— Никитка, вот ты где! Насилу нашёл.

Никита вздохнул — не получилось уединиться. Думал, что плакучая ива надёжно защищает от посторонних глаз. Да и место такое, на бывшей границе двух земель, помнит горе это место — мало кто тут просто так ходит. А отец, выходит, людей следить приставил.

— Да, ваше величество… Зачем искали? — обречённо спросил Никита.

— Да будет тебе! Нет никого, давай по-семейному! — проговорил Михей Никитич, усаживаясь рядом на берег речушки.

Посмотрит кто — сидит мужик в летах. Одет совсем не по-царски, в простую рубаху и коричневые штаны против обыкновенных пышных одежд в красно-белых тонах. Русую бороду с проседью как будто специально растрепал, соломенную шляпу по самые брови нацепил, только забранные в хвост белоснежные волосы выглядывают — ни дать ни взять крестьянин. Михей Никитич всегда говорил, что скромнее надо быть. Никита, впрочем, знал, что даже под домашней одеждой у отца всегда кольчужка из болотного серебра, а где-то недалеко притаилась охрана с самострельными луками.

Поплавок задёргался, и царь закричал:

— Ну, ну! Упустишь же!

Никита подался вперёд, потянул за нить слишком резко, и рыба сорвалась, напоследок плеснув по воде алым хвостом. Царь Михей разочарованно махнул рукой и передвинул удочку поближе к себе.

— Вот скажи, Никитка, тебе годочков-то сколько?

«А то тебе неведомо!» — раздражённо подумал Никита, понимая, к чему отец ведёт, а вслух сказал:

— Восемнадцать на днях исполнилось, батюшка.

— И что, скажи, у тебя в твои восемнадцать есть, а, Никитка?

Юноша промолчал, зная, что за этим последует — разговор который раз шёл по одной и той ж узкой тропке среди острых скал.

— Молчишь, — покивал царь. — И правильно. Нет у тебя ничего. Святозар в твоём возрасте уже старика внуком порадовал!

Никита это прекрасно знал: песни слагали о любви Святозара Михеевича и Ульяны Тихомировны, дочери соседнего царька, с которым не только войны удалось избежать, да ещё и землями разжиться получилось — не было больше у Ульяны ни братьев, ни сестёр, всё ей в наследство пошло. С тех пор царь Тихомир в местных байках и песенках перестал изображаться злокозненным крысоликим существом и превратился в дородного и щедрого красавца-мужчину. Даже о его договоре с Кощеем как-то подзабыли. Впрочем, чья бы корова мычала. Остался ли кто-то, кто с Кощеем дел не имел…

— А Третьян, Никитка? Третьяшик из-за тебя жениться не может, не положено младшенькому раньше среднего жену брать. Милка уже на других женихов заглядывается! Говорят, как гулять пойдёт, в косу ленточку едва заметную вплетает — намекает, понимаешь, соседям, что замужество под вопросом. Я бы уже и сам передумал, да у Третьяшика душа к ней лежит. Он уже извёлся весь! Я ему говорю — погоди, никуда твоя Милорада не денется, это она тебя по-женски терзает! А он уже который день в комнате запершись сидит, песни заунывные сочиняет. Все прислужницы подхватили, поют, вой во дворце стоит невыносимый. До чего дошло — шепчутся, что царевич топиться со дня на день пойдёт! Ты-то ночуешь и днюешь в своём шалаше, ничего не знаешь. Мать лицом побледнела, от еды отказывается. Выходит, Никита Михеич, нечего делать — надо жениться!

— Да я бы рад, батюшка, — покривил душой Никита, — но невесты подходящей нет!

— Как нет! — воскликнул царь. — А Светислава, дочь купеческая! В Цветана, что с южных озёр! Обе счастливы будут, если ты на них хоть посмотришь! Людмила Степановна, казначеева дочь, тоже в возраст вошла, если тебе кто попроще по нраву… Я сватов хоть сегодня пошлю!

Никита сморщился, поплескал босой ногой в речке, мальков распугал.

— Опять тебе в лесу ле́су мало, как я погляжу! — разозлился царь. — Судьба брата безразлична, на здоровье матери с высокого дуба плевал, доброе имя отца запачкать решил! Гордыня из тебя так и прёт!

— Да нет же, батюшка! Была бы по мне невеста, я бы сразу…

— Запряг прямо, а поехал криво… Всё, надоело! Сколько тебя уговаривать! — царь Михей вскочил на ноги, затрепетали ивовые листочки. — Даю тебе трижды по дюжине дней. Не женишься — не сын ты мне боле! Хоть из-под земли невесту доставай! Хоть в царстве Кощеевом ищи! Там, говорят, девиц свободных вдоволь!

Никита в смятении тоже поднялся на ноги.

— Царь-батюшка, да как же так!

— Всему бывает перемена, — сказал царь Михей. — Царским сыном быть — это не только карасей ловить да штаны просиживать.

Никита опустил голову. Вдруг и любимые птичьи песни показались издевкой, и ручей как будто насмехался над средним сыном.

— Пойми, сынок, — смягчился царь и погладил юношу по светлым вихрам, — у меня на всех вас надежды были. Святозар, старшенький, должен был великим воеводой стать, да раньше женился. И воевать теперь не с кем… Ну хоть так царство укрепил! Внуки, опять же, нам с царицей на радость. На Третьяшу хотел хозяйские дела оставить, а он весь в мать, трепещет что осиновый лист, чувства у него, понимаешь! Ну а ты-то! Вроде всё в порядке — рослый, сильный, на лицо не урод! Конечно, в лесу пропадаешь немерено, поговаривают, с белками да синицами лучше чем с людьми ладишь, но оно-то и ладно… Главное, в бою любого победишь! Но, не обижайся, видом орёл, а умом тетерев! Пора и о семье подумать. Слова свои я назад не заберу — не приведёшь невесту в срок, так вообще не возвращайся.

Никита помыкался ещё у речки, удочку попереставлял, но покой его оставил. Невидимый глазу с такого расстояния, царский дворец давил, требовал вернуться.

Утром пришла матушка. Она стояла в проходе, сложив руки на груди и гневно сверкая синими глазами. Никита изредка оборачивался от мешка, в который наугад кидал вещи, и такими же синими глазами сверкал в ответ, правда, получалось слегка виновато.

В мужскую часть дворца женщины не ходили, но Искре Святозаровне законы были неписаны. Даже платье она носила неправильное — с коротким подолом чуть ниже колен, с узкими штанами и широким вышитым красно-синим поясом. Волосы хоть и убирала под платок, но из под него на глаза падала светлая с седыми волосками чёлка. Местные такого никогда не видели, разговоров было, когда Искра только вышла замуж за царя! Но уже спустя пару месяцев девицы одна за другой стали тоже чёлку отрезать, чтобы быть похожей на молодую царицу.

Поговаривали, что когда юную северную княжну привезли во дворец, мать царя Михея да её подружки-боярыни вздумали присмирить девушку, да не тут-то было. Искра что-то нашептала молодому мужу, и тётки мигом отправились доживать свои деньки в глухой деревне на краю леса. Свекровь осталась. Долго ещё женщины мерялись характерами, а потом внезапно подружились, обнаружив, что, несмотря на отличия, одинаково сильно любят две вещи: песни петь и царя Михея.

Когда родились сыновья, оказалось, что в сердце Искры Святозаровны любви больше, чем звёзд на небе, и царице часто было сложно решить, кто прав, а кто виноват. Поэтому она поровну отвешивала всем своего не менее сильного, чем её горячая любовь, ледяного северного гнева. Царь Михей на такое говорил: «Снега много выпадает, да скоро тает.»

Никита знал, что отцу уже досталось — вчера её крики только глухой не услышал, а кто глухой, тот точно почувствовал, как сотрясаются брусья деревянного дворца. Впрочем, об упрямстве царя Михея слагали легенды далеко за пределами царства, так что Искра была побеждена на одном поле боя и потому перешла на другое. Здесь она тоже потерпела поражение, ведь Никита не проронил ни слова, даже не поприветствовал любимую матушку — отчасти от страха, отчасти по хитрости: знал, что ей надо за что-то зацепиться, чтобы начать метать молнии.

Поэтому спустя полчаса гляделок, Искра плюнула угасающим угольком:

— Как дитя малое, честное слово!

На том развернулась и ушла к себе, как можно громче топая каблуками.

Все уже знали, что Никита собрался в Кощеево царство. Он по глупости первым делом, как с рыбалки вернулся, пошёл к Святозару. Когда-то Святозар с Михеем у Кощея оружие выторговывали, а Святозар вроде бы и воинскому делу обучался. Об этом молчали — после случая с тихомировой младшей дочкой о таких договорах болтать стало зазорно, поэтому Никита только догадывался, что Святозар не на южные озёра учиться ездил. Очень уж диковинные приёмы он Никите и Третьяну показывал. А потом вообще со старшей тихомировской дочкой, Ульяной, сошёлся, и порос его военный путь быльём. Правда, царь Михей и тому был рад — ведь завоёвывать предполагалось как раз-таки соседние земли царя Тихомира.

В большом зале стоял длинный стол, пустой, только скраю стояли две кружки с пивом. Святозар поглаживал аккуратную бороду и смотрел на доску, на которой были расставлены чёрные и белые агатовые шарики со спиленным основанием. Напротив сидел Третьян и наблюдал за ним с довольной усмешкой.

Братья были чем-то похожи — все трое светловолосые, синеглазые. Только Святозар крепкий, с волосами по плечи и аккуратно подстриженной густой бородой, Третьян — худой, в мать, волосы тонкие, но зато до пояса, перехваченные на лбу красно-синей лентой, вышитой Искрой Святозаровной. А Никита был чем-то средним, как, впрочем, среднему сыну и положено. Иногда стремился походить на старшего брата, отстригал волосы, а они быстро отрастали и лежали крупными кудрями. Борода пока не росла. Иногда хотел длинные волосы, чтобы как у младшего — но они лезли в лицо, летали по ветру, и он снова отрезал их.

Никита хотел поговорить со старшим братом наедине, но тот отмахнулся и, подняв белый шарик, переставил его по доске от себя:

— Как тебе такое, Трешик?

— Ха! — воскликнул младший, занёс руку, но застыл, задумавшись.

— Ну? — обратился Святозар к Никите.

— Как до Кощея добраться? — выпалил тот.

Третьян, уже поднявший чёрный шарик, выронил его. Тот с грохотом упал и покатился по полу.

— Зачем? — поднял брови старший, а потом, опомнившись, заявил: — Нам почём знать, да, Трешик?

— И правда, Никита, зачем? — проигнорировал обращённый к нему вопрос младший.

Никита сел на свободный стул и всё объяснил. К концу рассказа Третьян уже давился от смеха, а Святозар поглаживал бороду.

— К Кощею, Никитка, не ходят, — наставительно сказал он. — Его зовут и ждут.

— Ты же ходил! — в отчаянии воскликнул Никита.

Третьян не выдержал и расхохотался вслух.

— Братишка, — сказал ему старший. — Ты шарик поищи, а я Никиту на воздух выведу. У него ум за разум зашёл, видать, давно со своими белками не любезничал.

Никита не сопротивлялся, когда Святозар потащил его за локоть по коридорам и вывел на задворки. Там Святозар наклонился к самому уху Никиты и прошептал:

— Первое: докажи. Второе: многословие — не мудрость. Третье: я не ходил. Михей позвал Кощея, тот сам решил меня на время забрать. А какую цену мы за обучение заплатили — сам догадайся. На свадьбу всем миром по крошкам собирали. Если бы Ульяна своего отца не уговорила, позор был бы, а не пир.

— Как я его позову, — прошептал в ответ Никита. — Я же у него невесту требовать собрался. Он точно не придёт.

— Дурак ты, — громко сказал Святозар, отстраняясь. — Я иногда диву даюсь: ты словно младший, а не средний. Заканчивай со своей дурью, взрослей и женись — хоть на Людке.

— Я не хочу…

— А тебя никто не спрашивает, чего ты хочешь — не маленький, — резко ответил старший. — Сам и так и так маяться будешь, а сейчас из-за тебя семья страдает. Третьян-то в чём виноват?

— Я подумаю, — буркнул Никита.

— Воду в ступе толочь — вода и будет, — огрызнулся Святозар и ушёл доигрывать.

Никита и правда собирался подумать. Ушёл в сад и там рисовал палочкой на земле женские лица — чью-то внешность знал, а кого и выдумывал. А когда вечером голод заставил его вернуться во дворец, оказалось, что Трешик всем разболтал новую шутку: Никита отправляется сразиться с Кащеем и отобрать у него самую красивую невесту.

Материнские черты братья разделили поровну, а вот всё отцовское упрямство почти всё досталось одному Никите. Рассудительности у него тоже оказалось некоторое количество, поэтому он решил, что утро вечера мудренее, и лёг спать. Утром он поразмыслил, что можно ещё пару дней погулять на природе, порыбачить в тишине, а потом уже определиться. Но тут пришла служанка, принесла горячую воду для умывания, и всё безуспешно пыталась скрыть улыбку. Тогда упрямство победило.

Никита начал собирать мешок, толком и не зная, что туда класть — потому что понятия не имел, куда именно идти. За этим делом его и застала мать. После взаимного прожигания глазами деваться стало некуда — будь Искра Святозаровна мягче, может, села бы рядом с сыном да и уболтала бы жениться. А теперь дороги назад не было. Раз родная мать считает, что её средний сын полон непоколебимой решимости — значит, придётся её демонстрировать.

Видимо, с досадой думал Никита, зачем-то взвешивая в руках две рубашки — с вышивкой и без, придётся решительно выйти из дворца с мешком, полным барахла, и решительно направиться куда глаза глядят. Может, сразу решительно позвать Кощея — надо было всё-таки уточнить, как это делается. Кощей, если и появится, то посмеётся над Никитой, как и все остальные, и тогда можно будет продолжить решительно идти. Куда?.. Не важно. Главное — от дворца. Там ему точно места больше не будет.

От безрадостных мыслей Никиту отвлёк стук в дверь. Он открыл — никого.

— Пусти, Никита Михеевич!

— Ульяна, ты? — спросил Никита, отступая.

— Нет, Кощей, — язвительно сообщил женский голос. — Ой, прости!

Никита закрыл дверь, а Ульяна, стащив с головы переливающийся рыбьей чешуёй платок, приглаживала растрепавшуюся смоляную косу.

— Не смотри, дай приведу себя в порядок.

Она сунула волшебный платок в карман передника, одновременно выудила другой рукой обыкновенный платок, жёлто-зелёный, в одуванчиках и подсолнухах.

— Нехорошо, Ульяна, зачем пришла! — опустил голову Никита.

— Мне Святозар Михеевич рассказал.

Никита кисло кивнул и поднял голову. Ульяна уже прикрыла волосы платком и чинно сидела на стуле, опустив взгляд чёрных глаз и положив руки на огромный круглый живот — ни дать ни взять луна! Не положено ей у всех на виду разгуливать, вдруг кто косо посмотрит, ребёночек слабый родится. Только платок-невидимка её и спасает. А что было бы, если бы проведала Искра Святозаровна, подумать страшно!

Никита знал, что у Ульяны есть пара-тройка завороженных вещиц, а остального она добивается только смекалкой и обаянием. Но какой покладистой и почтительной невестка ни была — Искре всегда было мало.

Сколько бы ни было в сердце Искры Святозаровны любви, она не распространялась на жену старшего сына. Она даже не пыталась, как со свекровью, найти что-то общее с невесткой. Иногда в сердцах говорила, что лучше бы Кощей Ульяну забрал, а не младшую, Варвару. Эта, в сердцах говорила пылающая Искра, и самого Кощея бы переколдовала. Впрочем, про Варвару в царствах, ныне подружившихся и породнившихся, старались не вспоминать.

— К Кощею никак не попасть, — сказала девушка. — И от него не возвращаются.

Никита недоверчиво хмыкнул.

— Муж-то твой вернулся!

— Пообещай, что молчать будешь, — нахмурилась Ульяна.

— Что?!

— Пообещай!

— Обещаю, — удивлённо ответил Никита.

— Ушёл Святозар учиться воинским премудростям и чарам. Но Кощей чарам только девиц учит.

— А ты откуда знаешь?

— Не важно. Святозар Михеевич воевать-то не хотел, особенно с соседями. И Кощей ему предложил другой путь.

— Кощею-то зачем? Он войной дышит…

— Ничего-то ты не знаешь! — огрызнулась Ульяна. — Ой, прости. Чем он там дышит, не имеет значения. Когда Кощей Святозара отпустил, то на пути домой тот меня вроде как случайно в поле повстречал. Мы всё с ним обговорили. Сошлись на том, что войны точно никто не желает, а с остальным разберёмся…

— А как же ваша любовь? Про которую песни поют?.. — удивлённо спросил Никита.

— Любовь потом приходит, Никита Михеевич. А с каждым ребёночком ещё ширится, — улыбнулась Ульяна, поглаживая живот. — Может, и тебе стоит к невестам из Яви присмотреться, прежде чем в пограничье с Навью отправиться?

— Поздно, Ульяна Тихомировна. Откажусь — все надо мной ещё пуще смеяться будут, — ответил Никита. — Да и не хочу я… Скучные они!

— Думаешь, с кощеевыми невестами веселее? — усмехнулась Ульяна. — Посмотрю я на тебя потом, когда ты постарше станешь! Впрочем, хватит переливать из пустого в порожнее. Решился?

— Неужели поможешь? Как?! — от волнения Никите захотелось прыгать и бегать по комнате, но он сдержался, чтобы Ульяна не утвердилась ещё больше в мнении о его ребячестве.

— Я же сестру провожала, глупый. Ой, прости, Никита Михеевич! В общем-то, и не провожала… Бежала в слезах за кощеевым конём и кричала, пока силы были… Так что направление укажу. А ещё сказки внимательно слушала. Помнишь, камень на перекрёстке трёх дорог?

Никита помотал головой.

— Тебе-то небось няньки рассказывали, но ты не слушал.

— Я сказок уж дюжину лет не слышал! — возмутился Никита.

— Вот и зря! — заявила Ульяна. — Тогда слушай теперь… Скачет по полям Владимир Книголюб. Сильный как медведь, смелый как птица хищная, умный как лиса. Конь его — с гору размером. За спиной — сума походная, что пещера тёмная. В суме — перо вороново, свиток белоснежный и кошель с секретиком. И книги, настоящие, в толстых обложках, от корешка до корешка разными письменами исписаны. Видит Владимир Книголюб — лес, а у леса плоский камень.

— Вспомнил! — воскликнул Никита. — Направо пойдёшь — коня потеряешь, себя спасёшь; налево пойдёшь — себя потеряешь, коня спасёшь; прямо пойдёшь — и себя, и коня потеряешь.

— Куда отправился Владимир?

— Прямо, потому что конь ему как друг, они порознь не смогли бы жить — так лучше вместе сгинуть. Я вспомнил, может, не надо всю сказку? — взмолился Никита. — Да и тебя хватятся.

— Твоя правда… Тогда покороче. Пересекает Владимир три молочные реки и встречает кощеевых сестёр. У первой оставляет коня, второй книги отдаёт, а у третьей сестры память теряет. После этого попадает Владимир в Кощеево царство, и с собой у него только перо, свиток и кошель. Владимир вытаскивает из кошеля с секретиком три яблока. А кошель-то зачарованный и теперь пустой, а ему обязательно нужно быть полным. Вытягивает кошель из Кощея новый секретик, и обманутый Кощей теперь незваного гостя из своего царства выпускать отказывается. Живёт Владимир Книголюб у Кощея, от скуки книгу пишет обо всём, что увидел и услышал. И тут приходит к Кощею девушка, говорит: ты моего отца отпусти, а я у тебя останусь. Кощей так и поступил. А Владимир-то и не помнит дочь — поэтому, не заботясь о её судьбе, обманом забирает с собой книгу с секретом Кощея. С тех пор тот забирает девушек, а если юноша умудрится пробраться в его царство — там и сгинет.

— И какое знание я должен из этого выудить? — серьёзно спросил Никита.

— Выудить ты должен указания и предостережения, конечно, — фыркнула Ульяна и тут же смутилась и покраснела. — Прости! От плакучей ивы пойдёшь по дороге из белых цветов…

— Я там только вчера был, не видел никаких цветов! — перебил Никита девушку.

Ульяна вынула из кармана передника полузакрытый белый цветок с острыми лепестками.

— Горецвет… — прошептал Никита. — Откуда он у тебя?

— С проводов Варвариных. Они не вянут. У меня ещё много, — уж очень легко произнесла Ульяна.

Никита молча протянул ладонь. Цветок был холодный и как будто забирал тепло с кожи.

— Брось под ивой с той стороны, откуда солнце каждый день бежит, и память о дороге из горецвета проявится. Приведёт тебя к плоскому камню с письменами. От камня идёшь прямо. За первой рекой кощеевой сестре отдашь коня. Дальше вторую реку перейдёшь.

Ульяна извлекла из бездонного, словно зачарованный кошель, кармана свёрточек, перевязанный красной лентой.

— Вот, отдашь второй кощеевой сестре, — она протянула свёрток Никите и предостережительно воскликнула: — Не читай!

Никита всего-то приподнял край ткани — внутри оказалась стопочка записок на бересте.

— А там, как в другой сказке — «подавшего сию бумагу предать страшной смерти?» — поинтересовался Никита.

— Это наши семейные женские секреты — второй кощеевой сестре понравится, а тебе знать не положено, — обиженно произнесла Ульяна и добавила: — Нашёл, над чем смеяться! Сам идёшь к смерти в объятья.

Шутить сразу расхотелось.

— Ну вот, уже и нос повесил! Лучше слушай да на ус мотай. С сёстрами кощеевыми шутки плохи, особенно с третьей — ведь за её домом вход во дворец. Если две сестры тебя не удержат, то третья изо всех сил постарается! Что с ней делать — не знаю, — Ульяна развела руками, и Никита постарался не смотреть так открыто на её живот. — Видать, надо не забыть, кто ты есть и зачем пришёл. Хитростью и умом победишь. Но, послушай меня, попробуй со второй договориться… Она — самая умная из трёх, подскажет, посоветует.

— Очень воодушевляет, — пробурчал юноша едва слышно. — А там точно книги второй, коня первой, память третьей? Я, кажется, другое слышал.

— Я тоже сомневаюсь, — призналась Ульяна. — Что-то муж рассказал… Каким-то сказкам сотня лет, а другим вся тысяча. Вот сейчас я тебе рассказала, что-то перепутала, а до меня перепутала нянька, а раньше — её бабка. Да ты на месте сообразишь — чай не дурак из сказки!

Вот тебе и указания, подумал Никита, но не стал ничего говорить девушке, которая ради него нарушила все правила, да ещё как маленькому разжёвывает… Ей уж идти пора, точно заметят! Ульяна тоже поняла, что задержалась и вновь принялась копаться в кармане — на этот раз в поисках платка.

— А тебе какой интерес, Ульяна Тихомировна?

— Первое: ты мне не чужой, хоть чем помогу. Второе: Третьяну помогу… — сказала Ульяна и почему-то замолчала.

— А третье? — спросил Никита, догадавшись, что Ульяна от мужа научилась обозначать числами мысли и что «третье» будет самым важным.

Ульяна встала, обернула голову волшебным платком прямо поверх цветочного. Стоило девушке завязать узелок под подбородком, как она исчезла. Никита по звуку шагов проследил её путь по комнате. Скрипнула, открываясь, дверь.

— Ульяна?

— Третье… Вдруг ты Варвару вытащишь, Никитушка? Никита Михеевич, то есть…

Царь Михей вышел на балкон нарядный, в короне-ободе с рубинами и сапфирами. Царица Искра в лучшем платье, вышитом цветами и листьями кислицы — на счастье — стояла рядом и до последнего держала каменное лицо, а потом вдруг разрыдалась и убежала. За ней последовали несколько девиц из тех, что высовывались из окошек женской половины. Никита вроде заметил и Ульяну — показалось, что мелькнул жёлто-зелёный платок. Мужчины же вышли к самим воротам. Никто не проронил ни слова — словно и не потешались вчера над царевичем. Один Третьян широко улыбался и легкомысленно махал рукой.

— Как договорились, сын. В добрый путь! — крикнул царь с балкона.

Никита поднял вверх маленький круглый щит с изображением улыбающегося солнца и развернул коня, напоследок попытавшись заставить его прогарцевать. Горошек то ли не смог, то ли не захотел. Никита по глупости признался конюху, что коня придётся оставить. Вряд ли на обратном пути кощеева сестра расстанется с подарком — если будет обратный путь. Поэтому конюх резонно заключил, что племенных коней для такого дела жалко, и выделил царскому сыну Горошка — серого в яблоках молодого жеребца.

— С придурью, — отрезал немногословный конюх, передавая поводья, и Никита усомнился, о коне ли это он.

Никита позволил Горошку самому выбирать темп. К его радости, конь скакал ровно, и юноша любовался знакомыми полями, где ровные ряды зелёной ещё пшеницы клонились по ветру; сочной травой лугов, которую топтали пятнистые коровы; речушкой, искрящейся от солнечных лучей; наслаждался летним ветерком, который нёс сложные запахи. От деревушек тянуло костром и свежим хлебом, от леса — влажной почвой, а от дороги под копытами — пылью.

И вдруг всё это разнообразие стало досаждать, давить на голову. Даже звуки, и те показались слишком сложными — птицы поют, грачи орут, пастушок в поле насвистывает, мушки гудят, копыта… Цок-цок, цок-цок… Никита сжал ногами лошадиные бока, и Горошек понял, помчался так, что только ветер в ушах свистит!

Только лишь завидев иву, Никита натянул поводья. Сразу приближаться не стал — спрыгнул с коня, подвёл к реке напоить и напился сам. Рёбра как будто сузились, дышать стало тяжко. Кожаный пояс стиснул живот, а рубашка такой тяжёлой показалась, словно бы не из льна соткана, а из железа сплавлена. А это он ещё кольчугу решил пока не надевать!

Карп проплыл, алой чешуёй блеснул, и Никита, сам не зная почему, посчитал это хорошим знаком. Не дав Горошку пощипать траву, Никита потянул его за поводья к иве. Ноги едва шли, словно мышцы разом превратились в кисель.

«Ну что ты, Никитка, на днях тут сидел и ничего не боялся! — думал юноша. — Это даже не царство кощеево, это знакомая ива, речка почти что родная. Карп вон, и тот вроде как подмигнул… Всё получится!»

Ива гладила речную гладь ветвями, а капельки воды подпрыгивали, как будто хотели достать и верхние листочки. Никита отпустил поводья, достал из заплечного мешка тканевую сумку, а из неё — горецвет. Свежий, ничуть не смятый — наоборот, распустился. Покуда есть в мире горе, пока льются слёзы — не завянет горецвет. Белые цветы — плохой знак, так говорят? Но горецвет только следует за бедой, обращая слёзы в прекрасные бутоны, которые распускаются на глазах, растопыривая лепестки-лезвия.

— Ах ты злодей! — Никита сунул порезанный палец в рот. Красное пятно быстро впиталось в лепесток и окрасило его в неприятно-розовый цвет.

Никита обошёл иву, уклоняясь от игривых веток, норовивших оставить листья в его кудрях.

Откуда солнце каждый день бежит — так странно Ульяна сказала. Ведь говорят: солнце встаёт, восходит, поднимается, рождается. Бежит… Сбегает. Должно быть, от Кощея подальше.

Ещё не поздно передумать, уйти… Никогда не возвращаться во дворец. Кто знает, вдруг Никита так бы и поступил, только чтобы жить свободной жизнью, рыбачить, грибы да ягоды собирать, птиц вольных слушать… Всё бы бросил, всё забыл — и материнские глаза, то ледяные, то тёплые, как летнее небо; и поучения отца на рыбалке; и дружеские перепалки с братьями… Но теперь, после того, как Ульяна приходила, нельзя. Как теперь не вызволить Варвару!

Никита встал лицом к востоку и спиной к стволу. Постойте-ка, а вдруг наоборот! Он развернулся к стволу, потом опять от него. Горошек зафыркал, заржал.

— Ты ещё надо мной потешаться будешь! — прикрикнул Никита и решилостаться спиной к иве. Вдруг всё затихло — и ветерок, и птицы. Горошек поднял голову от сочной травы и смотрел на Никиту карим глазом из-под густых ресниц.

Страшно. Никита никогда не видел настоящего колдовства. Ульянин платочек не в счёт. А уж тем более самому!.. Ветер толкнул ветку Никите в спину, и само получилось, что юноша встал на одно колено и прошептал горецвету, сжатому в кулаке:

— Покажи путь в Кощеево царство! Покажи, куда Варвара ушла!

Ладонь обожгло холодом, Никита охнул и разжал пальцы. Не было больше цветка — с ладони текло белоснежное молоко, и Никита готов был поклясться, что на вкус оно солёное, как кровь. С каждой упавшей каплей из земли стремительно вырывалась стрелка, тянулась к солнцу, как будто хотела высосать и его тепло. Стрелки вытягивались выше травы, набухали и лопались, обнажая белые лезвия. Распускались всё новые и новые горецветы, образуя дорогу, а первые таяли…

Как же так?! Ведь они не вянут! И тут Никита вспомнил, что это лишь память о пути, которым Кощей увёл Варвару.

— Горошек! Быстрее! За невестой! Спасать Варвару! Побеждать Кощея! — Никита едва успел вскочить в седло, как конь понёсся прямо по острым лепесткам, по белой дороге горецвета.

Под ивой остался лежать круглый щит. Неряшливо нарисованное солнце ухмылялось вслед юноше.

Сколько они так скакали, Никита не смог бы сказать. Небо затянуло дымкой, как крышкой накрыло — солнца не видать, туман нитями стелется по густой траве, пронзённой острыми горецветами, которых, впрочем, становилось всё меньше. Никита спешился. Горошек недовольно фыркал — хотелость снова скакать быстрее ветра, а хозяин вместо этого плёлся, глядя под ноги…

Никита и правда не поднимал голову, выискивая белые цветы, поэтому заметил огромный плоский булыжник, лишь едва не споткнувшись о него. Горошек глумливо заржал, по крайней мере, так Никите показалось.

— Что ты смеешься! — обиженно проговорил Никита. — Смотри, он же весь зарос, я бы его издалека и не увидел.

Розовый вьюнок, словно неряшливое гнездо, охватил чёрный блестящий камень, вросший в землю. Как ни странно, не было на нём ни следа мха, который прекрасно себя чувствовал на обычных камушках помельче, разбросанных вокруг. Никита раздвинул хрупкие веточки и цветки, цветом напомнившие ему о лепестке, впитавшем кровь. Камень оказался тёплым, как будто на солнце лежал — но не было солнца. Вместо надписей и стрелок, которых ожидал Никита, гладкую поверхность прочерчивали три параллельные царапины, неровные, словно когтями оставленные — никакого «направо» и «налево». Только «прямо». И себя, и коня потеряешь. Никиту пробрала дрожь.

Он развязал мешок, достал со дна кольчужку и преувеличенно долго приглаживал колечки и застёгивал пояс. Меч пришлось перецепить, и тут только юноша понял, что потерял щит.

— Пойдём, Горошек, — позвал Никита и взял поводья.

Туман приблизился, облизывал сапоги Никиты, но по сторонам был неплотным, позволял разглядеть редкие сосны, которые и запахом давали о себе знать. А вот звуков не было, лишь далёкое карканье и глухой стук копыт, да шаги самого Никиты. Впереди туман стоял плотной стеной и странно шевелился: подрагивал от ветра, волновался, как поверхность воды — если бы вода могла встать стеной.

— Смотри, Горошек — молочная река, — прошептал юноша.

Многоголосый вороний крик пронзил воздух, Горошек дёрнулся в сторону от неожиданности, а Никита, едва не выпустив поводья, задержал дыхание, когда первый ворон камнем упал в вертикальную поверхность. За ним летели остальные, и река покрылась концентрическими кругами. Сталкиваясь, они образовывали завораживающие, едва уловимые узоры. Молочная вода быстро успокоилась, и Никита решился подойти ближе, ступая осторожно — а то вдруг земля под ним провалится? Но земля оставалась твёрдой.

— Берега-то не кисельные! — попытался пошутить Никита, но Горошек только фыркал, а собственный голос показался каким-то слишком высоким для победителя Кощея.

«Ну, соберись же, Никита-царевич! Как ты себе невесту собрался добывать и Варвару освобождать? Вон, даже твой боевой конь поспокойнее тебя будет, а уж животное опасность раньше учует!» — подбодрил себя юноша и протянул ладонь в молочную реку. Она погрузилась в густую непрозрачную воду. Никита вынул руку — на коже не осталось ни капли, только мурашки побежали до плеча, а потом поползли по позвоночнику.

Никита сжал поводья крепче, глубоко вдохнул, задержал дыхание и, зажмурившись, решительно шагнул в молочную реку. От низкого гула заложило уши. Шаг, второй — как же тяжело! Словно в глине идёшь. Никита запоздало открыл глаза и выдохнул. От дыхания по молоку разошлись ровно очерченные чёрным контуром круги, побеспокоив белоснежное окружение. Оно было пронизано волнами — но не настоящими, а как будто острым пером выведенными. Линии плавно колебались вверх-вниз, вверх-вниз… Фыркнул Горошек, и круги, пошедшие от его морды, тоже столкнулись с волнистыми линиями, заставив их задрожать.

Никита попытался отмахнуться от чёрной линии, которая летела прямо на него, но она прошла насквозь, вновь заставив забегать по телу мурашки. Никита, испугавшись, схватился за живот, и на ладони осталось что-то чёрно-серебристое и липкое. Таяла кольчуга. Никита дотронулся до меча в ножнах, а тот уже наполовину оплавился, стекал по ноге, капал, отравляя белоснежность металлом и создавая новые и новые круги.

Откуда-то сбоку в белизну ворвалась ворона, за ней следующая, а потом ещё не меньше полудюжины. Стая с силой прорывалась через плотный воздух. Река загудела ещё ниже, невыносимее, затряслась, зарябила чёрными линиями. Горошек заметался, испуганно заржал — так Никита понял хриплые звуки. Не успел юноша успокоить коня, ведь ему самому хорошо было бы успокоиться, как обезумевший Горошек устремился вслед за птицами. Напуганный Никита едва успел ухватиться за луку седла, подтянуться и лечь поперёк, поймав ступнёй стремя, как их вынесло наружу.

Горошек резко остановился, и Никита спрыгнул на землю, но не удержался на ногах и повалился спиной в изумрудную траву под светлым утренним небом без единого облачка. Было спокойно и по-природному тихо — гула не было, только шелест травы и далёкие звуки, которые Никита пока не находил сил понять. Наконец, он вдохнул полной грудью сладкий свежий воздух, словно бы только после грозы, и приподнялся на локтях.

Он лежал на склоне невысокого холма. Не было и в помине стены тумана. Вместо него струилась прозрачная речка, дно которой покрывали белые камни. Поток спотыкался о мелкие серебристые шарики, коих была куча среди белых камней, пинал и нёс дальше, и Никита догадался, что это его меч и кольчуга. Ощупал сапог — маленького ножика в потайном кармашке он тоже лишился.

Горошек уже как ни в чём не бывало щипал странного цвета траву. Изумруд с вкраплениями белых точек — ромашек — и зелёных кочек кустов до горизонта покрывал низкие холмы, которые показались Никите похожими на застывшие волны. В небольшой долине, у очередного изгиба реки с белым руслом, уютно устроилась маленькая избушка из светлого дерева с маленьким оконцем в стене, за ней — ещё несколько сараев, побольше и поменьше, окружённых деревцами. Из трубы одного домика уютно шёл дым. Вокруг было видимо-невидимо живности: паслись коровы, козы, овцы, чуть дальше резвились в траве кони…

— Пойдём, Горошек, — мрачно сказал Никита и потянул коня за поводья. Ему пришло в голову, что это всё кони, принадлежавшие когда-то богатырям, отправившимся то ли воевать с Кощеем, то ли учиться у него.

Из кустов то и дело выскакивали кролики и тут же прятались обратно; щебетали птицы; утки и селезни деловито ходили по берегу. В прозрачной воде сновали золотистые рыбёшки. Никита так увлёкся наблюдениями, что разулыбался и почти забыл, где он находится. А что, может, если с невестой не выйдет, попроситься к первой кощеевой сестре жить? Он за живностью ухаживать поможет, за овцами следить, чтобы далеко не разбегались… Далеко впереди хлопнула дверь, а потом земля вздрогнула, на миг почернело небо. Никита резко остановился, оглянулся, но, кажется, даже животные ничего не заметили, а Горошек уже нетерпеливо тянул его дальше: чего встал, царевич, сам же хотел вперёд!

Когда до избушки оставалось совсем немного, из одного из соседних строений — видимо, конюшни — выбежал огромный вороной жеребец, тряхнул блестящей серебром гривой и поскакал, словно ветер, заставляя других животных разбегаться в стороны. Никита полюбовался пару минут, вздохнул и приблизился к избушке первой кощеевой сестры. В сказках богатырь обязательно говорил: повернись ко мне передом, к лесу задом, но леса не было, да и куриных ног у домика не наблюдалось, так что Никите пришлось самому обходить избушку. К низкой дверце вели три ступеньки. Получается, вход смотрит на восток… Погодите-ка, а солнце где?! Никита поднял голову, покрутился на месте — и правда, нет и в помине солнца в Кощеевом царстве!

Скрипнула дверь, Никита резко обернулся.

— Фу-фу! Человеком пахнет! — раздался сухой голос, и из приоткрытой двери высунулась старуха с длинным-предлинным носом, вся в морщинах, с маленькими глазками. Из-под ярко-изумрудного платка в цвет местной травы торчали серо-белые пряди. — Чего пожаловал, мальчонка? И чего уставился, ворона в рот залетит!

Старуха издевательски захихикала, а Никита закрыл рот и обиженно сказал:

— Я тебе не мальчонка! Я Никита Михеевич, царский сын!

— Ох, ох! — всплеснула руками старуха. Она уже открыла дверь настежь, как будто бы лишь для того, чтобы Никита в полной мере оценил этот трагичный жест. На ней оказался надет серо-коричневый балахон, подвязанный мятым коричневым же кушаком с чёрными пятнами. — И чего же тебе, царский сын Никита, понадобилось в Кощеевом царстве?

Никита, который полночи не спал и вспоминал сказки, читанные в детстве, ответил той фразой, которой богатыри всегда начинали разговор:

— Ты бы, старуха, сначала путника напоила, накормила да спать уложила, а потом расспрашивала!

Тут хорошо было бы погрозить ей мечом, но меч остался кучей шариков на дне местной речки.

— Спать я, правда, не хочу… — спохватился Никита, а старуха, сложив руки на груди, важно покивала.

— Ну коли порядок знаешь, то проходи, — ответила она. — Только коня пастись отпусти. Конь-то заморыш какой у тебя… В конюшнях батюшки для младшего сыночка получше не нашлось?

— Я не младший, — буркнул Никита, освобождая Горошка от сбруи и мешка. — А Горошек — не заморыш, он с характером!

— На старшего не похож! — заявила старуха. — Неужели средний? Ну тогда ждут тебя в пути неудачи да незадачи, неурядицы да несчастья! А коли найдёшь счастье — тут же потеряешь!

— Пф-ф-ф! — фыкнул Никита на её слова и похлопал освобождённого Горошка по крупу.

— Пф-ф-ф! — фыркнул Горошек и погарцевал в сторону от избушки в поисках травки посвежее, распугивая по пути пёстрых кур.

Изнутри размер избушки оценить было трудно — крошечную прихожую отделяла от комнаты цветастая занавеска, а само помещение было так же со всех сторон завешано тканью. Окна прятались где-то за ними, а тёплый, почти что солнечный свет шёл от диковинных, каплевидной формы, светильников, подвешенных на разной высоте под низким потолком. Вперемешку с ними болтались сушёные травы, нанизанные на ниточки грибы, кольца яблок… Несколько раз Никите пришлось пригнуться, чтобы не задеть одну из капель. Старуха вела его к дальней стене, у которой из-за очередной занавески выглядывал край белой печи, а у круглого стола с одной ногой из дубового пня примостились два трёхногих табурета.

— Садись, я сейчас, у меня кухня-то отдельно!

Старуха шмыгнула за входную занавеску, хлопнула дверью, скоро вернулась с парой глиняных горшочков, метнулась за другую занавеску — оттуда миску с овощами вынесла, всколыхнулась третья — несёт старуха самовар, пыхтящий паром. Не успел Никита и глазом моргнуть, как на столе уже лежала белоснежная скатерть, появились металлические приборы, фарфоровая тарелка да тончайшая фарфоровая чашечка, один в один такая, из каких царица Искра любила пить ягодный чай.

— Каша пшённая с тыквой и приправами заморскими, ягнятина с горошком, овощи-фрукты, чай из горных трав, — ворковала кощеева сестра, накладывая Никите из горшочков в тарелку. — Ой, щи ещё остались!

— Рано для тыквы-то, бабушка! — крикнул Никита вслед метнувшейся за занавеску старухе.

Хлопнула входная дверь. Старуха скоро вернулась, поставила на стол горшок с половиком, миску и глиняную ложку.

— У тебя в царстве может и рано, — пожала плечами она, устраиваясь напротив.

Она нащупала у шеи прядь, выбившуюся из-под изумрудного платка, так не соответствовавшего ни её внешности, ни всему скромному убранству домика, и начала плести косичку.

Никита оторвал взгляд от её кривых морщинистых пальцев, ловко перебиравших волосы, и принялся за еду. Пока он ел, старуха, напевая тихонько какую-то незнакомую юноше мелодию, расплела и заплела несколько косичек из одной пряди, подёргала кончик изумрудного платка — Никита подумал, что это, должно быть, кощеев подарок. Потом старуха подставила кулаки под подбородок и уставилась на Никиту, а локти начали расползаться по столу в стороны, пока подбородок не лёг на скатерть. Казалось, что она умирает от скуки, ещё чуть-чуть — и начнёт болтать по-детски ногами под столом.

— Варенье к чаю достать? — оживилась старуха, стоило Никите потянуться к чашке.

— Я думал, у тебя скатерть-самобранка, — сообщил разомлевший юноша, когда старуха заметалась, убирая одни горшочки и тарелки и извлекая из-за занавесок другие.

— Есть, но ей не пользуюсь. Невкусно… И мне готовить нравится! — воскликнула кощеева сестра звонким голосом, прикрыла рот рукой и притворно закашлялась.

Никита отломил румяную корочку от половины каравая в форме косы, маслицем сдобрил, отведал одно варенье, другое, нашёл любимое — клубничное. Скрипнула входная дверь, шелохнулась занавеска, и в комнату зашёл серый кот с тремя хвостами. Один хвост торчал трубой и подёргивался, два других покачивались из стороны в сторону параллельно полу.

— Доел? — заботливо спросила старуха, и Никита только кивнул, потому что чуть не подавился хлебушком.

Кот тем временем расселся посреди комнаты, вытянул вверх ногу — их у него было четыре, Никита пересчитал, — и принялся вылизывать шерсть.

— Это что за зверь чудной? — спросил он хриплым голосом, когда старуха убрала со стола и снова заняла свободный табурет.

— Кыка, кышка, кикимор наш! — весело отозвалась она и на самом деле начала болтать ногами, и Никита только сейчас заметил, что она не носит обуви. — Ты чего пришёл?

— На гостя поглядеть хотим, интересуемся, — медленно отозвался кот, и Никита вцепился в края табурета.

О кикиморах он, конечно, слышал — духи тех, кто не своей смертью умер, да на пути в Навь в тёмных болотах увяз. А из болот уже не человек — кикимор выходит. Недобрый дух, своим появлением приносящий мелкие неприятности в дом: то коням гриву спутает, то молоко заставит скиснуть. Даже дырки у рубашек на локтях — тоже кикимор работа! Может кошкой обернуться, крысой, лягушкой, а то и тощей босоногой девчонкой или сухонькой старушкой. Поэтому с незнакомцами надо с осторожностью разговаривать.

— Я вот тоже интересуюсь! — обратилась старуха к юноше. — Наелся, царевич, напился, спать не желает. Надобно, значит, на вопросы поотвечать. Ты зачем в царство кощеево явился? Заблудился?

— Нет. Я…

— Ты его спроси, — встрял кот, — сам дорогу нашёл или подсказали?

— Без тебя порядок знаю, — отмахнулась старуха.

— Сам, — соврал Никита. — По сказкам. Под плакучей ивой горецвет вырос, он подсказал. Я за невестой пришёл!

Старуха уставилась на него, а потом захихикала. Кот просто уставился. На это Никита и рассчитывал — быстро замаскировать ложь так, чтобы о ней забыли.

— Да разве же ходят к Кощею за невестами! — скрипуче засмеялась старуха.

— Не ходят! — смело ответил Никита. — Поэтому и тут должно быть видимо-невидимо. Вот скажи, где я неправильно рассуждаю: Кощей девиц-красавиц похищает?

— Ну пускай так, — согласилась кощеева сестра. — Хотя и не так.

Она подпёрла щёку ладонью, и кожа собралась, словно ткань складками. Никита отвёл взгляд, и старуха хмыкнула.

— Так вот, за девицами никто не приходит, ни отцы, ни братья. Значит, в Кощеевом царстве пруд пруди невест!

— И кто же их тебе отдаст, душа моя? — пропела старуха. — Кощей девиц не просто так забирает, а в оплату услуг. Неужто ограбить его собираешься?

— Ещё чего! — возмутился Никита. — Я его честно попрошу отдать мне девиц, а не согласится — честно вызову на бой.

— Глупость, — мяукнул кот, поднялся и выскользнул за занавеску в прихожую, а оттуда на улицу, устроив сквозняк. Затрепетали капли-светильники под потолком. Никита поёжился и сразу пожалел — нельзя показывать страх и слабость!

— А вдруг девицы не согласятся с тобой уходить, Никита Михеич? Силой потащишь?

— Как же это не согласятся?! — опешил юноша.

— А чего им возвращаться? — печально протянула старуха, повозив пальцем по скатерти. — Сам говоришь, ни отцы, ни братья их вызволять не пришли, так куда им возвращаться?

— Ну хоть одна-то согласится! — в отчаянии воскликнул Никита. Он и правда не подумал о такой возможности. — Мне же, главное, невеста нужна…

Старуха вдруг рассмеялась, вскочила, опрокинув табуретку, сдёрнула с головы платок, и на грудь ей упали две толстые седые косы с вплетёнными в них белоснежными атласными лентами.

— А чем я тебе не невеста, Никитушка-богатырь? — воскликнула старуха и закрутилась, раскинув руки в стороны.

Тень запрыгала по стенам, затрепетали занавески, замигали лампы капли, а некоторые и вовсе погасли. Босые ноги шлёпали по полу, звенели капли, шуршали потревоженные связки трав. Никита вжался в стену и во все глаза смотрел на старуху — ему показалось, что косы вспыхнули медным огнём, бесформенный балахон обернулся белоснежным кружевным платьем, на кожаном поясе ожил рисунок с летящими воронами вместо чёрных пятен, рябиновые бусы обвили длинную шею, а на лице без единой морщинки засияла широкая улыбка.

Кощеева сестра резко остановилась. Как быстро морок затуманил взгляд, так же быстро и прошёл. Никита тяжело дышал, словно это он только что бешено танцевал, а не ведьма! Старуха тем временем подобрала с пола изумрудный платок, кряхтя, подняла табуретку и села. Она-то совсем не запыхалась.

— Ну что, Никита Михеевич, берёшь меня в невесты?

— Это не настоящее, — прошептал Никита.

— А как отличишь, что настоящее? — серьёзно спросила старуха, убирая растрепавшиеся космы под платок. — Я-то младшая сестричка, лишь шалю помаленьку и предостерегаю. Средняя — ух как умна, загадки тебе загадывать будет. Заболтает — забудешь, куда шёл. А коли до старшей доберёшься — там тебе совсем несдобровать. Вот сидишь, как птенчик на жёрдочке, трясёшься, едва дышишь… Какая тебе битва с Кощеем, душенька моя? У тебя и меча-то нет.

Никита выпрямился на табуретке, пригладил кудри.

— Вот ты говоришь, что девицы не согласятся со мной идти, потому что им возвращаться некуда… Так и мне тоже, бабушка.

Повисла тишина, только капли позвякивали под низким потолком. Старуха накручивала прядку на кривой палец, и Никите снова показалось, что в седине сверкнула медь.

— Может, ещё чаю? — спросила чародейка, а Никита понял, что настоящий вопрос был «Может, передумаешь?»

— Нет, — коротко ответил он и встал.

— Как знаешь, — вздохнула старуха.

На улице Никита первым делом зажмурился от яркости. Когда открыл глаза, обнаружил, что старуха наклонилась и вытягивает из подола льняную нитку. Намотав маленький клубочек, она выпрямилась, постучала ногтём по чёрному пятну на поясе. Пятно зашевелилось, стало выпуклым, из него вдруг полезли какие-то острые штуки, которые множились, расширялись, пока не выскочили на ладонь ведьмы комком перьев. Комок увеличился в размерах и с хлопком превратился в небольшого ворона.

Старуха ловко нацепила птице петельку на ногу, что-то ей коротко шепнула и бросила клубочек Никите. Тот поймал его, а ворон соскочил со старухиной ладони и пересел юноше на плечо.

— Это тебе проводник. Нить не выпускай, пока через реку не переберёшься, а то завязнешь. Потом сразу отпустишь!

Никита поклонился старухе и привязал другой конец нитки к мизинцу. Ворон тут же подпрыгнул и расправил крылья, рванул вверх, набирая скорость, и Никита, едва успев подхватить с земли свой заплечный мешок, бросился за ним.

— А по коню не скучай, ему тут хорошо будет, — раздался вслед звонкий девичий голос.

Никита коротко обернулся через плечо — от закрывающейся двери мелькнули рыжие волосы. Но думать было некогда. Ворон тянул вперёд, к реке.

