Начало восьмидесятых. В своей квартире убита гражданка Плахова. На место происшествия выезжает инспектор уголовного розыска Сергей Соколов. По горячим следам ему удается быстро раскрыть преступление. Но сыщик еще не знает, что, несмотря на кажущуюся заурядность, это убийство уходит глубокими корнями к далеким военным временам и что это дело радикально изменит его собственную судьбу…
«Произведение родилось в результате долгих и мучительных раздумий на фоне все ухудшающихся отношений между братскими народами, по сути оно явилось откликом моей души и сердца на происходящие события, свидетелями которого мы все являемся». – Виталий Егоров
v 1.0 – создание файла – shum29
© Егоров В.М., 2022
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022
Дежурство в канун женского праздника восемьдесят третьего года для инспектора уголовного розыска городского Управления милиции Соколова не сулило ничего серьезного и обещало быть одним из тех редких по малонагруженности суточных нарядов, который выпадает оперативникам один раз из десяти случаев. Тем более было удивительно, что наступил предпраздничный день, мужская часть населения с утра была уже навеселе, что, конечно же, не улучшало криминогенную обстановку в городе.
Вот уже за полночь из территориальных отделов милиции поступили сведения о тринадцати кражах личного имущества, из них четыре квартирные, три уличных грабежа – запоздавшие домой граждане лишились своих меховых шапок, одно тяжкое телесное повреждение, несколько хулиганств и по мелочи: семейные скандалы, побои, самоуправства и тому подобное.
Милиционеры сработали неплохо – задержаны несколько воров, все грабежи раскрыты патрульно-постовой службой, хулиганы и другие правонарушители ютились по камерам городских отделов. Соколов лично выезжал на тяжкое телесное повреждение, но оно оказалось бытовым, и сыщику не составило большого труда установить и задержать преступника, поместив его в изолятор временного содержания.
Закончив с делами, в три часа ночи Соколов вернулся в кабинет, составил из стульев лежанку и с удовольствием растянулся на ней, быстро провалившись в глубокий сон.
Сергей Соколов, молодой человек двадцати пяти лет, крепкого телосложения, да и роста немалого, работал в милиции чуть более двух лет. После Хабаровской школы милиции молодого сотрудника сразу взяли в городское Управление, где он успешно боролся с убийцами и насильниками, извращенцами и уголовниками разных мастей. Начальство не прогадало, выдвинув новоиспеченного выпускника юридического института на столь ответственную должность, – тот все хватал на лету и вскоре стал одним из лучших оперативников в городе. Сыщик уже успел лично раскрыть несколько убийств, за что из рук самого министра внутренних дел получил почетную грамоту с вручением наручных часов, чем очень гордился на зависть менее удачливым своим коллегам.
Женился он довольно рано, когда ему не было и двадцати лет. Избранница была на год старше его, звали ее Розой. Через год совместного проживания у молодых появился первенец – девочка, которую родители назвали Симона. После пяти лет брака между супругами наметился разлад. Соколов постоянно пропадал на работе, выходных дней у него почти не было, и однажды жена поставила перед ним ультиматум: или семья, или работа.
Сыщик понимал, что жена страдает, что она обделена вниманием, но он уже сросся с работой и не представлял себя на другой стезе, поэтому, не дав ей никакого ответа, продолжал жить прежней жизнью. И вот полгода сыщик живет один – жена после очередной ссоры с дочерью переехала жить к своей маме. Соколов, конечно, сильно скучал по дочери, но эти обстоятельства не могли изменить его жизненной позиции, поэтому в редкие выходные он забирал к себе Симону и целый день возился с ней, иногда посещая кино и детские спектакли.
Постепенно сыщик стал понимать, что между ним и Розой никогда не было любви. Он из каких-то авторитетных источников слышал, что любовь – это самопожертвование ради своей половины, а в их случае брак был банальным союзом совершенно неподходящих друг другу людей, имеющих разные ценности в жизни…
Соколов проснулся от того, что кто-то теребил его за плечи:
– Сергей, вставай, у нас мокруха. Убили какую-то бабу, мы уже собираем оперативно-следственную группу.
Это был помощник дежурного старшина Хлебников. Присев на стул, сыщик посмотрел на свои наручные часы – на тот самый подарок министра, с которым он не расставался никогда. Время было без пяти четыре, он стал одеваться, сетуя на свалившуюся напасть:
– Надо же такому случиться, ведь почти поверил, что будет все спокойно до утра, а теперь попаду домой только к обеду, если не позже! Что за убийство?
– Одинокая женщина, жила в малосемейке. Ночью залила соседей с нижнего этажа, те поднялись к ней – дверь не заперта, а хозяйка с перерезанным горлом плавает в ванне с водой, которая наполнилась и перелилась через край, вот соседи и прибежали, – доложил Хлебников.
– Классика жанра, – с сарказмом проговорил сыщик, натягивая на себя теплый свитер. – Из потолка сочится кровь, а этажом выше – труп. История, достойная пера Эдгара По!
– Не совсем так, наверное, – почесал милиционер затылок, не уловив иронии и не имея никакого представления о великом писателе. – Кровь должна быть сильно разбавлена водой.
– Конечно, разбавлена, – усмехнулся опер, выходя из кабинета. – Это я выразился так для образности.
– А-а-а, для образности, – со знанием дела вторил ему милиционер, покидая кабинет вслед за сыщиком.
Собрав всю группу, дежурный по Управлению напутствовал:
– Давайте, с богом! Надеюсь, до утра раскроете.
– Уже утро, – зевнула следователь прокуратуры и, зябко передернув плечами, недовольно поворчала: – Не дали выспаться перед праздником.
Следователь Марина Станиславовна Черных, молодая женщина двадцати восьми лет, уже считалась не новичком в прокуратуре, опыта в следственной работе ей было не занимать. Руководство доверяло ей вести самые сложные дела по убийствам, с которыми она справлялась с достоинством профессионала, за что снискала уважение у оперативного состава уголовного розыска. Многие сыщики-убойники желали работать только под ее руководством, не считая зазорным беспрекословное подчинение умной, да к тому же симпатичной женщине. Со своей стороны, она никого незаслуженно не обижала и всегда стояла горой за работающих оперативников. Все почтительно обращались к ней по имени и отчеству, но некоторые сыщики, с которыми она раскрывала тяжкие преступления, иногда звали следователя только по имени, что нисколько не оскорбляло ее, поскольку никто не опускался до грубой фамильярности.
– Кстати, поздравляю вас с праздником! – вспомнил дежурный офицер, обращаясь к ней – единственной женщине в составе следственно-оперативной группы. – С этой работой все вылетело из головы, не забыть бы утром жену поздравить.
Все мужчины, словно очнувшись, повернулись к Черных и стали наперебой поздравлять ее с праздником.
Она смущенно отмахнулась от всех и скомандовала:
– Не до поздравлений, пора выезжать на преступление!
Во время следования к месту происшествия Соколов высказал с ноткой надежды желаемую версию:
– А может быть, там самоубийство. Быстро соберем материал и разойдемся по домам.
– Ага, два удара, восемь дырок! – как всегда невпопад и не в тему сострил эксперт-криминалист Катин, отличающийся своей неординарностью. – Потерпевшая случайно упала на топор, и так восемь раз!
Эти неуместные в данный момент шутки были придуманы не остроумным криминалистом, а взяты из жизни. Если фраза о вилке и восьми дырках была общеизвестна и нередко встречалась в практике милиционеров, то о падении на топор следует немного пояснить. Некоторые потерпевшие, особенно ранее судимые, получив телесное повреждение, отказывались об этом заявлять в милицию, предпочитая разборки собственными силами. Если же телесные повреждения относятся к тяжким, а ранения проникающими, милиционеры должны возбудить уголовное дело по факту даже без заявления потерпевшего. Иначе все будет расценено как попытка избежать учета преступления с вытекающими оттуда последствиями. Поэтому сыщики шли на всякие ухищрения, чтобы не повесить на себя лишний «глухарь». Однажды сыщик Аркадьев в отказном материале написал следующее: «…потерпевший на стремянке полез ремонтировать карниз, но оступился и упал на пол. Поскольку он был в нетрезвом состоянии, не заметил, как воткнулся спиной в топор, который каким-то образом был направлен лезвием вверх. С топором на спине его и доставили в травмпункт. А ножевое ранение в живот потерпевший получил часом ранее, во время открывания консервов…» Гм, трудно представить, что выпивший человек с ножевым ранением в живот все бросил и полез ремонтировать карниз, да к тому же так «удачно» упал на топор. Но повезло, прокурор не усмотрел в этом какого-то умысла со стороны сыщика и, не вчитываясь в документ, поставил свою подпись.
– Как я понял, у женщины перерезано горло, – заметил судебный медик Старцев. – На самоубийство мало тянет, хотя чем черт не шутит. Ладно, не будем заранее гадать, определимся на месте.
Труп женщины в ночной рубашке плавал в доверху наполненной кровавым месивом ванне. Из крана тонкой струйкой, диаметром со спичечную палочку, текла вода, которая и заполнила ванну, перелившись через край и затопив соседей.
– Да-а-а, если бы не подтекал кран, неизвестно, когда бы ее нашли, – озадаченно протянул судебный медик. – Если женщина одинокая, соседи могли обнаружить ее только по запаху разложившегося тела.
Когда мужчины вынули труп из ванны, сразу бросилась в глаза огромная зияющая рана горла. Казалось, что ее голова держится только на шейных позвонках. Положив тело на пол, следователь и эксперты приступили к осмотру, а Соколов решил поговорить с соседями. Спустившись этажом ниже, он постучался в квартиру, жильцы которой обнаружили труп. Дверь открыл полный мужчина около сорока лет, одетый в белую майку и светлые пижамные штаны. Он ожидающе кивнул оперативнику и осведомился:
– Вы из милиции? По поводу обнаруженной соседки?
– Да, из милиции, – кивнул сыщик. – Прежде чем вы расскажете, как все произошло, я попрошу показать мне места, где вас заливало водой.
– Заливать – слишком громко сказано, – проговорил мужчина, жестом приглашая оперативника в квартиру. – Имеются подтеки на потолке и на стене ванной, но самое неприятное, что они кровавые. Как сейчас избавиться от них? Была бы просто вода, подсушил – и порядок. А тут как быть?
Мужчина открыл дверь ванны, сыщик зашел внутрь и убедился, что часть потолка и стена окрашены в светло-алый цвет.
– Кошмар на улице Вязов, – озадаченно покачал головой сыщик и обратился к хозяину: – Как вас зовут?
– Кирюхин Матвей Сергеевич, – ответил мужчина, с явным сожалением рассматривая испорченный интерьер. – Кто мне все это сейчас восстановит? Соседка-то одинокая, оказывается…
– Матвей Сергеевич, расскажите все по порядку, как вы обнаружили труп вашей соседки. Лучше начните с того, с кем вы тут живете, где работаете, как заметили подтеки в ванной комнате. Одним словом, меня интересуют любые мелочи, которые вам могут показаться незначительными. Итак, я слушаю вас.
Мужчина откашлялся и стал рассказывать:
– Я проживаю в этой квартире с женой и дочерью, которой исполнилось двенадцать лет. Обычно мы все спим в одной комнате, а иногда жена мне стелет постель в кухне. Это происходит в том случае, когда прихожу домой немного поддатым и ночью сильно храплю. Работаю грузчиком-экспедитором на продбазе. Днем на работе отмечали женский день, я, конечно же, немного перебрал и домой явился в довольно пьяном состоянии. Вручил дочери и жене подарки и, несмотря на то что было еще рановато, свалился спать в кухне на раскладушке. Родные оставались смотреть телевизор в комнате, а я дал храпака отдельно от них. Где-то в полтретьего ночи проснулся от того, что хотелось справить малую нужду, а заодно попить холодной воды. Зайдя в ванную, обомлел: одна стена и часть потолка были окрашены в алый цвет. Было очевидно, что какая-то жидкость капала от соседей сверху. Разбудил жену, и мы вдвоем пошли на второй этаж к соседям. Жена постучала в дверь, никто не отозвался. Тогда я дернул ручку, дверь и открылась. Мы вошли вовнутрь, никого в квартире не было, жена открыла ванную комнату…
Мужчина замолк, в глазах блеснул ужас пережитого. Он отпил из стакана воды и продолжил:
– Супруга резко вскрикнула и отпрянула назад, выбежав из квартиры в коридор. То, что я увидел там, заглянув вслед за ней, ввергло меня в шок – в ванне в кровавой воде плавала женщина. Думая, что с ней что-то случилось и что она еще жива, схватил ее за плечи и поднял из воды. Тут только заметил, что у нее горло сильно перерезано, и о том, что она еще жива, не могло быть и речи. Опустив женщину обратно в воду, мы постучались к соседям и оттуда позвонили в милицию.
– А вы знали соседку? – поинтересовался сыщик.
– Нет, не знали.
– Но вы же сказали, что она одинока. Откуда узнали об этом?
– Это мы узнали у соседки, когда звонили от нее в милицию. Она нам рассказала, что женщина одинокая, что ей сорок один год, она не замужем, работает в каком-то институте то ли лаборантом, то ли медсестрой.
– Как зовут ту соседку?
– Не знаю, она бабушка, с ней разговаривала моя жена.
– Где ваша жена? – спросил его оперативник, обводя взглядом убранство крохотной кухоньки.
– В комнате с дочерью.
– Позовите ее сюда.
– Товарищ милиционер, может быть, не стоит? – растерянно развел руками Кирюхин. – Ей дурно от увиденного, она приняла лекарства и легла.
– Все же пригласите, – настоял на своем Соколов. – Я задам ей всего несколько вопросов.
Судорожно вздохнув, мужчина направился за своей супругой.
Когда женщина зашла в кухню, оперативник сразу же задал ей вопрос:
– Как к вам обращаться?
– Нина Васильевна.
– Нина Васильевна, кто первый заметил труп?
– Я.
– Вы были уверены, что это труп?
– Не знаю, но там была такая ужасная картина… Да, не сомневалась, что в ванне труп.
– Ранее знали ее?
– Да, мельком слышала, что над нами живет одинокая женщина, но ни разу с ней не общалась. Она жила тихо и не доставляла нам неудобств. Со второго этажа я больше всего общаюсь с Марусей.
– Кто такая Маруся?
– А это та соседка-бабушка, откуда мы позвонили к вам. Она хорошо знает убитую.
– Ночью не слышали какого-то шума сверху? – спросил ее сыщик. – Может быть, кто-то кричал, звал на помощь?
– Мы с дочерью легли в одиннадцать, посмотрев по телевизору «Служебный роман». Я долго не могла уснуть и где-то в полночь слышала, как кто-то ходит у соседки сверху. Я еще подумала, что к ней пришли в гости, поскольку она ходит очень тихо, я никогда не слышала, чтобы она так топала ногами.
– Как вы думаете, шаги были мужские или женские?
– Как вам объяснить, – призадумалась женщина, отрешенно покачивая головой из стороны в сторону. – Мне показалось, что это был мужчина. По крайней мере, шаги были твердые, так обычно ходят мужчины.
– А крики, ругань?
– Нет, такого не было.
– Все, Нина Васильевна, спасибо за информацию, – завершил разговор сыщик. – Я оставлю вам номер своего телефона, если вспомните что-то дополнительно, пожалуйста, позвоните.
– Да, да, конечно, – закивала головой женщина, провожая Соколова до двери.
Прежде чем выйти из квартиры, сыщик, словно опомнившись, развернулся и обратился к женщине:
– Чуть не забыл. Поздравляю вас с праздником!
Хозяйка улыбнулась и махнула ему вслед.
Когда Соколов вернулся на место преступления, осмотр тела потерпевшей был в полном разгаре, судебный медик огорошил его новостью:
– На теле, кроме раны шеи, имеются несколько колото-резаных ранений в области груди. Убийство в чистом виде, так что, товарищи милиционеры, придется поднапрячься.
– Следов борьбы как таковых не обнаружено, но на простыне и подушке наблюдаются брызги крови, – сообщил эксперт-криминалист. – Орудие преступления не найдено.
– Как звали хозяйку? – поинтересовался Соколов.
– Плахова Лидия Васильевна, тысяча девятьсот сорок второго года рождения, уроженка Пензенской области, – ответил криминалист и протянул оперативнику паспорт.
– За что ее убивать-то? – недоуменно пожал плечами сыщик, рассматривая паспорт потерпевшей. – Жила тихо, скромно, никому не мешала. Пойду к соседке Марусе и узнаю всю ее подноготную.
Соколова встретила пожилая женщина, которая представилась Марией Петровной. Она, тягостно вздыхая, посетовала:
– Как же так получилось с бедной Лидой?.. Никому дорогу не переходила, тихая, смирная…
– Мария Петровна, расскажите про нее, – попросил ее сыщик. – Чем жила, где работала, есть ли у нее родственники, конфликтовала ли с кем-либо.
– Особо рассказывать-то нечего, – пожала плечами женщина. – Кроме меня, она ни с кем здесь близко не общалась. Заселилась она здесь года три назад, а до этого жила в общежитии медиков – ведь она работала сестрой-лаборанткой в туберкулезном отделении.
– Были ли в ее жизни мужчины? – поинтересовался сыщик.
– Даже не знаю, – мотнула соседка головой. – Скорее всего, нет. По крайней мере, она мне никогда не рассказывала о своих ухажерах.
– Не слышали ли шум с ее стороны? Слышимость у вас хорошая?
– Слышимость-то у нас отличная, – усмехнулась женщина. – Когда соседи слева начинают пить и гулеванить – спасу от них нет. Однажды вызывала даже милицию.
– Вчера они пили?
– Да нет же! Муж зимой умер, она остепенилась и притихла. Действительно, сколько можно пить?! У них сын-подросток, надо заняться его воспитанием.
– Хулиганистый мальчик? Сколько ему лет?
– Слава богу, не хулиган! Но от такой жизни любой может начать хулиганить. А мальчику тринадцать лет. Нет, ничего плохого не могу сказать про него – вежливый, всегда при встрече здоровается.
– Мария Петровна, давайте вернемся к Лиде. Слышали ли ночью шум, крики, разговор с ее стороны?
– Ночью кто-то вроде бы ходил по квартире. Мне показалось, что это была не Лида.
– Почему так думаете?
– Шаги тяжелые, мужские.
– Во сколько это было? Постарайтесь ответить как можно более точно.
– В двенадцать – час ночи.
– Вы кого-нибудь подозреваете?
– А кого я могу подозревать? – развела руками женщина. – Жила она тихо, мирно, не пила, мужиков к себе не водила.
– Может быть, познакомилась с кем-то на работе? – поинтересовался сыщик. – У нее на работе ранее судимых туберкулезников должно быть полным-полно.
– Ой, даже не могу представить, чтобы Лида кого-то привела со своей работы. Вы просто не знаете ее – она не такая, чтобы приводить кого-то к себе домой. Вот неделей раньше у нее расшатался стол, а она даже не знала, кого попросить починить, так что пришлось мне подсуетиться и найти мастера.
– И кого же вы нашли?
– Василия Игнатьевича.
– Кто он такой, как его фамилия?
– Левчук его фамилия.
– Где проживает? Откуда его знаете?
– Да его многие здесь знают. Как-никак, фронтовик-орденоносец. А живет он в соседнем доме.
– Сколько ему лет?
– Так же, как и мне – под шестьдесят.
– А каким образом познакомились?
– Он работал с моим мужем в столярном цехе мебельной фабрики. Муж умер два года назад, а он продолжает работать в цехе, я и вспомнила про него. Мужчина видный, крепкий еще, здоровья хоть отбавляй, я ненароком и подумала – пусть заодно и познакомится с Лидой, может быть, понравится она ему. А что? Она довольно симпатичная женщина.
– И он отремонтировал стол?
– Конечно, в тот же вечер и сделал.
– А дальше?
– Что дальше? – недоуменно спросила женщина.
– Сватовство не состоялось? – улыбнулся сыщик.
– Какая из меня сваха, – с улыбкой махнула она рукой. – Лида даже слышать не хотела о замужестве.
– Когда в последний раз встречались с ней?
– Позавчера и было.
– О чем говорили?
– Да ни о чем. Поболтали немного, она спрашивала у меня, не брала ли я ключ от ее квартиры.
– Что за ключ? Объясните.
– Иногда, когда она отлучается из квартиры, запасные ключи оставляет мне – мало ли что, вдруг кран потечет или что-то еще. Полгода назад Лида легла в больницу, я три недели смотрела за ее квартирой.
– Почему она подумала, что вы взяли ключ? Вы можете его взять без спроса?
– Да нет же, я неправильно выразилась, – махнула она рукой. – Она подумала, что забыла забрать у меня ключ обратно.
– Когда в последний раз она давала вам ключ?
– Месяца два назад. Тогда она с бригадой врачей выезжала в район для осмотра населения, три дня ее не было.
– А где обычно она хранила запасной ключ?
– Возле двери на гвоздике.
– Ладно, будем закругляться, – объявил сыщик и предупредил: – Мария Петровна, вы пока никуда не отлучайтесь, к вам зайдет следователь прокуратуры, которой вы изложите все то, что рассказали мне.
– Хорошо, буду ждать, – кивнула она и с навернувшимися на глазах слезами поинтересовалась: – Кто же мог убить Лидочку? Она же была такая безобидная, добрая…
– Выясняем, – уклончиво ответил ей Соколов.
Выходя из квартиры, сыщик стукнул себя ладонью по лбу и, повернувшись к хозяйке, поздравил:
– Мария Петровна, с Международным женским днем!
– Спасибо, сынок, – с грустью промолвила она, прикрывая дверь за оперативником.
Следственная группа уже заканчивала осмотр тела и квартиры, Черных поинтересовалась у только что зашедшего сыщика:
– Сергей, что говорят соседи?
– Ничего конкретного. Где-то в полночь две соседки сбоку и снизу слышали, как кто-то ходил по квартире. Шаги были тяжелые, обе женщины уверены, что это был мужчина. Но самое интересное вот в чем: потерпевшая дня два назад спохватилась, что у нее пропал запасной ключ от квартиры. А неделю назад у нее был столяр, который отремонтировал стол… Кстати, поглядеть бы на этот стол…
С этими словами сыщик зашел в кухню и, осмотрев мебель, озадаченно проговорил:
– Стол и стулья в нормальном состоянии, следов ремонта не вижу.
– А может быть, тот, который в зале, – предположила Черных.
Сыщик перевернул в зале стол вверх ногами и утвердительно кивнул головой:
– Есть. Чувствуется рука мастера – сделано на совесть.
– Значит, все-таки столяр ремонтировал стол? – спросила Черных.
– Да, стол отремонтирован умелой рукой, – подтвердил Соколов.
– Каковы догадки насчет запасного ключа?
– Вот что я предполагаю, – задумчиво произнес оперативник. – Теоретически этот столяр мог похитить запасной ключ… Постойте, надо найти гвоздик, на котором висел ключ.
Соколов быстро нашел возле двери вбитый в стене гвоздь и объяснил следователю:
– Вот на нем она вешала запасной ключ.
– Кто-нибудь, кроме столяра, мог взять этот ключ? – спросила следователь.
– Этого я не знаю, – пожал плечами сыщик. – К ней мало кто заходит. Но однозначно этого столяра надо проверить.
– Обязательно надо проверить, – согласилась Черных. – Как его зовут?
– Левчук Василий Игнатьевич. Но есть одна маленькая загвоздка – он ветеран войны.
– Ветеран? – удивленно протянула следователь. – Сколько ему лет?
– Да, ветеран Великой Отечественной войны, ему под шестьдесят.
– И ты его подозреваешь? – осторожно спросила Черных. – У меня у самой отец воевал, ветераны на такое не способны.
– Ветеран ветерану рознь, – ответил ей сыщик и твердо добавил: – Я все равно его проверю. На данный момент он пока единственный подозреваемый.
– Я не против, проверяй, но будь с ним поаккуратней, не обижай своим подозрением, – напутствовала сыщика Черных. – А я тем временем допрошу соседок потерпевшей.
Прежде чем покинуть квартиру, Соколов поинтересовался у судебного медика:
– Юрий Альбертович, как примерно убивали гражданку? Мне эта информация нужна для разговора с подозреваемым.
– Поскольку она все время находилась в холодной воде, давность смерти точно сказать затрудняюсь, но случилось это около десяти часов назад, – стал объяснять Старцев. – Скажу честно – убийство странное. Злоумышленник проник в квартиру, подкрался к спящей женщине и несколько раз ударил ее ножом в область груди. По всей видимости, женщина умерла не сразу, а пыталась оказать сопротивление – между мизинцем и безымянным пальцем правой руки обнаружены несколько волос, очевидно, нападавшего. Потом убийца почему-то тащит ее в ванну и включает холодную воду. В ванне же режет ей горло. Перед уходом преступник закрывает кран, но он оказался неисправным, и вода продолжает подтекать тонкой струей. Кстати, у потерпевшей течет везде: кран в ванной и в кухне, унитаз в туалете – чувствуется отсутствие мужской руки.
– Какого цвета волосы, обнаруженные у нее меж пальцами?
– Темные с проседью.
– Покажите.
Изучив под лупой изъятые волосы предполагаемого преступника, оперативник недоуменно поинтересовался:
– А зачем он тащил ее в ванну? Оставил бы умирать на кровати.
– Вот это предстоит узнать тебе, – ответил судебный медик. – Для меня это полнейшая загадка.
– Обнаружены следы пальцев на кране смесителя и на ручке двери, – сообщил криминалист. – Они не принадлежат хозяйке. Также есть следы обуви, все нечетко, видимо, это унты, примерно сорок четвертого – сорок пятого размера.
– Огромный тип, – покачал головой сыщик, отмерив рукой примерный рост потенциального преступника. – Я ношу сорок третий, и рост у меня метр восемьдесят три.
В это время в квартиру заглянул милиционер в звании старшего лейтенанта и представился:
– Участковый инспектор Потапов. Меня направил дежурный по городу.
– Организуйте доставку трупа в морг, – распорядилась Черных, обращаясь к нему, и кивнула Соколову: – Иди проверять этого ветерана, а я займусь допросами. Если буду нужна, сразу же позови.
Время было восемь утра. Соколова встретил пожилой мужчина чуть выше среднего роста и крепкого телосложения, который настороженно поинтересовался:
– Вам кого?
– Вы кто будете? – спросил его сыщик. – Как ваша фамилия?
– Левчук, – хмуро ответил мужчина и спросил: – Вы откуда?
– Из милиции.
Сыщик обратил внимание на встревоженное состояние хозяина квартиры. Когда тот пригласил его пройти в квартиру и повернулся левым боком, оперативник заметил вдоль его щеки и на шее слабые полоски розового цвета.
«Ага, на лице явные царапины! – думал оперативник, внутренне напрягшись. – Ранки не открытые, тот, кто нанес их, не имеет длинных ногтей. Эх, не посмотрел, какие ногти у трупа!»
Подозрение в нем еще более укоренилось, когда он увидел летчицкие унты, которые лежали в прихожей.
«Летные унты! – промелькнуло у него в голове. – Они всегда на два-три размера больше, чем носит хозяин!.. А вот стоят и его полуботинки, они, похоже, сорок третьего размера, аккурат как мои».
Уняв волнение глубоким вдохом, Соколов спросил:
– Василий Игнатьевич, что вы делали сегодня ночью?
– Откуда вы меня знаете? – бросил мужчина тревожный взгляд на сыщика. – Мы с вами знакомы?
– Заочно. Мне о вас рассказали люди.
– Значит, они говорили вам, что я ветеран войны? Что орденоносец?
– Говорили. Говорили еще, что вы работаете столяром на мебельной фабрике. Так что мы о вас кое-что знаем. Итак, Василий Игнатьевич, чем вы занимались сегодня ночью?
– Что за вопросы? – оскорбленным тоном осведомился мужчина. – Чем может заниматься ночью одинокий пожилой мужчина? Конечно же спал!
«Чувствуется, что тертый калач, – с сожалением подумал сыщик. – Его голыми руками не возьмешь, надо вызывать подмогу».
Не выпуская подозреваемого из поля зрения, Соколов достал рацию и вызвал водителя, который поджидал следственно-оперативную группу возле дома потерпевшей:
– Семен, подъезжай к соседнему дому и поднимись в двенадцатую квартиру.
Когда водитель, огромный милиционер простоватого вида с ручищами-кувалдами, зашел в квартиру, сыщик приказал ему, указывая на хозяина:
– Охраняй его до моего прихода. Чтобы все время сидел на стуле, никуда его не отпускай.
– Как это «охранять»?! – возмущенно отреагировал мужчина. – Я что, уже арестованный?! Я ветеран войны, со мной так поступать нельзя! Нет, я буду жаловаться, это вам не сойдет с рук!
Не удостоив его ответом, сыщик повторил приказ милиционеру, добавив колкого юмора:
– Охраняй! Шаг влево, шаг вправо – расстрел без предупреждения!
– Фашисты! – крикнул ему вслед подозреваемый. – Немцы не смогли убить, вы хотите меня доконать! Молокососы, боком вам выйдет такое самоуправство!
Огромный милиционер взял старика за шкирку и, насильно усадив на стул, угрожающе сунул ему «кувалду» под нос:
– Сидеть и не рыпаться, а то ненароком нарвешься на это.
Соколов застал Черных за допросом соседки Маруси. Вызвав следователя в коридор, сыщик стал торопливо объяснять ей:
– По-моему, попали в точку! Старик ведет себя очень подозрительно, на лице царапина, в прихожей летные унты большого размера. Видимо, он не ожидал, что на него так быстро выйдут, думал, что Плахова одинокая и ее обнаружат только через несколько дней. Немного ошеломлен этим, поэтому не мешкая надо произвести у него обыск и допросить. Я бы сам обыскал его, но тут ветеран войны, надо все сделать на законных основаниях, тем более он уже грозит жаловаться, обещая всевозможные неприятности, а меня обозвал фашистом.
– Ты уверен, что убийца он? – недоверчиво осведомилась Черных. – Как бы не нарваться на скандал с этим ветераном.
– Уверен на девяносто девять процентов.
– Я же предупреждала, чтобы ты не обижал старого человека, – укоризненно покачала головой следователь. – Надо было тихо, мирно…
– Иначе бы не получилось, – порывисто выдохнул оперативник и нетерпеливо спросил: – Так идем делать обыск?
– Идем, – покорно вздохнула следователь, направляясь в квартиру Маруси. – Сейчас оденусь и предупрежу гражданку, что допрос прерывается.
Подозреваемый обреченно сидел на стуле, над ним огромной тушей нависал водитель-охранник. Невольно ухмыльнувшись от такой картины, Соколов приказал милиционеру:
– А теперь найди двух понятых, а сам можешь быть свободен.
Когда появились понятые – мужчина и женщина из соседних квартир, сразу приступили к обыску. Соколов поднял с пола унты, нащупал подошву, пригляделся и объявил:
– Товарищи понятые, обратите внимание: унты летчицкие, подошва соответствует примерно сорок пятому размеру…
С этими словами сыщик дал потрогать понятым подошву:
…потрогайте – она влажная. Смотрим дальше. В носочной части обуви на гладкой коже черного цвета видны бурые пятна, похожие на кровь. Такие же пятна мы видим и в меховой части голенища.
Следователь быстро внесла в протокол наблюдения сыщика, тот продолжил:
– Давайте посмотрим сейчас эту куртку…
Соколов снял с вешалки короткую куртку, покрытую кирзой с внутренним мехом из овчины, и обратился к подозреваемому:
– Ваша куртка? Вы сейчас носите ее?
Подозреваемый угрюмо промолчал, сыщика это не смутило, и он продолжил следственные действия:
– Итак, куртка мужская. Рукава влажные, с наружной стороны куртки в районе груди и живота видны бурые пятна, похожие на кровь. Такие же пятна заметны и на левом рукаве ниже локтя. Сейчас посмотрим, что в карманах…
Когда сыщик извлек из правого кармана куртки ключ, Левчук крикнул, обращаясь к понятым и к следователю:
– Ключ подбросил мне милиционер! Требую отметить это в протоколе!
Не обращая внимания на окрики подозреваемого, сыщик повертел перед глазами понятых найденную улику и сообщил:
– В правом кармане куртки, принадлежащей гражданину Левчуку, обнаружен ключ. Левчук отказывается признавать факт обнаружения вещественного доказательства, но вы-то видели, что я достал ключ из кармана куртки.
Понятые в знак согласия молча кивнули, с опаской поглядывая на подозреваемого в убийстве соседа, с которым они доселе спокойно пересекались на дню семь раз.
Далее в раковине кухни сыщик обнаружил самодельный нож с длинным тонким лезвием, ручка которого была изготовлена из темного дерева, возможно, ореха.
Взяв находку с двух сторон кончиками пальцев, сыщик присмотрелся к основанию лезвия и подозвал к себе понятых:
– Посмотрите, в том месте, где лезвие примыкает к рукоятке, видно бурое вещество, похожее на кровь.
– Да я куру обрабатывал! – воскликнул подозреваемый с дрожью в голосе.
– Где курица? Покажите, – спросил сыщик.
– Съел! – со злостью выкрикнул Левчук.
– Кости?
– Выкинул на помойку!
– А ведь пойду же на помойку искать кости, с меня станется, – пригрозил сыщик и с уверенностью добавил: – Никакой курицы не было, экспертиза установит, чья это кровь – животного или человека.
Подозреваемый, опустив голову, насупленно промолчал.
Далее обыск ничего существенного не дал, оставался старинный деревянный чемодан с небольшим навесным замком. Взвесив его в руках, сыщик поинтересовался у хозяина:
– Что внутри?
– Мои личные вещи. Это вас не касается.
– Теперь нас касается все, – резко отрезал сыщик и спросил: – Где ключ от замка?
– Не знаю, потерялся! – со злостью бросил подозреваемый, демонстративно отвернувшись от оперативника.
– В таком случае чемодан мы забираем с собой.
– Творите, что хотите, – процедил Левчук, дав понять, что далее разговор с ним бесперспективен.
Закончив с обыском, Соколов поинтересовался у следователя:
– Марина Станиславовна, каковы наши следующие шаги?
Поблагодарив и отпустив понятых, Черных распорядилась:
– Возьми подозреваемого, свози к судебному медику для осмотра тела и одежды, а затем задержи от моего имени и помести в изолятор. А я тем временем закончу допрос свидетелей, управлюсь со своими делами и вечером приду разговаривать с задержанным.
– Подозреваемый! – нервно крикнул Левчук. – Я вам покажу «подозреваемого», вы ответите за все! Такое отношение к ветерану-фронтовику, пролившему за вас кровь, недопустимо!..
Не дав ему договорить, сыщик застегнул на его запястьях наручники и объявил:
– Вы задержаны по подозрению в совершении убийства гражданки Плаховой.
Посадив Левчука в машину к внушительному милиционеру-водителю, который часом ранее охранял подозреваемого, Соколов загрузил туда же изъятые вещи и приказал:
– Посиди с задержанным, а я схожу в квартиру потерпевшей.
Соколов нисколько не сомневался, что изъятый у Левчука ключ принадлежит убитой женщине, но решил окончательно увериться в этом, чтобы вести предметный разговор с преступником. Дверь квартиры была закрыта на замок, сыщик, как и предполагал, смог открыть ее обнаруженным у подозреваемого ключом. Труп, накрытый простыней, еще находился на полу в ванной комнате. Очевидно, участковый инспектор был в поисках грузовой машины для доставки тела в морг, поэтому покинул квартиру. Откинув покрывало, сыщик изучил руки женщины и убедился, что ногти пострижены коротко.
«Вот этими беззащитными руками она пыталась сопротивляться, – тихо проговорил он, накрывая труп женщины простыней. – Эксперт должен идентифицировать царапину на теле подозреваемого».
Судебный медик, раздев подозреваемого догола, осмотрел его тело, одежду, сфотографировал следы царапины, изъял необходимые материалы. Прежде чем расстаться, сыщик поинтересовался у эксперта:
– Сможете идентифицировать царапины на шее? У убитой ногти пострижены коротко.
– Ничего не обещаю, – огорчил его судебный медик. – Если бы у нее были длинные ногти, то да – мог бы и идентифицировать. Сделаем все возможное, если будет нужно, подключим специалистов из Москвы.
Прибыв в Управление милиции, сыщик тщетно пытался поговорить с подозреваемым, но тот, замкнувшись в себе, наотрез отказался общаться с ним.
Определив его в изолятор, Соколов ушел домой, где его ждала пустая квартира и черствая краюха хлеба на столе. Он нашел в холодильнике два яйца, сделав из них глазунью, поел и завалился спать.
На следующий день утром, доложив начальнику уголовного розыска об убийстве гражданки Плаховой, Соколов направился в прокуратуру. Черных была на месте, она пригласила оперативника за стол и рассказала следующее:
– Вчера вечером допросила задержанного – совершенно несносный старик! Полностью сидит в отказе, ни в чем не признается и все время талдычит, что он ветеран-фронтовик, требует с собой вежливого обхождения. Кое-как допросила, в общем, протокол ни о чем. Какие доказательства у нас имеются на этот час? С утра криминалист принес заключение о том, что отпечатки пальцев, обнаруженные на кране смесителя и на ручке двери, принадлежат подозреваемому. Изъятые между пальцев убитой волосы, скорее всего, принадлежат Левчуку, об этом мне сообщил судебный медик, будем ждать заключения экспертизы. У нас еще имеются унты и куртка, с брызгами крови, экспертиза наверняка покажет, что это кровь потерпевшей. Имеется еще нож, который Левчук помыл под краном, но на рукоятке чудом сохранилась засохшая кровь. Вот и все… Ах да, еще имеются следы подошвы, которые по размеру совпадают с изъятыми у подозреваемого унтами. В моей практике не было еще убийства, где преступник оставил так много следов преступления. В принципе, мне признательные показания Левчука уже не нужны – припрем его к стенке одними экспертизами.
