Самое начало девятнадцатого века. Небольшое поместье. Помещик готовиться к отъезду. Но его мучает один вопрос…. И решение надо принять не откладывая.
Пробуждение пришло само, легко и быстро. Вчера, зная, что вставать ни свет ни заря, лёг пораньше. Никитин поднялся и, потягиваясь, подошёл к окну светёлки. Эта комната стала его личным капризом. Сам дом не сильно отличался от соседских домов других помещиков. Деревянное здание в плане напоминало букву «Е». При этом средняя «палочка» была короче крайних. Именно над этой серединкой, на чердаке, по личному капризу хозяина, была организована «летняя светёлка». Стены дома и снаружи, и внутри были оштукатурены. Наружные покрыты известью и украшены расписными наличниками. Внутри парадные комнаты оклеены обоями, привезёнными аж из столицы. Помещения, где не бывало гостей, были просто побелены. Крыт дом был тёсом. Не так богато, как железо, но у некоторых соседей дома вообще соломой крыты были.
Хозяин был не беден. Две сотни душ и крепкое хозяйство — мельница, маслобойня и изюминка его имения — оранжерея, позволяющая направлять в самый дорогой ресторан уездного города то зелень посреди зимы, то ананасы, то лимоны свежайшие. Добавьте к этому не такое частое в те времена дело, как большой сад, дающий вишню, малину, крыжовник и много чего ещё. А навоз с коровника и конюшни шёл на выгонку спаржи. Всё это позволило хозяину жить несколько богаче других помещиков, равных ему по земле и душам. Добавьте к этому отсутствие высасывающего деньги «городского» дома не то, что в столице или Москве, ну, или хотя бы Смоленске, а даже в уездном центре. Всё это давало нам картину крепкого хозяйственника, не падкого на «баловство» и трезво глядящего на мир. Подойдя к окну, выходящему на фасад, Никитин посмотрел вдаль. Там, вдалеке, он увидел едва различимые фигуры косцов. Мужики косили сено. И сена в этот год хватит точно не только на хозяйство, но и продать на рынке в городе.
Тихий, не то что стук, так, поскрёбывание в дверь. И вкрадчивый голос конюха:
— Барин. Почиваете? Просили коляску в город ехать — пора вставать уж.
— Сейчас, Митрич, выйду, скажи — пусть завтрак подают, — так же тихо, вполголоса ответил Никитин.
Потянулся ещё с хрустом, подошёл к кровати. Там, разметавшись во сне, лежала Марьюшка. Будить её было жалко. И барин, наскоро умывшись в рукомойнике на стене, потихоньку натянул штаны, которые называл на французский манер — кюлоты, домашние туфли и, покрыв всё это халатом, спустился по лесенке вниз. Лестница из светёлки вела в «залу». Навстречу высунулся Митрофан, принятый когда-то в дядьки (воспитатели) племяннику, теперь же выполнявший роль управдома, мажордома, ключника и, вообще, отвечавший за дом:
— Олег Григорьевич, доброе утречко, завтрак уже готов. Как просили, в точности. Митька с рассветом сбегал на пруд, наловил уж.
— Хорошо, Митрофан. Я поеду в город, у стряпчих бумаги заберу на племянника. Он послезавтра должен приехать.
— Вот радость-то. А то ведь как отдали его в ученье, так и не видел. Ему уж тридцать лет. Поди и не вспомнит своего дядьку.
— Вспомнит-вспомнит, не переживай, — Никитин повернулся и пошёл уверенным шагом здорового пятидесятилетнего мужчины к столовой.
Расположенная в левом крыле столовая была светла за счёт окон в трёх стенах. Окна были, не в пример многим соседям, двойные, из стекла. У Никитина даже мужики в избах имели слюдяные окна. Бычий пузырь мог оказаться разве что в подклети или бане. Да и то старались, чтобы такое окошко на улицу не смотрело. Барин не любил показного хвастовства, но и явной нищеты — тоже. Если вдруг какой его двор приходил в запустенье, сам приходил и пытал, в чём дело. И тогда, если хворь или беда какая — помогал. А коли лень и пьянство, на первый раз порол, на второй — продавал в работный дом на недавно открытую мануфактуру у Козьина. А там — работай по тринадцать часов, да на нары в казарме. Одна радость — по церковным праздникам в кабак отпускают, да в воскресенье в церковь сходить.
Поскольку гостей не было, стол накрыли по-простому, не застилая скатертью. На огромном дубовом столе стояла крынка с квасом. Барин налил в глиняную кружку и взатяжку, не отрываясь, высосал её содержимое. Удовлетворённо крякнул, вытер тыльной стороной ладони рот и, кинув в рот перо лука, откинулся на высокую спинку стула, имитирующего европейскую резьбу, а на самом деле сделанным его столяром, который обеспечивал всю округу мебелью хоть на аглицкий, хоть на французский манер, давно окупив потраченные на него самого и его обучение деньги.