Любава прислонилась с закрытой двери и тяжело выдохнула. Что за день! А мальчишка-то какой хороший — Никита! За такого и правда замуж можно было бы… Как жаль… Может, у сестры получится его отговорить?

Девушка поправила подол платья, решив оставить мешковатое холщовое, а пояс вернула к его изначальному виду — с воронами. Одно только место пустовало. Рябиновые бусы ровнее перекрутила. Выпустила медно-рыжие косы из-под платка. Заглянула за занавеску, вытащила из комода на изящных ножках белую тарелку с голубой каёмочкой, кинула на пол подушку и уселась на неё, скрестив босые ноги. Подышала на тарелку, потёрла рукавом и дважды стукнула по центру ногтём. Поверхность заколыхалась, пошла чёрными линиями, тарелка звякнула дважды в ответ и полностью почернела.

— Варвара, слышишь? — крикнула Любава в черноту.

— Слышу, — раздался в ответ печальный голос.

— Ты чего не покажешься? Плакала, что ли?

Голос ничего не ответил.

— Суровый приходил? — сочувственно спросила Любава.

Тарелка передала тяжёлый вздох.

— У тебя хоть поел? У меня даже отдыхать не стал, только коня оставил… Не знаю, что случилось, побоялась спрашивать.

— Мне только сказал, что кое-где опасно стало… Любавушка, может, зайдёшь?

— Ой! — воскликнула девушка, подскочив на подушке. — Я же что тебя позвала! Богатырь идёт! Чуть у меня тут с Кощеем не столкнулся! Задержала, сколько смогла. Накормила до отвала. Только не смогла убедить, может, у тебя выйдет? Хороший такой, жалко!

— Ох… — только и вздохнула в ответ чёрная поверхность.

— Ты не волнуйся, я его с вороном дальним путём отправила, чтобы он и у тебя с Кощеем не столкнулся. Оказывается, зря. Ты попробуй его удержать, а?.. У него ни малейшего шанса против Кощея!

— Ладно, Любава, пойду готовиться.

— Звякни потом! — крикнула Любава в черноту, та снова заколебалась чёрными линиями и в конце концов побелела.

День у Варвары не задался. Она поздно легла — зачиталась, разные заклинания пробовала, потом плохо спала, и снилась ей ива, облетающая белыми лепестками горецвета. Не к добру! Невыспавшаяся проснулась от того, что почувствовала: Кощей близко. А говорил, что в этом месяце не ждать! Теперь времени нет! Не подготовилась! Что делать, за что хвататься?! Книги спрятать, свитки достать? Или печь сначала затопить? Может, нарядиться?

Она хваталась то за одно, то за другое: надела белую рубаху с пышными рукавами, завязалв тесёмки у горла бантиком. Бросилась заплетать косички, замучилась — короткие, до плеч, чёрные волосы скользили и норовили выпутаться из плена. Огонёк в печке едва теплился.

— Книги, Варя! — спохватилась девушка, забыв о второй косичке.

Оставив голубой сарафан, который только вытащила из сундука, она отодвинула длинную широкую скамью, которая тянулась вдоль стены и ночью служила постелью. Девушка приподняла половицу и спрятала книги в тайник. Когда с самым важным было покончено, девушка закинула перину, подушку и покрывало на печь в углу, скрыла бардак занавесочкой. В отличие о Любавы, Варваре нравилось, что как в избушку заходишь — сразу попадаешь в большую комнату с окнами по бокам, печкой в углу, большой скамьёй с накинутой на неё сшитым из разноцветных кусочков покрывалом и подушками, на которых крупным крестиком вышиты огромные подсолнухи. В центре стоит прямоугольный стол, два стула рядом. Между скамьёй и столом — медвежья шкура, удачно краем прикрывающая тайную половицу. На столе — глиняная ваза со свежими подсолнухами, с одного краю свитки разложены, перо, чернильница и диковинка — светящийся кристалл, меняющий цвет. У печки — полочка, забитая баночками, скляночками, порошками, травками и жидкостями. Видите, учится Варя, не отдыхает совсем, даже привести себя в порядок некогда!

Варвара влезла в сарафан, подвязала алым кушаком с двумя вышитыми золотыми солнцами, сапожки красные натянула — неудобно-то как! — со второй косичкой справилась, достала из сундука зеркальце с золотой каёмочкой и теперь прилаживала ободок в цвет платья, вышитый алым бисером. Непослушные тяжёлые смоляные волосы уже выбились из кос, чёлка не хотела лежать ровно на лбу, разделилась на две пряди, как шторка. Глаза чёрнее ночи, бледная кожа от отсутствия солнечного света, а голубой и алый цвет это только подчёркивают… Нисколечко не как в сказках!

— В кого же ты несуразная такая? — расстроено спросила сама себя Варвара. Представила, как Кощей недовольно глядеть будет, покраснела и ещё больше расстроилась — теперь ещё и щёки красные к этому бисеру!

Тут как раз раздался звоночек от тарелки с изумрудной каёмочкой — Любава предупреждает, что Кощей скоро первую реку пересечёт. Варвара добавила щепок в печку, выскочила на улицу, достала из-под дома зачарованный ящичек с охлаждением, выбрала пару странных фруктов, которые нашла недавно на рынке — кожура вся в иголках, словно ёж, яркий только — малиновый. Разрезала плоды — внутри они были мягкие, белые, в чёрную точку, — положила на стол и села на ступеньку ослика ждать. Еловые тени загораживали голубое небо. Где-то там, за ним, за слоями Кощеевых миров, светило настоящее солнце. Варвара прошептала недавно придуманное заклинание и поманила его пальцами. Стало чуть светлее.

Вообще-то потчевать Кощея было обязанностью второй сестры — так уж заведено было испокон веков. Но Варвара в этом ничего не смыслила. Вот какие-нибудь интересные травки или ягодки найти, странные фрукты раздобыть — это она умеет, а что с ними потом делать, если они сразу не готовы — ну никак не получается ни выучить, ни осуществить!

А Любава наоборот — мастерица в смешивании. Но у первой сестры обязанность — Кощея встретить, помочь с доспехом, печку истопить, за конём поухаживать. И за теми конями, что от богатырей оставались, и за теми животными, что иногда умудрялись реку перейти.

Поэтому девушки почти сразу, как Любава появилась в Царстве Кощеевом, придумали такую штуку — обучили ослика, навьюченного сумками с разными горшочками, ходить через реку к Варваре. Ей только надо было заранее печку растопить, а потом блюда погреть, чтобы воздух в доме запахами пропитался. Любава, правда, меры не знала, так что готовила на маленькую армию. Ослик едва не взбунтовался, но девушка меньше готовить не стала — и сама покушать сытно любила, и Варвару приглашала, только в сумки стала меньше грузить.

Обе девушки подозревали, что Кощей знает, что готовит не вторая сестра. Хорошо, не спрашивает — обманывать не надо! С другой стороны, у него столько дел, куда ему замечать ещё и такую чепуху? Одежда чистая, животные довольные. Доспехи сияют. Еда горячая и вкусная. Тем более, ни тут, ни там Кощей не задержится, к третьей сестре пойдёт…

Невесёлые мысли прервал приветственный крик ослика. Варвара забрала сумки, наградила тайного помощника морковкой, похлопала по крупу — ну, иди, домой пора! — и побежала в дом готовить всё к приходу Кощея.

За окнами резко потемнело, избушка вздрогнула, и Варвара чуть не выронила из рук позолоченные приборы. В окна уже снова лился ровный свет.

Девушка начала судорожно перебирать свитки, которые переложила на лавку, когда стол заняли горшки. Три щепотки туда, каплю сюда… Или наоборот?! Всё, поздно, перед смертью не надышишься!

Раздался стук в дверь. Тук-тук-тук. Не встретила у порога, растяпа! Варвара выронила свитки, на один наступила, бросилась открывать.

Зашёл.

Варвара склонила голову, скромно сложила руки у живота, ладони одна на другую, чтобы не дрожали. И дышать, надо ровно дышать!

Бросил чёрный мешок на пол, внутри звякнуло — известно что: яблочки зачарованные. Девушка смотрела в пол, на свои красные сапожки, но в поле зрения попали потёртые мыски острых сапог и тёмная тень. Пахло дымом. Всегда пахло дымом.

— Здравствуй, Варвара.

Голос был низкий, с хрипотцой, и от него, как обычно, защекотало между рёбрами.

— Здравствуй, Кощей, — ответила девушка и сделала приглашающий жест рукой: — Прошу к столу.

Кощей медленно прошёл по комнате, тяжело опустился на стул. Варвара почти бесшумно проследовала за ним, встала у стола и просто ждала, бросая короткие взгляды, когда ей казалось, что мужчина увлечён очередным блюдом.

Чёрная худая фигура Кощея странно выглядела на фоне подушек с подсолнухами, и Варя пожалела, что не убрала их. Длинные чёрные волосы с серыми — не седыми — прядями, с вплетёнными в них красными, чёрными и металлическими бусинами, с серебряными и золотыми нитями, свесились на нездорового цвета лицо. Нос длинный, с горбинкой и широкими ноздрями. Скулы такие, что прикоснись — порежешься.

Варвара часто развлекалась тем, что пыталась представить, как он выглядел, когда был смертным. Был ведь когда-то?. Что-то в нём напоминало обитателей южных озёр. А может, он пришёл с тех далёких островов, на которых Варвара иногда бывала… Хотя кто знает, что на земле было тысячу лет назад? Только сам Кощей и знает, если помнит.

Варваре однажды сон приснился: идёт худой темноволосый юноша босиком по песку, его ноги омывают волны, а воды так много, что горизонт теряется в дымке и сливается с небом… Океан. Варвара любила океан и солнце. Хотела девушка отмахнуться, приснилось да приснилось, но она тогда уже научилась отличать обычные сны от необычных. Подумывала даже спросить Кощея, но не осмелилась. Вдруг этого ей видеть не положено? Ведь её удел — смешивать вонючие порошки с вонючими жидкостями, чтобы получить что-то ещё более вонючее! Не положено второй Кощеевой сестре видеть сны и пытаться постичь чары наведённых слоёв Кощеева мира между Явью и Навью…

Кощей отложил вилку и нож, встал. Он был выше девуки на голову, а то и больше — но из-за сутулых плеч не понять. Варвара втайне надеялась ещё немножко подрасти — ведь ей всего восемнадцать, можно расти ещё несколько лет — на солнце бы чаще бывать! А пока — неудобные сапожки на каблучках сойдут. Она даже немного поднялась на мысках, всё ещё увлечённая мыслями о снах, но потом тут же опустилась на пятки.

— Хватит в пол смотреть, Варвара, — строго произнёс мужчина.

Варвара встала по струночке и медленно подняла глаза. Чёрные брюки в неровных швах обтягивали худые ноги. Под облегающей чёрной рубахой, зашитой-перешитой, угадывались кожаные ремни, стягивающие рёбра, а грудь у сердца крест накрест пересекала плоская цепь из нечернеющего болотного серебра, видного через расходящиеся швы. Тут Варвара вспомнила — выдох, вдох.

— Готова?

Готова ли? Ещё немножко выше. Тонкие губы, не знающие улыбки. Выше. Варвара часто смотрелась в зеркало и думала — ну не красавица она из сказок. Не светловолосая, не рыжая. Нос с горбинкой! Вот уж кто и правда на кощееву сестру похож! А глаза, если бы такие чернющие Кощею — на него бы вообще никто не смел лишний раз взглянуть! У него-то…

Вдох.

Выше…

…серые.

— Готова, — выдохнула Варвара. Хватит бояться.

Кощей сделал круговой жест рукой, и кухонная утварь, все тарелки и ложки, вилки и ножи, поднялись в воздух, отделились от остатков пищи и опустились в ряд у печки. А недоеденная еда зависла в воздухе, а потом вдруг с хлопком осела пылью на полу. Ну, не так уж и «вдруг», не для Варвары. Она следила за руками чародея, пытаясь узнать движения, о которых читала, и вспоминая заклинания. Однако весь её душевный подъём так же обратился в пыль, когда Кощей сгрёб с лавки свитки, кинул их перед собой на стол и выбрал из кучи первый.

— Как отварить козий дольник, чтобы бессонницы не было?

— В молоке, — выудила из памяти Варвара, — не доводя до закипания… С укропом, нет, с петрушкой!

— С тмином, — исправил Кощей. — Как готовят горечавку?

Вопросы сыпались один за другим, вперемешку — и простые, и сложные. Кощей широкими шагами мерил пространство комнаты от окошка к окошку. Сколько капель черемыжника добавляют в зелье сокрытия? Когда собирать жар-цвет? За какой частью одолень-травы придёт пастух? Чем лихорадку лечить? У Варвары подгибались ноги, и с каждым неверным ответом её голос становился всё тише, а глаза опускались всё ниже.

— Черношейка-поганка — что это?

— Гриб, — прошептала первое, что пришло в голову, Варвара. Надо было вчера ночью свитки перечитывать, а не карту звёздного неба разглядывать! Эх, что уж теперь о прошлом жалеть…

Кощей бросил свиток на пол.

— Птица.

— Да! — вспомнила Варвара. — Её перья нужны, чтобы…

— Садись.

Варвара опустилась на край стула и украдкой смахнула слёзы. Даже до смешивания настоящих порошков и жидкостей не дошли! У неё была задумка — поговорить с Кощеем после испытания, но теперь снова стало страшно. Чародей сел напротив, подперев лоб рукой.

— Я не могу тебя так выпустить. Что ты будешь делать без ремесла? Ты должна учиться лучше. Лучше и быстрее. Ты не можешь здесь вечно оставаться.

— А другие могут? — не сдержавшись, прошептала Варвара. Хоть имя догадалась не назвать, но конечно, имела в виду Марью. И, раз уж начала, выпалила то, что давно сказать хотела, но не решалась: — Научи меня другому! Это мне не подходит!

— Скоро война будет, Варварушка, — устало сказал Кощей, и девушка от неожиданности посмотрела ему в лицо.

Война?! Варварушка?.. Чародей, наоборот, опустил взгляд и как будто невзначай прикрыл рот рукой. Она вдруг заметила, как он сгорбился, больше, чем обычно. Хотелось подойти, положить руки на плечи, обнять… Но это было человеческое, от чего Варвара старалась отучаться, а последовавшие слова Кощея тому только поспособствовали.

— Мне опять начнут навязывать дочерей в оплату. Любава найдёт себе дело в Яви, а я найду ей замену. Как и тебе. А Марью я за все годы ничему полезному не обучил — пошёл у неё на поводу. Поэтому ты должна учиться тому, что я требую. Даже если не получается. Старайся, запоминай, повторяй. С этими знаниями ты не пропадёшь, когда придёт время уйти.

Кощей встал, нашёл свободный уголок свитка, обмакнул перо в чернильницу и написал несколько названий.

— Сходи к Аннушке и попроси эти книги на время. Перепиши и заучи. Я проверю. А теперь пойдём.

Варвара всё это время сидела и грустно кивала, а тут встрепенулась:

— Куда это?

— В сад, — Кощей закинул свой чёрный мешок за плечо и вышел, оставив дверь нараспашку.

Девушка вскочила, на пороге чуть не споткнулась и, проклиная длинную юбку, побежала по дорожке через еловый лес за Кощеем, который своими длинными ногами преодолел уже половину пути до поляны. Когда она догнала его в саду камней и грибов.

Точнее, это был сад только камней, но из-за чар на поляне, окружённой высокими елями, выросли поганки и мухоморы с нарядными шляпками — все мелкие, с мизинец ростом. По центру поляны стоял высокий рукотворный столб из светлого песчаника. Назывался он обелиском, и содержал в себе знания о всех царствах Яви. Так Кощей говорил. Варвара хотела учить письмена, которые покрывали обелиск, но у Аннушки учебника не нашлось. Сама она только несколько значков знала.

У каждой сестры было по несколько камушков, но за второй рекой с незапамятных времён, когда Междумирье-Межречье только появилось, располагался самый большой сад камней с обелиском.

Среди грибов лежало около дюжины гладких чёрных камней — таких мелких, что Варвара в своём кулачке спокойно могла зажать. Казалось, они валяются беспорядочно, но на самом деле их расположение каким-то образом было связано с непонятными Варваре надписями.

Варвара добежала только до края поляны, когда Кощей наклонился и сжал в ладони два камня.

— Постой, прошу! — выкрикнула она срывающимся голосом. — Кощей, не надо, пожалуйста, не наказывай меня! Оставь! Я выучу всё, правда, солнцем клянусь!

Кощей всё сжимал камни в ладони, пока по коже не потекла чёрная вода, испаряясь на глазах и малиновым дымом рассеиваясь в воздухе. Потом он проделал то же ещё с двумя. Кощей опустил руку и встряхнул, развеивая последние клочки дыма. Он вернулся к Варваре, раздавив мимоходом сотню поганок и мухоморчиков.

— Это не наказание, Варвара. В первые два царства больше нельзя. Синеликий там теперь правит. И на этом он не остановится. В других тоже теперь небезопасно.

Девушка словно забыла, как дышать, и стояла, уставившись в одну точку. Кощей поднял руку и погладил её по голове.

— Не расстраивайся. Его ещё можно остановить. Ты… Готовишь ты хорошо, — неловко завершил он.

Чародей отошёл на шаг, резко махнул рукой в воздухе по горизонту. Мир потемнел и с грохотом разорвался по линии. Чародей шагнул в белизну, в которой колыхались чёрные полосы, и расщелина закрылась за ним. Снова стало светло.

Варвара оттаивала потихоньку. Прошла по следам Кощея, чтобы ещё больше грибов не повредить. Восемь камней осталось. Перед любимым присела на корточки, погладила его тёплую поверхность, и тут, наконец, разозлилась.

— Вечно мне здесь нельзя! — воскликнула она. Вскочила на одну ногу, припрыгивая, с другой стащила алый сапожок и закинула его в еловые заросли. — Марье вот можно!

Второй сапожок полетел в другую сторону. Девушка зашагала к дому. Раздавленные грибные шляпки противно холодили ступни, а опавшие иголки больно впивались в пятки. Шишку пнула, тоже неприятно… Хотя что может быть противнее и больнее сжимающей обуви?!

— Готовлю я хорошо! Ха! — прокричала Варвара и на ходу разворошила косы. — А по голове как погладил! Будто я ему котёнок неразумный!

Вихрем ворвавшись в дом, она отодвинула медвежью шкуру, подняла половицу, достала две тяжёлые книги в потемневших кожаных обложках с медными уголками и заклёпками. Одну полистала, отложила.

— Я ему покажу! Я ему докажу… Не буду больше мямлить… — бормотала Варвара себе под нос, листая вторую. — Дурацкие травки, непонятные поганки! Я… Я миры тоже смогла бы двигать! Если бы ещё всё было записано… А то придумывай… Как придёт в следующий раз, я ему, не таясь…

Варваре не положено было иметь книги — только свитки с бесконечными рецептами отваров и примочек, незапоминаемыми названиями всякой травы и пояснениям к ступкам и пестикам. Книги она только на время могла брать у Аннушки и переписывать, чтобы лучше запомнить. Золото у неё было — для оплаты продуктов. Один камушек вёл в деревню где жила старая Аннушка, знахарка, бывшая кощеева сестра. Она без ведома Кощея доставала для Варвары книги — сразу заметила в девушке талант, который Кощей не разглядел. А может, и не вглядывался. Аннушка говорила, что надо с ним поговорить, показать, что Варвара уже умеет, тогда он согласится учить её другому. Только зачем эту ему? Положено второй сестре кашеварить да зельеварить, хорошо сможет устроится в Яви среди людей! Не менять же вековые устои ради какой-то временной девчонки? Которую ему навязали…

Варвара уронила книгу, обняла себя за колени и расплакалась. Как следует поплакать не удалось — из сундука дважды звякнуло, значит, кто-то зовёт поговорить. Девушка тяжело вздохнула, достала дрожащую тарелку с изумрудной каёмочкой, стукнула ногтём один раз, чтобы только голос передавался. Показываться в таком виде даже Любаве не хотелось.

Никита выпал из второй реки и повалился лицом вниз, раскинув руки. Мешок придавил спину камнем, хотя в нём уже ничего, кроме запасной одёжки и не осталось. В этот раз всё прошло ещё хуже — гул от чёрных волн проникал до костей, и всё тело как будто до сих пор продолжало вибрировать. Никита вздыхал и вздрагивал, выдыхал и вздрагивал. Пахло еловыми иголками. Наверное, это из-за них саднило щёку.

Что-то кольнуло тыльную сторону ладони. Никита отодвинул руку, не открывая глаз. Кольнуло ещё раз, сильнее. Никита приподнял правое веко. Скачущее чёрное пятно приблизилось, клюнуло в ухо и каркнуло.

— Встаю, — прохрипел юноша и с трудом сел.

Никиту мутило, глаза никак не могли сфокусироваться.

— Вот он, Кощея победитель, невест освободитель… — пробурчал он, дёргая нитку на запястье. Она, наконец, поддалась и соскользнула, но ворон не спешил уходить. Он несколько раз подбегал к Никите и отбегал, всё время в одну сторону по течению реки.

— А, туда мне дальше? — сообразил Никита. — Спасибо, птица учёная.

Ворон каркнул на прощание и нырнул в прозрачную воду. Поверхность не шелохнулась. Никита вздохнул и помассировал голову. Пить хотелось ужасно, но река в белом русле не вызывала доверия. Даже, вон, ни одной иголочки в воде не плавает! И рыб нет!

Никита медленно побрёл вперёд, стараясь подбодрить себя тем, что первая кощеева сестра оказалась нисколечко не страшной, только слегка чудной. Ну, у людей в возрасте такое бывает… Так что обычная старушка. О коне позаботится.

Сначала елей вокруг было по пальцам пересчитать, только странные все — от жёлтого до тёмно-оранжевого цвета. Но чем дальше вела речка, тем меньше попадалось жёлтых деревьев, а дальше уж господство перешло к синевато-седым и обыденно-зелёным, и стояли они плотнее, нависнув над рекой и загораживая голубое бессолнечное небо. Вдруг среди стволов он заметил прореху, вроде даже и тропинку. Никита свернул от реки и пошёл по ковру из потемневших иголок.

Среди елей дышалось свободно, как будто силы прибавлялись, и юноша даже забыл о мучившей его жажде.

В глубине леса деревья попадались всех цветов, шуршало что-то в невысокой сухой траве, редкие длиннохвостые синицы вылетали из веток в поисках красных ягодок, а зелёные дятлы искали насекомых. Было сумрачно. Никите померещился в зарослях тройной серый хвост, но думать о кикиморе не хотелось, и он сосредоточился на растениях. Он скоро понял, что тут не только ёлками всё засажено, разные хвойные деревья встречаются — можжевельники с чёрными пахучими плодами, пышные сосны, лиственницы, стройные кипарисы. И как это всё в одном месте уживается?

«Ну и дурак ты, Никита! — стукнул себя по лбу юноша. — Забыл что ли, где находишься! Тут без чар не обошлось. Так себя забыть раньше времени можно…»

Дальше мысли Никиты вернулись к сказкам, так что готовые слова приветствия уже крутились на языке. Избушку второй кощеевой сестры окружали низкорослые хвойники, и оттого она не затронута была сумраком леса. Старуха уже поджидала его, стоя на ступеньках у распахнутой двери, одетая в такой же простой балахон, как и младшая, только подпоясанный широким алым кушаком с вышитыми золотыми солнцами. Серый платок был прижат к голове берестяным обручем, а из-под ткани виднелась растрёпанная белая чёлка. Никита сразу понял, что она старше — морщин было в два раза больше, лоб сурово нависал над глазами… Какими-то не по-старушечьи большими, яркими, чёрными, как дно колодца. В таких только утопиться.

— Явился не запылился! — сказала она мрачно. — Человеком на всю округу воняет. С чем пожаловал, богатырь?

Никита расправил плечи и открыл рот, но старуха мрачно добавила:

— Если ты и правда богатырь. Мелкий какой-то. От одного кощеева чиха на край земли снесёт. Хотя какая мне разница… Просто не ходи дальше, ладно?

— Не ладно! — ошарашенно ответил Никита, растеряв все сказочные фразы. — Я может, не совсем богатырь, но я царский сын, и у меня к Кощею дело, даже два.

— Что за дела могут быть к Кощею? — сложив руки на груди, сурово спросила старуха.

— Я за невестой пришёл.

Старуха подняла кустистые брови:

— Ха! Глупости какие! Что, царскому сынку в людском мире девушки не милы? Нет у Кощея невест, только сёстры.

Врёт старуха, решил Никита, уязвлённый и её смехом, и тем, что она в сущности была права. Царскому сынку Никите обычные невесты не подходили. Поэтому он не смог скрыть обиженную нотку:

— Как нет невест! Куда же все девушки деваются, которых он в своё царство утащил?!

— Во-первых, никого он не утаскивал, во-вторых, он их отпускает, — строго сообщила старуха.

Тут уж настала очередь Никиты сказать «Ха!». Старуха проигнорировала его и язвительно спросила:

— А второе дело, ваше высочество?

Никите не нравилось, что разговор зашёл куда-то не туда и совсем не приближает его к намеченной цели. Он решил, что единственный способ вернуться у образу богатыря, а не капризного царского отпрыска — следовать указаниям из сказок, и, подбоченившись, повторил уже однажды сработавшую формулу:

— Ты бы, старуха, сначала путника напоила, накормила, да спать уложила, а потом расспрашивала!

— Кто ж у кощеевых сестёр спит, глупый, — не поддалась вторая сестра. — А поел ты у первой.

— Тогда напои! — упорствовал Никита.

— Хм, — сказала старуха, скрылась за дверью, вернулась с глиняной кружкой и неожиданно кинула Никите. Тот едва успел её поймать.

— Река в той стороне, — сказала старуха.

Хотелось кинуть кружку обратно, прямо в голову этой гадкой ведьме! Вон как ухмыляется! Но пить хотелось страшно — даже говорить было сложно, не то что спорить. Никита развернулся и поплёлся обратно по тропинке, напоследок сказав:

— Ты от меня так просто не избавишься!

— Ха! — кинула старуха ему в спину и хлопнула дверью.

Никита всё-таки решился и набрал воды в кружку — Горошек-то пил, ничего! Да и чай первая старуха, наверное, из этой воды заваривала. Вода оказалась холодной и совершенно безвкусной. Подождав немного, не заболит ли живот, Никита напился вдоволь и пошёл обратно, раздумывая, как дальше общаться со старухой. Не зря первая сказала, что вторая сестра умная!

— Ой! — воскликнул Никита в слух.

А вот ты, царский сын, тугодум! Ведь ей надо было сразу свёрток от Ульяны предложить! Никита прибавил шагу, а потом и вовсе побежал, испугавшись, что старуха заперлась и не откроет. А без неё он переход через реку не отыщет!

Старуха сидела на крылечке. Она тоже оказалась босой, как первая.

— Явился, не запылился, — проворчала она. — Ничего нового тебе не скажу. Кружку отдавай и иди ныряй обратно к первой.

— Подожди, бабушка, у меня есть кое-что, — терпеливо сказал Никита. Он протянул ей кружку, а потом выудил из своего мешка свёрточек, перевязанный красной лентой.

— Что там? — с подозрением спросила старуха.

— Секреты! — поддразнил её Никита. — Пусти внутрь, поговорим по-человечески.

Старуха усмехнулась, но любопытство взяло верх, она поднялась и пригласила Никиту внутрь. Тот благодарно поклонился и последовал за ней.

В доме его главным образом поразил букет подсолнухов — не то время года же! Затем подсолнухи на подушке приметил. Ульяне понравилось бы… В остальном обстановка была гораздо проще, чем у первой сестры.

— Значит, за невестой пришёл, богатырь? — спросила старуха, когда они уселись друг напротив друга за стол. — Чем тебе человеческие подружки не угодили?

— Скучные они, — разоткровенничался Никита и даже слегка покраснел. — А я хочу, чтобы как у отца с матерью — молнии летали, когда бранятся, и солнце ярче светило, когда милуются.

— Думаешь, чародейки такие? — скривила рот старуха, став ещё более уродливой, хотя куда уж больше! — Сидят тихонько и слова лишнего Кощею сказать боятся. И вообще, я уже сказала, нет в кощеевом царстве невест. Он всех научил премудростям… полезным!.. И в мир выпустил. Вот и сказке конец.

— Но у меня тогда второе дело есть, — сказал Никита и придвинул старухе свёрток от Ульяны.

Та корявыми пальцами поддела ленточку, развернула ткань, вынула берестяные таблички, нахмурилась. Юноша запоздало подумал — что если она умная, но неграмотная?.. Но чёрные глаза второй кощеевой сестры забегали по строчкам. Закончив одну табличку, она перекладывала её на дно стопки, пробегалась глазами по следующей, убирала её, и так пока не дошла до первой. Выражение лица старухи менялось с каждой строкой, и Никита, сам того не осознавая, отодвинулся подальше, прижался к спинке стула. Наконец старуха подняла на него глаза и сказала сдавленным голосом:

— Ты должен уйти, Никита Михеевич. Ты должен пойти домой.

— Это Ульяна моё имя написала? И почему я должен?..

— Должен! — вскочила со стула старуха, и Никита поднялся тоже. — Нет тут невест, тут только смерть! Кощей тебя без лишних слов в камень обратит, опомниться не успеешь! Думаешь, ты первый такой решительный сюда пришёл?

— Если там всё написано, то ты и про второе дело прочитала! — повысил голос Никита, перекрикивая старуху. — Я не уйду, пока Ульянину просьбу не выполню. Ну их, этих невест! Где Варвара Тихомировна? Пять лет прошло с тех пор, как её Кощей в своё царство забрал! Или её тоже научил и отпустил?

— Да! — выкрикнула старуха в отчаянии. — Нет! Скоро выпустит, она будет в деревне травницей и весточку пошлёт, так Ульяне и передай! А теперь иди!

— Нет! Не верю я тебе! — твёрдо сказал Никита. — Если куда и пойду, то дальше, к третьей сестре, а оттуда — к Кощею, Варвару вызволять! Прощай!

Он двинулся к выходу.

— Стой! — раздался голос за спиной Никиты, только не старушечий совсем, звонкий… Отчаянный. Юноша резко обернулся и застыл.

Конечно, он Варвару знал когда-то. Не пять лет назад — десяток. До того, как царь Михей с царём Тихомиром рассорились. По той речке, где он потом всегда рыбачил, проходила когда-то граница двух царств. Там-то они детишками и повстречались. Лет по семь-восемь обоим, увлечения одни — бабочек ловить, в прятки играть, жаловаться на старших брата и сестру, а Никита и на младшенького обижался иногда. Так пять лет прошло. А потом отцы чего-то не поделили. Царь Тихомир вызвал Кощея, чтобы армию обучить, а заплатить оказалось нечем. Вот младшую дочку и отдал. Спустя пару лет Святозар отправился в Кощеево царство, а по возвращении встретил Ульяну, старшую — и вспыхнула между ними сказочная любовь. Если верить россказням, а не тому, что сама Ульяна поведала. Как бы то ни было, пришлось отцам немедля помириться и свадьбу устраивать.

Сейчас Никита не мог вспомнить лицо Варвары, только чёрные глаза остались в памяти да две толстые косы до пят чёрно-смоляного цвета, как у старшей.

— А где косы твои, Варвара Тихомировна? — прошептал Никита.

Девушка грустно улыбнулась, бросила на пол платок и берестяной обруч, обнажив остриженные до плеч волосы.

— Это самый важный вопрос, Никита Михеевич?

Они снова сели за стол.

— Как дома? — спросила Варвара.

— Как обычно, — пожал плечами. — Святозар женился на Ульяне, Третьян тоже невесту нашёл.

— Я всегда удивлялась, зачем его так назвали, — сказала Варвара. Её пальцы беспокойно постукивали по поверхности стола.

— Отец думал, дочка будет. А как сын родился, воскликнул — третий! Вот так и получилось.

Разговор не клеился. Никита пытался выловить хоть одну мысль из головы, чтобы разорвать гнетущую тишину. Воздух стал тяжёлым, словно между ним и Варварой образовалась прозрачная непреодолимая стена. Девушка заговорила первая:

— Иди домой, Никита. Скажи Ульяне, что… Что я когда-нибудь в Явь вернусь, — она вздохнула. — Пришлю ей весточку. Рано или поздно встретимся с ней.

— Зачем же ждать, Варвара? — спросил Никита. — Если всё неправда! Невест Кощей не крадёт, сестёр у него нет… Давай вместе вернёмся, прямо сейчас!

— Куда же я вернусь, Никита? — удивилась Варвара. — Отец меня не ждёт, у сестры муж и скоро второй ребёночек будет, тут написано.

Девушка похлопала ладонью по табличкам.

— Да и потом, я же чародейка теперь! Позор какой для отца — царевна-ведьма! Поэтому нас Кощей в дальние деревни отправляет, туда, где нас не знают и где травница или знахарка нужна. Меня никто из знакомых не примет.

Это же говорила ему первая сестра, он помнил.

— А ты… — Никита замялся. — Выходи за меня замуж! Тогда примут!

Варвара сначала вытаращилась на него, а потом рассмеялась. Никите бы обидеться, но он впервые увидел её улыбку, которая на несколько мгновений стёрла с лица тревожное выражение.

— Кто ж такое спрашивает, да так сразу? — отсмеявшись, спросила Варвара.

— А вот первая кощеева сестра, например! — парировал Никита. — Так она, тоже, значит, девушка на самом деле… Я решил, что показалось — волосы рыжиной сверкнули.

— Вот на ней и женись, раз она первая спросила!

— И правда, неловко получилось. Придётся её забирать! — усмехнулся Никита.

Варвара посерьёзнела.

— Она, может, и согласится. Понравился ты ей. А я никуда не пойду.

— Но почему?! Если тебе так и так возвращаться?

— Я ещё не всему научилась, чему хотела, Никита. И… не хочу я. Мне тут хорошо. Делаю, что хочу, хожу, куда хочу.

— От леса до речки и обратно твои прогулки.

— Что бы ты понимал… — проворчала Варвара. — Не могу я тебе всё рассказать, ты потом людям понесёшь.

— Не понесу! — возмутился Никита. — Скажи, как мне тебя уговорить, что пообещать? Я всё сделаю, Варя! Ты пойми, мне тоже пути назад нет. Мне отец дал трижды по дюжине дней, чтобы я нашёл невесту, а не найду — отречётся. Да и оба царства теперь знают, что я побеждать Кощея пошёл! Надо мной так смеяться будут, если я и без коня, и без невесты вернусь… Так что покажи мне путь к третьей сестре, и будь что будет.

— Да как ты Кощея победишь, Никита! — воскликнула девушка.

— А ты мне сотвори зачарованный меч, Варвара, ты же чародейка!

— Даже если бы я умела… Он в реке растает. Богатырь приходит к Кощею и требует честный поединок. Кощей обязан дать противнику доспех и оружие, равное его мечу по силе — таков установленный порядок. Но только не поможет тебе меч против Кощея. Он тысячу лет живёт, он все известные армии обучил! Куда тебе против него!

— Поэтому его и надо победить! Все войны мира происходят из-за него! Вот если бы он не обучал никого, никто бы и не воевал! И не забывай, Варя, что у Кощея мой старший брат, Святозар, учился, а я потом у него.

— Какое ребячество! — процедила Варвара.

Девушка и юноша смотрели друг на друга, сжав губы и скрестив руки на груди. Они часто вот так ссорились в детстве, оба упрямые до предела. Решали, кто прав, игрой — кто дальше в реку камушек закинет или кто быстрее до дерева добежит. Сейчас такое не сработает.

— От кощеева дворца ещё ни один мужчина не возвращался, — процедила Варвара.

— Возвращался! Во-первых, Владимир Книголюб. Он ещё и секреты забрал!

— Сказки вспомнил! — фыркнула Варвара.

— А второй — брат мой Святозар!

— Ха! Не был он там! — победно воскликнула девушка. — Твой отец Кощея позвал, обещал ему все сокровища, что у него есть, да ещё то, что Святозар потом завоюет, только бы Кощей его в своём царстве обучать взялся. Кощей понял, что царь Михей воевать задумал против моего отца, о котором давно уже дурная слава распространилась. Тогда Кощей привёл Святозара ко мне, я рассказала, как всё было на самом деле.

— Как? — спросил Никита. — Все знают, что царь Тихомир свою дочь в оплату отдал. Только молчат, мы же нынче дружим.

Варвара покачала головой.

— Я сама пошла. Отец за серебро договорился. Только серебра у нас столько не было. Отец хотел у Приморского царя занимать, у крестьян больше урожая забирать… Никому бы хорошо не было. Воинов бы обучил, а чем им воевать потом? Ветками да камнями? И модница Ульяна бы в одном сарафане ходила, да без приданного осталась бы. А ведь она всегда замуж мечтала и семью большую, — улыбнулась Варвара. — Когда Кощей первый раз приходил, я подслушивала, о чём они договаривались. Потом в конюшне притаилась, рядом с Вихрем — это чёрный жеребец, может, видел у Любавы?

Никита кивнул.

— А как Кощей пришёл, я Вихря за узды схватила и говорю: «Не отпущу, пока со мной не побеседуешь, царь Кощей!»

— И не испугалась? — спросил Никита.

— Испугалась, конечно! Он ещё и в полном доспехе был! У него, знаешь же, шлем — череп с рогами, обвитыми цепью. Но, знаешь, ведь есть только два пути — делать или не делать… Думала, засмеётся и ускачет прочь. А он без улыбки повернулся ко мне, посмотрел в глаза — так, что искры засверкали! Это я теперь понимаю, проверял, могу ли я с чарами управляться. Оказалось, у него тогда второй сестры не было, а первая уже в Явь просилась. Далеко не каждая из тех, кого Кощею родители отдают, хоть капельку колдовать может. Вот так он со мной вернулся к отцу и сказал, что не нужно ему серебро, если то отдаст меня.

— А отец что?

— Стыдно сказать, Никита, но отец обрадовался. И вот, когда войско было обучено, Кощей за мной пришёл, как договорились, к иве плакучей у речки. Бедная Ульяна бежала за нами, пока сил хватило… Ей до последнего не говорили, чтобы она вместо меня не ушла. А потом, когда мы придумали план, как избежать войны, то отправили сестре послание. А пока ждали ответа, согласится она или нет, пока переписывались и уточняли, Кощей обучал Святозара здесь, в Междумирье-Межречье. Мы с твоим братом тогда часто беседовали, он упрямый, конечно, но согласился, что воевать никому не надо.

— Вот и я о чём говорю, Варвара! — воскликнул Никита. — Я пойду к Кощею и запрещу ему плодить новых воинов и ковать оружие из болотного серебра! А не согласится миром — тогда уж на битву вызову.

— Ну всё! — Варвара встала со стула и упёрла руки в бока. — Я с тобой, как со взрослым, а ты понимать не хочешь! Что ж, иди! Тебя всё равно Марья дальше не пропустит, сам побежишь обратно в слезах. Третья сестра не то, что я да Любава — она женщина взрослая. Ты для неё как щенок, как дитя несмышлёное! Сам обратно в слезах прибежишь!

— Покажи мне дорогу, — хмуро сказал Никита. Он надеялся, что Варвара не распознала обиду в его голосе — иначе оказалось бы, что она права.

Проводив Никиту, Варвара легла прямо на пол, на медвежью шкуру, и схватилась руками за голову. Тут же резко вскочила, достала из сундука блюдце с тёмно-синей каёмочкой, постучала дважды ногтём. Марья предсказуемо не ответила — она едва ли когда отвечала. Варвара для верности постучала ещё раз — конечно, ничего. Тогда она взяла тарелочку с изумрудной каёмочкой и постучала по ней. Круг сразу же почернел и показал взволнованное веснушчатое лицо первой кощеевой сестры.

— Беда, Любавушка, — без предисловий начала Варвара.

Никита подошёл к указанному Варварой месту и вынул из мешка клубок толстой нити алого цвета, который дала ему на прощание девушка. Никита разматывал клубок, пытаясь так же размотать свои чувства. Всё было не так, как он себе представлял. Не так, как все вокруг представляли! А кто знал — молчал…

Кощеевы сёстры — дочери царей, которые обучаются чародейству, а потом возвращаются в Явь травницами. Кощей не хочет войны! Варвара не хочет домой! Последнее почему-то больше всего раздражало. Ведь он пришёл её спасать, представлял, как отыщет её в сырых и тёмных подземельях, как она обрадуется, как они похитят коня и поскачут через молочные реки домой… Даже реки оказались не тем, что он думал!

Пришёл трёххвостый кот, улёгся на спину, поиграл с кончиком нити.

— И что мне теперь говорить Кощею? — спросил вслух Никита.

— Ничего, — откликнулся кот.

Никита вздрогнул — забыл, что тот тоже необычный.

— А что делать?

— Ты ничего не можешь. Смирись — вот наш совет. Смирись и выжидай.

— Ещё чего! — пробурчал Никита. Он вынул из воды белый камень, плоский и большой, перевязал как следует нитью и кинул туда, куда сказала Варвара. Камень долетел до середины реки и провалился вникуда, утянув за собой добрую часть клубка и заставив воздух заколебаться.

— Не послушаешь нас? Камнем тебе стоять на границе миров веки вечные.

Никита не ответил — он натянул нитку и, разбежавшись, прыгнул в новообразовавшееся облако марева.

И вновь густая белизна вокруг и чёрные линии, низкий гул, давящий на голову. И единственное пятно цвета — алая линия нити, которая ведёт к…

…сиренево-розовый туман шёл от реки с белым руслом, поднимался наверх и сливался с закатным розовым небом, на котором никогда не светило солнце. Никита лежал на тёмно-синей траве и не мог отдышаться. Голова раскалывалась, и Никита подполз к воде, чтобы попить. Если бы не алая нить, он бы не выбрался. Казалось, что в этот раз остались синяки от киселя, через который он продирался, и следы от чёрных линий, с гудением проходивших сквозь тело.

Еле переставляя ноги, Никита побрёл к роще из дрожащих фиолетовыми листьями деревьев. Между стволами летали огромные, с ладонь, светлячки, освещая дорогу. В глубине рощи притаилась избушка из тёмного дерева с дверью прямо у земли, без ступеней. Внезапная дрожь пробрала царского сына. Он шёл к порогу, бездумно повторяя слова из сказки, словно они были защитным заклинанием: «Сначала путника напои, накорми, да спать уложи, а потом расспрашивай… Напои, накорми, спать уложи… Напои…»

Но некому было сказать эти слова вслух — никто не ждал у порога. Он поднял кулак и замер, отчаянно отгоняя мысли, что нужно бежать назад, к Варваре, хватать её, потом хватать Любаву, садиться на Кощеева коня — хотя нет, страшно! — на Горошка, довезёт! И мчаться домой. Потом разберётся, кто ему невеста…

Он постучал, но стук сердца заглушил этот звук. Подождав, Никита толкнул дверь, и она бесшумно отворилась внутрь, выпустив наружу стаю чёрных мушек. Никита отшатнулся, отмахиваясь, а потом, разозлившись, решительно сделал первый шаг внутрь.

Полумрак, множество свечей…

— Зачем пожаловал, добрый молодец? — поинтересовался глубокий женский голос и тут же засмеялась.

Потом Никита мало что помнил.

Крик. Полутьма, душный воздух заставленной свечами комнаты. Крик — свой собственный? Смех — женский. Голос злой — мужской. Крик. Боль. Вой?! Удар — это он боком врезался в дверь, не в ту сторону! Царапнул, открыл, выскочил вон. Позади женщина заливалась смехом.

Ветви, листья, ветви, стволы. Вой! Вой! Облака светлячков бросались в глаза, и он петлял среди закатного сумрака. Сиреневое небо, отражённое в реке. По своим же следам бросился в реку и влетел в прочерченную чёрными линиями белизну.

После разговора с Любавой Варвара долго ещё сидела на медвежьей шкуре и смотрела в одну точку, пытаясь поверить названной сестре. Та убеждала Варвару, что с Никитой ничего плохого не случится. Только гордость от столкновения с Марьей может пострадать. Не пустит она его к Кощею, он же совсем мальчишка — пожалеет! Варвара кивала сама себе.

А вдруг пустит?! Но Кощей-то поймёт, кто это? Никита назовёт своё имя, и Кощей не станет с ним на мечах драться! А вдруг Никита его оскорблять начнёт? Не специально, а скажет что-то такое… По незнанию… Варвара никак не могла придумать то, что могло бы по-настоящему задеть чародея.

А вдруг!.. Варвара подскочила от неожиданной мысли — вдруг Никита победит? Или навредит? Кощей уставший, война намечается, а Никита юный, смелый, может на воодушевлении от первой настоящей битвы совершить то, что обычно бы не смог…

Нет, не будет Кощей с ним драться. Просто в камень превратит, как обычно. Тогда Варвара возьмёт себя в руки, нарядится красиво, все названия травок выучит, ответит на все вопросы Кощея. Тогда она его, пребывающего в благодушном настроении, попросит отпустить Никиту вместе с ней в Явь. Скажет, что иначе Кощей от неё не избавится!

Стало себя очень жалко — не на это она рассчитывала, но теперь надо спасать глупого царского сына! Кто-то стукнул в дверь, и у Варвары чуть сердце не выпрыгнуло. Оказалось, ослик пришёл за пустой посудой. Девушка засуетилась, рассовала горшки по бокам седельной сумки, потом прибралась, пол помыла. Взяла наугад какой-то из учебных свитков, прилегла на лавку, чтобы почитать, да так и заснула.

Девушке снился пляж с золотым песком и лазурной полупрозрачной водой. Волны ласкали босые ступни, подол сарафана промок. Навстречу шёл, не видя её, сероглазый юноша. В одну тонкую косичку среди тёмных растрёпанных волос была вплетена серебряная бусина. На нём были лишь подвёрнутые штаны, но солнце не оставило следа на бледной коже. Варвара покраснела и отвела взгляд в сторону рощи. Деревья с длинными листьями на лысых стволах, пальмы — она видела такие на своих прогулках. Там обычно играют маленькие рыжие обезьянки с пышной гривой.

Сзади кто-то радостно закричал на незнакомом языке, и юноша побежал, увязая в песке, мимо Варвары. Он разулыбался, и у Варвары кольнуло сердце. Она обернулась. Темнокожая девушка с копной кудрявых волос одной рукой махала, а другой поправляла съехавшую лямку короткого платья. Варвара, хоть и смущалась, но не могла заставить себя оторвать от неё взгляд. Девушка напоминала статуэтку, какие её отец хранил в запертом сундуке — подарки от торговцев, объездивших весь свет, но не замершей, фарфоровой, была её красота, а живой… огненной. Юноша взял её за руку, и она повела его к пальмам. Тут-то Варвара увидела, что за спиной у неё закреплён нож.

Варвара хотела закричать, но не было голоса. Да и не знала она, каким именем юношу звать. Она хотела бежать, но песок схватил её за лодыжки. Темнокожая девушка обернулась, приложила палец к губам и указала Варваре под ноги. Варвара посмотрела вниз и поняла, что не песок стянул её лодыжки, а две синие руки, тянущиеся из воды, и ещё две подплывают. Горизонт полыхал огнём.

Варвара проснулась с криком на губах. Трудно было узнать в том улыбчивом юноше костлявого чародея без возраста, но Варвара просто знала, что это Кощей. Неужели ему грозит опасность! Надо сёстрам сказать, предупредить! Сколько времени прошло? Тут не поймёшь так просто… Варвара встала с лавки. С ног посыпался золотой песок, а подол сарафана был мокрым от воды. Девушку пробрала дрожь. Об этом в её книгах не было ни слова.

Она быстро подмела пол, переоделась. Потом выглянула в окно и пристально посмотрела в небо, пытаясь почувствовать настоящее солнце. Оно уже устремилось к горизонту. А Никита всё не возвращается! Варвара постучала по блюдечку Марьи, но ответа опять не было. Надо через часик ещё попробовать. Не может же она вечно игнорировать звон…

Девушка взяла записки от сестры, села на крыльцо, чтобы внимательно перечитать их и успокоиться, но простые бытовые рассказы не занимали растревоженный ум. Мысли скакали от сцены на пляже, и Варвара снова краснела и гнала видение, до сегодняшнего разговора с Никитой. Как трогательно он собрался её, попавшую в беду царевну, из рук злого Кощея вытаскивать! Наверное, стоило с ним поласковее говорить, глядишь, не стал бы только лишь из несогласия с ней рваться в бой. Уговорила бы! Ну, задним умом каждый умён…

— Нам кажется, что ты влюбилась, — сообщил Кышка, мотая всеми хвостами из стороны в сторону. — Зря. Любви нет.

— Тебя не спросила, — ответила Варвара. Вот уж с кем ласковой быть нельзя, так это с кикиморами. — И ни в кого я не влюбилась!

От реки раздался вой, и девушка выронила берестяные таблички из рук.

— Это что такое?! Волк? Откуда?

Кот-кикимор улёгся на бок и принялся невозмутимо вылизываться. Варвара метнулась в дом, вернулась с метлой — больше ничего устрашающего не нашлось.

Вой затих, а потом в круглых кустах туи что-то зашуршало, треснули ветки, оттуда с чириканьем вылетела стая воробьёв, а за ней, скуля, выбрался лохматый серо-чёрный пёс. Он бросился к Варваре, и та выставила вперёд метлу. Пёс затормозил, припал на передние лапы, поджал хвост и жалобно заскулил.

— Ты откуда тут взялся? — спросила осторожно Варвара. — Как ты реку перешёл? Ну, ну, не плач! За птицами, наверное, гнался?

Она опустила метлу, подошла к псу. Тот качал мордой из стороны в сторону и подскуливал, потом подошёл, ткнулся мордой девушке в ноги.

— Этого мне ещё не хватало! — вздохнула Варвара. — Кышка, ты видел, откуда он пришёл?