– Отлично все складывается! – радостно воскликнул оперативник, хлопнув в ладони. – А то на душе было немного тягостно, что не сможем ему доказать совершенное преступление. А старик действительно вредный, сейчас будет катать жалобы везде и всюду – успевай только отписываться.
– Он вредный, а мы вреднее, – рассмеялась Черных. – Если честно, когда у тебя только зарождалось подозрение в отношении него, я не поверила, что ветеран войны может пойти на такое преступление. А теперь я полностью уверена в его виновности.
– Это хорошо, – удовлетворенно кивнул сыщик. – Если следователь уверен на сто процентов, то дело обязательно дойдет до суда. Марина, тебе не кажется, что убийство какое-то странное? Такое ощущение, как будто бы убийство ради убийства.
– Мне тоже так показалось, – пожала плечами следователь. – Ничего из дома не украдено, потерпевшая не имела врагов… Словно какое-то ритуальное убийство – как овцу на заклание.
– А ветеран ли войны этот тип? – задался вопросом сыщик. – Настоящие фронтовики так не кичатся своим героическим прошлым.
– Я везде запрошу, – заверила его следователь. – Узнаем, где и как воевал этот Левчук.
Прежде чем Соколов вышел из кабинета следователя, Черных, подумав о чем-то, поинтересовалась:
– Кстати, Сергей, что там в чемодане у этого Левчука?
– Пока еще не смотрел. Сейчас приеду на работу, вскрою замок и изучу содержание этого загадочного сундука.
Замок на чемодане оказался старинным, но довольно крепким. Сыщик, безуспешно примерив все ключи, валяющиеся в ящиках стола, не стал себя утруждать и поддел проушину замка фомкой[1], когда-то изъятой у квартирных воров.
В чемодане он обнаружил военный билет на имя Левчука. Перелистывая документ, сыщик вслух читал боевой путь фронтовика:
– Воевал в составе Воронежского, а затем Первого Украинского фронтов, участвовал в освобождении Киева, за что был награжден орденом Красной Звезды, участвовал в Берлинской операции, восьмого мая сорок пятого награжден медалью «За отвагу», в декабре сорок пятого медалью «За взятие Берлина». Серьезный товарищ! Интересно, почему он пошел на такое страшное преступление? Что его толкнуло к этому?
Далее оперативник нашел и сам орден, который был бережно завернут во фланелевую ткань. Других наград в чемодане не было, удостоверений о награждении сыщик не обнаружил. Там же находились: механическая заводная электробритва «Спутник», машинка для стрижки волос, радиоприемник «Спидола» и много ненужного барахла.
На дне чемодана валялась затертая картонная папка для бумаг на тесемках. Открыв папку, Соколов достал несколько листов бумаги, бегло изучил их и свистнул от удивления:
– Фьють! Обращение к вождям!
Это были, очевидно, копии писем, написанные в разное время фронтовиком Левчуком к Сталину, Хрущеву и Брежневу. Устроившись поудобней, сыщик взял в руки первое обращение, адресованное Сталину, и стал читать послание автора, изложенное на простенькой серой бумаге четким каллиграфическим почерком. Прежде чем приступить к чтению, у сыщика в голове невольно промелькнула мысль:
«Почему у всех людей старшего поколения почерк такой красивый? Неужели мы деградировали и стали писать каракулями?»
Итак, сыщик стал читать письмо к вождю народов:
«Та-а-ак, утонула в воде, – тихо протянул про себя оперативник. – Это случайное совпадение или закономерность? Сталин, по-моему, спас-таки автора письма. Давай-ка прочитаем письмо к кукурузнику»[2].
«Да что это такое! – удивленно воскликнул про себя Соколов. – Опять вода, опять утопленница! Очевидно, Хрущев вновь вытащил его из тюрьмы. Не слишком ли много смертей на воде вокруг этого Левчука? Посмотрим-ка, что он пишет Брежневу. Чует мое сердце, что речь пойдет о следующей утопленнице».
Соколов быстро сложил бумаги в пакет и заспешил в прокуратуру.
Черных была на месте. Он, положив веером перед ней все три обращения, взволнованно выдохнул:
– По-моему, наш старичок – маньяк. Все его преступления связаны с утоплением жертв! Что за такое предпочтение у человека?!
Следователь удивленно стала читать обращения Левчука к первым лицам страны. Закончив с письмами, она некоторое время посидела в изумленной задумчивости от прочитанного и, встрепенувшись, сообщила:
– Я уже подготовила запросы в Министерство обороны и по месту рождения подозреваемого. Дополнительно запрошу и по этим трем случаям, где наш Левчук подозревался в убийствах, но каким-то образом избегал наказания.
– Этот старик не так уж и прост, – усмехнулся сыщик. – Он знает, какие болевые точки нажать, как льстить великим правителям, притягивая их на свою сторону фронтовой общностью. Настоящие фронтовики не такие, чует мое сердце, что он не тот, за кого выдает себя.
– Да, неприятно и мерзко на душе, – с сожалением вздохнула следователь. – Будем ждать ответов на запросы, может быть, они прольют свет в этом загадочном деле.
– Должны пролить, – обнадеживающе кивнул оперативник. – Надо найти хотя бы одного родственника подозреваемого и подробно расспросить его, что собой представляет этот человек. Он говорит о каких-то своих родственниках?
– В том-то и дело, что он не называет ни одного из них. Говорит, что до войны жил в Бобруйске, ушел воевать и больше туда не возвращался. Утверждает, что у него ни одного родственника не осталось, все погибли в войну.
– Такого не бывает, – мотнул головой сыщик. – Все равно кто-то должен остаться.
– Знаешь, Сергей, я, не подумав, рассказала об этом Левчуке отцу, который тоже брал Берлин, – с горечью проговорила Черных. – Он плюется и не верит, что Левчук фронтовик. Расстроился отец, зря я рассказала ему все это.
– Правильно он говорит, – кивнул Соколов. – Мутный какой-то этот тип, не похож на героя-фронтовика.
Прошло два месяца. Соколов мало интересовался делом загадочного ветерана-фронтовика, отвлекшись на не менее насущные проблемы. Если следователь не беспокоит сыщика, не требует помощи, значит, все идет своим чередом, уголовное дело неумолимо приближается к логическому концу, чтобы завершиться судебным приговором. Но не тут-то было!
В день Победы 9 мая оперативника вызвал к себе начальник угрозыска. Терзаемый догадкой, почему же он понадобился руководителю в праздничный день, Соколов ровно в полдень постучался к нему в кабинет.
Начальник уголовного розыска Поликарпов Вадим Петрович, суровый мужчина средних лет, никогда не расстающийся с любимой папиросой «Беломорканал», работал в этой должности достаточно долго. Опера его побаивались и уважали, впрочем, такие же чувства испытывали к нему и городские криминальные элементы. Отборный мат из его уст сыпался как из рога изобилия, но никто даже и не думал обижаться, поскольку все это произносилось ради дела. А в городе иногда случались такие дела, разобраться с которыми без мата – ну никак.
Поликарпов озадаченно поинтересовался:
– Что там по тому гребаному ветерану войны?
– По какому ветерану? – удивленно вскинул голову Соколов. – По Левчуку?
– Чингачгуку! Не знаю, как его фамилия, я имею в виду того, которого ты посадил два месяца назад за убийство женщины.
– Да, это Левчук. А что по нему? Вроде бы следствие идет, за помощью следователь к нам не обращалась.
– Вот сколько вам всем говорить, что дела всегда надо держать на контроле, – строго отчитал сыщика руководитель. – Назревает большой скандал, прокурор республики вызвал нас на ковер, так что готовься ответить на все вопросы.
– Так что все-таки случилось? – недоуменно спросил сыщик. – Следователь Черных ни разу мне не звонила, я и подумал, что все там нормально.
Поликарпов сердито объяснил:
– Этот Левчук, или как его там, написал жалобу самому Андропову о том, что его незаконно привлекли к уголовной ответственности.
– Ну и что? – усмехнулся оперативник. – Он писал жалобу Сталину, Хрущеву, Брежневу, а сейчас Андропову. Это его способ уйти от ответственности.
– Какой Брежнев, какой Хрущев, едрена мать! – взревел начальник. – Этот твой Левчук и вовсе не Левчук, а другой человек!
– К-ка-а-ак?! – оторопело протянул сыщик. – Откуда это стало известно?!
– От верблюда! Говорил же, чтобы вы держали все ажиотажные дела под контролем! Иди, готовься, в час встречаемся в прокуратуре республики!
Соколов озадаченно вернулся в кабинет и набрал номер телефона Черных. Та, подняв трубку, воскликнула:
– Я только что хотела тебе звонить! Тут такие дела разворачиваются – уму непостижимо!
– Что случилось, Марина, объясни поподробнее.
– Некогда, Сергей, совершенно некогда! Я сейчас составляю подробный отчет, в час встретимся в прокуратуре республики, там послушаешь мой доклад.
– И все же?
– Одним словом, это не Левчук. Я только сегодня получила ответ из Минска.
– И кто же он?
– Пока неизвестно… Сергей, все, мне некогда разговаривать, встретимся в прокуратуре республики.
Прокурор республики Николай Семенович Лебедев, немолодой уже мужчина, был весьма строгим и требовательным руководителем, подчиненные робели перед ним и старались всеми способами лишний раз не попадаться ему на глаза. А уж если он организовал тревожный сбор в праздничный день, то это не сулило ничего хорошего приглашенным участникам совещания, и все готовились к большой взбучке.
Когда Соколов прибыл с Поликарповым в республиканскую прокуратуру, Черных уже находилась там, она с начальником тюрьмы Семаковым прямо в коридоре взволнованно изучала какие-то документы, очевидно, дело арестованного. Сыщик не успел обмолвиться с ней словом, как из кабинета вышла секретарь и объявила:
– Приглашенных прошу пройти в кабинет.
В кабинете находились несколько работников республиканской прокуратуры, секретарь и сотрудник Комитета государственной безопасности Чикин, которого Соколов знал в лицо, поскольку тот курировал правоохранительные органы.
Лебедев грозным взглядом обвел собравшихся и первым поднял начальника следственного изолятора:
– Семаков, объясните мне, как арестованный гражданин рассылает письма руководителям страны? У вас что, проходной двор, и каждый волен обращаться куда ему заблагорассудится? Доложите, как вы допустили такое, что содержащийся под стражей человек мимо вас ведет переписку с государственными органами. Для всех, кто не в курсе дела, сообщаю: сегодня из ЦК КПСС в наш адрес поступил запрос на жалобу ветерана войны Левчука о том, что его незаконно привлекли к уголовной ответственности, что старого человека содержат под стражей в невыносимых условиях. Нам предписано в кратчайшие сроки разобраться с этим делом и доложить в секретариат центрального аппарата.
Покрасневший от волнения начальник тюрьмы встал и с дрожью в голосе стал докладывать:
– Письмо Левчука на имя Юрия Владимировича Андропова в нашей спецчасти не зарегистрировано, он отправил его через своего сокамерника, когда тот месяц назад освободился и отбыл к месту постоянного жительства. Фамилия этого освобожденного Климов, мы его нашли и расспросили, он во всем признался и сказал, что письмо опустил в ящик главпочтамта, сразу же как покинул изолятор.
– Что это такое, в следственном изоляторе нет личного досмотра, когда человек выходит на свободу? – негодующе спросил Лебедев. – С таким отношением к делу у вас скоро все вынесут из заведения!
– Досмотр ведется. Мы установили наряд, который дежурил в тот день. Сотрудники отнеслись халатно к своим служебным обязанностям, все будут наказаны, – сокрушенно пробормотал Семаков.
– Наказаны будете и вы, мы направим представление на имя вашего министра, – резюмировал прокурор и приказал: – Пока садитесь.
Следующей была Черных. Прокурор поднял ее и уже не так строго указал:
– Марина Станиславовна, доложите, как продвигается расследование уголовного дела. Прошло два месяца со дня совершения преступления, думаю, что у вас уже вырисовываются контуры обвинения, расскажите, какими доказательствами обладаете, судебную перспективу дела.
– Преступление совершено восьмого марта текущего года, – стала докладывать следователь, изредка поглядывая на наспех составленную справку. – В своей квартире в ванне с водой обнаружена гражданка Плахова с проникающими ножевыми ранениями в области груди и с перерезанным горлом. Все раны прижизненные, смерть наступила быстро, в легких обнаружено небольшое количество воды. Во время осмотра квартиры на полу обнаружены следы обуви большого размера, с ручек крана-смесителя в ванной комнате и входной двери сняты рисунки пальцев рук, которые не принадлежат потерпевшей. По горячим следам уголовным розыском был задержан некто Левчук Василий Игнатьевич, тысяча девятьсот двадцатого года рождения, уроженец города Бобруйска Белорусской ССР. У него изъяты следующие вещи: нож, куртка, унты, на которых обнаружены капли и брызги крови человека, групповая принадлежность которой совпадает с кровью потерпевшей. Следы унтов по размеру совпадают со следами, обнаруженными в квартире. На левой щеке и шее у подозреваемого обнаружены царапины, специалист, проводивший трасологическую экспертизу, утверждает, что с наибольшей долей вероятности они могли быть нанесены указательным, средним и безымянным пальцами правой руки потерпевшей. Изъятые на месте преступления отпечатки пальцев совпали с рисунками пальцев Левчука. Во время обыска в квартире у подозреваемого обнаружены три копии обращения, написанные от руки, которые были адресованы Сталину, Хрущеву и Брежневу соответственно. Везде в этих письмах говорится о том, что автора подозревали в убийствах женщин путем утопления, но каким-то образом, скорее всего, в результате обращения к генсекам, уголовные дела не доведены до конца. Все это наталкивает на мысль, что арестованный гражданин страдает маниакальной страстью к убийствам женщин путем утопления…
– А последняя женщина изнасилована? – поинтересовался Лебедев.
– Нет, признаков изнасилования не имеется, скорее всего, этот вопрос арестованного сильно не волнует, на первом месте у него стоит убийство ради убийства, – ответила Черных, быстро вспомнив крылатые слова Соколова, и спросила: – Николай Семенович, разрешите продолжить доклад?
– Продолжайте.
– Я отправила запрос в Главный информационный центр, оттуда пришел ответ. В июле семьдесят пятого года человек по фамилии Левчук привлекался к уголовной ответственности Трускавецкой прокуратурой за убийство, решения по делу нет. Скорее всего, дело прекратили или положили на дальнюю полку. По обращениям к Сталину и Хрущеву в информационном центре данных нет…
– Скорее всего, дела «похоронили», толком и не начав, – прервал следователя Лебедев и с сарказмом добавил: – Вот что значит вовремя обращаться к сильным мира сего, да к тому же поплакаться, намекая на фронтовое братство! Но от нас-то он не уйдет, доказательств собрано достаточно. А теперь, Марина Станиславовна, расскажите основное, из-за чего я вас сегодня собрал. Дело действительно серьезное и грозит вылиться в большой скандал. Человек, который назывался ветераном войны Левчуком, сидел в тюрьме под вымышленной фамилией. Если об этом узнают в Москве, полетит не одна голова.
Испуганно отложив справку в сторону, Черных далее продолжила свой доклад:
– Я сделала запрос в город Бобруйск, чтобы побольше узнать об обвиняемом, собрать характеризующие материалы. Ответа долго не было, и я подумывала повторить запрос, но сегодня позвонили из прокуратуры Бобруйска и продиктовали телефонограмму. Согласно этому документу, человек, носящий фамилию, имя, отчество Левчук Василий Игнатьевич, четыре года назад умер от болезни, в Бобруйске у него остались родственники…
– Значит, вы посадили другого человека? – нахмурился прокурор. – Тот, который сейчас сидит в тюрьме, не Левчук, его личность не установлена?
– Получается, что да, – обреченно вздохнула Черных. – Личность его не установлена.
– Как теперь быть? – испытующе посмотрел Лебедев на следователя. – Человек арестован, сидит в изоляторе, а личность не установлена. Такого у нас еще не было. По злой иронии запрос из ЦК КПСС и ответ из Белоруссии поступили одновременно в тот день, когда советский народ и все прогрессивное человечество отмечают победу над фашизмом. Какой, прикажете, готовить ответ? Что Левчук не Левчук, ветерана войны как такового нет? Вы знаете, как все это будет расценено Москвой? Снарядят комиссию, приедут с проверкой… Марина Станиславовна, что собираетесь делать дальше?
– Аннулирую анкетные данные задержанного и выставлю карту как на неизвестного, – виновато выговорила следователь.
– И как вы это представляете?
– Составлю справку о личности обвиняемого с фотографией и с печатью, приложу туда дактилоскопическую карту. В институте нас учили этому, если личность человека не установлена…
– Пока этого не делайте, пускай до поры до времени сидит Левчуком, дальше будет видно, – приказал прокурор и спросил: – Как проверяете его преступления прошлых лет?
– Я запросила Трускавец, Псков и Таганрог, – судорожно выдохнула она. – По последним двум реакции до сих пор нет, а из Трускавца поступил ответ, что уголовное дело в отношении Левчука в семьдесят пятом году прекращено в связи с отсутствием события преступления. Истинные обстоятельства, которые были основанием для прекращения дела, в ответе прокуратуры Трускавца не отражены. Очевидно, повлияло обращение обвиняемого к Брежневу…
– Марина Станиславовна, не надо сюда вплетать политику, – строго прервал ее прокурор, бросив многозначительный взгляд на сотрудника КГБ Чикина. – Тут банальные убийства. Мало ли что обвиняемый обращался к руководству страны. С трудом представляется, что генсеки читали его письма – не барское это дело.
– Тут нет никакой политики, – мотнула головой Черных, настороженно зыркнув в сторону Чикина. – Я просто констатирую факты… Сегодня же повторю все запросы с учетом последних событий.
– А что говорит Министерство обороны?
– Ответа до сих пор нет. Но на этот запрос я не возлагала больших надежд. Найти войсковую часть, где служил лже-Левчук, поговорить с его однополчанами практически невозможно – слишком много времени прошло. А после того, как сегодня установлен настоящий Левчук, этот вопрос отпадает сам собой.
– Откуда он к нам залетел, этот непонятный гражданин? – озадаченно спросил прокурор. – Где до этого жил, работал?
– В Якутию он прибыл в семьдесят пятом с Украины, из Киева. Я сделала запрос, он в Киеве жил в общежитии водников, которое уже снесено, такого адреса уже нет. А где работал – неизвестно. Здесь ему выдали квартиру-малосемейку, он работал в речном порту, а в последние годы столяром на мебельной фабрике. В семьдесят пятом же здесь получил паспорт нового образца, а старый уже уничтожен.
– Вот что, – хлопнул ладонью по столу Лебедев, подытоживая разговор. – Никаких запросов больше делать не надо, а выехать самой в командировку по всем местам, где отметился обвиняемый. Дела лохматые, вряд ли они сохранились, никто толком нам не ответит, поэтому лучше самим все проверить: найти и поговорить с родственниками потерпевших, установить возможных правоохранителей, которые вели эти дела, если, конечно, они еще живы, искать других свидетелей. Марина Станиславовна, вылетайте первым же рейсом в командировку. Кого из уголовного розыска возьмете с собой?
Черных, указав на сыщика, сообщила:
– Тут находится инспектор уголовного розыска Соколов, с которым мы начали работать по этому делу. Он и поедет со мной.
Сыщик, вскочив на ноги, громко представился, вложив в слова немного бравурности:
– Инспектор уголовного розыска старший лейтенант милиции Соколов! Есть немедленно выехать в командировку для установления личности обвиняемого!
Удовлетворившись четким ответом сыщика, Лебедев беззлобно кивнул в его сторону и распорядился, обращаясь к одному из республиканских прокуроров:
– Дайте пока в секретариат ЦК КПСС промежуточный ответ, что, мол, проводится проверка, сотрудники выехали в командировку, по прибытии которых будет сообщено дополнительно.
После совещания Соколов, распрощавшись с начальником угрозыска, вместе с Черных поехал в городскую прокуратуру, чтобы подготовиться к командировке.
Уже в кабинете у себя Черных спросила сыщика:
– Сергей, откуда начнем? Нам придется объехать пол-Союза.
– Предлагаю начать с Бобруйска, – ответил сыщик. – Поищем родственников настоящего Левчука, найдем его фотографии, сравним со снимками его двойника, посетим военкомат…
– Я тоже так думаю, – кивнула Черных. – После Белоруссии поедем в Трускавец, затем в Киев, далее в Псков, а завершим нашу командировку Таганрогом. Сейчас составлю план командировки и занесу на утверждение прокурору. Завтра вылетим транзитом через Москву в Минск, я сейчас же забронирую два авиабилета.
– Эх, жалко, что не купальный сезон, – с сожалением проговорил оперативник. – Так бы искупались и позагорали в Азовском море.
– Почему же? – удивленно вскинула голову следователь. – В Таганроге мы будем во второй половине мая, в это время люди там вовсю купаются.
– Серьезно? – приятно удивился сыщик. – А у нас только снег растает.
– Искупаешься, искупаешься, – заверила она. – Я однажды была на Черном море как раз в конце мая, а это одно и то же, что и Азовское.
– Отлично, никогда еще не купался в море! – хлопнул он в ладони, предвкушая исполнение взлелеянной с детства мечты. – Некоторые одноклассники ездили в «Артек», я так завидовал им.
– Учиться надо было на отлично, – рассмеялась Черных. – Вот тебе и был бы «Артек» и «Орленок»!
– Твердый троечник, хотя по некоторым предметам в аттестате имеются четверки и пятерки – улыбнулся сыщик и переспросил: – Значит, с утра встречаемся в аэропорту?
– Да, не опоздай.
– Уму непостижимо! – воскликнул Соколов, прежде чем расстаться со следователем. – Этот лже-Левчук три раза подозревался в убийствах, но никто не удосужился его проверить по месту его рождения! Ну, допускаю разгильдяйство следственных и оперативных работников при Хрущеве и Брежневе. Но при Сталине-то! Мне казалось, тогда шлепали всех без особого суда и следствия.
– Я тоже так думала, но однажды копалась в архиве и нашла уголовное дело сталинских времен, где в убийстве своего любовника, довольно известного руководителя и общественного деятеля, подозревалась театральная работница. Представляешь, вину ее не доказали и оправдали, хотя все улики были против нее! Сейчас бы она от нас не отвертелась.
– Да-а-а уж! – недоуменно мотнул головой сыщик. – Оказывается, удивительные вещи происходили тогда! Посмотрим, как этот тип «соскакивал» с убийств.
Минск встретил командированных теплой солнечной погодой. Прибыв в полдень в столицу Белоруссии, Черных и Соколов сразу направились на автовокзал и через полчаса на комфортабельном «Икарусе» уже ехали в сторону Бобруйска. Пока прибыли в город, пока устроились в гостиницу, наступил уже вечер, поэтому путники решили поужинать в столовой, расположенной неподалеку, и кратко ознакомиться с местными достопримечательностями.
Бобруйск оказался довольно большим городом, и о том, чтобы его обойти вдоль и поперек за один вечер, не могло быть и речи. Они ходили по улицам Бобруйска, вглядывались в дома и крепостные сооружения, сохранившие печать старины и славных времен. Когда-то по этим улицам гордо маршировали крестоносцы и солдаты Наполеона, топтали эти булыжники немецко-фашистские захватчики, по этим же улицам они удирали от гнева народного, проклиная тот день и тот час, когда они надумали напасть на эту свободолюбивую страну.
Усталые, но довольные, сыщик и следователь вернулись в гостиницу и, условившись о том, как с утра найти родственников Левчука, разошлись по номерам.
Утро выдалось таким же солнечным и теплым. За завтраком Черных распорядилась:
– Сходи к своим белорусским коллегам, поставь отметку в командировочном удостоверении, а заодно в паспортном столе узнай, где прописана гражданка Левчук Анастасия Никандровна, тысяча девятьсот двадцатого года рождения, а также возьми копию форму один[3] на имя Левчука Василия Игнатьевича. А я тем временем отмечусь у своих коллег. Встретимся в прокуратуре.
Исполнив поручение следователя, Соколов через час был в назначенном месте. Увидев его на скамейке во дворе прокуратуры, Черных выглянула из окна второго этажа и крикнула:
– Сергей, узнал адрес?
– Да, узнал, – в ответ крикнул сыщик. – Улица Ленина, сорок пять.
– Выхожу.
Вскоре появилась Черных и сообщила:
– Посмотрела по карте улицу Ленина, тут недалеко, дойдем пешком, а то мои коллеги пытались дать мне машину. Зачем нам машина? Прогуляемся, посмотрим город.
– И мои коллеги интересовались, не нужна ли помощь, – рассказал сыщик. – Я ответил, что пока не нуждаемся, а если будет необходимость, обязательно обратимся к ним.
– Видишь, как хорошо нас встретили, – улыбнулась Черных. – Я уже перезнакомилась с половиной прокуратуры. Все интересуются, как там у нас в Якутии. Я говорю, что местами лежит снег, – они удивляются. Про оленей спрашивают, а я говорю, что пока еще ни разу не видела живого оленя. Недоуменно качают головами.
Вскоре они уже были возле дома номер сорок пять. Шестиэтажный каменный дом новой постройки, покрашенный в красивый ультрамариновый цвет, аккуратный чистенький двор, детская площадка со срубленными из целого дерева сказочными персонажами, урны для мусора, разукрашенные цветочными рисунками…
– Ну, с богом, – взволнованно выговорила Черных, открывая дверь подъезда. – Лишь бы хозяева были на месте.
Внутри подъезд также оказался заботливо убранным, стены были разрисованы умелым художником на сказочный манер: вдоль лестницы, широко взмахивая крыльями, гуси-лебеди несут братца Ивашечку на второй этаж, следом бежит его сестрица.
– Чувствуется, что тут царит культ детей, – сделал умозаключение сыщик. – Почему у нас не могут так украшать дворы и подъезды? Все уныло и серо…
– Потому что холодно, – улыбнулась Черных. – Три месяца лета – остальное зима. Когда любоваться-то красотами?
– Но все же…
Дверь открыла пожилая женщина, одетая в платье-вышиванку, которая поинтересовалась:
– Вам кого, молодые люди?
– Мы из Якутии, – представилась Черных. – Приехали в командировку по уголовному делу… Вы же Анастасия Никандровна, а ваш муж Василий Игнатьевич?
– Так и есть, – еще более удивилась женщина. – А что вы хотели узнать?
– Я из прокуратуры, зовут меня Марина Станиславовна Черных, а моего коллегу Сергей Петрович Соколов. Мы хотели поговорить с вами, узнать подробности жизни вашего мужа.
– А почему им заинтересовались? – насторожилась женщина. – Он никогда не имел дело с Якутией, ни разу там не был.
– Мы это знаем, – кивнула Черных. – Просто у нас за убийство задержан мужчина, который представляется вашим мужем. Поэтому и приехали, чтобы узнать, почему он прикрывается именем Василия Игнатьевича.
– Постойте, это не тот ли случай, когда мужа заподозрили в убийстве женщины в Трускавце?
– Как?! – оторопели прибывшие. – В Трускавце?!
– Да, на курорте…
Вдруг женщина, словно очнувшись, воскликнула, схватившись за голову:
– Ой, почему я держу вас в прихожей! Проходите в зал, а я быстро накрою стол, попьем чайку, там и поговорим.
Оставшись вдвоем в зале, Черных, глядя на сыщика, удивленно расширила глаза:
– Ничего не понимаю. И его подозревали в убийстве?
Сыщик недоуменно пожал плечами и стал рассматривать семейные фотографии хозяев, развешанные на стене.
– У них двое детей – сын и дочь, им где-то по тридцать три – тридцать пять лет, – поделился он своими наблюдениями с Черных. – Свадьба состоялась в сорок седьмом году. А Василий Игнатьевич в молодости немного смахивает на нашего лже-Левчука, тип лица одинаковый. Тот спокойно мог использовать его документы, даже не меняя фотографии.
– Долго же он прятался под чужой личиной, – тихо проговорила Черных, рассматривая фотографии. – Если исходить из того, что лже-Левчук первое свое преступление совершил в сорок восьмом, не менее тридцати пяти лет.
Вскоре хозяйка пригласила гостей за стол. Уже попивая чай с вареньем из смородины, Черных стала рассказывать:
– Анастасия Никандровна, ранней весной этого года в Якутске в своей квартире убили женщину. За данное преступление задержан гражданин, который назвался именем вашего мужа. Есть основания полагать, что этот гражданин использует документы Василия Игнатьевича, а первое свое преступление совершил аж в сорок восьмом году. Скажите, пожалуйста, терял ли ваш муж паспорт, военный билет и орден Красной Звезды?
– Ах вон оно что! – вдруг воскликнула женщина и направилась в другую комнату, на ходу бросив: – Сейчас я вам все покажу.
Не прошло и минуты, она вернулась с картонной коробкой, раскрыла ее и стала доставать документы:
– Вот его паспорт, получал в семьдесят пятом, вот орденская книжка, вот военный билет.
Взяв в руки орденскую книжку, Черных взволнованно сообщила сыщику:
– Номер совпадает с номером изъятого ордена, – и обратилась к хозяйке: – Анастасия Никандровна, как он потерял эти документы и орден?
– Ох, трудно вспомнить, прошло-то сколько лет, – вздохнула женщина. – Как бы вам не соврать, это был год нашей свадьбы. Сорок седьмой год… Да какая там свадьба, человек двадцать гостей, картошка, сало, вино мадера… Мама из оконного тюля сшила что-то наподобие подвенечного платья. Скромно все тогда было, не то что сейчас. Василий тогда вернулся с фронта, его сразу же назначили председателем колхоза, что под Бобруйском. Летом в колхозе стали строить коровники, строители были не местные, нанятые, а откуда они, я не могу сказать. Осенью строители разъехались, наступили ноябрьские праздники – тридцатилетие Октябрьской революции, и муж спохватился, что пропал пиджак с орденом, а в кармане паспорт и военный билет. Этот пиджак у него постоянно висел в шкафу на работе. Подозрение сразу же пало на бригаду строителей, муж обращался в милицию, но их следы давно простыли. Не смогли их найти тогда. Василию документы восстановили, а вот от ордена осталась только книжка.
– А разве списка строителей не было у него? – спросила Черных.
– Не знаю, был ли этот список или нет, – мотнула она головой и посетовала: – Послевоенное время, мужиков мало, на работу брали первых попавших, у кого руки-ноги целы, могли и без списка работать, сейчас бы их называли шабашниками.
– Вы говорили насчет Трускавца. Что там произошло? – поинтересовался Соколов.
– Насчет Трускавца длинная история, – промолвила женщина и, достав лист бумаги, протянула сыщику: – Сначала почитайте этот документ, а затем я продолжу рассказ.
Соколов принял у женщины бумагу и стал читать рукописный документ:
Удивленно качнув головой, сыщик передал лист Черных. Та, прочитав письмо, поинтересовалась у хозяйки:
– Василий Игнатьевич Герой Советского Союза?!
– Нет, не герой, – грустно мотнула головой женщина. – Но все по порядку. Пять лет назад, когда Василий Игнатьевич был еще жив, его вызвали в военкомат и вручили это представление о награде, составленное аж в сорок пятом году. Оказывается, наградной лист завалялся в архиве, и кто-то случайно наткнулся на него. Стали готовить документы к присвоению ему звания Героя Советского Союза, он написал анкету, биографию и воспоминания, как воевал. Муж мне рассказывал, что ему Героя должны были дать в сорок пятом в Берлине, но почему-то наградили только медалью «За отвагу», был полон оптимизма, надеялся, что справедливость восторжествовала. И вдруг все застопорилось. Василий Игнатьевич сходил в военкомат, там ему объяснили, что он привлекался к уголовной ответственности, поэтому все документы вернули обратно из Москвы. Получалось так, будто бы мой муж подозревался в убийстве женщины на курорте в Трускавце в семьдесят пятом году. Мы действительно с мужем ездили отдыхать и лечиться в Трускавец, но это был семьдесят четвертый год, и муж там никого не убивал. Он несколько раз обращался в военкомат, в партийную организацию, но там ему объяснили, что все наградные документы вернулись обратно и ничего сделать невозможно. Муж очень сильно переживал по этому поводу, оттого стал болеть и через год умер.
– Вот гад, еще одного человека убил! – не выдержав, выругался Соколов.
– Вы о ком, молодой человек? – недоуменно вскинула голову женщина.
– Мой коллега думает, что тот, кто украл документы Василия Игнатьевича и убил эту женщину на курорте, виноват в смерти вашего мужа, – объяснила ей Черных. – Мы приехали по этому поводу, отсюда поедем сразу в Трускавец.
– Ох, как переживал Василий Игнатьевич по этому поводу, – сокрушенно вздохнула вдова, вытирая навернувшиеся слезы. – И кто же этот человек, который воспользовался его документами?
– Пока неясно. Мы попытаемся установить его личность, для чего объедем несколько городов, где в свое время жил этот неизвестный гражданин.
– Значит, он по паспорту моего мужа жил свыше тридцати лет? Как его за это время не поймали?
– Вот видите, иногда такое случается, – пожала плечами Черных. – Мы хотим поставить точку в его темной биографии. Анастасия Никандровна, напрягите, пожалуйста, память – откуда могли приехать те люди, которые в далеком сорок седьмом строили коровник в колхозе?
– Даже не берусь думать, – помотала головой женщина. – У нас в Белоруссии немцы перебили почти всех мужиков, рабочих рук мало, поэтому наезжали с Украины, могли из Молдавии… Нет, не могу точно сказать.
– А где похоронен Василий Игнатьевич?
– Здесь, в Бобруйске.
– Можете нас свозить на его могилу?
– Если это нужно, то пожалуйста. Автобусы туда ходят постоянно.
– Прежде чем поедем туда, я быстро допрошу вас, – предложила следователь.
– Как вам угодно, – вздохнула женщина.
По пути на кладбище Черных поинтересовалась:
– Анастасия Никандровна, где тут можно купить цветы? Хотим возложить на могиле героя.
– Возле кладбища имеются цветочные киоски, там и купите, – грустно улыбнулась она, незаметно смахнув слезу.
Могила фронтовика была ухоженной. Небольшой и простенький надгробный памятник из мраморной крошки, в цветнике живые цветы, на стеле без портрета бронзовыми буквами надпись:
Левчук Василий Игнатьевич
(15.02.1920 г. – 12.12.1979 г.)
– А вот тут все написано правильно, – тихо проговорила Черных, обняв вдову за плечи. – Он настоящий герой.
– В последний раз с детьми здесь были позавчера в День Победы, – объяснила она и, наклонившись, поправила цветы. – И внучата с нами были.
Настало время расставания. Черных, обняв женщину, заверила:
– Мы вам сообщим, когда установим личность этого человека, который так долго прикрывался именем вашего мужа. Со своей стороны обещаю, что по окончании следствия информирую здешний военкомат о том, что Василий Игнатьевич кристально честный человек, не замаранный никакими подозрениями, чтобы повторно инициировать присуждение ему звания Героя Советского Союза.
– Спасибо, доча, – не выдержав, заплакала женщина. – Вы мне пишите, я буду ждать от вас вестей.
Растроганный сыщик, немного поколебавшись, на прощание крепко обнял женщину.
– Напишем, Анастасия Никандровна, обязательно напишем. Вы только ждите и надейтесь, справедливость должна восторжествовать!
До Трускавца путники на междугородном автобусе добирались целый день. Прибыв к месту назначения ближе к полуночи, они устроились в гостинице и, усталые от дальней дороги, забыв об ужине, свалились спать.
Наутро, позавтракав в буфете сосиской с глазуньей, они встретились с прокурором города. Петр Богданович Семашко, немолодой мужчина, изучив командировочное удостоверение и план работы, по прямой связи вызвал своего помощника. Через минуту заглянул молодой парень и звонким голосом спросил:
– Петр Богданович, вызывали?
Познакомив его с прибывшими, прокурор приказал:
– Константин Львович, поступаете в распоряжение Марины Станиславовны. Найдите в архиве уголовное дело и готовьте его для передачи коллегам из Якутии.
Уже в кабинете у себя помощник прокурора, налив гостям чая, поинтересовался:
– Вы там передвигаетесь на оленях?
– Да что вы все привязались к этим оленям! – громко рассмеялась Черных. – Я их в глаза не видела, этих оленей. Вы для полноты картины еще скажите, что у нас по улицам ходят медведи.
– А что, не ходят? – вполне серьезно осведомился помощник. – Рассказывали, что ходят.
– Кто рассказывает-то такие небылицы? – улыбчиво спросил Соколов.
– У меня дядя долго жил в Якутии. Он рассказывал, что там мороз опускается до семидесяти градусов, и если в такое время ломом ударить по дереву, железо рассыпается как сосулька.
– Вы побольше слушайте своего дядьку, – не выдержав, расхохотался сыщик. – Эти байки я где-то уже слышал, и, по-моему, от украинца. Случайно, не ваш ли это дядя был?