— Несу-несу, батенька. Несу, родименький! — с этими словами появилась в столовой Марфа, его повариха. У многих соседей повар был мужчина, причём, кто побогаче, обязательно — француз. Но Никитин любил простую пищу. Демонстративно завёл себе повариху из крестьянок, которая его и кормила. Для гостей, конечно, она могла сделать и «Poularde Souvarov» (курочку — пулярку а-ля Суворов). Правда, трюфеля заменяла в рецепте белыми грибами, благо барин обучил грамоте и выписал кулинарные книги на такой случай. Но в обычный день Никитин любил простую пищу. Вот и сейчас повариха, приговаривая, поставила на стол только что вынутую из печи глиняную плошку, наполненную всю пойманными на рассвете гольянами и запечёнными прямо в миске со сметаной и луком. Рядом лёг каравай, ещё тёплый. Никитин отломил руками кусок каравая и макнул его в румяную корочку блюда на столе. Откусил и, взяв ложку, начал есть, удовлетворённо урча. Отставив лишь чуть-чуть недоеденное блюдо в сторону, запил всё квасом и спросил у поварихи:
— Митрича-то покормила?
— А то как же, батюшка.
— В дорогу собрала чего? А то не люблю я кабак, что в Селянах, а больше и перекусить негде по дороге. И в городе задерживаться не хочу.
— Собрала, собрала, родименький. Всё, как любите. И пирогов, и ветчинки наварила с чесночком.
— Ну, хорошо. Одеваться — и поеду, — с этими словами Никитин поднялся. Марфа, высунувшись из окна, вдруг гаркнула так, что, наверное, на конюшне слышали:
— Митрофан Игнатыч! Одевай барина — ехать!
— Ох, оглушила, Марфа. Тебе с твоим голосом в пожарные идти — будешь с каланчи народ созывать на пожар, — пошутил барин, выходя из столовой.
— Уж и пошутить Вы, Олег Григорьевич, — заулыбалась Марфа.
Через пять минут Никитин сидел в коляске — двуколке, вожжи держал конюх. Рядом стоял, склонив голову, Митрофан.
— Игнатьич, дорогой, скажи Марьюшке, что вернусь сегодня обязательно. Хоть ночью, а приеду. Напомни ей: днём должна зайти Муварова, всё хочет одну из своих дочек за племянника просватать. Пусть поговорит с ней, но ничего не обещает. Я неволить его не буду. Сам уж пусть решает, на ком жениться ему. Да напомни ей, что Муварова пусть и обедневшая, но по матери из столбовых. Пусть уж повежливее с ней. А то она иногда забывается, кто ей ровня, а кто нет. К вечеру приготовь гостевое крыло, две комнаты. Должны быть гости — мои старые знакомые проездом в Смоленск заедут погостить пару дней — Игорь Фёдорович и Софья Петровна. Марфу предупреди: Софья любит, чтоб еда — на манер французского юга. Устриц нет, так пусть хоть зелени какой ей подаст и сыру нашего. А Иван Фёдорович, насколько помню, ест всё, что подадут, и от рюмки не откажется, так пусть сливовую поставит ему оценить. Ну, всё, пора, — Никитин откинулся назад: — Митрич! Трогай!
— Н-но р-радимая! — гаркнул конюх, и коляска покатила по дороге.
До города было не так уж и далеко — вёрст десять. На лошади вполне можно успеть туда — обратно обернуться. Но терять времени нельзя. Крестьяне, попадавшиеся на дороге, кланялись. И не из боязни, а из уважения. Глядя на то, как они живут и как их соседи, на такого барина грех было жаловаться. Хоть и работать приходилось круглый год. Хозяйство было насыщенное, и круглый год что-то делалось. Но и сами крестьяне были не в обиде. Время на их хозяйство им давалось, а тех, кто работал не по барщине, а постоянно, хозяин содержал вполне прилично. И когда на ярмарку ехали с управляющим Гуртовым, всегда позволял крестьянам и своё добро везти с ним на продажу. Никитин, вообще, считал, что лицо барина — не золото в столовой, а его мужик. Но в округе он такой был один. И соседи его — кто посмеивался над ним беззлобно, а кто и с завистью, не упуская случая какую пакость сказать. Да вот беда для злых языков — единственная слабость Никитина — его девка Марьюшка, с которой он жил, как с женой, хоть и не венчаный. Но, опять же, учитывая окружающие нравы наступившего девятнадцатого века, грех то был малый. Редко кто не баловался с девками из дворни. А Никитин был бобыль, что оправдывало его даже в глазах отца Серафима. Особенно после того, как барин отстроил новую церковь взамен уже обветшавшей старой.
Дорога до города была мало примечательным просёлком. Уже упомянутые Никитиным Селяны было небольшое село на перекрёстке просёлка и дороги, ведущей в уездный центр, который расположился на Смоленской дороге.