Она обернулась, но кота уже нигде не было. Пёс плакал ей в подол. Она легонько оттолкнула его, и он отодвинулся, поджал хвост и смотрел на девушку несчастными глазами.

— Ну, иди обратно! Домой! К речке пойдёшь, птичек увидишь. Чирик-чирик, кар-кар… — Варвара для убедительности помахала руками. — Это всегда так: видишь только птиц, летящих в ту сторону, в какую идёшь…

Пёс дрожал и скулил.

— И кому я это объясняю! Ладно, я тебя провожу. Пойдём к Любаве. Может, тебе дома плохо было? Тогда можешь у неё остаться, у неё животным хорошо живётся! Только на кроликов и уток обещай не охотиться.

— Нет! — выдохнула Варвара.

— Варя, я же с ними разговаривать могу. Это он!

Никита лежал на изумрудной траве, закрыв морду лапами, и всхлипывал, иногда подвывая.

— И что он говорит, ну?

— Пока просто плачет, — пожала плечами Любава.

Первая сестра в образе рыжеволосой девушки сидела на траве рядом с псом и покусывала большой палец, Варвара ходила туда-сюда, держась руками за голову. От заплетённых после сна косичек ни осталось и воспоминания. Она остановилась:

— Ты можешь сделать, чтобы я его понимала? Или чтобы он заговорил, как Кыша?

— Не-ет, — протянула Любава. — Кикиморы только выглядят, как животные. А Никита — настоящий волчок теперь.

— Пёс!

— Да ты посмотри, морда какая вытянутая, глаза в кучку… Просто цвет странный. Мне кажется, это какая-то смесь, — задумалась Любава.

Никита вытянул морду вверх и завыл от безысходности.

— Тихо, тихо! — сказала Любава, протянула было руку, чтобы погладить его, но побоялась обидеть царского сына и не стала. — Чтобы ты понимала его — можно, но я точный рецепт не помню, найти надо. И у меня нет этой травки речной, знаешь, которую если лягушка съест, может пару слов проквакать на человеческом?

— Спирулина? — наугад спросила Варвара.

— Да ну тебя! Пупырчатка это, вспомнила. Можешь достать?

— Конечно! — ответила Варвара. — Мне всё равно к Аннушке надо. Но послушай, Любава, это займёт много времени, мне ещё оплату ей достать надо. Может, попросим Марью его расколдовать? Она же не знала, что это мой друг…

Никита встал на все лапы и гавкнул, привлекая к себе внимание, и зарычал.

— Он говорит, это не женщина заколдовала, — нахмурилась Любава. — Но женщина там была… Взрослая, светловолосая, красивая, как зимний закат.

Никита покружился вокруг своей оси, что-то заворчал.

— Это он всё говорит? — не поверила Варвара.

— Я тебе зелье сделаю, поймёшь, — отмахнулась Любава. — Это не только звуки, но и мысли, взгляды, интонация… Слушай! Говорит, с женщиной был мужчина. В постели. Она ему спину разминала. Не молодой, не старый, весь шрамах, цепью и ремнями перевязанный. Вот он его и заколдовал.

— Не может быть! — ахнула Варвара и опустилась на траву рядом с псом. — Я виновата! Надо было тебя задержать и отговорить, Никитушка! Любава, может, Марью позовём? Втроём решим, что делать!

Никита зарычал опять.

— Он говорит, она смеялась над ним. Кощей что-то ему злое сказал — он не помнит, а женщина повелела Кощею расправится с Никитой… Но это точно неправда, — перебила сама себя девушка. — Ты, наверное, перепутал. Она ему повелеть ничего не могла. На ухо ему шепнула? Ну вот! Ты уверен, что это не она тебя заколдовала?

Пёс гавкнул. Любава покачала головой и объяснила Варваре:

— Всё твердит, что Кощей его зачаровал. Как именно и что говорил при этом — не помнит.

— Кощей в этот раз уставший был, Любавушка, мог в сердцах…

— Да в каких сердцах, Варя! Нет у него никакого сердца!

Варвара несогласно поджала губы и встала.

— Но он всё равно был сердитый, ты же заметила. Сказал, что война скоро будет…

— Ладно, сестричка, давай сначала сварим тебе зелье, а Марью позовём, когда Кощей уйдёт. Тише едешь — дальше будешь.

— Хорошо, — вздохнула Варвара. — Запиши мне это название, пупырник, как его там…

— Пупырчатка двуслойная крапчатая, — поправила Любава.

— Да, это! Я пойду к Аннушке.

— А с ним что будем делать? — спросила первая сестра, указывая на серо-чёрного то ли пса, то ли волка.

— Может, у тебя побудет?

Любава тоже встала и сердито ответила:

— Подумай! Кощей за Вихрем придёт! Может через неделю, а может, сегодня ночью. Думаешь, он Никиту не учует? Даже я издалека почуяла! Думаешь, обрадуется, что мы тут бывшего богатыря приютили? Которого он лично превратил и прогнал?

— Ты права, — вздохнула Варвара. — Возьму его с собой.

Всю дорогу до дома Никита плёлся за Варварой, опустив нос. Единственным преимуществом собачьего тела было то, что молочная река пропускала без давления, гул почти не ощущался, а чёрных линий он вообще не увидел. Словно сквозь туман прошёл. Да и Варваре, похоже, было так же легко.

А вот остальное… Пахло всё, как будто специально лезло в нос! Никита чуял зайца до того, как увидит, ощущал аромат трав там, где проходила Любава. А цвет! Рыжие волосы первой кощеевой сестры казались жёлто-зелёными, да и кожа приобрела в собачьих глазах зеленоватый оттенок. Весь окружающий мир стал почти полностью серым. А ещё всё шевелилось… Никита и не представлял, сколько вокруг разного движения! И оно сопровождалось звуками — каждый шелест крыльев, каждую падающую с ёлки иголочку слышал Никита собачьими ушами.

Но худшее — хвост. Он делал, что хотел — поджимался, вставал трубой, а то и дёргался из стороны в сторону так, что болтало всё тело.

В мире второй сестры, как и в первом, было так же светло, как и раньше, хотя Никите казалось, что уже должен был наступить вечер. Опять чары! Он зарычал, и Варвара стала говорить что-то утешительное и бессмысленное.

Девушка сначала оставила Никиту на улице, чтобы переодеться и приготовить постель, а потом пустила в дом. Она постелила ему коврик у двери, забралась под одеяло и хлопнула в ладоши. На мир опустилась тьма, только кристалл на столе мягко светился оранжевым. Или не оранжевым — Никита теперь точно не знал.

— Надо поспать, Никита. Туда, куда нам надо, сейчас только-только наступает утро, а у Аннушки ночь.

Никита долго не мог заснуть — слишком много тревожащих, наводящих ужас мыслей крутилось в его лохматой голове, и все о сегодняшнем дне. Когда он пытался подумать о будущем, его сковывал страх от того, что он может остаться собакой навечно. Варя ворочалась и тяжело дышала. Никите показалось, что он только заснул, только провалился в чёрный сон без сновидений, как Варвара вновь хлопнула в ладоши:

— Пора. Подожди здесь, я схожу умыться.

Когда она вернулась с реки, причёсанная и гораздо более свежая, чем после беспокойного сна, Никитина очередь настала плескаться в водице без вкуса и запаха — а и всё равно приятно! Напился вдоволь! Говорят, вода не мутит ума, только то не о собаках — о людях. Увлёкшийся Никита чуть не забыл, что у них дело.

Помчался в весь дух, чтобы ветер подсушил шерсть, а у домика резко остановился. Сидит на крыльце кто-то в сандалиях, коротких широких брюках, распашонке белой и огромной соломенной шляпе, закрывающей лицо. На шее мешочек висит. Принюхался и по-собачьи рассмеялся — гхав, гхафф! — конечно, Варвара. Но зачем так странно одета?

— Ты голодный, наверное, — спросила девушка, поманив его к себе, — я тоже. Но у меня только хлеб да лепёшка с сыром. Прости, царский сын, нечем тебя потчевать кощеевой сестре.

Никита набросился на кусок хлеба, как будто неделю не ел. Варвара отщипывала по кусочку то сыра, то лепёшки и не спешила есть.

— Смотри, — говорила девушка. — Сейчас раннее утро. Солнце только встаёт. Я это чувствую. Любава так не умеет. Там восток, — она указала на горизонт за избушкой.

Наверное, ей просто нужно что-то говорить, чтобы не переживать, догадался Никита. Он постарался жевать медленнее, чтобы выглядеть прилично. Нельзя забывать, что внутри собачье-волчьей шкуры прячется хорошо воспитанный человек!

— Есть, знаешь, мир человеческий, Явь. А рядом с ним, как будто там же, но невидимый, мир духов — Навь. А посередине — Междумирье-Межречье, которое построил Кощей, чтобы отгородить людей от всего страшного, от чудовищ, что в Нави хозяйничают. Так построено: Явь — река — первая сестра — река. Вторая сестра — река. Третья сестра — река. Дворец Кощея. А дальше, наверное, тоже река. Там я не была. Кажется, что идёшь вперёд, но на самом деле реки перемещают тебя между этими мирами, которые в одном месте… Ты просто оказываешься на другом слое. Непонятно? — вздохнула Варвара.

Никита гавкнул — можно было бы и понагляднее объяснить. Сделал брови домиком.

— Это всё, как… Как блинный пирог. Каждый мир — блин, а между ними сметана — молочные реки. Но не плоские. Не в плоскости… — Варвара, кажется, и сама запуталась. — В общем, я хотела сказать, что солнце только в Яви светит, но я его каким-то даром чувствую. Ладно, пойдём.

По дороге из опавших иголок, которые под лапами ощущались совсем не так, как ощущались бы босыми ногами, они дошли до огромной светлой колонны в поле грибов, окружённом самыми тёмными елями.

— Это обелиск, — сказала Варвара. — Он был создан, когда только создавался мир людей. На нём рисунки: это слова, обозначающие разные места. Камушки чёрные видишь? Они не просто так раскиданы. Иди за мной очень осторожно.

Варвара пошла вперёд по грибам, сама напоминая в своей соломенной шляпе огромный гриб. Никита подметил, что некоторые поганки и мелкие мухоморчики были недавно растоптаны. От них шёл странный запах, острый, сырой, но приятный.

— Ты только не пугайся. Дыши.

Девушка наклонилась, одной рукой взяла Никиту за загривок, а другой подняла чёрный блестящий камушек.

Никита не успел испугаться, да и подышать тоже не успел. Земля ускользнула из-под лап, но тут же под ними оказалась другая. Нос заполнили яркие, незнакомые запахи, а в уши хлынул шум, голоса, лай, крики птиц, звон и отдалённый стук.

— Дыши, дыши, — шёпотом приговаривала Варвара, удерживая заметавшегося было Никиту за холку.

Покинув пыльный закоулок меж глиняных стен низких домиков, покрытых соломой, Варвара и Никита окунулись уже в настоящий шум и гам торговой улицы. Толпились люди, одетые, как Варвара. Спорили с торговцами. Кто-то тащил телегу на одном колесе, гружёную навозом. Тут и там стояли палатки, скрытые от палящего солнца огромными сухими листьями. Продавцы, все как один черноволосые, черноглазые, некоторые с тёмной, в цвет медвежьего меха, кожей, орали что-то на непонятном языке, махали Варваре. Один, с запятнанным фартуком на толстом пузе, игриво подзывал Никиту, подманивая его куском мяса. У Никита потемнело в глазах от голода, и он рванулся вперёд.

— Стой, — зашипела Варвара. — Это он хочет, чтобы ты сожрал, а я заплатила.

Никита виновато поджал хвост и теперь старался отвлекаться от запахов на звуки. В этом ему помогла стая огромных зелёных птиц, с криками пролетевшая прямо над головами. Потом он заметил бежевого пса, а тот заметил его, да как разлаялся! Никита сдержаться не мог и ответил громче, чтобы тот знал, кто тут главный. Какая-то бабка завопила, перекрикивая псов, грозя Варваре кулаком и указывая на Никиту. Тот затих, а бежевый продолжал заливаться, хоть и стоял на месте. Торговцы поддержали бабку.

Варвара опустила голову и, загородившись шляпой, осторожно подняла руку к груди. Она что-то прошептала и вывела в воздухе витиеватый значок. Бежевый пёс замолчал, повертел головой, а потом вообще ушёл куда-то в закоулки между домами. Девушка обернулась, коротко кланяясь и повторяя какое-то слово, а потом присела рядом с собакой-волком. Руки у неё дрожали.

— Никита, веди себя хорошо, пожалуйста! — прошептала она. — Я не могу тебя вернуть к избушке, вдруг Кощей придёт? И ещё куда-то одного не отпущу. Пожалуйста, будь человеком!

Никита опять поджал хвост и в чувствах лизнул ладонь девушки.

— Ну вот, — расстроилась Варвара, но больше ничего не сказала.

Очень скоро они нашли палатку, где торговали очень странными фруктами и ягодами. Никита только по запаху догадался, что это что-то съедобное. Внизу в плетёных корзинах лежали жёлтые шишки с травяными хохолками, большие, размером с голову. Такую шишку Варвара и взяла. Она сосредоточенно свела брови, слушая обнажённого по пояс немолодого продавца. Тот размахивал руками и словно пытался обнять все свои товары. Варвара показывала ему один палец и повторяла одни и те же слова. Продавец разочарованно вздохнул и протянул руку. Девушка развязала мешочек, висевший на шее, отсчитала серебряные монетки и забрала одну из шишек.

— Ананас, — прошептала она Никите. — Аннушка пристрастилась. Пойдём недолго на океан посмотрим!

Никита такого в жизни не видел. Небо переходило на горизонте в воду, по которой плыли узкие лодки. Вдалеке белели огромные паруса больших кораблей. Берег покрывал светло-золотой песок, в котором торчали выброшенные на берег волнами коряги, высохшие водоросли… Никита заприметил дохлую чайку и чуть не рванул к ней, но тут же устыдился и сел рядом с Варей, стараясь дышать, как она учила. И правда, Никита, так быстро себя забудешь! Сказка ложь, да в ней намёк. Намёк и кусочки правды, оказывается…

— Деревья на лысой ноге — это пальмы, — сказала Варвара. — Я выкопала как-то, принесла Любаве, но не прижилось деревце под небом без солнца. У нас же там все деревья — зачарованные. Только кое-какие травки у Любавы в огороде растут.

Девушка сняла шляпу, подставила лицо лучам. Они сидели на помосте, заходящим заросшими тиной подпорками прямо в воду. Справа от них рыбачил маленький мальчик, но, испугавшись большой собаки, быстро убежал. Варвара болтала босыми ногами в воде, а Никита почему-то не решался дотронуться до неё, хотя волны были спокойными, дно близко, а там рыбки плавают… Никита опять сосредоточился на вдохах и выдохах — не хватало ещё поддаться звериным желаниям и сигануть в воду!

— Мне тут так спокойно всегда, Никита, — вздохнула Варвара. — Люблю тепло! Хотя, знаешь, по снегу тоже иногда скучаю, правда, не так сильно, как по солнечным лучам. Но пора идти…

Девушка надела шляпу, босоножки, подхватила шишку.

— Нет, так не с руки… — пробормотала она. — Я ведь и тебя должна держать. Ну-ка, давай я присяду на корточки, тебя за загривок, ананас под мышку…

Свободной рукой Варвара вытащила из кармана штанов чёрный камень и бросила в песок. Земля снова поехала, и Никита, не сдержавшись, издал короткий жалобный тявк.

Дома Варвара быстро переоделась в сарафан, сунула ананас в мешок. Глянув в зеркало, кое-как заплела непослушные волосы в косички и убрала под льняной платок, прижав берестяным обручем. Лапти нашла на дне сундука. Никите достался ещё один кусок хлеба. У обелиска девушка выбрала другой камушек, и они отправились в деревню. Варвара теперь переживала гораздо меньше — Никита быстро сориентировался в незнакомой стране, среди нового, и теперь в обыкновенном поселении, где всё привычно, молча шёл у её ноги.

Камешек был привязан к месту только примерно, чары заботились о том, чтобы вокруг не было лишних глаз, и в этот раз их вынесло в тихом месте у околицы. В поле паслись козы, под берёзой спал мальчик-пастушок. До травницы было рукой подать, но Варвара тянула время — думала, рассказывать Аннушке про Никиту или нет. Потом махнула и решила, что решит на месте.

Дом травницы, большой, но приземистый, стоял на самом краю деревни, окружённый вечноцветущими кустами сирени. Белые, сиреневые и насыщенно-фиолетовые грозди ароматом привлекали пчёл, а во дворе стояли ульи — Аннушка любила мёд. И хлебушек. И леденцы. И пирожки сладкие. А варенье!.. Сама дородная пожилая женщина стояла на крыльце и улыбалась. Щёки у неё были круглые, румяные, как пироги с пылу с жару.

— Варенька, доченька, давно тебя не было! Дружочка завела? И то хорошо!

Голос у неё был грудной, успокаивающий, и Варя расслабилась и тоже разулыбалась.

— Здравствуй, Аннушка! Это Никита… Ник.

— Потешное имя, не для собаки, — покачала головой женщина. — Мужа тебе надо, вот что. Одной-то тоскливо. Даже собаку по-человечьи назвала! Заканчивай учёбу скорее, поселяйся в деревеньке, да жениха приглядывай.

— Ты знаешь, что я об этом думаю, зачем так говоришь? — нахмурилась Варвара.

— Проверяю, — рассмеялась женщина. — Вдруг тебя подменили! Пойдём в дом, я ватрушек напекла. А Ник пускай тут посидит, я ему косточку вынесу.

Никита гавкнул от обиды, но Варвара, когда Аннушка скрылась за дверью, тихо сказала:

— У нас разговоры женские, важное я тебе передам.

Внутри было просторно, уютно, пахло выпечкой и ароматным чаем. Варвара села за стол, укрытый вязанной крючком скатертью, достала ананас.

— Хорош! — одобрила Аннушка. — А теперь говори, что случилось.

Варвара фальшиво улыбнулась:

— Ничего особенного.

— Ты всё равно расскажешь, девочка, — укоризненно сказала Аннушка и погладила Варю по голове, а та вдруг разрыдалась.

Девушка спрятала лицо в ладонях и плакала, коря себя за несдержанность и детское поведение. Аннушка прижала её к себе и тихонько утешала. Между всхлипываниями Варя бессвязно жаловалась сразу на всё:

— Я пыталась учить, но я же, знаешь, не запоминаю эту траву, ну никак! Поэтому я про звёзды читала. Думала, скажу ему… А он уставший пришёл… Он меня вообще всё спросил, всё! А потом богатырь приходил. Я не уговорила. А потом он сделал что-то ужасное. Я даже не верю… Но Любава сказала, что у него сердца нет, поэтому… А ещё мне сон снился, там опасность! Аннушка, — вдруг вспомнила Варвара, — правда, что война большая будет?

— Доченька, да ты что ж, в город не выходила? — удивилась женщина. — Только об этом и разговоров!

— Да я к проверке готовилась…

— Так не прошла испытание?

— Нет, он даже стал смотреть, как я зелья смешиваю… Так что там за новости, что я пропустила?

Удостоверившись, что Варвара перестала рыдать и только изредка всхлипывает, Аннушка вынесла псу косточку, а потом уже начала угощать гостью. Вытащила из печки ватрушки, достала чашки, мёд, кусочки жжёного сахара.

— Мелисса, мята, скворцовник, чёрная смородина. И немножко сушёного ананаса! Пей, милая. Только мёду добавь.

Варя послушно налила мёд в огромную глиняную кружку и помешала деревянной ложкой.

— Вести давно приходят с моряками. Всё меньше кораблей из плаваний возвращаются. А те, кто вернулся, такое рассказывают: объявился в солнечных странах, где вечная жара стоит, Синемордый правитель. Ну, там Синеликим его кличут, конечно. Говорят, родился он от забытого бога из Нави и земной женщины, которая в родах умерла. Был он сначала обычный младенчик, только с синей кожей да хилый, в деревне его жалели и как могли, воспитывали. Подрос он и ушёл в Навь за местью и наследством. Думали, не вернётся, но вот спустя дюжину лет грохот сотряс землю, молнии ослепили людей в дюжине окрестных деревень… Это Синемордый вернулся. Говорят, у него шесть рук, клыки как у медведя, и силы ему не занимать. Кто-то говорит, что у него башка рыбья. Кто-то, что ноги медвежьи… Так что этим россказням нет смысла доверять. Главное — много земель он уже захватил и скоро двинется к нам. Приморский царь позвал Кощея, и уж месяц пошёл, как они спорят, договорится не могут. Якобы Кощей несусветную плату запросил, чтобы обучить войско, и наотрез отказывается самолично вести его в бой. А кто-то говорит, что это Приморский царь плату требует, потому что Синемордый по кощееву душу идёт, и из-за него мы пострадаем. Третьи шепчутся, что это Приморского князя уговаривать приходится, потому что он не даёт своё войско. А другие цари… кто уже рвётся в бой, а кто говорит, что переждать надо, никакой Синемордый море-океан не одолеет, а там уж и зима, вообще толку нет, пускай сидит в своём вечном лете и не высовывается. Вот так, Варенька.

— Поэтому Кощей такой был… — вздохнула Варвара. Она отложила было недоеденную ватрушку — та встала поперёк горла, но под укоризненным взглядом Аннушки доела и взяла вторую.

— Это он что-то плохое сделал? Тебе плохое сказал? Ты на него не обижайся, Варенька. Он не со зла. Нет в нём зла. Но и добра тоже нет.

— Неправда, — прошептала Варвара, отчего-то краснея.

Аннушка только покачала головой и отпила чаю.

— Вспомни, сделал он тебе что-то доброе? Не полезное. Не нужное. Доброе!

«Варварушкой назвал», — грустно подумала девушка и опустила голову.

— Нет у него сердца, права Любава. Учись, сколько сможешь, скажи ему, наконец, что тебе интересно. Бросай травничество и знахарство, толку от тебя в деревне не будет. Смотри, я тебе редкую книгу хотела отдать, сама уже всё из неё давно выучила.

Аннушка пошла к полке, добрую половину которой занимали книги о морских путешествиях, об океанах, о кораблях, об известных гаванях мира — о Приморье тоже книги были, часть с картинками, их Варвара когда-то любила листать.

— Это не то… Не то… Эту я тебе подарю, когда замуж выйдешь. Не для маленьких девочек! — Аннушка подмигнула, а Варвара отрешённо улыбнулась. — Куда же засунула! А, вот!

Варвара сделала вид, что рада — а у самой не было сил даже первые страницы пролистать. Аннушка, добрая душа. Верит, что Кощею можно просто сказать — это учить не хочу, это не буду, рассказывай мне, как мир устроен! Может, это сорок лет назад так работало, когда Аннушка была второй кощеевой сестрой. Варвара решила про Ника не говорить, и от этого на душе было тяжко. Попросила ещё книги, которые ей Кощей велел прочитать, и разных травок для Любавы, какие в голову пришли, и среди них назвала пупырчатку двуслойную крапчатую, чтобы травница ничего не заподозрила.

Как ни упрашивал Никита, как ни ластился — очень уж ему хотелось рассказать Варваре всё, что он за это время надумал, но Любава сказала, что зелье только варится быстро (а воняет-то как при этом!), а потом ему надо настояться. Служить переводчиком с собачьего на человеческий девушка тоже отказалась.

— Вам тут лучше не задерживаться, — предупредила она. — Кощей обратно через меня идёт, переодеться и коня забрать. Прячься у Варвары. Я вас позову.

Дома Варвара сняла платок, распустила косички, и тяжёлые волосы упали, едва касаясь плеч. Никита подумал, что были бы длинные — лежали бы сейчас блестящим водопадом…

— Отвернись, дружочек! — улыбнулась Варвара, заметив его взгляд.

Никита отвернул морду и расстроился. Как-то быстро она стала считать его настоящей собакой! Уже и за порог не попросила! А может, наоборот, это детские воспоминания о лучшем друге?.. Это менее обидно, даже после отвергнутого предложения пожениться. Никита почувствовал цветочный аромат и услышал, что Варвара села на расправленную постель-лавку. Повернулся — сидит Варвара в диковинном халате — рукава огромные, а под халатом штаны. Как странно-то! Ткань блестящая, белая, в огромных красных и оранжевых цветах с острыми игольчатыми лепестками.

— Это шёлк, — сказала Варвара Никите, когда тот подошёл и с любопытством начал осматривать предмет гардероба. — А цветы — астры. Знаешь, как звёзды. Астра — это ведь звезда. А ты знаешь, что солнце — тоже звезда?

Никита недоверчиво гавкнул.

— Это так небо устроено… Вообще, лучше я выпью зелья и тогда объясню, а ты меня спросишь, что непонятно. Кощей нас так и учит… Ой, Ник, я же о книге забыла!

Никита предупредительно притащил в зубах мешок и напоследок чихнул — все нужные и ненужные травы теперь были у Любавы, а запах остался.

— Да это же! — ахнула девушка, пробежав по первым строкам на пожелтевших и местами вываливающихся страницах. — Ник, это сокровище! Это о камушках! Ах, Аннушка! Вот она понимает, что мне нужно! Жалко, Кощей не понимает…

Никита оскалился. Не одобрял он этих вздохов после того, что с ним приключилось.

— Ты поспи, Ник, а я почитаю. Любава ещё не скоро звякнет.

Варвара хлопнула в ладоши, и свет в её маленьком мирке выключился. Кристалл она повертела в ладонях, и он разгорелся ярким жёлтым светом. Ник свернулся калачиком на своём коврике, но сон не шёл. Он пытался вспомнить, что точно происходило в доме у третьей сестры, но перед глазами мелькали лишь обрывочные воспоминания.

Никита иногда приоткрывал глаза. Девушка что-то бормотала, делала пассы руками и хитрые движения пальцами, кивала сама себе или наоборот, недовольно сжимала губы. Только когда она отложила книгу и загасила кристалл до слабо-сиреневого, Никита наконец-то заснул.

Проснулся он от того, что его трясла растрёпанная Варвара, а из сундука раздавалось тревожное, непрекращающееся звяканье.

— Никита, Ник, проснись! Тебе надо бежать!

Мир вдруг сотрясся, и в дом на секунду застлала чернота. Звяканье прекратилось.

— Поздно… — в отчаянии прошептала Варвара. — Он разозлится… Нет, подожди, придумала — полезай в печку!

Никита даже спорить не стал, до того ему стало страшно. Варвара отодвинула заслон, и Никита забрался внутрь, в черноту копоти, потеснил какой-то забытый горшок, зажал нос лапами, чтобы не чихнуть от пыли.

— Тихо там! — сказала Варвара.

Заслон отрезал Никиту от бледного света, и не успел пёс устроиться, как хлопнула входная дверь.

Он стоял в полной амуниции. Варвару замутило от ужаса: она лишь раз видела его — грозный тройной доспех, о котором слагали легенды. От него невозможно было оторвать взгляд. Белый — серебряный — чёрный. Угловатый, несимметричный, устрашающий, внушающий страх одним своим видом. Мрачное переплетение слоновой кости, болотного серебра и обожжённого дерева венчал шлем-череп, увитый серебряными цепями и кривыми ветками.

— Где он? — раздался низкий, звенящий от напряжения голос.

— Кто? — выдавила Варвара. Голос стал тонкий, что мышиный писк.

Кощей медленно приблизился, и от его тяжёлых шагов сотрясался пол, а от сочленений доспеха шёл лязг и скрежет, давящий на голову. Девушка не могла даже попятится — застыла, не в силах сделать полный вдох.

— Где тот, кто приходил сегодня. Где тот, кто назвался богатырём. Где царский сын. Где благородный освободитель невест, — его голос звенел, становясь громче с каждым словом, заполняя всё небольшое помещение. — Где тот, кто посмел бросить мне вызов. Где эта поганая псина!

— Н… Н-не… Нет… Не т… — задыхалась Варвара. — Нет его здесь!

— Ты обманывать меня вздумала, царская дочь Варвара Тихомировна? — прохрипел голос из-под шлема. — За дурачка держишь?

Он оттолкнул девушку, перевернул стол. Ваза с подсолнухами грохнулась на пол, разлетелась кучей осколков. По древесине расползлось чёрное пятно воды. Кристалл укатился в угол и замерцал ледяным белым светом, таким ярким, что глазам стало больно. Огромная тень Кощея металась по стенам, пока он рыскал по дому. Заглянул под лавку, смахнул с печки запасные покрывала и одежду, откинул дверцу сундука… Когда Кощей потянулся к заслону печки, Варвара бросилась к нему, но не успела. Заслон отлетел к перевёрнутому столу, а из печки вылетел перепуганный Никита, измазанный сажей. Он заметался по комнате, забыв, где дверь, а Кощей бросился за ним, пытаясь схватить. Девушка отпрыгнула к стене. Полетели на пол пузырьки с порошками и жидкостями, поднялся густой дым от того, что смешалось что-то не то. Рухнула и сама полка, стулья покатились по полу, взметнулись к потолку перья из разорванной подушки.

Никита вдруг зарычал, залаял, а потом протяжно заскулил. Шаги Кощея зазвучали в направлении выхода. Варвара оттолкнулась от стены, бросилась в оседающие перья и рассеивающийся дым к огромному чёрному силуэту, который тащил за шкирку извивающегося и стонущего пса.

— Стой! Стой! — закричала Варвара и вцепилась в шипастый наруч, который проткнул ладони до крови.

Кощей попытался стряхнуть девушку, но она повисла на нём всем телом.

— Оставь его, прошу! Пожалуйста, не трогай! Кощей, умоляю! Это мой друг!

Кощей резко дёрнул рукой, и Варвара не смогла удержаться и упала на пол. Никита взвыл, Кощей встряхнул его, и пёс затих. Чародей распахнул дверь, и девушка в отчаянии ухватилась за его ногу. Чёрные ветви доспеха резанули по лицу, расцарапали руки и грудь, а болотное железо несло непереносимый холод, но Варвара не отпускала.

— Оставь его, пожалуйста! Не трогай! Прошу! — сорванным голосом закричала она, и Кощей вдруг остановился.

Чародей развернулся от двери, и Варвара со стоном отлипла от его сапога. Ладони были липкими от крови, но ей было не до того. Удерживая затихшего Никиту в поднятой руке, Кощей навис над девушкой, и она уставилась в тёмные провалы глазниц шлема-черепа.

— Я тебя многому учил. Не учил только тому, чем ты по праву рождения должна обладать. Кто мог подумать, что у царской дочери гордости нет. Оставь себе свою псину, но чтобы он мне на глаза не попадался. Сколько ты тут ещё пробудешь — решу после войны.

Кощей отшвырнул Никиту к стене, развернулся и вышел, хлопнув дверью. Мир вздрогнул, захлебнувшись тьмой, но тут же выдохнул. Дважды звякнуло из сундука.

Варвара тоже выдохнула. Вдохнула. Выдохнула. Раз-два. Раз-два. Её трясло, как от мороза. Прихромал Никита, начал лизать её раненные руки. Щипало ужасно. В глазах тоже щипало.

— Нет, — прошептала девушка, кутаясь в разорванную окровавленную одежу. — Нет. Плакать мы не будем. Гордости у нас, конечно, отродясь не водилось. Какая гордость у дочери царя Тихомира! Смешно.

Никита обеспокоенно гавкнул.

— Если бы у отца была гордость, — продолжала девушка, слегка покачиваясь и уставившись в стену остекленевшими глазами, — то он бы не придумал брать в долг у Приморского царя, и я бы не попала сюда. Если бы у него была гордость, он бы не отдал старшую дочь за сына своего врага, и началась бы война. Если бы у меня была гордость, ты бы сейчас тут не сидел, Никитушка. Получается, гордость — штука вредная. Так что мне она совершенно не нужна. Но плакать мы всё равно не будем, хотя не имея гордости можно и поплакать.

Она надолго замолчала, глядя в одну точку и мелко трясясь. Никита устроился ей под бок и вздрогнул, когда она неожиданно заговорила снова:

— Мне только одно не по нраву, Ник. Если бы я не знала, что Кощей не выпускает доспех из рук, я бы подумала, что это не Кощей.

Никита вскочил и разразился возмущённым лаем.

— Да, я тебя понимаю, — кивнула Варвара и с трудом поднялась на ноги. — Он тебе сразу не нравился, потом он тебя превратил, а теперь вот это всё. Но поверь, я его пять лет знаю. И это совсем не Кощей.

Она хлопнула в ладоши, ойкнула от боли. Мир вспыхнул бессолнечным светом, который осветил разнесённую комнату. Варвара медленно ходила туда-сюда, иногда поднимая что-то из вороха перьев.

— Нехорошо. Лечебный настой пролился. Аннушку придётся просить приготовить много новых ингредиентов… Смотри, как хорошо. Книгу я успела сунуть под покрывало. У меня тут тайник, знаешь? Нет, конечно, не знаешь. Даже Кощей не знает. Так. Так. Плакать не будем. Ведь это хорошо. Если бы он узнал, что я от него не только тебя скрываю… — Варвара взялась за грудь: — Что-то сердце кольнуло. Пойдём-ка к Любаве, а, Ник?

Никита гавкнул, но Варвара не поняла. Он подошёл к открытому сундуку, постучал лапой. Она всё равно не поняла. Пришлось зубами вытаскивать сарафан.

— А-а… — тускло протянула девушка. — Я у Любавы переоденусь. А то сарафан перепачкаю, только лишние силы тратить на очистку. Без гордости-то можно и в рванье ходить!

Прежде чем перейти реку, Никита всё же окунулся, чтобы смыть сажу… и ощущение от хватки Кощея на загривке.

Любава сидела на изумрудной траве, скрестив ноги, окружённая козами и курами, и тормошила кончик рыжей косы. Завидев Ульяну и Никиту, она подскочила, распугав кур, и бросилась навстречу. Никита запрыгал, завилял хвостом, а потом завыл: «Посмотри, что!»

Но Любава уже увидела.

— Варвара, что с тобой?! Варенька! Это что, он сделал?!

— Да нет, Любава, — отмахнулась девушка. — Это я сама полезла обниматься. Гордости у меня, знаешь, нет.

Варвара глупо засмеялась и опять задрожала. Никита заскулил. Любава, нахмурившись, поводила у Варвравы перед глазами рукой и воскликнула:

— Да она заморозилась! Никита, ты не видел, она не делала пальцами вот так? — девушка показала жест.

— Плакать мы не будем, — пробормотала Варвара, но Никита уже был на грани, хотя богатырю не положено.

— Не будем, — согласилась Любава. — Хотя я уже. Видишь, глаза красные?

Хоть было не до того, но Никита тут только заметил, что и в глазах у девушки изумруд.

— Никитушка, ты-то в порядке? — спросила Любава и ответила на его гавканье: — Ну, синяк — это ерунда, пройдёт. Мы Варю сначала разморозим, а потом подлечим. В заморозке раны не затягиваются, просто замирают. И чем дольше она заморожена, тем сложнее отморозить, понял?

Никита гавкнул, а бледная Варвара не реагировала больше на слова, но послушно взяла Любаву за руку и последовала за ней в маленький домик, который служил кухней. Никиту оставили снаружи с зажаренной до хрустящей корочки курицей, в которую он тут же вцепился, представляя, что перегрызает горло Кощею. Сначала из домика потянуло дурманящим ароматом трав с горькой ноткой водки, и вскоре после этого раздались рыдания. Никита поскрёбся в дверь, но его не пустили. Пришлось шататься вокруг, кур пугать. Наконец, Любава вывела всё так же рыдающую Варвару и отправилась с ней к реке смыть кровь. Никиту опять бросили одного, и он обиженно улёгся у входа в избушку первой кощеевой сестры.

Любава отодвинула все шторы и занавески к стенам, чтобы пустить в помещение больше света. Варвара, обнажённая по пояс, сидела на подушках, прислонившись к стене, а Любава обрабатывала раны тёмно-зелёной с вкраплением жёлтых точек кашицей. От соприкосновения с кровью смесь темнела, а через некоторое время светлела до песчаного оттенка и отваливалась, оставляя только розовые линии на месте ран.

— Пройдёт, не волнуйся, — приговаривала Любава. — Маленько потерпи, и будешь как новенькая. А следам надобно время и одно чудесное снадобье, которое я тебе намешаю, но и они пройдут.

У Варвары по щекам так и текли слёзы, хотя казалось, что их уже не должно было остаться. Она осторожно подняла правую руку и положила на грудь в районе сердца.

— А тут пройдёт?

Когда весь жёлтый порошок осыпался, Любава повела Варвару в заранее растопленную баню, и только потом они позвали Никиту. Варвара сидела в широкой белой рубашке с длинными рукавами и холщовой юбке и смотрела на свои исполосованные ладони. Остался ещё след на подбородке и у скулы. Остальное скрывала одежда. Варвара больше не плакала.

Любава рассказала, как Кощей пришёл за конём, переоделся в доспех и вдруг что-то учуял.

— Я туда коз нагнала, где мы с Никитой стояли, и кур заставила побегать, — сообщила девушка, — чтобы запах перебить. А он всё равно уловил. Хотела соврать, что упустила Никиту, что сбежал, но у меня слова в горле застряли, я вообще ничего не могла выговорить… Я хоть его в доспехе видела сотню раз, но тут что-то такое было… страшное.

— Это был не он, — слабым голосом который раз повторяла Варвара. — Не Кощей. Ну, он, но как будто совсем другой.

Никита зарычал — не смог сдержаться, хотя Любава предупредила, чтобы молчал пока. Но тут уже и сама девушка уже начала терять терпение.

— Варя, послушай себя! Это — самый настоящий Кощей. Его все знают! Его все боятся! Ты думаешь, почему? Это мы тут сидим у него под боком, еду ему готовим, за конём ухаживаем… Зачем ему с нами быть жестоким, как с теми, из мира человеческого? Мы ему нужны. Он тут отдыхает. Незачем нас зря пугать, а то заменять раньше времени придётся.

— Ты не права! — прошептала Варвара. — Он о нас заботится, учит.

— Варя, ты как в тумане! Он просто проявил себя. Ты увидела то, чего раньше не замечала. И я тоже. Вот и всё. Он почему-то не сдержался, — пожала плечами Любава.

— Вот именно! — ухватилась Варвара за последние слова сестры. — Почему? Надо выяснить! Ведь он, когда ко мне приходил до этого, тоже был недобрый, но не настолько!

— Ну-у… — протянула Любава. — У Марьи надо спросить, не заметила ли она чего.

Никита снова зарычал — забыли что ли, откуда он такой распрекрасный вернулся?

— Не забыли, — ответила Любава. — Кстати, готов отвар! Я его уже перелила, смотри.

Она достала из комода с кучей ящичков плоскую металлическую фляжку и потрясла.

— Делаешь глоток, пару часов действует. Часто не пей — от него голова болит. Просто носи с собой.

— Мы тебя всё равно к Марье не возьмём, Ник, не переживай, — сказала Варвара, делая маленький глоток.

«Не больно-то и хотелось!» — гавкнул Никита.

— Ой, Любава, работает!

Любава покачала головой:

— Конечно, работает! Зачем сейчас выпила? Никита, ты нам потом расскажешь, что помнишь. А то Варвара будет на Марью волком смотреть — она у нас чувства скрывать не умеет. К слову, тебе не кажется, что Никита стал чуть больше волком?..

Троица дошла до дома Варвары, где Любава только и смогла, что охнуть, увидев разгром. Никита вдруг понял, что так и не поблагодарил Варвару, поэтому закрутился вокруг неё, гавкая все слова благодарности, которые мог вспомнить — ведь если бы не он, не было бы у неё этих шрамов! Варвара потрепала его по голове и сказала, чтобы он о прошлом не думал.

— Битого, пролитого да прожитого не воротишь, — сказала Любава.

Варвара переоделась в голубой сарафан. Рубаху оставила, чтобы скрыть розовые шрамы от старшей сестры — они не хотели говорить ей всё сразу, чтобы та не пошла напрямую к Кощею разбираться. Никите она строго-настрого запретила ходить к обелиску с грибами, чтобы ничего не сдвинуть. Он проворчал, что не маленький.

Уже когда девушки подходили к молочной реке, Любава сказала:

— Ты зря его Ником зовёшь. Всегда помни: он не собака. Иначе он сам забудет и одичает. Он и правда маленько изменился.

У Марьи, как обычно, царил закат, бросавший сиренево-розовые отблески на синюю траву и фиолетовые листья деревьев. Здесь Кощей обычно отдыхал, прежде чем уйти в свой дворец, поэтому яркий свет был бы некстати.

— Может, надо было звякнуть? — с сомнением проговорила Любава, отмахиваясь от навязчивых светляков.

— Разве же она когда-нибудь отвечает? — сказала Варвара.

— И то правда!

Пришлось стучать. Марья точно почувствовала, что кто-то пересёк реку, но не вышла. Варвара испугалась, что и с третьей сестрой что-то случилось, но спустя некоторое время дверь отворилась.

— Что это вы здесь делаете, девчоночки мои? — игриво спросила женщина в чёрном сарафане на голое тело, обнажавшим плечи. — Что мрачные такие? Ну, заходите давайте, присаживайтесь — в ногах правды нет.

Марья, третья кощеева сестра, была старшей как по званию, так и по возрасту — в два раза взрослее Варвары и Любавы. К Кощею она пришла лет пятнадцать назад и видела уже нескольких первых и нескольких вторых сестёр. Светлые волосы её, обрамляющие бледное узкое лицо, с тех пор изрядно разбавили седые пряди, а вокруг голубых глаз прибавилось морщин, но это только сделало её красоту острее и опаснее, словно ледник на вершине горы.

Варвара, пока шла за ней, тайком распустила волосы, чтобы прикрыть свежие шрамы. От прихожей одна дверь вела в спальню с большой кроватью, а другая — в столовую с круглым столом. От множества свечей шёл жар. Роились мушки — убирали пыль и остатки еды. У Марьи не было не то что печки — ни намёка на кухню, зато имелись иные чары.

Когда девушки уселись, она поставила на стол чёрную керамическую пластину, на ней устроила серебряную кастрюльку, засыпала молотую жжёную пшеницу — чая у неё не водилось, залила водой. От кастрюльки пошёл пар, и Марья разлила напиток по чашкам.

— Молоко? Сливки? Мёд? Перчик? — подмигнула она Варваре.

Той не нравилась эта чёрная жижа в любом виде, поэтому она просто поблагодарила сестру и взяла как есть, без добавок. Любава пожелала молоко. Марья выбрала из миски, наполненной разноцветными шариками, один, белый, постучала им по столу, беззвучно проговаривая губами заклинание, и на последнем ударе шарик впечатался в стол, стал плоской лужицей, которая потекла вверх и сформировала маленький глиняный молочник.

— Как же здорово, Марья! — хлопнула в ладоши Любава. В присутствии старшей она всегда превращалась в восторженную девочку.

Марья раздавила на тарелку два шарика — на этот раз коричневых. Получилось по горсти жареного арахиса, который для Марьи когда-то раздобыла Варвара, и лесного ореха. Стояла душная, неудобная тишина, нарушаемая стуком ложки о края чашки — Марья добавила себе мёд.

— Ладно, девчоночки, можете не пыхтеть, правильные слова придумывая. Я кота расспросила. Говорит, ты, Варвара, в богатыря влюбилась.

Любава вытаращилась сначала на одну сестру, потому на другую. Варвара, только хлебнувшая чёрного варева, подавилась и закашлялась.

— Это я-то? — воскликнула она.

— Ты, — кивнула Марья. — А Кощей его не пожалел. Поэтому пришли?

— Я не влюбилась, — ответила Варвара, краснея до ушей, чем вызвала у старшей усмешку. — И это не первой важности вопрос. Мы пришли спросить, как прошла твоя последняя встреча с Кощеем. Ты ничего непривычного не заметила?

Марья подняла брови-дуги.

— Например?

— Ну-у… — протянула Любава. — Он такой суровый был в этот раз. И с царевичем…

— С богатырём он милостиво поступил, малышка, — перебила Марья. — Ему повезло, как ни одному другому. Не останься Кощей у меня подольше, богатырь ваш, царевич, пошёл бы за реку — видела я, как он упрям! — а там бы его Кощей в камень и обратил. А теперь бегает щеночком по полям и лугам, чем не жизнь. Отпустите его уже к людям. Вы его не расколдуете, а Кощей такое условие поставил, что его никогда не выполнить.

— Какое?! — вскричала Любава.

— До кощеевой смерти, — сообщила Марья.

У Варвары внутри как будто что-то оборвалось. Она беспомощно посмотрела на Любаву, но та и сама не могла вымолвить ни слова.

— Даже у камня есть надежда, камень почти бессмертен, — прошептала Варвара. — А Никите всю жизнь теперь в собачьей шкуре бегать?

— У него и имя было? Теперь нужно другое, негоже псу с человечьим жить, — безжалостно сказала Марья. — А насчёт Кощея — с чего ему быть добреньким. Война на носу, Синеликий плывёт со своим зачарованным флотом, а Приморский царь кочевряжится, жмётся свои войска отдавать в общее пользование. Цари все, кто у моря, согласны — Стоум, Добромысл, Даниил и ещё десяток других. А Иван Приморский, у которого самая большая армия, такие условия ставит, что впору посмеяться, если бы Синеликий не был на подходе. Я Кощея увещеваю — не принимай, поторгуйся. Приморский цену набивает. Как Синеликий подойдёт — не до нелепых прихотей будет. А Кощеё злится, конечно. Не торгаш я какой-то, говорит! Времени, говорит, нет. Собрался соглашаться. Мы на том и поругались… Я сказала, что если уступить Ивану Приморскому, чтобы в мой дом не приходил больше. А тут и царевич ваш, Никита, пожаловал. Я хотела его сразу в Явь выкинуть, но он шустрый оказался, только мы его и видели. Ты пей, Варвара, на тебе лица нет.

Варвара бездумно хлебнула горькой жидкости. Та магическим образом не остывала и продолжала обжигать губы. Любава расслабилась и выбирала из миски лесной орех.

— Он его убить хотел, — сказала Варвара.

— Кто кого? — раздражённо спросила Марья, считавшая, что разговор завершён. — Твой богатырь Кощея? За этим они все и приходят! А что до Кощея — он в своём праве, на своей земле, и не тебе судить, девочка.

Варвара сжала губы, отодвинула кружку и хотела возразить — возражений у неё был миллион, но Любава положила ей руку на плечо и сказала:

— Спасибо тебе, Марья, за угощение. Ты, разумеется, права. Ты и старшая, и дольше всех здесь.

Марья благосклонно улыбнулась первой сестре.

В молчании Варвара и Любава шли к реке, и только перейдя на другую сторону, первая сестра недовольно проговорила:

— Я тебя всего на несколько месяцев младше, но ты и правда порою словно ребёнок. Ты ей лишнего не говори! Она с Кощеем ближе, чем мы: видишь, и поссорится может, и поспорить, и даже пригрозить! Донесёт ещё, как ты после всего приходила и ногами топала. Он тебя просто вышвырнет, не доучивая…

— Не поучай меня, пожалуйста, — резко ответила Варвара. — Может как раз грозить ему не стоило. Может, поэтому он на нас набросился. Может, поэтому Никиту зачаровал.

— Этого мы не узнаем.

— В придачу, Любава, Никита же сказал, что она смеялась. И что кости ему разминала. Так ведут себя, когда ссорятся?

Любава, задумавшись, ответила не сразу.

— Кости разминать — это её работа, как моя за конём присматривать, а твоя — еду готовить. Мы это продолжим делать и после сегодняшнего. А насчёт смеха — может, Никита от страха всё перепутал.

— Ну да, так перепутал, что сам в собаку превратился, — язвительно сказала Варвара. — Я думаю, Любава, не надо придумывать сложные объяснения, когда есть простое. Марья что-то недоговорила. Что там за условия такие у Приморского царя, что она с Кощеем поругалась, а он из себя вышел?

— Коли он согласится — тогда всему свету известно станет, Варя. Давай об этом забудем и хоть с Никитой разберёмся. Может, и впрямь ему домой надо, хоть будет при семье жить.

Никита от этого предложения в восторг не пришёл. А когда узнал, что за условие поставил Кощей, поклялся лично перегрызть чародею горло — вряд ли без головы он останется бессмертным.

— Ты его защиту видел? — спросила Варвара. — Как ты там что перегрызёшь? Кости, жжёное дерево и болотное серебро. Говорят же, что его имя от доспеха и пошло: «Кощей — доспех из костей».

«Кощей объелся щей», — обиженно ответил Никита.

— Он бессмертный, Ник… Никита, — проигнорировала Варвара глупую шутку. — Ты сам видел цепи и ремни — они его бессмертное тело вместе держат, а всё то, что в волосы вплетено, ещё дополнительную защиту даёт.

«Домой не ворочусь, что мне там делать! — проворчал Никита. — А если кто узнает! От смеха дальняя гора рухнет».

— Нашёл, о чём беспокоиться.

— И правда, какой уж тут смех! — поддакнула Любава. — Слушай, Варвара. Мне ещё кое-какие травки от Аннушки нужны. И мёд. Чтобы твои шрамы подлечить. Не сходишь ещё раз, а?

— А вдруг Кощей вернётся и меня не застанет?

— Уж накормить я его сумею, сестричка! Может, если скажу, что ты очень испугалась и ушла гулять, то он поймёт.

Варвара только грустно усмехнулась и потёрла грудь — там как будто цепи не хуже кощеевых теперь всё сдавливали.

Аннушка заохала, увидев Варварино лицо и ладони, нашла какой-то рецепт, нацарапала на берестяной табличке для Любавы, собрала в мешочек травы, мёд положила и принялась расспрашивать, что случилось. Варвара помолчала немного.

— С Кощеем что-то не так, Аннушка.

— Да ну, доченька, с ним тысячу лет всё одинаково, с чего ты взяла, что за день всё поменялось? Старый дуб бурей не сломаешь!

— Пусти Никиту в дом, Аннушка.

— Волка этого? Зачем? Ещё разворошит тут всё.