Помощник смущенно махнул рукой и вышел из кабинета, на ходу бросив:
– Дам необходимые распоряжения, чтобы искали дело.
Оставшись вдвоем со следователем, Соколов подмигнул Черных и с сарказмом передразнил помощника:
– Деловой – «я дам необходимые распоряжения»!
– Молодой да ранний, – в ответ улыбнулась она. – И я была такой. Ничего, скоро заматереет.
Вскоре уголовное дело было обнаружено в архиве и лежало перед Черных. Она взяла его в руки и разочарованно протянула:
– Что-то тощенькое.
Изучив дело, на что ушло не более двадцати минут, Черных протянула его сыщику:
– Сергей, будешь смотреть?
– Нет, – мотнул он головой. – Вечером изучу в гостинице.
Положив документы в папку, Черных поинтересовалась у помощника:
– Константин Львович, санаторий «Шахтер» сейчас работает?
– А куда ему деться? Конечно, работает.
– Нам бы туда съездить.
– Нужна машина? Сейчас организуем.
Директор санатория, полноватый мужчина пятидесяти лет, одетый в широченный льняной костюм кремового цвета, принял гостей радушно и, бросая слащавые взгляды на Черных, познакомился:
– Мазур Семен Венедиктович. Чем вам обязан?
«Сердцеед хренов, не на ту замахнулся, – подумал сыщик, заметив интерес директора к следователю. – Не по Сеньке шапка!»
– Мы из Якутии, – представилась Черных. – Я – Марина Станиславовна, следователь прокуратуры. А моего коллегу зовут Сергей. Мы хотели поговорить с вами об одном случае, который произошел тут восемь лет назад. Вы в то время, случайно, не работали здесь?
– Боже мой, как давно это было! – закатил глаза директор. – Я тут работаю шестой год, до этого жил во Львове. А до меня тут директором был Решетняк, он сейчас живет в Киеве.
– Семен Венедиктович, с кем можно поговорить из старых работников?
– Из старых работников… – призадумался директор и поинтересовался: – Что вас интересует? Может быть, я помогу, мне известна история курорта.
– В семьдесят пятом году здесь произошло убийство, – стала объяснять Черных. – Женщина во время принятия минеральной ванны захлебнулась водой, вернее ей «помогли» захлебнуться. Был задержан человек, некто, назвавшийся Левчуком, но в конце концов его отпустили, закрыв уголовное дело. Я изучила материалы, меня интересуют работники санатория Левченко Мария и Коростелева Оксана. Они работают сейчас?
– Нет, – помотал головой директор. – Фамилии мне неизвестны. У меня двести двадцать работников, всех их я знаю пофамильно. Давайте я познакомлю вас со Светланой Леонидовной Кирюшко из отдела кадров, которая должна их знать, она работает здесь со дня открытия санатория.
– Было бы хорошо, – кивнула Черных. – Как нам ее найти?
– Я сейчас провожу вас к ней, – с готовностью ответил директор и услужливо поинтересовался: – Где вы остановились?
– В гостинице.
– Зря. Я бы вам предоставил здесь номера забесплатно. Приняли бы минеральной ванны из «Нафтуси»[4], отдохнули бы как следует, расслабились…
– Нет уж, спасибо! – невольно вырвалось у Черных. – Мы как-нибудь перекантуемся в гостинице, минеральные ванны со всякими там нафтусями нам противопоказаны!
Услышав это, сыщик расхохотался, директор развел руками и, вспомнив о чем-то, стукнул себя по лбу:
– Ах да, вы же приехали расследовать убийство в минеральной ванне! Пожалуйста, извините меня за неудачное предложение.
Когда директор провел пару до отдела кадров и, в последний раз зыркнув масляным взглядом на следователя, удалился прочь, Черных рассказала Кирюшко суть просьбы. Та, немного подумав, открыла шкаф с надписью «Архивные документы», извлекла оттуда две карточки и протянула их Черных:
– Вот они, Левченко и Коростелева. Обе уволились восемь лет назад, в июле семьдесят пятого.
– Наверное, после убийства, – сделал вывод Соколов и поинтересовался: – По какой статье уволили?
Кирюшко взяла обратно карточки у Черных и, изучив, сообщила:
– За грубое нарушение трудовой дисциплины.
– Утопили отдыхающую, – иронично усмехнулся сыщик, что не осталось незамеченным Кирюшко, которая поинтересовалась:
– Вы о чем? О том случае, когда тут утонула женщина?
– Именно этот случай нас интересует, – ответила Черных. – Вы тогда работали?
– Да, я работала тогда, но не в отделе кадров, а врачом. Как раз это был год открытия нашего санатория, случился большой скандал, всех трясли, несколько человек уволили, в том числе, я думаю, и этих женщин. Но подробности происшествия не знаю, там вроде бы задержали какого-то человека.
– Да, задержали убийцу, – кивнула Черных и попросила: – Дайте, пожалуйста, адреса проживания Левченко и Коростелевой.
– Пожалуйста.
Теперь предстояло найти и поговорить с двумя женщинами, ставшими очередными «жертвами» неизвестного преступника. Ведь в результате убийства курортницы пострадали и они, лишившись работы. Преступный счет убийцы-инкогнито обрастал новыми эпизодами.
По дороге сыщик смешливо заметил:
– А директору-то ты понравилась.
– Да не говори! – досадливо махнула следователь. – Чуть насквозь не проглядел!
– А что, надо было остаться: бесплатно приняли бы ванны, отдохнули за счет директора, – рассмеялся он. – По мере возможности надо пользоваться своей красотой.
– Да иди ты! – хмуро бросила она, думая о чем-то своем.
Через час Черных и Соколов стояли возле двери Левченко, которая могла пролить свет в деле о таинственной смерти курортницы, в убийстве которой подозревался лже-Левчук.
Пожилая женщина с седыми волосами представилась:
– Мария Константиновна. Вы по какому поводу?
Когда она узнала о цели визита, ахнула от удивления:
– Из такой дали! А почему так поздно спохватились? Прошло, чай, восемь годков…
– Да, восемь лет, как это случилось у вас в санатории, – кивнула Черных. – Мы хотели бы у вас уточнить кое-какие детали. Вы нас пригласите в квартиру?
– Да, да, проходите, в ногах правды нет, – позвала хозяйка прибывших в комнату.
Присев на диван, Черных задала вопрос:
– Я читала ваш допрос, и у меня возникли вопросы. В первом протоколе допроса вы утверждаете одно, а во втором другое. Чем это объяснить?
Женщина взволнованно погладила свои волосы и, немного помешкав, поинтересовалась:
– Рассказать все с начала?
– Желательно да, – кивнула следователь.
– Тогда слушайте: в семьдесят пятом году в январе открыли новый санаторий «Шахтер». Это был самый лучший санаторий в городе, отбор медперсонала был жесткий, и я с трудом попала туда в качестве медсестры. Летом того же года я и вторая медсестра Оксана Коростелева, царство ей небесное, заступили на дежурство…
– Коростелева умерла? – невольно прервала рассказчицу следователь.
– Да, три года назад. Рак молочной железы.
– Жаль, – с грустью произнесла Черных и попросила: – Пожалуйста, продолжайте свой рассказ.
– Итак, мы заступили на дежурство. В наши обязанности входило наполнять ванны минеральной водой и смотреть, чтобы с отдыхающими не произошло ничего непредвиденного. Всего в нашем с Оксаной ведении было восемнадцать ванн, каждая ванна расположена в отдельной кабинке с общим коридором. Был воскресный день, начальство отсутствовало, и мы, заполнив все ванны минеральной водой и рассадив туда первую партию отдыхающих, в нарушение инструкции покинули свой пост и пили чай в сестринской комнате. Минут через двадцать, закончив с чаепитием, мы возвращались обратно на свой пост и заметили, как из одной кабинки вышел мужчина и, увидев нас, повернулся и быстро удалился через другой выход. Мы быстро забежали в эту кабинку и увидели, что голова пациентки находится под водой, вытащили ее из ванны и пытались реанимировать, но тщетно – она была мертва. Вызвали милицию, все им рассказали, и вскоре задержали того мужчину. Оказывается, он тоже отдыхающий и должен был идти второй партией для принятия ванны. Была грандиозная проверка, приезжал инспектор аж из Москвы, несколько человек уволили, в том числе директора санатория и нас двоих с Оксаной. А месяца через три меня вызвали в прокуратуру и настоятельно посоветовали поменять показания: что мужчина был, но в другое время и заглядывал в другую кабинку. Я и поменяла показания. Коростелеву тоже вызвали, и она тоже поступила так, изменив показания. Нам-то какая разница? Все равно же уволили.
– Директором был Решетняк? – спросила следователь.
– Да нет, – махнула рукой женщина. – Был Ивашов, которого уволили, затем стал этот Решетняк, но он сидел недолго, а после него нынешний, фамилию забыла.
– Мазур?
– Да, да, Мазур.
– А где этот Ивашов?
– Тоже умер.
– Тьфу, что все умирают-то, – досадливо воскликнул Соколов. – Напились этой «Нафтуси»?
– Не говорите так, молодой человек, «Нафтуся» целебная, от нее не умирают, – наставительно произнесла женщина. – Я каждый день ее пью по мензурке.
– Мария Константиновна, все-таки, как вы думаете, эту курортницу убили или она сама утонула?
– Конечно, убили, – без сомнений в голосе ответила женщина. – Этот мужчина и убил.
– А с какой целью?
– А я откуда знаю? Ограбить или изнасиловать.
– Но ни то ни другое он не совершил же.
– Может быть, он услышал наши голоса, когда мы шли по коридору.
– Вспугнули?
– Могли вспугнуть. Оксана-то была горластая баба, постоянно хохотала как безумная – за версту слышно.
– Утопили бедную женщину в «Нафтусе», – иронично усмехнулся Соколов.
Очевидно, это доселе незнакомое смешное слово пришлось сыщику по душе.
– А вы раньше общались с этим мужчиной? – спросила следователь. – Обслуживали его?
– Нет, видела только мельком. Он даже ни разу не успел принять ванну.
– Вы знали, что его отпустили?
– Надо полагать, раз так требовали поменять показания. Откупился, наверное.
– Нет, он обратился к Брежневу.
– И что? Многие преступники, наверное, обращались к Брежневу, но никого же не отпускают.
– Он представился фронтовиком. Следователь, который вел его дело, наверное, не захотел с ним связываться, боялся скандала.
– Ну, вы это спросите у следователя, почему он его отпустил. С меня-то какой спрос?
– Нет, Мария Константиновна, мы вас ни в чем не обвиняем. Просто мы хотели узнать правду, убийца ли тот мужчина, или женщина утонула сама. Теперь мы знаем, что он убийца.
Попрощавшись с хозяйкой, они направилась в прокуратуру, где в коридоре лицом к лицу столкнулись с помощником, который поинтересовался:
– Каковы успехи, якутяне?
– Не очень большие, Константин Львович, – поморщилась Черных. – Нам бы найти следователя Панасенко, который вел дело. Он сейчас работает?
– Нет, он умер в прошлом году.
– Да что это такое! – пораженно воскликнул сыщик. – Еще одна жертва «Нафтуси»?
Не уловив сарказма, помощник ответил вполне серьезно:
– Нет, он умер от рака легких.
– Вот, вот, все умирают от рака, – покачал головой сыщик и шутливо добавил: – Надо провести всесторонний анализ этой диковинки под названием «Нафтуся».
– Какой диковинки? – непонимающе спросил сыщика помощник прокурора. – «Нафтуси»?
– А, это к делу не относится, – махнул рукой Соколов и обратился к Черных: – Марина, идем в гостиницу? Нам тут больше делать нечего.
– Трускавец нам практически ничего не дал, – сокрушенно вздохнула Черных, сидя в буфете гостиницы за чашкой чая. – То, что он убил эту несчастную Сухорученко, мы так и так знаем, а вот личность не смогли установить.
– Ловко он спрятался под чужой личиной, – покачал головой сыщик. – Можно сказать, профессионально – нигде не прокололся. Сдается мне, что не простой он человек и есть ему от чего скрываться. В первый раз отметился в сорок седьмом, сразу после войны… Слушай, Марина, а не фашистский ли он холуй? А что, вполне может быть.
– Фантазируешь? – улыбнулась Черных. – Давай не будем залезать в дебри и спокойно обсудим, что нам делать дальше. Если я приеду обратно, не установив личность своего подследственного, то мне несдобровать. Самое малое влепят неполное служебное, а там и до гражданки два шага.
– Поедем в Киев? – спросил Соколов.
– Нет, я решила по-другому. На поезде доедем до Пскова, найдем деревню Кривошеево и попробуем узнать факты относительно смерти гражданки Савватеевой Марфы, хотя по этому поводу не испытываю никаких иллюзий, ведь прошло тридцать шесть лет. Далее на самолете летим в Киев. Там попытаемся установить, где работал наш фигурант, и поговорим с сослуживцами. Общежитие водников, где он жил, уже снесено, поэтому в горисполкоме узнаем, куда расселили людей, и побеседуем с ними. Когда все это сделаем, едем в Таганрог и работаем по утоплению или убийству гражданки Сашко Клавдии. А потом возвращаемся домой…
– …на коне или под конем, – с улыбкой завершил сыщик монолог следователя. – Не беспокойся, Марина, прорвемся.
Предутреннее небо над Псковом было пасмурным, отдавало сыростью и прохладой. Путники на такси добрались до гостиницы, расположенной на окраине города в захолустном микрорайоне с темными мрачными домами, словно вытесанными из скалы. Следователю достался двухместный номер, а сыщик довольствовался шестиместной ночлежкой, но это нисколько его не огорчило, и он, усталый после долгой дороги в сидячем вагоне, свалился крепким сном. Такая же участь постигла и Черных, которая тихо, чтобы не разбудить соседку, прошмыгнула в номер и с удовольствием растянулась на сыроватой, но чертовски приятной постели. Проснувшись в обед, они подзакусили в гостиничной столовой и, пользуясь случаем, поинтересовались у буфетчицы, где может находиться деревня Кривошеево.
Та только пожала плечами:
– Деревень-то много, хотя бы знать, какой район.
Посовещавшись, решили сходить в прокуратуру и попытаться найти в архиве уголовное дело по факту убийства гражданки Савватеевой Марфы, приключившегося в далеком сорок восьмом году, и попутно узнать, где находится деревня, где жила потерпевшая.
Прокурор города, Семен Семенович Максимов, мужчина старше пятидесяти лет, встретил командированных с добродушной улыбкой и ударился в воспоминания:
– Из Якутии?! Был я у вас в пятьдесят девятом, когда в составе следственной бригады выезжал в Магадан по «золотому» делу. Тогда мы заезжали и в Якутию, побывали на полюсе холода в Оймяконе, термометры там показывали пятьдесят пять градусов ниже ноля! В то время я работал следователем в центральном аппарате прокуратуры в Москве. Скажу честно – красивые края. Сурово, но красиво. А Колымская трасса, а величественные прижимы и перевалы?! Это нечто! Однажды ночевали в глухой тайге в избушке. Это невообразимо! Нас угощали сибирским хариусом и олениной – вкусней блюда я еще не пробовал в жизни! Итак, дорогие земляки, расскажите цель вашего приезда.
Когда Черных завершила рассказ, прокурор в задумчивости прошелся по кабинету и развел руками:
– Не знаю такую деревню. Тут многие деревни в военное и в послевоенное время прекратили свое существование. Вот, например, знаменитая деревня Чернушки полностью уничтожена фашистами. А чем она знаменита? А ну-ка, молодые люди, скажите мне, чем вошла в историю эта деревня?
– Ой, даже не знаю, – пожала плечами Черных и вопросительно глянула на сыщика: – Сергей, может быть, ты знаешь?
– Если эта деревня уничтожена фашистами, значит, там кто-то совершил великий подвиг, – предположил оперативник. – Кто же это может быть?
– Давай, давай, вспоминай, ты же увлекаешься военной тематикой, – кивнула в знак солидарности Черных.
– Раз он совершил великий подвиг, значит, он хрестоматийный герой, – продолжал рассуждать сыщик. – А раз так, то мы этого героя проходили по школьной программе…
– Ну, ну, давай, уже горячее, – приободрил его прокурор. – Назови имя этого героя.
– Матросов? – неуверенно спросил сыщик.
– Вот именно! – хлопнул в ладони Максимов и похвалил сыщика: – Молодец, у тебя аналитический склад ума! Именно Александр Матросов под этой деревней грудью закрыл немецкую амбразуру.
– Сергей лучший сыщик у нас в городе, с аналитикой у него все в порядке, – не без гордости объяснила Черных прокурору. – А я-то, конечно, знаю подвиг Матросова, а вот где именно это произошло, никогда не задумывалась.
– Ладно, немного отвлеклись, – воодушевленно стукнул прокурор ладонью по столу и объявил: – Сейчас вызову нашего архивариуса и дам ему задание, а мы тем временем попьем чайку. Я вас угощу знаменитым нашим псковским угрем. Заметьте, ничуть не хуже вашего хариуса.
– А я хариуса никогда не пробовала, – смущенно вздохнула Черных. – Что за рыба?
– Ха! – удивленно воскликнул Максимов. – Мне казалось, что эта рыба – якутское национальное блюдо.
– Этой рыбы у нас нет, – подтвердил сыщик. – Я сам пробовал ее в соленом виде раза два. У нас в основном карась, иногда, по большим праздникам, омуль, чир.
– А оленина? – недоуменно спросил прокурор.
– Оленину мы почти не видим, – ответил оперативник. – Ее едят на северах, в столицу республики завозят редко.
– Вот те раз! – покачал головой Максимов и спросил: – А что вы едите из мясного?
– Семен Семенович, вы были на Колыме, там да, питаются олениной и хариусом, а мы городские… Мы едим говядину, опять же по большим праздникам – жеребятину.
– Ну и хорошо, что говядину, – улыбнулся прокурор. – Вечером я вас угощу говядиной на гриле. А теперь идем пробовать угря.
Максимов пригласил гостей в комнату отдыха, обставленную добротной мебелью. Когда Черных и Соколов расположились на диване, заглянул пожилой мужчина в прокурорском мундире и спросил:
– Семен Семенович, вы меня искали?
– Да, искал. Петр Захарович, к нам приехали из Якутии по одному старому делу, надо помочь. Вот эта милая девушка, зовут ее Марина Станиславовна, объяснит ситуацию, ты все проверь, а мы тут попьем чайку.
Получив задание, архивариус удалился, и Максимов, хлопнув в предвкушении ладонями, открыл холодильник, достал оттуда копченого угря и бутылку коньяка с этикеткой «Тбилиси». Увидев бутылку, Соколов со знанием дела воскликнул:
– О, грузинский марочный!
– Смотрите, Сергей разбирается и в коньяках, – удивленно заметил прокурор и поинтересовался: – Пробовал такой?
– Только однажды, – признался сыщик. – Друг привез из Грузии.
– Ну, сейчас попробуешь второй раз, – улыбнулся Максимов и поинтересовался: – Отсюда полетите в Таганрог?
– Да, через Киев, – кивнула Черных. – Наш фигурант отметился и там.
– Наш пострел везде поспел, – покачал головой Максимов и поинтересовался у Черных:
– Вам коньяк или что послабее?
– А что есть послабее?
Через мгновение на столике появилась бутылка «Киндзмараули».
Пригубив бокал с грузинским вином и съев два кусочка угря, Черных взмолилась:
– Семен Семенович, больше не могу, очень жирная рыба.
Зато Соколова было не остановить. Он посчитал глупым отказываться от такого великолепия, опрокинув наравне с прокурором несколько рюмок прекрасного коньяка и съев почти целого угря, нежное мясо которого пришлось ему по вкусу.
Расчувствовавшись от коньяка, прокурор в очередной раз похвалил оперативника:
– Хороший ты парень, Сергей, похож на моего сына.
– А где ваш сын? – спросил его Соколов.
– Пошел по моим стопам, работает следователем прокуратуры.
– Ой, как здорово, – восхищенно покачала головой Черных. – Семейная династия.
– Да, да, династия, – с гордостью кивнул Максимов. – Отец мой работал на ответственных должностях прокуратуры при Наркомате юстиции…
Чаепитие продолжилось.
Вскоре появился архивариус и доложил:
– Семен Семенович, такого уголовного дела не нашел. Слишком старое, сорок седьмой год – могли и уничтожить. Насчет деревни Кривошеево: в пятьдесят четвертом во время укрупнения колхозов и объединения их в совхозы эта деревня прекратила существование, многие переехали в районный центр Великие Луки. Так что ничем не могу обрадовать якутских товарищей.
– Куда ни кинь – всюду клин! – воскликнул Максимов и обратился к Черных: – Что будете предпринимать дальше?
– Съездим в Великие Луки и попытаемся найти старожилов Кривошеева. Может, повезет, и кто-то вспомнит про это убийство.
– Тогда делаем вот что, – решил прокурор. – Дам вам машину, за рулем будет находиться мой сын, он все равно в отпуске. Завтра с утра пораньше выедете, весь день поработаете в Великих Луках, а вечером я вас жду на даче – как и обещал, угощу говядиной на гриле.
– Ой, спасибо, Семен Семенович! – обрадованно воскликнула Черных. – Даже не знаю, чем вас отблагодарить.
– Не стоит благодарности, – великодушно махнул рукой прокурор. – Для красивой женщины любые ее пожелания!
Прежде чем расстаться, Максимов поинтересовался:
– Где остановились?
Узнав место, он поморщился:
– Это же постоялый двор. Давайте я распоряжусь, чтобы перебраться в центр города в нормальную гостиницу.
Черных вопросительно глянула на Соколова, тот мотнул головой:
– Семен Семенович, не стоит беспокоиться, нам и там хорошо. Спасибо!
Утром следующего дня путники уже ехали в сторону Великих Лук. Сын Максимова Артем, такого же возраста, как и Сергей, оказался общительным и позитивным человеком. Он выступил в роли гида, рассказывая пассажирам про исторические места, которые они проезжали на прокурорской «Волге». Преодолев больше половины пути, Артем указал на поворот с шоссе и объяснил:
– Отсюда километрах в десяти находилась деревня Чернушки, где Александр Матросов совершил свой подвиг.
– Ух ты! – воскликнул сыщик. – Отец рассказывал про эту деревню.
– Семен Семенович устроил нам экзамен на знание истории страны, – рассмеялась Черных. – Он спрашивал нас про эту деревню, чем она знаменита – Сергей угадал.
– Отец такой, – с гордостью улыбнулся Артем. – Иногда в юридическом институте принимает экзамены, где учит студентов любить Родину.
Когда въехали в город, Артем остановил машину и объявил:
– Раз вспомнили про Александра Матросова, надо посетить его памятник.
– Ой, а цветы? – спросила его Черных. – Надо бы возложить цветы.
– Тут продают цветы, сейчас найдем, – обнадежил ее Артем.
Вскоре они оказались возле памятника герою. Воин с автоматом в руке готовится к броску в бессмертие…
На мемориальной доске надпись:
«АЛЕКСАНДР МАТРОСОВ
1924–1943 гг. гвардии рядовой 254 стрелкового полка 56 гвардейской дивизии. Александр Матросов в решающую минуту боя с немецко-фашистскими захватчиками за деревню Чернушки, прорвавшись к вражескому дзоту, закрыл своим телом амбразуру, пожертвовал собой и тем обеспечил успех наступающего подразделения. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 19.06.1943 г. гвардии рядовому Матросову посмертно присвоено звание Героя Советского Союза».
Возложив цветы и постояв в молчаливой грусти возле памятника, все вернулись к машине.
Был полдень, Артем, поворачивая на речной мост, поинтересовался:
– Отобедаем? Тут я знаю хорошую столовую.
Во время обеда Черных распорядилась:
– Артем, Сергей, меня оставьте в прокуратуре, а сами съездите в паспортный стол и выпишите всех граждан по фамилии Савватеев или Савватеева, которые родились в деревне Кривошеево. Попробуем с ними поговорить, может быть, они нам что-то подскажут. А я тем временем попробую справиться, не остались ли следы уголовного дела в местной прокуратуре. Как все сделаете, приезжайте за мной.
Савватеевых оказалось человек пятьдесят, из них только трое родились в селе Кривошеево: Савватеев Аристарх Давыдович, двадцать седьмого года рождения, Савватеева Ксения Филимоновна, тридцать первого и Савватеева Фекла Герасимовна, сорок первого года.
Взяв анкетные данные, Артем с грустью промолвил:
– Бедная Фекла, как она выжила в войну?
Решили начать с Аристарха. Мужчину нашли на работе – тот ладил крышу детсада, довольно ловко карабкаясь по хлипким стропилам. Спустившись на землю, он вытер со лба испарину и поинтересовался:
– По какому поводу?
– Аристарх Давыдович, я приехал из Якутии, моя фамилия Соколов, – представился сыщик. – Хотел поговорить с вами.
– Из Якутии? – удивленно протянул мужчина. – Где эта Якутия находится-то?
– Ой, далеко, за полярным кругом, – шутливо махнул рукой Артем. – По географии были двоечником?
– А я двоечник по всем предметам, потому-то на старости лет лазаю по крышам, – без всякого смущения ответил мужчина и осведомился: – А почему мной заинтересовались из-за полярного круга?
– Аристарх Давыдович, вы родились в Кривошеево? – с улыбкой спросил его сыщик.
– Да. А что?
– Жили там?
– Нет. Меня маленького забрали в детдом. В семь лет остался сиротой.
– Где воспитывались?
– Здесь.
– И во время войны?
– Какой детдом во время войны? Приютили добрые люди, а после войны сразу в армию.
– С кем-либо общались из Кривошеево?
– Нет, не общался.
– Среди Савватеевых есть родственники из Кривошеево?
– А там в деревне все Савватеевы были родственники. И я их родственник, но – отрезанный ломоть…
– Марфу Савватееву знаете? В сорок восьмом ей было тридцать восемь лет, соответственно, она девятьсот десятого года рождения.
– Нет, такую не знаю.
– Ладно, Аристарх Давыдович, до свидания, – попрощался с мужчиной сыщик. – Жаль, что не знаете своих родственников.
Мужчина, озадаченно почесывая затылок, остался стоять на месте:
– При чем тут Якутия?
Следующей была Ксения. На вопрос, знает ли она Марфу Савватееву, она ответила отказом:
– Нет, такую не знаю. В сорок седьмом мне было шестнадцать, я перебралась в райцентр, чтобы окончить школу.
– А Феклу Савватееву не знаете? – спросил ее сыщик.
– Кто такая?
– Землячка, должно быть, ваша дальняя родственница. Сейчас живет в городе.
– Нет, таких родственников у меня нет. А если даже и есть, то с ними я не общаюсь.
– Попытка номер три, – садясь в машину, проговорил оперативник. – Артем, едем к ровеснице войны.
Фекла, женщина сорока лет, находилась дома. Встретив визитеров на пороге, осведомилась:
– Вам кого?
– Вы Фекла Герасимовна? – спросил ее Соколов.
– Да, – удивленно вскинула она голову и испуганно поинтересовалась: – Что от меня нужно?
– Я из Якутии, – представился сыщик. – Можно с вами поговорить?
– Ой, это где-то на севере… Вы кто?
– Я инспектор уголовного розыска, фамилия моя Соколов. Я хотел поговорить насчет ваших родственников.
– А почему милиция заинтересовалась моими родственниками? – встревоженно осведомилась женщина. – Кто-то что-то натворил?
– Не беспокойтесь, Фекла Герасимовна, никто ничего не совершал, – успокоил ее сыщик и спросил: – Вы же родились в деревне Кривошеево?
– Да, но я это помню смутно, все время живу в городе…
С этими словами женщина порылась в комоде, достала ридикюль, извлекла оттуда свидетельство о рождении и, раскрыв его, прочла:
– Вот, место рождения – деревня Кривошеево Калининской области.
– Постойте, какой Калининской? – недоуменно спросил сыщик. – Вы же живете в Псковской области.
– А-а, эти области то объединяли, то разъединяли, так что сам черт ногу сломит, – махнула рукой женщина. – Сейчас бы деревня была псковской, а тогда была калининской.
– Тогда ясно, – понимающе закивал сыщик и попросил у женщины: – Покажите, пожалуйста, свидетельство.
То, что он увидел в графе «Мать», не могло не взволновать сыщика.
– Савватеева Марфа Кирьяновна, – вслух прочитал он и спросил женщину: – Где ваша мама?
– Я ее почти не помню, – пожала плечами женщина. – Когда ее убили, мне было всего семь лет.
– Убили?! – поразился услышанному сыщик. – В каком году и где?
– Если мне было тогда семь лет, значит, в сорок восьмом. А убили прямо в деревне – утопили в пруду.
– И кто же убил? – спросил сыщик, унимая учащенное сердцебиение.
– Говорят, что приезжий строитель. Он с бригадой строил коровник и убил маму. Она тогда работала дояркой… Товарищ милиционер, а почему вы интересуетесь этим делом? Зачем вы спрашиваете про маму?
– Фекла Герасимовна, мы задержали человека, который назывался другим именем. Он же в далеком сорок восьмом убил вашу маму.
– Вы это серьезно? – недоверчиво глянула она на сыщика. – И кто он такой, как его зовут?
– Вполне серьезно. Но кто он такой, этот убийца, мы не знаем, он не называет имени, жил по чужому паспорту.
– А как вы узнали, что он убил мою маму?
– Мы нашли его обращение к Сталину, что, мол, его подозревают в убийстве гражданки Савватеевой Марфы и что он преступление не совершал. После этого его, видимо, отпустили.
– Значит, его не осудили за убийство моей матери? – отвердевшим голосом спросила женщина.
– Да, его тогда отпустили. После этого он убил еще несколько женщин, пока мы его не задержали у нас в Якутии. Сейчас предстоит установить его личность, поэтому мы и находимся здесь.
Женщина отвернулась и стала тихо плакать. Сыщик терпеливо ждал. Успокоившись и вытерев слезы, она промолвила:
– Ничем не смогу вам помочь. Я тогда была маленькой девочкой и плохо понимала, что происходит.
– А откуда вы узнали про убийство матери приезжим работником?
– Это мне рассказывала моя тетя, когда я уже была взрослой.
– А где она? Можно с ней поговорить?
– Она давно уже умерла.
– А председателя колхоза помните?
– Откуда? Умер, наверное, давным-давно. Он тогда был уже стариком, помню его седую козлиную бороду.
Сыщик, немного подумав и посоветовавшись с Артемом, обратился к женщине:
– Фекла Герасимовна, поедемте в прокуратуру, вас допросит следователь.
– А меня зачем допрашивать? – удивилась женщина. – В чем я виновата?
– Допрашивают не только виновных. Ваши показания нужны будут для того, чтобы сурово наказать этого человека, чтобы он ответил за все.
– Ладно, поехали, только дочь предупрежу, – соглашаясь, кивнула женщина.
Допросив Феклу и отпустив ее домой, Черных взволнованно проговорила:
– Удивительная история! Если рассказать – никто не поверит, ведь прошло тридцать пять лет со дня убийства! Но боюсь, что на Псковщине мы не установим личность преступника. Следов уголовного дела в местной прокуратуре нет, больше не с кем разговаривать, все давным-давно поросло быльем. Что, ребята, возвращаемся обратно?
Артем посмотрел на часы и сообщил:
– В Псков приедем ближе к восьми. Как раз отец ждет вас на даче.
Дача прокурора оказалась простенькой: небольшой домик, надворные постройки, аккуратный чистенький дворик, окруженный деревцами. Хозяин посреди двора хлопотал над чадящим мангалом, из домика с подносом вышла женщина в годах, очевидно, супруга прокурора. Увидев гостей, Максимов приветственно помахал им рукой, продолжая колдовать над мясом, вкусный запах которого распространился по всему двору, и крикнул женщине:
– Наташа, принимай гостей!
– Меня зовут Наталья Владимировна, – познакомилась она с прибывшими. – А про вас Семен Семенович рассказывал: вы Марина Станиславовна, а молодого человека зовут Сергей.
– Все точно, – смущенно засмеялась Черных. – Нам, право, неудобно беспокоить вас, но Семен Семенович вчера настоял на том, чтобы мы обязательно попробовали мясо на гриле.
– Не беспокойтесь, он любит гостей, тем более вы из Якутии, – смеясь, махнула рукой женщина. – Вчера весь вечер вспоминал, как в молодости ездил в ваши края. Очень сильное впечатление у него осталось от этой поездки. Давайте подойдем к Семену Семеновичу и посмотрим, как он готовит мясо – это действо он возвел в ранг культа.
Мангал, напоминающий небольшую бочку на ножках, открывающуюся посередине, где одна часть служит крышкой, произвел впечатление на гостей.
– Это не обычный мангал, как многие думают, а грильница, – объяснил прокурор. – Эту немецкую штуковину мне подарил сам прокурор Эстонской ССР. Качество такое, что мои внуки будут готовить на ней мясо.
Вскоре мясо было готово, и все сели за стол во дворе под навесом. Артем разлил мужчинам коньяк, а женщинам – белое вино.
После первого тоста, который на правах хозяина произнес прокурор, Соколов, опустошив рюмку, отправил кусок мяса в рот и удивленно спросил:
– Неужели это говядина?
– Да, говядина, – с улыбкой ответил прокурор. – Нравится?
– Очень. А почему она такая мягкая? Мы из говядины никогда не делаем шашлыки – слишком жестко. Только из свинины.
– А это как выбирать мясо для приготовления на гриле, – объяснил Максимов. – Я покупаю мясо у местного крестьянина-частника, и только подлопаточную часть туши бычков, выращенных на свободном выпасе. Натираю все это солью, перцем и жарю ровно столько, чтобы не сочилась кровь. Передержишь в огне – пиши пропало, мясо превратится в подошву.
– Не знаю я этих восхитительных тонкостей, в наших условиях это непостижимо! – очарованно заметил Соколов. – У нас все попроще: бывало, положишь мясо в кастрюлю, нальешь воды и часа на два на маленьком огне. И мясо мягкое, и бульон отличнейший.
– Тоже дело, – согласился хозяин. – Хороший бульон ни с чем не сравним.
Настала очередь сказать слово Черных. Она встала, взяла в руку бокал и, переборов смущение, стала говорить:
– Уважаемые Наталья Владимировна и Семен Семенович, дорогой Артем! С волнением в душе благодарю вас за то радушие и гостеприимство, с которым вы встретили нас на этой прекрасной земле, изобилующей славными историческими событиями, где народ никогда не склонял голову перед врагами и тяжелыми годинами. Мне очень приятно, что Семен Семенович с такой теплотой вспоминает и про мою родную Якутию, которая действительно изумительна и маняща. Побывав раз в наших краях, человек навсегда влюбляется в Север, в его суровую, но редкостной красоты природу. Со своей стороны признаюсь, что я влюбилась в Псковщину. Просторы ее полей и лугов, несравненно высокие сосны и березы, кристальные озера и речки во многом отличаются от нашего пейзажа своей живописностью, они заставляют человека быть чище и одухотвореннее… Здесь была война, здесь проходили бои. Александр Матросов, герой, которым мы восхищались в детстве, совершил свой бессмертный подвиг именно здесь, на псковской земле. Многие славные сыны нашей Родины полегли здесь ради того, чтобы фашизм никогда больше не поднимал голову. Спасибо вам за все и низкий поклон всем псковитянам.
– Хорошо сказано, душевно, – похвалил Максимов следователя. – Действительно, земля Псковская святая. Сам я родился в Москве, но влюбился в здешние края – так и остался тут навсегда. Наталья Владимировна из Ленинграда, но себя считает коренной псковитянкой.
– Да, да, Семен Семенович говорит правду, – подтвердила женщина. – Я тут обросла корнями, и мне неохота отсюда куда-то уезжать.
– А теперь, Марина Станиславовна, расскажите, как вы съездили в Великие Луки и чего добились, – предложил прокурор. – Установили личность убийцы?
– К сожалению, нет, Семен Семенович, – сокрушенно вздохнула Черных. – Но самое удивительное и трогательное – мы нашли дочь убитой женщины. Тридцать шесть лет назад в бывшем селе Кривошеево была убита женщина, семилетняя девочка осталась сиротой. Эту девочку мы нашли, она сейчас достойная гражданка своей страны, смогла пережить невосполнимую потерю, стала матерью и подняла на ноги троих своих детей.
– Как все это действительно трогательно, – покачала головой Наталья Владимировна, и голос ее дрогнул, на глаза навернулись слезы. – Бедная женщина, пережила войну, чтобы найти смерть от какого-то негодяя. А ребенок, эта девочка… Она же осталась без матери… Как смогла выжить в послевоенное время?
– Да-а, дети войны, – тихо протянул Семен Семенович и, успокаивая, погладил жену по спине. – У Натальи Владимировны родители, брат и сестра умерли от голода во время блокады. Да и я сам дитя войны. Когда немцы напали на нас, мне было четырнадцать лет. Отец добровольцем записался в дивизию народного ополчения и погиб под Москвой, я просился на фронт, чтоб отомстить за него, но меня отправили на завод. Всю войну простоял за станком, сколько снарядов обточил за это время – самому богу известно. Наверное, отомстил с лихвой за отца и за родных Натальи…
Мужчина встал и в волнении прошелся по двору, было видно, что глаза его влажны от слез.
Настало время прощаться. Максимов обнял и расцеловал гостей, поинтересовавшись:
– Завтра улетаете в Киев? Машину отправить?
