с ним, а у него, — поправила Алина. — А живу я совсем с другим. Я сейчас в такую грязь вляпалась, ты не представляешь!

— В какую грязь? — переполошилась Лидия.

— Всё, проехали. Тема закрыта. Приступ откровенности закончился, — Алина отвернулась к окну.

Мысли вертелись вокруг Клима. Какая разница с кем он живёт? С её матерью. С кем-то другим. Ключевая фраза — он живёт не с ней.

Заиграл телефон. Алина скосила глаза: тот же ненавистный номер. Она не внесла Агатова в телефонную книгу: не хотела лишний раз читать его фамилию — узнавала по цифрам — двести двадцать пять, двадцать пять…

— Мне сообщили, что всё в порядке. Ты теперь квартировладелица, — Агатов хрюкнул, вероятно, это должно было означать смешок. — Приглашаю отметить это событие.

— Павел Андреевич, Вас здороваться в детстве не учили? — Алина почувствовала, что страх перед Агатовым куда-то исчез. Не сумел ей сегодня Клима предоставить, нефиг с ним и церемониться.

— Сегодня в восемь в «Савве» ужинаем, — угрожающе произнёс Агатов и отключился.

«И прощаться тоже не учили», — подумала Алина.

— Это что за Павел Андреевич? — насторожилась Лидия.

— Неважно. За дорогой следи. А ты знаешь, что Инна замуж вышла? Она рожать собралась, в Даниловск с мужем уезжает, а может, уже уехала.

— Это отец тебе сказал? Мне он ничего не говорил. А кто муж?

— Врач Мишкин. Они вместе работали.

— Надо же, — Лидия покачала головой. — А как она за Митю выскочить хотела! Не получилось у неё к Виктору Нестеренко в снохи попасть.

— Мам, тебе не стыдно?

Лидия умолкла. Ей было давно стыдно перед дочерью, что она спит с Климом, стыдно перед людьми, которые читали позорящие её постеры, стыдно перед матерью, которая ругала её за развал семьи… Но стоило ей оказаться наедине с Климом, как стыд моментально исчезал — Лидия впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему любимой, желанной, почувствовала, что её достоинства замечают и ценят. Она растворилась в поцелуях Клима, ощутила себя женщиной, а не тягловой силой, какой считала себя все годы замужества со Славой.

И ещё Лидии было стыдно, что она не может рассказать дочери, как Клим уговаривал её официально стать его женой и сегодня утром она согласилась.

Хотя Инна торопилась на работу, но идти быстро побоялась, шла аккуратно, чтобы не поскользнуться — тротуары в Даниловске даже в центре города никто реагентами не посыпал и лёд с них не скалывал. Правда, во дворе больницы дорожка присыпана песком, здесь можно было, не опасаясь, ускорить шаги, чтобы не говорили, будто жена завотделением не спешит на работу. Но зато в городе Даниловске допускалось, как зимой на даче, ходить в валенках — тепло и не скользко. Несмотря на сугробы и гололед, Инне нравилась наступившая зима: укутанные снегом дома, белоснежные улицы, уютный дымок над трубами… Незнакомые люди здоровались с ней, а за спиной она слышала: «В больнице нашей работает, из Москвы приехала». Инна ходила последние дни перед декретом. Все говорили, что будет двойня или даже тройня, указывая на большой живот. Действительно, сначала из-за угла появлялся этот живот, а уже потом выплывала будущая мать. Но УЗИ не определило никакой двойни, показав, что в срок родится один ребёнок — девочка. «Как собираетесь ребёночка назвать? Имя уже выбрали?» — интересовались на работе. Но Инна из какого-то суеверного страха боялась заранее покупать детское приданое, придумывать имя.

На переходе через центральную площадь заиграл телефон, доставать его было здесь опасно — надо остановиться, чтобы не упасть на скользкой дороге, но из-за угла могла выскочить машина. Перед автомобилями Инна начала испытывать почти панический страх, слова отца, что ей надо подальше держаться от машин, унёсших жизни мамы и её родителей, стали часто приходить на ум. Инна вообще себя не узнавала: какие-то опасения, суеверия переполняли её сознание, было страшно, что с таким трудом восстановленное душевное равновесие может рассыпаться. Вспомнила, как они с Алиной смеялись над бабой Галей, матерью Лиды. Баба Галя слыла знатоком всевозможных примет — нож на столе, остановившиеся часы или одетая наизнанку вещь могли ввести её в ступор. «А теперь, — Инна вздохнула, — сама стала как баба Галя. Вот Алина надо мной бы посмеялась». Сестру Инна вспоминала часто, обида ушла в прошлое, но остался грязный осадок. В сознании уживались две абсолютно разные Алины: одна — любимая сестра, весёлая, остроумная, с которой легко и спокойно, вторая — эгоистичная, ломающая чужие жизни, чтобы построить свою.

Телефон затрезвонил вновь. Инна отошла с середины улицы на обочину к сугробу и вытащила из сумки мобильник.

— Привет! Как дела? — зазвенел голос Риты.

— Привет! Всё хорошо. На работу иду. Давай я из больницы тебе позвоню. На улице холодно стоять с телефоном.

— Иди на свою работу. Завтра поговорим. Я к тебе приеду. Билет уже в интернете заказала, сегодня выезжаю. Что-то я по тебе соскучилась.

— В Даниловск выезжаешь?

— Ну, да. Я твой райцентр даже на карте нашла.

— Я тебя встречу, — обрадовалась Инна.

Как мало надо для радости! Звонок подруги, скрипящий под ногами снежок, рыжий кот, сидящий на заборе.

Инна любовалась лубочным городком, резными ставнями домов, разноцветными лавочками перед пятиэтажками. Но приехавшая на следующий день Рита увидела совсем другой город — неумелые граффити вдоль вокзальной платформы, обшарпанные фасады, серость, разруха, уныние…

— В какую жопу мира тебя угораздило забраться! — резюмировала она впечатление от Даниловска.

— А мне нравится, — не возразила, а удивилась словам подруги Инна. — По-моему, здесь здорово. Сейчас зима, а летом, знаешь, какая красота!

— Знаю. Сейчас хоть снегом прикрыто, а летом ещё пыль и грязь. Когда отсюда валить собираешься?

— Не собираюсь совсем. Мы с Димой домик присмотрели, хотим весной купить.

— Я всё поняла: ты беременная, у тебя искаженное восприятие действительности, — Рита рассматривала обстановку Инниной квартиры. — Мда, кошка ляжет, хвост протянет, и уже некуда встать. Если тут оставаться, то надо, конечно, дом покупать. Только потом здесь его хрен продашь.

Инна, улыбаясь, слушала подругу. Какая разница, что Рита говорит, она своё мнение меняет за день десять раз. Главное, подруга рядом, можно будет вечером долго пить чай на кухне и откровенно поговорить о том, что она довольна своей новой жизнью, почти не вспоминает Митю и что привыкла к Мишкину, к тому, как его просто можно называть Димой, как он заботливо готовит завтрак, пока она спит, как нежно обращается к ней: «Радость моя!».

Пришёл из больницы Мишкин (несмотря на субботу, он весь день провёл на работе), удивился, увидев гостью:

— Инна вчера сказала, что ты приедешь, но я не понял, что так быстро.

— Дмитрий Игоревич, Вы не тревожьтесь, я на пару дней.

— Да я и не тревожусь. Мы, как чувствовали, диван купили.

Диван был куплен неделю назад не в предчувствии приезда Риты, а для возможности Мишкину спать отдельно. Инна из-за выросшего живота не могла удобно улечься, и муж ей мешал спать. Мишкин мысленно посетовал: придётся отдать Егошиной спальное место, а самому лечь на пол, чтобы Инна могла спокойно уснуть. Но недовольство его было минутным, увидев, как рада жена приезду подруги, Мишкин тоже стал счастливо улыбаться: можно и на полу поспать, лишь бы Инне было хорошо.

Всё было так, как и планировала Инна. Она заварила вкусный земляничный чай, и они с Ритой устроились на кухоньке «пошептаться». Рите было необходимо поделиться с подругой историей своей «безграничной любви». Новое чувство захватило Маргариту с головой, её избранник был красив, весел и умён, но имел жену и ребёнка. Поэтому вместе любящие не могли быть.

— На что ты рассчитывала, когда с женатым стала в отношения входить? — удивилась Инна.

— Какая там жена! Он две недели у нас со сломанной ногой лежал, так она ни разу не приехала. Только мать его навещала.

— Может быть, жена с ребёнком сидела. Да мало ли что! И опять себе головную боль в больнице нашла. Тебе Кремнёва мало было?

— При чем здесь Кремнёв? Это совсем другое. Артём ответственный, честный.

— Рит, ты себя слышишь? Честный, при этом, от жены гуляющий. Тем более, там ребёнок маленький.

— Инна, ты не понимаешь: я его очень люблю, я всегда о нём думаю. В поезде к тебе ехала, представляла, как мы вместе в окно смотрим. По Даниловску твоему шла, мечтала, что Артём рядом идёт.

— Рита, «всё проходит, и это тоже пройдёт», поверь, я знаю. Вот, когда с Митей рассталась, я как в бреду была, что бы ни делала, о нём думала. А сейчас вот живу спокойно. Девочку свою жду, — Инна погладила живот.

— А Шишкин знает, что ребёнок не его?

— Рит, ты чего? Я же при нём на раннем сроке в обмороки падала, и ты сама ему рассказывала про мою беременность.

— Ой, правда. А я и забыла, — Рита безмятежно улыбнулась. — А ты реально мажора своего не вспоминаешь? А как по нему убивалась!

— Реально не вспоминаю, — Инна сказала это как можно увереннее, не хотелось говорить, что, как ни старалась, постоянно вспомнила Митю и гордилась собой, если не думала о нём хотя бы день.

— А он искал тебя, — заговорщически прошептала Рита.

— Кто искал? Где?

— Мажор твой. В больницу ещё летом приезжал, или уже осенью? Ты только уезжать собиралась, а может, уехала уже. В общем, тепло ещё было, он в рубашке с коротким рукавом был. Меня в отделении нашёл и телефон твой спрашивал. Но ты просила никому не давать, я и не дала.

— В трикотажной рубашке? В бежевой? — зачем-то спросила Инна.

— Не помню уже, — Рита пожала плечами. — недовольный какой-то был. Видно, твоя сестрица его опять бортанула, вот он к тебе плакаться побежал. Ты же для него «спасатель-выручатель». Всегда была готова жертвовать своими делами и интересами ради него. Я тогда хотела тебе сразу позвонить, но чего-то закрутилась, а потом подумала: захочет, сам тебя найдёт.

Инна слушала подругу и чувствовала, как краснеет. Разумеется, Рита права: у Мити начались конфликты с Алиной, и он вспомнил о «жилетке для слёз». Так бывало ни раз. Но в где-то в глубине души зародилась надежда — Митя соскучился по своему «пингвинёнку», он искал Инну, потому что её ему никто не смог заменить, даже Алина.

— Пойдём спать, поздно уже, — Инна боялась выдать волнение.

В комнате они обнаружили спящего на полу Мишкина.

— Дима, вставай! Ты чего придумал! Ложись на кровать, — расталкивала мужа Инна.

— Инночка, мне здесь удобно. Я одеяло себе подстелил, и заснул сразу. Ложись, родная, спи, как тебе комфортнее.

Рита наблюдала эту сцену и неожиданно заявила:

— Правильно ты, Инка, сделала, что в Даниловск за Дмитрием Игоревичем поехала.

А вот Инна так не думала. Она лежала, слушала посапывание спящих, но сама не могла уснуть. Думала над словами Риты «ты всегда была готова жертвовать своими делами и интересами ради него». Не стала Инна объяснять подруге: любовь захватывает так, что ты начинаешь любить другого человека больше себя и ничем не жертвуешь, а наслаждаешься возможностью быть рядом, слышать голос, просто видеть его, ведь любовь — это когда любишь в человеке всё. Ну, почему Рита ей не позвонила, когда Митя пришёл спрашивать Иннин номер? То со всякой ерундой названивает, а тут не стала. Мите было плохо, он страдал, хотел поделиться своей бедой с Инной, а может даже хотел вернуть пингвинёнка, а она ничего не знала. Надо поехать в Москву, к Мите, понять, что с ним, какая помощь ему нужна. Нельзя же бесконечно заставлять себя не думать о нём, днём умиляться заботе мужа, а по ночам во сне видеть Митю, вместе с ним ждать рождения их дочери, выбирать имя, строить совместные планы. Решено: завтра вместе с Ритой едет в Москву. Наверное, завтра не получится — надо до декрета неделю доработать, значит, поедет в следующее воскресенье. От этого вывода стало легко на душе, сон стал овладевать, и тут Инна увидела маму. Странно, всегда весёлая, девушка с фотографии хмурилась:

— Дочь, ты что придумала? Забыла, что теперь не о себе, а о малышке думать должна. Хочешь на фоне стресса в поезде недоношенную родить?

— Мамочка, но ведь всегда беременные как-то ездили, даже в самолётах летали.

— И в поле рожали, — подхватила мама, — только вспомни, какой был процент смертности и младенцев, и рожениц. Тебе эмоций не хватает? Тебе надо чтобы у ребёнка невротические патологии формировались?

— Мама, ты же не медик, откуда ты это всё знаешь?

— Я твоя мама, — наконец улыбнулась круглолицая девушка, мгновенно превратившись в жизнерадостную хохотушку с фотографии.

Жизнь Инны шла обычным порядком. Она часами гуляла, соблюдала режим, правильно питалась и в феврале родила здоровую, спокойную девочку. Счастливый отец заботливо укладывал новорождённую в коляску и гулял по берегу речки Даниловки, пока мать отдыхала от забот о ребёнке. Хотя забот было относительно немного. Малышка улыбалась беззубым ротиком, хорошо ела, почти не плакала, по ночам давала родителям выспаться — словом, образцовый младенец в образцовой семье. Девочку назвали Машенькой, Инна хотела назвать дочь иначе, но Мишкин предложил, и она не стала ему возражать — она вообще старалась не возражать мужу, во-первых, она уважала его мнение, а во-вторых, чувствовала свою вину, что не может его полюбить. Она понимала, что Дима очень хороший человек, но, как говорила баба Галя, не по хорошему мил, а по милу хорош. Инна, возвращаясь после прогулки с Машенькой, видела свет в окне квартиры и с теплотой думала, что муж уже дома, ждёт их, наверняка, по дороге зашел в магазин, купил всё необходимое, «Какой же Дима хороший! Как мне повезло!». Но зайдя в квартиру, замечала его маленькие ботинки, аккуратно поставленные под вешалкой, и чувствовала, что в ней растёт раздражение. Она не могла объяснить причину этого чувства, но и справиться с ним не могла. «Дима хороший! Как мне повезло!» — повторяла ежечасно, как мантру, но, даже твёрдо веря в эти слова, не могла преодолеть почти физического отвращения, заметив крошки в его усах или услышав, как он хлюпает, когда пьёт чай.