— Не разворошит. Он собакой недавно стал.

Аннушка нахмурилась, но открыла дверь и позвала Никиту. Тогда Варвара рассказала женщине всё как есть, а Никита кивал и гавкал, подтверждая её слова. Как Никита приходил, и она узнала своего друга из детства, как сняла маску старухи, и как его отговаривала… Потом дала Аннушке хлебнуть отвара из фляжки, и тогда уже Никита рассказал, как дошёл до третьей сестры и как Кощей превратил его. Потом Варвара очень сухо рассказала о том, как Кощеё приходил за Никитой и как они с Любавой ходили к Марье.

— Знаешь, Аннушка, а она ведь ничего про мои шрамы не сказала, словно не заметила…

— Я её едва ли не знаю, Варя, но по рассказам прошлых сестёр выходит, что она сразу была жёсткая, как засохшая корка хлеба, даром что красавица, — ответила Аннушка. — А вообще, поживёшь пятнадцать лет с Кощеем, тоже сердца лишишься.

— Неужели и ты в это веришь! — вспыхнула Варвара. — Есть у него сердце, просто глубоко и далеко запрятано, а может, заморожено.

Аннушка покусала губу, поболтала ложкой в кружке и сказала:

— Не обижайся на меня, доченька. Я тебе правду скажу. Ты это перерастёшь. Ты не первая, не ты последняя. Думаешь, он не заметил? Я заметила, а я-то глупая старая баба.

— Вы все как сговорились, — прошептала Варвара, чувствуя, как щёки заливает краска. Она покосилась на Никиту и ещё тише сказала: — Ни в кого я не влюбилась.

Аннушка вздохнула и ничего не ответила. В тишине они пили чай, а Варвара, глядя на пожилую женщину, думала, что ведь она и правда немолодая — по-настоящему. Не так, как кощеевы сёстры превращаются старух, играют для богатырей отведённые им роли, а потом, когда нет лишних глаз, превращаются обратно в юных девушек. Они только говорят нужные слова, когда богатыри приходят, а за словами-то ничего и нет. А Аннушка, наверное, столько всего пережила, что может быть, стоит её послушать…

— Аннушка, но скажи, разве ты хоть раз Кощея настолько злым видела? Тогда, раньше? Разве другие сёстры про него такое рассказывали? Ну не может быть, раз он безнадёжный злодей, чтобы он в первый раз сорвался.

— Не знаю, что там в Приморье происходит, дочка, — ответила Аннушка. — Точно знаю, что такого душегуба, как Синемордый, свет уже тысячу лет не видывал. Знаешь, у меня же тоже есть камушки, но немного — ты же книгу уже пролистала?

— Да, — кивнула Варвара. — У тебя получилось, значит?

— Получилось, но мне это тяжело даётся, поэтому я всего полдюжины сотворила, в любимые места и к названным сёстрам. В Приморскую столицу один как раз ведёт. Ох я там в юности нагулялась! Даже, по секрету скажу, жениха-моряка завела. Но моряки, они такие — сегодня на берегу, завтра в море. А море сегодня спокойное, а завтра штормит… Вот и не вернулся он из плаванья. Но иногда так и тянет пройтись по памятным местам, — улыбнулась Аннушка. — Хочешь, сходи туда, послушай, что местные говорят.

— Конечно хочу! — воскликнула девушка.

— Какая шустрая! Ты на себя давно в зеркало смотрела? Лицо зелёное, в мешках под глазами словно запас картошки. Когда ты в последний раз спала?

— Уж и не знаю, Аннушка… Тогда я пойду к себе, потом вернусь?

— Что ты! Поспи здесь. Любава с твоими делами справится, ежели что.

— Она мне так и сказала, — согласилась Варвара.

— Вот и славно! И Никита отдохнёт.

Стоило Варваре опустить голову на подушку, как она заснула. Но в спасительную темноту без сновидений начали прорываться огненные вспышки. Девушка открыла глаза и поняла, что она вернулась в сон, где гулял по пляжу юноша.

Океан горел. Полыхала пятнами некогда лазурная вода. Золотой песок покрывали обломки сгоревших кораблей. Небо было чёрным от копоти, и Варвара впервые почувствовала запах во сне. Некоторые пальмы были вырваны с корнями, другие, сломанные посередине, опустили головы с тлеющими листьями. У деревьев кто-то лежал, и Варвара, предчувствуя беду, бросилась туда, увязая в песке, припорошенном пеплом.

Знакомый юноша, но чуть повзрослевший, лежал на спине, распахнутыми пепельными глазами глядя в затянутое дымкой небо. На губах была кровь. Если бы его ресницы не подрагивали, Варвара решила бы, что уже поздно.

«Что поздно, Варя! Это же сон!» — подумала девушка, пытаясь успокоиться, но не верила сама себе. Слишком сильно щипало глаза от гари, слишком осязаемым был жар от горящих масляных пятен на воде… Слишком резко пахло кровью.

В центре груди молодого мужчины торчала рукоятка кинжала из бело-жёлтой кости со странными геометрическими узорами. Тот самый нож, который носила за поясом темноволосая темнокожая девушка.

Варвара села на колени рядом с юношей и, не представляя, что делать, положила обе руки рядом с рукояткой на покрытую кровью кожу. Юноша что-то прохрипел и попытался поднять руку, но она бессильно упала Варваре на бедро. Сон совсем перестал быть сном. Юноша прикрыл глаза.

— Нельзя! — закричала Варвара и положила одну руку юноше на щёку. — Открой глаза! Даже не думай умирать! Смотри на меня.

Ресницы дрогнули, взгляд серых глаз встретился с Варвариным.

— Я выну нож, — сказала она.

— Не смей, — прохрипел юноша. — Кровь… Пойдёт кровь.

Он говорил на другом языке, но во сне они понимали друг друга.

— Я посмею! — закричала девушка. — Тут больше некому помочь! Кровь я остановлю. Ты сам меня учил! Смотри на меня и дыши.

Она выдохнула сама, резко выдернула нож и зажала рану рукой. Юноша сжал зубы и побледнел на глазах. Второй рукой девушка выписала в воздухе самое простое заклинание, для которого не нужны были даже слова.

— Что это? — прошептал юноша, дотрагиваясь до раны.

— Заклинание заморозки. Ты сам мне его показал.

— Я тебя не знаю. И заклинания не знаю.

— Молчи… — пробормотала Варвара, рисуя пальцем узоры следующего заклинания на коже. Это было посложнее. Тоже Кощей научил — не одними травками лечат знахарки, хоть и предпочитают отвары и примочки.

— Эйо идёт… Беги! — прохрипел юноша, и сон начал разваливаться, поглощаемый чернотой.

В последний миг обернувшись, Варвара увидела, как пляж накрывает огромная волна, на которой темнокожая девушка танцует с уродливым синекожим существом в набедренной повязке с толстыми ногами и четырьмя руками.

Варвару накрыло чёрной водой, и она распахнула глаза — на этот раз в домике Аннушки.

— Выспалась? — спросила женщина. — Что это с тобой? Вся мокрая!

— Кошмар приснился, — прошептала Варвара, пряча руки, испачканные кровью. — Дай я умоюсь, Аннушка… А ты пока налей мне чаю погорячее. Потом мы с Никитой пойдём в столицу Приморья.

— Косы только заплети, — строго сказала женщина. — Там тебе не деревня, растрёпа!

Приморье находилось западнее, и Варвару с Никитой вынесло в рассветный час, но не в саму столицу, как обещала Аннушка, а на холм, покрытый высокой зелёной травой. С высоты была видна белая стена, нарядные черепичные крыши столицы и самое высокое строение с башенками — царский дворец. Блестящая полоса воды покачивала на волнах лодочки и корабли. Варвара отогнала воспоминание о горящем океане и обломках. Несмотря на раннее утро, по дороге к воротам ехали повозки, спешили люди.

— Смотри, какая толпа, Никита. Вот нас так далеко и переместило — наверное, в городе не протолкнуться. Только что за праздник у них? Пойдём-ка со всеми и послушаем. Спрашивать пока не будем — а то, получается, все знают, а мы откуда такие взялись и зачем в город идём… Не будем смущать народ.

Никита одобрительно гавкнул.

Варвара пристроилась рядом с компанией девушек её возраста, а Никита бегал взад-вперёд, собирая обрывки разговоров. Выяснилось следующее: в столицу опять прибыл Кощей, но на сей раз Иван Приморский царь созвал весь народ гулять и веселиться — сегодня сам царь с золотоносого корабля с белоснежными парусами огласит важную новость.

Варвара обняла себя за плечи. Что же это значит? Иван Приморский выиграл, Кощей согласился на его условия? Или Иван Приморский выиграл, потому что Кощей не согласился и теперь вынужден будет сам воевать?

— Да известное дело, — пробасил один мужчина. — Оброк повысють, в последний раз от пуза наедимси.

Он похлопал по своему пузу, а потом остановился полежать на траве — устал.

— Какой оброк, некуда уж повышать! — нервно прикрикнула на него женщина с младенцем на руках.

— Ерунда, — громко, так, чтобы все услышали, шепнула одна из девушек Варваре. — У моей снохи, брата жены, в столице подруга, у той подруги мать при дворце полы моет… Так она слышала, я тебе точно говорю, что царской дочери жениха нашли, но он ей не мил.

Девушки сочувственно заохали.

— Пелагея Ивановна дни напролёт плачет, из комнаты не выходит.

— Бред какой, честное слово, — крикнула женщина с младенцем, и тот захныкал. — Я скорее в оброк поверю! У неё женихов сотня, выбирай — не хочу!

— Вам бы только о свадьбах думать, девчонки! — хохотнул высокий паренёк.

— А Кощей что?

— А что Кощей?

— Да в городе он, говорят…

— Значит, Синемордого вместе бить будем! — прокричал высокий бородач. — Давно пора!

— Кощей тут причём? Без него не побьём?

— Кощей и есть жених! — пошутил кто-то.

Все вокруг разгалделись, стали переругиваться, подшучивать, а у Варвары заболела голова. От зелья, от страха, от шока, от плохого сна, от мыслей. Она отошла на обочину, хотела просто сесть, но к ней тут же подошли спросить, всё ли в порядке. Девушка отмахнулась и отошла в сторону, к берёзовой роще, которая ширилась по мере того, как холм скатывался в равнину.

— Всё сходится, Никита, — прошептала она, сев на землю спиной к тонкой берёзке. — Вот почему Марья не хотела, чтобы он на условия Приморского царя соглашался. Пятнадцать лет она за ним ухаживает, а он к другой уйдёт. А Аннушка говорит, что это я влюбилась!

Никита непонимающе гавкнул, и Варвара, опомнившись, закрыла рот рукой. Тогда Никита гавкнул сердито и неодобряюще и разразился целой гневной тирадой, но девушка ничего не поняла, потому что зелье выветрилось, а ещё глоток ей делать не хотелось. И без того раскалывалась голова и сердце щемило.

Никита требовательно залаял, Варвара отмахнулась. Так хорошо — раннее утро, ветерок свежий. Трава мокрая от росы, берёзы шепчутся. Небо голубое, ни облачка. А солнце… Какое солнце! Мелькает через зелёные листья, кружевными тенями расписывает траву. Красиво как! Сил совсем не осталось. Варвара закрыла глаза, но пёс подошёл и постучал лапой по карману, где лежала фляжка.

— Ладно, — вздохнула девушка и сделала глоток. Боль запульсировала в висках. В самом деле надо бы сделать перерыв.

«Пойдём в город, — говорил Никита. — Ты же не знаешь. У нас глаза и уши есть, сами всё услышим. Вставай! Тебе это важно, значит, и мне это важно!»

Варваре почему-то стало всё равно. Она знала, что это правда, чувствовала. Кощей женится на Пелагее, дочери Приморского царя. Но Никита был в таком боевом настроении, так хотел ей помочь, что она согласилась.

Они влились в поток людей, и девушка мягко придерживала Никиту за загривок, чтобы он не потерялся. Широкие улицы города вели к огромной площади, где пока было довольно свободно, хоть люди уже начали толпиться у закрытых палаток. Царь Приморский обещал вдоволь бесплатных угощений. На волнах у причала качался огромный корабль с золотым носом и белоснежными парусами. Повсюду висели полосатые бело-синие флаги, такой же, но огромный, свисал с главной мачты корабля, но почему-то не по центру.

Варвара отошла подальше от собирающихся зевак к заброшенным складам, где между домами, граничащими с площадью, всё ещё можно было наблюдать корабль. Тут не было палаток, и она примостилась на крыльце дома с заколоченной дверью и окнами и закрыла лицо ладонями. Всё вокруг было выкрашено в тот же белый цвет, что и стены вокруг столицы, и глаза слезились от отражённого солнечного света.

Никита то подбегал, то убегал — всё ему было интересно, никогда не видел он таких дивных светлых домиков, а запахи из ещё закрытых палаток дразнили нюх. Всё же далеко от Варвары он не отходил — переживал за девушку, да и боялся потеряться в толпе.

Спустя вечность, когда Никите уже всё надоело до смерти, раздались звуки труб и барабанов. Толпа загудела, заволновалась. Варвара подскочила, метнулась ближе к людям, но роста не хватало. Она нашла под ногами осколок от разбитой бутылки — зелёная, мутная, ну и пусть! Подняла к небу — «Увеличь!», постучала ногтём, побежала обратно к домику и с горем пополам забралась на широкий сколотый подоконник, уцепившись за поломанные заколоченные ставни. Её примеру последовала пара мальчишек — повисли на втором окне. Варвара приложила мутное стёклышко к глазу и увидела корабль близко-близко. Мальчишки задорно свистели, чтобы царь поскорее вышел.

И он вышел. На помост перед огромным флагом. Гордый, дородный, весь в синем. С пышной белоснежной бородой, которую трепал лёгкий бриз. Ему было много лет, но возраст только лишь прибавлял ему солидности. Царь заговорил, и Варвара стукнула себя ладонью по лбу.

— Ну конечно, — пробормотала она сама себе. — А слушать ты как будешь, Варя!

Никита вопросительно глянул на неё: «Я слышу! Хочешь, перескажу?» Девушка отмахнулась и постучала по стене кулаком, приговаривая:

— Тут сколько шагов? Пятьсот, шестьсот?.. Сложно как, придётся со словами… Вдаль беги, голос собери, назад воротись, звуком поделись!

Мальчишки с уважением поглядели на неё.

— Тётя чародейка, а нам сделаешь? А волк у тебя тоже волшебный?

— Это не волк! Приложите уши к стене, — сказала им Варвара и сама сделала то же, продолжив поглядывать одним глазом в стёклышко.

На помосте теперь стояла по левую руку от царя светловолосая девушка в огромном кокошнике, вышитом белым и чёрным жемчугом и красными ветвями кораллов. Подол синего платья с пышными рукавами покрывали такие же ветви кораллов, а на груди лежало роскошное жемчужное ожерелье.

— …и потому, — раздался глухой голос царя Ивана Приморского от стены, — решил я в день рождения царевны Пелагеи объявить помолвку дочери с давним другом нашего царства, который часто помогал в беде.

Пелагея опустила голову. У Варвары бешено заколотилось сердце.

— А вот и жених — царь за Молочной рекой, царь во Дворце между Явью и Навью, непревзойдённый воин и великий чародей. Кощей!

На площади повисла тишина, и удары подкованных болотным серебром сапог застучали так, словно готовы были разрушить ступени, ведущие на помост. Когда чёрно-бело-серебряная колючая фигура в шлеме-черепе встала по правую руку от царя, рядом с сине-белым флагом Приморского царства упал, разворачиваясь, чёрный узкий стяг с оленьим черепом, увенчанным золотыми рогами.

Тишину прерывали лишь крики чаек, и голос Ивана Приморского теперь было слышно и без зачарованной стены. Царь всё пытался расшевелить толпу, рассказывая, как Кощей останется жить с Пелагеей здесь, в столице Приморской, как будет обучать её чародейству и прочим наукам, что новые порядки принесут новый мир… И только слова о том, что вместе они победят синемордую вражину, раззадорили сначала самых боевых молодцев, а потом уж и остальные подтянулись.

— А про старшую и словом не обмолвился, — раздался рядом старушечий голос, и Варвара вздрогнула и убрала стекло от глаза.

Рядом стояла сгорбленная бабулька, так же прислонив ухо к стене.

— Смотрю, — объяснила она, — все прижались — ну и я прижалась. Совсем глухая стала. Да и слепая… Так хоть послушала, благодарствую, внученька.

Варвара протянула ей стёклышко.

— Только отполируйте! — крикнула она старушке. — Края острые!

— Ага, ага, — ответила бабушка, вертя стекло у глаз. — Чародейка небось? Какие чудеса творишь! Поосторожнее с этим, внучка! Старшая-то дочка Приморская тоже творила, а потом сгинула. Поговаривали, что и её Кощей утащил, но свидетелей не сыщешь. Война была — а когда не было? — муж её погиб, а она с детками и пропала, так-то. Может, и не при чём Кощей — а народ-то так запомнил. Зря это царь наш затеял, зря… Никто тут костяного не полюбит. А то и самого Ивана разлюбят… Ой, не говорила я ничего, тс-с-с-с!..

Старушка уковыляла прочь от центра, мальчишки — в другую сторону, крикнув тёте чародейке «спасибо».

«К Аннушке?» — гавкнул Никита.

— Да какая теперь разница, — устало сказала Варвара, снова усевшись на крыльцо. — Видишь, всё как я и подумала. Это и было условием царя Приморского. Кощей женится на Пелагее, тогда Приморская армия вступает в войну. Зачем только ему это?.. И что теперь со всеми нами будет? Ладно, Никитушка, хочешь, погуляем ещё? Куплю тебе чего-нибудь вкусного. Надо развеяться! Жизнь состоит из мелочей, так матушка моя говорила… Есть ещё золотые монетки в кошеле! И Аннушке принесём чего-нибудь сладкого.

Никита шёл рядом с Варварой, иногда подталкивая её или уводя в сторону. Она, попав в толпу, совсем растерялась и двигалась как будто бы наугад. Никита доверился нюху и следовал за самыми вкусными запахами, а сам ещё и думать пытался. То, что Кощей теперь в Приморском царстве застрянет — плохо, ведь Никите его не победить никак. Но зато Любаве и Варваре будет полегче, заживут в своё удовольствие! А что там с белобрысой крысой за третьей рекой будет — так то ему безразлично. Вот что! Надо у Аннушки спросить, не может ли она достать книгу Владимира Книголюба с кощеевым секретом! Так Никита его и победит! Если только книга и вправду существует… А то поднимет его Аннушка на смех.

На одной из небольших площадей, куда они направились, на открытом огне поджаривали рыбу на прутиках, а потом заворачивали со свежим лучком в лепёшки с пылу с жару. Последние Никиту не интересовали, но Варвара взяла две. Тут оказалось, что Иван Приморский слово сдержал, и за еду денег не брали.

«Богатое царство! — думал Никита, пока они искали тихое местечко. — Зачем отдавать дочь за страшного чародея? Поди, женихов у неё не десяток и не два, а вся сотня, и местных, и заморских… Кощею он мог серебром за обучение войск заплатить. А что, если…»

Тут Варвара высыпала Никите на землю всё рыбу из обеих лепёшек, так что он отвлёкся от рассуждений, которые и без того через силу ворочались в маленькой собачьей голове. Сама Варвара принялась отщипывать по кусочку от лепёшки.

«Ты что не ешь?»

— Да не хочется…

«Надо!»

— Надо, — кивнула Варвара, но так ничего и не съела.

Дальше от главной площади было меньше еды, но больше палаток с украшениями, игрушками, свистульками, горшочками, платочками… Варвара долго стояла у пасечника, пробовала разный мёд, взяла Аннушке прозрачный из акации и почти чёрный из каштана — оба были залиты в берестяные туески с плотными крышками и украшены сине-белыми лентами. Для Любавы присмотрела заколку с чёрным жемчугом и вороновым пером. Никита видел, что она немного пришла в себя, но его всё равно не отпускало беспокойство.

Потом они вышли за городскую стену и шли вдоль домиков, которые становились всё более простыми и менее нарядными. На каменистом берегу, над которым на невысокой скале невероятным образом росла кривая сосна, Варвара сняла сандалии и зашла по щиколотки в воду. Никита резвился и гонял чаек, а когда надоело, встряхнулся и спросил:

«Как Синемордый нападёт, если это море? Как он все свои непобедимые корабли сюда по рекам приведёт?»

— Чарами, Никита… Всё чарами. Если он и правда, как говорят, из Нави вышел, то его скорее всего ведёт какой-нибудь злой дух и силой делится. Или он сам — злой дух. А им только одно и надо — война и разрушение.

«Как Кощею».

— Не как Кощею!

«Да что ты его так настойчиво оправдываешь!» — разозлился Никита.

— Потому что кое-что знаю… — огрызнулась Варвара. — Хотел бы он войны, то уже бы давно с Синемордым задружился… А воинов он обучает, чтобы у всех были силы равны.

«Вот! — гавкнул Никита, вспомнив потерянную мысль. — Вот зачем Приморскому царю этот договор! Он хочет Кощея только в своё пользование! Чтобы самую сильную армию иметь!»

— А без этого отказывался вместе со всеми биться с Синемордым… — продолжила за него Варвара. — Похоже на правду… Молодец, Никита! Только нам от этого не легче. Пора домой.

Варвара вытащила из передника два камушка.

— Смотри, Никита, один круглый, ровный — это тот, что из моего сада камней ведёт к Аннушке. Но если его сейчас кинуть, то мы окажемся дома. Они так работают — переносят в нужное место, а когда кидаешь на землю — возвращают туда, где были созданы. То есть, если мой кинуть, то к Аннушке мы не попадём, а у меня тогда вот этот кривенький останется — это Аннушкин, который нас сюда перенёс. Если его из моего дома кинуть, мы вернёмся к Аннушке, а домой уже не сможем попасть. Поэтому надо с ними очень осторожно. Понимаешь?

Никита помотал головой, а Варвара взялась за его загривок и кинула в пляжную гальку Аннушкин камень. У знахарки они не задержались — только передали туески с мёдом. Варвара обещала обязательно поспать.

— Но сначала к Любаве, — шепнула она заговорчески Никите, кинув домашний камушек на траву у порога Аннушкиного дома.

— Ну? Что вы выяснили? — закричала Любава, только завидев друзей. Она гуляла с козами у реки, чтобы не пропустить их приход.

«Ты бы сначала нас напоила, накормила, да спать уложила, а потом расспрашивала!» — пошутил Никита.

— Поспать бы Варе точно не помешало, — ответила без улыбки первая сестра.

— Потом посплю, сестричка, — отмахнулась Варвара. — Чаю не заваришь? Ромашкового… А мы тебе гостинец из Приморья принесли!

Выслушав Варвару и редкие уточнения Никиты, Любава согласилась с предположением Никиты. Она закрепила заколку с пером и жемчугом на изумрудном платке, а Никита тайком любовался, как красиво лежат её косы.

— Что же нам делать, Любавушка? — вздохнула Варвара.

— А что делать? Как Кощей нам новость сообщит, я попрошу меня отпустить. Я уже всё умею. Местечко хорошее пока себе присмотрю. Все богатыри, желающие с Кощеем силой померяться, теперь в Приморье повалят.

— Ну а Никита как же?!

Любава с сожалением посмотрела на загрустившего пса.

— Марья же сказала, какое там условие… Может, остынет Кощей, Варенька! Как-нибудь сможет отменить своё же заклинание. Если ты тут останешься, то будешь его видеть изредка — почувствуешь, когда можно будет спросить.

— Если он меня тут оставит…

— А не оставит, придём к нему все вместе в Приморье! — воскликнула Любава. — Он войну выиграет, будет в настроении выполнить наше желание!

— Ладно… — прошептала Варвара.

У неё снова разболелась голова, и девушка разозлилась — и что она всё время повторяет «ладно» да «ладно»! Где уж тут ладно! Всё неладно.

— А тебе сны страшные не снились, Любавушка? — спросила она. — Про океан и пожар? Кажется, что-то плохое грядёт…

— Нет, не снились, Варенька. С каких пор ты будущее видеть стала? Это ты в последние дни много пережила, вот и отдохнуть даже в постели не можешь. Иди уже домой, выспись как следует! Я у тебя прибралась уже. Если Кощей придёт, я его накормлю и попрошу сразу к Марье идти. Надеюсь, послушает.

Никита задремал, проснулся от звона склянок. Варвара, одетая в длинное ночное платье без рукавов копошилась у полочки, которую Любава повесила обратно, приговаривая: «Эта штука у меня точно была!» Потом она извлекла из сундука кристалл, только маленький, зажгла его и выбежала из дома, кинув Никите, чтобы не волновался. Тот, конечно, сразу разволновался — куда она в темноте побежала?! Но девушка скоро вернулась с маленьким мокрым белым камушком из реки и с кувшином воды.

— Я свет включать не стала, мне сейчас все силы нужны.

Она высыпала в кружку из баночки чёрный порошок, добавила щепотку тёмно-малинового, залила водой из кувшина. Бросила внутрь белый камень.

— И правда, с каких пор я стала видеть будущее! Вдруг это настоящее! Почему я решила, что это Кощей! Может, это тот пляж, мой, где я была с тобой, помнишь?

Никита подошёл, встал на задние лапы, передними оперевшись на столешницу. На столе лежала книга, открытая на нужной странице, и Варвара, внимательно перечитав текст, выдохнула «Только бы получилось!» и по-хитрому взмахнула рукой.

— Превратись!

Жидкость в кружке зашипела, брызнула, выпустила огромное облако малинового пара, которое поднялось к потолку и растаяло, оставив на потолке тёмный след. Варвара заглянула в кружку.

— Получилось, Никита! Не так уж и сложно!

Никита вопросительно гавкнул.

— Это камушек для перемещений! Я проверила, Кощей и тот убрал, что вёл на остров, где я ананас покупала. Пока ты спал, я читала Аннушкину книгу. Я подумала, что раз уж у неё, травницы, получилось с Приморьем — значит, у меня точно получится. Подожди-ка меня за дверью, я быстро!

Теперь она хлопнула в ладоши — мир резко сменил ночь на день — и полезла в сундук за штанами и рубахой.

К саду камней они чуть ли не бежали, и девушка путано рассказывала, как создаются камни. Никита только понял, что с обелиском всё очень сложно. Что Варвара, что Аннушка могут создавать только камни для перемещения туда, где они сами бывали. Но с обелиском Варя потом разберётся. А пока камушек надо нести в кружке, ведь он всегда при прикосновении будет перемещать в нужное место, а как кинешь его на землю — возвращать в то, откуда пришли. Значит, если бы Варвара взяла камень к руку в доме, он бы всегда возвращал её туда.

Девушка опрокинула кружку у края грибной поляны, чтобы не спутать с другими камнями.

— Нет, ты со мной не пойдёшь! — строго сказала Варвара Никите. — Если меня долго не будет — больше часа, побежишь к Любаве и расскажешь ей всё! Нет, нельзя!

Никита зарычал, но Варвара оттолкнула его и взяла камень с земли прежде, чем Никита успел схватить её лапами. Он забегал вокруг поляны и выл, лаял, пока не устал. Тогда он принялся просто беспокойно ходить туда-сюда.

— Мы думаем, тебе надо беречь силы.

Никита повернул голову на звук, и из-за хвойных веток вышел кот с тремя хвостами, стоящими трубой.

— Мы видим — неспокойно в Нави, и в Яви становится… горячо. Синеликий любит огонь.

«Ты в Нави бываешь?» — спросил Никита, не зная, поймёт ли его кикимора.

Кот понял.

— Нам все дороги открыты благодаря нашей смерти и новому рождению. Но это не волчьего ума дело, богатырь. Важно: скоро огонь доберётся и сюда. Кощей в этот раз слабее. Может проиграть.

Один из хвостов дёрнулся, другие легко качались.

«Ха!» — гавкнул Никита, а потом удивился: «В этот?»

— Так в Нави шепчут. Тысячу лет назад была большая битва, и победил костяной чародей Синеликого. Запер его, а сам создал Междумирье-Межречье, чтобы защитить Явь от созданий Нави. Так стало в Яви меньше чародейства, зато больше спокойствия. Если Синеликий победит, то кончится спокойствие.

«Тебе не всё ли равно, создание Нави?»

— Чего мы созданье, не твоё дело, — повторил кот. — У нас тут интерес есть.

«Какой?»

— Месть.

«А от меня что тебе надо?» — устало гавкнул Никита.

— Поговорить, — оскалился кот и зевнул. — С нами никто не разговаривает. А мы многого сказать не можем, пока правильный вопрос не задать.

«Как убить Кощея?» — спросил Никита первое, что пришло в голову, и тут же пожалел.

— Это неправильный вопрос, — отозвался кот.

Никита хотел спросить ещё что-нибудь, но тут мир коротко вздрогнул, и кот тут же побежал по тропинке от поляны. Никита вскочил на все четыре лапы: не потемнело — значит, не Кощей!

«Варя!» — гавкнул Никита.

Камушек переместил Варвару за дома, как в прошлый раз, и она бы обрадовалась, если бы её так не мутило. В книге говорилось, что свежесозданные артефакты перемещения могли создавать такой эффект несколько первых раз.

Солнце было на пути к закату, и редкие облака розовели, как в мире Марьи. В деревне царила непривычная тишина. Варвара выглянула на улицу — палатки стояли, но торговцев не было. Товары лежали на прилавках, на земле. Валялись забытые вещи — тут шляпа, там платок… Варвара украдкой заглянула в один дом, но и там было пусто.

Девушка побежала в сторону океана, чем ближе, тем медленнее. Необычные ритмичные звуки доносились из-за пальм. Она перешла на шаг и, приблизившись к высоким кустам, осторожно отодвинула листья.

Её взгляду предстала престранная картина: все жители деревни выстроились на берегу рядами и ждали, когда придёт их очередь сесть в одну из лодок, которые причаливали к песчаному берегу пустыми, а отплывали с полудюжиной людей. В нескольких сотнях шагов стояли на воде три огромных чёрных корабля со спущенными парусами. Носы были загнуты причудливым завитком, на верхушке которого горело синее пламя.

Варвара решила, что надо подойти и спросить, хоть на ломаном языке, хоть жестами, но стоило ей подойти, как несколько человек разом обернулись. Девушка успела только заметить, что лица их не имеют выражения, а в глазах горит синее пламя, как они молча бросились на неё. Она резко разжала кулак, чёрный камень упал на землю…

Ничего.

Варвара бросилась бежать, и три шага спустя мир уплыл из-под ног, и она вывалилась в свой маленький хвойный мирок, упав спиной на поганки и мухоморчики.

Дни тянулись бесконечно долго. Никита пытался посчитать, когда отец дал ему трижды по дюжине дней, чтобы найти невесту. Кажется, трижды по дюжине лет назад то было… Шерсть становилась всё жёстче, и Никита сам замечал, что растёт, да ещё и вечно был голодным. Любава готовила много и вкусно, но этого не хватало. Брюхо как злодей, старого добра не помнит. Никита убегал в Явь поохотиться на кроликов — Любавиных было жалко.

Девушки пытались связаться с Марьей, но она лишь раз ответила голосом, чтобы не тревожили её.

Никита часто играл с Горошком, который сначала с опаской отнёсся к большому волку, но потом, похоже, учуял что-то знакомое, и они вместе бегали наперегонки по изумрудной траве. Никите всё больше нравилась такая жизнь, и он всё реже вспоминал о том, что когда-то был человеком. Впрочем, и в бытность царевичем ему что-то такое нравилось: гулять на по полям и лугам, за рыбами в речке наблюдать, купаться вволю.

Никита даже подумал, что убивать Кощея ему в сущности незачем. Невеста ему теперь без надобности, возвращаться домой к насмешкам братьев и всего двора не надо, а девушки скоро сами освободятся. К тому же, Кощей делом занят — по словам Варвары, против него опасная и большая армия собиралась…

Когда приходил Кышка, все трое пытались найти правильные вопросы, но всё было мимо, и кот навещал их всё реже. Но он рассказал друзьям, что в Приморье Кощей тренирует войска — и Приморские, и другие, те, что откликнулись на зов Кощея. А царь Иван строит новый небывалый корабль — специально под Кощеевы чары. Говорили, что Синемордый всё ближе, хоть никто его не видел.

Любава беспокоилась, что в Приморской столице плохо смотрят за чёрным жеребцом Вихрем, что он скучает — и сама скучала. Беспокоилась она и о многом другом, но молчала, старалась не тревожить лишний раз Варвару. Та не знала, что Любава на всякий случай собирала мешочек травницы в дальнюю дорогу.

Варвара же углубилась в свои книги, сходила ещё к Аннушке и потребовала всё, что у той есть. Любава отправляла ослика с едой за вторую реку, а Никиту гоняла проверять, чтобы Варвара не только ела, но и спала.

В тот день Никита развлекался тем, что пугал кур. Отбежит, спрячется, а потом как выпрыгнет! Глупые пеструшки бросались под лопух и долго не выходили. Обычно Любава на него ругалась — куры потом плохо неслись. И вот выбегает девушка из дома — точно ругать будет! Никита сделал вид, что просто гуляет, а куры — что куры? Глупые они, неизвестно чего напугались!

— Никита! — крикнула Любава. — Быстрее к Варваре! Кощей посылает знак, что скоро будет. Пара часов есть! Я попробую его уговорить, чтобы к Вареньке не ходил, но как получится! Понадеемся, что он уж успокоился.

Никита ринулся к месту перехода, привычно перемахнул белизну с чёрными линиями, выпрыгнул в мир второй сестры, окунулся в еловый запах. Варвару он застал за чтением. На столе царил бардак — камни белые и серые, пятнистые и полосатые, обугленные ягоды, угольки, разноцветные соли в баночках, нитки…

— Чувствую, Никита, — отмахнулась она, когда пёс передал предупреждение от Любавы. — Сейчас приберусь.

Через час Никита уже весь извёлся, и Варвара, заметив его страдания, отложила большой потрёпанный том.

— Ладно! Уговорил!

Она смела всё, что валялось на столе, в объёмную корзину, накрыла платком. Пятна тщательно вытерла, постелила чистую скатерть, поставила можжевеловые веточки с ягодами в глиняный кувшин.

«Запах!» — предупредил Никита.

— И правда! Сижу тут, принюхалась… Смешивать у меня так и выходит через раз, зато кое-чему научилась, смотри!

Варвара распахнула окна и дверь, покрутила указательным пальцем, поманила, и в комнату ворвался порыв свежего ветра, чуть не уронив кувшин.

Варвара радостно рассмеялась:

— А теперь самое важное!

Она откинула медвежью шкуру, отодвинула половицу и спрятала книги в тайник. Когда она поднялась с пола, выражение её лица было обеспокоенным.

— Тут перья от подушки до сих пор валяются, Никита, представляешь… Пойди уже во двор, я переоденусь и присоединюсь к тебе.

Никита послушно выскочил за дверь. Варвара скоро вышла — нарядная, в белоснежной рубашке с широкими кружевными рукавами, в голубом сарафане, подвязанным алым поясом, расшитом алым бисером голубом ободке. Красные сапожки сам Никита когда-то принёс — нашёл в кустах у грибной поляны. Косы девушка заплела, как положено, руки отмыла от угля.

— Как баба на чайник, — мрачно сказала она восхищённому Никите.

Тревожно зазвенела тарелка — не один раз, не два. Варвара подскочила с крыльца:

— Прячься, Никита! Под дом! Я дверь не буду захлопывать. Если что — позову на помощь!

Никита бросился между деревянными опорами, сквозь кусты крапивы, затаился в тени. Мир сотрясся и на мгновение потемнел. Опавшие иголки смягчали тяжёлые удары подошв. «В доспехе!» — подумал Никита и почувствовал, что хвост сам собой поджимается. Запах дыма и пепла перебил хвойную свежесть. Низкий хриплый голос произнёс:

— Здравствуй, Хранительница за второй рекой.

Варвара едва слышно пробормотала ответ. Стоило двери закрыться, но не захлопнуться за обоими, Никита осторожно вылез, забрался по ступенькам и заглянул в щель между дверью и порожком. Что-то тяжёлое ударилось о пол, и Никита увидел, как по доскам покатилось серебряное яблоко. Глухой удар. Катится яблоко деревянное. Ещё удар. Светло-жёлтое яблоко упало на пол. Кощей, худой и сгорбленный, стоял теперь без доспеха.

У Варвары сердце билось так, что дышать стало тяжело, а кончики пальцев похолодели. Она пригласила Кощея в дом, как будто бы случайно оставив дверь приоткрытой. Хранительница! Так он её только раз называл, когда отдал в распоряжение этот кусочек Междумирья-Межречья. Варвара была уверена, что это всё тот же злой Кощей, и теперь не знала, как сказать, что ничего у неё не подготовлено… А то, что он пришёл сразу в доспехе, означало, что он и у Любавы не задержался.

Варвара прошмыгнула к столу, стараясь не показывать страх. Кощей, чьё лицо было скрыто шлемом-черепом, стоял без движения, хрипло дыша, отравляя всё вокруг запахом пепла, дыма, горечи. Наконец, он шевельнул пальцами, и мир приглушил свет. Сумерки впервые окутали хвойный лес.

Поднял руку чародей и щёлкнул чем-то на доспехе. Все детали из болотного серебра отделились и повисли в воздухе, потом собрались перед грудью Кощея, сплавились в шар, который упал ему под ноги.

Яблочко серебряное.

Повернул Кощей сучок на груди, заскрипел обожжённый дуб, оторвался от костей и, как и серебро, собрался в шар, только чёрный с прожилками, и упал на пол.

Яблочко деревянное.

Сдвинул Кощей косточку на оставшемся на нём бледно-жёлтом каркасе, и развалился скелет из слоновой кости, слился в шар, ударился о пол и откатился к остальным.

Яблочко костяное.

Варвара перехватила протянутый ей чёрный мешок и собрала в него яблоки. Обернулась — сидит Кощей посередине лавки, голова опущена на руки, пальцы сжимают волосы, в которых путаются разноцветные нити и бусины.

— Сядь, — прохрипел чародей и, не поднимая головы, похлопал по лавке по левую сторону от себя.

Варвара обошла стол, сделала два шага по медвежьей шкуре — медленно, пытаясь понять, чего ждать и когда звать Никиту на помощь. Села под нетерпеливый вздох чародея, и тут он лёг затылком ей на колени. Варвара от неожиданности вскинула руки в воздух и застыла. Хорошо, что он лежал с закрытыми глазами, а то бы мог и рассердиться!

— Голова раскалывается. Новая невеста, Пелагея, дотронуться боится, а как дотрагивается, так только хуже делает. Марья меня не пустит. Ты, Хранительница, волосы мне распутай, голову помассируй.

Кощей сложил руки на груди, и Варвара осторожно дотронулась ладонями до его висков. Круговыми движениями она гладила напряжённый лоб, пальцами разводила морщины. Разгладила брови. Кожа была сухая, бледная, едва тёплая. Варварины же щёки пылали. Никогда она так близко… Никогда так, руками… Вспомнился давешний сон и окровавленные ладони, и пелена тумана развеялась. Это не сон. Вот Кощей, и с ним что-то не так. Надо осторожнее и без глупых мыслей.

Когда чародей задышал тише и размереннее, девушка закопалась руками в волосы, осторожно массируя кожу головы. Нужно было всё время быть внимательной — то и дело цеплялись за пальцы нити. Одну серебряную она чуть не вырвала вместе с волосом, пока распутывала. Покосилась на Кощея — он и бровью не повёл. Кажется, заснул.

От бусин веяло каким-то непонятным колдовством, о котором Варварины книги ничего не говорили. Осмелев, она покрутила одну бусинку, вплетённую в тонкую косу, и попыталась разобрать заклинание, висевшее на ней. Вроде бы что-то защитное… Кощей вздохнул, и девушка снова углубила руки в его шевелюру. Дыхание чародея выровнялось, а Варвара, наоборот, едва дышала.

И тут опять нить намоталась на палец! Продолжая одной рукой массировать макушку, другой она осторожно потянула нить. Кощей приоткрыл рот и шумно, с хрипом вздохнул. Кончик нити показался среди чёрных волос. Она была странная — плотная, жёсткая, и Варвара начала второй рукой идти по ней вниз, чтобы найти второй конец.

Нащупала… Конец нити уходил прямо в голову. Нет, что-то не так! Наверное, ошиблась! Поглядывая на лицо чародея, чтобы неверным движением не разбудить, Варвара наклонилась и раздвинула пряди. Красная нить на самом деле торчала из кожи, а рядом блестели три булавочные головки из серебра — не болотного, обыкновенного.

Варвара замерла. Вот оно! Такое ей в каких-то свитках попадалось, но она не дочитала и не запомнила — дурное колдовство, недоброе. Зачем запоминать, если не пригодится? Как же она теперь пожалела! Всякие чары нужно изучать, а то как иначе с ними бороться?

Девушка на пробу подцепила одну булавку и потянула на себя. Кощей резко открыл глаза. Зрачки пылали алым. Варвара в ужасе столкнула Кощея с колен, и он от неожиданности повалился боком на пол, но быстро развернулся на спину и уже опёрся на плечо, чтобы встать, но Варвара прыгнула ему на грудь, прижала всем своим небольшим весом и зажала рукой его рот, готовый произнести заклинание. «Солнце, где сейчас солнце…» — билась одна мысль в голове. Кощей схватил её за запястье одной рукой, а другой тянулся к волосам. Никита ворвался в дом и заливался лаем, а потом страшно завыл. Мысленно найдя на настоящем небе светило, Варвара сложила пальцы свободной руки щепоткой, словно хватая солнце за луч, и сделала широкий круг с запада к востоку.

— Задом наперёд, ход наизворот, — закричала Варвара, что было сил прижимая ладонь ко рту Кощея. — Силу ослабь!

Чародей, бешено вращая глазами, резко опустил обе руки.

— Никита… — прошептала обессиленная Варвара, ошеломлённо глядя на огромного серого волка, который стоял перед ней со стоящей дыбом шерстью.

«Я очень за тебя испугался», — виновато гавкнула огромная зверюга, в которой внешне ничего не осталось от дружелюбного пса.

— Ла-адно… — привычно протянула Варвара. — С этим придётся повременить. Тут дела поважнее. Мне нужно отнять руку от его рта. Кощей, слышишь?

Чародей издал глухой горловой рык.

— Только посмей слово сказать, Никита откусит тебе голову! — слова прозвучали смело, но Варвара покрылась холодным потом от мысли, что Кощей её не послушает. Или что Никита её послушает…

Кощей только сощурился в ответ, из-под ресниц блеснули два рубина. «Голодно…» — гавкнул Никита и навис над чародеем, ощерив огромную зубастую пасть, с которой капнула слюна.

Варвара отняла руку. Кощей смотрел на волка, скривив гримасу отвращения, а Никита наклонился ещё ниже и открыл пасть. Девушка положила указательный палец на искривлённые губы Чародея и сказала:

— Тишина!

Варвара не знала, сколько будет действовать изобретённое ею заклинание слабостии скоро ли Кощей найдёт противодействие. На каждое заклинание можно найти обратное, а тут ещё Варвара по неосторожности сказала слова вслух. Великому чародею много времени не понадобится, чтобы найти ответ… Она нащупала под лавкой пёрышко, оставшееся в память от разорванной подушки, провела им с запада на восток, положила Кощею на ладонь и мысленно повторила «Задом наперёд, ход наизворот» — глупость-то какая! — «Лёгкость в тяжесть!». То же самое она проделала со вторым пёрышком и второй ладонью.

Наконец-то можно было слезть с костлявой груди Кощея. Варвара разодрала колено о пряжку одного из ремней, стягивающих тело чародея поверх чёрной рубахи, и теперь по ноге текла кровь. На коже остался след от серебряной цепи, но это всё мало занимало девушку. Она достала ещё два пёрышка из под лавки и положила их чародею на бёдра.

— Отойди, Никита.

Варвара скатала покрывало в валик и подложила Кощею под голову, чтобы было удобнее осмотреть булавки и нить. Она поманила пальцами солнечный свет из Яви, и свет из обоих окон осветил комнату. Из сундука звякнула тарелка, но девушка пропустила звук мимо ушей.

— Я боюсь навредить… — заговорила Варвара вслух, понимая, что Никита не поймёт, а зачарованный Кощей не поможет. — Но мне кажется, что с этими штуками только хуже. Что же я те свитки забросила! Вот эта красная нитка — странная, плотная, я таких не видела никогда. Похоже… Слушай! На коралл похоже! Неужели новая невеста постаралась?

Девушка зажала свободный кончик нити в кулаке и закрыла глаза. Из-за фона магии, идущего от бусин, было сложно что-то понять, но выпутывать их не было времени. Пришлось кое-как залезть в тайник за книгами, так, чтобы не смахнуть пёрышки. Это оказалось сложно, потому что чародей прижал собой медвежью шкуру. Кощей злобно скосил глаза на отошедшую половицу.

В книге о работе с зачарованными артефактами Варвара нашла нужные строки.

— Это, Никита, как если бы твой отец позвал во дворец музыкантов и каждому бы приказал играть свою мелодию. А мне нужно было бы слушать только дудочку. Сейчас попробую… Хм, знаешь, тут играет… Подчинение. Недруг. Потаённость. Защиты не вижу. Что ж…

Варвара осторожно потянула за нитку у самой кожи. Она немножко вышла, а потом застряла. Кощей захрипел. Из-под булавочных головок выступила тёмная кровь.

— Вот я дура! Никита, она же на этих гвоздиках и держится!

Три головки поддались легко, булавки оказались короткими, и из дырочек тут же вытекла тёмная кровь. Варвара хотела использовать простое лечебное заклинание, но ранки уже затянулись. Бессмертный же, конечно… Девушка вдохнула, выдохнула и снова потянула за нить. Кощей захрипел. Нить всё тянулась, тёмная от крови, и вдруг Варвара почувствовала, что остался последний кусочек.

Кощей извивался и хрипел, и ей пришлось свободной рукой прижать его голову к валику.

— Всё!

Кощей затих и расслабился. В руке у Варвары оказался небольшой моток коралловой нити — три раза вокруг тонкого запястья обернуть.

«Варя! — рыкнул волк. — У него сердце не бьётся!»

— Ну да, — пожала плечами Варвара. — Оно у него и не бьётся. Он только дышит — по привычке, верней всего.

Никита вздыбил шерсть на всём теле от отвращения — и без того неприятно было смотреть на тощее тело с бледной кожей, ввалившимися глазами и острыми скулами. Конечно, его убить нельзя, если он уже мёртвый!

Кощей открыл глаза — серые с чёрными точками зрачков. Варвара села на колени со стороны его небьющегося сердца. Она поманила Никиту. Тот понял и снова навис над чародеем, предупредительно рыкнув.

— Молчи, Кощей, прошу. Не говори заклинаний! Никита теперь большой стал, как видишь. Ответь мне только — откуда это? — спросила Варвара, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Она вытянула перед лицом Кощея руку с коралловой нитью, а другой дважды дотронулась до его губ и прошептала: «Обратно». Чародей сощурился и молча оглядывал Варвару, потом тихо произнёс:

— Я очень сильно ошибся. Кто тебя учил?

Варвара молча покачала коралловой нитью.

— Не знаю, — выдохнул Кощей. — Вероятно, от Пелагеи Ивановны.

— И ты не заметил?

— Нет.

— Ты что же, спал у Приморского царя во дворце?!

— Где мне ещё спать прикажешь, Варвара, вторая сестра? — огрызнулся Кощей. — Сотни мужчин приходят каждый день, кто-то ничего опаснее топора в руках не держал. Некогда мне туда-сюда перемещаться, силы и время тратить. А теперь сними чары, мне нужно обратно.

— Обратно?! Подчинение, недруг и потаённость — что Пелагея хотела сделать? Подчинить тебя? Сделать так, чтобы в каждом врага видел? Зачем ей это?

— Не имеет значения! — повысил голос Кощей. — С ней наедине я больше не останусь. А Синеликий всё ближе. Освободи меня!

Помолчав, Варвара сказала:

— Меня никто не учил. Я научилась сама, по книгам. Что-то придумала. А что-то мне приснилось. Скажи, ты с Синеликим раньше встречался?

— Так, значит? Будешь меня держать, пока не отвечу на все твои бестолковые вопросы? — скривил губы Кощей. — Мир рушится, пока я тут валяюсь. Хочешь нести такую же ношу, что и я? Выдержит девичье сердечко?

Никита недовольно рыкнул, а девушка шикнула на него, сама покраснела и сжала губы. В игре «кто тут упрямее кого» она непременно решила победить.

— Встречался, — наконец ответил чародей. — Тысячу лет назад. Итог ты видишь. Человеческому телу и особенно сердцу трудно перенести встречу с забытым божеством из Нави. Ещё вопросы?

Варвара хмурилась, перебирая в пальцах коралловую нить. На коже засохла тёмная кровь. Сердце… Или она права, или теперь точно — только смерть. Потому что после того, что она задумала, разговор с Кощеем будет коротким. Девушка посмотрела прямо в серые глаза чародея.

— Нас, сестёр, ты учил всегда говорить правду. Что же сам врёшь, Кощей? Разве твоё сердце Синемордый разбил?

Голос всё-таки дрожал, но деваться некуда — уже нырнула в ледяные воды. Кощей поднял брови. А вдруг ошиблась?.. Только один способ проверить! Девушка выпустила коралловую нить и резким движением разорвала чёрную рубаху Кощея по одному из многочисленных швов. Посередине впалой груди, рядом с молчащим сердцем, белел шрам.

Почему-то стало легко. Варвара положила ладони так же, как тогда, во сне, по бокам от рукоятки ножа, только теперь цепь из болотного серебра мешала. Кожу кололо от десятка сильных заклинаний, и самый сильный след шёл от цепи.

Кощей, нахмурившись, молчал — что задумала?

Никита потоптался на месте, вопросительно глядя на девушку — что задумала?

