– Сергей Иванович, ты к народной мудрости как относишься? – Очень прилично одетый и ухоженный господин, наверняка давно забывший, что на свете существуют такие понятия, как ширпотреб и общественный транспорт, равнодушно скользнул взглядом по раскинувшейся далеко внизу панораме суетливо копошащегося мегаполиса и, даже не пытаясь скрыть своего недовольства, кольнул собеседника нехорошим взглядом.

Визави ухоженного – крепкий и подтянутый мужик лет пятидесяти – своей уверенной осанкой, скупостью в движениях и некоторой особой небрежностью в одежде сразу вызывал ассоциации с недавно сбросившим привычный мундир полковником, и, казалось, высокий лоб с благородными залысинами украшала невидимая, но довольно легко угадываемая надпись «отставник».

– Это вы к чему? – Он чуть настороженно взглянул на холеного и, пошелестев красной пачкой всемирно известной отравы для бравых ковбоев, закурил и деликатно выпустил облачко нежно-голубого дыма в сторону.

– А к тому… «Сколько веревочке ни виться…», «Новая метла…» и «протчая, протчая…», как писал в своих «прелестных письмах» вор и бунтовщик Емелька Пугачев. Тот самый, что считал, что лучше один раз напиться живой крови, чем триста лет питаться падалью… Ты вообще в курсе, что в стране делается? Что разухабистые девяностые, когда папа разрешал всем проходимцам хватать жирные куски и ртом и… всеми руками, давно закончились? Что в Кремле уже вторая новая метла на престол взгромоздилась? Сегодня этот парень пока еще присматривается, команду подбирает, с олигархами заигрывает, в либерализмы-плюрализмы и демократию играет… А завтра? Как там у классика… «А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!» И захочет эта метелочка живой кровушки испить да денежки, путем не совсем праведным заработанные, у зажиревших ворюг отобрать со всей пролетарской строгостью да в царские сундуки и ссыпать. И вот тогда-то и обернется пушистая метелка в топор вострый, а веревочка для многих закончится тугой и жесткой петлей…

– А может, другая присказка подойдет? Не так страшен черт, как его малюют… Нет?

– Да нет, Сергей Иванович… Ты телевизор хотя бы иногда посматриваешь? Тогда должен был заметить, как президент грозно бровки хмурит и все о борьбе с коррупцией правильные слова говорит. Ему для имиджа просто позарез необходимо десяток-другой ворюг разного ранга за решетку отправить! В кулуарах, между прочим, легким ветерком шепоток гуляет, что помощнички для царя-батюшки уже и списочки некоторых особо зарвавшихся и уверовавших в свою неприкасаемость составили. Так что вот-вот наш юрист венценосный зажиревшим воеводам бошки начнет рубить на радость народцу рассейскому… – Холеный слегка поежился и нервно дернул укутанной теплым шарфом шеей, словно уже чувствовал прикосновение острого и леденяще-холодного лезвия воображаемого топора. – Слушай, Иванович, а ведь не май месяц, что-то я подзамерз маленько. Идем-ка мы с тобой в машину – там все-таки потеплее…

Внутри «Мерседеса» действительно было очень чисто, тепло и уютно. Отставной полковник удобно устроился на мягко-упругом кожаном сиденье и мельком подумал, что российские боссы всех мастей так дорожат своими «меринами» и «бээмвухами», наверное, не только потому, что эти автомобили, слегка отличающиеся от жестяных коробок, гордо именующих себя «Жигулями», удобнее и надежнее других. Дорожат они своими недешевыми тачками, купленными на народные деньги, еще и как несомненными свидетельствами определенного положения и успеха, и как клочками независимой территории, отгороженной от все того же народа мигалками, затемненными стеклами и массой привилегий. Так любой корабль, вошедший в иностранный порт, является кусочком суверенной территории государства, флаг которого развевается на его мачтах…

Хозяин комфортного и престижного средства передвижения небрежным кивком отпустил водителя «погулять», по-хозяйски достал из мини-бара округлую бутылку коньяка и ловко разлил в пузатенькие бокальчики граммов по пятьдесят.

– Давай, Сергей Иванович, ударим слегка по инфаркту, ха-ха… На чем я там остановился?

– На списках и топоре, – бесстрастно подсказал отставник, краем глаза отмечая, что особого удовольствия боссу упоминание о топоре, естественно, не доставило.

– Да, о списках… Так вот, в списках тех вполне могут оказаться и очень уважаемые люди, а посему они сейчас старательно подчищают «хвосты». Дело это, понятно, хлопотное… Небось помнишь, полковник, как еще при меченом комбайнере вся Германия суетилась, как муравейник перед дождем, когда ошалевшие от безнаказанности генералы направо и налево – больше налево, естественно – распродавали чуть ли не танковые дивизии и всякую прочую мелочь со штампиком «имущество ГСВГ»? Тогда еще Гоша-Мерседес угрем на горячей сковородке вертелся, доказывая, что он бел, пушист и честен невероятно? А Димочку Жаркова, который слишком уж упорно копался в германских гешефтах, за что и взорвали мальчонку дядьки злобные, припоминаешь? В те не самые приятные деньки военная прокуратура, помнится, и в твою сторону очень даже нехорошим взглядом посматривала…

– Я все помню, генерал! И то, что вы, Михаил Андреевич, очень многое тогда для меня сделали и я ваш должник на все времена, тоже помню. Но, насколько я понимаю, вы меня пригласили не для того, чтобы лекцию по новейшей истории прочесть?

– То, что память у тебя хорошая, радует… А нужен ты мне, естественно, для дела. Если в двух словах, то проблемка такая… Знаешь, почему порой проваливаются самые что ни на есть гениально задуманные преступления и аферы? Потому что любая мафия – это цепь людей, а в любой цепи обязательно найдется то самое пресловутое слабое звено. Есть один, скажем так, Большой Босс. И есть контора под названием… ну, пусть будет «Росвооружение». Слышал о такой?

Полковник, понимая, что вопрос скорее риторический, молча кивнул. Кто ж об этой конторе не слышал… Вон, сейчас чуть ли не в каждой газете можно прочитать, как хитроумные дяденьки торговали, да и продолжают торговать со всем миром танками, самолетами-вертолетами и прочими железными штуками, набивая долларами мошну России – ну и, естественно, про свой карман не забывая. Благо государство с подачи не очень трезвого Хозяина еще в начале девяностых бросило клич: «Обогащайтесь, россияне!» Всем россиянам в ротшильды выбиться, ясное дело, не получилось, но некоторым под шумок перепало очень даже немало…

– Так вот, полковник… И было превеликое множество всяких контактов-контрактов, сделок, и, как можно смело предположить, не все они были чистыми, прозрачными и законными. Целый штат умнейших людей виртуозно топил криминальные концы, и все было шито-крыто. Все были довольны, сыты и смеялись. Но, как известно, хорошо смеется тот, кто смеется без последствий. Нашелся человечек. У него в руках имеется, вероятно, довольно солидная пачка документов, которые более чем красноречиво свидетельствуют о том, что неведомо куда уходили таки-и-ие партии оружия, техники и прочей дряни, а в карманах ребятишек, заигравшихся в купцов первой гильдии, осели таки-и-ие суммы… Если эти бумаги лягут на стол в Большом кабинете, то Хозяин сначала сложит два и два, потом отнимет… все и у всех, – а потом ляп по Тяпкину, тяп по Ляпкину… Вот такая арифметика – как ни решай задачку, а в ответе все равно пожизненное выходит. Короче, поручик Голицын, горит под ногами донская земля. А у тебя, я точно знаю, есть хорошие пожарные…

– Вам нужен… стрелок? – Сергей Иванович совершенно непроизвольно понизил голос и опасливо зачем-то посмотрел сквозь светло-коричневое стекло на видневшуюся неподалеку одинокую фигуру водителя. Тот совершенно спокойно посматривал на панораму города, слегка сутулясь и пряча лицо от знобкого ветерка за поднятым воротником куртки, чем вызывал у бывшего полковника смутные ассоциации с нахохлившимся воробьем.

– Да нет, дорогой, не все так просто… Если бы стукачок и шантажист сидел на подмосковной дачке и чаек попивал, я бы тебя и беспокоить не стал по таким пустякам. Далеко он. Послать туда авианосец с морской пехотой я по понятным причинам не могу. Мне не примитивный одноразовый киллер нужен, мне солдаты нужны. Естественно, не стройбатовцы-новобранцы. Нужны твои волки, или как их там обычно величают… дикие гуси, псы войны?

– А почему вы так уверены, что такие… хм, гуси у меня есть?

– Невнимательный ты, Сергей Иванович, – снисходительно хохотнул холеный и ловко вбросил в рот карамельку. – Конфетку хочешь? Я же только что толковал тебе про слабое звено… Матерые вояки у тебя есть, и я хочу, чтобы они слегка поднапряглись и заветный чемоданчик с этой чертовой бухгалтерской документацией мне доставили. А человечек тот хитроумный… вот хорошо бы, если б его машина случайно сбила, или еще какая летальная неприятность приключилась… Только сделать это надо красиво и аккуратно, понял? Солдатам перепадет хорошая денежка, да и ты внакладе не останешься.

– И в каких же таких краях ваш плохиш прячется?

– Ну, если уж быть точным, то плохишей оказалось целых три. Правда, серьезную опасность представляет лишь тот, у которого имеется чемодан компромата, но если уж проводить зачистку, то по полной программе. Так что убирать надо всех троих. А насчет далеких краев… Ты в детстве кино такое «Ташкент – город хлебный» смотрел? Там голодные пацаны все на юга бежали и приговаривали, что там тепло, там яблоки… Так вот, например, там, где, по моим сведениям, прячется один из них, очень тепло. Не знаю уж как насчет яблок, но пальм с кокосами и песчаных пляжей там навалом. Второй выбрал для себя места попрохладнее. А третий объект, интересующий нас больше всего, обнаружился аж на задворках империи, в которой проживают потомки тех самых самураев, про которых наши папы распевали в бодрой песенке про трех танкистов…

– Сведения достоверные? Насчет всех троих? Представляю, сколько вам это стоило…

– Сведения у меня всегда достоверные. – Генерал на секунду-другую недовольно поджал губы, явно намекая собеседнику, что люди его уровня и возможностей не могут себе позволить слишком богатой роскоши пользоваться непроверенными сведениями, слухами и догадками. Это удовольствие пусть останется для желтых газетенок, для нищих теток на рынке да для выживших из ума бабок, смакующих сплетни на лавочках. – И стоит это немалых денег, верно ты заметил. Но умный человек никогда не экономит, если речь идет об информации. Кто ей владеет… ну, сам знаешь. Ты, Сережа, мне этот экипаж машины боевой из списка живых вычеркни, а машину сожги. А не то она под своими гусеницами и меня, и тебя, и много кого еще похоронить может. О средствах не думай – все будет оплачено и обеспечено по полной программе. Повторяю, полковник: под ударом могут оказаться очень серьезные люди, и они, естественно, хотят перестраховаться от возможных… хм, неприятностей на все сто. И даже на двести процентов. Так что о том, чтобы провалить задание, не советую даже и думать. Все, полковник, свободен, иди, работай… Да коньячок-то допей сначала, что ж ты так заспешил. Во-от… Ну, иди, иди, дорогой. Да кликни там этого – ехать пора…

– Эй, мужик, закурить не будет?

Малышев, уже вошедший под скупо освещенную желтоватым светом арку проходного двора, сначала чуть замедлил шаг, а потом и совсем остановился, вполне непринужденно и естественно разворачиваясь боком к появившимся со стороны двора молодым парням. Разворачиваясь так, чтобы за спиной оказалась стена – лучшая защита на случай нападения сзади.

Та-ак, как говорится, классика жанра: двое в полутемном переулке просят закурить припозднившегося прохожего. Нет, не двое – трое. Вон и третий с другой стороны арки расслабленной походочкой не спеша подгребает. Молодые, здоровые и нагло самоуверенные. Естественно, никем еще всерьез не пуганные и не битые. Явно не очень трезвые. Достаточно нетрезвые, чтобы не думать о последствиях, но и недостаточно пьяные, чтобы промахнуться, если надумают хвататься за нож или какую-нибудь железяку. Хотя сегодня, поговаривают, самое модное оружие – бейсбольная бита. Забавная мы страна: про свою лапту никто не помнит, а про американский бейсбол знают все. И биты стали очень даже ходовым товаром в спортивных магазинах. Насмотрелись голливудского дерьма про «крутых парней», обезьяны немытые в грязных лаптях…

– Ну, че молчишь, дядя? Или от страха слова забыл? – Парень, подошедший со стороны улицы, выглядевший чуть выше и покрупнее первой двойки, снисходительно улыбнулся и склонил голову к плечу, с нескрываемым презрением рассматривая невысокого худощавого мужичка неопределенного возраста, испуганно жавшегося к стене, покрытой облупившейся штукатуркой.

– Да не курю я. Не повезло вам, ребята.

– Ха, Серый, слышь, че этот ботаник базарит? Мужик, это тебе не повезло! Сильно не повезло. Что ж ты по ночам шастаешь, да еще и без курева?

– Ты еще скажи, что у тебя и денег нет, и мобилы… А ну, выворачивай карманы, сука! – И у третьего голосок прорезался. Нет, все-таки битые – шепелявит паренек; кто-то, по-видимому, пару зубов выставил убогому.

Серый, не спуская глаз с тщедушного мужика, медленно опустил руку в карман куртки и, достав нож, щелкнул кнопкой. Из рукоятки выскочило тускло блеснувшее узкое лезвие. Вроде бы все было как обычно: остановили лоха, слегка припугнули. Сейчас он должен до заикания и крупной дрожи перепугаться и покорно отдать все, что есть у него в карманах. Но что-то на этот раз шло не так, и это Серому явно не нравилось. Что не так, он вряд ли смог бы внятно объяснить. Но как-то неправильно мужик себя вел; не было в его движениях суеты, а в голосе не было страха – такие вещи Серый просекал сразу. Чужой страх так приятно щекочет самолюбие, да и возможность покуражиться над скулящим, беззащитным терпилой дарит почти такую же сладость и упоение, как хороший косячок из правильной травки. А может, мужик из крутых, шевельнулась тревожная мысль. Тогда он должен был сразу заявить, что за ним стоят серьезные люди, имена-погоняла назвать… Нет, не из крутых он, просто придурок непуганый. Ничего, сейчас мы его поучим децил нормальных пацанов уважать…

– Вы не те песни слушаете, пацаны, – каким-то неживым, скучным голосом негромко начал говорить мужчина, не двигаясь с места. – Тот приблатненный лепила бывший не только «Гоп-стоп» поет, но и про «черный тюльпан». Слушайте песню скальда, и вы узнаете всю правду о викингах…

– Серый, что там это чмо бормочет, а? Может, он дебил какой больной?

– А вот мы сейчас и посмотрим, больной он или здоровый. Если больной – подлечим, а если сильно здоровый – маленько покалечим, ха-ха…

Серый быстро перебросил нож из руки в руку и, угрожающе поводя клинком вправо-влево, решительно двинулся к мужичку. Когда между ним и жертвой оставалось не более полутора шагов, Серый с резким выкриком сделал стремительный выпад, норовя ткнуть мужика под ребра. Но тут произошло нечто странное. Мужичок, вроде бы даже и не шевельнувшийся, вдруг оказался чуть правее того места, где он только что стоял, и удар Серого пришелся в пустое место, а хозяин ножа сначала почувствовал дикую боль в руке, а в следующее мгновение неведомая сила швырнула его лицом в шершавую стену. Боль в руке сразу же отступила на второй план, поскольку в голове полыхнула яркая вспышка, пронзившая новой болью все тело, а затем наступила темнота, словно сама стена упала и накрыла всей своей каменной массой неудачливого ночного грабителя.

Дружки Серого, так и не успев толком понять, что же случилось с их корешом, разом кинулись на осмелившегося проявить неповиновение мужичонку. Кинулись по всем правилам, до сих пор их не подводившим: с матюками вперемежку с угрозами вроде широко разрекламированной тем же голливудским кино фразочкой «Все, ты – покойник!».

Однако, судя по всему, мужик становиться покойником был решительно не согласен. Хотя он и не кричал, не размахивал руками и ногами, да и вообще почти не двигался с места – не было ничего, напоминающего образ киношного лихого драчуна вроде дешевого пижона Ван Дамма. Но так уж получалось, что все наскоки и удары парней желанной цели не достигали, проваливаясь в пустоту, а мужик оставался совершенно невредим. Да и ударов-то парни успели нанести всего пару-тройку, а потом один из них, опрометчиво бросившийся вперед, как на кол напоролся на самый обычный прямой удар в солнечное сплетение и, открывая в беззвучном крике рот, хотел было согнуться и попробовать поймать глоточек воздуха. Не получилось, поскольку мужик моментально ударил еще раз – основанием открытой ладони, сознательно и жестоко разбивая в кровь верхнюю губу и нос. Второй, захлебываясь кровью и подвывая, лег рядышком с Серым, зажимая ладонями лицо.

Оставался третий и последний. То ли самый глупый, то ли чересчур самоуверенный и ничуть не охлажденный примером первых двоих, он с визгом изобразил нечто вроде боевой стойки и ударил ногой. Вернее, попытался ударить, поскольку мужик левой рукой довольно непринужденно перехватил ногу в верхней точке удара и на секунду задержал, с мрачной усмешкой заставляя парня делать популярное упражнение на растяжку. А мгновением позже чуть развернулся вправо и ударил, маховым движением подсекая противника и заставляя того сначала подлететь в воздух, а затем приложиться спиной, плечами и головой о грязный серый асфальт…

Малышев с минуту постоял, с холодным равнодушием рассматривая поверженных противников, потом нагнулся, поднимая нож, подошел к недвижно лежавшему Серому и присел на корточки.

– Хорош придуриваться, убогий – я же вижу, что ты уже очнулся, – поигрывая ножом, негромко начал Малышев. – Слушай и запоминай. Я не участковый, и лекций о нехорошем поведении тебе читать не буду. Сейчас я сломаю всем вам по руке. Пока по одной. Если вы еще раз попадетесь мне на глаза, будет хуже – я вам глаза вырежу. А теперь скажи, что ты все услышал и понял. Если от страха голос пропал или слова забыл, то кивни. Я жду.

– Не надо… руку. Я понял…

Как обычно и бывает при встрече дворовой собачонки с матерым волком, в чуть слышном голосе Серого уже не было ни былой наглости, ни уверенности в собственной крутизне, а были лишь страх и готовность приниженно улыбаться, заискивать, вилять хвостом и выполнять любое требование более сильного хищника.

– Вот и хорошо.

Малышев встал, задумчиво покрутил в пальцах нож и без малейшего усилия отломил клинок у основания; не спеша протер обломки оружия полой куртки и отбросил в сторону. После чего тусклым голосом приказал Серому положить руку на асфальт. Тот крепко зажмурился, прикусил губу и, словно кролик, завороженный взглядом удава, покорно выполнил требование. На трясущиеся пальцы опустилась подошва крепкого ботинка и раздался слабый хруст, тут же заглушенный громким вскриком боли. Крик повторился трижды, а потом странный незнакомец без малейшей спешки удалился, оставив сидевших на грязном асфальте парней заниматься несколько странным делом: все трое почти синхронно покачивались, жалобно подвывая и баюкая изуродованные правые руки…

Малышев вошел в обшарпанный подъезд, вполне пригодный для съемок фильма о послевоенной разрухе сороковых, и поднялся на свой этаж, где в мрачной, захламленной двушке снимал у какой-то полубезумной старухи крохотную комнатку. Старуха была подслеповатой – что, впрочем, не мешало ей с невероятной сноровкой пересчитывать полученные от квартиранта деньги – и страшно любопытной: Малыш был уверен, что та постоянно проверяет его комнату. А что тут искать? Ни золота, ни оружия, ни наркотиков. Какие наркотики, если Малышев даже не курил, а уж водку и вообще на дух не переносил.

Квартирант открыл дверь своим ключом, неторопливо разделся и плюхнулся на раскладушку, стоявшую в центре комнаты. Старухин диван, громоздившийся у стены, вызывал у Малышева непреодолимую брезгливость, и раскладушка была куплена в первый же день освоения нового жилья. В числе покупок был также новый чайник, к которому прилагались солидный запас кофе, чая и сахара. На этом краткая эпопея благоустройства и закончилась.

Малышев заварил в кружке крепчайшего чая и, присев на подоконник и мрачно поглядывая на раскинувшийся за окном неухоженный двор, помаленьку прихлебывал почти черный напиток.

«Ни кола, ни двора… Ни семьи, ни близких. Это про меня. Почти тридцать лет, а все по съемным халупам. Ладно, еще пару заказов Иваныч даст – можно будет и о маленьком домике в Подмосковье где-нибудь подумать. – Малышев чуть заметно усмехнулся. – Как старуха-то меня все про жизнь мою выпытывала! А что я ей могу рассказать? Про детство, где были только пьяная мамаша и ее хахали? Про то, как у соседей хлеб взаймы брал? Или как меня во дворе били все кому не лень? Про армию? Как в спецназ попал – кстати, вовремя в армию загребли, иначе сел бы точно! – и какого дерьма пополам с кровью в Чечне хлебнул полной ложкой? М-да, если бы не Сергей Иванович, я и за Чечню сесть умудрился бы… Он меня тогда отмазал, а то вломили бы мне срок за того ментовского капитана-суку… Да хрен с ними со всеми – теперь я вольный стрелок. Наемник. Слово-то какое поганое… Солдат удачи, блин! А что мне еще остается, если, кроме как стрелять и глотки резать, я больше ничего не умею? А это уж я умею – научили, спасибо добрым дядям… Да, противно, да, грязь, да, кровь! Но… расклад во все времена был и остается простым: или ты овца, или волк – третьего не дано, что бы там по телевизору про любовь к ближнему ни трендели. Это кого же мне любить – тех уродов во дворе? Или ворюг, что всю страну себе по карманам распихали? Давить их надо, как крыс жирных. Работа, конечно, противная, но… Не противнее, чем халдеем в ресторане спину перед каждой тварью спесивой гнуть. Работа как работа – каждый ест свой хлеб…»

В кармане куртки запиликал мобильник. Малыш поставил кружку на подоконник, достал трубку и посмотрел на высветившийся на дисплее номер. Нажав зеленую кнопку, коротко ответил: «Да!» Невидимый собеседник так же коротко предложил спуститься вниз, к машине, ожидающей Малышева во дворе.

В полумраке салона самой обычной «Нивы», слегка подсвеченном лампочками на приборной доске, Малышева ожидал тот самый Иванович, о котором наемник вспоминал минут десять назад. Сергей Иванович без долгих прелюдий протянул Малышеву конверт.

– Здесь паспорт, деньги и билет на самолет. Вот фотография и данные на клиента. При мне прочти и лицо запомни. Когда сделаешь дело – позвонишь вот по этому номеру, получишь новые инструкции. Да, вот еще что… На этот раз оплата будет увеличена в два раза.

– Лететь-то далеко, полковник?

– Далеко, – хмыкнул Сергей Иванович, – через океан. И возьми с собой что-нибудь потеплее – там сейчас морозы под тридцать. Все, удачи тебе, сынок…

Бабочка, привлеченная ярким светом, ткнулась в стекло и с каким-то тупым упрямством билась и билась о преграду, трепеща хрупкими крылышками, окрашенными в яркие цвета.

– Какая же ты дура! Не понимаешь, что это стена? Не понимает…

Светловолосый полноватый мужчина лет сорока удрученно кивнул и потянулся к стоявшей на журнальном столике бутылке с яркой наклейкой, на которой куда-то спешил по своим делам Джонни Уокер. Мужчина налил в стакан чуть больше половины, нетвердой рукой поднял его на уровень глаз и, с пьяной сосредоточенностью рассматривая на свет золотистый напиток, нараспев продекламировал всплывший в памяти стишок из далекого детства:

– По Бобкин-стрит, по Бобкин-стрит шагает тощий мистер Смит. В почтовой синей кепке, а сам он вроде щепки… Ну, давай, Джонни, за твое здоровье! Или ты все-таки не мистер Смит?

Мужчина выпил, болезненно поморщился, стукнул донышком пустого стакана о стеклянную прозрачную столешницу и зашуршал бело-желтой пачкой с нарисованным на фоне пирамид симпатичным верблюдом, выуживая сигарету. Щелкнул дорогой зажигалкой, выпустил первое голубоватое облачко душистого дыма и, вспомнив про глупую бабочку, повернул голову в сторону снизу доверху застекленной стены, за которой пряталась в темноте скупо освещенная просторная веранда. Бабочка, жестоко обманутая инстинктом, все еще продолжала биться в прозрачное стекло с монотонностью заведенного неведомой рукой механизма.

– Вот, Джонни, видишь ту дуру? Она думает, здесь солнце, тепло и жизнь, а тут… Счас, погоди…

Светловолосый с трудом поднялся и, покачиваясь и что-то угрожающе бормоча вполголоса, открыл затянутую противомоскитной сеткой дверь и вышел на веранду. С минуту постоял, с пьяной ухмылкой скептически наблюдая за быстро мелькавшими крылышками мотылька, затем с неожиданным проворством выбросил вперед руку и старательно растер невесомо-хрупкое создание по холодноватому стеклу. Брезгливо поморщился и тщательно вытер ладонь о светлые шорты, после чего вернулся в комнату, плюхнулся в кресло и торопливо налил еще с треть стакана.

– Вот, Джонни… Она думала, что здесь ее ждет рай, а мы ее шмяк – и все. И нет ничего.

«Ни-че-го. Так и мы: суетимся, мечемся, глотки друг другу рвем – и все из-за этих денег поганых! Думаем, что они нам рай подарят. Свободу, независимость, гарантию нормальной жизни… Да черта с два! Ведь на самом деле мы за миражами гоняемся, а все миражи врут, одна видимость и обман сплошной. Думаешь, люди с по-настоящему большими деньгами спят спокойно? Не-ет, брат, они за эти большие деньги платят как раз самым главным – свободой и покоем. Бомж – он свободен, а миллионер – нет. Мы думаем, что ловим деньги, а это они ловят нас. Поймают и как псов держат на цепи, ха-ха-ха. Как глупых Трезоров. А частенько и как ту бабочку – шмяк и все… Я вот сейчас хотел бы в заснеженной тихой деревушке русской в баньку сходить, веничком похлестаться, а потом по морозцу пройтись, снежком белым полюбоваться. А сижу здесь, в этом раю зачуханном, и лишний раз на свежий воздух боюсь выйти… Как в том мультфильме про попугая? «А вы бывали на Таити?» Ну, приехал я на Таити, и что? Да пропади они пропадом, эти острова и этот рай…»

Вообще-то Игорь Владимирович Лещинский был человеком почти непьющим и настоящих пьяниц вполне искренне презирал и полноценными, нормальными людьми этих тупоголовых пленников зеленого змия не считал. Да и по роду своей деятельности вращался господин Лещинский в таких кругах, где предпочитали более или менее здоровый образ жизни, а сама жизнь и работа практически не оставляли времени на какие-либо развеселые оргии.

Должность заместителя высокопоставленного чиновника из очень солидной конторы, известной практически всему миру под названием «Росвооружение», и вульгарная пьянка по определению не могли сосуществовать рядом. Это выглядело бы примерно так же, как развалившийся в чистеньком кресле чопорно-солидной консерватории грязный и вонючий бомж, прихлебывающий из горла дешевое пиво под звуки какого-нибудь «концерта для виолончели с оркестром». Инородное тело. А всякое инородное тело, как известно, любым организмом, любой системой отторгается. Ну никак не могут сочетаться серьезное дело и незамысловатые радости полуграмотного слесаря-сантехника…

Радости в теперь уже прошлой жизни, конечно же, были – но вполне солидные и «красивые». Престижная работа, дорогая квартира в очень солидном доме, автомобиль, не имевший решительно ничего общего с российским автопромом, отдых в местах, которые рядовой обыватель может увидеть разве что на карте или в телепередачке вроде «Непутевых заметок»… Все было и все рухнуло практически в один момент.

…Началось все с вполне обычного вызова в тихий и уютный кабинет большого босса. Босс вроде бы и самым обычным негромким голосом вдруг начал говорить о вещах не очень-то понятных и неприятных. Ключевыми словами в несколько путаной речи босса были «Счетная палата», «прокуратура» и «коррупция». Лещинский еще четко не осознал для себя размеров нависшей над ними опасности, но главное уловил с первых же слов начальника: это конец всему, синекура приказала долго жить, и впереди вполне отчетливо уже проглядывают контуры тюремных нар, вышек и колючей проволоки. И вид заметно нервничающего босса, доселе славившегося своими непробиваемыми уверенностью и спокойствием, лучше всяких доводов убеждал в том, что нужно срочно «заметать следы и рвать когти», как говорят в кругах, в колючей проволоке хорошо разбирающихся. И чем быстрее, тем лучше, ибо уже завтра может быть поздно.

Естественно, для Игоря Владимировича не было секрета в том, откуда вдруг подул ледяной ветер перемен и кто инициировал все эти «строгие проверки» – Лещинский был твердо убежден, что борьба с коррупцией здесь совершенно ни при чем, а идет самый примитивный и вульгарный передел собственности. Во власть пришли новые люди, окружили себя кучкой особо доверенных бояр и теперь раздают этим новым опричникам земли и деревеньки с холопьями за верную службу. А поскольку все лакомые куски давным-давно поделены, то нужно старых владельцев убирать с теплых местечек – и чем дальше за Урал, тем лучше…

За Урал, в меньшиковское Березово – это для больших людей, а для мелкой сошки вроде пана Лещинского вполне может быть уготовлено и совсем незавидное будущее. А если точнее – то и вообще никакого. Беда Игоря была в том, что знал он действительно слишком много, как говаривали в наивных старых фильмах. И когда шеф тусклым голосом предложил своему заместителю в срочном порядке спрятаться где-нибудь на другом краю Земли, Лещинский чуть ли не в открытую облегченно перевел дух. Ведь серьезные люди могли выбрать и другой, более кардинальный способ спрятать опасного свидетеля от нависшего над ними костистого кулака сурового правосудия. «Вчера у подъезда своего дома был застрелен…» – мелькнул бы коротенький сюжетик в вечерних новостях…

Далее все было очень просто и быстро. Жена с дочерью были отправлены к родственникам в глухую деревеньку на Вологодчине, имущество по мере возможности превращено в живые деньги, а документы в спешном порядке заменены на более надежные и солидные. Через неделю после высокой аудиенции лайнер доставил новоиспеченного гражданина Германии Пауля Шредера сначала в Японию, а затем и в аэропорт города Папете, столицы Французской Полинезии. Господин Лещинский-Шредер решил не мелочиться и искать убежища на краю Земли не в переносном, а в самом прямом смысле.

В Папете компания «Текура Таити трэвел» вручила г-ну Шредеру авиабилет, и уже через три часа почтенный турист из далекой Германии вселился в очень приличный отель «Интерконтиненталь», расположившийся на берегу океанской лагуны, на соседнем с Таити острове Муреа.

Дальше все было почти точно по классику: «Два дня ему казались новы». Но вся новизна приелась и надоела в рекордно короткие сроки. Ну, прекрасные пляжи, покрытые зеленью горы, великолепный в своей величаво-спокойной красоте океан – и что? «Знаменитый на весь архипелаг дельфинарий» оказался обычным отгороженным бассейном, где резвились и добросовестно отрабатывали свою рыбу аж целых четыре дельфина. Черепаший питомник с замшелыми и сонными, едва двигавшимися тортиллами представлял собой и вовсе жалкое и скучное зрелище. Да, тихо, да, кроме криков чаек и легкого шума прибоя, ничего не беспокоит. Почти рай земной, «Баунти – райское наслаждение», черт бы его побрал… Еще через неделю Лещинский отчетливо понял, что попал в пусть и комфортабельную, но все же тюрьму. И неожиданно для самого себя запил – тяжко и надолго.

…Пробуждение было безрадостным, как и все последние дни. В голове тяжело ворочались серый туман и тупая боль, сжимавшая виски. Игорь слабо застонал, с усилием поднимаясь со смятой постели, нетвердой, слегка дрожащей рукой уже привычно плеснул в стакан граммов сто и, содрогаясь от отвращения, выпил. Запил минералкой, пару минут посидел, тупо созерцая залитый солнцем пейзаж за стеклянной стеной, затем смахнул ладонью обильно выступившую на лбу испарину и закурил.

– Все, надо завязывать, – прояснившимся взглядом Лещинский скептически посмотрел на свои заметно подрагивавшие пальцы. – Допился. Ну, чистой воды алкаш. А ведь прав был Юлиан Семенов, когда говорил, что нет ничего лучше, чем хороший глоток водки ранним утром. Действительно, чудо что за дали открываются! Даже цветность зрения меняется: краски ярче и красивее. Видно, знал мужик, что говорил, хорошо знал. Опыт – он сын ошибок трудных, ха-ха… Все, идем купаться, заразу из организма выгонять. Сейчас бы в баньку, да с веничком! А под Вологдой сейчас зима, снежок хрустит… Нет баньки, брат, и снега нет – есть океан. Ладно, плавать будем много и долго…

Плавать Игорь любил и умел – когда-то в институте доплавался до первого разряда, да и потом старался по старой памяти при первой же возможности выбираться в бассейн. А здесь, где океан начинался в самом прямом смысле почти от дверей отеля, Лещинский, словно дорвавшийся до вожделенного моря мальчишка, почти и не вылезал из воды – благо она в любое время суток была теплой.

Несмотря на длительные заплывы в многоградусные моря зеленые, плыл Лещинский уверенно и относительно легко. Голова уже почти совсем не болела, настроение заметно улучшилось, и жизнь вновь начинала казаться не такой уж и скверной штукой. Красивый потухший вулкан, заросший по склонам тропической зеленью, величаво колыхавшаяся широкая полоса ленивого прибоя, смягченного опоясывающими остров рифами, океанская гладь, неуловимо менявшая цвета от синего до зеленоватого и нежно-голубого – что еще нужно для счастья человеку, вырвавшемуся из мрачноватых северных краев?

Игорь опустил лицо в воду и рассмотрел большую стайку мелких серебристых рыбок, совершенно синхронно совершавших только им ведомые маневры. Среди этой серебристой мелкоты вертелись и более крупные рыбешки, иногда стремительно улепетывавшие от степенно проплывавших совершенно безобидных рифовых акул. У самого дна пролетел куда-то по своим делам огромный скат, вызывавший смутные ассоциации с инопланетным кораблем. Скаты в этих краях были наглыми, настоящими разбойниками: местные приучили их кормиться из рук туристов-дайверов, и эти «плавучие одеяла» буквально атаковали своих кормильцев, требуя халявную рыбешку.

Лещинский заплыл почти к рифовому кольцу и пора было возвращаться. Принять горячий душ, слегка позавтракать, да и стопочка после купания не повредила бы…

Черный силуэт человека в гидрокостюме, удлиненный ластами, появился неведомо откуда и, распугивая стаи рыбок, уверенно начал догонять пловца, отчетливо видневшегося на освещенной солнцем, колышущейся поверхности воды.

Лещинский, старательно работавший руками и ногами, аквалангиста не видел и лишь почувствовал какой-то не то укол, не то легкий ожог. Океан вдруг потемнел, и яркое солнце начало стремительно гаснуть. Игорь почувствовал, как немеют и отказываются слушаться руки и ноги, а в следующие секунды с ужасом осознал, что он просто тонет, уходит в глубину голубой толщи воды и вместе с остатками воздуха из него уходит его единственная и такая неповторимая, замечательная жизнь. «Неужели вот так все… Да нет, нет же, не может так быть!» – было последним, о чем успел подумать Лещинский, а потом наступила глухая тьма…

Аквалангист, вертикально зависший метрах в пяти от потерявшего сознание Лещинского, лениво шевелил ластами и чем-то напоминал в эту минуту любопытного морского конька, решившего понаблюдать, как обнаженное тело пловца, безвольно пошевеливая руками и ногами, медленно уходит в глубину. Убедившись, что Лещинский и не думает подавать признаков жизни, пловец в гидрокостюме уверенно подплыл к трупу, подхватил его поперек туловища левой рукой, приостанавливая погружение, а правой выдернул из ножен, закрепленных на бедре, длинный клинок.

Следующие минут пять неизвестный деловито и явно со знанием дела кромсал ножом безвольное тело, нанося острием клинка множественные раны, которые не особо искушенный эксперт вполне мог бы принять за следы зубов акулы. Вода вокруг пловца и его жертвы быстро окрасилась в розовый цвет, кровь медленно расплывалась, образуя небольшое мутноватое облако, но аквалангиста это, похоже, ничуть не беспокоило – поблескивая лезвием ножа, он без особой спешки старательно заканчивал свою жутковатую работу. Когда неизвестный счел, что «следов безжалостных акульих зубов» оставлено более чем достаточно, он убрал клинок в ножны и с силой оттолкнул изуродованный труп в сторону берега. После чего посмотрел на часы, поблескивавшие на запястье, чуть заметно кивнул и с силой заработал ластами, уходя с места расправы над неудачливым купальщиком. Минуты три темный, расплывчатый силуэт еще можно было разглядеть в зеленоватой толще океанской воды, а затем пловец исчез, растаял, подобно облачку пузырьков из отработанной воздушной смеси…

Местный коронер, вызванный полицией для осмотра трупа и по своей должности обязанный засвидетельствовать сам факт смерти, долго качал головой и мрачно рассматривал многочисленные рваные раны на теле выброшенного прибоем иностранного туриста.

– Черт возьми, если бы я не знал, что у нас не Австралия и опасных акул здесь просто нет, я бы сказал, что парню крепко не повезло и его растерзали именно эти твари… – Коронер прикурил от протянутой пожилым полицейским офицером зажигалки и с тоской спросил: – Что делать-то будем? Если туристы узнают, что одного из них сожрали акулы, то сдается мне, что уже сегодня-завтра из-за билетов на самолет будет драка, а в отелях появится куча свободных номеров…

– Ладно, придумаем что-нибудь, – полицейский с сожалением вздохнул. – Жаль парня. Приехать в такую даль – и так глупо и страшно погибнуть… Хм, а почему бы и не акула? Сидел бы в своей Германии – глядишь, и уцелел бы. М-да, не повезло…

– Господи, какая же ты идиотка! Сколько раз ты звонила этой своей дуре? Я тебя спрашиваю!

Невысокий и полноватый мужчина лет сорока пяти, облаченный в дорогой спортивный костюм, делавший его похожим на почтенного и добродушного тренера, раздраженно метался по номеру отеля и тыкал пухлым пальцем в кнопки мобильного телефона. При этом толстяк успевал довольно витиевато материться, злобно посматривать на дисплей дорогой игрушки и на свою подружку – классическую представительницу длинноногого племени блондинок.

– Котя, ну что ты так психуешь? – Блондинка обиженно надула тщательно подкрашенные губки и, задумчиво посматривая на потолок, неопределенно махнула рукой. – Ну, раза два. Или три… Ну, не помню я. Что мне теперь и поговорить ни с кем нельзя? Ну ты, котик, ваще, прям как Штирлиц! Мы же не шпионы какие-нибудь, чего ты так…

– Дура! – буквально взвился мужчина и вскинул руку с явным намерением запустить мобильником в девицу, но передумал и изо всех сил швырнул пластиковую игрушку в стену. Телефон оказался штучкой крепкой и, отскочив от стены и брякнувшись о застланный ковровым покрытием пол, насмешливо раскрылся и подмигнул цветным дисплеем. Это окончательно вывело толстяка из себя, и он с яростью раненого бегемота несколько раз топнул ногой, превращая средство связи в горстку пластмассового мусора.

– Сам ты придурок! – Девица обиженно скривила губки, намереваясь заплакать, но, вспомнив про макияж, передумала и уже без всяких признаков слез в голосе злобно выпалила: – Ты знаешь, сколько он мне стоил? Это же…

– Тебе?! – Мужчина даже задержал на миг свои метания по номеру и недоуменно и зло посмотрел на девушку. – Ты, милочка, по-моему, забыла, что даже белье твое куплено на мои деньги! На мои. Ты, сучка безмозглая, за свою жизнь еще ни рубля не заработала… Да, я не Штирлиц. Мои дела намного хуже. Сколько раз я тебе должен объяснять, что за мной идет настоящая охота, что меня приговорили, что я здесь, на краю света, не отдыхаю, а прячусь. Прячусь, понимаешь ты?! Меня грохнуть могут в любую секунду…

– А я тут при чем? – совершенно успокаиваясь, насмешливо спросила девица. – Если ты такой лох, что даже своровать толком не сумел и твои дружки теперь тебя ищут… Тебя же, не меня. Между прочим, прятаться можно было бы и в нормальном месте – например, в Париже или где-нибудь в этой… как ее… в Швейцарии, вот. А здесь даже приличного салона красоты нет. Я уже как последняя Дунька с Урала выгляжу…

– Да плевать мне, как ты выглядишь, – устало произнес толстяк, подойдя к окну, за которым виднелись несколько разноцветных веселых домиков, утопавших в бело-голубоватых сугробах, и прислоняясь лбом к холодному стеклу. – Мертвые выглядят еще хуже, поняла? Из номера ни ногой. Завтра мы улетаем. Нет, послезавтра. Завтра – финал гонки, я хочу это увидеть…

Историю, приключившуюся с господином Шевковым, трудно было бы назвать свежей и оригинальной. Как и большинство самых обычных чиновников, некогда рожденных, выросших и получивших неплохое образование в СССР, Петр Андреевич долгое время жил как все: дом, работа, дом; жена, дети, скука и телевизор по вечерам.

Потом был небольшой карьерный скачок и теплое местечко в «Росвооружении» – что называется, уровень жизни значительно вырос, а вместе с приходом приличных денег несколько изменилась и сама доселе не очень-то сытная и веселая жизнь. Причем изменилась, естественно, в лучшую сторону. Что сразу же оценили как дети, засыпавшие папеньку требованиями «того-сего-прочего и самого лучшего», так и жена, неожиданно выяснившая, что на свете есть такая ужасно забавная штука, как шопинг, и отдававшаяся этому занятию со всем пылом и страстью отчаянно боровшейся с наступавшим увяданием женщины. Получалось неважно. Нет, шопинг пошел замечательно, а вот с увяданием было сложнее: ни салоны красоты, ни дорогая пластика, ни чуть менее дорогие тряпки положения спасти не могли. Как ни крути, а сорок пять – это вам не семнадцать, несмотря на все дурацкие присказки про бабу-ягодку.

Вот эти-то жалкие и безуспешные попытки жены вернуть свои семнадцать лет и некий избыток серо-зеленых дензнаков и сыграли с Шевковым недобрую шутку, про которую в народе говорят: «Седина в бороду, а бес…» Бес попался вредный: так саданул под ребро, что, по меткому выражению дедушки Крылова, в зобу дыханье сперло, или, как выражаются более юные россияне, крышу мужику снесло конкретно.

Посланница лукавого была свежа, юна и хороша собой. Волосы ее были белокурыми, ноги – длинными, мозги – маленькими, а словарный запас значительно уступал тридцати перлам Эллочки-людоедки из известного романа. Машеньке, считавшей настоящее свое имя позорно-плебейским и отзывавшейся только на красивое погоняло Виолетта, вполне хватало и пары-тройки словечек, из которых главными были: «хочу!» и «купи!». Петр, человек далеко не глупый, видел свою избранницу насквозь и нисколько не обольщался насчет ее истинных чувств к нему, но… И холил, и лелеял, и баловал, поскольку все-таки были у Виолетты достоинства, которые вполне успешно компенсировали недостаток академического образования и ума: девица была молода и хороша в постели.

Когда на горизонте появилась хмурая грозовая туча, в которой уже явственно поблескивали страшные убийственные молнии, Шевков, недолго думая, быстренько собрался и ударился в бега. Что бывает с чиновниками, не успевшими сбежать и спрятаться в подобной ситуации, он хорошо знал по выпускам теленовостей, в которых весьма красочно описывали расстрелянные автомобили и с плохо скрываемым злорадством сообщали, что «убийца скрылся с места преступления». Шевков предпочел скрыться сам. А чтобы не скучать на чужбине, захватил с собой и Виолетту, опрометчиво предложив бросить к ее ногам Париж и весь мир. Правда, с Парижем вышла неувязочка, и сейчас Петр Андреевич со своей длинноногой спутницей находился на самой что ни на есть окраине того самого мира – на Аляске, куда беглого чиновника привела его вторая страсть, корни которой прятались в далеком детстве…

Шевков с детства обожал творчество Джека Лондона. Многие его книги и рассказы перечитывал всю свою жизнь и знал почти наизусть. Сами слова «Север», «Страна белого безмолвия», «Аляска, Юкон, Доусон» звучали как музыка и были преисполнены таинственного очарования. Там, в стране Снежной Королевы, мерцало красочное северное сияние, там трещали морозы, скрипел снег, горели костры золотоискателей. Там жили и боролись с суровой стихией обожженные жестокими северными ветрами настоящие мужчины – высокие, плечистые и жилистые, как серебряные полярные волки…

Шевков однажды побывал на одном из Праздников Севера в краю российских оленеводов, но все эти веселые пьянки жителей далекой тундры вместе с их ездой на оленьих упряжках и прыжками через нарты как-то мало напоминали настоящий Север Джека Лондона. После той поездки в душе поселилось неприятное ощущение разочарования, словно все эти оленеводы в чем-то обманули его и немного разрушили прекрасный замок изо льда, выстроенный детским воображением. И когда неожиданно представилась реальная возможность своими глазами увидеть Великую северную гонку, ежегодно проводившуюся на Аляске, Петр, естественно, устоять не мог…

Эту статью Пескова, которого Шевков прекрасно знал и помнил еще по старой советской передаче «В мире животных», вырезанную из какого-то журнала, он бережно хранил в своем бумажнике наравне с документами, кредитными картами и наличными…

Идея Великой гонки, читал Петр в статье, возникла в 60-х годах, когда моторные снегоходы стали быстро вытеснять собачьи упряжки. «Весь колорит Аляски, ее история могут исчезнуть! Я настойчиво стал звонить в этот колокол, вызывая насмешки газет, которые сейчас меня превозносят», – приводил Песков слова Джо Редингтона, Великого Старого Лиса, впоследствии участвовавшего в Северном марафоне раз двадцать, и эти слова заставляли сердце Шевкова биться чуть чаще обычного и рваться туда, в заснеженные пустыни, раскинувшиеся за Северным Полярным кругом…

«…Несколько лет Старый Лис втолковывал аляскинцам необходимость Великой гонки:

– Это будет уникальное состязание в мужестве, мастерстве, выносливости, это будет выражением духа Аляски. Гонка попадет на телеэкраны Америки, люди увидят: оказывается, есть в мире Аляска. Ну и к собакам мы воскресим уважение.

Джо своего добился: нашел деньги на главный приз, уговорил военных пометить трассу по дикому аляскинскому бездорожью – леса, тундра, два горных хребта, русло Юкона, морское побережье с ураганным арктическим ветром. И родилась Великая Аляскинская гонка – 1700 километров по бездорожью от Анкориджа в Ном…» – эти строчки Петр Андреевич зачитал до дыр наравне с томиками Лондона и заучил наизусть…

Впервые за много лет Шевков был по-настоящему счастлив, и этому не мешали даже стервозность и капризы Машки-Виолетты и мысли о возможных преследователях. Все ему нравилось, все приводило его в почти детский восторг: и собачьи упряжки, и чистый снег, и весьма приличный мороз, и даже вкуснейшие гамбургеры, купленные в чистенькой местной забегаловке. Это была страна его детства, это был его Праздник…

…Упряжка за упряжкой проносились мимо в раскинувшийся неподалеку городок – предпоследний в длинной нитке пути, на которую эти городки и поселки нанизывались, как разноцветные бусины на бесконечные четки. Следующим должен был стать главный, финишный отрезок до Нома. Смертельно усталые, вымотанные трудной гонкой машеры покрикивали свое «марш-марш! хо! джи!», а не менее усталые собаки, от которых валил пар, не сбавляя темпа, с фанатичным упрямством настоящих бойцов пробегали последние километры перед отдыхом.

Шевков, стоявший в разноцветной толпе возбужденно галдевших зрителей, растянувшихся вдоль трассы, помеченной оранжевыми колышками с флажками, проводил взглядом последнюю упряжку из группы лидеров и с сожалением вздохнул. Но тут же посмотрел на часы и прикинул, что если он успеет быстренько срезать по целине с полкилометра, разделявших два отрезка трассы, делавшей здесь длинную петлю между невысокими горушками, то сможет еще разок увидеть, как мимо пронесутся все лидеры гонки. Без долгих раздумий Петр решительно оттолкнулся лыжными палками и, шумно дыша и проклиная свой неспортивный образ жизни, пошел по нетронутому, сверкавшему под солнцем голубоватому снегу.

«Все, как только вся эта фигня с беготней и прятками закончится, надо браться за дело! А то зажирел как кабан, смотреть противно. Плаванием займусь, на тренажеры похожу… Кто же гонку выиграет в этом году, а? Ладно, что гадать – завтра в Номе узнаем…» – прикидывал Шевков, обливаясь потом и все же продолжая упрямо штурмовать снежные сугробы…

Кому досталась победа в Великой Аляскинской гонке, кто получил главный приз в пятьдесят тысяч долларов, Шевкову, поставившему на одного из фаворитов пять тысяч американских рублей, узнать было не суждено. В небольшом распадке, поросшем густым мрачноватым ельником, его настиг неизвестный на лыжах и одним отработанным движением свернул незадачливому любителю северных забав шею. Тело случайно обнаружили местные жители лишь три дня спустя.