Внешне Инна казалась всегда спокойной, малоэмоциональной, и немногие знали, какие глубокие, но не заметные для окружающих чувства бурлят в её душе. Ночь, когда она, на седьмом месяце, хотела, бросив всё, сорваться и поехать к Мите, Инна вспоминала с ужасом. Ведь могла тогда потерять контроль над собой, дать волю чувствам, и непонятно, как сложилась бы судьба Машеньки, её судьба. А так, всё в порядке — «Дима хороший! Как мне повезло!». Инна благодарила судьбу, что смогла вовремя остановиться, но иногда с тоской думала: а правильно ли она поступает, боясь обидеть мужа, вынуждает его жить не с любящей женщиной, которую он мог бы встретить, а со «снежной королевой», просто терпящей его.

А осенью Инна перевелась в местный университет на медицинский факультет, и они с Машенькой переехали в областной город. Сняли квартиру, нашли няню, Мишкин приезжал к семье на выходные, с восторгом слушал рассказы жены об учёбе, играл с дочерью. Инна наблюдала эту воскресную семейную идиллию, повторяя про себя: «Дима хороший! Как мне повезло!», и терпеливо ждала, когда он уедет в Даниловск, а она займётся учебой, ребёнком, своей жизнью. Однако «ко всему человек привыкает». Привыкла и Инна — к чувству благодарности мужу прибавилась привычка жить с ним.

Несколько раз в Даниловск приезжал Слава навестить дочь, полюбоваться на внучку.

— Я сначала недоволен был, что ты сорвалась непонятно за кем, а теперь вижу: права была. И Дмитрий очень достойный человек, и живёте Вы хорошо. Мне тогда показалось, что ты его не любишь.

— Папа, я его всегда уважала. И раньше, и сейчас. А уважение — это самое главное. Можно любить, и при этом обманывать, изменять, даже бить. А если уважаешь человека, то не станешь ему лгать, не станешь его унижать.

— Ну, тут, конечно, поспорить можно, но я вижу, ты жизнью своей довольна, а это главное.

Плавно, без потрясений, проходили год за годом. Инна заканчивала институт, впереди была интернатура, в планах стояла ординатура — красный диплом давал на это шансы.

Наступили новогодние праздники, и Инна с Машей приехали в Даниловск. Семья Мишкиных всегда отмечала Новый год вместе в их небольшом, но уютном домике на берегу речки Даниловки. Они купили этот дом не только потому, что квартира была маловата, но и оттого, что их очаровал стоящий на высоком берегу милый теремок, изукрашенный кружевом деревянной резьбы. Когда Инна, прочитав объявление, предложила мужу пойти посмотреть, что там продают, она и не предполагала, что, увидев этот дом, сразу захочет в нём жить. Она ощутила, что здесь можно быть счастливой, посмотрела на мужа и поняла, что он чувствует то же самое. Они влезли в кредиты, в долги, и покупка дома состоялась.

В январе темнеет рано. Инна сидела за компьютером, читала найденные в интернете статьи по физиотерапии. Мишкин, несмотря на праздничные дни, был в больнице, Машенька спала. Инна любила этот зимний покой деревянного дома, нигде больше не чувствовала она себя так уютно, как здесь. Таинственно поблескивала в полумраке мишура на ёлке, тикали часы, слегка гудел газовый котёл, но неожиданно под окном отчаянно залаял Лорд, большой добродушный пёс, подобранный Мишкиным ещё щенком в больничном дворике. Кто-то чужой стучал в калитку, все свои знали, что у калитки есть звонок, а можно и просто открыть, приподняв крючок. Инна, накинув платок, вышла на крыльцо, снег густо валил, мешая в сгущающихся сумерках рассмотреть незваного гостя.

— Инн, чего смотришь! Открывай давай! Я замерзла как собака!

Инна слетела с крыльца, бросилась к калитке:

— Алина!

Все эти годы сёстры не общались. Инна знала от Славы, что Алина бросила институт, живёт преимущественно за границей, на звонки отца отвечает неохотно, навещает редко. И вдруг Алина каким-то чудом появилась в Даниловске, в доме сестры.

— Это ты тут всегда живешь? — Алина критически осмотрела гостиную. — Ну, и я здесь у тебя тоже немного поживу. Не возражаешь?

Инна обалдело смотрела на сестру.

— Ты откуда взялась?

— Из Вашей районной больницы. Отец сказал, что твой Мишкин в Даниловске работает, вот приехала. Добрые люди подсказали, где больница, благо, у вас она здесь одна. Твой Мишкин любезно предоставил мне домашний адрес. Ты знаешь, он уже не так гадок, каким был шесть лет назад. Усы отрастил, очки надел. Может, ещё и не привлекателен, но уже и не оскорбителен. Кстати, он тебе звонил, но у тебя выключен телефон.

— Алин, я ничего не понимаю. Объясни, что случилось.

— Инн, я голодная и замёрзшая. Дай что-нибудь поесть и выпить, тогда всё тебе расскажу.

Инна накрыла на стол, достала подаренную Мишкину в больнице к Новому году бутылку коньяка, села напротив сестры и наблюдала, как та жадно ест. Вспомнилось, как так же «пожить» ворвалась Алина в квартиру к Мите, а потом, переплетясь телами, оказалась с Митей на ковре, вспомнилось так ясно, что Инна зажмурилась. Она не хочет это вспоминать!

— Инн, я понимаю, что ты на меня обижена, но прости за прошлое, дура была. Ты же помнишь, в каком я невменяемом состоянии тогда находилась: родную мать со своим любовником застукала. Притом, когда у меня с Митькой случилось, я ещё и напилась, — Алина наливала себе третью рюмку коньяка.

— А почему тебе отец моего адреса не дал?

— Потому что я не спрашивала. Он мне ещё четыре года назад сказал, что ты беременная в Даниловск с Мишкиным поехала. То, что у меня племянница появилась, папа говорил, а вот в Даниловске или в другом месте ты рожала, он не сказал, а я не спросила. В поезде этой ночью тряслась и боялась: может, ты отсюда съехала. Но всё нормально — Мишкин на месте, ты тоже.

Инна подумала, что Алина, в отличие от Риты, никогда ничего не забывает. Вся полученная когда-либо информация по полочкам разложена у неё в голове.

Проснулась Маша, вышла из детской и с любопытством разглядывала незнакомую тётю.

— Кто это такой хороший? — Алина просияла при виде племянницы. — Как тебя, красивая девочка, зовут?

— Машенька.

— Какое тебе родители дали замечательное имя! Главное, оригинальное, — Алина поела, согрелась и ей стало весело. — Машенька, ты извини, что я подарок тебе не привезла. Но я сегодня без вещей и с ворованным паспортом.

— Как с ворованным паспортом? — Инна замерла в испуге. — Машенька, поиграй пока. Я сейчас твои игрушки принесу. Алин, что произошло?

— Ничего особенного. Просто похоже, что меня убить хотели. Вот я и сбежала. А Мишкин в курсе, что дочь от Митьки? — Алина кивнула на Машу, с интересом разглядывающую лакированную сумку гостьи.

— Она Мишкина Мария Дмитриевна.

— Что Дмитриевна — это понятно. Вот с Мишкиной неясно.

Инна испугалась. Ребёнок не должен знать, что Мишкин неродной отец. Никто не должен знать, кроме них с Димой и ещё Риты.

— С чего ты это взяла?

— Глаза разуй. Вылитая Анастасия Михайловна Нестеренко. Один в один. Ксерокопия.

Инна вспомнила, как летом к ним зашла соседка, принесла яиц из-под своей курицы и попросила, чтобы доктора (так соседи называли Мишкиных) посмотрели её колено, болевшее после ушиба. На глаза соседке попалось фото в рамочке, Маша зачем-то вынесла его из спальни и поставила на стол в гостиной.

— Это кто ж такие?

— Мама моя покойная с подругой.

— Ой, мама какая была красавица! Как киноактриса! А Машенька на бабушку похожа. Я всё смотрела, в кого дочка у вас. Ни в отца, ни в мамку, а она вон, в бабушку. Вылитая! — соседка с интересом разглядывала фотографию. — А подружка у матери какая весёлая! Хохочет, аж слышно.

И вот уже второй человек говорит, что Машины миндалевидные зелёные глаза, высокие скулы, правильной формы носик — это повторение тёти Насти. Видно, никогда не забыть Инне семью Нестеренко, не вычеркнуть из памяти Митю.

— Инн, я двое суток не спала, покажи, где лечь. Я высплюсь и всё по порядку и в подробностях расскажу, — Алина встала из-за стола.

Инна постелила сестре в маленькой комнатке — гостевой спальне, как важно называли эту коморку в семье. Алина повалилась на кровать и моментально уснула.

Что случилось? Почему ворованный паспорт? Кто и за что хочет сестру убить? Вопросы остались без ответа, тревожили приближением непонятной угрозы, и от этого становилось страшно.

Вернулся из больницы Мишкин, Машенька кинулась к нему, раскинув ручонки для объятий:

— Папочка! Папочка плисёл!

— Давайте за стол! Моем руки, садимся ужинать, — позвала Инна с кухни.

Мишкин, проходя через гостиную, с интересом посмотрел на стоящую на столе початую бутылку коньяка:

— Встречу отмечали?

— Алина замёрзла, пока добиралась. Вот выпила, чтобы не заболеть.

— Больше полбутылки уговорила. Точно не заболеет, — усмехнулся Мишкин, садясь за стол. — Вломилась сегодня в отделение, меня увидела: «Дмитрий, простите, не помню отчества, я Ваша своячница, приехала навестить сестру». Ты ей фотографии какие-то отправляла, что она меня узнала?

— Она тебя видела лет шесть назад, когда приходила в больницу с твоей женой об аборте договариваться. У Алины память феноменальная, она любой текст с ходу запоминала, у неё вообще способности во всех областях, — увлечённо рассказывала Инна, и только сейчас поняла, как же соскучилась по сестре.

— Я котлету не хочу, она лыбная, — Маша попыталась встать из-за стола.

— Машунь, мама такие вкусные рыбные котлеты пожарила, а ты не хочешь! Давай ты съешь столько кусочков котлетки, сколько тебе годиков, и я столько же съем, — Мишкин занялся ужином Маши.

Инна смотрела, как под руководством Мишкина дочь с аппетитом уплетает пюре с котлетой, и в голове автоматически возникало «Дима хороший! Как мне повезло!». И сразу стало стыдно за себя, за свою неблагодарность, она понимала, что множество женщин мечтает о таком вот Диме, заботливом, внимательном, а она равнодушно кормит его ужином и с отвращением думает, что ночью сегодня он может полезть к ней под одеяло, будет долго целовать, но его поцелуи не возбуждали, а наоборот, хотелось, чтобы побыстрее всё это закончилось, чтобы муж простонал (за четыре года не могла привыкнуть к этому его постанованию, оно почему-то казалось ей омерзительным и никакие мантры «Как мне повезло!» не помогали), слез с неё, и она смогла бы спокойно думать о неожиданно приехавшей сестре, о делах назавтра, обо всем, кроме Димы.

Когда ужин был закончен, а Маша была допущена к телевизору посмотреть «Спокойной ночи, малыши!», Мишкин снова принялся обсуждать приезд Алины.

— А почему она приехала? Даже Рита, на что безалаберный человек, и то накануне звонит, предупреждает. А тут буквально — как снег на голову.

— У неё что-то серьёзное произошло, но она устала с дороги, обещала завтра рассказать, — Инна не стала говорить мужу о ворованном паспорте и прочих криминальных деталях. Во-первых, сама ничего толком про это не знает, а во-вторых, Дима сразу пойдёт выяснять, будить Алину, она нахамит…

— Ты рассказывала, что сестра тебя чем-то очень обидела? Чем?

— Это теперь уже значения не имеет.

— То есть ты эту обиду простила?

— Дим, какая тебе разница: простила, не простила, — отмахнулась Инна и с ужасом осознала, что говорит, как Алина, поэтому принялась подробно объяснять: — Я уже не девочка, чтобы обижаться, я выводы для себя делаю. Но Алина мне родной человек. Вот я Машеньку люблю не потому, что она умница, но, если, не приведи Господь, она бы говорила плохо, не слушалась, я бы её так же любила. Ты сам рассказывал: женщину привезли избитую — сын-алкаш пенсию отнимал и ударил, так она не то что в полицию не стала жаловаться, а ещё и говорила, что сама упала, а сыночек золотой. Они родные, и этим всё сказано. И Алина мне родная.

— Дело твоё, — Мишкин пожал плечами, — только непонятно: с твоих же слов, сестра не вспоминала о тебе четыре года, а тут примчалась. Явно какая-то неприятная история, как бы потом всем выпутываться не пришлось. Надо Вячеславу Владимировичу позвонить, выяснить, что произошло.

— Не звони, не надо! — Инна вспомнила, что Алина не спросила даниловский адрес у отца, значит, не хотела, чтобы тот знал о её побеге. — Алина всё завтра сама расскажет.

— Ты чего так переполошилась? Хорошо, не буду звонить. Но мне неясно, а почему сегодня нельзя было рассказать.

— Она с дороги устала. Маша, пойдём ножки мыть и спать ложиться, — Инна повела дочь в ванную, чтобы прекратить ненужный разговор.

Утром Мишкин снова вернулся к вопросу Алининого присутствия в их доме:

— Пожалуйста, не забудь выяснить у своей сестры, в связи с чем она вспомнила о твоем существовании.

— Дима, меня приезд Алины также волнует.

— Ну, что ты сердишься, родная? Просто я боюсь, что она и сегодня тебе заявит, что устала, надо поспать и что как-нибудь потом объяснит своё появление…

— Я тебя услышала, — Инна чувствовала, как в ней растёт раздражение. Она не наивная дурочка, какой считает её муж, она не спала ночь, думала, что произошло с её сестрой. Понятно, что Алина вляпалась во что-то очень серьёзное, но Дима со своими вопросами, только ещё больше добавляет негатива во всю эту мутную историю. И царапнул тон, каким муж говорил о приезде сестры. Так неприятно матери, когда её ребёнка, двоечника и хулигана, осуждают соседи — возразить нечего, люди правы, а слушать тяжело.

Проводив мужа на работу, Инна подумала, что Дима, как и всегда, прав: «Дима хороший! Как мне повезло!». В какую историю теперь её сестрица вписалась? Алина делает прежде, чем думает. Но на многие события Инна стала смотреть в последнее время по-другому. Вот на Лидию в юности она всегда обижалась: перебирала в памяти прошлые обиды. Зато теперь вспоминает, как мачеха читала детские сказки им перед сном, и те же книжки покупает теперь для Машеньки, и квартиру убирает образцово, и тесто ставит, как Лидия научила. Даже в медколледж её именно мачеха определила, и за это Инна тоже была Лидии сейчас благодарна: сама она могла бы и не найти своё призвание. Любила её мачеха или нет, но она часть Инниной жизни, как и Алина, как отец… От своих корней нельзя отрекаться, это значит, что отрекаешься от себя.