«Что же я задумала?…»

Варвара приподнялась на коленях, сцепила ладони в замок и подняла над головой.

— Не смей! — выкрикнул Кощей, и Варвара улыбнулась воспоминанию из сна.

— Задом наперёд, ход наизворот — твёрдое в хрупкое! — быстро проговорила девушка и изо всех сил ударила по серебряной цепи.

Кощей закричал. У Варвары от боли чуть искры из глаз не посыпались. Девушка со стоном повалилась на чародея, прижимая к себе ладони. Невыносимым огнём горели пальцы, запястья, да каждая косточка до плеч! Дура какая! По болотному железу руками бить! Варвара уткнулась лбом в разорванную кощееву рубаху и плакала — от боли и от страха. Сил не осталось. Вот сейчас смахнёт Кощей перья, да и полетят клочки по закоулочкам…

Кощей, правда, не шевелился. Подбежал Никита, дотронулся носом до плеча, лизнул щёку. Варвара отвернулась, прижалась к рубахе ухом и тут же нахмурилась.

Полежав так ещё немного, она медленно поднялась, стараясь не шевелить ноющими руками. Цепь на груди Кощея треснула в месте удара. Варвара сжала зубы и, переступая боль, потянула концы цепи друг от друга и, когда они окончательно разошлись, скинула на пол.

— Никита, ты что-нибудь слышишь?

Волк гавкнул.

— Не понимаю… Принеси мне зелье, оно на самом верху в сундуке лежит.

Пока волк ходил к сундуку, поддевал крышку лапой, неуклюже вытаскивал фляжку, пытаясь не выронить из зубов и при этом не раздавить, Варвара разглядывала Кощея. Он лежал с закрытыми глазами, ресницы подрагивали, ноздри раздувались от неровного дыхания, а губы… порозовели.

Варвара прижала другое ухо к груди чародея.

«Стучит что-то», — сказал Никита.

— Стучит, — прошептала Варвара.

Глухой удар. Долгая тишина. Ещё удар.

Билось Кощеево сердце.

Варвара сдула пёрышки с рук и бёдер чародея, отползла и прислонилась к печке спиной, опустив руки по бокам ладонями вверх.

«Зря, — с сожаление сказал Никита. — Он теперь очнётся и убьёт нас».

— Не убьёт… А если и убьёт — ну и пусть. Мне кажется, я всё сделала, что могла. Я очень спать хочу, Никита. Очень устала. А ты бы лучше шёл. К Любаве, а то и к батюшке с матушкой, — Варвара зевнула. — Тебе зачем со мной погибать?

Никита никуда не пошёл, конечно. Любава прислонилась к жёсткой серой шерсти, закрыла глаза, пробормотала: «Свет бы выключить, да я в ладони не хлопну», и уснула, съехав всем телом на тёплый волчий бок. Никита вытянул вперёд лапы, прикрыл плечи девушки хвостом и внимательно наблюдал за Кощеем.

Варваре снилось синее чудовище, танцующее на волнах, горящих синим пламенем, и она поняла, что опасность-то никуда не делась. Потом наступила темнота без снов. Когда девушка проснулась, всё тело ныло, но руки болели меньше.

— Сколько я спала? — спросила Варвара, щурясь от слишком яркого света. Она помахала рукой, отгоняя далёкое солнце и в комнате стало чуть темнее.

«Недолго. Смотри», — кивнул Никита на Кощея.

Тот менялся на глазах. Щёки налились и порозовели, кожа приобрела здоровый цвет, исчезали провалы вокруг глаз. Тело тоже медленно преображалось — раскрывалась грудная клетка, натянулась и ткань одежды, и кожаные ремни, которые стягивали рёбра.

Чародей стонал через стиснутые зубы, его лоб покрылся потом, а потом вдруг замолчал.

«Сердце стучит быстро», — сообщил Никита, весь подобравшись.

Варвара, которой только что казалось, что сил нет даже на ноги подняться, вскочила, налила воды из кувшина в кружку, села рядом с Кощеем и поднесла воду к его губам. Он пил, пил и только опустошив две кружки, выдохнул и открыл глаза.

Сжимая зубы от боли, чародей повернулся, опёрся на локоть и попытался расстегнуть один из ремней. Пальцы не слушались, он провёл ладонью по порванной рубахе, которая только мешала, и та рассыпалась в пыль. Варвара бросилась помогать. Ремни оказались с иглами на внутренней стороне, и порезы на коже кровоточили.

— Тебя, что же, теперь убить можно?! — в ужасе воскликнула Варвара и закрыла рот ладонями. Что наделала, дурная девица!

— Только так, — прохрипел Кощей, — можно заменить работу сердца. Постоянной болью. Тело. Как живое. Убить нельзя… Чары на другом построены… А вот мне… убивать сложнее будет.

Он закашлялся и снова лёг на медвежью шкуру. Порезы уже затянулись, только кровь осталась на коже. Варвара поднесла к губам Кощея воду, но он прохрипел: «Молоко» и закрыл глаза, тяжело дыша.

— Никита! Беги к Любаве!

«Я тебя с ним наедине не оставлю!» — воспротивился волк.

— Оставишь! — сурово сказала Варвара. — И ничего ей не рассказывай пока. Погоди! Медленно к ней приближайся — она тебя таким ещё не видела.

Никита неохотно покинул домик, только рыкнул напоследок Кощею, что смертный он или бессмертный, а если что с Варей случится, так не соберёт полный набор своих бессмертных косточек.

Когда волк убежал, Варя намочила тряпку, вытерла кровь с груди Кощея и со своей ноги заодно. Кощей сел, прислонившись спиной к лавке и откинув голову на подушку. Девушка села сбоку от него, на расстоянии вытянутой руки, и бесстыдно изучала новую внешность Кощея, его удивительный профиль, больше не похожий на обтянутый кожей череп. Он выглядел как в последнем сне — молодой человек лет двадцати, только между бровей теперь лежала не полагающаяся юности морщина. Варвара поймала себя на том, что внимательно рассматривает плечи, руки, грудь, живот — больше не болезненно тощие, без выпирающих костей, — и тут же залилась краской и опустила глаза. Когда Кощей заговорил, она поняла, что и голос его изменился. Всё ещё хриплый, он казался не таким низким, как раньше. Нужно и к этому привыкать.

— Я старался помнить твоё лицо. Ты меня спасла, тогда, на берегу. Просто появилась из ниоткуда и быстро исчезла. Я хотел найти тебя, но время… Я забыл. А когда увидел тебя пять лет назад, не узнал. Тысяча лет прошла, Варя.

Девушка подняла глаза. Кощей повернулся к ней лицом. Взгляд чёрных глаз встретился со взглядом серых, как небо в пасмурную погоду, чуть раскосых глаз. Ресницы… Не было у полумёртвого Кощея таких густых ресниц.

— Давно ты так умеешь? — спросил чародей.

— Как? — не поняла Варвара.

— Заходить в прошлое. Редкий дар. Я читал о нём лишь в древних манускриптах. Думал, он был утерян вместе со старым миром.

— Я… Не уверена, что умею. Мне снились сны. Матушка моя умерла, когда я была совсем маленькой. Но позже мне начала сниться темноволосая женщина. Мы с ней гуляли, играли, разговаривали. Было мне лет десять, когда я увидела её во сне беременной. Она тогда велела мне больше не приходить. Я теперь думаю, что она носила мою старшую сестру под сердцем и стала опасаться колдовства. А ты мне снился только в этот год, всего несколько раз…

Чародей вздохнул.

— Я так ошибся, Варя. Учил тебя всей этой алхимии — так уж повелось, что вторая хранительница становится знахаркой. А ведь я сам эти правила придумал! — он улыбнулся. — За тысячу лет совсем… закостенел.

Варвара хотела ответить, что это не страшно, ведь она научилась сама. Захотелось показать ему все свои книги, рассказать про камушки, про перья, про все придуманные заклинания… Но её заворожила улыбка, и она ничего не сказала. Кощей протянул руку и дотронулся до свежих розовых полос на её подбородку и щеке.

— Я слишком много ошибался в последнее время… Прости меня, Варварушка.

По коже побежали искры — это залечивались шрамы. Пальцы чародея скользнули по шее девушки, легли на ключицу. Пока искры расползались по груди, плечам и рукам, по позвоночнику побежали мурашки. Варвара вдруг опомнилась, схватила Кощея за пальцы и оторвала от себя его руку.

— Стой! У тебя самого сил нет, что творишь! — сердито сказала девушка, пытаясь скрыть неловкость, но от прикосновения пальцев к пальцам только ещё больше смущаясь. Её и саму уже начало это раздражать.

— Я быстро восстановлюсь, — сообщил молодой человек сквозь кашель. — Молоко нужно.

— А потом? — спросила Варвара.

— Вернусь в Приморье. Армия не готова. Корабль не готов. Синеликий приближается. Его армия, напротив, растёт с каждой захваченной страной.

— Я видела… Я ходила на мой остров.

— Но я ведь уничтожил камень! — воскликнул Кощей.

— Я новый сделала, — девушка кивнула на тайник под кроватью.

— Ну конечно, — удивлённо протянул Кощей, вытащил первую попавшуюся книгу и повертел в руках. Варвара всё не могла привыкнуть, что в его голосе появились интонации, а на лице играли разные выражения.

— А как же Пелагея? Думаешь, она без ведома отца эту нить зачаровала?

— Царь Приморский придумал бы что получше. Я не вижу причин… Он хотел вступить в войну с Синеликим только на своих условиях. Я бы переубедил его, будь у меня время. А теперь я и так в его руках, без всяких ниток.

— И ты всё равно на ней женишься?! — слишком возмущённо воскликнула Варвара и тут же зажала себе рот рукой.

Кощей смотрел с таким отвратительным сочувствием, что захотелось провалиться сквозь землю. Варвара бы сейчас с радостью хлопнула в ладоши, выключила бы свет и растворилась в черноте, чтобы только не видеть, как он смотрит. Чародей медленно, подбирая слова, заговорил:

— Варенька, девочка… Я же вижу. Я ещё до этого видел, — он кивнул на цепь и положил руку на сердце. — Это не любовь. Это пройдёт. Когда ты отсюда выйдешь в Явь, скоро ли, не скоро, ты встретишь много прекрасных юношей. Я… Жаль, я с Никитой помешал. Он хороший паренёк, но я его не могу обратно превратить.

— Я не хочу так, — процедила сквозь зубы девушка. Хотелось плакать.

— Оно так только и бывает. Первые годы, когда я Синеликого запер в дальней пещере на краю света, я много бродил по Яви — искал Эйо, но надеялся встретить тебя. Я вспоминал твоё лицо, вспоминал слова. Запомнил и улучшил заклинание. А потом…

— Что, прошло? — зло выдохнула Варвара.

— Я сердце остановил. В ту пору много всего из Нави в Явь лезло. Я должен был сражаться. Потом построил эту прослойку. Мир стал безопаснее, но я постоянно тренирую людей. Междумирье-Межречье не вечно. Случись что со мной, оно продержится лишь некоторое время. Нельзя мне любить, Варя.

— А у некоторых невест ночевать можно, — заключила Варвара, сама поражаясь своему яду.

— Это не любовь, — виновато улыбнулся Кощей.

— А Эйо? — хладнокровно ударила Варвара в больное место.

Попала. Кощей отвернулся, опустил затылок на подушку, рукой помассировал шрам у сердца.

— Эйо. Радость. Мальчиком меня вынесло на берег. Я не помню ничего до этого. Вероятно, корабль разбился. Когда я очнулся, надо мной стояла темноволосая темнокожая девочка. Она сказала «эйо!» — радость. Рада была, что я очнулся. Она повела меня в свою деревню, и скоро меня стали учить колдовству. Оказалось, что я сам что-то уже умел. Мы выросли вместе. Я звал её Эйо, а она меня — Ифе, — Кощей усмехнулся, — «Любовь».

Варвара положила голову на плечо чародею, а он обнял её одной рукой.

— Любовь делает слепым. Я не заметил, как Эйо увлеклась колдовством. Там, где я вырос, чары другие, опасные. Там ходили твари из Нави, как у себя дома, торгуясь со смертными. Там я узнал, как остановить себе — или другому — сердце. Эйо призвала Синеликого, и постепенно он сожрал её душу. Так он делает. Мои тысячелетние чары не ослабли — я каждый год проверял пещеру. Кто-то нашёл его, подкормил — кто знает, чем… И он выбрался. А тот, кто заключил с ним сделку, теряет сейчас по капле свою душу.

— Что стало с Эйо?

— Она сбежала, когда я запер Синеликого. Мне понадобилось два года, чтобы найти её. То, что от неё осталось. Это уже не была моя Эйо. Сначала я остановил своё сердце. А потом вонзил ей в сердце её собственный кинжал.

Любаве Никита сказал, что молоко для Кощея, и девушка бросилась доить корову. Потом почему-то решила, что лучше козье. Побежала искать пасущихся коз, притащила одну сопротивляющуюся за рога, начала доить, потом подумала, что, может, овечье лучше. А лучше все три!

Почему-то она не заметила, что Никита стал волком, и тут только он сам понял, что превратился обратно в собаку, когда немного успокоился. Любава очень хотела проверить, сможет ли он снова стать волком, и резко прыгнула на него, когда он отвернулся. Никита отскочил и опрокинул крынку с коровьим молоком. Пока Любава уходила доить корову, Никита тужился, пыжился и к возвращению девушки смог изобразить что-то среднее — получился большой серый пёл с вытянутой мордой.

Когда Никита, злой на Любаву, с дурацкими сумками по бокам, ворвался в дом второй сестры, он застал Варвару и Кощея, мирно сидящими на медвежьей шкуре. Варвара плакала на плече у чародея, а он гладил её по руке.

«А потом он помолодел!..» — рассказывал Никита Любаве, что произошло несколько часов назад.

— Не так, — поправила его Варвара. — Он остановил сердце в двадцать лет. А когда я его запустила, то тело вернулось в тот возраст.

— И мозги тоже?! — воскликнула Любава. — Он всё забыл?!

— Нет, конечно! — раздражённо ответила Варвара. — Что за глупости. Он же великий чародей, а не мальчишка-ученик.

— Ну мало ли, — пожала плечами первая сестра. — Как же он теперь такой царю Приморскому покажется? Его же не признают!

— Так он в доспехе, — ответила Варвара. — Его только Пелагея без шлема видела. А к ней он теперь ни ногой.

Они сидели втроём на изумрудной траве, и Варваре сейчас как никогда не хватало солнечных лучей. Её знобило, не помогала шерстяная шаль в огромных жёлтых подсолнухах, заботливо связанная старшей сестрой, Ульяной, и принесённая когда-то из дома. Варвара так и осталась в нарядном сарафане, только ненавистные сапожки скинула и спрятала ноги под шаль. Девушка поманила солнце настоящего мира поближе, но стало только ярче, не теплее.

Птиц сегодня летело много через Междумирье-Межречье, и это тревожило Варвару.

Любава, одетая в своё простое холщовое платье, подвязанное поясом с воронами, расстелила скатерть, принесла самовар, а Варвара лёгким движением пальцев закипятила в нём воду, и теперь они пили ароматный чай из Аннушкиных трав с сушёным ананасом и лакомились пирожками. Точнее, девушки лакомились, а Никита пожирал. Превращение отняло много сил.

Сначала Никита рассказал свою часть, а потом Варвара поведала обоим то, чего не застал волк — очень коротко, не упоминая ни Эйо, ни пустых разговоров о любви. Сказала только, что первый человек, который вызвал Синемордого из Нави, лишился души и погиб.

— Получается, — подытожила Любава, — сейчас кто-то освободил Синемордого, тот его поглотил и теперь завоёвывает мир?

«Или они пока вместе это делают», — предположил Никита. — «Ведь Синемордый не знает ничего о мире, он тысячу лет был заперт в пещере. Ему помощь нужна».

— Синемордый совсем близко… — грустно сказала Варвара. — Кощей запретил мне пользоваться камушками. Сказал, что враг уже на подходе к Приморью. Со дня на день будет бой, а почти ничего не готово.

— А Пелагея не нашла другого времени, как свои чары на Кощее испытывать! — возмутилась Любава.

— Меня волнует, что он этого не заметил… — задумчиво проговорила Варвара. — И Марья не заметила… Хотя получается, что они поссорились как раз в тот день. Наверное, Кощей был очень уставший…

— А точно Царь Приморский не знал? — спросила Любава. — Может, подговорил дочь, для этого и сосватал, чтобы она к Кощею подобралась?

— Зачем ему?.. Подобралась. Зачаровала… Он стал видеть в друзьях недругов, стал злым. Какая царю выгода?

«Правильно! — гавкнул Никита. — Если он хочет, чтобы Кощей служил только ему, то Ивану Приморскому и нужно подчинение и злость, чтобы с другими больше не договаривался».

Звучало убедительно, но Варвару не покидало ощущение, что что-то не сходится. Она хотела ещё порассуждать, но Любава вдруг напряглась, повернула голову к избушке.

«Звякнуло!» — сообщил Никита.

— Неужели Марья? — удивилась Варвара.

Звенела и правда тарелка с тёмно-синей каймой, поверхность трепетала чёрными линиями, а звук всё не затихал.

— Спрячься! На всякий случай, — шикнула Любава на Никиту, который скакал вокруг — первый раз увидел тарелочки и любопытствовал.

Когда он отошёл, Любава дважды стукнула ногтём по поверхности, она почернела, а потом показала картинку. Красивое лицо Марьи искажала тревога:

— Девчонки, вот вы где! Я уже тебе, Варвара, звякала!

— Что случилось? — хором сказали обе.

— Кто-то во дворец проник, чувствую!

— Как же это? — удивилась Любава. — Мимо нас и мышь не проскочит, а мы никуда вместе не отлучались!

— Ты уверена? — спросила Варвара. — Ты кого-то видела?

— Не видела! Не знаю! — закричала Марья. — Приходите, обе, надо проверить! Немедленно!

Тарелка почернела, затряслась линиями и успокоилась.

«Что происходит?» — высунулся Никита из-за шторы.

— Не знаю… Во дворец можно зайти, только если Кощей разрешит. И нам, трём сёстрам, можно, — объяснила Любава. — А если кто из Яви реки пересекает — мы это сразу чувствуем.

«Но это значит, что туда никто не мог попасть?» — спросил Никита.

— Всё равно нужно проверить, — ответила Варвара. — Марья ближе всех к нему, и я никогда не видела её такой взволнованной!

— Поспешим же, сестра! — воскликнула Любава. — А ты, Никита, сторожи реку. Если вдруг какой богатырь сунется — превратишься в волка и покажешь ему, где выход.

Марьи в доме не оказалось. Трудились мушки, убирая крошки хлеба со стола, остывал недопитый чай, на полу — следы угля от какого-то ритуала, запах жжёного розмарина висел в воздухе.

— Ушла, — раздался голос от двери, и обе девушки, вздрогнув, резко обернулись. Там стоял, нервно дёргая всеми хвостами, серый кот.

— Куда ушла, Кыша? — воскликнула Любава.

— Во дворец.

— Там кто-то есть? — спросила Варвара.

— Плохой вопрос, — вздыбил кот шерсть. — Конечно, есть! Марья!

Он выскочил за дверь, и девушки последовали за ним. Из-за тёмно-синих, трепещущих в сиреневом свете листьев Варвару разобрала тревога, и когда они зашли в третью реку, девушка взяла Любаву за руку. Им было легко ходить сквозь реки, совсем не так, как богатырям, но Варвару в этот раз угнетал звук и слишком яркая белизна после закатного мира Марьи. Белая река гудела, а чёрные линии дрожали, сталкиваясь с кругами от пролетающих птиц — сереньких воробушков, ярких малиновок, чёрных галок, белых голубей…

— Смотри, сколько птиц летит, — прошептала Варвара первой сестре.

— Варенька… Присмотрись. Это не всё простые птицы.

И правда. У некоторых в клювах пульсировал свет, и Варвара вспомнила, что в одной из книг, ещё из тех, что в первые месяцы давал ей на чтение Кощей, было сказано, что когда душа не хочет или не может покинуть место смерти, птица уносит её в клюве в Навь.

— Значит, битва началась, Любава, — выдохнула девушка, и сестра сжала её руку сильнее.

Когда река закончилась, не стало больше видно сияния в клювах у птиц, а оно бы пригодилось. Мир за третьей рекой был тускл, сер и тёмен. По каменистой дороге девушки вслед за котом-кикиморой ступили в безлистный лес, чёрными кривыми ветвями царапающий хмурое стальное небо, и Варвара чуть ли не впервые пожалела, что не надела обувь.

За лесом начинались болота, освещённые мерцанием грибов с округлыми шляпками, болезненно-голубых, зеленоватых и жёлтых. Блики от их света блестели на белом металле, полуутопленном в тёмной воде — то готовилось болотное серебро. От кусков разнообразных форм и размеров шли пузырьки, волнуя воду, а в воздухе висела серая дымка. Девушки прикрыли руками лица, чтобы не вдыхать тяжёлые пары, а кот побежал быстрее, следуя по дороге, пересекающей болота.

— Тут она шла! За мной!

Ноги скользили, было страшно пораниться, и девушки только теперь разжали ладони, чтобы не мешать друг другу. Казалось, болота никогда не закончатся. Но вот дымка поредела, и на сером горизонте уже вырисовывался острый силуэт Каменного Дворца, словно исторженного чёрной скалой у его подножия. Стаи разноцветных птиц молча летели дальше, к сизо-синего цвета скалам.

Остатки дымки стелились по земле, облизывая основания высоких, под два метра, а то и больше, камней, похожих на торчащие зубы. Сотни, тысячи… — они покрывали всё пространство до дворца, какие-то ровные, свечкой тянущиеся вверх, какие-то искривлённые, словно кланяющиеся. Редкие припали к земле, а некоторые и вовсе лежали.

Богатыри, посмевшие бросить вызов Кощею. Кто стоял тут десяток лет, а кто всю тысячу.

— И всё-таки Никите повезло, — прошептала Любава. Здесь громко говорить не хотелось. — Мороз по коже, да?

Варвара кивнула. Потом поискала в настоящем небе солнце и поманила его. Стало самую малость светлее — слишком далеко находился этот мир от Яви.

Во дворце было совсем темно, но Любава решила попробовать хлопнуть в ладоши, и по стенам коридора зажглись нетающие свечи. Их свет блестел жёлтым на острых сколах каменной поверхности стен. На сером мраморном с белыми разводами полу теперь стали видны следы грязных ног. Любава заволновалась, хотела позвать Марью, но Варвара отговорила — вдруг кто другой услышит. Трёххвостый кот уверенно бежал вперёд, и девушки шли за ним.

В первом же большом зале, походившим больше на пещеру, чем на рукотворную комнату, стояла посреди раскиданных вещей третья Кощеева сестра. Распущенные волосы растрепались, падали спутанными волнами на плечи, в глазах поселилось безумие, а мятый чёрный сарафан, как и сапожки, заляпала серо-зелёная болотная грязь. Женщина протянула руки с чёрными от угля пальцами к девушкам и воскликнула:

— Что же вы так долго!

Она подбежала к сёстрам, схватила их за руки, оставив следы угля на коже, потащила к постаменту у дальней стены. Та представляла собой водопад, словно бы продолжавший кисельную реку — белое полотно, в котором изгибались и плясали чёрные линии. Варвара споткнулась о какой-то кубок, задела серебряный кувшин, едва успела перепрыгнуть разбитое стекло. Вещи валялись на полу, разорванные, растоптанные, перепачканные. Сундуки стояли нараспашку, все, кроме одного… Того, что стоял на постаменте. Маленький, укреплённый защитными самоцветами, он отбрасывал разноцветные блики в свете свечей. То, за чем приходили богатыри — Кощеева смерть.

— Вроде всё в порядке, — с сомнением произнесла Любава. — Он закрыт.

— А вдруг не заперт! А вдруг забрали! Надо проверить! — закричала Марья. — Ты же видишь, они ключ искали! Варвара, бери Любаву за руку.

Кот ощетинился и зашипел. Варвара оглянулась — три хвоста стояли трубой, зубы оскалены.

— Кышка, ты что?..

— Спроси её, почему… — начал кот, но Марья закричала:

— Вон отсюда, кикимора! Ты с ними заодно!

Женщина сложила губы трубочкой и дунула на кота. От ветра часть свечей погасла, оставшиеся заколебались, а кикимору повалило с ног и откинуло к стене.

«Что спросить?» — думала Варвара, которой не нравилось ничего из происходящего, но они уже взялись за руки, образовав вокруг постамента круг. Марья шептала заклинание открытия, по пальцам, запачканным чёрным, и по стопам пробежала волна боли. Варя посмотрела под ноги — она стояла на знаках, начерченных углём по мрамору. Они начали светиться синим.

— Что проис…

Крышка шкатулки взлетела наверх и зависла. На чёрном бархате сияла тонкая белоснежная игла. Марья отпустила руки сестёр и наклонилась над артефактом.

— Марья, всё в порядке, я же говорила! — Любава хотела погладить женщину по плечу, но та скинула руку младшей, и внезапно схватила иглу.

— Ты что! — крикнула Варвара, но Марья дунула один раз, другой, и порыв ветра, хоть и не смог свалить с ног, как кота, но заставил девушек отойти на несколько шагов.

— Стойте где стоите! — крикнула Марья, вытащила из кармана уголёк и почертила линию на полу.

Линия выросла вверх стеной, разделилась на пять отрезков, которые уплотнились и приобрели форму человеческих тел. Они были абсолютно чёрными, без лиц, без очертаний одежды, даже пламя свечей тонуло в их мраке. В руках у каждого было по пике.

Чёрные воины окружили сестёр.

— Марья, что происходит?! — выкрикнула Любава.

— А вот что, — улыбнулась женщина. Она прочертила сзади себя угольком новую линию, и та тоже выросла в стену, но вместо того, чтобы родить новых воинов, она повела себя, как тарелка с каёмочкой — поверхность зазвенела, вздрогнула и показала…

— Кощей… — прошептала Варвара.

Любава охнула и закрыла рот руками, чтобы не закричать.

Плотно показывало вид на битву с расстояния, и она была страшна. Многие воины лежали убитыми, кто-то ещё стонал, другие бились насмерть чем придётся. В ход шли топоры, вилы, косы, серпы… Падали и воины Синемордого, в последний раз сверкнув синим пламенем в глазах. На ком-то из них даже не было доспехов, но они превосходили количеством. К счастью, звук чары Марьи не передавали.

Посреди мельтешения встал на дыбы огромный конь в доспехе из болотного серебра, и всадник, чей шлем-череп с рогами в цепях навевал ужас даже через живую картину, замахнулся блестящим мечом на очередного врага. В Кощея летели стрелы, но отскакивали от слоновьей кости, обожжённого дерева и болотного серебра.

— Неужели ты заодно с Синемордым?! — воскликнула Любава.

Светловолосая женщина самодовольно усмехнулась:

— А может, это он заодно со мной? Я Кощея уже много лет убить желаю, да всё никак случай не подворачивался.

— Зачем? — спросила Любава. Варвара то же хотела спросить, но зачарованное полотно словно заворожило её.

— Видишь ли, сестричка, папаша всегда нас выдавал не за тех. Сейчас под костлявого младшую дочь подложил, а до этого меня, старшую, за такого поганого старого борова выдал, что вспомнить тошно. Всё сделает, только бы власть укрепить.

— Так ты пропавшая дочь Приморского царя?! — воскликнула Любава.

— Это ты… — произнесла Варвара, с трудом отрывая взгляд от битвы. — Ты заколдовала Кощея. Ты коралловую нить в его голову вплела! Но зачем?!

Марья повертела в пальцах белоснежную иглу.

— Зачем — это понятно… «Почему?» — вот правильный вопрос, сестричка, как наш кикимор любит повторять. Был у меня любовник, прекрасный, как лучшая жемчужина. Да в ту пору война с соседом началась, и отец быстренько устроил мне выгодную свадьбу. Война всё тянулась, ни туда, ни сюда. Я успела двух детей от мужа-урода родить. Прошло время. Уставшие правители договорились о перемирии. У меня родился третий. Пока папаша бегал и искал, где бы добыть серебришка, где бы ещё воинов взять, враг нанял Кощея и за несколько месяцев получил одну из лучших армий на побережье. Перемирие кончилось, мой муженёк-боров один из первых погиб, ох уж я радовалась! Да и победа нам досталась, хоть и великой кровью. Но праздновала я рано. Оказалось, и любимый мой погиб. Пошла я к отцу, сказала ему, чтобы вызывал Кощея на бой. Тот, конечно, отказался, трус поганый. Плюнула ему в лицо, забрала детей, да в болоте всех троих и утопила — на что мне ненавистное отродье!

Любава схватила Варвару за руку, а та почти не дышала.

— Сама утопиться хотела, да тут болото вдруг загорелось синим пламенем. Из него показался ещё один урод — морда синяя, кривая, нос лепёшкой, да ещё четыре руки из плеч торчат, а на каждом запястье и на шее цепи висят. Вот я хохотала, аж живот разболелся! Думаю — пришла топиться, а мне ещё женишок попался! Кинула в него камнем — а камень насквозь прошёл. Поняла, что это только образ, а сам он далеко.

Варвара, не сводившая глаз с иглы, сделала маленький шаг в сторону Марьи, и в её грудь тут же упёрлась пика. Да и что она сделает?! Марья снисходительно усмехнулась и продолжила:

— А Синеликий и говорит: знаю твоё самое большое желание — смерть чародея, что твоего любимого загубил. Пойди, говорит, к Кощею, попросись в ученицы — не откажет, в тебе силы много. Настанет час, я подам тебе знак. А пока жди. Ну а мне что — умереть всегда успеется. Я сделала, как он велел. Приходила к тому болоту иногда, но прошла дюжина лет, пока он вновь не явился. Сказал мне, чтобы я с отцом поговорила. И опять я смеялась — вот придумал чего! А он объявил, что близок час, когда исполнится моё желание. Чары кощеевы сильны, да только сам камень пещеры от воды и ветра сточился. Дух и облик Синеликого свободны, а тело до сих пор заперто. Нужен корабль, чтобы до тайного острова добраться, да сильный чародей, чтобы пещеру вскрыть и цепи сорвать. Так и получилось. Ну а дальше отец договорился с Синеликим, что получит всю власть по обеим сторонам моря и дальше. Нужно только вытащить Кощея из его мирка в Явь надолго, чтобы подобраться можно было и обессилить. Синеликий тем временем начал бы собирать армию и наступать. Тогда-то отец и придумал хитрость: до последнего против Синеликого отказывался свои войска выставлять, чтобы вынудить Кощея принять его условие. Но план менять пришлось — упёрся Кощей. Не хотел жениться — и всё! Да ещё Пелагея не помогала — при нём тряслась, рыдала, а мне ныла: Стра-ашный, ужа-асный, — с отвращением передразнила Марья сестру. — Пришлось мне его зачаровывать. Вот уж на самом деле страшно было — а если бы заметил? Но я ему зубы хорошо заговорила, да и доверял он мне. Чтобы у вас не задержался, заставила его всех врагами считать. Богатырь-собачонок как вовремя попался! Я на нём и проверила, насколько хорошо Кощей мне подчиняется.

Марья наклонила голову, прислушиваясь к чему-то, и кивнула сама себе.

— Зовут… Пришло время!

Женщина постучала ногтём по стене, которая показывала битву, и Вихрь встал на дыбы, а Кощей повернул голову, ища источник странного звука. Марья взялась пальцами обеих рук за кончики иглы.

— Стой! Не надо! Остановись! — закричали вразнобой Варвара и Любава.

Из-под испачканных углём ногтей вырвалось синее пламя, обожгло иглу до черноты, и она с коротким звяком треснула посередине под давлением пальцев чародейки. В тот же миг в Кощея попала подожжённая стрела, застряла в сочленениях доспеха, и чародея охватило синее пламя.

— Нет, нет! — закричала Варвара, ринулась к Марье, и Любава едва смогла оттащить её от острых копий чёрных воинов.

Кощей упал с коня, и в того полетели стрелы. Синеглазые воины побежали на бедное животное с мечами. Картинка приблизилась. Кощей катался по земле, пытаясь потушить огонь. Пламя охватило деревянные части, которые не должны были гореть — но то было синее пламя. Кощей скинул доспех, упали на землю три яблока. Кто-то за пределами видимости накинул на чародея блестящую сеть. Огонь тут же погас, не оставив видимых ожогов, и обессиленного чародея потащили по земле.

Марья щёлкнула пальцами, и холст сложился обратно в угольную линию.

— Вот и всё, девочки. Бегите! Бегите, пока можете, туда, куда не дотянулся пока Синеликий, куда не пришла армия моего отца. Но недолго ждать осталось — скоро весь мир будет принадлежать нам!

Марья расхохоталась, крутанулась на ноге и исчезла в чёрном вихре. Её воины тут же испарились, как не было.

— Что нам делать, Варя? — вытирая слёзы, спросила Любава.

Она сейчас казалась совсем маленькой девочкой. Варвара обняла сестру и сказала:

— Точно не бежать. Кощей ещё жив — значит, мы должны ему помочь.

Кыша плакал, как маленький котёнок, пока Варвара несла его на руках.

— Ну что с тобой, маленький, — приговаривала она, гладя шёрстку. — Больно?

— Больно, — застонал кикимор, а Любава безучастно сказала:

— Я же прощупала, ничего не сломано…

Варвара погладила Любаву по плечу, но та продолжала идти, не обращая внимания ни на что вокруг.

— Ты… любишь её, Кыша? — спросила Варвара.

— Мы любили, — плакал кот. — Мы помогали. Мы защищали. Мы утаивали. Мы хранили…

Девушка продолжала гладить кота и утешительно бормотать какую-то бессмыслицу. Казалось, что пока она заботится о ком-то, собственная боль отступает.

Так они дошли до мира первой сестры, где их у самого входа, у реки, встретил Никита, от беспокойства опять превратившийся в волка. Варвара обрадовалась:

— Любава, видишь! Кощей жив! Иначе Никита бы превратился!

«Что произошло? Где Марья? Что с котом?!»

— Ты бы сначала напоил, накормил, да спать уложил, а потом расспрашивал! — вяло пошутила Любава. — Пойдёмте в дом. Чай никогда не помешает.

— Торопиться надо! — возразила Варвара.

— Поздно торопиться, сестра…

За чаем из сосновых шишек с гречишным мёдом девушки рассказали Никите, что случилось во дворце, что Марья оказалась старшей дочерью Приморского царя, как она годами вынашивала план мести и что теперь Кощей в плену. Кот свернулся калачиком на руках у Любавы и помалкивал.

— Нужно в Приморье, — решительно сказала Варвара. Она сидела, утопив пальцы в растрепавшихся косах и нетерпеливо постукивала ногой.

— Зачем? — устало спросила Любава. — Что мы сделаем?

— Проследим! Надо понять, куда Кощея увели и как его вызволить!

— Там целая армия, Варя. Там битва. Смотри, это сейчас птиц меньше летит из Яви. Это потому, что ночь наступает в Приморском царстве. Утром всё вновь закрутится.

«А я согласен пойти! — гавкнул Никита. — Я с Варей пойду, всё разведаю, защитить её смогу!»

— Камень я сейчас не сделаю — устала. И плохо знаю Приморье. Так что идём через Аннушку, — сказала Варвара и решительно стукнула кулаком по столу. — Немедленно!

— Это вы как хотите, конечно, — сказала Любава. — Только не немедленно. У Аннушки уже ночь, она спит — и нам надо поспать. Утром пойдёте. А я… позже присоединюсь. Мне нужно… в стойле у Вихря прибрать…

Девушка закрыла лицо руками, Никита подошёл и положил ей морду на колени.

Любава постелила Варваре на полу — не хотелось той идти к себе, страшно было оставаться одной и слушать шелест крыльев над крышей домика. Спать тоже не получалось, хотя Варя старалась — она надеялась попасть в такой сон, который был не сном, надеялась очутиться во вчерашнем дне, во дворце, остановить Марью! Но в голове были лишь воспоминания, и они совсем не походили на сны, которые вели в прошлое. Страшно злилась на себя Варвара — почему не сказала, не настояла, чтобы Кощей её обучал полезному, а не всякой ерунде! Потом злилась на Кощея — и почему он не заметил! Сколько ошибок может понаделать взрослый тысячелетний колдун! Потом ей стало жалко и себя, и Кощея, и Вихря, и все те души, что летели сейчас по бессолнечному безлунному небу… И она вновь упорно пыталась проникнуть в прошлое.

Встала Варвара ещё засветло. Далёкое солнце не чувствовалось на небе. Девушка собралась налить воды из кувшина, а Любава уже — или ещё? — сидела за столом. Варвара села тоже.

— Знаешь, — тихо заговорила Любава. — Животные умирают. Часто. Да и пирожки с мясом — не ягоды, они у меня тут на кустах не растут. Но это Вихрь, понимаешь… Разве это его судьба, так погибнуть?

«Разве не судьба боевого коня — погибнуть в бою?» — спросил проснувшийся Никита.

Любава промолчала.

— Надо идти, — сказала Варвара. — Разбудим Аннушку — ничего. Зато поговорить успеем.

— Я пока останусь, надо о курах позаботится, козы, вон, разбрелись кто куда…

— Любавушка! Да завтра, может, ни кур не будет, ни коз, ни нас с тобой, если мы не поторопимся!

— Нет, Варя, — твёрдо сказала Любава. — Порядок должен быть при любых обстоятельствах. А вдруг будут и куры, и козы, но только из-за того, что я свою работу не сделала, несчастные и голодные будут. Вы идите через твой камень. У меня свой камушек к Аннушке есть. Я догоню!

Аннушка не расстроилась — она рассвирепела. А Варвара-то успела лишь поведать, как Марья предала Кощея, и только начала рассказывать её историю.

— Ах эта крыса белобрысая! — кричала она. — Ах эта гадина болотная! Тварь бессердечная! Собственных детей утопить! Что в голове у этой приморской дуры?!

Дом трепетал, Никита забился под стол. Грудь Аннушки вздымалась так, что грозила порвать платье, а деревянные бусы съехали на спину. Варвара даже позволила себе улыбнуться. Когда Аннушка немного остыла, девушка рассказала ей и о коралловой нити, и о плане Ивана Приморского, и об освобождении Синемордого.

— Слушайте меня, ребята, — отдышавшись после очередных возмущённых криков, сказала Аннушкка. — В Приморье сейчас ночь, самое время пробраться во дворец и выяснить, где держат Кощея. Будьте осторожны — не знаю, куда вас камушек выбросит. Может, далеко от столицы, а может, наоборот в самый центр. Но там точно спокойно будет.

Битва на ночь прекратилась. Место, куда их переместил камушек, напоминало дорогу, по которой Варвара в прошлый раз шла в столицу, но до рассвета было далеко, и в темноте, разбавленной светом костров, трудно было сказать, тот ли самый пейзаж окружал их теперь. Никита, который превратился в серого пса, жался к ноге Варвары и принюхивался. Сама же девушка ощущала только запах дыма. Она вытянула руку, нащупала солнце за горизонтом — там восток.

— Идём, Никита.

— Кто тут? А ну стой! — крикнул кто-то девушке в самое ухо.

— Варвара я, а это мой пёс, Ник.

— А ну-ка, пойдём к костру, девица! — сказал голос и подхватил девушку под локоть. Деваться было некуда.

У костра спали люди, один богатырь с раной на лице сидел и смотрел в огонь, другой, с перевязью на руке, медленно потягивал что-то из кружки. Варвару пригласили сесть на бревно, а она судорожно думала, какое заклинание применить, как отвести взгляды, сработает ли — не слишком ли далеко все друг от друга?.. Тот, кто привёл её сюда, сел рядом, и девушка наконец-то смогла рассмотреть мужчину. Худой, с седыми усами и лохматой головой. Он протянул руку и погладил Никиту по голове.

— Меня Тимофеем Мироновичем звать. Пса-то чего человеческим именем назвала? — строго спросил мужчина.

— Так моего друга детства звали, — ответила Варвара.

— Звали… — вздохнул мужчина, думая о чём-то своём.

Трещали ветки в огне, фыркали лошади, стонали раненые. Мурашки побежали по позвоночнику, и Варвара обняла себя за плечи.

— Мне идти надо.

— Куда? Некуда идти. Там враги, тут враги. Синемордый спит до рассвета, с ним его армия. А нам бы до вечера дотянуть — может, ещё кощеевы друзья подтянутся. Он всех позвал, все идут на помощь… Только вот Кощея пленили, слышала?

Варвара помотала головой.

— Не слышала… Ты что, ни с кем по пути не разговаривала? Ты вообще как тут оказалась? Как тебя не заметили?

— Так я… Маленькая я, мышкой пробежала, ни с кем не говорила, к тётке спешу. В столицу.

— Н-да? — усатый пожевал травинку. — А тётку как звать?

— Аннушка! — выпалила Варвара.

Никита гавкнул в подтверждение. Кто-то заворочался, ругнулся.

— Тихо ты, — беззлобно сказал усатый. — Знавал я одну Аннушку… Твоя Аннушка, как и моя, уже не ждёт. К городу не пробраться — Синее войско захватило Приморскую столицу. Говорят, царь Иван сам вышел встречать Синемордую образину. Предал он Кощея, Варвара.

Варвара запоздало охнула, усач покачал головой.

— А ты, смотрю, и не удивляешься. Обычно люди Кощея боятся. Я-то сам у него учился, когда юнцом был.

Усач требовательно молчал, разглядывая девушку сощуренными глазами, и Варвара сказала:

— Я тоже у него училась.

Мужчина покачал головой, но взгляд его стал добрее.

— Знахарка, значит? Мы-то, кто Кощея знавал, больше других о мире между миров осведомлены, да молчим. Молодая ты… Из последних, значит. Какие там цари дочек отдавали недавно?..

— Это неважно… Мне в город надо, Тимофей Миронович!

— В город не пройдёшь теперь, говорю же.

— Я по темноте, не заметит никто!

— Да если бы даже врагов не было, тут четыре часа идти! — воскликнул мужчина и прикрыл рот рукой, озираясь, не разбудил ли кого. — Ладушки, девочка. Пойдём, отведу тебя к Ярославе. Она раненых штопает, как может, ей твоё умение да тонкие пальчики в помощь будут. Крови не боишься? Хотя, если и боишься, то поздно об этом думать.

Варвара обречённо последовала за усачом, надеясь, что женщину удастся уговорить, но Ярослава, которую со спины можно было принять за мужика, и слушать ничего не стала. Кто, откуда — неважно!

— Бери тряпки, бери нитки, тащи нож, чего встала! Отвар перекипит сейчас!

— Я только пса своего привяжу! — в отчаянии крикнула Варвара, мигом ошалевшая от криков и стонов, от запаха пота и крови.

Ярослава отправила с ней бледную девчонку, падающую с ног от усталости. Как будто та смогла бы её остановить! Варвара выбежала из огромного шатра и вдохнула свежий воздух. Никита заскулил, призывая подругу.

«Давай обратно, Варя! Кидай камень! Оттуда попробуем заново сюда, но так, чтобы нас не поймали!»

— Некогда, — быстро зашептала девушка, озираясь на девчонку и делая вид, что привязывает Никиту к дереву. — Нас опять сюда выкинет. Мы так рассвет пропустим! Ты один, без меня, успеешь! Можешь стать поменьше?

Никита напрягся, распушил шерсть, запыхтел и уменьшился до комнатной собачки.

— Страшненький какой… — пробормотала Варвара и тут же охнула: — Извини, Никита! Открой-ка рот!

Варвара вынула из кармана камушек и сунула Никите в пасть.

— Держи за щекой. Если будет опасность, или как всё разузнаешь — выплюни. Сразу к Аннушке попадёшь. А за мной потом вернёшься, понял? Я тут пока помогу. Я лечить умею лучше, чем они. Это моя работа, этому я училась… Выясни, где Кощей и что с ним. Молчи только, а то камень выронишь! И не проглоти. Ну, беги!

И Никита побежал. Варвара тут же потеряла его в темноте.

Никита сразу понял ошибку Варвары — превращаться надо было позже. На коротких ногах далеко не убежишь. Но теперь он не знал, получится ли снова стать больше, не выронив камень. Так что продолжал страдать и, даже задыхаясь от бега, старался не открывать рот слишком широко, хоть и затолкал камушек глубоко за щёку. Только попробовал ноги подлинней сделать — вроде бы вышло, бежать легче стало.

Мчался он через поле, через редкий осиновый лесок, через берёзовую рощу — по запахам чуял. Огибал костры и поселения, все места, где человеком пахло, пока не уткнулся в стену синего огня. Побежал вдоль — да она всё не заканчивается и не заканчивается! Жаром от неё веет. Была не была, подумал Никита. Возвращаться нельзя. Вдохнул — носом! — зажмурился, разбежался и прыгнул. Синее пламя опалило шкуру, и Никита, сдерживая стоны, бросился кататься по земле. Запахло палёным.

Огонь как огонь, только синий, да горит без дров! Видать, рассчитан на то, что войско чар побоится. Никита встал, встряхнулся и, тяжело дыша, осмотрелся — та же темень, только месяц из-за деревьев выглядывает, да синяя граница сзади теперь, влево и вправо уходит.

А впереди — воины, лежат, сидят, ни одного костра не разожгли. Все с закрытыми глазами. И вдруг на Никиту уставились две синие точки. Пёс застыл, присмотрелся — человек стоит у дерева, вот и не заметил сразу. Тот поднял копьё, направил на Никиту. Потом опустил и закрыл глаза. Похоже, животные синеокую армию не интересовали. Никита двинулся вперёд, сначала медленно, а потом побежал. Вновь вспыхивали синие точки среди темноты, но Никита не останавливался, и его не преследовали.

Сколько же их было, воинов синей армии?.. Никита пытался погасить в себе разрастающийся страх — сейчас не время, а то вдруг снова в волка превратится! Небо на востоке уже светлело, и с холма стало видно город, где горели там и тут огни, а на стене пылали факелы. Никита узнал знакомые очертания дворца. За ним колыхалось море со странным поломанным горизонтом и с синими огоньками на выступах. Он вдруг сообразил — флот Синемордого! Шерсть на загривке встала дыбом, и, кажется, тело вновь начало увеличиваться в размерах.

«Ещё немного, Никита Михеевич, царский сын!» — подбодрил он себя и припустил с холма, стараясь не думать о мучившей его жажде.

В город он пробрался за одним из солдат, который сменялся на рассвете. Этот был обычный, с человеческими глазами зелёного цвета — Никита специально пригляделся. Солдат заметил его, пожалел и с усталой улыбкой пустил в город. Никита аж хвостом завилял от радости — получилось!

Столица просыпалась, торговые лавки принимали нетерпеливых покупателей, хлопали тут и там ставни, впуская первые лучи солнца в сонные жилища, запахло хлебом. Случайный путешественник мог бы решить, что случайно переместился в далёкое царство. Как будто тут и не знали о войне за синей огненной чертой, словно не стояли на горизонте уродливые корабли Синемордого… По пути Никита слышал лишь пустые разговоры. Только по хмурым лицам можно было догадаться, что всё-то они знают. Никита шкурой чувствовал чужой страх, который дразнил его собственный. «Держись, держись!» — шептал он себе.

У дворца пришлось подождать — никто дворнягу пускать не собирался. Никита весь извёлся, но тут появился молочник на телеге с огромными глиняными сосудами, и Никита шмыгнул между ними, а как телега остановилась, тут же выпрыгнул — и в кусты. Молочник обернулся на шум, пробормотал «Показалось…» и занялся делом.

За кустом обнаружился садик, богато украшенный всевозможными цветами — нездешними, привезёнными из-за моря, пахнущими сладостью и тревогой. Никита решил, что у него есть пара минут, чтобы отдышаться и подумать, куда бежать дальше. Он прилёг и стал рассматривать цветы. Как, наверное, чудесно смотрелся бы этот уголок дворца, будь у него человеческое зрение, а не собачье, которое делало всё жёлто-зелёным. Засмотревшись на цветы, Никита не заметил молоденькую девушку, пока та не подошла совсем близко. Светлые волосы, заплетённые в две толстые косы, украшал коралловый гребень, только подчёркивающий красные от слёз глаза. Белая рубашка под алым сарафаном была вышита у ворота крупным жемчугом.

— Какой страшненький, какой маленький! — удивлённо сказала она, всхлипывая. — Ты как сюда попал? Можно тебя погладить?

Она протянула руку, потрепала Никиту по голове. Тот сделал лицо поглупее, сложил брови домиком и тяфкнул, осторожно, чтобы камень не выронить.

— Хочешь кушать?

Никита до одури хотел пить, но это не имело значения. Он уже узнал Пелагею, младшую дочь Приморского царя. С ней он попадёт во дворец! Девушка подхватила его на руки и понесла к тяжёлой дубовой двери, через которую они попали в длинный светлый коридор с множеством окон, завешанных изрядным количеством штор. Пелагея не переставала говорить, как будто долго держала в себе свои беспокойства.

— Пойдём в зал. Скоро на стол накроют, позовут. Мне одной страшно… Там Синеликий царь. Я на него смотреть не могу. Как папенька с ним подружился, одни беды… Да ещё Машка вернулась, тоже там будет. Это сестра моя. Дюжину с лишним лет её не видели, и не надо было ей появляться! Тоже беда сплошная! Папенька теперь только на неё и смотрит. Марья — то, Марья — сё! Что же он её за Костлявого не выдал?! Как будто для меня других женихов не нашлось! Ну вот, опять плачу!

Девушка вытерла рукавом слёзы. Она казалась младше своего возраста из-за больших голубых глаз и маленького роста — последнее даже сам маленький Никита заметил, когда девушка проходила мимо служанок, охавших на страшненького пса.

