В последнее время индийские литераторы и журналисты довольно часто упрекают своих иностранных коллег за поверхностное изображение индийской действительности. Обладая профессиональной наблюдательностью, иностранные журналисты и пишущие туристы имеют вместе с тем склонность концентрировать внимание на каких-то поразивших их (часто случайных) чертах колоссального многообразия жизни индийского общества и превращать эти черты в обобщенный образ Индии. Этот образ может быть экзотическим, контрастным, противоречивым, но при этом он нередко остается обедненным и поверхностным. Именно эта обедненность и вызывает справедливые упреки в адрес авторов подобных сочинений.

Предлагаемая советскому читателю книга «Индия: тысячелетия и современность» выгодно отличается от такого рода литературы по этой стране. Прежде всего автор книги Наталья Романовна Гусева — специалист, профессионал-этнограф, посвятившая свою жизнь изучению Индии. Она несколько раз посетила эту страну, работала там, т. е. имела возможность непосредственно, на месте собрать богатый материал для своих исследований. Ее перу принадлежит несколько работ по истории индийских религий, статьи и книги этнографического характера, живые очерки и зарисовки. Широко известна также пьеса Н. Р. Гусевой «Рамаяна», идущая на сцене Государственного ордена Ленина Центрального детского театра в Москве и в течение многих лет пользующаяся популярностью у зрителя. Не будет преувеличением сказать, что каждый новый член индийской колонии в Москве считает своим долгом обязательно посмотреть эту постановку.

В числе первых Н. Р. Гусева была удостоена премии Джавахарлала Неру, присуждаемой индийским правительством авторам лучших работ, посвященных Индии. Это — высокая оценка труда советского индолога.

Трудно остаться равнодушным, читая описания суровой красоты древних храмов или веселого праздника холи, рассуждения об общих истоках древнерусского языка и санскрита или об удивительных способностях йогов. Хочется верить вместе с автором, что чудеса в Индии все-таки есть. И действительно, достаточно посетить выставку кустарных изделий или соответствующие залы Музея восточных культур, чтобы увидеть чудесные произведения индийских ремесленников.

Книга Н. Р. Гусевой — это не рассудительное повествование, а эмоционально насыщенный рассказ человека, умело и благожелательно изучающего культуру и обычаи другого народа, открывающего для себя (и для читателя) новые источники обогащения чувств и ощущений.

Как показывает название книги, изложение материала в ней не строго последовательно. Главы напоминают мозаику, отдельные фрагменты которой связаны законом исторической преемственности в развитии культуры, но преемственности не механической, а диалектической. Именно так автор сопоставляет символ бога Шивы с атомной электростанцией в Тромбее, мистический налет на учении йогов со школами йогов, куда часто обращаются люди и в наши дни, преследуя разумную цель повышения своего жизненного тонуса и улучшения здоровья. Эта связь и противопоставление старого и нового позволяют воспринимать изложенный в книге материал как нечто единое.

Рассказывая о виденном и изученном, автор чаще всего воздерживается от прямолинейных и упрощенных оценок. В книге не говорится ни о суровых буднях политической борьбы, ни об экономических трудностях, ни о напряженности в религиозно-общинных отношениях, ни о других вопросах, широко освещаемых в прессе. И все же эта книга современна и весьма полезна для каждого, кто интересуется Индией, ибо она раскрывает эмоциональный фон жизни самой многочисленной части индийского общества, помогает понять содержание тех духовных и культурных ценностей, которые в значительной степени мотивируют повседневное поведение индийцев. С этой точки зрения, на наш взгляд, книга удачно дополняет глубокие научные исследования советских индологов, посвященные изучению общих закономерностей развития индийского общества. Заинтересованный читатель найдет в ней много «частностей», которые помогут ярче, зримее представить себе Индию такой, какая она есть.

Сколько бы ни писали об Индии — все будет мало. И все будет очень нужно.

Эта страна так интересна и необычна, что просто не знаешь, о чем рассказать в первую очередь.

Конечно, прежде всего о движении Индии по новому пути, на который она вступила в 1947 г. — году освобождения от господства англичан, от страшного инонационального господства, которое изнурило ее народ и довело его почти до полного разорения.

О древней и прекрасной культуре Индии, культуре безбрежной и многообразной, — о всех формах вечно живого искусства этой страны, о безмерно богатой ее литературе, о красочной выразительности танца, о тонкости музыки и изысканности пения.

Об истории Индии, истории всех ее народов в целом и каждого из них в отдельности. Истории, насчитывающей около пяти тысяч лет, любой эпизод из которой интереснее самого захватывающего романа.

Я не хочу брать на себя непосильные обязательства. Я прежде всего этнограф. И если моя книга добавит что-нибудь к вашим представлениям об Индии, если вы не откажетесь заглянуть вместе со мной в те уголки жизни индийцев, которые пока мало известны, я буду считать, что не зря побывала в Индии, не зря изучала быт, нравы и верования ее людей, не зря решила рассказать вам о том, что видела в этой стране.

И я буду рада, если вы захотите узнать об Индии как можно больше и пойдете на выставку индийского искусства или на индийский фильм или возьмете в библиотеке книги индийских писателей.

Едем из Дели, через Мирут, или, в более точном произношении, Мерат, и дальше по Мирутскому шоссе. Глиняные деревни, конические хранилища для топлива — сухих навозных лепешек, маленькие участки полей, окаймленные узкими ирригационными каналами, группы оживленно болтающих женщин возле колодцев и солнечные блики на боках круглых медных кувшинов для воды. Опять плоскокрышие домики за глиняными заборами, беленькие храмы возле деревень, буйволы, лежащие в воде деревенских прудов, серое полотно раскаленного шоссе, стада тощего скота, бредущие навстречу, — все, как обычно в любой обычной поездке по обычному индийскому шоссе…

И вдруг!

— Стойте, Кеваль! — закричала я.

— Что случилось, мэдам?

Но я уже выскочила из машины, подбежала к дорожному указателю на развилке дороги и застыла перед ним, глазам своим не веря. На трех его стрелках черной краской было написано четко и ясно, на современном хинди, что до Мирута, откуда мы ехали, 20 миль, до какого-то неизвестного мне городка Рамраджа 8 миль, а до Хастинапýра — до Х-а-с-т-и-н-а-п-у-р-а — 3 мили! Что это? Галлюцинация?

Мои ощущения можно было сравнить только с чувствами человека, который где-нибудь в Турции, например, увидел бы указатель: «До Трои столько-то», причем раньше, чем были обнаружены Шлиманом и раскопаны ее остатки, т. е. тогда, когда все знали, что нас от нее отделяют века и века, но что где-то, когда-то она все же существовала, а где и когда — никто не знал.

Читаю снова и снова букву за буквой: до Хастинапура — 3 мили. А за дорожным знаком — столбы электропередачи и провода — наша эпоха. Три мили — это еще можно понять. А сколько тысячелетий?!

Минимум пять по всем подсчетам историков и астрономов индийской традиционной школы и по глубокому убеждению народа Индии.

Значит, от событий, описанных в «Махабхарате», меня отделяет пять тысячелетий.

Куда же указывает дорожный знак? В реально существующий Хастинапур или в глубину веков — в прославленную столицу царей «Махабхараты», подвигам которых посвящены все восемнадцать книг этой эпической поэмы древней Индии?

Итак, в IV тысячелетии до н. э. здесь, где стоим сейчас мы все — дорожный знак, машина, шофер и я, — жили всесильные Кауравы, т. е. потомки рода Куру, который прославился своими великими подвигами во всех трех мирах: земном, небесном и подземном. Имя каждого царя из рода Куру бессмертно, ибо мудростью, справедливостью, отвагой и заботой о благе своих подданных было отмечено каждое их деяние — до тех пор, пока не началась череда непоправимых бед…

— Поедемте, мэдам, нельзя так долго стоять под солнцем, — это голос Кеваля.

— Да, конечно, да, поедем, сейчас поедем, да…А знаете, Кеваль, куда поедем?

— Знаю. Вы мне сказали — в колледж возле Рамраджа.

— Нет, нет. В Хастинапур. Разворачивайте машину!

Побежала под колеса горячая река асфальта. Я откинулась на мягкую спинку сиденья.

Да, так что же случилось? С чего начались все несчастья рода Куру? Много несчастий и невероятно много приключений.

…Один из правителей царства не оставил потомства, а потому всему славному роду Куру грозила гибель. И тогда к его двум женам был призван великий мудрец Вьяса, которого почитают создателем «Махабхараты», — черный, косматый и страшный. Когда он взошел на ложе первой из жен, она от ужаса закрыла глаза, и сын ее появился на свет слепым. Его назвали Дхритара-штра, т. е. «Могучий царь», потому что ему, как старшему в роде, предстояло править царством. Предстояло. Но он не правил. Не правил много лет — пока царил в Хастинапуре его младший брат Панду, который не был слеп. «Панду» означает «бледный». Это имя дали мальчику из-за того, что его мать, увидев приближающегося Вьясу, смертельно побледнела и родила в назначенный богами срок мальчика со светлой кожей…

Да, все так. А что же дальше? Картины эпоса мелькали перед моим мысленным взором, как кадры старого фильма.

…Оба царевича получили воспитание, предписанное древним законом всем сыновьям царского рода. Их обучили справедливости и обузданию чувств, они стали воинами, а в час счастливого сочетания звезд вступили в брак.

У слепого Дхритараштры родилось сто сыновей. Детей украшали многие добродетели, но старший среди них, Дурьодхана был зол, коварен и завистлив, чем не раз погружал сердце отца своего в тяжкую скорбь.

А царь Панду совершил в своей жизни роковую ошибку: однажды на охоте он убил оленя в миг его любовного сочетания с избранницей. И вдруг оказалось, что это не олень, а отшельник, обернувшийся оленем, и отшельник проклял Панду, сказав ему, что он тоже умрет в миг свершения своей любви. Испуганный таким проклятием Панду не приближался к женам много лет и поэтому не имел потомства. А это большое несчастье, особенно для царя. И тогда сами боги взошли на ложа его юных супруг и подарили им пятерых сыновей, пятерых несравненных героев, которые со времен «Махабхараты» известны под именем Пандавов т. е. «сыновей Панду»…

Вот так все и описано в эпосе. И цари и их потомки, — все они правили вот здесь, в Хастинапуре, на этой земле? Я оглянулась вокруг.

Машина ехала мимо маленьких селений, мимо ровных сухих полей, в ее стекла бил горячий воздух, а из-под колес взметались вихри мелкой песчаной пыли. На ветвях деревьев то тут, то там виднелись сгорбленные силуэты грифов — «санитаров индийских деревень».

…Панду мудро правил страной вместо своего слепого брата, и в царском роду все было спокойно. Но настал миг, когда сбылось предсказание отшельника: гуляя в ясный день в цветущем лесу со своими супругами, он, охваченный порывом страсти, приблизился к младшей из них и погиб.

Злой Дурьодхана, подобный коварной змее, таил зависть к достоинствам и славе юных Пандавов, но умело скрывал это, лишь изредка пытаясь извести своих двоюродных братьев хитрыми заговорами, но безуспешно…

Что же еще говорится в «Махабхарате»?

…Хастинапур — «Город Слонов». Он день ото дня становился все краше. Площади были всегда политы ароматной водой, каналы и фонтаны источали прохладу, сады цвели, и деревья круглый год приносили плоды…

— Подъезжаем, мэдам, — ворвался в мои мысли Кеваль.

— Уже? Так быстро?

— Да. Наверное, это где-то тут.

Действительно, три мили — не расстояние. Появились какие-то не то холмы, не то курганы. И слева, и справа. Некоторые с такими крутыми склонами, как будто под ними стены, остатки стен. Или мне только кажется?

«Улицы его были подобны драгоценным ожерельям от обилия прекрасных зданий и дворцов».

Холмы и насыпи каменисты, песчаны, сухи и покрыты колючими пучками травы и низкими кустами. Пусто, пусто. Только коршуны кружат в горячем небе да пыль вихрится за машиной.

— Где же Хастинапур, Кеваль? Это он?

— Кто знает. Сейчас спросим у кого-нибудь.

Подъехали к небольшому поселку. Спросили в храме. Молодой жрец вызвался проводить нас к месту раскопок. Зашагали по песку и камням.

— И много уже раскопали? Многое нашли?

— Говорят, средств не хватает. Да и уверенности нет, что именно это тот самый Хастинапур. Видите, и реки-то нет.

— Но ведь она и уйти могла. Мало ли индийских рек меняют свои русла.

— Конечно, могла. Вероятно, и ушла. Ну вот, смотрите, это раскопки. А я прощусь с вами, мне пора в храм. Только осторожно — здесь змей много.

До змей ли мне было! Под ногами лежал глубокий раскоп, открывавший остатки стен, сложенных из огромных кирпичей. Одни стены шли вдоль, другие поперек. Одни были выше, другие ниже.

Цепляясь за их выступы, я слезла вниз. Я ходила по дну раскопа, оглядывала каждый кирпич, стояла перед их изломами. Думала, что хорошо бы случиться чуду — этим камням заговорить со мной на пустынном кладбище древней культуры. Как хотелось найти на них хоть слабое подобие той естественной волшебной фотографии, так чудесно выдуманной и описанной И. А. Ефремовым в его рассказе «Тень минувшего».

Ведь когда-нибудь обязательно изобретут способ проявлять все, что запечатлено в материи, но я-то не доживу до этого дня. А вот сейчас стою тут между стен какого-то из строений Хастинапура — может быть, дворца царей рода Куру?! — стою и плакать готова от своего бессилия преодолеть время. Один шаг отделяет меня от этих стен, один мой шаг и три (или пять?) тысячелетия.

…Благородные Пандавы всю жизнь свою посвятили борьбе со злом и несправедливостью. И победили…

Кеваль окликнул меня сверху:

— У вас будет тепловой удар, мэдам. И потом — здесь, правда, есть кобры. Поедемте. Вас ждут в колледже, вы опаздываете на лекцию.

И я послушно поднялась из раскопа и поехала в колледж и, извинившись за опоздание, стала читать обещанную лекцию о сходстве русского языка с санскритом, языком древней Индии.

— Наукой пока точно не установлено, какие исторические связи существовали между предками славян и древних арьев, пришедших в Индию, возможно, из причерноморско-прикаспийских областей через Среднюю Азию…Факты родства славянских, в том числе древнерусского, языков с индо-иранскими, особенно с санскритом, поразительны. Да и в современном русском языке, прямо на его поверхности, если мне будет позволено так выразиться, лежат не десятки, а сотни слов, почти неотличимых от санскритских, — говорила я внимательно слушавшим меня студентам.

— Вот, например, санскритское слово «матри» близко к немецкому «муттер», латинскому «матер» и древнерусскому «матерь», но слова «праматерь» и «праматри» встречаются только в некоторых славянских и, в частности, в русском, и санскрите, равно как и слова «деверь» и «девар», «сноха-сношенька» и «снуша» или многие совсем или почти совсем одинаковые числительные: «два» — «два», «две» — «две», «двое» — «двая» и т. д. (Да неужто эти слова звучали там, откуда я только-что сюда приехала?!) Заметное сходство сохранилось доныне в строении русских и санскритских глагольных форм, приставок, суффиксов, а также в тех смысловых изменениях, которые придают приставки и суффиксы именным и глагольным формам…(А ведь и кто-нибудь из Пандавов мог употреблять слово «параплавате», как мы употребляем слово «переплывает», или «уткрита» в смысле нашего «открыто», «вскрыто», или «харша» в смысле «хорошо», или «вар» в смысле «вар», «варить», или «свара» в смысле «свара», «крик», или «суха» в смысле «сухо» или…или…). Это большая проблема, которой следует уделить первостепенное внимание именно сейчас, когда легко осуществить совместную исследовательскую работу русских и индийских лингвистов, — закончила я свою лекцию.

Затем я была приглашена на обязательную чашку чая в кабинет директора. Осмотрев колледж и отобедав с его преподавателями, разговор с которыми походил скорее на продолжение лекции — до такой степени их интересовало все о русском языке, — я, наконец, уехала домой, да и то только после того, как дала моим гостеприимным хозяевам обещание основать у них школу русского языка и приезжать давать уроки два раза в неделю.

Я не смогла выполнить это обещание. Просто немыслимо, физически невозможно ездить по жаре дважды в неделю за 100 миль, хотя меня очень манила перспектива попутно завернуть еще не раз и не два в Хастинапур, герои которого и доныне близки каждому в Индии.

В городе Гургаоне, например, имеется колледж имени Дроны— древнего мудреца и воина, наставника Пандавов в искусстве боя. Перед колледжем стоит и памятник Дроне, будто он жил в этом или самое большее прошлом веке.

Пожалуй, одна из наиболее своеобразных черт индийской культуры — удивительное умение помнить. И не только помнить, но и перебрасывать мостики из древности в современность. Когда встречаешь в газете или слышишь по радио имена героев эпоса, словно это имена всем известных современных политиков, тогда очень четко ощущаешь, что разрыва в культурной преемственности нет, что время в Индии одинаково несет на своих волнах и многие традиции прошлого и свершения настоящего. Народ, весь народ в целом, тысячелетиями хранит в глубине своей души заветы мужества и самоотречения, благородства и высокого патриотизма, — заветы своих далеких-далеких предков, отраженные в эпических поэмах. И когда бы ни поднимался он на борьбу, когда бы ни требовалось ему объединить свои усилия против врагов и притеснителей, — всегда становился он под стяги этих заветов, этих светлых идеалов, отражавших самые лучшие человеческие чаяния.

Есть в Индии места, где очень явственно сгущены столетия. Кажется, что, если бы мог произойти сдвиг во времени, все увидели бы слои минувших веков, подобно тому, как видят обнажаемые обвалами геологические пласты.

Таким местом и является город Мирут. Здесь, в Мируте, в 1857 г. началось великое антианглийское восстание, прославленное «восстание сипаев», зарево которого охватило половину неба Индии. Именно отсюда, с этой земли, двинулись полки индийских солдат в поход против сил угнетения и зла, за правду, за победу справедливости.

В Мируте стоит памятник героям восстания. Я не раз бывала там, сидела возле него на скамейке, в тени цветущих деревьев, разговаривала с людьми. Многие мирутцы приходят в парк к памятнику, гуляют, отдыхают, рассказывают гостям города о его прошлом, о двухлетней истории восстания и трагическом кровавом его разгроме.

Рассказывают они и о другом, более позднем событии — о суде-расправе, о суде-демонстрации, суде, который, по замыслу судей, должен был показать миру, как сильна власть колонизаторов в Индии, а показал, как она слаба: о суде над вождями коммунистического и рабочего движения, начавшегося в 1929 г.

Подсудимых привезли со всей Индии сюда, в небольшой городок, казавшийся тихим, незаметным, провинциальным и далеким от кипучей жизни таких городов, как Бомбей или Калькутта. Но громкое эхо этого суда прокатилось по всем уголкам Индии, по всему земному шару и потрясло основы неправой власти.

И когда я услышала, как один из мирутцев, вспоминая процесс, назвал его героев «Пандавами нашей эпохи», я нисколько не удивилась: на земле Пандавов кому же и бороться за правду, как не Пандавам?!

Как-то я спросила одного из друзей, приехавшего в Индию по делам Внешторга всего на несколько месяцев, но давно интересовавшегося культурой и историей страны и ее народа:

— Как вы думаете, правильно говорят, что Дели это не Индия?

— Да, конечно. Какая же это Индия? Вот Джайпур — это Индия, Гвалиор, Варанаси, Матхура — это Индия. А Дели — это почти европейский город. Ведь он населен чиновниками, которые получили образование в колледжах европейского образца. К тому же они сыновья чиновников, некогда обученных англичанами. Тут кипит новая жизнь.

— Ну, а разве новая жизнь уже не Индия? Мне кажется, что в лицо Дели нужно всматриваться и всматриваться. Это совсем особенный город. Да и вообще, может быть, надо говорить не о лице, а о лицах Дели. Вы же, наверное, не раз слышали такое выражение: «Дели — столица семи империй и могила семи империй»?

— Конечно. Оно есть во всех путеводителях.

— Империи возникали и рассыпались, а Дели оставался. Это немаловажный урок истории. Вот по этим улицам проходили армии махараджей, султанов и императоров. Здесь казнили и чествовали, здесь плакал и ликовал народ, здесь он боролся и побеждал. Вы бывали в кварталах, которые носят название Индрапрастха?

— Ну, как же. Там ведь много разных учреждений и издательств.

— А вы знаете, что значит само слово «Индрапрастха» и с чем оно ассоциируется в сознании каждого индийца?

— Никогда не задумывался об этом. А с чем?

— С «Махабхаратой» и с ее героями.

— Каким образом? Расскажите, пожалуйста.

— Хорошо. Когда стала немыслимой совместная жизнь Панда-вов со своими двоюродными братьями в Хастинапуре, царство было разделено и часть земель получили Пандавы. Обрадованные таким щедрым даром пять братьев повелели выжечь и расчистить дикие непроходимые леса на берегах Джамны и воздвигли там дивный город. Этому-то городу, который, как повествует эпос, был подобен небесным чертогам и красотой своего убранства превзошел даже великославный Хастинапур, дали имя Индрапрастха.

— Постойте, постойте. Значит, Индрапрастха — первое название Дели?

— Да. А империя Пандавов, видимо, первая из семи империй.

— Поразительно. Просто дух захватывает, когда заглядываешь в глубину их истории.

Мы без конца с ним ездили и осматривали, осматривали Дели.

Сейчас Дели — столица уже не империи, а республики. И в республике, как и в ее столице, огромное количество всего нового наслоилось на огромное количество всего старого.

Дели живет своей — и очень индийской, и очень современной жизнью. Биение пульса искусства и направление развития современной культуры в целом отражается, например, в непрерывно меняющихся экспозициях выставочных залов. Здесь на равных правах экспонируются полотна «традиционалистов» и полотна абстракционистов, скульптура всех без исключения направлений и произведения ремесленников, работы индийских учениц школы японского цветоводства — икебаны — и изготовленные народными мастерами традиционные украшения для статуй богов и т. д. и т. п. Не успеваешь всюду побывать и все осмотреть.

В Дели есть много кинотеатров, оборудованных по последнему слову всемирной моды и техники, где часто идут американские фильмы, но в самом центре, на одном из самых шумных перекрестков, стоит маленький храмик и в нем живет отшельник, не желающий расставаться с насиженным местом. По улицам города проносятся машины новейших марок — в том числе машины индийского производства, — но на этих же улицах можно встретить иногда абсолютно голого человека, члена секты дигам-бара-джайнов, которому традиция трехтысячелетней давности предписывает «одеваться пространством». Над Дели проносятся индийские реактивные самолеты, а по его базарным улицам не спеша разгуливают священные. коровы.

Это город, в котором сконцентрирована значительная часть национальной интеллигенции. Здесь расположен один из крупнейших в стране университетов и множество колледжей, где десятки тысяч юношей и девушек получают образование в соответствии с мировыми стандартами, но здесь же в 1967 г. перед выборами в парламент был спровоцирован реакционными партиями широко известный «коровий бунт», проведенный несколькими тысячами отшельников. Умело направленная агитация заставила их подняться против закона о забое коров, который якобы готовило правительство.

С каждым годом ширится вокруг Дели кольцо новых промышленных предприятий, работающих на уровне современной техники, но ни одно из них не может увеличить свою территорию за счет участка какого-нибудь храма или молитвенного дома, как бы необходим этот участок ни был для постройки нового цеха или прокладки подъездных путей.

В Дели легко увидеть соседство нового со старым и их борьбу, увидеть, как новое вытесняет постепенно все отжившее и устаревшее, и как это отжившее цепляется за право на существование, опираясь на давние традиции, вошедшие в плоть и кровь народа. Жизнь Дели, как, впрочем, и жизнь любого большого города Индии, подобна волшебному кристаллу, сквозь грани которого можно рассмотреть все, что происходило и происходит в жизни всего индийского народа.

Дели! Чего только не видели и не слышали эти камни на протяжении долгой истории города. Следы веков остались в направлении улиц, в названиях ворот, в бесчисленных мавзолеях, гробницах, фортах и в руинах — руинах повсюду.

Под низкими сводами Аджмери-гейт (занятно то, как прилепилось это английское слово «гейт» («ворота») к названиям ворот в древних крепостных или городских стенах) проходит старая дорога в сторону Раджастана, на юго-запад, в песчано-каменистый, раскаленный солнцем Аджмер. Сколько раз солдаты, кони, боевые слоны и колесницы двигались по этой дороге, сколько раз владыки Дели вели войны с раджпутскими княжествами.

Сквозь Кашмири-гейт уводит путь на север, к Панджабу и Кашмиру. По этому пути и от Дели и — еще чаще — к Дели шли колонны воинов, и началось это в незапамятные времена…

Матхура-роуд (опять то же самое: английское «роуд» значит «путь», «дорога») ведет в город Матхуру — одно из мест, где задолго до новой эры начался процесс слияния культур разных племен и народов в единую индийскую культуру.

В Матхуре родился божественный Кришна — «Черный бог», юный пастух и герой, «возлюбленный всех женщин», умевший так играть на флейте, что даже из объятий своих мужей убегали они, лишь бы приблизиться к нему, взглянуть на него, услышать в лунную ночь его песню и потанцевать с ним под луной на лесной поляне на берегу реки…Доныне Матхура — цитадель кришнаизма — культа Кришны и сюда приезжают из Дели сотни и тысячи людей, чтобы увидеть Кришна-лйлы (или раслилы) — мистериальные представления о жизни юного бога.

Туглакабад — «город Туглаков» — XIV–XV вв. Сейчас он лежит в развалинах, но какие это величественные развалины! Несколько квадратных километров сплошь покрыто остатками разрушенных башен, стен, бастионов, дворцов и галерей. Огромное мертвое царство. Или спящее. Можно целый день бродить по этим руинам и прислушиваться к прошлому. По словам арабского историка, здесь хранились все главные сокровища могущественных правителей Делийского султаната — первой из индийских империй, где царили мусульмане, — и стоял большой дворец из золоченых кирпичей, при свете солнца блестевший так ослепительно, что никто не мог долго смотреть на него. Здесь же, по преданию, был вырыт большой резервуар, в который Гияс-уд-дин-Туглак сливал расплавленное золото — добычу, захваченную в других царствах.

Невдалеке от развалин Туглакабада есть остатки какого-то круглого искусственного водоема. Называется это место Сурадж Кунд. На мои расспросы мне ответили, что это название должно переводиться: «Пруд Бога Солнца» или «Пруд Прекрасного Царя», и что здесь задолго до Туглаков — за сотни лет — был цветущий сад и великолепные постройки, и вся область, как гласят предания, была богата и населена радостными людьми, а правили ими справедливые цари.

Долго я бродила вокруг полуразрушенных каменных ступеней, сходивших вниз, смотрела на растрескавшиеся под солнцем камни на дне давно высохшего водоема, смотрела, как между стеблями сухой травы — и по дну и вокруг пруда — мелькают ящерицы, смотрела, как обезьяны качаются на ветках высоких деревьев у шоссе, поджидая, какие лакомства им бросят из своих машин туристы.

А туристов бесчисленное множество. В прохладный сезон все отели и отельчики перенаселены. Всюду, от одного памятника старины к другому, непрерывным потоком текут автобусы, переполненные людьми, приехавшими из самых разных стран и больше всего из Америки, чтобы увидеть это чудо, Индию, и сфотографировать все, на что только ни бросишь взгляд.

Не меньший интерес вызывают и новые здания, стоящие в теснейшем соседстве с постройками XII, XV и любого другого из прошедших веков.

Столица семи империй и одной республики украшается современными произведениями архитектуры с большим вкусом. Лучшие архитекторы проектируют и отдельные здания и целые кварталы.

Описать все невозможно, да и нет в том необходимости. Мне, например, очень нравится здание «Рабйндра Бхаван» в центре Нового Дели. Тут размещены три академии: литературы, изобразительного искусства и музыки и танца. И много их, таких прекрасных новых построек: здания Всеиндийского радио, Академии наук («Вигьян-Бхаван» — «Дворец Знаний»), Национального музея, министерств — «Крйши-Бхаван» («Дворец Земледелия») и «Удьог-Бхаван» («Дворец Промышленности»), отели «Ашока», «Джанпатх» и немало других.

Я не хочу превращать воспоминания о Дели в перечисление всего того, что там увидела и что врезалось мне в память, но не могу не рассказать о том, как символически выглядит недавно построенное здание — очень легкое, но вместительное, расчлененное на разные, как бы самостоятельные части, которые вместе с тем соединяются то галереями, то внутренними садиками, то переходами, — здание, называемое «Индиа Интернейшнл Сентр». Архитектор нашел для него очень выразительное место. Оно стоит в парке, в окружении древних мавзолеев, храмов и руин, говорящих о величии прошлого. Здесь останавливаются приезжающие в Дели ученые, здесь есть великолепно оборудованный лекционный зал, библиотека, холлы и кабинеты для занятий — словом, все, что нужно для спокойной работы, встреч и лекций.

Архитектор сумел удивительно гармонично и неназойливо соединить достижения современного зодчества с теми приемами, которые выработал народ Индии в течение столь многих столетий и в которых отражено и его стремление к красоте и его умение приспособить дивные творения своей архитектуры к климату страны (а без такого умения все эти здания просто нельзя было бы использовать ни для жилья, ни для служения богам, ни для собраний).

И каким же поистине бесценным памятником старины выглядит на фоне всей этой бурлящей и стремительно несущейся вперед современной жизни один маленький храм. Он совсем незаметный, но его знают все жители Дели.

Меня отвез к нему знакомый индийский журналист.

— Вы были когда-нибудь в Пурана-Киле, т. е. в «Старой Крепости»? — как-то поинтересовался он.

— Это возле зоопарка? Была, конечно. Грандиозное сооружение, к слову сказать. Когда смотришь снизу, кажется, что зубцы стен и башен касаются неба.

— Все это так, а вот за стенами вы тоже были?

— Да, но только там нет ничего древнего. Домики какие-то.

— А храм Кунти? Храм царицы Кунти, матери Пандавов, вы видели? Нет? В таком случае немедленно поедемте в Пурана-Килу.