Шериф осмотрел припорошенный сухим снегом труп, окинул взглядом крутой обрыв, с которого, скорее всего, навернулся несчастный, и сочувственно покачал седой головой: «Да, не повезло парню. Кто же с такой крутизны съезжает?» Еще через сутки удалось выяснить, что погибший был вроде бы сербом из Македонии и проживал в местной гостинице. Так же при опросе найденных свидетелей шериф узнал, что этот серб ушел в сторону распадка не один: вслед за ним увязались не то двое, не то трое попутчиков. Причем более или менее вспомнить и описать свидетели смогли лишь одного – невысокого худого мужчину лет около тридцати. На этом, собственно, следствие и закончилось. Вердикт полиции был предельно прост: несчастный случай вследствие неосторожности…

Катков шумно выдохнул и, опираясь на черенок широченной фанерной лопаты, придирчиво окинул взглядом только что прочищенную тропинку, пролегавшую от калитки до крыльца дома. Придраться было не к чему: ширина была на всем протяжении одинаковой, брустверы-отвалы – ровными и аккуратно округлыми. Катков удовлетворенно кивнул и с сожалением посмотрел на клонившийся к закату огненно-золотой шар солнца. Еще минут через десять оно должно было превратиться в шар красный и потихоньку спрятаться за кронами деревьев, опушенных светло-серебристым инеем. Иней, создававший обманчивую иллюзию некой теплой шубейки, укутавшей замороженный лес, кое-где был обит с хрупких черных веток порывами холодного ветра, и эти стылые голые ветви красноречиво говорили, что до весны еще очень далеко.

Тени быстро сгущались, из нежно-голубых превращаясь в сине-лиловые. Небо тоже готовилось сменить малиновые полосы заката и зеленоватые вечерние краски на густую ночную черноту, в которой вскоре должны были повиснуть дрожащие от холода разноцветно-переливчатые звезды….

С сожалением смотрел на закатное солнце старший лейтенант военно-морского флота Катков по очень простой причине: заканчивался еще один день его отпуска, проведенного в этой затерянной среди тверских лесов деревушке. Как выяснил для себя Вячеслав, отпуск – это не такая уж и плохая штука, особенно если проводить его подальше от суеты большого города.

Дом в деревне старлею достался в наследство от тетки, у которой он в детстве гостил пару раз с родителями. Тетку Катков, если честно, помнил плохо и особых чувств к малознакомой родственнице не испытывал, но так уж получилось, что домик достался именно ему, поскольку своих детей у тети Веры не было, а больше на этот серенький особнячок с небольшим участком земли никто и не претендовал. По большому счету, этот домик с его двумя крохотными комнатенками и домом-то назвать было трудно, но когда Вячеслав приехал посмотреть на свалившееся на него наследство, избенка ему неожиданно понравилась, как, впрочем, и сама небольшая деревенька.

Лес на много верст вокруг, тишина, которую так и хотелось обозвать патриархальной. Какие-то по-особенному степенные и в то же время наивные и трогательные старички и старушки, каким-то непостижимым образом все еще продолжающие жить в стране, которая давным-давно исчезла… Все это настолько отличалось от суетливых, зараженных азартом бестолковой погони за призрачно-лживыми признаками успеха городов, что даже не верилось, что такие места в сегодняшней России еще остались.

Нет, конечно, не все здесь, в Ольховатке, было столь уж замечательным – были в деревушке и свои недостатки. Самой большой ложкой дегтя было практически полное отсутствие нормальных дорог. В сухое лето и морозной зимой в Ольховатку еще можно было попасть, а вот в весеннюю и осеннюю распутицу или в дождливое лето деревня превращалась в отрезанный развеселой русской грязью остров. Катков не раз прикидывал, что в распутицу в тетушкино имение мог бы добраться разве что десантный корабль на воздушной подушке…

Каких-либо особых перестроек и переделок Катков решил, по здравом размышлении, не устраивать – ради одного месяца в году не имело никакого смысла. Но печку с помощью соседа, дядьки Сергеича, поправил, а комнату, в которой это чудо русской инженерной мысли занимало треть пространства, обшил свеженькой еловой вагонкой. Да еще вместо старого, рассохшегося пола настлал новый – тоже из хорошо выструганных досок. Можно было бы, конечно, и более современными материалами комнатенку отделать, но старлею хотелось, чтобы в его новом доме витали именно запахи свежего дерева, смешанные с сухим живым теплом русской печки. Вторую комнату Катков за ненужностью просто прикрыл: как заметил понимающий мужик Сергеич, «вроде как на консервацию поставил». В ремонте Сергеич принимал самое деятельное участие – как советом, так и делом, а вот от предложенной платы решительно отказался: «Да ты что? Чтоб я со своих брал? Не-е, ни под каким видом! Если когда по-соседски вином побалуешь – оно и ладно будет…» На сомнения Вячеслава в том, что он для деревенских уже свой, Сергеич недоуменно пожал плечами: «Ну дык, а чей же? Ты ж не дачник какой, а Веркин племяш – так наш, значит. Тем более не шарамыга какой, а офицер флотский…» Логика соседа показалась старлею несколько странноватой, но спорить было вроде и не о чем – свой так свой.

Поскольку на «шхуне, вмерзшей во льды», как Катков с изрядной долей иронии называл свое жилище, весь экипаж состоял всего лишь из одного человека, капитану приходилось совмещать решительно все должности, положенные на судне по штатному расписанию. Был, естественно, в этом длинном списке и кок, или – если по-сухопутному – повар. После недолгих размышлений кок-кашевар предложил капитану приготовить на ужин отварную картошечку, к которой полагалась всяческая зелень в виде салата, маринованные грибочки, презентованные щедрым соседом, и нежная и жирная, отливающая перламутром селедочка. Капитан покладисто кивнул и предложенное меню утвердил, после чего кок небрежным тоном, совершенно не терпящим возражений, отправил салагу на камбуз чистить картошку. Салажонок Катков слегка пригорюнился, но есть хотелось, и картошку чистить все равно пришлось…

Правильно сложенная печка деловито шумела спрятанным в ее кирпичном теле огнем, распространяя по комнатке приятное сухое тепло, а на плите побулькивала под крышкой картошка, в свою очередь добавляя в запахи жилья аромат традиционной российской еды, которую отделяет от закуски настолько трудноразличимая грань, что нет никакого смысла ее и искать. Когда исходящая парком картошка была уже щедро приправлена маслицем и посыпана мелко порезанной зеленью, за окном где-то на соседней усадьбе громко залаял пес, недвусмысленно сообщая, что в поле его зрения и обоняния появился кто-то чужой. Вячеслав, сначала искренне считавший соседского дворянина настоящим пустобрехом, со временем научился различать оттенки его голосовых сообщений, и сейчас выглянул в окно, почему-то почти уверенный, что вероятные гости если и появились, то именно по его морскую душу.

Дворянин с загадочной кличкой Чукай не обманул: по свежерасчищенной тропинке к дому неторопливо шел, с любопытством осматривая деревенские сарайчики-заборчики, высокий и крепкий мужчина лет сорока с небольшим, в котором старший лейтенант Катков по прозвищу Скат без труда узнал своего непосредственного начальника – подполковника Вашукова. Правда, на этот раз Вашуков был не в своей обычной форме морского пехотинца, а в самой обычной «гражданке»: меховая шапка, теплая куртка, брюки и зимние ботинки.

Подполковник Вашуков являлся командиром одного из спецподразделений боевых пловцов «Дельфин», некогда сформированных под широким крылом ГРУ – Главного разведуправления Генерального штаба и предназначенных, по первоначальному замыслу больших генералов, для возможных боевых операций за пределами страны. Были осуществлены какие-либо операции или нет, неболтливые военные умалчивают, но это не так уж и важно; важно то, что подобные подразделения в Российской армии и на флоте были, есть и будут…

– Ну, здорово, отпускник, – Вашуков протянул старлею руку, с легкой ухмылкой стиснув ладонь подчиненного так, чтобы тот сразу вспомнил, кто здесь командир, и без суеты начал раздеваться. Повесил на гвоздик куртку, поверх нахлобучил шапку и не без ехидства заметил: – А гардеробчик-то у тебя не евро… Чисто русские гвозди!

– Для меня в самый раз, – сдержанно улыбнулся Скат и гостеприимно повел рукой: – Прушу пана. Мой дом – ваш дом, моя картошка – ваша картошка. Вы вовремя – сейчас ужинать будем. Картошечка, грибочки…

– Грибочки, говоришь, – подполковник, словно только сейчас вспомнил нечто очень важное, вскинул указательный палец и полез в карман своей куртки. На свет появилась стеклянная литровая емкость с прозрачной жидкостью, подернувшаяся в тепле влажным туманцем. – А я вот, как чувствовал, прихватил случайно.

– А у меня – тоже совершенно случайно – и селедочка приличная есть, товарищ…

– Да оставь ты, – поморщился Вашуков и сердито отмахнулся, – не в штабе – у себя дома. Давай, Вячеслав батькович, наливай и угощай…

После пары стопок некоторое время прилежно дегустировали деревенские простенькие разносолы. Катков угощал гостя, вопросов не задавал, хотя и прекрасно понимал, что командир намотал на спидометр две сотни верст, естественно, не потому, что соскучился по своему подчиненному и решил выпить с ним водочки в занесенной снегом деревушке.

– Где у тебя покурить можно? – Вашуков зашелестел пачкой сигарет и жестом остановил взявшегося было за бутылку Ската: – Погоди пока, старлей, не гони. Разговор есть…

– Да курите здесь. Дым в печку помаленьку вытянет… – Вячеслав отодвинул в сторону тарелку и, облокотясь на столешницу, выжидательно посмотрел на подполковника, со вкусом делавшего первую затяжку и, по-видимому, прикидывавшему, с чего же ему начать.

– Ты, старлей, как к ворюгам относишься? – Вашуков, не дожидаясь ответа на очевидно риторический вопрос, продолжил: – Вот и я думаю, что вор должен сидеть в тюрьме… Еще, кажется, Суворов говаривал, что интенданта, просидевшего на складе три года, можно смело расстреливать – наверняка будет за что. Сегодня в нашей армии и в ВПК тоже воруют…

– Да неужели? – делано удивился Скат и саркастически улыбнулся, но тут же помрачнел и обреченно махнул рукой. – Что тут говорить, командир, – сейчас все воруют.

– И ты туда же, – неожиданно рассердился Вашуков. – Байку хочешь? В магазине баба тоже ляпнула, мол, одни ворюги кругом, все воруют! А один мужичок ей вежливенько так: «А что конкретно вы, мадам, воруете?» Баба и заткнулась. Я, например, за двадцать лет службы гильзы стрелянной для себя лично не взял! И ты, точно знаю, домой ящики с тушенкой не таскаешь. И не только мы с тобой такие честные и правильные. Так что, давай, сынок, не будем всю армию грязью мазать, как это любят журналюги наши! Ладно, проехали… Ты все правильно понял – по делу я к тебе. И то, что ты сейчас в отпуске, как нельзя кстати… Ладно, налей-ка еще по одной.

Подполковник выпил, прикурил новую сигарету и неторопливо продолжил:

– Так вот, несмотря, как говорится, на наш традиционный бардак, кое-где все же начинают порядок наводить. И за ВПК взялись. Да, воруют, но, чтобы посадить и наворованное вернуть, нужно собрать доказательства и все проверить. Проверили, кое-что собрали. Для суда, кстати, нужны еще конкретные живые свидетели, а с ними получилась некая закавыка. Например, три очень осведомленных в многомиллионных махинациях мужичка, как удалось выяснить, смотались за бугор и там попрятались…

– И мы, как я понимаю, должны их найти? – задумчиво кивнул Скат.

– Не совсем. Найти-то их и без нас нашли, – не очень понятно выразился Вашуков. – Вот только искали их, как выяснилось недавно, не только соответствующие службы, а и те ребята, которым очень не хочется, чтобы эти свидетели в Россию вернулись и до возможного суда дожили. Насколько я в курсе, двоих уже прибрали. И, надо заметить, со знанием дела – все было организовано и проделано аккуратненько и замаскировано под несчастные случаи. Один шею себе сломал, катаясь на лыжах, а второго вроде как акулы сожрали… Я всех нюансов, естественно, не знаю, не докладывает нам начальство, но задачу перед нами поставили вполне конкретную: одного человечка найти, по-тихому изъять, так сказать, из оборота и целехоньким доставить в Россию-матушку.

– Товарищ подполковник, а почему именно мы? Что, у СВР – или у кого там? – своих спецов по этим делам нет?

– Старлей, ты меня удивляешь… Какие спецы в той же Счетной палате или в военной прокуратуре? У Службы внешней разведки тоже другие задачи, специфика другая. А это работа именно для вас, ребята, для спецназа. Там, наверху, очень внимательно прочитали ваш отчет о работе в Венесуэле. Им понравилась и идея смешанной группы: боевые пловцы плюс человек из сухопутного спецназа. Так что есть возможность снова собрать тебя, Тритона и этого… Орехова, майора. У вас вместе неплохо получается.

– Майор с Тритоном – это хорошо, – задумчиво почесал подбородок Катков, – но вот то, что мы для тех, кто в кабинетах бумажки перебирает, будем каштаны из огня тягать…

– Их не учили с огнем работать, а нас – учили. И, насколько ты знаешь, неплохо, – Вашуков жесткой ладонью постучал по доскам стола, на что посуда отозвалась нежным звоном. – У каждого своя работа. Не о том толкуешь, Вячеслав, ох, не о том. Я с тобой разговоры веду как раз для того, чтобы ты не просто мой приказ выполнил и гада того тепленьким домой доставил, а для того, чтобы четко осознавал, что делаешь и зачем. Как тот же Суворов говаривал: «Каждый солдат должен знать и понимать свой маневр!» Помню, как-то читал дочке книжку… Сказку про Урфина Джюса и его деревянных солдат. Так вот, мне тупые дуболомы не нужны! Спецназ – это не бутылки и кирпичи с дурацким визгом о голову крошить; в спецназе головой прежде всего думать надо…

Гость на минуту прервался – этого времени как раз хватило на то, чтобы подполковник молча и как-то очень сердито хлопнул очередную стопку и засмолил новую сигарету, на которую, держа руку на отлете, посмотрел тоже довольно недружелюбно, сокрушенно качнул головой и неожиданно пожаловался, вызывая у Ската легкую улыбку:

– Как же надоела, зараза, а бросить не получается… Ладно, это я не в ту степь. Так, о деле… Ты с ребятами вора вернешь домой, его засунут в камеру. Потом с его помощью в казну вернут большие деньги, которые пойдут на нужды той же армии да на те же квартиры для молодых офицеров. И хотя бы часть грязных пятен, которые всех нас марают, мы сотрем и докажем, что в этой стране пока еще есть на кого положиться и кому довериться… Ладно, политзанятия заканчиваем, а то что-то меня все не туда заносит. Вас, понятное дело, еще не раз проинструктируют, но все же… Когда вы того деятеля за жабры возьмете, особое внимание надо обратить на то, что у него должен быть пакет документов, в которых, как утверждают знающие господа, содержится масса информации о всех махинациях: кто, что, куда и за сколько, номера счетов, коррупционные схемы и прочая лабуда. Не думаю, что тот мужик повсюду с кейсом таскается – скорее всего, бумаги хранятся в каком-нибудь надежном месте вроде банковской ячейки… Так что запомни, Скат: у вашей группы будут две цели – свидетель и его бумаги. Я журналистов терпеть не могу, но в данном случае вполне можно сказать и их словами: «Эти бумаги – бомба!» Хороший такой фугас, который взорвет к чертовой бабушке все воровское гнездо. У меня все, старлей. Вопросы?

– Да какие еще вопросы, товарищ подполковник… – Катков ожесточенно потер ладонью шею и налил еще по стопке. – Давайте за тех, кто… хм, не тушенку со складов таскает, а просто честно делает свою работу… Вообще-то один вопрос у меня все же есть: когда едем?

Для того чтобы хорошо бегать, надо бегать много. Ни за год, ни за два стоящего марафонца из новичка, впервые надевшего беговые кроссовки, не получится. Можно за пару лет выучиться неплохо водить машину, но настоящим гонщиком или профессиональным водителем большегруза можно стать лишь после нескольких лет серьезной работы. За два года из молодого солдата может получиться неплохой рядовой боец, но настоящего спецназовца за такой срок из него не сможет сделать никто, даже самый толковый и гениальный в своем деле инструктор.

Настоящий спецназ – это не совсем те, кто каждый год второго августа размахивает флагом ВДВ, купается в фонтанах и, приняв на грудь граммов пятьсот, кричит на весь свет о своей крутизне и бьет в морду всякого, кто посмеет в этой крутизне усомниться. В большинстве случаев громче всех кричат, пожалуй, именно те, для кого служба в ВДВ стала самой большой и единственной удачей в их никчемной, скучной, серой и пьяной жизни. Голоса тех, кто по-настоящему хлебнул Афгана и всего того, что было потом, звучат не так громко и пафосно. Они не стучат себя в грудь, бренча медалями и размазывая пьяные слезы по щекам, не упрекают Родину в том, что она их «отправила на бойню», а потом о выживших просто забыла. Они молчат, потому что твердо знают главное: они, как умели, честно выполнили свой долг. Так о чем кричать и махать кулаками после драки, о которой хочется просто забыть?

Юные пацаны, искренне презирающие очкариков и ботаников, с восхищением говорят о службе в ВДВ, в морской пехоте, в спецназе. И невдомек им, что пехота крылатая и морская пехота – это по сути всего лишь просто пехота. Спецназ – это все же несколько иное…

В армию приходит тысяча молодых парней. Есть откровенные слабаки, есть те же ботаники и просто малопригодные к серьезной службе ребята. Из этой тысячи для службы в ВДВ или в морской пехоте можно отобрать около сотни. Около десяти из них со временем могут стать хорошими солдатами. И, возможно, лишь один из этой десятки имеет шанс стать настоящим спецназовцем. И дело здесь, конечно же, не в идеальном здоровье. Для спецназа годен лишь тот, кто рожден воином. Это целый комплекс качеств – и физических, и психологических, и даже генетических, – который становится базовым для желающего стать не просто стрелком в камуфляже и берцах, а Солдатом, чья жизнь посвящена одной из самых страшных вещей в жизни человека – войне…

Романтика, если она и завихрялась розовым туманцем в восемнадцатилетней голове, исчезает, как тот же утренний туман в стихах классика, уже на курсе молодого бойца. Человек начинает понимать, что воинская служба – это, прежде всего, просто работа, пахота, и надо научиться делать ее на совесть, а если возможно, то и лучше всех. Ты должен научиться прыгать с парашютом днем и ночью, на горы, на лес, на воду. За десять прыжков ты не успеешь стать мастером – прыжков нужны сотни. Ты должен уметь стрелять из всего, что стреляет, и из любого положения попадать в цель – хотя бы одной пулей, но в каждую мишень. Если ты за службу отстрелял лишь первое упражнение «три одиночных – шесть очередью» – какой же из тебя стрелок…

Ты должен научиться бесшумно снимать часового и выживать в рукопашной схватке, в которой надо уметь пользоваться как ножом, так и всем, что попадется под руку. Тебе придется научиться подолгу обходиться без еды, воды и огня, выживать в таких условиях, в каких выжить невозможно, казалось бы, в принципе. Тебе придется драться одному против пятерых – и ты начнешь со временем понимать, что за одного битого дают не двух, а десяток небитых. Тебе придется набегать сотни и тысячи километров, потому что в спецназе крепкие ноги – это твой шанс выжить тогда, когда по твоим следам будет идти погоня из прекрасно обученных охотников за диверсантами. Тебе придется…

Список почти бесконечен, и учиться и пахать тебе придется не год и не два, а всю жизнь в спецназе. И если ты станешь настоящим матерым волком, у тебя есть шанс уцелеть в страшной игре по имени «Война», в которой есть всего лишь один главный приз – жизнь. Ведь если отбросить в сторону красивые и глупые слова о том, что на войне в первую очередь гибнут лучшие, то сразу становится понятно, что гибнут в первую очередь как раз плохо подготовленные или совсем необученные. Именно те, кого какая-то сволочь когда-то цинично назвала «пушечным мясом».

Спецназ тоже иногда несет потери, но, ввиду особой подготовки, как правило, меньше других. Стая матерых волков не боится в лесах никого – они порвут любого, кто встретится на их пути. Волкам страшна лишь охота с вертолета, когда «серых хищников, матерых и щенков» убивают не в честной схватке, а просто расстреливают, не оставляя ни малейшего шанса на спасение. Спецназ умеет делать свою работу и не боится никого и ничего. Кроме предательства, когда – как это было с армией в конце восьмидесятых и в девяностых – свои же начинают расстреливать своих с вертолетов. К счастью, расстреляли не всех, и армия у нас еще есть. Есть и настоящие мужики, которые без особой шумихи и дешевой похвальбы умеют решать любые боевые задачи. Правда, война есть война, и порой на базы живыми возвращаются далеко не все. Война – дама жестокая, и ей плевать на самую серьезную подготовку – она иногда с завязанными глазами палит наугад, а иногда с усмешечкой сталкивает одну стаю с другой – такой же серьезной и подготовленной…

Стас Воронин никогда особенно не вникал в тонкости большой политики – ни в мировом, ни в российском масштабе. Он давным-давно уяснил для себя очень простую и понятную схему: какими бы красивыми словами ни прикрывались большие политики любой страны, суть их устремлений и подоплека практически любых действий всего лишь одна: пусть мне и моей стране будет хорошо, а всем остальным – уж как повезет.

В России, на взгляд Воронина, все было еще проще: есть большое корыто, есть те, кто к этому корыту доступ имеет, и есть те, кто об этом доступе пока всего лишь мечтает. Все это напоминало бывшему капитану внутренних войск обычную драку за власть и лучший кусок в переполненной тюремной камере. Наиболее сильный и наглый выбивается в паханы, окружает себя группой боевиков-гоблинов и шестерок, и далее камера начинает жить по понятиям и правилам игры, которые устанавливает новый пахан. И как бы этот авторитет себя ни именовал, суть остается неизменной: есть «свои», есть «чужие» и есть остальные жители камеры, которые никогда и никого особенно не интересовали, – те, кого в газетах именуют обычно «простыми россиянами» или народом.

Чтобы простой народ не чувствовал себя слишком уж откровенно бесправным, обворованным и облапошенным, ему подбрасывают множество красивых игрушек вроде «демократии», «свободы слова» и «честных выборов» – чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не мешало отцам и слугам народа жить красиво и в свое удовольствие…

Несмотря на всю примитивность и упрощенность такого подхода к более чем серьезным проблемам, Стас в течение всей своей жизни почти ни разу не ошибся и всегда умел сделать правильный выбор. Тот самый выбор, который позволял если и не вплотную приблизиться к вожделенному корыту, то хотя бы покрутиться неподалеку, что гарантировало вполне пристойное существование в стране, появившейся на развалинах СССР. Экс-капитан прекрасно понимал, что ни большого политика, ни акулы серьезного бизнеса из него не получится никогда и ни при каких условиях – хватка и мозги не те. А вот пристроиться поближе к серьезному человеку, как это делают рыбки-прилипалы, и поиметь свой кусочек вкусного пирога со стола этой самой акулы было вполне возможным.

Правда, один раз Стас все-таки ошибся и поставил явно не на ту акулу. Начальник и покровитель, поначалу казавшийся человеком очень даже солидным, на деле оказался чересчур наглым, жадным и в чем-то даже глупым, из-за чего довольно быстро погорел на каких-то махинациях и сел. Капитан Воронин мысленно плюнул вслед спецвагону, увезшему дурака-начальника куда-то в сторону Нижнего Тагила, и по-тихому распрощался с карьерой в модных ныне силовых структурах.

Стас оценил благосклонность судьбы и в очередной раз отметил простенькую мудрость своей личной политики, следуя которой он в первые ряды не лез и всегда старался из тени особенно не высовываться – именно эта тень и уберегла-то его от цепких лап правосудия. А также экс-капитан, за плечами которого было несколько лет службы в спецназе известной дивизии имени Дзержинского, сделал для себя логичный вывод: сегодня в этой стране, вопреки распространенному мнению, воруют не все, а лишь те, кому разрешено, кому «по статусу положено». Всех прочих российская Фемида, за годы перестроек и реформ ничуть, как выяснилось, не растерявшая былой сноровки, умеет порой удивительно ловко хватать за воротник и отправлять в места, где люди, отгороженные от остальной страны заборами из колючей проволоки, щеголяют в черных зэковских робах и ходят строем…

Как раз в пору неспешных поисков новой акулы на Воронина какими-то своими хитрыми путями вышел некий полковник, представившийся Сергеем Ивановичем, и предложил бывшему капитану спецназа работу. Размышлял Стас недолго – акула производила впечатление серьезное и экс-капитану понравилась. Тем более что платить полковник обещал очень прилично, а выбирать Воронину было особенно-то и не из чего. После первой же ликвидации Стас понял, что работает он на людей действительно серьезных и что сел он в поезд, из которого уже не выпрыгнешь. Поезд, в котором у каждого из пассажиров в кармане лежит «ван вэй тикет» – билет в один конец, как поется в одной старой песенке…

…Япония Стасу не понравилась практически сразу же, как только он покинул салон самолета, приземлившегося на идеальную бетонку огромного токийского аэропорта. Воронин вряд ли смог бы толком объяснить, чем же конкретно вызвана эта неприязнь, но раздражала его буквально каждая мелочь: и обилие чужих восточных лиц, и совершенно непонятная вкрадчиво-мяукающая речь вокруг, и мельтешащие в глазах угловато-разлапистые кораллы иероглифов. То, что большая часть надписей дублировалась на английском, не столько помогало, сколько каким-то непонятным образом подчеркивало, что ты находишься в самом прямом смысле на другом краю света и здесь все другое – климат, люди, порядки, обычаи… Все другое и все малопонятное.

После того, как все таможенные формальности были позади, Воронин вдруг ясно понял, в чем кроется причина некоторого дискомфорта, мешающего ему подобно камушку, попавшему в ботинок.

Вопреки туманным представлениям Стаса о Японии как о стране, где чуть ли не круглый год цветет какая-то там загадочная сакура, где на каждом углу топчутся разодетые в цветные кимоно девицы с веерами, стыдливо прикрывающие по-дурацки выбеленные лица, а мужики только и делают, что улыбаются друг другу и кланяются, на самом деле все оказалось гораздо проще и совсем не так романтично.

Тот же Токио на поверку оказался самым обычным мегаполисом с его неисчислимыми стадами машин на широких улицах, толпами подпирающих небо стеклянно-зеркальных небоскребов и реками человеческих фигур и лиц, спешащих по своим неведомым делам. Вся эта суета шумела и мельтешила на фоне вывесок, рекламных картинок и прочих поясняющих и зазывающих надписей, сливающихся в одно огромное, переливающееся всеми цветами радуги красочное пятно.

Если отбросить в сторону обилие лиц «восточной национальности» вокруг и паучьих колонн иероглифов, то вполне можно было бы представить себя в любом современном городе мира. Даже в более чем современном – на взгляд Воронина, было в токийских улицах что-то такое… инопланетное слегка. Словно весь мир еще подзадержался в прошлом веке, а вот именно Япония каким-то хитро-азиатским образом успела перебраться в двадцать первый и чувствует себя в нем очень даже естественно и комфортно.

Экс-капитан понял, что больше всего остального его раздражает вот эта самая отчужденная инопланетность. Вежливая холодность и равнодушие страны из будущего, заставлявшие чувствовать себя пареньком из глухой деревушки, вдруг оказавшимся в насколько большом, настолько и чужом городе. Именно чужим, не имеющим с этими непонятными людьми ничего общего, ощутил себя Стас с первых же минут после того, как покинул уютный салон «Боинга». И обилие вокруг лиц с характерным разрезом глаз только подчеркивало эту чужеродность и еще раз навязчиво напоминало о том, что Воронин, собственно, и так знал еще в Москве – светловолосый европеец на японских улицах выглядит если и не как муха в горшке со сметаной, то и ненамного незаметнее. Эта невозможность затеряться в толпе могла здорово осложнить задачу. Как и то, что в аэропорту, как оказалось, японцы в обязательном порядке фотографировали абсолютно всех пассажиров – как прибывающих в их страну, так и транзитных.

«Доллары к оплате не принимают нигде…» – вспомнил Воронин строчку из тщательно заученной «Памятки туристу по Японии» и, проклиная валютный патриотизм самураев, отправился к обменному пункту аэропорта. Там довольно-таки симпатичная девушка с молниеносной быстротой обменяла несколько серо-зеленых бумажек на местные цветные фантики с угрожающе огромными цифрами, живо напомнившими Стасу российские денежки девяностых. Экс-капитан аккуратно уложил стопочку купюр в объемистый бумажник и, стараясь придать улыбке как можно больше обаяния, слегка склонился в полушутливом поклоне и с легкой запинкой поблагодарил: «Аригото!» Пора было запихивать свои дурацкие эмоции в карман и начинать жить по местным «понятиям». Работа – она и в Японии работа…

Далее, по заранее разработанному плану, следовало добраться до небольшого отеля где-то на окраине Токио, где Стаса уже должны были поджидать еще два «игрока сборной России». Правда, специализировалась эта сборная команда отнюдь не по футболу или пинг-понгу – скорее их можно было назвать специалистами по стрельбе, единоборствам и прочим нетрадиционным способам договариваться с партнерами и конкурентами по бизнесу.

Насколько Воронин был в курсе, один из спецов на прошедшей неделе улаживал одно из «деловых разногласий» где-то на просторах заснеженной Аляски, а второй – не то бывший морской пехотинец, не то боевой пловец – нечто подобное же проделывал в краях, где о морозах и снегах не имели ни малейшего представления…

Пожилой таксист припарковался неподалеку от входа в отель и, поглядывая на счетчик, начал тщательно, до последней иены, отсчитывать сдачу. Стас водилу не торопил: уже знал, что чаевые здесь давать не принято, поскольку все уже автоматически включено в счет, и если ты не хочешь, чтобы тот же таксист гнался за тобой, размахивая зажатыми в кулачке бумажками и монетами, то сиди, жди и терпи. И уж тем более не ставь себя в глупое положение фразочкой вроде: «Сдачи не надо!»… Воронин уже привычно буркнул «Аригото!», зачем-то подождал, пока такси вольется в не очень плотный здесь, на окраине, поток машин, и лишь затем шагнул к стеклянной двери под вывеской, извещавшей, что именно здесь находится отель, выбранный им для встречи со своей командой бойцов…

Тугая волна горячего сухого пара ухнула куда-то под потолок и сразу же рванулась вниз, обволакивая обнаженные тела жгучим облаком. Четверка крепких мужиков на мгновение затихла, пригибая головы и забавно съеживаясь, но тут же снова с деловитой яростью заработала уже потерявшими изначальную сухость и пушистость вениками. В крепкие запахи влажного дерева и едва ощутимой горчинки хорошо вытопленной бани с новой силой вмешался ни с чем не сравнимый аромат березового листа, напоминавший о славной поре, когда весна только-только сменяется летними днями и все в природе еще свежо, молодо и не тронуто ни усталостью, ни осенней желтизной.

– Ох, мама ты моя… Это не баня, мужики, это – что-то такое… помесь святой инквизиции и рая на земле! – Скат отшвырнул в угол до голых прутьев исхлестанный веник, присел на корточки поближе к входной двери, из-под которой чуть ощутимо тянуло холодком, и, шумно отдуваясь, мечтательно произнес: – Вот теперь бы на каменку пивка холодненького литровочку-другую…

– Ха, пивка… Пивом голову не обманешь, старлей! Мы к пивку и водочки грамм несколько найдем, не боись! Тут у нас какая хочешь: и на женьшене, и корейская со змеей внутри… Да погоди чуток, сами увидите, – живо отозвался один из парильщиков, майор погранвойск, по инициативе и по приглашению которого Катков и накануне прилетевшие вместе со старлеем старший мичман Троянов и майор Орехов и попали в эту замечательную баню. Вообще-то на самом деле майор был капитаном третьего ранга и командовал несколькими весьма приличных размеров пограничными катерами, но гостям своим великодушно разрешал именовать себя на сухопутный манер – для краткости. Правда, Тритон пытался немножко поворчать по поводу того, что один сухопутный Орехов никак не перевешивает троих представителей славного ВМФ и надо бы все по военно-морскому уставу, но Скат наградил мичмана таким красноречивым взглядом, что тема несерьезных мальчишеских амбиций была мгновенно закрыта.

– Видит око, да глаз неймет, – устало прикрывая глаза, туманно прокомментировал Орехов заманчивое предложение пограничника, носившего страшно оригинальную фамилию Иванов.

– В смысле? – Иванов вполне искренне озадачился, и на его округлом, обожженном всеми тихоокеанскими ветрами лице появилось выражение непонимания пополам с обидой. – Ты, майор, на что намекаешь? Что вы со мной и рюмку после бани не выпьете? Нет, брат, это не то что не по-дружески, это даже как-то и не по-мужски… Или я чего-то не так понял?

– Все ты понял правильно, майор, – не открывая глаз, негромко ответил Орехов. – За баню тебе спасибо, как говорится, и за привет, и за ласку, но водку я пить не стану. Ребята, если захотят, отведают твоих женьшеневых, а я воздержусь. Ты не сердись, какие тут обиды… Мы на работе, между прочим, а мне не двадцать уже… Хочешь старую байку? Никто не мог застрелить очень юркую птичку – даже самые прославленные охотники мира. А русский жахнул два пузыря водяры и попал! Все к нему: как это ты так? А он ухмыляется: так я ж из пяти стволов… Так то байка, а в жизни так не бывает.

– Да понял я, майор, не тупой, – Иванов уважительно покосился на аккуратный круглый шрамик на жилистом бедре Орехова и уже совсем другим тоном спросил: – Насчет работы вашей… Так о чем вы со мной говорить-то хотели?

– А вот командир наш, – Орехов оттопырил большой палец и указал на сидящего рядом Ската, – с ним и беседуй. У нас, майор, иногда не тот командует, у кого звезд на погонах больше, а тот, кто в поставленной задаче лучше разбирается. Давай, Вячеслав, вербуй майора в наш засадный полк…

Вероятно, со стороны этот импровизированный военный совет выглядел немного странноватым: четверка мужчин, чуть прикрывавших наготу кто веничком, кто полотенцем, вела неторопливую беседу и чем-то напоминала собрание римских патрициев. Эта картина, вполне вероятно, могла бы вызвать у стороннего наблюдателя улыбку, если бы выражение лиц «патрициев» не было столь уж серьезным и сосредоточенным.

Обсуждали детали возможного будущего сотрудничества группы Ската и пограничников, представителем которых здесь, в тесноватом помещении баньки, был майор Иванов. Несколько необычное место разговора решительно никого не смущало и не удивляло, поскольку отвечало сразу нескольким условиям, в одинаковой мере беспокоившим как прибывших накануне из Владивостока спецназовцев, так и майора местной пограничной стражи. Главным среди всех этих условий была, конечно же, секретность. А уж баня, где по понятным причинам трудновато утаить даже самые миниатюрные микрофоны или видеокамеры, соображениям секретности отвечала вполне, тем более что практически каждый сантиметр парилки был Катковым проверен заранее, как раз в те минуты, пока его товарищи неторопливо раздевались в предбаннике.

– В общем, товарищ майор, дело такое. – Скат промокнул полотенцем лицо, уперся ладонями в колени и чуть наклонился в сторону Иванова. – Может случиться так, что из Японии нам придется уходить… скажем так, не очень легально, но очень быстро. Если события будут развиваться именно так, то можешь ли ты со своими ребятами обеспечить нам эвакуацию из заранее оговоренной точки встречи, или, выражаясь красиво, – с места рандеву?

– Если точку этого самого рандеву вы обозначите в наших территориальных водах – то без особых проблем. Или, в крайнем случае, в нейтральных водах, – кивнул майор. – Я сам на своем катере куда нужно подскачу. Все сделаем аккуратненько и тихо, не беспокойтесь. Если понадобится, я могу и с вертолетчиками договориться. Там мужики понимающие, и мы без лишней бюрократии иногда помогаем друг другу. Тут, у нас на границе, как вы понимаете, своя специфика…

– Вот и у нас вроде того, тоже своя специфика, – Катков сдержанно улыбнулся. – О том, что кроме тебя о нашем путешествии не должна знать ни одна живая душа, я даже и говорить не стану – это и так понятно…

– Об этом можешь не беспокоиться, – вновь понимающе кивнул пограничник. – Мне в разведотделе флота, куда насчет вашей группы бумага из Москвы пришла, все подробно объяснили. Оттуда утечек не бывает, а насчет меня и моих ребят тоже можете особо не переживать – мы службу туго знаем, не первый день здесь. Вы там, в Европах, привыкли считать, что тут все сто раз куплено и продано, как тот же рыболовный флот и квоты на рыбешку. Что скрывать, всякое есть, но насчет границы… тут у нас все в кулаке и на замке!

– То, что на замке, – это хорошо. А вообще вы тут с японцами как? Насчет островов они все шумят?

– Да ну, – Иванов пренебрежительно отмахнулся, – тоже мне, нашли проблему. Они периодически шумят, да потом снова быстренько успокаиваются. Знаешь, как один англичанин ответил на вопрос, почему у них нет еврейской проблемы? Просто мы, сказал он, не считаем себя глупее евреев – так что нет у нас, мол, такой проблемы. Так и здесь: японцы ребята умные и прекрасно понимают, что острова им никто и никогда не отдаст. Также они понимают не хуже нашего, что торговать всегда намного выгоднее, чем воевать. Нам вон, если честно, со своими браконьерами в сто раз больше проблем, чем с японцами… Так что еще раз говорю: все сделаем тихо и красиво, как в кино, – как учили.

– Тихо и красиво – это хорошо, а вот как в кино – ни в коем случае не надо! Ну, что же, товарищ капитан третьего ранга… Будем считать, что договорились. Точку на карте и прочие нюансы чуть позднее обговорим… А теперь, – Скат улыбнулся и слегка прихлопнул ладонью по гладким доскам пола, – давай, хозяин, угощай гостей из Европ, как ты говоришь! Наш майор пусть здоровье бережет, а мы со старшим мичманом по стопке себе позволим…

Старший лейтенант знал, о чем говорил, когда упоминал кино. Те же оперативники из милицейских структур всегда особо подчеркивали, что стрельба и погони, о которых так любят красиво рассказывать в своих лентах киношники, в их повседневной работе вещь весьма редкая. Редкая, поскольку долгая беготня и выстрелы в большинстве случаев говорят лишь о том, что сработали опера грубо и не очень профессионально, – в идеале преступника берут тихо, без малейшего шума и суеты, и уж тем более совершенно незаметно для посторонних зевак.

Точно так же, по идее, должны работать и разведчики, и диверсанты. Это в кино бравые десантники и прочие коммандос прыгают с парашютами в тылы врага и, круша супостатов направо и налево, выполняют свою задачу – допустим, взрывают ужасно секретный склад ГСМ или боеприпасов. А затем, в строгом соответствии с законами жанра, все с тем же огнем и грохотом начинают отходить, с яростными криками укладывая беспомощных и глупых супостатов уже целыми полками и дивизиями… В реальной жизни группа незаметно проникает на территорию противника, выполняет задачу и так же бесшумно и незаметно уходит. Причем, как правило, пути отхода по вполне понятным причинам разрабатываются и готовятся даже чуть более тщательно, чем всякого рода тропки, ведущие к заветной цели операции. Никто ничего и никого не видел, не слышал, и ни одного громкого выстрела ни с одной стороны сделано не было – настоящий спецназ старается работать именно так…

Как будут развиваться дальнейшие события в случае, если группе удастся выполнить свое задание по поиску и поимке беглого деятеля из «фирмы, торговавшей оружием», командир группы старший лейтенант Катков даже при всем желании, естественно, точно предсказать не мог. Не мог, поскольку ни один даже самый гениальный и тонко рассчитанный план не гарантирует от сбоев и всякого рода неприятных случайностей. Зато Скат точно знал, что ни с какими парашютами им под покровом ночи на японскую территорию прыгать не придется, потому что в Страну восходящего солнца они должны были отправиться самым что ни на есть законным образом, с соблюдением всех пограничных и таможенных формальностей.

Так же точно Катков и его товарищи знали и другое: свое задание они выполнят несмотря ни на что и при любых раскладах всех случайностей и событий. Помешать им могла разве что только гибель, но ни один из троих в ближайшем будущем погибать отнюдь не собирался, хотя внутренне каждый из них, подобно тем же средневековым самураям, к встрече с малоприятной старушкой был всегда готов. С той самой старушкой, что всюду таскается с отточенной косой на костлявом плечике. Такая уж в спецназе работа…

Застолье протекало вполне мирно, неторопливо и, как говаривали в прежние времена, культурно. Иванов, не переставая нахваливать местные деликатесы, изо всех сил пытался накормить гостей так, чтобы они запомнили хлебосольное и богатое Приморье если и не на всю оставшуюся жизнь, то уж на год-два точно. Спецназовцы в особых уговорах, собственно, и не нуждались – отведали всего понемножку, не забывая аккуратненько сдабривать устрашающее обилие местных блюд, среди коих преобладали морепродукты всех цветов и размеров, стопкой-другой из выставленных на столе бутылок с весьма приличными напитками. Причем то ли замечание Орехова насчет того, что не стоит забывать о завтрашней работе, то ли просто самодисциплина боевых пловцов сработала, но никто по-настоящему навеселе не был даже в конце длительного ужина. Обычно мужики, вспоминая подобные посиделки с друзьями, на вопрос о количестве выпитого пренебрежительно отмахиваются: да какая там выпивка – так, чуть-чуть для настроения…

На следующее утро группа Ската присоединилась к команде российских каратистов, летевших в Японию для встречи с мастерами одного из самых известных стилей карате – кёкусинкай, созданного легендарным Масутацу Оямой. Договоренность с руководством команды была достигнута еще в Москве, и теперь в рядах жилистых мастеров «пути пустой руки» кроме четверки вальяжных чиновников из основных Федераций карате России, врача, массажиста и тренеров появились еще трое: спортивный журналист Катков, массажист Троянов и тренер Орехов. В новых документах, изготовленных специально для поездки в Японию, имена и фамилии спецназовцев были, естественно, изменены. Все было законно, чисто и абсолютно легально, так что даже при большом желании спецслужбам Японии придраться было бы решительно не к чему…

Наверное, летом здесь было очень красиво: возвышающиеся над тихим заливом аккуратные горы, разбросанные по ступенчатым склонам разлапистые сосны с живописно искривленными ветвями, украшенными длинными иголками хвои, небольшой водопад, уютно шумевший среди зарослей каких-то местных растений, напоминавших не то камыши, не то бамбук. По утрам из-за вершин степенно выкатывается мутновато-красное солнце – почти точно такое же, как и на флаге страны. Потом оно наливается жарким расплавленным золотом и начинает разгонять белесый утренний туман, озаряя и согревая голубые воды залива и изумрудную зелень травы и деревьев. Оживляются просыпающиеся задолго до восхода птицы и на все голоса приветствуют доброе божество, несущее свет и тепло. Наверное, в жаркий и влажно-душный полдень над водопадом временами появляется призрачная радуга, а среди прибрежных реденьких камышей шныряют, трепеща прозрачными крылышками, стрекозы…

Все здесь было очень красивым, причем настолько, что неведомо откуда вдруг появлялось ощущение чего-то кукольного, ненастоящего. Словно кто-то много веков назад с любовью и знанием дела вырезал красивенькую гравюру в стиле Хокусая и повесил в аккуратную рамочку – этим пейзажам явно не хватало вольного, дикого размаха и величия…

Впрочем, сейчас, в декабре, солнце проглядывало нечасто, над заливом и горами висела обычная для местной зимы сырая холодная мгла, и в целом картинка получалась довольно-таки скучноватая. До весеннего цветения сакуры, засыпающей всю страну Ниппон нежно-розовыми лепестками, оставалось еще больше двух долгих месяцев…

Микроавтобус «Мицубиси», украшенный по борту логотипом какой-то телекомпании, негромко урча прекрасно отрегулированным мотором, прокатился по центральной улице небольшого туристического поселка и мягко затормозил неподалеку от красивой арки, выстроенной в традиционном синтоистском стиле. Арка, с ее резными столбами и красиво изогнутой крышей, была воздвигнута таким образом, что казалась ажурной рамой, окаймлявшей чудесный вид на залив, горы и сосны.

В микроавтобусе с легким стуком открылась боковая дверь, из темного салона появились двое молодых мужчин и начали сноровисто разматывать не то провода, не то кабели для какой-то аппаратуры. Еще через пять минут выяснилось, что один из мужчин, вставший с микрофоном в руках на фоне красивой арки, был, по-видимому, кем-то вроде репортера. А второй, с двумя фотоаппаратами на груди и с кинокамерой на плече, наверняка был оператором и фотографом в одном лице.

Репортер деловито отдал несколько каких-то указаний, оператор, в свою очередь, тоже несколько раз взмахивал свободной от аппаратуры рукой, вероятно, предлагая своему товарищу занять наиболее выгодный для съемки ракурс. Наконец все было готово, и репортер, подав команду «начали!», обаятельно улыбнулся и поднес микрофон к губам.

– А сейчас, уважаемые телезрители, мы с вами находимся в небольшом курортном местечке на южном побережье острова Кюсю. Это совсем неподалеку от крупного города Кагосима. Ох уж мне эти японские названия, – репортер, говоривший по-английски с характерным выговором, выдававшим в нем, скорее всего, американца из южных штатов, снисходительно улыбнулся и продолжил свою бойкую речь: – От Кагосимы сюда можно за какой-нибудь час добраться на автобусе или на автомобиле, который вы можете без труда взять напрокат в любой из многочисленных местных фирм. Дороги здесь почти ничуть не хуже, чем в окрестностях Далласа или в любой деревушке Аляски. За моей спиной вы видите вполне современный туристический комплекс, – мужчина с микрофоном слегка развернулся и плавным жестом указал на расположившиеся чуть в стороне красивые домики, выстроенные в традиционном японском стиле, – который не пустует в течение круглого года. Конечно, летом, когда все кругом согрето щедрым солнцем, здесь намного приятнее проводить свои выходные или отпуск, но японцы почему-то обожают свою природу в любое время года. Мне иногда кажется, что зимние серые и унылые, на наш взгляд, пейзажи нравятся им даже больше, чем летние или весенние. Они находят в этой сырой и холодной печали особую поэтическую прелесть и слагают о ней свои странные стихи, которые называются танка и хокку…

Мужчина с кинокамерой подал репортеру какой-то неопределенный знак, означавший, по-видимому, предложение закругляться. Репортер кивнул и скороговоркой выпалил: «А теперь, леди и джентльмены, мы прощаемся с этим замечательным местечком и отправляемся на север, где на острове Хоккайдо нас ждут ничуть не менее изумительные красоты…»

Закончив фразу, мужчина начал быстренько сворачивать кабель, тянувшийся от его микрофона к микроавтобусу. Кинооператор напоследок отснял еще несколько панорамных кадров, и минуты через три «Мицубиси» вновь фыркнул чуть видимым дымком из выхлопной трубы и умчался из деревеньки так же быстро, как и появился здесь получасом раньше…

– Ну, все отснял? – Стас Воронин, несколько минут назад изображавший репортера, выудил из пачки сигарету и, прикурив от недешевой зажигалки, выпустил в потолок темноватого салона длинную струйку дыма.

– Все в порядке, гражданин начальник! – «Оператор», мужчина лет тридцати, с самой обычной серо-незаметной внешностью, похлопал ладонью по корпусу лежавшей на сиденье камеры вполне солидного вида; на кисти руки мелькнула какая-то небольшая синеватая татуировка. – Аппаратуру япошки делать умеют. Думаю, фильмец получится не хуже, чем в «Клубе путешественников». А ты, шеф, лихо про все эти хокки и серые пейзажи! Если Сергей Иванович выгонит к чертям собачьим, можешь на телевидение устраиваться, без куска хлеба не останешься.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – сумрачно усмехнулся Воронин. – Если мы на этом или на каком другом деле облажаемся, то Иваныч нас выгонять не станет – нас просто зароют в шар земной, понял? Как неизвестных солдат… Кстати, все-таки зря мы этот логотип на борт наклеили. Ни к чему было известную телекомпанию светить.

– Так для достоверности же! Вообще-то ты прав – теперь надо бы снять. А то местные гаишники тормознут да прикопаются: кто, откуда… Если журналисты, то где, мол, эта… как же ее… аккредитация, во!

– Много ты на дороге полицейских видел? Тут тебе не Россия, они с радарами по кустам не шакалят. Здесь на каждом метре кинокамеры развешаны – они, как я понимаю, и за нарушениями, и за скоростью, и за всем остальным следят… – Стас развернулся в сторону водителя и распорядился: – Малыш, тормозни где-нибудь, где камер не видно! Надо эту наклейку дурацкую содрать…

Микроавтобус помигал левым поворотником, потом стоп-сигналами и прижался к обочине на одном из закрытых поворотов. Малыш выскочил из водительской двери и одним движением содрал с борта автомобиля красочную наклейку. Скомкал и хотел было выбросить мусор в кусты, но передумал и сунул комок под сиденье, после чего забрался в кабину, запустил двигатель и аккуратно вырулил на дорогу. Переключаясь на прямую передачу, чуть повернул голову назад и спросил:

– Слушай, Стас, а он точно там?

– Да куда он денется… Там, там, не сомневайся.

– И что теперь? – продолжал любопытствовать Малышев, не отрывая взгляда от дороги.

– А теперь надо его оттуда культурненько изъять и очень вежливо расспросить, где он хранит заветный чемоданчик. – Воронин достал объемистый атлас, полистал, отыскивая лист с нужной картой, и ткнул пальцем в какую-то точку: – Вот здесь, неподалеку от рыбачьей деревушки, стоят заброшенные не то цеха, не то склады. Вывезем его туда, там и поговорим.

– А дальше? – пытливо прищурился «оператор».

– А дальше видно будет. – Стас захлопнул атлас и потянулся за новой сигаретой. – Пока бумаги неизвестно где, он будет жив и… хм, почти здоров. Ну а когда бумаги найдем, домой поедем. Усталые, но довольные, как писали когда-то в школьных сочинениях.

– И когда будем брать этого туриста за жабры?

– А что тянуть? Вот сегодня ночью и наведаемся к нашему беглому другу.

– Вот это правильно, – оживился «оператор», – а то начнем тянуть – этот… вот черт, все его сегодняшнюю фамилию забываю…

– Ковальский. Пан Ежи Ковальский. Мужик заморачиваться не стал и сделал себе польский паспорт. Большой человек Егор Ковалев превратился в мелкого польского бизнесмена.

– А интересно, в Польше вообще крупные бизнесмены есть? – расхохотался «оператор», откидывая коротко стриженную голову назад.