Алина спала долго, проснулась только в полдень, когда Инна уже кормила Машу обедом, прошла в душ и долго стояла под теплыми струями, словно пыталась смыть с себя ужас последних дней. Потом в Иннином халате, проследовала на кухню, есть отказалась, попросила сварить кофе.

— Ты осунулась, плохо выглядишь, — Инна с жалостью разглядывала сестру.

— Водка с сигаретами не молодильные яблоки, — грустно усмехнулась Алина.

— Ты курить начала?

— Слегка. Иногда балуюсь, — Алина с удовольствием пила свежесваренный кофе. — Инка, не смотри на меня как на смертельно больную. Падение — тоже полет.

— И откуда ты упала?

— Не упала, а из выгребной ямы выбралась. Живая-здоровая останусь — за километр такое дерьмо обходить буду.

Инна уложила Машу спать после обеда, и Алина поведала свою историю, говорила спокойно, не торопясь, будто не про себя говорила, а скучный фильм пересказывала.

— Я, когда к вам с Митькой приехала, ни о чём думать не могла, только Клима хотела вернуть. Мне такой силы эмоций никто не давал, как он. Тогда-то в моих весёлых мозгах бредовая идея родилась — сойтись с его боссом Агатовым, чтобы Клим понял, кого потерял! План, конечно, космический: Насса отдыхает.

— Агатов — это который миллионер?

— Триллионер.

— Как же ты с ним познакомилась?

— С трудом, — снова усмехнулась Алина, — но Климу через Агатова добраться ещё сложнее было. Я знала, что Клим агатовский юрист, но, что у Агатова юристов как блох на Барбоске, не догадывалась. Теперь знаю: юристы как врачи — есть стоматологи, есть гинекологи, а есть даже отоларингологи. Вот и у Агатова одна тётка была по жилищным вопросам, другая, по семейным вопросам, ему контракт составляла, он ведь со мной хотел контракт брачный заключать, тварь, — Алина смачно выругалась. — Там вчера коньяк оставался. Плесни в кофе.

— Дима на работу взял, — соврала Инна, пристрастие сестры к спиртному начинало пугать.

— Руки будет протирать? Или тяжёлым больным стресс снимать?

— Не знаю. Зачем-то взял. А что у тебя с Агатовым случилось?

— Короче, когда надоело за Климом гоняться, уже с Агатовым не расстаться было.

— Ты его полюбила?

— Инн, какая любовь? Нет её в природе. Не существует. Это производители валентинок выдумали, чтобы товар сбывать.

— Но ведь ты Клима любила.

— Это была чисто гормональная история. Ну, и самолюбие моё было задето: досадно, что мне другую предпочли. Короче, Агатову было плевать, любят его или нет. Ему меня трахать в разных позах нравилось, трахал так, что брызги летели. И потом, он считал, что мне от него только деньги нужны, он, вообще, считал, что всем от него только деньги нужны. Но, правда, денег давал реально, кредитку выдал и никогда не спрашивал, на что потратила. Единственное — машину отказался покупать: «С твоей безбашенностью на первом километре разобьёшься. Есть шофёр, пусть и возит». Но это ему просто под контролем меня надо было держать. Он всё хочет держать под контролем, повсюду предателей и врагов ищет.

— Ты от него убежала, потому что устала в золотой клетке жить?

— Инн, ты как вчера из роддома. Кто из золотых клеток бежит? Ноют, на жизнь жалуются, но из золотых клеток ни шагу. Потом, я уже привыкла к этой куче навоза и впрямь порой думала, что это золотая клетка. А это ошибка моя была. Если уж стала жрать говно, то должна была четко понимать, что делаю, а не убеждать себя, что вкушаю нектар из роз. И Агатов тоже ко мне привык, даже можно сказать, привязался — повсюду за собой таскал, на все закрытые мероприятия, во все заграничные поездки. Надолго меня, конечно, не хватило. У Агатова помощник один был, Максим. Как-то у нас с ним завертелось. У меня квартира на Спортивной, мне мать купила. Агатов там ремонт сделал, мебель купил. И камер понаставил. Я про камеры не знала. В общем, мы с Максом у меня в квартире встречались. Агатов мне за это зубы выбил, теперь у меня передние импланты стоят, — Алина улыбнулась, продемонстрировав ряд красивых ровных зубов, — а орал на меня, думала: перепонки барабанные лопнут. «Сучка похотливая» — это самое интеллигентное, что мне адресовалось, остальное стыдно повторять.

— А с мужчиной тем что было?

— С Максом? Не знаю. Я его больше не видела. Самое забавное, что, когда на мне побои зажили, Агатов объявил, что никому бы не спустил, а мне прощает, «Мы, — заявил, — в храме познакомились», значит, это Господь меня ему послал. Объявил, чтоб никаких предохранений, должна ему дитя рожать. У него сын от первого брака за год до этого от передоза умер. Захотел красивого ребёнка. Забеременеть у меня не получалось, так он медицину призвал, обследования начал. И, представляешь, решил ни с того, ни с сего официальный брак заключать. Контракт ему юрист по семейным вопросам составила так, что в случае развода мне — шиш, причем без масла.

— Алин, значит, есть любовь, если он тебя так любил.

— В смысле? Так любил, что при разводе в одних бы трусах оставил?

— В смысле: измену простил, потерять тебя боялся.

— Фиг его знает. Я об его чувствах не думала, — Алина пожала плечами.

— А ты о чьих-нибудь чувствах, кроме своих, когда-нибудь думала?

— Инн, ну, хватит меня за Митьку укорять. Я уже извинилась.

— Я не про то, — Инна запнулась, — хотя и про то тоже. Я вообще про отношение к людям. Ведь, как ты относишься к людям, так и они к тебе.

— Какая мне разница, как другие ко мне относятся? Главное, как я отношусь к ним. Давай ты меня покормишь. А то на одном кофе как-то грустно.

— Я же сразу предлагала тебе поесть. Ежики будешь? — Инна достала из холодильника кастрюльку, поставила на плиту разогреваться. Она специально приготовила сегодня утром это нехитрое блюдо, зная, что у сестры с детства любимым блюдом били «ежики» из фарша и риса.

— Вкусные, как у мамы, — похвалила Алина, — вкус, знакомый с детства.

— Так я, как она, готовлю. Ты хоть с матерью помирилась?

— Восстановила дипломатические отношения. Поздравляем друг друга с праздниками, — Алине не хотелось рассказывать, как часто хочется прижаться к маме и услышать «Алишенька, доченька, ничего не бойся, я с тобой».

— Алин, а что всё-таки случилось? Почему у тебя паспорт, ты вчера сказала, ворованный?

— Не переживай, это я так ляпнула. Паспорт у меня не ворованный, а просто чужой. Мне его Митька дал.

— Митя? — Инна чуть не добавила: «Мой Митя?». — Ты от Агатова ушла к Мите?

— Инн, допускаю, что я дура. С этим трудно спорить. Но я не идиотка, чтобы Агатова на Митьку менять. А от Агатова я не ушла, а сбежала, без вещей и документов. Я же рассказывала, что ему фантазия пришла на мне жениться. Я эту мысль не приветствовала: при разводе мне ничего отжать не удалось бы, а чтобы наследство получить, надо ждать пока помрёт, а это годы и годы. Но этот урод решил навести справки о моей родне. Четыре года ничего про моих родственников слушать не хотел, а тут заинтересовался, с кем родниться придётся. И тут выясняется, что моя родная мать в официальном браке с его юристом, с помощью которого он деньги от всего запрещенного оформлял через всякие фонды и прочие мне не известные структуры. А у Агатова в последнее время какие-то провалы пошли, он активно «крысу» искал в окружении. Он всегда ото всех подвоха ждал. Так, он додумался, что Клим меня под своего босса специально подложил, чтобы я какую-то инфу добывала. Что я могла добыть? Все сейфы под камерами, открываются только отпечатком агатовского пальца. Орал как резанный: «Я в совпадения не верю, тем более, в такие!». Требовал, чтобы я призналась, какие сведения мне отчим велел разнюхивать. Офигеть, Клим — отчим. Я спокойно Агатову всё объяснить пыталась: «Павлуша, я с матерью и её мужем никаких отношений не поддерживаю, потому что…», но у него крыша поехала окончательно. Объявил, что предательства никому не простит и чтобы я даже не надеялась его разжалобить своими абсурдными историями. Он ведь в девяностые как отморозок свой карьерный путь начинал, отморозком продолжил, им и остался. Поехал с ребятами к Климу — разоблачать. А меня запер, чтобы после и со мной разобраться. А что ему Клим скажет, когда молотком будут пальцы отбивать, неизвестно. Может, со страху наговорит на меня, чего не было. Я ждать не стала: меня Амина, прислуга, я с ней дружила, выпустила. Как она ключи добывала — это отдельный детектив. Я через кухню вышла, охрана, вроде, не в курсе была, что я под арестом. Никто меня не остановил, а я, типа, погулять пошла. Телефон я не брала, фиг знает, какими программами слежения Агатов его нашпиговал. Без денег кое-как до Москвы добралась, время позднее, куда идти? На квартире моей уже наверняка ждут, к отцу тоже не вариант. Ну, поехала к Митьке. На метро денег нет, пятью автобусами доползла. Консьержка, представляешь, меня узнала: «Вы в пятьдесят пятую квартиру?»

— Татьяна Михайловна, полная такая? — Инна сама себе удивилась, узнав, что держит в памяти имя добродушной женщины, с которой, заходя в подъезд, обсуждала погоду и прочие незначительные события.

— Жирная и противная! Она меня всегда недолюбливала.

— А мне она нравилась, приветливая, добрая, — Инна непроизвольно оттягивала рассказ про Митю, хотела услышать про него и боялась.

— Чего про неё говорить? Маленькие люди не достойны больших разговоров. Так Агатов говорит. Короче, звоню в дверь, Митька открывает и в лице меняется. «Алина, ты?» — глазами хлопает, с ноги на ногу переминается, но в квартиру не пускает. Тут за его спиной какая-то длинноносая девица в пижаме нарисовалась. Митька совсем смешался: «Знакомься, это Алина, моя давнишняя знакомая, а это Полина, моя девушка». В общем, прошла я в квартиру, Полине велела дать мне наедине поговорить с другом детства. Губы поджала, но ушла. «Митя, — говорю, — спасай! Мне срочно деньги нужны и паспорт, чтоб билет взять». Ну, у Митьки, ты знаешь, с воображением всегда была напряжёнка. «У меня наличных нет, всё на карте. Давай я тебе на карту переведу. А откуда я тебе паспорт возьму?».

Инна ясно представила растерянного Митю, который, конечно, был готов помочь Алине, но не понимал, как это сделать.

— У меня ни карты, ни телефона, — продолжала свой рассказ Алина, — а он мне переводить куда-то собрался. Я ему тогда говорю: «Давай, шарь мелочь по карманам и неси мне паспорт своей Буратины». Тут Митя прямо в истерику зашёл, будто я с её паспортом убивать-грабить пойду. Насилу успокоила: «Мне билет железнодорожный взять. Завтра утром твоя красавица сходит в полицию, напишет заявление о потере, госпошлину полторы тысячи уплатит и получит новый паспорт, лучше прежнего». Пошёл в комнату, как на эшафот, не знаю, о чем они там говорили, но принёс мне паспорт Истоминой Полины Александровны. Билет по интернету заказала, с Митькиной карты оплатила. Ноут мне давал, пароль сам набирал, в руки свою карту не дал, стоял, цифры диктовал, идиот! Инн, я на него смотрела: какой же он пресный!

— Алин, ну, ты подумай: ночью ворвалась в квартиру, стала свои очередные аферы проворачивать. Конечно, он растерялся, — попыталась защитить Митю Инна.

— Да что про него говорить, — махнула рукой Алина, — рождённый ползать летать не может! Словом, билет купила, наличку какую-то они мне собрали, чтобы до вокзала доехать, и вот я здесь!

— А что с Климом? С мамой?

— Откуда я знаю! Угораздило их пожениться. Если бы не додумались расписываться, мне не пришлось бы к тебе в Зажопинск ехать.

— Алин, а если бы тебе не пришло в голову с боссом Клима шашни крутить, всё было бы нормально.

— Инн, ты просто мастер спорта по плевкам в душу. Вместо того, чтобы успокоить, поддержать, начинаешь морализировать. Ладно, я пойду погулять, посмотрю при свете дня, куда меня занесло.

— Алин, а дальше, что делать будешь? Нельзя же вечно с чужим паспортом прятаться.

— С чужим паспортом, разумеется, противно. Я когда к тебе ехала, боялась, что проводница мою личность не идентифицирует по чужому документу. Шарфом укуталась по брови, но никто даже не посмотрел ни на меня, ни на паспорт. Видимо, в Даниловск сомнительные граждане не ездят. Я первая.

— Но как-то ты собираешься из этой ситуации выходить? — Инна не могла прийти в себя после рассказа сестры.

— Я пока паузу взяла. Отдышусь, а там видно будет. Как ты, надолго не стану себя в жопу загонять.

— Я не в жопе. У меня всё хорошо, семья отличная, институт заканчиваю, — Инна принялась доказывать своё благополучие.

— Инка, не надо ничего объяснять. Я тебя всю свою жизнь знаю, всё вижу. Оргазм ещё можно симулировать, счастье — никогда!

И уже совсем иначе пошёл разговор сестёр. Вспоминали детство, родных, общих знакомых, и обе почувствовали, как им было плохо друг без друга и как хорошо, что они наконец встретились.

Алина четвертый день гостила в Даниловске. Новогодние праздники подходили к концу. Инна собиралась на сессию — предстояло сдавать анестезиологию, «поликлинику» и знакомую по практике травматологию, а впереди ГОСы и поступление в ординатуру. Но Инну занимала не только подготовка к экзаменам: из Даниловска надо будет Алину забрать с собой, найти ей какое-нибудь занятие и, вообще, надо что-то с поведением и здоровьем сестры делать. Ещё неделю назад Инна думала, что никогда в жизни не будет общаться с Алиной, походя разрушившей её счастье, а сейчас все мысли об одном — как помочь сестре.

Днём Алина заявила, что хочет погулять по городу, невозможно же сидеть сутками в четырех стенах и смотреть в окно, как Инна с Машей лепят во дворе снежную бабу.

— Дай хоть тысячу, а то, что я совсем без денег буду по городу бродить.

Инна деньги сестре дала, и та вскоре вернулась с бутылкой виски.

— Состояние города удручающее, — печально констатировала Алина. — Посетили грусть и разочарование от общей ситуации с провинциальными городками.

— Ты зачем вино купила? В чём необходимость?

— Это не вино, а самый поганый виски «Чёрный баран». На что-то лучшее полутора тысяч, мне выданных, не хватило, — Алина уныло развела руками.