В те времена большинство присутственных мест работало максимум до полудни, поэтому Никитин и выехал так рано. Часам к десяти утра коляска подкатила к конторе частного маклера, выполнявшего в регионах функцию нотариального заверения сделок.
Никитин толкнул массивную дверь и, слегка склонившись, чтоб не удариться головой, вошёл в помещение. На скамейке сидел в ожидании купец. Пара крестьян скромно стояли в углу. И, как ни странно, это были все посетители. Обычно было куда более многолюдно. Служащий, увидев Никитина, сразу подскочил к нему с поклоном:
— Доброго здравия Вам, Олег Григорьевич. Всё готово. Обождёте-с минуточку — сейчас посетитель выйдет.
На скамейке зашевелился купец. Но Никитин, не дав ему времени что-то сказать, проговорил.
— Так зачем, любезный, время отнимать. Если всё готово — неси бумаги. Я прочту, распишусь в книге, да и пойду. А Николаю Егорычу в свободное время загляну поболтать.
— Ну, как прикажете-с, — служащий удалился за обитую тканью дверь. Вернулся, держа в правой руке бумагу, свёрнутую в трубку, а под левой подмышкой большой гроссбух.
С почтительным поклоном передал бумагу Никитину, гроссбух разложил на своём столе, нашёл нужное место, ткнул туда пальцем левой руки, а правой взялся за перо, не вынимая его из чернильницы. Никитин внимательно прочитал бумагу, убедился, что там всё, как он просил, подошёл к столу. Служащий достал перо из чернильницы, профессиональным движением стряхнув излишек чернил, и подал Никитину. Олег Григорьевич махнул пером роспись. И ещё до того, как служащий успел промокнуть чернила пресс-папье, попрощался и — на выход.
Подойдя к коляске, достал с сиденья кожаную папку, вложил в неё бумагу, завязал тесёмки. Постоял минутку и вдруг, видимо только сейчас приняв решение, сказал конюху:
— Митрич, погоди минутку. Я ещё к отцу Онуфрию зайду, — и, прихватив папку, пошёл через площадь к церкви, стоявшей на другой — парадной стороне площади.
День был обычный, и в церкви народу было мало. На удачу сам батюшка попался у крыльца.
— Доброго здравия Вам, отец Онуфрий.
— И Вам, дорогой Олег Григорьевич, многих лет, — ответил настоятель церкви, осеняя крестом Никитина.
— Мне бы, отче, совет у Вас получить. Дело сложное, хочу по совести решить, — проговорил Никитин.
— Ко мне зайдём или на скамейку? День уж больно хорош, — сказал священник, указав рукой в сторону каменной скамьи под сенью берёзы у церковной ограды, чуть в стороне от входа.
— Давайте уж на скамейку, — ответил Никитин и проследовал за батюшкой.
Подождал, когда тот уселся. Присел сам на край и, вздохнув, начал:
— Как Вам известно, дорогой мой отец Онуфрий, приезжает ко мне племянник. Окончил службу, дослужившись до «высокородиев», и решил остепениться, осесть на родине. Я же, всяко приветствуя это, сразу, не дожидаясь, когда бог призовёт, отписал всё на него, благо средств скопил я достаточно, чтобы при желании и в столице до конца веку прожить. — Тут Никитин слегка замялся, подходя к теме, сильно его волнующей.
— Всё бы ничего, но есть одна проблема. Не знаю, как и быть — то. Может, Вы с высоты опыта своего житейского что присоветуете?
— Так в чём же дело, сын мой? — спросил священник, оглаживая рукой свою седую бороду.
— Помните, батюшка, в прошлый приезд мой к Вам, Вы пеняли мне за нерешённый вопрос с дворовой моей, Марьюшкой. Что — де негоже так: если вывожу в свет, да в люди, то венчаться надо, а не жить в блуде. А коли баловство всё это, то нечего людям глаза колоть, а по-хорошему найти себе жену — ровню, да и не будоражить нравы сельских жителей.
— Помню, помню. Мне уж, почитай, все твои соседи хоть раз да жалобились на то, что с крестьянкой, как с женой твоей, чаи распивать заставляешь, когда в гости к тебе заезжают.
— Ну, так вот. Я бы давно повенчался с ней, да и жил бы без греха. Но изначально я решил, и от слова этого отступить уже не могу. Как передам все дела племяннику своему, уеду я в дальние края чужестранные. Дело у меня там есть, которое надобно, хоть умри, а сделай. И коли выгорит, возможно, там и останусь. С одной стороны, оно и хорошо — повенчался бы с Марьей своей — и поезжай, куда хочешь. Там никто роду — племени твоего не знает, да и никому оно не интересно. Живи спокойно. Да вот места слишком уж чужеродные, басурманистые. Я по молодости по службе бывал там. Ей там всё будет не так. Там и говорят не так, и носят на людях такое, что нам стыдно при домашних было бы выйти. Да и нравы там, я Вам скажу, совсем другие. Не то, чтобы лучше или хуже, но вот совсем всё не так. Вот и думаю, сможет ли она, девка русская, деревенская, выдержать всё это? Там ведь прямо как в поговорке «с волками жить — по волчьи выть». Надо будет жить, как они. Перенесёт ли она всё это? Может, лучше одарить её домом, хозяйством крепким — да хоть мельницу на неё переписать. Может, даже мужа найти ей. И будет она жить в привычном мире. Прямо не знаю, как лучше, как по совести.