— Давай тебя назовём… Дворян! Я тебя во дворе нашла. Вот мамушки смеяться будут! Я у папеньки ошейник выпрошу, синий с жемчугом, хочешь? Он тебя точно позволит оставить! А то с Марьей на пару заладил — трусиха Пелагея, ничего поручить ей нельзя! Так вот, пусть видит, что я пса подобрала. Некрасивый, и что! Дикий зато. Ты же дикий?

Никита издал короткий горловой рык.

— Вот, хороший Дворян. Я Костлявого боялась не потому, что он на вид уродливый. Чего тут бояться — противно только. А теперь выяснилось, что это наведённое, он-то оказался собою хорош.

Никита напрягся. Значит, Пелагея уже видела где-то расколдованного Варварой Кощея… Значит, он во дворце? Повезло Никите встретить младшую царевну, может, будет везти и дальше!

— Ну, Дворян, мал телом, да велик делом! Они увидят! — сказала повеселевшая Пелагея, весело цокая каблучками по мраморному полу. Они подошли к высокой двустворчатой двери, окрашенной в красные и белые полосы, и прислужник распахнул их перед девушкой.

От открывшегося зрелища даже Пелагея приостановилась, а Никите стало так плохо, что он на минуту потерял способность мыслить по-человечески, зажмурился и тихонько заскулил.

— Что за стоны, Пелагея? — произнёс строго голос, и Никита его узнал, потому что слышал уже царя Ивана Приморского на площади. — Почему опаздываешь!

— Смотри-ка, — насмешливо вторила отцу Марья. — Псину притащила!

Звенели приборы о посуду, слышалось тяжёлое дыхание, отвратительное чавканье, всхлипывание Пелагеи над ухом. И знакомое тук-тук, тук-тук, тук-тук.

Никита заставил себя открыть глаза. Только бы не вырасти в волка!

Зал с высоким потолком уже освещали солнечные лучи, которые, проходя сквозь замысловатые жёлто-зелёные витражи с вкраплением красного, делали помещение похожим на подводное царство. У противоположной стены на возвышении стоял стол, а за ним на троне восседал не Иван Приморский, а лысое синекожее чудище с выпученными чёрными глазами и торчащими острыми ушами. Оно склонилось над тарелкой и огромной пастью с несколькими рядами острых зубов поглощало еду с блюда, помогая себе всеми четырьмя руками.

По правую руку… По правые руки сидел царь Иван с недовольным выражением лица и поглаживал белоснежную бороду. С другого бока наслаждалась красным вином в рубиновом кубке Марья Ивановна в пышном чёрном платье, расшитом, словно слезами, каплями белого и серого жемчуга, причудливо мерцающего в зелёном освещении. У окна, готовый услужить, стоял мужчина в нарядном камзоле. Место на краю стола со стороны Марьи пустовало, ждало Пелагею.

Но конечно, не от этого зажмурился Никита. Перед столом, прямо в центре зала, спускалась с потолка цепь из болотного серебра, и на ней висел, подвешенный за ноги, мужчина. Тук-тук. Тук-тук. Чёрная рубаха в разрезах. Руки связаны за спиной, прикованы к цепи вокруг пояса. Тук-тук. Волосы, украшенные бусинами и нитями, свешиваются к мраморному полу, где расстелен белый в тёмно-красных пятнах круглый ковёр. Подбородок задрался, глаза закрыты. Лицо красное от давления. Две полоски крови из носа застыли на лбу. На ковре — блестящий меч без единой царапины и три яблочка: костяное, деревянное и серебряное.

«Хорошо, что Варя не здесь», — промелькнуло в голове Никиты.

— Не реви, дура! — прикрикнула Марья. — Мясо остывает. Садись. Псину свою оставь за дверью.

— Не оставлю! — зло выкрикнула Пелагея. — Это Дворян, он мой друг!

— Дворян?!

Марья залилась смехом, даже Иван Приморский царь не сдержался, а Синемордый оторвался от тарелки и вперил взгляд рыбьих глаз в младшую. Никита закопался, закрылся хвостом — а то вдруг чары заметит! Снова раздалось чавканье. Пелагея ссутулилась и медленно пошла к столу, вцепившись в Никиту так, что он едва не выплюнул камушек.

Тук-тук — прошли они мимо Кощея. Сердце билось на высоте Пелагеиного трепещущего сердечка. Запах крови смешался с лёгкими духами Пелагеи, и Никита вжался носом ей в живот.

— Стой-ка! — весело сказала Марья, и Пелагея остановилась.

— Что тебе?

Никита высунулся наружу. Марья, пританцовывая, с кубком в руке, вышла из-за стола. Синемордый облизывал тарелку, слуги уже несли новое блюдо, исторгающее ароматный пар из-под крышки.

— Смотри, Пелагея, каков красавец! А ты замуж за него не хотела. Сейчас мы откушаем и твоего женишка убивать будем.

— Не сечас, — пробулькало чудище, вытирая рот краем белоснежной скатерти. — Даёт секрет доспех, даёт другой секрет — после смерть.

— Он не скажет! Я же говорила! — резко ответила Марья. — Его можно убить сейчас! Я приведу Любаву, она знает, как яблоки открываются — это её работа!

— Не убить! — возразил Синемордый мирно. — Не время. Время вопросы.

— Время?! Я ждала пятнадцать лет, я больше не могу!

На щеках Марьи появились два малиновых пятна, она сжала ножку кубка, и по нему пошли искры.

— Ждал десять век, — Синемордый растопырил по пять пальцев на каждой левой руке, одной правой поглаживая живот, другой — лысую голову.

— Без меня ты ждал бы ещё столько же! — закричала Марья.

Пелагея отвернулась от сцены, лишив и Никиту возможности наблюдать.

— Он и правда красивый, — прошептала она дрожащим голосом, гладя Никиту по шерсти. — А я не заметила чары, я почти не умею, не то что Марья…

— Дочь, уймись! — взмолился Иван Приморский. — Разве для того ты вернулась? Не рушь то, что мы создали.

— Я вернулась мстить! Я жила местью все эти годы! Вы хотите лишить меня смысла жизни!

Синемордый квакающе смеялся. Марья кричала в ответ. Царь Иван пытался её утихомирить.

— Они же замучают его, Дворянчик… Видишь, они и меня не любят. А я, кажется, и тебя уже успела полюбить. Хоть ты и уродец. Вот если бы я умела с чарами обращаться… Я бы, глядишь, и Кощея полюбила, и спасла бы его… А сейчас только так могу спасти. Посиди тут, на тряпочке. Осторожно, кровью не запачкайся.

Пелагея, оглянувшись на неутихающую ссору, осторожно посадила Никиту рядом с мечом и яблоками. Никита ничего не понимал. От запахов кружилась голова, крики Марьи не давали сосредоточиться. Со звоном упал кубок на мраморный пол, капли вина вперемешку с осколками заблестели в преображённом витражами утреннем свете.

Никита отвлёкся и не заметил, как…

— Здесь уже шрам, — пошептала Пелагея. — Значит, сердце чуть в сторону…

Тук-тук.

…в её руке блеснул тонкий кинжал.

— Стой! — закричал царь Иван, вскакивая из-за стола.

Тук…

Никиту вдруг свернуло, развернуло, вывернуло, стены и потолок набросились на него, сдавили грудную клетку и резко отпустили. Его ослепило непривычными цветами — всё стало ярче, синее, лазурнее, и от контраста красный впился в глаза резкой болью. Юноша сгрёб руками меч и яблоки вместе с окровавленным ковром и с первым выдохом выплюнул камень.

Последним, что он увидел, прежде чем мир скользнул, была разъярённая синяя морда с вытянутыми четырьмя руками. На Пелагею летел шар синего огня. Никиту обдало жаром, и тут же он рухнул в траву и грибы, задыхаясь и яростно моргая обожжёнными ресницами.

В ушах так и стоял последний крик Пелагеи. Нет… Это был уже другой крик.

Пока Любава занималась делами, ей сделалось легче. Вихря она оплакала, свила в его честь венок — простой, из изумрудной травы, и пустила по молочной реке. Когда-нибудь он вернётся, может быть, преображённый чарами, а может быть, потрёпанный течением и покусанный любопытными козами. Река замыкалась сама в себе, так учил Кощей, но она не понимала. Это было не её призвание, и она радовалась, когда закончился первый год в Междумирье-Межречье, и чародей стал учить её тому, чем и должна заниматься первая сестра.

Тяжесть в груди помаленьку возвращалась, беспокойство начало одолевать. Как там Варвара с Никитой?.. Надо бы спешить, но Любава привела и себя в порядок. Искупалась в холодной реке, вылила на себя заготовленный впрок ароматный травяной отвар. Надела свежее платье, самое простое, завязала на талии пояс с воронятами. Заплела две тугие косы, надела изумрудный платок и вышла в свой маленький сад камней, где среди мелких поганочек лежало всего три камня. Один — к Аннушке, другой — на холм, откуда родной дом видно, третий — в чудесный сад на другом конце света, где в клетках живут удивительные звери. Все три ей Кощей подарил.

Аннушка обрадовалась — давно не виделись! Она сразу бросилась готовить чай — конечно, с мёдом и вчерашним пирогом. За чаем все травки обсудили, все ягодки, а о самом главном как будто сговорились молчать — словно сглазить боялись.

— Ещё чаю? Нет? А пойдём-ка на улицу! Я тебе свой огород покажу! — слишком радостно воскликнула Аннушка, а Любава слишком широко улыбнулась в ответ.

И как раз когда они склонились на одним чахлым кустиком, который всегда плохо переносил зиму, но к лету выпускал листочки, сзади что-то с грохотом упало. Аннушка повернулась и завизжала — в траве и грибах валялся взлохмаченный сероволосый мальчишка в тлеющих лохмотьях, вооружённый мечом и кровавым флагом.

— Никита! — ахнула Любава, и тогда Аннушка перестала кричать.

Никита схватился за виски и застонал. Ковёр выпал из рук, из него выкатились три яблока.

— Твои волосы, — прошептала Любава, а потом сообразила: — Кощей…

— Где Варвара?! — закричала Аннушка, подбежала к Никите и начала трясти его за плечи.

Никита отпихнул женщину, отдышался, потёр глаза и лицо. На ладонях остался пепел, и юноша погнал от себя мысли о младшей дочери царя Ивана Приморского. Не сейчас, только не сбиться… Он пооткрывал-позакрывал рот, пошевелил челюстью и хрипло сказал:

— Кощей мёртв. Варвара в лагере. Надо за ней сходить, пока не поздно. Что с волосами?

— На тебе одежда тлеет, — сообщила Любава.

— Дайте воды, — прохрипел Никита.

— Я иду в Приморье, — сказала Аннушка. — Займись им, Любава. Сколько он в волчьей шкуре проходил?

— Несколько недель, — ответила девушка.

— Вас куда попало выкинет, — сказал Никита. — Там везде войска. Она там, где Ярослава больных лечит. Спросите.

Когда Аннушка взяла в руку камушек и исчезла, Любава бросилась к Никите и обняла его.

— Воды, — прохрипел Никита, но не оттолкнул, а только больше прижался к девушке.

Варвара не спала всю ночь — лечила своим любимым простым заклинанием раны. Научила одну из девочек — у той был дар, но пока получалось залечивать только ожоги и царапины. Ярослава наругала обоих, что толку от такого лечения нет, время зря потратили. Пришёл Тимофей Миронович и молча забрал тех, кто после лечения мог стоять на ногах. Оказалось, он тут был воеводой. «Конечно, кого ещё будет учить Кощей? Не простого же солдата!» — думала Варя отстранённо, как будто сама никогда не встречала никакого Кощея. Так, слышала только. Воевода обещал прийти через час за следующими подлеченными солдатами. Варвара надеялась, что они вернутся — хромые, раненые, истекающие кровью, но вернутся. Потому что мёртвых она воскрешать не умела.

Времени больше не было. Только боль и смерть. Были раны, ожоги, стоны и крики, запах костра. Руки покрыла, как в том сне, кровь.

— Варвара! Варя!

— Я сейчас, — пробормотала девушка. — Мне нужно ещё несколько минут.

Она прижимала ладони к длинной глубокой ране на плече молодого мужчины, который лежал тихо, опоённый специальным отваром. Кость не задета — хорошо. Та, кто звала её, встала рядом и наблюдала, а потом положила свои руки на её.

— Аннушка, да я справляюсь! — раздражённо сказала Варвара, но внутри почувствовала нарастающую дрожь. Почему не Никита за ней пришёл?

Но сначала нужно было закончить. Мышцы мужчины расслабились — это боль отступила, и он задышал ровно. Скоро очнётся и отправится к Тимофею Мироновичу.

— Теперь пойдём, — строго сказала Аннушка и взяла Варвару за руку.

— Куда это? — не менее строго спросила Ярослава, уперев руки в бока. — Вы тут всех убьёте, если заберёте мою помощницу. Вот этими своими толстыми руками!

Мудрая Аннушка не ответила и молча повела Варвару к выходу из шатра, а та не сопротивлялась — силы резко покинули её от предчувствия плохих новостей.

— Переместимся подальше, не хочу народ пугать, — прошептала Аннушка.

Но далеко отойти они не успели — столкнулись с вездесущим воеводой. Его кольчуга из болотного серебра блестела на солнце.

— Вот и Аннушка, — мягко сказал усатый мужчина.

— Здравствуй, Тимоша, — после паузы произнесла женщина. — Давно не виделись.

— Ты совсем не изменилась, — кончики усов приподнялись.

— А тебя жизнь потрепала, Тимоша… С тех пор, как я тебя провожала в плаванье. Думала, в последнее…

— Мы тогда потерпели крушение. Я выжил и ещё двое. Три года нам понадобилось, чтобы вернуться домой. А тебя я искал, да не нашёл… В море больше не тянуло, я в армию к нашему царю Стоуму подался, у Кощея обучился — как ты когда-то и советовала.

— Жалко, Тимоша.

— Жалко, Аннушка. Но сейчас не время о прошлом горевать — настоящее несёт новое горе. Теперь скажи, в чём дело? Куда ты нашу спасительницу уводишь?

— Кощей мёртв, — тихо сказала Аннушка.

Варвара осела на землю.

— Мы маленько поразмыслили, — сказала Любава, — и решили, что нужно уходить. Нам не победить без Кощея.

Когда Аннушка привела Варвару в свой дом, Любава и умытый Никита сидели за столом, держась за руки. «Спелись», — проворчала Аннушка. Никита был одет в Аннушкину рубашку и подштанники, которые висели на нём мешком, но всё же были лучше его старой одежды, превратившейся в тряпьё.

— Куда вы уйдёте? — спросила Варвара без выражения. — Некуда идти. Кого Синемордый не убьёт, в том зажжёт синий огонь. Остальные смирятся и подчинятся. Вы так сможете? Ты перед ним голову склонишь, Никита?

Никита посмотрел на Любаву, пригладил серые вихры, в которых попадались светлые прядки.

— Мы в Междумирье-Межречье спрячемся. Заберём всех, кто захочет с нами. Там пересидим, придумаем что-то.

— Времени на это нет. Времени больше нет, — прошептала Варвара.

— Она не заморозилась опять? — с беспокойством спросила Любава Аннушку.

Та молча покачала головой — нет.

Варвара не заморозилась. Просто чего-то внутри не хватало. Вроде бы хотелось плакать, а вроде и не было больше слёз. Она отпила мятного чая со странной горчинкой — что-то Аннушка примешала для сердца — надеясь, что, может быть, чай слезами выйдет. Сердцу же разбитому никакой травой уже не помочь. Варвара через силу продолжила:

— Нужно побеждать его прямо сейчас. Воины собираются, богатыри, все, кого Кощей учил.

— Тимофей Миронович сказал, что Кощей их предупреждал об опасном враге, — подтвердила Аннушка, — говорил, что когда-нибудь придётся всем объединиться, забыв распри. Поэтому все откликнулись, когда он позвал в Приморье. И воеводы, и цари, и мелкие царьки.

— Не думаю, что все, — сказала Любава. — Трусов много, тех, кто серебро больше жизни любит, кто умирать за всех не готов… Ой.

Она осеклась, вынула ладонь из руки Никиты и закрыла лицо.

— Нам не хватит бойцов, — сказал Никита и обнял Любаву. — Я видел огромные корабли. Ты говорила, Варя, что туда он и набирал заколдованных людей. Представь, что он и на поле боя набирает новых рабов… Был богатырь наш — стал его богатырь. Там армия в пятьдесят тысяч мечей наберётся. А ежели мечей всем не достанется, они так попрут…

— Стой-ка, Никита! — воскликнула Варвара, испугавшись, что потеряет мысль. — Богатырь… Тысячи… Есть у нас богатыри!

— Варенька, ты что? — обеспокоенно спросила Аннушка девушку, вскочившую со стула.

— Богатыри! Окаменевшие! Армия за тысячу лет! Лучшие! Их только расколдовать!

Любава отняла ладони от лица.

— Варя, а ведь и правда! Я помогу! Я тоже это заклинание в книгах видела. Аннушка, ты сможешь?

— Я не только смогу, я ещё подружек позову! Неужели вы вдвоём тысячи богатырей отмораживать собрались? — улыбнулась женщина. — У меня несколько камушков к прежним кощеевым сёстрам ведут! Кого-то можно послать за другими сёстрами, кого-то отправить в помощь Ярославе. А другие с нами оживят богатырей былинных! Хорошо как, девочки!

— Только кто из них под кощеевым флагом воевать пойдёт? — с сомнением произнёс Никита.

— Не под кощеевым! — воскликнула Любава. — Твой брат — воевода. Надо к нему бежать, спросим — согласится ли вести многотысячную армию?

— Согласится, — улыбнулся Никита.

Варвара помассировала грудь и фальшиво улыбнулась. Радости тоже больше не было. Как и слёз. Как и времени.

Пришлось остаться ещё ненадолго, чтобы сделать Аннушке камень, ведущий к полю окаменевших богатырей — она была там лишь раз, давным-давно, ещё юной девочкой, и плохо запомнила это место. Она только подсказывала уставшей Варваре, какие ингредиенты смешивать и в какой последовательности, чтобы та ничего не перепутала. Варвара делала всего лишь второй камушек, а Аннушка уже набила руку.

Договорились, что женщина приведёт к себе нескольких сестёр, а потом они вместе переместятся в Междумирье-Межречье. Любава с Никитой воспользовались камушком первой кощеевой сестры, а Варвара отправилась сразу к себе, хоть друзья и не хотели оставлять её одну. Но девушка убедила их, что пока они до неё пешком через реку дойдут, она как раз успеет умыться и быстро переодеться в свежую одежду.

Но она не успела. У обелиска, окружённого грибами, её ждал трёххвостый кот.

— Кыша… — начала Варвара.

— Мы знаем. Кощей мёртв. Междумирье изменилось. Реки застыли. Смертным из Яви не пройти. Только мёртвым и сёстрам дорога открыта. Посмотри сама.

Варвара побежала вслед за котом к переходу в Любавин мир. Вода и правда стояла, превратившись в безжизненный канал. Рыжеволосая девушка уже стояла на берегу. Одна.

— Река остановилась, — сказала она. — Я прошла, а Никита не смог. Он будет ждать у меня, потом разберёмся. Пока с Горошком пошёл общаться. Идём же к богатырям! Только книгу из твоего тайника прихватим, я наизусть заклинание не вспомню.

Пока Любава искала книгу в тайнике, Варвара умылась остатками воды из кувшина. Загрязнять воду в стоячей реке не хотелось. Потом переоделась в свой самый простой серый сарафан и белую рубашку с пышными рукавами. Хотела надеть штаны со свободной рубахой, которые носила на островах — самый удобный её наряд, но Любава сказала, что в таком виде будет неразумно предстать перед мужчиной, привыкшим к скромным обычаям столетней давности. А то ещё тысячелетней — смотря какой богатырь им попадётся.

Сёстры решили всё-таки поискать богатыря из поздних. Его и расколдовывать быстрее — свежие чары лучше просматриваются, можно отследить, как наложены, и распутать. Да и с таким точно проще разговаривать будет, чем с былинным воином из давних времён! У Варвара никак не выходило сосредоточиться, только и смогла, что подозвать солнце, чтобы светлее стало. Поэтому Любава отправила сестру отдохнуть, пока подыскивала кандидата. Вместо отдыха Варвара только растревожила душу короткой беседой с котом-кикимором.

— Ты не задаёшь правильный вопрос, — агрессивно сказал кот, увязавшийся за сёстрами.

— Но какой? — в отчаянии спросила Варвара.

— Правильный! — огрызнулся кикимор.

— Повтори, что важно.

— Мы знаем, что Кощей мёртв. Реки застыли. Но путь Хранительницам и мёртвым открыт.

— И что я должна с этим делать?

— Сложить! — снова огрызнулся кот.

— Подожди… Ты ведь тоже видел души в реках?

— Да, мы их видим, — оживился кот и повёл хвостами в разные стороны.

— Ты… — слова застряли в горле, — ты видел душу Кощея? Ты её узнал?

— Мы видели. Мы узнали. Птица несла. Тяжело летела — свет вырывался.

— И что мне с этим делать?

— Задавать правильные вопросы! — ощерился кот, пересел подальше от Варвары и принялся яростно вылизываться, став почти невидимым в стелющемся тумане.

Любава крикнула:

— Я нашла подходящего! Кажется, он недавно тут!

Варвара с радостью откинула на время мысли о коте и душах и бросилась к сестре.

Любава выбрала тот камень, на котором было меньше всего пыли, да лежачий. Рассудила, что если выбрать стоящего, он поди бросится на них, завершая то движение, в котором окаменел. Стоило Любаве произнесла заклинание, держа Варвару за руку, поверхность стала покрываться трещинами и крошиться. На глазах с треском отпадали куски камня. Скоро под тонким слоем чёрной крошки начало угадываться лицо, которое внезапно расчихалось, подняв перед собой облако каменной пыли. Богатырь протёр глаза, приподнялся на локте, а потом, не разбираясь, кто перед ним, начал шарить вокруг себя в поисках оружия.

— Спи! — быстро произнесла Варвара.

Богатырь упал на спину и мирно засопел.

— Страшно-то как! — пробормотала Любава, а потом сказала: — Варя, и ты поспи. На тебя тоже страшно смотреть.

— Я в порядке, — запротестовала Варвара. — Тебе помощь нужна.

— Как ты мне поможешь, если сама сейчас упадёшь? К тому же, у нас получилось. Не будем других расколдовывать. Дождёмся старых сестёр. А я пока за этим понаблюдаю.

Варвара села, прислонилась к одному из камней — словно бы даже тёплый! Пришёл Кышка, устроился у неё на коленях. Стоило закрыть глаза, как на девушку навалилась тяжёлая темнота. Темнота расползлась на линии, освобождая белизну. Линии тряслись, мельтешили, сквозь них неслись чёрные пятна с сияющими точками… Варвара прищурилась, моргнула — это же птицы летят, души несут! Один дрозд трепыхается, то вниз, то вверх нырнёт — сияние в клюве не даёт лететь ровно.

— Ифе! — почему-то крикнула Варвара и бросилась за птицей.

Ту повело вниз, но она махнула крыльями сильнее, раз, другой, и начала отрываться. Волнами затрепетали чёрные линии, разбежались в стороны. Варвара боялась, что молочная река вот-вот закончится, как и должна, но девушка всё бежала, звала, а выхода не было. Не было времени. Не было надежды. Варвара задыхалась и уже перешла на шаг, а дрозду всё было нипочём. Варвара вдруг вспомнила заклинание, которое сама и придумала. Хотела нащупать солнце, но и солнца не было. Тогда она просто вытянула руку, поманила душу Кощея и выкрикнула:

— Задом наперёд, ход наизворот. Вернись назад!

Она поняла, что что-то пошло не так, когда чёрные нити вдруг потянулись к ней со всех сторон и обвили, начали закручивать. Она отмахивалась и кричала. Птицы снова стали пятнами с сияющими точками внутри, а мир закрутился воронкой, чёрное, белое, чёрное, белое, чёрное…

Белое.

Слепящий свет.

Варвара открыла глаза. Её немного покачивало. Под ногами была деревянная палуба. Над головой — огромный полупрозрачный шар, стянутый канатами и переливавшийся на ярком солнце, словно рыбья чешуя. Вокруг — синее небо и белоснежные пушистые облака. Это была какая-то неведомая Варваре магия. Старая, потерянная в веках.

— Лушеан, не бегай близко к краю! — прозвенел смеющийся женский голос снизу. — Упасть в океан возможно!

— Как упасть, ма, тут чары! — ответил ей детский голос.

— Тогда уронишь корабль! А я с тобой танец буду делать и тоже уронюсь! — рассмеялась женщина.

— Не щекочи, ма! — мальчик заливался смехом и визжал. — Нельзя с большим, как с маленьким!

Варвара сделала несколько шагов к деревянным поручням. Её уже подташнивало, а людям на палубе было, похоже, привычно плыть в небе среди облаков. Они прогуливались, разодетые в меха, любовались на синеву и белый пар, на блеск воды где-то далеко внизу, пили что-то розовое из круглых стеклянных бокалов с короткими ножками. Любава только сейчас поняла, что тут холодно. Она чуяла согревающие чары, но они работали не в полную силу.

У края палубы присела на корточки молодая женщина в меховой шапке. Каштановые волосы рассыпались по плечам. Она пыталась поймать темноволосого мальчика лет десяти, который смеялся и уворачивался. На ней было удивительное светло-жёлтое платье — короткая юбка с длинным кружевным шлейфом едва прикрывала ноги, затянутые в белые узкие штаны. Те, в свою очередь, были заправлены в высокие сиреневые сапоги. Тонкую талию стягивал сиреневый же корсет, а руки и плечи тонули в объёмном кружеве рубашки с пышным воротником до самого подбородка. Каштановые волосы растрепались от игры, а белая с чёрными пятнами шуба валялась на полу. Её сын был одет строже, в сине-чёрные цвета.

Мальчик наконец-то попался в объятья матери и счастливо рассмеялся, как будто именно этого и желал. Та потрепала его по волосам, поцеловала в макушку и накинула ему на плечи свою шубу.

— Наигрались, Лушеан! Любуйся теперь со мной на пишисбул, как красиво они играют красками в солнечных лучах! — женщина указала на один из маленьких переливчатых пузырей, которые крепились к летучему кораблю по бокам.

Варвара подумала, что пишисбул — «рыбьи шары». Лушеан — «светлый». Это был тот сон, где она понимала чужой язык, даже несмотря на странное построение фраз. Тот сон, из которого приносила песок и кровь.

— Эти небольшие, ма. Надо наблюдать главный. Пойди со мной на высокий балкон!

Мальчик обернулся, чтобы показать маме самый главный пишисбул, и встретился глазами с Варварой. Светло-серыми, чуть раскосыми глазами.

Лушеан — свет.

Ифе — любовь.

Кощей — кость, смерть, кровь, война.

Варвару начали душить слёзы. Она потянулась рукой к мальчику, но внезапно налетел порыв ветра, ударил девушку со всей силы о бортик.

— Ма, унесёт её! Поможем!

— Безопасно, сын, — скрывая беспокойство, сказала молодая женщина. — Чары спасают. Нет тревог.

Корабль тряхнуло ещё раз, и нос резко нырнул вниз. Затрещали, натягиваясь, канаты, державшие шар. Дёрнулась верхняя палуба, которую болтало в разные стороны от резких порывов ветра. Под руками треснули поручни. Варвара закричала, и её резко выкинуло из сна. Она так и продолжала кричать.

— Варя, ты что?! Что это у тебя?

Варвара со стоном отбросила кусок древесины, который откололся от поручня, и закрыла лицо руками. Вдох, выдох, вдох, выдох. Слёзы так и не шли, предпочитая душить и без того задыхающуюся девушку.

— Ничего.

Варвара оттолкнула руку Любавы, свернулась комочком у тёплого бока окаменевшего богатыря и не встала, пока не появилась Аннушка с сёстрами.

Ей нужно было как-то смириться с несправедливостью, забыть дурацкие сны, которые приходили, когда им вздумается, и не давались в руки. Смириться и забыть глаза цвета пепла. Он сказал, что это не любовь — тогда почему же так больно?.. Если это не любовь, то почему не проходит? Зачем опять обманул, Кощей?

Смириться не получалось, забыть — тоже. Получалось только злиться и плакать от беспомощности и отчаяния. И не заморозишься — помощь нужна сёстрам. Варвара сжимала себя руками, но только больше дрожала.

Сестёр было полдюжины. Аннушка позвала больше, но те сразу отправились за другими знакомыми сёстрами, чтобы в Приморье ставить на ноги раненых. У каждой было по нескольку камушков, которые связывали со знакомыми сёстрами — обычно четыре-шесть женщин, старушек, знали друг друга — пересеклись, пока служили Хранительницами рек. У Аннушки было больше десятка подружек — через своих сестёр с другими перезнакомилась, до того любила пообщаться.

Самой старой стукнула сотня лет, а самая молодая была ровесницей Марьи и, как выяснилось, знала её. Вспомнила, что Марья когда-то сама пришла, объяснив, что из дома выгнали за то, что не того полюбила, и теперь, если Кощей её учиться не возьмёт, то она утопится.

— Гадина, — сказала Аннушка. — А до того же сама своих деток утопила!

Сёстры заохали, начали переговариваться, и тут Любава, поняв, что так они далеко не уедут, призвала всех успокоиться и рассказала, какой у них план.

— Книги, книги, — проворчала самая старая сестра и фыркнула на Любаву, которая пыталась показать ей заклинание. — На кой мне эти книги, если я их сама писала!

— Как? — поражённо спросила Любава.

— Прасковья правду говорит. Мы переписываем книги, — сказала Аннушка. — Кощей раньше их писал сам и отдавал сёстрам копировать, чтобы знания и чары не потерялись. Он об этом рассказывает, когда отпускает в Явь, девочки. Рассказывал…

Варвара безучастно кивнула.

— Больше половины книг колдовских созданы Кощеем, — подтвердила другая сестра, тоже старушка. — Мы знание утратить не хотим. Нас не будет — книги останутся.

— Ну, начинаем? — бодро спросила одна из женщин, потирая руки.

— Постойте, — сказала старушка Прасковья. — Расколдуем мы их, а дальше что?

— Как что?! — удивилась Любава. — Скажем им, что чудище напало, надо его побить.

— Кто ж тебя послушает, девочка! Эти богатыри сражаться с Кощеем начали, в мгновение окаменели — им что год, что тысяча. Они что подумают, когда тебя увидят, малявку эдакую, которая им приказы отдаёт? Это здесь вы почти что царицы, а им вы кто?

Любава с Варварой переглянулись. Об этом они и не подумали. Вышло бы очень глупо. И опасно.

— Что же делать? — спросила Варвара у старших.

— Воевода нужен, — подсказала всё та же бодрая женщина.

— Будет! Есть! — воскликнула Любава. — У нашего друга, тоже богатыря, есть брат-воевода, которого сам Кощей обучал, и не просто, а прямо в Междуречье-Межмирье!

— А согласится? — спросила более молодая старушка.

— Мы уговорим! — заверила её Любава. — Он на Варвариной родной сестре женат.

Варвара хотела идти к Никите, чтобы перенести его к брату, но сразу её не отпустили — их было всего девять чародеек на тысячи богатырей. Сёстры рассчитали, что за один раз смогут охватывать общим заклятьем не больше сотни заколдованных воинов. К тому же, одним заклятьем было не обойтись — сначала нужно было разрушить камень, а потом, пока освобождённый богатырь не опомнился, уложить его спать.

Когда они закончили с первой тысячей, Варвара отпросилась из круга чародеек и присоединилась к Прасковье, которая ушла чуть раньше и теперь сидела на камнях, массируя тонкие лодыжки. Старушка поглядела на девушку, сочувственно покачала головой. Потом сняла с головы платок, расписанный дивными птицами в огне, и стала обмахиваться им.

— Утомилась? Да вот я тоже. Сто лет живу, а усталости на всю тыщу! Мы, конечно, подольше прочих живём, но я нечисти уйму на своём веку повидала, силы порастратила. Ещё недавно в Явм опаснее было, но Кощей всё так хорошо обустроил. Эх… Ты видишь плоды его непрерывных трудов, внученька. Сколько-то Междумирье-Межречье продержаться должно. Мы поможем. Надо вместе быть!

Варвара легла спиной на камни, закрыла лицо руками.

— У тебя кровь под ногтями, внучка. Ты сколько сил сегодня раздала?

Варвара не ответила — боялась расплакаться. Старушка что-то напевала, потом сказала куда-то вбок:

— Котик, котик, серенький животик, а ты что грустный такой?

— Мы думаем.

— Ох, кикимора! Не признала. Зачем же коту-кикимору думы думать?

— Потому что сёстры плохо думают! — зашипел кот. — Задай нам правильный вопрос!

Варвара приоткрыла глаза и покосилась на обоих. Старушка почесала висок, вытянула губы в трубочку, посвистела.

— О чём это он, внучка, не знаешь?

— Он видел душу Кощея, когда её птица несла, — сказала Варвара, приподнимаясь на локтях.

— Душу Кощея?! Птица? Как так?

— Что ж у него, по-твоему, души нет? — не скрывая злости, спросила Варвара. — И сердца нет, и души нет! Как вы мне все надоели!

— Не плачь, внучка, лучше расскажи, как он умер и что до этого случилось, — спокойно сказала Прасковья.

Варвара, вытерев слёзы, коротко рассказала, как Марья сломала иглу, и пересказала то, что слышала от Никиты — как можно бесстрастнее, чтобы не делать себе ещё больнее. В одном из своих путешествий она видела человека, ходившего по доске со вбитыми в неё гвоздями. Сейчас Варваре казалось, что это она идёт по гвоздям, и любое неосторожное движение ранит.

— Неясно, — пробормотала старушка. — Душа Кощеева сразу бы провалилась в Навь. Он же не человек давно. Ты хоть раз видела, чтобы он через реки просто так ходил? Ну, только ежеи к первой сестре — так то с конём!

— А я… Я ему сердце запустила, — призналась Варвара.

Старушка безмолвно уставилась на девушку, а потом медленно проговорила:

— Зачем — не спрашиваю… А вот как — то было бы любопытно. Только времени теперь нет! Надо спешить!

— Мы и так спешим, бабушка Прасковья, — удивилась Варвара. — Я только отдохну немного и пойду к остальным. Потом Никитиного брата найдём…

— Чему он вас теперь учит! — сердито воскликнула Прасковья и стукнула сухим кулачком по коленке. — Это же ясно в Книге Кощеевых Тайн записано!

Кот подошёл к старушке и потёрся о её бедро.

— В сказочной книге? — нахмурилась Варвара. Похоже, старушка устала сильнее, чем ей сначала показалось…

— Чем ты, коза, слушаешь! — возмутилась Прасковья. — Сказано тебе — книги Кощей записывал. Все свои секреты нам оставил — чтобы мы знали, как Междумирье-Межречье содержать, коли с самим Кощеем что случится, да разные обстоятельства описал, что может с ним произойти и как помочь можно, если можно. Конечно, сею книгу мы кому попало не даём, но ты могла попросить!

— Она всё это время была у Аннушки?!

— А у кого ещё? Ты где все свои книги чар и заклинаний раздобыла?

— Но я не знала…

— Спросила бы все книги, что есть! Кто тебе мешал всё читать!

— Я… Я не думала, что времени нет.

— Ну, внученька, не трясись, не плачь. Это я погорячилась. Тебе знать и не положено. Только тем, кто уже в Явь вышел. Вы — Хранительницы за реками, а мы — Хранительницы тайн. Людям такое знать не положено.

— А слухи-то ходят про книгу Владимира Книголюба!

— Кощей и есть твой Владимир Книголюб! Сам слухи и распространил! Чтобы быть для людей… понятным злом. Такое можно победить — только книгу нужную найди, а в ней слова правильные. Так, говорил он, живым спокойнее.

— Так что же там написано, скажи, прошу! — воскликнула девушка.

— Отвлеклась, старая! — постучала себя по макушке Прасковья. — Нужно тело Кощея достать, живую и мёртвую воду приготовить и душу вернуть.

— Тело в Приморье… А вот душа уже в Навь улетела, её не вернуть! Не бывало ещё такого, Прасковьюшка, чтобы человек из мира мёртвых возвращался.

Варвара снова закрыла лицо ладонями. Зачем, зачем она подошла к этой бабке! Лучше бы дальше работала с остальными. Сердце сейчас пополам разорвёт!

Кот недовольно хрипло мяукнул, получился почти рык. Варвара отняла руки от лица.

— Кышка! Ты можешь меня в Навь провести? — догадалась она.

— Да-а-у! Мьа-а-ау! — разразился кот воплями. — Можем! И обратно выведем! Правильный вопрос!

— Погоди! — погрозила Прасковья пальцем коту. — Зачем кикимору нам помогать? Аннушка говорила, что серый кот за Марьей таскается, хотя место ему у первой сестры среди других животинок.

— Не твоё человечье дело, но мы скажем: у нас был интерес. Месть. Мы передумали. Теперь у нас другой интерес. Справедливая месть.

— Его Марья обидела, — объяснила Варвара. — Он ей больше не друг. Так, Кыша?

— Не так, — махнул хвостами кот. — Но вам неважно. Важно — отведу.

— Так чего же мы сидим! — Варвара вскочила с места. — Я сейчас же пойду за душой!

— Сядь! — прикрикнула старушка. — Пока ты ходишь, пока вернёшься — если вернёшься, тут Синемордый камня на камне не оставит. Кто богатырей оживлять будет? Кто воеводу приведёт? Кто тело из Приморья вызволит? Нас всего девятеро, да и среди тех девяти — две старухи! У нас три дня, чтобы душу снова к телу прицепить. Пойдём с сёстрами совещаться. И запомни — так дела делаются: не ты одна решаешь, а все.

Варвара бросилась к кругу сестёр, чуть не летела — к ней словно прицепили переливающийся пишисбул, и он тянул её в небо.

Горошек, нагулявшийся в Междумирье-Межречье, на изумрудной траве подрос, силами напитался. Даже грива стала гуще. Не узнать было того коня, которого единственного не пожалел отдать царь Михей непутёвому сыну в безнадёжное путешествие. Конь бодро скакал по дороге вдоль реки — соскучился, похоже, по травушке зелёной, по настоящему солнцу. Никита прокричал Варваре, что немного завидует — на четырёх лапах бегать было здорово! Варваре подумалось, что не расстанься Никита с хвостом, тот бы сейчас ходил из стороны в сторону от радости. Она сидела за спиной юноши, обняв его за талию. Девушка чувствовала усталость, но опасности задремать и упасть не было — Аннушка напоследок напоила её красным совушником, отваром мрачно-бордового цвета, который гнал сон.

Отвар выпили все сёстры. Они на время остановились между первой и второй реками, и Любава быстренько подогрела всю еду, какую нашла на кухне, и бросилась готовить Горошка к путешествию. Нашла какие-то старые рубашки да штаны Кощея, подшила Никите по фигуре.

Сёстрам нужно было возвращаться через Аннушку, чтобы по цепочке камушков пройти ко всем знакомым. Они сами пока даже с десятой частью не справились. Прасковья объясняла, что сила с приходом новых сестёр будет расти нелинейно, размашисто чертила что-то руками в воздухе, ругалась, что Кощей совсем обленился и молодняк даже простому вычислению не учит.

— Ты его верни, пожалуйста, внучка, — говорила она. — Я ему такую трёпку задам!

Варваре было не до смеха. Ей предстояло переместить Никиту с конём к его брату, Святозару Михеевичу и уговорить того пойти с многотысячным войском былинных богатырей на Синемордого. Вряд ли Кощей готовил хоть одного из своих учеников к такому! Тем более, трудности взникли уже с первой задачей.

Во-первых, Никита не смог представить образ отцовского дворца — слишком долго пробыл в собачьей шкуре, никак не мог вспомнить все человеческие умения. А Варвара там не была. Пришлось делать камушек к плакучей иве. Потом оказалось, что и коня, и взрослого мужчину одновременно переместить не получается — на такую ношу камушки не были рассчитаны.

— Как же мы войско будем перетаскивать, Прасковья? — в отчаянии спросила Варвара, вернувшись в Любавин мир за Горошком после того, как переместила Никиту к иве.

— Мы ткань Междумирья-Межречья порвём, — беспечно пожала плечами старушка под единый вздох сестёр. — Как Кощей делал. Потом залатаем. Всё в книгах есть.

Варвара, которая ужаснулась не меньше, чем остальные, решила, что пока будет делать один шаг за другим, иначе рассудок покинет её. Камушек сделала. Переместилась с Никитой. Вернулась за Горошком. Так и надо дальше — глядишь и большое дело как будто бы само собой сделается.

Наконец-то после бесконечной мучительной скачки, которой наслаждались все, кроме Варвары, не привыкшей к конным путешествиям, Никита чуть притормозил коня на перекрёстке и закричал:

— Дворец, Варвара!

— Постой-ка, Никита… Трава вытоптана, смотри!

Варвара спрыгнула с коня, за ней — Никита. Дорога от дворца была разбита, в грязи отпечатались следы копыт.

— Варвара! — раздался со стороны дворца задыхающийся, как от бега, женский голос. — Варенька!!! Никита! Привёл! Справился!

Девушка обернулась, но никого не увидела.

— Ульяна, — догадался Никита. — Ульяна, ты в платке?

— Ох, твоя правда!

Ульяна сдёрнула платок, делавший её невидимой, и сестры бросились навстречу друг другу. Варвара — бегом, Ульяна — медленно, придерживая себя за живот. Никита теперь увидел, как же они похожи: черноволосые, темноглазые, только Ульяна пышет здоровьем, щеки словно яблочки, а Варвара на дикого зверька похожа. Ульяна, наобнимавшись с сестрой, говорила сплошным потоком.

— Мне Искра Святозаровна далеко ходить не позволяет, боится, что прямо в поле разрожусь. А я, разумеется, убегаю! Опостылел мне дворцовый сад, сил нет. Идёмте же, прикажем накрыть на стол! Хоть какая-то весть хорошая! Когда свадьба?

Варвара отошла на шаг, грустно улыбнулась:

— Никогда.

Никита кивнул.

— Значит, я чего-то не поняла… — подняв брови, заключила Ульяна. — Давайте всё же пойдём во дворец, и вы мне всё расскажете.

— Некогда! — сказала Варвара.

— Нам Святозар нужен, Ульяна! — подхватил Никита. — Где он?

— Опоздали вы, — грустно сказала Ульяна. — Только сегодня утром ушёл. Кощей призвал всех бывших учеников в Приморье, на бой с Синемордым чудищем. Святозар два дня с царём Михеем спорил, тот его пускать не хотел. Говорил, что одного сына лишился из-за его гордыни, а другой из-за того же на погибель идёт. Святозар решил, что раз отец упёрся, то нечего время тратить. Собрал своих воинов, небольшой отряд оставил с Третьяном для охраны и поехал к нашему отцу, Варвара, чтобы там ещё воинов потребовать.

— Мы его догоним, — твёрдо сказал Никита.

— Только нашла сестру и тут же потеряла… — прошептала Ульяна, вытирая слёзы. — Держи, тебе пригодится.

Она сунула Варваре в ладонь скомканный зачарованный платок, пробормотала неловко слова прощания, развернулась и настолько быстро, насколько позволяло её положение, пошла к дворцу.

— Ты с отцом поговорить не хочешь? — шёпотом спросила Варвара.

— Незачем, — ответил юноша.

Горошек скакал теперь как будто ещё быстрее, аж земля под копытами дрожала. Варвара задремала от тряски, даже несмотря на совушник, и чуть не упала. Никита, который едва успел схватить её за руку, соскользнувшую с его талии, привязал девушку к себе ремнём. Так они и скакали мимо деревень, через знакомую с детства реку, под тёплым ярким солнцем.

Юноша оказался прав — за несколько часов они догнали армию Святозара. Двое на коне, пасшемся много дней на зачарованных лугах, были гораздо быстрее двух сотен вооружённых солдат в полном обмундировании. Те на подходе к дворцу царя Тихомира решили сделать привал — отошли от дороги, отпустили лошадей пастись к берегу озера, а сами устроились на пригорке.

— Привёл-таки невесту, — усмехнулся старший брат, глядя на среднего. — А волосы в волчий цвет зря покрасил.

Несмотря на весёлый тон, улыбка не касалась его холодных голубых глаз. Он молча поклонился Варваре.

— Зачем пришла, кощеева сестра? Для свадьбы время неподходящее.

Варвара не ответила на улыбку и молча поклонилась.

— Разговор есть, брат. Не для чужих ушей, — сказал Никита.

Святозар поманил их к соснам. Варваре стоящий здесь запах напомнил дом. Сжалось что-то в груди вдобавок к неугосающей жгучей боли. Она вдруг поняла, что её истинный дом — не Тихомиров дворец, а избушка среди зачарованных рек, спрятанная в разноцветных хвойниках; дорожка к обелиску, испещрённому непонятными знаками; поляна, где камни лежат между грибов; река с водой без вкуса и запаха; странное небо, гаснущее по хлопку ладоней.

— Кощеё мёртв, — сказала Варвара без предисловий, когда они отошли от воинов настолько далеко, чтобы их не было слышно.

Святозар изменился в лице. Пропала насмешливая улыбка, в глазах сверкнул недобрый огонь.

— Это ничего не меняет. Все, кого он учил, принесли клятву забыть о распрях и спасать мир вместе. Я свою клятву не нарушу.

— Постой, — сказал Никита. — Не надо ничего нарушать. Но у нас просьба.

Он коротко рассказал про смерть Кощея, про воинов Синемордого и про замысел пробудить окаменевших богатырей.

— Нет, — твёрдо сказал Святозар. — У меня есть моё войско, мои товарищи. С ними пойду на Синемордого, с ними умру, если понадобится. Придётся тебе вести богатырей в бой, Никита.

Никита остолбенел.

— Как же так, брат?.. Я-то у Кощея не учился!

— Разве я недостаточно показывал того, что у него узнал? Я тебе и Третьяну всё передал, что можно было. Есть тайны, которые Кощей рассказывать запретил, наложил чары. Но всё необходимое ты знаешь.

— Ты посмотри на меня! — отчаянно спорил Никита. — Ты выглядишь, как настоящий воин! Ты говорить умеешь! А я? Кто меня послушает? Что я им скажу?

Святозар ухмыльнулся:

— Тут разве много ума надо? Спину ровно, подбородок вверх, доспех помощнее… Загляни домой, там что-то да осталось.

— Никита! — воскликнула Варвара. — У нас же есть яблоки!

— Угощать былинных богатырей? — притворно удивился Святозар. — Это их точно убедит, беру свои слова назад!

— Ну тебя! — шикнула на него Варвара.

— Сестры две, характер один, — покачал головой Святозар.

Варвара только махнула рукой.

— Кощеевы яблоки, Никита! У нас есть полный доспех. Любава умеет его собирать и разбирать. Наденем его на тебя…

— Погоди, — остановил её Никита. — Если я буду в доспехе Кощея, богатыри решат, что я и есть Кощей, и накинутся на меня десятки тысяч отборных воинов.

— Тогда так, — сказал Святозар. — Ты выходишь как есть, седовласый мой братишка, показываешь им яблоки и говоришь, что победил Кощея.

— Это неправда, — ошеломлённо проговорила Варвара.

— А правде они поверят? Что их злейший враг — на самом деле защитник?

Они ещё некоторое время спорили, какие слова говорить, что ещё утаить, как выгоднее появиться, пока Святозар не сказал, что времени больше нет. Варвара согласилась.

Время всё-таки было, и текло оно невыносимо медленно. Варвара постоянно сверялась со спрятанным за слоями миров настоящим солнцем и погружалась всё глубже в тревогу. Три дня, сказала Прасковья. Три дня таяли, как мёд в травяном чае. Старушка заявила, что лишнего слова не скажет, пока все богатыри не будут освобождены из каменного плена. Работа и правда шла гораздо быстрее с каждой присоединившейся к ним сестрой, и Варвара жалела, что они сразу не пошли искать помощниц. Сейчас их было почти три дюжины. Ещё дюжина отправилась к Ярославе спасать раненых на поле боя.

Наконец, женщины, пожилые и молодые, старые и зрелые, собрались перед полем сопящих и храпящих в стелящемся тумане тел, чтобы произнести последнее заклинание.

Никита волновался. Любава шептала на ухо что-то ободряющее, а юноша повторял про себя: «Я победил Кощея. Я победил Кощея!» Даже ему самому было смешно — в чёрном поле спали богатыри, крупные, мускулистые, а сам Никита, хоть и прослыл одним из сильнейших юношей при дворе царя Михея, но по сравнению с героями древности казался мальчишкой-недорослем.

— Врать как неловко, Любава… — признался он девушке.

— Это во благо, Никита, — сказала та и пригладила ему волосы. — Ты ничего дурного не говоришь и не делаешь.

— А то ещё разозлятся, что такой сопляк победил, когда они не смогли…

— Глупости! Да и мы их представлением отвлечём.

— Пора! — крикнула одна из женщин. — Все готовы?

Все кощеевы сёстры, от самой молодой, Любавы, до самой старой, Прасковьи, встали в линию перед полем богатырей и взялись за руки. Одновременно они подняли сцепленные ладони вверх и, резко опустив их, хором сказали:

— Пробудись!

Вздохи, стоны, кашель. Лязг металла, шуршание, шорохи. Снова кашель. Богатыри поднимались на ноги, молча оглядываясь по сторонам, разглядывая друг друга, но в конце концов все взгляды устремились на женщин.

Никита тем временем сидел на корточках за камнем — то ли это был особо упрямый богатырь, который не поддался обратным чарам, то ли настоящий камнень. «Я победил Кощея… Я победил Кощея…» Никите вспомнился бродячий музыкант, который как-то пришёл к царю Михею — старый, худой, волосы рыжие с проседью, лохматые и такая же борода. А как до гуслей дотронулся, как повёл по истории — смотришь, а уже и не видать бродягу. И стать откуда-то взялась, и благородством лицо засветилось. Вот чудо! Никите надо было сейчас осуществить такое же чудо…

Богатыри загомонили, сначала тихо, потом громче, и вдруг словно грома раскат, заглушил всех один зычный голос:

— Растолкуйте, красавицы, что же это делается! Иваном меня звать. Вчера я вышел из дома родного, чтобы сразить Кощея, чародея Костяного, прошёл три молочные реки, трёх старух уболтал. В этом самом поле ждал меня Кощей. Чёрно-серебряно-костяной доспех, рога в цепях, а из-под черепа голос гремит…

Толпа зашумела, вспоминая свою встречу с чародеем.