— Алин, у тебя с собой даже колготок запасных нет. Хорошо у нас размеры более-менее совпадают. Я жду Димину зарплату, чтобы тебе хоть бельё купить, а ты зачем-то на спиртное тратишь!

— Это моё снотворное. Я иначе не усну. Ты не переживай: я по чуть-чуть перед сном буду принимать.

— Но ведь так можно стать алкоголиком!

— Алкоголичкой, — поправила Алина. — Инн, если бы я не выпивала, неизвестно, что со мною бы было. Знаешь, сколько раз я травануться хотела или вены порезать? Ты думаешь, мне только зубы выбивали и рёбра ломали? А групповой секс с проститутками, думаешь приятнее? А… — Алина замолчала, увидев, как у Инны испуганно расширились глаза.

Поздно вечером вернулся Мишкин, недовольно посмотрел на висящий в прихожей Алинин пуховик. Ничего отвратительного в пуховике не было, наоборот, это была дорогая, итальянская, отделанная мехом шиншиллы вещь. Но для Мишкина это было лишнее напоминание о том, что в доме посторонний, и поэтому не будет тихого семейного вечера наедине с женой. Инна сказала мужу, что Алина поссорилась с любовником и приехала к сестре залечивать любовные раны, но Мишкин подозревал, что никакого романтизма в этом неожиданном визите нет, а за приездом свояченицы стоит какой-то криминал, и появление её ничего хорошего не предвещает.

Инна уже укладывала спать Машеньку. Мишкин разделся, пошёл на кухню, где его приветствовала Алина:

— Добрый вечер, зять! Ты чего так поздно приходишь? Сейчас выходные дни, а ты, Инна говорила, начальник. Пусть подчинённые в праздники работают.

— Я ещё и практикующий травматолог, а один врач у меня в отделении на Новый год к родственникам уехал, второй заболел, — Мишкин смутился, почувствовав, что зачем-то оправдывается перед Алиной.

— Дим, садись за стол, сейчас плов тебе положу. А мы тебя не дождались, уже поужинали, — на кухню зашла Инна.

Мишкин хотел что-то ответить, но у него зазвонил телефон.

— Да, слушаю, — кивнув, он вышел в гостиную.

— Наверное, из больницы, — предположила Инна, — судя по голосу, что-то неожиданное и неприятное. Сейчас опять на работу побежит.

Но Инна ошиблась — звонок был не из больницы. Мишкин долго с кем-то говорил, а когда вернулся на кухню, только взглянув на его растерянное лицо, сёстры хором спросили: «Что случилось?»

— Из Сочи звонили. Юля позвоночник сломала, на горных лыжах каталась и сломала. Целостность спинного мозга нарушена, полный паралич, — Мишкин стал рассуждать про реабилитационные мероприятия, Инна молча кивала в такт его словам.

— А тебе-то зачем звонили? — перебила зятя Алина. — В Сочи травматологов нет? В Даниловск звонят консультироваться?

— Это Екатерина Максимовна, бывшая тёща, позвонила. Она за Юлей ухаживает, просила, чтобы я с Никитой помог. На двоих у неё сил не хватает.

— А новый муж почему о пасынке не позаботится? — не унималась Алина. Инна с упрёком посмотрела на сестру.

— Я Юлиным мужем не интересовался, — отрезал Дима и виновато посмотрел на Инну. — Мне полететь в Сочи надо будет. Завтра поеду. Там, на месте, разберусь. Я договорюсь, тебя в среду с Машенькой Глущенко на машине отвезёт.

Дима пошёл выяснять, как быстрее добраться в Сочи, откуда лучше лететь прямым рейсом — из Саратова или Волгограда. Инна растерянно принялась объяснять сестре, что такое компрессионный перелом, чем он отличается от оскольчатого, но Алина прекратила этот медицинский лигбез.

— Я хорошо жену Мишкина помню — Юлию Михайловну. Вежливая такая, маленькая, востроносенькая, на своего, в смысле, твоего мужа похожая. А тебе придётся брать этого Никитку. Мишкин твоего ребёнка принял, ну, значит, и ты ребёнка Мишкина должна принять.

— Алин, конечно, если нужно будет, то заберём Никиту. Это и не обсуждается. Но я сейчас с Машей из Даниловска уеду, у меня сессия. А как Дима с сыном будет один справляться? Мальчик его практически не знает. Бывшая жена была против их общения. И потом, Дима в больнице целыми днями находится, ребёнок окажется в чужом городе, в новой школе и практически один дома.

— А на лыжах покалечиться как делать нефиг. Мы с Агатовым когда в Мадонна-Ди-Кампильо были, это в Италии горнолыжный курорт, — Алина не собиралась вникать в проблемы Инниной семьи, — там одна так съехала, как Юлия Михайловна.

Поделившись воспоминаниями о горнолыжных курортах, Алина отправилась спать. Инна подозревала, что сестре не даёт покоя купленная днём бутылка виски, но сейчас было не до борьбы за трезвость. Надо как-то поддержать мужа, сказать, чтобы привозил сына в Даниловск, а Инна что-нибудь придумает. Безумие брать академку на последнем курсе накануне ГОСов, но, если надо, значит, возьмёт. А может быть, никто Диме ребёнка и не отдаст, там ведь есть муж, который даже когда-то хотел мальчика усыновить.

— Я завтра утром в больницу, потом сразу на вокзал, — Мишкин укладывал в дорожную сумку свои вещи.

— Ну, что ты мнешь? Давай я аккуратно всё сложу, — Инна достала из шкафа стопку одежды. — Трех рубашек хватит? Ещё джемпер синий положу.

Собрали вещи, ещё раз обсудили завтрашний маршрут. Дмитрий Игоревич привык всё планировать заранее, звонок бывшей тёщи вывел его из душевного равновесия. Волновало, как он доберется до Сочи и что его там ждёт; тяжёлая травма бывшей жены, встреча с сыном, о котором он думал с уже ставшей привычной тоской, — всё это было неожиданно и тревожно. Ещё Мишкин переживал, как жена с Машенькой доберутся до областного города, и, хотя попросил товарища их отвезти, всё равно на душе было неспокойно, тем более, что Алина тоже поедет с ними, а её пребывание в семье ничего хорошего не обещало.

Дима лёг спать, но сон не шёл. Встал, пошёл в гостиную, включил телевизор, тихо подошла Инна, погладила мужа по плечу:

— Пойдем спать.

— Пойдём, — Мишкин поднялся, выключил телевизор, с раздражением бросил пульт в кресло. — Чёрт знает что показывают: кино какое-то идёт, стреляют так, что кровь по экрану течёт; новости включил — опять убийства: взорвали машину олигарха Агатова вместе с хозяином.

— Кто взорвал?

— Кто-то, кому надо было. Сначала воровали, как не в себя, теперь поделить не могут. А в больнице рентгеновский аппарат поменять не на что, да что там рентгеновский аппарат, электрокардиографы в район не могут закупить, — привычно заворчал Мишкин.

Дима ушёл в спальню, а Инна кинулась к ноутбуку. Поисковик тут же выдал множество новостных сайтов со статьями, посвященными гибели Агатова, «Лихие девяностые возвращаются?», «Бомба под днищем», «Всё, что известно о взрыве». Трагедия бывшей жены Мишкина, проблема с возможным алкоголизмом сестры, гибель её любовника — в один день столько событий… Неожиданно Инна захотела быть рядом с мужем: только чувствуя его близость, она ощущает себя спокойно и уверенно.

Дима ждал в спальне жену, когда она пришла, прижался, поцеловал, Инна с непривычной для него нежностью погладила его, обняла, и так, обнявшись, они уснули.

Утро было морозным и солнечным. У Инны оно прошло в суете и хлопотах. Проводила мужа, покормила дочь, сходила с Машенькой в магазин, и, уже вернувшись, у калитки столкнулась с Виктором Глущенко, коллегой и товарищем Мишкина.

— Я на минутку. Дима вчера вечером позвонил, попросил тебя в среду в область отвезти, а сегодня утром он, как ненормальный, по больнице бегал, толком не поговорили. Я уточнить. В среду едем, куда и во сколько?

— Вить, заходи, не стой в дверях, сейчас всё расскажу. Ты с дежурства?

Виктор был закоренелым холостяком, на семейную жизнь смотрел с большим скептицизмом, но семья Мишкиных навевала на него мечты о возможном семейном счастье. Очаровательная девочка, спокойная доброжелательная жена, никогда не повышающая на мужа голос, вкусные обеды и ужины. Глущенко объяснял эту идилличность тем, что большую часть времени супруги проводят порознь: Мишкин дневует и ночует в больнице, Инна за двести километров изучает лечебное дело в областном университете. Но, тем не менее, когда летом или на праздниках семья воссоединялась, Виктор любил бывать у Мишкиных в гостях.

Инна усадила гостя за стол, принялась кормить. Ей нравилось, с каким аппетитом Глущенко ест, шутя, что сыт и уже завтракал высококалорийным чаем с тремя кусочками сахара, и при этом громко нахваливая её кулинарный талант. Виктор вообще был шумным, громогласным, этим он напоминал Риту. Инна даже пыталась посватать их, но дальше вежливого знакомства дело не пошло.

Пока Инна объясняла причины срочного отъезда мужа, на кухню вышла Алина. Она недавно проснулась, но, услышав доносящийся с кухни мужской бас, уже не только приняла душ, но покрасилась и оделась.

— Знакомьтесь, Алина, моя сестра, — Инна поставила на плиту турку, зная, что завтрак у Алины начинается со свежесваренного крепкого кофе.

— Виктор. А вы родные сёстры? — Глущенко с любопытством рассматривал яркую красавицу, ничем не напоминавшую акварельную Инну.

— Биологически на пятьдесят процентов, — очаровательно улыбнулась Алина. — Мы родные только по отцу, но росли вместе, поэтому на самом деле мы очень-очень родные. Вот приехала на праздники навестить сестру, посмотреть Даниловск.

— Ну, и как Вам у нас?

— Милый, очень милый город. Здесь удивительно размеренный и плавный жизненный ритм.

Инна не могла долго слушать светское щебетание сестры, ей не терпелось рассказать последнюю новость:

— Вчера по телевизору передавали, что в Москве убили Агатова, взорвали машину с ним вместе.

Виктор удивлённо посмотрел на Инну: к чему эта информация? Однако Алина изменилась в лице:

— Агатов погиб?

— Посмотри в Интернете. Пишут, что погиб.

— Агатов Ваш знакомый? — Виктор с сочувствием посмотрел на Алину.

— Учились вместе, — Алина выскочила из-за стола и помчалась к компьютеру.

— Какая-то знакомая фамилия, ещё олигарх такой, кажется, есть, — вспоминал Виктор. — Какая у тебя, Инн, интересная сестра. Надолго она приехала?

— Не знаю. Алина у нас девушка непредсказуемая, — вздохнула Инна.

И будто в подтверждение этих слов Алина вернулась с заявлением:

— Я сегодня в Москву. На месте узнаю, как Агатов проиграл битву за место на вершине пищевой цепочки.

— Подожди, не торопись. Пускай всё уляжется.

— Инн, ты мне с собой поесть собери, — Алина словно не слышала слов сестры. — Бутербродов каких-нибудь налепи или что там ещё сегодня Диме своему в дорогу давала. Виктор, это Ваша машина под окном стоит?

— Моя, — Глущенко, ничего не понимая, слушал разговор сестёр.

— Довезите меня пожалуйста до вокзала. Надеюсь, мне удастся на какой-нибудь проходящий поезд сесть.

Вечером Инна уложила дочь и достала из шкатулки сердечко из сердолика. Она одевала его только на важные экзамены, но теперь решила, что будет всегда носить. Чтобы Дима благополучно решил все вопросы в Сочи, а его бывшая жена поскорее поправилась, чтобы у Алины всё сложилось в жизни правильно, чтобы Машенька не болела… А если у них всё хорошо будет, значит, и Инне будет спокойно и легко.

— Мам, я права? — обернулась к фотографии на прикроватной тумбочке.

В полумраке комнаты показалась, что весёлая девушка на фотографии одобрительно кивнула.

Никита Мишкин был робким мальчиком. Он со страхом смотрел на деревянный дом, в котором ему предстояло жить, на незнакомую высокую женщину, которая встретила их с отцом у калитки. Войти в калитку Никита боялся, и хотя ему говорили, что большая собака не кусается и её даже можно погладить, но, пока Лорда не увели за сарай, мальчик отказывался заходить во двор. События последних дней напугали ребёнка своей трагической неожиданностью. Девять лет жизнь Никиты была понятна и неизменна, впервые мальчик с ужасом осознал, что в гармоничном миропорядке возможны сбои, когда год назад мама рассталась с отчимом, которого Никита называл папой и искренне любил. Сначала были скандалы с постоянным упоминанием какой-то женщины, но Никита старался делать вид, что ничего не происходит. А потом отчим ушёл. Они с мамой переехали в небольшую, по сравнению с прежней, квартиру, а на прошлой неделе мама оказалась в больнице, в той самой, в которой работала. Только теперь мама не лечила, а молча лежала, уставясь в потолок. Прилетевшая из Москва бабушка сказала, что мама обязательно поправится, а пока Никита должен пожить со своим отцом. Отец оказался невысоким худым мужчиной, совершенно не похожим на красавца отчима. Бабушка вполголоса что-то долго обсуждала с отцом, мальчик ничего не понял из их разговора, но непонятные слова пугали: специалист-реабилитолог, спинальный шок. Через два дня отец забрал документы Никиты из сочинской гимназии и повёз сына в заснеженный Даниловск.

Инна с жалостью смотрела на худенького, лопоухого мальчика. Надо как-то помочь ему войти в новую обстановку. Она стала расспрашивать Никиту о дороге, об интересах, но ребёнок был неразговорчив, отвечал односложно, беспрерывно бормотал: «Спасибо!», «Извините!», вежливо поинтересовался: «Можно погладить кошку?» и, получив согласие, больше уже ничего за весь вечер не произнёс.

На следующий день, уложив детей спать, Инна объявила мужу, что на сессию из Даниловска не уедет, ездить будет только на экзамены пятичасовым автобусом, а потом напишет заявление и заберёт документы из университета, восстановится через год. Мишкин перебил её:

— У тебя до ГОСов один семестр остался, как-нибудь прокрутимся.

— Дим, ты на сына посмотри. Привезли в незнакомый город, практически к чужим людям, а сейчас одного бросим.

— Будет после уроков ко мне в больницу приходить.

— Боюсь, что это не тот ребёнок, который станет радостно вертеться под ногами у врачей и больных. Ему сейчас внимание нужно, он и так в стрессе, а мы ещё больше загоним, потом не вытащим. Он даже тебя боится, на «Вы» называет, сторонится.

Супруги проговорили полночи, но так и не определились, отложив решение до окончания сессии. Мишкин предположил, что, может быть, за это время Никита немного привыкнет к новой обстановке и сможет неделю проводить с ним.