— Ну, так ты тут не по адресу, дорогой Олег Григорьевич, обратился, — отец Онуфрий посмотрел прямо в глаза Никитину.
— Если она тебя любит, так русская баба и не такое терпела ради любви. И никакая мельница ей тебя не заменит. А коли она с тобой ради барской жизни, то предложи ей мельницу, она за тебя до конца жизни будет свечки ставить. Так что иди и спроси прямо Марью свою, чего она больше боится — потерять привычную жизнь или тебя. Тогда и все проблемы твои решатся.
— Спасибо Вам, отче. Успокоили.
Для вежливости Никитин поговорил со священником ещё немного об уездных сплетнях, о видах на урожай. Пообещал, что и племянник так же, как он, будет посылать на праздники к столу разные диковины из оранжереи. В конце концов, сославшись на то, что ещё до темна хочет дома быть, попрощался с отцом Онуфрием и пошёл к своей коляске. Конюх, увидев барина, убрал от морды коня торбу с овсом, привязал её сзади коляски и резво запрыгнул на козлы. Никитин, усевшись и откинувшись назад, негромко сказал: «Домой». И конюх, крикнув зычно: «Н-н-но, р-р-родимая!» — погнал лёгкой рысью в сторону дома.
По дороге притормозили всего разок, коня напоить да самим по-быстрому перекусить ветчиной, остро пахнущей чесноком, хлебом да варёными яйцами. Запили всё квасом и покатили дальше. Когда солнце начало склоняться к закату, подъехали к усадьбе.
Коляску встретил сам управляющий — видно, заранее кого из мальчишек отправил смотреть, когда барин подъезжать будет.
— Ну, Ипатьич, что у нас нового? — спросил, слезая с коляски, Никитин. — Гости приехали?
— Да, почитай, часа три пополудни были уже тут. Коней в конюшню определили — ох, и кони! Сразу видать — не почтовые. Таких на выставку или на развод, а не по дорогам бить.
— Ну, знаешь, видать по деньгам. Меня и наши устраивают. Как Муварова?
— Да, как обычно. Приехала — нос выше колокольни, а коляска вся облуплена, и конь в ней — у нас крестьяне на таких пашут. Но Марьюшка, как Вы велели, по полной её обиходила, угостила, поговорила. В дорогу ей корзинку собрала на обратный путь.
— В дорогу? Ей ехать — то часа два всего, — удивился Никитин.
— Два — не два, а в корзинку уцепилась с благодарностями, — усмехнулся управляющий.
За разговором дошли до парадного. Навстречу выскочила Марюшка. Раскрасневшаяся, запыхавшиеся и, хоть и гости в доме, а с разбегу обхватила его руками, прижалась к щеке и зашептала на ухо:
— Приехал, приехал, родименький, заждалась вся уже. Ужинать? Или почивать сразу?
— Гости спят уже?
— Да, какое там. Наказали известить их, как приедешь.
— Ну, тогда давай повечеруем. Пусть ставят самовар да варенье на стол. Может, у Марфы булки какие есть — пусть ставит.
— Будут — будут тебе булки. У Марфы квашня уже стоит, и печь держим разогретой. Сейчас жар выгребем и поставим сразу. Будут тебе свежайшие, как ты любишь, — чмокнула его в щёку и понеслась, стуча каблуками по полу, раздавать распоряжения.
Никитин сходил переоделся, умылся с дороги и вышел к гостям. Гости уже сидели в парадной комнате, занимавшей практически весь первый этаж центрального «выступа» дома. Стена, выходящая на фасад, имела просто огромное окно почти во всю стену. Одна боковая стена была заставлена застеклёнными шкафами с парадной посудой. Там же находился массивный, украшенный резьбой, секретер из дуба. Стена напротив была покрыта весьма большим ковром с развешенным на нём «оружием предков». Подле ковра стоял столик, выполнявший, в зависимости от необходимости, роль и кофейного, и карточного, и несколько кресел. Большой стол из парадной был убран, поскольку хозяин любил ощущение простора. Его вносили только для званых обедов. Напротив окна расположился камин и ещё пара кресел. Центральную люстру зажигать не стали. Но горело несколько настенных подсвечников и два на камине, что в целом освещало комнату, скажем так — местами. На кресле у ковра сидел Иван Фёдорович в шёлковом халате поверх рубахи и турецких туфлях, расшитых жемчугом. У окна любовалась на последние отблески заката Софья Петровна. При появлении хозяина она обернулась и, вместо приветствия, заявила мечтательным голосом:
— Вот, глядя на такую пастораль, начинаешь завидовать таким, как Вы, Олег Григорьевич. Мы со своей суматошной жизнью — то приёмы, то балы, только в дороге и видим такие красоты. А Вы тут каждый день такое… — Она подошла к хозяину, протянула руку для поцелуя:
— Добрый вечер. Очень уж хотелось повидать Вас. А то завтра утром сразу мы отъезжаем — Ваш племянник приезжает (при этом слово «племянник» она зачем-то выделила выражением), — некогда будет и словом перекинуться с легендой, так сказать.