Внутри крепости действительно стоял храм, белый, почти незаметный среди густых деревьев.

— Само строение, может быть, и не очень древнее, — сказал мой спутник, — но храм всегда отстраивают именно здесь. Это древнейшая традиция. На мой взгляд, — продолжал он, — первый из сыновей Кунти, ее добрачный сын Карна — самая трагическая фигура в «Махабхарате».

— Самая трагическая? Да почему же?

— Помните, когда Кунти была еще молодой девушкой, один отшельник научил ее заклинанию, с помощью которого она могла вызвать любого из богов для того, чтобы он стал ее супругом?

— Помню. И она обратила эти слова к Солнцу, да?

— Да. И тотчас же перед ней появился бог Солнца и объявил себя ее супругом. Испуганная Кунти стала умолять великое божество покинуть ее и вознестись в свои небесные пределы, но бог объяснил ей, что не может нарушить силу заклинания. Единственную уступку сделал он юной красавице — обещал вновь подарить ей непорочность после того, как она даст жизнь его сыну.

По прошествии срока у Кунти родился дивный младенец, сын Солнца — Карна. Но она, вынужденная скрывать ребенка от людских взоров, положила его в корзинку и пустила по течению реки.

— Частый сюжет в древневосточных мифах.

— Да. И вот один погонщик лошадей, которому боги не даровали потомства, извлек из воды корзинку и усыновил мальчика, сияющего божественной красотой. Сын бога вырос в его семье, но, несмотря на свои несомненные достоинства, не имел права помериться силой в воинских играх и состязаниях с другими юными воинами — сыновьями царей.

Принцесса Кунти стала супругой царя Панду, и все пять героев Пандавов, зачатые от богов, называли ее своей матерью. А Карна смотрел на них издали и сгорал от унижения, зная, что может проявить не меньшую доблесть. Уделом его был уход за конями и вождение колесниц. Только однажды он дерзнул вступить в соревнование с пятью несравненными сыновьями царицы Кунти, со своими братьями, и снискал всеобщую похвалу. Тут его увидел злодушный Дурьодхана, ненавидящий Пандавов, и сделал своим союзником в нескончаемой борьбе с ними. Когда должна была вспыхнуть последняя, решающая битва, Кунти охватил страх за жизнь Пандавов. Этот страх заставил ее пойти к Карне.

В ночь перед битвой она нашла его на берегу реки. Он молил богов о помощи. Кунти простерла к нему руки и воскликнула: «О, Карна, о сын мой, мой первенец!» Пораженный Карна онемел от неожиданности, а затем в недоумении спросил, почему досточтимая царица называет его своим первенцем. И тогда Кунти рассказала ему обо всем. Она в слезах стала умолять Карну не обращать оружия против Пандавов, пощадить ее сыновей, бесконечно дорогих ее сердцу: «Я, твоя мать, — закончила она, — молю тебя, не обагряй свои руки кровью родных братьев и не погружай мою душу в пучину бездонного горя. Сжалься, пощади».

И тут перед глазами Карны мгновенно пронеслась его жизнь, и всю боль сердца он излил тогда в словах, исполненных горечи и страдания: «Ты говоришь, почтенная, что ты моя мать. Почему же, скажи, ты раньше об этом ни разу не вспомнила? Где ты была, моя мать, когда меня, сына царицы и бога Солнца, меня, который был достоин по своему рождению самых высоких почестей, все унижали и оскорбляли? Где ты была, моя мать, когда я рыдал в одиночестве ночами и молил всех богов помочь мне? Поддержала ли ты меня, когда меня с позором изгоняли с арены воинских состязаний? Пожалела ли меня хоть раз, когда меня отвергали даже те, кто был ниже меня по рождению? Где ты была, моя мать, когда я страдал от незаслуженных обид? Ты вспомнила обо мне только сейчас, когда смерть от моей руки грозит твоим возлюбленным сыновьям, вся жизнь которых была праздником чести и побед. Ты пришла сейчас сюда, чтобы молить меня о пощаде, заклиная меня самыми святыми словами. Так выслушай же мой ответ, достойнейшая царица: я клянусь тебе, что от моей руки падет только один из Пандавов, а против других я не подниму оружия. Ты считала всегда, что у тебя пять сыновей — пять их останется и после битвы. Пятым стану я, обретя место, предназначенное мне от рождения. Вот что я тебе обещаю и сдержу свое слово, верь мне. Прости меня, мать моя, и покинь наш стан, мы должны готовиться к битве».

И царица Кунти удалилась, горько оплакивая проступок своей юности и скорбя о тягостной жизни своего прекрасного первенца и о том, что он стал союзником жестокого Дурьодханы.

В час, определенный судьбой, разгорелась битва и длилась восемнадцать дней. Пал в ней блистательный Карна, был убит и Дурьодхана и многие тысячи других воинов. Когда огонь битвы угас, и бог смерти собрал всю свою жатву, победители Пандавы воцарились в Индрапрастхе и многие годы правили страной счастливо и мудро, ведя свой народ по пути благоденствия…

— Да, действительно это одна из самых трагических историй эпоса, — сказала я.

— А ведь он содержит тысячи самых разных эпизодов.

— Правильно вы называете свою «Махабхарату» океаном мудрости и красоты.

— И сильных человеческих чувств и страстей, — добавил мой друг журналист.

Мы побродили немного вокруг храма, в душистой тени цветущих деревьев, глядя на детей, бегающих по каменистым дорожкам Пурана-Килы. Каждый из них, думала я, знает «Махабхарату» чуть не с колыбели.

Потом мы пошли к храму Кунти. Старый жрец со своей семьей жил тут же, в домике, пристроенном к храмовой стене. У стены стояла его аспидно-черная буйволица, а у ее ног играли совсем маленькие дети.

— И не боитесь, что наступит? — спросила я.

— Нет, что вы. Она их любит и знает. Хотите посмотреть храм? Сюда приходит много народа. Самого разного. И помолиться, и просто так.

Изображения Кунти в храме, к моему удивлению, не оказалось. Были, как и в других храмах, разные боги.

— Народ верит, что к кому бы ни была обращена молитва, она достигнет слуха всех богов, — объяснил мой друг. — Я люблю простую доверчивую душу нашего народа, но только она не с первого взгляда бывает понятна. Особенно в кварталах Нового Дели. Хотите, поедем в Старый город? Там вы острее почувствуете пульс народной жизни.

Я и сама любила эти поездки. Уже одно название «Старый город» обещало хоть слегка приподнять занавес над сценой истории.

Это город узеньких коленчатых уличек, лавок, лавочек и лавчонок, товары которых в виде реклам развешаны снаружи у дверей и над окнами на длинных палках, вбитых в стены.

Мы шли, а над нашими головами развевались вышитые шали и яркие покрывала, мужские рубахи и женские шаровары, висели майки и брюки, носки и босоножки, ожерелья и браслеты.

Особенно хороша торговая улица Чандни-Чоук. Она тянется на километр с лишним и вместе с переулочками, убегающими влево и вправо, торгует, манит, зазывает. Что ни дверь — то лавочка или просто ниша, в которой что-то продают. А в воскресенье, когда все закрыто, Чандни-Чоук раскладывает свои товары прямо на земле, на подстилках и циновках.

Пройти почти невозможно — посередине улицы двигаются двухколесные повозки-тонги, густая толпа людей, велорикши, моторикши. Перешагиваешь через ноги продавцов, сидящих на земле, через продающиеся коврики и чашки, туфли и гребенки, лампы, подносы, детские платьица и что угодно еще, идешь мимо жаровен, на которых шипят в масле лепешки, коржики и какие-то румяные катышки, мимо тех, кто все это ест с тарелочек, сделанных из картона или зеленых листьев, мимо мальчиков-зазывал, оглушительно орущих в рупоры, мимо пестрых витрин, красочных кинореклам, мимо уличных фокусников — словом, идешь по несравненной, веселой, яркой, пыльной, кипучей улице Чандни-Чоук.

В одном из переулочков я как-то остановилась перед ослепительно яркими литографиями с изображениями богов и героев мифов, эпоса и индийской истории — ими была завешена добрая половина стены какого-то дома. А рядом, на скамье, сидел, поджав ноги, продавец и бойко объяснял всем желающим содержание каждой литографии.

Правда, местные жители в этих объяснениях не нуждались; бабки и матери в каждой семье поют и рассказывают «Махабхарату» и «Рамаяну» по любому поводу.

— Вот тут, видите, — говорил продавец, — показано, как великие Пандавы выигрывают на состязании женихов руку красавицы Драупадй. Вы знаете, кто такие были Пандавы?

— Да, да, конечно, знаю. Мне очень нравится эта картина, я ее возьму.

— А на той нарисован бог Вишну. Он всегда был за правду, и если видел, что на земле воцаряется зло, возрождался среди людей в виде разных аватар. Вы знаете, что значит «аватара»?

— Да, знаю. Расскажите, пожалуйста, какие аватары изображены здесь.

— Это первая аватара — рыба.

На картинке из ярко-синей пучины вод вертикально поднималась розовая рыба и из ее широко открытого рта выходил Вишну, круглолицый, улыбающийся, с большими ясными глазами, нарядно одетый и украшенный гирляндами цветов и драгоценностей.

— А вот здесь Вишну в виде черепахи. Он спас все то, что утратили люди в дни потопа. О! Он всегда делал так много добра!

Меня очень привлекают красота и яркость, удивительная наивность и чистота литографий. В современной Индии они выпускаются миллионными тиражами. Им вручена историей эстафета традиционного обучения неграмотных людей методом «показа и рассказа». До появления типографий эту роль играли изображения на фресках, храмовых фризах и стенных завесах.

Продавец полюбовался Вишну и продолжал:

— А вот здесь, взгляните, он нарисован в виде карлика. Он…

— Спасибо, спасибо. Пожалуйста, заверните их мне аккуратно, чтобы не помять и не порвать.

— Хорошо, сейчас. Вы покупаете все?

— Да, конечно.

— Спасибо. Сейчас заверну. А знаете, скоро придет час, когда Вишну снова появится на земле?

— Да?!

— Да. Но теперь он будет всадником на белом коне и опять избавит мир от зла. Слишком много зла повсюду, слишком уж много! И вьетнамцев убивают, и немцы воевали со всем миром…

Поистине незабываемы улицы Старого Дели! Да и дома здесь особенные: каждый не такой, как соседний, — то с галерейками, то без них, то с балкончиками почти у каждого окна, то с одним балкончиком на весь фасад, то узкий и высокий, то низкий и широкий. У одних домов верхние этажи нависают над нижними, у других — отступают вглубь; у одних — множество дверей и лестниц, уходящих прямо в толщу стены, у других — одна дверь, ведущая в коридор, который выходит во внутренний двор. И все это стоит тесно-тесно, город застроен хаотически, улицы выбегают то к храмам, то к мечетям, переулки часто начинаются из-под арок, и это создает иногда такие световые эффекты, от которых просто нельзя оторвать глаз.

Здесь нет особняков-модерн с их садами, двойными воротами, с надписями «въезд» и «выезд», с их изолированной жизнью и обилием машин новых марок в гаражах. Здесь все все знают друг о друге, все живут бойко, шумно, многословно и просто. Когда в Новом Дели гаснут огни и во мраке светятся только традиционные фонари-шары над воротами, когда там наступает тишина, здесь на улицах продолжает толпиться народ, идет торговля снедью и фруктами, продавцы до утра сидят или спят возле своего товара, озаренного ярким сиянием карбидных ламп, с вокзала и на вокзал спешат люди…

Словом, надо ставить точку, потому что о Дели кто-нибудь должен написать отдельную книгу.

От представлений о жизни индийского общества неотделимо представление о кастах. О кастах высоких и низких, «чистых» и «нечистых», дваждырожденных и однаждырожденных, прикасаемых и неприкасаемых и т. д.

На протяжении всего периода исторического существования каст неоднократно члены «низких» каст пытались повысить свой социальный статус, боролись за свои человеческие права, даже меняли веру, принимая буддизм, ислам, христианство. Но это не изжило самого института касты. Он менял свое лицо, приспосабливаясь к общественно-историческим изменениям в жизни народа Индии, но оставался как характернейшая черта структуры общества, отличающая его от общества любой другой страны.

Колонизаторы поддерживали кастовое деление, мешавшее единению народа в борьбе за независимость, и их примеру следуют и в современной Индии те силы, интересам которых служит сохранение кастовых противоречий и кастового изоляционизма.

Наукой все еще не уточнены временные границы возникновения каст. Предполагается, что это прежде всего связано с исторической дифференциацией труда и специализацией тех или иных мелких племен или родовых групп в области той или иной профессии. Древние государственные образования, как с военно-демократическим, так и монархическим строем, существовали на территориях, населенных самыми разными по своей этнической принадлежности и культуре, да и по своей численности, народами. И, видимо, положение высоких каст стало прежде всего привилегией завоевателей — арьев, которые во II тысячелетии до н. э. (а возможно, и раньше) волна за волной проникали в северо-западные области Индии из соседних стран. Оседая в долине Инда и его притоков, захватывая здесь земли и власть и растекаясь отсюда по долинам других рек к востоку и югу, они оберегали себя от слишком интенсивного смешения с местным населением целой системой всяческих запретов, начиная от самого важного — заключения взаимных браков — и кончая менее существенными — совместной еды, пребывания в одном помещении и даже взаимных касаний. Правда, совсем отгородиться не удавалось — были и смешанные браки, было и причисление местных князьков, воинов и богатых торговцев к высоким кастам, было и многое другое, что разрушало стены, возводимые между народами, родами, кастами, но все же в целом система запретов общения и смешения развивалась и усложнялась и явилась одной из важнейших основ религиозно-философской системы, известной под названием индуизма.

Обычно спрашивают: «Как же существовал институт таких строгих кастовых изоляционистских запретов? Значит, ни ремесленники, ни уборщики, ни члены других средних и низких каст не могли поддерживать даже деловых контактов с членами высоких? Как же жили и те и другие?»

Эти вопросы интересны тем, что сами в себе содержат ответы. Именно необходимость «жить и тем и другим» вносила свои коррективы в древнеиндийское обычное право, в устав кастовых взаимоотношений, в предписания, касающиеся осквернения и очищения.

В середине I тысячелетия до н. э. в Индии начала развиваться особая ветвь литературы — начали создаваться трактаты, называемые дхармасутры, или дхармашастры, т. е. «правила (руководства) законов жизни». Эти трактаты были необходимым следствием исторических процессов, которые происходили в Индии той эпохи, и прежде всего процесса складывания крупных государств с вытекающей отсюда потребностью унифицировать и упорядочить жизнь их населения. До нас дошло много таких сутр и шастр — как полностью, так и в отрывках, — и читать сейчас эти памятники давно прошедшей жизни бывает подчас интереснее, чем любой роман.

Перед нами встают картины кипения базаров, крика яркой уличной толпы, споров из-за денег, скота или земли и принятия судьями решений в соответствии с указаниями дхармасутр. Как бы вновь. облекаются плотью воины, цари, жрецы, придворные купцы, гетеры, скоморохи, сборщики податей, пастухи, ростовщики, земледельцы и бесчисленные ремесленники. Ремесленники городские и сельские, принадлежащие царю, и свободные, продающие и меняющие свои товары, платящие подати и избавленные от них, по-разному ценимые и по-разному живущие.

В течение многих тысячелетий ремесленник — ткач и ювелир, гравер и оружейник, резчик по камню и дереву, изготовитель художественного стекла и гончарных изделий, вышивальщик и плетельщик — оставался одной из главных фигур индийского общества, одним из главных созидателей индийской культуры.

В древний Вавилон и Египет, в Китай по Великому шелковому пути, в Римскую империю, в страны Юго-Восточной Азии, по морю и суше вывозились из Индии предметы ее ремесла. Гранильщики камней прославили на весь мир алмазы Голконды, изделия резчиков по слоновой кости украшали дворцы правителей всех стран, златотканая индийская парча была одинаково желанным подарком для жен и возлюбленных всех знатных и богатых людей земли. Сказки, притчи и песни, восхвалявшие несравненное искусство ремесленников Индии, растекались по караванным дорогам, звучали на базарах, достигали и храмов, и дворцов, и лачуг.

Не знаешь, с чего начать, кого поставить в первый ряд, когда пишешь о ремесле Индии. Те отношения между работодателем и ремесленником, которые отражены в дхармашастрах, сохранялись в течение долгого времени почти без изменений и в известной степени дожили до наших дней. Основа этих отношений, в дальнейшем снявшая многие кастовые и религиозные запреты, отражена в словах мудреца Ману, по преданию, автора одной из древних дхармашастр, известной под названием «Манавадхармашастра», или «Законы Ману»: «Всегда чиста рука ремесленника и товар, выставленный (на продажу)…» [1].

Чиста рука ремесленника, к какой бы касте он ни принадлежал, потому что в производимых им вещах нуждаются члены всех других каст — и низких, и высоких. Чист его товар, потому что ни царю, ни жрецу-брахману, ни торговцу, ни ростовщику не прожить без его товара, и больше того — не разжиться на этом товаре. И не менялся давно заведенный ход вещей: ремесленники делали все предметы, необходимые для жизни, а члены других каст обменивали на эти предметы то, что производили сами, или оказывали ремесленникам разного рода услуги — стирали на них, брили их и стригли, убирали их дома и дворы и т. п.

Так жила индийская деревня, так жил индийский город.

Ремесленники селились отдельными поселками, улицами, кварталами. Они создавали нужные и полезные вещи, и они же украшали эти вещи. Рука ремесленника была и рукой художника, придававшей нужным и полезным вещам гармоничную форму и наносившей на них орнамент, который радовал глаз.

По всей Индии умели и умеют изготовлять женские украшения, удивительно разнообразные по своей форме, набивные и вышитые ткани для одежды, горшки, вазы и чаши всех назначений, циновки и паласы для покрытия полов или постелей и для завешивания окон и дверей, декоративные и ритуальные фигурки, куклы из всевозможных материалов.

Почти в каждой области Индии, а иногда и в каждой отдельной деревне вырабатывались свои приемы и навыки производства, свои творческие традиции, свой стиль. Как в древней, так и в современной Индии люди знали и знают имена некоторых особо выдающихся творцов художественных ремесленных изделий и сразу узнают эти изделия среди десятков им подобных. Люди знали и знают также и те места, где делают лучшие парчу или хлопчатобумажные шали, златотисненую кожу или боевые доспехи, эмалированные сосуды или гравированное оружие.

За три тысячелетия до н. э. на берегах Инда и его притоков цвела древняя цивилизация. На прямых улицах городов стояли двух- и трехэтажные кирпичные дома, из колодцев по глиняным трубам в комнаты подавалась вода, под улицами проходили облицованные кирпичом стоки для нечистот, лестницы, проложенные в толще стен, соединяли помещения разных этажей. Люди знали земледелие, строительное искусство, ремесла. Область их цивилизации, или близких к ней цивилизаций, распространялась на восток, вдоль Ганга и Джамны, и на юг, на территорию современного штата Раджастан, а может быть, и дальше.

Эти люди торговали с другими странами, плавали на кораблях, разводили рогатый скот, выращивали злаки на землях, орошаемых разливами рек. Говорили на языке, нам неизвестном, молились богам, имена которых до нас не дошли.

А потом…Конные или боевые колесницы арьев, примчавшихся с северо-запада через горные проходы, или стихийные бедствия, или то и другое вместе погубили посевы, разогнали скот, заставили людей покинуть дома, города, уйти в небытие. Песок и горячий ветер довершили разрушения, следы народа, создавшего древнюю цивилизацию, затерялись во мраке истории.

Но однажды, когда по земле проходило уже третье десятилетие XX в. н. э., индийские ученые обратили внимание на то, что для построек, возводимых в засушливых знойных областях северо-запада Индии, местные жители используют удивительно прочные кирпичи странного вида, извлекаемые из-под песка.

Начались раскопки и, словно в бездну, рухнули тысячелетия, отделяющие нас от далеких созидателей древней культуры. Прежде всего обнаружили остатки города Хараппы в той части Панджаба, которая позднее, по разделу 1947 г., отошла к Пакистану, а затем — остатки города Мохенджо-Даро, километрах в 600 к югу от Хараппы.

Многое было найдено во время археологических работ, и многое из найденного вновь и вновь зачеркивало эпохи, лежащие между нашими и теми днями.

В современном Дели, например, есть маленький, но знаменитый базар антикварных вещей на одной из центральных торговых улиц, на Джанпатхе. Там, на циновках и тканых половиках, расстеленных прямо на земле, продавцы раскладывают свои заманчивые для всех туристов товары; каменные и металлические изваяния богов, маски, старые монеты и множество самых разных ожерелий.

Эти ожерелья сделаны чаще всего из полудрагоценных камней, и первое место в их ряду занимает сердолик. Сердолик с прожилками и без них, пятнистый и переливчатый, бледно-розовый, оранжевый, багровый. Бусы из сердолика имеют обычно или форму призмы, или цилиндра, или — что очень часто — так называемую биконическую форму, т. е. сужающуюся к обоим концам. Между отдельными бусинами помещают или маленькие бусинки светлой бронзы или имитирующие их узелки из поддельной золотой нити. Часто концы бус охватываются серебряными или золотыми колпачками. Целые гроздья многоцветных ожерелий свисают с жердей, поддерживающих навесы, натянутые над всеми этими сокровищами. Ожерелья бывают и из агатов, яшмы, из оникса и халцедона. Гладкие, прохладные и тяжелые, они скользят между пальцами, камни зачаровывают своей игрой, блеском, светом, извивами узоров. Не наглядишься, не оторвешься.

Позади продавцов сидят на земле ремесленники, просверливающие и оттачивающие бусины с помощью примитивнейшего устройства — шлифовального круга с ручным приводом из веревки и маленьких сверл из тонкого каменного стержня с кусочком абразива на одном конце. Сверлят бусину сначала с одного конца, а потом с другого. Обычно так точно, что отверстия посередине совпадают почти без сдвига.

А вот что пишет один из археологов, Эрнст Маккей, проводивший раскопки в городе Мохенджо-Даро: «Пояс состоит из шести рядов удлиненных биконических бус из полупрозрачного красного карнелиана (т. е. сердолика. — Н. Г.); каждая бусина…отделяется от следующей круглыми бронзовыми бусинами…Отверстия в карнелиановых бусах отполированы так же тщательно, как и внешняя поверхность. Требовалось, несомненно, большое искусство, чтобы просверлить столь твердый камень. Каждая бусина просверливалась с обоих концов, и во многих случаях это делалось с такой точностью, что сверлины встречались в самой середине…Наконечники сверл, которыми пользовались для проделывания отверстий в этих бусах, изготовлялись из черного или бурого роговика…на рабочем конце каждого сверла имелось углубление для небольшого количества абразивного материала (крошечной крупинки наждака)…При вытачивании их большое внимание уделялось тому, чтобы как можно более правильно расположить естественные прожилки — задача, которая требовала от гранильщика большого мастерства. Иногда, чтобы подчеркнуть красоту самоцветов…их с обоих концов оправляли в маленькие золотые колпачки»[2].

Так передается эстафета тысячелетних традиций ремесленного мастерства.

Орудия ремесла, обнаруженные в раскопках, говорят о высоком развитии прядильного и ткацкого дела. Значит, тканей изготовлялось немало, и они, вероятно, служили предметом вывоза в другие страны…

Правда, время относится к ним беспощадно, разрушая их без следа. Но даже при такой сравнительной недолговечности материала данные археологии свидетельствуют о том, что за три, а может быть, и больше тысячелетий до н. э. население Индии производило хлопчатобумажные ткани, окрашенные стойкими красителями. О более поздних эпохах повествуют литературные источники, устное творчество, скульптура и живопись.

Какие только ткани не описаны в поэмах древней и средневековой Индии, каких только узоров не увидишь на костюмах людей на фресках и миниатюрах. И каковы сами костюмы, этого воистину пером не опишешь.

«… И тут появилась перед царями Драупади, свежая после омовения, в великолепной одежде и множестве украшений…»; «…отсчитав половину десятка стрел, он пронзил цель…и повсюду (цари) стали радостно размахивать своими покрывалами…»; «…этих юных и прекрасных героев, сверкающих своими яркими, чудно окрашенными одеждами, вдруг увидел царь…»; «…тогда могучие воины, подобные тиграм, (придя к царю) сели на золотые сиденья, на которых лежали дорогие покрывала, сверкающие, подобно огню, от драгоценных камней и кораллов»; «…этот воин сказал юной красавице, чтобы она облачилась в одежды из красного шелка…»; «…он был в гирлянде из цветов и голубой одежде…»[3] — и такие упоминания о тканях встречаются без конца, почти в каждой главе каждой из 18 книг великой эпической поэмы «Махабхарата», которую создавали индийские сказители в течение всего первого тысячелетия до н. э., а возможно, и еще раньше.

Богатые головные уборы царей и красавиц, конусовидные и веерообразные шапки или сложно накрученные многоярусные тюрбаны (их носят и в современной Индии, они были повсеместно распространены в этой стране вплоть до XX в.), бесчисленные произведения других ремесел описываются в «Махабхарате»: украшенные золотыми и серебряными накладками колесницы и конская сбруя, покрытое гравировкой оружие с драгоценными рукоятками и в богатых ножнах — множество видов оружия, резные и инкрустированные троны и сиденья, всевозможная утварь, ковры и разные другие предметы убранства домов и т. п. А музыкальных инструментов, судя только по этому древнему эпосу, было такое великое множество, что их и перечислить невозможно.

Складывались и расцветали государства и империи, разрастались города, приумножались богатства горожан и увеличивался спрос на предметы художественных ремесел.

Ману в своем трактате о праве говорит, что ремесленники всех категорий не должны платить налоги, но вместо них отдавать государству предметы своего ремесла. А в десятом разделе этого трактата, где перечисляются все средства существования, ремесло ставится на второе место после самого высокого из них — знаний, которыми по древнему закону должны были обладать жрецы-брахманы, «высочайшие среди живых существ».

В другом, не менее известном трактате, называемом «Артхашастра», что обычно переводится как «Наука политики», или «Наука о государственном устройстве», положению ремесленников тоже уделяется большое внимание.

Предание утверждает, что «Артхашастру» написал хитроумный брахман по имени Чанакья Каутйлья (жил в IV в. до н. э.) для родоначальника царской династии Маурьев (весьма прославленной древнеиндийской династии), которому он помог захватить государственную власть.

На страницах этого великолепного литературного памятника разворачивается перед нами полотно многокрасочной жизни общества древнеиндийской империи. В своем блестящем труде автор не упустил ни одной детали, необходимой для совершенной работы механизма управления государством. Что может и должно совершаться в жизни всего царства и отдельных его областей, в жизни всего народа и отдельных его групп и слоев, что следует и чего не следует делать и как именно следует делать то или другое дело, каковы обязанности всех, начиная от царя и кончая гетерами и скоморохами, — все это нашло свое отражение в «Артхашастре».

Судя по всем материалам, она появилась на свет гораздо позже «Законов Ману», которые в самой общей форме отражают основы обычного права, сложившегося в древнеарийском обществе. В «Артхашастре» гораздо более четко прослеживается уже устоявшийся институт касты, указаны названия многих каст, представлено гораздо более разветвленное членение общества на различные профессиональные группы и четко сформулированы их права и обязанности, более ясно и упорядоченно изложены отношения, которые правитель страны должен или не должен поддерживать с правителями и народами других стран или с отдельными группами населения собственной страны и т. п.

Автор (или, по мнению некоторых ученых, авторы) «Артхашастры» часто вступает в спор с другими авторитетами в области права. Невольно хочется остановиться на этом поподробнее. Взять хотя бы споры Каутильи по поводу жизни и обязанностей государя и его министров, чиновников и военачальников. Они раскрывают картину исторических изменений в структуре общества, тех изменений, которые настоятельно требовали пересмотра старых норм законодательства и обычаев. Выразителем этих настоятельных требований и выступает Каутилья, человек с проницательным и гибким умом:

«Бхарадваджа считает, что…если мы примем во внимание затруднения, которым может подвергнуться государь, и затруднения, в которых могут оказаться министры, то затруднения министров более чреваты последствиями…Государь, подобно птице с отрезанными крыльями, лишен в таком случае возможности действовать…

Нет, говорит Каутилья. Государь сам вызывает к действию советников…В том случае, если министры попадают в затруднения, он назначает на их место других, не подвергающихся затруднениям…

Пишуна считает, что если сравнивать затруднения в отношении укреплений с затруднениями с казной, то последние являются более значительными. Ведь сооружение укрепления и охрана его находятся в зависимости от состояния казны…

Нет, говорит Каутилья. Казна находится в зависимости от укреплений…При отсутствии же укреплений казна может легко попасть в руки врага…

Ватавьидхи считает, что затруднения в отношении войска менее значительны, чем затруднения, касающиеся союзников…

Нет, говорит Каутилья. Если у кого есть войско, то не только друг его остается таковым, но и враг может стать другом…

Учителя считают, что двоецарствие хуже власти чужестранца. Из-за взаимной вражды и привязанностей групп населения, а также из-за взаимных трений происходит гибель царства. При власти же чужестранца возможно, что такой чужестранный государь, завоевав расположение подданных, будет управлять страной в соответствии с ее укладом.

Нет, говорит Каутилья…При власти чужестранца, последний отторгает землю…от другого, еще живущего, и, считая, что земля [по существу] не его |и что ее не надо беречь], истощает и ослабляет или же продает. Потеряв же к ней интерес, он бросает ее и удаляется…

Гнев свойствен сильным людям, говорит Бхарадваджа. Гневом достигается…устрашение людей вообще. Постоянное проявление гнева имеет целью обуздание пороков…

Нет, говорит Каутилья. Ненависть, приобретение врагов и постоянная связь со страданием — вот что приносит с собой злоба…Самый же дурной из всех пороков — это потворствование негодяям, так как этим вызывается ослабление государственных устоев…»[4].

Пишет Каутилья и о положении и обязанностях ремесленников, о надзоре за ними, о поставках им сырья, о сбыте произведенных ими товаров, о создании ремесленных объединений.