В понедельник рано утром Инна уехала сдавать экзамен по анестезиологии, Мишкин отвел дочь к соседке (с ней договорились, что в дни Инниных экзаменов она присмотрит за Машей) и проводил Никиту в школу. Одноклассники с любопытством разглядывали нового ученика, отчего тот смутился больше обычного. На перемене Ромка Ежов, озорной мальчонка, подошёл к новенькому, взял с парты его пенал, и с интересом стал рассматривать содержимое. «Классная стиралка. Я себе возьму», — Ромка вытащил из пенала каучукового зайчонка. Никита мог легко поделиться чем угодно, но этот ластик они выбирали с мамой и долго смеялись, перебирая в магазине смешных разноцветных зверушек. И Никиту мама называла зайчонком.

— Не трогай мои вещи! — Никита попытался вырвать ластик, но Ромка крепко зажал резинку в кулаке.

— Жадный что ли? Стиралку пожалел?

Ребята собрались вокруг и с интересом наблюдали за происходящим.

— Это мне мама купила! — отчаянно закричал Никита и неожиданно расплакался.

Ромка Ежов расхохотался, одноклассники подхватили его смех — новенький не прошел «проверку на вшивость».

Уроки закончились. Никита вышел из школьного двора, и тут же на него посыпался град снежков. «Что стоишь? Беги, мамочке жалуйся!», «Мамочкин сыночек!» — неслось со всех сторон. Было больно, но, главное, очень обидно. Нужно было убежать, но Никита медленно пошёл, низко опустив голову, чтобы не было видно навернувшихся слёз. Стрелять по такой мишени стало неинтересно, и град снежков прекратился.

Идти до школы было недалеко — три дома и начинался школьный забор, дорогу переходить не надо, заблудиться невозможно. Однако Инна накануне прошла с Никитой этот путь, показала поворот к дому соседей, где его будут ждать после уроков. Но мальчик не хотел идти к соседям и ждать там отца, он никуда не хотел идти, никого не хотел видеть. Никита брёл по чужому холодному городу, пока не устал, тогда он сел на лавочку перед чьим-то забором и задремал. Ему снилось, что он в родном тёплом Сочи, снега почти нет, только чуть припорошены пальмы вдоль набережной, а они с мамой идут в парк аттракционов.

— Пацан! Эй, пацан, проснись! — какой-то парень тряс Никиту за плечи.

Никита открыл глаза: ни мамы, ни Сочи, кругом сугробы, деревянные штакетники заборчиков, и почему-то очень холодно.

Инна вернулась в Даниловск уже вечером. Дима открыл дверь, поцеловал, виновато потупился:

— Ты права была. Надо было Никиту встретить из школы. Представляешь, он заблудился, замёрз. Его на Гагарина обнаружили. Температура поднялась. Я, конечно, уже Ирину Викторовну из терапии выдернул, она всего навыписывала.

Из-за спины Мишкина вынырнула Маша:

— Блатик заболел. Он долго гулял и замёлз.

Так началась жизнь Никиты в Даниловске. Две недели мальчик проболел, а потом снова пошёл в школу. Он не жаловался учителям, не рассказывал дома, что одноклассники скидывают его вещи с парты, пинают портфель, но Инна поняла: что-то нехорошее происходит с ребёнком в школе. Если отношения не складываются в младших классах, то в старшей школе детское озорство сверстников перейдёт в настоящий буллинг.

— Никита, у тебя день рождения через неделю. Давай приглашай друзей, — предложила Инна.

— У меня нет друзей.

— Тогда приглашай весь класс. Мы придумаем, как отметить, чтобы всем было весело.

И Инна взялась за подготовку детского праздника. «Жаль, что Алины нет, вот кто мастер на выдумки», — подумала Инна, и в ту же минуту зазвонил телефон:

— Инка, привет! — зазвенел весёлый голос сестры.

— Алина, ты куда пропала? Я папе звонила, узнавала, как ты? Он сказал, что нормально. Я успокоилась. Но что ты у меня была, я на всякий случай не стала говорить.

— Молодец! Дотащила интригу до финала. Но отец правильно понял твой живой интерес и наконец дал мне телефон сестры.

— Алин, рассказывай, как у тебя дела?

— Прекрасно. Ремонтирую квартиру. Наверное, в Эмираты съезжу позагорать или на Бора-Бора. Ещё не решила.

— Ты хоть сообщай, куда поедешь. Мы флажки на карте будем ставить, следить бы за твоими перемещениями.

— Смешно. Примитивно, но смешно.

— Ты на работу устроилась? Или чем сейчас занимаешься?

— Долго рассказывать. Как Даниловск, всё хорошеет?

— Не иронизируй. Даниловск в порядке. Кстати, Виктор про тебя всё время спрашивает.

— Какой ещё Виктор?

— Глущенко. Кардиолог из Митиной больницы. Он на женщин никогда не западал, а тебя постоянно вспоминает: «Когда твоя сестра приедет?», «Как у неё дела?».

— А, это шкаф с глазами, который меня на вокзал отвозил. Можешь передать ему, что воспоминания о встрече с ним стали лучшим утешением для моей израненной печалью души. Расскажи лучше, ты, когда учиться закончишь, в Москву приедешь?

— Алин, я учиться нескоро закончу — снова в академ ушла.

— Сессию завалила?

— Нет, конечно. Просто мне сейчас в Даниловске надо быть. Тут такая история, Никита внимания требует, а в универе пропускать нельзя. Сейчас циклы начались: «Фтизиатрия», потом «Госпитальная терапия», после…

— Инка, ты неисправима. Сто процентов людей, севших на ежа, думают только о своей заднице. Но ты наверняка бы думала о еже.

— Ты это к чему?

— К тому, что мишкинского ребёнка надо, конечно, покормить, но учёбу ради чужого ребёнка бросать, поверь, это перебор.

— А ты учёбу ради чего бросила?

— Ладно, неудоучка. Один — один.

— Кстати, я на год только из универа ушла. Весной у Димы медсестра в декрет уходит. Поработаю вместо неё, Машеньку в детсад определю. А там и восстанавливаться можно…

Инна хотела ещё о многом узнать и подробно обсудить проблемы Никиты, посоветоваться, но сестра обещала звонить и положила трубку.

Алина не стала рассказывать, как, вернувшись в Москву, поехала к себе на Спортивную, нашла в шкафу давно позабытое чёрное облегающее платье, купленное ещё во время тщетных попыток познакомиться с Агатовым в Метрополе. Платье стало немного мало, но Алина посчитала, что так даже лучше: если принять правильную позу, то аппетитно обтягивалась задница. Густо покрасив глаза, что, по мнению Алины, делало взгляд трагическим, она отправилась к миллионеру Ярову. Внешне Агатов с Яровым поддерживали самые дружеские отношения, но при этом ими велась яростная подковерная борьба.

Был четверг, а по четвергам Яров бывал в офисе компании в бизнес-центре на Пресненской набережной. Сначала Алину не хотели пускать, но она попросила сообщить Всеволоду Валерьевичу, что Алина Рождественская должна передать ему важную информацию. Никакой важной информацией девушка не располагала, но главным было попасть к Ярову, а там по ходу что-нибудь сымпровизирует. Яров знал Алину как многолетнюю спутницу Агатова, с которой покойный не только ездил отдыхать, но и присутствовал на всех мероприятиях.

Алина вошла в кабинет Ярова, сделала несколько шагов и обессиленно опустилась в низкое кожаное кресло:

— Всеволод Валерьевич, родной, я к Вам за помощью. После гибели Павла, кроме Вас, его близкого друга, у меня никого нет.

— Слушаю Вас. Чем я могу помочь? — Яров изумился словам Алины: он никогда не считал Агатова близким другом, и тем более не считал себя близким человеком для агатовской содержанки.

— Всеволод Валерьевич, я осталась совершенно без средств. Павла больше нет, — у Алины задрожали губы, она замолчала на несколько секунд, потом с трудом продолжила: — У нас с Павлом не было брака в юридическом смысле, но фактически у нас были настоящие брачные отношения. Вы бывали у нас в доме и, как никто другой, знаете, это. Помогите, это надо не ради меня, а ради памяти Вашего друга. Павел хотел оформить наши отношения, госпожа Храмцова уже составила брачный договор, который наверняка у неё по сей день хранится.

Яров понял, что никакой ценной информации Алина передать не может, но неприятные разговоры, что ему больше, чем кому-либо, была выгодна смерть Агатова, уже шли, и выставить за дверь эту девицу было небезопасно. Неизвестно, где и как она это потом преподнесёт? Будет трындеть: «Убил Павлушу и меня послал»

— Алина, Вам надо обратиться к юристу. Думаю, хороший адвокат сможет Вам помочь. Хотя сожительство в нашей стране не форма брака, но Вы состояли на иждивении Павла много лет, а значит, возможно решение в Вашу пользу. Впрочем, это должен решать суд. Сколько потребуется денег, я Вам дам. Сказать «дам с радостью» в данной ситуации неуместно, но я действительно рад, что могу быть Вам полезен.

— Спасибо, Всеволод Валерьевич! — Алина встала, подошла к сидящему за столом Ярову, наклонилась и неожиданно поцеловала его лысину. — Большое спасибо!

— Не за что, — пробормотал Яров.

— Как же «не за что»! — голос Алины стал грудным. — Вы готовы помогать мне, практически чужому для Вас человеку. Но я верила, когда шла к Вам, что Вы поможете. Я всегда любовалась Вами: Вы такой благородный, такой красивый. Пока был жив Павел, я не могла себе позволить сказать то, что теперь говорю…

Алина не задумывалась над словами, понимала, что несёт чушь, но по изумлённому взгляду Ярова увидела: он верит — верит, что он красивый, благородный, что от него исходит сильный мужской флюид, что молодая девушка всегда мечтала вот так подойти и поцеловать его, обнять широкие плечи, прижаться всем телом.

И вот уже Яров впивается губами в алый рот Алины, разворачивает её спиной к себе, задирает подол узкого чёрного платья. Она со стоном опирается руками о стол. Какие-то папки раскрываются и падают вниз с глухим стуком…

Алина благодарила Ярова, шепча, что теперь наконец счастлива, что никогда не испытывала подобного наслаждения, и с удивлением наблюдала, как этот немолодой, явно неглупый человек ей верит.

Яров был женат, причем, тесть его находился на такой вершине, что ни о каком откровенном адюльтере Всеволод Валерьевич не смел и помыслить, поскольку мог лишиться всего в одночасье. Но много лет Яров тайно и с упоением мечтал о любви, чтобы был взрыв чувств, как в молодости. Ему было не нужно просто молодое красивое тело, хотелось, чтобы с восторгом следили за ним любящие глаза прекрасной женщины, необыкновенной, глубокой, много пережившей и по достоинству сумевшей оценить не капитал, а богатство души Всеволода Валерьевича Ярова. И неожиданно Яров почувствовал, что мечта сбывается: ему встретилась не обыкновенная охотница за деньгами, рядом с ним оказалась девушка удивительная, хорошо воспитанная, умеющая поддержать беседу и, главное, Яров в это почему-то поверил, не за материальные блага, а по-настоящему, со всей силой молодой души, любящая его.

И Алина была вполне довольна новым любовником. Отношения с Яровым были намного комфортнее, чем с Агатовым. Он не устраивал слежек, не контролировал, где и с кем Алина проводит время. Первое, с чего начала Алина новую жизнь, — это ремонт квартиры. Наняла специалистов, чтобы обнаружили все установленные Агатовым камеры, вытащили всех «жучков», а потом сама внимательно следила за работой штукатуров. И машину Яров ей купил по первому её требованию. И в постели он не допускал того неукротимого неистовства, как его предшественник, что Алину тоже не могло не радовать: изображать страсть десять минут раз в неделю — это не терпеть еженощно часами, пока Агатов насытит свою похоть.

Алина закрутила легкий роман с инструктором по вождению Стасом. Надо же было как-то учиться ездить на подаренном Яровым Порше Кайне, да и тело тоже надо было как-то радовать. Всё у неё было хорошо, но иногда вечерами на Алину нападала тоска. Она понимала: не так она хотела жить, радости не хватало. С Агатовым хоть драйв был, страх, отвращение, сильные эмоции, а теперь просто растительная жизнь. Пила любимый виски и мечтала, как пойдёт на учёбу, или на работу, как станет жить интересной, наполненной жизнью. Но утром вставала, ехала на фитнес, потом к косметичке, днём встречалась с приятельницей в кафе и думала, что вполне удачно сложилась её жизнь.

Чахлый свет пасмурного зимнего утра едва брезжил через щели штор. Но, вопреки холодному сумраку, заиграла весёлая музыка будильника, Алина нехотя встала, выглянула в окно: на месте машины высился снежный холм.

— Нехилый снегопад ночью прошёл! Стасик, иди мою машину разгребай. Мне в десять у стоматолога надо быть.

— Момент, — парень кинулся в прихожую. — А хочешь, на моей тебя отвезу?

— А смысл? Твою также очищать надо. И потом мне придётся к тебе за машиной возвращаться, а я от зубного к матери планирую заехать.

— Понял. Я тебе кофе сварил и бутерброды сделал. Позавтракай, пока машину чищу.

— Стасик, я тебе в юбилейный, сотый раз, повторяю: не надо никаких бутербродов, яичниц и печений. Я по утрам пью только чёрный кофе без сахара.

— Извини! Ну, это я так, на всякий случай.

Алина этой ночью ночевала у Стаса. Допоздна сидели в клубе, потом Стас, будучи в их тандеме «трезвым водителем», повёз Алину к себе: это было ближе, а ещё Стас любил, когда Алина оставалась у него. В её квартире на Спортивной он постоянно чувствовал присутствие богатого папика, а у себя дома у Стаса возникала иллюзия, что Алина его девушка, они живут вместе, и никто им больше не нужен.

Эти отношения не были похожи на роман. Год назад инструктору по вождению Станиславу Казакову позвонил коллега по автошколе. Надо было дать несколько частных уроков какой-то тёлке: «Машина, сам знаешь, каким способом добыта, права, естественно, купленные, словом, работать надо с нуля». Товарищ попросил его подменить, он обо всем договорился с заказчицей, но неожиданно возникла необходимость срочно уехать на несколько недель. Стас не раз занимался с подобными водительницами и был готов к экстренным торможениям, внезапному бросанию сцепления и перегазовкам. Но ученица его удивила. Красивая брюнетка обаятельно улыбнулась:

— Станислав, сразу предупреждаю: я сдавала на права в восемнадцать лет. Немного поездила на родительской машине, а после этого лет семь за руль не садилась. Поэтому, извините, но я та самая обезьяна с гранатой.

Стас улыбнулся такой самокритичности, но с приятным удивлением обнаружил, что девушка «в колее», быстро соображает и реакция есть. Забытые навыки легко восстанавливались, но восхищало не только внимание ученицы к дорожным знакам и смелость езды в мегаполисе, Стас попал под колдовское обаяние привлекательной брюнетки. Сексапильность, энергетика, харизма и все прочие слова, смысла которых он не мог объяснить, но чувствовал, заставляли его, как к магниту, тянуться к Алине.