— …Начал сладкими речами ум затуманивать, а я не поддался! Сначала предложил вернуться домой. Я отказал. Тогда предложил обучить меня своим умениям. Рассмеялся я в лицо поганцу!..

«Небось, тот самый Иван-дурак из сказок», — решил Никита.

— …и тут предложил он то, зачем я пришёл — на мечах силой померяться. Откуда ни возьмись — доспех и оружие лежат передо мной, добротные, не хуже утраченных собственных! Удар, другой — а потом всё погасло. Открываю глаза — а передо мной вместо Кощея девицы прекрасные, да женщины, жизнью умудрённые. А за спиною — воинов поле!

Поле воинов загудело, выражая согласие, каждый начал выкрикивать своё имя. Теперь был выход Любавы.

— Внемлите мне, добрые молодцы! — воскликнула она, и богатыри затихли. — Многие годы в это поле приходили славные воины, чтобы сразить Кощея! Верьте или нет, но первый из вас окаменел тысячу лет назад, а последний — с полдюжины.

— Так мне, значит, двадцать два лета да ещё тысяча сейчас стукнуло?! — выкрикнул богатырь в шлеме с острой верхушкой. — Речи твои непривычны слуху моему, ужель я правильно суть слов твоих постигнул? Я сразить Кощея явился, только лишь тот здесь обосновался. Одну только белую реку преодолел к этому полюшку… Едва ли кто о Кощее ведал. Говорили, чародей заморский пожаловал, смуту своим знанием на разум наводит.

— В мои времена только и делали, что наперебой к Кощею бежали сражаться…

— Постой-ка! Я тебя, кажись, знаю! Не Скалогромом тебя величать?

— Он самый! Славка, дружище!

— Что же это, невеста моя пять столетий как в Навь ушла?!

— Все ушли, умник…

Любава, чтобы остановить поднявшийся гомон и крики, хлопнула в ладоши, примешав к звуку немного чар. Стоило шуму утихнуть, она заговорила снова:

— Где много слов, там мало дел. Вести у нас, добрые молодцы. Одна хорошая, другая плохая.

— Хорошую давай! — пробасил Иван. — Плохих на сегодня достаточно.

— А я говорю — с плохой начинать надо! — перебил его Скалогром. — Зачем радость горечью губить! Лучше горе мёдом подсластить!

— Напало на наши земли страшное чудище заморское, хочет поработить весь мир.

— Так это новость хорошая! — закричал кто-то вдалеке. — Косточки размять пора!

— Не глупи! Сперва узнай силу врага, а потом вступай с ним в борьбу, — строго ответили ему. — Сколько у него мечей, красавица?

— Немерено, — ответила Любава. — Он уже полсвета обошёл, чарами своими народ околдовал, теперь каждый с синим пламенем в глазах — за Синемордого.

Воины заволновались, заспорили, и тут Иван настойчиво попросил:

— Давай теперь хорошую весть! Может, она этой не слаще!

— Кощей повержен! — крикнула Любава.

По полу прокатился общий вздох.

— И кто тот славный воин, что нашего общего врага, великого чародея победил? — выкрикнул кто-то первым, и его тут же поддержали другие голоса.

Тут настал час Никиты. Сёстры разошлись, освобождая вид. Юноша выпрямился, взобрался на камень, за которым прятался, и, вытянув в руке кощеев меч, уверенно сказал:

— То был я, Никита Михеевич, царский сын!

Тут голоса разделились: слышались как радостные приветствия, так и недоверчивые возгласы. Многие оценивающе оглядывали Никиту с ног до головы и качали головами.

— А как докажешь, что Кощей мёртв? — спросил дотошный Иван.

Никита наклонился к Любаве, и та протянула ему чёрный мешок. Юноша извлёк три яблока: костяное, серебряное и деревянное.

— У меня в руках доспех кощеев!

Кто-то с восторгом ахнул, кто-то с сомнением хмыкнул, но все потянулись вперёд.

Доспех открыть уже попробовали, и всё получилось. Прасковья проверила, что на яблоках нет никаких дополнительных защитных чар, которые могли бы навредить Никите, а Любава показала, как доспех надевается и снимается. Оказалось не так сложно, нужно только знать, куда надавить пальцем.

— Как же так, бабушка? — спросил Никита. — А вдруг бы кто украл и надел?

— Ты думай сначала, а потом говори! — грубо ответила уставшая старушка. — Кто украдёт? А если и украдёт, то как откроет, дурная твоя башка! Тут сложная механика!

Никита решил с ней больше не разговаривать.

— Доспех пропитан чарами, — объяснила Любава, — но создан так, чтобы его использование ни капельки силы у чародея не отнимало, и чтобы при необходимости надеть было просто.

Когда Никита с опаской облачился в доспех, точнее, позволил доспеху сковать себя, оказалось, что он ещё и подстраивается под фигуру.

И вот теперь, медленно, чтобы скрыть, что пальцы дрожат, Никита переложил бледно-жёлтое костяное яблоко в правую руку, нащупал у основания хвостика ребро и надавил на него. Яблоко хрустнуло, разошлось по невидимым швам, и мелкие части его побежали по руке, порождая одновременно новые угловатые куски. Никита поднял руку, чтобы всем было видно. Словно застывающим в падении водопадом, его рука оказалась скована слоновьей костью, а доспех уже добрался до груди, побежал к ногам и к голове. Страшно даже вдохнуть, но нельзя подать виду.

Никита перекинул два яблока из левой руки в правую, и костяная часть доспеха завершила свой бег на кончиках пальцев левой руки. Никита проделал те же шаги с яблоком из обожжённого дерева и с яблоком из болотного серебра.

И вот стоит перед богатырями образ того, кто заточил их в каменную тюрьму на сотни лет. Чёрно-серебряно-костяной, в переплетении цепей и веток, устрашающий силуэт бессмертного чародея.

— Та-а-ак… — протянул тот, кого назвали Скалогромом. — А как, Никита-царевич, докажешь, что ты не Кощей?

Никиту вопрос застал врасплох. На такой случай они ответ не придумали. Он нащупал рычажок, выемку, шов, и доспех сложился. Юноша едва успел подхватить яблоки, но серебряное не удержал, и оно со звоном упало на каменную землю. Кто-то из девушек успел схватить его, пока оно не укатилось к любопытным богатырям.

— Да какой из меня чародей?.. — проговорил Никита, и на этом его доводы закончились. Он растерянно почесал голову.

— Ну какой Кощей! — воскликнула Любава, поддерживая Никиту. — У Кощея сердца нет!

Она одним махом взобралась на скалу к озадаченному Никите, взяла его за руку и обратилась к толпе:

— А это жених мой! Он убил Кощея в честном бою, чтобы освободить меня!

Она повернулась к Никите, взяла его за подбородок, притянула к себе и поцеловала. Никита не смог бы припомнить, когда ещё в жизни он так густо краснел, даже если бы смог в этот момент думать. Сразу всё из головы вылетело — недоверчивые богатыри, мёртвый Кощей, собачья жизнь, насмешки Святозара… Оставшиеся два яблока выпали из ладони.

— Сейчас бы мёду выпить! — разорвал тишину голос одного из богатырей. — Отпраздновать!

— А лучше водочки! Заодно разогреемся — долго стояли!

Хохот, радостные разговоры, лязг мечей о щиты наполнил сумрачный мир. Незнакомые друг с другом воины обнимались, пожимали руки — мёртв Кощей!

— Разогреетесь другим, — сказала одна из сестёр. — Мы приготовили для вас жгучий отвар из крапивы и перца, чтобы пыль стряхнуть, да красного совушника настой, чтобы сон надолго прогнать.

— Флаг нужен, — послышался звонкий голос. — Я бы понёс… Я знаменосцем был.

Любава стянула с головы шёлковый изумрудный платок и протянула высокому юноше, обладателю звонкого голоса и светлых, почти белых кудрей. Тот взял платок за два кончика и вытянул перед Любавой. Девушка постучала кончиком ногтя по изображению ворона на поясе. Птица слетела ей на ладонь, а потом подпрыгнула и, расправив крылья в полёте, упала на ткань и осталась на ней чёрным рисунком.

Юноша походил по полю, вернулся со своим копьём. Снял с него красный узкий стяг, раздваивающийся на конце, подвязал вместо пояса, принялся крепить изумрудный флаг.

— Я, дурень, вот так и пришёл, флажком размахивая, — сказал он Любаве. — Он мне говорит: развернись, добрый молодец, иди домой, пока можешь. А я гордый, невесте обещал подарочек на свадьбу — Кощееву смерть. Она говорит — не ходи, не стоит того! Я, говорит, с тобой без всяких подарков счастлива!.. Поверить не могу, что нет моей Алёнки… И бабушки нет. Даже кота нашего ласкового… Смерть — это никому не подарок. Нечего тут праздновать.

У юноши немного тряслись руки, а Любава только и могла, что сжать его плечо и прошептать заклинание лёгкости, чтобы не так душа болела.

Богатыри, взбодрившись зельями, расходились, чтобы распределиться на отряды, выбрать главного. Прежде чем Никита присоединился к ним, Любава шепнула ему:

— Врать и правда неловко, Никита…

— Я это исправлю, Любавушка, — улыбнулся Никита. — Только если ты согласна выйти замуж за бывшего пса.

— Ну, я животных вообще-то люблю, — скрывая смущение, пошутила Любава. — Конечно, согласна, Никитушка!

В этот раз Никита, чтобы не успеть покраснеть, первым потянулся к губам девушки.

Конечно, они прочитали, как разрывать и зашивать Междумирье-Межречье, но все кощеевы сёстры робели перед такими чарами, даже те, кто не подавал виду. Только богатыри держались хорошо — подбадривали друг друга, шутили и ругались, когда не могли понять юмор, убежавший от них на три века вперёд или на два назад.

Кто-то подходил к Прасковье, как к самой старшей, и пытался выведать, не слыхала ли она что-то о том или ином человеке.

— Пустое, — сурово говорила Прасковья. — Погоревать потом успеете. Сейчас время дорого.

Богатыри соглашались, робко благодарили старушку — ведь это только по счёту им было по многу сотен лет. На деле воевать с Кощеем приходили в основном молодые парни. Главных в отряд выбирали и по опыту, и по возрасту. Никита обнаружил, что и правда очень многому научился от Святозара такому, чего обычные воины и даже царевичи не знали. Благодаря злодею Кощею… Собственная ложь во благо показалась ещё более грязной, но другого пути не было.

Любава подала Никите знак.

— Всем распределиться по отрядам! — крикнул он и вытащил из мешочка яблоки. — Действовать по плану! Не даваться в плен! Все пленные станут воинами Синемордого, помните!

Жуткий доспех обнял его, заставил держать спину прямо. Рога, увитые цепями, устремились к серым небесам, не знающим солнца. Птицы, летящие в Навь, шарахнулись и закричали.

— Мы готовы, сёстры.

— Тогда вперёд, братья!

Мир почернел, затрещал по шву. Каменную основу пронзила молния, оставив сияющий разрыв, через который открылся вид на поле боя.

— Вперёд! — выкрикнул Никита, вскинул тяжёлый меч и первым шагнул в разрыв.

— Вперёд! Вперёд! — воздух снова наполнился криками, и богатыри последовали за своим воеводой.

Сотни сияющих синих огнём глаз повернулись на шум.

— Закрывай! — крикнула Любава, и женщины быстро принялись за работу, пока Синяя армия не полезла в щель мира.

Варвара дрожала и никак не могла выдавить из себя ни слова. Этого она никак не ожидала, поэтому не получалось найти подходящих слов.

— Что ты имеешь в виду? — хмуро спросила вместо неё Любава.

Мрачного вида женщина средних лет представилась Забавой Васильевной, но забавного было мало.

— Я имею в виду, то, что сказала: не стоит оживлять Кощея. Он своё дело сделал и жизнь свою прожил.

Женщины собрались в домике Любавы, пили чай с сосновыми шишками и угощались принесёнными Аннушкой пирогами, которых у неё всегда имелся запас, сохранённый в свежести запечатывающими чарами. Сестёр осталось восемь, включая Варвару и Любаву. Остальные, и Аннушка с ними, ушли помогать Ярославе. Варвара, которая с того момента, как зашили мир, была как на иголках, потребовала обсудить дальнейшие действия, и тут выступила Забава. Мнения оставшихся четырёх сестёр разделились — кто-то был возмущён не меньше Варвары, а кто-то хотел сначала послушать аргументы. Старая Прасковья неожиданно заняла сторону противника:

— Я могу и вас понять, внученьки, — обратилась она к Варваре и Любаве. — Только с другой стороны на это взгляните. Ему больше тысячи лет! Я за сотню до смерти устала, представьте, ему каково.

— Но сердце у него молодое! — запротестовала Варвара. — Душа его рвалась из птичьего клюва! Кышу спросите!

Кот устроился у Варвары на коленях и делал вид, что спит. Но девушка чувствовала, как бьётся его сердце, видела, как он зло подёргивает кончиками хвостов.

— Зачем он здесь, тем более, смертный? — спросила старушка помоложе. — С Синемордым он нам теперь не поможет. Ему и не захочется обратно в Явь, Варвара. Он много зла навидался. Покой заслужил.

— И вы за него решили, что ему лучше так будет? — тихо начала Варвара, но с каждой фразой её голос становился всё сильнее: — За вас всегда решали, вот и вы туда же? Вспомните, вас не Кощей пленил и силой затащил в Междумирье-Межречье. Вас отцы и матери бросили, за вас решили, не спросив! А Кощей самим позволял выбирать путь! Тех, кто без дара, обучал простому и отправлял в дальние посёлки травницами. Тем, кто сильнее, предлагал остаться. Да он даже богатырям, пришёдшим его убивать, давал выбор! У вас в руках книга с лекарством от смерти! Я готова в Навь за душой идти! Вы бы так просто любимого отпустили, если бы был хоть малейший шанс?!

Варварин голос сорвался на крик, она села на лавку и закрыла лицо ладонями.

— Что же вы, сёстры, — сказала Любава. — Только что сами говорили, как важно держаться вместе…

— Я пойду, — прошептала Варвара. — Я в любом случае пойду. Спрошу, чего он хочет. Не захочет возвращаться — так я там с ним и останусь. А не захочет рядом со мной быть — утоплюсь и кикиморой обернусь. Но знайте, сёстры, если я с душой Кощеевой вернусь, а вы тут ничего не приготовите, это на веки вечные останется на вашей совести.

— Ну, ну, — покачала головой Прасковья. — Живую и мёртвую воду приготовить можно. А кто тело достанет?

— Я, — просто сказала Любава.

— Ну тогда я воду готовить буду, — примирительно сказала старушка.

— Да как вы это представляете! — возмутилась Забава Васильевна. — Подумайте, сколько трудностей! Вы не успеете. На каждом шагу всё может пойти не так! Только силы растратите, а ты, Варвара, себя зря погубишь! Не тому вы у бессердечного Кощея научились! Кому ваши чувства надобны — они со временем пройдут, а об ошибках до самой смерти горевать!

— Не пройдут, — сказала Варвара. — Не буду я с тобой спорить, Забава Васильевна. Что с тобой в жизни было — то твоё. Я лучше буду о совершённых ошибках жалеть, чем сидя в глухой деревне ни одной не сделаю.

Она подтолкнула кота, тот спрыгнул на пол, и поднялась.

— Кто мне поможет, сёстры?

Встала Любава и ещё трое. Кряхтя, поднялась Прасковья. Остались сидеть Забава и со второй старушкой. Прасковья погрозила той пальцем:

— Ты, Марфа, не притворяйся. Тебе просто лишний раз пошевелиться лень. Это тебе покой нужен, а не Кощею.

— И что с того? — пожала плечами кощеева сестра. — Вы и без нас справитесь. Всё равно кто-то должен мир за третьей рекой караулить. Там одна Настасья сидит, птиц считает. А то и уснула уже.

— Мы пойдём, — сухо сказала Забава Васильевна. — За чай и угощение спасибо. Каждому следует заниматься своим делом, так я считаю.

Когда за ними захлопнулась дверь, Прасковья сказала:

— Не злитесь, сёстры. Вижу, Варвара, тебя от гнева аж распирает. Главное, мы все за одно в общем деле. Бывает, что и хорошие друзья ссорятся. Видите, и я была неправа — каюсь. Как ты и сказала, внучка, ошибаться можно. Главное, за ошибки свои не держаться. Как мы все дела доделаем, сядем вместе за стол с больши-и-м самоваром, с россыпью ягод да фруктов, с плюшками да печенюшками, и обо всём поговорим. Оттают сердца… А пока откиньте обиды, внученьки мои — и за дело.

Двух сестёр она сразу отправила за ингредиентами, среди которых был снег с южного склона горы, первая роса, вода из кладбищенского ручья, слеза ребёнка… Оставшейся сестре Любава хотела показать кухню, да оказалось, что та сама когда-то была Хранительницей за первой рекой, а с тех пор ничего и не изменилось. Так что и она отправилась добывать ингредиенты, а Любава с Варварой и Прасковья сели разрабатывать план.

— Почему Любаве сейчас не пойти? — спрашивала Варвара.

Её знобило. Время, которого не было, рассеивалось, как пар изо рта на морозе.

— Потому что надо туда с мёртвой водой, сердце запустить, раны залечить! — кипятилась старушка. — Сколько объяснять!

— Но она может сейчас пойти. Достать… тело, — еле выговорила Варвара.

— Ещё я мертвяка потащу! — возмутилась Любава. — Я ради тебя, Варя, много чего могу сделать, но если есть способ избежать чего-то настолько ужасного, то хотелось бы избежать!

— Не выдумывай ерунду! — сказала Прасковья. — Камушек на мертвеца не сработает. Чему вы только по нескольку лет учились? Сначала воду варим. Потом Любаве отдаём. Любава перемещается в Приморье…

— Погодите! — воскликнула Варвара. — Тут ошибка! Нельзя использовать камушек в Приморье — он неизвестно куда занесёт — как Любава до столицы доберётся?

— Через обелиск можно в любое место попасть, — сказала Прасковья. — Только карта нужна, морская, с кординатою.

— С чем? — спросила Любава.

— Я языка не знаю, на котором символы на обелиске высечены, — в отчаянии сказала Варвара.

Прасковья страдальчески скривилась.

— Вот вытащи Кощея, — повторила она. — Я его уму-разуму поучу! К чему он вас тут готовил? Траву собирать и сушить? Кашу готовить? Не сёстры Кощеевы, а кухарки!

— Ты хочешь сказать, что понимаешь, что там написано? — воскликнула Варвара, вновь обретая надежду.

Прасковья довольно кивнула.

— Иди уже, готовь специальный камень по книге, а Любаву мы пошлём за картой из дома Аннушки.

— А у неё есть? — усомнилась Любава.

— Ты что! Разумеется! — сказала старушка. — Когда её любимый, моряк, пропал, она всё морское дело изучила, чтобы попытаться его спасти. Да не сложилось… Как раз мор на окрестные деревни напал, некогда стало знахарке от любви страдать. Иди, Варвара.

Варвара чуть не плакала от страха не успеть. Чтобы спасти немного времени, нужно было его потратить. Столько мелочей ещё надо подготовить, а ведь всего не учтёшь! А ведь всего сутки от трёх дней остались, не больше! Скрепя сердце она отправилась за вторую реку создавать камушек. Кот увязался за ней.

— Послушай, Прасковья, — спросила Любава уже на пороге, — а так, получается, любого оживить можно? Что же мы тогда не наготовим мёртвой и живой воды и не отнесём сёстрам, которые воинов лечат?

— Любава, внученька, — ядовито проговорила Прасковья. — Сердце запустить — хитрость небольшая. Раны вылечить любая знахарка может. А за душами тех богатырей кто бегать будет? Это тебе не бабочек в поле ловить! Да и… не уверена я, что Варвара из Нави вернётся.

Когда сёстры, старая и молодая, пришли к Варваре, которая уже подготовила всё для чар, Любава вдруг заявила, что нарядиться нужно. В Навь не каждый день ходят! А то вдруг духи местные разобидятся, что Варвара к ним без почтения! Прасковья Варварины чёрные глаза угольком подвела, по щекам похлопала, пощипала. Девушка еле отбилась.

— Ну некогда же, сёстры!

— Минуты погоды не сделают! — сказала Любава и полезла в сундук в поисках одежды, лент и украшений.

Сколько минут уже вот так улетело, Варвара не знала. Тревога топила её, и она обессиленно позволила Любаве нарядить её.

Две короткие косички с вплетёнными голубыми лентами. Берестяной обруч, покрашенный алой краской, с узорами из жёлтых и белых цветов и зелёных листьев, а между ними синие ягодки черники. Белая рубашка с пышными рукавами, сарафан голубой, подпоясанный широким алым кушаком с вышитыми золотыми солнцами. Бусы деревянные, красные, как ягодки рябины… Обруч прижимал к волосам яркий Прасковьин платок с чудными птицами в огне, потому что нарядного у Варвары не было, а свой изумрудный Любава отдала на знамя. Варвара хотела надеть свой льняной, но старушка была непреклонна.

Варвара глянула в зеркало, подсунутое Прасковьей.

— Красива, сил нет! — похвалила старушка.

Варвара пожала плечами — красивая, нет, какая разница! И как её раньше собственная внешность занимала… Глупость… Она разгладила подол, смахнула непослушную чёлку к вискам. Подошла к столу, досыпала в кружку недостающий порошок, который Любава принесла от Аннушки и сказала:

— Превратись!

В этот раз из кружки пошёл чёрный дымок, который с каждой секундойстановился плотнее и приобретал всё более отчётливый малиновый оттенок.

— Ты что на меня так смотришь, Любавушка? — утомлённо спросила Варвара.

— Боюсь, не перепутала ли ты чего, — через силу улыбнулась Любава.

— Когда я что-то путала, сестричка?

— Ты не спала сколько?

— Во мне чуть ли не ведро красного совушника, мне теперь ещё неделю не спать, если б я даже хотела.

— Смотри, а то закинешь меня на другую сторону света. Вернётся Никита, а невеста пропала.

— Ах, вот оно что… Не переживай, Любава. Он вернётся. Мы победим. Я тоже вернусь. Кощей вернётся… Погуляем ещё на вашей с Никитой свадьбе.

Кружка дымила малиновым паром, пока сёстры шли к саду камней Варвары. Прасковья, как и девушки, разулась и довольно охала, что приятно иголки стопы щекочут. Кот-кикимор убегал вперёд, возвращался, злился на медленных людей, махал хвостами и шипел.

Садом место вокруг обелиска было уже не назвать — всего несколько камней осталось, которые Кощей не успел уничтожить. Осторожно ступая босыми ногами между поганочек и крохотных мухоморов, они подошли к каменной колонне, устремившейся вместе с соснами к бессолнечному небу.

Прасковья открыла одну из книг с едва держащимися внутри пожелтевшими страницами.

— Видите, я специально карту морскую попросила. Тут обозначено расположение места на земном шаре. Кордината. Теперь на обелиске ищите вот такие символы.

Старушка извлекла из кармана уголёк и на свободном от текста углу страницы нахально начертила в ряд несколько кружков, изгибающихся по-всякому палок, птицу, сидящего человека и глаз. Прасковья, щурясь, медленно обходила обелиск, Варвара так разнервничалась, что кружку с камнем чуть не опрокинула, так что именно такие знаки, обведённые линией, первой заметила Любава. Варвара, успокоив дыхание, нашла нужную страницу, закончила заклинание и выбросила камушек на необходимом от обелиска расстоянии между двумя симпатичными алыми мухоморчиками.

— Готово, — сказала она.

Никто не говорил как будто вечность. Нечего было сказать — всё сделано. Первым нарушил тишину кот:

— Мы не можем больше задерживаться. Дела надо делать.

— Кыша прав, — сказала Варвара. — Я здесь больше не помогу. Не молчите, словно в последний путь провожаете! Всё у нас получится!

Любава вытерла слёзы и обняла Варвару и Прасковью. Варвара вынула из кармана переливающийся рыбьей чешуёй платок-невидимку и отдала Любаве.

— Удачи, сестра!

— Удачи, сестра!

Богатырей слепил непривычно яркий свет, но они сражались, как озверевшие медведи, разбуженные посреди зимы. Никиту спасал череп-шлем, который, на удивление, давал прекрасный обзор, при этом защищая от солнца.

Армии, созванные Кощеем, взбодрились, когда посреди боя в поле из ниоткуда ворвался человек в легендарном зачарованном доспехе.

— Он здесь! Кощей с нами! Обманул, Синяя морда! — кричали воины и с новыми силами бежали на врага.

Сердце Никиты кольнуло, и он успел только подумать, что желает Варваре всей удачи на свете, сколько бы неприятностей не причинил ему Кощей. Потом думать стало некогда. Синее войско ползло, как муравьи на мёд. Неумелое, но многочисленное, оно оставляло за собой выжженную синим огнём, отравленную землю, на которой лишь горецвету расти.

Тусклый мир за третьей рекой под стальным серым небом. Дорога сквозь безлистный лес с искривлёнными чёрными стволами. От каблуков красных сапожек, которые Любава заставила надеть, отскакивают мелкие камни.

Болота с полуутопленным серебром. Чавкающий звук под ногами. Пузыри газов, лопающиеся на поверхности. Светящиеся шляпки мертвенно-бледных поганок. Серая дымка почти без запаха, плотная, влажная, заставляющая задерживать дыхание.

Пустое поле, где нет больше окаменевших богатырей. Три сестры кощеевы сидят, держат караул. Дымом повеяло — костёр развели. Смеются тихонько, истории друг другу рассказывают. Варвару не заметили — она специально их глаза отвела.

Чёрная скала. На ней — каменные зубья Дворца Кощея. И птицы, птицы летят. Разные — синички, галки. Малиновки, дрозды. Вороны и воронята. Голубки и горлинки. Воробьи, кукушки. Обратно другим путём возвращаются. Там, у сизых скал, сказал кикимор, вход в Навь.

Ритм шагов кота завораживал. Топ-топ, топ-топ мягкими лапами. Что по камням, что по болоту. И хвосты трубой — влево-вправо, влево-вправо мягкой волной.

Варвара словно спала наяву и наблюдала за собой со стороны.

Алое-голубое-чёрное. Идёт девушка, волосы чёрные из косиц выбиваются, голубой сарафан путается в ногах, сапожки алые идти мешают.

Идёт девушка, а впереди неё — кот-кикимор о трёх хвостах, порождение Нави. Поможет или обманет?

Идёт девушка, шаги считает, чтобы не думать. Раз-два, раз-два-три-четыре.

Идёт девушка, обняла себя руками.

Идёт девушка…

— Здесь! — остановился кот.

Сизых скал не было. Вблизи стало ясно, что не скалы каменные путь преграждают, а треугольники, плоские, как страницы книги, и полупрозрачные, тонкие, колышущиеся от дыхания. Кот шмыгнул между листами, только силуэт видно сквозь слои, и Варвара бочком протиснулась за ним, пытаясь не задеть незнакомые чары. Листы становились всё тоньше и стояли всё реже. Скоро от треугольников остались одни линии, а потом и те пропали. Впереди была лишь сияющая белизна, разорванная посередине единственным скошенным в сторону чёрным треугольником.

Воздух дрожал от свистящего шелеста — то летели птицы, со светящимися душами в ключах и без них, и ныряли в чёрный треугольник, который и был вратами в Навь. Кот подождал Варвару и они вместе шагнули в провал.

Шаг — и вот стоит Варвара в лесу, самом обыкновенном, лишь немного сумрачном от набежавших облаков. Птицы устраиваются на ветвях, отдыхают после полёта. Села одна птица, клюв открыла — выпустила светящийся огонёк. Тот взметнулся вверх, прыгнул вниз, а потом влился под кору берёзы. Варвару пробрала дрожь — на её глазах души находили покой. Но не все…

По небу летят ещё птицы с огоньками в клювах… Куда? Солнца не было, и девушка не чувствовала его нигде поблизости. Ветер нёс запах клюквы и малины, под ногами покачивались травинки, обрамлявшие отполированную слюдяную дорогу.

Она поблёскивала и, хоть сама и не имела цвета, отражала зелень пышных осин, стройных берёзок, пушистой ольхи, дубов-молодцов и редких лиственниц да елок. Дорога была чистой — ни листочка, ни цветочка, ни травинки не лежало на искрящейся поверхности.

— Осторожно, — сказал кикимор. — Не отвечай никому.

Стоило ему произнести эти слова, как из-за молодого куста лещины вышел дедок — маленький, с локоть высотой, и перегородил девушке путь, выставив перед собой раскрытые ладони.

— За золотом пришла, — осуждающе сказал он, оглядывая Варвару с ног до головы.

— Мне чужого не надо, я за своим пришла, — ответила та.

— Тс-с-с! — зашипел кот на девушку.

Дедок-с-локоток моргнул, и Варваре показалось, что его зрачки сверкнули красным. Она вспомнила — кладовиком его кличут. Давным-давно таких в Явь призывали, когда нужно было клад охранять. А ещё раньше, пока Кощей Междумирье-Межречье не построил, приходили такие старички сами, учуяв, что кто-то припрятал драгоценности. Бродит кладовик рядом с тем местом, выискивает тех, кто по чужое добро пришёл. Искать-то не мешает, только предостерегает — не ходи туда, а то худо будет! А не послушаешься, начнёшь копать — защекочет дед-кладовик до смерти. Бывало, так и сами хозяева сокровища погибали. Варвара знала секрет — кинуть в него головным убором, только не было у неё с собой шапки.

— Всё здесь — моё, красавица, — похвастался старичок.

— А вот и нет! — воскликнула Варвара.

Она присела у края слюдяной дороги, вырвала клок травы — хорошо поддался, прямо с корнями.

— Ты что это! — удивился старичок.

Варвара углубила ямку, бросила в неё свои деревянные бусы и прикрыла травой.

— Это моё сокровище, старичок-кладовичок. Посторожи-ка, пока не вернусь.

— Ах ты ж!.. — Старичок возмущённо покачал головой, потряс кулаками, а потом рассмеялся: — Ну, хитра, человеческая дочь! Уж посторожу, любого защекочу, а если вернёшься, то и тебя тоже. Так что мой клад теперь! Всё здесь моё!

Старичок подбежал к свежему кладу и принялся приплясывать вокруг него, а Варвара с Кышем быстрее пошли дальше, пока кладовик не передумал.

Лес закончился, и с пологого травянистого холма открылся вид на поле спелой ржи с поникшими золотыми колосьями. Слюдяная дорога, словно прочерченная одним ровным движением, вела через него к идеально круглому озеру. Здесь пахло иначе, скошенной травой и почему-то грибами. Пока Варвара с котом добрались до поля, небо заметно помрачнело, облака собирались, оставляя всё меньше прорех. Через них виднелось ещё синее небо, по которому летели птицы.

— Почему птицы выше облаков летят, Кыша?

— Там безопаснее, — ответил кот, нервно подёргивая хвостами.

Одновременно набирала силу жара. Варвара тяжело дышала, её душил ворот рубашки, и она развязала тесёмки. Стащила с головы платок с птицами в огне и сунула за пазуху, обруч пока оставила. Всё равно пот тёк ручьями по лбу. Девушка протёрла глаза, и на ладонях остались чёрные следы — угольная подводка размазалась.

— Хороша, — прошепелявил ей в ухо тонкий женский голос, и Варвара с криком отскочила.

— Бежим! — зашипел кот, выгнул спину и отбежал подальше.

— Полудница… — прошептала Варвара.

— Полька! — беззубо улыбнулась высокая тощая женщина, замотанная с ног до головы в белое полотно.

Она в упор, не моргая, смотрела на Варвару ввалившимися белыми глазами с красными зрачками. Перед лицом колыхались белоснежные пряди волос до самой талии, но ветра не было. От женщины исходил жар. Варвара начала задыхаться. Сапожки словно вплавились в слюду, нельзя было сделать ни шага. Полудница улыбалась всё шире, её глаза раскрылись в радостном предвкушении.

— Смотри, Полька, — прохрипела Варвара и вытащила из-за пазухи пропитавшийся потом платок Прасковьи. — Понять не могу, что за ткань.

Она скомкала платок и протянула злому духу. Женщина вытянула вперёд узкую костлявую ладонь с синими венами и задержала своё жаркое дыхание, когда ткань коснулась бледной кожи. Второй рукой погладила платок, прошлась пальцами по птичьим крыльям и хвостам и совсем перестала дышать от восторга.

Варвара отлепила подплавившийся сапог от дороги, сделала первый осторожный шаг — только бы Полудница не разозлилась! Но та была слишком увлечена шёлковой диковинкой. Ещё шаг, ещё… Варвара сорвалась на бег и не останавливалась, пока не достигла круглого озера. Дорога огибала воду, но Варвара отбежала за заросли рогоза, чтобы подождать, пока Полудница совсем про неё забудет. Чёрные головки шуршали на вновь поднявшемся ветерке. Кот уже ждал её.

— Мы сказали, не отвечай! — зло прошипел кикимор.

— Ага, — в тон ответила Варвара, — не ответила бы и сжарилась на месте! У меня щёки до сих пор горят. Ты думаешь, Кыша, меня Кощей вообще ничему не учил? Это основы взаимоотношений Яви и Нави, первое полугодие занятий!

Небо совсем заволокло тучами. Запах сменился на рыбный. От озера пошёл пар. Варвара села на колени, наклонилась над водой, отражавшей серо-фиолетовое небо и девичье личико. Уголь не только размазался под глазами, так ещё потёк вместе с потом по щекам.

— Красива, сил нет! — сказала Варвара, копируя старушечий голос.

Вода привычно не имела ни вкуса, ни запаха. Только от пара веяло молоком. Варвара умыла лицо, закатала рукава до локтей, опустила руки в прохладу. Бледный пар скрывал дно, но девушка заметила, что появилась стайка серебристых мальков, кружилась, щекотала пальцы. Откуда-то приплыл венок из ромашек и васильков.

— Как окунуться хочется, Кыша!

— Нечего и думать!

— Я только ногами поболтаю! Сил нет в этих сапогах ходить, они ещё и поплавились, глянь-ка!

Варвара с трудом стянула ненавистные сапожки, у которых оплавились каблуки и потемнели мыски. Девушка опустила ноги в воду, и вокруг них закружились рыбки. Варвара счастливо засмеялась.

— Идём, — беспокойно сказал кот, помахивая хвостами.

Как же хорошо! И куда этот кикимор её тащит всё время?

— Варвара! Задай вопрос!

— Ещё чего! Сам иди, я тут останусь, — беззаботно сказала девушка, болтая ногами в воде и гоняя мальков.

Кот молча подошёл, выпустил когти и царапнул Варвару по обнажённой коже на груди, где расходились края рубахи с развязанными тесёмками.

— Ты что! — воскликнула она, прижала ладонь к вспыхнувшим болью ранкам.

Боль поползла по груди, забралась внутрь, сжала сердце. От отвратительного сочетания запахов рыбы и молока скрутило живот. Девушка отняла ладонь и взглянула на ранки. Порозовевшие полоски опухли и кровоточили. На ладони осталась кровь. Варвару словно ударило вспыхнувшим перед глазами воспоминанием.

— Кощей! Как я могла забыть! Ой! — воскликнула девушка. — Я ноги вынуть не могу!

Рыбки сблизились так, что промежутков между ними почти не осталось, и образовали вокруг щиколоток Варвары подобие верёвки, постоянно движущейся и переливающейся серебром. Столб воды медленно потянулся из озера, поднимая всё выше венок из ромашек и васильков и оформляясь в прозрачную женскую фигуру, внутри которой мельтешили мальки.

— У тебя ободок красивый, — пробулькала фигура, поправляя цветы на макушке. — У меня свой был, костяной, да потерялся.

— Хочешь, подарю? — быстро спросила Варвара.

— Я сама заберу, человеческая дочь, — рассмеялась русалка, обплевав Варвару брызгами воды. — И сапожки заберу. И жизнь. Зачем тебе без ободка и сапожек жить?

Рыбья верёвка дёрнула Варвару вперёд. Обманчивая мель резко оборвалась, и Варвара с головой погрузилась под воду. В полутьме светились мальки. Часть рыб удерживала девушку под водой, а поверхность-то совсем близко, только руку протяни!.. Часть собралась в женскую фигуру, которая смеялась пузырьками и ждала, когда и Варвара присоединится к ней и выпустит уже воздух из лёгких.

В ушах звенело, распирало грудь… Из последних сил сдерживая порыв вдохнуть, Варвара нащупала на кушаке вышитые солнца, прижала ладонями… Только сработайте!

Девушка вытянула одну руку в сторону фигуры, а другую — к скованным стопам и с пузырём воздуха выговорила одними губами заклинание. С ладоней сорвались ослепляющие золотые лучи и разбили стаи рыб. Мальки беспорядочно заметались, воронкой закружились вокруг девушки, невольно помогая ей оттолкнуться и всплыть.

Толчок, ещё один… Варвара вцепилась руками в траву и, вырывая кустики прямо с землёй, вытащила себя на берег и закашлялась. Кыш подбежал, жалобно пищал, как котёночек, чуть не плача, кричал:

— Бежим, бежим!

Поверхность озера закипела, пар пополз полосами к девушке, распространяя отвратительный запах тухлой рыбы и прокисшего молока. Варвара на неслушающихся ногах, спотыкаясь, выбежала на дорогу и неслась что было сил, оставляя мокрый след, пока дорога не пошла вверх и ноги не свело от боли. Варвара рухнула на слюдяную поверхность, но тут же перевернулась на бок и села. Снова душил кашель. Озеро осталось позади, круглое, гладкое, чёрно-фиолетовое от грозных туч. Ободок с сапожками достался-таки русалке.

— Не сиди! — умолял кот. — Страшно!

Варвара отжала подол сарафана и, опираясь на руки, поднялась на колени. Надо встать! Ещё не всё… Соберись же, Варенька! Снова закашлялась, выжала волосы. От косичек не осталось и напоминания. Девушка оттолкнулась ладонями от земли и с трудом поднялась. На вершине холма, перегораживая дорогу, стоял чёрный треугольник, в который стрелами влетали птицы, сыпясь прямо из сияющих зарницами туч.

— Там ещё страшнее, Кыша? — спросила девушка.

— Там я не бывал, — прошуршал кот и прижался к Варвариной ноге.

— Тогда вместе выясним, — невесело улыбнулась Варвара и погладила кота по вздыбленной шёрстке.

Шаг — и Варвара не поверила своим глазам. Как в зеркале оказалась, только потемневшем, старом… Лежит ровной полосой слюдяная дорога, тёмная под заволоченным тучами небом, лишь в одном месте изгибаясь, обходя воду, тёмную и тихую — по другую сторону, чем в светлой части Нави. Вместо зарослей рогоза высятся трубки тростника, достигающего высоты дома. Поле с обожжёнными колосьями. Сосновый лес в отдалении.

Кыша не отлипал от ноги Варвары, и девушка взяла его на руки. Ветра не было, но её била дрожь от мокрой тяжёлой одежды. Подойдя к озеру, девушка вспомнила, что она всё-таки чародейка. Выпустила кота из рук, хотела было прочитать заклинание, чтобы подсушить сарафан, но тут мир дёрнулся, как будто икнул.

Стебли тростника разошлись, и на дорогу вышла обнажённая женщина с козьими ногами и рожками. Через плечо была перекинута белого цвета коса. Вилисса, вспомнила Варвара и покрылась мурашками. Козоногая тварь воздела руки к небу и, испустив истошный крик, стукнула копытом по слюде. Небо ответило оглушающим треском и уронило в руки Вилиссе шаровую молнию.

Варвара крикнула: «Щит!» и взмахнула перед собой рукой, выведя знак пальцами, и только это спасло её от удара влетевшей в защиту молнии.

Вилисса сощурила глаза с горизонтальным зрачком, наклонила голову и проблеяла:

— Ах, сестра!

Варвара выдохнула — дух почуял чары и признал чародейку за свою! Девушка хорошо помнила завораживающие древние тексты с первого полугодия обучения, которые тайком перечитывала и позже, когда Кощей уже отвлёкся на приземлённые умения, необходимые травнице и знахарке. Варвара выпрямила спину, приблизилась к Вилиссе и ответила:

— Вилисса говорит слово: сестра. Уступи мне дорогу, сестра. Я пришла забрать своё.

— Назови то, за чем пришла, сестра.

— Кощей, — выдохнула Варвара.

— Бессмертный мертвец низвергнут, — проблеяла женщина. — Для него избрана вечность. Все духи в ликовании: прегрешения против нас бесчисленны. Смертная сестра не возьмёт душу бессмертного.

— То, чего не знаешь ты, знаю я, сестра: бессмертный повержен, став смертным, — голос Варвары дрожал, она говорила медленно, пытаясь копировать особенности языка из древних текстов. — Древняя, я возношу хвалу твоей мудрости! Разрешено ли смертной сестре забрать душу смертного?

Вилисса причмокнула пухлыми губами, хлопнула белыми ресницами — Варваре показалось, что ветер поднялся. Наконец, женщина-коза стукнула копытом по слюде и проблеяла:

— Твоя мудрость настигла меня, сестра. Опасность для духов миновала. Иди с миром и забери то, что твоё, ибо твоё сердце распадается без этого.

Вилисса сложила ладони у груди, и Варвара повторила её жест. Женщина-коза ушла с дороги и скрылась в камышах. Варвара побежала к полю — ей снова овладел страх опоздать, а сердце и правда распадалось на кусочки с каждым ударом. Кот-кикимор не отставал, но и не убегал больше вперёд.

По мере приближения к обугленным колосьям усилился запах гари. Оставалось лишь несколько шагов до поля, как оно вдруг вспыхнуло. Варвара отступила. Слюдяная дорога весело играла красными и оранжевыми всполохами.

Девушка осмотрелась, нельзя ли поле обойти, но огонь сбежал с колосьев и образовал горящие границы вокруг Варвары и кота-кикимора.

— Конец нам пришёл, Хранительница, — мяукнул кот.

— Помнишь, Кыша, как в сказках говорится? Двум смертям не бывать, одной не миновать. А мы уже в Нави — почти как мёртвые.

Варвара схватила не успевшего воспротивиться кота, сунула за пазуху мокрого сарафана, закрыла нос всё ещё влажным рукавом и побежала, выкинув из головы все сомнения.

— Ещё не готово? — спросила Любава.

— Нет, — коротко ответила Прасковья, которой уже давно надоело объяснять девушке, что она позовёт, как только мёртвая вода доварится.

— А когда будет готово? — не унималась Любава.

Прасковья не ответила, делая вид, кто полностью поглощена смешиванием ингредиентов в чугунном горшке над огнём. Вообще-то всё уже давно было смешано, оставалось только дождаться, когда жидкость на мгновение сменит цвет с прозрачного на чёрный, и тогда быстро снять мёртвую воду с огня. Необходимо было всё внимание, которым Прасковья обладала, а доверять младшим сёстрам она такую важную работу не собиралась. Особенно Любаве, которая вся издёргалась. Не без причины, конечно, но это делу не должно мешать.

— Ты меня позови! — попросила в который раз девушка и вышла на улицу.

Любава и сама понимала, что надоела старушке, но ничего не могла с собой поделать. Поискала глазами трёх сестёр, но они, похоже, отдыхали в избушке, чтобы скоро пойти на смену за третью реку. Стоило перестать говорить, как в голову полезли навязчивые мысли и образы.

Как там Никита? Жив ли ещё? Любава подёргала себя за косы и, чтобы отвлечься, начала уже в сотый раз перебирать, что в разных случаях можно сделать в столице Приморья. Как же надоело, хочется уже действовать! Точно, переодеться!

Стараясь не разбудить сестёр, Любава порылась в комоде с изящными ножками, вытащила любимое холщовое платье. Пояс с недостающим вороном перевязала. Косы закрепила вокруг головы, чтобы не мешались. И почему обувь удобную никто не изобрёл! Нашла сандалии — одна подошва на тканевых лентах, это Варвара с островов в подарок принесла.

О Варваре думать было совсем страшно — Любава помнила что-то о Нави из первого полугодия обучения, но, как только занялась травами и животными, сразу ту жуть из головы и выбросила. Другое дела вторая сестра — у неё так и лежат в тайнике под кроватью свитки с тех времён.

— Любава! — прокричала в открытую дверь Прасковья. — Когда не надо, под ногами вертится, как нужна — не отзывается! Сосуд неси!

Сёстры от её криков подскочили, а Любава, схватив с полки хрустальный бутылёк, к горлышку которого крепилась тонкая длинная цепочка, ветром вылетела на улицу.

— Вода как вода, — сказала она, рассматривая прозрачную жидкость.

— Каплю на рану. По капле на каждый глаз. Каплю в центр лба. Каплю в рот. Смотри, чтобы тебе на кожу не попало! — наставляла девушку Прасковья.

У самой старушки от усталости и переживаний руки тряслись — не привыкла она столько не смыкать глаз. Уже сколько — два с лишним дня прошло?.. Два с лишним! А есть только три!

— Ну, торопись, дурёха, что ты там разглядываешь! Это и есть вода!

Любава опрокинула кружку с чёрным камнем на изумрудную траву, повесила бутылёк на шею, пробку проверила. Накинула на голову платок-невидимку и вмиг пропала с глаз.

— Ни пуха мне, ни пера! — раздался весёлый звонкий голос, камушек поднялся от земли и через несколько биений сердца пропал.

От перехода тошнота подкатила к горлу — с кощеевскими камушками такого никогда не бывало. Вот вернётся Варвара, подумала Любава, глубоко вдыхая и медленно выдыхая, надо будет ей сказать, чтобы внимательнее чары накладывала…

Дворец стоял тихий, мрачный, и солнечные лучи никак не могли развеять напряжение, которое чувствовалось во всём — в торопливых шагах слуги; в красных от слёз глазах мамушки; в коротких разговорах только по делу.

Любава оставила сандалии за неприметной занавеской у дальних комнат, куда её выкинул камушек. Бросать Варварин подарок было жалко, но когда Любава попробовала повязать обувь на пояс, она стучала и мешала идти. Бесшумно ступая по холодному мраморному полу, Любава прислушивалась и присматривалась в поисках Кощея.

Чем ближе к главным комнатам, тем больше людей попадалось по пути, тем наряднее становилось убранство. Любава во все глаза смотрела по сторонам. Такого богатства ей видеть не приходилось. Она только называлась царской дочерью — когда-то предки захватили уютную долину между холмов и успешно закрылись почти от всего мира, пустив по верху стену с башнями и сигнальными огнями. Через так называемые Великие, а на самом деле довольно-таки узкие Врата пропускали лишь торговцев да бродячих музыкантов, через них же отстреливались от тех, кто покушался на долину.

Таких становилось всё больше, и отец Любавы вызвал Кощея, пообещав заплатить несметными богатствами из подземных хранилищ, а на деле откупившись дочерью. Но даже эта жертва не спасла их царство от разорения. Любава слышала, что недавно за долину опять передрались два соседствующих царства. О судьбе отца и матери она ничего не знала.

Неловко-то как — Никита не знает, что его невеста — царевна без царства! Мысли снова свернули на опасную беспокойную тропку, но тут Любава услышала разговор: переругивались две бабы в синих платьях с вышитыми по краю рыбами и белых передниках.

— Там уже третьи сутки не убирались! Марья Ивановна с нас всех головы поснимает!

— Да знаю! Но я не пойду! Лучше без головы останусь, чем на мертвяка смотреть!

— А может… Послать эту дуру, как её!

— Глашу? Да она там только хуже грязь развезёт!

— Это разве нам важно? Главное — желание царевны исполним. А как — уж то не наше дело. С Глаши спросят.

— Ну ты голова, мать!

— На то я над тобой и управительница. Иди уже, Фимка, скажи Глаше, чтобы шла в главный зал с метлой!

Любава на цыпочках побежала за Фимкой, широкоплечей седовласой женщиной совсем без талии. Та как назло не спешила — то тут, то там в отражение посмотрится, прихорошится. А вот совсем встала, пучок перевязывает! Любава укусила себя за кулак, чтобы не закричать.

Наконец, Фимка поправила синюю ленту на лбу, удовлетворилась своим видом и заглянула в какую-то неприметную дверь:

— Глафира! А ну, работать! В главный зал. Управительницы приказ!

В ответ раздался вздох и покорное «Угу».

Любава поплелась за неуклюжей девицей, бледной, как моль, и нерасторопной, как слизняк. В одной руке Глаша тащила деревянное ведро, с каждым вторым шагом расплёскивая часть воды. В другой руке у неё была метла, а на плече висела не первой свежести тряпка. Глаша поглядывала в окна и что-то напевала, а потом вдруг присела на корточки и принялась тереть кончиком пальца только ей одной заметное пятнышко.

Но Любаве она уже не нужна была — в десятке шагов она увидела высокую двустворчатую дверь в красно-белых полосах. Охраны не было. Девушка подкралась и заглянула в замочную скважину.

Злой Никита отошёл подальше от смешанного отряда. Им пришлось отступить — никакая сила не могла победить Синее войско. Воинов со светящимися глазами становилось больше с каждой захваченной деревней, с каждым пленённым бойцом — Синемордый отравлял их своим пламенем. Они уже потеряли часть богатырей, а оставшиеся рассеялись по местности, разбитые Синим войском на отдельные группы и загнанные по временным прибежищам. Отряд Никиты отдыхал за скальным образованием, которое защищало подступ к холму. Через небольшую рощу тёк ручей, беззаботно искрясь на солнце.