«Честного образа действия руководители ремесленников…ремесленники, работающие самостоятельно и пользующиеся авторитетом в своих объединениях, должны принимать поручения. В случае [если принявшее поручение лицо] постигло несчастье, то объединение разделяет ответственность…В отношении золотых дел мастеров [существуют следующие положения]. Если указанные мастера получают из нечистых рук серебро или золото и, не сообщая об этом, продают его в том же виде… то с них взимается штраф в 12 пана[5]. Если же они перерабатывают [такое серебро или золото], штраф выражается в 24 пана. Если они получают [такое золото или серебро] от заведомых воров, то с них взимается штраф в 48 пана…Если малоценное [золото или серебро] окрашивается так, чтобы ему был придан вид ценного, или же к ценному примешивается малоценное, то за это следует штраф в 500 пана…

В связи с особым искусством [мастера] плата за работу может быть увеличена вдвойне. При обработке меди, стали, латуни, олова и бронзы плата за работу выражается в 5 % стоимости…»[6]

Очень интересна и одна совсем особая роль, которая отводится ремесленникам автором «Артхашастры» — роль шпионов, осведомителей и агентов царя. Им предписывается вести наблюдение за горожанами, за поведением женщин в семьях и гареме, за настроениями в войсках.

Идет в трактате речь и о роли посредников по перепродаже ремесленных изделий, о надзоре за ними и наложении на них разных взысканий за нарушение правил честного проведения своих торговых операций.

Точно разработана шкала штрафов и система наказаний за покражу или повреждение предметов, и в перечень этих предметов входит много самых разных произведений ремесленников — изделий из металлов, слоновой кости, стекла, тканей всех видов и сортов и т. д.

Все это снова и снова подтверждает тот факт, что ремесленников было очень много, что в их продукции нуждались решительно все жители государства и что во все века художественное ремесло являлось одним из краеугольных камней хозяйственной жизни Индии.

Огромное число ремесленников древней Индии составляли ткачи и красители тканей. Об их обязанностях и оплате их труда тоже содержится немало упоминаний в правовой литературе:

«Если материя окрашивается в бледно-розовый цвет, срок устанавливается в 5 дней, если в синий цвет — 6 дней, и если ценная материя окрашивается краской, приготовленной из цветов или марены, причем эта работа является трудно исполнимой и требует большой затраты труда — 7 дней…» — сказано в «Артхашастре»[7]. Надзирателю за прядильным делом предписывалось следить, «чтобы доспехи, одежды и веревки, изготовляемые из нитей, выделывались специалистами [этого дела]…Узнав количество спряденных нитей, [он] может вознаграждать [прядильщиц] натираниями из масла и миробалана…Направляя работы по изготовлению холщевых тканей, дукула, шелка, шерстяных и хлопчатобумажных тканей, должен поощрять [работников] подарками в виде венков и благовоний или же иными видами внимания. Он должен заботиться о выпуске одежд, одеял и покрывал в разных видах»[8].

Не было ни одной деревни без ткача и красильщика. И повсюду создавали разные узоры для орнаментирования тканей.

Есть в Индии знаменитая Аджанта — высеченные вручную в толще скалистого горного массива пещерные храмы и монастыри эпохи буддизма. Их высекали около десяти столетий — здесь, под каменными сводами, селились монашеские общины буддистов, здесь они проповедовали учение Просветленного, и сюда стекались миряне, чтобы внимать словам этих проповедников, в поисках духовной пищи прибывали даже цари и вельможи. Здесь же останавливались бредущие мимо путники и проходящие из одного торгового города в другой караваны купцов. Здесь укрывались от царского гнева и от преследований врагов.

Еще до новой эры началась жизнь Аджанты и закончилась, видимо, около VIII–IX вв. н. э. Иссяк буддизм на своей родине, изжил себя, был побежден и вытеснен возродившимся и вновь заполонившим всю страну индуизмом — многоликой исконно индийской религией.

Но за 10 веков своего существования пещерные монастыри повидали немало. Среди тех, кто сюда приходил на время, и среди тех, кто посвятил свою жизнь служению идеям Будды, были и ремесленники, и художники, и ваятели. Входы в пещеры украшены искусной резьбой по камню, а на стенах великолепная фресковая живопись.

Эти фрески, создававшиеся в глубине темных пещер при неизвестной нам системе освещения (некоторые полагают, что при масляных светильниках, другие утверждают, что дневной свет улавливался зеркалами и с помощью взаимно отражающих поверхностей передавался внутрь помещения), поражают мягкой яркостью своих красок, богатством сюжетов, выразительностью каждой композиции, детализации лиц, причесок, головных уборов и одежды всех персонажей.

Трудно сказать, из какой именно ткани делали изображенные на фресках одежды, но вполне вероятно, что из хлопкового волокна, потому что в климатических условиях Индии предпочитали носить именно хлопковые ткани, быстро впитывающие и испаряющие влагу человеческого тела. О тканях из индийского хлопка писали еще греческие историки середины I тысячелетия до н. э. (хоть и именовали его шерстью, которую индийцы собирают не с овец, а с растений), эти ткани вывозились из Индии в страны Римской империи и другие края. В «Артхашастре» упоминается около 10 областей, занимавшихся ремесленной выделкой тончайших хлопковых тканей. Известно, что в древнем Бенгале, например, вырабатывалась тончайшая газовая хлопчатобумажная ткань. Поэты называли ее «сотканным ветром», и считалось, что сквозь семь слоев этой ткани, обвивших тело красавицы, должна просвечивать вся ее кожа.

В литературе и устных преданиях сохранились также описания разных видов шелка и шерстяных изделий — как одноцветных, так и орнаментированных.

Судя по фрескам, в начале и середине I тысячелетия н. э. наиболее распространенным был узор из полос, клеток и цветных круглых пятнышек с неровными краями.

Люди Индии, по-видимому, не знали шитой одежды почти до рубежа н. э. — они драпировали свое тело полностью или — что гораздо чаще — частично самыми разнообразными способами и в самые разнообразные ткани: но что это было, сказать невозможно: то ли набедренные повязки, то ли широкие пояса, то ли какие-то юбочки и шарфики. Многие фигурки, найденные в раскопках в долине Инда, изображают обнаженных людей, на которых нет ничего, кроме пояса, ожерелий и браслетов. Лишь на одной из них четко различим широкий шарф или край плаща, переброшенный через левое плечо и украшенный узором из трилистников. Узор виден очень ясно, но, конечно, нельзя определить, вышивка это, набойка или роспись ткани от руки.

Здесь, вероятно, зафиксирован, как и в древнеиндийской (а затем и традиционной средневековой) скульптуре, распространенный в доарийской Индии обычай ходить большую часть года полуобнаженными.

Арьи же, пришедшие сюда из более северных стран, в своей ритуальной, а затем и правовой литературе, — как, например, в уже упоминавшихся «Законах Ману» — строго предписывали ношение одежды.

Вероятно, в результате распространения почти по всей Индии общественных и религиозных установлений арьев все население страны стало считать обнажение тела настолько недопустимым, что даже муж был лишен права во избежание греха видеть свою жену обнаженной. И только у некоторых каст одного из исконно индийских народов — малаялй, живущего в штате Керала, на крайнем юго-западе страны, — частично сохраняется обычай, предписывающий женщинам ходить с открытой грудью. В среде этих каст сохранились до нашего времени и пережитки древнейших матриархальных отношений, в силу которых женщины занимают в семье и в обществе главенствующее положение. До недавних пор они сами выбирали себе мужей, причем, если хотели, то не одного, а нескольких. Мужья не имели права ни на имущество жены, ни на ее детей, и отцом детей считался брат женщины[9].

Сейчас такие обычаи постепенно отмирают, однако глаз исследователя легко улавливает во внешнем облике этих женщин именно те детали одежды и причесок, которыми буквально насыщена древнеиндийская и особенно южноиндийская скульптура.

Все остальное население страны потребляло и потребляет ткани в огромном количестве, причем любит, как правило, орнаментированную одежду и яркие краски. Поэтому так велико в Индии разнообразие способов орнаментации тканей и так досконально индийцы изучили все растительные, животные и минеральные красители, которые только можно добыть в их стране.

Орнамент обычно рассчитан на то, что ткань не будут резать, что ею будут драпировать тело, отчего цвет и рисунок только выиграют, подчеркнутые мягкими длинными складками, ниспадающими от талии до земли, обвивающими ноги и бедра или спускающимися с плеч и облегающими грудь.

Сари — основа женского костюма в Индии. В древности, как об этом говорят храмовые фризы и изваяния, а также не изменявшаяся в течение многих веков одежда профессиональных танцовщиц южноиндийских храмов — исполнительниц древнейших форм танца, — сари состояло из двух частей: длинного широкого полотнища, которым женщины искусно драпировали ноги, наподобие шаровар, выпуская спереди из-под пояса один его конец, заложенный в мелкую складку, и шарфа, или покрывала, которым они или прикрывали плечи и грудь, а иногда и волосы, или стягивали только грудь, то завязывая его на спине, то пропуская его концы под пояс, то просто набрасывая на себя, — все это в соответствии с обстоятельствами. А обстоятельства могли, да и сейчас могут быть разными — присутствие мужчин или старших родственников, выход на улицу, участие в религиозных церемониях и процессиях, прием гостей и т. д.

В большинстве областей Индии роль покрывала играет так называемый паллав, т. е. тот длинный конец сари, который теперь, когда сари состоит из одного сплошного полотнища ткани длиной в 6–9 метров, женщина перебрасывает через плечо после того, как задрапированы должным образом бедра и ноги. Паллав обычно покрывают орнаментом сплошь, четко контуруют его края, украшают конец кистями и т. п. Когда женщина идет, он колышется и развевается за ее спиной; она покрывает им голову, когда того требует обычай; она закутывается в него, как в шаль, если погода ветреная и холодная.

Когда поживешь в Индии некоторое время, внимательно приглядываясь ко всем особым чертам, характерным для людей разных областей страны, когда всмотришься попристальней в их одежду, то увидишь, что вся она такая разная, что даже странно делается, как эта разница сразу не бросилась в глаза.

Оттенки, сочетания тонов и их соотношение с кофточкой «чоли» и украшениями рассказывают о вкусе хозяйки и ее настроении, о времени года и времени дня, о достатке семьи, о принадлежности к той или иной национальности, к той или иной местности и даже к той или иной религиозной общине или касте. Так, наличие у женщины орнамента на сари, украшений на руках, ногах, на шее, в ушах и т. д., наличие «тилака», или «тики» — пятнышка на лбу — говорит о том, что женщина замужем, и муж ее жив и живет в семье, тогда как отсутствие всех этих признаков является печальным указанием на вдовство.

Орнамент на ткани и ее окраска указывают на место, где ее произвели. Для Бенгала характерны мягкие шелковые ткани с мелким набивным рисунком неярких тонов. Для Мадраса — ровно окрашенные яркие сари: огненные, вишневые, индиговые, зеленые и т. п. с контрастной каймой, обычно затканной еще и серебряной или золотой нитью, и с ярким, построенным на контрастных же сочетаниях узором паллава. Варанаси славится переливчатыми сверкающими парчовыми тканями и шарфами. Даже не верится, что их вручную ткут ремесленники в маленьких полутемных мастерских, сидя на полу и спустив ноги в земляную яму, где размещены педали станка. Штат Уттар Прадеш известен помимо набивных сари набивными хлопчатобумажными скатертями и покрывалами, на которых изображены всевозможные сценки из городской и деревенской, прошлой и современной жизни — процессии махараджей, выезды вельмож на охоту, болтовня женщин у колодца, разные сюжеты из легенд и мифов, а иногда по всему полю изделия наносятся изображения деревьев, птиц и зверей или переплетающийся многоцветный растительный орнамент, который завораживает глаз своим сложным и чистым ритмом.

На западе и северо-западе Индии женщины носят главным образом раскроенную и сшитую одежду — юбки и кофты, поэтому узор тканей обычно менее конкретен.

В штатах Раджастан и Гуджарат разработали совсем особый способ окраски тонких хлопчатобумажных тканей, известный под названием «завяжи-окрась». Его широко пропагандируют сейчас в европейских странах, потому что он дает узор из пятен с неровными расплывающимися краями, столь близкий модным абстрактным веяниям в искусстве. Для достижения такого эффекта маленькие участки ткани защипываются пальцами и плотно обматываются ниткой, а затем вся она опускается в краситель. После просушки нитки снимаются и оставшиеся под ними неокрашенные пятна с неровными краями выглядят очень эффектно, особенно если они не бессистемно разбросаны по полю ткани, а организованы в определенный рисунок. Особую прелесть этим тканям придает также то, что они кажутся как бы гофрированными и очень упруги на ощупь. Чаще всего сейчас изготовляют таким способом шарфы, которые охотно покупаются туристами.

В западных областях Индии на первом месте стоит вышивка — гладью, крестиком, петельчатым швом — и аппликация из маленьких круглых кусочков зеркал. Великолепная гладь панджабских хлопчатобумажных покрывал «пхулькари», нанесенная сплошь на всю поверхность изделия яркой и блестящей шелковой пряжей, прославила их не только в Индии, но и в других странах, где ими пользуются и как легкими одеялами, и как накидками на кровати, и как настенными коврами. Эти изделия умеют вышивать женщины каждой семьи в Панджабе.

А что уж говорить о знаменитых шерстяных и пуховых кашмирских шалях, тонких, легких, широких и таких теплых, что они согревают человека даже, когда на улице всего 8—10 градусов тепла! Эти шали в отличие от пхулькари вышивают только мужчины. Ни один узор не повторяет другой. Техника вышивки иногда напоминает гладь, но чаще всего это короткие стежки, словно штрихи, нанесенные тонкой кистью или пером. Есть шали, покрытые узором сплошь. Есть — и таких гораздо больше — вышитые только на концах и по краю. Цветовая гамма чрезвычайно богата — вся палитра существующих в мире красок от белого до черного.

Наиболее ценными считаются шали, сотканные из пуха горных коз, собранного на каменных кручах и уступах скал, о которые козы чешут свои бока во время линьки. Это те самые шали, которые можно протянуть сквозь женское обручальное кольцо.

Самым притягательным местом для туристов в городах Индии являются сейчас так называемые эмпориумы: магазины по сбыту изделий художественного ремесла. Заходят туда туристы на пять минут, а проводят там по часу-полтора.

С каждым годом расширяется сеть ремесленных мастерских, связанных с Всеиндийским управлением по делам художественных ремесел, созданным в 1952 г. — вскоре после освобождения Индии. Энтузиасты своего дела — работники управления — выявляют места, где сохранилось традиционное производство художественных изделий из тканей, дерева, камня, кости и т. д., и организуют специальные центры по снабжению ремесленников необходимым сырьем и скупке их продукции. Для расширения ассортимента изделий и для внедрения новых рисунков и образцов они открывают особые художественные центры-школы, с которыми связаны художники страны и музеи. Но не надо думать, что новые рисунки всегда новы по своему стилю, содержанию, форме. В них часто находят отражение темы древнего традиционного искусства, включая мотивы стенной росписи, орнамента старинных гончарных изделий, даже вещей, найденных при раскопках в Мохенджо-Даро. Расцвет декоративно-прикладного искусства в современной Индии — явление замечательное и достойное подражания.

Изделия ремесленников составляют существенную статью индийского экспорта. Если за горькую эпоху колониализма мир почти забыл о том, какое чудо — произведения ремесла Индии, то за последние 15–20 лет их снова стали вывозить во многие страны. Советский Союз стоит в ряду первых партнеров Индии — к нам в страну присылают женские босоножки ручной работы, расписные и раззолоченные, как туфельки сказочных принцесс; присылают и вышитые по войлоку кашмирские коврики — «намда», и шали, и шелковые набивные косынки из Бенгала, и прославленные чеканные с эмалью изделия из Раджастана — вазочки для цветов, тонкогорлые кувшины, чаши, декоративные тарелки и многое другое. Все это не залеживается на прилавках.

Жаль, что трудно вывозить за пределы Индии хрупкие стеклянные браслеты, прекрасные, как цветы, как маленькие гирлянды из застывших переплетенных струек разноцветной воды.

Производство стеклянных браслетов такое же древнее, как история Индии, — они упоминаются в самых старых памятниках литературы, а их осколки, как и бусы из стекла и фаянса, найдены в раскопках в долине Инда. Не только бедные, но и богатые женщины носят стеклянные браслеты, потому что это истинные произведения искусства.

Если браслет разбился — не беда. Мелкими разноцветными стеклышками украсят керамические изделия. Осколки плавятся при обжиге, слегка оплывают, и готовые вазы или другие сосуды получаются как бы осыпанными застывшими каплями цветного дождя.

Браслеты делают и из так называемого лака — особой смолы, которую приносят из джунглей. Ее разогревают, смешивают с краской и формуют па палке толщиной с женскую руку. Часто на них наносят узоры из бисера, пока смола еще теплая и мягкая. Эти дешевые украшения пользуются большой популярностью у крестьянок и других небогатых женщин, которые унизывают руки яркими браслетами от кисти до локтя, а иногда и выше.

В каждой индийской деревне, не говоря уже о каждом квартале каждого города, обязательно есть свой ювелир, а то и несколько. Среди них встречаются такие искусные мастера, которые выковывают, чеканят, гравируют и сплетают из золота и серебра кольца для пальцев рук и ног, серьги для ушей и носа, широкие ажурные воротники и нагрудники, охватывающие шею и ниспадающие на грудь, как кружево. Они владеют всеми видами техники обработки металлов, как и всеми способами гранения и обрамления камней.

Не зря столько столетий пишут о сказочных богатствах Индии. Взгляд поражает обилие самых разнообразных серег, бус, браслетов на руках и ногах, подвесок буквально на каждой женщине. Сейчас, правда, в кругу интеллигенции не принято носить много украшений, но это не значит, что их нет, они просто лежат в домашних сейфах или хранятся в банках, и их берут только для того, чтобы надеть в праздники. Я уж не говорю о том, какие огромные богатства накоплены в семьях бывших правителей княжеств — раджей и махараджей, гаэкваров, низамов и навабов. Богатства просто неисчислимые. Народы княжеств жили в такой нищете и в таком бесправии, которое трудно себе представить, — крестьяне, кроме работы на своих полях и выплаты налога, должны были в любое время и столько, сколько потребуется, работать на правителей княжеств, а также преподносить им, как, впрочем, и сборщикам налогов, старшинам деревень, землевладельцам и другим «высоким лицам», подарки по поводу разных торжественных событий в их семьях. Воистину тотальное ограбление народа имело прямым результатом наращивание колоссальных богатств — и в значительной их части именно в форме драгоценных украшений — в руках князей. И не только князей, но жрецов и жреческих корпораций больших храмов.

Сказано: «Рука ремесленника всегда чиста». Я бы перефразировала это выражение, сказав: «Рука ремесленника всегда творит красоту», многогранную, разнообразную, красочную, яркую — роспись и вышивку, ювелирные изделия и гравировку по металлу — и скромную, скрытую от глаз под покровом простоты и незаметности — игрушки и фигурки людей, богов, птиц и животных.

Основным материалом для этих поделок служит глина. На сырые или готовые — высушенные просто на солнце или подвергшиеся обжигу — изделия наносится роспись.

Такие изделия нередко бывают однодневками. Это совсем особая ветвь искусства — изготовление изображений богов, праздники которых ожидаются в ближайшем будущем, «домиков богини Лакшми» (богини счастья и процветания), ко дню осеннего праздника огней Дивали, ритуальных светильников или гирлянд, а иногда сложных, грандиозных сооружений вроде деревянных храмовых колесниц, на которых провозят фигуры богов по улицам городов. Подобно тому, как из месяца в месяц, круглый год, зацветают то одни деревья, то другие, а затем в один-два дня осыпают все лепестки, чтобы снова повседневно вспаивать только листья, так и мастера погружаются на неделю-две в подготовку ритуальных предметов к празднику, а когда он отшумит, когда колесницы разбиты на мелкие куски и розданы паломникам «на счастье», а богатые по убранству и интересные по композиции скульптурные группы богов сброшены в воды рек, опять возвращаются к своей обычной работе.

Трудно понять то полное равнодушие, с каким взирают все участники праздника на гибель произведений высокого ремесленного мастерства. Но объяснить его, конечно, легко: ритуальное действие считается гораздо более важным, чем труд ремесленника, который крайне дешев. На следующий год появятся вновь такие же, если не еще более красивые, изображения, и снова будут ввергнуты в воду, как их ввергают год за годом, век за веком.

Лепят из глины целые сцены из мифов и преданий не для храмов, не для продажи, не для музеев, а для того, чтобы показать их за деньги прохожим, а через день-два сломать. Таким образом мастера зарабатывают на жизнь. Это необыкновенно подвижная отрасль искусства. Целые поколения ремесленников обрекали и обрекают творения своих рук на немедленное уничтожение.

Сначала меня поражало отношение мастеров к необходимости истребления собственных творений — спокойно разбивают их молотком, подметают площадку и начинают лепить что-нибудь иное.

Сначала я ощущала острую потребность схватить их за руку, остановить это разрушение, но потом стала думать так же: «А куда их девать, эти фигуры?» Они громоздки и недолговечны, никто из местных жителей их не покупает, а для туристов они крайне неудобны, да такой мелкой ложкой к тому же и не вычерпаешь реки творчества.

Из того обилия мелкой глиняной пластики, которая поступает в продажу на рынки или в эмпориумы, внимание исследователя не могут не привлечь раскрашенные фигурки людей и животных, которые производятся в Бенгале, т. е. в Восточной Индии. Все, кто хоть раз в жизни видел наши вятские (дымковские) или более древние — тульские глиняные игрушки, с такой жадностью раскупаемые иностранцами, не могут не заметить разительного сходства между ними и этими бенгальскими фигурками. Сходство во всем — в технике изготовления, в композиционном решении, в форме, цвете и приемах раскраски. Даже к методу украшения их наклеенными кружочками или полосками из тончайшей золотой или серебряной фольги прибегают, словно сговорившись, мастера Вятки и далекого Бенгала. И не надо думать, что здесь играет роль позднее заимствование — эти фигуры в течение многих столетий изготовляют в индийских деревнях.

Когда я ставлю дома на стол игрушки вятские, тульские или севернорусские каргопольские вместе с бенгальскими и предлагаю кому-нибудь угадать, что откуда, то только специалистам это удается, да и то не без ошибок.

Между прочим, специалисты считают, что тульские и каргопольские игрушки более близки к произведениям мастеров Киевской Руси, чем вятские фигурки.

Заметная разница прослеживается лишь там, где в фигурку вложено явно индийское или сугубо русское содержание, да и то не всегда, но даже при этом техника исполнения остается сходной.

Странно, не правда ли? Неправдоподобно, не так ли? Как и чем это объяснить?

Объяснить пока еще нельзя, но сделать попытку такого объяснения можно попробовать.

Почти по всей Сибири, и в Приуралье, и в Забайкалье, и на Амуре русские употребляют слова «арца» или «архи», «араки» или «араки» для обозначения или хмельного напитка, приготовляемого (кстати, многими скотоводческими народами) из кислого молока путем перегонки, или тех творожных хлопьев, которые остаются в котле после завершения этой перегонки. А еще «арца» — это прокисшее обезжиренное молоко после того, как из него сбили масло. Так же называют и самогон из овощей, и виноградную водку, и особое блюдо, приготовленное из простокваши.

Слова эти не русские, не славянские и даже не из индоевропейских языков. Возможно, они были заимствованы из монгольского или тюркских языков (как, например, слово «кумыс»), а возможно, в эти языки попали из языков древних скотоводов — наших предков.

Есть ли у нас основания думать, что предки славян, предки русского народа знали процесс изготовления арцы? Да, мы можем сделать такое предположение, исходя из…древнеиндийского эпоса.

Заглянем в «Махабхарату», в первую ее книгу, содержащую много наиболее древних мифов и преданий. Здесь повествуется о том, как некогда, в начале всех начал, боги захотели стать бессмертными, но не знали, где и как добыть амриту — напиток бессмертия, и, собравшись на вершине горы Меру, стали совещаться об этом. И тогда сказал им всесильный бог Нараяна: «Пусть боги и демоны собьют океан и во время этого пахтанья в нем образуется амрита». И тогда боги вырвали из земли огромную гору и, поставив ее корнем на спину черепахи, которая поддерживала мир, погрузили гору в океан и обвили гигантским змеем ее середину. Один конец змея взяли в руки боги, а другой — демоны. Натягивая змея в одну и другую сторону, они вращали эту гору в водах океана, и из трав и деревьев, росших на ней, истекали в океан разные целительные соки. И тогда: «Сначала вода океана превратилась в молоко, затем смешалась с превосходнейшими соками и потом уже из молока произошло сбитое масло…», вслед за тем боги«…стали опять все вместе сильно волновать молочную воду великого океана. Тогда вышел из океана Месяц, ясный, точно напоминающий близкого друга. Он испускал сто тысяч лучей и сиял прохладным светом. Вслед за тем появилась из сбитого масла (богиня) Шри, облаченная в белое одеяние, потом появилась Сура — богиня вина…затем поднялся бог Дханвантари во плоти, неся белый сосуд, где находилась амрита»[10].

Как бы фантастично и грандиозно ни выглядело пахтанье мирового океана богами, каким бы обилием отвлекающих внимание описаний оно ни сопровождалось, все же суть процесса ясна— из молока приготовляли опьяняющий напиток, якобы дающий бессмертие. Значит, в памяти коллективного автора этого мифа (народов — носителей индоарийских языков) хранились традиции, связанные с эпохой кочевого скотоводства, ставшего ведущей отраслью хозяйства на огромных просторах степной и лесостепной полосы между Днестром и Уралом. Возможно, именно в северном Причерноморье и степях, пролегающих к северу от Каспия, и произошло разделение древнего массива индоевропейских племен на несколько ветвей.

Возможно, предки скифов были первыми из тех, кто стал оседать на земле уже в Причерноморье, тогда как другие, сохраняя образ жизни кочевников-скотоводов, двинулись на восток. И при этом часть из них тоже уходила в сторону от главного направления движения или оставалась на плодородных землях вдоль русел встречавшихся рек и создавала здесь земледельческие культуры.

И вот на карте древнего мира появляется страна, известная нам под названием Иран. Корень «ир» ученые возводят к слову «арья» (в переводе с санскрита — «благородный», «чистый», «высокий»). Что это — самоназвание народа или название, появившееся в условиях встреч с другими народами, сказать трудно. Многие думают, что арьями народ называл себя и в дни пребывания в области формирования индоевропейской общности, поскольку следы этого самоназвания можно проследить на путях расселения той ветви, которая направилась в западноевропейские области. Так, в некоторых топонимах, т. е. названиях географических мест, сохранились элементы слова «арья» — например, первый слог названия страны Ирландия считают видоизмененным словом «арья», а все в целом пытаются перевести как «страна (земля) арьев». Есть и другие попытки аналогичной расшифровки ряда топонимов, но все же в европейских языковых и культурных фактах меньше следов бывшей близости (или общности?) индоевропейских народов, чем в славянских и индоиранских.

Итак, заселив Иран, значительная часть арьев осела здесь прочно и надолго, создавая и развивая своеобразную культуру. Отсюда путями войны и путями караванной торговли большие группы их расходились по многим соседним и дальним странам, от Средней Азии до далеких западных областей. Волна за волной двинулись они и на Афганистан и на Индию.

С этого времени в памятниках древней литературы начинает встречаться название страны «Арьяварта», т. е. «Страна Арьев». Именно под этим именем чаще всего появляется древняя Индия в устной литературной традиции, в произведениях эпической и религиозной литературы. Но название «Арьяварта» относилось не ко всей Индии в ее известных нам географических границах, а только к той части, где первоначально расселились арьи, т. е. к северо-западным, а затем и северным областям страны.

Древнейшими мостиками к культуре предков арьев из семьи индоевропейских народов служат взаимно родственные по языку памятники иранской и индийской литературы — Авеста и Ригведа. Исследуя и сопоставляя их, ученые уходят в глубь веков, постепенно выявляя звенья давних, забытых связей между народами, разделенными сейчас огромными просторами земного шара, — индоиранцами и европейцами, между предками славян и предками индийцев.

Территория расселения древних индоевропейских народов еще с точностью не выявлена наукой. Еще не определены и не прослежены до конца, да и не датированы с определенностью пути их странствий по лицу земли в те далекие времена. Но историки и археологи шаг за шагом нащупывают во тьме веков границы и пути их миграций и расселений.

В этих спорах, в смене гипотез постепенно вырисовывается истина, и с каждым годом исследователи приближаются к решению задач, связанных с проблемами лингвистики, этнической географии, истории, археологии и других наук, в орбиту которых входит выявление взаимных связей древних народов.

Постепенно арьи стали продвигаться на восток и на юг Индии. По мере встреч с другими народами они отказывались от многих элементов своей культуры, неприемлемых в новых условиях жизни. Менялся и их язык, все дальше и дальше отходя от своих изначальных форм, менялся костюм людей в зависимости от новых климатических условий, менялась и их внешность, потому что многих женщин из других пародов брали воины себе в жены или наложницы, оставляя потомство при своем роде, при своих семьях. Да и солнце южных стран вырабатывало из поколения в поколение все более устойчивую пигментацию кожи, темную окраску глаз и волос.

Забывалось постепенно все, что было связано с древними областями расселения, и только «преданья старины глубокой», традиционные поверья и суеверья долго еще сохраняли свою силу, потому что эта область духовной жизни, как показывает история человечества, очень устойчива и трудно поддается изменениям.

Люди в старину привыкали прежде всего бояться своих богов, даже милостивых, так как отсутствие божьих милостей, по сути дела, равнялось насылаемым несчастьям. Поэтому отказаться от молитв и жертвоприношений, прекратить почитание богов и навлечь этим на себя их гнев было слишком рискованно. И боги шли вместе с людьми по всем путям их кочевий. Что же из древнейших верований тех индоевропейцев, что были предками славян, унесли с собою предки индоиранцев?

Об этом можно судить, сопоставляя богов, доживших у славян до эпохи христианства, и богов древнеиндийского арийского пантеона. Об этом можно судить по тем описаниям и упоминаниям, которые содержатся в Ригведе и других Ведах.