А Алина пила кофе, наблюдала в окно, как Стас чистит её машину, и думала о том, что бездарно прошёл год её свободы от Агатова. Она несколько раз пыталась заняться чем-то полезным: вернуться на иняз или пойти учиться на психолога, но так и не собралась. Наследницей Агатова суд её тоже не признал, зато объявилась какая-то мордастая девица с младенцем, заявившая право на агатовские миллиарды. Провели эксгумацию, чтобы сделать ДНК-тест, и младенец оказался законным наследником. Никаких эмоций это событие у Алины не вызвало, разве что удивление: «Когда Агатов успел этого ребёнка заделать, если с меня не слезал? Может, за ту неделю, когда я у Инки пряталась?».

К матери Алина собралась неслучайно. Накануне был год со смерти Клима, Лидия ездила на кладбище, накрывала поминальный стол, но Алина не поехала. Обида на мать ушла: слишком много событий произошло, чтобы мусолить былые оскорбления. Однако на годовщину решила не ходить — Лидия сказала, что приедут отец Клима, его сводный брат, какие-то друзья. И самолюбие Алины вновь получило укол: живя с Климом, она знала о существовании его родных, но её никто им не представил, а Лидия, оказалось, перезванивается с живущей в Америке матерью Клима, общается с его родными, знакомыми. Выходит, что Алину, с её красотой и талантами, Клим всерьёз не воспринимал — она была временной девочкой для развлечения. От этой мысли становилось горько. Вместо поминального стола Алина заняла место у бара в клубе и стала пить, а память настойчиво подсовывала неприятные подробности её с Климом жизни, которые хотелось забыть. Стас примчался в клуб по первому звонку, пытался остановить Алину от чрезмерной выпивки, но она заявила, что сегодня год со смерти человека, которого когда-то любила, и Стас замолчал, безмолвно наблюдая, как девушка напивается.

Стас освободил машину из снежного плена, отвёз Алину к зубному, потом дождался окончания процедур, доставил в Измайлово к матери и отправился на метро домой, предупредив: «Если выпьешь, за руль не садись. Позвони — я подскачу, отвезу».

Приехав к матери, Алина оказалась в идеально чистой квартире, как и всегда было в их доме, но сама хозяйка заметно изменилась. Овдовев, Лидия сразу «потухла»: перестала усиленно следить за своей внешностью, по инерции ещё посещала бассейн, но на фитнес и к косметологу ходить перестала.

— Мам, ты на бабу Галю становишься похожа, — с упреком заметила Алина, — осталось только кофту безразмерную найти и байковый халат.

— Мне теперь всё равно стало, как я выгляжу. Для кого стараться?

— Ты чего! — Алина гневно посмотрела на мать. — Что значит «для кого»? А для себя, для окружающих? Ты же на работу ходишь, тебя люди видят. И потом, Клим был не единственный мужчина на планете. Ещё встретишь человека.

— Как у нас с Климом, уже не будет. А жить, как с твоим отцом жила, мне не надо.

— И как вы так с Климом жили, что ни с кем повторить нельзя? Признаюсь, он в постели талантлив был, но, поверь моему богатому опыту, бывают и не хуже.

Лидия грустно посмотрела на дочь:

— Секс ни при чем. Сначала, конечно, нас физически потянуло. Потянуло так, что сколько бы раз я ни говорила: «Стоп», сколько бы мы ни расставались, сколько бы ни давали обещаний, что не будем видеться, всё равно оказывались вместе. А потом поняли, что дело совсем не в сексе — нам и без секса было хорошо. Мы, как говорят, были на одной волне. Мы одним целым были, понимали друг друга, часами говорили — наговориться не могли.

Алина слушала мать и удивлялась: про одного или про разных Климов они говорят. С ней ничего не обсуждалось. Опять вспомнилось, что Лидию Клим познакомил со своей родней, с друзьями. Стало гадко, захотелось перечеркнуть благостную картину, нарисованную матерью.

— Мам, разуй глаза. Наверняка, он гулял от тебя, а дома старая жена с вкусным ужином ждёт — очень удобно.

Лидия с жалостью посмотрела на дочь и заговорила, будто не слышала ехидных слов:

— Как бы я хотела, доченька, чтобы и тебе повстречался человек, с которым ты бы себя чувствовала, будто рыба в воде. Чтобы узнала, как можно счастливо жить.

— У меня такой человек есть, — Алине стало неприятно от сочувствующего взгляда матери. — Ты же знаешь: он, добрый, щедрый, меня любит, балует, любое моё желание на раз исполняет. Вон машина, им подаренная, под окном стоит, квартиру побольше в центре думаю попросить.

— При чём здесь подарки? Ты же умная, понимаешь, что в содержанках живешь. А твой добрый и щедрый, как Агатова с Климом убрал, так и с тобой, случись что, поступит. Чем тебе Митя Нестеренко не подходил?

— Про Митю потом. Откуда информация про Агатова с Климом? Клим в аварии погиб, а про Агатова Всеволод Валерьевич сам говорил, что дикость такая невероятная — в двадцать первом веке, как в девяностых, разбираться.

— Клим последний год от Агатова уходить хотел, на твоего Ярова работал, кое-какую информацию сливал. Агатов это вычислил, — Лидия замолчала.

Молчала и Алина, никак не вычислил Агатов крысятничество своего главного юриста, может, подозревал, но не вычислил, если бы не Алина.

— Мам, чего мы так сидим. Помянуть надо.

Лидия молча принялась накрывать стол.

— И как то, что Клим на Ярова работал, из Всеволода Валерьевича убийцу делает? — Алина вернулась к остановившемуся разговору.

— Там дела по нескольким счетам офшорным были, ну, это долго рассказывать. Да и не надо. Так вот, приехал Агатов. Увёз Клима. О чём говорили — не знаю. Клим через трое суток вернулся, весь в кровоподтёках, но живой. Сутки молчал, потом рассказывать начал, а тут по телевизору о взрыве агатовской машины сообщили. Клим говорил, что это Яров, потом позвонил ему, тут же подхватился и за город поехал. На моей машине поехал, чтобы на заправку не заезжать, а может, ещё для чего, — Лидия вновь замолчала, горестно поджав губы.

«Ну, вылитая баба Галя», — подумала Алина.

— Ты так губы не делай, а то на старуху похожа становишься, — Алине стало жаль мать.

— Обратно Клим от Ярова поехал ночью по скоростной трассе, и тормоза отказали. А у меня всё идеально было, я тормозные диски и шланги и всё-всё только поменяла. Ты же знаешь: у меня во всем порядок. Полиция ни звука, отметила превышение скорости, и всё. Но я потом специалисту машину показывала, определил умышленное повреждение: перекусили и тормоза, и датчик АБС. Это значит, Яров твой заодно и Клима убрал. Видно, без Агатова Клим ему не нужен стал.

— Ну, давай ещё раз его помянем, — Алина потянулась за графином с водкой.

— Алиша, а ты не много выпивать стала? — Лидия строго посмотрела на дочь. — Ты знаешь, у тебя дед пил, и тётя Ира, бабушкина сестра, спилась…

— Мам, я вторую рюмку налила. От двух рюмок сопьюсь?

— Ну, я же вижу, как ты наливаешь.

— Ладно, давай помянем, и я поеду, — Алина залпом выпила водку и позвонила Стасу, чтобы приезжал за ней.

— А вот Стас этот, вроде, ничего парень, приятный, — заметила Лидия.

— Мама, ты знаешь, у меня во дворе дворник есть, так он тоже ничего, а я тут как-то бомжа видела, так и вовсе красавчик. Знаешь, сколько лузеров по Москве, и многие из них очень приятные.

— Ну, да, — проворчала Лидия, — в любовницах при подонке лучше.

— Мамочка, ты себе чего-то напридумывала про Всеволода Валерьевича, теперь мне будешь с этим бредом мозг клевать.

Алина резко встала, оделась и пошла на улицу ждать Стаса. Было необходимо утихомирить внутреннее беспокойство, навеянное словами матери. Самое простое — приехав домой, побольше выпить и уснуть, но завтра пятница, приедет Яров, значит, надо быть свежей и бодрой, с похмелья он её один раз видел, после чего последовал строгий выговор. Значит, надо постараться всё забыть, а ещё лучше, сказать себе, что мать от горя наплела всякую ерунду. Но это было непросто. Рассказу матери про Ярова она поверила с первого до последнего слова, но не хотела этого показывать. На душе было противно, вспомнила, как обещала Инне, что, если благополучно из отношений с Агатовым выберется, за километр будет подобное обходить, а вот опять угораздило. Знала же, что человек-паук — это выдумки, а человек-говно — нет. Жаль, что Инка не рядом, может, сестра бы и мотивировала на правильные поступки, но Инна была далеко, а по телефону несла какую-то муть про Никиту, про родительский комитет и возрастную психологию. Это было настолько неинтересно, что Алина прощалась, не дослушав.

А Инна весь год была полностью погружена в дела Никиты. Она вошла в школьный родительский комитет, устраивала детские праздники, договаривалась об экскурсиях, знала всех одноклассников пасынка. Но главным стало то, что поменялся семейный уклад Мишкиных. Если прежде Инне было удобнее проводить время без мужа — вдвоём с дочкой ходила гулять, читала, или Дима играл с Машей, пока Инна занималась своими делами, то теперь Инна старалась, чтобы всё свободное время они проводили вместе. Пусть Никита почувствует, что он не одинок, а часть дружной семьи. И как-то быстро это стало необходимым — вчетвером пойти в выходной день погулять, сходить в лес за грибами, всей семьей клеить воздушного змея, а вечером собраться на веранде и поиграть в настольную игру. Появление Никиты заставило их стать ближе друг к другу, стать по-настоящему единой крепкой семьёй.

На новогодние праздники приехала Рита, как всегда шумная, жизнерадостная, с сумкой, полной подарков.

— Летом я у вас была — Никитка дичился, а сейчас посмотри, какой боевой пацан стал, — отметила Рита изменения в мальчике.

Подруги сидели на кухне, делились новостями, секретами. Дом спал, стояла тишина, только ходики отсчитывали быстро бегущее время.

— После праздников поеду учиться, уже начала задачки решать. Надо несколько сотен задач прорешать, а иллюстративных материалов в два раза больше. Это всякие анализы, ЭКГ, рентгенограммы, спирограммы, — рассказывала Инна.

— Кто бы волновался, только не ты! Всё сдашь на отлично, даже не сомневаюсь.

— Я ещё за своих переживаю. Так, вроде бы, всё нормально. Маша в детский сад хорошо ходит, у Никитки в школе тоже всё хорошо, с соседкой договорилась, что будет к ним готовить ходить, а я на выходных приезжать стану. Но всё равно беспокойно. В больнице главврача в департамент перевели, Диму на его место рекомендуют, у него как раз пять лет на руководящей должности получается.

— А я всегда говорила, что Шишкин ещё и в Москву начальником вернется. Мелкие мужики пробивные.

— Но главврач районной больницы — это не просто должность, забот у Димы в разы прибавится. Ты же знаешь, как он к работе относится.

— Добросовестно относится, — кивнула Рита.

— Именно А я на него детей оставляю, — Инна замолчала и внимательно посмотрела на Риту. — А у тебя чего происходит? Я же вижу: что-то у тебя случилось.

— Я залетела. Думала, Саша обрадуется, мы поженимся. Он говорил, что с женой не спит, живут как соседи. А когда я ему сказала, что ребёнок будет, так оказалось, что у него жена на пятом месяце. И, вообще, после этого пропал. А у меня резус отрицательный, страшно аборт делать. А как жить дальше, не знаю.

— Так рожай. Я тоже не знала, как дальше жить, а вот видишь, живу и жизнью довольна, — Инна произнесла эти слова и осознала, что говорит искренне. Она, действительно, была довольна своей жизнью, в которой была её семья.

— Сравнила! На тебе, беременной, Мишкин женился, а мне одной ребёнка растить.

— Баба Галя говорила: «Господь дал дитя, даст и хлеба, чтоб его прокормить».

Подруги до полуночи вели долгий задушевный разговор.

А ночью Инне приснилась мама.

— Мамочка, мне хорошо. Я ничего не хочу в своей жизни менять. Наверное, я просто привыкла к Диме, но я буду скучать без него, когда на учебу уеду.

Весёлая девушка на фотографии смеётся:

— Вот видишь: стала каждый день мой сердолик носить, а он любовь в жизнь притягивает.

— Мама. это не любовь, это другое.

— Любовь — это и другое, и это тоже.

Лето выдалось жаркое, душное. Рита с Инной сидели на берегу Даниловки, наблюдали за барахтающимися в воде детьми и вели неспешный разговор. Три года подряд после рождения Артёма каждое лето Рита с сыном приезжала к подруге в Даниловск.

— Как Маша за зиму вытянулась! — Рита любовалась белокурой девочкой. — Осенью ещё крошка-коротышка была, а сейчас — девочка-стройняшка.

— А как ты хотела? Осенью в школу пойдёт. — улыбнулась Инна. — Надо их из воды вытаскивать и потихоньку собираться.

— Неохота уходить. У воды хоть как-то дышать можно, — Рита потянулась. — Неужели ты в такую жарищу Машу в Москву потащишь? Поезжай одна. Что я неделю за двумя не присмотрю?

— За четырьмя, — весело поправила Инна, — С тобой ещё Никита и Дима останутся.

— И четверых покормлю, и проконтролирую.

— Да я пошутила, — Инна стала собирать вещи в большую пляжную сумку. — Тебе твоего Тёмы за глаза хватит, а если ещё покормишь Никиту с Димой, то низкий за это поклон. Мне и так неудобно, что я на тебя своих мужчин оставляю. Приехала отдохнуть, а будешь неделю на кухне торчать.

— Даже не надейся, что буду у плиты убиваться. Я им разносолы, как ты, готовить не собираюсь. На окрошке и картошке с колбасой неделю прекрасно посидят. Тем более такая жара стоит. Так что поезжай спокойно, и Машу в Москву загазованную не тащи.

— Не могу Машу оставить. Обещала ей перед школой московский зоопарк и планетарий. Ну, и жара на следующей неделе, передавали, спадёт.

— Они это уже месяц передают, только чего-то жара про это не знает.

Подруги не в первый раз обсуждали предстоящую поездку Инны в Москву на юбилей отца. Вначале хотели отправится всей семьёй, но именно в день пятидесятипятилетия Славы больницу после ремонта должна была принимать комиссия, и главврач Мишкин не мог покинуть Даниловск. Никита тоже желания поехать не проявил, он только недавно вернулся из столицы, где гостил у мамы и бабушки. За два месяца он соскучился по друзьям, по отцу, сестрёнке и тёте Инне, по своей комнате — по всему тому, к чему привык, и тем, кого любил.