— Вот уж сразу «легенда», — слегка поморщившись, ответил Никитин после поцелуя протянутой руки.
— Ну, а как Вас называть? Если Ваша пересылка вошла в наставления, как надо организовывать так, чтобы и не привлекать внимания, и на себя денег хватало, да и на помощь основному, так сказать, делу. — Софья Петровна села в кресло по другую сторону столика возле Ивана Фёдоровича и кокетливым движением взяла со стола вымоченную в меду и подвяленную до состояния мармелада вишенку. Манерным движением отправила её в рот и, счастливо зажмурившись, разжевала с видом вкушения некой пищи богов, а не банальной вишни.
Никитин взял лёгкий точёный стул и, поставив напротив гостей, уселся, попутно проговорив:
— Ну, что поручили, то и сделал. Сказали бы продуться в карты — всё завтра бы проиграл Кузякину. — Взял со столика графинчик со сливовой и налил всем троим в рюмочки разве что чуть более напёрстка.
— Ну, с приездом, гости дорогие. Сейчас самовар принесут с булками и вареньем. Может, кому какое конкретное надо — не стесняйтесь. В моём саду есть всё, что в России — матушке растёт.
— Игнат Савич очень уж рекомендовал твоей малины попробовать, — откликнулся на предложение гость.
— Ну, малину и так поставят — не переживайте. Ну, как вам сливовая? Правда, удачная в этот год?
— Ну, Олег Григорьевич, у Вас тут всё, чего не попробуешь, всё амброзия, — кокетливо взмахнув ладошкой и отправляя очередную вишенку в рот, ответила Софья Петровна. — Боюсь, в Смоленске новые корсеты брать придётся.
Подали чай и булки с разными вареньями. По просьбе хозяина графин сливовой сменил такой же графинчик малиновой настойки, сверкая в свечах сочными красными отблесками. Беседа шла так, как будто встретились давно знакомые люди. Регулярно всплывали какие-то имена с вопросами и уточнениями, как у них дела. Уже закругляя разговор, Софья Петровна поинтересовалась, как всегда, слегка наигранно, жеманясь:
— А что это наш хозяин такой задумчивый всё время? Неужто уезжать не хочет? Небось, врос тут корнями за двадцать пять лет-то?
— Да нет, чего уж тут делать — вон уже восемьсот одиннадцатый на календаре. Все журналы только о Буанапарте и пишут. Нет уж. Пора, так пора. Пусть вон Игорь Николаевич, как племянник мой, разбирается со всем этим. У него, наверное, от нетерпения пятки горят. — Почему-то Никитин тоже как-то подчеркнул интонацией слово «племянник». — Я уж на покой. Мне моей войны хватило.
— Ах, да Вы же у нас, как, впрочем, и Игорь Николаевич, все с боевым, так сказать, прошлым. Не то что мы — книжные черви.
— А что же Вы тогда — прямо домой? Или куда рядом? — спросил Иван Фёдорович.
— Ну уж нет, прямо домой не вернусь. Хватит с меня войн и крови, поселюсь чуть подальше.
— Ну, так что же так печальны всё — таки, если всё у Вас хорошо? — опять вернулась к первоначальной теме гостья.
— А вот Вас я, пожалуй, спрошу прямо. Вы, как женщина, мне и присоветуете. Вот если Вам предложит мужчина на выбор: или брось всё и начни сначала в неизвестном месте с неизвестными людьми, или оставайся тут — жизнь сладкую обеспечу, несмотря на все напасти, что до конца жизни могут случиться, но уже без меня. Вот лично Вы что бы выбрали?
— О! Вот оно что! — воскликнула, распахнув глаза, Софья Петровна. — Ну, тут, знаете, от мужчины зависит. Во-первых, что он из себя представляет, на что способен. Вот с Вами, думаю, и в тундре можно устроиться с комфортом. А главное тут другое — когда любишь, не задумываясь, поедешь, куда угодно. И всё вытерпишь. Вы у неё — то спрашивали? Что сама она — то хочет?
— Не могу. Не знаю, с какой стороны подойти к вопросу просто. И бросить её тут не могу — сердце кровью обливается, и взять её — обречь на отрыв от родной среды навсегда.