– Семен Семенович, мы не хотим злоупотреблять вашим гостеприимством, – отказалась Черных от услуги. – Рейс не рано утром, до аэропорта доберемся на автобусе.
– Ну, как хотите, – с грустью промолвил прокурор на прощание. – Как только поставите точку в деле этого неизвестного преступника, напишите, пожалуйста, письмецо.
– Обязательно напишем, Семен Семенович, – пообещал сыщик.
Прибыв в Киев и устроившись в гостинице «Москва», где следователю достался одноместный люксовый номер на третьем этаже, а Соколову – двухместный обычный на втором, они направились в Днепровский райисполком, на территории которого находилось снесенное общежитие. Проезжая на троллейбусе мимо Киево-Печерской лавры, Черных незаметно перекрестилась, но для острого взгляда сыщика это не осталось незамеченным. Он склонил к ней голову и шепотом спросил:
– Марина, ты верующая?
Несколько смутившись, та призналась и мечтательно вздохнула:
– Да, я крещеная. Эх, посетить бы лавру, давно об этом грежу.
– А что нам мешает? – с улыбкой ответил ей сыщик. – На обратном пути сойдем возле монастырей и посетим.
Начальник жилищного отдела райисполкома Василий Петрович Нечипоренко, молодой мужчина, изучив служебные удостоверения прибывших, как бы между прочим заметил:
– Родова моя оккупировала Якутию. Сводный брат работает на БелАЗе в угольном разрезе Нерюнгри, двоюродный брат на КРАЗе в Алдане на золотодобычах, родственник по маминой линии экскаваторщиком в Оймяконе – сурьму добывает.
– Действительно «оккупировали», – рассмеялся Соколов. – И у нас в МВД половина украинцы.
– Любят земляки мои Якутию, будто там медом намазано, – досадливо махнул Нечипоренко. – Что они потеряли там, в этом холоде?
– Как что? – хитро улыбнулся сыщик. – За деньгами туда едут, за длинным рублем. Вот ваш сводный брат получает раз в восемь больше, чем вы.
– Ну и пусть получает, – сердито бросил мужчина. – Загнется он там, в вашей Якутии.
– Что так плохо о брате-то?.. – хотел поспорить сыщик, но Черных тактично прервала беседу, которая грозила перейти на повышенные тона:
– Василий Петрович, так куда переселили людей из снесенного общежития?
Взяв адрес относительно нового каменного дома семьдесят шестого года постройки, куда скопом переселили жителей общежития водников, пара пешком направилась туда.
– Смотри, какой барчук, – выругался сыщик, сердито вышагивая по брусчатке. – Сам сидит в теплом месте, взятки наверняка берет, а ругает родственников, которые зарабатывают деньги тяжелым трудом.
– Сергей, я увидела в его глазах зависть, – поделилась своими наблюдениями Черных. – Он завидует им, что те зарабатывают большие деньги. Пусть бы сам приехал к нам – вот он-то точно у нас загнется. Там ему никто взятки не предложит, придется работать с утра до ночи за штурвалом тяжелой техники. Он прекрасно знает об этом и от бессилия заранее сердится на своих родственников.
– Из таких людей, наверное, появляются предатели, – предположил сыщик и передернул плечами, сбрасывая с себя неприятные думы. – Давай забудем про него и будем любоваться прекрасным городом!
Дом оказался шестиподъездным и двенадцатиэтажным. Стоило немалого труда установить подъезд, куда были заселены люди из общежития водников.
Староста подъезда – энергичная женщина средних лет, – придирчиво и тщательно изучив документы прибывших, ухмыльнулась и указала пальцем вверх:
– Поднимитесь в сто сороковую к бабке Нюре, она из того общежития и знает всех.
Бабка Нюра, она же Анна Соломоновна Бергман, древняя старуха, оказалась словоохотливой и рассказала про одного из жильцов общежития – орденоносца и фронтовика:
– Василия знаю с конца шестидесятых, когда он заселился к нам в общежитие к одинокой вдове Пелагее. После того, как Пелагея погибла, он стал жить один…
– Постойте, как погибла Пелагея? – невольно прервал рассказчицу сыщик. – В воде?
– Откуда вы знаете? – удивленно спросила она.
– Просто предположил, – уклонился он от ответа и повторил вопрос: – Расскажите, как погибла Пелагея.
– Утонула в ванне. У нас на первом этаже стояли общие ванны, она пошла купаться, там и утонула. Нелепый случай.
Сыщик и следователь от неожиданности переглянулись и вопросительно уставились на старуху:
– Как это утонула? Расскажите подробно про этот случай.
– В общежитии по улице Советская, девятнадцать, я стала жить сразу после войны, – стала рассказывать она. – Пелагея эта заселилась с мужем где-то в шестидесятых. Общежитие наше было двухэтажное, на двадцать четыре комнаты – я жила на втором этаже, а они на первом. У них не было детей, хотя они и старались. По этой причине муж стал пить и скандалить, несколько раз бил Пелагею. Однажды она потеряла мужа. Искала его по всему Киеву, а нашла в морге… Повесился он на заброшенной стройке. И вот в конце шестидесятых она привела к себе мужчину, фронтовика, орденоносца, звали его Василий, а фамилию запамятовала. Вроде бы жили хорошо, ладили, он работал в речном порту, а она медсестрой в поликлинике речников. Так они жили года два. Однажды слышу снизу крики, спускаюсь на первый этаж и узнаю, что Пелагея утонула в общей ванне. Приходили милиционеры, составили протокол, и на этом все. Похоронили мы ее на городском кладбище, а Василий стал жить один. В середине семидесятых ему на работе дали путевку в санаторий Трускавца, он уехал туда и пропал на полгода. С работы приходили, искали его, а затем вскрыли комнату и заселили туда другого речника-матросика. Через полгода вернулся Василий, потыкался в закрытую дверь своей комнаты, а потом пропал. Говорят, что уехал куда-то на севера. А через год наше общежитие снесли, а нам всем дали хорошие квартиры в новостройке.
– Анна Соломоновна, расскажите про этого Василия, кто он такой, откуда родом, где раньше жил, – попросил старуху сыщик. – Фамилия его Левчук?
– Да, да, Левчук, – закивала она, с подсказки вспомнив фамилию. – А откуда родом, я не знаю, но он отсюда, с Украины…
– С Украины?! – одновременно вскрикнули сыщик и следователь, испугав старуху. – Откуда вам это известно?!
– Я общалась с Пелагеей. Однажды она мне рассказала, что этот Василий нигде не воевал, но умудрился получить орден и что он родом с Украины. Я спрашивала у нее, как он получил орден, но она отказалась отвечать на этот вопрос, а строго-настрого предупредила, чтобы я об этом никому не говорила.
– А спустя какое время после этого разговора она утонула? – спросил ее сыщик.
– Откуда я знаю, времени-то прошло…
– Скажите примерно – год, два?
– Какие годы? В это же время после того разговора и утонула.
Сыщик многозначительно посмотрел на следователя и задал старухе следующий вопрос:
– Откуда Пелагея узнала, что он с Украины?
– Хм, она же сама хохлушка. Как она не может знать своего сородича.
– Фамилия ее?
– Байда.
– Левчук же белорус, родился в Белоруссии, – решил проверить старуху сыщик. – Как он оказался украинцем?
– Какой он белорус?! – сердито махнула она рукой. – Что я, хохлов не знаю?! Самый что ни на есть настоящий украинец и, по-моему, западенец.
– То есть откуда-то с запада Украины? Почему так думаете?
– Что я, западенцев не знаю?! – вскипела собеседница. – Всю жизнь среди них!
– Верю, верю, Анна Соломоновна, – поднял руки кверху сыщик и поинтересовался: – Как уехал на севера, этот Левчук не появлялся здесь? Может быть, письмо писал?
– Нет, конечно, – усмехнулась старуха. – Кому он напишет, мне, что ли?
– Где он жил до того, как стал сожительствовать с Пелагеей?
– Ну этого я не знаю, – помотала она головой.
– Говорите, он работал в речном порту? В каком?
– А что, много у нас портов речных? – вопросом на вопрос ехидно ответила старуха.
– Этого не знаю, сколько здесь портов, – развел руками сыщик. – Я же в Киеве впервые.
– В Киевском, конечно. Общежитие принадлежит этому порту, там когда-то работал и мой сын.
– А сын сейчас где?
– Помер он, – грустно ответила она. – Девять лет прошло.
– Извините.
Черных, внимательно слушавшая сыщика и старуху, решила закончить беседу и обратилась к последней:
– Анна Соломоновна, я быстренько допрошу вас про все, что вы сейчас нам рассказали. Вы согласны?
– Что случилось? Почему меня допрашиваете?
– Дело в том, что этот Василий убил женщину. Мы ищем другие его жертвы и думаем, что Пелагею он тоже мог убить.
– Неужели? – удивилась старуха. – То-то мне не нравился этот Василий. Какой-то скользкий тип, глаза бегают, как у каторжника… Но прошло более десяти годков, не поздно ли спохватились, милые мои?
– В самый раз, Анна Соломоновна, – улыбнулась ей Черных. – Давайте приступим к допросу.
Допросив Бергман, сыщик и следователь направились на троллейбусную остановку. По пути Соколов высказал свое видение происходящего:
– Все больше и больше вопросов к нашему неизвестному. Мы уже знаем, что в сорок седьмом он стал жить жизнью Левчука. А кем был до этого? Ему в то время было около тридцати лет. Что он такого совершил в то время, что решил поменять свое имя? Где он был во время войны? Бергман говорит, что он, скорее всего, из Западной Украины. Вопросы напрашиваются сами собой – не прислуживал ли этот тип фашистам?
– Вполне возможно, особенно после того, как Соломоновна предположила, что тот из Западной Украины. В пятьдесят восьмом он в Таганроге убивает женщину, после этого пропадает. Где он жил все это время? Появляется он в конце шестидесятых в Киеве, где убивает Пелагею. Далее убивает в Трускавце, а потом у нас.
– Слушай, Марина, а почему он убивает только женщин, но не насилует их? Почему способ убийства один и тот же?
– Эти вопросы меня тоже сильно заинтересовали, – кивнула следователь. – Однозначно, какое-то психическое отклонение. У него есть потребность убивать людей путем утопления. От этого он получает истинное удовольствие.
– Какой-то маньяк, – помотал головой сыщик. – Я знал одного урода, который вешал кошек и собак и от их предсмертной конвульсии получал удовольствие. Еще он бросал кошек в крутящийся вентилятор автомашины. У каждого свои бзики. Был у нас один руководитель, который утверждал, что все мы в той или иной мере шизофреники. В какой-то степени он прав – шизофрения несет в себе не только разрушительную силу, но и созидательную. Например, Эйнштейн и Ван Гог были шизофрениками.
– Ужас какой! – рассмеялась Черных. – Я шизофреничка?!
– Если ты шизофреничка, то самая лучшая шизофреничка на свете, – шутливо польстил ей сыщик.
Вскоре они оказались возле Киево-Печерской лавры. Купив билеты, они немного подождали, пока гид сформирует группу из посетителей, после чего началась экскурсия.
Возле Троицкой надвратной церкви гид-женщина заученно стала рассказывать:
– Лавра была основана в тысяча пятьдесят первом году монахами Антонием и Феодосием. Киево-Печерский монастырь стал центром распространения и утверждения на Киевской Руси христианства…
Посмотрев величественные храмы и монастыри, походив по подземным пещерам и кельям, прикоснувшись к мощам святых, Черных и Соколов, усталые, но довольные, вернулись в гостиницу.
Пополдничав в буфете, Черных распорядилась:
– Часика два отдохнем, а потом пойдем, прошвырнемся по Крещатику. Где-нибудь купим продукты и поужинаем у меня в номере, между делом обсудим планы, что надо будет сделать завтра.
После прогулки по главной улице Киева Черных и Соколов заглянули в гастроном, чтобы купить еду для ужина.
Оглядев витрины магазина, Соколов предложил:
– Марина, давай купим бутылку шампанского. Надо выпить за город-герой Киев и за удачу, которая где-то забрезжила впереди.
– А почему бы и нет, – бодро ответила Черных. – Бутылка шампанского нам не навредит.
Накупив продуктов, они вернулись в гостиницу к девяти вечера. Получив ключи у администратора, пара сразу направилась на третий этаж, где был расположен номер Черных. Проходя мимо коридорной, блеклой женщины средних лет, гости вежливо поздоровались с ней, но та, не удостоив их ответом, отвернулась в сторону. Следуя по коридору с шампанским в руке, сыщик затылком почувствовал, что коридорная сопровождает их испытующим взглядом.
В номере, быстро накрыв стол, сели ужинать. Соколов, открыв шампанское, разлил по бокалам и произнес короткий тост:
– Марина, давай выпьем за то, чтобы нас постигла удача и мы узнали личность этого неизвестного преступника, оставившего кровавый след во многих городах Союза. Сдается мне, что это не все его преступления, впереди много работы, мы еще станем свидетелями его многочисленных злодеяний. За удачу!
Настала очередь Черных. Она взяла бокал, задумчиво повертела в руках и сказала:
– Сегодня исполнилась моя давнишняя мечта – посетить Киево-Печерскую лавру. Я поражена красотой и величием православной святыни, от посещения которой я получила какую-то необъяснимую внутреннюю силу и уверенность в том, что начатое нами дело будет завершено. Киев прекрасен. Этот город от немцев освобождал Василий Игнатьевич Левчук, честное имя которого, замаранное кровопийцей, мы должны восстановить. Давай, Сергей, выпьем за простого рядового солдата, благодаря подвигам которого Киев стал городом-героем.
Посидев до пол-одиннадцатого и определившись с фронтом работы на следующий день, Соколов пожелал Черных спокойной ночи и направился в свой номер. Негостеприимная коридорная оказалась не на месте, и он, облегченно вздохнув, прошел мимо ее закутка.
Утро было прекрасным. Светило яркое солнце, утренняя прохлада из открытого окна бодрила и придавала силы перед изнурительным днем в поисках свидетелей и следов неизвестного преступника. Приняв душ, Соколов направился к Черных с тем, чтобы вместе позавтракать в буфете гостиницы. Та же коридорная все еще находилась на посту. Увидев сыщика, она испуганно отвела глаза в сторону, но он, как и в первый раз, повернувшись к ней спиной, почувствовал ее сверлящий взгляд.
Черных встретила его возмущенным рассказом:
– Ты представляешь, Сергей, у меня ночью был обыск!
– Как?! Кто посмел?! – обомлел сыщик.
– Слушай дальше. Через час после того, как ты ушел от меня, в дверь постучались. Я еще подумала, что это ты, поэтому через дверь крикнула: «Сергей, это ты?» Но в ответ я услышала женский крик: «Немедленно открывайте, это администратор гостиницы!» Я открыла дверь, в комнату ворвались две женщины, одна из них коридорная, и с криком: «Где он?!» учинили обыск, заглянув под диван, в ванную комнату, в шкаф. Я ошарашенно спрашиваю: «Вы кого ищете?», а они продолжают кричать: «Где тот мужчина, который зашел к вам в номер?» Я тут начинаю понимать, в чем дело, и говорю: «Это мой сослуживец, он живет в этой же гостинице, только этажом ниже. Мы вечером попили чай, потом он ушел спать к себе в номер». Услышав это, администраторша уничтожающе посмотрела на коридорную, и обе женщины озадаченно покинули номер. Я им еще кричу вслед: «А извиняться?» Ничего не сказали, ушли.
– Они подумали, что мы любовники, и хотели содрать деньги, поймав нас в постели, – угадал коварные намерения работников гостиницы сыщик. – В противном случае составили бы акт и шантажировали, что сообщат на работу. Хотели впаять аморалку…[5] Все, я иду скандалить!
– Не надо никуда ходить и скандалить, – удержала она его. – Пусть это будет на их совести. Но настроение, конечно, подпортили. Представляешь, они приняли меня за женщину легкого поведения! По себе судят!
– Если ты женщина легкого поведения, то самая красивая из них, – пошутил сыщик, чем вызвал искренний смех у следователя:
– То обзовешь меня шизофреничкой, то женщиной легкого поведения… Прикинь, они думают, что мы с тобой любовники!
Сыщик подсел к ней поближе и, мечтательно вздохнув, проговорил с шутливой улыбкой:
– Лучше быть, чем слыть, а, Марина Станиславовна?
Черных со смешинкой в глазах сунула кулак под нос сыщика:
– Я тебя покажу: «быть», «слыть»! Я мужа люблю, и никто другой мне не нужен!
– Все, все, – смеясь, отпрянул от нее оперативник. – Я тоже люблю жену, и никакая другая женщина мне не нужна!
О своем давнем разладе с женой Соколов никому не рассказывал, а уж женщинам тем более, боясь вызвать у них жалость к своей персоне.
Итак, настроение было восстановлено, работникам гостиницы не удалось испортить доброе расположение духа путешественников.
Сначала решили проверить военный комиссариат, но там никаких сведений о Левчуке не было обнаружено. Затем они направились в адресное бюро и паспортный стол. Кроме того что Левчук был прописан и выписан с адреса по улице Советская, девятнадцать, других данных в адресном бюро не было.
Выйдя на улицу, сыщик озадаченно протянул:
– С военкоматом все ясно, в семьдесят пятом ему было уже пятьдесят пять, не надо становиться на воинский учет. А откуда он прибыл в Киев и заселился в это общежитие – никаких сведений. Он что, свалился с Луны?
– Может быть, Таганрог нам что-то даст, откуда он свалился в Киев, – задумчиво произнесла Черных. – Нам остается проверить Киевский речной порт, где, по словам Соломоновны, он работал. Старушке можно поверить, поскольку Левчук… тьфу, неизвестный, и у нас тоже какое-то время работал в речном порту.
Киевский речной порт оказался огромным конгломератом из всевозможных строений, складов и ангаров, с высящимися вверх исполинами-кранами, бесконечным количеством контейнеров, складированных друг на друга в десять рядов. Путникам составило немало труда в лабиринтах строений найти отдел кадров. Грузная женщина пожилого возраста по фамилии Крайко, изучив удостоверения прибывших, хмыкнула:
– Из Якутии? Моя сестра живет в Алдане. Давно она там, с пятидесятых годов…
– Украинцев у нас много, – кивнул сыщик с улыбкой. – Якутия их вторая родина.
– Итак, что вас интересует? – осведомилась женщина.
– Извините, как вас зовут? – спросила ее Черных.
– Клара Тимофеевна.
– Клара Тимофеевна, нас интересует некто Левчук Василий Игнатьевич, тысяча девятьсот двадцатого года рождения, уроженец Белорусской ССР. Он до семьдесят пятого года должен был работать у вас.
– А кем он работал? – спросила Крайко.
– Этого мы не знаем, поэтому и пришли к вам.
– Надо копаться в архиве, – задумчиво произнесла женщина и предложила: – Как раз обед. Вы пока сходите в столовую порта и отобедайте, а после обеда встретимся, к этому времени все материалы по Левчуку будут у меня на руках.
– Отлично, мы уже проголодались! – обрадованно воскликнул сыщик. – Клара Тимофеевна, как нам найти столовую?
– Приятного аппетита, вам понравится, как тут кормят, – напутствовала их женщина, объяснив, где находится столовая. – Наш общепит самый лучший в городе.
Меню столовой соответствовало ресторанному. Пообедав салатом из свежих овощей и зелени (разве на Севере в это время такое возможно?!), настоящим украинским борщом, антрекотом с картошкой фри, Соколов, не насытившись такими вкусностями, поинтересовался у Черных:
– Марина, добавки не хочешь? Я там видел котлеты по-киевски, хочется попробовать, что это такое и с чем его едят.
– Я пас, уже наелась, а ты возьми себе, – отказалась она. – Котлеты по-киевски я когда-то пробовала, очень вкусно.
После замечательного обеда они, чтобы скоротать время, прогулялись по набережной Днепра, любуясь его красотами.
– Редкая птица долетит до середины Днепра, – рассмеялся сыщик, вспомнив Гоголя. – Должно быть, птица дохлая, или это была курица? Наша Лена раз в десять шире, но птицы ее пролетают одним взмахом крыла.
– Гоголь это сказал иносказательно, чтобы подчеркнуть величие и красоту реки, происходившие вокруг нее славные события, – поучающе объяснила Черных, на что сыщик разразился смехом:
– Думаешь, что я так прямолинейно все воспринимаю? Кстати, по литературе у меня в аттестате единственная «пятерка». Просто лучше нашей Лены нет реки на свете.
– Это само собой разумеется, – кивнула она. – Лена – на то она и Лена.
У Крайко документы уже лежали на столе. Она взяла их в руки и стала читать:
– Левчук Василий Игнатьевич, пятнадцатого февраля тысяча девятьсот двадцатого года рождения, уроженец города Бобруйска Белорусской СССР, устроился работать в Киевский речной порт в качестве такелажника в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году. Работал хорошо, имеет несколько поощрений. Был прописан по адресу: город Киев, улица Советская, девятнадцать, комната девять. В семьдесят пятом году ему, как фронтовику, выдали путевку в санаторий Трускавца. Далее непонятно, он значится уволенным за прогулы. Трудовой книжки в деле нет, значит, он ее забрал.
– Ничего нового, – покачала головой Черных и спросила: – Клара Тимофеевна, сможете нам рекомендовать для разговора кого-нибудь из старых рабочих-такелажников, которые работали с Левчуком?
– Даже не знаю, – озадаченно проговорила женщина и взялась за телефон, объяснив: – Звоню начальнику участка, он руководит этими такелажниками.
Когда на том конце подняли трубку, она спросила:
– Александр Сергеевич, вы с какого времени работаете у нас?
Тот что-то ответил, женщина, прикрыв ладонью трубку, шепнула Черных:
– Этот не подойдет, он пришел к нам в семьдесят девятом.
Далее она спросила у мужчины:
– А кто у нас есть из старых? Кто работает с конца шестидесятых.
Мужчина что-то ответил, Крайко с его слов карандашом вела запись. Положив трубку, она протянула Черных лист бумаги:
– Поговорите с этим человеком, он должен знать вашего Левчука. Недавно ушел на пенсию, адрес я указала. С богом!
Прежде чем выйти, Соколов бросил взгляд на бумагу с адресом и поинтересовался:
– Как добраться до Белой Церкви? Это далеко отсюда?
– Километров восемьдесят, автобусы туда ходят три раза в день. А можете на такси.
– Нет, мы на автобусе, – ответил сыщик, закрывая дверь отдела кадров.
Выйдя на улицу, сыщик предложил:
– Марина, давай в эту Белую Церковь поедем завтра утром. Если мы сейчас поедем последним автобусом, то как ночью возвращаться обратно? Таксисты с нас все деньги вытянут.
– Деньги надо беречь, впереди Таганрог, – согласилась она. – Пусть будет по-твоему, сегодня остаток дня отдохнем. Вечером можем сходить на новый фильм – «Вокзал для двоих». Говорят, очень хорошее кино, играют Гурченко, Михалков.
– Я тоже обратил внимание на афишу, когда вчера гуляли по Крещатику. С удовольствием посмотрел бы этот фильм, – обрадовался сыщик.
– Вот видишь, мы думаем одинаково, – улыбнулась Черных. – Решено, идем в кино!
Вечером после кино, направляясь в гостиницу, Соколов поинтересовался:
– Марина, где будем ужинать – у тебя или в буфете?
– Я уже боюсь приглашать тебя в номер, – покачала она головой. – Устроят нам провокацию, а потом докажи, что ты не верблюд. Нет, будем ужинать в буфете.
После ужина они разошлась по номерам, но вскоре к Соколову постучались. Открыв дверь, он увидел счастливо улыбающуюся Марину.
– Сергей, пойдем ко мне в номер.
– А что случилось? Опять?!
– Пойдем, словами не расскажешь.
Сыщик в недоумении последовал за следователем. Она, открыв дверь номера, пропустила сыщика вперед. То, что он увидел там, ввело его в замешательство: на столе шикарный букет из желтых роз, поднос, полный всевозможных фруктов. Весь этот ансамбль завершала бутылка замечательного игристого вина Абрау-Дюрсо.
– Желтые розы – знак примирения, – счастливо рассмеялась Марина. – Они поняли свою ошибку и решили извиниться.
– А не провокация ли это? – насторожился сыщик, по роду своей профессии обязанный подозревать всех и вся.
– Да нет, Сергей, все нормально, расслабься. После буфета я пришла в номер и увидела вот эту картину. Сначала подумала, как и ты, что готовится провокация, сейчас придут и заактируют факт передачи взятки в виде фруктов и цветов, поэтому решила опередить события и вызвать администратора. В это время раздается стук в дверь. Подумала, что сейчас налетят твои коллеги, ткнут лицом в пол и оформят протокол. Тут дверь открывается, а там стоит и плачет вчерашняя коридорная. Я спрашиваю, в чем дело. Она плачет и просит извинения за ночной случай. Из ее рассказа я поняла следующее: ей вменено в обязанности следить, чтобы после одиннадцати вечера в номерах не было посторонних людей. Вчера она подумала, что ты остался ночевать у меня, и доложила об этом администратору. Они вдвоем провели у меня обыск, а когда поняли, что опростоволосились, администратор доложила о ночном инциденте директору, упомянув о том, что коридорная ввела его в заблуждение. Директор справился обо мне и, узнав, что я следователь прокуратуры, поставил условие перед администратором – если дело не будет улажено мирным путем, она будет уволена с работы и, соответственно, коридорная пойдет следом. Я сначала хотела стать в позу, но женщина так умоляла меня, с плачем рассказывая, что воспитывает троих малолетних детей и, в случае увольнения, она не сможет их прокормить. Услышав про бедных детей, я растаяла и велела убрать подарки прочь, упрекнув ее в том, что деньги надо тратить на детей, а не на подкуп должностных лиц. Тут она стала плакать еще громче, объясняя, что подарки эти от директора гостиницы и, если я их не приму, это будет означать, что я не простила, в этом случае ей увольнения точно не миновать. Немного поворчав, я отпустила женщину с миром.
– Я так и поверил, что они радели за нравственную и телесную чистоту жильцов гостиницы, – с сарказмом усмехнулся сыщик. – Деньги они хотели с нас содрать, деньги. А главная бандитка здесь администраторша, которая, почуяв неладное, сразу же подставила бедную коридорную.
– Так что делаем со всем этим, Сергей? – спросила Марина, обведя рукой подарки.
– Как что? – довольно ухмыльнулся сыщик. – Пьем и закусываем презентом от директора гостиницы «Москва»! Надо же как-то успокоить испорченные нервы!
Старого такелажника Владимира Афанасьевича Чумака в Белой Церкви нашли быстро. Небольшого роста, но жилистый мужчина шестидесяти лет обвел прибывших настороженным взглядом и на вопрос, он ли стоит перед ними, ответил коротко:
– Тот самый.
Узнав, откуда прибывшие, удивленно крякнул:
– Ишь, куда вас занесло. Чем же я вас заинтересовал?
– Владимир Афанасьевич, вы же долго работали в речном порту, знаете людей, со многими работали вместе… – начал было сыщик, но собеседник резко прервал его:
– И? Что хотели от меня?
– Нас интересует некто Левчук Василий Игнатьевич. Такого знаете?
– Кто такой?
– Тот, который работал вместе с вами на такелажных работах. В семьдесят пятом уволился и уехал в Якутию.
– А-а-а, Василия? – протянул мужчина. – Фронтовика, орденоносца?
– Да, того самого, – кивнула Черных.
– С Василием мы работали на разгрузке-погрузке контейнеров… Правильно, в семьдесят пятом он уволился и уехал на Север. А прежде чем уволиться, он пропадал…
– Как это происходило?
– Ему, как фронтовику, выдали путевку в санаторий, он там вроде бы попал под следствие.
– А что совершил?
– Этого я не знаю, – мотнул головой мужчина. – Украл, наверное, что-либо.
– Может совершить кражу?
– Бывало. С контейнера что-нибудь слямзит – прощали как фронтовику. Одним словом, брал все, что плохо лежит.
– Несун?
– Можно называть так.
– Владимир Афанасьевич, а этот Василий действительно тот, за кого выдает себя? Он настоящий фронтовик?
– И у вас закралось подозрение? – ухмыльнулся мужчина. – Мне он никогда не нравился – какой-то он не такой, не похож на фронтовика. Те, кто воевал, всегда рассказывают об этом, вспоминают своих боевых товарищей. А этот, когда речь заходит о войне, всегда молчит. И нет у него ни одного однополчанина. Нет, мутный человек этот Василий, и не зря вы приехали узнавать насчет него из такой дали.
– Откуда он родом? – спросил его сыщик.
– Не знаю точно, но отсюда, с Украины.
– Почему так решили? По паспорту он вроде бы из Белоруссии. Он белорус.
– Какой он белорус, – рассмеялся мужчина. – Он украинец, но не наш, а откуда-то с запада. А насчет паспорта… Паспорт можно украсть. А что он такого совершил, что может скрываться под чужими документами?
– Вот это мы тоже хотели узнать, – ответила ему Черных. – Этот человек нами задержан за убийство женщины.
– Вот те на! – воскликнул мужчина от неожиданности. – Почему-то сильно не удивляюсь этой новости.
– Есть какие-то основания подозревать, что он может совершать убийства? – спросил его сыщик.
– Оснований как таковых не имеется, но я же говорю, что он мутный товарищ. В войну такие люди могли и предать.
– Вы воевали?
– А то как же! – с гордостью ответил мужчина. – Второй Украинский фронт под командованием Конева, участвовал в Корсунь-Шевченковской операции, награжден орденом Славы третьей степени. Там и закончил войну, получив тяжелое ранение.
– Владимир Афанасьевич, спасибо за беседу, – поблагодарила его Черных. – Ваша информация для нас крайне ценна. А теперь, с вашего позволения, я изложу в протоколе все то, что вы нам рассказали.
– Пожалуйста, – кивнул фронтовик. – Этого прощелыгу надо вывести на чистую воду.
Следователь и сыщик вернулись в Киев к пяти вечера. По пути заехали на железнодорожный вокзал, купили билеты до Таганрога и отправились в гостиницу.
Гостиница продолжала удивлять путешественников. Когда Черных зашла в номер, на столе лежало приглашение:
– Этот директор вылезает из кожи вон, чтобы угодить нам, – усмехнулся сыщик, когда Черных во время ужина в буфете показала ему записку-приглашение. – Однако рыльце у него в пушку. Боится, что ты сообщишь о творимых здесь безобразиях в местную прокуратуру.
– Возможно, – кивнула она. – А возможно, от чистого сердца. Мы же не знаем, кто он такой, может быть, порядочный человек.
– Директорство в гостинице и порядочность редко пересекаются, – стоял на своем сыщик.
– Да брось гундеть, а лучше скажи, что нам делать в данной ситуации? – спросила Черных.
– А что, пойдем в ресторан, на халяву и уксус сладкий. Когда еще увидим Ротару?
– Халявы не получится, там все равно придется платить за стол, а мы на мели, – покачала головой Черных. – В Таганроге хочешь голодать от безденежья?
– Зачем приглашать, если надо платить? – в недоумении пожал плечами сыщик. – Жучара этот Дмитриенко.
– Сергей, а представляешь, сколько народу хочет попасть в ресторан к Ротару и готовы за это заплатить большие деньги? Приглашение – это пропуск в ресторан и к зарезервированному столу, но не более, дальше надо платить самим. Но не это главное. Я не хочу злоупотреблять своим положением. Директор меня приглашает как работника прокуратуры, то есть как должностное лицо. Была бы я доярка, он разве пригласил бы?
– И ты говоришь о какой-то его порядочности, – рассмеялся сыщик. – Ладно, не пойдем никуда, сдалась нам эта Ротару.
На следующий день после обеда путешественники уже сидели в вагоне поезда и следовали в сторону Таганрога. По пути случилась задержка из-за какой-то аварии на линии, и они прибыли к месту назначения в пять часов вечера следующего дня.
Стесненные в деньгах, они решили остановиться в общежитии гостиничного типа недалеко от железнодорожного вокзала. Осмотрев комнату с бедной обстановкой, где стояли четыре кровати, заправленные армейскими байковыми одеялами темно-синего цвета в полоску, во время ужина в столовой Соколов поворчал:
– Им надо поменять вывеску – не общежитие гостиничного типа, это звучит слишком обещающе, а гостиница общежитского типа. В постоялом дворе Пскова и то лучше было.
– И у меня четырехместная, в комнате пока я одна, – рассмеялась она, вспомнив слова прокурора о «постоялом дворе». – Но зато в коридоре есть общий душ, я успела туда сходить.
– Где будем коротать время? – задался вопросом сыщик. – Сейчас только шесть.
– Быть в Таганроге и не посетить чеховские места – это моветон, – рассудила Черных и предложила: – Сергей, пойдем прогуляемся.
– Ух ты, Чехов же мой любимый писатель! – воскликнул сыщик. – Я зачитываюсь его прозой. Раз по десять, наверное, прочитал его рассказы, которые актуальны всегда. Я, например, знаю человека, один в один похожего на Чимшу-Гималайского, только вместо крыжовника – смородина. Как не хочется на старости лет превратиться в такое существо. Но нет, благодаря Чехову никогда не стану таким![6]
– А я в юности боялась стать Душечкой. Слава богу, пронесло, и во многом – благодаря великому писателю. А ведь знаю множество женщин, похожих на Оленьку Племянникову. Вот скажи мне, Сергей, если твой муж, например, занимается боксом, не обязательно же сидеть целыми днями возле ринга, а потом надоедливо рассказывать подругам, что апперкот лучше хука? Не смыслишь ничего в боксе – лучше промолчи. У каждого должны быть свои интересы и хобби, но искусство в том, что это не должно портить отношения между супругами. А быть бесплатным приложением к мужу – это не по мне.
– Эмансипе? – улыбнулся сыщик следователю.
– Вот не люблю это слово! При чем тут эмансипация? Просто между мужем и женой должны установиться уважительные отношения, при этом каждый должен заниматься своим делом, не опекая и не мешая друг другу. А если женщине вдруг понадобится крепкое мужское плечо, любящий и любимый муж всегда будет рядом. У нас в семье так.
– Полностью согласен, – игриво улыбнулся сыщик. – Вот мое крепкое плечо, держись за него, и идем по чеховским местам!
«Лавка Чеховых» с вывеской: «Чай, сахар, кофе и другие колониальные товары» была уже закрыта. Посмотрев мужскую классическую гимназию, где учился классик, посетив Чеховский сквер, памятник писателю, домик, где он родился, путники направились в гостиницу-общежитие и наткнулись на двухэтажный кирпичный дом, где родилась и жила Фаина Раневская.
– Смотри, оказывается, она родилась здесь! – воскликнул сыщик, на что Черных дернула его за локоть и на удивление похожим на Раневскую голосом выдала:
– Муля, не нервируй меня!
Расхохотавшись от удачной шутки, Соколов заметил:
– Марина, в доме до сих пор живут люди. Почему бы его не сделать музеем этой великой актрисы?
– Когда-то обязательно сделают, – кивнула она с уверенностью. – В свое время Фаина Раневская была кумиром миллионов.
В общежитскую гостиницу вернулись затемно. Жильцы еще не заселились в комнату к Черных, поэтому, поужинав у нее, Соколов ушел в свой номер, чтобы уснуть крепким сном перед грядущим днем, не сулящим сыщику и его спутнице легких путей.
По устоявшемуся обыкновению решили начать с военкомата. Комиссар, мужчина средних лет с лихо закрученными усами, внимательно послушав командированных, высказал:
– Двадцатого года рождения давно уже не состоят у нас на учете. Но попытка, так сказать, не пытка, ведь в пятьдесят восьмом году ваш Левчук еще был военнообязанным, ему исполнилось всего тридцать восемь лет.
С этими словами он вызвал секретаря и приказал:
– Помоги прибывшим из Якутии товарищам, надо покопаться в архивах конца пятидесятых годов.
Прежде чем расстаться, комиссар попросил:
– Там у вас на горе в войсковой части командиром служит полковник Воскобойников, однокашник по Академии. Если вдруг случайно увидите, передайте привет от Казбека.
– Передадим, – улыбнулся сыщик. – Осенью специально поеду на эту гору по грибы, по пути заскочу к полковнику с бутылочкой коньячка.
– Спасибо, – в ответ улыбнулся военный комиссар.
Секретарь, молодая девушка по имени Милена, в строгом темном костюме, выписав себе данные Левчука, удалилась из кабинета, оставив Черных и Соколова за чашкой чая с печеньками. В ожидании секретаря они посидели довольно долго, не менее сорока минут, пока та не появилась и не протянула Черных картонную карточку.
– Еле-еле нашла. Гражданин вставал на учет в пятьдесят седьмом, в то время работал в морском порту. Сведений о снятии с воинского учета не имеется.
– А место прописки? – спросила следователь.
– Там в карточке должно быть указано. Раз встал на учет, то должен быть прописан.
Черных пригляделась к карточке и смогла прочесть неразборчивый почерк чернильной ручкой:
– Улица Пар… или Пор… Улица Парковая есть в городе?
– Есть…
С этими словами Милена взяла карточку из рук Черных и, немного помучившись, прочла:
– Портовая. Нет, это улица Портовая, а Парковый у нас переулок, а не улица.
– Значит, улица Портовая, двадцать, – проговорила следователь. – Интересно, этот дом сейчас существует?