Считают, что Ригведа создавалась арьями на протяжении длительного времени, т. е. она является сборником гимнов, в числе которых есть такие, которые возникли в неизвестно давние времена, и такие, которые были сложены уже на индийской земле. Слово Ригведа[11] переводится как «знание (веденье) речи (гимнов)».

Некоторые боги ведического пантеона, пройдя длинный путь модификаций и развития в условиях Индии, дожили до наших дней в своих именах, а в приписываемых им функциям донесли до нас отпечатки глубокой старины (некоторых вытеснили боги местного доарийского населения, и они постепенно забылись народом Индии).

Снимая и счищая со слов позднейшие напластования, можно попытаться заглянуть в сердцевину их гнезд, добраться до разветвления их корней и до тех источников, которые питали их в глубине тысячелетий. Что общего или сходного можно найти в славянских или, сознательно сузив это понятие, древнерусских богах и богах древнеиндийских? И можно ли вообще найти хоть что-нибудь сходное или общее в чертах мифологических представлений, в верованиях и обрядах?

Есть основания думать, что да, можно.

Неравномерность исторического развития народов-носителей древних индоевропейских языков и крайне недостаточная изученность этого вопроса позволяют пока говорить только о тех или иных фактах, которые реально существовали в этих языках на различных ступенях их развития. Выбираем совершенно сознательно древнерусский язык и санскрит.

Эпический санскрит, на котором написана великая поэма «Махабхарата», как и другие формы санскрита: классический санскрит — язык классической литературы древней Индии — и ведический санскрит — язык Вед, самых древних литературных памятников страны, является одним из наиболее богатых и развитых языков обширной индоевропейской семьи. И одним из самых древних, как и древнеславянский, о котором известный языковед А. Мейе сказал: он продолжает «без какого-либо перерыва развитие общеиндоевропейского языка; в нем нельзя заметить тех внезапных изменений, которые придают столь характерный вид языкам греческому, италийским (особенно латинскому), кельтским, германским. Славянский язык — это индоевропейский язык, в целом сохранивший архаический тип»[12].

«Бог». «Небо». «Небеса». Это понятия, которые издревле воспринимаются людьми во взаимной связи. «Бхага». «Набха». «Набхаса». Это те же слова на санскрите. С тем же значением, с тем же смыслом и почти с тем же звучанием.

В науке высказывались предположения, что и имя славянского бога Сварога сопоставимо с другим санскритским названием неба — «сварга». Возможно, что и имена других богов «пантеона Владимира», или «Киевского пантеона», могут быть найдены в этом языке. Обратимся к некоторым примерам, хотя бы в порядке предположения.

Был у наших предков бог Перун, повелитель грозы и громов, бог небесных явлений, тот, которого Владимир велел поставить «вне двора теремного» над Днепром на вершине холма и которого затем, в дни крещения Руси, волоком поволокли вниз и ввергли в воды реки. Кто знает, сколько времени поклонялись ему предки славян до того, как он стал упоминаться в летописях. Но в Ведах описывается бог Варуна (произносится и Варун), тоже владыка неба и небесных и земных вод, брат огня. Его считают и хранителем западных областей земли — не значит ли все это, что, возможно, оттуда он пришел с арьями в Индию, что там, на далекой прародине арийских племен, он и Перун были некогда одним божеством и назывались одинаково? И хочется здесь вспомнить о том, что в болгарском и сербском языках есть мужское имя Парун и женское Паруна. Очень слабо исследован вопрос этих древнейших связей. Некоторые ученые полагают, что Варуне можно уподобить Волоса, Велеса — старославянского «скотьего бога».

А имя славянского Стрибога, которого считали богом ветра, атмосферных явлений и открытых пространств, имеет корень «стри», означающий на санскрите «простирать», «распространять», «расширять». От этого же корня с приставкой «пра» образуется в санскрите и слово «прастара» (в переводе на русский язык «простор»).

Привлекательной является и возможность вспомнить о том, что имя древнеарийского бога Индры и в наше время существует в славянских языках как одно из мужских имен (в чешском, например). В древнерусских же преданиях встречаем мы повествования о подземном дивном звере Индрике, или Индре, который запирал и отпирал источники вод и регулировал течение рек. Именно эту же функцию приписывали арьи своему Индре, говоря, что от его воли зависят разливы или высыхания рек. Славяне начали имя Индры, владыки рек, связывать с образом зверя, очевидно, лишь после того, как стали натыкаться в обвалах речных северных берегов на мамонтов, сохранившихся в слоях вечной мерзлоты. Давние представления о каком-то боге, дарующем воду из земли, приобрели после этих находок определенную конкретность, и в летописи уже попал Индра-зверь. В словаре В. Даля (т. 2. СПб.—М., 1905) приводятся такие слова из русской песни: «А у нас Индрик-зверь всем зверям отец». Песни с упоминанием его имени до сих пор живы в нашем народе.

Бога-Солнце славяне одаривали разными именами: Купала, Ярило, Хоре. Обращаясь к индо-арийским языкам, мы встречаемся с такими возможностями истолкования значения этих имен:

а) Купала происходит не от славянского корня «куп» — («куп-ать-ся»), а состоит из двух слов — «ку», что значит на санскрите «земля», и «пала» — «податель даров», «охранитель» (в Индии широко распространен, например, аналогичный по структуре эпитет бога Кришны «Гопала» — «охранитель коров»), и в таком толковании имя Купала больше соответствует сущности бога-Солнца. Тем более, что и праздник его у славян приходится на день летнего солнцеворота. Обряд священных омовений связан с культом солнца очень тесно: и в современной и в древней Индии воду возливают на алтарь с изображением бога-Солнца, в воду входят, встречая восход солнца. Вполне возможно, что эти обряды уходят в глубокую древность, равно как и обряды культа плодородия, неотделимые в сознании людей от представлений об оплодотворяющей силе солнца.

б) В основе имени «Ярило(а)» лежит корень «яр», который в ряде индо-арийских языков и сегодня образует слова, означающие ярость, страстность, любовное исступление или горение. Все эти понятия без труда тоже связываются в нашем сознании с образом Солнца, особенно весеннего Солнца, и с представлениями, роднящими страсть с яростью и яркостью. Имя-эпитет Ярило является одним из самых впечатляющих и поэтических имен Солнца в наших народных песнях и преданиях.

И, наконец: в) имени Хоре можно найти соответствие в санскритском слове «харас» («хара»), которое означает «огонь», «пламя», «наполненность энергией» и употребляется в Индии вплоть до наших дней в качестве синонима самого понятия «бог».

И много таких разительных аналогий в древнем (и современном) русском языке и санскрите (как и современных индо-арийских языках). Завершая этот очень краткий обзор сопоставлений имен древнеславянских и древнеиндийских божеств, нельзя умолчать еще об одном старорусском боге, игравшем в мифологических представлениях наших предков очень большую роль. Это — грозный и властный Род, творец мира, даритель жизни, повелитель неба и молний. Имя его в славянских языках толкуется по-разному, с ним связываются такие слова, как «красный», «сияющий», «сверкающий», причем ведь «красный» — то же самое, что и «род-рый», «рудый», «рдяный», а в санскрите — «рудхира». В санскрите же имеется корень «рудх», означающий «быть красным». С ним можно соотнести и наше древнерусское «руда» в смысле «кровь». Так вырисовывается круг лексики, связанной с представлениями о Роде и тех его функциях, которые приписывались ему в разные исторические периоды.

Вместе с тем в мифологии древних арьев видное место занимал бог, носивший имя Рудры. Его имя поясняется как «благостный», «бог гроз», «могучий», «рычащий», т. е. почти так же, как имя славянского Рода. К тому же в санскрите к корню «рудх» возводится и ряд слов со значением «сверкающий», что напоминает нам о вероятном родстве Рода с Рудрой и в области представлений о них, как о богах гроз, молний, огня. И мы имеем, таким образом, основание предполагать, что у древних предков арьев и славян это был единый образ бога-творца, бога-подателя жизни и разрушителя.

Итак, в санскрите и древнеиндийских мифах мы находим то отзвуки имен многих и многих персонажей древнерусского язычества, то сходные описания их облика и деяний, то предания о том, как они, придя на индийскую землю, вступали в бой с местными богами, иногда побеждая их, а иногда отступая перед их силой.

Во всем этом отражаются картины далекой забытой истории, которые не сохранила ни память народа, ни его литература. Нет и археологических памятников, которые послужили бы подтверждением того или иного предположения о религиозной жизни наших предков той эпохи. Стоят в наших южных степях каменные бабы, называемые скифскими, но нет у науки твердых доказательств, что их ставили именно скифы. Судя по упоминаниям в русских летописях, славянские идолы изготовлялись и из камня, и из дерева, а иногда к деревянному туловищу их приделывали металлические головы. Так, у Перуна в Киеве была серебряная голова с золотыми усами. В Ведах тоже нет четких описаний идолов древних арьев. Возможно, и их делали из дерева, и поэтому в климатических условиях Индии они не могли сохраниться до нашего времени.

Судя по ведической литературе, арьи изготовляли из дерева всевозможные предметы, в том числе разную утварь и культовый инвентарь. Мне, например, в городе Пуне, в Институте ведической культуры показывали вещи, которые сотрудники института воспроизводят, придерживаясь описаний, сохранившихся в Ведах, и я с удовольствием увидела деревянные ложки, ковши и поварешки, которые ничем не отличаются от наших, известных каждому русскому человеку ложек, ковшей и поварешек. Индийцы только никак не могли понять, зачем на конце ручек у поварешек делается крючок, и когда я повесила эту ложку на веревку, как в наших деревнях, они вздохнули с облегчением. Видела я и серебряные головы, которые отливают в память святых и в день поминовения ставят на могилы и украшают. Возможно, раньше такие головы приделывались к деревянным туловищам идолов? Определенного ответа на этот вопрос нет.

Верно. И даже гораздо больше. Потому что в понятие индуизма входят, по сути дела, сотни культов — и арийские, и доарийские, и все, которые образовались в результате смешения тех и других или родились — и до сих пор рождаются — заново, когда в Индии какое-либо событие или достойный преклонения человек становится объектом культового почитания.

Индуизм — это пласты верований, накопившихся за много тысячелетий у многих народов, населявших и населяющих Индию. Это и их философские воззрения, и этические понятия, и предписания, регулирующие отношения между разными общественными группами и между личностью и обществом.

Каким богам поклонялись люди, создавшие в IV–III тысячелетиях до н. э. цивилизацию долины Инда, мы не знаем. До нас дошло множество глиняных табличек (или амулетов? или печатей? или торговых бирок?), на которых видны люди, горбатые быки-зебу, носороги, тигры и другие животные, растения и предметы утвари. На одной из них в классической позе йоги сидит человек в головном уборе, украшенном двумя широко расставленными рогами, а вокруг него — несколько животных. Предполагают, что это бог Шива, и до сих пор часто изображаемый в позе йога-отшельника и считающийся покровителем животных, особенно быков (об этой его функции, возможно, и говорят рога на голове). Найдены в раскопках и женские фигурки с подчеркнуто развитыми бедрами, животом, грудью, по-видимому, это богини-матери: покровительницы людей, домашнего очага, земли, колодцев, пищи и т. п. и повелительницы болезней и злых духов. В современной Индии их насчитывается без малого столько, сколько деревень на индийской земле. Обнаружены и статуэтки обнаженного прямо стоящего мужчины, которые сопоставляют с фигурами совершенно обнаженных «тиртханкаров», — по мнению джайнов, основателей их вероучения.

Существовали ли храмы каких бы то ни было богов, неизвестно, зато прекрасно сохранился бассейн, имевший, вероятно, ритуальное значение. Надо сказать, что и сегодня в Индии каждый храм стоит, как правило, у естественного водоема или возле искусственного пруда, хотя бы совсем маленького.

Пока не расшифрованы загадочные надписи и знаки на печатях-таблицах, нельзя ничего с уверенностью сказать о религии жителей долины Инда.

Племена арьев пришли со своими богами и со своими традициями создания и передачи из уст в уста, из поколения в поколение преданий, мифов, жреческих формул и заклинаний — традициями, которые, много веков спустя, нашли письменное выражение в четырех сборниках Вед.

По памятникам ведической и эпической литературы можно проследить, как постепенно смешивались и сливались пришлые массивы народов с местными, как модифицировались их религии, законы, образ жизни, как возникали новые понятия, представления, культы, общественные установления, как растекались они по всей стране, приспосабливаясь к местным условиям отдельных ее областей и снова изменяясь в соответствии с влияниями того или иного народа, его обычаев и законов. Так формировался и развивался индуизм, так возникал и расширялся его пантеон, обогащалась мифология, усложнялся ритуал.

Боги арьев, игравшие такую заметную роль в ведическую эпоху, начали утрачивать свое значение уже в середине I тысячелетия до н. э. Нет, они не исчезли окончательно — их помнят и почитают даже сейчас, но они отступили в тень, их контуры размылись, назначение стало неопределенным и неопределимым, от большинства из них сохранились только имена. Эти имена и поныне жрецы-брахманы перечисляют в молитвах, но верующие уже не осознают образов самих богов.

Из тех, о ком говорилось в предыдущей главе, известны и более или менее понятны современным индусам Варун — бог небесных и морских вод и покровитель моряков — и Рудра, идентифицируемый с Шивой — богом созидания и разрушения. Из древних же арийских культов самым устойчивым оказался культ огня и поклонение богу огня — Агни. Здесь, я думаю, даже не потребуется фонетических разъяснений — достаточно сопоставить это имя со словом «огонь» («огни»).

Судя по тому, какое большое место отводится в Ведах культу Агни, которого называют и владыкой земли, и защитником людей и их жилищ, и посредником между человеком и богами, этот культ занимал важное место в жизни арьев и, очевидно, укрепился не в Индии, а значительно раньше. В качестве поедателя жертв — крови и мяса жертвенных животных — бог огня носит имя Кравьяд.

Изображений Агни в современной Индии почти нет. Мне, во всяком случае, их видеть не приходилось. Но он описывается в древних памятниках литературы как существо с семью языками, со знаменем из дыма и пламенеющим копьем. Говорится, что он был рожден в колеснице, влекомой четырьмя красными конями и имеющей колеса, в которых спицы из семи ветров. Этот образ идентифицируется с небесным огнем — Солнцем. Говорится, что у него была жена по имени Сваха (!) и три сына, от которых родилось еще 45 сыновей. Самого же Агни называют сыном Брахмы — бога давнего и практически народом Индии почти забытого.

В наши дни огонь почитается индусами главным образом как хранитель домашнего очага. Каждый день старший член семьи льет в огонь ложку топленого масла, «кормя его». В древности приносились кровавые жертвы. К огню обращаются с короткой молитвой по утрам. При исполнении свадебной церемонии возжигают священный огонь, и брахман, а также родители молодой четы льют в него, сыплют и бросают то масло, то специальные ароматные вещества, то ритуальную пищу. И только тогда свадьба считается завершенной, а брак нерасторжимым, когда муж семь раз обведет свою жену, привязанную к нему за край одежды, вокруг этого священного огня.

На огне сжигают мертвых. В деревнях и городах Индии над водой — рекой или прудом — обязательно есть «шмашаны» — места сожжений. Сюда приносят покойников, омывают их тела и возлагают на погребальные костры. После прочтения кратких формул, обращенных к огню, богам и душам предков, главный плакальщик — обычно старший сын — обходит костер вокруг, держась к нему правым плечом — правило, обязательное для обхода любого объекта культа, — и поджигает его.

В древности огонь сослужил арьям немалую службу. Выражение «огнем и мечом» удивительно точно определяет метод, вероятно, широко применявшийся ими в процессе захвата земель Индии. Когда какие-нибудь племена не покорялись, укрывшись в лесах, их объявляли жертвами, приносимыми ненасытному Агни-Кравьяду, и выжигали леса начисто.

В первой книге «Махабхараты» сохранилось для последующих поколений описание такого жертвоприношения:

«Великий Агни, запылав, стал сжигать лес, в гневе охватывая его со всех концов своими семью языками…» А в это время два великих воина носились вокруг леса на колесницах и убивали все живые существа, что выбегали из него, не давая возможности спастись никому: «… у многих из них обгорела лишь одна часть тела, другие были обожжены целиком, у некоторых лопнули глаза, одни были совсем покалечены, другие же растерянно метались. Одни, охватив руками своих детей, отцов или матерей, пытались охранить их своей любовью, но сами встречали гибель. Другие, лишившиеся своего вида, тысячами взлетали в воздух, но снова падали в огонь и бились на земле с обожженными крыльями, глазами и ногами…»[13]

Тут же перечисляются многие виды живых существ, погибавших при сожжении леса, и в их числе ракшасы, наги и пйшачи.

Кто они — звери или люди?

В древнеиндийской литературе ракшасы — демоны, растрепанные, черные, клыкастые и всегда и повсюду сражающиеся с арьями.

Наги — нечто трудно объяснимое: то ползают, шипят и кусаются, как змеи, то становятся брахманами и воинами-кшатриями и заключают браки с высокородными арьями. Словом «нага» («нагой», «голый») в санскрите обозначается змея, т. е. голое, бесшерстное создание, но это же слово используется и для обозначения неарийских народов Индии, которые, видимо, тем и поразили нагрянувших на них арьев, что ходили или совсем без одежды или носили только лоскут ткани вокруг бедер. Слово «нага» встречается в массе эпизодов в «Махабхарате», возникавших в разные века и исполненных великой путаницы. Но из этой путаницы все же вырисовывается картина того, как арьи приносили в жертву Агни и другим своим богам представителей племен, называемых общим именем нагов, очевидно, военнопленных.

Превращение же части нагов в «высокородных» арьев говорит нам о том, что арьи проникали в среду коренного населения и смешивались с ним путем заключения браков и причисления многих его представителей к своему народу. Двусторонний характер носило это смешение — взаимный обмен культурными ценностями, хозяйственными навыками, обмен кровью — и двойственным был его результат.

Оседая на индийской земле, арьи не только начинали поклоняться местным богам, но и воспринимали местные обычаи. И в высшей степени трудно сейчас историкам разложить по полочкам все известные нам элементы древнеиндийской культуры — какие из них арийские, а какие неарийские.

Имя «пишачи» — сохранилось в литературе как конкретное название народа, язык которого называется пайшачи.

В Ведах отражено деление арийского общества на четыре варны — сословия: брахманы — жрецы, кшатрии — воины, вайшьи — скотоводы, земледельцы, купцы, ремесленники и шудры — слуги и другие представители «низких» профессий.

Где и когда сложилось это деление, еще с точностью наукой не выяснено. Предполагают, что слово «кшатри» или «кшаттри» в доиндийский период жизни арьев обозначало любого мужчину племени, который был главой семьи, а значит, и ее защитником — воином[14]. Думают также, что слово «вайшья», происходящее от корня «виш» или «вис» («народ», «племя», «поселение»), может быть возведено к славянскому «вьсь» в том смысле, в каком оно нам известно из речевой формулы «грады и вьси» (веси)[15]. «Виш» или «вайшья» — главная масса производительного населения, в чьих руках сосредоточивались основные хозяйственные функции. О шудрах же спорят, считая их то арьями, то уже смешанным слоем населения, в которое входили и военнопленные, превращенные в домашних рабов, и просто люди из покоренных племен, выполнявшие для арьев, как и для причисленной к их высоким сословиям местной знати, разные тяжелые и нечистые работы.

Трем первым высоким сословиям предписывалось проходить обряд посвящения, после которого их называли дваждырожденными. Члены высоких каст, особенно брахманы, надевали после этого через плечо «священный шнур». Дваждырожденным разрешалось изучать Веды, но проповедовать их могли лишь брахманы. Шудрам строжайшим образом запрещалось не только изучать, но даже слушать слова ведических поучений. По «Законам Ману» шудрам строго запрещалось давать остатки жертвенной пищи, вкушать кому-либо их пищу, так как она «отнимает свет священного знания» (гл. IV, 218), совершать для них священные обряды, нести к месту погребения тело брахмана (гл. V, 104). В этом кодексе указывается, что «та страна, которая населена главным образом шудрами, полная неверующими, лишенная дваждырожденных, быстро гибнет» (гл. VIII, 22). Это свидетельствует о зачислении в сословие шудр целых народов, т. е. подтверждает мысль о неарийском происхождении значительной их части. Но в этом же интереснейшем памятнике предлагается, например, угощать шудру, пришедшего в дом, едой своих слуг, как и гостя-вайшыо, или предписывается царю заставлять шудр работать наравне с «ремесленниками всех специальностей» (гл. VII, 138), т. е. опять же вайшьями. Больше того, разрешается даже вкушать пищу тех шудр, которые являются испольщиками, пастухами, рабами, цирюльниками или нанимаются на работу (гл. IV, 253). Такие уступки продиктованы самой жизнью — пришельцы-арьи вынуждены были вступать в необходимые деловые отношения с местными народами, так как слишком строгая взаимная изоляция просто остановила бы их собственное историческое и хозяйственное развитие на индийской земле.

Но все же одновременно со смешением шло и разделение. Все больше дифференцировались трудовые процессы, все большее число групп населения страны втягивалось в орбиту этой дифференциации — формировались касты. Касты целиком арийские, полуарийские, арийские на 30, на 20, на 10 процентов и вовсе неарийские. Таким же по своему этническому составу было и население отдельных областей страны, из которого в последующие века сложились те или иные народы Индии. С одной стороны, члены различных каст и население разных областей разобщалось в результате многих запретов, с другой стороны, почти к каждому запрету законодатели добавляли оговорки и разъяснения, как эти запреты могут быть обойдены, если такая необходимость возникнет в процессе жизненной практики.

Брахманы, приходя в новые области, внедряли свои законы и устанавливали алтари для принесения жертв своим богам, но, наталкиваясь на неодолимую приверженность местных народов к собственным культам, сами становились сопричастниками этих культов и вводили все новых и новых богов в пантеон своей исконной религии.

Вскоре сложилось в северной Индии ядро религиозно-философского мировоззрения, которое обычно именуют в литературе брахманизмом и которое позже, в процессе распространения по всей территории Индии, стало тем, что принято называть индуизмом.

Если в период брахманизма арьям-дваждырожденным предлагалось совершать сложные обряды очищения после общения с людьми из областей, населенных шудрами, варварами, неарьями, то в индуизме это разделение полностью исчезло, и понятия «арья — неарья» начали уже в начале I тысячелетия н. э. трактоваться как «ученый — неученый», «знающий Веды — не знающий Веды», «благородный — неблагородный». Каста повсеместно стала социальной основой индуизма, учение о дхарме — религиозном законе, который предписывает членам каждой касты определенный образ жизни и поведения и морально-этические нормы, явилось основой философско-религиозных доктрин, доступных народным массам в любой части страны, а знание главных памятников эпической и мифологической литературы, изустно передаваемых по всей Индии от поколения к поколению, воспринималось в качестве обязательного признака принадлежности к индусской религиозной общине.

И вот тут имена сотен богов пустились в странствия, будучи именами божеств племен и народов, родовых и семейных групп и даже названиями тотемов: животных, птиц, рыб, растений и т. п. Многим животным вменили в символическую обязанность носить на себе богов, служить им средством передвижения. Они всегда изображаются рядом с богами.

В сознании людей возникли разные системы: то предания, говорящие о многих формах одного божества, то группировки богов по определенным ступеням иерархической лестницы, то соединение их в родственные семьи, а то и просто наделение каждого выдающегося и широко популярного бога несколькими сотнями имен.

Часто можно слышать, что индуизм — это не религия. И верно — это не религия. В Индии индус, или хинду, — это тот, кто не является членом какой-либо другой религиозной общины, знает с детства «Махабхарату», «Рамаяну» и предания пуран (т. е. индусских былин), знает основных богов индуизма и придерживается в жизни тех обычаев, которые предписаны дхармой его касты касательно рождения, погребения, заключения брака и т. п.

В пределах указанной шкалы могут быть любые колебания: от ортодоксальной религиозности до атеизма, от тщательнейшего соблюдения всех кастовых предписаний и ограничений до полного отрицания каст и даже борьбы с кастовым строем, от глубокого изучения памятников религиозной и философской литературы до самого поверхностного знания популярных сюжетов эпических поэм, да и то почерпнутого главным образом из рассказов женщин семьи и выступлений странствующих артистов.

Единой церкви, единого руководства у общины индусов нет. На протяжении всей истории индуизма в его недрах рождались проповедники и вероучители, создававшие и возглавлявшие секты в течение какого-то времени, затем их сменяли другие, да и сами секты то ширились, то исчезали совсем, то заменялись новыми. В Индии иногда говорят: «Что ни храм, то вера», — и это до известной степени правильно, потому что любой жрец, брахман и небрахман, может начать возвеличивать любого из богов индуизма и даже объявить себя воплощением бога, собрать любую аудиторию и проповедовать, что только захочет.

И однако, несмотря на многоплановость и многообразие, в современном индуизме существует три главных направления (которые иногда именуют сектами): шиваизм, вишнуизм и шактизм, т. е. предпочтительное поклонение богам Шиве и Вишну и богиням, известным под собирательным именем Шакти, — супругам богов, их женской энергии, стимулирующей проявление их силы и воли к действию. К ним некоторые исследователи, да и сами индусы, причисляют еще одно течение, четвертое, называемое смарта, приверженцы которого поклоняются всем богам.

Итак, вокруг трех центров, трех объектов почитания развились три главных течения индуизма.

Шива — древнейшее, исконно индийское божество. Веками накапливались мифы о его гневе и милосердии, о стойкости в обетах, о великой производительной его силе, о том, как воплощена в нем сама суть материи мира, как он ее созидает и, созидая, сам же разрушает.

Он — воплощение вечности: Махакала — «Великое Время»; он — владыка богов: Махадева — «Великий Бог», или Махешвара — «Великий Главный»; он — воплощение вечного ритма движения материи: Натараджа — «Царь Танца»; он — олицетворение аскезы: Махайоги — «Великий Йог»; он: Нилакантха — «Синегорлый» — и кроме этих имен имеет еще многие и многие другие.

Образ его, как в самих мифах, так и в их философской интерпретации и в индийском изобразительном искусстве, раздвоился, растроился, размножился.

Почему он «Синегорлый»? Потому что в те давние-давние дни, когда боги и демоны занимались пахтаньем вселенского молочного океана, чтобы добыть амриту — напиток бессмертия (на санскрите «мри» значит «умирать», «мрити» — «смерть», «мрита» — «мертвый», а отсюда с отрицательной приставкой «а» образуется слово «амрита», т. е. «не подверженный смерти», «неумирающий»), в числе разных веществ, полученных при этом, оказался и страшный яд. Этим ядом хотели овладеть демоны, чтобы разрушить жизнь богов и людей, но Шива успел захватить его. Боясь, что демоны найдут яд всюду, куда бы его ни спрятали, он влил его в свое горло. Там он хранится, как в сосуде, до сих пор. Яд жжет горло Шиве, отчего оно посинело. Поэтому на миниатюрах, фресках и литографиях Шиву часто изображают с синей шеей, вокруг которой обвилась охлаждающая ее кобра.

Шива в образе Махайоги — отшельник, сидящий на шкуре антилопы. Ноги его скрещены, как у йогов. Прием этот известен под названием «замка» — колени разведены в стороны, а стопы, вывернутые пятками кверху, положены так: правая на ляжку левой ноги, а левая на ляжку правой ноги. Руки ладонями вверх лежат на коленях, лицо исполнено спокойствия, бесстрастные глаза задумчиво полуприкрыты. На лбу обычно третий глаз. Длинные волосы Шивы по древнему обычаю индийских отшельников свиты в жгут и собраны в пучок на макушке, и вокруг пучка, подобно ленте, тоже обвивается кобра[16]. Кобры изображаются и в виде браслетов на его руках и в виде пояса. Часто на Шиве ожерелье из черепов или отрезанных человеческих голов, что служит символом его разрушительной мощи. Такой образ Шивы-Махайоги иллюстрирует процесс самоуглубления божества, аккумуляции им энергии для созидания или разрушения мира.

Однажды, говорится в мифе, прекрасная Парвати, дочь Химавата — воплощения гор, называемых у нас Гималаями (слово «Химаалая» на санскрите означает дословно «зимолежание», или «лежбище зимы»), увидала Шиву, погруженного в самосозерцание, и полюбила его. И тогда юный бог любви и желания, Кама, натянул тетиву своего лука, сделанную из гирлянды пчел, и поразил стрелой, оперенной прекрасным цветком, сердце Шивы. Охваченный гневом Шива испепелил Каму смертоносным огненным лучом, посланным из своего третьего глаза. Но это не спасло самого Шиву от чувства любви и, увидев представшую перед ним Парвати, украшенную всеми добродетелями, он воспылал к ней страстью и стал ее супругом.

Дальше мифы о Шиве и Парвати переплетаются подобно лианам. В них повествуется о том, как несравненная Парвати родила Шиве сыновей Ганешу (или Ганапати) и Картикейю (или Сканду)[17]. Первый сын прогневил Шиву, и тот отсек ему голову, но, видя горе Парвати, тут же отсек голову проходившему мимо слоненку и приставил ее к телу сына. Ганеша почитается как бог-покровитель искусств, наук и предпринимательской деятельности — его изображение в виде толстого человечка с головой слона можно постоянно видеть в научных заведениях, в магазинах, на фабричных воротах и на домашних алтарях в семьях почти всех без исключения индусов.

Ко второму сыну, повествует предание, воспылала страстью Парвати в образе богини Дурги (одна из ее ипостасей). Стремясь избегнуть домогательств матери, Картикейя улетел от нее верхом на павлине. Поэтому часто его изображают верхом на павлине. Он считается богом войны и обычно держит в руках лук и стрелы или короткое копье.

Часто в Индии встречается изображение Шивы «в кругу семьи», т. е. рядом с Парвати, нежно держащей на коленях слоноголового Ганешу. Тут же иногда присутствуют Картикейя и всегда неизменный спутник Шивы — его любимый бычок Нанди.