— А с базой — то обсуждали? — вошёл в разговор молчавший Иван Фёдорович, с удовольствием опрокидывая в себя очередной напёрсток малиновой.
— Нет ещё. Правила вывоза тут не нарушаются, так что поставить в известность могу даже завтра. Успеваю.
— Ну, всё равно, я бы пораньше закинул удочку. А то запросят какое-нибудь подтверждение и не успеете предоставить. Бюрократия — она везде одинаковая.
Поговорив ещё чуть-чуть, гости распрощались с хозяином и пошли спать. Никитин направился в свой кабинет. Это была небольшая комната, как и все в доме обставленная, по меркам времени, весьма минималистски и скромно, но при этом чувствовалось, что минимализм не от экономии, а от натуры хозяина. Массивный дубовый стол, покрытый зелёным сукном, кресло хозяина за столом и для посетителей перед столом были покрыты тонкой резьбой и обиты зелёным сукном в тон столешнице. За столом стоял застеклённый книжный шкаф. Напротив стола, за креслами для гостей, висели настенные часы. Слева от стола была входная дверь, справа — окно. Поскольку на улице уже было темно, то на столе горел подсвечник, а в кресле для посетителей, ближе к окну, задремала Марья. Стараясь не разбудить её, Никитин прошёл к шкафу, достал оттуда толстую тетрадь — хозяйственный дневник. Коротко, но подробно описал события дня, доходы-расходы за день. В конце провёл жирную черту. Макнул ещё раз перо в чернильницу и задумался, не вынимая его. Потом вздохнул, стряхнул излишки чернил и написал под чертой:
«Хотелось бы взять с собой в путешествие свою дворовую Марью, сироту от рождения. Да не знаю, как к этому отнесутся в пункте прибытия. Там ведь рассчитывали на меня одного». Промокнул пресс-папье надпись. Закрыл тетрадь. И, стараясь не шуметь, поместил на место.
Сел в кресло за стол и стал следить за часами. Ровно через три минуты встал и открыл тетрадь снова. Под его записью появилась строка:
«При наличии согласия объекта вывоза причин препятствовать не имею. 75134955447»
Никитин облегчённо вздохнул, переписал в блокнотик код из сообщения и, дождавшись исчезновения записи, уже не особо тихарясь, закрыл тетрадь и убрал в шкаф. От стука дверцы Марья вздрогнула, открыла глаза:
— Ой, а я уснула, пока тебя ждала. Пойдём спать, устала я сегодня чего-то, — сказала она, потягиваясь и поднимаясь с кресла.
— Погоди, сядь. У меня к тебе разговор очень важный и до завтра не терпящий.
Марьюшка уселась на кресло и уставилась на Никитина.
— Слушай до конца, не перебивай. Договорю — спрошу. Вот тогда хоть до утра тараторь.
— Хорошо, батюшка.
— Хм. Просил же, когда одни, так не называть. Итак. Ты знаешь, что завтра уже приезжает Игорь. Но вот не уверен, что ты знаешь, что я передаю ему всё имение сразу, а не в наследство, а сам уезжаю. Тихо! Сказал же — не перебивать! — грозно цыкнул Никитин на попытку слушательницы встрепенуться.
— Продолжаю. Уеду я навсегда. И довольно далеко. Настолько далеко, что жизнь там сплошь другая. И говорят хоть и по-русски, но так, что поначалу ты без перевода и не поймёшь, о чём речь. Да и нравы там совсем другие. Я вон тебя это «греческое» платье еле заставил надеть в своё время для выхода в свет. А там такие нравы, что тебе и на улицу-то выйти будет стыдно. У девок там подолы иногда выше колена. И одежда попрозрачней твоего «греческого». И ходить в нынешнем ты там не сможешь. И не знаешь ты там никого и ничего. И стоит тебе хоть раз там перекреститься — только на смех поднимут. С верой там очень уж не очень. Церкви есть, конечно. Но акромя древних старух туда никто не ходит. И показывать веру свою там не стоит. Короче, жизнь там тебе точно будет нелегка. И придётся учиться идти. Там женщина неграмотной не может быть никак.
— Я ж грамотная! Писать — читать умею! — влезла — таки Марья.
— Тихо ты. Сказал же — потом скажешь. Читать — писать тебе придётся учиться заново, там по другому и пишут, и читают. Да там даже просто не все буквы из нынешнего алфавита используют. Это здесь ты читать умеешь — грамотная, а там надо побольше знать. Вообще, у меня к тебе на выбор такое предложение:
— Первое. Я дам тебе вольную. Оставлю тебе денег и имущество кое — какое. Обеспечу тебя всем. Будешь как сыр в масле кататься. Да к тебе в очередь женихи встанут. Может, кто и из благородных найдётся. Могу племянника озадачить, чтобы поискал. — Никитин сделал паузу.