– Вот мы сегодня у пана Ковальского и спросим, почем у них краковская колбаса…

То, что эта встреча российских и японских мастеров «пути пустой руки» не являлась каким-то особенно заметным спортивным событием международного уровня, Катков с товарищами понял практически сразу уже по месту проведения этого мероприятия. Это оказался отнюдь не Токио, а всего лишь Осака, где в арендованном спортивном зале местного университета и должны были показать свое мастерство знатоки и умельцы кёкусинкай.

Зал, вполне вместительный и современный, тем не менее не имел практически ничего общего с залами той же токийской академии дзюдо, именуемой Кадокан, а был самым обычным спортзалом, какой можно увидеть в любой приличной школе любой нормальной страны. Разве что вывешенные под потолком японский и российский флаги да развешанные на стенах красивые свитки с каллиграфически выведенными безупречной кистью иероглифами напоминали о том, что за стенами зала находится все же императорская Япония, а не какая-нибудь из европейских стран. А расставленные и развешанные вдоль одной из стен столбы-макивара и боксерские груши разнообразного вида и предназначения красноречиво свидетельствовали о том, что здесь занимаются именно боевыми искусствами. Последние сомнения развеивали большие фотографии прославленных мастеров карате, среди них особенно выделялось изображение крепкого полного мужика, в котором Орехов без труда узнал самого Масутацу Ояму.

То, что встреча носила слегка провинциальный характер, Ската и его группу вполне устраивало – будь это широко разрекламированным событием мирового уровня, в зале было бы не протолкнуться от кинодокументалистов и прочих фотографов, что, понятное дело, спецназовцам было совершенно не нужно.

…Полсотни бойцов в белоснежных кимоно демонстрировали ката: совершенно синхронно выбрасывали вперед крепко сжатые кулаки, ставили блоки, резко разворачивались и демонстрировали высокие удары ногами, сопровождая каждое движение мощным гортанным выкриком. И была во всем этом не только завораживающая красота безупречной техники, но и некое жутковатое ощущение, что перед зрителями демонстрирует свою холодно-беспощадную силу и умение некая ирреальная боевая машина, не имеющая ничего общего с обычными живыми людьми.

– Серьезные пацаны, – не отводя глаз от размахивавших руками-ногами спортсменов, шепнул Катков сидевшему рядом Тритону. – Приличную школу сразу видно…

Старший мичман чуть заметно пренебрежительно хмыкнул и так же тихо ответил:

– Наши морпехи на занятиях орут ничуть не хуже. А случись им в рукопашке стакнуться, я бы еще посмотрел, кто кого…

– Вы, господин массажист, насчет морпехов поаккуратней бы. – Старлей сердито сдвинул брови и украдкой показал Троянову кулак. – Ты еще на весь зал заори!

– Да я что, – невинным взглядом уставился на каратистов мичман. – Нормально машутся пацаны. Сила! Ну чисто Шаолинь…

– Про китайских монахов я бы тебе при японцах не советовал, – с ехидной полуулыбкой прошептал с другой стороны Орехов, как оказалось, обладавший волчьим слухом и слышавший весь разговор друзей. – Это все равно что армянам сказать, что настоящие крутые ребята – это азербайджанцы. Так что следи за речью, массажист.

– Да ну вас, – с досадой отмахнулся Троянов. – Я лучше вообще помолчу… А скоро вся эта бодяга закончится? Нам ведь еще…

– Не суетись, – Скат незаметно посмотрел на часы, – все успеем. И везде…

До перерыва зрители смогли увидеть еще несколько показательных выступлений, из которых спецназовцам особенно запомнились два: номер, исполненный российским парнем, и совсем коротенькое выступление японского мастера кэндо – самурайского искусства владения мечом.

Российский парень лет двадцати на могучего богатыря был совсем не похож – как, впрочем, и многие настоящие мастера карате. Однако какая-то скрытая сила в его поджарой и сухой фигуре явно чувствовалась. Паренек, согласно общепринятому ритуалу, уважительно поклонился всем присутствующим и подошел к стопке кирпичей, уложенных один на другой на специальной подставке. Принял стойку, несколько секунд постоял, как-то странно каменея лицом и гипнотизируя кирпичи отрешенным взглядом, а затем с резким криком на выдохе саданул кулаком по верхнему кирпичу. Каткову, внимательно следившему за происходящим, показалось, что кулак парня непостижимым образом прошел стопку красноватых кирпичей чуть ли не насквозь. Старлею на тренировках случалось забавы ради разбить кирпич-другой, но чтобы с такой непринужденностью раскрошить сразу десяток… Катков уважительно кивнул и легонько подтолкнул мичмана – знай наших, мы тоже кое-что можем.

Японец вышел в самых настоящих старинных самурайских доспехах, очень сдержанно поклонился и тут же уселся на полу, опираясь на собственные пятки. Положив меч с длиннющей рукояткой на колени, «самурай» прикрыл и без того не больно-то широкие глаза и, казалось, вообще слегка задремал. Тут же к нему подошел ассистент и несильным движением подбросил вверх средней величины блестящее краснобокое яблоко. Яблоко подлетело метра на три, затем остановилось в верхней точке и тут же понеслось к земле. Вернее, к покрытым каким-то лаком светлым доскам пола. Когда Скат был уже почти на сто процентов уверен, что «самурай» свое яблоко проспал, тот в неуловимую долю секунды успел вскочить на ноги, выхватить из ножен меч и с непонятным сердитым выкриком рассечь яблоко точно пополам. Когда половинки несчастного фрукта с чуть слышным стуком упали на пол, мастер уже снова восседал в прежней позе, а меч покоился в ножнах…

– Вот к этому мужику в сад за яблоками я бы полезть не рискнул, – Орехов одобрительно цыкнул зубом и показал товарищам большой палец.

– Ну да, – поддержал майора Троянов, – нету картины грустнее на свете: справа пол-Пети и слева пол-Пети. Вот интересно, а если нашего казака с шашкой выставить против их самурая? Кто кого состругал бы?

– Я бы на самурая поставил, – вполне серьезно ответил Орехов. – Наши казачки срочную служили, а потом-то все больше земельку пахали, хлеб сеяли да сено косили. А эти всю свою жизнь меча из рук не выпускали. Серьезные пацаны, как говорит наш начальник – в смысле журналист…

Во время перерыва Катков подошел к одному из руководителей российской делегации – седоватому солидному дядьке лет пятидесяти, фигурой и усами весьма напоминавшему знаменитого Тадеуша Касьянова, когда-то сыгравшего в «Пиратах ХХ века» боевого боцмана, в течение всего фильма щеголявшего в берете морского пехотинца и мастерски колотившего пиратов, что называется, в хвост и в гриву.

– Иван Григорьевич, что там у нас с моей просьбой?

– Да все нормально… – «Касьянов» опасливо стрельнул глазами по сторонам и, понижая голос, сообщил: – Я обо всем договорился с организаторами. Точнее, с мужичком одним. На стоянке машина вас ждет с водителем. Он отвезет вас в местный аэропорт. А уж оттуда любым рейсом можно добраться до этой вашей… Кагосимы. Рейсы вроде бы каждые два часа. Все совершенно законно и легально. Визы ваши позволяют беспрепятственно куда хочешь ехать, и то, что вам захотелось посмотреть какой-то там курортный городок на предмет будущего летнего отдыха, ни у кого вопросов не вызовет… Да, чуть не забыл: когда в эту самую Кагосиму прилетите, там прямо в аэропорту можно машину напрокат взять; ну и дальше – куда вам надо. С сервисом у них тут все в порядке, только бабки плати…

– Вот и славно, спасибо вам, – Скат улыбнулся и пожал собеседнику руку. Было забавно наблюдать, как простодушный спортсмен пытается играть в конспирацию. Видимо, в очень серьезных кабинетах ему объясняли, что «журналисту и его ребятам» нужно постараться помочь в их работе, выполняя любую просьбу и не задавая лишних вопросов. – Мы по-английски потихоньку смоемся, а вы уж тут проследите, пожалуйста, чтобы ваши коллеги шум не поднимали по поводу нашего исчезновения. Договорились?

– Шума не будет, обещаю. А назад вы…

– А это, Иван Григорьевич, как говорится, уж как карта ляжет. Пока не знаю, – развел руками Катков и, отыскав взглядом майора и мичмана, чуть заметно кивнул головой в сторону выхода. – Ну, все, пошли мы, а вам еще раз спасибо. Побеждайте тут всех.

– Это уж как карта ляжет. – «Касьянов» подмигнул, пожелал старлею удачи и направился к своим спортсменам, уже начавшим разминку перед схватками с местными мастерами, запланированными во второй части мероприятия…

Несмотря на то что по роду своей деятельности боевые пловцы наиболее тесно связаны с морем, и Тритону, и Скату нередко приходилось иметь дело и с самолетами. Причем Троянов это современное и удобное средство передвижения предпочитал всем остальным, а Скат, напротив, с гораздо большим удовольствием пользовался автомобилем. Свое предпочтение старший лейтенант объяснял тем, что слишком уж часто эти воздушные лайнеры начали падать где придется, вместо того чтобы, как им и положено, приземляться на взлетно-посадочные полосы. На что мичман резонно возражал, приводя цифры лукавой статистики и намекая, что, как ни крути, а армейские борта попадают в неприятности все же гораздо реже гражданских. Может быть, оттого, что и контроль в ВВС, и обслуживание были на порядок выше, чем в развалившемся на горстку авиаотрядов некогда могучем «Аэрофлоте».

Армейские самолеты Троянов упоминал не случайно, поскольку именно с тех же громадных «илов» прыгали на учениях морские пехотинцы, в обязательном порядке проходившие парашютно-десантную подготовку. Иногда вместе с морпехами приходилось прыгать и боевым пловцам, хотя обычно в какой-либо заданный район их доставляли все же вертолеты или разного рода быстроходные плавсредства.

С Ореховым дело обстояло еще проще. Для спецназовца сухопутного, по сути – того же десантника, самолет почти так же привычен, как и армейский «УАЗ-469». При всей своей нелюбви к каким бы то ни было вокзалам, аэропорты с их необъятными летными полями, стройными рядами лайнеров и аппаратов поменьше майор любил. Посадка на обычный рейс или дробный топот множества десантных ботинок по аппарели при загрузке в отсек транспортника, сдержанный гул авиационных двигателей, взлет… Была во всем этом какая-то особая значимая красота, особая свобода – все то, что прячется за простым словом «небо», в которое летчики и парашютисты всегда вкладывают свой, только им ведомый смысл.

Пожилой неразговорчивый водитель в считаные минуты довез троицу до аэропорта, молча дождался, когда пассажиры освободят салон его «Тойоты», в ответ на все слова благодарности сдержанно кивнул, предложенных денег не взял, пробурчал что-то по-японски и, поморгав на прощание поворотником, умчался обратно в город.

– Вот интересно, что он там бормотал, а? – направляясь к посверкивающим тщательно вымытыми стеклами дверям аэровокзала, спросил Троянов, ни к кому конкретно не обращаясь. – Хороший народ – деньги им не нужны… А быстро добрались. Как они тут без пробок живут, не понимаю…

– Как-то умудряются, – Скат посмотрел вслед умчавшейся «Тойоте». – Языки учить надо. А дед, наверное, что-нибудь типа «скатертью дорога» пожелал. А может быть, и…

– Просто послал, – предположил Орехов, направляясь в сторону касс. – Только бы не пришлось часа три тут торчать. Когда там у них следующий рейс на Кагосиму?

Торчать, по изящному выражению майора, в аэропорту не пришлось. Уже через тридцать пять минут спецназовцы вместе с другими пассажирами уселись в мягкие кресла тесноватого салона самолета, напоминавшего российский «Як-40», и не без удовольствия любовались невероятной красоты стюардессой, словно только что сошедшей с рекламного плаката. «Летайте самолетами Аэрофлота!» То бишь Японских авиалиний…

Стюардесса заворковала обычную в таких случаях сказку про взлет-посадку, ремни и суперэкипаж. Сказка была рассказана дважды: по-японски и на языке Вашингтона и Шекспира, из которых первый отлично известен россиянам по американским рублям, а второй – преимущественно по фильму «Берегись автомобиля», в котором благородный вор Деточкин в свободное от угонов время изображал Гамлета.

Затем лайнер зашумел двигателями и, легонько дрожа от нетерпения, плавно покатил в сторону взлетно-посадочной. Еще через десяток минут вновь появилась японская принцесса и рассказала новую историю о высоте полета, о температуре за бортом и о том, что все пройдет просто замечательно, после чего опять испарилась куда-то в сторону кабины пилотов. Обещание стюардессы означало, что минут через пятьдесят пассажиры непременно увидят внизу море огней Кагосимы и его аэропорта…

Орехов в течение недолгого полета мирно подремывал или просто делал вид, что спит. На этот раз майор напрямую подчинялся старшему лейтенанту Каткову, являясь, по сути, простым солдатом – так решило командование, приказы которого не обсуждаются, а выполняются. Что ж, начальству всегда виднее, и, видимо, были у него какие-то свои особые соображения и причины, согласно которым командиром группы был назначен именно боевой пловец по прозвищу Скат. То, что майор должен был подчиняться младшему по званию, его нисколько не задевало, поскольку Орехов давно уже не был зеленым лейтенантом и прекрасно понимал, что интересы дела прежде всего, а уж кто там командует – это дело второе. Более того, положа руку на сердце, майор мог бы признаться, что он в глубине души даже рад тому, что руководство группой возложено на чужие плечи. Ведь командовать разведывательно-диверсионной группой – это не на плацу новобранцев гонять. Это прежде всего ответственность за всех и за все и тяжкая обязанность принимать решения, от которых зависит не только выполнение поставленной задачи – зависят жизни подчиненных тебе людей… В толковости же и профессионализме старлея, для которого это задание тоже было далеко не первым и не вторым, Орехов нисколько не сомневался, и… почему бы бойцу и не подремать спокойно, если он знает, что есть у него грамотный командир, которому по уставу положено не сны смотреть, а о деле думать.

Тритон большую часть времени бездумно любовался видом из иллюминатора. Каким-либо особым романтиком мичман никогда себя не считал, но вот к некоторым маленьким чудесам никак не мог привыкнуть.

Например, Валерка порой почти по-детски изумлялся и радовался, когда приходилось работать где-нибудь в теплых водах: там, в пронизанной солнечными лучами голубой толще, шныряли среди колыхающихся водорослей и причудливо переплетенных кораллов неисчислимые стаи разноцветных рыбок всех сортов и размеров. И старший мичман всегда умудрялся хотя бы краем глаза заметить все эти вещи, хотя обычно работа боевого пловца отнюдь не предполагает бесцельного рассматривания каких-то там красот…

Также Валерий любил момент, когда самолет взлетал в скучное, серенькое небо, затянутое грязными облаками, и набирал высоту. А потом… Потом самолет вдруг пробивал слой облачности и оказывался в параллельном мире: чистейшее голубое небо, сверкающее солнце и залитые его светом белоснежные сугробы облаков внизу, напоминающие разбросанную неведомым великаном вату…

Скат, сидевший в кресле с равнодушным и несколько сумрачным видом, в иллюминатор не смотрел и пассажиров не разглядывал. Правда, на хорошенькую стюардессу внимание обратил, хотя в эти минуты старлею было явно не до экзотических красавиц. Катков размышлял о дальнейших действиях группы в том случае, если сегодня им без особого труда удастся найти беглого «коммерции советника». О том, что за эти дни беглец вполне мог что-то почуять и умотать куда-нибудь на другой край света, думать не хотелось…

Несмотря на тревожные мысли, Катков, видимо, все-таки на какое-то время задремал под ровный гул двигателей, поскольку, когда он вновь открыл глаза, стюардесса уже рассказывала о предстоящей посадке и призывала пристегнуть ремни.

Минут через сорок после того, как лайнер коснулся колесами шасси взлетно-посадочной полосы, Скат уже держал в руках ключи от синего «Ниссана», взятого напрокат.

– Кто поведет? – Старлей подбросил на ладони брелок с ключами и поочередно посмотрел на Орехова и Тритона.

– Я – пас! – Мичман, демонстративно отгораживаясь от сомнительной, на его взгляд, чести, помахал вытянутыми вперед руками. – Мой русский мозг категорически отказывается управлять машиной с правым рулем. Может быть, наш более опытный товарищ майор?

– Майор не против, – Орехов протянул руку за ключами. – Кстати, дядя Валера, а ты на велосипеде ездить умеешь?

– Ну, более или менее, а что? – чувствуя какой-то подвох, осторожно спросил Троянов.

– Так там ведь руль вообще посередине! Ужас, правда? И как твой бедный мозг с этим справляется, не представляю, – направляясь к «Ниссану», посочувствовал мичману майор.

Двигатель машины ворковал ровно и мощно, фары выхватывали из сгустившейся темноты серую ленту бросавшейся под колеса прекрасной дороги, а нежно-зеленоватый свет от приборной доски чуть подсвечивал лица Орехова и Ската, молча смотревших вперед. Троянов беспокойно ерзал и ворочался на заднем сиденье, ворча себе под нос что-то вроде: «Все нормальные люди спят по ночам, а мы все куда-то премся и премся…»

Майор вел машину ровно и вполне профессионально, тщательно соблюдая правила и не превышая скорость даже на тех участках, где всевидящих камер вроде бы и не было. Орехов вообще относился к не очень многочисленной категории водителей, в обязательном порядке останавливающихся на знак «stop» даже в том случае, когда гаишников поблизости нет. Правда, жизнь на дорогах устроена таким образом, что порой даже самый аккуратный и дисциплинированный водитель избежать аварии просто не в силах. Как метко подмечают профессиональные шоферюги: «Не ты, так тебя… Не застрахован никто!»

Освещенные улицы городка, на окраине которого и расположился туркомплекс, который был целью путешествия спецназовцев, быстро пробежали за стеклами «Ниссана», и впереди уже были видны группы аккуратных домиков, когда Орехов неожиданно ударил по тормозам. «Ниссан» резко клюнул носом, возмущенно приседая на переднюю подвеску, и пассажиров по инерции бросило вперед – носы старлея и мичмана спасли отменная реакция и благоразумно пристегнутые ремни безопасности.

– Э, товарищ Шумахер, вы что, педальки перепутали? – возмущенно пристукнул кулаком по спинке сиденья Орехова Тритон и тут же, понимая, что для экстренного торможения наверняка была веская причина, спросил, вытягивая шею и заглядывая вперед: – Ну, чего там?

– Полиция там, вот что, – сумрачно сообщил о причине остановки Орехов.

– Вот черт, только этого нам и не хватало! – с досадой выругался Скат, рассматривая сине-красные всполохи проблесковых маячков, ритмично работавших на крышах явно полицейских машин, торчавших рядом с одним из стилизованных под старину домиков. Рядом с полицейскими автомобилями стоял микроавтобус с опознавательными знаками службы «Скорой помощи». – Похоже, ребята, мы опоздали…

– Полиция, «Скорая»… А может, и труповозка. И ведь не подойдешь, не спросишь… – Катков, не отрывая взгляда от сине-красной «цветомузыки», задумчиво побарабанил пальцами по панели.

– Что делать будем, командир? – Орехов невольно вспомнил свои недавние размышления о нелегкой доле командира и мысленно посочувствовал старлею, в голосе которого явственно слышались и злая досада, и озабоченность.

– А может быть, назад? – неуверенно предложил мичман. – Пока менты нас не засекли. Они ведь и вопросики хитрые могут начать задавать… Оно нам надо?

– Камеры на въезде нас по-любому засекли, – сумрачно возразил Скат. – Завтра полиция пленочку посмотрит и обязательно поинтересуется, а что это за машинка в городок спокойненько въехала, а потом резко тормознула и тут же смоталась… Так что может получиться еще хуже. С чего это три европейца при виде полиции так резко деру дали, а? Давай, майор, трогай, и едем в комплекс на ночлег устраиваться! Мы люди приличные, законопослушные, нам полиции бояться нечего… Черт возьми, а хотел бы я знать, что же там произошло…

«Ниссан» мягко притормозил и остановился рядом с домиком, в котором, согласно затейливой вывеске с ярко освещенными красивыми иероглифами и английским текстом, располагалась администрация комплекса. Орехов на всякий случай остался сидеть за рулем, а Скат и Троянов выбрались из салона, старательно изображая любопытствующих туристов, слегка утомленных ночным путешествием по местным дорогам. Спецназовцы еще раз прочли вывеску, удостоверяясь, что нашли именно то, что искали, и совсем уже было направились к дверям, когда услышали позади негромкий, но уверенный оклик по-английски:

– Минутку, джентльмены!

На фоне красно-синего мерцания полицейских маячков появились две темные фигуры, тут же мысленно окрещенные Катковым «толстым и тонким», и направились к припаркованному у подъезда туристической конторы «Ниссану». Приближались полицейские без спешки и довольно уверенно – вероятно, именно так действует полиция в странах, где население уважает закон и любого его представителя, где людям и в голову не приходит бояться блюстителей порядка больше, чем настоящих бандитов. На первый взгляд ни у «толстого», ни у «тонкого» оружия было не видно, хотя вооружены они были наверняка.

– Доброй вам ночи, джентльмены, – без всяких намеков на улыбку или поклон, но все же учтиво поприветствовал новоприбывших в туркомплекс гостей «тонкий» – видимо, старший.

«Толстый», стоявший чуть левее и сзади старшего, молча рассматривал незнакомцев, держа руки в карманах не то длиннополой куртки, не то коротковатого плаща.

«Грамотно страхует, собака… – с видимой безмятежностью рассматривая полицейских, размышлял старлей. – Наверняка ствол в руке греет. Спокойно, Слава, спокойно. Немножечко удивления, чуток любопытства, улыбочка…»

– Инспектор Юдзава, уголовная полиция префектуры, – представился полицейский и продолжил, обшаривая незнакомцев цепким профессиональным взглядом: – Прошу прощения, джентльмены… Могу ли я взглянуть на ваши документы?

– Доброй ночи, офицер. – Голос Каткова был в меру доброжелателен, но проскальзывали в нем нотки обывательского любопытства и досады на непредвиденную задержку. – Вот, пожалуйста, мой паспорт и прочее… Парни, документы приготовьте, господин инспектор желает взглянуть. Что-то случилось, сэр?

– Ничего особенного… Господа из России? – Черная густая бровь удивленно приподнялась, полицейский еще раз окинул взглядом всех троих – к товарищам присоединился и майор, покинувший салон легковушки.

– Что-то не так, офицер? Да, мы из России, прилетели с делегацией от Российской Федерации кёкусинкай на встречу с вашими мастерами. Кстати, мы всего около часа назад прилетели сюда рейсом из Осаки. Вы можете это легко проверить, а у нас, между прочим, и билеты целехоньки…

– Билеты – это хорошо… – Юдзава так и сяк повертел в ладонях паспорта, словно раздумывая, отдать этим русским документы или все же надеть на них наручники, затем спросил: – Если встреча спортсменов проходит в Осаке, что же вы делаете здесь, у нас?

– Все очень просто, офицер. Один из моих знакомых с восторгом отзывался об этом местечке, где он как-то провел чудесные две недели. И мы, пользуясь небольшим перерывом, решили удостовериться, что здесь и на самом деле все так здорово. Однако я вижу, что мы, похоже, ошиблись и выбрали не самое удачное время…

– Да, время для поездки вы выбрали несколько странное. – Полицейский посмотрел на часы, прихлопнул стопочкой паспортов по ладони и, видимо приняв решение, не то предложил, не то приказал Каткову: – Надеюсь, джентльмены не будут против, если мы задержим вас еще на несколько минут… Всего лишь небольшая формальность.

– Да сколько угодно, офицер. – Скат слегка дернул плечом и сердито поджал губы – не стоит быть с этим ментом слишком уж любезным, демонстрация легкого раздражения будет не лишней. – Хотя, честно говоря, мы чертовски устали… Что нужно делать?

– Ваши спутники могут остаться здесь, а вас я попрошу проследовать за мной. Это, уверяю вас, не займет много времени. – Юдзава развернулся и направился к полицейским автомобилям, знаком приказав своему напарнику остаться рядом с «Ниссаном».

«Ну что ж, уже неплохо, – прикидывал Скат, следуя за полицейским. – Если бы у него были какие-то серьезные подозрения или претензии, он ни за что не оставил бы своего дружка одного. Побоялся бы…»

Все формальности, о которых говорил Юдзава, действительно заняли не больше десяти минут. Полицейский уселся в машину и тут же со сноровкой профессиональной машинистки защелкал клавишами компьютера. Уже через несколько минут Юдзава навел справки и удостоверился, что эти трое русских на самом деле прилетели вместе с командой мастеров карате, а в Кагосиму прилетели, как и заявили только что, чуть больше часа назад. Таким образом, к преступлению, свершившемуся в одном из домиков туркомплекса около двух часов назад, они не имели ни малейшего отношения.

Тем не менее, несмотря на бесспорное алиби, эти крепкие мужчины, путешествующие по ночам, инспектору решительно не нравились. Почему – Юдзава вряд ли смог бы сформулировать четко и ясно, но вот какое-то особое полицейское чутье подсказывало ему, что все равно с этими русскими что-то нечисто. Вроде бы ни претензий, ни каких-либо доказательств чего-либо противозаконного, всего лишь смутное ощущение… Но что-то здесь было, было – в этом инспектор был почти уверен.

– Все в полном порядке. – Полицейский, казалось, с сожалением вздохнул и протянул Каткову паспорта. – Желаю вам и вашим друзьям приятного отдыха. Хотя… Да нет, ничего. Там скажите моему сотруднику, что он может возвращаться…

– Благодарю, офицер! – Скат блеснул лучезарной улыбкой и небрежно засунул документы в карман, бросив на прощание: – Удачи вам и доброй ночи.

Юдзава в ответ лишь досадливо поморщился и проворчал что-то невразумительное…

Катков не успел еще сделать и шага в сторону терпеливо дожидавшихся его возвращения товарищей, как произошло нечто весьма интересное, и старлей, вполне естественно, на секунду-другую задержался, что Юдзава, в принципе, при всей его подозрительности и сварливости мог списать на обычное обывательское любопытство.

Двери домика распахнулись, двое санитаров вынесли стандартные носилки с телом, прикрытым простыней, и направились к санитарной машине. Юдзава, бросив откровенно неприязненный взгляд на Каткова, с интересом пялившегося на носилки, резко окликнул носильщиков по-японски и начал им что-то сердито выговаривать. Что – догадаться было не так уж и трудно. Но санитарам, по всей видимости, на полицейские секреты было решительно наплевать, у них была своя работа, поэтому на выговор инспектора равнодушные мужички обратили внимания не больше, чем на свой груз. Поставили носилки на асфальт, затем подняли заднюю дверцу и, без видимого усилия подняв труп – а в том, что под простыней лежал именно мертвец, Скат ничуть не сомневался, – ловко вдвинули свою ношу в темный отсек. Дольше оставаться рядом со злющим Юдзавой не имело смысла, и Катков, еще раз учтиво кивнув инспектору, поспешил ретироваться…

Несмотря на поздний час, портье небольшой гостиницы оказался на месте и, вопреки ожиданиям, выглядел совсем не заспанным, скорее наоборот: был остроглаз, учтив и улыбчив. Новым постояльцам быстро удалось выяснить, что места в отдельных домиках нужно бронировать заранее и сейчас они все заняты… Тут портье немного смутился и, изобразив печальный вздох, нехотя поправился и уточнил, что один дом, к сожалению, все же освободился, но вряд ли полиция разрешит поселить туда новых жильцов прямо завтра с утра. Портье еще раз огорченно вздохнул и поспешил успокоить гостей, сообщив, что несколько обычных номеров свободны и вселиться в них можно прямо сейчас, сразу же после обычной процедуры регистрации. Свой автомобиль джентльмены могут за небольшую доплату поставить на гостиничную стоянку…

– Должен предупредить вас, господа, что наша гостиница – это точная копия старинных постоялых дворов-рёканов. В номерах практически нет мебели – лишь маленькие столики для чаепития. Спят гости на футонах – это такие матрасы, которые на день убираются… – Портье слегка запнулся, поскольку новые постояльцы явно не спешили выражать свои восторги по поводу столь аскетичной экзотики, и тут же поспешил добавить: – Но если джентльмены предпочитают более привычный европейский быт, то у нас есть и такие номера…

– Давайте европейский, на троих. – Скату вовсе не улыбалось спать на полу, а днем восседать на собственных пятках, изображая медитирующего Будду. Экзотика – вещь, конечно, замечательная, но до известных пределов.

Регистрация много времени не заняла, и минут через пятнадцать Скат открывал дверь трехместного номера. Бросив сумки на пол, спецназовцы разделись и без особого интереса осмотрели номер – точно такой же, безликий и казенный, можно увидеть в любом конце света: кровати, стол, стулья, встроенный гардероб, телевизор и прочая мелочь.

– Крыша над головой есть, теперь бы пожрать чего… – мечтательно заявил Троянов, падая на застланную красивым покрывалом кровать. – Меня один прапор как-то, помню, салом угощал: прослоечки, лавровый листочек, чесночок, тмин, а запах – м-м, умереть не встать!

Орехов, не говоря ни слова, принес из коридорчика свою сумку и, вжикнув «молнией», начал извлекать из тряпочного нутра какие-то коробочки, банки и свертки.

– Ну, брат, нет слов! – Мичман вскочил с кровати и загоревшимися глазами окинул стол, на котором тесной семейкой были разложены консервы, копченая колбаса, сыр, гора какой-то зелени и необычного вида хлеб, похожий на длинный французский батон. Троянов потянулся к колбасе, но майор укоризненно покачал головой.

– Ты бы хоть руки помыл. А еще культурной Европой считаешься…

– Никаких Европ не знаем, барин, с-под Рязани мы… – Тем не менее Троянов послушно отправился в ванную, и вскоре все трое подсели поближе к столу. Уговаривать никого было не нужно – последний раз перекусывали, наверное, часов восемь назад.

– Так что теперь делать-то будем, мужики? – Орехов выпил полный стакан минералки и со вкусом закурил сигарету. – Знать бы еще, кого там грохнули… Если нас опередили и та «Скорая» увезла нашего Ковальского, то дело труба. Как говаривал товарищ Копелян: «Это провал… – подумал Штирлиц».

– Кого там грохнули, я не знаю, – задумчиво проговорил Скат, – могу только догадываться. Но одно могу сказать вам точно – на носилках был не Ковальский…

– С-сука! Вот же сука, а… – Стас с силой ударил основанием ладони по пластиковой панели автомобильной «торпеды», вымещая переполнявшие его злость и раздражение на ни в чем не повинном «Мицубиси». – Вот скажи ты мне, как он мог Петра засечь, а? Он ведь, собака, спать должен был, спать! А он мало того, что придурка этого засек, так еще и вырубил его как пацана, как безмозглого теленка на бойне…

– Да ладно тебе, что теперь-то нервами бренчать… – Малышев, заложив сцепленные ладони на затылок, с усилием потянулся, зевнул и посмотрел на бесшумно бежавшую по циферблату автомобильных часов секундную стрелку. – Подумаешь, одним бойцом меньше стало. Так доля наша автоматом увеличилась. Нет худа без добра.

– Доля, – сквозь зубы зло процедил Воронин. – Чтобы эту твою долю получить, надо эту падлу с его чемоданчиком найти… Вот скажи ты мне, где он теперь может быть?!

– Ну, думаю, не так уж и много мест, куда он мог рвануть, – Малыш чуть насмешливо прищурился и посмотрел на шефа, напоминавшего в эти минуты сердито клокотавший самовар. О самоваре Малышев имел весьма смутное представление, но, по его мнению, тот должен был ворчать именно так – много искр, пара и мало толку. – Здесь не сибирская тайга, а он не кержак, чтобы ружье на плечо вскинуть и в глушь податься. На нем теперь труп висит, а с таким довеском он ни в аэропорт, ни на вокзалы не сунется. Остается не так уж и много путей-дорог…

– Ну да, всего-то сотня-другая, – мрачно возразил Стас и, щелкнув зажигалкой, густо задымил сигаретой. – Насчет аэропортов я бы так категорично не говорил. Он ведь мог и не один комплект документов иметь, а все десять… Ох, и достану я его! Я ему…

– Что толку дороги считать и грозиться, – флегматично сказал Малышев. – Тут, как в старом анекдоте, трясти, то есть искать надо. А стрелочка-то вон, бежит и бежит…

…Воронину казалось, что они предусмотрели буквально все. Было точно определено местонахождение этого самого пана Ковальского. Во время съемки «телесюжета» были зафиксированы все подходы к снятому беглецом домику, были учтены все зоны, закрытые для объектива телекамеры, установленной на одном из столбов рядом с центральной гостиницей. С учетом всех нюансов был разработан план, согласно которому группа по возможности скрытно подъезжала к туркомплексу и укрывала свой «Мицубиси» в одном из глухих переулков. Стас и Малыш должны были оставаться в микроавтобусе, а Петр отправлялся к японскому домику Ковальского. «Оператор» отправлялся первым не случайно: Петр имел в своем прошлом некоторое знакомство с миром, в котором весьма высоко ценится умение легко открывать любые замки и проникать в любое помещение. Правда, за это знакомство пришлось заплатить несколькими годами свободы, получив взамен бесценный опыт и несколько пустяковых синих наколок на руках и на теле…

Время было выбрано достаточно позднее, чтобы быть уверенным, что объект спит, что называется, без задних ног. Петр должен был подобраться к дому с тыльной, глухой стороны, аккуратно, без шума вскрыть дверь и войти в здание. Затем следовало отыскать спальню, убедиться, что Ковальский спит, и подать сигнал оставшимся в машине. Далее планировалось, что они втроем тихо скрутят сонного пана, отволокут пленника к машине и потом отвезут на территорию старого рыбозавода, где полячка можно было допросить без всякого опасения и помех. Воронин с подельниками даже не поленился наведаться на тот самый чертов завод и убедиться, что он действительно заброшен и можно смело везти туда будущего пленника. Все было точно рассчитано, все должно было получиться, и вот на тебе! По выражению Малыша, «вот такая вот фигня случилась почему-то…».

Воронин явственно, так, словно на месте Петра был он сам, представлял, как тот тенью проскользнул на задворки дома, где над дверью красивой веранды тускло светилась желтоватая лампочка, и начал возиться с замком. Замок оказался простеньким, жалу тонкой отвертки, приспособленной под отмычку, поддался без проблем, легонько щелкнув в ночной тишине. Вот Петр проходит по узенькому коридору, куда выходят двери ванной комнаты, туалета, а в торце чуть светлеет проем, ведущий в холл. Там, в холле, лестница, ведущая в спальни, расположенные на втором этаже. Нигде нет ни полоски света, весь дом тих и спокоен. Пан Ковальский, вероятно, смотрит второй сон. А может быть, и третий…

Петр осторожно входит в холл… И получает жуткий удар металлической клюшкой для гольфа по голове. Затем еще один… В том, что удар был нанесен клюшкой, Стас был уверен на сто процентов – спортивная «железяка» со следами крови валялась рядом с Петром, которого Воронин и Малыш обнаружили лежащим в луже крови минут через тридцать после того, как «оператор» отправился к дому, самоуверенно пообещав, что «все будет чики-поки!».

«Вот тебе и «чики-поки», – с непреходящей злобой размышлял Стас, – влетел наш матерый медвежатник, как зеленый фраер… Вроде так они лохов кличут. Или так говорили лет сорок назад? Да какая к хренам разница! Не о том думаешь, капитан, не о том…»

О том, что же было в доме дальше, вспоминать не хотелось.

…Воронин опустился рядом с Петром на одно колено, прислушался к неровному хриплому дыханию и легким движением приложил два пальца к сонной артерии. Почувствовал слабую, но размеренную пульсацию, нахмурился и негромко произнес:

– Живой, однако…

– Стас… ты же понимаешь, что мы не можем с ним возиться. Куда мы его денем? – В густом полумраке лица Малышева было не видно, но Воронин отчетливо слышал, как тот нервно усмехнулся. – Или будем «Скорую» вызывать?

Стас представил, как они звонят, как приезжают эскулапы и спрашивают, что же тут случилось. А они с Малышом начинают с улыбочками и поклонами рассказывать, как совершенно случайно зашли ночью в чужой дом и их товарищ – тоже, разумеется, совершенно случайно! – ударился головой о железную кочергу. Два раза… Затем в голове промелькнули несколько кадров из неведомого старого фильма: цепь немецких автоматчиков, лай яростно рвущихся с поводков овчарок и двое красноармейцев, один из которых из последних сил тащит на плечах раненого товарища. Конечно же, комиссара. И комиссар, как и положено по законам жанра, истекает кровью и хрипит: «Брось меня, Петро…Уходи один!» Бред собачий. Можно подумать, на той войне они всех раненых к своим тащили! Генералов еще туда-сюда, а уж простого мужика… А у разведчиков и диверсантов и вовсе были особые правила, которые, кстати, и сегодня никто не отменял. Если ты ранен, если ситуация складывается так, что ради твоего маловероятного спасения нужно рисковать жизнью остальных и выполнением задачи…

– Нет, «Скорую» вызывать не будем. – Воронин поднялся с колен, неторопливо выудил из кармана носовой платок и, обернув им рукоятку валявшейся на полу клюшки, взвесил спортинвентарь в руке. Перехватил поудобнее, примерился, словно собирался мастерским ударом послать шарик точно в лунку, и нанес сильный удар. После чего брезгливо отшвырнул клюшку в сторону, а платок спрятал в карман. – Все, отмучился наш Петро. Было два удара, стало три. А полячок, когда мы его найдем и прищучим, глядишь, и посговорчивее будет, зная, что на нем стопудово труп висит… Все, уходим!

– Может, поджечь тут все, а, босс? И все концы…

– Не надо ничего жечь, – сердитым шепотом возразил Стас. – Пусть полиция позабавится, выясняя, кто тут и кого замочил. Это под ногами Ковальского должна земля гореть – тогда он засуетится, заторопится и ошибок обязательно наделает. Типа ломанется сквозь кусты, а мы его по шуму и найдем…

Из поселка удалось уйти тихо и незаметно. И вот теперь они сидели в «Мицубиси», спрятанном в старом полуразвалившемся цеху, по которому гулял холодный и сырой ветер, погромыхивая проржавевшими листами старой жести. Как оказалось, болтать о том, как они лихо «прищучат полячка», было гораздо проще, чем реально вычислять, куда этот самый пан Ковальский мог «ломануться сквозь кусты».

– Так вот, Стас, насчет дорог. Дай-ка мне атлас… – Малыш взял протянутый атлас, полистал и ткнул пальцем в глянцевый лист. – Вот наш колхоз рыбацкий, так? А вот это – туркомплекс. Я бы на его месте не пошел бы ни в одно из мест, где есть риск засветиться перед камерой. А камеры здесь, в этой славной стране, по-моему, даже в сортирах стоят…

– Так если они везде понавешаны, то какого черта мы вообще обсуждаем! – взорвался Воронин. – Ты же сам себе противоречишь…

– Погоди, не горячись, – Малышев терпеливо подводил босса к казавшемуся очевидным выводу, ненавязчиво предлагая Воронину отбросить в сторону неуместные сейчас эмоции и поразмышлять спокойно, холодно и отстраненно, словно сидели они не в грязном японском сарае, а в уютном гостиничном номере где-нибудь в Подмосковье. – Несмотря на офигенный «орднунг», думаю, и здесь есть места, где нормальный порядок навести невозможно по определению. Думаю, там есть и чисто русские дырки в заборах, и народ шляется разный – есть кого расспросить…

– И где же это сказочное место? – недоверчиво покосился на карту Стас, прикуривая новую сигарету. Пыхнул дымом, взглянул в атлас еще раз и постучал зажигалкой по какой-то точке. – Ты про это, что ли, толкуешь?

– Да, порт. Он, конечно, не такой огромный, как в Кагосиме, но кораблики там наверняка есть, и за денежку они вполне могут взять левого пассажира… А куда ему еще соваться? Некуда! А в порту у него шанс есть.

– «Невозможно просчитать логику непрофессионала… Профессионал не пошел бы в приют, черт побери!» – не отрывая взгляда от карты, задумчиво произнес Воронин.

– Какой приют? Ты о чем, босс? – недоуменно поднял брови Малышев.

– Мюллер в «Семнадцати мгновениях весны» так говорил. Забыл, что ли?

– Я эту лабудень не смотрел. Как-то включил, а там что-то про политику… Тоска, короче.

– Интересный ты парень, я смотрю, – насмешливо скривился Стас. – По-английски чешешь будь здоров, про викингов книжки вроде читаешь, а про Штирлица не смотрел…

– Про Штирлица мы потом поговорим, лады? Что сейчас-то делать будем? Мы в порт идем?

– Порт, корабли, сейнеры… – Воронин помрачнел и с силой раздавил в пепельнице окурок сигареты. – По морским делам у нас как раз Петька спецом и был. Я, например, понятия не имею, как аквалангом пользоваться. А вдруг понадобится? На корабль там незаметно пробраться или еще чего…

– Если чего такого, то я умею аквалангом пользоваться, – суховато сообщил Малышев и вскользь добавил, имея в виду вычеркнутого из списков Петра: – Охота тебе про него вспоминать? Плюнь и забудь. Он сейчас в Валгалле, пьет пиво с настоящими героями и на нас злится. А злиться бы ему следовало на себя. Сам подставился, дурак… Главное, что в страну мы все порознь въехали и полиция никак не может его с нами связать… Едем?

– Едем. Заводи машину, Верещагин. Или «Солнце пустыни» ты тоже не смотрел?

– Смотрел, – Малыш повернул в замке ключ зажигания. Мотор почти мгновенно отозвался чистым, ровным урчанием. – Вот на каком-нибудь баркасе нашего поляка и надо искать…

«Все-таки выследили, твари, обложили! Как волка флажками окольцевали и теперь, уроды, ружья готовят, медные рога до блеска начищают, собачек гончих за высокую холку треплют. Хотя какие, к дьяволу, гончие – там волкодавы в чести! Какие-нибудь кавказские овчарки злющие… А наивный обыватель до сих пор думает, что КГБ давно приказал долго жить, а современные службы работать уж точно не умеют. Дурачье! Как буквы ни переставляй, ни изменяй, а Контора была, есть и будет. И серьезных профессионалов там еще предостаточно. Не дай вам Бог никому узнать, как эти ребята умеют делать свою работу. И умеют делать на совесть, всерьез, ничуть не хуже легендарных чекистов из прошлых времен.

Весь вопрос только в том, на кого они работают. Да и Служба внешней разведки тоже… Вон, Витька Суворов, еще при Советах к смерти за измену Родине приговоренный, в Лондоне гужуется и плевать хотел на все наши службы. Да и тот же Липковский, лучший друг семьи пьяного барабанщика, не больно-то прячется. Вот если бы им «МОССАД» пальчиком погрозил, то парни, задрав штаны, понеслись бы в дикие леса землянку рыть и прятаться. Хотя от израильских «ангелов смерти», пожалуй, и на Марсе не спрячешься. И у нас когда-то так было: Троцкого аж в самой Мексике нашли и раздавили, как клопа. То было – сейчас и интересы, и расклады несколько другие…» – Ковалев устало смежил тяжелые веки, тут же встряхнулся и отхлебнул солидный глоток из плоской бутылки виски. Ладонью вытер губы, навинтил крышечку и сосредоточенно посмотрел на пальцы вытянутой ладони. Пальцы не дрожали, и это Ковалеву понравилось.

Сразу, помимо воли, вспомнилась предыдущая ночь и взломщик, вообразивший себя неуловимым ниндзя, невидимым и умеющим двигаться бесшумно. Да вот прокол случился. И на старушку бывает прорушка, а уж на таких-то уголовных шестерок… Егор ядовито усмехнулся.

…Эту «киносъемочную троицу» Ковалев засек практически в первые же минуты, как только они появились в турпоселке, и почти сразу же внутреннее чутье, которое его практически никогда не подводило, шепнуло ему, что эти парни явились сюда вовсе не затем, чтобы какое-то дурацкое кино снимать. Кто же красивое курортное местечко снимает в межсезонье, когда вместо солнца, моря и сосен в объектив попадает лишь тоскливое серое небо и прочая скука и унылость природы! Это уже антиреклама получается, господа…

Ковалев Нобелевской премии по математике, конечно же, никогда не получал, но два и два складывать умел: то, что эти европейцы, рядящиеся под киношников, прибыли сюда, на край земли, именно по его душу, для беглеца было бесспорно. Мало того, пан Ковальский подспудно чувствовал, знал, что рано или поздно, но подобные гости в этот тихий уголок страны Нихон обязательно заявятся. Знал и заранее принял некоторые меры…

«Одно плохо: скорее всего, этот ниндзя все-таки сдох», – Ковалев вновь посмотрел на свои длинные сухие пальцы и с силой сжал их в кулак, вспоминая, как стоял в непроглядном сумраке холла с металлической клюшкой наготове и, сдерживая дыхание, поджидал, когда гость закончит возиться с плевым замком и войдет в дом. Хватило бы, конечно, и одного удара, но в тот момент Егор не смог сдержаться и тщательно загнанные глубоко внутрь страх и ненависть неожиданно вырвались и буквально заставили ударить того мужичка и второй раз. Правда, вспышка слепой ярости тут же погасла, и когда Ковальский спешно покидал дом, тот налетчик был еще жив. Точно жив. А что уж там было дальше… кто ж его знает.

«Да нет же, что это я забыл… – стукнул себя по лбу Егор и неприязненно покосился на фляжку с виски. – В новостях местных передали, что неизвестные грабители проникли в бунгало, которое занимал турист из Польши, и этого самого поляка грохнули… Типа ограбление, да то-се. Значит, я перестарался, или… черт возьми, ну точно – его же свои добили, сообщники! Как это я сразу не догадался-то?! Им же его ни в больницу, никуда… А на меня теперь полиция всех собак спустит. Если найдет, ха-ха! Ну уж нет, я им этого удовольствия не доставлю! Ешче Польска не згинэла, пан Ковальский… Нет, есть и получше вариант: я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от вас, бонды хреновы, и подавно уйду. А если все же встретимся… Я вам, недоумкам, объясню, что даже зайца или ту же крысу в угол загонять нельзя! Слишком опасно. Они, бедные твари неразумные, от отчаяния на человека бросаются, и плевать им, сколько противников перед ними и какой они величины… Нет, про крысу я зря, пожалуй. Зря-я – они ведь поумнее и похитрее многих людишек будут. А я, надеюсь, ха-ха, не глупее серой крыски… Нет, получается, что глупее – что ж вы, пан Ковальский, так нажрались-то? От страха, что ль? А-а-а… А со страхом надо поступать вот так!»

Ковалев на мгновение замер, твердея лицом и перестав качаться, и вдруг резким и точным броском швырнул недопитую фляжку в торчавший из кирпичной стены подвала металлический костыль, с которого свисала какая-то цепь. Фляжка угодила точно в крюк костыля и с влажным хрустом разлетелась на мелкие кусочки, звонким дождиком осыпавшиеся на керамическую плитку пола.

«А вот так, панове, – Ковалев ладонями потер виски, как-то по-собачьи встряхнул головой и почти трезвым взглядом посмотрел на часы, обвивавшие его запястье золотым браслетом в стиле «милитэри», точно имитировавшем траки танковой гусеницы. – Ешче Польска не згинэла… Так, время. Пора бы и якудзе моему явиться…»

Со стороны входной двери в подвал послышался негромкий шорох, затем в замке дважды что-то клацнуло, дверь чуть скрипнула, и в круг рассеянного света вошел невысокий полный мужчина с маленькой корзиночкой в руке. Мужчина окинул взглядом обитателя подвала, дружелюбно улыбнулся, от чего его и так далеко не широкие глазки жителя Востока совсем спрятались в припухлых веках, и качнул корзиночкой, в которой что-то заманчиво звякнуло.

– Вот, мистер Ковальский, принес вам немного перекусить. Есть там и пара бутылочек неплохого пива… Как вы тут освоились, не замерзаете? Может быть, приготовить для вас фуро? У нас ведь есть и отдельные кабинетики для особо уважаемых…

– Благодарю вас, Уэмада-сан, горячая ванна – штука замечательная, но с ней пока обождем. Может быть, чуть позже, – устало улыбнулся Ковалев, уже полностью взявший себя в руки. Стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно и беззаботно, спросил: – Как там дела у местного шерифа? Как же у вас его офис называется… тюдзайсё, вот. Этот участковый тюдзюк, значит, и криминальную полицию из префектуры вызывал… Так что со следствием?

– Надеюсь, мерзавцев непременно разыщут и закуют в наручники, – многозначительно кивнул господин Уэмада, управляющий местного рёкана – гостиницы, выстроенной в традиционно японском стиле. В рёкане жили постояльцы, по каким-либо причинам не желавшие селиться в индивидуальные домики. Управляющий поставил корзиночку на узкую полку, тянувшуюся вдоль стены, и не без гордости объявил: – У нас раскрываются до 97 процентов убийств.

«Утешил, родной… Ну, будем стараться попасть в оставшиеся три», – помрачнел Ковалев и, разбирая содержимое корзинки, спросил: – Что с моей просьбой, дорогой Уэмада-сан?

– Думаю, все будет в порядке… – Управляющий вздохнул, немного помялся и все-таки вновь задал вопрос, на который тайный постоялец старого подвала уже неоднократно отвечал: – Ведь вы действительно непричастны к этому убийству? Мне очень не хотелось бы однажды понять, что я помог убийце скрыться от правосудия…

– О господи, – Егор, закидывая голову, страдальчески поднял глаза и со злобой посмотрел в потолок, – я же вам столько раз объяснял на неплохом английском… Это трудно рассказать в двух словах, но я ни в чем абсолютно не виновен! Во всяком случае, перед законами Японии чист на все сто. А в Польше я был всего лишь помощником не очень большого босса, который был замешан в очень серьезных махинациях. Теперь его хотят посадить за решетку, а я – главный свидетель. Поэтому меня и хотят убить люди из нашей мафии, понимаете? Вы же теперь прекрасно знаете, что в мой дом забрался человек без документов – наверняка наемный киллер. Он меня убить хотел. Убить, понимаете?

– Из-за мелкого босса? – недоверчиво сузил глазки Уэмада.