Об этом бычке следует сказать особо, так как он символ плодотворящей мощи великого бога. В шиваитских храмах головой ко входу, или к «гарбагрихе» — святилищу, куда помещают изображение бога, — лежит изваянный из камня Нанди, и скульпторы не забывают показать, что это не холощеный бычок. В знак благодарности за какое-нибудь радостное событие — чаще всего за рождение сына, которого очень ждали, — Шиве дарят бычка, т. е. на ляжке животного ставят клеймо бога Шивы — изображение трезубца — и отпускают его на волю. Все, кто встречает такого бычка, стараются его накормить и напоить, так как это считается заслугой перед Шивой, и ни один индус во всей Индии не решится причинить ему какой-нибудь вред или, что является самым страшным грехом, подвергнуть его холощению и в качестве вола использовать на работе.

Шива — созидатель жизни. И в этом своем качестве он предстает не в виде человека, а в форме фаллоса, который называется «шивалингам».

В храмах Шивы практически не бывает никаких других его изображений, кроме шивалингама, который обычно высекают из камня и помещают в глубину темной гарбагрихи, подвешивая над ним дырявый сосуд, откуда все время капает вода. Индусы верят, что этим они охлаждают Шиву, которого до сих пор жжет некогда проглоченный им яд.

Шивалингам изображается, как правило, в сочетании с «ибни» — кольцом у его основания, символизирующим женское начало — шакти, стимулирующее пробуждение творческого мужского начала. По сути дела, название «шивалингам» относится именно к этому сочетанию, фокусирующему в себе обширную область индусской философии, трактующую вопросы возникновения материи, мира, жизни на земле и проявления созидательной энергии.

Здесь уместно вспомнить о том, что здание атомного реактора в Тромбее (на острове возле Бомбея) в точности воспроизводит форму шивалингама. Лучшей апелляции к чувствам и разуму каждого индуса нельзя было и придумать, так как именно Шива царит над силами энергии Вселенной, и от его воли зависит проявление их созидательной или разрушительной мощи.

Древнеиндийская философия говорит о том, что все сущее состоит из мельчайших частиц и что все эти частицы находятся в непрерывном движении, ритм которого обусловливает жизнь и изменение форм материи. А прекрасным способом выражения ритма, рассказа о нем является танец. И тут Шива оборачивается к нам другим своим лицом — лицом Натараджи — «Царя Танца».

В этом своем качестве он изображается в позе танцующего человека. Одной ногой Шива попирает карлика, символизирующего скованность души неведением, другая его нога согнута в колене и поднята. В двух из своих четырех рук он держит барабанчик — ритм созидания — и огонь — силу разрушения, опущенные пальцы третьей руки указывают на поверженного карлика, как бы подчеркивая, что путь спасения лежит в избавлении от неведения, а четвертая рука с пальцами, поднятыми вверх, являет собой знак защиты и покровительства. Танцует Шива в кольце из язычков пламени, что свидетельствует о его власти над космической энергией. Такова сложнейшая символика, воплощенная в образе Шивы-Натараджи с глубокой древности.

Все его основные свойства совершенно очевидно связаны с исконными доарийскими культами Индии. С ними же, по всей видимости, связан и институт служения богу танцем, а также претворением в жизнь сочетаний мужского и женского начал.

Из источников известно, что в Индии, особенно в среде одного из ее народов — тамилов, с начала новой эры (а возможно, и раньше) был распространен обычай посвящать в храмы Шивы девочек, которых обучали там особым ритуальным танцам и «искусству любви», искусству тоже древнему, детально разработанному в Индии и описанному в ряде научных трактатов.

Эти девочки (в больших храмах их насчитывалось до нескольких сотен) становились «девадаси» — «рабынями бога». Танцы их, из которых наиболее популярен «бхарата-натьям», состояли из комбинаций быстро сменяющихся движений и поз, дополняемых условной мимикой. Язык всех этих поз и жестов известен под названием «абхинайя». Целые поэмы, гимны и молитвы можно создавать из определенных сочетаний движений пальцев, рук, головы, глаз, бровей, поворотов тела, прыжков, притоптываний и проходок.

В развивающемся смешанном арийско-неарийском обществе Индии девадаси были причислены к низким кастам, и их занятие храмовой проституцией стяжало им на многие столетия скверную репутацию.

В средние века в северной Индии начал распространяться ислам, делийский трон несколько раз переходил от одного правителя иноземного происхождения к другому. Танцы девадаси отодвинулись на юг. Потом в стране воцарились европейские колонизаторы, и все формы национальной культуры почти прекратили свое развитие или полностью заглохли. Но и в эту тяжкую эпоху девадаси продолжали танцевать под сводами храмов, воспринимая и передавая от поколения к поколению древнее народное искусство.

И вот, после освобождения Индии все ее общество — и особенно интеллигенция — стало уделять большое внимание возрождению национальной культуры. Ценители истинной красоты обратили свои взоры к искусству девадаси, к искусству древнего танца бхарата-натьям.

Теперь оно покинуло пределы храмов, вышло на концертные эстрады, заняло свое место в кино. Танец бхарата-натьям преподают в школах, о нем пишут статьи и книги, его изучают женщины в весьма респектабельных семьях, он известен как одна из четырех школ классического танца Индии, он прославил индийское танцевальное искусство за рубежом.

И все же всегда перед началом выступления профессиональные исполнительницы бхарата-натьям приносят молитву богу Шиве, и часто его изображение в образе Натараджи украшает сцену. Перед выступлением или в самом его начале они получают благословение от профессионального учителя, выполняющего и функции жреца, и под его же благословение подходят, завершив танец.

Вот основное, что связано в представлениях индусов с богом Шивой. Но нераздельна с ним Парвати, его женское начало, его Шакти.

У нее много имен: Деви — «Богиня», Махадеви — «Великая богиня», Парвати — «Горная», Дурга — «Неодолимая», Кали — «Черная», Калиамма — «Черная Мать» и т. д. Это не только имена, это и воплощения или, вернее, проявления ее сути. Главные из них два — Дурга и Кали (обеих также именуют Махадеви).

Обе богини наделены природой двойственности — в них сочетаются доброе и злое начала. Но трудно сказать, к какому больше взывают верующие. Как я убеждалась не раз, чаще пытаются молитвами и жертвами умилостивить злое начало богинь, смягчить и отвести от себя их гнев.

Дургу почитают больше на северо-востоке Индии, в Бенгале, и на юге — в Майсуре, а Кали — все верующие индусы, где бы они ни жили. С этими богинями традиционно связывается идея кровавых жертвоприношений, а также тайные культовые отправления, носящие характер эротических оргий.

Дурга изображается в виде прекрасной, богато одетой женщины с белым или светло-желтым лицом и десятью руками. В каждой из своих рук Дурга держит какой-нибудь предмет, главным образом оружие разных видов. Она прежде всего воительница — ей приписывается победа над страшным демоном, обратившимся в буйвола. У ее ног, как правило, распростерт убитый ею буйвол, тут же находится вышедший из него демон, которого она одной рукой держит за волосы, а другой вонзает в него копье, в то время как ее животное — лев, терзает когтями демона.

Дурга считается богиней-победительницей зла, и в таком качестве ее торжественно почитают осенью на праздник Дасеры, или Наваратри, который длится десять дней. Почти по всей Индии совершаются моления, устраиваются процессии, проводятся ярмарки и выступления трупп странствующих актеров, показывающих сцены из мифов и эпических поэм о победе добра над злом.

За месяц, а иногда и за несколько месяцев до начала «дурга-пуджи» (длинного ряда ритуальных церемоний) члены особой касты ремесленников после поста и обрядов очищения от «мирской нечистоты» приступают к изготовлению статуй богини. В каждом квартале или даже на каждой улице таких городов, как Калькутта или Майсур, создаются специальные комитеты, которые собирают средства для оплаты их труда, для изготовления дорогого наряда и украшений, для пышного проведения всего праздника. Эти комитеты соревнуются между собой, а потом пожинают плоды своих стараний, видя, как толпы верующих, ходя из храма в храм, из одного молитвенного места в другое, сравнивают и восхищенно оценивают изображения Дурги.

День и ночь возносятся молитвы богине, и жрецы читают священные тексты о ее деяниях. И не только жрецы, но и старшие в семье, и артисты, и народные сказители — все славят ее и рассказывают о ней.

Существует в древней литературе два основных варианта истории ее появления на свет. В них говорится, что Великая Богиня, Шакти, существовала — и всегда существует — как всеобщая сущность, всепорождающее и всеохватывающее начало, как сама идея Матери. Но вот на богов ополчились демоны. По первому варианту, к ней обратился отец богов, владыка всего сущего Брахма (божество, лишившееся постепенно конкретных черт и функций и упоминаемое во всех молитвах просто как имя, как идея Абсолюта). Он покоился в цветке лотоса, стебель которого выходил из пупа бога Вишну, спящего на кольцах извечной Змеи на водах мирового океана. Брахма увидел, что из пыли, скопившейся в ушах Вишну, образовались два демона, которые и стали угрозой для богов и для доброго начала в мире. Он воззвал к Шакти, прося ее принять конкретный облик и побудить Вишну сразить демонов, и она воплотилась в женщину, выйдя из глаз, рта, ноздрей, рук и груди спящего Вишну. Она разбудила его и, подвигнутый ею на бой, он встал и пять тысяч лет бился с демонами.

По другому варианту мифа, демоны долго сражались с богами, предводителем которых был громовержец Индра — одно из верховных ведических божеств. Наконец, демоны стали одолевать богов. Как простые смертные пришли побежденные боги во главе с Брахмой к Шиве и Вишну и стали молить их о помощи. Соединенная энергия всех богов сотворила чудо. От лиц Шивы, Вишну и Брахмы и от тел Индры и других богов изошел великий свет, который слился в нестерпимое для глаз сияние, подобное пылающей горе. Все пределы неба охватило пламя, пронизавшее три мира. И тогда вышла из него женщина. Из света Шивы образовалось ее лицо, из света Вишну — ее руки, из сияния Чандры, бога Луны, — ее груди, из света Ямы, бога смерти, — ее волосы, из сияния Агни — ее глаза и из света, исходившего от других божеств, — все другие части тела. Затем каждый из богов воспроизвел оружие, которым владел сам, и вложил в ее руки. Брахма же дал ей жемчужную гирлянду и сосуд для воды, а Сурья — бог Солнца — свои лучи.

В таком облике она вступила в бой с демонами и победила, сразив их предводителя Махишасуру. Спасаясь, он превращался то в быка, то в коня, то, наконец, в буйвола, и именно в этом виде был убит ею.

В Бенгале, древнейшем центре поклонения Шакти, широко распространены культы, утверждающие приоритет женского начала. В шактизме главенствует идея познания Абсолюта через познание женщины, идея слияния с самой сутью Шивы через слияние с женским началом, через осуществление акта оплодотворения.

Обо всех этих обрядах написано в древних книгах — тантрах, откуда идет и второе название практического шактизма — тантризм.

В тантрической литературе есть тексты, говорящие, что главным для спасения души человека является знание принципа, называемого «каула».

Этот принцип объясняется по-разному, чаще всего так: Шива сказал, что знание каулы перевесит все другие заслуги человека. А каула — это сочетание во время ритуальных молений пяти следующих вещей: опьяняющих напитков, вкушения мяса, вкушения рыбы, сложения рук в условные жесты, имеющие определенное значение, и соединения с женщиной. Европейцы до сих пор мало знают об этом течении индуизма, потому что индусы ревниво оберегают от чужого взгляда процесс отправления тайных культов.

По моим наблюдениям, богине Шакти в форме Дурги поклоняются главным образом члены высоких каст, тогда как культ Калиаммы — Черной Матери — более широко распространен в среде так называемых низких и средних каст.

Повсеместно встречаются ее храмы, обычно небольшие, иногда просто ниши, где помещают изображение черной женщины с высунутым красным или позолоченным языком, в ожерелье из черепов или отрубленных голов. Перед статуями Кали всегда делается квадратная яма, заполненная песком или землей, — здесь забивают жертвенных козлят, ягнят и петухов. Богиня жаждет крови и принимает только кровавые жертвы от тех, кто обращается к ней за помощью.

Разные воплощения Кали — бесчисленные Аммы: «Матери» оспы, холеры, чумы и всех других болезней, «Матери»-покровительницы детей, скота, домов, «Матери» — кобры, тигрицы, волчицы, «Матери» всех и всяческих проявлений жизни, всех и всяческих явлений природы.

Таковы основные ипостаси Шивы и Парвати — созидателей и разрушителей жизни, карателей и покровителей людей.

Когда человечество погружается в пучину несправедливости и зла, в мире людей появляется бог Вишну, для того чтобы сделать правду и справедливость основой закона.

Много споров в науке о том, доарийский бог Вишну или арьи принесли его с собой на индийскую землю. В Ведах о нем говорится мало, он не упоминается в числе первых среди богов. Там сказано, что Вишну пересекает тремя шагами семь сфер Вселенной, и это понимают и как отражение трех сутей энергии: огонь — на земле, молния — в небе, солнце — во Вселенной, и как определение только солярной (т. е. солнечной) сущности бога, поскольку солнце проходит три стадии в течение дня: восход — зенит — заход. Иногда он ассоциируется в Ведах с богом Индрой. Иногда его называют «непобедимым охранителем», что уже несет в себе зерно того содержания, которое будет вложено в его образ в последующие века.

В «Законах Ману», в разделе, где поясняется, в каких органах и функциях человеческого тела проявляются манифестации того или иного бога, предлагается усматривать манифестацию Вишну в движении. И больше в этом памятнике имя Вишну нигде не встречается. Но постепенно в других памятниках древнеиндийской литературы он начинает занимать все более значительное место, все подробнее описываются его качества. В эпических поэмах, наконец, он играет уже ведущую роль — в «Махабхарате» перечисляются все его имена и все его деяния и воспевается его воплощение в виде Кришны, а в «Рамаяне» — в виде царевича-героя Рамы, чьим подвигам целиком и посвящено это произведение.

И безудержная народная фантазия создает особые пураны-былины только о нем. Надежду на его приход, с жадностью ожидаемый всеми слабыми, изнемогающими в борьбе с силой властных, алчных, беспощадных, можно свести к простой детской формуле: «Вот погодите, придет Вишну — он вам покажет!» И тысячи преданий, в которых переплетаются самые невероятные вымыслы с историческими событиями и фактами, повествуют о том, что именно сделает Вишну с жестокими и неправедными, когда воплотится на земле в разных видах и качествах.

В каких же именно?

Прежде всего в уже навеки присвоенном ему качестве всепроникающей благодати, существовавшей еще в форме Нараяны, т. е. «Пребывающего на воде (мирового изначального океана)». Считается, что эту форму, т. е. бога, спящего на кольцах змеи — олицетворения вечности, — которая качается на волнах океана, он принимает каждый раз, когда заканчивается очередной цикл развития мира и жизнь истребляет самое себя в огне и дыме, чтобы вновь начать развиваться из первозданного яйца в глубине вод.

Воплощения Вишну называются в Индии словом «аватара». В большей части памятников утверждается, что их всего десять: рыба, черепаха, кабан, человеко-лев, карлик, брахман-воин по имени Парашурама, герой-царевич по имени Рама, богочеловек Кришна, божественный мудрец Будда и Калки-всадник на белом коне.

Наиболее древние мифологические представления отражены в первых четырех аватарах, так как, очевидно, именно они хранят следы первобытного тотемизма. Позже возникли мифы, наделяющие аватары высокой сущностью всевидящих мудрецов и духовных владык. В Индии существует и такая философски-биологическая трактовка аватар: рыба была наиболее ранним видом позвоночных, затем появились земноводные (черепаха), затем теплокровные животные (кабан), затем нечто человекообразное, но еще зверь (человеко-лев), вслед за ним стала развиваться собственно человеческая сущность, которая была сначала весьма мала (карлик), а потом, хоть и выросла, но оставалась еще исполнена дикой силы и ярости (Парашурама, который залил кровью всю землю, избивая воинов), затем постепенно начали расти человеческий дух и его высокие качества и крепнуть и развиваться мысль, и это уже отражено в последних аватарах.

Мне думается, что такая трактовка наиболее интересна и, вероятно, стоит ближе всего к истине, показывая, как в коллективной памяти человечества отразилась в символических образах его собственная история. С этим можно соглашаться и можно спорить, но все же это объяснение аватар, безусловно, привлекает к себе внимание.

Итак, рыба. Что же говорится в преданиях об этом воплощении Вишну? Какими мифологическими красками рисуется эта аватара? Какими покровами облечен простейший образ рыбы?

Некогда жили Ману — прародители человечества. И один из них обнаружил однажды в воде, принесенной ему для омовения, маленькую рыбку. Она попросила его человечьим голосом не губить ее, а помещать по мере роста во все большее и большее вместилище воды. Так Ману переносил рыбу из маленьких сосудов в большие, затем — в пруд, в реку и, наконец, в океан, и рыба сказала Ману, что скоро настанет всемирный потоп и он должен построить корабль и взойти на него, взяв с собой семена всего сущего на земле (по другим вариантам — также мудрецов и святые книги). И когда вода залила землю, губя все живое, огромная рыба, имеющая рог на голове, приплыла к кораблю Ману и велела ему змеем привязать корабль к ее рогу. 14 она носила корабль по волнам и оберегала его до тех пор, пока вода не схлынула и не очистилась суша для новой жизни.

Так в завуалированной и косвенной форме излагается мысль о том, что сначала была рыба, без которой немыслимо зарождение жизни на суше, очистившейся от воды (не имеет смысла напоминать о том, что аналогичная легенда существует у многих народов).

Вторая аватара — черепаха. В этой форме Вишну погрузился в океан, чтобы спасти то, что погибло во время потопа. В качестве черепахи он служил опорой для горы, которой боги пахтали молочный океан.

Третья аватара — кабан. В этом виде Вишну извлек из воды сушу, которую туда вверг могущественный демон. Тысячу лет сражался с ним Вишну, затем, наконец, убил его.

Четвертая аватара — Нарасинха, т. е. человеко-лев, понадобилась ему для того, чтобы растерзать демона, сын которого по имени Прахлада (здесь нельзя удержаться от искушения сообщить читателю, что имя это на санскрите, как и слова «хлада», «хладана», обозначает наслаждение прохладой, охлаждение, освежение) рассердил отца, став приверженцем Вишну.

Эти четыре аватары индийская религиозная философия связывает с первой из так называемых юг — великих эпох существования мира. Всего их четыре. Первая — сатья-юга, или крита-юга — эпоха истины, в которую люди жили за счет плодов земли; вторая — трета-юга, в которую справедливость и равенство стали нарушаться и люди начали стараться снискать милость богов жертвоприношениями; третья — двапара-юга, в которую справедливости и правды вполовину убавилось, а ритуальных церемоний во много раз прибавилось, так как возросли алчность и стяжательство; четвертая — кали-юга, или современная эра, где осталась только одна четверть правды, а чем дальше, тем ее делается все меньше, и человечество погрязло в грехах и болезнях. Все юги вместе составляют, по подсчетам древнеиндийских философов, 4 320 000 лет. Затем мир гибнет, и через некоторое время все начинается сначала.

Во второй юге перед лицом могущественного царя полудемонов-дайтьев по имени Бали, чья сила стала уже угрозой для богов, появляется пятая аватара Вишну — карлик — и просит у него столько пространства, сколько можно покрыть тремя шагами.

Получив разрешение Бали, карлик одним шагом покрыл землю, другим — небо, а оставшееся для третьего шага подземное царство отдал во власть Бали.

Этот миф, возможно, хранит воспоминания о продвижении арьев по Индии, так как один из южноиндийских народов (говорящих на языках дравидийской семьи) — малаяли — ежегодно празднует День Бали, считая его своим древним правителем, загнанным под землю богами арьев, и верит, что в этот день он вновь появляется среди них. В сложной и разветвленной индийской мифологии часто встречаются такие двойные и даже многократные переосмысления мифов и образов.

Ко второй же юге относится и шестая аватара — Парашурама. Она описывается в эпосе и древних пуранах, т. е. в сравнительно поздний период — в середине и конце I тысячелетия до н. э.

Образ Парашурамы говорит о сословном делении общества, о формировании сословий брахманов-жрецов и кшатриев-воинов, которые враждовали друг с другом. Парашурама — брахман-воин, т. е. продукт той эпохи, когда функции патриарха-совершителя ритуальных церемоний и молений от имени всей своей семьи еще не отделились от функции патриарха-охранителя семьи силой оружия. Мужчина в ранневедические времена был одновременно и жрецом и воином. В поздневедической литературе мы уже видим четкое разделение обязанностей жреца-брахмана, в чьих руках сосредоточилась духовная власть и право поучать других и служить связующим звеном между миром людей и миром богов, и воина-кшатрия, правящего людьми, защищающего их и завоевывающего земли и богатства. Борьба между светской и духовной властью отражена во многих памятниках устной и письменной литературы I тысячелетия до н. э. Парашурама — брахман, топором изрубающий тысячи кшатриев, является воплощением отживающей свой век воинской власти жрецов, оформляющихся в мирное сословие проповедников вед и советников царей-кшатриев. Уже только советников, не имеющих права браться за оружие.

И вот седьмая аватара, Рама, царевич и кшатрий, великий и несравненный воин, жизнь которого воспета в «Рамаяне», встречается с Парашурамой и, судя по преданию, оказывает ему знаки глубокого уважения, умеряет его гнев и заставляет его принять как свершившийся факт установление власти кшатриев при условии, что они всегда будут почитать и охранять брахманов.

Описаниями восьмой аватары — бога Кришны — буквально насыщена «Махабхарата», ей посвящено совершенно необозримое количество памятников древней и средневековой индийской литературы на всех языках страны.

И о Раме и о Кришне я более подробно расскажу ниже, а сейчас закончим перечисление аватар.

Будда — девятая аватара — был включен, по общему мнению, в пантеон индуизма для того, чтобы принять в лоно этой религии реформаторское, во многом антибрахманское вероучение буддизма.

А десятой аватаре — Калки, по учению вишнуитов, еще предстоит появиться в этом мире.

Итак, возвратимся к Раме[18], любимому герою всей Индии, объекту поклонения, воплощенному идеалу царской власти, победителю зла, образцовому сыну, брату, мужу.

Его имя входит в качестве составного элемента в названия многих городов и деревень, в имена людей и священных коров. Словосочетание «рамрам» является приветствием и вместе с тем краткой молитвой, повторяемой много раз на дню по всякому случаю, и клятвой, и божбой. Словосочетание «рамрадж», постоянно встречающееся в газетах и в речах политических деятелей, означает царство справедливости, правильный способ управления государством, мудрую политику и переводится буквально как «царство (правление) Рамы».

Впервые «Песнь о Раме» вошла в литературу в качестве одного из тысяч эпизодов «Махабхараты». Затем этот сюжет был разработан в большую самостоятельную поэму, ставшую в один ряд с «Махабхаратой» в качестве второго великого эпоса Индии. Затем она перепевалась, переводилась и пересказывалась тысячи раз поэтами и сказителями всей страны то целиком, то в отрывках или эпизодах. Образ Рамы — царевича (вероятно, арийского происхождения) североиндийского царства Кошалы, который завоевал в соревновании женихов руку прекрасной Ситы и готовился взойти на трон, но вместо этого попал в изгнание в результате интриги младшей из жен своего отца — возможно, носит исторический характер. Не исключено наличие значительной доли историзма и в рассказе о том, как он собрал войско из народов, в среде которых проводил дни изгнания (они описываются в поэме как народы лесов — обезьяны и медведи), и двинулся с ним на завоевание южной Индии и, по всей видимости, даже Цейлона. Сопротивлявшиеся ему враги рисуются демонами-ракшасами, косматыми, клыкастыми, кровожадными. Их царь по имени Равана (или Раван в более позднем произношении) якобы похитил преданную жену Рамы Ситу и умчал ее на своей воздушной колеснице на золотой остров Ланку в свой город. Ланка — действительно древнее название Цейлона, восстановленное сейчас цейлонцами.

Победив ракшасов и убив Равана, Рама возвратился в свое царство, посадив на трон Ланки брата Равана по имени Вибхйшан, который стал другом Рамы по неизвестным для историков соображениям, но, вполне вероятно, просто предавший своего брата и захвативший власть с помощью вторгшихся на остров врагов — мало ли таких примеров в истории?

Таков костяк сюжета «Рамаяны». В числе ее разных вариантов есть и созданный на юге Индии в среде одного из дравидийских народов — тамилов, в котором положительным героем выступает Раван, возглавивший сопротивление местных народов вторжению войск под предводительством царевича арьев Рамы. Но такая трактовка, даже если она и отражает исторические события, не нашла широкого распространения, так как вишнуизм стал много столетий тому назад одним из двух главных течений в индуизме, и Рама в качестве аватары Вишну не мог считаться отрицательным героем.

Особенно почиталось имя Рамы в эпоху средневекового демократического движения, известного под названием бхакти, т. е. «любви (к богу)», оно развернулось под знаменами вишнуизма, имело явную антифеодальную и антикастовую направленность и способствовало тому, что вишнуизм в своих разных формах распространился, как пламя, в среде самых широких народных масс всех областей Индии.

Каждую осень, в дни праздника Дасеры, в городах и деревнях Индии эпизод за эпизодом играют всю «Рамаяну», а в конце праздника при огромном стечении народа на площадях сжигают огромные чучела ракшасов — самого Равана, его сына и злого брата, не сдававшихся Раме.

Эти празднества и представления называются «рамлилы». Их тоже организуют заранее выбранные комитеты — общегородские, деревенские, комитеты отдельных кварталов, улиц, домов, групп семей или каст. Всюду идет сбор средств, а сами актеры и их семьи предаются посту и молитвам, подготавливаясь к перевоплощению на целых 10 дней в образы великого эпоса, в образы борцов за воцарение в мире добра и правды.

Предводитель союзного Раме обезьяньего войска по имени Хануман, которого народная фантазия наделила невероятной физической силой и даже способностью летать по воздуху быстрее мысли, тоже объект религиозного поклонения. Его изображения в шлеме, доспехах и с булавой в руке, обычно покрытые красной или черной краской, украшают улицы, стоят в часовнях и храмах как вишнуитских, так и шиваитских.

В Индии много храмов и специально посвященных Хануману, куда во вторник — День Ханумана — приходят толпы молящихся. Центральное место на алтарях этих храмов занимают фигуры Рамы и Ситы, а также одного из братьев Рамы — Лакшмана, тоже последовавшего за ним в изгнание. А сам Хануман чаще всего присутствует в этой скульптурной композиции как фигура с молитвенно сложенными ладонями, преклонившая колено у их ног.

Есть и храмы Ханумана, где живут священные обезьяны. Паломники их кормят и дают им деньги. Обезьяны ведут себя очень агрессивно, настойчиво требуя подачек от всех входящих. Поэтому гиды, приводящие экскурсантов, всегда берут с собой палку, чтобы не дать священным животным укусить кого-нибудь из туристов.

Перед входом в каждый храм, а в обезьяньи храмы особенно, продают на круглых металлических или картонных тарелочках или просто на больших листьях сладкие шарики из теста, творога или риса, порошок шафрана, цветы, кусочки кокосовых орехов и арахис. Молящиеся берут их, вносят в храм, с молитвой отдают жрецу, сидящему возле изваяния божества, а к подножию изваяния кладут деньги. Иногда тут же ставят маленькие зажженные масляные светильники. Жрец со словами молитвы подносит божеству жертву, делая перед ним кругообразные движения рукой с тарелочкой, после чего, взяв часть продуктов, отдает остатки приносящему, и тот выходит из храма. В этом чаще всего состоит весь обряд почитания божества, и иногда можно видеть, как выстраивается у храма длинная очередь, медленно продвигающаяся для совершения описанной церемонии (мужчины — в одной очереди, женщины с детьми — в другой: даже в храмах они не должны прикасаться друг к другу).

Храмов, посвященных собственно Раме, в Индии почти нет. Обычно его изображение помещают в храмы Вишну, Ханумана или Кришны.

Кришна, тоже считающийся аватарой Вишну, ни в чем не похож на Раму, даже прямо противоположен ему почти во всем. Имя его «Кришна» означает «Черный», и он всегда изображается черным или темно-синим. Судя по всем легендарным и мифологическим данным, Кришна не был арьем по происхождению. Его дядя, которому предсказали, что племянник свергнет его с престола, хотел убить мальчика, но отец Кришны подменил сына новорожденной дочкой пастушки, а пастушке подбросил новорожденного Кришну. Ребенок вырос среди пастухов и стал всеобщим баловнем. Будучи озорником и затейником, он придумывал для других пастушат всяческие шалости, обрызгивал их красками и больше всего любил с их помощью таскать у своей приемной матери свежесбитое масло.

В дни весеннего праздника Холи в Индии разыгрывают сцены из детства Кришны и раскрашивают друг друга во все цвета в память о его любимой забаве. С этим же праздником связано и много действий, с точки зрения западной морали крайне непристойных. В городах женщины и девушки ведут эту игру красок в пределах своего дома или двора и обычно не появляются на улице, потому что повсюду толпами ходят молодые мужчины, выкрикивающие куплеты и песни, недвусмысленно повествующие о том, как Кришна любил юных пастушек и насколько сладостны были им его ласки.

Юный Кришна воспринимается уже и в качестве божества любви и считается покровителем размножающегося скота. С Кришной-пастухом связывается в религиозном сознании народа представление о священном животном — корове.

Из всех пастушек он пламенней всего любил одну по имени Радха, и их любовное слияние воспевается в вишнуитской религиозно-эротической литературе как слияние человеческой души с божеством. Надо сказать, что в числе создателей этой ветви индийской поэзии было много женщин. Особенно прославилась поэтесса XVI в. Мира Баи, рано овдовевшая и излившая всю свою тоску о любви в прекрасных стихах, посвященных Кришне.

Ему, представляющему собой аватару Вишну, приписываются и разные подвиги в одолении зла, в борьбе за справедливость. Еще будучи мальчиком, он убивал и побеждал разных демонов и помогал своему народу жить счастливо.