— Второе. Поедешь со мной. Но обратной дороги тебе не будет. И даже сказать, куда именно, пока не уедем, я тебе не могу. Тут всем скажем, что едем за границу, в Испанию, например.
Марья сидела в кресле, выпрямив спину, вцепившись в подлокотники кресла. Даже в свете свечей было видно, что она покраснела и дышит глубокими нервными вздохами.
— Нельзя, конечно, так барину и благодетелю отвечать но… — Тут она просто крикнула так, что весь дом, наверное, слышал:
— Дурак ты! Раз решил, что я тебя на барахло променяю! — и уже тихо, шипящим злобным шёпотом: — Да я ради тебя этот собачий французский выучила! Я с голыми плечами на люди ходила. Талдычила эту грамоту чёртову. И всё, чтобы потом на что поменять? На мельницу? Или ты мне что другое решил приобресть? Да, надо если, я и с голым задом по деревне прямо сейчас пойду! Надо? Идти?
— Тише ты. Перебудишь всех. Здесь не надо. А там возможно. Купаются там, например, в речке все вместе. И то что на них надето — для тебя будет не сильно отличаться от того, как ты в баню ходишь. Ты вон до сих пор в постель-то ко мне в ночной рубашке ложишься.
Марья вскочила, развязала пояс и скинула через голову столь ненавистное ей то самое «греческое» платье в античном стиле, надетое ради гостей.
— Вот так прямо сейчас через весь дом пойду! Хоть на двор!
— Глупая, да я тебя не сейчас раздеться призываю. Да, и там ты совсем голая ходить, конечно, не будешь. Зря я, наверное, на одежде так зацепился. Там и без неё сложностей полно будет.
— Ничего не страшно, ничего не боюсь! — топнув ножкой, заявила Марья. — Куда ты — туда и я!
— Хорошо, ну, тогда пошли спать. Устал я сегодня. Завтра собираться будешь. Учти — одежду брать твою бессмысленно. Ну, разве платки, что у тебя есть. Ну, и украшения, разве что. Иконы не бери, не надо, очень тебя прошу. Вообще, раздари всё своё дворовым или деревенским. Скажешь всем, что с барином в Испанию едешь. Там и обвенчаешься.
— Что?
— Ну, на самом деле там, куда мы едем, не венчаются. Но свадьба будет. Туда ты только женой моей можешь ехать.
Марья кинулась через стол на шею Никитину и заплакала.
— Ну, вот. Что сырость-то разводить? Давай спать пойдём.
Утром Никитин, открыв глаза, увидел, что спит один. Одевшись, умывшись и спустившись в залу, натолкнулся на Марфу. Та, увидев его, сразу всплеснула руками:
— Что же это Вы нас покидаете?
— Ну, вижу, что Марья уже всё растрезвонила. Не переживай, Игорь — человек воспитанный, хуже с ним не будет. Ну, а порядки какие новые заведёт — не беда. Всё должно меняться. Даже мёртвый камень ветер и вода потихоньку точат. А уж людям положено просто менять всё вокруг. Гости тут ещё?
— Да, только встали.
— Ну, вот и зови их всех через час на завтрак. Марье скажи, чтобы со всеми вышла завтракать. Я пойду выйду во двор. Племянник должен уже подъезжать. Не забудь ему тоже накрыть.
— Вот всегда удивляюсь я. Как Вы так точно знаете, когда Ваши гости будут? Пойду готовить. Завтрак на французский манер?
— Только кофе в конце подашь. А так, давай поедим по — местному.
Никитин вышел на парадное крыльцо. Действительно, долго ждать не пришлось, во двор вкатила щегольская коляска, запряжённая рысаком с легким красивым ходом.
В коляске сидел с прямой спиной одетый в венгерку мужчина на вид лет тридцати. Увидев Никитина, соскочил с коляски и, в три прыжка преодолев расстояние, кинулся к нему, обнял.
— Ну, здравствуй, дядька! — при этом «дядька» он тоже почему-то обыграл интонацией. — Ох, а поседел — то как! Вижу-вижу — годы берут своё. Ну, как ты тут? Рассказывай.
— Пошли уж в дом. Умойся с дороги. Там как раз завтрак. А после поговорим. Заодно сразу на правах нового смотрителя пересылки с гостями пообщаешься.
— Так это ты их давно не видел, а я, считай, с Иваном месяц как виделся. Ну, разве только Софью не видел давно. Но она не в моём вкусе, — и он игриво подтолкнул локтем Никитина. — Ладно, веди. Приводить в порядок себя буду.
За завтраком разговор вертелся, в основном, вокруг местных новостей и разницы между «благородным» завтраком и «простым». На столе, кстати, была вполне простая пища — каша, хлеб, масло. Покончив с едой, кофе пить хозяин позвал всех в беседку, организованную за домом в саду. Марья отправилась хозяйствовать. И в беседке оказались только Никитин с племянником и гости.
— Уф, Олег Григорьевич, накормили. Точно придётся корсет менять! — сказала Софья Петровна, откинувшись на спинку стула в беседке.