– Нет, конечно, – с досадой взмахнул рукой Ковалев, думая, что японец-то зрит в корень и прекрасно понимает, змей черноглазый, что из-за мелкой сошки никто не станет посылать наемных убийц на другой конец света. – Просто если мой босс сядет за решетку, то он сдаст и тех, кто сидит намного выше. Это очень большие люди. И невероятно опасные… Взятки текли рекой. И река эта доносила свои воды вплоть до… Вы понимаете меня, дорогой Уэмада-сан?

– Да-да, коррупция, – важно кивнул управляющий. – Полиция говорит, что в ваш дом забрался человек без документов. Вообще-то я мало что понимаю… Чиновника только собираются брать под стражу, а свидетель, вместо того чтобы давать показания, уже прячется на краю света, куда за ним тут же прибывает мафия. Неужели у вас нет программы защиты свидетелей или чего-то подобного?

– У нас все есть, ясновельможный пан, но ни хрена не работает, понял? – вконец обозлился Ковалев, уже плохо соображая, о какой же стране он сейчас толкует этому марсианину узкоглазому – о Польше или о России. – А то, что работает, почему-то делает это обязательно вверх задницей! Понятно? Нет? И замечательно! Что там с нашим траулером?

– Судно уходит завтра, рано утром, – самую малость насупился Уэмада, но на его недовольство Ковалеву было решительно наплевать – он уже отвалил этому хитроглазому корчмарю столько бабок, что тому было впору и в тюрьму присесть вместо беглеца, прятавшегося в его подвале «от злобной польской мафии». – Я проведу вас к причалам так, что ни одна портовая крыса вас не увидит. Подниметесь на борт, ну а дальше – все, как и договаривались…

Множество людей на этой маленькой планете верят во всевышнего, создавшего и Землю, и моря-океаны-горы-леса на ней, и превеликое множество птиц и животных, и еще одно мелкое, довольно-таки пакостное и несовершенное существо – человека. Кто-то молится Иисусу, кто-то Аллаху и его пророку Мухаммеду, кто-то Будде, а кто-то попросту поклоняется Солнцу и малопонятным духам Огня и Воды.

Но, так или иначе, в Судьбу верят почти все, не исключая и самых убежденных атеистов. И каждый, конечно же, представляет эту Судьбу по-своему. Кому-то она кажется злобной и капризной старухой, постоянно изобретающей для нас всякие трудности, пакости и несчастья – этакая старуха Шапокляк. Кто-то считает, что Судьба – это нечто вроде сердитого пастуха с длиннющим кнутом, которым он безжалостно наказывает всех, кто пытается свернуть с начертанного для них пути. Кто знает… А может быть, Судьба – это вполне симпатичная девчушка, обожающая поозорничать и шаловливой ручкой перемешать листочки, вырванные из книги, в которой по минутам расписаны наши жизни? Планирует человек отдохнуть у моря, а Судьба с усмешечкой укладывает его на больничную койку в серой и скучной палате. Видимо, недаром мудрые говорят: «Хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах». Впрочем, можно и Судьбе рассказать – она ведь тоже любит повеселиться…

То, что и Ковалев, и группа Ската, и Воронин с Малышом одновременно оказались в небольшой туристической деревушке на краю земли, можно было считать вполне закономерным итогом поисков беглеца. А вот то, что группа Каткова поселилась в том же рёкане, в подвале которого прятался пан Ковальский, уже смахивало на забавную проделку госпожи Судьбы. Мало того, старушка решила – видимо, для особого эффекта – подкинуть всем участникам этой истории один и тот же объект основного интереса – местный маленький порт…

– Командир, я честно заработал свой стакан! – самодовольно заявил Троянов, с размаху плюхаясь в мягкое кресло и шумно выдыхая, словно грузчик, только что перетащивший десятка три мешков с сахаром по полцентнера каждый. – Я думал, только у нас, в России-матушке, такой бардак, разброд и шатание. Представляете – ни одного крейсера на рейде, даже завалященького ржавого эсминца ни одного. Так, пара сейнеров, да баркасы-вельботы местных рыбачков. Чахленький рыбозавод. Ну, там, холодильник промышленный – и все! Когда-то, наверное, был путный типа колхоз, а теперь, как я узнал, все мощности перевели в Кагосиму, а здесь так – чтоб местные с голоду не померли. Охраны никакой, смех один! По ночам типа дедок с берданкой дремлет в сторожке…

– Ты хвостом пореже стучи, – перебил мичмана Катков. – По делу что узнал?

– Так точно, – насупился Тритон и снова выдохнул, переводя дух. – Значит, докладываю все по порядку…

…Порт – это, пожалуй, было бы слишком громким названием для двух пирсов и длинного причала с какими-то складскими постройками, над которыми возвышались две решетчатые конструкции портовых кранов. Причем один из них, полуразобранный и весь покрытый лохмотьями старой краски и ржавчины, наверняка уже давным-давно ничего не поднимал и с чисто буддистским смирением ждал отправки на металлолом. Тут же громоздились штабеля каких-то ящиков, контейнеров и тесные стайки железных бочек. Довершали картину десятка полтора лодок и катеров местных рыбаков, мирно болтавшихся на привязи у пирсов, и два-три сейнера покрупнее, дремавшие на якорях у причала.

Троянов, благоразумно решив не соваться через официальную проходную, дабы избежать ненужных расспросов, без малейшего труда пробрался на территорию порта традиционным русским способом: через одну из бесчисленных дыр в сетчатом заборе. Для легкой маскировки мичман нарядился в синий рабочий комбинезон, старательно присыпанный пылью и рыбьей чешуей, и по самые глаза нахлобучил оранжевую строительную каску – как это принято на всех объектах мира, где работают подъемные краны и механизмы, на которые вешают табличку «Не стой под стрелой!».

– М-да, а я-то думал, что такие колхозы только у нас есть… – весело изумился мичман и направился к первому же попавшемуся на глаза мужичку почти в таком же комбинезоне и в каске. – Простите, вы не могли бы…

Мужик, во взгляде которого отчетливо читались недоумение и недоверие, буркнул что-то неразборчивое и, отрицательно отмахиваясь рукой в брезентовой рукавице, торопливо проследовал мимо – не то испугался иностранца, не то спешил по своим докерским делам.

Такое явное фиаско Тритона не обескуражило, и он тут же двинулся к другому персонажу: неподалеку вяло помахивал метлой бомжеватого вида плюгавый мужичонка – естественно, восточного типа.

– Конници-ва! Оу, сорри, мистер говорит по-английски? – Мичман приветливо улыбнулся и даже изобразил некое подобие поклона.

Мужик опасливо посмотрел по сторонам и чуть заметно кивнул.

– Могу я задать вам парочку вопросов?

Мужик еще раз кивнул и почему-то уперся ищущим взглядом в ладони Троянова.

– Понял, – пришла очередь кивать мичману, и тут же на свет была извлечена из кармана цветная бумажка достоинством в тысячу иен, что в долларах соответствовало примерно десятке без малого. Метельщик хмуро смотрел на тысячу и выжидательно молчал. – Красноречиво молчишь, уважаемый. Вас понял – вот еще одна такая же… Так поговорим?

– Что мистера интересует?

– Друга ищу, – снова улыбнулся мичман и начал нести почти складную околесицу про то, что он с друзьями случайно оказался в этом замечательном местечке и – надо же случиться такому совпадению! – где-то именно здесь прячется один их давний знакомый, который задолжал им целую кучу денег. – Представляешь, брат, вместо того чтобы как нормальному пацану отдать долг, он в бега подался. Кинул нас и сбежал. Нехорошо ведь?

– Нехорошо, – с кривой ухмылкой согласился метельщик, и Троянов вдруг ошарашенно замер, осознав, что мужичок-то ответил ему по-русски.

– Сорри… Ай донт андэрстенд ю… – На всякий случай мичман изобразил полное непонимание.

– Да хорош тебе, – поморщился мужик и снова осмотрелся по сторонам. – Я, между прочим, кореец, просекаешь? Из Владика. Правда, давно уже тут кантуюсь… Я русского за сто миль чую, понял? Так что ты там говоришь про братка вашего?

– Кинул нас, падла, и в бега подался, – принимая новые условия игры, вполголоса поведал корейцу Тритон. – Вроде где-то здесь прячется. Вот если б помог кто… Бабла не пожалеем, зуб даю! Ты тут ничего такого… не видел, не слышал?

– В поселке грохнули кого-то – вот это слышал, – пытливо прищурился метельщик.

– Ни боже мой, мы не при делах, брат. Скажу больше… – мичман и вовсе перешел на доверительный шепот: – Он-то одного из наших и замочил, понял? Теперь ему что? Только когти рвать куда подальше отсюда. А пути-то все полицией перекрыты! Одна дорога остается: ваш порт…

– Давай еще десять тысяч, – решительно произнес метельщик, видимо, решаясь. – Давай, не жмись, не пожалеешь… Вот, другое дело. В общем, слушай! Кое-что я видел. И вот что тебе скажу: твой кореш, видно, не только вам должен. Тут, в порту, еще двое вчера крутились и тоже про европейца расспрашивали… Точно не скажу, но уж больно эти двое тоже на русских смахивали. Мне, понятное дело, ваши проблемы до одного места, но ты имей в виду. Слушай дальше… А сегодня утром сюда заявился сам господин Уэмада. Знаешь такого? Вроде бы и ничего особенного – они рыбу для гостиничной кухни у наших рыбаков покупают постоянно. Но обычно это делает кто-то из поваров, а тут управляющий сам приперся. И о чем-то долго толковал с капитаном траулера – вон того, что подальше у причала стоит. А этот траулер завтра рано утром в море на лов выходит. Смекаешь?

– Думаешь, этот Уэмада насчет левого пассажира базарил? – напряженно прикидывая, можно ли верить этому беженцу с метлой, предположил Тритон.

– О чем базарили, не знаю, – отрезал кореец, – но на твоем месте обо всем этом задумался. Мало ли… Кстати, траулер этот – русский, между прочим. То ли к находкинскому порту приписан, то ли еще где, но точно русский. Команда, правда, сборная – сброд всякий, но кэп русский. Краем уха слышал, что он и мелкой контрабандой не брезгует. А так обычно рыбу, краба сюда сдает – получается намного быстрее и выгоднее, чем на русские рыбозаводы. Ловит в русских водах, а продает япошкам, понял! А они, естественно, сквозь пальцы смотрят на то, что он туда-сюда шастает… Все, мне работать надо. Да и тебе я не советовал бы здесь сильно отсвечивать – японцы ребята суровые, чужаков не очень-то жалуют…

– Ну что ж, и на том спасибо, братан. – Троянов добавил в голос металла и на всякий случай предупредил: – Ты тут смотри, лишнего никому…

– Не учи ученого, – огрызнулся кореец, красноречиво дотрагиваясь до небольшого шрамика под левым глазом, и демонстративно отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Деньги были получены и надежно припрятаны, так что можно было спокойно возвращаться к прерванному занятию – сгребать мусор в кучки, которые почти тут же разносил по сторонам сырой порывистый ветер…

…Троянов со стуком поставил на столик опустевший стакан, задумчиво посмотрел на ополовиненную бутылку минеральной воды и нерешительно покачал головой.

– Нет, лопну…

– А ты попробуй, – насмешливо предложил Орехов, вспоминая популярную рекламу, в которой забавная девчушка литрами дула какой-то сок, – а мы, если что, отскочить успеем…

– И новость главная… – Тритон торжественно поднял вверх указательный палец. – Траулер, что завтра по утрянке якоря начнет выбирать, русский!

– Класс! – Лицо Ската озарилось улыбкой – одновременно радостной и зловещей. – Вот за эту новость я тебя расцеловал бы, если б не боялся, что майор нас неправильно поймет.

– Майору, честно говоря, плевать, – отозвался Орехов, прекрасно понимавший причину радостной улыбки старлея: то, что судно оказалось российским, значительно упрощало дело. Вот если бы они задумали нагнать в открытом море японский траулер и устроить там небольшую проверку, то такая операция вполне могла закончиться большим шумом и тюрьмой. Японским властям вряд ли понравилось бы, что какие-то русские беспредельщики совершили наглое, откровенно пиратское – если уж называть вещи своими именами – нападение на кусочек суверенной территории императорской Японии…

– Так какие будут наши действия, товарищ старший лейтенант? – развернулся к командиру Троянов.

– Наблюдать и ждать, – коротко ответил Катков, прикидывая, где же им раздобыть подходящее транспортное средство, если все их предположения оправдаются и завтра им придется нагонять в море рыболовецкую посудину.

– Эх, сейчас бы сходить к этому почтенному господину Уэмаде да взять его за мягкие места и спросить, а не прячет ли он убивца, которого вся полиция разыскивает… Интересно, что бы он на это сказал? – потягиваясь, мечтательно произнес мичман.

– Он бы тебя послал! И был бы прав, – холодно заметил Скат. – Я сказал: ждать!

– Ах, ты… – Троянов вдруг яростно выматерился и вскочил с кресла, чуть не опрокинув хлипкий столик. – Вот сука, как же я сразу-то не сообразил!

– Ты чего бушуешь-то? Кто сука? – насторожился Катков.

– Да кореец этот… – Мичман с силой ударил левым кулаком в правую ладонь. – Я когда ему денежку давал, он и говорит, мол, что ж вы все такие жадные… Командир, я только сейчас допер: он же, наверное, и тем двоим так же информацию продал! Коммерсант хренов!

– Может, продал, а может, и нет… Ладно, что теперь кулаками махать, – помрачнел старлей и многозначительно добавил: – Даже если и так, то мы еще посмотрим, чей таракан к финишу первым прибежит.

– Кстати, о тараканах… – Орехов щелкнул пальцами. – Командир, как ты догадался, что на носилках тогда был не наш пан Ковальский?

– Да все очень просто, – отмахнулся Катков. – Наш пан чуть выше метра восьмидесяти, а на носилках лежал мужик ростом поменьше – минимум сантиметров на пятнадцать. Кроме того, из-под простыни рука была видна, а на ней татуировка какая-то. А у Ковалева, как мы знаем, ручки чистенькие, белые и холеные…

– Были, – решил уточнить майор. – Теперь мы знаем, что парнем он оказался довольно зубастеньким и на его барских ручках сейчас немало кровавых пятнышек…

Серенький рассвет еще только начинал брезжить над заливом, когда на русском траулере зашевелились матросы и начали готовить судно к выходу в море. Все погрузочно-разгрузочные операции были закончены еще вчера, горючее в танки закачано, пресная вода залита в цистерну под пробку. Оставалось доделать кое-какие мелочи, и можно было запускать машину, выбирать якорь и самым малым выбираться из бухты и далее на простор открытого моря.

До отхода сейнера оставалось совсем немного времени, когда на территорию порта въехал небольшой грузовичок, за рулем которого восседал сам господин управляющий рёкана Уэмада-сан. Грузовичок лихо притормозил рядом со сходнями, водитель выскочил из кабины и, открыв задний борт, что-то прокричал появившемуся на палубе капитану. Тот, в свою очередь, отдал какие-то распоряжения матросам, и те быстренько начали перетаскивать из кузова на борт сейнера что-то вроде металлических ванн – вероятно, это были пустые корыта-поддоны из-под рыбы. Затем наступила очередь какой-то сети с блестящими стеклянными поплавками, и в конце погрузки матросы внесли по трапу длинный деревянный ящик.

– Есть! – Скат опустил руку с биноклем и переглянулся с лежавшим неподалеку майором. – Как думаешь, не великоват ли ящичек для консервов?

Орехов, который в данный момент покусывал горькую травинку и пытался определиться, чего же ему сейчас больше хочется: большую кружку горячего и крепкого чая или все-таки сигарету, травинку выплюнул и, подавляя зевок, изрек:

– Как говорил один прапорщик – будем посмотреть…

Минут через пять швартовые канаты были сняты с причальных тумб и выбраны на борт; глухо залопотал дизель, коротко взвыла сирена, и траулер отвалил от причала. Уэмада, не дожидаясь, когда судно покинет бухту, забрался в кабину грузовичка, довольно ловко для простого управляющего развернулся и умчался – вероятно, продолжать исполнять свои нелегкие обязанности воротилы гостиничного бизнеса.

Сейнер уже успел наполовину выбраться из бухты и вскоре должен был превратиться в плохо различимую точку на горизонте. Скат с майором тоже собирались оставить свой наблюдательный пост, когда их внимание привлекла новая группа людей, неведомо откуда появившаяся на причале.

Катков направил на вновь прибывших бинокль: четверка мужчин торопливо направлялась к рыбачьим лодкам, качавшимся на легкой зыби у дальнего пирса. Старлей присмотрелся повнимательнее и убедился, что японцами были лишь двое, а вот вторая парочка была явно европейской наружности: один невысокий и худой, второй – немного повыше и поплотнее. Мужчины о чем-то переговаривались и жестикулировали, время от времени указывая в сторону открытого моря.

– Та-ак, действие третье: те же и группа разбойников, – не отрываясь от окуляров бинокля, процедил Скат. – Похоже, Тритон прав, и его кореец информацией, как беляшами горячими, приторговывает… Ну что, майор, вводим в бой резерв Верховного? А то как бы эти резвые ребятки опять нас не обскакали!

– Это вряд ли, – отрицательно покачал головой Орехов. – Ладно, бежим к машине. Для нас теперь время – не просто деньги, а большие деньги…

…Лопасти ярко раскрашенного вертолета, стоявшего на краю небольшого летного поля, принадлежавшего частному аэроклубу, слегка дрогнули и начали медленно раскручиваться под мерный шум мощного двигателя. Еще через минуту лопасти, стегавшие холодный сырой воздух, превратились в прозрачный, почти невидимый круг, их свист стал нестерпимо резким, и вертолет медленно отделился от бетона площадки. Машина, слегка покачиваясь, набрала высоту и, развернувшись в сторону моря, легла на заказанный курс.

Внизу сначала медленно проплыли поросшие соснами горы, справа промелькнули домики туркомплекса, затем геликоптер пролетел над рыбачьим поселком, и овал береговой линии тут же сменился унылой серостью раскинувшегося внизу залива. Еще через несколько минут полета вертолет миновал внешнюю кромку залива и уверенно пошел на северо-запад, в сторону Корейского пролива…

В тесноватой кабине пилота Орехов кое-как пристроился рядом с креслом летчика и о чем-то переговаривался с невозмутимо поглядывавшим на приборы японцем, с профессиональной небрежностью уверенно манипулировавшим со штурвалом. Майор попеременно тыкал пальцем то в полетную карту, то в сторону моря и, стараясь перекричать гул двигателя и мощное «шух-шух-шух» винтов, что-то втолковывал вертолетчику, освободившему одно ухо от наушников и время от времени согласно кивавшему. Минут через пятнадцать майор вдруг несильно хлопнул пилота по плечу, обтянутому светло-серым комбинезоном, и указал пальцем на черную точку, едва различимо покачивавшуюся на морских волнах. Еще через пару минут Орехов убедился, что он не ошибся и внизу действительно идет тот самый сейнер, ради которого и была затеяна вся эта «воздушная экскурсия над морскими просторами». Русский сейнер, казавшийся с высоты детским корабликом, лениво покачивающимся в лужице, на вертолет, казалось, не обращал ни малейшего внимания и сосредоточенно молотил винтом, уходя все дальше на северо-запад…

Орехов, низко пригнув голову, быстро выскочил из кабины в грузовой отсек и мельком осмотрел облаченных в черную униформу Ската и Тритона. Оба боевых пловца были подпоясаны широкими страховочными поясами с закрепленными на них блестящими карабинами. Головы бойцов прикрывали шапочки-маски наподобие тех, что используют спецназовцы всего мира, из-за которых российские остряки парней из любого спецназа именуют «маски-шоу».

– Он прямо под нами! – указывая большим пальцем вниз, прокричал майор, натягивая на голову такую же маску. – Готовы?

В ответ Катков молча кивнул и знаками показал, что первым спускается он, за ним пойдет мичман, а Орехов покидает борт вертолета последним.

Геликоптер завис над траулером, дверь грузового отсека отъехала в сторону, и вниз полетел крепкий трос, на какое-то время связавший судно с грохотавшим над ним вертолетом. Из темного провала двери по тросу скользнула первая черная фигура и через несколько секунд зависла в паре метров над палубой сейнера. Здесь, внизу, качка и ветер, как и ожидалось, оказались намного сильнее, чем это казалось из кабины вертолета. Сильные порывы ветра, взбивавшие на поверхности волн облака водяных брызг, раскачивали спускавшегося первым Ската, и выгадать момент для точного прыжка было очень непросто: одно неверное движение, малейшая ошибка в расчетах – и вместо палубы можно было запросто угодить в какую-нибудь надстройку или и вовсе промахнуться и свалиться за борт, в ледяную воду…

Скат выпустил из рук трос, довольно-таки жестко ткнулся подошвами высоких ботинок в металл палубы и мгновенно щелкнул карабином, освобождая «дорогу» для мичмана. Для спешки основания были самые что ни на есть веские: на траулере поднялась если и не тревога, то некое ее подобие – со стороны ходовой рубки к Скату скорым шагом приближался весьма приличных размеров усатый мужик в рабочей робе, которого старлей тут же мысленно окрестил «боцманом». Двигался боцман весьма решительно, а короткий стальной ломик в его руках позволял с уверенностью предположить, что к свалившемуся с неба пришельцу моряк спешит совсем не для того, чтобы по-дружески обнять незваного гостя.

– Куда?!! Ты… мать… А ну… – с трудом разобрал Скат сквозь ветер и шум вертолетных лопастей. Хотя что мог кричать размахивающий ломом русский мужик, было нетрудно предположить. Старлей краем глаза увидел, что Тритон тоже вот-вот спрыгнет на палубу, и тут же увидел, что на помощь боцману несутся еще двое.

Пытаться что-либо объяснять человеку, несущемуся на тебя с ломом, – не самое разумное занятие, мгновенно прикинул старлей и, приседая на широко расставленных ногах, скользнул навстречу боцману, продолжавшему яростно выкрикивать угрозы и проклятия. Конец лома со свистом рассек воздух над головой слегка отклонившегося спецназовца, и промахнувшегося боцмана по инерции немного развернуло влево, чем Скат не замедлил воспользоваться и от души ударил подъемом ботинка под коленный сгиб. Боцман тут же грохнулся спиной о палубу, словно табуретка, из-под которой вырвали три ножки, оставив всего одну. Лом, мелодично лязгнувший о металлическую обшивку палубы, мгновенно оказался в руках Ската. Боцман, оказавшийся крепким орешком, начал было подниматься с красным от злости лицом, но старлей в долю секунды подпрыгнул к нему и коротким ударом в могучую шею отправил усатого в нокаут.

Второго матроса, подоспевшего к месту драки, Катков уложил классическим йоко-гери – боковым ударом, весьма популярным у каратистов. А вот третий, вероятно, тоже кое-что о единоборствах слышал: без всякого разбега довольно высоко выпрыгнул и с яростным визгом попытался ударить ногой подскочившего с другой стороны Троянова. На что мичман сначала поставил жесткий блок, а потом крутнулся и широким махом ноги буквально вбил матроса в переборку палубной надстройки.

– Всем лежать!!! – перекрывая все шумы, по-русски заорал Катков и добавил, не особо вникая в несуразицу слов: – Мы из Интерпола! Российский Интерпол! При попытке сопротивления открываем огонь на поражение! Мичман, бегом в рубку, а то капитан сейчас запрется к чертовой матери и «SOS» подаст…

Тритон понятливо кивнул и бросился в сторону рубки, а старлей с ловкостью кошки подобрался к протянутой от верхушки мачты проволочной антенне и одним ударом ломика лишил траулер возможности дать радио в эфир.

Капитан траулера встретил ворвавшегося в рубку Тритона с почти восточной невозмутимостью: лишь окинул пришельца в черном сумрачным взглядом и, пыхнув самой настоящей капитанской трубкой, сердито прорычал по-английски:

– Какого черта? И кто вы такие?

– Полиция, – коротко представился мичман – на всякий случай тоже по-английски.

– Нас интересует пассажир, – холодно заявил Скат, вошедший в рубку.

– На моем судне нет никого, кроме членов экипажа, – вскинул кустистую бровь капитан и вновь сунул в рот чубук трубки. – А пассажиров нет и никогда не было, джентльмены!

– Мужик, ты, похоже, плохо понимаешь, в какое дерьмо вляпался, – неожиданно перешел на русский Катков и устало присел на какую-то лавчонку. – Ваше корыто к Находке приписано, так?

– Ну, допустим, – насторожился кэп и в глазах его мелькнули явная растерянность и недоумение. – А вы чего, наши, что ль?

– Ваши, ваши, – кивнул старлей и продолжил: – Есть там у меня хороший знакомый у погранцов – майор Иванов. Знаешь такого? Вот-вот, а теперь соображай, что будет, если я его по-дружески попрошу устроить тебе скучную жизнь… и будешь ты тухлого минтая у бережка ловить и сдавать его на наш родной рыбозавод по три копейки за тонну… Как тебе такая перспектива? Ты хоть в курсе, что помогаешь преступнику, объявленному в федеральный розыск? И сколько лет тебе и всей команде может светить, прикидываешь?

– Нет у меня никакого пассажира, – капитан насупился и, не поднимая глаз, начал по новой набивать табаком трубку. – Можете все судно облазить – нету…

– Ладно, – не обещающим ничего хорошего тоном сказал Скат, – не хочешь по-хорошему, будет по-моему…

– Командир, – в рубку протиснулся Орехов и, не обращая внимания на капитана, негромко сообщил: – Похоже, у нас гости…

В кабельтове от легшего в дрейф траулера покачивалась на волнах большая резиновая лодка с двумя подвесными моторами. В лодке Скат насчитал четверых и, хотя лица всех мужчин были прикрыты точно такими же масками, как и у находящихся на борту траулера спецназовцев, было нетрудно с уверенностью предположить, что это та самая четверка «разбойников», которых старлей с Ореховым совсем недавно видели в порту. Один из мужчин без особого стеснения рассматривал с помощью бинокля всех, кого можно было разглядеть на палубе, и о чем-то переговаривался с товарищем, показывая рукой на барражировавший неподалеку вертолет – у спецназовцев с летчиком была договоренность, что тот дождется результатов проверки и улетит лишь по получении соответствующего разрешения.

– А моторы-то у них… – Скат прикинул, что они обогнали лодку с бандитами всего-то минут на пятнадцать-двадцать. – Надо будет этому капитану Врунгелю подробно растолковать, что они могли бы сделать с командой этого корыта, если бы успели сюда раньше нас… Так, мужики, я тут, как говорится, на стреме постою, а вы быстренько проверьте каждый уголок, в каждую бочку загляните и в печку на камбузе! Чтоб ни одна крыса от ваших глаз не успела спрятаться. Задача ясна? Вперед!

Команда траулера, видимо, получившая от капитана приказ не будить лихо, больше никаких агрессивных действий не предпринимала, лишь неприязненно косились на непонятных пришельцев, по-хозяйски сноровисто и явно со знанием дела обшаривающих их корабль.

Катков поднес к глазам бинокль, временно реквизированный у капитана, и так же демонстративно рассматривал бандитов, по-прежнему и не думавших убираться, хотя там, на лодке, прекрасно понимали, что на сейнер их никто сейчас не пустит и дела их плохи.

– Крепкие мужички, – бормотал себе под нос старлей, обшаривая каждого из мужчин внимательным, запоминающим взглядом. – Япошек в расчет не берем, а вот с этих двоих корешков я бы масочки сорвал да на их рожи полюбовался… Этот худощавый… нутром чую, тот еще волчара, не гляди, что мелким кажется… Что ж нам с вами делать…

– Командир, – голос Тритона был немного растерянным, – дрянь дело. Этого козла нет нигде…

– Ты еще скажи, что и не было никогда! – злобно сверкнул глазами Скат. – Так я это уже от капитана слышал.

– Не скажу. Вот, это майор в том самом ящике нашел. – Мичман протянул Каткову обрывок фирменной бумажной салфетки – точно такие же они видели в рёкане Уэмады. – Только сейчас в ящике старая сеть лежит, а нашего дяденьки и след простыл…

– Ах, сука… – вполголоса выругался старлей. – Майор где?

– В рубку к капитану пошел; наверное, еще раз хочет расколоть попробовать.

– Я тоже хочу с морским волком побазарить маленько, а ты за этими хунхузами присмотри. Мы недолго…

Капитан, по всей видимости, решил твердо придерживаться позиции: ничего не видел, не слышал, не знаю и не скажу. Восседал на своем прежнем месте, окутывался голубоватыми облаками дыма и только все больше мрачнел. Скат, рывком распахнувший железную дверь, с ходу решил брать быка за рога.

– Молчишь, партизан хренов? Ну-ну. Мы никого не нашли. Сейчас мы заберемся в вертолет и спокойно улетим. А в кабельтове от твоего корыта болтается катер. И катер тот ну очень быстроходный, а в нем сидят ребята, которые тоже очень хотели бы пощупать пассажира, который волшебным образом исчез с твоего корабля. Скажу тебе по секрету, что это не наши друзья, а совсем даже наоборот. Мы уйдем, а они сюда придут… Смекаешь? Придут – и на ленты порежут и тебя, и твоих рыбаков! Так что выбирай: или ты мне сейчас говоришь, куда подевал… Даю десять секунд! Больше не могу – у меня вертолет дорогой, разорит вконец, пока я тут с тобой песни пою…

Катков вскинул руку и демонстративно уперся взглядом в тонкую секундную стрелку, торопливо описывавшую круги на циферблате его механических часов – современным «электроникам и кварцам» старший лейтенант не доверял. Ровно через шесть секунд капитан тяжело вздохнул и нехотя выдавил:

– Был пассажир. Но мы с тем японцем сразу договорились, что, как только сейнер выйдет в открытое море, он подойдет на катере и пассажира заберет. Они знали, что вы за ними следите, и придумали такой трюк. Для отвлечения внимания, так сказать…

– И куда катер Уэмады рванул? – Скат сразу поверил, что на этот раз капитан не врет.

– На юг-юго-восток. Там островов, что твоих комаров в лесу… Командир, ты это… как-нибудь ситуацию разрули, а? – Капитан тоскливо посмотрел на старлея, лицо которого все еще было прикрыто маской. – У нас семьи у всех – их как-то кормить надо. Ну, бес попутал, хотел деньжат срубить – тот гад и правда неплохо заплатил… Ну, хочешь, отдам я их вам и своих еще добавлю?

В ответ Катков буркнул что-то невнятное – не то «чудак», не то что-то очень созвучное, – круто развернулся и вышел из каюты, подавая майору знак следовать за ним. За эти несколько минут ничего в обстановке не изменилось: мичман, облокотившийся на поручни, лениво поплевывал в воду и равнодушно поглядывал на упорно державшуюся поодаль лодку с четверкой чужаков.

Скат подошел к борту, поднял к губам прихваченный в рубке мегафон, и над водой разнесся усиленный динамиком голос, перекрывая и шум волн, и вялое бормотание дизеля сейнера, работавшего на холостых оборотах.

– Джентльмены! Мне плевать, кто вы такие, – отчетливо произнес старлей по-английски, хотя процентов на девяносто был уверен, что как минимум двое из четверки русскую речь поняли бы ничуть не хуже. – Но я даю вам слово, что человека, которого вы так упорно ищете, на этом судне нет. Мы все ошиблись… Если еще точнее – нас просто надули! Пока мы гонялись за этим ржавым корытом, он наверняка смылся другим путем…

Со стороны лодки не раздавалось ни звука, и тогда Катков решил привести еще один веский, на его взгляд, довод.

– Предлагаю вам джентльменское соглашение: сейчас один из вас может подняться на борт и убедиться, что я говорю правду. Неприкосновенность мы гарантируем! Впрочем, можете подниматься хоть втроем – на тех же условиях. Итак?

На лодке о чем-то коротко посовещались, после чего один из мужчин, сидевший у руля и поддерживавший работу двигателей на малых оборотах, плавно выжал рукоятку газа. Моторы взревели, взбивая высокий бурун, и лодка, закладывая крутой вираж, развернулась и устремилась в обратную сторону, туда, где на горизонте едва просматривались очертания темно-синих гор острова Кюсю…

– Думаешь, поверили? – Троянов с сомнением посмотрел вслед умчавшейся лодке.

– А черт их знает. – Скат достал из наплечного кармана рацию, давно известную в мире под красивым названием «уоки-токи», и, переключив переговорное устройство на передачу, связался с продолжавшим описывать круги вертолетом. Отдал несколько коротких распоряжений, выключил рацию и добавил: – Поживем, увидим. Нам сейчас о другом думать надо… Кликни-ка мне капитана этого крейсера.

Капитан траулера, появившийся через минуту, выглядел невесело. Каткову при виде заметно приунывшего хозяина судна, традиционно величаемого на флоте «первым после Бога», на ум пришло избитое выражение из старых романов: «он был убит горем». До «убийства», конечно же, было далеко, но захват судна неизвестными и появление второй группы в таких же масках и, по всей видимости, имевших те же намерения, естественно, не могли прибавить старому морскому волку доброго настроения.

– Капитан, мы уходим. Ты сам все видел, так что я бы посоветовал тебе немного поиграть с курсом. Знаешь, как заяц петли скидывает, когда за ним волк гонится? – Скат поднял голову и посмотрел на зависший над палубой вертолет и на выброшенную из открытой двери вниз веревочную лестницу, раскачивавшуюся метрах в пяти от них. Затем старлей выудил из одного из бесчисленных карманов пухлую пачку местной валюты, отсчитал несколько бумажек и протянул деньги вконец растерявшемуся капитану. – Бери-бери! Это тебе на ремонт антенны и небольшая компенсация за моральный ущерб, так сказать. Ну, а за то, что мы так некрасиво заявились к вам в гости, ты уж нас извини. И в судовом журнале об этом упоминать не надо, лады? Все, кэп, счастливо тебе! И про петли заячьи не забудь…

На то, чтобы забраться в грузовой отсек вертолета по лестнице, раскачиваемой ветром и воздушным потоком от рокочущих винтов, спецназовцам понадобилось не более десятка минут. Затем вертолет круто отвалил в сторону от сейнера и взмыл в высоту, уходя в сторону островов, которые сами японцы именуют «основной территорией»…

После дозаправки вертолет вновь взмыл над маленьким аэродромом и взял курс на юг, куда, по словам капитана, ушел катер Уэмады. Вертолет, подобно охотничьей гончей, идущей по следу, обшаривал все окрестности ведущей на юг водной дороги, тянущейся на сотни миль вдоль архипелага Рюкю. Обшаривал, кружа и заглядывая чуть ли не под каждое дерево и за каждую скалу до тех пор, покуда хватило горючего в баках, но никаких следов катера, умчавшего хитроумного беглеца, так и не обнаружил. В конце концов, вертолет был вынужден ни с чем вернуться на базу, а Скат с товарищами был так же вынужден признать, что господин Ковалев переиграл всех своих преследователей и бесследно исчез…

– Кажется, очухался, ублюдок… – было первым, что сквозь звенящий шум, наполнявший голову вместе с тягучей, пульсирующей болью, услышал господин Уэмада, когда наконец-то пришел в себя. Затем последовал болезненный пинок в бедро – очевидно, носком жесткого ботинка. – Глаза открой, тварь! Давай-давай, я же вижу, что ты в себя пришел…

Сам Уэмада-сан так не считал. Первой мыслью управляющего была: «Где это я? Что со мной случилось? Голоса…Чьи это голоса?» Однако все попытки что-либо вспомнить были тут же отодвинуты на задний план резкой, сильной и рвущей болью, отозвавшейся во всем теле. Уэмада в этот момент вряд ли смог бы подобрать наиболее точные слова, которыми можно было бы описать его ощущения. Все равно главным словом было бы короткое: «боль». Мелькнула смутная мысль, что, наверное, так чувствует себя человек, упавший на камни с высокой скалы, или тот, по кому проехал трактор с прицепленной к нему бороной. Хотя глупость, конечно – при чем тут трактор…

В разламывающейся от боли голове вдруг возникла и с неимоверной быстротой пронеслась рваная цепь отчетливых картинок: серый полумрак позднего вечера, море, ледяные брызги горько-соленой воды, летящей в лицо… а потом была темнота. Нет, сначала была боль, а темнота наступила уже потом…

– Поговорим? – предложил тот же голос по-английски.

Уэмада приоткрыл правый глаз – левый почему-то открываться решительно отказывался – и попытался сфокусировать взгляд на темном силуэте, маячившем перед ним. Получалось плохо. Кто-то, весь в черном, стоял напротив, склоняясь над пленником. И лицо черное? Нет, маска это. Черная маска с прорезями для глаз. Склонился, руками в колени упирается, говорит что-то…

– Я спрашиваю: говорить будем? – Последовал еще один пинок, и управляющий сначала инстинктивно зажмурился и сжался, но тут же вытянул шею, торопливо кивнул несколько раз и замычал нечто невразумительное. Они что, не видят, что его рот заклеен пластырем? – Слушай сюда, урюк! Я сейчас сниму скотч и освобожу твою пасть. И ты будешь отвечать на мои вопросы. Вздумаешь орать – горько пожалеешь… Хотя, если очень хочется, можешь попробовать пару раз вякнуть – все равно местечко здесь такое, что хоть ты лопни от крика, никто тебя не услышит…

Незнакомец протянул руку, подцепил кончик липкой ленты и одним рывком освободил губы пленника, в очередной раз болезненно сморщившегося, поскольку рот его был также разбит.

Уэмада, наконец-то вдохнувший свежего, прохладного воздуха полной грудью, в эти секунды испытывал к своим мучителям почти искреннюю благодарность, впрочем, тут же сменившуюся ненавистью и страхом. А что еще должен испытывать человек, обнаруживший, что руки и ноги его стянуты полосами крепкого скотча, а сам он, избитый и абсолютно беспомощный, находится в каком-то грязном сарае во власти каких-то непонятных бандитов? Понять, что эти люди в масках не имеют никакого отношения к обычной полиции, было не так уж и сложно…

– Подышал? Хорошо? Молодец. А теперь расскажи нам, куда ты возил своего постояльца.

– Господа, я не очень понимаю, о чем вы говорите… – Лицо японца выражало такую неподдельную растерянность, такое искреннее непонимание, что Воронин на какое-то мгновение даже усомнился, что они с Малышом находятся на верном пути и взяли того, кого следовало.

– Ты сейчас выбрал неправильную дорогу, – сокрушенно кивнул Стас, и в ту же секунду на пленника обрушился град ударов. Бить правильно бывший капитан Воронин умел: ни один из ударов не мог ни сломать что-либо, ни лишить японца сознания, но каждый из них был очень болезненным. Остановился Стас ровно за мгновение до того, как избиваемый готов был снова выпасть из реальности и провалиться в темноту. – Вопрос повторить?

– Босс, ты его так до смерти забьешь… – Малышев мягко отстранил напарника и присел перед тихо подвывавшим от боли пленником. – Или вдруг сердце не выдержит… Господин Уэмада, вы совершенно напрасно упорствуете. Ну, ей-богу, что за детство? Неужели вы до сих пор не поняли, что помогли скрыться от правосудия преступнику? Мы понимаем, что он хорошо заплатил вам и попросил молчать. Вы хотели немного заработать – и это нормально, это просто бизнес. Мы даже не спрашиваем, сколько он вам заплатил – мы ведь не налоговая полиция…

– А кто? – Голос пленника был настолько жалким, а неожиданно прозвучавший вопрос настолько по-детски наивным, что Малыш непроизвольно улыбнулся и продолжил:

– Да какая вам-то разница, Уэмада-сан? Ну, допустим, мы из спецслужб… И просто обязаны выполнить приказ и добиться от вас правды. И мы ее добьемся, поверьте мне. Если вы будете и дальше играть в самурая, который боится потерять лицо, то вы рискуете потерять гораздо больше: остатки здоровья и… жизнь вообще. Если же вы сейчас нам откровенно все расскажете, то мы просто уйдем, а вы через недельку залечите все ваши ссадинки и забудете все как страшный сон… Вы же умный человек, Уэмада-сан! Ну, давайте, все по порядку… Вы помогали прятаться господину Ковальскому после ночного нападения на него. Потом он попросил вас помочь ему покинуть страну, так? Вы договорились с капитаном русского траулера… Я пока все правильно излагаю?

– Да, все верно, – Уэмада кивнул, пытаясь изобразить некое подобие улыбки и поклона – то и другое получилось неважно. – Господин Ковальский придумал план, по которому я должен был привезти его в порт в ящике из-под сетей. А после выхода сейнера в море я должен был подойти к судну на катере и забрать Ковальского с траулера. Все это было придумано, чтобы сбить со следа возможных преследователей…

– Значит, те козлы не соврали – пана уже не было на том корыте… – Воронин щелкнул зажигалкой, прикуривая, подошел поближе к мгновенно напрягшемуся японцу и насмешливо выпустил дым в искаженное страхом и побоями лицо. – Да не трясись ты, не трону. Пока… А теперь, гражданин добрый следователь, узнайте-ка у этой мартышки адресок.

– Судя по времени, почтенный Уэмада-сан, вы на своем катере дошли примерно до острова Яку, нет? Или куда-то дальше? Где вы высадили Ковальского?

– Танегасима. Тоже остров, – раздельно произнес пленник. – Там есть частная авиакомпания и небольшой аэропорт. Грузовые и пассажирские перевозки по всем островам архипелага…

– Отлично, уважаемый! – вновь ободряюще улыбнулся Малышев. Хотя вообще-то улыбка в узкой прорези маски выглядела жутковато. – Уже кое-что. Осталась сущая мелочь: припомнить, куда господин Ковальский собирался лететь? Напрягитесь, Уэмада-сан, подумайте…

– Клянусь, я точно не знаю, – отрицательно покачал головой японец и, увидев, что куривший в стороне второй бандит отбрасывает в сторону окурок и явно собирается помочь своему напарнику методами, в которых главными аргументами являются не слова, а кулаки и тяжелые ботинки, торопливо добавил: – Правда, не знаю! Но он как-то вскользь обмолвился… Он называл остров Окинава. Да-да, я вспомнил – Окинава…

– Окинава? Это точно?

– Да-да, Окинава…

– Ну вот и славно, – Малышев подцепил край ткани под подбородком и одним движением снял с лица маску. – Фу-уу, утомил гад… Какой-то мудрец, дорогой Уэмада-сан, сказал, что многая знания таят в себе многая печали. Может, и так, но, как видите, иногда они могут и жизнь спасти… Да что это с вами, уважаемый? А-а, понимаю: догадался-таки…

Управляющий рёкана не был мудрецом, но иногда смотрел полицейские боевики и прекрасно знал, что если похитители вдруг снимают маски и позволяют жертве увидеть свои лица, то означать это может лишь одно: пленник приговорен, никто не собирается оставлять в живых свидетеля, который впоследствии может опознать бандитов…

Малыш почти с сочувственным интересом наблюдал, как ужас понимания на лице японца сменился отчаянием, а еще через долю секунды – отрешенным спокойствием обреченности.

– Прости, брат… – Бандит сокрушенно вздохнул и с неуловимой быстротой нанес пленнику страшный удар в висок. – Вот и все. Теперь тебе уже не больно…

– Слушай, артист хренов, кончай свой балаган! – Воронин раздраженно прикурил новую сигарету. – Псих… Нам надо о другом думать: куда его теперь…

– А что велосипед изобретать? – равнодушно пожал плечами Малыш. – Можно здесь прикопать, можно в море отвезти подальше да в мешке с камнями утопить. Или автокатастрофу изобразить… Ты босс, тебе и решать. Стас, а ведь ему сейчас хорошо: ничего не надо и все уже знает… В смысле – как оно там…

– Если мы по-быстрому его не спрячем и не уберемся отсюда, то вполне можем словить по пуле от местных шерифов и тоже… все узнать! А мне не к спеху. Давай, за ноги его бери…

Старший лейтенант Катков чувствовал себя довольно скверно. Вероятно, нечто подобное испытывал в былые времена стрелок, соглашавшийся на дуэль по правилам «темной комнаты». Пистолеты за поясом или револьвер в руках, непроницаемая повязка на глазах и пустая комната, в которой дуэлянт оказывался один на один со своим противником. Кругом темнота и страшная, настороженная тишина. Противник где-то здесь – возможно, он в одном шаге от тебя, стоит лишь протянуть руку. Он так же, до звона в ушах, напрягает слух, каждой клеточкой настороженного до звериной чуткости тела ловит едва слышный вздох, каждый шорох врага и в любую секунду готов нажать спусковой крючок. Три выстрела, три пули, и лишь насмешливая Судьба знает, кому повезет в этом единоборстве остроты чувств, нервов и быстроты и твердости рук…

Прочесывание островов с вертолета ничего не дало – Ковальский исчез, растворился, как рассеивается легкий парок над кружкой чая.

«Это называется тупик, – размышлял Скат, сидя перед телевизором и упираясь в слабо мерцающую цветную картинку невидящим взглядом. – Какой дурак сказал, что труднее всего искать иголку в стоге сена? Подумаешь, трудность… А вот если стог размером с полмира? Этот гад сейчас может быть как в соседнем городке, так и в какой-нибудь Новой Гвинее! Век самолетов, компьютеров и шпионских спутников – а толку? Ну, связался я с Центром через страшно секретный спутниковый канал, и что? Центр и ответил мне, Юстасу недоделанному, что работа ведется, но пока результатов никаких. Ни-ка-ких!..»

Катков никогда не считал себя специалистом в области всяких разведывательных и шпионских электронных штучек, но прекрасно знал, что любого человека можно, в принципе, отследить в любой точке мира по его мобильнику, по той же электронной почте и черт еще знает по чему. Да, можно с помощью спутника сфотографировать любого, и на фотографии без особого труда рассмотреть, сколько времени на его часах. Многое по силам современным спецслужбам, но… не все.

Против всех электронных штучек и ловушек есть одно на удивление простое и эффективное средство-противоядие. Стоит сесть на самый обычный рейсовый автобус и заехать в обычную российскую деревеньку, удаленную от федеральных трасс километров этак на пятьдесят. Затем нужно выбросить в болото мобильный телефон и засесть в деревенской избе с русской печкой. И если человек не станет болтаться по единственной сельской улице и рассказывать всем пятерым местным жителям, как ловко он обманул все на свете спецслужбы, а просто затаится как мышь под веником… Если он скажет хозяйке дома, что ищет тишины и уединения для того, например, чтобы поработать над книгой или научным трудом, то… в этом случае все спутники и прочие поисковые системы окажутся просто бессильными.

– Так, а это что еще… – Скат направил пульт в сторону негромко бормотавшего телевизора и прибавил звук. На экране появилось панорамное изображение местной бухты, затем камера прошлась по болтавшейся в полосе прибоя перевернутой резиновой лодке, крупным планом показала черневшие груды камней. Картинка сменилась, и во весь экран возникла фотография обезображенного мертвого лица. Бесстрастный голосок дикторши-японки сообщил, что на берегу бухты обнаружен труп управляющего одной из местных гостиниц, некоего господина Уэмады. По всей видимости, продолжала диктор, речь идет о несчастном случае: по версии полиции, господин Уэмада возвращался с рыбалки, двигатель лодки заглох, ее тут же развернуло боком, перевернуло сильной волной и швырнуло на камни…

Катков едва успевал переводить взгляд с картинок на бегущую строку субтитров, по-английски дублирующих мелодичную речь диктора, и обратно.

– Это что, нашего управляющего показывают? – Троянов подошел поближе к телевизору, впился глазами в экран и уже через минуту скептически прокомментировал: – Ну да, вот прямо как кит одуревший выбросился на камни, и тут же ему настал кирдык!

– Да, не повезло мужику, – думая о чем-то своем, рассеянно кивнул старлей.

– Скат, ты что, веришь во всю эту лабуду? – удивленно вскинулся мичман. – Да ты два и два сложи, командир. Нет, ребята, тут без тех хлопцев, что за нашим сейнером охотились, никак не обошлось – вот на что хочешь спорю!

– Мы можем спорить и гадать сколько угодно, – подал голос Орехов. – Толку-то… Не идти же нам в полицию и спрашивать, что там на самом деле произошло.

– Но делать что-то же надо! – раздраженно заявил Троянов. – Сколько мы еще в этой гостинице сидеть будем? Как эти… дарумы, да? В смысле ваньки-встаньки…

– Когда мудрец не знает, что ему делать, – флегматично ответил майор, – он не делает ничего.

– Во-во, так в Москву и доложим: клиент от нас в бега подался, а мы типа медитируем! Мы, майор, от этой мудрости уже жиром скоро заплывать начнем, – не унимался Тритон.

– Да тихо вы! – повысил голос Скат и протянул руку к трубке мелодично запиликавшего гостиничного телефона. – Да, слушаю вас… Скоси мо вакаримасен – ничего не понимаю. Пожалуйста, говорите по-английски… Да… Предположим… Хорошо, я согласен. Называйте место… Об этом можете не беспокоиться… Хорошо, я буду через минут тридцать – тридцать пять… Русалка? Хорошо, пусть будет русалка. О’кей.

– И?.. – Троянов, затаив дыхание, слушавший диалог старлея с невидимым собеседником, явно сгорал от любопытства. – Хотя, стоп, погоди, не говори ничего – я попробую угадать… Уж не хотят ли местные пинкертоны на нас этого жмура повесить? А что, вспомнили, что и тогда ночью, когда мы только здесь появились, у них в поселке трупешник нарисовался…

– В молоко, мичман, мимо мишени, – распихивая по карманам всякие мелочи, без тени улыбки ответил Катков. – В таком случае полиция была бы уже здесь и мотала нам наши нежные психические нервы. Вы, кстати, тоже по-быстрому собирайтесь. У нас важная встреча – будете подстраховывать своего командира.

– Ясно, якудза нам «стрелку» забили. Каждого пристрелят восемь раз, а потом меленько нашинкуют самурайскими мечами, – печально вздохнул мичман и тихонько пропел не без легкого надрыва: – Напрасно старушка ждет сына домой, ей скажут – она зарыдает…

– Ты, сын, не каркал бы, – неодобрительно покачал головой майор, – а то вот сейчас по-отцовски подзатыльника навешу… Связь как поддерживать будем, командир?