— Никиту матери не хотите вернуть? — поинтересовалась Рита, когда шумная компания детей всё же вылезла из воды и стала подбирать свои игрушки.

— Рит, я боялась, что нам расставаться придётся. Никита мне родней родного. Но куда его сейчас к матери переселять? Слава Богу, Юля себя как-то обслуживает, но ей самой помощь нужна. Ты же понимаешь, что значит, такую травму перенести. Мать у неё уже старенькая. А тут подросток, за которым глаз да глаз нужен, а там, как говорится, самим до себя. Мы с Димой даже думаем: может, Юлю в Даниловск перевезти, так нам всем проще будет.

— Инн, а зачем она тут нужна? Пусть инвалид, пусть бывшая, но всё же жена. Вы и так на её массажи, гимнастики и электрические импульсы достаточно денег перевели.

— Она мать Никиты, и важно, чтобы он понимал: близких оставлять нельзя, — тихо, но твердо произнесла Инна.

— Ладно. Это не моё дело. А ты в чём в ресторан пойдешь? Там, наверное, у отца народу будет полно.

— Даже не думала пока. Туфли хорошие у меня есть, а вот с платьем нарядным беда.

— Давай что-то думать. А то сестрица твоя вся из себя придёт. Тебе тоже надо не хуже выглядеть.

— Алины не будет на юбилее.

— Что так? Она даже с родным отцом разругаться умудрилась?

— Она не сможет приехать, — быстро пробормотала Инна и перевела разговор на тему выбора праздничного наряда.

Инне было стыдно за Алину, и даже самой близкой подруге не хотелось рассказывать, что её сестра не раз лежала в клинике, лечась от алкоголизма, а потом уже и от наркозависимости. В прошлом году ранней весной Алина приезжала в Даниловск погостить. Инна с ужасом смотрела на худую до изнеможения женщину: красавица Алина выглядела постаревшей, всегда нежная, словно светящаяся кожа приобрела землистый оттенок, но больше всего пугал пустой взгляд прежде живых искрящихся глаз.

— Знакомься, Станислав, мой друг, — представила Алина молодого мужчину, привезшего её.

Стас достал из багажника чемодан Алины, бережно подхватил её под руку, когда она оступилась, поднимаясь на крыльцо. Инна пригласила Станислава за стол, но он вежливо поблагодарил, сказав, что перекусил по дороге, а сейчас торопится, ему надо завтра рано утром быть на работе. Инна пошла проводить гостя, и у самой калитки он тихо попросил:

— Вы Алине денег, пожалуйста, не давайте. Она недавно из больницы, сама решила к Вам поехать. В Москве соблазнов много, друзей соответствующих. Но, если вдруг ей что-то не понравится и захочет уехать, Вы её не отпускайте, а позвоните мне, я её сразу заберу. Вот мой телефон, возьмите, — Стас протянул Инне визитную карточку «Станислав Казаков. Инструктор по вождению».

— Хорошо, — Инна убрала визитку в карман. — Я Вам тоже сейчас позвоню, чтобы у Вас мой телефон высветился.

Она смотрела на красивого высокого мужчину: прямой осанкой и открытым взглядом серых глаз он неожиданно напомнил Митю. Стас подошёл к машине, открыл дверцу, но вернулся к калитке:

— Если Алина что-то Вам резкое скажет, Вы не обижайтесь. И вообще, будьте с ней помягче. Вы же врач, так что сами всё понимаете. Она больной человек, но обязательно поправится.

— Не беспокойтесь, Станислав. Алина моя сестра, и я её тоже люблю и хочу добра, как и Вы.

Алина равнодушно посмотрела в окно на отъезжающую машину:

— Что, Стасик просил мне спиртного не наливать?

— Да, просил, и я не буду, — спокойно подтвердила Инна.

— А я и не хочу. Я вообще пить не собираюсь. Я решила учится пойти, хочу стать психологом и работать с наркозависимыми. А что ещё тебе Стас говорил?

— Больше ничего.

— Врешь, я же вижу. Как не умела ты, Инка, врать, так и не научилась.

Инне показалось, что в равнодушном взгляде сестры мелькнула ирония, и на душе стало легче: значит, не всё потеряно, значит, вернётся та весёлая, энергичная Алина — гордость и радость семьи.

Дима горестно вздохнул: «Инна, ты теперь в наркологи решила переквалифицироваться?», но сам вечерами подолгу беседовал с Алиной, говорили увлечённо, иногда о чём-то спорили. Инна краем уха слышала: «Каждый имеет право на ошибку. Ты должна принять себя, со всеми пороками, слабостью, враньём. Прими это и исправляй сама. За тебя это никакое волшебное лекарство не сделает».

Понемногу Алина оттаивала: она уже могла снова задорно шутить, подбирая с Никитой аккорды на гитаре, или забавно ползать с Машей по ковру, строя кукольное царство, и Инна радостно слушала смех сестры. Порой на Алину нападала несвойственное ей минорное настроение:

— Никогда дети не привлекали, только раздражали, а теперь мечтаю иметь вот такую Машеньку, ласковую, хорошенькую. Только чтобы так сильно на Митькину мать не была похожа! Вот ведь гримаса генетики — даже бровки так же поднимает, когда удивляется.

— Подождём, увидим, на кого у тебя будет девочка похожа, — улыбалась Инна.

— Инка, ты не представляешь, сколько я дел наворотила! Зачем? Сама не знаю. Машину просрала, чуть квартиру не потеряла. Да фиг с этим, сколько лет коту под хвост ушло! А время, как известно, ресурс невосполнимый. Силы иссякли, внутри полная пустота. Но я себе сказала: распрями свои крылья, а не смотри на то, что их подрезали. Улыбнись, когда хочется плакать. Живи, когда хочется умереть! У меня всё ещё будет. И семья, и дети, как у тебя, — было ясно: Алина искренне хочет начать новую жизнь.

— Конечно, всё у тебя будет, — Инна горячо поддерживала сестру. — А вот парень, что тебя привёз, Станислав, он тебя любит, сразу видно.

— Нет, Стасик — это низ пищевой цепочки. Я сейчас в Москву вернусь, приведу себя в порядок и найду достойного мужика для достойной жизни.

— Алина, ты уже находила «достойных», теперь вот раны зализываешь.

— Инна, запомни: хочешь быть счастливой — не ройся в своей памяти.

— Но надо помнить, что с нами было, чтобы не повторять ошибки, — Инна принялась убеждать сестру, что, двигаясь вперед, но забыв прошлое, мы не приблизим будущее.

— Выводы сделаны, цель поставлена, а остальное — факультативно, то есть необязательно, — тряхнула по-прежнему густой гривой шёлковых волос Алина.

Инна была и не согласна с сестрой, и радовалась, что прежняя цинично-ироничная покорительница сердец Алина проснулась внутри безразличного ко всему существа, приехавшего к ней месяц назад. Значит, вернётся к Алине её кипучая энергия, и добьётся она всего, чего захочет. И желания Алина озвучивает хорошие: твёрдо встать на ноги, получить профессию, создать семью.

Но порой у Алины случались вспышки неожиданной агрессии, она бросала злые замечания, уходила к себе в комнатку, ложилась на кровать и часами лежала, неотрывно глядя в потолок. Но случаи эти были нечасты, поэтому, когда Алина объявила, что собирается в Москву (ей надо определиться с выбором: поступать в Высшую школу «Среда обучения» или в Институт современных психологических технологий), Инна со спокойной душой передала её вещи Стасу, примчавшемуся в Даниловск на следующий же день после звонка Алины.

Маша размазывала слёзы по щекам и просила тётю Алю приезжать в гости почаще, Никита не плакал, но тоже был расстроен этим отъездом — он уже попал под очарование гостьи, и даже Дима, как всегда сдержанно, попросил свояченицу всегда обращаться за любой помощью, «за любой», повторил дважды.

Алина, похорошевшая, весёлая, села в машину и умчалась навстречу новой жизни. Но уже осенью Стас позвонил Инне узнать: не в Даниловске ли Алина? Нашлась беглянка через неделю, но не в Даниловске, а в каком-то подмосковном притоне.

— Папа, ну, почему так? Алина ведь богом поцелована! Таких способностей ни у кого не было — и умна, и талантлива, и красива. Все ей блестящее будущее пророчили. Столько было природой дано, и так бездарно этим распорядиться! — обсуждала Инна с отцом очередное пике Алины. — Ей работать надо пойти.

— Правильно жить — это тоже работа, — Славе было больно говорить об Алине.

— Так, почему Алина отца поздравлять не захотела? — вопрос Риты прервал воспоминания Инны.

— Не знаю. Папа сказал, что она не приедет.

Посвящать подругу в подробности жизни сестры Инне не хотелось. Не потому, что у неё были секреты от Риты, просто тяжело было рассказывать, что на днях Алина вышла из больницы, куда её с посулами и уговорами уложил Стас, и провоцировать её застольем родные побоялись, поэтому, долго обсуждая присутствие Алины в ресторане, пришли к выводу: ничего ей не говорить о предстоящем празднике. Обсуждал Слава, стоит ли приглашать или нет младшую дочь, не только с Инной, но, в первую очередь, решался этот вопрос с Лидией. За семь лет бывшие супруги, простив все обиды, стали прекрасными компаньонами. Они вновь работали вместе, и отношения между ними были значительно лучше, чем во времена их семейной жизни. Лидия, конечно, тоже будет на юбилее, чтобы поздравить бывшего мужа, а теперь совладельца компании. Инна задумалась: кого ещё она увидит из близких людей, с которыми не встречалась много лет. Будет дядя Гоша, двоюродный брат отца, с семьей. С ними она виделась три года назад, когда приезжала в Москву на похороны бабушкиной сестры, а за год до этого встречались на свадьбе троюродного брата. Инна перебирала в памяти знакомые имена: Нестеренко, старинные папины друзья, конечно, будут — дядя Витя и тётя Настя. Митя, разумеется, не придёт, а если придёт… Инна сказала себе, что ей всё равно: увидит или не увидит она Митю, но мысль о том, что она может встретиться с бывшим возлюбленным уже не давала покоя.

Ночью, засыпая, по многолетней привычке, Инна обсуждала с мамой предстоящую встречу.

— Мама, представляешь: нашему папке пятьдесят пять лет.

— И мне бы сейчас пятьдесят пять было, а вот всегда молодой останусь — девушка на фотографии смеётся.

— Я твоё сердоликовое сердечко одену, оно всегда мне помогает.

— Так, наверное, оно уже из моды вышло, чтобы на торжество его надевать, — тревожится девушка.

— Мама, это теперь называется винтаж. Я одену кулон на длинную цепочку, и будет очень стильно. Надо только платье подобрать, чтобы всё сочеталось. Завтра, после работы, пойду по магазинам. Сейчас лето, вызовов немного. Успею, — Инна не пошла в ординатуру, чтобы быть хирургом, как вначале планировала, а стала участковым терапевтом в городской поликлинике. Не захотела идти в больницу, где в глазах окружающих, в первую очередь, была бы женой главврача. Мишкин не одобрил решение жены, но и отговаривать не стал.

— А чего ты, доча, вдруг так засуетилась? — мама хитро прищурила весёлые глаза. — Про Митю вспомнила? Хочешь его поразить?

— Да зачем он мне теперь? Может, мы и не встретимся.

— А если встретитесь, — мама улыбается, — он пожалеет, что тебя упустил. Ты ведь у меня красавицей стала. Про Машеньку ему скажешь?

— Ой, мамочка, давай потом про это поговорим. Мне пока платье красивое надо купить.

— Инночка, ты чего не спишь? — проснулся Мишкин, включил свет.

— Я засыпаю, Дим, не разгуливай меня, — Инна отвернулась к стене и закрыла глаза, представляя, как она зайдёт в банкетный зал, а навстречу её встанет из-за стола Митя.

Слава Рождественский встречал на вокзале дочь с внучкой. Поезд из Даниловска опаздывал, и Слава начинал нервничать. В молодости невозмутимо спокойный, в последнее время он часто волновался из-за пустяков: понимал, что ерунда, внимания не стоит, но всё равно бесконечно прокручивал в голове негативные варианты. Началось это лет восемь назад, когда в одночасье, как карточный домик, рухнула его налаженная жизнь, он оказался в совершенно непредсказуемом мире и стал ждать от судьбы новых подвохов. Слава и до того получал тяжёлые удары — когда ему было двадцать шесть, погибла любимая жена, ради которой он жил, но тогда был молод и полон энергии, поэтому собрался силами и пошёл вперёд — построил успешный бизнес, создал новую семью, росли дочери… Мысли о дочерях тоже стали болевой точкой для Вячеслава. Всегда волновался за старшую: тихая, неуверенная в себе, к тому же Слава замечал, что жена недостаточно внимательна к молчаливой малютке. Зато младшая никаких опасений не вызывала, отец только любовался ею — умничка, красавица, бесконфликтная, но при этом за себя могла постоять. А вот выросли, и оказалось, что за Инну напрасно беспокоился: выучилась, стала врачом, семья прекрасная, внучка — сплошная радость. А в Алине сломался нравственный стержень — ни самоуважения, ни достоинства в дочери не осталось. Слава винил себя: всегда занят был работой, остальное казалось второстепенным, а именно дети, как выяснилось, и есть самое главное, то, что после нас останется. Жаль, поздно понял эту простую истину.

Наконец прибыл долгожданный поезд. Из вагона сначала выпрыгнула Маша, подбежала к деду, повисла на шее, следом вышла Инна с большой дорожной сумкой, весёлая, загорелая, поцеловала отца. Только что прошёл дождь, вся платформа была в лужах. Маша взяла маму за руку, аккуратно, чтобы не обрызгаться и не промочить ноги, засеменила рядом. Слава с умилением смотрел на своих девочек, предложил:

— В субботу день рождения отметим, а потом давайте на дачу съездим, утром на рыбалку сходим, вечером шашлычок пожарим.

— Папка, мы только на пять дней приехали. У нас уже всё расписано. Мы завтра в зоопарк и в Планетарий, потом нам на ВДНХ надо, затем в Третьяковку — в зал Васнецова на Алёнушку и трех богатырей посмотреть, билеты в театр я по интернету заказала. Дачу на другой раз оставим.

— Когда ты соберешься в другой раз? — Слава вздохнул, ставя дорожную сумку в багажник.

— Соберусь. Будут у Маши осенние каникулы, а у меня отпуск, и сразу приедем к тебе, — Инна счастливо улыбалась. Многолюдье родного города и пугало, и радовало.

На следующий после приезда день Инна с Машей отправились, как и планировали, в зоопарк. Вышли из метро, и их подхватила вечно спешащая московская толпа.

— Мамочка, тут никто никого не знает, — полуиспуганно, полувосторженно прошептала Маша.

И тут же, опровергая её слова, высокий светловолосый мужчина остановился перед ними:

— Инна!

— Митя!