Кришна — объект бхакти, чаще всего воспевается именно в этих своих проявлениях. Нет числа памятникам поэзии, рассказывающим о нем, любимом и любящем, нет числа произведениям изобразительного искусства, главным образом — миниатюрам, посвященным его детству и юности, его играм с пастушками и встречам с Радхой.

Флейта у губ и павлинье перо на голове — вот атрибуты, по которым Кришну всегда легко узнать на картинках, фресках или миниатюрах, среди фигурок из дерева, слоновой кости, глины.

О нем сложено и множество славящих его гимнов, называемых бхаджаны, которые верующие дели — и поют сейчас — ив храмах, и в домах или во дворах. За последние годы широко распространилось на юге Индии, в штате Мадрас, движение за исполнение бхаджанов, стали создаваться особые организации, возглавляемые выборными лицами, причем во время этих выборов идет настоящая политическая борьба за голоса избирателей. В ней находит выражение рост националистических тенденций. Например, тамилы — исконные жители Мадраса — требуют, чтобы бхаджаны звучали только на их родном языке тамиль, а не на санскрите или каком-либо другом языке. Однако движение растет и ширится, и уже в самом городе Мадрасе бхаджаны можно услышать в концертах, причем приглашаются выдающиеся артисты.

У Кришны есть и еще один облик, нашедший отражение в «Махабхарате». Это принц народа ядавов, воин, герой и великий дипломат, выступающий в поэме в качестве главного друга ее положительных героев — пяти братьев Пандавов — и их опоры в борьбе с враждебными им их двоюродными братьями.

Беседа Кришны с одним из Пандавов по имени Арджуна, который перед самым началом битвы отказался убивать своих кровных родственников, составила одну из самых известных частей поэмы, называемую «Бхагавадгита» или просто «Гита». Кришна красноречиво и убедительно доказывает Арджуне одно — цель оправдывает средства. Для того чтобы принести плоды, дерево должно прорасти сквозь грязь, которая питает его корни. «Гита» вошла в мировую литературу как один из ценнейших памятников — она насыщена интересными риторическими приемами, неожиданными поворотами мысли, гибкими отвлеченными построениями и философскими доказательствами, примиряющими непримиримые вещи.

Таков бесконечно многообразный образ бога Вишну в представлениях индусов, в их искусстве и литературе, образ бога, охраняющего добро и закон.

Как-то мы поехали в Аланди, городок невдалеке от Пуны, где родился и жил в XIII в. Джнянешвар.

Был он брахманом-вишнуитом, но не соглашался с тем, что простой народ не должен знать великие книги древности, и перевел с санскрита на разговорный язык своей страны «Бхагавадгиту», нарушив тем самым основной запрет брахманизма. За это якобы брахманы возненавидели его.

Говорят, что однажды он просил у брахманов сосуд, чтобы испечь лепешки — чапати, но даже этого они ему не дали. Тогда Джнянешвар, целомудренный ученик (брахмачарин), который мог выдержать любое испытание, велел сестре разжечь огонь на его спине и на раскаленной коже испечь чапати. Сестра так и поступила, накормив самого Джнянешвара, еще одного брата и себя.

Говорят, что однажды пришел к нему некий человек похваляться силой. Сел верхом на тигра и стал погонять его змеей. А Джнянешвар сел на стену, и стена повезла его, как конь, чем и был посрамлен бахвал.

Говорят также, что в возрасте 21 года Джнянешвар живым ушел под землю.

В Махараштре многие считают его святым.

В Аланди — городке с коленчатыми узкими уличками, которые беспланово карабкаются на холм и сбегают с него к реке, — немало храмов, посвященных Джнянешвару.

В Центральном большом храме, построенном над его «самадхи» — могилой, хранится переведенная им «Гита», которая называется «Джнянешвари». Ее читают вслух в течение 24 часов в сутки уже на протяжении ряда веков. Читают в главном помещении храма. Любой мужчина может, одевшись во все белое, прийти и принять участие в массовом распеве стихов этой книги. Люди съезжаются сюда со всех концов Махараштры.

На стене храма висит большой застекленный портрет Джнянешвара, написанный недавно маслом во вполне светской манере. На столе, увешанном гирляндами, лежит «Джнянешвари», возле стола сидит чтец-певец. Около него музыканты с барабанами и другими инструментами. Перед столом в два ряда, лицами друг к другу, на полу сидят молящиеся старики, а все остальное помещение храма заполнено хором. Он также разделен на две группы — левую и правую.

Все в белом, у всех на шеях на широкой матерчатой тесьме висят крохотные звонкие литавры. Все поют, ударяя в эти литавры, и ритмически раскачиваются, переступая с ноги на ногу. Каждые 3–4 минуты они делают два шага вперед, два — назад, наклоняются, подпрыгивают и поворачиваются кругом, не прерывая пения. Раскачивания, повороты и прыжки массы людей, одетых в белое, сопровождаемые громким пением и звоном литавр, производят какое-то завораживающее впечатление.

Молящиеся женщины, сидящие на полу вокруг центрального помещения храма и отделенные от него решетчатыми стенами и дверями, бьют в ладоши в такт распеву.

Снаружи, в маленьком садике — читальня. И женщины, и мужчины берут в храме «Джнянешвари», устраиваются под деревьями и читают, читают ее на своем родном языке.

Память о Джнянешваре по-прежнему жива в народе. Многие считают, что брахманы сами его убили, как великого певца и поэта Тукарама, которого якобы бросили в реку за то, что он был против каст и любил учить простой народ, народ маратхов. Сейчас словом «маратхи» называют и язык Махараштры и всех, говорящих на этом языке. Но сохраняется и другое, исконное значение слова, понятное здесь каждому — «люди-деши», т. е. люди данной страны, в отличие от любых пришельцев и прежде всего в отличие от брахманов, известных под названием «читпаван» — «чистосердые», которые будто бы усвоили язык маратхи на конкаиском побережье, а затем расселились по всей Махараштре (поэтому их называют также конкани-брахманы).

Судя по всему, вражда между этой высокой кастой и другими кастами никогда здесь не утихает. Говорят, что брахманы сами пишут историю, и потому все неверно: надо слушать людей-деши, а не читпаван-брахманов, из касты которых были пешвы — министры Шиваджи, правителя Махараштры в XVII в. из касты маратха. Люди-деши знают истину, знают, как пешвы, стремясь захватить власть, поссорили обеих жен Шиваджи-махараджа, заставив мать младшего его сына, Раджьярама, возмутиться тем, что отец оказывает милости старшему Самбуджи, рожденному от другой жены, и убить самого Шиваджи. Говорят, Самбуджи обо всем узнал и казнил за интриги восемь министров-брахманов. Но пешвы все же пришли к власти и правили с начала XVIII в.

Почти 300 лет тому назад не стало Шиваджи, но и сейчас одни обвиняют других в его смерти. Власть пешв кончилась в начале XIX в., но после убийства Ганди в 1948 г. страшные погромы брахманов прокатились волной по всей Махараштре.

— Он был за народ, за простой народ, — объясняли мне. — Он хотел, чтобы не только брахманы, но даже неприкасаемые умели читать. И вот читпаваны убили его.

В Пуне, столице пешв, до сих пор значительная часть населения — это брахманы. Все они имеют образование. В их руках почти все интеллигентные профессии и… многие их них заняты торгово-предпринимательской деятельностью.

Не в этом ли ключ? Не это ли питает и поддерживает ненависть к ним со стороны тех, кого обошли или оттерли при поступлении в учебное заведение или кто в сфере торговли не выдержал конкуренции с этой сплоченной и зажиточной кастой?

Тогда легко понять новые обострения древних разногласий. Тех разногласий, которые нашли свое выражение в строках «Артхашастры» — древнейшего свода индийского права, — определившего в формирующемся классово-кастовом обществе место труженика-шудры: «Закон для шудры — послушание и ведение хозяйства в повиновении у дваждырожденных…» И еще: «У шудры должна быть отрублена та часть тела, которой он ударил брахмана». И еще: «Если шудра позволит себе иметь недозволенные сношения с брахманкой, то он должен быть сожжен, будучи окутан соломой»; «Если шудра выдает себя за брахмана, то он должен быть ослеплен посредством ядовитой мази…»[19] И многое другое в этом же роде.

Теоретики брахманизма представляли дело так, что простой народ был всегда готов подчиняться и поклоняться брахманам, на деле же массовость антикастовых и антибрахманских движений в средневековье, многие кастовые бунты и столкновения с брахманами свидетельствуют совсем о другом.

Каждый день в Индии давал мне свои уроки — уроки истории, литературы, культуры.

Забрела я как-то в Пуне в индуистский храм Панчалешвар, т. е. «Храм владыки Панчала». Или Панчали? Так звали Драупади, героиню «Махабхараты», общую жену всех пяти братьев Пандавов. Народ упорно называет его храмом Пандавов. Почему? Ответить никто не мог. Здесь не анализируют традиций и воспоминаний. Просто хранят их.

Он весь ниже уровня земли, в небольшом котловане, высеченном в скальном массиве. Уже когда подходишь к ступеням, ведущим вниз, видишь, что перед тобой что-то массивное, грубо тесанное, тяжелое. На постаменте перед входом в храм лежит каменный бык Нанди, неизменный спутник Шивы. Над ним толстый круглый навес, подпираемый толстыми же квадратными колоннами. Все вытесано из одного куска скалы. Сам храм — ансамбль таких же тяжелых низких квадратных колонн, которые поддерживают плоскую крышу. Он глубок, темен и прохладен.

В центральной его части вырублены в скале три гарбагрихи — помещения для богов. Там и находятся Шива, его жена Парвати и их слоноголовый сын Ганеша.

Мрак казался в этих пещерных комнатах особенно густым. Только в глубине той гарбагрихи, где находилось изображение самого Шивы — шивалингам, дрожало крохотное пламя светильничка. Оно слабо освещало полуобнаженную фигуру жреца, сидевшего склонив голову у подножия божества и бормотавшего мантры (молитвы).

На высоком пороге комнаты было высечено изображение человеческого лица, выкрашенное в ярко-красный цвет, — единственное красочное пятно в царстве серого камня.

Я спросила у жреца, кто это. Он перестал молиться, вышел из святилища и объяснил, что это отец богини Парвати. Потом ушел куда-то, а я стала разглядывать странное каменное лицо: глаза выкачены шарами, нос широкий и приплюснутый, губы бесформенные и толстые. Отец Парвати — значит сама идея гор, так как Парвати дочь не бога, не владыки гор, а просто воплощения гор. Нигде я его раньше не встречала в безбрежном море индийской культуры, и вдруг он предстал передо мной тут, когда я уже занесла ногу, чтобы перешагнуть высокий каменный порог. Я так и не перешагнула его. Я села на пол перед ним и стала думать о том, почему только в Махараштре я впервые с ним встретилась и почему он изваян на пороге.

Тут неразборчивый ход моих мыслей прервало неожиданно и неизвестно откуда возникшее пение. Голос был мужской, сильный, красиво модулированный. Он возник сразу, словно пламя вспыхнуло, и заполнил собой каждый темный угол храма.

До этого мне казалось, что я в храме совсем одна, но вот, однако же, кто-то еще есть, и к тому же поет, и поет красиво. Я встала, пошла в обход святилища и увидела певца. Он сидел один, за колонной у стены, закрыв глаза и забыв обо всем на свете. Он молился.

Люди приносят здесь богам в жертву цветы, деньги, кокосовые орехи, сладости, плоды, молоко. Этот человек принес свой голос, горячий, живой, полный любви и тоски, голос, в который он вложил всю потребность любить своего бога и знать, что бог его тоже любит.

Это был исконно индийский способ славить божество и служить ему. Молитве-песне, молитве-гимну всегда придавалось огромное значение. И пышнее всего расцвели песни-молитвы в эпоху, известную историкам под названием «бхакти». Поэты-бхакты создали неисчислимое множество песнопений. Об их умении любить бога страстно, исступленно, до полного самозабвения я знала, читала, слышала, но всегда связывала это с далекими средними веками.

И вот вдруг подобие такого бхакта, какое-то современное его воплощение, очутилось передо мной. Его голос наполнял теплотой живой души все холодное сумрачное пространство храма, каждую щербину грубо тесанного камня.

Я опустилась на пол за другой колонной и слушала, слушала.

В храм изредка заходили люди, дергали за язык колокол, висящий перед святилищем, призывая внимание бога к своей краткой молитве, склоняли на миг голову, соединяя ладони у груди, бросали внутрь святилища монеты и лепестки цветов, обходили его справа налево и уходили. Никто не обращал на певца никакого внимания — в этой стране каждый волен молиться, как ему хочется.

Его молитва, насколько мне удалось уловить, посвящена была не Шиве, а совсем другому богу — Виттблю, но это не имело никакого значения. Храм — место, где верующий ощущает присутствие всех своих богов одновременно. И почти всегда в храме, посвященном одному из них, изображения многих других.

Он внезапно кончил восславлять Виттоля, умолк, посидел несколько мгновений с закрытыми глазами, потом открыл их, посмотрел вокруг, точно проснулся, точно вернулся откуда-то, встал и ушел.

И сразу сделался ощутимее холод тяжелого камня, сразу стала заметной вся условность культового сооружения, вся условность древней религии, которая еще продолжает играть такую большую роль в жизни каждого индуса.

Столь много столетий творческий гений народа находил свое выражение в создании культовых памятников — будь то произведения архитектуры или скульптуры, литературы или музыки, — что этот процесс вдруг не остановишь.

Но все смелей и уверенней смуглые руки с тонкими пальцами, руки, которые умеют делать прекрасным все, к чему прикасаются, берутся за создание вещей, необходимых новому времени.

Никто не может точно сказать, что только то или только это характерно для Индии. Для нее характерно то, что она является огромным потоком, состоящим из сотен тысяч струй, которые все время меняют свою форму, сливаются и разливаются, оставаясь все же струями в том же потоке. И что в целом он поворачивает сейчас в новое русло, которое прямее и определеннее прежнего, которое сжимает весь поток и выпрямляет извивы его струй, придавая им больше единообразия и заставляя соединяться в более крупные. А пока все, что рождалось в стране в течение тысячелетий, в той или иной форме, в том или ином объеме продолжает существовать, и рано или поздно его увидит всякий, кто внимательно всмотрится в жизнь народа.

Так, например, всюду в Махараштре почитают супружескую чету богов по имени Виттоль (он) и Рукминй (она). Отдельных храмов для них даже и нет, все храмы посвящены обычным богам индуизма, а вместе с тем в каждом храме и в каждом доме есть их изображения.

В общем-то Виттоль — должно быть, Вишну, или, вернее, позже он стал чем-то вроде Вишну, но его происхождение объясняют так: когда-то этот бог пришел к юноше по имени Пундалик и позвал его зачем-то. Но Пундалик сказал, что он занят почитанием своих родителей, а это для него в соответствии с дхармой важнее всего на свете. Он бросил кирпич к ногам Виттоля и попросил его встать на кирпич и подождать. Виттоль встал, упер руки в бока и простоял в терпеливом ожидании 28 юг.

Виттоля всегда изображают стоящим на кирпиче. Почему на кирпиче? И «бросил» или почтительно предложил? Не значит ли, что «28 юг» тому назад кирпич — искусственный камень, который и делать-то умели тогда немногие и секрет производства которого приравнивался к магическому действию, — был достоин того, чтобы служить подножием бога? Сколько же времени 28 юг? В «Деккан колледже» я видела модель разреза раскопок в Невасе. На глубине примерно в 15–18 м кирпича нет, есть остатки деревянных, обмазанных глиной построек. Но потом выше — дома из кирпича и черепица в каждом слое. И так до верха. Не в те ли годы, не на этой ли глубине возник и сам Виттоль? Или если не возник, то был поставлен именно на кирпич, как на постамент, достойный бога?

Его супруга Рукмини обычно стоит отдельно, а иногда и с ним. Древние это боги, но никто не скажет, из каких культов пришли они в индуизм.

В Махараштре вообще много древних и непонятных богов со странными именами: Мхасоба, Кхандоба. Я была в храме Кхандобы по дороге из Пуны в деревню Джезури. Говорят, что он XII в. Стоит на горе, венчая ее вершину. Наверх, по склону, ведут лестницы из разновеликих каменных ступеней, отполированных до железного блеска ногами паломников. Вдоль лестниц, то по одному, то по нескольку, стоят ламповые столбы — высокие, из темного камня, конусовидные. Они, как шипами, густо усажены каменными толстыми крючьями с загибом кверху. Это и подставки для светильников и ступени для тех, кто лезет ставить светильник на самую вершину столба. Можно себе представить, как красива в безлунные ночи, в ночи поклонения Кхандобе, вся дорога, озаряемая огнями. И что за вид снизу. Лестницы проходят сквозь много арочных ворот, разных по размеру и архитектуре. Некоторые уже почти разрушены. То там, то тут сбоку ступеней в беспорядке каменные фигуры или рельефы на камне: боги и святые, связанные с культом Кхандобьт. Стоят и маленькие бычки Нанди, и каменные овцы (или козы) — вероятно, изображения жертвенных животных. В камнях самих ступеней тоже видны рельефы каких-то грубо сработанных фигурок. Кто это? Неизвестно. Чьи-то имена, как часто бывает в храмах, когда-то были вытесаны на ступенях, сейчас они уже почти стерлись. Странно и своеобразно выглядит архитектурное убранство горы.

Ритма нет никакого ни в ступенях, ни в воротах, ни в столбах. Все поднимается кверху по склонам, как придется. Лестница принимает какое-то организованное направление только перед самим храмом. Там большие Нанди, с желтым порошком на лбу. Там, оскалив зубы, лежат каменные тигр и лев, украшенные спиральными завитками по всему телу. Там последние ворота с тяжелой окованной дверью, которая закрывается на замок. Она навешена недавно, после того, как храм ограбили.

Двор храма большой, обнесен толстой стеной-галереей. Сам храм невелик и по виду похож на мечеть — купол, как у мечетей, и четыре минарета вокруг него. На крытом крыльце хранится огромный железный меч в 40 кг весом и толстый грубый щит. Говорят, что девушек, которые дали обет безбрачия, венчают с этим мечом.

— Что бывает потом? — спросила я.

Никто мне сразу не объяснил. Рассказали через некоторое время, когда мы встретили группу танцоров-вагхья и танцовщиц-мурали. Мурали безбрачны, но принадлежат паломникам за деньги, подобно бывшим храмовым проституткам юга Индии, знаменитым танцовщицам-девадаси.

Вагхья-мурали обычно бывают из низких каст. Между собой они все состоят в многоженном и многомужнем браке, отражающем древнейшую форму семьи.

Они танцуют и поют о боге, о Кхандобе, которого не признают читпаван-брахманы, но который дорог всем исконным маратхам.

— Кхандоба — это Шива? — поинтересовалась я.

И из многих ответов сделала вывод, что оба бога очень близки друг другу. Большинство считает Кхандобу воплощением Шивы, его аватарой.

Перед входом в храм Кхандобы лежит каменный Нанди с подчеркнутыми символами его плодородной силы. Совершенно как перед храмами Шивы. Против входа, на другой стороне двора, большая фигура демона-ракшаса. Он поставлен здесь для напоминания паломникам о том, что его убил Кхандоба, непобедимый бог.

Под порогом, т. е. с внешней стороны порога, у входа в святилище изображено лицо.

— Кто это? Тоже отец Парвати?

— Нет, — ответили мне здесь, — ракшас.

— Почему же он здесь?

— Он хочет, чтобы ноги молящихся, проносимые над ним, прихватывали как бы и его с собой в храм, ведь сам он не имеет права туда войти.

Какое поэтичное, хотя и несколько витиеватое объяснение!

В первом приделе храма каменный Кхандоба на скачущем коне. На нем облегающий кафтан, высокие сапоги с загнутыми вверх носами, круглый колпак. Он очень похож на скифа.

На алтаре — в гарбагрихе — статуя Кхандобы из камня. На ней — простая белая домотканая рубаха, присборенная у кокетки. Такую носят крестьяне на севере Махараштры и в Гуджарате. На голове — шапка. Лицо круглое, темное, с широко поставленными белыми глазами. Нос короткий, приплюснутый. И четыре руки, в правых — меч и трезубец, в левых — барабанчик и что-то неясное. По сторонам фигуры его две жены. Перед ним — три пары божеств, отлитых из серебра и нарядно одетых. Это пожертвования от одного из пешв и князей времен Шиваджи. Были раньше и золотые, но их-то и украли. И тогда сделали из глины две статуэтки и поставили у ног Кхандобы. Там они и сейчас стоят.

Сюда веками приводили и продолжают приводить коз в жертву богу. Раньше животных и забивали здесь, но сейчас их уводят и делают это внизу, под горой. В храме оставляют только цветы, деньги, сладости, кокосы и бесчисленное количество желтого и красного порошка.

Существует обычай идти наверх в храм в мокрой одежде. Может быть, так легче выносить жару? Или воду приносят на себе, символизируя священное омовение в пруду храма, поскольку там, наверху, воды нет? Трудно ответить, никто не знает почему.

Кхандоба — бог маратхских скотоводов. В Махараштре разводят множество мелкого скота — коз и овец. Этим занимается крупная каста дхангаров. Некоторые из них живут в деревнях, а многие бродят по стране, как цыгане, с повозками, женщинами и детьми. И с собаками. Собаки здесь не презренные животные, как на севере Индии, а вполне уважаемые. Их часто изображают рядом с Кхандобой.

Дхангары за деньги ночуют со стадами на чужих полях — ведь после ухода стад поле бывает покрыто толстым слоем навоза (главного вида удобрения, применяемого местными крестьянами). Они также ткут и продают грубошерстные одеяла, продают и своих коз и овец. И это все составляет три основные статьи их дохода.

В Махараштре не так высоко развит культ священной коровы, как на равнинах. Видимо, решающую роль сыграли природные условия. На волах и буйволах пашут, их разводят, любят, украшают бубенцами и ожерельями, в дни праздников раскрашивают их самих и золотят им рога, но мне показалось, что сердцам марат-хов козы ближе.

Сотни козьих пастухов стекаются к храмам Кхандобы в дни ежегодных ярких и шумных его праздников. Огни костров, огни светильников на горе наполняют ночь блеском. Всюду пляшут танцоры, кувыркаются акробаты. Народ веселится от души.

И лучшим украшением каждого праздника является тамаша — совсем особенный местный вид театрального представления, который не увидишь больше нигде и на который не принято ходить женщинам из респектабельных семей.

В Пуне есть постоянно действующий театр, где идут тамаша. Их поочередно играют все труппы, существующие в Махараштре.

Озорные постановки коротких пьес перемежаются плясками, песнями, наполненными двусмысленностями и солеными остротами. Они возникли в те далекие времена, когда маратхи проводили долгие месяцы в походах, а возвратившись, жаждали веселья и наслаждений. Женщины, заждавшиеся их, с радостью дарили им и веселье, и наслаждения, и вся пряность этих встреч и все острые ситуации, возникавшие в семьях в связи с долгими разлуками, нашли отражение в тамашах.

Я, как иностранка, могла пойти на тамашу, не боясь вызвать осуждение. И я ходила. И никогда не забуду танцовщиц, пламенно заигрывавших со зрителями и отпускавших такие шуточки, которые никто не соглашался мне переводить, и их партнеров, пересыпавших крупной солью свои реплики, приводящие всех в неописуемый восторг.

Оглушительная музыка, пение на грани крика, смелые жесты, сочный юмор и яркие бутафорские декорации, грим и костюмы — вот тамаша, какой ее любили воины-маратхи, какой ее любят и сейчас и какой мне посчастливилось ее увидеть.

Говорят, что многие тексты не меняются в течение нескольких столетий. Верю, так как в этом нет ничего особенного для Индии, где столетие часто значит то же, что в Европе год.

Но вместе с тем тамаша откликается и на все злободневное, высмеивая действия городских и деревенских властей, новые законы, газеты, брахманов, чиновников и кого угодно.

На тамаше я впервые услышала, что слово «маратха» расшифровывается так: «мара лекин хата нехин», т. е. «умри, но не отступай». Хорошая расшифровка! На тамаше я узнала и историю правительницы маратхского княжества Индбр — рани Ахйлла-деви, которая жила в XVII в. Она была умна, сильна и независима и имела армию в 30 тысяч солдат, мужчин и женщин. И когда один из пешв собрался напасть на Индор, чтобы разграбить его, она послала к нему гонца со словами: «Если тебе нужны деньги, приходи ко мне за подаянием, как положено брахману, и я одарю тебя. Но не будет предела твоему стыду, когда твои полки будут разгромлены армией, в рядах которой сражаются женщины». И пристыженный пешва отказался от намерения идти походом на Индор.

В песнях и легендах маратхов часто упоминаются женщины-воительницы. И этому нетрудно поверить. Нигде в Индии, кроме Пуны, я не видела, чтобы женщины до полуночи одни ходили по улицам, ездили на велосипедах и мотороллерах и держались бы так вольно и просто.

Своеобразный это край, и своеобразный народ выковала здесь история.

— Вы недавно вернулись из Индии? — Да.

— А йогов видели? — Да.

— Они очень тощие? — Нет.

— Так что же, значит, упитанные? — Скорее, да.

— Они образованные? — Да. Многие.

— Они действительно могут умирать и воскресать? — Нет.

— А умеют подолгу не дышать? — И да, и нет. Умеют владеть дыханием.

— И могут ходить по горящим углям? — Да.

— Они все время молчат? — Нет.

— Гипнозом владеют? — Да. То есть не все…

Не успеваешь отвечать на вопросы. Особенно трудно ответить на вопрос о том, что такое йога как система — религия, философия, морально-этическое учение или система физиотерапии?

Пожалуй, больше всего подходят три последних определения.

Вкратце о йоге рассказать очень нелегко. Она входит в число шести традиционных школ древнеиндийской философии. Санскритский глагольный корень «юдж», от которого производят слово «йога», имеет много значений и в том числе такие: «уметь сосредоточивать свое внимание», «заставлять (впрягать) себя», «использовать, применять», «сливаться, воссоединяться». В последнем случае добавляются иногда слова «с божеством или с волей божества». Хотя и тут известны варианты — «сливаться с изначальной энергией Вселенной», с «сутью материи», с «первичным разумом» и т. п. Так что говорить о йоге в основном как о религии нельзя — можно говорить о том, что неоднократно в истории Индии появлялись проповедники той или иной религии, которые включали ряд философских положений йоги в свои вероучения. Существовало и в самой философии йоги, как уже упоминалось, понятие о слиянии с Абсолютом, поэтому ряд проповедников этой системы отводил ему заметное место.

Философ и грамматист древней Индии Патанджали создал классическую работу «Йога сутра», которая во многом до наших дней служит основой учения йогов.

По давней традиции, унаследованной от неведомых нам веков, весь путь йога делится на два основных этапа — хатха-йога и раджа-йога. Первое название трактуется как «силовая йога» и как «йога насильственного отторжения духа от земных забот (в целях сосредоточения мысли)». А второе — как «йога полного овладения (телом и духом)», «йога владычества».

Йог (т. е. человек, овладевший йогой) называется в Индии «йогин» или «йоги». Йогам приписывают — особенно тем, кто овладел раджа-йогой, — великую силу духа, мистическое проникновение в суть вещей, умение влиять на те или иные состояния материи, умение прозревать будущее, передавать свои мысли на любые расстояния и равным образом воспринимать чужие мысли, О них говорят, что они молча беседуют друг с другом.

До наших дней учителя раджа-йоги отбирают себе учеников из числа тех, кто в совершенстве постиг хатха-йогу, и обучают их своей философии и своему «искусству высокой духовности» обычно где-нибудь в отдаленных горных или лесных убежищах, называемых ашрамы.

— Скажите, — спросили мы как-то у одного из йогов, — можно ли европейцу быть принятым в такой ашрам?

— Нет, — ответил он, — такие попытки со стороны европейцев делались неоднократно, но безуспешно.

— Да почему же? Ведь хатха-йогой овладевают многие и вполне могут выдать себя за одного из жителей Индии, особенно если хорошо знают язык?

— Нет, — убежденно возразил он, — это совершенно невозможно. Истинного учителя раджа-йоги не обманешь, он все о вас узнает раньше, чем вы успеете открыть рот, чтобы осквернить его ложью.

«Ну и ну», — подумали мы, переглянувшись, и больше вопросов на эту тему не задавали.

Итак, оставив в стороне искусство раджа-йоги, остановимся вкратце на хатха-йоге, или физической, вернее физиологической, йоге.

Ее основой является тренировка каждого мускула и сустава, каждого органа и нерва с целью управления всеми процессами, протекающими в каждой клетке организма. Достижение нравственного и психического равновесия и успокоения нервной системы тоже входит в цели хатха-йоги. Иными словами, конечным ее результатом должно быть полное и гармоничное развитие человека и избавление его от подверженности различным заболеваниям и резким психическим колебаниям.

За последние годы в Индии заметно возрос интерес широких кругов общественности ко всем областям национальной культуры, — интерес, во многом заглохший в годы английского колониального владычества, в частности к йоге. Таившаяся в «туземных недрах» теория и практика йоги стала после освобождения страны приобретать все более громкую известность не только у себя на родине, в Индии.

И именно хатха-йоге выпала честь привлечь к себе почти всеобщее внимание. В Индии и других странах с каждым годом издается все больше книг о хатха-йоге, публикуется много статей. На Западе возникают дискуссии о ее вреде и пользе, о необходимости ее внедрения или о категорическом ее запрете.

Как и во всяком новом деле, или, точнее, во вновь открытом древнем деле, авторы иногда доходили до крайностей в полемике и практике. Многие начали выполнять одно из самых сложных упражнений — стоять на голове, причем не меньше, чем по 20–30 минут, забывая о своем возрасте и физическом состоянии, особенно — о кровяном давлении, и нередко упражнения кончались трагически. Мера вещей в этом вопросе европейцам известна плохо, а индийцы, естественно, могут только в письменной форме давать пояснения, да и то далеко не все.

В практике хатха-йоги прежде всего должен учитываться климат страны. Например, автор книги предписывает выпивать большое количество воды в течение дня (а сторонников таких предписаний в числе учителей йоги довольно много). В климатических условиях Индии эта вода быстро выходит через потовые железы и испаряется с поверхности кожи, охлаждая ее и регулируя процессы теплообмена организма. А вот если кто-нибудь из нас решит методически, в соответствии с книжным руководством пить по 10–15 стаканов воды в день, то попадет в больницу с тяжелыми отеками.