– Я под воротником микрофон уже пристроил, так что «слушайте на той стороне…» Сидите в засаде, молчите и наблюдаете. Валер, ты хохмить завязывай! Эта встреча – возможно, наш шанс выбраться из глубокой…

– Депрессии, в которой мы оказались. Выбраться – это было бы неплохо… Да понял я все, не волнуйся. Мы с товарищем майором станем невидимыми и неслышными, как летучие мышки в темной пещере… Стоп, а что вы там про какую-то русалку базарили?

– Про баб ни слова, мичман! Все, мышки, полетели, благословясь…

План, навскидку разработанный Катковым, подвергся коррективам сразу же после того, как троица вышла из номера и спустилась в просторный холл. Внизу, совсем рядом с лестницей, неведомо откуда материализовалась довольно-таки симпатичная японка и практически со всего маху врезалась в Тритона. Мичману пришлось приложить всю свою реакцию и сноровку для того, чтобы девушка не отскочила от него, подобно мячику, ударившемуся в стену, и не попала в еще более смешное положение – то есть не плюхнулась бы с размаху на пол. Достаточно было того, прикинул Троянов, что ее пакет с какими-то свертками и несколькими апельсинами упал на блестящий пол и, естественно, рассыпался. Поскольку правила приличия буквально заставляли мичмана помочь японочке ликвидировать последствия небольшой аварии, то Тритон без лишних размышлений бросился собирать и запихивать в пакет раскатившиеся по холлу ярко-оранжевые шары, источавшие нежно-цитрусовый аромат.

– Тысяча извинений, мисс, – несколько смущенно бормотал Валерий, подбирая с пола апельсины и бросая на девушку заинтересованные взгляды. Японочка была хороша – хороша именно на традиционно европейский взгляд: большие глаза на очень миленьком личике.

– Нет-нет, это вы меня простите, мистер, – без особого раскаяния ответила девушка на довольно приличном английском и тут же без всякого перехода быстро добавила: – Вы идете на встречу с господином, позвонившим вам по телефону. Идти должен только один, а двое пусть останутся здесь. Вы можете подождать вашего друга в баре. Сейчас вы пригласите в бар и меня. Ваш друг пусть отправляется в сторону старого рыбозавода – это налево сразу за чертой деревни… Только один – иначе встречи не будет.

– Что делать будем? – Тритон вскинул взгляд на Ската, в паре шагов от места столкновения с девицей ожидавшего, когда же закончится «сбор урожая цитрусовых».

– Желание дамы – закон, – холодно пожал плечами старлей. – Я иду один. Мне очень неловко, мадемуазель, но имейте в виду, что мы очень неважно относимся к плохим шуткам, поэтому мне очень хотелось бы, чтобы от этой встречи был какой-то толк и все закончилось хорошо. Хорошо, прежде всего, для вас…

– Все будет честно, не надо мне грозить. Пожалуйста, возьмите вот это, – девушка незаметно сунула в ладонь Каткова плоский мобильник, – вам понадобится связь. У меня в сумочке такой же. Вы не беспокойтесь, вам не грозит никакая опасность. И идите же скорее, он ждет вас…

Орехов с мичманом проводили Ската взглядом и направились к одному из столиков, стоявших в уютном уголке справа от барной стойки. Причем, провожая японку к выбранному столику, майор не преминул предложить даме руку и вообще старательно изображал галантного кавалера. Вероятно, со стороны это выглядело вполне обычно: двое молодых людей хотят часок-другой провести вместе с понравившейся им девушкой. То, что кто-то из персонала или из числа посетителей мог решить, что девица принадлежит к одной из древнейших на земле профессий, которую в России до сих пор по незнанию упорно отождествляют с работой гейш, спецназовцев абсолютно не тревожило. Орехов такой ерундой голову забивать и не собирался: мало ли кого и где могут принять за проститутку – девица вполне взрослая, и свои проблемы пусть решает сама…

Троянов ловко и непринужденно помог даме присесть, затем основательно утвердился на соседнем шатком стульчике и поискал глазами официанта, который уже подходил к новым гостям откуда-то со стороны кухни.

– Добрый вечер, господа! – на хорошем английском с легким поклоном поздоровался официант, приготовил свой блокнотик и вопросительно посмотрел на Орехова, безошибочно определяя в нем старшего. – Что господа будут заказывать?

– Два коньяка, два кофе, – майор окинул японку теплым взглядом, – и сухой мартини для нашей переводчицы. Да, и чай, будьте добры. Зеленый.

– Прошу прощения, господа, – девушка почти непринужденно улыбнулась, показывая безукоризненные белые зубки, – я не пью вина. Совсем не пью. Если можно, закажите минеральной воды без газа.

– Как даме будет угодно, – кивком отпуская официанта, Орехов выложил на скатерть пачку сигарет, зажигалку и с разрешения дамы тут же задымил первой сигаретой. – Миледи, с вашего позволения, нам хотелось бы… хм, определить ваш статус. Вы сейчас исполняете обязанности конвоя или соглядатая?

– Скорее посредника или связующего звена. – Ответ прозвучал довольно сухо – девушка, несмотря на довольно людное место и вроде бы доброжелательных собеседников, все же заметно нервничала. – Скоро вы все поймете…

…Скат быстро шагал по направлению к перекрестку, где к главной дороге, идущей от турпоселка, примыкала боковая ветвь, ведущая к рыбацкой деревне с ее заброшенным рыбозаводом. Часы показывали около десяти вечера, так что видимость была весьма и весьма неважной – уже метрах в семи все сливалось в одно смутное чернильное пятно. Сверху нудно сыпался не то мелкий дождик, не то какая-то водяная мгла, которая вместе с темнотой и порывами далеко не теплого ветерка делала погоду совсем уж дрянной.

«Курортное местечко, черти б японские его побрали… Или у них только драконы? Да у меня в деревне в ноябре точно такой же санаторий: небо серое, сыро и холодно, как в аду! Ну, здесь разве что грязи непролазной нет… – злился Катков, отмечая, что огни туркомплекса остались далеко позади. Минуты три назад он уже миновал указатель на рыбозавод, а пока ни малейшего намека на неизвестного. – И где же этот гад? Ей-богу, если начнет вола крутить и тюльку гнать, то набью морду без всякого политеса!»

Где-то справа, в зарослях кустарника не то прошмыгнул какой-то зверек, не то камушек с горки сорвался; следом чуть слышно хрустнула влажноватая ветка. Скат непроизвольно замедлил шаг и до рези в глазах всмотрелся в темно-серую мглу. Нет, похоже, показалось. Старлей мысленно усмехнулся, представляя напружинившегося волка с вздыбившейся на загривке шерстью и оскаленными клыками – а что, совсем неплохая эмблема для спецназа. Для сухопутного, естественно, тут же поправил сам себя Катков. Для боевых пловцов скорее не дельфин подошел бы, а злющий и безжалостный кашалот… А у любого спецназа есть одно хорошее правило: никогда и никого не оставляй за спиной! Не любит спина, когда в нее пули попадают или еще хуже – когда в нее всякие острые предметы вроде десантного ножа с силой втыкают… За спиной сейчас точно никого нет, а вот впереди что-то такое маячит… Ага, зелененьким фонариком моргает, облегченно кивнул Скат; значит, в точку я правильно пришел. Будем надеяться, что сразу палить из всех стволов не станут – не за этим вроде бы звали. Но ухо востро держать стоит…

– Стой! Еще шаг, и я стреляю! – Неизвестный направил на старлея узкий луч сильного фонаря и подал следующую команду: – Руки покажи! А теперь пароль!

– Русалка. – Скат с некоторым облегчением выдохнул – на крутого бандита мужчина был мало похож. Судя по дерганым и суетливым движениям, а также по голосу, мужичок не то отчаянно трусит, не то просто здорово нервничает – а может, и то и другое вместе. – Да не дергайся ты так, один я. Зачем звал, говори. И это… личико освети, а то как-то некрасиво получается – ты меня рассмотрел, а сам в темноте прячешься.

– Деньги принес? – Мужчина после легких колебаний все-таки мазнул лучом фонаря по своему лицу – ничего особенного, простое восточное лицо.

– Ага, в валенке, в портянку завернуты, – сухо пошутил Скат, останавливаясь в двух шагах от корейца, с которым он заочно был уже немного знаком – видимо, именно об этом мужичке со шрамом под левым глазом и рассказывал Тритон. Последние сомнения развеивало то, что кореец говорил по-русски ничуть не хуже старлея. – Я что, похож на колхозника, который в город приехал хомут покупать? Ты сначала докажи, что у тебя реально есть что продать.

– За этим дело не станет, докажу…

– Докажу, парень, – уверенно кивнул кореец. – Начнем с того, что вы охотились здесь за корешком одним. И не только вы, как оказалось. Какие-то лихие ребята еще до вас хотели того корешка за жабры взять. Но он, похоже, чуток ловчее оказался – башку одному налетчику проломил, а от остальных в бега подался…

– Ты мне старые сказки не пересказывай, – досадливо скривился Катков, – все это я и без тебя знаю. Дальше что было? Уже после того, как Уэмада беглеца на сейнер определил?

– А было то, – метельщик непроизвольно понизил голос и осмотрелся по сторонам, что было и совсем уж бессмысленным, поскольку темень уже стала именно такой, о какой страстно мечтают ворюги и взломщики всех мастей. – А было то, что двое ребяток лихих Уэмаду перехватили, когда он с моря возвращался. Я случайно увидел. И, веришь, как черт меня толкнул: а посмотри-ка ты за этими братками!

– И ты подсмотрел, – понятливо кивнул старлей, прекрасно понимая, что кореец решил рискнуть совсем не из-за того, что надеялся в будущем помочь полиции разоблачить злодеев. Рассчитывал ушлый метельщик совсем на другое: или заработать на шантаже тех неведомых бойцов, или продать информацию заинтересованным лицам. Второе, видимо, показалось корейцу более перспективным и безопасным. – Не самый плохой бизнес: бывать в нужных местах в нужное время и многое видеть. И знать. Так что же ты видел?

– Я видел, – кореец совсем перешел на едва слышимый шепот, – как эти двое допрашивали Уэмаду-сан. Они пытали его. И потом… убили.

– И устроили инсценировку с неудачной рыбалкой, так? – скорее утвердительно добавил Скат.

– Этого не знаю, не видел, – покачал головой мужчина. – Я по-тихому ушел, когда они труп к берегу поволокли. Если бы они меня засекли… Там один еще ничего – хотя тоже, конечно, бандюга. А второй… Типа меня мужик – в смысле невысокий и худой. Но зверь еще тот, гадом буду! Он-то управляющего и кончил. Одним ударом, между прочим.

– Ясно. А почему ты, друг мой, решил к нам обратиться? Не, насчет бабок я понимаю. А как же насчет «гражданского долга», а? Что ж в полицию не пошел?

– А чего я у мусоров не видел? Думаешь, они тут другие? Счас! – Метельщик явно недолюбливал людей из органов правопорядка – причины, скорее всего, остались в прошлой жизни, где была матушка Россия и славный город Владивосток. – Они, суки, везде за копейку рубль сдачи требуют. Сам себя проклянешь, что с ними связался! Я тебя ведь по делу позвал.

– Вот и говори, а я посмотрю, стоит ли твоя информация хотя бы ту самую копейку…

– Стоит, не сомневайся, – пообещал кореец. – Всего-то одно слово, но, сдается мне, именно за него ты готов маленько заплатить. Эти ребята… они Уэмаду пытали. И допытывались, куда тот беглец умотать собирался…

– Слушай, ты мне шоу тут не устраивай! – обозлился Катков. – Куда? Он сказал им?

– Им и ты, думаю, сказал бы, – нехорошо осклабился мужичонка, нажимая на «им». – Да, сказал. А я слышал. О веселых долларах говорить будем, или как?

– Будем, – твердо пообещал старлей и внушительно добавил: – Но имей в виду: если твоя информация окажется гнилой туфтой… Мы ведь вернемся, и даже если ты под гору Фудзи зароешься на километр – мы тебя отроем. И снова закопаем – то, что от тебя останется. А останется мало, можешь мне поверить.

– Ты меня не пугай, – огрызнулся кореец, – а то я от испуга могу и забыть все. И даже пытать меня будет бессмысленно – не потому, что я стойкий как партизан, а просто сердце у меня больное. Один удар, немного боли – и мне конец, понял?

– Как же ты, такой трухлявый, в это дело не побоялся нос свой сунуть? – насмешливо поинтересовался Скат, хотя правильный ответ на свой вопрос и так знал наверняка.

– Деньги очень нужны, – просто ответил метельщик. – Обрыдла мне здешняя цивилизация, понял! Да и кореец я все-таки, некомфортно мне в Японии… Хочу во Владик вернуться, свой бизнес открыть. Маленький… Я, как только вас всех увидел, так и понял все. Где русские – там всегда драка, а там, где драка, умный человек всегда может немножко заработать.

– Складно излагаешь, доцент с метлой. Твоя фамилия, часом, не Ротшильд? Деньги прямо из воздуха лепишь…

– Тебе моя фамилия нужна или все-таки словечко заветное? – Кореец недобро насупился.

– Так говори, – склоняя голову, дернул плечом Катков. – А то скоро уж светать начнет…

– Значит, делаем так, – метельщик подобрался и перешел на сухо-деловой тон. – Телефон девчонка тебе дала, он у тебя в кармане. Мы сейчас связываемся с моей девочкой и твоими ребятами. Они отдают ей деньги наличными, и она уходит. Естественно, твои ее отпускают, и никаких «хвостов»! Потом она звонит мне из безопасного местечка и сообщает, что все в порядке. И только тогда я говорю все, что тебя интересует.

– А ты, значит, у меня типа в заложниках? – понятливо улыбнулся старлей. – Только имей в виду, что я на твое больное сердце не посмотрю, если что… В момент к Уэмаде отправлю сакэ пить. Так что, если ты какое кидалово задумал, подумай еще раз. Хорошо подумай.

– Я себе не враг. Так ты девчонке будешь звонить?

– Уже звоню, родной, – Скат высветил на мобильнике единственный записанный номер. – И сколько ты за свое заветное слово хочешь?

– Пять тысяч, – ни секунды не раздумывая, твердо сказал кореец, – баксов. Поверь, дело того стоит.

– Пять… – Катков задумчиво пожевал губами, потом кивнул и ткнул пальцем в зеленую кнопочку: – Ладно, посмотрим… Алло! Да, как вы догадываетесь, это ваш друг из рыбацкой деревушки. Передайте трубочку тому, что постарше… Старшой? Делаем так: поднимись в номер, возьми пять штук зеленых и отдай девчонке. С собой? Еще лучше. В общем, отдавай бабки, и пусть она уходит. Нет, никакого сопровождения – она совершенно свободна… Да, я хорошо подумал. Все, действуй. Через десять минут после ухода она пусть позвонит сюда и скажет, что все в порядке. Все, давай! Отбой связи… Ну вот, мой храбрый метельщик, теперь ждем-с, как говаривал товарищ Суворов…

Ровно через десять минут телефон ожил. Скат передал трубку корейцу, тот о чем-то быстро переговорил с напарницей, удовлетворенно кивнул и отключился. После чего тут же вытащил из мобильника сим-карту и швырнул ее куда-то в темноту, а телефон спрятал в карман.

– Я жду, – напомнил Катков, – давай открывай тайну золотого ключика.

– Значит, так… – Кореец заметно посерьезнел, хотя и получасом ранее никому и в голову не пришло бы назвать его улыбчивым весельчаком. – Слово, если уж на то пошло, не одно – их, можно сказать, целых три. Первое: Уэмада признался, что отвез беглеца, того самого Ковальского, на остров Танегасима. На том острове вроде бы частная авиакомпания какая-то базируется. Второе: один из братков – тот, что худой – один раз назвал своего дружка Стасом. И третье, самое главное: Уэмада сказал, что точно не знает, но Ковальский что-то болтал про остров Окинава. А теперь решай: стоит ли моя информация каких-то несчастных пяти тысяч…

– Окинава, говоришь… – тяжко задумался Стас, чем вызвал у корейца нешуточное беспокойство, которое тот пытался изо всех сил скрыть. – Да не трясись ты, сердечник! Все нормально. Ну что ж, спасибо тебе. Но если соврал, то лучше сейчас, сразу мне скажи… А то Земля ведь не только круглая, она и маленькая очень.

– Нет, уважаемый, все сказал, как и слышал, – кореец чуть заметно улыбнулся. – Похоже, продешевил я, а? Да, вот еще что… В виде бонуса тебе: есть у меня на Окинаве знакомый… Вот тебе его координаты. Если ствол понадобится или еще что – обращайся. Он поможет и возьмет совсем недорого. Человек надежный.

– Что ж, и за это спасибо, – Катков протянул корейцу руку: – Ну, бывай. Может быть, когда еще свидимся.

– И вам удачи. – Метельщик неожиданно крепко ответил на рукопожатие, и уже через минуту старлей остался на укрытой темнотой дороге один…

После серой и холодной сумрачности острова Кюсю как-то даже не верилось, что всего в какой-то полутысяче верст юго-западнее может находиться настоящий солнечный рай с белыми песчаными пляжами, буйной тропической зеленью и сказочно-прекрасным голубым океаном. Ковалев, расслабленно развалившийся в шезлонге, поставленном на палубе под большим матерчатым навесом, приоткрыл глаза и потянулся к стоявшей рядом на столике бутылке виски, уже почти наполовину опустевшей. Щедро плеснул в тяжелый стакан, одним махом выпил, бросил в рот кусочек рыбки и, чувствуя, как теплая волна приятно разливается под ложечкой, с удовольствием окинул взглядом синий безмятежный горизонт и темно-зеленую линию берега, видневшегося метрах в трехстах от яхты.

Местные акулы туристического бизнеса, давно и прочно освоившие это чудное курортное местечко на севере Окинавы, предлагали на выбор любые места в отелях и множество всяких отдельных мезонетт-гарден-флоран коттеджей, выстроенных в типично американском стиле, но Ковалев выбрал все-таки именно яхту. Выбор яхт и катеров тоже был довольно солидный: на все вкусы и для любого размера кошелька. При желании можно было заказать даже глас-бот, яхту с прозрачным днищем: плыви себе между коралловых рифов и разглядывай рыбок и прочие красивости подводного мира…

До стапятидесятиметровых монстров вроде тех, на которых гуляют по морям российские абрамовичи, этой посудине, стилизованной под некое подобие старинной джонки, было, конечно же, далеко, но Ковалев решил, что ему вполне хватит и двадцати пяти метров – главное, что на этом кораблике можно было ночевать прямо в открытом море. С некоторых пор беглец на суше чувствовал себя не очень комфортно и чисто рефлекторно стремился оставить между собой и опасным берегом полосу воды пошире…

Ковалев принял еще одну порцию золотистого напитка, закурил сигарету и подумал, что пора бы, пожалуй, и освежиться – немножко поплавать, благо вода здесь была всегда теплой, – но передумал. Есть дела и поважнее…

Он не без труда поднялся и, не очень твердо ступая, направился к себе в каюту. Открывая дверь в переборке, оглянулся и нарочито-придирчивым взглядом посмотрел на двух крепких японцев, прогуливавшихся вдоль борта, обращенного к берегу. Несмотря на очень теплую погоду, оба японца щеголяли в легких пиджачках, призванных скрывать наплечные кобуры с пистолетами. Телохранителей беглец тоже без всякого труда нанял в местном детективном агентстве, причем никто даже и не подумал задать денежному туристу никаких вопросов о причинах, заставляющих его беспокоиться об охране. Ну, хочет богатый бездельник поиграть в крутого босса – да пожалуйста, только плати. А платил Ковалев за все аккуратно и не торгуясь… Бойцы службу несли исправно, придраться было не к чему, и хозяин, удовлетворенно хмыкнув, скрылся в темном проеме двери.

В каюте Ковалев уселся за небольшой столик и включил ноутбук. Пощелкал мышью, пробежал пальцами по кнопкам клавиатуры и включил веб-камеру…

– Вот сейчас мы вам и позвоним… Барышня, Смольный, пожалуйста! – Ковалев снова улыбнулся, представляя, как современный японец накручивает «заводную рукоятку» массивного черного телефона и орет в трубку, пытаясь дозвониться до восседающей на коммутаторе тетки. Нет уж, это вам не Африка – здесь со связью во всех ее видах все в полном порядке! Через несколько минут невидимый сигнал улетел в нежно-голубые небеса, чтобы, добравшись до начиненного сложнейшей аппаратурой спутника, отправиться дальше – в хмурую и холодную заснеженную Москву…

…Высокая тяжелая дверь тихого уютного кабинета, расположенного в одном из старинных московских особняков, беззвучно приоткрылась, и на пороге возникла подтянутая фигура помощника с безлико-незапоминающимся лицом. Помощник деликатно помолчал, ожидая, когда шеф оторвется от какой-то бумаги, и, лишь услышав негромкое: «Ну что там еще?», доложил:

– Владимир Иванович, включите, пожалуйста, компьютер. Там для вас какое-то личное послание. С пометкой «срочно».

– Хорошо, иди…

Хозяин кабинета неприязненно посмотрел на ноутбук, одышливо посопел и, тыкая пухлым пальцем в клавиши, запустил хитроумный агрегат. В последнее время хороших вестей было совсем мало, а тех, что надолго портили и без того далеко не радужное настроение, наоборот, хватало с избытком – хоть на вес торгуй. Да, торгуй. Доторговались, мать их…

На экране возникло очень даже знакомое лицо, и чиновник едва не заскрипел зубами, болезненно морщась, словно у него вдруг с новой силой схватил благополучно забытый больной зуб.

– Здравствуй, Владимир Иванович! Не ожидал? А я думаю, дай-ка поболтаю малость со старым товарищем… – Лицо на экране было видно вполне отчетливо, и хозяин кабинета сразу увидел, что Ковалев нетрезв. – Владимир Иванович, а ведь вы неправильно себя ведете! Какие-то уголовники за мной охотятся, гоняют меня как зайца, понимаешь… Нехорошо. А я думал, что вы гораздо умнее. Ты что же думаешь, я бумаги с собой в мешке таскаю? Нет, уважаемый, они совсем в другом месте. Там же и человечек у меня сидит верный. И если со мной что-то такое нехорошее произойдет – естественно, совершенно случайно! – как ты думаешь, сколько времени ему понадобится, чтобы эти бумаги попали… куда следует, а? А он их отправит, как только не получит от меня подтверждения, что со мной все о’кей. Тебе меня не убивать надо, а охранять всеми силами, так-то. Теперь слушай меня внимательно! Первое: если в течение ближайших двух-трех часов ты не дашь своим псам команду «отбой», я чисто по-русски уйду в запой и забуду позвонить своему другу. Второе: если в течение суток на счет, который я тебе сейчас посылаю, не будут перечислены деньги, о которых я тебе уже не раз напоминал, то… в общем, смотри пункт первый. Все, дорогой, всех благ тебе и здоровья! Ты о здоровье больше думай – в тюрьме-то больше года не протянешь…

– Подонок… На осину бы тебя, иуду! – Мужчина с ненавистью покосился на светившийся мирным голубоватым светом экран, потом несколько секунд задумчиво побарабанил пальцами по столешнице, после чего нажал кнопку вызова и негромко приказал: – С генералом Дымовым меня соедини… Михаил Андреевич, здравствуй, дорогой! Надо бы встретиться – тут кое-какие новые обстоятельства в одном интересном дельце появились…

…Ровно через пятнадцать минут после того, как Владимир Иванович переговорил с генералом Дымовым, раздался телефонный звонок в кабинете командира спецподразделения боевых пловцов подполковника Вашукова. Подполковник поднял трубку защищенного от любой прослушки телефона, коротко представился.

– Подполковник, где сейчас твои люди?

– По моим сведениям, планируют перебираться на Окинаву. Есть информация, что интересующий нас человек сейчас, возможно, скрывается именно там.

– Значит, не спят, молодцы. Тут ребята из службы перехвата принесли мне расшифровку довольно-таки интересного письмеца… Беглец наш объявился. Действительно на Окинаве. Есть там курортное местечко в сорока километрах от города Наха – столицы острова. Записывай название… Так что при следующем сеансе связи сообщи своим бойцам! Все, подполковник, работайте.

Малыш, прикрыв глаза и закинув руки за голову, лежал на гостиничной кровати, удобно пристроив ноги в кроссовках на высокую спинку, когда чуть слышно вздохнула входная дверь и в номер вошел Воронин. Малышев приоткрыл глаза, мгновенно оценил выражение неприкрытой досады на лице компаньона и догадливо предположил:

– Мы получили втык от большого начальника?

– На этот раз не угадал, – скидывая куртку, усмехнулся Стас, десять минут назад покинувший местное Интернет-кафе, где старательно изображал великовозрастного придурка, забавлявшегося игрой в какую-то новомодную стрелялку, а между делом и вышел на связь с работодателем. – Скорее, наоборот: у нас начинаются каникулы. Иванович приказал не приближаться к объекту ближе чем на полкилометра. Но глаз с него не спускать.

– Ура, каникулы, – без особой радости раздельно произнес Малыш и скорбно покивал, изображая явное сожаление: – А я так мечтал этому хорьку жирному головенку свернуть… И домой – водку пить и снежную бабу лепить.

– Ты же не пьешь, – открывая дверцу холодильника, улыбнулся Воронин, – сектант ты наш. А то давай по стакану, а? Тем более повод есть: типа отдых и расслабуха…

– Нет, господин штабс-капитан, не хочу. Русскую водку надо пить в заснеженной России, в уютной кухоньке у потрескивающего камелька. Под грибочки и капустку – знаешь, такую, с морковочкой и клюквой, ледяную с морозца… А еще под сальце с чесночком…

– Нет, ты точно псих… – Стас налил и выпил пятьдесят граммов, захрустел сухим печеньем. – А, дошло! Ты небось в глубокой завязке, да? Ну, точно. То-то я смотрю, тему просекаешь, а сам ни-ни…

– Увы, капитан, теперь не угадали вы, – безмятежно улыбнулся Малышев. – С детства это пойло поганое ненавижу. И никогда не пил. С меня хватило того, что маменька-с в этом деле была мастером спорта… вернее, спирта. Ладно, вечер воспоминаний окончен. Пойду, воздухом морским подышу, а то все кабинет, кабинет…

– Надолго не пропадай, ужин скоро. Я сейчас, кажется, быка сожрал бы, – Воронин подхватил со стола бинокль, подошел к окну и, откинув легкую занавеску, принялся рассматривать раскинувшуюся до самого горизонта морскую гладь. Яхта с пышным названием «Ориент Стар» по-прежнему находилась на месте – метрах в трехстах от берега…

…Почти в ту же самую минуту, когда Стас высматривал в море яхту Ковалева, группа старшего лейтенанта Каткова заканчивала посадку на небольшой частный самолет, очертаниями напоминавший известную «Сессну». Самолет взревел моторами, легко выкатился на прямую взлетно-посадочной полосы и после короткого разбега плавно взмыл в серое небо. На полетной карте пилота была вычерчена почти совершенно прямая линия, протянувшаяся от Кагосимы до маленькой точки на побережье острова Окинава…

– Славка, а ты, случаем, японским не владеешь, а? Как-то ты больно уж ловко с летчиками договариваешься. Они, родимые, по первому твоему слову готовы в любое время суток хоть к черту на рога лететь! – Троянов с удовольствием развалился в мягком кресле и наблюдал, как внизу проплывает серебристо-серая морская гладь, постепенно, по мере набора высоты, прятавшаяся за туманной дымкой облачности.

– Вот мой русско-японский разговорник, – Катков вытащил из нагрудного кармана толстенькую пачку денег и щелкнул ею по раскрытой ладони. – Когда у меня такая книжица в кармане, я с любым папуасом договорюсь, понял, салага?

– Моя понимай, капитана. Шибко умная капитана – полиглот, – мичман восхищенно покрутил головой и изобразил почтительный поклон. – Борони бог, какая умная! Вот бы еще ты нам сказал, где этого гада конкретно искать…

– Найдем, – с мрачной уверенностью заявил старлей. – Знаешь, как старатели золото моют? Лопатой породу в лоток кидают – и промывают, промывают… А потом раз – и на дне самородочек! Вот и мы – надо будет, так весь тот курорт через сито пропустим…

В городок прибыли, как и рассчитывали, уже ночью. Поселились в разных гостиницах, но у каждого из окон номера открывался вид на море.

Обнаружить Ковалева первым удалось все-таки не «умной капитане», а майору Орехову. Причем удалось почти случайно, хотя майор и был твердо уверен, что настоящие счастливые случайности выпадают людям крайне редко. Чаще всего то, что мы принимаем за случай, везение, на самом деле является нормальной закономерностью, рожденной, прежде всего, настойчивым и упорным трудом – тем, что иногда называют грубоватым, но очень верным словом «пахота».

Спецназовцы почти в точном соответствии с описанной Скатом технологией добычи золота проверили-прошерстили практически все население курортного местечка, однако результат оказался нулевым. Троянов, владевший компьютером на уровне не самого плохого хакера, «пролистал» книги учета постояльцев всех гостиниц, но это тоже оказалось лишенным всякого смысла, поскольку гостей, естественно, никто не фотографировал, а Ковалев наверняка сменил документы и мог скрываться под любым, даже самым экзотичным именем. Вчера он был поляком Ковальским, а сегодня вполне мог стать каким-нибудь арабским шейхом Гарун-аль-Рашидом, благо «японский разговорник» у Ковалева был наверняка в несколько раз солиднее, чем у старшего лейтенанта Каткова.

… – Вон, видишь, яхта на якоре стоит? – Орехов указал Скату пальцем на «Ориент Стар», безмятежно покачивавшуюся на легких зеленовато-голубых волнах среди десятка разнокалиберных судов. – А теперь смотри на корму. В шезлонге мужик кайфует… Наш клиент, командир.

– Да ну, – с сомнением покачал головой старлей, подкручивая колесико резкости, – с чего ты взял? Вот этот пузан?! Да он старше нашего клоуна лет на пятнадцать. И морда какая-то…

– Парик, живот накладной, за щеками тампоны специальные, – уверенно перечислил майор нехитрый набор, способный изменить внешность человека почти до неузнаваемости. – А очки наверняка с простыми стеклами. Вот, вот, сейчас смотри! Видишь?

– Ах ты, жучара, – Скат злорадно улыбнулся, не отрываясь от бинокля. Мужчина, сидевший в шезлонге, уперев локти в подлокотники, сложил поднятые вверх ладони, словно собираясь вознести к небу некую молитву, и характерным движением начал почесывать нос растопыренными пальцами. – Типа дедушка, король Лир, блин… Молодец, майор, глаз – ватерпас! Все в точности, как и описано в графе «излюбленные привычки и жесты». Для верности неплохо бы вечерком туда незаметно сплавать, да в иллюминатор глянуть…

– Глянуть – это хорошо, – озабоченно потер подбородок Орехов, – вот только не надумал бы он в ближайшую же ночь куда смыться. Маскировка маскировкой, но он-то, собака, знает, что японская полиция тоже его ищет.

– Теперь он от нас никуда не смоется, – твердо заявил старлей и, посмотрев на часы, положил бинокль на подоконник. – И, по-моему, нам надо сходить в какой-нибудь местный спортивный магазинчик – настала пора прикупить кое-чего для правильного отдыха на море и для рыбалки…

Сегодня, благодаря распространению вошедших в моду восточных ресторанов, русский человек имеет о китайской и японской кухне несколько более широкое представление, чем лет тридцать назад. В советские времена бытовало стойкое мнение, что несчастные японцы вынуждены каждый день давиться горсткой пресного риса с кусочком сырой рыбы, а китайцы о той же горсточке всего лишь мечтают со слезами на горящих от голода глазах.

На самом деле перечень как традиционных, так и новых, современных блюд японской кухни значительно длиннее, чем можно себе представить. Например, уже давным-давно жители страны, где над островами возвышается вулкан Фудзи, а по весне буйствуют розовые метели из лепестков сакуры, едят достаточно мяса, что заметно отразилось даже на физическом облике среднего японца. Народ стал заметно крепче, выше ростом, а иностранцы, работающие в Японии, не без удовольствия единодушно отметили, что ножки очаровательных японочек стали длиннее и гораздо ровнее, чем в прежние годы.

Еще одним забавным заблуждением было то, что весь мир почему-то считал, будто японцы пьют исключительно зеленый чай, который по три часа готовят в специальных чайных домиках, тщательно соблюдая девяносто девять старинных церемоний. Знающие люди на это с улыбкой заявляют, что рядовому японцу, работающему по десять часов в день, просто физически некогда заниматься такими глупостями, а пьют они не только чай и – изредка по праздникам – крохотную рюмочку сакэ. Кофе и прочих напитков японцы употребляют ничуть не меньше, чем в любой другой стране мира, а принять на грудь бутылочку-другую сакэ жизнелюбивые потомки самураев позволяют себе гораздо чаще, чем цветут хризантемы.

Бесспорно, пожалуй, одно: настоящие блюда японской кухни можно отведать только в Японии. Суши, для приготовления которого в рязанском ресторанчике используют неведомо какую рыбу, привезенную за тридевять земель и неведомо когда выловленную, – это не экзотика, а экстрим, игра в русскую рулетку… Рыба, твердо скажет любой японец, должна быть свежевыловленной!

…Закатное солнце выстлало на потемневшей водной глади прощальную дрожащую золотистую дорожку, когда от берега отвалили и устремились в открытое море с десяток рыбачьих суденышек, отправлявшихся на ночной лов. Утром рыбаки доставят на местный рынок свежайшую рыбку, которую тут же раскупят домохозяйки и деловитые снабженцы, поставляющие продукты для кухонь многочисленных отелей, гостиниц и ресторанчиков.

В одной из моторных лодок, под стук и рокот моторов резавших носами спокойную гладь моря, кроме троих местных рыбаков находились и трое молодых мужчин европейской наружности, одетых в обычные рыбацкие комбинезоны. В том, что кто-то из числа любопытствующих отдыхающих решил посмотреть, как настоящие японские рыбаки ведут ночной лов, в принципе, не было ничего особенного. Ну, захотели туристы от безделья прокатиться с рыбаками, посмотреть, как сети забрасывают, как в них потом золотистые и серебристые рыбки бьются, да еще и щедро заплатили за экскурсию.

Вот разве что не каждый турист берет с собой в море акваланги и настоящие гидрокостюмы в комплекте с ластами. Хотя и этому нашлось вполне логичное объяснение: Скат заявил хозяину суденышка, что они с товарищем хотят попробовать поохотиться с подводным ружьем именно ночью. Два подводных ружья тоже оказались в наличии, так что пожилой японец только плечами пожал, пересчитывая деньги, и уважительно поклонился, на ломаном английском добавив что-то вроде: «Все будет в лучшем виде, почтенный господин!»

Снаряжение, ружья для подводной охоты и кое-что по мелочи – вроде ножей, компасов и фонариков – было без всяких проблем куплено в спортивном магазине.

…Около года назад Скат с товарищами выполнял не менее щекотливое задание на территории латиноамериканской Венесуэлы: в сельве, раскинувшейся по берегам Ориноко, спецназовцы нашли и обезвредили тайную базу наркоторговцев. Там задача несколько облегчалась тем, что российские коммандос действовали с ведома и при полной поддержке местных властей и спецслужб, что позволяло без всякого стеснения использовать практически любое оружие и спецснаряжение.

Здесь же, в Японии, группа не имела при себе ни оружия, ни снаряжения, что, конечно же, создавало определенные сложности – правда, не столь уж непреодолимые для людей, прошедших курс соответствующей подготовки. Например, при необходимости многое можно было купить в обычном спортивном магазине: от полного комплекта снаряжения для подводного плавания до любой разновидности дельтаплана. Об оружии, пожалуй, не стоит даже и упоминать, поскольку любой десантник проходит спецкурс боя без оружия и умеет прекрасно пользоваться практически любым подручным предметом, легко превращая простую палку в подобие дубины или меча, а бутылку – в штуку пострашнее любого ножа.

Если же боец все-таки предпочитает привычный тяжелый нож – к его услугам хозяйственные магазины с их широким выбором. Нужны компоненты для приготовления простенькой, но эффективной взрывчатки? Это – в отделе бытовой химии и в аптеке напротив. В оружейные магазины обращаться не стоит – там наверняка потребуют разрешение и гору справок. Беда невелика, поскольку в том же магазине спортинвентаря можно без всяких справок купить охотничий лук с боевыми стрелами или арбалет – в умелых руках оружие ничуть не менее опасное, чем винтовка с оптическим прицелом.

Кроме того, знающие люди почти в любой стране могут выйти на немногословных парней определенной профессии, у которых можно купить пистолет, автомат или ту же винтовку с оптикой, без особого труда минуя полицию с ее разрешительной системой. Правда, для человека с европейской внешностью, попавшего в азиатские края с их традиционно закрытыми для чужаков преступными кланами, путь этот весьма и весьма скользок и опасен. Скорее всего, никто с белым клиентом и говорить на эту тему не станет, а если и заговорят… Восемь против одного, что вместо ствола с пригоршней золотистых патронов покупатель получит заточку в бок или блестящую пульку в голову.

Примерно в километре от берега хозяин лодки отдал несколько коротких распоряжений своим подручным, и те начали без особой спешки возиться с грудой серых сетей, украшенных блестящими поплавками и тяжелыми грузилами – все это было, конечно, меньших размеров, чем у тех снастей, которыми пользуются настоящие сейнеры, но сама сеть, по-видимому, была немалой длины. Пока рыбаки разбирали и готовили к постановке снасти, Катков с Тритоном занялись своим делом: быстренько сбросили рыбацкие комбинезоны и облачились в темно-синие гидрокостюмы. Еще раз проверили работу клапанов и давление в баллонах с дыхательной смесью, после чего надели акваланги, маски и натянули на ступни длинные ласты. Сверив часы, «дайверы-охотники» незаметно для японцев еще разок прикинули по компасу направление на маячившую вдали «Ориент Стар» и, прихватив подводные ружья, спиной вперед одновременно упали за борт, тут же уходя в темную глубину…

На палубе «Ориент Стар» в этот поздний час находились лишь два телохранителя, о чем-то неспешно беседовавших, облокотясь на ограждение левого борта, обращенного к недалекому, освещенному цепочкой ярких огней берегу. Со стороны многочисленных отелей и коттеджей, заселенных туристами, изредка доносились обрывки музыки, громких нетрезвых голосов и смеха. На яхте же царила сонная тишина, лишь время от времени нарушаемая всплеском заблудившейся волны, ударяющей в невысокий борт со стороны открытого моря.

Два темных силуэта, ритмично работая ластами, неторопливо скользили на глубине метров шести и, сверяясь с показанием стрелки компаса, все ближе подплывали к стоящей на якоре яхте. Видимость в ночном море, конечно же, была намного хуже, чем ярким солнечным днем, и пловцы двигались в мутновато-темной толще воды, подобно тому как автомобили осторожно едут по ночной дороге, продираясь сквозь густой туман. Вот только при подходе к цели «противотуманки» боевым пловцам включать запрещено категорически при любых обстоятельствах.

Почти секунда в секунду совпадая с расчетным временем, аквалангисты подплыли к «Ориент Стар» и, шевеля ластами и словно танцуя на месте, зависли под широким днищем яхты. Обменялись несколькими знаками, и Тритон сноровисто освободился от акваланга и передал его Скату. Затем настала очередь подводного ружья и ласт. Скат, нагруженный дополнительным оборудованием, отплыл метров на десять в сторону кормы и начал медленно опускаться к самому дну, где сложил все вещи на песок и заботливо придавил груз квадратной плиткой акваланга мичмана. Убедившись, что тайник они в случае чего обнаружат без особого труда, старший лейтенант в несколько сильных гребков вновь поднялся к днищу яхты. Стараясь держаться в непроницаемой тени, отбрасываемой левым бортом, Скат беззвучно вынырнул – ровно настолько, чтобы видеть две черноволосые головы, видневшиеся над бортом метрах в двух от уровня воды…

Троянов без единого всплеска – спасибо, настоящие морские волки обучали! – проплыл вдоль затемненного борта и подобрался к освещенному мягким светом иллюминатору. Стараясь произвести как можно меньше шума, выпрыгнул из воды, высовываясь выше пояса, и уцепился вытянутыми руками за узкую кромку борта. Осторожно заглянул в круглое окошко и тут же отпрянул: в крохотной каютке за столиком сидел и что-то писал немолодой японец – возможно, заполнял судовой журнал, а может быть, и какие-нибудь хокку сочинял.

Мичман таким же образом подобрался ко второму освещенному иллюминатору – и вновь неудача: судя по разделочному столу, плите и кастрюлям-сковородкам, это был камбуз-кухня. Тритон, почти касаясь плечом тонущего во мраке борта, переплыл на другую сторону, где, согласно договоренности, его должен был ожидать и одновременно страховать от каких-либо неожиданностей старший лейтенант Катков…

С этой стороны яхты все было еще хуже, еще сложнее. Во-первых, окна кают располагались гораздо выше – в метре над уровнем палубы, до которой от воды и так было метра два, не меньше. Во-вторых, вдоль этого борта мимо всех надстроек тянулась от носа до кормы полоса чистой дощатой палубы чуть больше метра шириной. Так что, сколько ни подпрыгивай, прикинул мичман, в иллюминаторы не заглянешь – высоковато будет. И в-третьих, именно на этой узкой прогулочной дорожке стоят рядышком и о чем-то без умолку болтают эти двое японских охранников, изображающих из себя очень крутых бодигардов. Тритон в очередной раз пожалел, что учил явно не те языки, и снова ушел под воду, направляясь к корме…

На корму яхты Тритон взобрался без проблем: ухватился руками за трубчатое леерное ограждение, уперся ступней в крепление пластины руля и, сделав бесшумный выход на две руки, через секунду перемахнул через ограждение и замер, прижимаясь спиной к переборке. Еще одно гимнастическое упражнение – и мичман ничком упал и распластался на крыше, слегка заоваленной к краям. Чтобы дождевой воде легче скатываться, прикинул Троянов, изворачиваясь и осторожно выглядывая за кромку крыши. Японцы, по-прежнему не двигаясь с места, все продолжали о чем-то переговариваться.

«Как же мне в окошко заветное глянуть незаметно, а? – лихорадочно соображал Тритон, прижимаясь щекой к еще хранившей остатки дневного тепла крыше. – Если япошки меня засекут, то отмахаться и уйти от этих клоунов я смогу, но шуму будет… А если Ковалев, гад, перепугается и смоется с утречка пораньше – тогда мне Скат точно головенку открутит! Да что ж вы тут торчите, как… Сходили бы на камбуз, кофейку попили, что ли…»

Словно услышав безмолвный призыв мичмана, один из охранников что-то сказал второму, озабоченно поглаживая живот, и поспешно скрылся в темном провале узкой двери… Не иначе в сортир приспичило, прикинул Троянов, мысленно желая мужественному самураю присесть минут на сорок, а то и на все шестьдесят. Второй тоже вдруг повернулся в сторону кормы и, насвистывая что-то восточное, медленно зашагал вдоль борта. Мичман, не теряя ни секунды, подтянулся руками к самому краю и, свешиваясь вниз, заглянул в первое из освещенных окон…

Не то! Скорее всего, жилой кубрик или для команды, или для этих клоунов с пистолетами. Назад и рывком к следующему окну. Тритон бросил взгляд в сторону кормы: лишь спину охранника видно, отлично. Только бы, змей, не обернулся. Валерий снова, вцепившись правой рукой в какую-то торчащую из крыши железку, наклонился и ищущим взглядом припал к следующему освещенному иллюминатору. Ага, есть! Мичман почувствовал, как его губы непроизвольно растягиваются в злорадной улыбке. Все, брат, теперь спешная – но тихая! – эвакуация с этого крейсера. Отползаем, затихаем… Троянов отчетливо услышал, как негромко лязгнула дверь переборки – значит, охранник вернулся. Так, зовет второго. Тот возвращается с кормы на свое место… Пора!

Тритон беззвучно добрался до кормового края крыши, мягко спрыгнул вниз и… тут раздался предательский лязг – один черт знает, как угораздило мичмана влететь левой ногой в темную копну сетей, уложенных на корме. Потревоженные металлические грузила, естественно, тут же затихли, но внимание охранников привлекли – это Валерий понял по слегка встревожившимся голосам. Как понял и то, что ступня крепко запуталась в сетке, а эти парни сейчас придут сюда, чтобы выяснить причину непонятного шума. Тритон схватился за нож… Нет, резать сеть нельзя – завтра могут сразу увидеть и обо всем догадаться; рвать тоже бесполезно – только еще больше нашумишь. А шаги-то уже почти рядом! Остается одно…

Из-за угла осторожно выглянул первый охранник, скользнул лучом фонаря по пустым, чистеньким доскам палубы, по серой груде сетей, не очень-то по-хозяйски сваленных у борта, затем подошел к ограждению и глянул вниз, где мирно поблескивала темная вода. Подоспел второй бодигард, и первый, насмешливо указывая пальцем на валявшийся рядом с грудой сетей капроновый трос с нанизанными на него грузилами, коротко произнес:

– Бака! Дурак! Это грузила по палубе катаются, понял? Яхта немножко на волне качается, и они перекатываются.

Охранник ногой аккуратно подгреб несколько тяжелых чушек и подоткнул их под сетчатую копну.

– Теперь порядок. Надо завтра сказать капитану, чтобы убрали этот хлам. Все равно рыбу никто не ловит… Ладно, идем, спать уже пора. Ты сегодня дежуришь первый. И смотри, не засни, а то опять какие-нибудь привидения-ёма тебя до смерти перепугают! Твоя фамилия, случайно, не Недзуми, ха-ха-ха?

– Сам ты мышь… и бака, – последнее слово японец пробормотал чуть слышно – ровно настолько, чтобы не услышал напарник. Субординация по-японски – это субординация вдвойне, а начальство есть начальство, подшучивать над ним небезопасно…

Шаги охранников затихли за углом. Тритон, все это время изо всех сил вжимавшийся в доски палубы, выждал для верности еще минуту и, осторожно перебирая тяжелые капроновые пряди, начал выбираться из-под груды сетей. Оказывается, просто рвануть на себя серую кипу, упасть в узкую щель между ней и бортом, затем одним движением взвалить на себя тяжелую, душно воняющую рыбой сеть, гораздо проще, чем потом из-под нее выбираться. Чувствуя себя сапером, которому очень нежелательно задеть тоненькую проволочку растяжки, мичман все-таки сумел беззвучно освободиться от спасшей его снасти и еще через полминуты уже соскользнул в темную воду, не скрывая вздоха облегчения…

Когда боевые пловцы вынырнули на поверхность примерно в полумиле от «Ориент Стар», Катков вытащил изо рта загубник, сдвинул на лоб угловатую маску и негромко спросил:

– Ну, что там?

– Нормально все, – жадно хватая свежий прохладный воздух, ответил мичман, – спит в своей каюте. На стульчике, на спинке пузо на ремешках висит, а на столике паричок с очками валяется. Наш клиент, сто пудов! Слышь, командир, – нервно хохотнул Троянов, – а ведь эти клоуны чуть меня не засекли…

– Да видел я все… – Голос Ската был недвусмысленно сердитым. – Если б попался – я бы тебя лично из подводного ружья застрелил. Кстати, нам для достоверности пару каких-нибудь макрелей подстрелить надо. Интересно, макрель тут водится?

– А черт ее знает, – натягивая маску и вставляя загубник, невнятно пробубнил Тритон.

В следующее мгновение оба пловца почти синхронно исчезли под легкой, набежавшей со стороны моря волной…

Егор Ковалев проснулся, испытывая ставшее уже привычным раздражение и легкое беспокойство. Причин было несколько, но беглец вряд ли смог бы точно определить и внятно рассказать, что же конкретно беспокоит его больше всего… Японская полиция, вероятно, разыскивающая какого-то непонятного польского бизнесмена по подозрению в убийстве неизвестно откуда взявшегося грабителя? Бандиты, кружившие вокруг пана Ковальского, наверняка нанятые и присланные старыми московскими «заклятыми друзьями»?

Кто бы там ни крутился вокруг беглеца, Ковалев был твердо уверен в одном: добра здесь ждать не от кого. И рядом, и кругом, и даже сверху – одни шакалы и стервятники, мечтающие лишь о том, как бы половчее содрать с загнанной жертвы шкуру. Еще этот пьяный разговор с Москвой… Ковалев никак не мог определиться, правильно ли он поступил, или это было глупой и безрассудной выходкой. В конце концов, плюнул и решил: все, что ни сделано, сделано к лучшему. Ведь вроде тихо пока. Охрана ничего подозрительного не замечает, иначе давно уже доложили бы о любой подозрительной личности. Так что получается, что московских боссов он припугнул правильно и вовремя. А дальше посмотрим… Тем более что сегодня же вечером Ковалев намеревался по договоренности с капитаном этого крейсера сняться с якоря и по-тихому уйти поближе к китайским территориальным водам. А там, имея в кармане деньги, можно без труда пересесть на какую-нибудь китайскую джонку-лоханку – и тогда, господа-товарищи, ищите-свищите Егора Ковалева! Юго-Восточная Азия велика…

Ковалев нехотя поднялся с узкой кровати, накинул на плечи длинный халат и закурил первую утреннюю сигарету – здоровье здоровьем, а привычки привычками, от них так просто не отделаешься. Пыхая голубовато-серым дымком, подошел к столику и с гримасой легкого отвращения натянул на голову седой парик, надел очки. Накладной живот пристегивать не стал – охранники ребята воспитанные и вышколенные, отвернутся. Ну, стесняется дядечка своего очень уж неатлетического пуза, просит лишний раз не глазеть. Вполне нормальная вещь… Егор глянул на себя в зеркало, потер щетинистый подбородок и грустно усмехнулся:

– М-да, дурак дураком… Ладно, идем купаться! Солнце, воздух и японская вода…

Охранники действительно деликатно отвернулись, когда, согласно уже устоявшемуся утреннему ритуалу, на палубу вышел временный хозяин яхты и подошел к борту. Переносная лесенка-трап уже была приготовлена. Ковалев сделал последнюю затяжку, выщелкнул окурок подальше от судна, после чего скинул халат прямо на доски палубы, привычно перебрался через кромку борта и начал спускаться в воду. Окунулся, сделал несколько энергичных гребков, привыкая к приятной прохладе утренней морской воды, и затем уже неторопливым брассом поплыл в сторону открытого моря. Охранники уже знали, что хозяин проплывет метров двести, немножко поплавает, поныряет, а потом так же неторопливо вернется на яхту. Тогда можно будет немножко расслабиться и наконец-то позавтракать…

– Этот бака-гайдзин что, рекорд решил поставить? – недоуменно покосился на часы старший из охранников. – Вместо пятнадцати минут уже сорок плещется…

– Гайдзин и есть гайдзин, – невозмутимо пожал плечами второй японец и улыбнулся. – Эти американцы вообще ребята с придурью, а этот еще и какой-то там режиссер. А они, ты же и сам прекрасно знаешь, личности творческие, а значит, со странностями. Вон хоть бы и нашего Такеши взять, что про якудзу снимает. А этот… Не тонет же и на помощь не зовет…

– Ладно, – нехотя согласился старший, – ждем еще пятнадцать минут. А тогда уж берем лодку и плывем к нему. Вдруг у этого старика с сердцем что…

Четверть часа спустя ровно ничего не изменилось – пловец все так же спокойно маячил метрах в двухстах от судна, напоминая зависшего на одном месте ватерполиста, ожидающего, когда же напарник перебросит ему мяч, чтобы затем он смог точным и сильным броском послать этот мяч в ворота противника…

Охранники торопливо сбросили за борт маленькую надувную лодку – следом с пластмассовым треском упали весла – и, одним махом перескочив с лесенки в ненадежную лодчонку, усиленно налегая на весла, устремились к своему клиенту, все так же безмолвно и безмятежно плескавшемуся в голубых волнах.