— Не беспокойтесь, до Смоленска на лошадях растрясёте весь завтрак и ещё не раз вспомните его.
— Да уж. Скоро опять в дорогу. Ох, уж эта работа в полях. Скорей бы закончить — и домой. Вы-то как, решили свой вопрос?
— Решил. Она согласилась ехать.
— Ой, ну я же говорила, что так будет!
— А ты ей прямо всё рассказал? — подал голос Игорь Николаевич, потягивая кофе из чашки.
— Ну, прямо «всё», сам понимаешь, рано, пока не покинет это место. А то, не дай бог, сболтнет чего лишнего. — Никитин, разговаривая, смотрел в сад, на ветки, полные пока ещё зелёных яблок.
— Напомни, ты же не совсем обратно на покой попросился? — продолжил расспросы Игорь Николаевич.
— Да нет, чутка подальше. В семидесятые решил лет на десять — пятнадцать. Пока. Да и покой не полный. Хоть и не пересылка, а всё равно работа будет. Наша база, пока ты в уме и жив, от тебя не отстанет.
— А я вот на родину работать приехал. Где-то там, — Игорь махнул рукой на запад, — я лет на пять моложе, волочусь за Верховцевой, шлю стихи Уваровой и чинно пью чай с мадам Панфиловой, поскольку она свою дочку не отпускает от себя ни на минуту.
— Ух ты! Так Вы тут сейчас дважды? — воскликнула Софья, распахнув глаза и прижав ладонь к груди. И неужели нет желания увидеться — хоть слово сказать? Предупредить?
— О чём? О войне с Наполеоном? Так о ней все вокруг талдычат. Даже попы на проповедях пугают мужиков антихристом Наполеоном. Нет уж, то время было радостным и лёгким. Я думал, что всё будет легко и просто… — Игорь помолчал немного: — Никто не думает, что именно его в первом же бою собьёт с коня пуля. И он будет подыхать под кустом в пыли, пока будет бой. А потом французы погонят наших… А потом всё будет хорошо. Я сначала уж подумал, что это ангелы за мной пришли. А это вербовщики были.
— И что, Вы сразу согласились? Там ведь дают возможность отказаться и выжить.
— Знаете, что я страстно хотел всё время переподготовки?
— Нет, очень интересно! — Софья наклонилась к Игорю.
— Я очень хотел увидеть, как их погонят обратно через Березину. Я, ещё не зная, как будет всё, знал точно — погонят. Обязательно погонят. Вот теперь хочу увидеть — как! Хорошо вон Олегу, он в конце его войны уже погиб. Что ты, говоришь, в окно видел?
— Рейхстаг. Только он ещё довольно далеко, да и через реку был. Но уже видел.
— Вот! И я хочу увидеть, как они, босые, голодные, по снегу будут переть отсюда, как чумные крысы, чтобы они сами себе были мерзки в этот момент.
— А я ничего не хочу. Я свою войну с первого дня и до последнего прошёл. Дом рухнул и придавил меня седьмого мая. Уже всем было ясно, что вот она — победа. Умирать не хотелось. Но и трусов не было. Все рвались вперёд, быстрее добить гадину. Но войны я нахлебался так, что больше не хочу. Хочу посмотреть, как страну отстроили, как пожили мирно и хорошо. Нашей с тобой стране редко доставались мирные времена. Мне место директора совхоза обещали. Буду опять у земли.
После завтрака гостей отправили в Смоленск. И почти сразу после них Никитин и Марья, попрощавшись со всеми, кто вышел их проводить, уселись в коляску. На козлы забрался сам новый хозяин. Как он сказал: отвезти до ближайшей почты самому.
Отъехав от деревни не так уж и далеко, Игорь остановил коляску:
— Ну, всё, приехали.
— Пойдём, Марьюшка, дальше нам кони не помогут. — Сказав это, Никитин вышел из коляски и протянул руку — помочь ей спуститься.
— А что, мы за границу пешком идём? — спросила Марья, озираясь по сторонам и крепко держа небольшой узелок с пожитками, которые разрешил взять с собой Никитин. Мужчины улыбнулись.
— Да нет. Всё будет быстро и легко. Ты даже охнуть не успеешь. А поедем мы с тобой не за границу, а в Россию. Только называться она тогда будет Советским Союзом. Но это не сразу. Сначала надо на переподготовку: мне вспомнить, тебе научиться говорить, как надо, да и, вообще, всему заново.
— Это где ж такой Советский Союз?
— В данном случае не где, а когда? Едем мы с тобой в тысяча девятьсот семидесятый год. Дай я попрощаюсь с Игорем.
Мужчины молча обнялись. Игорь перекрестил Никитина и пожелал хорошо устроиться.
Никитин взял за руку Марью, помахал «племяннику» и … исчез вместе с Марьей из этого времени.
Конец.
11.05.23