Питание, предписываемое учителями йоги, тоже не одинаково для всех климатических поясов земли, и если в Индии можно прожить (с йогой или без нее), питаясь плодами, листьями, корнями и семенами ряда съедобных растений, то в холодных краях на таком рационе никто долго не продержится.

Поэтому было бы весьма полезным подумать о том, как использовать некоторые из положений йоги для лечения тех или иных болезней. Это помогло бы изживанию модного и порой вредного и неразумного увлечения этой древней и рациональной философией, искоренило бы разные спекуляции на ней и внесло бы в арсенал физиотерапии ряд новых и нужных приемов лечения, безусловно приводящих к самым положительным результатам.

Однажды в Дели к нам пришел йог (хорошо упитанный мужчина с приятными и мягкими манерами, спокойным и приветливым выражением лица и прямым внимательным взглядом), занимавшийся врачеванием в одной из местных больниц.

Поскольку он появился почти сразу после нашего приезда в Индию, мы еще не смогли по заслугам оценить все, что он нам рассказывал, и вникнуть в излагаемые им методы йоготерапии. Запомнилось только, как он разъяснял нам, пользуясь своей традиционной условной терминологией, зачастую не совсем понятной, способы излечения параличей и некоторых неврологических заболеваний.

Он говорил, например, что те особые положения рук и, главное, пальцев индийских богов и святых, которые из века в век изображаются скульпторами, служат иллюстрациями к поучениям йоги о достижении нервного и психического равновесия. Пытаясь перевести его объяснения в ряд понятных нам категорий, можно сделать вывод, что, так или иначе соединяя пальцы, мы направляем течение биотоков по одним или другим каналам, и это воздействует на те или иные центры мозга, гася их возбуждение и приводя таким образом человека в состояние покоя. Положение пальцев на скульптурах проповедников как бы призывает слушающих сложить пальцы так же, что поможет им успокоиться, отвлечься от земных забот и сосредоточиться на проповеди.

Рассказ о приемах, которыми йоги лечат, используя приложение пальцев или рук самого больного к разным участкам его кожи в зависимости от характера его заболевания, мне записать, к сожалению, не удалось, да и понять его без «наглядных пособий» было просто трудно.

В Индии есть множество клиник йоготерапии, где иногда действительно достигают удивительных успехов в излечении самых разных заболеваний, используя, конечно, не только изменения положения пальцев, но главным образом весь комплекс лечебных поз.

Кроме клиник в собственном смысле слова, существуют и институты йоги, где изучают эту систему и теоретически и практически. С клиниками и институтами связано много врачей, как получивших образование в колледжах по местной традиционной системе Аюрведы, т. е. системе древнеиндийской народной медицины, так и тех, которые обучались в медицинских колледжах европейского образца.

Остановимся для примера на одном из таких учреждений.

Центр йоготерапии в Бомбее — сочетание научно-исследовательского центра с лечебным заведением. Основал его индийский философ, практик йоги и автор ряда книг по системе йоги Свами Кувалаянанда. Здание стоит на набережной моря, что дает возможность занимающимся всегда дышать чистым свежим воздухом, и, несомненно, улучшает условия практики хатха-йоги.

Здесь мы прежде всего узнали, что во всей системе йоги большое внимание уделяется этико-моральному воспитанию, или, вернее, самовоспитанию, т. е. непрерывному самоконтролю и «обузданию чувств», результатом чего является улучшение не только физического состояния, но и социально-этических норм поведения человека. В «мозговом центре» этого заведения, который находится к востоку от Бомбея, в горном селении Лонавла, по дороге в Пуну, работают несколько врачей и философов, изучающих весь комп-леке йоги. Здесь же живут и йоги, прошедшие курс обучения по традиционной системе у специальных учителей. Над этими йогами ведутся постоянные наблюдения — с медицинской точки зрения определяется эффект различных поз и упражнений, предписываемых в течение многих столетий системой йоги.

В практическом центре йоготерапии в Бомбее проводятся регулярные ежедневные занятия как в мужских, так и в женских классах. Мужчинам преподают мужчины, женщинам — женщины. Есть и групповые занятия, но все же основой служит индивидуальный подход к каждому. Ежемесячно врач осматривает студента (пациента) и меняет курс и дозу упражнений в зависимости от состояния здоровья человека и изменений, наступивших в процессе лечения его болезни.

Направление от врача предъявляется инструктору, во время занятий оно лежит на полу возле каждого студента, чтобы практический руководитель мог по мере необходимости сверять свои действия с этими предписаниями[20].

И женщины и мужчины делятся на две категории. К одной относятся пациенты в полном смысле этого слова, т. е. те, кто (немало среди них людей средних лет) ищет помощи и излечения от того или иного недуга, к другой — молодежь, отдающая дань моде. Последние стремятся сделать более красивой фигуру, выправить походку, улучшить процессы питания кожи, укрепить волосы и т. п.

В это учреждение принимают и иностранцев, как живущих в Бомбее, так и специально приезжающих сюда для прохождения цикла обучения йоге.

Поскольку йога предписывается не только больным, но и здоровым, то можно, завершив основной курс, продолжать пользоваться в центре услугами инструкторов, а можно впоследствии продолжать эти занятия и дома.

Статические и динамические позы йогов (в которых люди находятся от нескольких секунд до 20–30 мин.), известные под названием «асана», составляют основу йоготерапии. С ними обязательно сочетается ряд «пранаяма», т. е. дыхательных упражнений. Йоги предписывают застывание, фиксацию тела в определенном положении с соответствующим этому положению дыханием и выполнение упражнений в медленном и плавном темпе, когда ни одно движение не повторяется больше одного раза. В этом основное отличие их гимнастики от европейской.

Необходимо подчеркнуть, что, когда человек постигает искусство асан, они не только не утомляют его, но, наоборот, приносят ощущение отдыха, непринужденности, отсутствия напряжения и действительно снимают нервные нагрузки.

Всего в системе йоги насчитывается 840 тыс. (8,4 лакха) асан. Предание говорит, что древние мудрецы, жившие за два тысячелетия до новой эры, отобрали из этого океана асан только 84, считая, что для усовершенствования человеческого рода этого будет вполне достаточно. Практически же, поскольку 84 асаны тоже освоить чрезвычайно трудно, в широких слоях любителей йоги (и даже профессионалов) выполняется, как правило, не больше 20–30 асан, постижение которых требует большого внимания и старания. Современные учителя йоги настаивают на 16 асанах. Некоторые же считают, что даже две-три из них, регулярно выполняемые, обязательно приведут к улучшению и усовершенствованию той или иной функции организма, а это повлечет за собой и улучшение здоровья в целом, так как в организме ни одна клетка не существует вне связи с другими.

Врачи-йоги строго предупреждают, что не следует вслепую, по учебникам или по совету друзей заниматься йоготерапией без предварительного прохождения тщательного медицинского обследования. Непродуманная практика йоги может привести к ухудшению состояния здоровья.

Как правило, после выполнения асан предлагается 5—10 минут провести в «позе мертвого» — лежа на спине с полным расслаблением всех мышц и думая о чем-нибудь отвлеченном и приятном (можно представлять себе, например, синее небо, поверхность моря и т. п.).

Вслед за этим по системе описываемого центра начинаются упражнения пранаяма. Пранаяма направлены на выработку в организме устойчивых рефлексов, связанных с задержкой или усилением кислородного обмена, с замедлением или ускорением сердцебиения и со всеми процессами кровообращения. Поскольку йоги считают, что любая болезнь возникает не как локальное поражение или заболевание отдельного органа или участка тела, а как следствие «общего неблагополучия» организма, то и «общему регулированию» всех естественных процессов и их поддержке они отводят большое место в своей терапевтической практике. Одной из главных пранаям является «уддияна»: полный выдох, за которым следует максимально глубокое втягивание брюшного пресса на 20–25 секунд с задержкой дыхания, с последующим постепенным расслаблением брюшного пресса, а затем — глубоким вдохом. Это повторяется несколько раз (пранаяма в отличие от движений динамических асан могут повторяться). После этой и любой другой пранаямы опять предписывается «поза мертвого».

Женщины, как правило, интересуются асанами, связанными с сохранением красоты и молодости. В описываемом центре, как и в других местах обучения йоге, предлагается комплекс упражнений для сохранения формы щек, молодой кожи на шее и т. д. (частично они описаны в журнале «Индия», издающемся в Москве).

Надо сказать, что преподавательницы центра в женских группах благодаря своим регулярным занятиям йогой выглядят очень спортивно и молодо.

Преподавание йоги — удивительная профессия для индийской женщины. Предания упоминают лишь одно-два имени женщин, знавших это искусство. Поэтому очень отрадно видеть такое прямое и наглядное доказательство тех шагов вперед, которые индийские женщины сделали по пути общественного прогресса.

В последнее время советские врачи начали уделять серьезное внимание изучению этой, возможно, одной из древнейших форм народной медицины, и хотелось бы выразить надежду, что дело не ограничится временным увлечением и ознакомлению с йогой будет отведено заслуженное место.

В Индии каждый вид колесного транспорта является умело замаскированной машиной времени. Как только садишься в нее, начинаешь пересекать прошлое — недавнее, давнее и очень глубокое, — а потом опять попадаешь в наши дни.

Однажды я поехала в Карли, в пещеры Карли, расположенные вблизи города Пуны, невдалеке от Бомбея — в заповеднике буддизма, или, вернее, каменную кладовую, в которой давно нет ни книг, ни буддистов, а есть только камни и камни, и они многое помнят и до сих пор сохраняют атмосферу тех давних-давних дней…

Буддизм — религия, отрицавшая касты, отвергавшая жертвы и умевшая понятно объяснить непонятную цель человеческого существования. Эта религия без бога возникла в Индии, в стране многобожия и жертвоприношений, в VI в. до н. э.

Она запрещала поклонение идолам и предписывала поклонение мысли, она возмущалась закланием животных во имя богов и учила любви ко всему живому, она отрицала обрядовость и утверждала, что сознательные действия во имя личного совершенствования нужнее человеку, чем неосознанное воспроизведение им древнего ритуала.

Религия была нова, сильна, активна. Ее проповедники расходились по всей стране и воспевали повсюду имя Будды, имя Просветленного. И доказывали, что каждый может достичь просветления, даже женщины, которым индуизм закрывал путь к совершенству, к познанию древней мудрости Вед.

В Индии издавна верили в то, что горы — престол богов. Богиня Парвати, супруга всесильного Шивы, бога-оплодотворителя, бога-создателя жизни, была дочерью гор. И издавна поэтому на горах и взгорьях стояли храмы, посвященные ей» Сюда приходили, чтобы молиться, приносить жертвы. Но вот постепенно на этих местах или вблизи этих мест стали появляться поселения буддийских монахов. Десятки и сотни лет тратили они на то, чтобы выдолбить в толще горных каменных кряжей свои кельи и храмы. Буддисты ничего не разрушали, ни с чем не боролись — они учили: купцов, крестьян, всех без исключения. И к их словам начали понемногу прислушиваться.

Учитель, проповедник, наставник — гуру — всегда в Индии почитался вторым отцом, давшим духовное рождение. Поэтому с равным уважением относились люди и к словам мантр — брахманских молитв, и к словам проповедей буддистов. Чем шире разрастались колонии буддийских монахов, тем шире разливались реки их проповедей, наконец, превратившиеся в море, волны которого захлестнули Индию на несколько столетий.

В те времена, когда то один, то другой правитель древнеиндийских царств начинал исповедовать буддизм, вероятно, небезопасно было сопротивляться его распространению. Поэтому индуизму пришлось потесниться. Потесниться, но не уйти с исторической арены, благо буддизм никогда и не требовал его искоренения. Буддизм говорил «не надо», но не говорил «нельзя». Брахманы по-прежнему бормотали мантры, орошали жертвенной кровью подножия мурти — каменных статуй своих богов, и по-прежнему члены высоких каст, за редким исключением, судя по преданиям, не выдавали своих дочерей за членов низких. Касты жили своей жизнью, буддисты — своей. Проповедники буддизма не отказывались учить членов любой касты и никогда не призывали к возмущению низших против высших. Буддизм то поглощал некоторые из древних культов, то примирялся с ними и никогда не противоборствовал им.

В III в. до н. э. мудрейший из правителей того времени великий Ашока Маурья, имя которого и посейчас не забылось в Индии, попытался объединить страну. Ведя кровопролитные войны, он подчинял себе одно царство за другим, но видел, что сопротивление не одолевается, а растет и растет. Говорят, что, победно завершив битву с восточноиндийским царством Калингой, он внезапно был потрясен видом многих тысяч изрубленных тел. Ашока шел по земле, из которой при каждом его шаге выступала кровь, и вдруг понял, что зло может породить только зло. И тогда Маурья обратился в буддизм и стал учить людей добру и непротивлению. По буддийскому «осьмичленному пути спасения» он повел за собой тысячи своих подданных.

Сам ли Ашока пришел к своему решению или его советником был какой-нибудь буддийский монах, умевший мыслить государственно и гражданственно, мы не знаем. Известно, что Ашока выработал новые законы, повелел высечь их на каменных столбах и поставить столбы по всей империи. Законы были едины для всех и объединяли всех. Буддизм стал знаменем императора, примиряя многих непримиримых и призывая «несовершенных к совершенству».

Сотнями и тысячами создавались прекрасные произведения зодчества и скульптуры, посвященные восхвалению новой религии и способствовавшие ее распространению в течение десяти столетий, которые зовутся эпохой буддизма: чайтьи — обширные молитвенные залы, ступы — реликварии, имевшие вид опрокинутой чаши, рельефные и скульптурные изображения самого Будды и разных сцен из преданий о его жизни и т. п.

Однако постепенно буддизм начал клониться к упадку.

Он уже не звал к совершенству дел и мыслей, он потерял живую связь с народом и со временем, свернул на запутанные тропы отвлеченных философствований. Монашеские общины еще собирались для взаимных исповедей, как учил их Просветленный, и для бесед о сути просветления, но миряне не приходили слушать их проповеди и не вспоминали о восьмичленном пути спасения. Объединенные империи снова распадались на мелкие враждующие царства, которые затем объединялись в новые империи, но уже под эгидой индуизма. Правители этих царств, руководимые советниками-брахманами, снова пышно справляли обряды торжественных жертвоприношений. Во многих местах буддийские монастыри были разрушены, а монахи изгнаны. Там вновь стали появляться храмы, посвященные богам индуизма, той религии, которая теперь даже самого Будду причислила к лику своих богов, назвав его одним из воплощений Вишну. Так из двух гибких и сильных борцов один оказался более гибким и более сильным.

Учение Будды растеклось по чужим землям.

Из всех памятников буддизма, составивших одну из ярких страниц каменной летописи индийской истории и во множестве сохранившихся в Индии, самыми впечатляющими являются пещерные храмы и жилища монахов. Их видишь уже издалека и кажешься себе муравьем, чья жизнь не длится даже мгновения. Черные отверстия входов, а за ними такие произведения искусства и труда, перед которыми меркнет многое, созданное людьми в другие времена.

Пещеры Карли, хотя и не самые грандиозные из пещерных монастырей, все же широко известны, и я давно стремилась побывать в чайтье, о которой столько читала и слышала. Они высечены над древним торговым путем, ведшим с побережья в глубь полуострова. Этот путь превратился сейчас в асфальтированное шоссе, по которому машины и автобусы подвозят туристов прямо к подножию горы, наполовину земляной и заросшей травой и кустами, а сверху, как каменным шлемом, увенчанной скальным массивом. В его толще и высечены пещеры.

Мы медленно шли вверх по земляным ступеням, укрепленным неровными камнями. По многим-многим ступеням. Все ниже и ниже уходили квадратики полей, озерцо, дома, дорога, автобусы. Наконец, дошли. У самого входа в большую чайтью, у величественного темного входа, украшенного пластичными каменными статуями, стоит невысокий, ярко окрашенный новый храмик богини Парвати. На фоне серых спокойных скал он выглядит несколько кричаще и никак не гармонирует с ними. Но многие идут наверх только для того, чтобы почтить именно эту святыню. Что сейчас чайтья для индусов? Гулкое и чуждое сооружение. Зайти в ее глубокую прохладу, чтобы опомниться от жары и — в храм Парвати, к своей, близкой богине. Сюда еще до буддизма приводили на заклание жертвенных животных, теперь их забивают внизу, под горой. Козы, идущие вниз, отличаются от коз, идущих вверх, к храму, тем, что их шеи украшены гирляндой желтых цветов, означающей, что они уже приняты жрецом в качестве жертвы.

А внутри чайтьи вдоль стен строгие шестигранные колонны со скульптурными капителями. Оттуда, сверху, в древности смотрели на тихие собрания буддийских монахов, а сейчас смотрят на болтливых туристов каменные слоны и сидящие на них полногрудые красавицы и широкоплечие красавцы. Никто не знает, что за люди здесь изображены. Так их изваяли из камня древние художники, так они застыли на века, свесив со слоновьих спин свои ноги в тяжелых браслетах.

Прохлада, полумрак, молчание. Чайтья имеет традиционную форму опрокинутого килем вверх корабля. В глубине ее возвышается массивная ступа, а на гладкой поверхности ступы выбиты маленькие углубления для светильников. Они густо закопчены — может быть, еще с тех пор? В полу полукруглые ямки, очевидно, для круглодонных сосудов из пористой необожженной глины, в которых по всей Индии и сейчас держат воду: в любую жару можно иметь прохладное питье. И тогда, значит, монахи тоже пили здесь из таких сосудов.

Все вокруг наполнено тенями и полутенями. Они сгущаются за ступой, за колоннами. Слабый свет проникает только через вход, солнечные лучи не проникают совсем. Когда здесь стоишь в одиночестве, забываешь о времени, и легко всплывают в воображении картины прошлого. Вот на этой низкой скамеечке, высеченной из камня перед самой ступой, кажется, сидит человек. Его ноги скрещены, а колени разведены в стороны. Пластично меняя сочетания гибких пальцев обнаженных рук, он подчеркивает каждым жестом значение своих слов. Его голова обрита, шафранный плащ перекинут через левое плечо, неосвещенное лицо совсем темное, но все присутствующие хорошо его знают. Он проповедует, он учит их мыслить, и они постигают мысль.

Они сидят перед ним на полу, рядами. Масса одинаковых. Головы обриты, шафранные плащи переброшены через левое плечо. Они молчаливы и сосредоточенны. Гулко плывут под высоким темным сводом чайтьи слова, подаренные Просветленным…

С громким смехом вошла группа молодежи. У одного — транзистор, сразу заполнивший всю чайтью мелодией новой песенки. Весело, беззаботно они принялись все разглядывать и обсуждать. Юные лица освещались улыбками, белые рубашки мелькали за колоннами, фосфорически светясь в полумраке.

Середина XX в. Люди приходят сюда осматривать памятники своей старины, приезжают на отдых из душного города.

Буддизм исповедует сейчас почти половина человечества, а в самой Индии, на родине этой религии, насчитывается только около 1 % населения, регистрирующего себя в качестве буддистов.

Один из политических деятелей Индии — Амбедкар, связанный по своему происхождению с одной из каст неприкасаемых и возглавивший в 1930-х годах движение за выделение всех каст неприкасаемых в отдельную общину и даже за создание государства неприкасаемых, был активным поборником обращения низких каст в буддизм. Многие его последователи стали еще при его жизни объявлять себя буддистами и отказываться от соблюдения кастовых законов, но все же массового характера это движение не приобрело. В современной Индии оно не угасает, особенно в штате Махараштра, где деятельность Амбедкара приняла в свое время широкий размах. Здесь рост буддийской общины превышает в некоторых областях 1000 %, хотя в численном выражении эти цифры и невелики.

Поэтому к древним буддийским святыням не прекращается и паломничество верующих. Они благоговейно обходят справа налево ступы и изваяния Будды, в молчании сидят в пещерных святилищах, погружаясь в мысли о далеком славном прошлом своей веры.

Что же сказано в путеводителе о пещерах Карли? «Комплекс пещерных молитвенных залов, высеченный вручную в сплошном скальном массиве два с лишним тысячелетия тому назад. Украшен каменными скульптурами и колоннами».

Диву даешься, как они их высекали вручную. Жилые помещения монахов большие, с боковыми комнатками и каморками. И почти везде, где есть изображения Будды, есть и поздние добавки — изображения лингама Шивы, символа его плодородия, осыпанные красным порошком и убранные цветами. В простом и наглядном этом сочетании отразилась титаническая борьба идеологий, длившаяся много столетий. «Комплекс» — написано в путеводителе, и этим все сказано. В комплекс входит и гениально рассчитанная игра светотени в каменных глубинах чайтьи, и беззаботный смех молодых хозяев страны, звенящий под ее сводами, и молитвенное настроение верующих, и торговля кока-колой у входа, и следы давно минувших веков, и эхо клаксонов автомобилей, которые мчатся внизу по шоссе.

Обязательным элементом народной индийской культуры являются традиционные праздники и «мела». Мела — это массовые собрания или, вернее, стечения народа по поводу того или иного события. Мела — это яркая шумная ярмарка, это балаганы, карусели, качели и «колеса обозрения» (но только невысокие и приводимые в движение человеком, который шагает в центре колеса от перегородки к перегородке и тем самым заставляет всю систему вращаться). Мела — это выступления заклинателей змей, дрессировщиков обезьян и медведей, уличных фокусников, акробатов, танцоров и групп странствующих актеров, это одновременно и проповеди вероучителей, и сборы средств на каких-нибудь святых и отшельников или проведение каких-нибудь культурных мероприятий. Тут же выступают политические и общественные деятели. Мела — это массовые моления, толкотня, пыль, всеобщее оживление, торговля съестным, — словом, ни умом, ни глазом всего не охватишь.

Нет числа поводам для проведения мелы. Есть мелы, на которые съезжаются со всей страны, есть мелы, проводимые только в масштабе штата, или национального района, или области, города, группы деревень, территории расселения племени. Есть ежегодные мелы, а есть и такие, которые устраивают один раз в 10–12—15 лет.

Большой известностью пользуется «мела большого кувшина» — «маха-кумбха-мела», проводимая через каждые 12 лет поочередно в четырех городах Индии: Хардваре, Удджайне, Аллахабаде и Насике, куда, по преданию, упали капли амриты, когда боги и демоны, добыв ее из мирового океана, вырывали друг у друга из рук кувшин с драгоценным напитком. Сюда собираются миллионы людей со всех уголков страны.

Посещение мелы — это и паломничество, и в то же время развлечение. К нему готовятся загодя и отправляются обычно всей семьей или даже группой близких семей. Это событие большой социальной значимости для членов средних и низких каст, для простого трудящегося народа, который не может ходить в кино из-за его дороговизны, да и из-за отсутствия кинотеатров в маленьких городках и деревнях, который отдыхает и веселится лишь на свадьбах, на меле, на праздниках.

Праздников в году много, и почти все, за исключением Дня Республики 26 января и Дня независимости 15 августа, носят традиционный или религиозный характер. Кроме Дасеры и Холи, о которых я уже упоминала, существует еще Дивали — всеиндийский праздник огней, который наступает примерно через месяц после Дасеры и знаменует собой возвращение Рамы из изгнания и воцарение его в родной Кошале.

К этому дню у всех гончаров полно работы — они готовят тысячи маленьких глиняных светильников в форме лодочек на подставках и с ручкой. В лодочки наливают масло, опускают в него фитилек и расставляют их по верхней кромке всех глиняных и кирпичных стен дворов, по краям всех крыш, по подоконникам, и домашним алтарям. Подобные же тонкостенные лодочки, но только без подставок, делают из глины или из согнутых и скрепленных особым образом листьев и тоже наполняют маслом и кладут фитилек.

Когда наступает праздник, светильнички зажигают. Женщины и девочки идут к рекам и пускают по течению маленькие легкие лодочки, уносящие огоньки в темноту, а в небе рассыпаются фейерверки, шутихи, ракеты. Всюду все иллюминировано, все сияет, блестит, горит.

В день Дивали почитают также богиню Лакшми — супругу бога Вишну. Эта богиня, покровительница искусств, красоты, счастья и удачи, изображается в виде прелестной, богато одетой женщины, стоящей на цветущем розовом лотосе. У нее четыре руки, двумя из них она благословляет почитателей, обращая к ним открытые ладони, а в двух других держит лотос и раковину (издревле используемую как музыкальный духовой инструмент, звуками которого приветствуют восходящее солнце). Лакшми называют «богиней золота», и поэтому все предприниматели-индусы, будь то владельцы крупных фабрик или мелких лавочек, обязательно устраивают Лакшми-пуджу. Брахман-вишнуит заранее напоминает женщинам семьи, какие предметы необходимо приготовить для ритуальной церемонии: прежде всего изображение самой Лакшми или так называемого домика Лакшми — глиняной или гипсовой ярко раскрашенной и раззолоченной маленькой модели строения, похожего одновременно и на храм и на дворец. (Такие «домики» продаются к дню Дивали по всем базарным улицам наряду с шутихами и ракетами.) Затем сосуд с молоком, металлические монеты, кокосовый орех, ароматические порошки, шафран, побеги бананового дерева й т. д. Вечером вся семья и приглашенные к участию в пудже собираются обычно в том помещении, где хранятся хозяйственные книги. Брахман-жрец, мастер или приказчик и другие лица, кому близки интересы хозяина, садятся на пол перед низеньким алтарем-скамеечкой, где расставлены или разложены все приготовленные атрибуты. Возжигают светильники, и жрец, рядом с которым сидит хозяин и его жена, начинает читать мантры и указывает хозяевам, что и когда надо делать по ходу пуджи — то сыпать или лить в огонь какие-нибудь вещества, то бросать монеты в молоко и пить по глотку это молоко и т. п. Вся пуджа направлена на снискание милостей Лакшми в наступающем году — день Дивали считается и днем наступления нового хозяйственного года и открытия новых бюджетов.

Существуют праздники, посвященные памяти национальных героев или героев эпоса, памяти тех, кого считают святыми, памяти женщин, которые сгорели заживо на погребальном костре мужа (особенно после официального запрещения этого обычая в 1829 г.). Празднуют дни рождения Рамы, Кришны, Будды и других древних вероучителей и героев — иногда по всей стране, а иногда только члены какой-нибудь одной секты или религиозной общины.

Есть праздники детские, мужские и женские. Вот, например, на июль-август приходится день, когда все женщины совершают обряд, именуемый «ракша-бандхан»: они повязывают на запястье своего брата (или любого мужчины, которого избирают в братья) шнур или небольшую гирлянду или ленту с приделанным к ней украшением. Теперь мужчина должен охранять избравшую его женщину как родной брат в течение всего года. На деле это выливается в форму одаривания женщины чем-нибудь красивым или полезным, иногда очень ценным, иногда совсем дешевым — в зависимости от достатка ее избранника. Дарят сари, украшения, сладости или просто деньги.

В истории Индии известны случаи, когда женщины из правящих родов прекращали таким путем войны. Повязывая «шнур защиты» на руку вражеских полководцев, они отдавали себя под их покровительство, и те, не смея нарушить древние традиции, складывали оружие.

В наше время представительницы разных женских организаций и общественные деятельницы прибегают к такому способу, чтобы собрать деньги на нужды своих организаций или подготовку и проведение какой-нибудь намеченной программы.

Живописно и ярко протекают весенние праздники Васанта-панчамй и Холи — оба в феврале-марте.

День Васанта-панчами приходится на время, когда в северной Индии зацветает горчица, и желтый цвет доминирует в полях. Женщины одеваются в сари всех оттенков желтого — от лимонного до светло-коричневого, идут в храмы, гуляют по базарным улицам, ходят в гости друг к другу, принося в подарок желтые цветы, украшения, сладости. Улицы городов и деревень северной и особенно северо-западной Индии выглядят очень живописно.

Повсюду проводятся спортивные игры молодежи — состязания в беге, прыжках, акробатических упражнениях или борьбе, бои на «латхи» — палках с окованными медью концами, на кинжалах и т. п. Детям изготовляют нарядных ярких воздушных змеев, и мальчишки носятся с ними до самой темноты.

А в ночь под главный весенний праздник Холи на перекрестках улиц и дорог зажигают большие костры и часто бросают в огонь изображения демоницы Холики, которая, по преданию, решила погубить мальчика Прахлада, возлюбившего бога Вишну больше всего на свете. Она взяла Прахлада на руки и вошла с ним в костер, зная, что ей огонь не страшен, так как особым заклятием она ограждена от его всепожирающей силы. Но мальчик воззвал к Вишну, и бог спас его от огня, подарив ему силу одолеть пламя и разрушить спасительные для Холики чары. Она сгорела, а почитатель Вишну остался жив и всю свою жизнь повсюду славил имя несравненного бога-охранителя правды.

Вокруг костров сидят вишнуиты и поют бхаджаны, тут же можно увидеть и народных сказителей, повествующих о великих делах Вишну во всех его аватарах и о силе, которой он одаривал своих бхактов. Так, когда-то жил большой грешник, не знавший правды и закона. Не счесть было его злых дел, черных замыслов. Но пришел час, когда бог смерти, неодолимый Яма, явился за его душой. И тогда грешник позвал своего сына, имя которого было Нараян, т. е. одно из имен бога Вишну. И святое слово, произнесенное грешником, сняло с него все грехи и очистило перед смертью его душу.

Изображения птицы Гаруды (часто в виде человека с клювом и крыльями) — истребительницы змей — сопровождает изображения Вишну. Считается, что эта великомощная птица возит бога на себе. О ней тоже сложено великое множество легенд и мифов.

С почитанием Вишну связано и дерево, называемое тулси, — вишнуиты выращивают его у каждого дома или в больших цветочных горшках во дворе. В дни праздников к подножию дерева ставят зажженные светильники, окропляют его водой, поклоняются ему. Часто вишнуиты носят бусы, выточенные из веток этого дерева. Такие бусы называются тулси-мала, т. е. «гирлянда тулси», и их можно купить у храмов или мест священных омовений не только в праздники, но и в обычные дни.