Когда до проклятого гайдзина оставалось уже не более десяти метров, старший охранник почувствовал, как внутри у него все сжимается, а затылок стягивает неприятным холодом. Подплыв к пловцу вплотную, младший бодигард в наивной надежде осторожно дотронулся до мокрого плеча американца.

– Простите, господин, с вами все в порядке?

– Идиот, ты что, совсем ослеп?! – взревел старший и, схватив то, что плавало в воде, за голову, с силой дернул вверх и на себя. – Да будь он проклят! Это еще что?!

В руках телохранителя оказались голова и обрезок торса пластмассового манекена. К нижнему краю торса был прикреплен тонкий шпагат с привязанной на конце железной гантелью… Японец, все еще отказываясь верить своим глазам, рассматривал нахлобученный на круглую голову парик – точь-в-точь повторяющий прическу их подопечного, – очки и гантель, успешно сыгравшую роль якоря.

– А где… Куда он мог… – Вконец растерявшийся старший охранник был готов одновременно и заорать от бессильной ярости, и пристрелить сам себя. Проклятый американец бесследно исчез, оставив вместо себя какую-то идиотскую куклу. Что это могло означать для гайдзина, японцы представляли себе смутно, а вот в том, что лично для них это непонятное происшествие станет жирным крестом на их карьерах, обманутые телохранители нисколько не сомневались. Бодигард, не уберегший клиента, по неписаному закону в любой стране мира автоматически становится безработным…

Через три часа после непонятного происшествия, случившегося на яхте, Стас Воронин связался со своим куратором в далекой Москве и подробно изложил все известные ему обстоятельства возможного исчезновения Ковалева. Учитывая то, что, наблюдая за событиями из окна гостиницы, довольно-таки трудно дать им по-настоящему толковое и объективное объяснение, доклад получился до смешного коротким и каким-то смутноватым, расплывчатым.

Учитывая шестичасовую разницу во времени между Японией и столичным регионом России, на встречу с боссом генерал Дымов отправился уже под вечер.

В Москве, по зимнему времени уже залитой огнями реклам и уличного освещения, призванного разогнать на улицах ранние сумерки, даже не очень далеко от центра, при желании, вполне можно отыскать спокойную и почти свободную от бесчисленных автомобильных табунов улицу или переулочек. Вот в одном из таких переулочков рядом с каким-то не то парком, не то большим сквером и припарковались два солидных автомобиля. Из светлого «Вольво» вышел очень прилично одетый, ухоженный господин и, не особенно заботясь о сохранении обычно присущей ему солидности, торопливо подошел к стоящему чуть впереди «Мерседесу», открыл заднюю дверцу и скрылся в темном салоне.

– Ну, и чем порадуешь, генерал? – не отвечая на приветствие Дымова, после недолгого молчания брюзгливо спросил прибывшего хозяин чуда немецкого автомобилестроения.

– Во время последнего сеанса связи командир группы доложил мне, что наблюдение они вели непрерывно, двадцать четыре часа в сутки. – Голос генерала звучал уверенно и по-деловому. – Объект все время находился на яхте и никаких видимых признаков беспокойства не проявлял… Владимир Иванович, как вы и приказали, они ни на метр к берегу не приближались!

– Да что ты все ерзаешь, как прыщавая девка на кастинге?! – зло ощерился Владимир Иванович. – Не приближались… А ты там был, что так уверенно рапортуешь?! Научились, понимаешь, лапшу на уши с умным видом вешать… Дальше что было?

– Дальше… – Генерал осекся, и теперь с каждым произнесенным словом голос звучал все менее уверенно, словно из щекастого веселого шарика все быстрее выходил воздух и он прямо на глазах превращался в нечто жалкое и сморщенное. – Дальше произошло что-то не очень понятное. Вроде бы объект полез, как обычно, купаться, и… похоже, он утонул. К пристани подъезжала полицейская машина, потом менты на катере отправились на яхту. Вроде бы с ментами и водолаз был. Они покрутились там около часа и уехали. И… это все.

В машине повисло тягостное молчание. Минуты через три Владимир Иванович неожиданно поинтересовался:

– Андреич, ты в своем военном училище полы когда-нибудь мыл?

– Ну, вообще-то… мыл, конечно, – не понимая, что может означать такой дурацкий, вроде бы и не имеющий никакого отношения к делу вопрос, настороженно ответил Дымов. – Правда, очень давно это было.

– Значит, умеешь. Это хорошо – из тебя получится отличный шнырь! Это, если ты не в курсе, которые на зоне полы моют и грязь метелочкой метут… Что кровью наливаешься? Ты знай, генерал, что у тебя в случае чего будет только два пути: или по-офицерски пулю в висок, или в тюрягу вонючую шнырем…

– А вы? – играя желваками, спросил Дымов, напряженно глядя прямо перед собой.

– Да ты никак намекаешь, что мы «одной веревочкой повязаны»? Ну, насмешил! Я… А я, брат, на повышение пойду, – безмятежно улыбнулся Владимир Иванович. – В самом худшем случае – на пенсию. С почетом, дачей и охраной. Я из другой колоды, Мишенька, и ты это отлично знаешь… В общем, так! – Голос босса мгновенно стал жестким и неприязненно-отчужденным. – Пусть твои уроды найдут кого-либо из обслуги той яхты и все выведают до мелочей. Если эта сволочь просто всех надула и сбежала – это полбеды, все равно найдем. А если он и в самом деле как последний… чудак утонул, то многим станет плохо. И тебе придется ведро и тряпку со шваброй покупать – вспоминать старые навыки… Ладно, в течение суток, думаю, все прояснится… Все, Михаил Андреевич, иди работай.

Почти в те же самые минуты, когда «Вольво» генерала Дымова медленно ползла в очередной пробке, подполковник Вашуков набирал заученный назубок номер телефона. Вращая наборный диск неизвестно сколько лет назад изготовленного аппарата, подполковник чуть заметно усмехнулся, вспомнив, что у себя в квартире поменял уже три современных кнопочных и «навороченных». Поменял не потому, что всеми силами пытался угнаться за модой и техническими новинками, а потому, что все эти чудо-агрегаты через месяц-другой решительно отказывались работать. «А чего еще можно ожидать от аппаратуры, в которой проводочки тоньше человеческого волоса? – не раз привычно негодовал Вашуков. – У тещи вон старый, еще польский телефон стоит. Работает как часы, а ему тридцать пять лет, между прочим… Так там проводка чуть не в миллиметр толщиной! А все эти «филипусы-хитачусы», слепленные вьетнамцами в каком-нибудь подвале из китайского хлама… тьфу!»

В трубке прозвучало не меньше пяти длинных гудков, прежде чем на другом конце защищенного от прослушивания провода раздалось короткое начальственное «Да!».

– Здравия желаю, – без каких-либо имен и званий поздоровался Вашуков и, неторопливо подбирая слова, начал докладывать: – Тут мои ребятки звонили. Сообщили, что нашелся наш мальчишка пропавший. Да, представляете, к морю, стервец, сбежал… Конечно, поймали! Ну, теперь, думаю, всыплют ему по первое число и к бабке вернут. А вот этого, ей-богу, не знаю. Может быть, на поезде, может, еще как… Да, они еще пожаловались, что связь там совсем дрянная, ну никак не дозвониться! Мобильники не берут, а по всяким Интернет-кафе им сейчас ходить – сами понимаете…

– Не берут, говоришь, – понимающе хмыкнул собеседник подполковника, помолчал и решительно заявил: – Да оно, пожалуй, и к лучшему! Нечего зря деньги на пустую болтовню жечь. Приедут – позвонят. А если кто-то кроме меня вдруг интересоваться и наседать начнет – так и говори, мол, нет связи и все. Ты понял?

– Так точно, понял.

– Тогда все. Работайте… – В трубке зачастили короткие гудки.

– Наседать… – кладя трубку на место, едко прищурился Вашуков. – На нас, генерал, где сядешь, там и слезешь. Ох и много вас там с большими звездами на погонах! И поди пойми, кто за кого играет… Так что действительно, чем меньше ребята Ската светиться в эфире будут, тем больше шансов, что и они уцелеют, и козла этого живым и здоровым доставят. А дальше – уже не наше дело, пусть Фемида своими весами машет…

– Погоди, сделай-ка погромче, – Воронин отодвинул в сторону доску с расставленными на ней шашками – от нечего делать пытался разобраться в какой-то хитроумной местной игре – и повернул голову в сторону телевизора, настроенного на англоязычный канал.

Малыш потыкал пальцем в кнопки пульта, и молодой парень с микрофоном в руках громко затараторил, чуть ли не после каждой фразы показывая рукой в сторону забитого катерами и яхтами причала, за которым на дальнем плане плескалась голубая морская вода:

– …непонятное и загадочное происшествие. Во время обычного утреннего купания бесследно исчез некий американский режиссер. Полиция решительно отказывается как-либо комментировать случившееся, но нам из неофициальных источников все же удалось выяснить некоторые подробности этого сколь забавного, столь и ужасного… мне очень не хочется называть это преступлением!

Репортер, по-простецки вырядившийся в джинсы и в какую-то легкомысленную рубашку наподобие гавайской, изо всех сил старался заинтриговать зрителей и по неопытности явно перебирал с пафосом. Еще минуты две он рассказывал какие-то страшилки-небылицы, и лишь в конце сюжета прозвучало, пожалуй, самое главное:

– Речь в данном случае, скорее всего, идет о похищении, поскольку неведомые преступники обманули охрану с помощью самой обычной пластиковой куклы… Следите за нашими выпусками! Мы намерены провести собственное расследование и подробно рассказать вам, кому и зачем понадобилось похищать малоизвестного в нашей стране американского режиссера…

– Хм, малоизвестного… А кто-то ведь и вправду подумает, что этот пацан про него что-то слышал. Что это за петух был? – кивая в сторону экрана, где вместо выпуска новостей уже вовсю гремела музыкой и играла всеми цветами радуги заставка какого-то очередного телешоу, настороженно спросил Стас.

– Частный канал типа наших гэтэвэшников, – убирая звук, пояснил Малышев. – Всякую чернуху из пальца высасывают и гонят. Но про «американца» они почти всю правду сказали.

– А если он и в самом деле утонул? – ядовито усмехнулся экс-капитан.

– Тогда где бренное тело? – Склоня голову к плечу, Малыш начал поочередно загибать пальцы. – Тогда почему полиция комментариев не дает? И, главное, откуда взялась пластиковая кукла, с помощью которой неведомые злодеи обманули бдительных охранников?

– Кстати, что за идиотская кукла, а? Ты же тогда дежурил, должен был все видеть…

– Да, хорошо, что именно тогда я с крыши наблюдал, – довольно улыбнулся Малышев. – Словно мне шепнул кто, что будет интересно… Красивая кукла. Плавающая. Короче, поплыл в море купаться наш американец, а чуть позже охрана выловила в море куклу. И я зуб даю, что здесь не обошлось без тех парней, которых мы видели на русском сейнере. Серьезные пацаны. Изобретательные.

– И что теперь? – Стас зло прищурился, правая щека его начала нервно подергиваться.

– А что теперь? – не переставая улыбаться, пожал плечами напарник. – Нас опять с головой обмакнули в дерьмо. Будем отмываться и… как же это… а, реабилитироваться!

– А если без стеба? – недобро набычился экс-капитан. – Что предлагаешь, умник?

Малышев легко вскочил с кровати и, подойдя к столу, начал рыться в кипах газет и журналов.

– Где тут у нас атлас был… А, вот, – Малыш нашел нужную страницу и провел ладонью над глянцевым разворотом, раскрашенным в разные цвета, среди которых преобладал голубой, обозначавший морские просторы. – Вот это у нас Япония. Это – острова Рюкю. Окинава. Ты бы сам куда подался, если бы у тебя на плечах лежал похищенный человек? Ты – преступник, знаешь, что здешняя полиция не наши менты – эти иногда задницу от стула все же отрывают и что-то делают. В смысле тебя, злодея, ищут. Твои действия, босс?

– Дураку понятно, – задумчиво покивал Стас, – что надо как можно быстрее за пределы Японии выбираться.

– И куда? – гнул свое напарник. – Корея, Филиппины, острова Океании? Далеко, а им, что-то шепчет мне, в Россию надо… В Приморье, к Владивостоку прорываться еще дальше и опаснее…

– Тайвань! – уверенно ткнул пальцем в соседний с Китаем остров Воронин. – До него и так от Окинавы, считай, рукой подать, а если учесть, что территориальные воды начинаются еще ближе, то…

– То тропку мы нащупали, остается только ее перекрыть, – подытожил Малышев.

– А почему ты решил, что те, на сейнере, были наши? Ну, в смысле русские?

– А ты думаешь, что этот режиссер ряженый еще кому-то нужен? – скептически прищурился напарник. – Я тут прикинул… Если есть люди, которые боятся этого Ковалева с его бумагами, то, по идее, должны быть и те, кто с помощью этих же бумаг хочет наших боссов если и не в землю вогнать, то уж за решетку упрятать точно. И эти люди послали других парней, которые пока нас оставили ни с чем… Если, конечно, не считать надувной бабы, то бишь куклы.

– Но это пока, – Стас пристукнул тяжелым кулаком по карте. – Мы еще посмотрим, у кого галифе ширше будут! Только у меня есть еще один вопросец, стратег ты наш… Ты тут про тропку на Тайвань толковал – а там же, если даже по минимуму считать, десятки морских миль. Как мы вдвоем ее перекроем, а? Типа ручки пошире расставим, и дело в шляпе? Бред!

– Все гораздо проще, товарищ капитан, – уверенно улыбнулся Малыш. – Перекроем…

Первое, что увидел Ковалев, открыв глаза, оказалось невысоким темным сводом какого-то не то подземелья, не то пещеры. Затем Егор попробовал осторожно пошевелить руками-ногами и понял, что слушаться-то они его слушаются, но, похоже, кто-то его несчастные конечности крепко связал. Точнее, связаны были лишь ноги – какой-то веревкой, а на запястьях рук красовались блестящие наручники.

Ковалев попытался быстренько вспомнить, что же с ним случилось и как он мог оказаться в этом каменном мешке, но память выдала лишь какие-то сумбурные и смутные обрывки, никак не желавшие складываться в логичную и стройную картинку…

Он хорошо помнил, как спускался по трапу в воду, затем какое-то время спокойно и не торопясь плыл… А потом был неожиданный страшный рывок вниз, словно какой-нибудь огромный спрут схватил его своими щупальцами и потащил в темную глубину. Затем ему, уже совсем обезумевшему от ужаса и начавшему захлебываться мерзкой горько-соленой водой, чьи-то руки с силой прижали к лицу что-то вроде дыхательной маски, и он чисто рефлекторно начал жадно хватать спасительный воздух. Кажется, и руки, и ноги его в тот момент уже были связаны. Потом его, как какой-нибудь мешок, куда-то волокли под водой. Волокли двое водолазов. Нет, это были аквалангисты. Да, еще у них костюмы были странной окраски: спереди вроде бы темные, а с боков и сзади – светло-песочного цвета. Что же дальше-то было? А дальше был провал, темнота…

Теперь темнота сменилась полумраком, среди которого он, Егор Ковалев, лежит на чем-то довольно мягком, связанный, а рядом с ним сидит на корточках мужчина лет тридцати пяти – сорока, курит сигарету и насмешливо смотрит своими холодно-серыми глазами. Неподалеку еще двое. А лица-то у всех европейские. Знать бы еще, хорошо это или плохо… Скорее всего, все-таки плохо – тот, в доме, тоже был европейцем. А дымком как вкусно тянет…

– Закурить… Сигарету дайте, – Ковалев жадно шевельнул ноздрями и добавил: – Пожалуйста.

Свою просьбу пленник высказал по-английски, хотя уже процентов на девяносто был уверен, что если ему сейчас что-то и ответят, то сказано это будет по-русски.

Подтверждая догадку Ковалева, Орехов достал из пачки сигарету, небрежно сунул ее в губы связанному пленнику, поднес зажженную зажигалку и произнес по-русски:

– На, травись.

– Значит, все-таки русские… Кто вы? – сделав пару затяжек, спросил Ковалев, переводя взгляд с майора на Каткова, со старлея на Троянова и вновь на Орехова. – И что вам от меня нужно?

– Спасатели мы, – по узким губам майора скользнула короткая усмешка. – Ты же чуть не утонул, а мы тебя спасли…

– А связали, чтобы я на радостях не убежал, забыв отблагодарить? – Егор вложил в вопрос побольше сарказма и демонстративно звякнул наручниками. – А я готов. Сколько вам надо?

– Ты нас за дебилов-то не держи, банкир хренов. – Скат подошел поближе к пленнику и сверху вниз презрительно посмотрел на Ковалева, небрежно засунув руки в карманы куртки и покачиваясь с пятки на носок. – Я к тебе в плавки не лазил, конечно, но подозреваю, что там в смысле бабок голимый ноль.

– Это не проблема, – быстро отозвался Егор, – деньги будут. Сколько?

– Нам твои поганые бабки не нужны, – Катков скривился и сплюнул в сторону.

– Во как… – озадаченно поднял брови Ковалев. – Хм, бабки им не нужны… А что тогда? Жизнь? Убьете, что ли? Совсем глупо…

– Да кому ты дохлый нужен? – устало произнес майор, но тут же поправился: – Хотя что это я – есть, есть люди, которые предпочли бы, чтоб ты и в самом деле утонул по-тихому. Но мы не они – мы тебя беречь будем. Как зеницу ока.

– Кажется, я догадываюсь, – задумчиво кивнул пленник. – Если я все правильно понимаю, то расклад у нас такой: есть плохие парни и есть хорошие. Вы – надо понимать, хорошие. А за вашей спиной, наверное, стоит такая же хорошая и правильная российская Фемида, которая даже в самом лучшем случае отвесит мне лет десять, не меньше… Все так? Или я в чем-то ошибаюсь?

– В общем и в целом, так оно примерно и есть, – согласно кивнул Орехов. – Кто и сколько тебе потом отвесит, нам плевать – у нас другая задача…

– А может, все-таки договоримся, а? Ну вот ты… кто ты там – капитан, майор? Сколько ты получаешь? Штук двадцать-тридцать? Ах, да, еще казенные трусы бесплатные… Самому не смешно? А я реальные, настоящие деньги предлагаю! Скажем, по пятьдесят тысяч баксов на каждого, а?

Троянов, услышав последнюю фразу, живо подсел к Ковалеву с открытой банкой тушенки в одной и с ложкой в другой руке. Потянул ноздрями воздух, изображая полный восторг.

– Ковалев, тушеночки хочешь? Вкусная. Так что ты там про баксы говорил? С этого места давай-ка поподробнее! Меня еще никто в жизни не покупал. Мне жуть как интересно!

– Сто. Каждому, – каким-то шестым чувством уже понимая, что с этими непонятными людьми, скорее всего, сторговаться не получится, все же не сдавался Егор.

– Вот всю жизнь у меня с арифметикой нелады, – прожевывая солидную порцию тушеного мяса, погрустнел мичман. – Это ж сколько на наши будет?

– Сто пятьдесят тысяч, – уже втрое увеличивая сумму, с нажимом произнес пленник, – это на «наши» будет почти четыре с половиной миллиона рублей!

– Зарплата лет за пятнадцать, – обнаруживая все же некие способности к устному счету, прикинул Тритон. – И что? Пятнадцать лет ни хрена не делать, водку жрать и в потолок плевать? Скучно… Не, не пойдет. Так будешь тушенку? Бесплатно, между прочим.

Ковалев, темнея лицом, демонстративно отвернулся и надолго затих, молча рассматривая неровности каменной стены. Затем, ни к кому конкретно не обращаясь, негромко произнес:

– Вот никогда не понимал таких, как вы… Вроде бы не дураки и на тупых фанатиков не похожи. Вам что, и правда деньги не нужны? Так это же бред собачий, так не бывает…

– Ну, почему не нужны – нужны. Только мы свои деньги зарабатываем, а не воруем у старух. Улавливаешь разницу? А ты что, думал, кошельком потрясешь, и я сразу кинусь тебе ботинки чистить? – неприязненно прищурился Орехов.

– Ты, может быть, и нет, допускаю. А между прочим, иногда и генералы не гнушаются…

– А я майор! И как вы, твари, по два института позаканчивали, а все никак не поймете, что не купить вам всех?! Ты будешь смеяться, но я и генералов знаю нормальных. Тех, кто дело делает, а не только пузом трясет, ворует и заставляет солдат себе особняки строить.

– Ну, у тебя-то, судя по всему, особняка точно никогда не будет. Это ты, майор, просто от зависти бесишься, – презрительно кивая, улыбнулся Ковалев.

– А чему завидовать-то? Тому, что тебя по всему свету, как обожравшуюся крысу по амбару, гоняют? Ну, наворовал ты свой десяток миллионов, или сколько там, – и что? Вон, лежишь тут, как бомжара последний… Хозяин жизни!.. – Майор запнулся и, махнув рукой, начал прикуривать новую сигарету.

– Значит, загнали гончие старого лисовина… – Пленник с грустью посмотрел на наручники, уселся поудобнее на спальном мешке, заботливо подстеленном похитителями, и поинтересовался: – А как вы меня умыкнули-то? Там же охрана была.

– Как умыкнули, спрашиваешь? – оживился Троянов и мечтательно улыбнулся. – Отвечаю: красиво! Жаль, операция ну очень секретная, а то б я тебе рассказал…

Взяли Ковалева спецназовцы действительно красиво.

Первоначальный план предусматривал похищение беглеца прямо с борта яхты в вечернее время, сразу же после наступления темноты. Скат и Тритон должны были скрытно подплыть к «Ориент Стар», подняться на борт и в считаные секунды нейтрализовать охрану. Затем нужно было без особых грубостей взять Ковалева под локотки и препроводить в надувную моторную лодку, в которой боевых пловцов должен был ожидать Орехов. Дальше по плану предполагался быстрый отход, и лодка вместе с командой и пленником должна была буквально раствориться среди бесчисленных необитаемых остовов, которых в архипелаге Рюкю насчитывалось около полусотни…

Новый план предложил Троянов, когда после недолгого наблюдения выяснилось, что пан Ковальский завел себе милую привычку совершать по утрам оздоровительный заплыв. Старлею и Орехову план понравился, и спецназовцы, не теряя дорогого времени, приступили к подготовке операции.

Вспомнив удачный венесуэльский опыт, Скат и мичман перекрасили гидрокостюмы в светло-песочный цвет, чтобы Ковалев, ненароком глянув вниз, под воду, не обнаружил аквалангистов раньше времени. Затем была приготовлена плавучая кукла, которую изготовили из обычного манекена, купленного в магазине. К манекену прилагались парик и очки – почти точные копии ковалевских. Вот с грузом для куклы пришлось повозиться: манекен никак не желал погружаться на нужную глубину – то начинал медленно, но верно тонуть, то кувыркался на поверхности. Наконец груз был подобран, и кукла научилась плавать «правильно»: из воды торчали лишь голова и верхушка голых плеч…

Дальше было все относительно просто. Скользя практически у самого дна, совершенно неразличимые на фоне светлого песка, пловцы подошли к месту, где плескался Ковалев. Скат метнулся к ярко освещенной утренним солнцем поверхности и, без лишних нежностей одним жестким ударом обездвижив Ковалева, резким рывком увлек обмякшее тело на глубину.

Тритон, державший манекен наготове, тут же аккуратно выпустил его на поверхность, после чего круто развернулся и направился помогать командиру. Пленника нужно было в считаные секунды связать, чтобы он не надумал брыкаться и не позволить сдуру захлебнуться – для этого был приготовлен портативный дыхательный аппарат, напоминавший обычный респиратор с баллончиком, в котором находился сжатый воздух…

Усиленно работая ластами, пленника транспортировали мили две, когда наконец добрались до точки, где, скрываясь в тени нависшей над морем причудливой скалы, боевых пловцов ожидал в моторке майор Орехов. Ковалева перевалили через жесткий валик толстого резинового борта. Следом забрались порядком подуставшие старлей с мичманом, и моторка, взревев мощным двигателем, рванулась подальше от острова, с вершины которого, наверное, можно было рассмотреть, как на яхте мечутся перепуганные охранники.

Понимая, что в ближайшие часы полиция, возможно, начнет обшаривать окрестности, спецназовцы выбрали один из необитаемых островов, о котором Катков прочел в местном путеводителе. Буклет уверял туристов, что островок славится множеством пещер, в которые мало кто рискует забираться, поскольку большая часть их во время прилива заливает морская вода. Составители буклета, вопреки обычной практике, не обманули, и спецназовцы получили в свое распоряжение бесплатное убежище и… тюрьму для Ковалева.

Малышев, обряженный в просторную рубашку-безрукавку и легкие светлые брюки, в какой-то панамке с обвисшими мягкими краями, надвинутой почти на самые глаза, всем своим несерьезным обликом больше всего напоминал неугомонно-восторженного туриста – во всяком случае, так ему казалось. По мнению Малыша, именно так должен был выглядеть простоватый парень из какого-нибудь американского захолустья вроде Техаса. Образ дополняли страшно неудобные сандалии местного образца и парочка фотоаппаратов, болтавшихся на груди молоденького и довольно щупленького туриста. Фотоаппараты были куплены самые обычные, в обиходе метко обозванные «мыльницами» – никаких дорогих профессиональных камер, дабы не вводить в искушение местных братков-экспроприаторов, которые на рынках Цзилуна просто обязаны были быть…

Несколько часов назад Воронин и Малыш совершенно официально прилетели на остров Тайвань, представлявший собой, во-первых, райский зеленый уголок, кое в чем весьма напоминавший японского соседа по имени Окинава, а во-вторых, небольшой кусочек Большого Китая, до сих пор имеющий смутный статус. Смутность состояла в том, что КНР давно считает, что Тайвань принадлежит ей и управляется ею, а тайванцы старательно делают вид, что они абсолютно независимы и до материкового китайского Большого Брата им, собственно, и дела нет. До драки, к счастью, дело так и не доходит, но и особой любви не наблюдается. Нечто подобное сегодня, например, можно видеть и в отношениях между Канадой и Великобританией: королева вроде бы и общая, а табачок-то врозь…

Об этих особенностях Тайваня Воронин вычитал в путеводителе, купленном еще на японской земле. Малыш помнил, как Стас ядовито ухмыльнулся и неизвестно к чему процитировал непонятный стишок, в котором говорилось что-то о генералиссимусе Чан Кайши, который на что-то или на кого-то обиделся и «скрылся в камыши». На что там обиделся Чан Кайши, Малышеву было абсолютно наплевать – гораздо больше его беспокоили другие проблемы…

Самолет приземлился в аэропорту, находящемся в сорока километрах от столицы острова – Тайбэя и, как оказалось, носящем имя как раз того самого «генералиссимуса из камышей». Тайбэй, о котором в путеводителе рассказывалось как о «современном прекрасном мегаполисе, утопающем в зелени сказочно красивых парков и садов», наемникам увидеть не пришлось, поскольку их путь лежал совсем в другую сторону.

Из аэропорта Чан Кайши Воронин с товарищем уехали на автобусе, который, не особенно торопясь, доставил их к цели путешествия: в портовый город Цзилун. Именно сюда, по расчетам бандитов, и должны были попытаться добраться парни, умудрившиеся похитить Ковалева. И именно в этих местах Малыш со Стасом намеревались этих ловкачей перехватить и вырвать у них из рук дорогой приз в виде достаточно уже побегавшего по белу свету «пана Ковальского». Причем лично Малыш не имел бы ничего против того, чтобы и руки оторвать тем самоуверенным и наглым парням. Оторвать в самом прямом смысле. Но, естественно, все это лишь после того, как Ковалев окажется под жестким контролем его, Малышева, и Стаса Воронина…

После недолгого совещания в прохладном гостиничном номере на рынок отправился один Малыш. Бандиты рассудили, что одинокий европеец, да еще невзрачно-простоватого вида, привлечет меньше внимания, а если вдруг и состоится какой-либо разговор с серьезными людьми, то человек такого вида вряд ли этих людей насторожит. Уж на кого-кого, а на человека из местной полиции Малыш был точно ни грамма не похож.

Рынок на Малыша, несколько самоуверенно считавшего, что его давно уже трудно чем-либо поразить, впечатление все-таки произвел. И размерами, и многолюдьем, и ассортиментом. Конечно, до какого-нибудь Черкизона ему еще далековато, но это был настоящий город – со своими проспектами, улицами, закоулочками и грязно-таинственными тупичками. В этом городе можно было купить и продать, казалось, решительно все, что когда-либо вообще производилось на этой планете. Богаче всего, конечно же, смотрелись рыбные и фруктово-овощные ряды. Малышев смотрел, изображал бурный восторг и фотографировал все это великолепие, хотя даже и названий-то большинства всех этих рыб-крабов-кальмаров и инопланетного вида фруктов не знал.

После часа блужданий по пахучему, галдящему, зазывающему и гремящему музыкой подобию Вавилонского столпотворения Малышев, всегда очень гордившийся тем, что никогда не знал, что такое головная боль, начал испытывать легкое головокружение и какое-то цветное мельтешение в глазах. Учуяв запах дыма, Малыш направился к длинному ряду каких-то котлов и жаровен, около которых суетились повара и кучковались любители перекусить и передохнуть. Малышев их прекрасно понимал: для того, чтобы только обойти весь этот Содом и хотя бы мельком осмотреть бесчисленное множество торговых рядов, точек и павильонов, одного дня вряд ли хватило бы.

Малышев подошел к дымящейся жаровне, на которой юркий поваренок с непостижимой быстротой жарил какую-то мелкую рыбешку, и начал прикидывать, что бы ему такое съесть, чтобы и голод слегка утолить, и в живых остаться – ведь одному китайскому черту известно, как и из чего готовятся все эти местные, на вид вполне приличные, деликатесы.

Вот тут-то Малышев их и увидел… Двое молодых – хотя у китайца сразу и не поймешь, пятнадцать ему или сорок, – в легких черных курточках, в черных вельветовых джинсах. Ничего не продают, ничего не покупают. Вроде бы бесцельно шляются по рядам. Малышев сразу вспомнил лихих ребятишек с московских рынков середины девяностых: даже выражение на лицах в чем-то схожи – смесь наглости и уверенности с примесью постоянной настороженности. И глаза… Малыш никогда не уставал удивляться, как менты и зэки умудряются почти мгновенно распознавать друг друга даже в густой толпе. Все это происходило на каком-то почти мистическом, труднообъяснимом, зверином уровне. Хотя знающие люди уверяли Малышева, что и мент зэка, и зэк мусора узнает, прежде всего, по взгляду, а уж потом по множеству прочих признаков, которые простому обывателю ни о чем не говорят. И никакой мистики – самая обычная неприязнь волка к собаке…

Малыш, широко и дружелюбно улыбаясь, подошел поближе к «косоглазым» и знаками и несколькими английскими фразами пояснил, что собирается их сфотографировать. Один из парней вскинул руку в отрицающем жесте и что-то быстро начал говорить сердито-непреклонным голосом. Навязчивому фотографу явно давали понять, что стать фотомоделями ребятки отнюдь не стремятся. Тогда Малышев подошел к парням почти вплотную и, многозначительно глядя в глаза тому, который показался ему старшим, негромко сказал по-английски:

– Я хочу увидеться с вашим боссом. Хочу предложить ему выгодное дело. – По глазам парня, в которых промелькнули настороженность и удивление, наемник увидел, что тот его понял, и, чтобы закрепить успех, украдкой продемонстрировал рисунок на ладони, нанесенный черной тушью: три переплетенных стебля молодого бамбука.

Скосив глаза на рисунок, туземец недоуменно пожал плечами, опять процедил по-китайски что-то презрительное и сердитое и, демонстративно отвернувшись, продолжил о чем-то болтать со своим товарищем, не обращая на приставучего иностранца ни малейшего внимания.

«Вот же сволочь косая… – думал Малышев, уже бесцельно шагая между рядами с развешанными на высоких шестах тряпками. – Ведь все он понял! Конспираторы хреновы… А что ты, собственно, хотел? Чтобы они под локотки с поклонами тебя к их крестному отцу проводили? Или как там он у них называется… Черт, неужели так и придется убираться ни с чем?! А без этих хунхузов нам ведь сейчас никуда…»

– Ты хотел купить молодых побегов бамбука? – Невзрачного вида старик прошел мимо, даже не повернув головы, и направился к одному из бесчисленных складов. Наемник кроме вопроса о бамбуке успел расслышать, как старик добавил вполголоса: – Иди за мной.

Стараясь не выпускать из поля зрения потертую синюю куртку старика, Малышев, чувствуя, как внутри вспыхивает что-то весьма похожее на радостное ликование, невольно прибавил шагу. Миновав штабеля каких-то ящиков и коробок, перед которыми на крохотном пятачке вертелся желтенький автопогрузчик, наемник оказался перед приоткрытой металлической дверью, за которой несколькими секундами раньше скрылся его проводник.

Малыш, не раздумывая, шагнул в темный сумрак и на пару мгновений застыл, давая глазам привыкнуть к полутьме. Однако рассмотреть внутреннее устройство склада наемнику так и не удалось: затылок обожгла резкая взрывная боль, в голове шаровой молнией полыхнула желто-алая вспышка, сменившаяся глухой темнотой. Остатками сознания Малыш еще отметил, что, падая, он все-таки инстинктивно выбросил напружиненные руки вперед, чтобы не разбить лицо, а делать этого как раз и нельзя – запросто ведь руки переломаешь…

– Ну что, поговорим? – Старший лейтенант Катков бросил рядом со спальником Ковалева куртку и уселся, удобно вытянув правую ногу, а левую, согнутую в колене, обхватил сцепленными в замок ладонями.

Пленник красноречиво посмотрел на свои по-прежнему скованные наручниками руки, тяжко вздохнул и нехотя ответил:

– Хороша беседа… А о чем нам говорить-то? О новой премьере в Большом?

– Слушай, Ковалев, на сегодня расклад примерно такой… – Скат поерзал, устраиваясь поудобнее, и продолжил, не глядя на пленника, изо всех сил изображавшего стоическое равнодушие: – Нам точно известно, что ты был чуть ли не первым замом одного большого босса из «Росвооружения» и ты был в курсе практически всех серьезных сделок, контрактов и прочего. Мужик ты умный и на всякий случай подстраховывался, то есть собирал на своих шефов аккуратненькие кучки бумажного компромата – я так понимаю, чтобы в случае чего они не попытались сделать из тебя козла отпущения. Ты совершенно справедливо решил, что если воровали все, то и сидеть должны тоже все. Потом ты, учуяв, что как-то слишком уж запахло гарью, подался в Японию. Двое других «клерков» из вашей команды тоже подорвали когти и спрятались: один на Аляске, второй – почти аж на острове Таити… Тебе ничуть не интересно? Неужели не охота узнать, что с ними стало потом?

– Забавно, конечно, но я, как говорится, не при делах, начальник, – скривился пленник.

– Ты не при делах, пока они до тебя не добрались, – холодно уточнил старлей. – Так вот, одному шею как куренку свернули, а второго на части порезали и утопили… Тебе, к счастью, удалось вывернуться из рук очень серьезных ребят. Но, поверь мне, волк, почуявший запах крови перепуганной овцы, уже не остановится, пока не перегрызет ей глотку! И если им снова удастся добраться до тебя – вряд ли тебе повезет еще раз. Дальше… Ты пьяненький связался со своими подельниками и пригрозил, что у тебя весь компромат не с собой, а спрятан у надежного человека, и, если что вдруг с тобой случится нехорошее, он его сдаст в прокуратуру и далее везде… Я верно излагаю?

– В общем и в целом, – хмуро кивнул Егор, прикидывая, что у этих ребят возможностей и полномочий, похоже, оказалось даже больше, чем он вначале предполагал. Единственное, о чем Ковалев пока не мог со стопроцентной уверенностью сказать, было то, что эти парни точно работают на официальное, государственное правосудие, а не на его бывших хозяев. У бывшего Большого Босса тоже ведь были определенные возможности, и немалые! Хотя, прикидывал Ковалев, от Босса прибыли, скорее всего, все-таки те, что в коттедж вломились…

– Тогда слушай дальше. Ты у нас уже больше суток, но никакого компромата пока никто и нигде не получил. А говорит это только об одном: блефуешь ты, Ковалев. Нет у тебя никакого напарника с пачкой дубликатов за пазухой! Нет и не было, потому что ты умный и никогда не доверил бы такую бомбу никому. Что знают двое – знает свинья. Помнишь, кто сказал? Но ты же, повторю, умный, и поэтому решил, что… свинья должна быть только одна.

– Предположим, – Ковалев явно колебался и мучился сомнениями, – только предположим, что я вам поверил и все, что вы сейчас рассказали, – правда. Опять же предположим, что мы вернемся в Россию и я отдам вам эти бумаги… Да вы хоть понимаете, что до суда я по-любому не доживу и никто из моих боссов не сядет никогда?! Не тот уровень!

– Как писали в школьном учебнике физики, «все течет, все изменяется…», – улыбнулся Катков. – В России тоже кое-какие подвижки есть. Сажают. И не только дворников и колхозников, укравших мешок комбикорма. А насчет твоей безопасности… Даю слово, что тебя никто не достанет. Да если что – я сам тебя от пули закрою!

– Утешил, – иронически хмыкнул пленник. – Первую-то ты поймаешь, а вторая – все равно моя будет… Я подумаю, ребята. Кстати, а сколько нам еще в этой пещере Али-Бабы сидеть? Вообще-то, здесь не жарко…

– Сколько сидеть? Надеюсь, недолго. – Скат поднялся, посмотрел на часы и, отряхивая брюки от пыли, сказал, не глядя на Ковалева: – Я твои сомнения понимаю. Боишься, что мы тебя кинем, подставим, облапошим… Но на самом деле именно мы – твой единственный спасательный круг. Насчет тюрьмы не нам решать, но жизнь мы твою спасем однозначно…

Снаружи послышался слабый звук работающего лодочного мотора, вскоре превратившийся в отчетливый басовитый рокот. Затем мотор пару раз тух-тухнул на холостых оборотах и затих. Из темного сводчатого провала, скрывавшего в своей глубине кривой туннель, по которому можно было выбраться на простор открытого моря, показался нос надувной лодки, в которой сидели двое: майор Орехов, неспешно подгребавший к берегу веслом, и неизвестно откуда взявшийся старик-японец. У Ковалева даже мелькнула забавная мысль, что теперь у него будет «напарник по камере» – кажется, зэки их именуют сокамерниками.

Троянов молча подскочил к причалившей лодке, уважительно помог деду выйти на берег и, указывая на камень, прикрытый какой-то тряпкой, пригласил присесть. Старик – Ковалев никак не мог определить: то ли японец, то ли кореец – важно кивнул и уселся, сохраняя на морщинистом лице не то самурайскую, не то индейскую непроницаемость.

Скат подождал, пока майор выберется из лодки, помог ему вытащить суденышко на усеянный каменной россыпью берег и лишь после этого спросил:

– Ну, как все прошло?

– Нормально, – Орехов устало повел плечами и начал закуривать. После пары глубоких затяжек покосился на старика и добавил: – Не имей сто рублей… Но иногда и добрый старый рублик помогает! Короче, наш кагосимский кореец-метельщик не обманул. Все было в точности, как он и расписывал. Нашел я этого деда, привет передал. Оказывается, этот дедок здесь вроде «отца контрабанды»: шастает между Тайванем и здешними островами. Товар туда, товар оттуда – так, по мелочи, но копейку свою имеет. И погранцы – ни японские, ни тайваньские китаезы – его не трогают, понял? Безобидный старичок делает свой маленький бизнес.

– Типа ловит рыбку в мутной водичке, – понимающе кивнул старлей. – А с чего ему такой почет? Ну, в смысле, чего его погранцы за шкирку не берут?

– А у него внук – какой-то там офицер пограничной стражи, – ухмыльнулся Орехов. – А у деда, между прочим, свои принципы: с оружием и наркотой он никогда не связывается.

– Идейный, значит, – не удержался от улыбки Скат. – Но нам-то этот «партеец пламенный» согласен помочь, как я понимаю?

– Так ведь деньги и у них пока еще не отменили… Все наше барахло надо как можно компактнее упаковать. Лодку тоже – пойдем на его мотоботе – или как он там называется… я в этом не силен. Старик тишком переправит нас в китайские воды, а там уж как карта ляжет. Так что давай, командир, собираться…

Наскоро поужинали, после чего начались работы по тщательной упаковке всех вещей, начиная от надувной лодки и заканчивая ложками-котелками. Когда все было готово к погрузке на мотобот старика, который уже покачивался рядом с обнажившимся во время отлива высоким берегом, спецназовцы быстренько забросили все тюки и свертки в некое подобие кормового трюма и занялись другим, не менее важным делом.

Есть у разведчиков и диверсантов хорошее, незыблемое правило, строгое соблюдение которого не повредило еще ни одной группе: на месте дневки-ночевки не должно остаться ни одного следочка, ни одной бумажки или консервной банки, ни одного окурка! Любая из этих «мелочей» может навести врага на след. А уж если на хвост группе сядут грамотные спецы по обнаружению и захвату парашютистов-диверсантов, то одному богу войны известно, чем это может закончиться. Может быть, позорным пленением. А может быть, и коротким боевым столкновением, из которого живым не выйдет никто. В работе разведчиков, диверсантов и спецназовцев мелочей не бывает, и ошибаться им рекомендуется не чаще, чем тому же саперу, поскольку плата за ошибку почти всегда одна – жизнь…

Пятнадцатиметровый мотобот японца, оснащенный двумя сильными моторами, взбил за кормой кипящий бурун и отвалил от необитаемого острова, в пещерах которого спецназовцы с пленником провели немногим более двух суток. Судно выбралось на открытый простор чистой воды и, резво прибавляя ход, взяло курс на запад – до рассвета беглецам предстояло пройти мимо нескольких оставшихся островов Сакисима и, забирая северо-западнее, успеть добраться до территориальных вод китайского Тайваня.

На темном небе давно уже не осталось и отблесков заката – лишь яркие звезды подмигивали в черно-синей вышине. Легкий шум морских волн, монотонный рокот работающих моторов и ни огонька на много морских миль вокруг. Казалось, что мотобот находится не рядом с грядой островов Сакисима, а по меньшей мере где-нибудь на огромных открытых просторах Тихого океана – разве что здесь волна была поменьше океанской. Катков поинтересовался у старика, не подстережет ли их в пути миленький сюрприз в виде тайфуна, которыми пугают моряков в этих широтах, но японец твердо заявил, что никаких сюрпризов не будет – иначе он в море не вышел бы.

Однако сюрприз ночных беглецов все-таки ожидал…

– Босс, он чист. – Молодой худощавый китаец тщательно прощупал подкладку, поля и каждый шовчик панамы, отрицательно помотал головой и бросил смятый головной убор поверх бесформенной кучки одежды, где уже лежали брюки и рубашка незнакомца, из-под которых выглядывали растерзанные сандалии. – Ни «жучков», ни чего-то подобного.

– Хорошо… – Китаец лет сорока, сидевший за столом, задумчиво почесал правую щеку, украшенную извилистым шрамом, исподлобья бросил недобрый взгляд на лежавшего прямо на голых, замусоренных досках пола раздетого человека и приказал: – Приведи его в чувство.

Молодой кивнул, подошел к не подававшему никаких признаков жизни голому парню и для начала слегка пнул его носком высокого армейского ботинка. Незнакомец, напоминавший сейчас вялую тряпичную куклу, на удар не отреагировал никак. Тогда китаец присел перед пленником на корточки, сильными тонкими пальцами поочередно нажал на несколько точек на груди и на руках парня и после этого несильно похлопал по щекам. Видимо, эту процедуру молодому приходилось проделывать не раз, потому что пленник медленно открыл глаза, некоторое время тупо смотрел в лицо своему «доктору», а затем болезненно поморщился и едва слышно спросил по-английски:

– Что со мной и где я?

– Что значит привычка: не успел очнуться, а уже вопросы задает, крыса полицейская. – В глазах старшего мелькнула холодная усмешка, но тут же исчезла, и китаец на вполне приличном английском сказал: – Вы, уважаемый, у друзей. У вас был, вероятно, тепловой удар, и мои люди решили помочь вам: перенесли в прохладное местечко и сняли с вас лишнюю одежду. Надеюсь, вам уже легче? Тогда можете одеться, и я буду вам очень признателен, если вы скажете, кто вы и откуда.

– У друзей, – слабо улыбнулся Малышев, уже вполне пришедший в себя и оценивший осторожность и недоверчивость хозяев этого кабинетика, очень напоминавшего каморку кладовщика какого-нибудь третьесортного склада: стол, стулья, полки с кипами бумаг, зажженная настольная лампа, чайник и кружки на столе. – Типа в гостях. Что ж вы гостей сразу по башке лупите? Где же ваше гостеприимство? Хоть бы чаю предложили, что ли…

– Я тебя в гости не приглашал. – Старший, которого наемник мысленно окрестил Меченым, снова поскреб пальцами свой шрам, закурил какую-то невероятно вонючую сигарету и продолжил: – Ты, похоже, еще плохо соображаешь, иначе понял бы, что сейчас твоя жизнь стоит не дороже вот этого окурка… Кто ты и зачем искал нас?

– Кто я? Человек, – пожал плечами Малыш, уже успевший натянуть брюки и рубашку. Сандалии, изуродованные при обыске, пришлось швырнуть в угол. Пошарив взглядом вокруг, Малышев посмотрел на стол хозяина каптерки и, не обнаружив на нем никаких следов присутствия своих фотоаппаратов, добавил: – Человек, которому дали по голове и самым вульгарным образом обобрали.

– Ты испытываешь мое терпение? – удивленно поднял брови Меченый. – Это очень опасный путь. Ты когда-нибудь видел, как профессиональный повар-виртуоз делает китайскую лапшу? Он берет ком теста и большим ножом быстро-быстро состругивает с этого комка тончайшие длинные лепестки, которые летят прямо в бурлящий кипяток…

– Вместо того чтобы пугать гостя ужасами всякими, лучше бы предложили все-таки чаю и дали слово сказать. – Лицо Малышева стало вдруг настолько спокойным, а в голосе слышалась такая уверенность, что китаец за столом заметно подобрался и, опустив руку, ширкнул ящиком стола – Малыш готов был поклясться, что в ящике лежит что-нибудь очень впечатляющее, калибра этак сорок пятого. – Тогда, глядишь, и жизнь моя маленько в цене поднялась бы… Вы ведь человек бизнеса, не так ли? Вот я и пришел к вам с деловым предложением. Будете слушать или к поварам своим отправите? Тогда чего тянуть?

Хозяин кабинета некоторое время молча курил, окутываясь сине-серым дымом, и буквально сверлил гостя неприязненным взглядом полуприкрытых тяжелыми веками узких глаз, затем раздавил окурок в грязной медной пепельнице и что-то коротко приказал молодому помощнику по-китайски. Тот молча вышел из комнаты, но уже через минуту дверь вновь скрипнула, и молодой поставил на стол принесенный поднос с керамическим чайником, из носика которого курился пахучий пар, чашками, весьма похожими на среднеазиатские пиалы, и каким-то печеньем в глубокой квадратной тарелке.

Меченый разлил по пиалам темный красновато-коричневый чай, одну из чашек подвинул к краю стола и жестом показал Малышеву на стул. Малыш, сохраняя прежний невозмутимо-уверенный вид, внутренне выдохнул с облегчением и присел к столу. Взял в руки пиалу, отхлебнул глоточек и одобрительно кивнул с видом знатока – чай действительно был хорош.

– Говори, – разрешил китаец, быстро переглянувшись с молодым, беззвучно стоявшим за спиной гостя; Малыш ничуть не сомневался, что по первому же знаку босса тот накинет ему на шею удавку – небось уже и шнурочек в пальцах крутит, сволочь узкоглазая…

– Отличный чай, спасибо… Мне нужна ваша помощь, и я готов за эту помощь платить.

– Неплохое начало, – бесстрастно заметил Меченый и, после короткой заминки, подлил гостю чая. – Кто ты и почему решил обратиться именно к нам?

– Я русский. А к вам, уважаемый, решил обратиться потому, что всему миру известно, что ваша… э-э… семья «Священный бамбук» – сильнейшая и влиятельнейшая на Тайване.

Хозяин каптерки чуть заметно кивнул и даже слегка приосанился. Вот оно как! О «Священном бамбуке» знают даже в далекой дикой России. Это было приятно слышать, хотя к упомянутой группировке этот немолодой босс и его подчиненные имели примерно такое же отношение, какое имеет глава селения Малые Пупки к главе администрации президента страны.