Маша с любопытством наблюдала, как незнакомец взял маму за руку, улыбаясь, обвел взглядом:

— Ты прямо расцвела! Смотрю: какая красивая женщина идёт, на Инну похожа, а потом вижу: так это моя Инна и есть!

Машу удивило, что мужчина назвал маму «моя» и что мама (это Маша почувствовала) смутилась.

— Вот вчера приехала с дочкой к отцу. У него День рождения. Пятьдесят пять лет. Мы сейчас в зоопарк идём, — мама говорила странно короткие, обрывочные фразы, что было ей несвойственно.

— Да, я слышал, родители говорили, что к дяде Славе на юбилей собираются. А это дочь твоя? Большая какая, — мужчина скользнул равнодушным взглядом по Маше. — Тебя как зовут, девочка?

— Мишкина Мария Дмитриевна, — гордо представилась Маша.

— Ух ты! Как всё по-взрослому. Вижу мамино воспитание.

Маша увидела, что от этих слов мама покраснела.

— Инн, вообще-то, мне бежать надо, я тут к стоматологу заезжал. Но, если хочешь, могу вас подвезти. У меня машина рядом на парковке.

— Куда нас подвозить? Мы же в зоопарк идём.

— Ой, извини, не сообразил, что перед зоопарком стоим, — Митя улыбнулся своей открытой беззаботной улыбкой. — Ты надолго приехала?

— На неделю.

— Отлично! Я сегодня по делам в Питер смотаюсь на пару дней. Давай на той неделе пересечёмся. Телефон диктуй.

Инна назвала номер, попрощалась и пошла с дочерью в зоопарк. Но Маша заметила, что мама как-то сразу изменилась, стала рассеянна, невпопад отвечает на вопросы.

На своё пятидесятипятилетие Вячеслав решил взять Машу. Инна считала, что ребёнку нечего делать в ресторане среди взрослых, но Славе хотелось похвастаться внучкой. Договорились, что Маша побудет в начале торжества, а потом за ней приедет и заберёт к себе домой Соня, секретарша Рождественского. О своей сотруднице Слава говорил с зметной теплотой, и Инна не могла удержаться, чтобы не спросить:

— Папка, а почему ты свою Софью в ресторан не пригласил? Похоже, у тебя с ней очень дружеские отношения.

— Какие ещё отношения? Нормальные, рабочие, — отмахнулся Слава, но при этом лукаво улыбнулся.

В большом банкетном зале собралось много народу. Одних Инна знала с детства, других видела впервые. Обнимали родные, удивлялись, какая уже взрослая Маша: «Чужие дети быстро растут!»

— Инночка, совсем не изменилась! — к Инне шла, радостно раскрыв руки для объятий, Лидия.

— Ты тоже почти не изменилась, — ответила Инна, хотя в первую минуту не узнала мачеху в располневшей немолодой женщине с пучком седоватых волос.

— Да ладно тебе, — Лидия махнула рукой, — ещё как изменилась! Болезни замучили, ну, а про Алину ты знаешь. Тоже здоровья не прибавляет. Она рассказывала, как у тебя гостила. Спасибо! — Лидия сжала руку Инны.

— Ты за что благодаришь? Мне Алина не чужая.

— Мы все не чужие, а видимся раз в пять лет, — Лидия горько вздохнула. — Ты бы заезжала, когда в Москве бываешь.

— Обязательно навещу.

— Дочка у тебя какая хорошая, воспитанная, — Лидия кивнула на Машу, которой Слава что-то воодушевленно рассказывал, знакомя с родственниками, и как о чём-то само собой разумеющимся добавила: — Красавицей будет, вся в бабку Настю: уже сейчас стать видна и глазища зелёные на пол-лица.

Инна ничего не ответила, она смотрела на вошедших в зал супругов Нестеренко. Вальяжный Виктор Васильевич и Анастасия Михайловна, словно сошедшая с парадного императорского портрета. Слава поспешил навстречу гостям, стал знакомить с внучкой, указал на дочь, стоящую рядом с Лидией. Анастасия царственно кивнула Инне, Виктор вежливо улыбнулся.

Сели за стол, начали произносить здравницы, тосты. Слава усадил внучку рядом с собой, и пока девочку не забрали, Инна ловила внимательные взгляды Нестеренко, обращенные на Машу. Застолье было в разгаре, начались танцы, на свободное место рядом с Инной села Анастасия.

— Как дела, Инночка? Рассказывай. Мы с Виктором Васильевичем часто тебя вспоминаем. Жаль, что ты теперь далеко.

— Спасибо. У меня всё хорошо. Работаю в поликлинике. У нас с мужем двое детей — Машу Вы сейчас видели, ещё Никита, сынок.

— Нам Слава рассказывал, что с вами ещё сын твоего супруга живёт. Девочка у тебя очень хорошая, развитая, — Анастасия запнулась, — . сказала нам, что осенью в школу пойдёт. Она у тебя когда родилась? Зимой, наверное?

— В феврале, водолейчик. Поэтому и болтает без остановки, — с улыбкой ответила Инна.

Было видно, что Анастасия ещё хочет что-то спросить, но не решается. Подошёл Слава, поддержал слова Инны: «Болтушка редкая, но всё по делу» — вспомнил, как уже в три года Машенька ему наизусть «Мойдодыра» читала. Рядом оказались другие родственники, зазвучали воспоминания, связанные с детством членов семьи, и Анастасия вернулась на своё место за столом.

В воскресенье Инна проснулась от трели телефонного звонка:

— Доброе утро! Не разбудил? Я из Питера вернулся. Давай через час встретимся.

— Доброе утро! Разбудил. Вчера поздно из ресторана приехали.

— Ну, раз я тебя разбудил, предлагаю вместе позавтракать. Куда за тобой заехать?

И вот они сидят в ресторане русской кухни на Пятницкой. Инна смотрит на красивого широкоплечего мужчину, которым бредила всю юность, чьи черты с трепетом находила в дочери. Хотела бы она, чтобы этот красавец целовал её, чтобы эти сильные руки гладили её тело?

— Я люблю тут завтракать, — Митя вальяжно раскинулся в кресле, — сейчас принесут драники с северными креветками, тебе, уверен, понравятся. Ещё у них на завтраки сырники с лимонной сметаной подают. Заказать тебе?

— Спасибо! Я вчера у папы на Дне рождения на год вперёд наелась, — Инна смущенно улыбнулась: хотела пошутить, а получилось будто оправдывается.

— Инн, я в понедельник собирался вернуться, а не выдержал, сегодня примчался, — Митя замолчал и выразительно посмотрел на Инну, не дождавшись её реакции, продолжил: — Я как с тобой в пятницу встретился, так только про тебя и думаю. Вспоминаю, как мы с тобой жили. Как здорово мне тогда было.

Инна с удивлением слушала Митю. Сколько лет она представляла, как произойдёт этот разговор, мечтала, что Митя поймёт, оценит её любовь, но услышала долгожданные слова, когда уже перестала ждать.

— Ты когда от меня ушла, я толком не понял почему. Мне бы, дураку, с тобой встретится, обсудить, но я тогда с Алиной был. Она ворвалась и всю прежнюю размеренную жизнь сломала. Понимаешь, всё как в чаду было. Помню только: одного боялся, что она уйдёт от меня. А она и ушла. Три года прошло, я уже с другой девушкой жил, хорошей девушкой, Полиной. В ЗАГС заявление подать собирались, а тут Алина появилась. Ночью ворвалась, паспорт потребовала, денег. Странная такая, полчаса пробыла, а я уже на Полину смотреть не мог, такой она показалась пресной, скучной, этакая домашняя курица. А Алина — она дикий зверь, и энергетика бешеная. Впрочем, чего про это теперь говорить. Жизнь бестолково пошла, думал, семью создам, смысл появится. Женился, отцовского партнёра дочь, неплохая, только чужая, ночью смотрю на неё — в постели лежит чужая женщина, потом развёлся. Пустота на душе, в депресняк несколько раз уходил. Бывало, чем-то занимаюсь, и такая тоска вдруг наваливается, сердце холодной рукой сжимает. Романы были, но это всё не то. Я, когда тебя у зоопарка увидел, понял: ты лучшее, что было в моей жизни.

Инна завороженно слушала Митю, вдруг расстегнулась цепочка и сердоликовый кулон соскользнул на колени. Наклонилась, взяла в руки оранжевое сердечко, и тут же мелькнула неожиданная мысль: Дима никогда не вешал на неё своих страданий. Когда они работали вместе в травматологии многопрофильной московской больницы, Мишкин слушал её, успокаивал, поддерживал, но не обременял своими проблемами, а их у него тогда было предостаточно.

— Зачем ты мне всё это рассказываешь? — Инна перебила откровения Мити.

— Потому что знаю: ты поймешь. Ты всегда меня понимала, как никто другой. С тобой рядом спокойно было, от тебя всегда умиротворение шло, и жизнь была какая-то, — Митя задумался, подбирая слова, — разумная, осмысленная. Не уезжай в свой Зажопинск, оставайся.

— Митя, ты что говоришь! Во-первых, не Зажопинск, а Даниловск, а во-вторых, у меня там семья, работа.

— Работы медику и здесь навалом, а семья у нас с тобой будет. Ты же мужа своего не любишь. Думаешь, я не догадываюсь, что не могла ты за два месяца забыть, как мы жили. Ты от досады замуж пошла и из Москвы уехала.

— А если понимал, что мне плохо, что бегу сломя голову, чтобы забыть тебя, почему не помог, не остановил, даже не поговорил?

— Я же сказал, что с Алиной тогда был и ничего, кроме неё, не видел. Родители говорили, что она вроде пить стала. Я вот подумал: хорошо, что с Алиной расстался, а то бы и я с ней запил.

— А может, ты бы её остановил?

— Её остановишь!

— С ней сейчас человек, так он её по-настоящему любит и борется за неё.

— Повезло Алине. Хотя, зная её, уверен: она выкарабкается, а этого, любящего, по частям собирать придётся.

— Ладно, Мить, мы о чём-то ненужном говорим. Спасибо за завтрак. Мне пора, у нас с Машей на сегодня планы наполеоновские. Сейчас её папа привезёт, она у его сотрудницы гостила, и мы все вместе погулять на ВДНХ поедем.

— Маша — это дочка? — уточнил Митя. Он не хотел, чтобы Инна уходила и не понимал, как она может не дослушать, не сочувствовать ему. Сколько он помнил, Инна бросала все дела, если ему было нужно. Неужели так время её изменило?

— Дочка, а ещё у нас сын, — Инна начала говорить о своей семье, но Митя перебил:

— Поехали ко мне. Посмотришь, как я теперь живу. Кстати, я вторую стену-аквариум поставил. Помнишь, как лежали на ковре в гостиной, а над нами рыбы плавали?

Не надо было Мите напоминать про гостиную: казалось, давно забытая сцена — переплетённые тела на полу — вновь встала перед глазами Инны. Митя по-своему растолковал молчание собеседницы:

— Ты же хочешь быть со мной, так поехали. Чего ты боишься?

— Митя, ты представить не можешь, как я ждала, что ты меня позовешь. Если бы ты лет шесть назад это сказал, я босиком по шпалам к тебе бы побежала. А теперь в мягком вагоне не поеду, — грустно усмехнулась Инна, встала, поправила кулон на груди. — Мне пора. Меня уже папа с Машей заждались.

Выйдя из ресторана, Инна приняла решение — поехать на вокзал поменять билет и назавтра уехать. Поправила на груди сердоликовое сердечко — всё будет хорошо. А Маше она объяснит, что папа и Никитка их ждут, поэтому надо поспешить в Даниловск. Инне, как никогда ничего в жизни, захотелось домой, к мужу, в спокойную и безмятежную, как она сейчас поняла, жизнь.

Слава расстроился, узнав, что дочь с внучкой не пробудут даже обещанных пяти дней.

— Мы к тебе осенью приедем. Обязательно, — как могла, успокаивала отца Инна. И в эту минуту заиграла музыка её мобильника.

— Я сейчас говорил с мамой. Она сказала, что ты родила ребёнка от меня, — ликующе объявил Митя.

— Она ошиблась, — Инна оглянулась: не слышат ли её разговор родные.

— Мама посчитала: ты забеременела, пока мы с тобой ещё не расстались. И внешне девочка явно Нестеренко. Мама сказала, что твоя дочь — точная копия её детских фотографий.

— Митя, это какая-то глупость. Мало ли на кого дети похожи, ещё сто раз внешность поменяется, и срок тоже точный Анастасия Михайловна не могла установить, не зная, как протекала беременность.

— Необходимо сделать генетическую экспертизу. Я буду настаивать.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что это мой ребёнок.

— Нельзя убедиться в том, чего нет. Кстати, у ребёнка есть имя. Мою дочь зовут Мария, — Инна положила трубку.

Первое, что Инна сделала, закончив разговор с Митей, — набрала номер мужа. Мишкин звонил каждый день, но Инна не хотела ждать, ей было необходимо срочно услышать его голос.

— Дима, я так соскучилась! Я сейчас поняла, как мне без тебя плохо, — посыпались на Мишкина внезапные признания.

— Инночка, что случилось?

— Ничего. Просто я тебя очень люблю!

А вечером, засыпая, Инна по многолетней привычке делилась с мамой событиями последних дней:

— Я столько лет ждала эту встречу! Мечтала рассказать Мите про Машу, чтобы знал: у нас с ним общее осталось навсегда. А встретились — чужой человек.

— А что ты хотела? — улыбается мама. — Сколько лет прошло.

— Да ничего за это время не поменялось. Как семь лет назад об меня ноги вытер, так и сейчас поступит. И ещё я поняла, что мужа люблю. Правду говорят, что стерпится — слюбится. Я всегда Диму с Митей сравнивала, какой Дима обычный, сутулый, неспортивный… А сидела сегодня с Митей в ресторане, с красивым, богатым, и цепочка вдруг расстегнулась, сердечко упало. Я сердолик твой в руку взяла и сразу вспомнила, как Дима мне замок на кулоне чинил, как оберегал меня от всего, как ежедневно показывал, что я любима, что я достойна любви. Мне ведь после Мити пришлось жить на пепелище, вся душа была выжжена. В секунду, пока цепочку застёгивала, всё это вспомнила. И так к Диме захотелось! Я теперь вижу в нём столько мужских качеств, которых не замечала раньше и которые восхищают! И я хочу быть только с ним!

— Смотри, не пожалей. Всё-таки Митя отец Машеньки.

— Он не достоин быть отцом моего ребёнка.

— Ого! Сколько пафоса! — смеётся весёлая девушка.

— Просто я выросла и научилась слушать. Всё, что человек, как ему кажется, говорит о других, он на самом деле говорит о себе.

— Да, доченька, ты уже не просто выросла, ты старше и мудрей меня стала.

По стеклу забарабанили капли летнего дождя, смывающего все печали и вселяющего надежду, что у нас во всем есть выбор. Только нельзя забывать, что отвечать за принятое решение всегда придётся нам самим.