– Вряд ли, – покачала головой девушка. – Это в районе морского порта, в последние годы там идет интенсивное строительство, все бараки снесены.
– Плохо, – вздохнула Черных. – Придется идти в паспортный стол.
Паспортистка, немолодая прожженная женщина, попыхивая папиросой, с хрипотцой в голосе объяснила:
– Такого дома нет, там сейчас склады и ангары морского порта. Дом снесен еще лет десять назад.
– А куда могли расселить людей? – спросила ее Черных.
– Этого никто не может сказать, – мотнула головой паспортистка. – Вряд ли их скопом расселяли, по-моему, жильцы рассосались постепенно. Кажись, помню этот дом, когда в составе комиссии горисполкома выезжала в набережный район для решения вопроса о сносе ветхого жилья. Дом одноэтажный, барачного типа на десять-двенадцать квартир. Прежде чем его снесли, он несколько лет пустовал.
– Тогда посмотрите, пожалуйста, фамилия Сашко каким-то образом связана с этим домом?
Порывшись в картотеке, паспортистка издалека крикнула:
– Записывайте: Сашко Максим Юрьевич, пятьдесят второго года рождения, уроженец города Таганрога. В семидесятом году выписан с Портовой, двадцать, и прописан по улице Маршала Жукова.
– А Сашко Клавдия? Такая гражданка в прописке не значится? – криком спросил сыщик.
Повозившись дальше с картотеками, она ответила:
– Нет, по всему Таганрогу женщины с такими данными не существует.
– А Левчук Василий Игнатьевич?
– Тоже нет.
Поблагодарив паспортистку, пара направилась по указанному ей адресу на улице Маршала Жукова. Дверь открыла одутловатая взлохмаченная женщина неопределенного возраста. Она смерила прибывших безразличным взглядом и поинтересовалась:
– Вы от кого?
– Мы не от кого, а приехали из Якутии, – представилась Черных. – Я следователь прокуратуры, а мой коллега из уголовного розыска.
– Из Якутии, – протянула женщина. – И почто нами заинтересовалась чукотская уголовка?
– Мы не с Чукотки, а из Якутии, – повторила Черных. – Нам надо поговорить с Сашко Максимом. Он дома?
Женщина хмыкнула и, повернувшись, крикнула:
– Макс, тобой интересуется уголовка.
В соседней комнате послышался звон падающей на пол посуды, отборная ругань, и вскоре перед ними появился донельзя помятый и пропитый мужчина с молотком в руке.
– Ну я Сашко! – угрожающе высказался он. – Не краду, не граблю, не барагожу. Чего от меня хотите?!
– Максим, мы хотели бы с тобой поговорить, – ответил сыщик и заслонил собой следователя. – Положи молоток подальше и присядь на стул. Мы из Якутии, это в восьми тысячах километров отсюда, встреть гостей подобающим образом.
Спокойный голос сыщика немного отрезвил мужчину, тот, отложив молоток, присел на стул.
– Ну, сел, а дальше? Что хотели?
– Нас интересует Сашко Клавдия, двадцать третьего года рождения. Она вам не родственница?
– Двадцать третьего… – призадумался мужчина, а затем разразился руганью: – Какого черта родственница! Она моя мама! И какого хрена вы ехали из Якутии интересоваться моей матерью?!
Рука его невольно потянулась к молотку, который лежал на столе. Сыщик быстрым движением убрал опасный инструмент подальше и спросил:
– Где сейчас ваша мама?
– Как где?! Ее грохнули.
– Кто убил?
– А я откуда знаю? Был ребенком, когда ее кончили.
– Скажи, какое отчество у матери.
Мужчина долго молчал, уставившись в пол и, наконец, заговорил, пытаясь вслух вспомнить отчество матери:
– Дед Капитон… Нет, это по отцовской линии… Серафим? Нет, это дядя… Как же отчество-то?.. Да что я думаю!..
С этими словами он сходил в другую комнату и вскоре вернулся со свидетельством о рождении, откуда вычитал данные матери:
– Сашко Клавдия Мелентьевна. А отец – Сашко Юрий Капитонович. Отца я вообще не помню, говорят, что он умер, когда мне было всего года два.
– Максим, нам надо допросить тебя в качестве свидетеля, – предложил сыщик, что вызвало бурю гнева у мужчины. Он показал двойную фигу и надрывно крикнул:
– Вот это не хотите?! Никогда в жизни не был свидетелем!
Его глаза, налившиеся яростью, искали на столе молоток, женщина, вертя в руке ножницы, в агрессивной позе стала рядом с ним. Сыщик, оценив ситуацию, шепнул на ухо Черных:
– Марина, уйдем отсюда, сейчас с ними разговаривать без толку.
Уже на улице Черных облегченно выдохнула и, смеясь, поблагодарила сыщика:
– Уф! Чуть не получила молотком по кумполу на родине Чехова! Сергей, спасибо тебе, ты, как Александр Матросов, заслонил меня своим телом!
– Обычная штатная ситуация, – махнул рукой сыщик. – Сколько было таких случаев – не счесть. Придется обратиться к коллегам.
– Что ты хочешь сделать? – спросила она. – Мне его по-любому надо допросить.
– Попрошу, чтобы они поместили его в камеру. Утром, как отрезвеет, придем в отдел милиции и допросим.
– Правильно, – согласилась Черных. – А то агрессия зашкаливает…
Участковый инспектор милиции, к кому направил Соколова дежурный офицер по городу, послушав рассказ сыщика, ахнул:
– Да это же Сашко по кличке «Сашкет», известный наркоман! Была информация, что он потихоньку приторговывает гашишем… Заметано, вечером с дружинниками нагрянем к нему домой, проведем обыск, авось повезет и найдем наркоту. Приходите завтра утром в отдел, он как миленький будет ждать вас в камере.
Прежде чем расстаться с участковым, сыщик поинтересовался у него:
– Где тут лучше искупаться? Какие пляжи имеются здесь?
– Можете идти на Центральный, – ответил милиционер. – Там спокойно и народу мало, но учтите – вода еще прохладная…
Милиционер запнулся и, смешливо оглядев прибывших с ног до головы, добавил:
… но вы же люди северные, вам холод нипочем.
Сходив в общежитие и взяв купальные принадлежности, через час следователь и сыщик уже находились на берегу Таганрогского залива. Пляж был замусоренным, дно заиленным, но это не помешало Соколову окунуться в море, исполняя свою вожделенную детскую мечту. Черных же не решилась зайти в мутную и прохладную воду, предпочитая загорать на берегу с другими отдыхающими, коих набралось на пляже человек двадцать.
После купания продрогший Соколов лег на песок рядом с Черных и восторженно произнес:
– Вот оно какое море!
– Понравилось? – не открывая глаза, сонным голосом спросила она.
– Очень! И вода соленая, легче плавать, чем у нас в реке… Марина, где-то в этих водах наш лже-Левчук расправился с очередной своей жертвой.
– У кого что болит, тот про то и говорит, – улыбнулась следователь, продолжая лежать с закрытыми глазами. – Ты меньше думай об этом и наслаждайся морем. Неизвестно, когда еще представится такой случай.
В очередной раз окунувшись в море, Соколов застал Черных в тени под грибком.
– Сергей, я, по-моему, обгораю на солнце. Пойдем в гостиницу.
По пути в общежитие она грустно промолвила:
– В Таганроге мы тоже ничего не добудем. Такая длительная командировка закончилась ничем. Как по приезде объясниться с прокурором? И как дело направить в суд? Ох, даже не знаю, что и делать, на душе муторно и кошки скребут.
– Почему так думаешь, Марина? – как мог, успокоил ее Соколов. – Нашли же родственников убитых преступником людей, их показания пойдут как характеризующий материал при оглашении приговора. Еще мы знаем, что фигурант не белорус, а украинец. По приезде разошлем везде по всей Украине запросы, авось повезет, и кто-то откликнется. Нет, Марина, я не считаю, что мы съездили зря.
– Это да, но в остальном – полное фиаско, – покачала она головой. – Сейчас самое важное – установить его личность, наша задача была в этом. Еще в институте учили – если не установлена личность преступника, то и преступление, считай, не раскрыто.
Наутро, когда они пришли в отдел милиции, участковый уже находился на месте и встретил их радостным возгласом:
– Как кстати вы вчера заглянули ко мне! Вчера поздно вечером наведались к Сашко, провели шмон и нашли спичечный коробок с гашишем. Теперь-то он со своей сожительницей от меня не отвертится!
– Обоих взяли? – поинтересовался сыщик.
– Обоих, обоих, – довольно закивал участковый. – Оказывается, там была Соколиха – его сожительница.
– Соколиха – это та женщина, которая с ножницами? – поинтересовалась Черных.
– Да, она самая – Соколова Вера – известная в округе баба.
– Однофамилица, – усмехнулся сыщик. – Эта Соколиха вчера чуть ножницами нас не почикала. Какая-то бешеная фурия.
– Она может, – кивнул милиционер. – Сидела за убийство мужа.
– И что с ними собираетесь делать? – поинтересовалась Черных.
– Весь собранный материал передал в уголовный розыск, – ответил участковый. – Они уже работают с ними, будет возбуждено уголовное дело.
– Тогда приведите Сашко к нам.
Вскоре милиционер завел в кабинет задержанного. Сашко за ночь в камере осунулся и как-то поскучнел, былую агрессию словно языком слизнуло. При виде сыщика и следователя замученно улыбнулся и дружески махнул рукой, словно старым знакомым:
– Ааа, с Чукотки товарищи! Подзабыл, чего вы от меня хотели-то?
– Ну что, Максим, не хотел вчера говорить с нами по-хорошему, получилось по-плохому, – встретил его с претензиями Соколов. – Сейчас намотают тебе и твоей сожительнице срок за наркоту, и здравствуй, солнечный Магадан. Вот там-то узнаешь, где находится Чукотка. Сам виноват, так что не обессудь.
– А что сразу так-то? – обиженно хмыкнул мужчина. – По-нормальному спросили бы, разве не ответили бы? Мы что, не люди?
– Вчера были не людьми, а зверями какими-то, чуть не порешили нас в своей квартире… Ладно, хватит прелюдий, теперь отвечай на вопросы следователя. Только предупреждаю: четко, ясно, без всяких там выкрутасов, – в конце предупредил его сыщик.
Черных достала протокол и, устроившись удобнее за столом, задала вопрос:
– Максим Юрьевич, расскажите, что вы знаете о своей матери.
– Мою маму убили, когда я был совсем маленький. Я еле-еле помню этот случай, когда тетя Соня сильно плакала… Гроб еще помню – такой, обитый красной тканью… Нет, больше ничего не помню.
– Это мог быть пятьдесят восьмой год?
– Пятьдесят восьмой… – задумчиво произнес мужчина. – В пятьдесят восьмом мне было шесть лет. Да, вполне… Точно, в пятьдесят восьмом году! Я еще не учился в школе.
– Кто убил твою маму?
– Сожитель.
– Как фамилия?
– Не знаю. Дядя Вася… да, дядя Вася…
– А кто он такой?
– Не знаю. Тетя позже рассказывала, что он работал в морском порту, там и познакомился с моей мамой. Я смутно помню этого дядю Васю. Он постоянно стегал меня ремнем… Нехороший был человек.
– Тетя жива?
– Умерла два года назад.
– У кого вы воспитывались?
– У тети и воспитывался. Она жила в соседней квартире и тоже работала в морском порту.
– Как этот дядя Вася убил вашу маму? Тетя об этом рассказывала?
– Вскользь. Утопил на пляже. Подробности не знаю.
Следователь решила, что добиться чего-то большего от этого опустившегося мужчины невозможно, и, заканчивая допрос, спросила:
– Максим Юрьевич, есть еще что добавить? У вас есть ко мне вопросы?
– Товарищ следователь, все-таки скажите мне, зачем вы интересуетесь моей мамой? – недоуменно развел руками Сашко. – Что она такого сделала, что вы приехали из такого далека.
– Максим Юрьевич, мы задержали этого «дядю Васю». Он у нас убил еще одну женщину. Теперь выясняется, что он никакой не дядя Вася, а другой человек, личность которого мы пытаемся установить.
– Он до сих пор живой? Где он сейчас? – набычившись, спросил мужчина.
– Сидит в тюрьме.
– Ах, собака! – выругался он. – Я его найду, я подключу воров в законе, но его достану из-под земли! Как его фамилия?!
– Максим Юрьевич, я же сказала, что личность его не установлена, – сердито объяснила Черных. – Что такой непонятливый-то? Если бы вы вчера спокойно все объяснили, мы бы не потеряли тут еще один день. Успокойтесь и думайте не о воображаемой мести, которую вы никогда не сможете осуществить, а ломайте голову, как выкрутиться из положения, в которое попали.
– Нет, я его достану! Я все равно узнаю его фамилию! – продолжал буйствовать задержанный, и Черных, досадливо ударив ладонью по столу, указала милиционеру:
– Увести! Видеть его не могу!
Когда за задержанным закрылась дверь, Черных в сердцах выругалась:
– Ну не дебил ли?! Я ему про одно, а он про другое! А знаешь, Сергей, как схожи истории той женщины из Пскова и этого великовозрастного повесы: у обоих матери-одиночки, которые стали жертвами нашего преступника, обоих воспитывали тети, только первая стала человеком, достойным гражданином своей страны, а этот?..
Она безнадежно махнула рукой и распорядилась:
– Идем в отдел кадров морского порта. На обратном пути купим авиабилеты и вылетим домой.
Следуя в морской порт, Черных сокрушенно вздохнула:
– Вот и все, следы преступника затерялись окончательно. Украина большая, где там найти какого-то человека, который тридцать пять лет живет по чужим документам?
– Марина, надо сделать прецедент и отправить в суд дело на неизвестного обвиняемого, – с оптимизмом обрисовал картину будущего сыщик. – Как ты и говоришь, удостоверением его личности будет являться дактилоскопическая карта со вклеенной туда фотографией. А зваться он будет так: Безымянов Инкогнито Анонимович. Погоди, погоди, твое дело еще войдет в анналы судебной практики и будет изучаться в высших учебных заведениях.
– Тебе лишь бы похохмить, – горько усмехнулась следователь. – А каково мне докладывать прокурору о результатах командировки? И суд не примет дело в свое производство с твоим Безымяновым. Да и письмо к Андропову с резолюцией секретариата ЦК КПСС не придает мне оптимизма.
– Кстати, насчет письма к Андропову. В суматохе я не успел его прочесть. Оно у тебя в папке? – спросил ее Соколов.
– Зачем я буду его носить с собой? Оставила на работе в сейфе.
– И что он там пишет?
– Почти что как и первые три письма: фронтовик-орденоносец попал под жернова репрессии и слезно просит руководство страны вмешаться в ход следствия. Не оригинальничает, все так же, как и раньше.
– Не перестаю удивляться, – покачал головой сыщик. – Еще при Сталине бравые ребята из НКВД должны были установить его личность путем запроса в Белоруссию. Ан нет! Сработали как школьники-двоечники, руководствуясь указаниями сверху. Ну и что, что Сталин? Закон прежде всего.
Черных снисходительно усмехнулась уголком рта:
– Во-первых: Сталин, скорее всего, его письмо и не читал. Низовые партийные функционеры спустили письмо к исполнителям с грозной резолюцией, а те с испугу немедленно освободили «боевого товарища». Во-вторых: попробуй в то время сказать – «Ну и что, что Сталин?» Сразу загремишь на десять лет в солнечный регион, куда ты хотел отправить наркомана Сашко.
За разговором они не заметили, как подошли к воротам морского порта.
Побыв в отделе кадров полдня и не добившись ничего, усталые путники вернулись в общежитие и стали готовиться к возвращению домой.
Переночевав в аэропорту Ростова-на-Дону, они через Новосибирск вылетели в родной Якутск.
Прибыв на родину, следователь и сыщик условились на следующий день встретиться в следственном изоляторе с тем, чтобы на основе собранных во время командировки материалов допросить арестованного в надежде на то, что тот назовет свое настоящее имя.
Утром Соколов, доложив начальнику угрозыска о результатах поездки, устремился в тюрьму. Ему не терпелось взглянуть в глаза неизвестному и выложить ему все, что он знает о нем. В его голове укоренилась мысль, что разгадку тайны, которую так тщательно оберегает преступник, надо искать в той далекой войне, где советский народ сломал хребет фашизму. Эти думы в последние дни не покидали сыщика, растравляя душу и сердце, потому-то нынче ночью ему снилась война: поле боя, черный снег, горящие танки… (очевидно, сработала ассоциация с фильмом «Горячий снег»). Тишина перед очередной атакой противника. Он участник сражения, сидя на станине пушки, курит самокрутку. Рядом бойцы хлопочут над снарядами, почему-то бережно моя каждый из них в тазике с водой, словно маленького ребенка. Вдруг в рядах бойцов шушуканье: «герой, герой!» Сыщик оглядывается и замечает бойца в каске и плащ-палатке, на груди у него медаль Героя. Оперативник, неизвестно почему, видит в нем первого космонавта Земли и восклицает: «О, Юрий Гагарин!» Все вокруг смеются: «Какой Юрий Гагарин?! Это же Александр Матросов!» «А он же погиб», – недоуменно пожимает плечами сыщик, хотя и понимает, что Гагарин тоже погиб. «Не погиб он, герои не погибают», – отвечает ему кто-то. Соколов искренне рад, что отважный воин жив и невредим. Но откуда-то появляется лже-Левчук и со зловещей гримасой вопит фальцетом: «Сдох он, твой Матросов, а это просто его тень!» Настроение испорчено, сыщик просыпается среди ночи и не может уснуть до рассвета.
В тюрьму следователь еще не приехала, сыщик, чтобы не терять время даром, заранее заказал конвоирам арестованного. Вскоре в следственный кабинет привели лже-Левчука, а вместе с ним зашла и Черных. Бросив настороженный взгляд на сыщика, арестованный пренебрежительно сел на предложенный стул, всем своим видом показывая, что ему безразлично присутствие в кабинете кого бы то ни было. Черных села за стол, раскрыла папку, достала оттуда орденскую книжку и издалека показала арестованному:
– Мы нашли «вашу» орденскую книжку. Ради этого пришлось ехать в далекую Белоруссию.
Арестованный вмиг оцепенел, пытаясь вглядеться немигающими глазами в документ. Посидев так с полминуты, он выдавил из себя:
– Ну и хорошо, что нашли. Потерял ее давно, еще в сороковых годах…
– Послушайте, неизвестный гражданин, мы нашли и обладателя этой книжки, орден которого вы самым бессовестным образом присвоили, – огорошила его следователь. – Правда, он уже умер, в смерти его есть и ваша вина. Предлагаю вам во всем признаться и назвать свое подлинное имя. Чистосердечное признание и помощь следствию облегчит вашу участь.
Арестованный, весь напрягшись, уставился в пол. Посидев так какое-то время, он спокойным голосом ответил:
– Пусть отведут меня в камеру, мне не о чем разговаривать с вами.
– Слушай, инкогнито хренов! – не выдержав, выругался сыщик. – Это не все, что мы нашли. Нам известно минимум о четырех убийствах, которые ты совершил с сорок седьмого по семьдесят пятый год. Мы у тебя все вытянем, сколько за тобой еще трупов! В каком полку служил?! Где был во время войны?! Где родился на Украине?!
Арестованный помотал опущенной головой и упрямо повторил:
– Мне не о чем говорить с вами. И от допроса отказываюсь, никакой протокол не буду подписывать.
– Перероем всю Украину, но ведь найдем же твою подлую сущность, – пригрозил ему сыщик напоследок.
– Пожалуйста, ройте, – усмехнулся арестованный, прежде чем выйти с конвоиром из следственного кабинета.
Оставшись вдвоем, Черных огорченно произнесла:
– Вот и все, он никогда не назовет свое подлинное имя.
Прежде чем покинуть следственный изолятор, следователь зашла к начальнику и оставила там протокол о том, что отныне арестованный Левчук Василий Игнатьевич будет именоваться «Неизвестным».
Начальник тюрьмы, уже не Семаков, почесывая затылок, протянул:
– Ну и дела! Впервые сталкиваюсь с таким случаем. А что, нельзя было хотя бы до суда оставить прежнее имя, а то сейчас такая волокита с изменениями анкетных данных арестованного?
– Понимаете, он присвоил себе имя настоящего фронтовика, которого на родине до сих пор некоторые считают причастным к убийству, – объяснила ему Черных. – Мне совесть не позволяет, чтобы этот неизвестный преступник далее продолжал осквернять честное имя ни в чем не повинного человека – героя войны.
– Тогда понятно, – соглашаясь, кивнул офицер. – Сегодня же распоряжусь, чтобы внесли изменения в анкету арестованного.
Расставаясь с сыщиком, Черных грустно промолвила:
– Следствие продлила до восьмого сентября. Если к этому времени не установим личность преступника, то не знаю…
– Я разошлю запросы по всей Украине, – пообещал ей сыщик. – Если надо будет, попросим Комитет государственной безопасности, чтобы пробили по своей линии. Чует мое сердце, наш фигурант что-то натворил во время войны. Дезертир? Но их всех амнистировали. Нет, тут что-то посерьезней.
В тот же день, отправив письма с фотографиями неизвестного преступника во все областные центры Украины, Соколов окунулся с головой в свою непосредственную работу. В его отсутствие произошло несколько тяжких преступлений, в том числе убийство, которые остались нераскрытыми, и начальник уголовного розыска каждодневно спрашивал сыщика о ходе расследования этих дел.
Однажды в конце июня случилось так, что дежурства Соколова и Черных совпали, и они в составе следственно-оперативной группы выехали на место обнаружения трупа. Вечерело. Тело неизвестного мужчины, наспех закиданное ветками, лежало на дне лесного оврага на окраине города. Голова трупа представляла собой кровавое месиво, по всему телу наблюдались кровоподтеки. Очевидно, мужчину крепко избили, а затем, осознав, что он мертв, решили таким образом избавиться от улики, то есть от тела.
Увидев на плече потерпевшего татуировку в виде церкви с тремя куполами, сыщик произнес во всеуслышание:
– Ранее судимый. Судя по портаку[7], человек сидел не раз, имеет минимум три ходки[8].
– Это ты определил по татуировкам? – спросила его Черных.
– Да, – кивнул оперативник. – Количество куполов соответствует количеству судимостей.
– Посмотрим, насколько ты прав, – улыбнулась ему Черных. – Раз судимый, значит, его пальцы имеются в информационном центре.
Понаторевший в раскрытии таких случаев сыщик сразу смекнул, что убийство, скорее всего, совершено на бытовой почве, и, чтобы найти преступника или преступников, достаточно установить личность потерпевшего. Попросив эксперта-криминалиста снять отпечатки пальцев с трупа, сыщик предупредил следователя:
– Марина Станиславовна, я поехал в информационный центр, после чего заеду к вам в прокуратуру.
В информационном центре его встретила дежурный сотрудник Исайкина, которая, повозившись полчаса с картотекой, победоносно сообщила:
– Установила! Чугунов Владимир Карлович, сорок седьмого года рождения, уроженец города Астрахань. Ранее судим трижды, освободился два месяца назад.
Поблагодарив женщину, Соколов пришел в свой кабинет и оттуда позвонил оперативнику Кривогорницыну, который возглавлял аналитическую группу уголовного розыска и знал поименно почти весь криминальный элемент города. Его группа вела строгий учет всех судимых, которые освобождались из мест лишения свободы, собирала в отношении них оперативную информацию, что не раз помогало в раскрытии тяжких преступлений.
Кривогорницына он нашел дома.
– Алексей, здравствуй, – поприветствовал его Соколов. – Нужна твоя помощь.
– И в чем же, Сергей?
– Нашли труп. Я пробил его по пальцам – некто Чугунов Владимир Карлович…
– Чугуна убили! – воскликнул Алексей, не дав договорить сыщику. – И где его нашли?!
– В лесу за городом.
– Записывай адрес, где он обитал в последнее время. Частный дом, там живет «Не буди» – Тимофеев Аркаша, вместе сидели с Чугуном. У него старый «москвичок», на нем и вывезли труп. Возьми его, не ошибешься.
– Как я понял, «Не буди» его кликуха?
– Да, у него на веках татуировка, когда закрывает глаза, проглядывается надпись: «Не буди». Оттуда и погоняло[9].
Получилось так, как и сказал Кривогорницын: в доме у Тимофеева было обнаружено множество следов преступления, последний отпирался недолго и во всем признался. Оказалось, Тимофеев со своим бывшим подельником Чугуновым во дворе дома распивали спиртные напитки, в ходе чего между ними произошла ссора, переросшая в драку. Тимофеев схватил палку и избил ею своего собутыльника до смерти. Когда он понял, что тот уже не дышит, на своем «москвиче» вывез тело за город и спрятал в овраге, но не прошло и суток, как дети случайно наткнулись на страшное захоронение.
В полночь вместе с задержанным Соколов явился в прокуратуру. Черных находилась на месте, послушав доклад сыщика, мечтательно воскликнула:
– Вот так бы в течение нескольких часов устанавливались личности всех неизвестных лиц! А мы возимся и возимся с этим лжефронтовиком и никак не можем выяснить, кто он такой!
Допросив и отправив подозреваемого в КПЗ[10], Черных и Соколов глубокой ночью повели разговор о лже-Левчуке.
– Уже месяц, как отправил запросы на Украину, но до сих пор нет никаких данных о личности арестованного, – посетовал сыщик. – Очевидно, так и будет, никакого ответа мы не дождемся.
– Вряд ли дождемся, – вздохнула следователь. – Кто его сейчас сможет опознать по фотографии? Он же постарел, прошло почти сорок лет, как он изменил имя. Даже родственники, если таковые сохранились, не смогут его, наверное, узнать.
– Что ж, совершим прецедент? – улыбнулся сыщик. – В суд отправим дело на Безымянова?
– А что мне остается? – развела руками следователь. – Если до сентября не установим его личность, в последний раз продлю до декабря и, зажмурив глаза, отправлю дело в суд.
– Интересный фигурант, – покачал головой сыщик. – Не боялся же всю жизнь отправлять письма генсекам, рискуя быть изобличенным в еще более тяжких преступлениях. Если бы на его пути попался такой следователь, как ты, Марина, он бы закончил свои кровавые похождения гораздо раньше.
– Погоди, Сергей, наперед не говори, – рассмеялась она. – Надо сначала его осудить, вот тогда и похвалишь меня. Кстати, я отправила официальное письмо в Бобруйский военкомат о том, что Левчук Василий Игнатьевич является честным человеком и никогда не привлекался к уголовной ответственности. Соответствующие сведения направила и в Москву, в Главный информационный центр, чтобы убрали данные о судимости.
– Вот это хорошее дело! – обрадованно воскликнул сыщик. – Надеюсь, Бобруйский военкомат повторно направит представление в Москву о присвоении ему звания Героя Советского Союза. Пусть посмертно, но справедливость должна восторжествовать!
– Я тоже надеюсь на это, поэтому и поторопилась с письмами. Жена при жизни должна успеть подержать эту медаль в руках, а внуки гордиться своим героическим дедушкой.
– Было бы здорово, – мечтательно произнес сыщик. – Тогда можно смело сказать, что в ту командировку мы с тобой съездили не зря и государственные деньги не брошены на ветер.
Сыщик засобирался к себе на работу и вдруг, вспомнив о чем-то, попросил следователя:
– Марина, покажи письмо этого… арестованного к Андропову. Никак не могу до сих пор прочесть. Интересно, что он там пишет?
– Да ничего интересного, как обычно, – махнула она рукой и переспросила: – Тебе дать письмо?
– Дай, почитаю. Просто интересно посмотреть на четвертое письмо генсекам. Когда такое в жизни еще увидишь?
Следователь порылась в сейфе, извлекла оттуда лист бумаги и протянула сыщику.
– Вот оно, скандальное письмо, из-за которого получила взыскание от прокурора.
Сыщик взял в руки двойной тетрадный лист бумаги, заполненный рукописным текстом тем же каллиграфическим почерком, как и предыдущие обращения, с единственной разницей, что это был оригинал, а не копия письма. В углу письма виднелся штамп секретариата ЦК КПСС с входящим номером и резолюцией некоего Кондрашова: «Полтавченко Г. Разобраться и доложить по существу обращения. 28.04.83 г.»
Черных занималась упорядочиванием документов очередного уголовного дела, попавшего в ее производство, Соколов сел за соседний стол и стал читать:
Прочитав письмо, сыщик попросил следователя:
– Марина, можно мне взять с собой это обращение?
– А зачем оно тебе? – удивленно вскинула она голову.
– Тут одно слово зачеркнуто. Хочу узнать, что там написано?
Черных взяла письмо и, прочитав то место, где автор тщательно заретушировал надпись, удивленно подняла брови:
– Действительно, зачеркнуто какое-то слово. Почему я об этом раньше не подумала?
– Судя по контексту, он впопыхах или по возрастной забывчивости указал настоящее место рождения, но, поскольку менять полностью текст не хватило времени, он отправил письмо с зачеркнутым словом, – предположил сыщик. – В таком случае, если эксперт сможет прочитать это слово, то наша задача облегчится, и мы сможем установить его личность.
– Давай, Сергей, действуй! – оживилась Черных. – Если у тебя все получится, с меня шампанское!
– Разопьем вместе, – рассмеялся сыщик, покидая кабинет следователя.
С утра сыщик был у эксперта-криминалиста Катина и положил перед ним на стол письмо неизвестного.
Как уже говорилось выше, Виктор Маркович Катин был неординарным специалистом в своем деле. Это он обнаружил отпечатки пальцев мужа на шее у задушенной им жены, что до него никто еще не делал.
Дело было так: группа выехала на место обнаружения трупа женщины. На место происшествия прибыл и начальник уголовного розыска Поликарпов.
Милиционеров встретил безутешный муж. Он, размазывая слезы по щекам, рассказал следующее:
– Вернулся домой поздно вечером и обнаружил бездыханную супругу на полу, замок на входной двери не защелкнут, вещи разбросаны. Однозначно ограбление, и поэтому, товарищи милиционеры, найдите побыстрее этого злодея, лишившего жизни любимого человека, без которого дальнейшее мое существование не имеет смысла.
Синюшность лица женщины и следы пальцев на шее указывали на то, что она задушена.
Поликарпов, опытнейший оперативник, сразу заподозрил мужа в преступлении, но пока не подавал вида, исподтишка наблюдая за поведением убивающегося от горя благоверного, который слишком уж часто прикладывался к рюмке.
В какой-то момент начальник угрозыска не выдержал и убрал бутылку со стола, сердито сделав замечание:
– Хватит пить, тебе предстоит допрос! И еще: кто после всего доставит тело твоей жены в морг, мы, что ли? Мы тебе не похоронная команда.
– А зачем ее везти в морг? – залепетал пьяный мужчина. – Может быть, так похороню, без морга? Разреши, товарищ начальник?
– Ага, разбежался! – ухмыльнулся Поликарпов. – Вскрывают даже не криминальные трупы, а твою жену – сам бог велел.
Во время разговора начальник угрозыска заметил, что Катин колдует над шеей усопшей, сдувая с нее невидимые пылинки.
– Какого черта ты там возишься? – недовольно спросил он у эксперта.
– Ищу пальчики.
– Так пальцы в другом месте, на конечностях, – с усмешкой заметил Поликарпов. – Или ты забыл, где они бывают?
– Да нет же, Вадим Петрович! – досадливо отмахнулся эксперт, продолжая с близкого расстояния вглядываться в шею убитой. – Тут сохранились отпечатки пальцев убийцы…
– На коже?! – удивленно спросил начальник угро. – Первый раз такое слышу, чтоб на коже нашли отпечатки пальцев. Ты ничего не перепутал?
– Никак нет, товарищ майор. Имеются довольно четкие рисунки пальцев рук, которые можно идентифицировать.
Тут не выдержал муж убиенной:
– Эх, была не была! Хочу сделать заявление – я убил жену!
Поликарпов, нисколько не удивившись, небрежно бросил:
– А я знал об этом сразу, как только вошел в квартиру.
– Так почему сразу не задержали?! – плаксиво поинтересовался убийца. – Все нервы вымотали!
– Всему свое время, – назидательным тоном ответил ему Поликарпов. – Хотел посмотреть на твою реакцию.
– А-а-а-а! – закричал преступник, схватившись за волосы. – Жисть моя пропащая! Начальник, дай выпить напоследок!
Поликарпов протянул ему бутылку с остатком вина и усмехнулся:
– На, выпей за упокой души рабы божьей.
– Ах, Нина моя, Ниночка! – запричитал мужчина, дрожащими руками наливая себе вино. – На том свете встретимся, в ногах буду валяться – просить прощения! Как же я без тебя тут!..
– В тюрьме прокоротаешь лет так десять, – успокоил его милиционер. – Выйдешь на волю, а там и до встречи с Ниночкой недалече. Только вот простит она тебя или нет?
– Простит, простит, – пробормотал мужчина, допивая вино. – Мы любили друг друга…
– Ну прямо Отелло, – покачал головой Поликарпов. – Зачем надо было душить ее? Любили бы друг друга.
– Люблю и буду любить! – заплакал убийца и уткнулся лицом в стол.
Для большей убедительности Катин сразу же на месте сравнил обнаруженные следы с отпечатком пальцев подозреваемого и победоносно воскликнул:
– Вот же, все сходится!
Начальник угрозыска хмыкнул и, покачивая головой, покинул место происшествия. Действительно, такое с ним случилось впервые.
Прочитав письмо, Катин поинтересовался:
– Что от меня требуется? Почерковедческая экспертиза?
– Нет, – помотал головой Соколов. – Помнишь, весной выезжали на труп женщины в ванне?
– Восьмого марта? Конечно, помню. Ты тогда задержал какого-то ветерана войны.
– Так вот: у того человека, которого я задержал, до сих пор не установлена личность. Он в течение тридцати пяти лет пользовался чужим паспортом и наделал кучу трупов по всему Советскому Союзу.
– Фьють! – удивленно свистнул Катин и спросил: – И что ты хочешь от меня?
– Как ты заметил, наверное, в письме есть зачеркнутое слово. Я хочу узнать, что там написано.
Эксперт достал лупу, изучил текст и озадаченно покачал головой:
– Закрашивал шариковой ручкой. Очень тщательно, почти до дырки. Трудно будет, но попробую.
– Попробуй, Виктор, у тебя получится, – приободрил его сыщик. – Это очень важно, там должно быть написано место, где родился неизвестный.
– Сделаю все, что в моих силах, – пообещал криминалист. – Как прочту – звякну.
Через два дня позвонил эксперт и, довольно смеясь, сообщил:
– Ну и задачку ты мне задал! Два дня корпел над текстом и таки прочитал надпись!
– Говори! – воскликнул сыщик с учащенным сердцебиением.
– Борислав.
– Борислав? Это город или поселок, село, деревня?
– Аналогично! – рассмеялся эксперт. – Я тоже впервые слышу про этот город. А находится он в Львовской области.
– Западная Украина?!
– Получается, что да. Западная часть Украины. Еще называют ее Галицией.
– Ух ты! – обрадовался сыщик. – Со слов свидетелей наш фигурант с Западной Украины. Западенец, одним словом!
– Бандеровец? – спросил эксперт. – Знаю я тут одного бандеровца, до сих пор ненавидит советскую власть, а работает в милиции.
– Вполне возможно. Не зря этот человек прячет свое имя почти сорок лет… Эх, мы же были совсем рядом, в Трускавце. Знать бы заранее про Борислав!
– Не все нам дано знать сразу, нет абсолютной истины, – философски изрек эксперт. – Теперь твоя задача суживается, и ты наверняка установишь имя этого отребья.
– Виктор, спасибо тебе за отличную работу! – поблагодарил Катина сыщик. – Буду просить начальство, чтобы меня отправили в командировку в Борислав.
Когда сыщик по телефону сообщил радостную весть Черных, та от неожиданности вскрикнула:
– Борислав?! Да мы же были в том районе!
– Знаю. Трускавец.
– Да там же рукой подать! Сергей, почему же ты до поездки не прочитал письмо этого неизвестного Андропову?! Тогда бы мы прямиком поехали в Борислав и никуда больше!
– Нет абсолютной истины, – словами эксперта ответил сыщик. – Мы постепенно продвигаемся от незнания к знанию. А ту командировку с тобой я ни на что не променяю. Мы столько интересного увидели тогда…
– Не спорю, поездка была хороша, – согласилась она. – Да и вернулись не с пустыми руками – кое-что добыли же.
– Марина, готовимся к следующей командировке?
– Сергей, тебе придется ехать одному. Меня уже никто не отпустит, я до августа должна направить в суд три дела, так что не обессудь. Эх, жаль, интересная поездка получилась бы!
– Ничего, ничего, заканчивай свои дела, а я справлюсь один, – успокоил ее сыщик. – Буду носом рыть землю, но найду данные этого гада!
Начальник уголовного розыска, выслушав доклад Соколова, высказал недовольство:
– Опять в командировку? А кто будет работать? У тебя уже несколько «глухарей».
– Вадим Петрович, все очень серьезно, человек в тюрьме сидит без имени, а скоро ему предстоит суд. Уголовное дело находится на контроле в прокуратуре республики и ЦК КПСС, будут спрашивать не только со следователя, но и с нас. А с «глухарями» я разберусь по приезде, одна неделя ничего не решает.
– Ладно, даю одну неделю, – наконец согласился Поликарпов. – Пора уже завязывать с этим делом. Действительно, сколько можно возиться с одним неизвестным?!