– Дело в том, что один человек задолжал моему боссу небольшую сумму денег и сбежал. Мы вышли на его след и почти накрыли, но ему снова удалось чуточку нас опередить и скрыться. – Малышев сделал паузу, отхлебнул остывшего чая и продолжил: – Он должен появиться здесь, на Тайване. Придет морем со стороны Японии. Я прошу помочь перехватить судно, на котором он прибудет. Скорее всего, это будет что-нибудь вроде большого катера.

– Сколько ты готов заплатить?

– Нам потребуется пять лодок или катеров с хорошими моторами, – начал излагать не раз обдуманный план Малышев. – На каждой лодке пусть будет по три человека. Итого пятнадцать. Каждый получит по тысяче американских долларов. Если нам удастся поймать нашего беглеца, то мы добавим еще по тысяче на каждого. Думаю, это неплохой заработок за пустячную работу.

– Ты заплатишь аванс двадцать, – ноздри китайца раз-другой дернулись, словно он уже вживе чувствовал запах этих серо-зеленых бумажек, – а после операции – независимо от ее исхода! – добавишь еще тридцать. Если ты согласен, я готов подумать, стоит ли помогать тебе…

– Это очень дорого, – усмехнулся наемник, от которого не укрылся жадный блеск, промелькнувший в узких глазках этого фраера, возомнившего себя крутым мафиози, – но для моих боссов дело чести найти и наказать глупую крысу, поэтому они не станут сердиться на меня за эти серьезные расходы. Я готов внести аванс. Назовите номер счета и дайте мне телефон. Я попрошу своих друзей перевести вам деньги – как вы, думаю, заметили, с собой у меня ничего нет.

Меченый отыскал среди барахла, захламлявшего угол стола, ручку, печатными буквами написал на бумажке название банка и все остальное и протянул листок Малышеву. Затем дал знак маячившему за спиной гостя парню, и тот без слов протянул Малышу мобильник.

Малышев связался со Стасом и попросил положить двадцать тысяч на названный китайцем счет. Через несколько минут Воронин перезвонил и сообщил, что деньги переведены. Еще минут через сорок Меченый получил из банка подтверждение, что на его счет поступили деньги, после чего китаец велел принести свежезаваренного чая и предложил обсудить подробности морской операции…

Ночное море было спокойным, словно и в самом деле решило отдохнуть и подремать до момента, когда восток заново окрасится в желто-алые цвета и нужно будет непременно поиграть синей волной, вместе с бодрым утренним ветерком встречая солнце. Мотобот все так же уверенно продвигался на запад, на одной сильной ноте рокоча моторами и поблескивая бело-зелеными ходовыми огнями. Старик-японец, стоявший у руля, сверился с показаниями приборов, скосил глаза на картушку компаса – курс был верным, двигатели в полном порядке, до нейтральных вод оставалось не больше двух миль…

Сначала в привычные звуки работающих моторов и плеска воды, разрезаемой форштевнем, вмешался явно посторонний звук, напоминавший невнятное жужжание какой-нибудь большой мухи. Но уже через несколько мгновений жужжание превратилось в рев многосильного двигателя, сопровождаемый мерзким воем корабельной сирены, а мирный сумрак, царивший на мотоботе, лишь чуть подсвеченный маленькими лампочками доски приборов, вдруг словно взорвался изнутри, и мотобот оказался в центре ослепительного бело-голубоватого облака.

– Внимание, на катере! – из-за стены слепящего света, лившегося из двух сильных прожекторов, загремел слегка искаженный мегафоном голос: – Пограничная стража императорской Японии. Приказываю застопорить машину и приготовить судно к досмотру. В случае неповиновения открываем огонь на поражение!

Старик, болезненно щурясь и отворачивая лицо, демонстративно поднял вверх худые руки с открытыми ладонями и, вроде бы и ничуть не испуганный столь неожиданной и неприятной встречей, с чисто стариковской сварливостью прокричал в ответ:

– Неужели я так состарился за пару недель, что вы уже не узнаете меня, господин лейтенант?

– Конници-ва, почтенный Ацуми-сан! – Суровость и металл в голосе сменились почти дружескими нотками. – Идете в гости к родственникам? Ох, уважаемый, когда-нибудь снимут с меня погоны из-за вас…

– Никогда не поверю, что у такого блестящего офицера, как вы, могут быть неприятности из-за какого-то ничтожного старика! Вы ведь знаете, что ни оружия, ни наркотиков на борту моей жалкой лоханки никогда не было и не будет. Так… немного хорошего сакэ, кое-что по мелочи… Кстати, почтенный господин лейтенант, прошу вас в знак уважения принять от меня маленький ящичек отличного сакэ и пару блоков хороших сигарет…

Презент тут же был с подобающей осторожностью успешно переправлен на катер, причем ни одна из сторон ни в коей мере не считала этот пустячок взяткой. Благосклонность и почти дружеская снисходительность лейтенанта к вояжам контрабандиста-одиночки Ацуми объяснялась, конечно же, не какими-то там мелкими подношениями. Все было гораздо проще: у старика был племянник, который занимал не самый малый пост в Управлении пограничной стражи, и на погонах его звездочек и просветов было заметно больше, чем на погонах командира военного катера. Тем более что Ацуми-сан действительно придерживался некоего собственного «кодекса чести контрабандиста» и никогда не связывался с грязным бизнесом.

– Благодарю вас, почтенный Ацуми-сан, – лейтенант дружески помахал рукой старику. Суда стояли почти борт в борт, так что при желании перепрыгнуть с катера на мотобот можно было без особого труда. – Думаю, досматривать вас нет никакого смысла, только время напрасно потеряем… Вы ведь, как всегда, один на боте?

– Господин лейтенант, вы же знаете мои правила, – старик позволил себе даже слегка оскорбиться. – Клянусь вам, что на борту есть только одна живая душа – старый и совершенно безвредный Ацуми. Если не считать парочки крыс, что прячутся в теплом уголке под двигателем моего корыта, ха-ха-ха…

– Счастливого пути, уважаемый, – лейтенант обнажил в улыбке прекрасные зубы, которым могла бы позавидовать и голливудская звезда. – Кстати, у тайваньских берегов будьте осторожны: служба погоды говорит, что там в ближайшие часы возможен сильный тайфун.

– Спасибо, господин лейтенант, но мои старые кости говорят мне, что никакого тайфуна не будет, – уверенно возразил Ацуми-сан. – А они меня никогда не обманывают…

Пограничный катер отработал машинами малый назад и еще через минуту, рявкнув на прощание сиреной, взревел двигателями и скрылся в темноте, оставив после себя лишь слегка светящийся от бесчисленных пузырьков воздуха след на черной воде…

Едва во тьме растаяли кормовые ходовые огни пограничного катера и затих звук чужого мотора, черно-маслянистая вода взбурлила рядом с бортами все еще лежавшего в дрейфе мотобота, и на поверхности появились головы четверых пловцов. Двое из них, поблескивавшие стеклами масок и темной прорезиненной тканью гидрокостюмов, очень напоминали любопытных нерп, вынырнувших из морских глубин посмотреть на сверкавшие в ночном небе звезды. Двое других, вынужденных пользоваться простыми дыхательными аппаратами, снабженными баллончиками со сжатым воздухом, не напоминали никого, кроме измученных и уставших людей, мало приспособленных для подводных путешествий.

Катков и Троянов почти синхронно ухватились за невысокий борт мотобота и одним привычным, не одну сотню раз отработанным движением забрались на палубу судна, где быстро освободились от ласт и помогли выбраться из воды Орехову и Ковалеву. Орехов, тяжело переводя дух, подмигнул пленнику, едва державшемуся на ногах, которые опутывала крепкая капроновая веревка.

– Что, пан хороший, показалось небо с овчинку? Вот и я все это время под водой думал, что рожденный летать нырять не должен…

Ковалев, руки которого были свободны, отбросил в сторону уже ненужный аппарат и принялся распутывать затейливый узел, которым были затянуты его импровизированные кандалы. Копаясь с плохо поддающейся веревкой, пленник раздраженно ворчал:

– Под воду загнали, да еще за руки держали – чуть не утопили, сволочи! Да куда я, к черту, делся бы… И вообще: чего ради было с такой изощренностью прятаться, а? Залезли бы в трюм – места там вполне хватило бы. Все равно этого жулика старого никто не досматривал!

– А если бы досмотрели? Тебе очень хочется объяснять полиции, почему это мы решили нелегально через границу рвануть? – сухо ответил Скат. – Боюсь, японцам было бы очень интересно узнать, как это ты умудрился нырнуть у берегов Окинавы, а вынырнуть аж на границе с Тайванем… Уважаемый Ацуми-сан, сколько осталось до территориальных вод Китая? – старлей перешел на английский.

– До нейтральных осталось не больше полутора миль, а там и вовсе рукой подать, – запуская двигатели, ответил старик и, кивая на все еще продолжавшего ворчать Ковалева, насмешливо спросил: – Кажется, ваш друг отчего-то очень сердит?

– Да вот, говорит, что купаться очень не любит. – Скат насмешливо покосился в сторону сидевшего на досках палубы пленника, уже освободившегося от веревки и с угрюмым видом рассматривающего свои ладони – вероятно, поранился, забираясь на борт.

– Понятно, – недовольно поджал губы японец, медленно переводя рукоятку подачи топлива на отметку «полный вперед», тем самым прибавляя оборотов двигателям. – Но с вами-то мы полностью договорились… Я уже стар и предпочитаю не врать по мелочам. Если я кому-то говорю, что на борту моего судна никого нет – это значит, что здесь действительно никого нет! Думаю, вам всем нужно переодеться. К чему светить гидрокостюмы и акваланги? Да и этим двоим, наверное, не очень приятно будет ходить в мокрой одежде. А прятаться теперь ни к чему – на этой стороне ваши документы не вызовут никаких вопросов… Китайские пограничники – народ покладистый, и у меня с ними неплохие отношения.

Небо за кормой мотобота быстро светлело, меняя краски с темно-синей на светло-голубую с нежно-малиновой каймой у самой кромки горизонта, где вот-вот должен был вспыхнуть золотисто-алый пожар восхода. Еще через несколько минут утреннее солнце начало быстро подниматься в свежее чистое небо, а море заиграло всеми оттенками ярких дневных красок.

Позади было уже миль десять китайских вод, когда неведомо откуда появились сразу два неизвестных катера: один довольно-таки приличных размеров, другой же ничем не отличался от обычного прогулочного. Катера появились с разных сторон, но, словно по какой-то договоренности, оба устремились наперерез мотоботу старика Ацуми. От Ската не укрылось легкое недоумение, появившееся на морщинистом лице японца, и старлей вдруг ощутил неприятный холодок под ложечкой, как-то сразу понимая, что эти два катера именно здесь и именно в это время появились не случайно.

Опасения Каткова подтвердились почти сразу же, поскольку вдали на сверкающей синеве морской поверхности появились еще три черные точки, быстро приближавшиеся к мотоботу и оказавшиеся большими надувными лодками, в каждой из которых восседало по несколько человек, в руках которых без особого труда можно было рассмотреть автоматы и винтовки…

Большой катер, вздымая волну, заложил крутой вираж, описывая вокруг мотобота круг, обозначившийся пенным следом, и резко сбросил обороты. Развернулся, нацеливаясь высоким острым носом на судно японца, и над водой громко прозвучал пропущенный через усилитель голос:

– Пограничная служба Китайской республики! Вы вторглись в территориальные воды Китая! Приказываю остановить машину и приготовиться к принятию досмотровой группы. При малейшем сопротивлении мы открываем огонь…

– Это не пограничники, – японец растерянно посмотрел на Каткова и снова поднял к глазам бинокль, хотя даже и без помощи оптики на катере можно было рассмотреть людей в камуфляже и пулемет, установленный на турели и нацеленный на мотобот. – Такого со мной еще не бывало… Откуда черти принесли этих хунхузов?

Вместо ответа с катера ударила пулеметная очередь, и пули прошлись длинной строчкой водяных фонтанчиков, недвусмысленно перерезавших прежний курс судна Ацуми. После чего пулемет чуть пошевелил хищным носом, и новая, на этот раз совсем короткая очередь прошлась по верхушке невысокой мачты мотобота и буквально в щепки разнесла вертушку локатора и искорежила антенну, ослепляя суденышко и оставляя его без связи.

Если японцу и Ковалеву, возможно, еще и были нужны какие-то объяснения, то у спецназовцев по поводу происходящего не было уже практически никаких сомнений. Старший лейтенант Катков еще не знал точно, кто и как навел на них каких-то малопонятных бандитов, но в том, что это самый обычный пиратский захват, Скат нисколько не сомневался. Как не сомневался и в том, что сейчас эти пираты начнут брать судно японца на абордаж, а при малейшем сопротивлении действительно без раздумий пустят в ход оружие и за пяток секунд положат всех.

«Да если смотреть правде в глаза, – думал старлей, пытаясь навскидку определить общее количество бандитов и отмечая профессионально зорким глазом и пулемет на турели, и хорошо знакомую трубу гранатомета «РПГ-7» в руках одного из пиратов, – о каком сопротивлении может идти речь?! У старика в рубке старая ракетница валяется, а у нас два ружья для подводной охоты… Да им и патроны на нас тратить не придется: один выстрел из «РПГ» – и от этого старого корыта только пара щепок да масляное пятно на воде останется…»

Катков, неподвижно стоя с поднятыми на уровень плеч руками, еще раз бросил оценивающий взгляд на флагманский катер пиратской флотилии и тут же на какое-то время прикрыл глаза, чтобы не взвыть от досады. Теперь все становилось еще более понятным: за низким плексигласовым кокпитом катера рядом с китайцем средних лет, брюзгливо-сумрачное лицо которого украшал рваный шрам, стояли двое европейской наружности: один постарше и поплотнее, второй – худощавый неопределенного возраста…

– Валера, видишь тех двоих? – стараясь не шевелить губами, Скат тихо обратился к стоявшему в метре слева мичману. Услышав невнятное «угум», старлей быстро зашептал, едва заметно кивая на сложенные у переборки акваланги и гидрокостюмы: – Сечешь, по чью они душу? Давай, мичман… Железо я сброшу. Глубина здесь не больше двадцати…

Китайцы, находившиеся в двух надувных лодках, уже прижавшихся резиновыми бортами к носу и к корме мотобота, похоже, даже не сразу сообразили, что произошло. С чего это вдруг одному из мужчин, до сих пор с поднятыми руками, казалось бы, спокойно поджидавших, когда абордажные группы поднимутся на борт, вздумалось свалиться в воду? Бандитов сбило с толку то, что все это даже не было похоже на обычный прыжок: вроде бы только что человек спокойно стоял, а через мгновение уже исчез под водой… Пока китайцы шарили взглядами по сторонам, видимо, ожидая, что упавший за борт вот-вот вынырнет, Скат в одно движение перекинул через борт акваланг, а быстро сориентировавшийся майор отправил туда же ласты, валявшиеся на палубе рядом с ним.

Однако, как оказалось, не только старлей и Орехов понимали происходящее лучше китайцев. От взора Малышева, находившегося на катере рядом с Меченым, не укрылся совсем не зрелищный прыжок Тритона, и он, быстро поворачиваясь к одному из бандитов, требовательно протянул руку:

– Гранату, быстро!

Китаец растерянно посмотрел на главаря и, получив в ответ быстрый кивок, снял с пояса и протянул Малышу обычную гранату – из тех, что принято называть «наступательными», с радиусом разлета осколков около сорока пяти метров. Малышев, не раздумывая, выдернул предохранительную чеку и тут же отпустил пальцы, освобождая скобу, удерживающую ударник запала. Лица китайцев заметно побледнели и вытянулись, а в узеньких глазах метнулись страх и непонимание, но Малышев, выждав ровно две секунды, с завидной точностью швырнул гранату как раз туда, где, по его прикидкам, сейчас мог находиться ныряльщик. Над водой вспух и лопнул невысокий пузырь взрыва, и Малыш вместе с китайцами начал вновь всматриваться в покрытую мелкой рябью водную гладь. Однако кроме десятка-другого всплывших вверх брюхом рыб, никто и ничего увидеть не смог. Нигде не было ни малейших признаков присутствия внаглую улизнувшего русского…

Не больше минуты понадобилось китайцам для того, чтобы перебраться на мотобот японца и рассыпаться по всему судну. На помощь пиратам из первых двух лодок с другой стороны бота подошла еще одна, с которой через борт перемахнули еще пятеро.

Когда по-прежнему стоявшие с поднятыми руками старик Ацуми и его пассажиры оказались в плотном кольце вооруженных китайцев, на борт поднялся и один из европейцев, которых Скат приметил на флагманском катере.

Малышев медленно подошел к спецназовцам и Ковалеву, внимательно оглядел всех троих и, ткнув жестким пальцем в грудь Ковалева, коротко бросил старшему абордажной группы:

– Этого посадите отдельно. И чтобы ни один волос с его головы не упал!

Затем подошел почти вплотную к Орехову и насмешливо произнес по-русски:

– Я так понимаю, что ты здесь старший. Что ж твои ребята разбегаются, а? Нехорошо. Это ты тогда, на русском траулере, с нами разговаривал и предлагал на борт подняться? Вот мы и поднялись…

– Простите, сэр, – по-английски ответил Орехов и виновато пожал плечами: – Я не понимаю, о чем вы говорите…

– Такой взрослый дяденька, а так неправильно себя ведешь, – на лице Малыша появилось неприятное выражение, а глаза злобно сузились. – Не надо считать людей идиотами. Они могут обидеться и наказать.

Малышев подал какой-то знак старшему пиратов, тот кивнул и что-то отрывисто крикнул своим бойцам, которые тут же, словно сторожевые псы, услышавшие заветный призыв «фас!», бросились на пленников. Впрочем, бросились не все, а человек пять. И эта пятерка, предварительно передавшая свое оружие стоявшим по периметру товарищам, бросилась бить лишь Ската и Орехова – старика-японца никто не трогал, поскольку Ацуми-сан никого решительно не интересовал…

Как это ни странно, но, увидев, что китайцы дружно рванулись к ним с явным намерением выбить по парочке зубов и поставить несколько синяков, старший лейтенант Катков внутренне выдохнул с облегчением – ведь могли и просто пристрелить.

…Есть в спецподготовке бойцов элитных подразделений и такая дисциплина, как «рукопашный бой в ограниченном пространстве». Палуба мотобота под определение ограниченного пространства вполне подходила, а майор со старлеем по этой дисциплине когда-то наверняка имели не самую плохую оценку…

Китайцы, бросившиеся на спецназовцев, монахами из прославленного Шаолиня, конечно, не были, но опыт серьезных драк имели, судя по их ремеслу, немалый. Правда, именно то, что помогало русским, китайцам мешало: ширина палубы не позволяла нападать сразу всем, скопом, поэтому пиратам пришлось драться с пленниками почти один на один, максимум – двое на одного.

Удар первого же налетевшего на него китайца Скат без труда блокировал, затем слегка развернулся и, перехватив руку нападавшего, попросту впечатал того лицом в переборку. После чего тут же развернулся в другую сторону и боковым йоко-гери ударил в грудь бойца, подскочившего справа, отчего тот подавился собственным боевым кличем и вылетел за борт.

Майор Орехов, так же как и старлей, прижатый нападающими к стене переборки, избрал несколько другой стиль, весьма напоминавший замысловатые выкрутасы айкидо. Майор, казалось, буквально врос широко расставленными ногами в доски палубы и не столько отвечал на сыпавшиеся на него удары, сколько уклонялся от них, умудряясь при этом каким-то хитрым образом перехватывать руки противников и отшвыривать настырных китайцев то вправо, то влево от себя. Но пираты, охваченные азартом боя, казалось, не чувствовали ни усталости, ни боли и вновь и вновь бросались на пока еще державшихся спецназовцев…

Все закончилось так же быстро, как и началось. Пираты резко поменяли тактику: несколько бандитов забрались на покатую крышу палубных надстроек и после нескольких безуспешных попыток все-таки умудрились накинуть на шею каждому из русских по петле.

Скат почувствовал, как жесткая кожа впилась в шею под подбородком и жесткий рывок с силой припечатал его затылок к переборке. Старлей, задыхаясь и краснея от бессильной ярости, инстинктивно попытался подсунуть пальцы под ременную петлю, но к нему тут же вплотную подлетели трое, и град ударов вышиб из Ската остатки сознания.

То же самое бандиты проделали и с Ореховым, с той лишь разницей, что последний сильный удар в солнечное сплетение, после которого в глазах майора померк свет, ему нанесли не китайцы, а сам Малышев, до этого с насмешливым интересом наблюдавший драку со стороны…

– Грузите их на катер, – распорядился Малыш, поворачиваясь к командиру бандитов. – И связать покрепче не забудьте! А то они опять вам, придуркам узкоглазым, свистулей навешают… Триада! Одно слово – бамбук. Вам бы не пиратствовать, а коров пасти.

Естественно, большую часть этих слов Малышев произнес вполголоса и по-русски.

Минут десять понадобилось пиратам на то, чтобы переправить пленников на катер, запрыгнуть в свои моторки и запустить двигатели. Все это бандиты проделали, не обращая ни малейшего внимания на потерянно стоявшего на корме своего мотобота старика Ацуми, который с этой минуты вновь становился совершенно свободным морским волком. К немалому удивлению японца, его судно грабить никто не стал, если не считать гидрокостюмов и второго оставшегося акваланга, который по приказу Малышева пираты забрали с собой.

О сбежавшем же мичмане бандиты то ли забыли, то ли решили, что русский, вероятнее всего, погиб и теперь ни для кого не представляет ни малейшей опасности. Надевать акваланг и обшаривать дно и окрестности Малыш посчитал совершенно лишним – слишком много чести для беглеца, да и времени на столь сомнительные развлечения у пиратов не было…

Орехов, крепко проспавший часа полтора, приоткрыл глаза, не поворачивая головы, окинул взглядом тесную каморку, в которую их со старлеем запихнули почти сутки назад. Ну надо же, мысленно усмехнулся майор, ничего не изменилось. Те же стены, потолок, и лежим мы все на тех же старых мешках, которые нам любезно швырнули вместо матрацев.

Майор прислушался к своим ощущениям: гудит, ноет, постреливает, но руки-ноги, кажется, в полном порядке. Ничего, бывало и хуже. Подумаешь, маленько ребра помяли… Орехов попытался припомнить подробности драки на мотоботе и всего того, что было потом. Хотя вспоминать-то особенно было и нечего – отметелили, связали как баранов, потом вроде бы не очень долго везли, а в конце засунули в эту суперкомфортабельную гостиницу. Звезд семь, не меньше… Ага, вот и Славка зашевелился. И здоров же он спать, змей!

– Скат, ты как?

– Да вроде жив, – не очень уверенно отозвался Катков. – Ребра болят. Может, хряпнули парочку? И жуб, кафется, фатается…

– Чего? Ты по-русски попробуй, а то не пойму что-то, – улыбнулся Орехов и тут же досадливо скривился и зашипел от боли, стрельнувшей от разбитой губы к заплывшему глазу – видеть-то глаз видит, но наверняка бланш уже черно-синий. И немаленький.

– Зуб, говорю, похоже, выставили, сволочи. Шатается. Как думаешь, прирастет?

– Если за дня три голову не отрежут наши новые друганы, то прирастет, – обнадежил Вячеслава майор и посоветовал: – Ты его, главное, языком не шатай…

– Слушай, майор, – Катков, охая и морщась от боли во всем теле, медленно приподнялся и сел, опираясь спиной о стену, – а чего они нас даже не связали, а? Типа, совсем не уважают?

– Типа, уважают, но не сильно боятся, – в тоне Орехова отчетливо слышались легкая досада и ехидство. – Они уверены, что мы сейчас до сортира сами дойти не сможем. Между прочим, не сильно-то они и ошибаются… Да и куда мы денемся? За дверью наверняка охрана, а у любой охраны есть дурная привычка стрелять без предупреждения… Как думаешь, мичман сумел выбраться?

– Пф! – Скат пренебрежительно фыркнул и без тени сомнения заявил: – Конечно, выбрался, куда он денется. Он не железная гайка, чтоб вот так просто взять и потонуть… Кстати, хорошо, что напомнил, а то эти китаезы мне, похоже, и память маленько отбили. Как в старом анекдоте: «Были бы мозги – было б сотрясение!»

Вячеслав воровато посмотрел в сторону двери, обитой железным листом, и начал тщательно прощупывать один из швов внизу правой штанины. Ага, вот она, есть… Старший лейтенант извлек кусочек тоненькой стальной проволочки и, подогнув ногу, аккуратненько воткнул острие в едва заметную дырочку в боковине каблука левого ботинка. Проделав эту малопонятную манипуляцию, Скат снова вернул проволочку в «шовный тайник».

– Как там, говоришь, первый спутник пикал? «Бип-бип-бип»?

– Ты бы еще спросил, как первый паровоз кричал, – недовольно отозвался майор. – Я, между прочим, всего на семь лет старше тебя и…

Договорить Орехов не успел, поскольку сначала за дверью послышались голоса, а потом лязгнул замок, и в камеру вошли в сопровождении часового, вооруженного короткоствольным автоматом, двое: европеец и китаец с приметным шрамом на щеке. Обоих майор сразу узнал: именно те, что оставались на борту флагманского катера и руководили захватом мотобота.

– Добрый день, господа! – по-английски поприветствовал пленников Воронин. Причем настолько учтиво, что и последнему балбесу сразу стало бы ясно – издевается. – Как вы себя чувствуете? Нет ли жалоб на условия содержания?

– А не пошел бы ты… – почти равнодушно по-русски пробурчал в ответ Катков и ядовито добавил: – Кто тебе произношение ставил, сэр? Училка из тамбовской деревни?

– Вот, сами можете выбрать, – не обращая внимания на издевку старлея, повернулся Стас к Меченому. – Каждый хорош по-своему.

– Он что, на нас жениться задумал? – ухмыляясь, насторожился майор. – Так я не согласная…

– На Востоке мнение невесты частенько никого не интересует, – загадочно улыбнулся Воронин. – Что ж, раз жалоб нет, то мы можем спокойно удалиться. Сейчас вас покормят. Набирайтесь сил – они вам пригодятся…

Дверь снова с лязгом закрылась, но минут через десять открылась снова и пленникам действительно принесли большой поднос с обедом. Скат долго с недоверием смотрел на добрый десяток чашек и плошек, заполненных самой разнообразной снедью. Все это великолепие выглядело очень даже аппетитно – особенно старлею приглянулась солидных размеров горка мяса, примостившаяся поверх плато из белоснежного рассыпчатого риса.

– Слушай, майор, а это нам не снится? – Катков недоуменно посмотрел на товарища и не очень уверенно, словно и в самом деле опасался, что приятный сон сейчас растает, подхватил кусочек мяса и бросил в рот. Мясо было сочным, хорошо прожаренным и очень вкусным. Старлей заметно оживился и, плотоядно улыбаясь, потер ладони. – Налетай, братва, – брат с Севера приехал! Денег девать ему некуда, угощает всех…

Орехов дважды упрашивать себя не заставил, и добрых полчаса спецназовцы воздавали должное неизвестному повару, свое дело знавшему на пять с плюсом, а то и на все шесть. Когда посуда опустела, майор, слегка отяжелевший от непривычно обильной трапезы, решительно подошел к двери и несколько раз грохнул кулаком по гладкому железному листу. Дверь приоткрылась, и сначала в проеме показался ствол автомата, а уж затем выглянуло равнодушно-сонное лицо часового. Ствол качнулся и застыл на уровне груди Орехова, после чего часовой вопросительно кивнул, не спуская пальца со спускового крючка.

– Посуду забирать будете? – по-английски спросил майор и, после секундной заминки, добавил: – Слушай, у тебя закурить не будет? Сигаретку бы, а?

Китаец какое-то время все так же молча смотрел на пленника, отчего у майора шевельнулось подозрение, что тот, возможно, ни слова не понимает по-английски, но часовой, не меняя выражения лица, холодно процедил:

– Принеси поднос и поставь на пол в метре от двери.

Когда приказание было исполнено, китаец велел майору вернуться на свое место. Не сводя с пленников глаз, часовой достал из кармана и прикурил сигарету, но тут же нагнулся, положил ее на пол, а поднос ловко подхватил свободной рукой. Дверь тут же снова лязгнула замком.

– Службу знает, собака, – со вкусом пыхая сигаретой, не то похвалил китайца, не то подосадовал на его осторожность Орехов. – Но еще не все человеческое в нем убили… Слушай, старлей, а может, они людоеды? И нас откормить решили как рождественских кабанчиков? А потом чик – и на колбасу…

– Чик нам будет по-любому, – задумчиво кивнул Скат, – но поведение этих хунвейбинов, честно говоря, маленько ставит меня в тупик…

– А меня другое интересует: как они так непринужденно вычислили, где на нас засаду надо было ставить? Ты в морских делах побольше моего понимаешь, просвети…

– А вот здесь-то все просто до неприличия…

Далее Катков пояснил майору, что российские бандиты, так удачно скорешившиеся с китайцами, конечно же, не заканчивали академию Генерального штаба и, возможно, даже в простом военном училище не обучались, но в военном деле кое-что все-таки понимали. Как, несомненно, понимали и то, что морской путь на Тайвань можно, в принципе, перекрыть без особого труда…

Все дело было в некоторых особенностях передвижений основных масс войск из одной точки на карте в другую во время любой войны. Почему наши далекие предки выбирали строго определенное место, строили там всего лишь одну крепость и таким образом запирали на замок, закрывали от нашествий врагов целые стратегические районы? Да потому, что любому войску нужны пути-дороги. Да, сегодня можно в любое место выбросить парашютный десант и захватить какой-то важный объект. Но для огромных масс танков, техники, пехоты и бесчисленных вспомогательных служб все-таки нужны нормальные дороги: шоссейные, простые грунтовки, железные, водные пути. Любая война, по сути, намертво привязана к дорогам. Танки не умеют летать, а в болотах они тонут. И хорошая батарея, поставленная в правильном месте, танки или сожжет, или заставит повернуть обратно…

Примерно ту же картину можно увидеть, если присмотреться к воздушным трассам и морским путям. Самолеты не летают зигзагами наподобие синусоиды, поскольку кратчайшее расстояние между двумя точками – все-таки прямая, а время и горючее нынче гораздо дороже овса. Так что и самолеты, и корабли давным-давно пользуются выверенными до километра, практически неизменными дорогами-курсами…

– Да ты и сам все это прекрасно знал, что я тут распинаюсь… Так что, – заканчивая импровизированную лекцию, развел руками старлей, – пяток лодок, расставленных поперек курса, бинокли, радар на флагманском катере – и дело в шляпе. То есть в камере, а шляпы – это мы. Да у этих китайских мафиози небось и каждый второй рыбак в стукачах ходит. Ладно, что теперь кулаками махать… Надо думать, как все исправлять. Если еще не безнадежно поздно и можно что-то исправить.

– Безнадежно поздно будет лишь тогда, когда наши трупы остынут, – затвердел лицом Орехов, – а пока мы еще побарахтаемся…

На экране ноутбука появилось довольно четкое изображение Тайваня, напоминавшее злого кашалота, которому какой-то неизвестный смельчак умудрился отрубить хвост. Прямо на тупом носу «кашалота» размеренно пульсировала крохотная красная точка. Мичман Троянов довольно кивнул и начал аккуратненько щелкать клавишей «плюс», постепенно изменяя масштаб и увеличивая изображение. Итогом всех манипуляций стала карта Цзилуна, на которой чуть выше беспорядочных переплетений городских улиц и кварталов легко угадывались очертания большого порта и береговой линии. Валерий попытался добиться еще более крупного изображения, но компьютер большей конкретики выдать не смог, что мичмана не особенно-то и огорчило – и так было ясно, что маячок подает сигнал откуда-то с территории порта.

– Порт? – Ацуми-сан ткнул сухим кривоватым пальцем в беспорядочное нагромождение контуров зданий, складов, причалов, между которыми причудливо извивались ломаные линии то узких, то широких подъездных путей, дорог и проходов. – Я немного знаю, где там и что… Это, как я понимаю, маяк? Твои друзья? Хочешь вытащить их оттуда… Как ты себе это представляешь?

– Придумаем что-нибудь, – уклончиво ответил Троянов, мысленно прикидывая, каким путем можно незаметно подобраться к этой заветной мигающей точке. – У нас говорят: умный в гору не пойдет, умный гору обойдет! Вот и я напролом лезть, конечно же, не собираюсь. С целой армией баранов даже могучему льву справиться вряд ли удастся – затопчут…

– Я помогу тебе, – как о чем-то давно решенном, спокойно заявил японец, и мичман как-то сразу и без всяких объяснений понял, что старик говорит совершенно серьезно и нет в его словах ни тени сомнения, ни какой-либо дешевой рисовки. – Не спеши говорить «нет» – я еще не так стар, каким кажусь, и не так беспомощен, каким иногда хочу показаться.

– Уважаемый Ацуми-сан, я нисколько не сомневаюсь в вашей смелости и решимости, но вам-то все это зачем? – Троянов, примерно представлявший, что может ждать человека, решившегося пробраться в центр бандитского гнезда, честно говоря, действительно не понимал, какой в таком опаснейшем деле может быть толк от старика – даже если он и не так дряхл, каким кажется на первый взгляд.

– Я не люблю, когда в мой дом забираются какие-то грязные оборванцы и начинают там хозяйничать. – Лицо японца приобрело жесткое выражение, а и без того не очень-то широко раскрытые глаза недобро сузились. – И потом, они разбили мое навигационное оборудование, а оно немало стоит…

– Дорогой Ацуми-сан, ведь по сути все это произошло из-за нас, – в примирительном жесте выставил руки мичман, – и мы оплатим ущерб. Если, конечно, сможем выпутаться из этой скверной истории.

– Нет, каждый должен платить за свое, – покачал головой старик, – и они заплатят.

Эту вроде бы и не очень грозную фразу японец произнес таким тоном, что Тритон почему-то сразу поверил, что этому деду китайцы, скорее всего, действительно заплатят – и столько, сколько тот сочтет нужным.

– Кроме того, – продолжил Ацуми-сан, – есть одна история… Она старая и длинная, так что не буду утомлять тебя подробностями, но много лет назад мой отец был в русском плену. И когда он вернулся, сказал мне: «Сын, теперь я знаю: русские – это мужчины, а настоящие мужчины не должны воевать друг с другом!» Он был прав – люди делятся на мужчин и грязных собак. Грязных собак намного больше, поэтому мужчины должны помогать друг другу – даже если у них совершенно разный цвет кожи и разрез глаз… Слишком много слов, извини, сынок, но старику, думаю, это простительно. Теперь давай о деле… Ствол нужен?

– Вот это точно лишнее, – отрицательно покачал головой Троянов и улыбнулся: – Для чего он мне? Если только для того, чтобы застрелиться, если попадусь. Нет, уважаемый, шум нам не нужен – он только все погубит. Тут надо незаметно и бесшумно – вот как ваши ниндзя в кино проделывают. По крышам, по чердакам, туда-сюда, и тихо-тихо…

– Хорошо, Валера-сан, будет тихо-тихо и туда, куда надо, – вдруг широко улыбнулся японец, но в глазах все же оставалось что-то такое, что мичман подумал, что именно так, наверное, должен улыбаться огромный удав, заприметивший суетливую и мелкую обезьянку, которая еще даже и не подозревает, что ее уже почти нет на свете…

Металлическая дверь камеры в очередной раз лязгнула запорами и распахнулась. В полумрак комнаты на этот раз вошли четверо: молчаливый китаец со шрамом на щеке, худощавый европеец и двое хунхузов с автоматами в руках. Европеец с улыбочкой изобразил некое подобие учтивого поклона и бросил к ногам сидевших на полу спецназовцев серебристо зазвеневшую связку стальных цепей и какой-то тряпочный сверток.

– Ты! – Малышев ткнул пальцем в Каткова. – Надевай браслеты. И на руки, и на ноги. А ты, дяденька, скидывай свое шмотье и надевай этот миленький костюмчик!

– А на фига козе баян? – недружелюбно отозвался Скат, бросая на Малыша настороженный взгляд исподлобья. – Что за дискриминация? Я, может, тоже костюмчик хочу…

– Когда ты узнаешь, что это за одежка, то, возможно, и сам не захочешь ее надевать, – не переставая улыбаться, скорбно вздохнул наемник. – Но выбор уважаемого господина Ли пал именно на твоего дружка. Прошу вас, господин Ли…

– Ваши русские… друзья, – с непроницаемым выражением лица начал по-английски Меченый, – просили оказать им услугу. Я сделал это, и теперь вы сидите здесь. Друзьям вы не нужны, мне – тем более. Сначала мы хотели просто утопить вас, но потом подумали и решили, что есть и другой, более интересный и увлекательный вариант… Я решил вам дать шанс. Реальный шанс на свободу.

– Звучит красиво, – Катков, естественно, не верил ни единому слову этого головореза, но разузнать, что же такое хотят предложить им китайцы, было интересно, – но верится с большим трудом. И что мы должны сделать, чтобы получить этот шанс? Продать вашему китайскому дьяволу наши бессмертные души?

– Ваши души никому не нужны, – без тени улыбки продолжил китаец. – Один из вас выйдет на ринг и примет участие в бое без правил – кажется, у вас это так называется? Я решил, что в поединке примет участие старший из вас… Это будет серьезный, настоящий поединок настоящих мужчин. И закончиться он должен смертью одного из бойцов. Если уцелеешь ты, – он уперся жестким, бесстрастным взглядом в лицо Орехова, – то мы отпустим вас на свободу. Если проиграешь – твой товарищ тоже умрет. Если ты откажешься от поединка, то вы умрете прямо сейчас. Я все сказал!

– «Хау» забыл добавить, – потемнел лицом Скат и ядовито добавил: – А меня, значит, на ринг боитесь выпускать? Слабо, суки? Меня берите! Обещаю: будет весело. Я вашему бойцу кадык не сразу вырву, а через десять минут, когда вам его до слез жалко станет!

– Я сказал – это будет он, – Меченый снова ткнул пальцем в майора.

– Решили, что он постарше и послабее, да? Да ладно, мы еще посмотрим, – злобно проворчал старлей и тут же спросил: – Какие у нас гарантии?

– Я, Ван Ли, даю вам слово, – китаец важно чуть склонил голову, – что в случае победы вы будете немедленно освобождены.

Скат едва удержался от того, чтобы презрительно сплюнуть на пол при этих словах босса бандитов, но благоразумно удержался, дабы бессмысленно не дразнить гусей.

– И ты веришь слову этого урода? – не обращая внимания на присутствие Малышева, спросил по-русски у майора Катков. – Ежу ведь понятно: чистое кидалово!

– Поживем – увидим, – сдержанно ответил Орехов, протягивая руку к свертку с одеждой, оказавшейся при близком рассмотрении обычным борцовским кимоно, в которых щеголяют мастера и подмастерья дзюдо и карате. – Все равно другого выхода нам не оставили. Ну а если не повезет, то, по крайней мере, как мужики, в бою погибнем, а не утопят в мешках, как котов паскудных… Давай, брат, накидывай кандалы, рога трубят.

Кимоно красного, даже скорее алого цвета пришлось майору как раз по размеру, словно китайцы тайком умудрились снять с пленника мерку. Орехов затянул простроченный черный пояс, расправил плечи и скептически посмотрел на свои высокие армейские ботинки, лишенные шнурков и оттого выглядевшие несколько комично. Шнурки, в лучших тюремных традициях, у пленников отобрали с первых же минут заточения вместе с поясными ремнями – не то хунхузы опасались, что русские вдруг пожелают дружно удавиться, не то – что более вероятно – лишали их предметов, без труда превращаемых умелой рукой в оружие…

Первым шел китаец с автоматом в руках, следом шлепал по бетону Орехов, за спиной которого мелодично звякал кандалами чуть запинавшийся из-за коротковатых пут старлей. Замыкали странноватую процессию Меченый с Малышом и второй автоматчик. Несколько минут тащились по извилистому коридору, тянувшемуся между штабелей каких-то ящиков и прочего барахла, обычного для складских помещений. Скат какое-то время ворчал по поводу невеселых прогулок по улицам китайского ада, потом, видимо, утомился и примолк. А может быть, подумал, что своей болтовней мешает майору собраться и сосредоточиться перед боем.

Орехов же, казалось, был совершенно спокоен и даже вяло-флегматичен, но на самом деле майор действительно в некотором роде медитировал, отбрасывая в сторону все лишнее и пустое, что никак не могло помочь ему в предстоящем деле. Правда, методика этой медитации была несколько своеобразной и вполне могла быть выражена одной известной русской присказкой: «Чему быть – того не миновать!» И еще Орехов втайне чуточку радовался тому, что о смертельном поединке китайцы сообщили им за полчаса до боя, а не накануне вечером. Ведь тогда, несмотря ни на какие методики, вряд ли удалось бы нормально выспаться и чувствовать себя более или менее прилично. Будь ты трижды тренированным человеком, но трудновато спать крепко и спокойно, зная, что никакого завтра у тебя уже может и не быть…

Коридоры неожиданно закончились, процессия миновала последние метры между двух высоких стеллажей и оказалась под сводами обширного помещения с высоким закругленным потолком – вероятно, это был какой-то ангар. Ровно посередине ангара метрах в восьми над бетонным полом застыл поперек зала козловый кран, с решетчатой фермы которого бил в центр зала яркий свет нескольких сильных ламп, освещая приготовленный для боя ринг. Собственно, как такового ринга и не было: просто на бетонном полу был расстелен туго натянутый кусок брезента метров шесть на шесть, прижатый по периметру низким бортиком, выложенным из каких-то тяжелых коробок. Вокруг площадки были расставлены скамейки, на которых уже оживленно переговаривались предвкушавшие занимательное зрелище бандиты – майор навскидку прикинул, что хунхузов должно быть не меньше семи десятков.

«Та-ак, – мысленно присвистнул майор, – нечто подобное я и ожидал… Насмотрелись, упыри, киношек! Ладно, майор, посмотрим… Как пел один хороший парень: «Здесь вам не равнина, здесь климат иной!» Вот хрен вам, а не русского майора! Сейчас я вам спляшу цыганочку… с выносом тела, б…»

В центре ринга возвышался огромный, примерно на целую голову выше Орехова, китаец с лицом, которое гораздо точнее было бы назвать звериной мордой, а всю эту гору мышц, почти лишенных какого-либо жира, так и хотелось обозвать тупым бульдозером.

Орехов услышал за спиной приказ остановиться, и мимо него неторопливо прошествовали на свои почетные места Ван Ли и Малышев, а Ската отвели и усадили куда-то чуть в стороне от зрительских рядов. Малыш, проходя мимо, сначала злорадно улыбнулся и, явно намекая на вечное прощание, несколько раз махнул ладонью, а затем, нехорошо твердея лицом, очень красноречиво чиркнул оттопыренным большим пальцем по горлу…

Орехов, не сводя с громилы взгляда, перешагнул через невысокий бортик и остановился, застывая в нарочито расслабленной позе с выражением спокойного высокомерия на лице. Против ожидания, амбал, не двигаясь с места, что-то произнес по-китайски и для большей убедительности указал пальцем на ботинки майора – Орехов понял: требует, чтобы боец разулся. Орехов равнодушно пожал плечами и, сбросив ботинки, переставил их за ограждение. Китаец кивнул и, явно подражая ведущим американских боксерских поединков, торжественно вскинул руку и нараспев произнес – на этот раз используя нарочито ломаный английский:

– Знаменитый русский мастер кунг-фу Черный Дракон! Провел сто боев, в которых одержал девяносто шесть побед, двадцать из которых закончились смертью противников!

Орехов чуть заметно усмехнулся: «Хотите шоу, суки… Будет вам шоу. Так ты, маленький, значит, у нас типа рефери… Промашка, значит, вышла. И кто же тогда противник?»

За спиной китайца произошло какое-то движение, и с другой стороны импровизированного ринга на брезент шагнул обнаженный по пояс европеец, белые борцовские брюки которого были опоясаны красным поясом. Майор, стараясь не выказывать ни заинтересованности, ни каких-либо прочих эмоций, мгновенно отметил и отлично развитую мускулатуру противника, и то, что он был явно на пяток лет моложе, и легкость, с которой тот двигался в своем углу ринга.

– Непобедимый, непревзойденный Красный Тигр! – продолжал витийствовать рефери, опровергая распространенный миф о том, что все здоровенные и звероподобные должны быть обязательно тупыми и косноязычными. – Сто десять боев, восемьдесят глубоких нокаутов и восемнадцать смертей… Русский Дракон против русского Тигра! Делайте, делайте ваши ставки, господа!

Воронин, старательно делавший вид, что ему нет никакого дела до противника, картинно вскинул крепкие руки, с победоносной улыбкой демонстрируя отлично развитые мышцы и явно провоцируя зрителей на аплодисменты. Правда, зрители, похоже, считали ниже своего достоинства настолько очевидно выказывать каким-то там русским свое восхищение, и в зале не раздалось ни единого хлопка. Тогда Стас стер улыбку с лица и с холодным сожалением обратил наконец-то свой взор на майора.

– Ну что, мужик, вот и кончились твои мучения… – От Воронина исходила такая тугая волна злобной уверенности в своих силах и ненависти, что, казалось, ее без особого труда можно было пощупать. – Отбегался ты. А сдохнешь так: собственной кровью захлебнешься…

– Нэ кажи гоп, хлопчыку, – почти с отеческой теплотой посоветовал Стасу Орехов, осторожно пробуя босыми ступнями жестко-шершавую поверхность брезента: не скользкий – и это очень хорошо…

– У вас всего один раунд. – Китаец еще раз окинул профессионально отстраненным взглядом бойцов и добавил обыденно и просто, словно речь шла о покупке пачки сигарет: – И в живых должен остаться только один из вас. Ты, – рефери обратился к Орехову, – можешь скинуть свою куртку, чтобы быть в равных условиях…

Амбал сделал длинную паузу и, резко выбросив перед собой руку, громко скомандовал – почему-то на японский манер:

– Хаджимэ! Начинайте…

Около минуты бойцы молча скользящим шагом кружили по рингу, настороженно сверля друг друга цепкими взглядами, оценивая манеру передвижения, стойку и едва заметно намечая даже не удары, а некие признаки нападения, тут же отмечая скорость реакции противника. Есть старая японская легенда о двух прославленных мастерах меча, которые при встрече молча обменялись взглядами и тут же разошлись – каждый из опытнейших бойцов в мгновение ока оценил способности и возможности врага, и оба внутренним чутьем воина поняли, что в поединке нет никакого смысла, поскольку силы абсолютно равны… Здесь же противников никто и не спрашивал о их желаниях, а выбор у них был очень невелик: или ты убиваешь, или тебя…

Воронин с почти неуловимой быстротой подскочил к противнику и молниеносно нанес два удара в голову, а закончил серию высоким ударом ноги, явно надеясь если и не пробить защиту, то хотя бы попытаться повредить руки Орехова, которыми тот с не меньшей быстротой ставил защитные блоки. Майор тут же отметил промашку Стаса: не стоило тому так высоко задирать ноги, здесь вам не кино с пижоном Ван Даммом, которого в реальной жизни бьют все, кому не лень. Ладно, пусть покрасуется…

Орехов, почти не отрывая ступней от брезента, скользил по кругу и мгновенно гасил любую попытку врага дотянуться до его лица или корпуса, умело чередуя едва заметные уклоны и мягкие, отводящие блоки с жесткими, которые при удаче могли запросто вывести из строя руки противника.

Воронин снова подпрыгнул к врагу и нанес несколько ударов, один из которых все-таки прорвался сквозь жесткую паутину майорских блоков, и Орехов тут же почувствовал легкий взрыв в голове и жгучую боль в переносице. На брезент брызнули несколько капель крови, и в зале среди зрителей, уже давно утративших свое восточное равнодушие и презрение, раздались поощряющие и азартные крики. Лицо Воронина осветилось злорадной улыбкой, и он ринулся в новую атаку, спеша не дать врагу опомниться от легкого болевого шока. В глаза Стасу ударил свет одного из прожекторов, и в ту же секунду правую руку пронзила острая боль: майор, давно отметивший, что на одной из сторон ринга в глаза бьет яркий свет и делает бойца полуслепым, умело этим воспользовался. Орехов, ускользая, подвел противника под «огонь прожектора», поймал-таки «красного тигра» за кисть руки и тут же с разворотом ударил снизу коленом, ломая в локте руку Воронина. Тот взвыл и инстинктивно отпрыгнул в сторону, левой рукой прижимая поврежденную правую к груди. Орехов мог, пользуясь моментом, тут же напасть с новой силой и попытаться добить ошеломленного дикой болью противника, но майор почему-то явно не спешил…

Скат, сидевший чуть в стороне от китайцев и не сводивший с ринга напряженного взгляда, прекрасно понимал, почему майор притормозил: для Орехова исход поединка был практически ясен, и теперь нужно было просто не торопиться, чтобы ненароком не нарваться на случайный серьезный удар, который Воронин вполне еще мог нанести в порыве отчаяния, когда боль уступает место слепой ярости – и заяц порой может выцарапать глаза потерявшему осторожность волку.