Кроме больших общеиндийских праздников, существует много локальных народных праздников.

Так, в штате Панджаб, где подавляющее большинство населения составляют члены религиозной общины сикхов, с особенной торжественностью отмечаются все даты, связанные с историей сикхизма, и особенно дни рождения 10 его основоположников — гуру. Наиболее выдающимися считаются первый гуру — Нанак, родившийся в XV в., и последний — Говинд Синг, родившийся в XVII в. Ни днем, ни ночью не прекращаются публичные чтения «Грантха» — священного писания сикхов, массовые процессии с музыкой, танцами и потешными боями. Такой же характер носит здесь и праздник весны — Байсакхи, который знаменателен тем, что в 1699 г. в этот день десятый гуру Говинд сформировал регулярную сикхскую «армию чистых» — «кхальсу».

Для Панджаба характерен и праздник Лори, знаменующий поворот солнца на лето. Дети всех семейств заранее стаскивают к дому сухие ветки деревьев, старые вещи, солому и вообще все, что может гореть (это их привилегия и обязанность), а вечером разжигают большие костры, вокруг которых собираются жители ближайших домов, поют, танцуют до глубокой ночи, бросают в огонь рис и кукурузные зерна и угощают друг друга орехами и сладостями.

В Кашмире, кроме ряда общих мусульманских праздников, которые отмечает почти все население (90 % кашмирцев исповедуют ислам), проводится один, довольно необычный — «хичмавас», когда всех уличных собак (которые в течение года голодают, покрываются паршой, валяются в грязи и мерзнут под снегом) чистят, кормят, надевают на них гирлянды и обращаются с ними по-царски. Кашмирцы верят, что в этот зимний день вблизи их домов появляются духи-якши в виде небольших животных. Не зная точно, в какое именно животное воплотятся якши, люди задабривают на всякий случай собак[21].

В штате Махараштра в апреле-мае женщины отмечают День Савитри, воспетой в «Махабхарате». Будучи царской дочерью, она избрала себе в мужья юного Сатьявана — сына слепцов, лесных отшельников — и стала сама вести с ними жизнь отшельницы. Она узнала о том, что над Сатьяваном тяготеет проклятие и он скоро должен умереть. В день, когда проклятие должно было сбыться, она пошла с мужем в лес за дровами, стараясь ничем не выдать своего ужаса перед неизбежным и страшным будущим, которое неотвратимо приближалось.

И когда предстал перед ними бог Яма и вынул душу Сатьявана, она последовала за ним в его стремительном движении к югу, в мрачную обитель смерти. Она изранила ноги, лицо и тело о камни, шипы и ветви леса, но не отставала от Ямы ни на шаг. Трижды он останавливался и убеждал ее вернуться, и трижды своими добрыми разумными речами Савитри снискивала его похвалу, и он говорил ей: «Проси у меня в награду, чего хочешь, кроме души Сатьявана». И тогда Савитри попросила, чтобы ее отцу было подарено сто сыновей, чтобы родители Сатьявана прозрели и чтобы его отец, лишившийся царства, снова обрел власть и могущество. Яма исполнил все ее желания. А когда он остановился в четвертый раз и снова за чистые мудрые речи захотел наградить Савитри, он забыл поставить условие, чтобы она не просила вернуть душу Сатьявана. И тогда Савитри воскликнула, что только душу мужа просит она и никакой другой награды ей не нужно. Яма вынужден был отдать ей душу, и она поспешила назад к бездыханному телу Сатьявана и воскресила его, вложив в него душу. После этого они прожили много счастливых долгих лет.

Савитри подобно Сите почитается индусами за образец, которому должны следовать индийские женщины в своем отношении к мужу. В День Савитри замужние женщины в Махараштре надевают лучшие наряды и украшения и идут в рощи или в сады, где обходят деревья справа налево, молясь о здоровье и благополучии своих мужей.

Большим праздником в Махараштре является и день слоноголового бога Ганеши — Ганеш-чатуртхи, приходящийся на конец муссона (август-сентябрь). По всем улицам на богато украшенных носилках, сделанных в форме паланкинов и колесниц, в сопровождении процессий поющих и танцующих людей носят по улицам нарядно убранные фигуры Ганеши (обычно из глины). А затем приходят с ними к реке и с наступлением сумерек сбрасывают в воду. Ганеш-чатуртхи отмечается и в других областях Индии, но в Махараштре Ганеша — самый популярный бог.

В штате Керала, на крайнем юго-западе Индии, крупным национальным праздником народа малаяли считается Онам. По преданию, в этот день бог Вишну (в образе карлика) поставил древнему царю Кералы — Бали (или Махабали) — ногу на голову и загнал его под землю. В народе живет вера в то, что в дни Онам, в августе-сентябре, царь Бали снова появляется среди своего народа, чтобы поддержать его.

Онам празднуется в течение четырех дней после снятия осеннего урожая. Устраиваются торжественные шествия с участием слонов, раскрашенных цветными узорами прямо по коже и покрытых расшитыми попонами. На водах лагун и заливов, которыми изобилует побережье Кералы, проводятся традиционные гонки на длинных узких лодках с высоко поднятыми носами. Это зрелище привлекает людей не только из других районов Кералы или Индии, но и из других стран, настолько оно красочно. Лодки несут на себе яркие шелковые зонты, отделанные золотом, — чем больше зонтов, тем богаче и влиятельнее семья, снарядившая лодку. С гребцами помещаются музыканты и певцы, которые ритмом своих песен диктуют ритм гребли, и от них во многом зависит успех гонок.

К вечеру на газонах возле домов и на площадях зажигают высокие медные лампы-светильники, и в их трепетном свете девушки исполняют народные танцы. Повсюду вспыхивают яркие цветные фейерверки, заливающие все вокруг своим переменчивым сиянием, и народ веселится дни и ночи напролет.

В соседнем штате Мадрас в ноябре-декабре, в дни праздника Вайкунтх-экадаси, миллионы паломников собираются к храмам Вишну. Легенда говорит, что некогда жил благочестивый царь Рукмангада, тщательно соблюдавший все обеты и посты. Но однажды перед ним появилась прекрасная небесная нимфа Мо-хинй, которая старалась пленить его своей красотой и совратить с праведного пути, заставив вкушать пищу в день поста. Не будучи в силах побороть ее чары, царь в душе обратился к Вишну с просьбой поддержать его стойкость, и Вишну вознес его мгновенно в свою небесную обитель.

Миллионы простых людей верят в то, что, проходя через ворота храмов в дни этого праздника, который в некоторых местах длится до 20 дней, они проходят в ворота рая Вишну, избавляясь от всех своих грехов и уже при жизни помогая самим себе достичь посмертного блаженства.

Другой широко известный десятидневный праздник в Мадрасе, посвященный богине Минакши, проводится в разные месяцы в разных областях. Храмы Минакши, как и другие храмы в южной Индии, отличаются богатством и обилием скульптурных фризов, нередко сплошь покрывающих стены, высокие пирамидальные крыши и надвратные башни. К празднику подготавливают деревянные храмовые колесницы, обновляя их там, где нет средств на новые. (Такие колесницы есть при каждом храме в Южной Индии.) Богато украшенные рельефной резьбой и скульптурой, изображающей разные сцены из мифов о богине или боге, которому посвящен храм, они иногда достигают размеров двухэтажного дома.

Фигуру богини и близких ей божеств помещают на колесницы и провозят по улицам городов в сопровождении десятков тысяч паломников и медленно шествующих в их толпе украшенных слонов. И снова вспыхивают фейерверки и летят вверх ракеты и шутихи. Богатые люди бросают на колесницу деньги. Другие дары богине — чаще всего дорогие украшения — приносят в храмы. Там жрецы прячут их в храмовых сокровищницах.

Следует сказать, что не только в храмах Минакши, но и в храмах других богов, хранятся неисчислимые богатства, накопленные в течение веков. В больших храмах существуют корпорации жрецов, возглавляемые выборными «махантами» — верховными жрецами, которые одни имеют право распоряжаться этими ценностями и использовать какую-то их часть на оборону храма (или страны, или города) или на его ремонт, на приобретение новых украшений для фигур богов и т. д. Только сравнительно недавно, после освобождения Индии, правительство учредило институт государственных чиновников-контролеров, регулирующих затраты храмов на те или иные нужды. Кроме того, они следят за тем, чтобы сокровища не попали в руки иностранцев или спекулянтов и вообще не использовались бы во вред интересам государства.

Трудно перечислить и описать все большие праздники разных областей Индии. Они представляют собой более усложненные и разветвленные древние деревенские праздники и праздники разных племен Индии, посвященные местным божествам.

В сельских местностях Индии и в поселениях племен они протекают приблизительно так же, но только проще — изображение божества тоже проносят на носилках к реке или пруду, а затем опять в храм, исполняют обрядовые пляски и песни и обязательно устраивают фейерверки. Частым элементом этих праздников (как, кстати, и больших храмовых и традиционных) является самоистязание — то ранят себя ножами во имя божества, то протыкают кожу шипами. Иногда ходят по раскаленным углям, однако при этом поверхность стоп не получает даже ожогов — говорят, что религиозно-экстатическое состояние, в котором пребывают люди, делает их кожу невосприимчивой к травмам.

Почти все индийские праздники соотнесены с природными или сельскохозяйственными циклами, связанными в религиозных представлениях народа с деяниями или образами тех или иных богов.

Праздник — это прежде всего отдых от тяжелых изнурительных работ, длящихся в деревне (и для крестьян, и для ремесленников) от восхода до захода солнца. Для бедных слоев городского населения, рабочих, работающих на подрядчика или нанятых на мелкие предприятия домашней промышленности (а таких предприятий в стране сотни тысяч), чьи права практически никем не охраняются и кто трудится поэтому тоже по 12–15 часов в сутки, для рабочих частных фабрик, боящихся лишиться заработка и тоже безотказно несущих на своих плечах непомерную нагрузку, для всех людей тяжелого и утомительного труда праздник — это перерыв в работе, возможность забыть на несколько дней об усталости, пожирающей здоровье и саму жизнь, возможность встретиться с массой разных людей, поговорить о домашних и общественных делах, развлечься, посетить ярмарки, процессии, побывать на представлениях народного театра, послушать певцов и сказителей.

Пользуясь нашим термином, можно сказать, что «культурная программа» индийских праздников чрезвычайно обширна, и именно в эти дни начинают бить все ключи народного творчества. Так, не только те группы ремесленников, которые в преддверии праздника берутся за изготовление разных предметов, необходимых для его проведения, но и женщины каждой семьи посвящают много времени подготовке к празднику, особенно в два-три дня, непосредственно ему предшествующие. Деятельность женщин в этой сфере представляет собой особую ветвь традиционной национальной культуры, крайне мало изученную и почти никем не описанную.

Именно женщины передают из поколения в поколение знания того, что и как следует делать, когда приближается тот или иной праздник: какие нужно закупать продукты, какие готовить пряности, сладости и традиционные блюда, какого рода подарки припасать для разных членов своей семьи и для родни, какие украшения и одежда и какое убранство дома соответствуют тому или иному торжеству.

Задолго до наступления дня Дасеры (а в некоторых областях Нового года или других праздничных дней) все женщины от мала до велика начинают мыть, перетирать, причесывать и наряжать кукол, хранящихся в каждом доме в большом количестве. Из цветных бусин нижут им ожерелья и браслеты, из блестящих проволочек делают кольца и серьги. В магазинах специально продаются яркие лоскутки для сари и новых платьев куклам. Занимаются всем этим очень старательно, а на праздник в доме устраивают выставку кукол, чтобы ими полюбовались соседи, друзья, дальние и близкие родственники.

Обычай устраивать выставки кукол очень разнообразит и украшает жизнь женщин и детей. Девочки и девушки, даже отправляясь в гости, берут с собой кукол, чтобы похвалиться своими мастерством и вкусом. Таких гостей принято одаривать и угощать сладостями.

В каждой области Индии есть свои древние традиции изготовления кукол: в одних районах — из глины, в других — преимущественно из папье-маше, в третьих — из дерева. Мягкими куклами из ткани славится Западная Индия, откуда их не раз вывозили для показа на международные выставки.

К дню уже упоминавшегося ракша-бандхан женщины и девочки сами плетут и украшают блестками и розетками красивые завязочки, которые будут повязаны на запястья братьев; к дню зимнего солнцестояния, называемого «макар-санкрант» (или просто «санкрант»), во многих областях Индии лепят глиняных коней, которых затем ставят в храмах бога Солнца или под деревьями вблизи деревни, или в саду, или на улице; к дням Вишну-пуджи в дом приносят свежие побеги банана, а к празднику «Шива-ратри», т. е. «Ночь Шивы» (когда всю ночь идет Шива-пуджа во имя того, чтобы избавить душу от цикла возрождений на земле), — трехлепестковую траву билва и т. д.

Во всех этих приготовлениях особое место занимает нанесение специальных узоров «альпона», или «ранголи», или орнамента на внешние стены дома — особенно вокруг входной двери — и на тщательно расчищенную и утрамбованную площадку перед входом в дом. У разных народов Индии типы этих рисунков различны, причем многие уходят корнями в глубочайшую древность, в те исторические эпохи, когда им приписывали магическое значение и наносили их на землю возле алтарей и мест жертвоприношений. Можно проследить прямую связь некоторых из них с узорами на печатях и сосудах, найденных при раскопках в долине Инда. Ученым еще предстоит провести большую исследовательскую работу в этой области.

Рано-рано, на заре, когда мужчины еще спят, женщины, зачерпнув в горсть краску (обычно минеральную порошковую) и пропуская ее узкими струйками между пальцами, неуловимыми движениями кисти руки быстро и безошибочно вырисовывают тонкий и сложный орнамент. Иногда он бывает одноцветным, но часто двух- и трехцветным, и требуется огромный навык для того, чтобы вовремя зажать пальцы, перекрыв, где нужно, струйки краски, или разжать только два или три пальца, чтобы провести на земле одну или две линии.

Мужчины, выходя утром из дома, с удовольствием шагают по этим узорам, которые женщины делают для того, чтобы призвать благословение богов и всех тайных сил природы на дом, семью и, главное, мужа.

Сейчас в городах стали продавать полые трубки с дырочками, расположенными в определенном порядке. Продавцы насыпают в эти трубочки красящий порошок и катят их по асфальту. Узоры получаются кружевные, но все они имеют характер полос, образованных прямолинейным движением катящейся трубочки, тогда как настоящие традиционные альпона состоят из сложнейшего переплетения линий в квадрате, круге, звезде или контуре любой другой конфигурации.

У дверей и окон женщины чаще рисуют просто полоски, обводя дверные и оконные (если есть окна, что крайне редко в индийских деревнях) проемы. Иногда мне приходилось видеть довольно сложный орнамент и почти повсюду — отпечатки детских ладошек красной краской. Они служат как бы молчаливым призывом к богам подарить семье побольше детей и охранять их.

Не менее важную роль играет и окрашивание женских ладоней и стоп к дням праздников. Женщины и девушки раствором хны украшают друг другу поверхность ладоней (иногда всю) и внутреннюю поверхность пальцев (верхние фаланги пальцев сплошь покрывают краской) узорами, имевшими раньше ритуальное значение, которое сейчас многими уже забыто. Это комбинации линий, розеток, точек, кружочков и завитков. Стопы обычно сплошь окрашиваются снизу, а по краям их тоже вьется тонкий узор.

Все это красиво дополняет праздничный наряд и хорошо сочетается с бесчисленными кольцами и браслетами, надеваемыми и на руки, и на ноги.

После исполнения праздничных обрядов и церемоний в кругу семьи люди обязательно идут на площади или на улицы — там выступают труппы народных артистов. В разных областях страны процветают самые разные формы народного театра, и все они приурочены к определенным праздникам.

Так, в дни кришнаитских праздников в городе Матхуре и прилегающих к нему районах — центрах кришнаизма — труппа мальчиков исполняет Кришналилы, т. е. эпизоды из жизни бога Кришны. В Бенгале в дни Дасеры играют «джатры» — тоже представления на темы разных мифов о Кришне, а также и на современные бытовые сюжеты. В Андхре большой популярностью издревле пользуется театр цветных теней. Исполнители сидят за экраном и двигают вдоль его поверхности плоские куклы, сделанные из тонкой окрашенной кожи. Сильный источник света, стоящий вдалеке за экраном, отбрасывает на него цветную тень кукол, которую и видят зрители. В этом театре обычно показывают сцены из «Махабхараты» и «Рамаяны». В штате Раджастан широко распространен театр марионеток, которыми управляют при помощи ниток. Здесь излюбленными сюжетами являются предания о героических подвигах воинов-раджпутов, сражавшихся за свободу своего народа.

Труппы всех этих артистов бродят в поисках заработка из города в город, из деревни в деревню, за исключением трупп матхурских мальчиков, которые по заблаговременно сделанным предложениям дают представления в домах богатых людей (за определенную плату) или при храмах Кришны.

В семьях городской интеллигенции и крупной буржуазии многие древние обычаи почти отмерли, но в среде так называемых низких и средних классов городского населения они еще соблюдаются даже в столь крупных и космополитических городах, как Дели, Калькутта или Бомбей.

Интересно наблюдать, как в культуре и жизни больших городов Индии переплетаются, словно в узорах альпона, десятки разных линий и течений.

В каждом из этих городов живут помимо основной национальности данной территории представители других народов Индии, которые чаще всего селятся отдельными колониями-кварталами. И все эти народы отмечают свои праздники и хранят традиции, характерные для своей местности (или той религиозной общины, к которой принадлежит та или иная их часть), наряду с общеиндийскими праздниками и традициями, носят общеиндийский костюм — сари или дхоти — в своей национальной манере, ходят в свои и в общегородские храмы, участвуют в своих национальных или кастовых собраниях или организациях и являются также членами всеиндийских профсоюзов или партий — словом, в жизни населения этих городов как бы сгущена или сфокусирована современная жизнь всего индийского общества.

Бомбей, пожалуй, служит самым наглядным примером того, как сочетаются или сталкиваются новые отношения и современные взгляды со старыми традициями.

Жизнь этого города поражает своим разнообразием. Здесь собраны представители всех народов и всех религиозных общин Индии. Люди живут в пяти- и шестиэтажных кирпичных домах европейского образца, вздымающихся по бокам узких асфальтированных улиц, наполненных запахом бензина и гари. Здесь на окраинах дымят огромные вполне современные заводы, но тысячи рабочих ютятся в так называемых басти (трущобах) в самодельных хижинах, стоящих в дни муссонных дождей прямо в озерах воды. Здесь бешено делается бизнес, кипит жизнь громадного порта, снимаются сотни мелодраматических кинофильмов на прекрасно оборудованных частных студиях, приносящих огромные доходы. Здесь до утра горят огни реклам и ночных клубов, до глубокой ночи не закрываются кинотеатры, поминутно садятся на аэродроме и взлетают самолеты, от причалов уходят во все страны мира груженые пароходы и белые пассажирские лайнеры. Здесь в самых современных отелях останавливаются сотни тысяч иностранных туристов, которым в сущности и смотреть-то не на что, кроме набережной — кварталов богачей, да острова Элефанта, где сохранились остатки пещерных шиваитских храмов.

В этом городе сосредоточено огромное число представителей буржуазного мещанства, стремящихся ослепить друг друга блеском фар американских машин последней марки и великолепием особняков-модерн. И здесь же год от года крепнет рабочий класс и борется за расширение своих прав и повышение жизненного уровня. По тесным улицам Бомбея постоянно проходят многотысячные демонстрации, на площадях проводятся митинги. И неимущие добиваются многого. Даже того, что муниципалитет строит высокие кирпичные дома, куда частично переезжают жители басти.

В этом городе социальных контрастов и волчьих законов конкуренции, городе роскоши и нищеты, городе, где свежее дыхание моря умирает уже на набережной, не будучи в силах пробиться сквозь завесу выхлопных газов бесчисленных автомашин, городе, где добрая половина населения стремится жить (или хотя бы выглядеть) на европейский лад, — даже здесь всюду пробиваются, как трава сквозь асфальт, неистребимые ростки индийской национальной культуры.

Оказавшись в Бомбее, я прежде всего ощутила, что как бы вообще выехала за пределы Индии.

Потом я все же разглядела Индию за всем этим кипением и бурлением, всей этой погоней за наживой и показным процветанием.

В новых кварталах для рабочих я встречала только типично индийских женщин и даже с некоторым удивлением увидела знакомые узоры-ранголи на площадках лестниц четырехэтажных каменных домов. Я побывала в семьях рабочих и в семьях других незажиточных представителей бомбейского населения и почувствовала, что на них жизнь этого сугубо капиталистического города действует, если можно употребить такое определение, прогрессивно. Она помогает им высвободиться из сети бесчисленных религиозных обычаев и традиций, отнимающих столь много сил, времени и денег почти у каждой индийской семьи, помогает им осознать свои классовые интересы и поставить их выше кастовых или узко семейных, способствует их общему развитию и росту их грамотности, словом, формирует их в духе передовых требований современности. Но, к чести этих простых людей, надо сказать, что они не начинают при этом стыдиться своей национальной культуры, как многие представители буржуазного класса, и не стремятся во что бы то ни стало вести европейский образ жизни.

В Бомбее живет много выдающихся представителей индийской литературы, индийского искусства. Эта интеллигенция сочетает знание национальных культурных традиций с интересом к новой жизни народов других стран и пытается найти пути синтеза этих национальных традиций с западным искусством и литературой. Это интересные поиски, которые часто приводят к плодотворным результатам.

Индийская интеллигенция в Бомбее живет жизнью своей страны, своего народа, думает о развитии своей культуры. Но крупный буржуа, как правило, оторван от национальной почвы и поглощен только бизнесом.

Как-то, помню, знакомые журналисты пригласили меня в Бомбее на выступление труппы танцоров-катхакали. Зная уже давно об этом всемирно известном стиле индийских народных представлений, я с удовольствием приняла приглашение. И незаметно пролетели в этот вечер пять часов. Бой барабанов, дым курильниц, фантастические костюмы и грим, четкий ритм движений, громкий голос певца, сопровождавшего танец текстом того эпизода «Махабхараты», который они исполняли, — все это завораживало, заставляло забыть обо всем, что осталось за стенами театрального зала, о самом беге времени.

Труппа приехала на гастроли из Кералы — родины и центра танцев катхакали и родины народов малаяли. На ее выступление устремились многие малаяли, живущие в Бомбее, и представители интеллигенции других национальностей города. Все были в равной мере захвачены и очарованы этим поразительным, единственным в своем роде исполнительским искусством.

Но когда на следующий день я попала на обед в дом одного из владельцев бомбейских заводов и попыталась с его женой поговорить о вчерашнем представлении, она вздернула брови и сказала:

— Пандавы? Ах да, это, кажется, из «Рамаяны»?

— Нет, это герои «Махабхараты».

— Ну, все равно, это уже давно никого не интересует.

Зато слово «бизнес» во время этого обеда я слышала столько раз, сколько, пожалуй, не слышала за весь месяц жизни в Бомбее.

И все же неправа была дама, осыпанная драгоценностями с головы до ног. К счастью, всех в Индии, за самым малым исключением, интересует прошлое страны, великое наследие, доставшееся от предков, от тех предков, которые тысячелетиями созидали индийскую цивилизацию. Всех мыслящих людей страны интересует современная и будущая судьба этого культурного наследия и проблемы единства всего огромного многообразия, известного в мире под названием индийской культуры. Интересуют и в равной мере всех глубоко волнуют и вопросы освобождения общества от тяжелого гнета пережитков старины и от излишней приверженности к традициям и обычаям, и проблемы возрождения, сохранения и развития всех форм народной культуры: ремесленного художественного производства, песенного, танцевального и театрального искусства, эпического и фольклорного творчества и великого мастерства индийских зодчих.

Отрадно видеть, что в современной Индии государственные и общественные организации, художники, ученые и писатели уделяют всему этому так много сил и внимания. В их заботе и любви и бережном отношении всего народа к своей традиционной культуре хранится залог ее бессмертия, ее дальнейшего расцвета.

Аничков Е. В. Язычество и древняя Русь. СПб., 1914.

«Артхашастра, или Наука политики». М.—Л., 1959.

Бабкина М. П., Потабенко С. И. Народный театр Индии. М., 1964.

Ганди М. Моя жизнь. М., 1969.

Гопалан А. К. Керала. М., 1961.

Гринцер И. А. Древнеиндийская проза. М., 1963.

Гусева Н. Р. Современное декоративно-прикладное искусство Индии. М., 1958.

Гусева Н. Р. Джайнизм. М., 1968. Дикшут С. К. Введение в археологию. М., 1960.

«Дхаммапада». М., 1960.

Дьяков А. М. Национальный вопрос и английский империализм в Индии. М., 1948.

«Законы Ману». М., 1960.

Зихровский Гарри. Индия без покрывала. М., 1957.

«Индийский этнографический сборник». — Труды Института этнографии, LXV. М., 1961.

«Индия в древности». М., 1964.

«Искусство Индии». М., 1969.

«Касты в Индии». М., 1965.

«История Индии в средние века». М., 1968.

Корбетт Джим. Моя Индия, М., 1961.

Косамби Д. Д. Культура и цивилизация древней Индии. М., 1968.

Кренек Л. В Индии. М., 1956.

«Культура современной Индии». М., 1966.

Л уния Б. Н. История индийской культуры с древних веков до наших дней. М., 1960.

Маккей Э. Древнейшая культура долины Инда. М., 1951.

«Махабхарата, книга I. Адипарва». М.—Л., 1950.

«Махабхарата. Книга вторая. Сабхапарва», М.—Л., 1962.

«Махабхарата. Книга четвертая. Виратапарва». Л., 1967.

«Махабхарата, I. Две поэмы из III книги». Ашхабад, 1959.

«Махабхарата, II. Бхагавадгита». Ашхабад, 1956.

«Махабхарата, III. Эпизоды из книги III, V». Ашхабад, 1957.

«Махабхарата, IV. Эпизоды из книги III, XIV. Книги: XI, XVII, XVIII». Ашхабад, 1958.

Миллер В. Очерки арийской мифологии в связи с древнейшей культурой, т. I. М., 1876.

Мейе А. Общеславянский язык. М., 1951.

Мукерджи Дхан. В джунглях. М., 1962.

«Народы Южной Азии». М., 1963.

Наумов Д. В., Яблоков А. В.

20 000 километров по Индии. М., 1968.

Неру Дж. Открытие Индии. М., 1955.

Неру Дж. Автобиография. М., 1955.

Нидерле Л. Славянские древности. М., 1956.

«Новая история Индии». М., 1961.

«Поэзия народов Индии». М., 1962.

Прем Чанд. Сказание о Раме. М., 1959.

Рабинович И. С. Сорок веков индийской литературы. М., 1969.

Радхакришнан С. Индийская философия. М., 1956.

Рыбаков Б. А. Древняя Русь. М.,

Синха Н. К., Банерджи А. У. История Индии. М., 1954.

«Страны и народы Востока, Индия — страна и народ», вып. V, М., 1967.

Трубачев О. Н. История славянских терминов родства. М., 1959.

Тулси Дас. Рамаяна. М.—Л., 1948.

Чаттерджи С. и Датта Д. Введение в индийскую философию. М., 1955.

«Законы Ману». М., 1960, гл. V, 129.

Э. Маккей. Древнейшая культура долины Инда. М.» 1951, стр. 84–87.

Цит. по кн.: «The Mahabharata of Krishna — Dwaipayana Vyasa». Transl. by Pratap Chandra Roy. Calcutta (б/д),

«Артхашастра, или Наука политики». М.—Л., 1959, раздел 127.

Пана — древнеиндийская денежная единица.

«Артхашастра, или Наука политики», раздел 76.

«Артхашастра, или Наука политики», раздел 76.

Там же, раздел 40.

См. Н. Гусева, Народ малаяли. — «Советская этнография», 1958, № 2.

«Махабхарата», кн. 1. Перев. с санскрита и комментарии В. И. Кальянова. М.—Л., 1950, стр. 79–80. Шри, или Лакшми, — имя богини процветания и богатства, недвусмысленно связываемое в мифе с наличием масла; Дханвантари — имя бога-врача, почитающегося создателем Аюрведы — древнеиндийской медицины.

Интересно проследить возможные варианты написания этого названия: Риг-веда — Рич-веда — Реч-веда — Речь-веда (сознательно примитивизируем языковую формулу), что не только переводится, но и воспринимается на слух как «веденье речи».

А. Мейе. Общеславянский язык. М., 1951, стр. 14.

«Махабхарата. Адипарва», стр. 566,

См. Н. Р. Гусева. Джайнизм. М., 1968, стр. 10.

См. Вс. Миллер. Очерки арийской мифологии в связи с древнейшей культурой, т. 1. М., 1876, стр. 50.

Тут я не могу не вспомнить о том, что не раз мне приходилось видеть в Индии отшельников, чьи волосы поддерживает завязанная узлом кобра, и заклинателей змей, тоже повязывающих кобр вокруг своих тюрбанов, и я не могла понять, да и до сих пор не понимаю, почему такая сильная и упругая змея, как кобра, не может развязаться и уползти, а покорно, точно заколдованная, подолгу пребывает в завязанном виде.

В некоторых преданиях говорится, что он зародился в водах реки Ганга (или по истинному индийскому названию Ганги), будучи опущен туда огнем, в который Шива вверг свое семя, а вскормили его своим молоком шесть матерей — шесть звезд созвездия Криттики (Плеяд), и поэтому Сканду часто изображают с шестью головами.

Даты и исторические события «Рамаяны» еще ждут уточнения. В Индии в городе Бароде существует целый институт «Рамаяны», где собирают рукописи поэм по всем областям страны и готовят их как материал для исследования историков.

«Артхашастра, или Наука политики», разделы 73, 85, 88.

Автор пользуется случаем, чтобы выразить свою признательность Л. Д. Бони за сведения о практических занятиях в институте йоги, где она сама обучалась.

Вера в этих духов отражена в самых древних памятниках индийской литературы, и с якшами связано огромное количество преданий.