– Эту задачу с одним неизвестным я обязан решить, – с улыбкой ответил ему сыщик.
Прилетев в Киев, Соколов на поезде добрался до Львова. Устроившись в гостиницу, он прогулялся по городу и, подзакусив в маленькой пельменной, после обеда стоял в приемной Управления Комитета государственной безопасности по Львовской области.
К нему вышел мужчина среднего возраста с зализанной прической, который представился Михайличенко Аркадием Ивановичем и, изучив командировочное удостоверение и план-задание, пригласил сыщика к себе в кабинет.
Послушав рассказ Соколова, Михайличенко поинтересовался:
– Как я понял, вы думаете, что этот человек военный преступник?
– Нет, я так не думаю, – пожал плечами сыщик. – Но выводы напрашиваются сами собой. Сразу после войны поменял имя, с Западной Украины…
– Если человек с Западной Украины, то обязательно должен прислуживать немцам? – перебил его на полуслове чекист. – Я сам из здешних мест. Получается, что я неблагонадежный? Хотя, когда началась война, я еще не родился.
– Аркадий Иванович, я так не думаю, – досадливо качнул головой сыщик. – Мне просто надо установить личность человека, который родился в Бориславе.
– А почему не обратились у себя на родине в Комитет государственной безопасности? У нас со всеми структурными подразделениями КГБ СССР налажены прекрасные связи, помогаем друг другу по первому звонку.
– Нет полной уверенности, что фигурант представляет интерес Комитета государственной безопасности. Пока он для нас банальный уголовник, на счету которого несколько убийств.
– Да, уголовники не наша прерогатива, – важно кивнул Михайличенко и добавил: – Хотя бывают исключения из правил. Иногда мы занимаемся и уголовниками. Все зависит от обстоятельств дела.
– А мой уголовник вас заинтересовал? – спросил его сыщик, немного вскипая на чопорного комитетчика, которого приходилось агитировать, чтобы тот взялся за дело. – Если нет, то я пойду к своим, в Управление Львовской милиции.
– Идите, но они вряд ли помогут вам. Вся картотека военных преступников находится в нашем ведении.
– Так помогите мне! – воскликнул сыщик. – Это ваша обязанность!
– Погодите, не кричите. Дайте мне фотографию вашего неизвестного, попробую его пробить по нашим учетам.
Протягивая ему фотографию, Соколов поинтересовался:
– Какие автобусы ходят в Борислав?
– Все-таки хотите поехать? А толку? Все равно вся картотека в областном центре, там вряд ли чем-то помогут, ведь прошло тридцать пять лет, как пропал фигурант.
– А это мое дело – куда хочу, туда и езжу, – резко бросил сыщик. – Не нуждаюсь в советчиках.
– Что такие резкие-то? – укоризненно проговорил комитетчик. – С Виталием Федотовичем мы работали вместе. Ему бы не понравилось ваше поведение.
– Кто такой? – не понял сыщик.
– Что, своего министра не знаете? – с угрожающей ноткой спросил тот.
Михайличенко говорил про Федорчука. Последний долгое время руководил КГБ Украины, чуть более года назад Брежневым был назначен председателем КГБ СССР. В этом же году, после смерти Брежнева, Андропов, понизив, назначил его министром внутренних дел Советского Союза. Для Федорчука это назначение было унижением, и он решил отыграться на простых милиционерах, которые, в свою очередь, презирали его как непрофессионала, не принесшего ведомству ничего хорошего. Недалекий по своей натуре человек, Федорчук стал махать шашкой налево-направо, выгнав из системы наиболее подготовленных и добросовестных сотрудников, имевших собственное представление о борьбе с преступностью.
– А я не девочка, чтобы кому-то понравиться, – усмехнулся сыщик. – Каждый должен честно делать свою работу без оглядки на начальство.
– Ну, ну, – покачал головой комитетчик. – С таким настроем вы наворочаете тут делов.
– Наворочаю – отвечу. Какие проблемы-то для вас?
– А то, что зря едете в Борислав. Бандеровский край, там русских не любят, с вами даже разговаривать никто не будет.
– В их любви не нуждаюсь, – упрямо высказался Соколов и спросил: – А что, опера уголовного розыска тоже не помогут?
– Они тем более, – ухмыльнулся комитетчик. – Дети бандеровцев – бандеровцы.
Прежде чем расстаться с Михайличенко, сыщик спросил:
– Где тут памятник Кузнецову?
– Вот почему все, кто приезжает во Львов, спрашивают про его могилу? – буквально прошипел чекист. – Как будто других достопримечательностей нет во Львове!
– Потому что его убили бандеровцы! – резко бросил сыщик и покинул кабинет сотрудника КГБ.
Прогуливаясь по улицам Львова, Соколов пытался побыстрее избавиться от неприятного чувства разговора с комитетчиком и не заметил, как оказался на Холме Славы. Он долго стоял возле могилы легендарного разведчика, возложив на прощание букет из алых гвоздик.
На обратном пути сыщик зашел в автовокзал и купил билет на завтра до Борислава.
С утра он уже ехал в сторону Борислава. Когда автобус въехал в город, Соколов почувствовал запах нефти вперемежку с сероводородом. Везде виднелись старые нефтяные вышки, и сыщик решил, что неприятный запах исходит от них. И он не ошибся. Сойдя с автобуса, он ощутимо почувствовал этот душок, но постепенно нос, как и у всех бориславцев, стал привыкать к этому амбре. Гостиница города Борислава в старинном двухэтажном каменном доме с гордой, но истертой от времени вывеской «Готель Карпати», оставляла желать лучшего. Отелем там и не пахло. По сравнению с ней общежитие в Таганроге показалось бы милым уголком для гостевания и проживания. Поистине все познается в сравнении! Унылая серая комната с двумя железными кроватями еще с панских времен, о чем свидетельствовала надпись на дужках «Wyprodukowane w Polsce», заправленные не первой свежести постелью телесного цвета, столик с изрезанной ножом скатертью, деревянные полы с растрескавшейся краской не придавала оптимизма сыщику. Завершал всю эту печальную картину жирный таракан, который восседал на столе и, подбоченясь средними лапками, наблюдал за вновь прибывшим гостем. Когда сыщик цыкнул на него, тот нехотя поплелся в сторону подоконника и скрылся в щели. По своей оперской натуре Соколов заподозрил, что за щелью находится целая армия отпрысков этого старого прусака, ждущая темноты, чтобы совершить свой набег на съестные припасы постояльцев. Сделав такое открытие, сыщик решил питаться только в столовой.
После столовой, еда которой не отличалась особой изысканностью, он направился в отдел милиции. Начальник городской милиции Гапоненко, мужчина в возрасте, выслушав рассказ Соколова, направил его к начальнику уголовного розыска Третьякову. Тот позвал опера, парня такого же возраста, как Соколов, и познакомил его с командированным:
– Смаглюк Богдан, старший инспектор уголовного розыска. Он будет тебе помогать во всем, я его освобождаю от других обязанностей на три дня. Работайте.
Богдан оказался компанейским парнем, он сразу же предупредил:
– Вечером с моими операми пойдем на бережок пить горилки. Гостя-то надо попотчевать.
Посмотрев на фотографию неизвестного, Богдан поинтересовался:
– Думаешь, что он из здешних краев? Думаешь, что прислуживал немцам?
– Пока ничего не думаю, – помотал головой Соколов. – Но эту версию надо проверить до конца… Послушай, Богдан, почему у вас везде пахнет мазутом? Как будто ходишь по МТС[11].
– А это МТС и есть, – рассмеялся Смаглюк. – Ты прямо сейчас стоишь на нефтяном месторождении.
С этими словами он повел Соколова за отдел милиции и показал яму с черной жижей.
– Вот в этой копанке нефть. Если не веришь, потрогай рукой.
Убедившись, что это действительно нефть, Соколов пораженно воскликнул:
– И вы тут живете?! Когда-то взлетите в воздух к чертям собачьим!
– А что делать? – развел руками местный сыщик. – Раньше тут, прямо посреди города, добывали нефть в больших масштабах, а сейчас месторождения иссякли, но остатки нефти и газа периодически выходят наружу. И взлетают в воздух. В прошлом году в одном из домов накопился газ, выходящий из-под земли, и – ба-бах! Вместе с хозяевами. Такое у нас случается периодически.
– Да вы же живете на пороховой бочке! – покачал головой Соколов. – Опасно у вас тут находиться.
– Ничего, терпимо, – хитро подмигнул Смаглюк и спросил: – С чего начнем?
– Во-первых: развесить бы фотографии неизвестного по всему городу, мол, устанавливается личность человека, который потерял память. Во-вторых: найти бы людей старшего поколения, которые во время войны и сразу после нее находились в городе, и поговорить с ними. Город-то небольшой, люди должны знать друг друга.
– О, сейчас с тобой пойдем к моему агенту, старому бандеровцу! – оживился Смаглюк. – Во время войны доносил немцам, а сейчас стучит мне.
– Как?! – удивился Соколов. – Не посадили?
– Да сажали сразу после войны, – махнул рукой Богдан. – Пятнадцать лет отбарабанил в Воркутлаге. Отличный осведомитель, чувствуется немецкая школа агентурной работы.
– И кого же он сейчас сдает? – с улыбкой спросил его Соколов и развел руками: – Партизан и подпольщиков сейчас нема.
– А, по мелочи: самогонщиков, воришек всяких, спекулянтов и скупщиков краденого. Вот недавно с его помощью поймали квартирных воров из Львова.
– Продался немцам за тридцать сребреников, а привычку так и не бросил, – усмехнулся Соколов. – Страшный человек.
– О-о-о, а я ему плачу тридцать рублей за сотрудничество с милицией! – сделал удивленные глаза Смаглюк. – Какое совпадение!
– Ничего не изменилось со времен Христа и Иуды. И много у вас таких бандеровцев?
– Если не каждый первый, то второй точно. Ненавидят тут советскую власть. А за тридцать сребреников… рублей… готовы продать мать родную.
– Богдан, а сам-то ты откуда?
– Из Ростова-на-Дону. Там в институте и познакомился со своей будущей женой. А теща моя форменная бандеровка, да и тесть из того же теста. Теща трезвая ничего, а как зальет горилки в свою луженую глотку, кричит благим матом: «Москаля на ножи!» Это она меня «москалем» кличет, а я ведь тоже украинец, мои родители с Донбасса… Разные мы, а вроде бы одна нация.
– Тяжело тебе тут! – прыснул со смеху Соколов. – Теща тебя когда-то обязательно посадит на нож!
– Ничего, прорвемся, – бодро махнул рукой местный сыщик и спросил: – Сколько у тебя с собой фотографий этого неизвестного?
– Пятьдесят штук.
– Дай текстовку к фотографии. Скомандую, чтобы размножили, а мы тем временем организуем контрольную встречу с моим агентом. Хоть увидишь вживую настоящего бандеровца.
– Успел я увидеть украинских националистов в Якутии. После войны ссылали их к нам.
– Тюрьма без решеток? – рассмеялся Богдан. – Ну ничего, еще раз увидишь – мой агент уникальный экспонат.
Соколов, присев за стол, стал составлять текст ориентировки:
Когда он закончил писать текст, Богдан вызвал в кабинет молодую девушку.
– Составь из этого текста и снимков фотоориентировки в количестве пятидесяти экземпляров и расклей в многолюдных местах города, – приказал он ей и кивнул Соколову: – Сергей, познакомься, младший инспектор уголовного розыска Ковальчук Ганна.
Когда Соколов увидел девушку, сердце у него затрепетало от волнения: перед ним стояла симпатичная девушка с длинной светлой косой, заплетенной вокруг головы, одетая в деловой костюм.
«Хорошенькая, – думал сыщик, во весь рот улыбаясь девушке. – Улыбнулась в ответ… Смутилась и покраснела… Эх, познакомиться бы с ней!»
Объяснив Ганне, как лучше составить ориентировку, Соколов с Богданом выехали к агенту последнего.
По пути Соколов как бы ненароком поинтересовался:
– Ганна давно работает?
– Только начинает. После средней школы милиции.
– Красивая, – мечтательно произнес сыщик. – Наверное, уже замужем, такие в девках не задерживаются.
– Нет, она не замужем, – обрадовал его Богдан. – Ей всего-то будет двадцать, все впереди.
По дороге к агенту местный оперативник предупредил Соколова:
– Сергей, скажешь, что приехал с проверкой из Киева, мол, организуешь контрольную встречу с негласными сотрудниками на предмет выдачи им денежного вознаграждения. А то тут некоторые только на бумаге выдавали агентам деньги, а все присваивали себе. Во Львове арестовали нескольких оперов за такие махинации.
– Федорчук рьяно взялся за милицию, – усмехнулся Соколов. – Как бы не выплеснул ребенка вместе с водой. И у нас идут такие проверки, есть случаи, когда пострадали самые рабочие опера.
– У нас всегда так, из одной крайности бросаемся в другую, – вздохнул Смаглюк и предостерег сыщика: – Ты про фашистское прошлое агента не спрашивай, а то обидится и вообще не будет с нами разговаривать.
Сыщики незаметно подошли к частному дому наподобие мазанки. Зайдя во двор, Богдан постучал в открытое окно и негромко крикнул:
– Опанас, выходи, это я, Богдан.
Вскоре перед операми предстал осведомитель милиции во всей своей красе! Увидев его, Соколов оторопел от неожиданности. Это был гоголевский Пацюк! С чубом на голове, со свисающими усищами, в рубашке-вышиванке и в широченных шароварах, он словно сошел с экрана кино, чтобы поселиться в этом маленьком украинском городке.
Агент напряженным взглядом обвел прибывших и недовольно поинтересовался, обращаясь к местному оперативнику:
– Богдан, кого ты ко мне привел?
«Конспирируется, – подумалось Соколову. – Немецкую вышколенность не пропьешь!»
– Опанас, не бойся, это мой начальник из Киева, – успокоил его Смаглюк. – Приехал к нам с проверкой, хочет встретиться с агентурой, задать кое-какие вопросы.
– Какой я «агентура»? – презрительно хмыкнул Опанас. – Добровольно помогаю органам, да и все…
«Ага, при гестаповцах соглашался именоваться “агентурой”, а теперь “добровольный помощник”, – про себя ухмыльнулся Соколов. – Как себя ни назови, везде ты работал за те же тридцать сребреников… Интересно, сколько же он получал в рейхсмарках? Эх, Богдан запретил говорить на эту тему!»
Смаглюк стал докладывать «проверяющему из Киева»:
– Товарищ майор, познакомьтесь: мой агент, псевдоним «Чубатый». Согласился сотрудничать с милицией полтора года назад. За это время с его помощью раскрыто девять квартирных краж, в основном через места купли-сбыта краденого, один угон мотоцикла, грабеж из магазина, изъято три единицы огнестрельного оружия, в том числе боевой парабеллум, ликвидированы три точки по изготовлению самогона. За полгода ему выплачено денежное вознаграждение в сумме ста восьмидесяти рублей – шесть раз по тридцать рублей.
– Скажите, вы деньги получили в полном объеме? – спросил агента Соколов. – Не задерживали с выплатой? Не заставляли подписывать расписки без выдачи денег?
– Все нормально, начальник, – ответил Опанас, продолжая с подозрительным прищуром наблюдать за вновь прибывшим опером. – С Богданом у нас хорошие отношения, помогаем друг другу.
– Это хорошо, что хорошие отношения, – одобрительно закивал Соколов и, стараясь не допустить иронии в голосе, проговорил: – Делаем же одно дело…
С этими словами Соколов достал из нагрудного кармана фотографию неизвестного и протянул агенту:
– …вглядитесь в снимок, может быть, узнаете в нем своего земляка.
Опанас долго вертел в руках фотографию, то приглядываясь издалека, то поднеся ее к самому носу, а потом решительно помотал головой:
– Нет, такого человека не знаю. А шо он сделал?
– В Киеве лежит в психбольнице. Потеря памяти.
– Нет, не знаком мне этот человек.
Агент хотел вернуть снимок назад, но Соколов помахал рукой:
– Нет, нет, оставьте себе, покажете своим знакомым – вдруг кто-то опознает. Тогда сразу бегите к Богдану. Если все подтвердится, получите деньги сверх своей зарплаты.
Опанас бережно погладил фотографию и отправил ее в карман широких штанин.
Поговорив с агентом на отвлеченные темы, сыщики попрощались с ним и направились в райотдел милиции.
Отойдя на почтительное расстояние от дома осведомителя, Соколов восхищенно покачал головой:
– Колоритный бандеровец!
– Да, идейный националист, во время войны в открытую не выступал против Советской власти, а негласно сотрудничал с немцами.
– А как он спалился перед НКВД? До сих пор был бы агентом американской разведки, ведь все немецкие прихвостни попали под их крыло. Хотя нужен он американцам, как собаке пятая нога.
– Черт его знает, – почесал голову оперативник. – Как он сам рассказывает, в сорок четвертом, когда наши освободили Львов, нашли его агентурное дело, где он гестаповцам сдал зарождающееся подполье из трех человек в Бориславе. Чекисты его чуть не расстреляли, но в конце концов осудили на пятнадцать лет.
Слушать все это для Соколова было диковинно, он впервые видел настоящего предателя Родины, такое ему встречалось только в фильмах, где провокатора обязательно постигала суровая кара народного гнева.
Он недоуменно поинтересовался:
– И он спокойно про все это рассказывает? По его доносу, скорее всего, расстреляли людей, а он здравствует до сих пор. А КГБ не предъявляет претензии, что такие люди сотрудничают с нами?
– А что поделаешь, тут половина такие – бывшие бандеровцы. Некоторые попали под амнистию, некоторые отсидели свое, так что теперь они обычные граждане нашей страны. Сергей, ты же вербуешь бывших убийц и разбойников к сотрудничеству? Вот и мы так.
– Эти убийцы и разбойники все-таки наши люди, советские. Они могут исправиться и стать достойными гражданами, а эти… Они же настоящие враги и всегда готовы воткнуть нож в спину.
– Согласен. Они никогда не приемлют советскую власть и при определенном стечении обстоятельств история с бандеровщиной может повториться. И я даже знаю точно, что повторится.
– И что делать? – развел руками Соколов. – Смотреть, когда все случится снова? Опять эти ночи длинных ножей?
– А ничего нельзя уже сделать. Ход истории трудно переломить. Бандеровца перевоспитать невозможно, он тоскует по панским временам, мечтает быть холуем у европейцев. Что поделаешь, «самостийная Украина в едином строю на равных с цивилизованными европейскими государствами» – его мечта. Одним словом – со свиным рылом в калашный ряд. Ждут его в этой Европе с распростертыми объятиями!
Богдан досадливо махнул рукой и сплюнул на землю.
– Ну, Опанас, конечно, «европеец», – с сарказмом усмехнулся Соколов. – Самое большее, что ему доверят там, – подметать дворы.
За разговором сыщики не заметили, как подошли к райотделу милиции. Возле входа в отдел на стенде «Их разыскивает милиция» красовался портрет неизвестного лже-Левчука, увидев который Смаглюк удовлетворенно воскликнул:
– О, Ганна уже расклеила ориентировки, теперь ждем результатов!
Время было обеденное, он предложил:
– Пойдем ко мне, покушаем. Я живу здесь неподалеку.
– А теща, случайно, не нанижет меня как москаля на шампур? – смеясь, поинтересовался сыщик. – А то я боюсь…
– Не бойся, теща живет отдельно, – хохотнул местный опер. – Еще бы я жил с ней под одной крышей!
Жена Богдана Мирослава, красивая черноокая девушка с темными волосами, ниспадающими ниже плеч, встретила гостя с приветливой улыбкой и сразу же пригласила за стол.
«Похожа на Ротару, только помоложе, – подумал сыщик, поневоле любуясь стройным станом прелестной хозяйки. – Черт побери, одни ассоциации в этом городке – то Пацюк, то народная артистка со своей “Червоной рутой”!»
Вскоре на столе дымились две тарелки супа с галушками, откуда исходил божественный запах всевозможных пряностей. Хозяйка из подполья достала шмат свиного сала и сыр домашнего приготовления, в придачу к ним поставила рядом овощи и зелень в небольшой лыковой корзиночке.
В качестве второго блюда выступили вареники с мясом, щедро политые сметаной и обсыпанные измельченным укропом.
Соколов, проглотив слюну, с нетерпением приступил к этому замечательному застолью.
Во время еды Мирослава поинтересовалась:
– Как у вас там в Якутии?
– Ничего, терпимо, – пожал плечами Соколов, жадно уплетая восхитительные галушки.
– Дети в школах учатся?
– Конечно. Но сейчас у них каникулы.
– Это разумеется. Я спрашиваю вообще… – вздохнула она.
– А вообще учатся, как и все дети Советского Союза.
– А школы у вас какие?
– В смысле? – спросил Соколов.
– Ну, каменные, деревянные или яранги?
– Какие яранги? – рассмеялся сыщик. – Как и везде, деревянные и каменные.
Тут в разговор вклинился Богдан:
– Мирослава окончила институт, но по специальности не может найти работу. Она преподаватель русского языка и литературы. Мы давно хотим уехать отсюда, да пока некуда.
– А что, приезжайте в Якутию. Думаю, что профессия преподавателя русского языка и литературы у нас всегда востребована. Да и Богдану работа найдется, хорошие сыщики нам нужны.
– Не холодно там? – поинтересовалась хозяйка.
– Зимой холодно. Но у нас находится много ваших земляков – уже привыкли к якутским морозам. Я же говорю – терпимо, человек привыкает ко всему.
– Ладно, как один из вариантов рассмотрим Якутию, – кивнула Мирослава. – Тут я задыхаюсь в прямом и переносном смысле. Постоянный запах этой нефти, сероводорода, а у нас маленький ребенок астматик…
На глаза у девушки навернулись слезы, она встала из-за стола и вышла из кухни.
«Она назвала только одну причину, – думал сыщик, – в прямом смысле она и ее ребенок задыхаются от запаха нефти и газа. А в переносном? По-моему, она не разделяет мировоззрение своих родителей. Бандеровщину она ненавидит, оттого и задыхается! Эх, помочь бы им! Но как?»
После обеда оперативники поговорили еще с тремя старожилами Борислава, но никто не смог опознать лже-Левчука по фотографии. Да и немудрено, что не опознали – прошло почти сорок лет, а человеку суждено стареть и меняться во внешности.
Незаметно наступил вечер. Доложив начальнику уголовного розыска о проделанной работе за день, Богдан вернулся в кабинет к скучающему в одиночестве Соколову и громко хлопнул ладонями:
– Ну что, брат, по горилке! Ребята уже выехали на бережок, готовятся шашлыки!
Среди густой растительности на берегу какой-то порожистой речки с быстрыми водами двое парней, соорудив из кирпичей мангал, готовили шашлыки, рядом, скрестив руки на груди и наблюдая за ними, стояла Ганна. Увидев ее, Соколов обрадовался так сильно, что, забыв о такте, помахал ей рукой, как старой знакомой. Девушка с улыбкой коротко махнула в ответ.
Смаглюк познакомил приезжего сыщика со своими подчиненными:
– Вот мои ребята – Андрей, Алексей, Ганна.
– Здравствуйте, ребята, – поприветствовал он украинских коллег. – Вам всем большой привет из далекой Якутии!
– Ура-а-а! – протяжным хором ответили местные оперативники, дружно рассмеявшись. – Принимаем привет с Севера!
Чуть поодаль из досок был сооружен стол, вокруг которого расположились деревянные ящики, очевидно, исполняющие роль сидений.
Богдан протянул Соколову бутылку.
– Сергей, посмотри, как и обещал, будем пить горилку.
Соколов взял бутылку в руки и прочитал этикетку: «Украiнська ГОРIЛКА з перцем».
– Ха, а я-то думал, что горилка – это украинская самогонка, но тут фабричного изготовления, – удивился сыщик. – Тогда с какими самогонщиками вы тут боретесь?
– Да самогонки у нас тоже полно, – махнул рукой Богдан. – Но мы предпочитаем горилку из магазина. И чище, и голова не болит.
Вскоре шашлыки были готовы, и все собрались за самодельный стол.
Прежде чем сесть на импровизированный стул, Соколов бросил взгляд на ящик, полный бутылок с горилкой.
«Вот это да! – с тревогой подумал он. – Неужели они собираются выпить все?!»
Первым поднял рюмку Богдан:
– Сегодня у нас гостях находится наш коллега из далекой Якутии. Он проделал немалый путь, чтобы очутиться здесь, в маленьком и непритязательном городке на западе Украины. Наверное, в Якутии даже не подозревают, что тут есть такой город Борислав. Но ничего, теперь благодаря нашему гостю северяне узнают о нем. Сейчас надо максимально помочь Сергею, чтобы он установил личность человека из здешних мест, который сорок лет скрывался под чужим именем. Ребята, поможем?
– Конечно, – загудели все. – Сделаем все, что в наших силах.
– Тогда давайте выпьем за нашего гостя и пожелаем ему, чтобы все его задачи с нашей помощью были выполнены.
Опрокинув рюмку, Соколов почувствовал внутри себя приятное тепло, во рту ощущалось жжение перца. Следом опустошили свои рюмки остальные, кроме Ганны, которая только пригубила и вернула полную рюмку на стол.
Следующим произнес тост Андрей. Он встал, улыбнулся и сказал коротко:
– Давайте выпьем за сибиряка.
Моментально заполнив рюмки, его подхватил Алексей:
– Сибиряки отстояли Москву. Я преклоняюсь перед ними за то, что они в самый трудный момент нашей страны смогли нанести непоправимый урон захватчикам. Предлагаю выпить за Сергея, потомка тех сибиряков, которые спасли нашу Родину от фашизма.
«Интересно, от чистого ли сердца говорят эти парни? – думал сыщик, слушая тосты Андрея и Алексея. – Если от чистого – то это же отлично, значит, не все здесь потеряно, есть тут нормальные, здоровые силы, а не только люди с бандеровскими взглядами. А если лукавят?.. В любом случае, не посрамлю сибиряков, буду пить наравне, а пить, по-моему, придется много. Посмотрим, кто упадет первым».
Соколов был одним из немногих оперативников, кто умел настроить свой организм таким образом, что за столом никогда не пьянел. Каким-то неимоверным усилием он собирал силу воли в кулак и мог до конца застолья, сколько бы ни пил, сохранять трезвый ум и ясную память, чем мог похвастаться не каждый милиционер. Но стоило ему расслабиться на миг, он валился с ног, как и все остальные.
Когда очередь дошла до Ганны, она смущенно улыбнулась и, подняв рюмку, произнесла небольшой тост:
– Давайте выпьем за Сергея… Чтобы он у нас чувствовал себя как дома.
После произнесенных слов она не поставила нетронутую рюмку на стол, а, зажмурив глаза, полностью выпила ее содержимое, чем вызвала одобрение у своих коллег:
– У-у-у! Молодец, Ганна, а теперь закуси шашлыком!
Богдан незаметно толкнул Соколова в бок и прошептал:
– За тебя-то выпила полностью. Впервые вижу, чтобы она так опрокинула рюмку.
Далее сыщики стали пить уже без особого тоста, Ганна же больше не притрагивалась к спиртному. В какой-то момент Соколов почувствовал на себе пристальный взгляд девушки и, повернув голову, посмотрел в ее сторону. Их взгляды встретились, она смущенно опустила глаза.
«Какая она! – восхищенно думал сыщик, любуясь ею. – Просто прелесть!»
Когда Богдан объявил перерыв, Ганна подошла к Соколову и предложила:
– Сергей, пойдем, я покажу тебе реку.
Подойдя к обрыву над рекой, она раскинула руки и вдохновенно воскликнула:
– Вот она, наша Тысменица!
«Разве это река? – думал сыщик, меньше всего интересуясь рекой, а всматриваясь в милое лицо девушки. – Да, течение сильное, да, имеются пороги, но ширина не более двадцати-тридцати метров. Для нас это почти ручей. Видела бы Ганна нашу Лену! Но ей об этом не скажешь – вдруг обидится».
– Да, красивая река, – кивнул он и осторожно взял девушку под локоть. – Ганна, осторожно, не упади с обрыва.
Вдруг девушка, поворачиваясь, действительно споткнулась, и сыщик быстро подхватил ее за талию, притянув к себе. Какое-то время они стояли, прижавшись лицом к лицу, пока Ганна не убрала его руки от себя и не выдохнула с дрожью в голосе:
– Сергей, пойдем к столу, нас уже ждут ребята.
Застолье продолжилось. Уже стемнело, зажгли костер. Первым упал Андрей. Он лег на траву, положив под голову полено, и вскоре захрапел. Не прошло и получаса, как к нему присоединился Алексей. Ганна, насмешливо поглядывая на своих бесчувственных коллег, грелась возле костра, поскольку вечерняя прохлада постепенно давала о себе знать. Соколов подошел к ней и накинул на ее плечи свой пиджак, девушка, посильнее укутавшись в него, кивнула в знак благодарности.
Наконец, подошла очередь Богдана. Он как сидел на ящике, так и упал на траву. Ганна вскочила на ноги и, схватив полено, подложила его под голову старшего.
– Все, отрубончик! – рассмеялась она и спросила: – Сергей, и сколько же бутылок выпили?
– Давай посчитаем, – предложил он.
Оказалось, что выпито девять с половиной бутылок.
– По два с лишним на брата, – удивленно заметила девушка. – А ты, Сергей, словно и не пил.
– Это только кажется, Ганна. Я чувствую, что перебрал.
– Так идем в гостиницу, я тебя провожу.
– Ганна, вообще-то я должен тебя проводить, а не наоборот.
– Да ты заблудишься в Бориславе, – засмеялась она. – Темень, уличного освещения нет, а я тут родилась, могу идти на ощупь. Тем более живу недалеко от гостиницы, метрах в пятистах.
– А с парнями как? Оставлять?
– За них не беспокойся, – смеясь, махнула она рукой. – Под утро очухаются и разойдутся по домам. Им не привыкать.
– Тогда пошли.
Ганна взяла его за руку, и они шагнули в темень. Сколько они шли, Соколов помнил плохо. Ноги становились все тяжелее, он не в силах был разговаривать с Ганной, временами сыщик хотел так же, как и местные опера, лечь на траву и уснуть безмятежным сном, но девушка упорно тащила его за руку вперед.
Когда впереди забрезжил характерный силуэт гостиницы, пара остановилась.
– Вот она, твоя гостиница, – сказала Ганна и легонько толкнула сыщика в спину. – Иди, отдохни, завтра встретимся.
Прежде чем уйти, Соколов повернулся к девушке и, погладив ее по щеке, проговорил заплетающимся языком:
– Какая же ты красивая, Ганна.
Она не отстранилась от него, не убрала руку. Не встретив сопротивления, сыщик решил пойти дальше и поцеловать ее. Он потянулся к ней, и в темноте их губы нашли друг друга, впившись в страстном поцелуе. Так, крепко обнявшись и целуясь, они простояли довольно долго. Вдруг девушка прервала любовную игру и шепнула:
– Сергей, иди в гостиницу, отдохни. Меня уже заждались дома.
Соколов еще раз погладил ее по щеке и, пошатываясь, направился в гостиницу.
Вторая кровать была занята новым постояльцем, который уже видел седьмой сон, о чем свидетельствовал его мерный храп. На столе сидел тот же жирный таракан, который, увидев старого знакомого, поплелся в сторону своей щели.
– Старина, где твое войско? – шепотом крикнул ему вслед сыщик. – Получается, ты одинок?
Несмотря на заверения Богдана в том, что горилка лучший алкогольный напиток, с утра голова у Соколова болела нещадно. Он сел на кровать и энергично помотал головой, пытаясь сбросить с себя тяжелое похмелье. Тут закряхтел сосед по койке, который, приоткрыв глаза, спросонья поздоровался с ним:
– Здравствуйте, молодой человек.
– Здрасьте, – хмуро бросил сыщик, схватившись за голову.
– Тяжеловато после вчерашнего? – спросил мужчина. – Ночью вы еле стояли на ногах.
– Ох, как тяжело, – ответил Соколов, качаясь из стороны в сторону. – Вы даже не представляете, как мне дурно.
Сыщик разглядел мужчину: примерно сорока лет, лысоват, в очках, которые он сразу же водрузил на нос, как только встал с постели.
– Меня зовут Николай Петрович Архипов, – представился мужчина. – Я из Ивано-Франковска.
– Очень приятно. А меня зовут Сергей.
– Эх, Сергей, тебе бы сейчас попить «Нафтусю»! Сразу бы полегчало. Но где сейчас ее купишь, все магазины и аптеки еще закрыты.
– «Нафтуся», которая из Трускавца? – удивленно вскинул голову сыщик. – Знаю такую воду.
– Она и тут есть, правда, не трускавецкая, но тоже пойдет, – со знанием дела цокнул языком мужчина. – От похмелья – милое дело.
Соколов посмотрел на часы, которые показывали восемь утра, и поинтересовался:
– Когда начинают работать магазины и аптеки?
– С девяти.
– Плохо, пойду попью воды из крана, – вздохнул сыщик.
– Я бы вам не советовал пить из-под крана, – предостерег его Архипов. – Попроси у администратора кипяченую воду.
– Да ничего страшного, – махнул рукой опер. – Я привыкший.
Когда сыщик вернулся в комнату, Архипов спросил его с улыбкой:
– И с кем же ты разговаривал тут вчера ночью? Я проснулся от твоего крика.
– Разговаривал? – удивленно спросил он и, через силу вспомнив, как вернулся в номер, рассмеялся:
– С тараканом.
– С тем, кто гуляет по столу? – смешливо спросил мужчина.
– Вы тоже его заметили?
– А как же, – хохотнул Архипов. – Тут без тебя он меня и встретил.
– По какой надобности вы находитесь в Бориславе? – поинтересовался сыщик. – Я инспектор уголовного розыска, приехал из Якутии разыскивать преступника.
– Преступника?! – расширил глаза Архипов. – И что он совершил в Якутии?
– Убил женщину.
– Ужас какой! И что, он скрывается в Бориславе?
– В какой-то степени – да, – уклончиво ответил сыщик.
– Ну, тогда желаю, чтобы ты побыстрее поймал этого ублюдка.
– Спасибо, Николай Петрович.
– Я работаю в Ивано-Франковском нефтяном университете, – стал рассказывать о себе мужчина. – Тема моей кандидатской диссертации связана с консервацией нефтяных скважин, которые отслужили свой срок. Сергей, тебе тут показывали так называемые копанки?
– Видел такую с нефтью возле райотдела милиции.
– Так вот, таких копанок и старых скважин по всему Бориславу тысячи. Представляешь, Сергей, тысячи! И большинство из них не законсервированы, в лучшем случае они прикрыты какой-нибудь дощечкой или фанерой. Оттуда исходит запах нефти, газа, оттого и страдает население. Вот я и разрабатываю методику.
– Николай Петрович, а почему под городом нефть? Откуда она взялась? – развел руками сыщик.
– Сергей, Борислав единственный город в мире, который стоит на нефтяном месторождении. Наши предки, когда строили здесь поселение, не подозревали, что под их ногами огромные запасы нефти – в те времена они даже не знали, что такое нефть. Более века назад здесь иностранные компании стали грабительски добывать нефть в промышленных масштабах, уничтожив вокруг всю экологию. Нефть иссякла, сейчас добывается в незначительных объемах, но никто не удосужился законсервировать отслужившие скважины и копанки, и это стало головной болью в прямом и переносном смысле для местного населения.
– В прямом и переносном смысле… – скривился опер. – Это я уже слышал от местных жителей.
– Уже пожаловались? – вскинул голову мужчина. – Многие страдают от этого запаха, особенно астматики.
За разговором мужчины не заметили, как наступило время открытия магазинов.
– Ну, Сергей, до вечера, – засобирался Архипов. – Я пошел работать, а ты беги за «Нафтусей». Уверяю тебя – лучшего лекарства от похмелья не найти.
В магазине минеральной воды не оказалось, и Соколов смог купить ее в ближайшей аптеке.
Опустошив одним залпом бутылку с водой, лег в кровать и провалился в глубокий сон.
Сыщик очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Открыв глаза, он увидел перед собой Богдана.
– Вставай, Сергей, установили твоего неизвестного! – радостно воскликнул он.
Соколов резко присел на кровать и, все еще не веря происходящему, охрипшим ото сна голосом выдавил:
– Кто такой?!
– Кабалюк Тарас Фролович.
– А как установили???
– Агентура донесла. Опанас цинканул.
– Чубатый?
– А кто же еще! – хохотнул местный опер. – Агент-то он у меня классный!
– И как?
– Одевайся, по пути расскажу.
Сыщик бросил взгляд на часы – был полдень.
Во дворе гостиницы, сверкая свежей краской, стояли новенькие «Жигули», за рулем которых сидел Андрей.
– Сегодня в нашу группу выдали новую машину, – хлопнув по капоту, объяснил Смаглюк. – С утра пришел на работу, а начальник вручает ключи. Два года ждали этого момента!
– Поздравляю! Не зря вчера отмечали!
Соколов крепко сжал руку оперативника и сел в машину, пахнущую в салоне заводской краской.
– Ребята, как вы себя чувствуете? – поинтересовался он у местных оперов.
– Ой, тяжело, – пожаловался Богдан, взявшись за голову. – С утра уже опохмелились. А ты, Сергей, как?
– А я похмелился «Нафтусей».