Стас, сатанея от боли и бессильной ярости, тоже давно уже понял, что врага явно недооценил: этот жилистый мужик ни на секунду не потерял хладнокровия, а его реакции и скорости мог бы позавидовать и двадцатилетний опытный боксер. В силе, жесткости и неуловимой быстроте ударов чувствовалась такая школа, которая и не снилась бывшему спецназовцу из дивизии Дзержинского – этот жесткий и мрачноватый мужик играл с ним, как матерый волк с наглой дворнягой! «Господи, куда я сунулся, – затравленными молниями метались в голове суматошные мысли, – он же не дерется, не ведет бой – он просто работает. Работает! А работа, которой он наверняка всю жизнь занимается, проста: убивать таких идиотов, как я… Надо было…»

Что надо было, Стас додумать так и не успел, потому что сначала свет заслонила почему-то показавшаяся огромной тень Орехова, потом дикая боль пронзила глаза – казалось, прямо в мозг вогнали сразу два раскаленных штыка, – и весь мир взорвался, в долю секунды наполняясь ослепительной вспышкой… Нанеся жестокий удар по глазам, майор добил врага еще более жестким «индийским ударом» в горло. Стас рухнул на местами забрызганный каплями крови желто-зеленый брезент, раз-другой коротко дернулся в агонии и затих. Рядом с мертвым побелевшим лицом неторопливо расплывалась темно-алая лужица…

Малышев, не веря своим глазам, смотрел на скорчившееся на брезентовом полу тело своего товарища, еще какую-то минуту назад двигавшееся, дышавшее злой силой и уверенностью в победе над этим подсушенным мужиком, что сейчас стоит в центре ринга…

Вот именно, мужик-то стоит, ему открыто аплодируют что-то возбужденно орущие и гогочущие китайцы, а Стас уже с радостной улыбкой летит в Валгаллу, где его встретят такие же герои, павшие в жестоких и великих битвах… Хотя какой он, к чертям собачьим, герой, мысленно оборвал себя Малыш, если этот гад пришиб его как щенка глупого и пузатого? Лох он позорный, а не герой. «Я этого деда порву!» Порвал, придурок… «Мы спецназовцы, меня учили зэков зубами грызть!» Я, мы, спецназ… Тьфу! Вот он – точно из спецназа, а мы просто кретины, играющие в крутых парней. Теперь уже один кретин… Малышев вдруг почувствовал, как его накрывает серой волной чувство неуверенности, безысходности и какой-то почти детской, давно забытой беззащитности. Примерно то же он испытывал много лет назад, когда здоровенные пацаны гоняли его по всему двору, как затравленную, повизгивающую от страха и унижения собачонку.

Наемник вдруг встретился с холодным взглядом Орехова, непроизвольно вздрогнул и втянул голову в плечи. Ему показалось, что в этих спокойных и уверенных глазах он читает отчетливое: «А следующим будешь ты, сынок…» На самом же деле майор негромко произнес, обращаясь к Меченому:

– Я свободен?

– Конечно, – Ван Ли смежил веки и медленно кивнул. – Разве я похож на болтуна, который отрекается от своего слова?

Малыш, не отрывая злобного взгляда от майора, торопливо наклонился к Меченому и что-то торопливо зашептал тому на ухо, подкрепляя свои слова вполне понятными жестами.

Скат, заскрипев зубами от злости, попытался было встать, явно намереваясь при помощи своих цепей удавить больно уж шустрого непрошеного советчика, но был тут же жестко осажен двумя вооруженными бандитами, все это время ни на секунду не забывавшими о своих обязанностях конвойных. Китаец с прежней непроницаемостью выслушал горячую речь русского наемника, насмешливо кивнул и громко заговорил, медленно цедя слова и явно играя на публику, хотя обращался он, в первую очередь, конечно же, к ожидавшему окончательного решения Орехову:

– Этот парень предлагает мне доплатить за то, чтобы я приказал отрезать тебе голову. И неплохие деньги предлагает. Что скажешь, Черный Дракон?

– Мне плевать на то, что там плетет этот ублюдок, – глядя прямо в глаза Ван Ли, негромко сказал майор, чувствуя, как затылок стягивает холодом. – Я сейчас разговариваю с мужчиной и жду твоего окончательного слова.

– Тогда слушай… Благодаря тебе я только что заработал пятнадцать тысяч баксов. Да-да, не удивляйся – все ставили на твоего молодого противника, а я… – Китаец выдержал казавшуюся ему эффектной паузу. – Я всегда ставлю на зрелый ум и опыт. И редко ошибаюсь, ха-ха… Так вот, о деле: мне не нужны ни вы оба, ни он со своим пленником, который по справедливости принадлежит ему. Устал я от вас. Теперь вы все свободны. Но! – Ван Ли чуть склонил голову и важно поднял вверх палец: – Чтобы вы не перегрызли горло друг другу прямо сейчас, я отпущу вас по очереди. Первым уйдет мой щедрый друг со своим пленником, ведь он – его честный приз. Ну, а завтра я выпущу вас двоих, – Меченый вновь с усмешкой изобразил поклон в сторону Орехова. – Я все сказал. Никто и никогда не сможет упрекнуть Ван Ли в том, что он не держит своего слова. Все, уведите этих двоих обратно в камеру!

Через полчаса импровизированный ринг был разобран, свет в ангаре потушен, труп убран, и теперь уже решительно ничего не напоминало о том, что совсем недавно здесь бушевали совсем нешуточные страсти и один человек, поставленный перед жестоким выбором, убивал другого. Скат с Ореховым были водворены охраной в прежнюю камеру, а Малышева, по особому распоряжению босса, поместили в другое укромное местечко, в котором до сих пор изнывал от одиночества и мучился неизвестностью господин Ковалев. На вялые протесты наемника хунхузы, пряча гнусные улыбочки, отвечали, что так повелел Большой Босс и все делается лишь с одной целью: решить все возникшие проблемы по справедливости.

Малыш, которому сейчас хотелось просто по-волчьи взвыть от бессилия и безысходности, был почти на сто процентов уверен, что все эти «благие намерения» хитроумного Ван Ли добром не кончатся. Наемник прекрасно знал, куда ведет дорога, вымощенная этими самыми намерениями. Теперь, пожалуй, настало время всерьез подумать не столько о «выполнении задания дорогого Сергея Ивановича», сколько о спасении собственной шкуры, пока эти уроды раскосые не проделали в ней пару лишних дырок…

В те самые минуты, когда Ковалев с нескрываемым удивлением, смешанным с небольшой долей злорадства, приветствовал в своей каморке, кое-как приспособленной под тюремную камеру, нового постояльца, в кабинете Ван Ли начался серьезный разговор. Разговор, который вряд ли улучшил бы и без того скверное настроение всех без исключения русских гостей китайских братков…

– Босс, так что теперь с ними со всеми делать? – Узкоплечий, тщедушный китаец с малоприятным лицом и еще более неприятным взглядом злобно-змеиных глаз смотрел на своего шефа вполне почтительно, но требовательно.

– Ты же у нас что-то вроде начальника контрразведки… – прикурив сигарету, с улыбкой начал Ван Ли, окутываясь слоистым облачком серо-голубого дыма. – То есть в первую очередь должен думать о безопасности нашей дружной семьи. Что бы сделал ты?

– Нельзя их отпускать, – твердо заявил помощник, для пущей убедительности покачивая головой. – Вы видели, какие это бойцы, – готов спорить, все они из спецслужб. Возможно, из разных, поскольку одному дьяволу известно, почему они ненавидят и убивают друг друга. А может быть, они и просто из разных банд русской мафии – а это ничуть не лучше. Если они уйдут, то с ними уйдет и какая-то информация о нас… А вдруг кто-то захочет посчитаться за какие-то мнимые или реальные обиды? Да, мы сильны, а Россия далеко, но защищает ли это нас от проблем на сто процентов? Думаю, уважаемый Ли, все решается очень просто: если четверка русских бесследно исчезнет, то это автоматически снимет все проблемы…

– Ты предлагаешь мне нарушить данное при всех слово? – Ван Ли недовольно вскинул брови, но это, похоже, не очень-то испугало начальника контрразведки, видимо, неплохо знавшего своего босса.

– Босс, вы же прекрасно знаете, что слово, данное каким-то приблудным собакам, ничего не значит и вас никто и никогда не посмеет в этом упрекнуть.

– Еще бы посмели… – Недобрая усмешка скользнула по губам Меченого. – Теперь, мальчик, послушай, что я скажу. Умный паук терзает толстую и глупую муху до тех пор, пока от нее не останется пустая сухая оболочка. Эти русские бойцы сами по себе ничего не стоят, и никто не даст за них ни доллара – разве что, как ты говоришь, могут подкинуть ненужных проблем. Но все они рвут друг другу глотки из-за одного человека… И человек этот, видимо, позарез нужен тем, кто послал за ним этих бойцов. А если он так кому-то нужен, так, может быть, он… стоит миллионы, а?

– И как нам эти миллионы заполучить? – Зам завороженно смотрел на хитро улыбавшегося Ван Ли – даже рот чуть-чуть приоткрыл в предвкушении еще призрачно-туманного, но такого заманчивого куша в заветной серо-зеленой валюте.

– Очень просто, – посерьезнел босс и начал возиться с новой сигаретой; наконец задумчиво выдохнул клуб дыма и закончил: – Возьми кого-нибудь из этих бойцов в работу и выясни, кто за всем этим стоит и почему им так нужен этот пленник. Делай с ними все, что угодно, но завтра я должен знать имя покупателя, которому мы…

– Мы, а не они, продадим этого жирного бычка! – Китаец восхищенно хлопнул в ладоши и с подчеркнутой почтительностью склонил голову перед боссом. – Простите, что перебил вас, босс, но, по-моему, это гениально! А остальным я лично отрежу головы, и мы досыта накормим рыбок и крабов в нашем заливе.

– Это не гениально, дружище, – Ван Ли почти лучезарно улыбнулся, стараясь скрыть, насколько он польщен и доволен открытым восхищением своего зама, – это всего лишь практично и по-деловому… Все, можешь идти. И помни: завтра я должен знать координаты нашей новой жирной мухи.

Троянов никогда не уставал поражаться вполне мирному сосуществованию в этом мире, казалось бы, несовместимых вещей. Сияющий белизной купол того же Белого дома в Вашингтоне, чистенькие зеленые лужайки – и грязные, обшарпанные кварталы Гарлема. Блеск и сияние лондонского и прочих Сити – и донельзя загаженные окраины многих европейских городов, заселенные цветными «гостями». Строгая красота набережных нашего Петербурга совершенно спокойно соседствует с мрачными ужасами неухоженных питерских дворов, которые разделяет с красивым фасадом города всего-то несколько шагов… Здесь же, на Тайване, зеленая свежесть природы, великолепие горных вершин и голубого моря так же мирно уживались с невообразимой мерзостью, в которую человек с такой же невообразимой легкостью частенько превращает места, где он живет и работает…

«Какие-то сплошные параллельные миры, – с невеселой усмешкой думал Тритон, неслышной тенью скользя между горными завалами беспорядочных нагромождений каких-то штабелей, бочек, контейнеров и прочей дребедени. – Весь мир – одна большая помойка. Или просто мы в таких местах работаем? Да, точно! Вообще-то если бы в этом порту был идеальный порядок, то вряд ли бы ты, мичман, сюда так просто пробрался… Так что да здравствует бардак в стане врага – он лучший помощник любого спецназовца!»

…Около двух часов назад мичман еще сидел в тесноватой каюте мотобота, когда на пороге появился Ацуми-сан и негромко произнес, бросая на стол аккуратно сложенную стопку одежды: «Пора!» Троянов торопливо допил остывший чай и, сбросив свои куртку и камуфляжные брюки, облачился в темный, почти черный комбинезон, весьма напоминавший костюмы ниндзя, которых мичман видел, конечно же, только в боевиках. Правда, ботинки Тритон все же оставил свои, армейские берцы. В комбинезоне нашлось достаточно карманов, куда были рассованы все необходимые мелочи, среди которых особо выделялись длинный нож в жестких ножнах и маленькая коробочка приемника. Приемника, который должен был помочь мичману с точностью до полуметра определить местонахождение маячка, уютно расположившегося в каблуке ботинка старлея…

«Эта задачка насчет проникновения в порт и розыска ребят будет, пожалуй, потруднее, чем та, что пришлось решать недавно – сразу после прыжка с мотобота, – прикидывал Троянов, едва поспевая за семенившим впереди японцем. – А шустрый дед – вроде и не бежит, а молодому не угнаться… Тогда, в море, эти ребятки сообразили сразу и гранату вдогонку швырнули. Но мы-то тоже не крестиком вышивать учились – что я, дурак, в глубину уходить, если там еще и вода была почти как чистый стакан прозрачная! Я сразу и вынырнул. Не перед их мордами, конечно, а за кормой бота, и за доской руля спрятался. Только губы над водой торчали, когда надо было воздуха хватануть… А потом под днищем лючок хитрый открыл, да в камеру типа шлюзовой и забрался – дед не первый день контрабандой промышляет, у него корыто как шкатулка с секретом. Конечно, если бы бандюки в его каравеллу из гранатомета засадили, то пошел бы я на дно карасей кормить за милую душу! А так выбрался потом и чаи в каютке распивал… Нет, старик точно молоток – разве я без него в этом бардаке портовом разобрался бы так быстро? Да тут год блуждать можно, как Летучему Голландцу…»

Вечер воспоминаний пришлось прервать, поскольку мичман едва не ткнулся носом в спину резко притормозившего японца. Ацуми-сан прижался к металлической стенке морского контейнера и едва слышно прошептал, указывая большим пальцем куда-то вправо, за угол:

– Пришли. Там, метрах в двадцати, ангар, в котором у них основное гнездо… Будь осторожен. Я буду ждать вас ровно два часа. Потом… Но надеюсь, все у вас получится. На обратном пути держитесь центральной дороги к входным воротам, иначе заблудитесь…

Тень старика растворилась в темноте, лишь кое-где подсвеченной редкими фонарями, а Троянов осторожно глянул за угол. Все верно, ангар, у входа часовой с автоматом маячит. Лампочка на шнуре под ветерком качается. Света маловато – программу энергосбережения, наверное, выполняют, гады. Но это ерунда… Хуже то, что часового пока рано убирать, а другого пути в ангар вроде бы и нет. Хотя почему нет… Похоже, что есть!

Мичман, и движениями, и костюмом напоминавший черную гибкую кошку, бесшумно забрался на решетчатую опору, с которой к громаде ангара тянулся толстый кабель, скобками притороченный к тонкому стальному тросику. Свешиваясь спиной вниз, Тритон обхватил ногами кабель и, потихоньку перебирая руками, без особой спешки начал продвигаться к ангару. Часовой, словно оправдывая известную присказку о том, что свинья цвета неба не знает, вверх смотреть и не собирался, так что минуты через три мичман, тихонько переводя дух, перебрался со своей «канатной дороги» на крышу ангара. Здесь дело пошло попроще – оставалось лишь попытаться отыскать что-нибудь вроде вентиляционного окошка.

Люк отыскался лишь минут через десять, когда Валерий уже готов был взвыть от отчаяния. Взломав с помощью ножа хлипкую защелку, мичман осторожно глянул вниз, но не увидел ничего, кроме беспроглядной черноты… Прыгать? Ну, да, прикинул Тритон, хорошо, если там в метре от крыши тюки с ватой, а если пустота? А на бетонном полу стальные балки какие-нибудь. Если с пятнадцати метров вниз сигануть, то мало не покажется… Придется рисковать. Валерий на секунду включил тоненький фонарик и в узком голубоватом луче увидел чуть в стороне от люка доходившие почти до крыши металлические стеллажи, забитые какими-то коробками…

Цепляясь руками за край люка, мичман свесился вниз, легонько качнулся и прыгнул вниз и вперед. Руки цепко ухватились за стальную перекладину, а вот ноги в первое мгновение соскользнули с полки стеллажа, и сердце тут же испуганно ухнуло куда-то вниз, но Валерий, мысленно матеря собственную неуклюжесть, в долю секунды исправил свою невольную оплошность. Замер, буквально прилипая к стальным ребрам полок и прислушиваясь к темноте. Вроде бы не сильно нашумел, кругом тихо…

Пути-дороги внутри ангара очень напоминали хитросплетения запутанной паутины самого порта, и мичман не раз мысленно поблагодарил неведомых изобретателей миниатюрных маячков и приемников, оказавших ему нешуточную помощь в этом чертовом лабиринте. Крохотный глазок приемника оказался ничуть не хуже путеводной нити какой-то там мифической Ариадны – уже минут через пять Тритон оказался метрах в десяти от низкой железной дверцы, скупо освещенной желтым светом дежурной лампочки. Рядом с этой дверью тоже прохаживался часовой.

Мичман не стал изощряться и изобретать велосипед: поднял с пола какую-то деревяшку и тихонечко отбросил ее далеко в сторону. Китаец, выказывая похвальный слух и реакцию, встрепенулся, сбрасывая с себя сонную одурь, вскинул автомат, прислушался и, настороженно вглядываясь в темноту, двинулся на звук. Правда, сделать ему пришлось не больше пяти шагов – Тритон одним прыжком оказался у него за спиной и, обхватывая левой рукой рот, чтобы китаец не заорал на весь ангар, правой коротко ударил в нужную точку на жилистой шее. Часовой тут же обмяк, и мичман бесшумно опустил бесчувственное тело на бетонный пол.

Ключей у китайца не оказалось, и дверь пришлось вскрывать при помощи короткой трубы, к счастью, валявшейся неподалеку в куче железного хлама. Троянов, стараясь особо не лязгать, отворил дверь и, помогая себе фонариком, рассмотрел двоих узников, один из которых, бряцая блестящей цепью, сварливо произнес по-русски:

– Наконец-то! Где ты шлялся, змей? Нас тут уже убивать собрались…

На войне мелочей не бывает. Именно поэтому спецназовцы сначала изъяли у китайца оружие, потом тщательно обыскали пленника, освобождая его карманы от мобильного телефона и прочего хлама. Пока Троянов возился с часовым, засовывая ему в рот какую-то тряпку, Орехов с Катковым занимались снятием оков и шнуровкой своих ботинок подручными материалами.

– Старик сказал, что здесь у них гнездо, а я нашел только двоих часовых, – озабоченно осмотрелся мичман, – и мне это не нравится. Где остальные? И где искать Ковалева?

– А вот сейчас у этого гаврика и спросим. – Скат опустился перед пленником на корточки и сильно ударил китайца по щеке – и раз, и другой. Глаза часового медленно открылись и тут же вновь испуганно захлопнулись в наивной попытке вернуться в спасительное беспамятство. Старлей еще раз хлестнул китайца по щеке и спросил по-английски: – Где все остальные? Где твой босс и где содержат пленников? Я кляп сейчас вытащу, но если вякнешь – получишь нож в глотку, понял?

Китаец тут же начал испуганно и быстро кивать, но уже через минуту выяснилось, что по-английски он не понимает ни единого слова.

– Тьфу ты! – с досадой сплюнул Скат, растерянно почесывая в затылке. – Ладно, попробуем по-другому… Меченый где? Босс, Ван Ли? – Вячеслав пальцем попытался изобразить на своем лице шрам. Китаец снова быстро затряс головой – понял, мол. – Тогда веди!

Часовой покорно и довольно шустро вышагивал впереди, ведя группу по новым темным переходам. Скат с Ореховым, внимательно поглядывая по сторонам, сообразили, что пленник ведет их в какой-то соседний склад – очень скоро выяснилось, что в тот самый, где недавно проводился памятный для майора бой… Китаец наконец-то остановился перед неприметной дверью и знаками показал – это то, что вы ищете.

…Ван Ли не успел даже обернуться, не то что открыть ящик стола и достать из него свой пистолет. Скат мгновенно оказался за спиной босса и недвусмысленно приподнял клинком ножа его подбородок.

– Ну, ты-то у нас по-английски неплохо лопочешь, – вкрадчиво начал старлей, потихоньку усиливая давление острого лезвия на шею Меченого. – Поднимайся, родной, и веди-ка ты нас к пленному русскому – ты знаешь, о ком я говорю.

– Зря вы это затеяли, – попытался улыбнуться босс, вжимаясь в спинку кресла в наивной попытке хотя бы чуть-чуть ослабить давление ножа на свое горло. – Живыми вам отсюда не уйти. Здесь полсотни моих людей…

– Что-то мы их не видим, – скептически усмехнулся Скат. – Тебе-то что до наших жизней? Ты все равно сдохнешь первым. Если прямо сейчас не поумнеешь.

Ван Ли все-таки предпочел поумнеть, и вскоре спецназовцы оказались перед другой железной дверью, за которой сначала был слышен чей-то невнятный говор, а затем раздался визгливо-жуткий и долгий вскрик…

Так называемый начальник контрразведки банды самодовольно усмехнулся, хищно раздувая узкие ноздри и покручивая в худеньких пальцах, казалось бы, вполне безобидные бамбуковые палочки. Всмотрелся в белое как рисовая бумага лицо русского наемника. Крепкий парень, но ему сейчас было очень больно. Но это еще не боль… Что этот мальчик может знать о настоящей боли? А вот сейчас мы ему все покажем, и он расскажет даже то, что давным-давно забыл! Берем самые обычные две палочки из сухого бамбука и…

Дверь за спиной неожиданно скрипнула, отворяясь, и палач недовольно обернулся, недоумевая, кого же принесло в эту камеру в столь поздний час. Сначала увидел он на пороге своего меченого босса, затем рассмотрел за его спиной лицо одного из русских, и брови его удивленно поползли вверх – это еще что за гости? Разобраться в ситуации бандиту не удалось, потому что в следующее мгновение из-за спины босса вылетела рука с ножом и выверенным коротким взмахом полоснула китайца по горлу…

Практически одновременно с ударом Ската где-то в отдалении коротко рявкнула сирена. Раз, другой – и затем уже завыла на одной длинной ноте.

– Что это за музыка? – дернул головой старлей, хотя уже все понял и без всяких объяснений. В кабинете босса они оставили оглушенного и связанного часового, чтобы не ходить по коридорам склада разросшейся до неприличных размеров толпой, – и, похоже, поступили опрометчиво. Видимо, китаец умудрился освободиться и нажал какую-то кнопку тревоги.

– Я же говорил, что вам не выбраться отсюда, – победно улыбнулся Ван Ли, пожимая плечами. – Сейчас прибегут мои люди, и, клянусь, ни один из вас не увидит завтрашний день. Если мы, конечно, сейчас не договоримся и вы не сдадитесь…

– Ага, счас! Уже руки поднимаем, – краем глаза наблюдая, как спецназовцы освобождают Ковалева, совершенно обалдевшего от непонятных ему событий последних дней, ядовито заявил Меченому Катков. – Я тоже слово свое держать умею. Если ты сейчас же не выйдешь к своим и не скажешь, чтобы они все убирались в свои норы, я тебя прирежу. Итак?

– Хорошо, я скажу, – как-то разом помрачнел и осунулся китаец, – но они могут и не послушаться меня.

– Что ж ты тогда за босс, а? – зло выругался старлей, буквально всей кожей ощущая, что они сейчас непозволительно тратят на пустые разговоры минуты и секунды, которых им может ох как не хватить… – Так, вон они уже орут где-то рядом. Выходишь и приказываешь беспрепятственно пропустить нас к выходу из порта! Или получаешь нож в печень. Выбирай!

Выбор, который предпочел Ван Ли, было не так уж и трудно предугадать. Поэтому буквально через минуту все бывшие пленники стояли ощетинившейся стволами тесной группой в десятке метров от другой команды, в которой было около двух десятков вооруженных хунхузов. Среди русских спецназовцев рядом с Ореховым стоял с трофейным автоматом в руках и Малышев – его майор собственноручно освободил от пут, которыми наемник был привязан к деревянной пыточной скамейке. Увидев, как парни освобождают Ковалева, Малыш исподлобья глянул на Орехова и с неожиданной твердостью заявил: «Мужики, я с вами! Лишний ствол, думаю, вам не помешает. Или с собой берите, или пристрелите прямо здесь, если не верите…» Лишний ствол действительно в данной ситуации был бы не лишним, и майор с молчаливого согласия Ската решил рискнуть.

– Я, Ван Ли, приказываю вам опустить оружие! – Голос босса был непререкаем и тверд. – Не стоит устраивать глупую бойню, в которой могут погибнуть не только эти русские, но и каждый из вас. Пусть они убираются прочь! – Ван Ли разговаривал со своими людьми по-английски, но закончил все-таки парой коротких фраз по-китайски: – Пусть убираются. Мы их чуть позже достанем….

Сначала все шло почти как по маслу: китайцы, что-то недовольно ворча и переглядываясь, медленно опустили оружие, а группа русских, прикрываясь боссом как щитом, начала быстро отходить в темные переходы, по которым лежал путь к выходу их этого проклятого лабиринта. А потом раздался выстрел. Ни Скат, ни кто-либо из спецназовцев так и не смогли толком понять, с чьей же стороны и чья рука первой нажала на спуск – скорее всего, у кого-то из китайцев просто дернулся палец, не выдержав нервного напряжения. А может быть, кто-то из хунхузов решил таким образом избавиться от надоевшего и, как оказалось, не очень толкового босса. Все это было неважно.

Важно было то, что в сумраке складских помещений начался настоящий бой, сопровождавшийся огненным шквалом и оглушающим грохотом выстрелов, визгом рикошетящих пуль и яростными криками как с одной, так и с другой стороны. Бой, который без особого преувеличения можно было бы назвать и бойней, поскольку, несмотря на численное превосходство, бандиты по уровню боевой подготовки здорово уступали спецназовцам…

Группа наконец-то выбралась из лабиринта, и скорым шагом все рванулись к центральной дороге, о которой Тритону толковал Ацуми-сан. Точнее, не все – Меченого среди русских не было. Скат одним росчерком ножа подтвердил, что слово он свое держать все-таки умеет.

– Мужики! Они от нас не отстанут, – не отрывая взгляда от распахнутой двери, через которую спецназовцы только что покинули склады, шумно дыша, отрывисто объявил Малыш, меняя рожок в автомате и с коротким лязгом передергивая раму затвора. – Вы давайте-ка пошустрей, а я тут их маленько придержу…

Вести долгие разговоры и споры не было времени, и группа рванулась дальше. Орехов, явно прощаясь, коротко двинул наемника в плечо и уже на бегу протянул еще один запасной рожок: «Держи! Пригодится…»

…Первых же двоих китайцев, выскочивших из темного провала двери, Малыш срезал короткой очередью, что, видимо, на секунду-другую задержало остальных и позволило наемнику успеть укрыться за ближайшим штабелем. Еще с минуту с обеих сторон гремели выстрелы, после чего Малыш начал отходить, огрызаясь короткими очередями. В горячке наемнику казалось, что его перестрелка длится уже минут тридцать, на самом же деле прошло всего ничего – майор, замыкавший уходившую группу, отбежал от Малышева не больше полусотни метров…

Сначала Орехов услышал ударившую позади длинную автоматную очередь и мгновением позже – негромкий и короткий вскрик: «А-а!» Майор на секунду замедлил бег и резко обернулся, уже почти наверняка зная, что он там увидит. И не ошибся: Малыш с какой-то почти детской растерянностью и недоумением на побелевшем лице оседал на грязный асфальт, прижимая ладонь к груди. Майор, несмотря на расстояние и неважное освещение, с профессиональной точностью и отстраненностью отметил три рваных выходных отверстия от пуль. И, проклиная себя за явную глупость, тем не менее бросился назад.

Подскочив к лежавшему на асфальте Малышу, Орехов дал в сторону мелькнувших неподалеку бандитов очередь и присел перед раненым. Кровь тоненько струилась между грязных пальцев, и Орехов мог сейчас с уверенностью военно-полевого хирурга сказать: «Все, этот отбегался!» Видимо, то же самое понимал и Малыш, потому что мелькнуло в его глазах что-то такое… и он, через силу сплевывая подступавшую горлом кровь, едва слышно прохрипел:

– Не хочу… здесь… мужики…

И Орехов, далеко не в первый раз видевший смерть и кровь, все понял. Понял и промелькнувшее в глазах раненого недоумение молодого парня, в сознании которого никак не может уложиться, что он тоже смертен, как и все остальные, и нежелание умирать вот именно здесь, на чужом заплеванном асфальте. Понял и его тоскливое неверие в то, что кто-то из русских ребят бросится сейчас спасать вчерашнего врага. Спасибо, не пристрелили еще там, в камере. Хотя спасать-то как раз, по сути, было уже и некого – речь шла всего лишь о том, чтобы завтра китайцы не выбросили никому не нужное тело на грязную и вонючую помойку…

– Вот же гад, навязался ты на мою шею… – Орехов, больше не раздумывая и сам слегка удивленный своим безрассудством, резко нагнулся и рывком вскинул на плечи оказавшееся неожиданно легким тело умирающего, после чего быстро затопотал вдогонку за бежавшими метрах в тридцати впереди Скатом и мичманом.

– Майор, ты что, совсем охренел?! – вызверился Скат, несколько секунд назад обернувшийся на бегу и не поверивший своим глазам, но тут же рванувший навстречу тяжело пыхтевшему Орехову. – Какого черта ты его… Закон спецназа забыл? Из-за него все ляжем!

– Скат, – задыхаясь то ли от бега, то ли от ярости, прохрипел майор, – нельзя его бросать…

– …вашу мать, суки! Что ж вы творите, а?! – Катков даже посерел от злости, но тут же, бросая назад быстрый взгляд, без особых предосторожностей подхватил Малышева, перебрасывая тело на свои плечи, и припустил вперед, уже на бегу бросая майору: – Отдохни, батюшка хренов… Прикрывай, давай!

Вопреки распространенному мнению, что любое боевое подразделение, лишенное командира, автоматически превращается в дезорганизованную и растерянную кучку бестолковых вояк, бандиты, потеряв Ван Ли, боевого задора не утратили. То ли потому, что как раз и не были армейским подразделением, то ли оттого, что слишком уж обозлились на каких-то пришлых бойцов, бесцеремонно разворошивших их бандитское гнездо. Причина была не так уж и важна – важнее было то, что хунхузы, подобно стае волков, по-прежнему упорно гнались за уходившими спецназовцами. Выстрелы гремели все чаще и пули начали свистеть и визжать все кучнее и гуще…

Одному богу войны известно, чем бы эта погоня закончилась, если бы вдруг не ожил стоявший на обочине центральной дороги огромный американский грузовик. Седельный тягач без фуры взревел тихо рокотавшим до этого двигателем и, кидая из высившихся над кабиной вертикальных выхлопных труб целые облака черного дыма, дал задний ход.

Поравнявшись с беглецами, грузовик резко затормозил, поднимая тучу пыли, наискосок перегораживая дорогу и тем самым прикрывая спецназовцев от роя пуль. Тяжелые двери распахнулись с обеих сторон, и восседавший за рулем этого автомонстра Ацуми-сан что-то закричал и быстро замахал рукой – нетрудно было догадаться, что японец призывает бойцов поторопиться. Дважды просить никого не пришлось, и уже через десять секунд тягач снова утробно захрустел шестернями коробки передач, кинул из труб новое черное облако и с ревом полетел в сторону выезда из порта.

Видимо, этот день был для порта не самым счастливым, поскольку старик, умело управлявшийся с тяжелой махиной грузовика, не стал ждать, пока кто-нибудь услужливо откроет для него огромные створки центральных ворот. Японец прибавил газку и, победоносно загудев хрипловатыми дудками сигнала, попросту снес тяжелые створки, отлетевшие в стороны с неимоверным грохотом, который не смог заглушить даже рев многосильного дизеля.

Вылетев из разбитых ворот, грузовик какое-то время пылил по дороге, проложенной вдоль причалов и длинных пирсов, а потом резко притормозил, тяжело клюнув носом. Двери кабины распахнулись, выпуская стайку беглецов, и вскоре зарокотал двигатель уже другого транспортного средства – на этот раз уже знакомого спецназовцам мотобота Ацуми-сан…

Мотобот успел только отвалить от причала, где он скрывался среди доброй сотни других суденышек, и пройти не больше трех кабельтовых, как беглецы увидели, что от видневшегося далеко справа пирса резво отошел большой белый катер. Тот самый катер, который был так называемым флагманом флотилии хунхузов. В бинокль было отчетливо видно, что судно битком набито вооруженными бандитами, но хуже было другое… На носовой турели уже был закреплен крупнокалиберный пулемет, и один из китайцев возился с затвором, вставляя длинную ленту.

– Одна хорошая и точная очередь из этой штуки – и кранты нашему крейсеру. – Скат озабоченно отстегнул рожок автомата и прикинул, сколько патронов еще осталось. – В общем, задача всем ясна: первым делом самолеты, а остальная мелочь уж потом…

Ацуми-сан, появившийся из ходовой рубки, некоторое время смотрел на приближающийся катер хунхузов, потом задумчиво пожевал губами и снова нырнул в рубку, откуда появился уже с гранатометом в руках. Не отрывая взгляда от вражеского судна, спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Кто-нибудь умеет пользоваться этой штукой?

Орехов без слов тут же шагнул к старику и, привычно вскинув на плечо стальную трубу, поймал в прорези прицельной рамки белый, прыгающий на волнах корпус катера… Нажал спуск, и граната, выныривая из дымного облачка, рванулась навстречу цели. Видимо, майор неплохо умел пользоваться «этой штукой», поскольку через секунду катер буквально взорвался изнутри, превращаясь в груду обломков, взлетевших над огненно-дымным облаком разрыва вперемежку с тем, что иногда называют фрагментами человеческих тел…

– М-да, отец, с тобой не соскучишься… – Орехов устало опустил трубу и без особого интереса спросил: – И где ты его взял?

– У них же на катере и украл, – скупо улыбнулся японец, – только я такой базукой пользоваться не умею. Гранат больше нет, так что можешь выбросить это железо в море.

Майор, пожимая плечами, мол, хозяин – барин, без слов швырнул теперь уже бесполезное оружие за борт, и гранатомет, беззвучно булькнув на прощание, тут же ушел на дно.

– Вот пока и все, – бесцветным голосом подвел итоги Катков и, не глядя на товарищей, спросил: – Все целы?

– У тебя у самого вся рожа в крови, – заметил Орехов. – Я так кругом цел.

– Ерунда, – отмахнулся Скат, – еще на складах осколками кирпича чуть царапнуло, а остальное – о твоего кореша перемазался.

– Я смотрел, – негромко сказал майор, – в него еще две пули попало, когда ты, старлей, его на горбу тащил. Могли быть и твоими. Так что, в каком-то роде, он и твой кореш, как ты говоришь.

– Меня вроде зацепило, – как-то неуверенно подал голос мичман, сидевший на палубе, прислоняясь спиной к переборке и рассматривая ладонь, перемазанную свежей густо-красной кровью. – Во, сижу, а из-под меня сочится.

– Так какого черта ты сидишь? – заорал старлей. – Вставай давай, и штаны снимай!

На левой ягодице Тритона обильно сочилась кровью длинная, но, к счастью, не очень глубокая борозда, прочерченная какой-то шальной пулей. Не очень-то умело бинтуя больно уж неприспособленное для этого место ранения, Скат тихо матерился и в конце перевязки все-таки не удержался:

– Дурак ты, старший мичман, и ранение у тебя дурацкое.

Вместо того чтобы вполне справедливо обидеться, мичман сначала как-то очень несолидно хихикнул, а потом принялся прямо-таки взахлеб хохотать. Скат переглянулся с Ореховым, постукивая пальцем по лбу, и тут же не удержался сам, прыснул и присоединился к другу. Майор, прекрасно понимавший, что с ребятами началась самая обычная истерика, попросту именуемая «отходняк», поначалу просто криво ухмылялся, но уже через полминуты хохотал вместе со всеми. После пережитых жуткого страха и напряжения боя такое бывает – это Орехов знал отнюдь не из книжек…

Для спецназовцев так и осталось загадкой то, как их старому японскому мореходу удалось так запросто выбраться из китайских территориальных вод. Если полное бездействие полиции во время далеко не тихой драки в порту Цзилуна еще как-то можно было объяснить хитрой политикой невмешательства в бандитские разборки, то эта простота поистине ставила в тупик. То ли Ацуми-сан был настолько ловок, хитер и знал абсолютно все тайные контрабандистские тропки, то ли сами границы были как худое решето, но мотобот японца с поразительной, на первый взгляд, легкостью пересек все невидимые линии и бросил якорь уже в филиппинских водах…

Правда, еще до пересечения филиппинской границы капитану и команде пришлось решать вопрос с телом Малышева. Если бы мотобот находился в сотне миль от Находки, то и вопроса такого не возникло бы, но тащиться больше тысячи морских миль в российские воды Ацуми-сан, естественно, не рискнул. Поэтому после недолгого совещания было принято соломоново решение похоронить мертвеца по старинному морскому обычаю…

– Вообще-то он, наверное, хотел, чтоб его в России похоронили, – провожая сумрачным взглядом скрывшийся в синей воде парусиновый сверток с привязанным к нему грузом, негромко сказал Орехов и начал прикуривать сигарету.

– Майор, кончай, а? – Скат неодобрительно покачал головой. – Нам что, его волочь на горбу в консульство, а потом в аэропорт? Извини, но это бред собачий. Он погиб, мы его красиво похоронили. Что тебе еще? Или ты уже забыл, что он – просто бандит и больше ничего? Все не в тюрьме сгнил…

– Теперь он точно попадет в свою Валгаллу, – без улыбки заявил Ковалев, которого никто больше и не думал заковывать в кандалы – беглец окончательно смирился со своим поражением и теперь чуть ли не с детской непосредственностью лелеял в душе хрупкую надежду, что тюрьмы ему каким-нибудь образом все же удастся избежать.

– При чем тут Валгалла? – подозрительно прищурился Скат.

– Да он все любил толковать о викингах, о смерти героев, и все такое, – пояснил Ковалев и спросил: – Ну, похоронили вы его точно почти как викинга! А как его звали-то?

– Да кто ж его знает? – пожал плечами Орехов. – Пусть будет просто солдат…

…Российский консул лично прибыл в порт Апарри на микроавтобусе с водителем. Спецназовцы чисто по-русски – как-то неловко, торопливо и скомканно – простились со стариком Ацуми, наговорив японцу целую кучу комплиментов и благодарных слов, смысл которых вполне мог бы уместиться всего лишь в одной фразе: «Спасибо, отец!» В ответ на все слова Ацуми-сан сдержанно поклонился, церемонно пожелал удачной дороги, а напоследок все-таки улыбнулся и, подмигивая Троянову, вдруг добавил по-русски: «Мужики! Давай-давай…»

Дальнейшие события развивались с такой быстротой, что уже через несколько дней тот же мичман Троянов с трудом верил сам себе, вспоминая какой-то поистине сумасшедший калейдоскоп, в котором море тут же сменялось сушей, автомобили – самолетами, одна страна – другой. Российский консул с похвальной расторопностью принял беглецов в свои дипломатические объятия, выдал новенькие документы и устроил на какой-то чартерный авиарейс во вьетнамский Ханой, от которого, по словам старшего лейтенанта Каткова, до России было уже рукой подать. Как бы там ни было, но минуло всего-то чуть больше суток после прибытия в филиппинский порт мотобота японца, когда российские спецназовцы и их пленник, проделав длинный и извилистый путь, сошли с трапа самолета на засыпанную свеженьким снегом русскую землю…

Когда самолет – уже третий по счету! – коснулся колесами шасси взлетно-посадочной полосы подмосковного аэродрома и после приземления устало вырулил на определенное ему место стоянки, Ковалев тут же сквозь иллюминатор увидел поджидавшие их рейс две черные «Волги». В том, что машины подогнали именно для него и для спецназовцев, бывший чиновник почти не сомневался: было в этих «Волгах» с наполовину зашторенными окошками что-то и от былой таинственной мощи советского КГБ, и что-то такое еще, вызывавшее живые ассоциации с недоброй памяти «черными воронками» тех же времен…

Ковалев не ошибся в своих предположениях: одна из машин предназначалась именно для него, вторая – для Ската и его товарищей. Правда, встречали прибывших пассажиров чуточку по-разному. К спецназовцам с улыбкой и распростертыми объятиями подошел плотный мужчина лет около сорока, а Ковалева сразу же подхватили под руки двое не менее крепких товарищей с неулыбчивыми лицами и тут же упрятали в полутемном салоне одной из «Волг».

Ни подполковник Вашуков, встречавший группу Каткова, ни серьезные мужики, увезшие в неизвестном направлении господина Ковалева, естественно, не могли слышать, как еще в салоне самолета Ковалев, бледнея от напряжения и тревоги, напомнил при прощании Скату:

– И помни, старший лейтенант, у вас есть только сутки…

До настоящей весны было еще далеко, по ночам порой всерьез подмораживало, но днем солнышко грело почти по-настоящему, заставляя оседать уплотнившийся, утративший зимнюю белизну снег, из-под которого то тут, то там начинали струиться первые веселые ручейки. Края крыш обросли неровным частоколом прозрачных ледяных сосулек, с которых днем сбегали и смачно шлепались частые, искрящиеся на солнце капли. И ветер по вечерам приносил острые горьковато-свежие запахи, которые надежнее любого календаря подсказывали, что снегу и холодам скоро конец и вот-вот нагрянет время проталин, подснежников и первой свежей зелени.

Скат утвердил на колоде очередной осиновый чурбачок, примерился и с маху опустил на аккуратный кругляш топор. Затем поочередно подхватил половинки и сноровисто расколол каждую на три ровненьких поленца. Орехов, примостившийся покурить на верхней ступеньке высокого крылечка, одобрительно кивнул, выпустил пару колечек голубоватого дымка и задумчиво произнес:

– Человек может бесконечно любоваться на огонь, на бегущую воду и на то, как работает другой человек… Завораживающее зрелище! Тебе так идет этот топор… В такие минуты я начинаю понимать рабовладельцев.

– Ну да, – всаживая топор в колоду и шумно отдуваясь, откликнулся старлей, – все хотят барином побыть, только в крепостные что-то никто не рвется. А русского бунта с колами и топорами не боисся, барин? Расселся он тут, понимаешь…

– У меня сейчас честно заработанный перекур, – невозмутимо парировал майор. – В печку я подложил, картошки начистил. Даже пол подмел, между прочим. А мичман пошел в баню еще разок дровишек подкинуть и воды холодной принести. Так что не бухти – все при деле. Лучше скажи, где твой обещанный сюрприз?

– По идее, должен вот-вот подъехать, – Вячеслав глянул на часы, потом чуть вскинул голову и прислушался. – Нет, только капель слышу… Хотя, погоди, вроде что-то где-то гудит, нет? Точно, гудит!

Слух старлея не обманул: вскоре на пустынной деревенской улице появился забрызганный серой грязью новенький армейский внедорожник «Тигр», очертаниями подозрительно напоминавший разъевшегося на русской картошке «Хаммера» – своего американского собрата. «Тигр», ведомый опытной рукой, подрулил к домику Ската и въехал во двор, где и затих, потрескивая остывающим двигателем и распространяя запахи горячего металла, резины и горючего. Водительская дверца распахнулась, и из салона, покряхтывая и разминая затекшую спину, выбрался подполковник Вашуков.

– Здорово, мужики! Ну, старлей, ты меня доконаешь – не мог поближе дачку завести? Еще спасибо, что этому крокодилу дорога не больно-то и нужна, а то век не добрался бы…

Сначала была баня, арендованная Скатом у соседа и натопленная до такой степени, что, казалось, еще чуть-чуть – и темные бревенчатые стены задымятся и вспыхнут с веселым треском. Парились долго, со вкусом: раз за разом подкидывали на каменку кружку-другую кипяточка и немилосердно хлестались березовыми вениками, которые довольно быстро теряли листву, не выдерживая столь напряженной работы…

Когда Скат с товарищами, напоминавшие новенькие красные червонцы советских времен, вошли в дом, то первое, что они увидели, был уставленный бутылками и закусками стол, а второе – сиявшая огнями наряженная елка. Вашуков, смывшийся из бани на десяток минут раньше, посмотрел на слегка вытянувшиеся в недоумении лица друзей, довольно хмыкнул и повел рукой, приглашая к накрытому столу.

– Принимайте городские гостинцы! А елка – мой маленький сюрприз. У вас же Новый год дома встретить не получилось…

– Синтетика, – несколько разочарованно объявил Троянов, подходя к елочке, уютно мигавшей разноцветными огоньками, – елкой и не пахнет… А как вы, товарищ подполковник, ее за десять-то минут нарядить успели? Да еще и на стол все это выставить…

– Мичман, ты только что нахамил начальству и даже этого не заметил! Скат, распустил ты его… Я ее вез уже наряженную. – Вашуков подошел к Валерию, что-то озабоченно разыскивая в карманах; наконец, достал маленький баллончик и щедро обрызгал искусственную елку ароматизатором – по комнате сразу поплыл горьковатый запах хвои и смолы. – Вот теперь как настоящая… Ну, что, хозяева, угощайте высокое начальство! Скат, где твои грибочки-помидорки-огурчики? Где сальце с прослоечками, с чесночком и тмином?

– Кое-что, конечно, есть, – разливая по невесть как уцелевшим в этих краях стограммовым граненым стопкам стылую водку из запотевшей бутылки, чуть виновато пожал плечами гостеприимный хозяин, – но это все дары моего соседа – мне было прошедшим летом не до огорода, сами прекрасно знаете… Вам слово, товарищ подполковник!

– Да что мудрить-то… За встречу! И… погоди-ка, – Вашуков снова порылся в карманах, на этот раз извлек мобильник и, под удивленные переглядывания спецназовцев, торжественно нажал какую-то кнопку. Над столом поплыл мелодичный и торжественный бой кремлевских курантов. – Вот, теперь все как положено… С Новым годом, мужики!

Несколько минут над столом раздавалось лишь дружное, слаженное звяканье ножей-вилок, прерываемое короткими фразочками вроде «соль подай…» и «хороша, зараза!», затем выпили по второй, после чего Орехов с подполковником закурили, и Вашуков, разом посерьезнев лицом, начал свой рассказ, ради которого, собственно, и собрались все за этим столом:

– Ну, что вам сказать, ребятки? Про награды и новые звездочки на погоны – чуть позже и в другом месте. А по работе… Сработали вы на совесть, и уже есть кое-какие конкретные результаты: сейчас под следствием человек пятнадцать, и четверо из них – генералы с большими и красивыми звездами на погонах. Правда, думаю, погоны с них скоро снимут. Ваш Ковалев, как говорится, цветет и пахнет – и поет, что твой Хворостовский! То бишь стучит и закладывает всех бывших соратников направо и налево…

– Наверное, товарищ командир, не стучит, а оказывает помощь и содействие следствию? – с лукавой улыбкой поправил Вашукова Скат. – А ему это зачтется, как я понимаю.

– Ну да, вроде бы обещают, – неопределенно подтвердил Вашуков. – А как там будет – уж не знаю. Короче, работа идет, горы следственных томов растут. Меня, ясное дело, к этим делам и близко не подпускают, но краткую беседу с паном Ковальским я вчера имел. И вот что он просил меня передать лично тебе, старший лейтенант Катков: «Передайте старлею, что я был неправ. Он выиграл, а я первый раз в жизни рад, что проиграл!» А теперь поведай мне, дорогой Вячеслав батькович, что сие означает, а? И какие у тебя такие секреты завелись за моей спиной с этим ворюгой? Только не ври, уж будь добр!

– Да нет тут никаких особых секретов. – Катков бросил в рот ломтик розового сала, медленно прожевал и продолжил: – Мы, когда домой летели, поспорили с ним… Он был уверен, что вся эта история закончится, как и все подобные – или замнут по-тихому, или посадят пару стрелочников. Мол, ребята, вы даже себе не представляете, какие люди завязаны в этом бизнесе! Он был просто уверен, что его грохнут в первые же дни, а из тех документов, что он собирался отдать следствию, ни один лист не будет, как говорится, предан гласности.

– А ты, значит, доказывал обратное? – пытливо прищурился подполковник.

– Ну да, – улыбнулся Скат, – я говорил, что не все еще в этой стране продано и куплено. Он еще вспоминал одного своего знакомого – кажется, его где-то на Таити грохнули… Так тот знакомый любил повторять, что все миражи лгут. Ковалев и доказывал мне, что сегодня честь, долг, закон и справедливость – это не более чем мираж, пустые мечты… – Старлей немного помялся и уже решительно добавил: – Вообще-то, товарищ подполковник, есть один секрет! Точнее – был… В общем, Ковалев рассказал нам, как найти его тайник, где хранились бумаги с компроматом, и попросил снять копии с каждого листочка, с каждого диска…

– То есть вы быстренько добрались до тайника и сняли копии, – Вашуков неодобрительно покачал головой, – а Ковалев сдал тайник следствию чуть позже, так?

– Ну да, он нам сутки дал. Мы успели.

– Успели, значит. И если бы это дело начали спускать на тормозах, то вы… Неужели, как ты говоришь, предали бы гласности сведения, которые, по сути, являются государственной и военной тайной?

– Государственная тайна – это график и маршруты передвижения президента, – не отводя глаз и ничуть не смущаясь недовольством начальства, уверенно заявил Катков, – а военная – это шифры и коды его ядерного чемоданчика. А сведения о том, кто и сколько украл, наши правители и судейские всякие должны открыто сообщать всему народу, чтобы люди не думали, что они все, там, наверху, повязанные одной веревочкой ворюги и мерзавцы. Да, я не задумываясь, отдал бы все сведения в газеты и парочке телеканалов!

– Диссиденты хреновы, партизаны, понимаешь… – негромко проворчал подполковник, и трудно было сразу понять – ругает он спецназовцев за эту самую партизанщину или одобряет все их действия. – И где эти ваши копии сейчас, ты, конечно же, не скажешь?

– Вам скажу, а остальным, как ежу – погожу, – Скат вновь улыбнулся, и улыбка эта получилась даже не лукавой, а откровенно нахальной, что не укрылось от глаз Вашукова, который в ответ только тяжко вздохнул и начал без слов разливать водку по стопкам.

– Так что там Ковалев говорил? Что честь и долг – это миражи и призрачный обман?

– Вроде того, – лицо старшего лейтенанта стало серьезным. – Вот только ошибся наш Мцыри – в смысле беглец. Он и ему подобные никак не могут понять, что в этой стране еще немало людей, для которых честь, долг, та же верность присяге – это не призраки, а самая обычная норма и реальность…

– Красиво говоришь, – хмыкнул Вашуков и насмешливо прищурился, поднимая стопку и кивком приглашая остальных, – как в телевизоре… Ладно, мужики, а если серьезно… Вы сделали большое и нужное дело. И, похоже, не все у нас так уж скверно, как любят болтать журналисты и прочие «несогласные». Ну, они пусть болтают, у них работа такая… А у нас, ребята, работа другая – по-настоящему мужская. Так что давайте за спецназ! За тех, кто и на море, и на суше… ну, дальше сами знаете! Орехов, а ты к моим парням не думаешь перейти? В морскую душу, так сказать, перекреститься?

– Ну уж, нет, товарищ подполковник, – как-то слишком поспешно ответил майор. – Мне сегодня при слове «море» сразу делается как-то нехорошо. Наплавался! Уж лучше вы к нам…

– Ладно, поживем – увидим. Давайте, мужики, за спецназ! И это… С Новым годом!