– И как пошло?
– Отлично, голова не болит, сердце не стучит.
– Правильно сделал, «Нафтуся» помогает. Кто посоветовал?
– А, постоялец, сосед по номеру. Богдан, мы вчера выпили почти десять бутылок.
– Знаю, Ганна все рассказала. Если бы она нас ночью не попинала, мы бы до сих валялись там.
– Постой, а разве Ганна не домой пошла, а вернулась к вам? – удивленно спросил сыщик.
– Конечно, – кивнул Богдан. – Она нас никогда не оставит в беде. Растолкала всех и отправила по домам. Очень ответственная дивчина.
Соколову было приятно слушать одобрение девушки со стороны его начальника, словно это была похвала родного ему человека. Ее поступок, когда она по ночному городу возвращалась обратно к своим коллегам, находящимся в беспомощном состоянии на берегу реки, говорило о ее беззаветной верности своему человеческому долгу, о ее доброте. Бережное отношение к товарищам по оружию, забота о них возвышали Ганну в глазах Соколова.
И вдруг ни с того ни с сего сыщика посетила мысль, что и женой она была бы такой же верной и надежной подругой.
«Почему я об этом думаю, неужели начинаю влюбляться?.. – мелькнула у него мысль вместе с воспоминаниями о невинном их поцелуе посреди ночного города. – А какие у нее сладкие уста!»
Сбросив с себя негу, Соколов нетерпеливо спросил у Богдана:
– Давай рассказывай, что принес твой Чубатый.
– Так вот, слушай: утром кое-как приплелся на работу, а начальник мне вручает ключи от машины. Мы, конечно, на седьмом небе от счастья, сразу отметили это дело. Вдруг звонок. Поднимаю трубку, а там Опанас. Он говорит, чтобы я побыстрее подъехал к нему, поскольку он узнал этого человека. Мы с Андреем садимся в свою новую «ласточку» и мчимся к агенту. Он рассказывает следующее: вчера вечером к нему зашла бабка-соседка за советом: мол, везде расклеены фотографии человека, который потерял память, и она узнала в нем своего племянника Тараса. Оказывается, этот Тарас служил у немцев, а после войны пропал, и все подумали, что он погиб. Когда Опанас узнал, кто запечатлен на фотографии, сразу опознал его – видел, когда тот служил у фашистов. Говорит, что сильно изменился, но черты лица сохранились. Рассказывает, что он сразу надел повязку полицая, когда в город пришли немцы. Потом уехал во Львов и пропал. После войны его искали чекисты, Опанас об этом знает, поскольку его тоже допрашивали тогда и интересовались этим Кабалюком. Он даже вспомнил его кличку – Потопельник.
– А что это означает?
– Утопленник по-украински.
– Утопленник?! – хлопнул в ладони Соколов и от переизбытка чувств обнял Богдана. – Не зря его так назвали – значит, он кого-то топил?! Фантастика! В такое верить невозможно! Богдан, вези меня к этой бабке!
– Погоди, сначала зайдем к нам в отдел, – категорично заявил оперативник. – Ганна приготовила закуску, отметим нашу машину, вчерашней горилки осталось еще много – бутылок восемь.
– Опять пить! – застонал Соколов. – Ладно, только ради Ганны и пойду.
– Послушай, Сергей, по-моему, она на тебя не ровно дышит, – поделился своими наблюдениями Богдан. – А что, молодая, симпатичная, да к тому же холостая. Кстати, Сергей, ты женатый?
– Нет, – соврал он, покраснев.
– Вот и возьми ее с собой. Думаю, что она согласится, тут ей грозит одиночество – алкашня, наркоши, судимые. Нормальных женихов по пальцам можно сосчитать.
Соколов ничего не ответил, погрузившись в думы.
В кабинете находились Ганна, Алексей и еще два парня, которых Соколов видел впервые. Посреди кабинета был накрыт стол, рядом на полу ждали своего часа аккурат те самые восемь бутылок горилки со вчерашнего пикника.
Ганна была неотразима! Она распустила волосы, которые длинными локонами ниспадали вниз, поменяла деловой костюм на легкое платьице, лицо сияло счастьем.
«Боже, как она мила! – думал сыщик, любуясь ею. – Нет, надо побыстрее уехать отсюда, иначе я останусь тут навсегда!»
Он своим безошибочным чутьем понял, что девушка прихорошилась ради него.
Увидев Соколова, Ганна улыбнулась ему и, поздоровавшись кивком головы, стеснительно отвела взгляд в сторону.
Когда все, кроме Ганны, выпили по три рюмки горилки, Соколов решительно отказался от дальнейшего застолья:
– Богдан, хватит. Мне надо поговорить со свидетельницей.
Мудрый оперативник, уже чувствуя теплое отношение девушки к приезжему оперу, приказал, указав пальцем на Ганну:
– Отведешь Серегу к той бабке Лукерье. Как закончите, вернитесь обратно – мы будем в кабинете.
Сев на заднее сиденье «Жигулей», Соколов, немного опьяневший, а оттого более раскрепощенный, взял Ганну за руку и поцеловал в открытое плечо. Девушка легонько толкнула его и с улыбкой приложила палец к губам, мол, водитель Андрей все видит через зеркало заднего вида.
Сыщик стал осознавать, что она все больше и больше нравится ему, он понял, что начинает влюбляться в нее, и теперь с ужасом представлял время расставания с ней. Для него это, возможно, была любовь с первого взгляда, ранее он не чувствовал такого никогда и всегда с юмором воспринимал рассказы людей, испытавших нечто подобное. И самым приятным для сыщика стало то, что эти чувства, скорее всего, взаимные: ее бездонные глаза, излучающие счастье и добро, ее прекрасное лицо с печатью непорочности, стройная фигура с влекущей женственностью, все ее естество говорило о том, что она тоже влюблена в него.
Бабка Лукерья – Карпенко Гликерия Афанасьевна, старушка восьмидесяти лет, встретила гостей недружелюбно. Она смягчилась только тогда, когда Ганна на украинском языке ей сказала, что разговор пойдет об ее племяннике Тарасе, который пропал после войны.
– Да, пропал после войны. Думали, что его убили, а он, оказывается, лежит в психбольнице. Не понимаю, как он так долго там находился? – сказала она.
Все это было произнесено на украинском языке, переводчицей выступила Ганна.
– Ганна, спроси: она уверена, что это ее племянник? – попросил девушку сыщик.
– Уверена. До войны мы жили в одном доме. Как я могу ошибиться?
– Какие-нибудь фотографии Тараса у вас остались?
Лукерья встала и пошла в другую комнату. Вскоре она вернулась с альбомом и, полистав его, достала старую фотографию, где были запечатлены молодая женщина в теле, пацаненок и девчушка десяти-двенадцати лет на фоне деревянных стен.
– Вот мы у пана Володарского на мельнице работали. Тарас и Женька подметали, а я таскала кули. Сильная я была тогда, похлеще мужчин.
– Какой это год?
– Примерно тридцатый. Тогда мы были под поляками.
Соколов пригляделся к фотографии. Мальчик действительно отдаленно напоминал неизвестного. Отложив фотографию, он спросил:
– Как фамилия у девочки, которая стоит рядом с Тарасом?
– У Женьки? Сухорученко. Она наша дальняя родственница.
«Сухорученко, Сухорученко, – думал сыщик, силясь вспомнить знакомую фамилию, и вдруг его ударило словно молнией: – Евгения Сухорученко, которая утонула в Трускавце! Это она и есть! Зачем он ее убил?! Она его узнала и подписала себе приговор!»
– Где она сейчас? – еле сдерживая волнение, спросил ее сыщик.
– Умерла. Поехала в санаторий и утонула.
– В Трускавце?
– Да. Вы что, знаете этот случай? – Старушка подозрительно глянула на сыщика.
– Нет, просто предположил, – мотнул головой Соколов и спросил: – Где она жила, есть ли сейчас у нее родственники?
– Дочь живет ближе к реке по улице Коммунистическая. С мужем и с детьми.
– Ее фамилия?
– Мельниченко Олеся.
– А документы Тараса?
– Нема документи.
– Имеются ли прямые родственники Тараса?
– Немае родичив. Померли усе.
Соколов повернулся к Ганне и попросил:
– Спроси, почему он пошел на поклон к немцам, где служил, что входило в его обязанности. Убивал ли он мирных жителей, предавал ли своих товарищей, почему он так долго скрывался от правоохранительных органов. Почему его называли Потопельник. Также поинтересуйся: за эти годы племянник давал ли о себе знать.
Ганна, тщательно подбирая слова, стала переводить. Сыщик, глядя на ее лицо, на волнительно движущиеся губы, умилялся, как красива ее украинская речь. Это стало последним штрихом к тому, что он окончательно влюбился в нее.
Когда она закончила перевод, Лукерья, размахивая руками, сердито и быстро стала говорить о чем-то, а Ганна встала и кивнула головой в сторону двери.
– Сергей, она нас выгоняет. Пойдем отсюда, сейчас с ней разговаривать бесполезно.
Уже сидя в машине, сыщик спросил девушку:
– О чем она кричала?
– Да как всегда, о чем кричат тут многие: мол, этот Тарас боролся против москалей, и то и се. Дальше и не хочу говорить.
– Хоть фотографию успел взять с собой, – облегченно выдохнул оперативник. – Сделаем экспертизу и докажем, что возле мельницы стоит именно наш неизвестный со своей скандальной тетей и убитой им девочкой.
– Убитой девочкой?! – удивленно вскинула голову девушка. – А как ты узнал про это?
Приказав Андрею ехать к Мельниченко Олесе, Соколов вкратце рассказал историю восьмилетней давности, произошедшую в Трускавце. Ганна, схватившись за щеки, прошептала:
– Какой ужасный человек. Неужели не боится бога?
– Бога? – усмехнулся сыщик. – Дьяволу бог не указ.
Вскоре сыщик разговаривал с Олесей.
– Скажите, пожалуйста, как погибла ваша мама?
– А зачем вы заинтересовались этим делом? – удивленно спросила женщина.
– Мы задержали человека, который убил одну гражданку в Якутске. Он может быть причастен к убийству и вашей мамы.
– А кто он такой?! – оторопела женщина.
Соколов протянул женщине фотографию.
– Вы узнаете здесь свою маму?
Женщина пригляделась к снимку и неуверенно промолвила:
– Как мне кажется, девочка – моя мама. Рядом стоит тетя Лукерья, еще молода.
– Мальчика узнаете?
Олеся еще раз посмотрела на снимок и помотала головой:
– Нет, его я не знаю.
– Тарас.
– Такого не знаю.
– Фамилия Кабалюк.
– Кабалюк? Были такие, но сейчас никого из них не осталось. Они, по-моему, дальние наши родственники по линии бабки Лукерьи.
– Вот этот Кабалюк и убил вашу маму.
Женщина тяжело вздохнула, на глаза навернулись слезы.
– Товарищ милиционер, объясните мне, пожалуйста, как этот Тарас убил мою маму? Там же вроде бы задерживали другого человека, какого-то фронтовика. Правда, потом его отпустили…
– Тогда этого Кабалюка и задержали, но он жил по чужим документам. Я так думаю, что ваша мама опознала его, и он, боясь разоблачений, покончил с ней. Есть информация, что этот гражданин во время войны служил немцам.
– Немцам? А почему его не расстреляли?
– Он скрывался под чужим именем. Его после войны искали, но не смогли найти.
– И как мне быть? – спросила Олеся, смахнув слезу. – Писать заявление?
– Я вас сейчас допрошу, а в дальнейшем материалы относительно убийства вашей мамы будут переданы в прокуратуру Украинской ССР.
– Хорошо, допрашивайте, – ответила хозяйка, продолжая вытирать катившиеся по щекам слезы.
Оперативники были навеселе, на полу оставались пять бутылок горилки. Богдан встретил Соколова радостным возгласом:
– О, Серега! Как съездил?!
– Отлично! – ответил сыщик, обняв местного оперативника. – Я напишу справку-отзыв о том, что Чубатый помог установить опасного преступника. За такое дело человека надо поощрить.
– Поблагодари Ганну, – рассмеялся опер. – Она расклеила ориентировки в самых нужных местах, оттуда и пошла движуха.
Соколов повернулся к девушке:
– Ганна, спасибо тебе большое.
– Да ладно благодарить меня, – махнула она рукой, смеясь. – Не велико дело клеить бумаги куда попало.
– А поцеловать в щечку?! – крикнул Богдан, толкнув Соколова в сторону девушки. – Это ее заслуга!
Сыщик взял девушку за талию и поцеловал в обе щеки. Зардевшаяся Ганна поправила свои золотистые волосы и предложила:
– Ребята, давайте выпьем за удачу Сергея. Он сегодня сделал великое дело.
– Спасибо всем, – поблагодарил своих коллег Соколов. – Без вашей помощи я бы не смог тут ничего найти. Вы, дорогие мои друзья, продемонстрировали настоящую оперскую взаимовыручку, оказав мне неоценимую услугу. Теперь половина большого дела уже сделана, завтра я поеду во Львов и в областном КГБ постараюсь найти следы этого человека.
– Ты что, завтра хочешь уехать? – укоризненно глянул Богдан на Соколова. – Остался бы денька на два: допили бы горилочку, съездили бы искупаться, может быть, половили рыбки.
– Нет, ребята, не могу, – отказался Соколов. – Меня очень ждут на родине с данными этого человека. Может быть, по пути придется поработать во Львове, в Киеве или в Москве, а начальник дал мне неделю сроку. Так что не обессудьте, я должен уехать. Еще раз большое спасибо!
Тут оперативник обратил внимание на опечаленное лицо Ганны, на ее глаза, полные отчаяния и тревоги от предстоящей разлуки.
«Надо обязательно поговорить с Ганной перед отъездом, – тревожась и сам, подумал Соколов. – Как нам остаться с ней наедине? Думай, Сергей, думай».
Сыщик решил применить оперскую хитрость, обратившись к Смаглюку с просьбой, будучи абсолютно уверенным, кого он предложит:
– Богдан, не сочти за наглость, но у меня к тебе еще одна просьба: завтра проводить бы меня до Львова. Может быть, там в КГБ появятся новые данные об этом человеке, и придется возвращаться обратно в Борислав.
– Ганна! – не думая, распорядился оперативник. – Она тебя проводит, а за рулем будет Андрей. Заодно на обратном пути они заедут в Управление милиции и получат чистые бланки и журналы учета. Давно они там валяются, все руки не доходят, чтобы забрать.
– Спасибо, – поблагодарил он Богдана и поймал взгляд девушки – в ее глазах промелькнула радостная искорка.
– А теперь все едем купаться! – тоном, не терпящим возражений, скомандовал Смаглюк. – Андрей, загрузи еду и питье в багажник машины.
В бедные «Жигули» втиснулись семь человек. Ганна села на колени к Соколову, тот, обняв ее сзади, с закрытыми глазами вдыхал сводящий с ума запах ее волос.
«Завтра расставание, – думал он, сожалея о том, что по совету Богдана не остался тут еще на два-три дня. – Навсегда или на время? Эх, взять бы ее с собой! Согласится? Богдан заверил, что согласится. Но нет, пока нельзя. Мой семейный статус висит в воздухе, будет некрасиво при живой жене вернуться домой с новой невестой. По приезде надо форсировать разводный процесс – Роза не против. Дочку не брошу, пусть она сама решит, с кем жить».
Вскоре компания подъехала к какой-то заводи, где купались люди, берег был усыпан отдыхающими. Ганна, попросив всех удалиться, в салоне автомобиля переоделась в купальник.
Когда она вышла из машины, все сыщики, доселе весело обсуждавшие между собой какую-то смешную историю, завороженно замолчали.
«Господи, я пропадаю! – сверлили голову Соколова отчаянные мысли. – Она прекрасна и создана для любви! Почему она работает в милиции, на этой грубой работе?! Ее место на показах моды!»
Влюбленные глаза видят только идеальное. Возможно, девушка была одной из тех многих «гарных дiвчин», которыми богата Украина, но сейчас сыщик был уверен, что прекраснее его Ганны нет никого на свете.
Любви не стесняются. Ганна, очевидно, чувствуя близкую разлуку, с благодарностью принимала ухаживания со стороны Соколова, уже нисколько не стесняясь своих коллег. Где бы они ни находились, девушка всегда была рядом с сыщиком. Он нежно обнимал ее за плечи, осторожно скользя кончиками пальцев по бархатной коже девушки, переводил руку на талию и возвращал ее обратно на плечи тем же замечательным путем. Сыщик был счастлив. Его переполняло чувство радости от внезапного подарка судьбы, он был не в силах оторвать восторженного взгляда от своей прелестной нимфы. Они уединялись в густых зарослях, купались вместе в теплой воде, отдыхали на берегу водоема…
Но счастье не бывает вечным – наступили сумерки.
– Все, закругляемся, – завершил сказочный для Соколова день Богдан. – Давайте выпьем за нашего друга Сергея. Завтра он уезжает отсюда, но я надеюсь, что он вернется обратно.
Последние слова он произнес, многозначительно поглядывая на Ганну.
«Дорогой Богдан, ты так хочешь добра девушке, твоей подчиненной! – думал сыщик, слушая местного оперативника. – Все это ты говоришь искренне, от чистого сердца. Я сделаю все возможное, чтобы Ганна была счастливой».
Богдан, указав пальцем на Андрея, приказал:
– Отвези Сергея и Ганну по домам, а сам возвращайся. Мы тут еще посидим.
«Спасибо, Богдан, ты читаешь мои мысли, – мысленно поблагодарил он местного оперативника. – Чувствуешь мое желание уединиться с девушкой перед прощанием».
Андрей высадил пару возле гостиницы. Оставшись в темноте наедине с девушкой сыщик, осыпая свою любимую поцелуями, шепнул ей на ушко:
– Не хочу с тобой расставаться никогда, ты мне очень нравишься. Ганна, пойдем в гостиницу, посидим, поговорим – мне надо многое тебе сказать…
«Черт, куда я ее приглашаю, там же сосед по номеру!» – запоздало подумал он с досадой.
Девушка, словно угадав его мысли, шепнула в ответ:
– Пойдем лучше ко мне. Только не шуми, а то проснется мама.
Оказалось, Ганна жила в частном доме. Когда влюбленные подошли к воротам, девушка приложила палец к губам и шепнула:
– Не говори громко и следуй за мной. Мама спит чутко.
Вскоре они очутились в каком-то помещении, как потом понял оперативник, во флигеле. В темноте они ощупью добрались до дивана и оказались в объятиях любви…
Влюбленные так и не уснули до утра. В шесть часов Ганна, нежно поцеловав своего избранника, шепнула:
– Иди в гостиницу, соберись. В восемь мы с Андреем заедем за тобой.
Поцеловав ее в ответ, Соколов тихо вышел за ворота и направился в гостиницу.
Сосед еще спал. Таракана на столе не было видно, Соколов стал собираться. Архипов проснулся и спросонья поинтересовался:
– Где ты был, Сергей? Уже утро…
– Погулял с друзьями, – слукавил оперативник. – Допили ту горилку, что осталась со вчерашнего дня. Николай Петрович, вы были правы – «Нафтуся» мне помогла, похмелье сняло как рукой.
– Знаю, знаю! – рассмеялся сосед, окончательно просыпаясь. – «Нафтуся» – великое дело! Не раз ее опробовал на себе.
Соколов, видя в соседе порядочного, интеллигентного человека, решил перед ним открыться:
– Николай Петрович, я влюбился в местную девушку. Посоветуйте, если можете, как мне уговорить ее переехать ко мне в Якутию?
– Тут два варианта, – оживленно стал делиться своим опытом Архипов. – Первый: если она тебя полюбила, то никаких особых уговоров не нужно – она сама поедет за тобой. Украинки такие – легки на подъем. Второй вариант – заманить ее большой зарплатой. Здесь, почти как и везде, депрессивный регион, хорошую работу найти трудно, люди за свои труды получают копейки. Многие уезжают из Украины на заработки в северные районы страны. Поверь мне – я сам иркутянин, а жена украинка.
– Значит, первый вариант – мы любим друг друга, – решил сыщик.
– Но это же прекрасно, – одобрительно отозвался сосед. – Здешние девушки отличаются особой красотой, да и характером покладистые, так что, молодой человек, тебе несказанно повезло.
– Но есть одна загвоздка. Я женат, – признался сыщик.
– Так зачем мне все это рассказываешь? – удивленно пожал плечами Архипов и укорил сыщика: – Хочешь разбить сердце жене и этой несчастной девушке? Надо быть ответственным в своих поступках, молодой человек.
– Мы с женой давно уже не живем семейной жизнью, – оправдался сыщик. – Будем разводиться.
– Вот как разведешься, тогда и приглашай свою ненаглядную к себе. А раньше – никак, не по-человечески все это.
– Понял, спасибо за совет, – поблагодарил сыщик Архипова. – Я тоже так думал.
– Вот и молодец, правильно подумал, – одобрительно кивнул мужчина и, вспомнив о чем-то, сообщил:
– Хозяин-то умер.
– Кто?! – оторопел сыщик.
– Таракан, – улыбнулся сосед. – Вечером пришел, а он лежит на столе мертвый. Похоронил достойно – в горшочке из-под цветов.
– Царство ему небесное, – рассмеялся сыщик. – Действительно, всегда встречал как хозяин. Жаль, что старик был одинок.
– Пусть будет одинок, – хохотнул Архипов. – Ты хочешь, чтобы по номеру бегали мириады тараканов?
Ровно в восемь во двор гостиницы заехали «Жигули», Андрей коротко посигналил, увидев через окно Соколова.
Ганна разместилась на заднем сиденье, сыщик, подсев к ней, поцеловал в щеку и спросил шепотом:
– Все нормально? Мама не ругала?
Она молча кивнула, мол, все в порядке, и прислонила голову к его плечу. Сыщик заметил, что она подчеркнуто грустна, даже улыбка, постоянно красившая ее милое лицо, исчезла куда-то, словно ее и не было никогда.
Вскоре их головы соединились, и сыщик, крепко сжимая руку своей любимой, закрыл глаза.
В десять они были уже во Львове, Соколов попросил водителя:
– Андрей, оставьте меня возле здания КГБ, а сами езжайте по своим делам. Встретимся там же, где расстались.
Михайличенко встретил его с усмешкой и, опережая события, изложил:
– В картотеке разыскиваемых преступников не нашли похожего человека. Наш эксперт-портретист целый день копался в архивах, но ничего путного не обнаружил. А что вы хотели? Дела сорокалетней давности, практически бесполезно что-то воссоздать.
– Аркадий Иванович, а я установил личность этого человека, – ошарашил комитетчика сыщик, выслушав его пространную речь до конца. – Поэтому попрошу поискать его в вашей картотеке по полным анкетным данным.
– Как это установили?! – опешил Михайличенко. – Кто он такой?!
– Помогло местное население, – усмехнулся Соколов. – А зовут его Кабалюк Тарас Фролович.
Покраснев от волнения, комитетчик протянул сыщику дрожащую руку:
– Дайте его данные, я сейчас проверю по картотеке.
Вскоре он вернулся с папкой в руке. Вид его был возбужденный, он отрывистым голосом спросил:
– Как его нашли?
– Я же говорю, что помогло местное население. Расклеили фотографии по всему Бориславу, одна бабушка опознала в нем своего племянника. Вы нашли его в вашей картотеке?
Комитетчик издалека помахал папкой:
– Вот его дело. На него выставлен сторожевой листок еще с сорок четвертого года.
– А можно одним глазом взглянуть на это дело?! – обрадованно воскликнул сыщик.
Михайличенко отрицательно мотнул головой:
– Дело засекречено, не положено. Сейчас Кабалюк попадает в орбиту нашей компетенции, поэтому вы можете быть свободны.
«Слова-то какие придумал – “орбита нашей компетенции”, – с досадой подумал Соколов. – Что ему помешало сразу помочь мне? А теперь хочет незаслуженно пожинать лавры, заработанные другими людьми».
– А биографию этого человека я могу взять у вас? – еле сдерживая себя, чтобы не наговорить грубостей, спросил сыщик. – Нам надо дело по убийству направить в суд.
– Насчет этого не беспокойтесь, – помахал он рукой с раскрытой ладонью. – Мы направим все материалы в Москву, оттуда они попадут к вам в республиканский КГБ.
– Так это сколько времени пройдет? – недовольно протянул Соколов. – А дело не терпит отлагательств…
– Ничего, ничего, мы форсируем события, все материалы в течение десяти дней будут у вас, – заверил его чекист.
«Черт с ним, пусть направляет, – решил сыщик и с теплотой в груди вспомнил о девушке: – Меня ждет Ганна, моя Ганночка!»
Когда сыщик направился к выходу, навстречу ему дверь открыл мужчина в генеральской форме. Увидев его, Михайличенко вытянулся и крикнул:
– Товарищи офицеры!
Встав по стойке «смирно», Соколов не посмел продолжить путь и ждал указаний генерала. Тот, даже не взглянув на опера, обратился к Михайличенко:
– Ну ты, Аркадий, наделал шума со своим Кабалюком! В Москве все как с цепи сорвались – требуют подробную справку для доклада самому Председателю[12].
– Все будет сделано, товарищ генерал! – с подобострастием отрапортовал комитетчик. – Справка будет готова в течение часа!
– Молодец! – похвалил его начальник и удовлетворенно заметил: – Уже есть что докладывать на предстоящей коллегии в Москве.
– Рад стараться! – заорал Михайличенко.
Прежде чем выйти из кабинета, генерал распорядился:
– Аркадий, скажи кадрам, чтобы на тебя готовили представление о присвоении звания полковника досрочно. Подпишу не задумываясь за столь блестящее установление военного преступника!
– Спасибо, товарищ генерал! – гаркнул Михайличенко на прощание.
Соколову было смешно лицезреть эту комичную сцену, сюжет которой словно был соткан из нескольких рассказов Чехова.
«Богдан был прав, – думал оперативник, с насмешкой поглядывая на угодливого комитетчика. – «Благодаря» таким Михайличенко бандеровцы поднимают головы… Постой, не ты ли говорил, что в Бориславе не любят русских? Так вот, олух ты этакий, слушай: меня полюбила самая красивая девушка Борислава! Завидуй!»
Увидев улыбающееся лицо опера, чекист буркнул:
– Можете быть свободны, я вас не задерживаю.
Облегченно вздохнув, сыщик покинул здание КГБ.
Спутники уже ждали в условленном месте. Соколов, заранее обдумав в голове план, спросил Андрея:
– Ты можешь немного задержаться во Львове? У меня поезд в шесть вечера.
– Так это же отлично! – обрадовался оперативник. – Как раз хотел заехать к родичам. А вы тут с Ганной погуляйте, посмотрите город. Ближе к шести буду возле железнодорожного вокзала.
Когда Андрей отъехал, Ганна с грустной улыбкой спросила:
– Куда пойдем, Сергей?
– Ганна, давай посмотрим город.
Соколов обнял ее за плечи, и они прогулочной походкой направились в сторону центра. Девушка рассказывала про город, сыщик, слушая ее волнительный голос, все более и более тревожился от близкой разлуки с человеком, без которого он уже не представлял свою дальнейшую жизнь.
Недалеко от центральной площади им попался магазин автозапчастей, сыщик предложил:
– Ганна, зайдем в магазин, мне надо посмотреть деталь для «Москвича».
Продавец магазина, полный лысоватый мужчина средних лет, услышав русскую речь из уст Соколова, демонстративно отвернулся в сторону.
Не осознав до конца всю неприглядность ситуации, сыщик повторил:
– Будьте добры, подайте мне, пожалуйста, шаровую опору для «Москвича».
Продавец повернулся спиной и стал насвистывать какую-то мелодию.
Ганна, видя такую картину, развернула сыщика к себе и громко, чтобы слышал продавец, спросила:
– Как правильно называется запчасть?
Уже догадавшись, почему его не обслуживает продавец, Соколов со слегка задетым достоинством ответил:
– Шаровая опора к «Москвичу».
– Шаровая, шаровая, – проговорила вслух девушка, подбирая самый приемлемый вариант перевода, и толкнула продавца пальцем в спину:
– Будь ласка, подай мени кульову опору для «Москвича»!
Продавец удивленно развернулся и, увидев симпатичную девушку, осуждающе покачал головой: мол, что общего между настоящей украинкой и москалем. Но запчасть подал. Расплатившись, пара вышла из магазина, Ганна виновато вздохнула:
– Мне стыдно за моих земляков. Сергей, прости меня за этого хама. На таких лучше не обижаться, это не украинец, мы самый хлебосольный народ.
– Спасибо, выручила! – рассмеялся сыщик, поцеловав девушку в щеку. – Как я могу на что-то обижаться, когда за меня только что вступилась самая лучшая и самая красивая девушка на свете?! Я не обижаюсь, наоборот, я на седьмом небе от счастья!
Ганна улыбнулась и взяла его за руку:
– Сергей, пройдемся.
Прогулявшись по центральной площади города, Соколов предложил:
– Ганна, время обеда. Пойдем в ресторан?
– С удовольствием! – ответила она. – С утра не успела позавтракать.
Сев за свободный стол, сыщик обнял девушку за талию и шепнул на ушко:
– Заказывай ты, а то я уже боюсь, что нас опять не обслужат.
– Хорошо, – кивнула она, улыбнувшись краешком губ. – Тебе какое блюдо?
– Антрекот с картошкой.
– Тогда и мне антрекот…
Когда подошел официант, девушка, мило улыбаясь, заказала блюда:
– Будьте ласкови! Антрекоти з картоплею…
Заказала она по подсказке Соколова еще и бутылку шампанского, мясное ассорти, салаты. В качестве десерта – шоколадный напиток и мороженое.
Подняв бокал с шампанским, Соколов произнес тост:
– Ганна, я не хочу бросаться красивыми словами только ради услаждения ушей… Ганна, я люблю тебя. Я никогда не чувствовал себя счастливее, чем сейчас.
Девушка, потупив глаза, спросила:
– Ты же из Якутии. Знаешь по-якутски?
– Мой друг Айаал меня постоянно учит якутскому, но я очень плохой ученик, – рассмеялся сыщик. – Но кое-какие слова могу произнести.
– Тогда скажи – как будет по-якутски «люблю»?
Сыщик, вспоминая наставления Айаала, неуверенно произнес:
– Таптыбин[13].
– Топтыгин? – улыбнулась она.
– Не топтыгин, а таптыбин. Я тоже сначала думал про мишку, чтобы не забыть слово.
– А как будет «я тебя люблю»?
– Мин эйигин таптыбин, – медленно произнес сыщик, тщательно чеканя каждое слово.
Ганна, подняв бокал и глядя прямо в глаза Соколова, произнесла:
– Мин эйин топтибин.
Сказав это, она стеснительно опустила взгляд.
Соколов притянул ее к себе, горячо поцеловал в губы и спросил шепотом:
– Как будет по-украински – «Я тебя люблю»?
– Я тебе кохаю, – шепнула она в ответ.
Соколов, наполнив бокалы, встал и громко произнес:
– Ганна моя милая, я тебе кохаю!
Седая пара, сидевшая рядом, обернулась и улыбчиво посмотрела в сторону молодых.
Сыщик вновь поцеловал свою любимую, на этот раз гораздо дольше и более страстно под одобрительные кивки пожилой четы.
После ресторана влюбленные гуляли по городскому парку, долго сидели обнявшись на скамейке вдоль аллеи, уединялись в дальних уголках сада, баловались мороженым, качались на качелях… Ганна иногда улыбалась, иногда смеялась, стараясь быть веселой, но ее прекрасные карие глаза выдавали, что девушку одолевают грусть и печаль.
Но вот наступило время расставания. Они стояли на перроне, крепко обнявшись. Щеки у девушки были мокры от слез, Соколов вытирал их своей ладонью и беспрестанно говорил ей слова любви.
В какой-то момент она всхлипнула и тихо проронила:
– Сергей, мы больше никогда не увидимся.
– Почему так думаешь? – удивленно вскинул голову сыщик. – Я тебе напишу письмо и все объясню… Ганна, мы обязательно будем вместе, без тебя не смогу дальше жить. Я люблю тебя, я тебе кохаю.
– Я тебя тоже полюбила и даже не представляю, что будет со мной, когда ты уедешь, – сквозь слезы проговорила она. – У меня такое чувство, что мы видимся в последний раз.
– Не говори так, Ганночка, мы будем вместе, и это произойдет скоро. Я заберу тебя к себе.
Девушка, еле сдерживая рыдания, прижалась к любимому. Послышался крик проводницы: «Поезд трогается с места, всем садиться в вагоны!»
Соколов зашел в вагон и прильнул к окну. Ганна плакала и махала ему рукой, следуя за поездом, уносящим ее счастье куда-то в заоблачную даль.
Сердце у сыщика сжалось от тоски, глаза его были полны слез.
Соколов прибыл домой рано утром. Первым делом он решил позвонить следователю, чтобы рассказать о командировке. Узнав, кто звонит, Черных воскликнула:
– Приехал?! Надо срочно встретиться, тут меня комитетчики замордовали!
– Жди, Марина, бегу!
Когда сыщик влетел в кабинет к Черных, та вскочила на ноги и, обняв, поцеловала его в щеку.
– Спасибо тебе, Сергей! Наконец-то личность преступника установлена, теперь дело можно спокойно отправить в суд!
– Марина, откуда ты все узнала? – недоумевал сыщик. – Комитетчики успели сообщить?
– Они самые, – рассмеялась следователь. – Им уже звонили из Москвы и сообщили, что украинские чекисты выявили военного преступника, который находится у нас в тюрьме. Я сразу сказала нашим особистам, что это не заслуга украинского КГБ, а лично твоя.
«Не только моя, но и Ганны», – с теплотой подумал о девушке сыщик.
– А кто из чекистов будет заниматься Кабалюком? – спросил он следователя.
– Чикин.
– Кабалюк допрошен под своим настоящим именем? – поинтересовался сыщик.
– Пока еще нет, ждала твоего приезда. Когда пойдем на допрос, возьмем с собой и Чикина. Он попросил меня об этом.
– Отлично, втроем и допросим, – кивнул сыщик и поинтересовался: – Когда поедем в тюрьму?
– Раз ты приехал, то завтра с утра и начнем. Встретимся в изоляторе, Чикина я предупрежу.
Прежде чем расстаться, Черных смешливо поинтересовалась:
– Что такой грустный-то, влюбился, что ли? Ах да, соскучился, бедненький, по своей женушке!
Соколов, ничего не говоря, вышел из кабинета.
На следующий день сыщик с утра был в тюрьме. Следователя и комитетчика еще не было, он заказал арестованного и коротал время в следственном кабинете. Его не покидали думы о своей любимой. Испытав в жизни любовь с первого взгляда, он теперь жил только этой мыслью, не думая ни о чем другом. Когда он в сладостных грезах закрывал глаза, перед ним появлялась Ганна, он хотел прижать ее к себе и ласкать, и ласкать до бесконечности… Открыв глаза, сыщик впадал в еще более сильное уныние и тоску.
Вскоре пришли Черных и Чикин, а через минуту в кабинет завели арестованного. Увидев его, сыщик воскликнул:
– О, Потопельник! Долго же ты скрывался за спиной героя!
Арестованный вздрогнул от неожиданности и присел на предложенный стул. Он уже понял, что про него узнали нечто большее, поэтому настороженным взглядом наблюдал за прибывшими.
Сыщик продолжил:
– Перед нами сидит Потопельник, он же Кабалюк Тарас Фролович, он же прихвостень фашистов, который более тридцати лет скрывался под именем настоящего героя войны.
Черных достала бланки и, разложив на столе, предложила арестованному:
– Тарас Фролович, я хочу вас допросить. Вы не против?
Весь покрасневший и вспотевший от неожиданности, Кабалюк еле слышно выдавил:
– Вы ошибаетесь, я не Тарас Фролович. Моя фамилия Левчук, я ветеран войны.
– Какой ты ветеран?! – не выдержав, вскрикнул сыщик. – Если ты и ветеран, то ветеран гестапо! Даже и не пытайся юлить, я только вчера приехал из Борислава.
Услышав о Бориславе, арестованный задрожал и замкнулся в себе.
– Разрешите, – вклинился в допрос Чикин. – Марина Станиславовна, я сейчас расскажу, чем занимался этот гражданин во время войны. Ответ из Киева поступил только нынче ночью.
– Да, я слушаю, – кивнула Черных и подчеркнуто добавила: – Мне очень любопытно, почему этот гражданин так долго прятал свое имя.
Чикин, держа в руках кипу бумаг и изредка поглядывая на них, начал говорить:
– Кабалюк Тарас Фролович, тысяча девятьсот девятнадцатого года рождения, уроженец города Борислав. До войны батрачил у пана-помещика. В тридцать девятом, когда в Бориславе была установлена советская власть, он люто возненавидел новый строй, примером чего может послужить поджог со своим соратником Карповичем продовольственного склада. Их заключили в тюрьму во Львове, но суда так и не дождались – началась война, немцы их освободили. Они возвращаются обратно в Борислав, где поступают в распоряжение назначенного немцами комиссара города – ярого националиста Бесараба и участвуют в массовых казнях мирного населения, преимущественно еврейской национальности. Излюбленным приемом убийства молодых женщин у Кабалюка было утопление. Как показывает Карпович, Кабалюк при нем лично утопил трех женщин – одну в копанке, двоих в водоеме. От этого он получал сильное удовольствие и целый день мог быть в веселом расположении духа. За оригинальный способ убийства он получил прозвище Потопельник, то есть по-украински – утопленник. Летом сорок третьего Кабалюк и Карпович узнают, что создается дивизия СС, которая будет состоять из украинцев-добровольцев, и едут во Львов. Желающих вступить в эту дивизию, именуемую «Галичина», слишком много, формирование уже укомплектовано, все позарились на хорошее довольствие и обещания всяких благ после победы германских войск над Советами. Поэтому друзья попали в батальон полиции, которая занималась карательными операциями против партизан и мирных жителей. Кабалюк свои привычки не бросил и во время рейда всегда находил себе в качестве жертвы молодую женщину, которую топил в воде. Карпович был свидетелем пяти-шести таких случаев. Летом сорок четвертого, когда наши войска освободили Львов, Карпович был арестован, предстал перед судом и расстрелян, а Кабалюк пропал. Его искали везде, но не смогли найти. Далее следы его теряются вплоть до сегодняшнего дня.
– Ну что, Потопельник, доволен? – усмехнулся Соколов. – Далее я попытаюсь воссоздать картину твоих преступлений в послевоенное время. Итак, в сорок четвертом тебе удается ускользнуть от наказания. Будь уверен, если бы тебя тогда поймали чекисты, пошел бы следом за своим приятелем Карповичем, но увы! Ты на нелегальном положении и лихорадочно ищешь документы прикрытия. В сорок седьмом в составе строительной бригады выезжаешь в Белоруссию. Недалеко от города Бобруйска бригада строит коровник для колхоза. Ты замечаешь, что председатель колхоза Левчук внешне похож на тебя, поэтому тайком проникаешь в его кабинет и крадешь его документы, а также орден Красной Звезды. Теперь ты Левчук. В сорок восьмом ты в составе другой бригады выезжаешь в Псковскую область, где строишь коровник. Там убиваешь своим излюбленным способом некую Савватееву, тебя задерживают. Тут обнаруживаются твои писательские способности – ты обращаешься к самому Сталину. Читал ли Сталин твою жалобу, доподлинно неизвестно, но факт остается фактом – письмо дошло до секретариата ЦК ВКП(б). Следователи не стали копаться в твоей биографии и, исполняя волю партии о бережном отношении к лицам, которые проливали кровь за Родину, освобождают тебя из тюрьмы. В пятьдесят восьмом ты объявляешься в Таганроге. Где ты был эти десять лет и кого за это время убил, следствию еще предстоит уточнить. Итак, ты в Таганроге. Здесь ты знакомишься с Сашко Клавдией, начинаешь с ней сожительствовать и вскоре ее убиваешь, утопив на пляже. Почему убил? Тут только одно предположение – она заподозрила, что ты не тот, за кого выдаешь себя. Тебя снова задерживают, но ты, будучи подкованным, обращаешься к Хрущеву, и история с твоим чудесным освобождением повторяется. Идем дальше. В конце шестидесятых ты объявляешься в Киеве. Где все это время жил, предстоит уточнить. Ты начинаешь сожительствовать с некой Пелагеей. Она подозревает в тебе не белоруса-фронтовика, а западного украинца с темным прошлым, и странным образом заканчивает жизнь в ванне с водой. Никто не заподозрил, что труп Пелагеи криминальный, поэтому ее смерть относят к несчастному случаю и хоронят. Ты остаешься на жилплощади покойной. Наступает семьдесят пятый год. Тебе, как фронтовику, по месту работы выделяют санаторно-курортную путевку в Трускавец. Далее я немного пофантазирую: ты сначала отказываешься от путевки, ссылаясь на занятость и крепкое здоровье, но местком настаивает. А на самом деле ты боишься, что тебя в Трускавце могут опознать, ведь это твои родные места. Но ностальгические воспоминания берут верх, и ты, немного подумав, решаешься на рискованный шаг. В санатории тебя узнает твоя землячка Сухорученко и заканчивает жизнь в ванне с «Нафтусей». Тебя задерживают, но ты готов к этому и строчишь письмо Брежневу. Вскоре тебя освобождают, а бедную Сухорученко хоронят, как погибшую в результате несчастного случая. Уже понимая, что кольцо вокруг тебя сжимается, ты решаешь уехать подальше от центра и перебираешься в Якутию. Здесь ты вроде бы успокоился, да и годы берут свое, но желание убивать женщин у тебя нет-нет да появляется. Когда ты ремонтировал стол у Плаховой, у тебя уже созрел план убить ее. Ты похищаешь запасной ключ и ночью возвращаешься. Подкрадываешься к кровати, несколько раз бьешь ее ножом. Она смертельно ранена, поэтому не оказывает тебе достойного сопротивления. Ты берешь ее на руки и кладешь в ванну, спускаешь воду. Женщина еще жива и захлебывается водой. Ты режешь ей горло и уходишь. Дверь оставляешь незапертой, чтобы подумали, что хозяйка сама открыла ее преступнику, а вот с запасным ключом получилась промашка – ты забыл его повесить обратно на гвоздик и опрометчиво оставляешь в кармане куртки. Но ты спокоен – по твоим подсчетам, труп найдут через несколько дней, за это время ты успеешь уничтожить все улики. Но увы, за тобой пришли в это же утро, и это не входило в твои планы. Ну как мой рассказ, господин Кабалюк?
Сыщик испытующе посмотрел на арестованного.
– Конечно, все вроде бы складно и к месту, – усмехнулся арестованный. – Да, я Кабалюк Тарас Фролович. Но я заявляю, что никого не убивал. Да, служил у немцев, да, хотел вступить в дивизию «Галичина», да, служил в полиции, но в кровавых делах я не замешан. Я был батальонным интендантом и занимался хозяйственными делами. А после войны я никого пальцем не тронул, не то что убить.
– А почему не явились с повинной, если на вас нет крови? – спросил его Чикин. – После войны были объявлены три амнистии на приспешников фашистов-коллаборационистов.
– Как-то испугался, – пожал плечами арестованный. – Тогда с нашим братом долго не разбирались.
– Не ври, – жестко отрезал Чикин. – Тысячи бандеровцев помилованы и живут нормальной жизнью советского человека.
– Ну так получилось, – вздохнул Кабалюк. – Не нашел в себе силы.
– Марина Станиславовна, хочу сделать заявление, – обратился к следователю Чикин. – Наши коллеги из Львова нашли двух свидетелей злодеяний Кабалюка на территории Украины.
Услышав про это, Соколов проговорил со злостью:
– Слушай, Потопельник, если твоего дружка Карповича шлепнули, думаешь, что нет больше свидетелей твоих злодейств в военное время? Как бы не так! Ответишь по всей строгости закона. Тебе сейчас шестьдесят четыре года. Надеешься избежать расстрела?[14] Да «пятнашка»[15] для твоего возраста равносильно расстрелу.
– На то ваша воля, – сквозь зубы проговорил арестованный. – Расстрелять старого человека только за то, что ненавидел советскую власть, Сталина, вы, конечно, можете. Но моих последователей много, когда-нибудь на обломках нынешнего строя появится новая свободная Украина…
– Гражданин Кабалюк, не изображайте из себя идейного борца, радеющего за украинский народ, – прервал его Чикин. – Ты пошел служить немцам за хорошее довольствие и сытое существование. А еще ты мечтал утолить свою больную фантазию по умерщвлению молодых женщин.
– Оскорбляйте, унижайте меня, фронтовика…
Тут Кабалюк осекся, осознав, что ляпнул лишнее и продолжил:
– …борца за свободу своего народа.
– Кабалюк, он же Потопельник, – бросил в его сторону сыщик. – Немногим более двух дней назад во Львове мне пришлось столкнуться с твоим последователем. Думаешь, что такие люди построят новую Украину? Черта с два! Сомневаюсь, что бандеровское отродье способно на это – на ненависти, жестокости, бесчеловечности нельзя что-то созидать. Прежде всего украинский народ и пнет твоих последователей в зад.
– Ну, это мы еще посмотрим, – угрожающе высказался арестованный. – Когда-то придет наше время.
– Что смотреть-то? – рассмеялся сыщик. – Тебя, предателя Родины, вычислили твои же земляки – молодые оперативники уголовного розыска, и, между прочим, все украинцы. Вот они настоящие патриоты своей страны, а не твои оголтелые бандеровцы.
– Ничего, ничего, придет время, со всех спросим! – брызгая слюной, крикнул Кабалюк. – Всех на ножи!
– А вот это ваше истинное лицо, – усмехнулся Чикин, обращаясь к арестованному. – Резать, убивать, калечить…
– Все, маски сброшены, окончен бал! – воскликнул Соколов, подытоживая разговор, и обратил свой взгляд на Черных: – Марина Станиславовна, ваше слово!
Уже следуя из тюрьмы на работу, Черных облегченно вздохнула:
– Ох как хорошо-то! Сейчас дело Кабалюка направлю в суд, а там оно пройдет без сучка и задоринки. Лет пятнадцать получит, а потом пусть его забирают на Украину и доказывают другие преступления. Расстрелять не расстреляют, но он уже никогда не выйдет на свободу.
– Не знаю, не знаю, – скептически помотал головой сыщик. – Плохие люди просто так не умирают. Выйдет на свободу под восемьдесят лет и продолжит гадить вокруг себя. К таким выродкам нужно применять только расстрел.
– Согласна, – кивнула следователь. – К таким предателям нужно применять высшую меру социальной защиты.
– А знаешь, Марина, его с большой натяжкой можно назвать предателем. Чтобы быть предателем – надо кого-то предать. Это тот человек, который вроде бы был нашим, советским гражданином, жил с нами общей жизнью, а когда пришли немцы, перешел на их сторону. А Кабалюк настоящий вражина, он никогда не был нашим и всегда старался нам насолить. Так что ему некого и нечего было предавать, он с молоком матери впитал в себя ненависть к нам и поступательно вредил всем стремлениям советского народа.
Черных, внимательно посмотрев на Соколова, проговорила с улыбкой:
– Нет, Сергей, твое настроение мне определенно не нравится. После командировки ты заметно изменился, в глазах какая-то грусть, о чем-то постоянно думаешь. Только не говори, что влюбился в какую-нибудь красивую украинку.
– Влюбился, Марина, влюбился, – признался сыщик. – Все уже по-взрослому, не могу найти себе места.
– Так ты же женатый! – удивленно воскликнула Черных. – Как хочешь выйти из этого положения?
– Марина, мы с женой на грани развода, уже более полугода живем врозь.
– Вот те раз! А говорил, что любишь только ее!
– Говорил неправду. Каюсь.
– А ребенок? У вас же дочка?
– Дочку я не брошу, пусть живет между мной и матерью.
– Ух, как все серьезно у вас, оказывается, – покачала головой следователь и заговорщически толкнула в бок: – Если не секрет, расскажи, кто она такая.
– Девушка…
– Но не парень же! – рассмеялась она. – Кто она такая, где работает, как выглядит. Утоли, пожалуйста, мое женское любопытство.
– Работает в милиции младшим инспектором уголовного розыска. Зовут ее Ганна. Она одна из тех, кто помог мне установить личность этого Кабалюка.
– Красивая?
– Она бесподобна. Между нами случилась любовь с первого взгляда.
– И как дальше?
– Хочу решить вопрос насчет развода и привезти ее сюда.
– Приедет? Не побоится морозов?
– Приедет, – тепло улыбнулся сыщик. – Мы любим друг друга.
Вечером на работе Соколов задумчиво перебирал бумаги. Из головы не выходил образ Ганны. Ее тихая улыбка, ее звонкий смех, прекрасное лицо и стройный стан постоянно стояли перед его глазами.
От теплых воспоминаний сыщика отвлек звонок телефона. На том конце провода была жена Роза.
– Соколов, где ты пропадаешь, я уже три дня тебя ищу?! – с претензий начала она свой разговор.
– Был в командировке.
– Где?.. Впрочем, это мне неинтересно. Надо встретиться и поговорить.
– А давай по телефону. Мне просто некогда.
– По телефону так по телефону! – вдруг сердито выкрикнула она. – Соколов, мне надо устраивать свою жизнь!
– Устраивай. А кто мешает-то?
– Ты мешаешь! Нам надо официально развестись.
– Развестись?! – облегченно выдохнул сыщик и с готовностью, боясь спугнуть удачу, спросил: – Что нужно от меня для этого?
– Соколов, ты бы хоть скрывал свою радость, а то голос твой звенит от радости, – недовольно хмыкнула Роза. – Кого-то уже успел найти? Впрочем, мне это тоже неинтересно. Завтра с утра встречаемся в суде, заявление от нас двоих я уже подала.
– Так, может быть, без меня и разведут нас?
– Соколов, не ерничай! Завтра в десять в суд! – сердито отрезала жена.
Положив трубку, сыщик в волнении прошелся по кабинету.
«Это предначертание сверху, – думал он, унимая сердцебиение, – кто-то из высших сил, видя нашу с Ганной любовь, решил поторопить события! Теперь я свободен и смогу соединиться со своей любимой!»
На следующий день судья – женщина преклонного возраста, выслушав супругов, дала им полгода на обдумывание, но это уже не меняло планов сыщика. Развод был делом времени, и уже смело можно было мечтать о скором и безмерном счастье с любимой девушкой.
В этот же вечер Соколов, оставшись один в кабинете, включил транзисторный приемник и, поймав радиоволну «Маяка», взялся за письмо к своей любимой. Он долго думал, с чего начать, как открыться перед Ганной о своей жене и о предстоящем с ней разводе, как предложить девушке руку и сердце, но, не придя к однозначному решению, взял ручку и стал писать:
Тут сыщик задумался и поневоле стал слушать «Концерт по письмам» «Маяка». Диктор-женщина говорила поздравительную речь:
– Житель Певека[16] Маслов Петр Захарович поздравляет свою любимую жену Маслову-Кравченко Юлию Владимировну с днем рождения и с тридцатилетием совместной жизни. В далеком пятьдесят третьем молодой ученый с Чукотки во время обучения в аспирантуре Киевского политехнического института встретил свою будущую жену-красавицу Юлию, коренную полтавчанку, и позвал ее с собой на Север. Она с радостью согласилась уехать с любимым на край земли. И вот тридцать лет они живут в любви и согласии в самом северном городе нашей необъятной страны. У Масловых четверо детей, которые на радость родителям подарили им четырех внуков. Мы присоединяемся к поздравлениям главы большого семейства Петра Захаровича и по его просьбе включаем песню популярного артиста эстрады Кола Бельды «Увезу тебя я в тундру».
Послушав песню до конца, сыщик продолжил свое письмо любимой:
Опустив письмо в почтовый ящик, Соколов ждал ответа полтора месяца. Уже середина августа, и нет никаких вестей от Ганны.
Отчаявшись и подумав, что девушка не простила его недомолвки, Соколов написал второе письмо.
На второй день, как Соколов отправил письмо, ему позвонили. Услышав, кто ему звонит, он радостно воскликнул:
– Богдан, это ты?! Здравствуй, дорогой мой друг! Откуда звонишь?
– У нас в Бориславе плохая связь, я звоню из Львова. Сергей, ты извини меня, но я прочитал твое письмо для Ганны. Из секретариата передали мне…
– Не понял. А почему Ганна сама не взяла это письмо? – удивленно спросил Соколов.
– Нет Ганны, – глухо ответил Богдан.
– Как нет?! А куда уехала?
– Нет ее. Погибла она.
– К-к-как погибла? Ты что несешь-то?!
– Погибла наша Ганна, разбилась на машине. Уже месяц как похоронили.
– Богдан, скажи, что ты пошутил! Богдан, все это неправда, да?! – дрогнувшим голосом крикнул сыщик.
– Такими словами не шутят. Поехали во Львов с отчетом, навстречу выскочил МАЗ. Никаких шансов, погибли оба – она и Андрей.
Соколов, бросив трубку на стол, долго сидел, схватившись за голову. Когда сыщик вновь поднял трубку, Богдан был еще на связи, он грустно промолвил:
– Я знал, что она любила тебя. Как ты уехал, ее словно подменили. Из той веселой девчонки она превратилась в грустящую девушку. Постоянно думала о тебе. Начнем о чем-то говорить, она улыбнется так тоскливо и скажет: «А помните, как приезжал Сергей и сделал то-то и то-то».
– Где похоронили? – плача, спросил Соколов.
– На городском кладбище.
Рыдания рвались из груди сыщика, он, не в силах дальше разговаривать, бросил телефонную трубку.
Сыщик добрался до сейфа, открыв его, достал бутылку горилки, которую привез из украинской командировки и хранил до лучших времен, и, раскупорив, полностью опустошил ее прямо из горла.
Он, пошатываясь, шел по ночному городу домой. Слезы застилали глаза, губы беспрестанно шептали: «Ганна, моя Ганнушка! Любимая моя, почему же ты покинула меня?!»
На второй день Соколов не пришел на работу. На вечерней планерке начальник угрозыска Поликарпов поднял оперативника из его группы и спросил:
– Что случилось с Соколовым? Почему его сегодня нет на работе?
– Вадим Петрович, он заболел, – пролепетал оперативник, заранее зная, что Поликарпова не обмануть.
– Не вешай мне лапшу на уши! – рявкнул начальник. – Запил?!
– Есть немного, – признался сыщик. – У него какое-то горе.
– Что за горе?
– Не говорит.
– Что за оперативник, который не может узнать, отчего человек пьет? – укорил подчиненного руководитель и приказал:
– Подгони машину, съезжу сам и все разузнаю.
Когда Поликарпов постучался в дверь, Соколов, удивленно глянув на своего начальника, молча развернулся и нетвердой походкой направился в кухню. Он сел за стол и опустил голову, ожидая взбучки от своего руководителя. Поликарпов, оглядев кухню и заметив несколько пустых бутылок от водки, разбросанных по полу, озадаченно хмыкнул:
– Что случилось? Почему пьем?
– В-Вадим П-Петрович, д-дайте м-мне о-отпуск, – еле ворочая языком, попросил он. – И-или м-мне п-писать р-рапорт на у-увольнение?
– Итить твою налево! – выругался начальник угро. – Уволиться он хочет! А кто будет работать вместо тебя?! Расскажи, наконец, что с тобой случилось, какое горе, что даже на работу не ходишь?!
– Лю-бимая по-гибла, – икая, всхлипнул сыщик.
– Жена?! – поразился Поликарпов. – Когда?!
– Нет, Ро-за жи-ва. Погибла Ган-на.
– Какая Ганна?! А жена?!
– С же-ной мы в раз-воде. Ганна – моя не-веста.
– А где она погибла? У нас?
– Нет, на У-краине.
– Каким образом?
– Дорожно-транспортное… Авария.
– А когда ты с ней познакомился? Во время командировки?
Сыщик молча кивнул головой.
– Эх, не хотел же я тебя отправлять в эту командировку! – сожалеюще покачал головой руководитель и спросил: – Хочешь съездить на похороны?
– На могилу, – прорыдал оперативник. – Ее уже похоронили.
Начальник угрозыска, поискав глазами, нашел в шкафу граненый стакан, наполнил его до краев водкой и тихо произнес:
– Пусть земля ей будет пухом.
Опустошив стакан, он приказал:
– Больше не пей, завтра придешь и напишешь рапорт на отпуск с выездом.
– Спасибо, В-Вадим Петрович, – вытирая слезы, кивнул сыщик в знак благодарности.
В Борислав Соколов добрался ближе к полудню. Устроившись в той же гостинице «Готель Карпати», он пришел в отдел милиции. Богдан, увидев Соколова, обнял его и спросил:
– Когда прибыл?
– Только что.
– Тогда поедем ко мне, пообедаем, а потом посетим могилу Ганны.
Мирослава, заранее зная о причине приезда гостя, молча кивнула в знак приветствия и разлила по тарелкам борщ.
Сидя за столом, Соколов спросил Богдана:
– Расскажи, как все случилось.
– Примерно через десять дней, как ты уехал, у нас начался переполох. Начальник УВД Львова случайно узнал, что мы тут нашли военного преступника и что все лавры за это достались КГБ. Он учинил разнос нашему начальству и потребовал немедленно доставить ему все документы и справки по этому Кабалюку. Ганна сама напросилась поехать во Львов, когда узнала цель поездки. Они с Андреем не доехали до Львова несколько километров, когда случилась эта трагедия. Водитель МАЗа был мертвецки пьян.
– Оказывается, из-за Кабалюка все случилось, – сквозь зубы процедил сыщик. – Эхо войны достало мою Ганну.
– Получается, что так, – вздохнул местный опер. – Мне кажется, что в эту поездку во Львов она попросилась из-за тебя, из-за воспоминаний о тебе. Вас же обоих связывает этот Кабалюк, вот она и решила довести дело до конца…
– Эх, Богдан, зачем я тогда сюда приехал! Зачем нужно было устанавливать личность этого негодяя? Он так и так скоро бы сдох безвестным. Ганна его последняя жертва, а могло быть совсем по-другому.
– Судьба, – пожал плечами хозяин. – От нее трудно уйти – если не сегодня, то завтра обязательно догонит.
– А ведь она знала, что случится беда, – тихо проронил Соколов. – Когда провожала меня, все время твердила, что это наша последняя встреча.
Когда мужчины собрались выехать, Мирослава упаковала в сумку закуску и спросила мужа:
– Богдан, сколько бутылок возьмете?
Оперативник, немного подумав, ответил:
– Мира, положи две горилки.
– А не много ли будет на двоих?
– В самый раз. Положи лучше три.
– Три?! Тогда добавлю закуски.
Над могилой возвышался временный деревянный памятник с фотографией улыбающейся Ганны, внизу надпись:
Сыщик, обняв памятник и весь трясясь и еле сдерживая рыдания, простоял довольно долго, покуда Богдан не тронул его за плечо.
– Давай помянем Ганну. Ей бы сегодня исполнилось двадцать лет.
Рядом с могилой валялись бутовые камни и доски. Быстро соорудив из них столик и сиденья, Богдан наполнил стаканы горилкой и стал говорить:
– Хорошая девушка была Ганна. Она для нас была как солнышко – придет с утра на работу, улыбнется лучезарной улыбкой, и у всех поднималось настроение, придавая нам заряд энергии на весь день. А как ты уехал, она перестала нам дарить эту свою улыбку. Стала грустной, в глазах какая-то печаль, очень часто вздыхала, вспоминая о чем-то. Мы, конечно, знали, что она скучает по тебе, но виду не подавали, так она сама постоянно напоминала о тебе. Говорим о каком-нибудь случае, а она окольными путями переводит разговор о тебе, о твоем пребывании здесь. Сергей, тебе повезло встретить и полюбить такую девушку. Ганна же очень красива, тут многие клеились к ней, но она никого не подпускала к себе, а увидела тебя и сразу влюбилась. Вот что значит любовь с первого взгляда.
Соколов погладил фотографию на памятнике и промолвил:
– Я, когда впервые увидел ее, тоже сразу влюбился. Она была настолько красива и недоступна, что я даже не мечтал, что у нас сложатся отношения. Но тогда все стало развиваться очень стремительно, и за два дня мы с ней породнились, как самые близкие люди. Богдан, ты сказал правду – мне действительно повезло встретить на своем пути Ганну. Эту встречу я ни на что не променяю. Теперь я понимаю, что никогда раньше не испытывал любовь.
Мужчины опустошили свои стаканы, и Богдан стал рассказывать:
– Андрея похоронили на другом кладбище рядом с отцом. Наша ласточка «Жигули» в хлам, не подлежит восстановлению. Ганна и Андрей погибли при исполнении, поэтому памятники будут сооружены за счет МВД, в конце сентября будут готовы. А мы с женой уезжаем на Камчатку. Там в милиции работает мой одноклассник, он и позвал нас, и уже нашел работу для Мирославы в местной школе. Так что, надеюсь, будем встречаться.
– Молодцы, решились уехать на край земли, – улыбнулся Соколов. – Ты же читал: в моем письме есть песня – спой ее для Мирославы.
– Увезу тебя я в тундру? – рассмеялся Богдан. – Думаешь, что не спел? Давно уже исполнил перед ней на коленях.
– И как она?
– Она очень счастлива, что уезжаем.
– Богдан, к тебе будет просьба: скоро придет второе мое письмо, которое я написал еще не зная, что ее уже нет в живых. Ты возьми оба письма и закопай рядом с могилой Ганны – пусть она прочтет.
– Хорошо, сделаю, – кивнул оперативник. – Если к этому времени мы уедем, то попрошу Алексея.
Когда выпили еще по стакану горилки, Соколов попросил Богдана:
– Оставь меня до вечера с Ганной наедине. Посижу, поговорю с ней…
Местный сыщик, посмотрев на часы, ответил:
– Сейчас три, в шесть приеду. Хватит времени?
– Да, спасибо.
Как только Богдан уехал, Соколов встал на колени и, обняв холмик, прошептал:
– Вот я и приехал к тебе, моя Ганночка. Я тебя люблю и буду любить до конца жизни. Прости меня, любимая, из-за меня ты погибла, я никогда себе этого не прощу.
Когда Богдан вернулся к могиле, застал Соколова лежащим с закрытыми глазами рядом с могильным холмиком. Он испуганно растолкал его и, когда тот открыл глаза, облегченно выдохнул:
– Уф, ты что человека пугаешь?! Давно лежишь?
Соколов, ничего не говоря, поднялся и сел на камень.
Богдан разлил горилку и, постояв в задумчивости, сказал:
– Сергей, давай еще раз помянем нашу Ганну.
Когда стаканы были уже пусты, оперативник предложил:
– Сейчас поедем ко мне домой, поужинаем, а потом я отвезу тебя в гостиницу.
Соколов помотал головой:
– Богдан, спасибо. Отвези меня сразу в гостиницу, мне плохо. Завтра я уеду.
– Что так быстро-то? – удивленно вскинул голову местный опер. – К матери Ганны не хочешь зайти?
– Нет, не пойду. Кто я для нее? Случайный человек…
– Вообще-то правильно, – согласился Богдан. – Зачем бередить рану.
Попрощавшись с Богданом возле гостиницы и попросив его, чтобы он нашел и принес ему какую-нибудь фотографию Ганны, он зашел в номер и свалился на кровать. Ночью он спал тревожным сном, резко открывал глаза, вставал с кровати, жадно припадал к бутылке с «Нафтусей», чтобы вновь забыться в беспокойной дремоте. В очередной раз, когда он лег на кровать и закрыл глаза, к нему пришла Ганна. Она тихо улыбается, протягивает руки и до боли родным голосом говорит: «Здравствуй, милый! Ты приехал, чтобы увезти меня на край земли?» Сыщик ликует от того, что смерть любимой была кошмарным сном, хочет обнять ее, но руки хватают воздух, и он резко открывает глаза.
Утром, встав спозаранку с постели, сыщик заметил на столе фотографию размером со спичечный коробок. Он взял в руку снимок и обомлел – с фотокарточки, еле сдерживая улыбку, на него глядела Ганна! Он сел на кровать и долго вглядывался в любимые черты лица, находя что-то еще новое, неповторимое, необыкновенное, близкое сердцу.
На немой вопрос сыщика женщина-администратор объяснила, что ночью приезжали из милиции и попросили оставить фотографию на столе, что она и сделала.
В полдень Соколов был уже во Львове. Он ходил по тем местам, где они гуляли с Ганной. В парке нашел ту скамейку, где они, обнявшись, отдыхали после долгой прогулки, потрогал качели, на которых они качались, купил мороженое в том же киоске…
Тихая тоска и тяжелые мысли глодали его все сильней, он еще острее стал осознавать, что того счастья, которое у него было всего-то два месяца назад, никогда уже не будет. Угнетаемый этими чувствами, он не заметил, как оказался возле ресторана, где Ганна впервые призналась ему в любви.
Стол, за которым они сидели, был занят, и Соколов, подозвав официанта, попросил:
– Я хочу сесть именно за тот стол. Когда он освободится, будьте добры, предупредите меня, я буду ждать в фойе.
Вскоре сыщик сидел за тем самым столом, где Ганна на незнакомом ей языке неуклюже и стеснительно, а оттого еще прекрасней и восхитительней, призналась ему в любви.
Заказав две порции антрекотов с картошкой, Соколов попросил официанта принести бутылку шампанского и разлить в два бокала.
Наполнив бокалы шампанским, официант поинтересовался:
– Вы кого-то ждете?
– Жду, – ответил сыщик. – И буду ждать всю жизнь.
Официант, понимающе кивнув, отошел от стола.
Соколов поднял бокал и прошептал:
– Ганна, я тебе кохаю.
На перроне вокзала Соколов долго стоял в печальной задумчивости, покуда не услышал крик проводницы:
– Всем садиться в вагоны, поезд трогается!
Зайдя в вагон, он встал возле окна. Глаза застилали слезы, ему казалось, что по перрону бежит Ганна и машет ему рукой.
Наступил восемьдесят четвертый год. Кабалюк уже осужден за убийство гражданки Плаховой к пятнадцати годам лишения свободы и этапирован в Москву, а затем в Киев. Теперь украинским чекистам предстояло доказать его кровавые преступления во время войны и после нее.
Однажды в середине февраля Соколову позвонила Черных и взволнованным голосом проговорила:
– Сергей, подъезжай ко мне, тут интересные новости.
Когда сыщик, терзаемый догадками, зашел в кабинет к следователю, та протянула ему газету «Советская Белоруссия», указав пальцем статью.
– На, прочти.
Сыщик недоуменно взял в руки газету и стал читать:
Награда нашла героя.
23 января 1984 года в доме правительства Первым секретарем ЦК Коммунистической партии Белоруссии Н. Н. Слюньковым в торжественной обстановке вдове ветерана Великой Отечественной войны Левчука Василия Игнатьевича – Левчук Анастасии Никандровне – вручены орден Ленина и медаль Золотая Звезда Героя Советского Союза (посмертно)…
– Марина, неужели это правда?! – воскликнул он, прочитав до конца статью. – В этой эпопее с убийством Плаховой самая хорошая новость! Откуда газета?
Черных протянула ему конверт:
– На, прочти и письмо Анастасии Никандровны. Она и отправила газету.
– Как здорово! – покачал головой сыщик. – Не думал, что наша командировка закончится такой счастливой развязкой!..
Тут сыщик грустно замолк. Черных, зная все трагические события, приключившиеся с ним, легонько похлопала его по спине:
– Ничего, Сергей, как-нибудь прорвемся.
– А знаешь, Марина, этот Кабалюк вручил мне такой подарок в жизни, который до него никто мне не дарил и никогда не подарит в будущем. И он же отобрал его у меня. Вот такая получается злая ирония судьбы.
– Сергей, ты совсем еще молодой, встретишь вторую такую же и потихоньку забудешь свою первую любовь, – успокоила его следователь.
– Нет, второй такой у меня уже никогда не будет! – отчаянно помотал головой сыщик. – Ганна единственная и последняя моя любовь.
– Покажи ее фотографию, если она у тебя есть, – попросила Черных.
Соколов из-за обложки удостоверения достал заветный снимок и протянул следователю. Та, посмотрев фотокарточку Ганны, заметила:
– Красивая и веселая. Вы чем-то похожи друг на друга. Я где-то вычитала о том, что любовь с первого взгляда очень часто случается между похожими людьми. Вот у нас, например: мы с мужем совершенно разные, и ему пришлось полгода ухаживать за мной, пока я не влюбилась в него. Так что, Сергей, надо верить и надеяться, что на твоем пути когда-то встретится такая же девушка, как Ганна.
– Может быть, – горько усмехнулся сыщик. – Но я об этом не думаю.
Бывшая жена Роза удачно вышла замуж за немца, фольклориста-этнографа, с которым она разрабатывала совместную тему, и с дочерью переехала жить на родину мужа в ГДР, а затем и в ФРГ.
Накануне отъезда Соколов забрал Симону к себе и целый день побыл с нею. На прощание она обняла его и сказала:
– Ты самый лучший на свете папа! Я тебе буду постоянно посылать письма, ведь я же уже умею писать.
Отец поцеловал дочку и грустно промолвил:
– Доченька, я с нетерпением буду ждать от тебя вестей. Пиши каждый день.
Прошло два года. Однажды на вечере, устроенном по поводу Дня милиции, Соколов познакомился с девушкой, работающей в секретариате в качестве вольнонаемной. Звали девушку Ангелина, сыщик стал ухаживать за ней. Через полгода они поженились. Была устроена небольшая свадебка в ресторане с гостями – человек сорок. Когда звучало «горько!», Соколов вставал и целовал свою невесту. Если бы кто-то задался целью узнать, что творится у него на душе в этот момент, то увидел бы в глубине его глаз неистребимую печаль и грусть.
Ночами, обнимая жену, он старался не думать о любимой, но она все время стояла перед его глазами. Постепенно он свыкся с этим, да и Ганна все реже и реже грезилась ему в ночных видениях. Время лечит, очевидно, Ганна, видя, как страдает любимый, решила отпустить его с добром. Отзывчивая и человечная, она не стала мешать счастью единственного на ее коротком веку мужчины, которого ей было суждено полюбить на всю оставшуюся недолгую жизнь.
Вскоре в семье Соколовых появился первенец-мальчик, а следом и девочка. Отец души в них не чаял, редкими выходными возясь с ними с утра до вечера.
Наступили девяностые. Советский Союз распался, Украина стала самостоятельным государством, и мечта Кабалюка сбылась. Страна погрузилась в махровую бандеровщину. Из своих щелей, словно из царства тьмы, повылазили дряхлые легионеры дивизии СС «Галичина» и, гремя своими костями, прошлись маршами по городам Украины. Им аплодировала беснующаяся молодежь, которая с искаженными от ненависти лицами вскидывала руку вперед в приветственном взмахе, подражая нацистам, убившим миллионы их соотечественников. Улицам и площадям стали давать имена оголтелых националистов, сотрудничавших с фашистами, притеснялось все русское, физически уничтожались в том числе и украинцы, не согласные с «Новым порядком», осквернялись церкви, разорялись памятники былой славы, предавались забвению итоги Великой Победы. Могила легендарного разведчика Николая Кузнецова стала заложником у дорвавшихся до власти новых правителей Незалежной, которые самым циничным образом отобрали народную любовь россиян к своему герою.
«Богдан как в воду глядел, настал час последователей Бандеры, – думал Соколов, вспоминая тот далекий разговор с сыщиком из Борислава. – Да и я сам кожей почувствовал тогда во Львове дыхание бандеровщины, но Ганночка моя извинилась предо мной за их отдельных представителей. Зачем? Разве в этом виновата она? Если бы все были как Ганна, неужели мрачная тень Бандеры нависла бы над Украиной? Никогда!»
Прошли годы, грянули двухтысячные. Когда Соколову исполнилось пятьдесят лет, он подал рапорт об увольнении из органов внутренних дел и с семьей переехал в Ростовскую область. Они купили дом неподалеку от Ростова-на-Дону в сторону Таганрога, стали обживать его. Глава семейства устроился в охранное агентство в качестве заместителя начальника и каждое утро выезжал в город, а жена нашла работу в поселении, где они обосновались.
Однажды Ангелина рассказала мужу о своих планах:
– Сергей, присмотрела на рынке кусты крыжовника. Хочу посадить у нас в огороде.
Соколов поморщился и покачал головой:
– Лина, сажай что хочешь, но только не крыжовник. Давай начнем с малины.
– А почему? – недоуменно пожала плечами женщина. – Чем тебе не нравится крыжовник?.. Хорошо, я присмотрела и малину.
Соколов мечтал когда-то еще раз посетить могилу Ганны, с годами эта потребность у него только возрастала, но после так называемого «майдана незалежности» подобная поездка стала практически неосуществимой – в своей разнузданной ненависти украинские власти видели в каждом россиянине врага и максимально препятствовали его нахождению на территории страны. Так последователи Кабалюка второй раз отобрали у сыщика любовь.
Иногда вечерами, когда Соколов оставался один, он доставал фотографию Ганны и, вглядываясь в милое сердцу лицо, тихо разговаривал с нею. В эти минуты глаза его были полны слез.
В две тысячи шестнадцатом году старого сыщика не стало, он умер во сне от сердечной недостаточности. Ему было пятьдесят восемь лет.
Ангелина, перебирая документы накануне похорон, обнаружила заветную фотографию, хранившуюся у мужа. Она долго разглядывала донельзя истертый от времени снимок Ганны, а затем, смахнув слезу, незаметно от всех положила фотокарточку в гроб, прикрыв саваном.
Женщина догадывалась о первой любви своего мужа и сейчас, так же, как и Ганна, решила отпустить его с миром к своему счастью, куда он так стремился всю жизнь.
Теперь остается только верить, что души Ганны и Сергея, наконец, соединятся и зажгутся в созвездии Верности и Любви яркой немеркнущей звездой.
Ломик взломщика.
То есть к Хрущеву.
Заявление гражданина о выдаче паспорта.
«Нафтуси» – минеральная вода с высоким содержанием органических веществ нефтяного происхождения
В советское время за аморальное поведение можно было лишиться работы.
В рассказе классика говорится о человеке, который всю свою жизнь подчинил материальной идее – желанию иметь усадьбу с кустами крыжовника.
Татуировке.
Судимости.
Прозвище.
Камера предварительного заключения.
В СССР – машинно-тракторная станция, где вся земля пропитана маслом и соляркой.
Председателю КГБ СССР.
Правильно – «таптыыбын».
В СССР казнили до 65 лет.
Пятнадцать лет.
Город на Чукотке.