Никита уже раз поднимался на поросший деревьями холм, чтобы осмотреть окрестности. Любава дала ему зачарованное стёклышко, которое позволяло видеть то, что слишком далеко для невооружённого глаза. В море стояли чёрные корабли, и от них к берегу плыли лодки с людьми.

— Поздно пришли, Воевода, — посетовал один из богатырей. — Я троих своей палицей, а на меня ещё шестеро. А лица, видел ты их лица? Широкие, а глаза наоборот, узкие.

— А женщин их видел?

— Ты их как от мужиков отличил?!

Раздался взрыв хохота.

— Заткнитесь, — зло сказал Никита.

Святозар говорил когда-то, что бойцам нельзя запрещать грубые шутки — они так пар спускают, но Никите было слишком отвратительно то, что он увидел на поле боя. Мужчины, женщины, старые и молодые, совсем юные парни и девушки с горящими глазами, кое-как укрытые кожаными кирасами и шлемами, оружие в руках — какое придётся. Синемордый гнал в плен всех без разбора, а потом отправлял в мясорубку. Лукавил богатырь — среди рабов с горящим взглядом было достаточно и привычных взгляду лиц. А часть из них смотрели через шлемы привычными глазами.

Никита отошёл от продолжавших ржать, словно стадо коней, современных мужиков и былинных богатырей, которые сразу спелись. Тут, вдали от всех, он позволил себе снять шлем-череп — Любава показала, как отделить его, а потом приладить обратно, не разбирая весь доспех на яблоки. Юный знаменосец пытался кое-как связать потрёпанные концы Любавиного платка. Чёрный ворон уменьшился, отбежал от разрывов в ткани, чтобы самому не пораниться. «Сам ты юный! — разозлился ещё и на себя Никита. — Он же мой ровесник!»

— Я вот чего не пойму, Никита Михеич, — сказал тот, вытаскивая нить и связывая ей два клока ткани. — В тебе все Кощея признали. Ты при местной армии по имени себя запретил называть. Почему все рады, что Кощей вернулся? Почему все в бой с новой силой ринулись?

— Я тебе потом объясню, если выживем, — вздохнул Никита.

— А если нет? Я тогда кикимором обернусь и буду к тебе по ночам приходить, пятки щекотать, пока не скажешь.

Тогда Никита сдался и рассказал коротко, что знал.

Любава создала усиливающие звук чары и прижалась ухом к двери. Смотреть было противно. Зал утопал в разноцветных солнечных лучах, проникнувших под высокие потолки через витражи с изображением причудливых морских тварей, кораблей и узоров из водорослей. Под единственным неокрашенным лучом, в центре зала, перед обеденным столом, стояла высокая скамья с лежащем на ней телом в чёрной одежде. Над ней почему-то висела цепь. На троне сидела синекожая уродливая тварь и методично поглощала еду с тарелок, хватая её четырьмя руками и запихивая в зубастую пасть. Тарелки высились горами, часть — и целые, и разбитые, валялись на полу. Прежде чем отвести взгляд, Любава заметила женщину в чёрном у скамьи — Марью, и белобородого сгорбленного старика, закрывшего лицо реками.

— Не может возвращать Кощей! — с набитым ртом пророкотало чудовище.

— Воеводы докладывают, — устало произнёс незнакомый Любаве голос с тяжёлым вздохом, — что Кощей воюет во главе своей армии.

— Мне это надо, — благодушно согласился Синемордый. — Его армия будет моя армия.

— А сам Кощей?

Ударилась о пол тарелка, послышался звук отодвигаемой мебели. Любава быстро глянула — встал Синемордый, все руки вытер о набедренную повязку в пятнах, да как прыгнет на стол! Ноги толстые, как два ствола, босые. Но хотя бы две. Любава снова прижала ухо к двери.

Ба-бах! — спрыгнуло чудище со стола на пол и приблизилось к скамье. Дворец содрогался от его шагов.

— Вот мёртвый Кощей. Он вставал? Он ходил? Ответить!

— Нет, Синеликий господин, — тускло прошелестел царь Иван Приморский.

— Женщина, ответить!

— Не ходил, — ответила Марья.

— Человек взять яблоки. Человек открыть яблоки. Человек в доспех — люди глупая, думают, это Кощей. Я умный. Я жду, будет мёртвый человек в чаровной доспех. Я приду забрать.

— Почему сразу не забрать? — спросила Марья. — Пора уже с этим заканчивать!

— Человек не стоит моих сил. Лучше вкусно много поесть.

— Ваше синее величие, — издевательски сказала Марья, — а как ты доспех откроешь?

— Ты возьмёшь другую ведьму, она скажет.

— Я в Междумирье-Межречье больше не потащусь, — закричала Марья. — Там все сёстры собрались, они мне что, просто так позволят Любаву забрать? Размечтался!

— Тогда человек возьму живой! — с лёгким раздражением в голосе сказало чудище. — Он скажет.

— Так и бери! Пока живой!

— Я сказать пламя, никто не трогает глупый человек, — рявкнул Синемордый. — Женщина, ты небольшой пользы теперь. Душу твою — ам!

Синемордый булькающе рассмеялся и, судя по грохоту, вернулся за стол.

— Не посмеешь! — крикнула Марья. — Договор дороже ссор!

— Марья, умоляю, уймись, — простонал царь Приморский. — Это плохо кончится…

— Женщина, показывай живую картину. Я буду есть и смотреть.

Любава снова заглянула в скважину. Марья отошла к погасшей жаровне, достала уголёк и прочертила на полу линию. Та выросла ввысь чёрным полотном, загородив от Любавы царя.

— Значит, всё равно Кощей виноват, — сказал знаменосец, выслушав рассказ Никиты.

— Почему? — удивился тот.

— Он заточил Синемордого, а потом не уследил. Убить его надо было сразу!

— Значит, не смог… — проговорил Никита.

Солнце медленно двигалось к горизонту. Никита вспомнил о трёх днях, которые у них были, чтобы оживить Кощея. Подумал о хрупкой, но такой упорной Варваре, продирающейся сейчас сквозь опасности Нави. Подумал о смелой Любаве, которая где-то во дворце рискует жизнью. «Один я сижу под берёзкой, скучаю. Как же им помочь? Как победить нескончаемую армию? Если с Кощеем опоздаем, это разорвёт сердце Варвары… Но если и опоздаем, и тут проиграем, то всем нам конец и синеокое рабство.»

— Эй, Воевода Михеич, — подошёл Скалогром. — Предложение есть от друзей-воинов.

— Какое?

— Сегодня больше не лезть в бой, только обороняться. До заката продержаться, а там Синяя армия огородится огнём, мы отступим и найдём место для обороны получше. Один из местных говорит, что там ущелье.

— Через синий огонь можно пройти, — сказал Никита.

— Можно, — согласился Скалогром. — Только тебя дежурные синеглазки покрошат. Их меньше, да сила растёт, пока другие спят. Один силу всей армии не уместит, но ты же видел, каков каждый солдат.

— Потому что в каждом по куску от Синемордого, — сказал басовитый голос.

— Говорил же не ходить за мной! — рявкнул Скалогром, на фоне которого немаленький солдат казался худым, как осинка.

Никита отвернулся и поспешно нащупал шлем.

— Не скрывайся, Воевода, — вздохнул мужчина. — Мы же не дураки. Ты на Кощея ни капли не похож, ни статью, ни голосом. Поначалу поверили, а потом разобрались. Но ты дурного не делаешь, наоборот, богатырей привёл, вот мы за тобой и идём. Пока можем.

— Что ты сказал про Синемордого? — спросил Никита.

— А то. Тимофей Миронович говорит — пока Синемордый отдыхает, армия его тоже спит, потому как каждый из пленённых с чудищем связан. Считай, что мы сражаемся с одним Синемордым, только у него сотни тысяч рук и сотни тысяч глаз.

Никита нахмурился, соображая. Единственный раз, когда он видел Синемордого…

— Так вот почему он столько жрёт! — Никита вскочил на ноги. — Ребятушки! Солдатушки! Богатыри мои дорогие! Мы с вами все до последнего идиоты!

— Что такое? — нахмурился Скалогром.

— Нам не надо сражаться со всей армией! Нам надо лишь одного Синемордого остановить!

— И как ты это сделаешь? — спросил солдат.

— Вызову его на бой, — улыбнулся Никита и надел шлем. — Мы все вызовем его на бой!

От угольной стены послышались какие-то новые звуки, но с этом стороны уголёк картинку не показывал.

Кто-то кричал, но и звук шёл в сторону стола. Как Любава ни прислушивалась, разобрать ничего не могла. Только она усилила чары, как зал сотряс рык.

— Такое слишком! — проорал Синемордый.

Любава отпрянула от двери, схватившись за ухо. Грохот, звон. Ба-ах — прыжок. Дворец содрогнулся, и всё затихло. Любава посмотрела в замочную скважину — догорало синее пламя перехода, старик-царь сидел с окаменевшим лицом, а Марья ухмылялась.

Отряд Никиты выступил из укрытия под изумрудным стягом с чёрным вороном, и его сразу заметили другие — и чужие, и свои. Солнце неумолимо ползло вниз, и Синяя армия замедлилась, скучковалась, собираясь уже на отдых. Тысячи горящих синих глаз устремились на Никиту и его воинов.

Только что они стояли, но вот уже бросились навстречу. Воины под изумрудным знаменем стояли спина к спине. Никита поднял меч и встретил первого синеокого раба. Сначала обезоружить — это просто. Схватить за грудки — сложнее, царапается, гад, пинается!

Никита приблизил своё лицо к лицу врага, представил, что говорит прямо лупоглазому чудищу в рожу — ведь оно так и было! — и заорал:

— Трус! Синемордый трус! Выходи на честный бой!

За его спиной отбивался товарищ. Среди звона мечей, воплей, стонов всё отчётливее слышались крики и других богатырей:

— Синемордый трус! Выходи на бой! Трус! Трус! Трус!

И сотни голосов достигли цели.

Марья побарабанила пальцами по губам, а потом щёлкнула. Стена сложилась обратно в угольную линию.

— Не заметил, недоумок.

— Что, Марья?

— Не ты! Синеликий. Жрёт так увлечённо, что чар не чувствует. Я его подзадорила вот такой простой штукой.

Любава, метавшаяся между подсматриванием и подслушиванием, не успела увидеть, что именно показала Марья.

— Зачем? — поражённо спросил царь.

— Тому, кто ждал пятнадцать лет, папенька, минута кажется вечностью. Сколько он будет ещё этот доспех ждать? Тугодум. Его даже обидеть ничем нельзя, кожа дубовая! Вот я и подогрела, — самодовольно произнесла женщина. — А Лжекощей как вовремя подыграл! Лучше не придумаешь!

— Я пойду отдохну, Марьюшка. Это всё для меня многовато…

— Ты ещё подумай, что про Пелагею народу сказать, — крикнула ему в спину Марья. — Да, и служанку убрать позови! Сколько можно! Объедки воняют!

— Да, доченька, — понуро откликнулся царь Иван.

Любава отошла от двери, чтобы пропустить мужчину. Вблизи стало видно, как он плох: под красными опухшими глазами лежали тени, кончики рта опустились. В бороде запутались крошки. Царь опустил голову и побрёл по коридору, глядя себе под ноги. Любава бы пожалела его, но она не забыла, что это он освободил Синемордого.

Она снова приникла к замочной скважине. Марья покружилась, расправив пышное чёрное платье, взяла какую-то мелочь со стола, сунула в рот. Налила себе красного вина из пузатой бутылки, подошла к скамье с телом Кощея, сделала глоток и расхохоталась.

Похоже, третья сестра никуда не собиралась. Любава сжала кулаки. Как же пробраться к Кощею?! Судя по свету, солнце уже близилось к горизонту. Когда срок в три дня истекает-то? На закате или в полночь? Или от его смерти считать надо было! Ах, дурные сёстры, а Прасковья хороша — счёту, говорит, Кощей их не научил, а сама!

Сзади раздалось бормотание, потом свист — какая-то знакомая простенькая мелодия. Любава обернулась — Глаша тащила опустевшее уже на треть ведёрко. Любава оглянулась — никого не было, да и за всё это время ни души не прошло мимо зловещего зала.

Она подошла к Глаше, заглянула в её глупые глаза — ну овца овцой! — и шепнула:

— Усни!

Варвара вырвалась из огня, перебежала с дороги на траву, которой не касалось пламя. Травинки остудили босые стопы, Варвара похлопала по сарафару, рукавам, чтобы затушить тлеющие края одежды, прошлась по волосам — вроде бы не пострадали. Кот высунул нос и тут же спрятался обратно за пазуху, но девушка вытащила его за шкирку и поставила на землю — уж очень тяжёлым он ей показался, пускай сам идёт.

Пламя затухало, сгущалась тьма. По небу беспорядочно плыли чёрно-фиолетовые тучи с всполохами зарниц. Надо было продолжать путь, пока дорога ещё освещена! Вдруг совсем стемнеет… Варвара сделала шаг и чуть не села от резкой боли.

— Что? — спросил кот.

— Ничего, — проговорила Варвара. — Идём.

Обожжённые нагретой слюдой стопы отдавали болью при каждом шаге. Варвара молча смахивала слёзы. Она вновь попыталась нащупать солнце, но его здесь просто не было. Не так, как в Междумирье-Межречье, а по-настоящему. Никак нельзя было определить время. А быстрее Варвара теперь идти не могла.

По краям дороги стали появляться тонкие деревца с чёрными стволами и листьями, тоже как обожжённые. Серые листья и ветки валялись в седой траве, словно припорошенной пеплом. Девушка боялась, что сейчас всё снова вспыхнет, но сюда даже запах гари не долетал. Пахло мятой и жжёным сахаром, как будто леденцами на ярмарке.

При очередной вспышке зарницы Варвара углядела на земле палку, подняла её и дальше шла, опираясь на неё, как на клюку. Впереди чёрной стеной стоял лес, к которому летели птицы с сияющими душами в клювах.

— Мы видим в темноте, — сказал Кыша, блеснув глазами, — а ты?

Подходящее заклинание крутилось в голове, но девушку трясло от боли, и она боялась сделать неправильный жест рукой. Варвара положила палку и прижала руки к вышитым солнцам на кушаке. Ничего не случилось.

— Разрядились… — прошептала девушка. — Им надо на солнце полежать. Я их раньше с собой на пляж брала. Давай медленно пойдём, только не убегай от меня…

— Эй, девица-красавица! — раздался клацающий голос откуда-то снизу.

Кот выгнул спину и зашипел, а Варвара заметила в кустах две светящихся красным точки.

— Ты кто?

— Я не медь, не злато́, вот что делаю зато! — весело проклацал голос, и вокруг точек образовалось сияние.

Давным-давно потемневший древний череп лежал в пепельной траве и открывал и закрывал челюсть, издавая кашляющий скрип. Кажется, так смеялся.

— Я с воронами играл, а они меня сюда притащили и бросили! Верни меня в сердце чащи, девица, а я тебе посвечу.

— Не говори с ним! — зашипел кикимор.

— А после сердца чащи я как пойду? — спросила Варвара.

— Тебе дальше не нужно. Ты же по душу Кощееву пришла?

— Ладно. Ты мне путь освещаешь, а я тебя отнесу, куда ты хочешь.

Череп довольно заклацал челюстями.

— Тогда возьми свою палку да нацепи меня на самую верхушку!

Череп был шершавый на ощупь и тяжёлый. Устроившись на палке, он выпустил из глаз два бледно-голубых луча, за которыми потерялись красные точки зрачков. Череп клацал челюстью, отбивая тревожный ритм. Пел, кажется, так.

Что-то шуршало в чёрных кустах, шарахались тени, кто-то хрипло засмеялся. Раздался стонущий плач и никак не прекращался, разбавляемый только всхлипами. Варвара вдруг поняла, что всхлипывает-то она сама. Кот-кикимор шёл у девушки под боком, беспокойно дёргая тремя хвостами. Слюдяная дорога мерцала в голубом свете, а темнота становилась всё более бесформенной. Теряли очертания ветви и стволы, трава рассыпалась в пепел.

Впереди что-то мерцало тёплыми отблесками. Вскоре они подошли к границе круглой слюдяной площади, в центре которой горел костёр, плясал на чёрных брёвнах. Его окружала тьма, вспыхивающая яркими точками.

— Туда, туда, туда! — клацал череп. — Ту-да, ту-да!

Сердце Варвары билось в такт его маршу.

— Видишь камень? Клади меня на него!

В центре костра, загороженный непрогорающими брёвнами, и правда лежал обугленный до черноты булыжник. «Сколько угодно боли перенесу! — в отчаянии подумала Варвара. — Только бы не в пустую! Только бы успеть!»

Она взяла череп в руки и потянулась в пламя, которое вдруг расступилось перед девушкой. Варвара установила череп на камень и отдёрнула руки. Пламя сомкнулось, охватило череп, и он, сияя красными глазами, защёлкал челюстью. Кажется, доволен.

Варвара охнула и отшатнулась, когда он вспыхнул и превратился в кучку пепла.

— И куда теперь, Кыша? — в отчаянии спросила девушка кикимора. Тот не ответил.

Там, откуда они пришли, от края слюдяной поляны к костру вели кровавые следы. Слюдяная дорога пропала. Стало так обидно, так горько… И тут кот-кикимор выгнулся и зашипел, глядя на костёр.

Варвара обернулась. Кучку пепла сдуло внезапным порывом ветра, и на камне среди пламени обнаружилась жаба с красными глазами и недовольным выражением на морде. Камень под ней зашевелился, начал раздуваться и расти вверх — словно вставал согнувшийся в три погибели человек… Или не человек.

Кот прижался к Варвариной ноге и простонал дрожащим голосом:

— Мы предупреждали!

Посреди пламени стояла высокая фигура, обёрнутая в чёрную мантию. Капюшон лежал на огромной жабьей голове. Красные глаза уставились на девушку. Даже если бы было куда бежать, Варвара не смогла бы пошевелиться — она остолбенела от ужаса.

Никиту прикрывали трое, пока он снимал доспех. Кинув три яблочка в мешок, мешок — за плечи, юноша бросился к холму. Нужно было отрезать Синемордого от его армии, чтобы у Никиты был шанс победить его в бою один на один.

Чудище рыскало по равнине, искало Лжекощея, посмевшего так по-мальчишечьи унизить его перед будущими рабами, изрыгало синее пламя в золотом свете вечернего солнца. Вопли, звон металла, истошное ржание коней… С Никитой бежали двое богатырей, защищая его, не защищённого больше легендарной бронёй, от синеоких.

Любава и в старуху-то плохо превращалась — маска то и дело слетала, стоило ей задуматься. А тут нужно было скопировать чужое лицо. Девушка только надеялась, что хозяева не особо помнят внешность служанок. Синее платье с вышитыми рыбами и белый передник — остальное неважно. Тканевые тапочки на кожаной подошве оказались малы, и Любаве пришлось поджать пальцы. Свои осветлённые косы Любава кое-как замотала в высокий пучок. Сойдёт!

Оставив Глашу в одних подштанниках и не слишком свежей нательной рубахе посапывать за одной из штор, которыми щедро были украшены коридоры, Любава прихватила ведро, метлу и тряпки и постучалась в дверь главного зала.

— Кто? — раздался крик Марьи.

Любава, насколько возможно успокоив дыхание, проскользнула в зал, поклонилась и заковыляла к центру. Во рту она держала камушек для перемещений, так что ответить всё равно не смогла бы. Она решила, что по Никитиному примеру быстрее будет выплюнуть его, чем доставать из кармана.

— Что так долго! — накинулась на неё царская дочь, успевшая опустошить кубок. — Давай, шевелись! Ещё секунду простоишь так, я тебя высечь прикажу. Пятно это сначала сотри!

Любава обошла скамью, на которой лежало тело Кощея. Она бы не узнала его, если бы не волосы с косами, нитями и разноцветными бусинами. Только по рассказам Варвары и Никиты девушка знала, что страшный чародей превратился в прекрасного юношу, но до конца так и не верила. И вот лежит, бледный, руки на разорванной чёрной рубахе. Старый шрам, белый, а рядом свежая рана с запёкшейся кровью. На лице тоже кровь, почему-то на лбу, как будто стекала из носа вверх. Любава взглянула на цепь, свисающую с потолка, и покрылась морозными мурашками.

— Чего уставилась? — спросила Марья. — Хорош? Не по тебе женишок, клуша. И радуйся. Была у него одна невеста.

Марья потёрла острым мыском туфли чёрное пятно на полу. Любава, не глядя на Марью, поставила ведёрко, намочила тряпку и принялась драить пол, покрытый кровавыми подтёками. Ей казалось, что стоит посмотреть в глаза царевне, как спадёт маска Глаши, и Любава накинется на бывшую сестру, чтобы вырвать её бесстыже раскиданные по плечам волосы. Тихо, Любаша, тихо, надо сосредоточиться, а то внешность и правда не удержишь — кто тогда Кощея спасать будет. С крысой белобрысой потом разберёмся…

Раздался стук в дверь. Зашла недовольная Фимка — тоже с ведром и тряпками, поклонилась Марье Ивановне:

— Царь-батюшка вызвать изволили…

— Ну и что встала? — раздражённо прикрикнула Марья.

Фимка, старательно не глядя на лавку, подошла к Любаве и зло прошипела:

— Ты что, даже порошок не добавила, дурища?

Любава скрипнула зубами и старательно закивала, пряча глаза. Женщина вытащила из широкого кармана передника коробок, и Любава запоздало поняла, что в её карманах тоже что-то лежит. Служанка высыпала в своё ведро синий порошок с жёлтыми вкраплениями. Вода вспенилась, яростно запахло лимонами. Любава знала запах — Варвара приносила жёлтые пупырчатые плоды и настаивала, что их нужно класть в чай. Так, видите ли, в каком-то далёком царстве-государстве делают.

— Иди отсюда, тут я буду мыть, — огрызнулась Фимка. — Найди что полегче и не поднимай головы от работы! Нас всех из-за тебя накажут!

Любава встала, чтобы поискать грязь поближе к чародею — нужно же как-то подобраться! Там стояла Марья, крутила в руках одну из бусин в волосах Кощея. Ах, духи Нави! Время идёт! За окнами вечерело, свет из витражей приобрёл тёплый оттенок и превращал синие блики в зелёные.

— Эй, клуша. Ты, первая. Сюда.

Любава подошла к Марье, старательно глядя в пол.

— Вторая клуша вот-вот в обморок хлопнется. А ты, смотрю, мёртвых не боишься. Правильно. Вред только от живых. Смой кровь. Хочу на него во всей красе полюбоваться перед тем, как мы тело сожжём.

Любава не поверила своей удаче и отвесила ненавистной сестре низкий поклон. Та довольно улыбнулась и направилась к столу, очевидно, за новой порцией красного вина. Любава, оглянувшись на Фимку, дрожащей рукой вытащила из-под одежды длинную цепочку, откупорила хрустальный бутылёк и, прикрывая сосуд тряпкой, уронила первую каплю мёртвой воды на рану.

Существо в мантии вышло из костра, смахнуло пламя с подола обратно на брёвна. Пока оно шло к Варваре, под его босыми ногами вырастала свежая зелёная трава. Жабье лицо склонилось над едва дышащей девушкой и квакающе произнесло:

— Наследила.

Варвару обдало удушливым острым запахом болиголова, и она задержала дыхание. Смертельный яд, хоть это она из дурацких свитков запомнила. Существо чёрными пальцами взялось за плечи Варвары и повернуло её к кровавой дорожке. Слюдяное плато стремительно покрывалось травой, и скоро не осталось ни одного следа, оставленного Варварой. Трава приятно холодила нестерпимо ноющие подошвы ног.

Существо похлопало девушку по плечу. Варвара сглотнула и повернулась обратно. Кот-кикимор вжался в Варварины ноги и беззвучно показывал клыки. Жабья пасть открылась, выпустив новое облако яда.

— Пришла, человеческая дочь? Величаешь моё — своим? Знай же, что я — великий Кау, щедр. Я даю тебе позволение сейчас же вернуться живой к живым.

— П… приветствую тебя с миром, великий Кау, — проговорила Варвара. Она хотела бы говорить громко, но голос сорвался на шёпот. — Я не могу принять твой дар, ибо без того, за чем я пришла, распадётся моё сердце.

Жаба захохотала грудным смехом.

— Жалкая человеческая дочь! Ты не знаешь цену.

— Назови же её! — сказала Варвара. Ноги готовы были подкоситься.

— Душа стоит души, — квакнул Кау.

— Тогда… У меня есть, чем платить. Только верни душу Кощея в его тело! Прошу тебя, о великий Кау!

— Нет, это презабавно! — без какого-либо намека на кваканье воскликнула жабья голова. — Во-первых, неужели ты думаешь, что восемнадцатилетняя девичья душа стоит столько же, сколько душа великого тысячелетнего чародея?

— Все души равны, — твёрдо сказала Варвара. — Об этом написано в древних текстах.

— О, она ещё и читает! — поразился Кау. — Н-да, давно меня так не развлекали!

Существо отошло к костру, погрело руки над пламенем и потёрло ладонями жабью морду. Варвара во все глаза смотрела, как бородавчатая кожа разглаживается и под капюшоном выступают человеческие черты.

— Сядь со мной, человеческая дочь, — приказал Кау и опустился на траву, скрестив ноги.

Варвара села напротив, скопировав его позу. Кышка подбежал, спрятался у неё за спиной. Лицо существа приобрело совершенно непримечательную внешность. Из-под капюшона свешивались тусклые песчаного цвета волосы. Нельзя было угадать возраст по гладкому вытянутому лицу, не сохранившему ни единой жабьей черты. Лишь одна морщина пересекала пространство между бровями.

— Ты многое прошла, смертная девушка. Ради чего?

Он поднял руку, так и оставшуюся чёрной, и поманил из темноты сияющий огонёк. Грудь Варвары сдавило, а сердце стучало где-то в горле. Душа села на вытянутые пальцы Кау.

— Увлечённый исследователь. Безжалостный воин. Мастер-чародей. Мужчина, проживший тысячу лет и видевший то, что не вместит и сотня человеческих жизней. Что ты такого ценного хочешь дать ему, Варвара?

— Жизнь, — тихо сказала девушка.

— Жизнь с юной черноглазой чародейкой? — усмехнулся Кау. — Боюсь, и это у него уже было. Ты так изранена и продолжаешь причинять себе боль лишь ради своих мирских желаний.

— Это не ради себя, великий, — ответила Варвара. — Эта тысяча лет… Тысяча лет без сердца! Без вкуса, без интереса, без любви! Неужели он не заслуживает прожить одну обычную человеческую жизнь?

— А может, он заслуживает покоя? — спросил Кау, поигрывая пальцами, словно щекоча присевшую на них душу.

Варвара сжала губы и стукнула кулаком по траве.

— Да что вы все заладили! Его кто-нибудь спросил?! Разве же он потерял интерес! Разве же душа его не рвалась обратно из птичьего клюва! Разве он оставил бы родной мир на растерзание Синемордому?! Если бы у кого угодно, да вот у тебя хотя бы, был выбор, умереть или пожить ещё, ну неужели ты выбрал бы покой?!

Два красных огня в упор смотрели в её глаза. Варварины щёки запылали, она опустила взгляд и поднесла руки ко рту, но слова уже вылетели.

— Удивительно… — тихо сказал Кау, разглядывая девушку.

— Прости, о великий, — выдохнула Варвара.

— Неужели тебе не страшно? Это глупость или безрассудство юности? Я видел грозных воинов, плачущих у меня в ногах. Я видел великих царей, дрожавших от одного моего вида. Я видел женщин, бросавшихся с этого плато во тьму, только бы не стоять радом со мной…

— Мне страшно, — сказала Варвара.

— И всё же…

— И всё же я буду просить тебя, пока могу: верни душу Кощея! Я останусь здесь вместо него! Прошу тебя! Времени нет!

Варвара хотела удержаться от слёз, но их было не остановить. Хотя бы не всхлипывать так громко, ох, Варвара! Кау потянулся длинными пальцами свободной руки и дотронулся до одной из окровавленных стоп девушки, потом до второй. Мурашки побежали по коже, и боль прошла, а раны затянулись.

— Времени нет в кругу Кау, — сказало существо. — Время не властно над миром Смерти.

Варвара провела рукой по груди — следы кошачьих когтей тоже пропали.

— Во-вторых, — сказал Кау, — и это уже не шутка. Есть законы.

— Не ты ли их придумал?

— Без правил всё развалится. Вселенная тяготеет к хаосу, и нужно соблюдать равновесие. Кощей много чего натворил такого, что смертным не должно сходить с рук. Его действия в Яви резонируют — отражаются — в Нави. Два мира, две стороны сущего, между которыми Кощей постелил соломку, чтобы не больно было соприкасаться! Покой дал он смертным в Яви — стоило ли лезть ради этого в мироустройство?

Варваре было, что на это ответить, но она боялась сказать лишнего. Вдруг у великого Кау благодушное настроение — это временное? Вернётся жабий лик, тогда всё пропало. А так — хоть капелька надежды!

Кау тем временем крикнул в темноту:

— Сирин, моё чудовищное дитя, пойди сюда!

Из темноты, распугав сияющие души, вылетела птица и уселась на плечо существа. На совином теле, среди перьев, там, где должен был быть клюв и круглые птичьи глаза, помещалось сморщенное лицо младенца, готового вот-вот расплакаться.

— Подари мне перо, о прекрасная, — сказал Кау, и Варвара по интонации поняла, что это был приказ, а не просьба.

Из-под перьев высунулась пухлая детская ручка и вручила хозяину белоснежное перо. Перед Кау появились золотые весы. На одну чашу он положил перо Сирин, и вторая поднялась выше.

— Душа, — промурлыкал Кау, поигрывая пальцами с душой Кощея, — состоит из жизненной силы, памяти, чувств, духа, сердца, имени, способности к чарам… Душа содержит также всё совершённое зло, всю ложь, всю несправедливость, всю принесённую боль…

Кау опустил душу Кощея на вторую чашу, и та опустилась чуть ниже пера, Варвара зажала рот рукой, а Кау нахмурился.

— Странно, — протянул он. — У обычных смертных за полсотни лет веса накапливается столько, что чаша, бывает, лежит на траве. А тут, смотри-ка, тысячелетие не оставило следа!

— Древний, я возношу хвалу твоей мудрости, — сказала Варвара. — Сердце его тысячу лет было мертво.

— Во-первых, оставь древние формулы, я всё равно древнее. Во-вторых, твоя мудрость настигла меня, — усмехнулся Кау. — Но смотри, тут лежит и несправедливость, и боль, причинённая тебе. Я вижу недавнюю память о ранах на твоём теле.

— Ты всё испытываешь меня, великий Кау? — с усилием сдерживая раздражение, спросила Варвара. — Я простила его.

Весы дрогнули, и чаши выровнялись. Младенческое личико Сирин надуло губы и сложило брови домиком.

— Потрясающе! — проговорил Кау. Кажется, это не было иронией. — Ваши души и правда связаны каким-то невероятным стечением обстоятельств и чар! Хорошо же. Второе условие выполнено. Но остаётся первое.

— Я же сказала, я останусь здесь.

— Ты мне здесь не нужна, — повысил голос Кау.

Костёр дёрнулся. Варвара сжалась, захлебнувшись приторным запахом ландышей.

— Может быть, — усмехнулось существо, — у тебя есть на примете какая-нибудь ненужная душа? Ну, такая, знаешь, которую не жалко забрать.

— Мы приведём тебе Синемордого! — воскликнула Варвара.

— У него нет души, — поучительно покачал пальцем Кау. — Поэтому он жрёт чужие.

— Тогда нет, — твёрдо сказала Варвара. — Придётся тебе, великий Кау, смириться со мной.

— Это не обсуждается, — отрезал Кау, и в глазах сверкнул красный огонь. — Жертва необходима. Таков закон.

Варвара растерянно молчала. Одно дело умереть самой, а другое — отдавать чью-то жизнь без спросу.

— Но это убийство!..

Кау победно улыбался и сверлил её взглядом.

— У нас есть душа для тебя, — сказал трёххвостый кот-кикимор, вынырнув из-за спины Варвары.

Кау уставился на кикимора.

— Ну надо же, — медленно произнёсло существо. — Что это у нас тут?

Он вытянул руку и щёлкнул пальцем. Кот взвыл, расщепился на трёх котов, которых начало корёжить в стороны, вытягивать вверх, трясти…

— Нет! — закричала Варвара. — Перестань!

— Это уже не я, — ответил Кау.

Вокруг трёх бесформенных фигур поднялся горячий ветер, полетел пепел, и Варвара отпрянула, закрыв лицо рукой. Когда она решилась снова посмотреть на то место, где только что был Кыша, то ахнула.

Впереди стояла хмурая девочка лет десяти в синем сарафане, вышитом жемчугом. Две светлые тонкие косички тянулись до пояса, а лоб охватывал жемчужный обруч. Позади неё, правее, стоял, сжав челюсти, не менее хмурый мальчик чуть младше. Волосы его были такими же светлыми, почти белыми, а одет он был в белый кафтанчик, ворот которого украшали веточки кораллов. Он держал за руку ребёнка с каштановыми волосами по плечи, такого маленького, что только по одежде, копировавшей наряд старшего брата, было понятно, что это мальчик.

Всё бы было хорошо, но от детей несло болотом.

— У нас. Есть. Душа, — с напором повторила девочка.

Кау покивал головой, потом покачал:

— Это один из моих лучших интервалов безвременья, клянусь основами мироустройства! И чью же душу вы предлагаете, смертные души, познавшие смерть и бессмертие?

— Нашей матери, — сказал старший мальчик. — Марьи Ивановны Приморской.

— За нашу смерть мы простили её, — сказала девочка. — Мы сочувствовали ей. Мы ненавидели с ней нашего отца. Мы ненавидели нашего деда. Мы ненавидели войну. Мы ненавидели с ней Кощея. Когда мы умерли, лёжа на дне болота, мы договорились помогать ей. Мы приветствовали месть. Духи Нави приходили к нам и учили нас. Годы прошли. Мы стали кикимором. Мы пришли к матери с любовью, но не могли выразить её, наши уста скрепил закон. Твой закон.

Кау понимающе покивал, улыбаясь.

— Мы наблюдали и понимали, что творится зло, но не Кощеем, — заговорил мальчик. — Сначала мать отщипнула от своей души. Потом согласилась разрушить мир. Потом она обидела нас. Мы узнали, что наша жизнь… Что наши жизни не удостоились её любви. Мы изменили понимание о мести.

— Мы также предлагаем наши души, — заключила девочка. — У нас больше нет имён и мы не помним, как быть разделёнными. Собери нас в единое сияние, и мы будем служить тебе или развлекать тебя или потеряемся во тьме среди других душ. Наши детские сердца утомлены болью. Мы жаждем покоя.

Младший мальчик улыбнулся и сунул большой палец в рот.

— Подойди, смертная дочь, подойдите, смертные сыновья, — сказал Кау.

Воздух вновь пропитался тошнотворным запахом ландышей, но Варвара и без того едва дышала. Страх… Это было за пределами страха. Голос Кау вибрировал в пространстве:

— Те, кто открывают путь и дорогу избранной в жертву душе. Да пустите избранную душу в зал Кау. Да не будет она отвергнута, да не возвратится она назад, да будет избавлен от неё мир человеческий.

Существо коснулось пальцами середины лба каждого из детей. Девочка поклонилась первой, за ней старший мальчик. Младший, вряд ли что-то понимая, повторил за братом. Дети отошли за спину Варвары, а она сидела, не смея пошевелиться. Не должна была она видеть и слышать это, не для человека подобные сцены…

— Ты молчишь, смертная, — сказал Кау. — Однако тебе следует воздавать благодарность. Первое условие выполнено не твоей жертвой.

Варвара, пересев на колени, отвернулась к детям. Спиной она ощущала взгляд красных глаз существа. Хотелось сжаться и исчезнуть, невыносимо, невыносимо!..

— Ни одни слова не могут передать мою благодарность, — сказала девушка. — Вы желаете покоя, но знайте, что вы останетесь до конца моих дней в моём сердце.

— Когда мы встретимся в мире Смерти, мы вспомним эти дни, — ответила девочка.

Младший мальчик подошёл и обнял Варвару. Она обвила его руками, чувствуя хрупкое тепло, биение маленького сердца, полного отвергнутой любви. По щекам потекли слёзы, но она не могла их стереть, боялась пошевелиться, чтобы не только спугнуть… Старшие дети переглянулись и заключили Варвару в объятья слева и справа. Девочка вытерла щёки Варвары рукавом и поцеловала её в щёку.

— Мы думали, — прошептала она в ухо девушки, — нет, не мы… Я. Я думала, нет любви. А теперь вижу — есть.

Девочка впервые улыбнулась.

— Смертная, вернись ко мне, — приказал Кау.

Варваре пришлось отпустить детей и повернуться обратно. Сирин, ужасное создание, исчезла, и не было больше весов и пера. На пальцах существа трепетала душа.

— Третье условие, — сказал Кау. — Я боюсь испортить это удивительное развлечение, видит вечность! Но если создатель законов будет нарушать их, какой тогда в них смысл?

Он поднялся на ноги и поманил Варвару. Она тоже встала. Она едва доставала существу до груди. Кау протянул свободную руку к темноте, и оттуда полетели сияющие шары.

— …девять, десять, одиннадцать!

Души сбились в кучу, и Варвара с ужасом поняла, что сейчас будет.

— Я знаю ваши сказки, — без тени улыбки сказал Кау и выпустил душу Кощея к другим. — Варвара-краса, узнаешь своего суженого — отпущу вас обоих с миром.

Он пальцем прочертил в воздухе окружность, и души хороводом окружили существо и девушку, подёргиваясь и вращаясь вокруг своих осей.

— А если не узнаю? — прошептала девушка, заворожённо глядя на дюжину одинаковых огоньков.

Кау холодно улыбнулся:

— Ты отвергла моё щедрое предложение уйти домой. Здесь ты мне не нужна… Из тебя может получиться Дева огненного поля. Тебе уже достаточно страшно? Или мне напугать тебя ещё больше, чтобы ты занялась делом?

— О великий Кау, пожалуйста, не мешай, — сухо ответила Варвара.

— Рад повиноваться смертной, — Кау сложил руки у груди, отвесил поклон и вышел из центра хоровода.

И что он может знать о страхе?.. Варвара кружилась на месте. Один, два, три… десять… Сбилась. Абсолютно одинаковые! Ни цветом, ни размером, ни формой — ничем не отличатся друг от друга. Легендарный чародей и чья-то обыкновенная душа, прожившая ничем не примечательную жизнь. Значит, и правда все души равны! Девушка протянула руку, но светящиеся шары отклонялись. Она позвала:

— Кощей! Кощей!

Души качались, кружились, и ни одна не отреагировала.

Душа, припоминала Варвара слова Кау, состоит из жизненной силы, памяти, чувств…

— Кощей, послушай меня! Мы можем пойти обратно. Сёстры приготовили живую и мёртвую воду. Мы вернёмся и победим Синемордого. А потом… отпразднуем! Свадьбу Любавы и Никиты сыграем!

Варвара следила за душами, но ничего не происходило. Страх… Не страх, хуже — отчаяние!

— Времени нет, но это не значит, что моё терпение безгранично, — раздался голос Кау из-за круга света.

Душа состоит из духа, сердца, имени, способности к чарам…

«Ну что я за дура! — отругала себя Варвара. — Кощей — доспех из костей! Это даже не имя!»

Она прошептала:

— Лушеан…

Шарик света запрыгал, дёрнулся к Варваре, но потом вдруг словно засомневался. Варвара положила одну руку на сердце, а другую вытянула навстречу душе.

— Лушеан, пойдём со мной любоваться на мир!

Шар света подлетел и устроился на пальцах Варвары, подсветив и пепел на ладонях, и землю с берега озера под ногтями, и размазанную кровь… Сердце Варвары словно наполнилось светом. Ей казалось, что в ней столько любви, что она может затопить ей весь мир, помирить врагов и прекратить все войны.

Воздух отравил запах ландышей и болиголова, от которого сдавило виски. Кау приближался, и Варвара отвела руку с душой в сторону от него. Существо приподняло чёрными пальцами подбородок Варвары и сощуренными глазами всмотрелось в саму её душу. Варвара покорно подняла голову и выдержала взгляд.

— Твой дар… Древний, как мир. Уникальное сочетание крови…

Кау отпустил подбородок девушки, и она с шумом вдохнула воздух, потерявший запах.

— Представь, смертная. Твоя мать, твой отец, их матери и отцы, их предки — каждый нёс каплю крови древних людей, заигрывавших со временем и проигравших. И только в тебе она проснулась. Может ли быть, что только для того, чтобы спасти эту душу?..

На лице существа заиграла улыбка.

— Мне будет о чём поразмышлять в следующем интервале безвременья. Ты сегодня сыграла с вечностью в игру и не проиграла, смертная. Прежде чем покинуть мой Зал, прими сей скромный дар.

Кау протянул руку в костёр, вытащил прыгающий огонёк и сжал его в кулаке. Когда он разжал его, на ладони лежал алый тюльпан на обломанном у самого цветка стебле.

— Что это? — спросила Варвара.

Свободной рукой она приняла подарок. Тюльпан был очень тяжёлым. Не мог он быть простым цветком! Варвара аккуратно уложила его в карман потрёпанного сарафана, удостоверившись сначала, что там нет дырок.

— Смертная, я возношу хвалу твоей мудрости! — ухмыльнулся Кау. — Она и подскажет тебе, в чём суть дара. Впрочем, что-то подскажу тебе я. Ты не задала правильный вопрос, но я прощаю тебе эту ошибку, ибо ты хорошо развлекла меня. Поверь, это сложная задача. Спроси меня, как поместить живую душу в мёртвое тело?

— Как поместить живую душу в мёртвое тело? — послушно спросила Варвара. От запоздалого понимания, какими могли быть последствия без этой непрошенной милости существа, у девушки потемнело в глазах.

— Душа — это последний выдох. Вдохни в его тело жизнь.

— Мне для этого нужно…

— Мудрость твоя безгранична, — с притворной серьёзностью сказал Кау. Варвара видела, что он потешается над смертной, продляя себе удовольствие.

Чувствуя себя предельно глупо, Варвара поднесла душу Кощея ко рту и под одобрительный кивок существа вдохнула её. Защекотало в груди. Сразу же захотелось чихнуть. Девушка в ужасе защипнула нос пальцами и закрыла рот ладонью.

Кау искренне расхохотался, распространяя вокруг вонь болиголова. Варвара сложила ладони у груди и согнулась в глубоком поклоне.

Когда она подняла голову, Существа уже не было. Трава тоже исчезла, обнажив слюдяную поверхность, искрящуюся в пламени костра. Варвара оглянулась на детей. Девочка указала пальцем в сторону. Там зиял провал треугольника. Дети первыми последовали в черноту. Варвара оглянулась напоследок, мысленно желая душам спокойного отдыха и сделала шаг в треугольник.

— Когда закончится твоё время в Яви, я с радостью и уважением встречу твою душу, — раздалось ей в след.

Любава, боясь шевельнуться, смотрела, как зарастает рана на груди. Шаги Марьи раздались за спиной. Царевна остановилась у Фимки и принялась распекать её:

— Это всего лишь гарь! Что ты возишься?!

Прикрывая бутылёк тряпкой, Любава приоткрыла веко Кощея, капнула туда мёртвой воды, потом проделала то же самое со вторым глазом. Ей показалось, что густые ресницы, которым можно было только позавидовать, дрогнули.

Каплю в центр лба. По телу Кощея пробежала едва заметная волна дрожи.

— А ты что тут творишь?!

Марья резко дёрнула Любаву за локоть, и та, поскользнувшись в неудобных тапочках, упала на пол. Бутылёк ударился о пол и разлетелся на осколки, оставив на полу прозрачную лужицу. Стекляшки и капли искрились в свете заходящего солнца. Любава забыла, как дышать.

— Ты разве не блондинкой была? — вкрадчиво поинтересовалась Марья и дёрнула девушку за развязавшиеся из пучка косы.

Любава оттолкнулась руками от пола, вскочила и со всего маху залепила бывшей сестре пощёчину. Та от неожиданности отступила, и Любава изо всех сил оттолкнула её. Марья не удержалась, села на пол и неожиданно расхохоталась:

— Птичка сама прилетела в клетку!

Любава бросилась к осколкам, пальцами набрала из лужицы воды в ладонь, сколько смогла — ведь нужна лишь капля! Ладонь начала покрываться лиловыми пятнами от прикосновения мёртвой воды. Девушка метнулась к телу Кощея, раздвинула губы, покрытые коркой крови, стряхнула с пальца каплю. Как же жжёт! Боль двигалась к локтю, а кисть начала неметь.

Марья схватила Любаву за косы, развернула к себе, повалила на скамью, прижала своим телом. В глаза ударил оранжевый свет заката из окна в потолке. Любава чуть не подавилась камушком — рано выплёвывать, сердце должно забиться. Марья дотянулась до шеи Любавы и сжала её своими тонкими пальцами, испачканными в угле. Любава отбивалась здоровой рукой — вторая уже онемела до локтя, пиналась ногами, с которых слетели дурацкие тапочки, хрипела, отворачиваясь от пьяного дыхания Марьи… В глазах начало темнеть.

Тук-тук.

Тук-тук.

Любава схватила Кощея за руку и выплюнула камень Марье в лицо.

Никита стоял на вершине холма. Перед ним, на плоском куске скалы, выпирающем из покрытой редкой травкой каменистой почвы, лежали три яблока. Светло-жёлтое, костяное. Чёрное из обожжённого дерева. И серебряное, то, что единственное отражало заходящее по правую руку солнце.

До последнего юноша лелеял детскую надежду, что придёт великий чародей и разберётся со страшным чудищем, а Никита, воевода-самозванец, средний царский сын, любитель порыбачить и полежать на солнышке, этот самый Никита посмотрит на великую битву со стороны. От беспокойства за Любаву и Варвару защемило в груди, и юноша отбросил эти мысли. Как и все прочие.

— Пора, — тихо сказал Никита.

Он потянулся рукой к костяному яблоку. Знаменосец вытащил копьё и воткнул в землю изумрудный флаг с чёрным вороном.

Изумрудная трава под ногами. Слишком яркий свет безоблачного неба. Блеянье коз, квохтание кур…

Поймав дыхание после перехода, Варвара нащупала солнце, ужаснулась и помчалась к избушке. За ней как ни в чём не бывало затрусил серый трёххвостый кот.

— Где? Где Любава?! — выпалила она, едва завидев одну из сестёр, чьего имени не помнила. — Где Кощей?!

Варвара схватила сестру за плечи и начала трясти. У той растрепались седые волосы, но она словно потеряла дар речи. Из-за двери высунулась Прасковья и ахнула, увидев девушку в рваном обожжённом сарафане.

— Варенька, внученька! — только и сказала она.

Варвара отпустила сестру. Силы разом закончились. Значит, не вернулась ещё Любава…

— Прасковья, — взмолилась Варвара, — скажи, что у нас времени до полуночи!

Старушка ничего не ответила, спустилась по ступенькам и только подошла к девушке, только протянула руку, как от сада камней Любавы раздался крик и звуки борьбы. Варвара бросилась туда, за ней поспешила сестра и заковыляла Прасковья.

Их глазам предстала зловещая сцена: на траве лежал молодой мужчина, запрокинув голову к небу, а рядом Любава отбивалась одной рукой от сидящей на ней Марьи. Одна рука первой сестры лежала под неестественным углом. Варвара первая бросилась к женщинам и вцепилась в чёрное платье Марьи, чтобы оттащить её от задыхающейся Любавы. Затрещал подол, отошёл кусок ткани. Марья обернулась и ударила Варвару под дых. Та резко выдохнула, отступила, зажимая рот рукой — рано ещё, рано! Не вылетай! Любава закашлялась.

Марья выхватила из кармана уголёк и прочертила на своей же ладони чёрную линию. Из линии вылетели три тени, три мужских силуэта без лиц. Один схватил Варвару, другой — седовласую сестру, которая теперь нашла голос и кричала, не переставая. Третий вцепился в подоспевшую Прасковью. Одна чёрная рука обхватила за рёбра, а другая опустилась на затылок. Варвара отчаянно искала в памяти подходящие чары, но угольные тени затуманили сознание. Любава пыталась подняться, но не могла — отнялась нога.

— Что это вы задумали, сестрички? — тяжело дыша, спросила Марья, поднимаясь на ноги. — Сами великого чародея закопать решили?

Она приподняла подол платья и вынула кинжал из прикреплённых к бедру ножен. Седовласая сестра тихо плакала.

— Эту я не знаю, но душа её на десерт Синеликому сгодится, — размышляла вслух Марья, останавливаясь у каждой пленницы. — Старуху можно допросить. Любаве известен секрет доспеха, оставим её, если она раньше не помрёт. А вот ты, Варвара, зачем нужна, скажи?

— Мау, — сказал кот-кикимор.

— О, Кыша! С нами пойдёшь? Кикимора при дворе иметь забав… — обернулась Марья и резко замолчала.

— У меня, что ли, в глазах троится, девочки? — прошептала Прасковья.

— Это ты пойдёшь с нами, — сказали одновременно два кота побольше.

— Мау, — подтвердил самый маленький. — Мама.

— Нет, — прошептала Марья. — Нет!

Фигуры котов задымились, их заволокло серым дымом, который заклубился, вытянулся вверх и образовал три детские фигуры.

Марья бросилась бежать. Фигуры исчезли и появились у неё на пути. Женщина метнулась в сторону, но фигуры переместились, отрезая ей путь.

— Пора, мама, — сказала серая фигура мальчика.

Девочка протянула руку, и Марья полоснула по дыму кинжалом. Дети окружали женщину лентой дыма. Марья беспорядочно заметалась на сужающемся пространстве. Рукава её платья сползли, обнажив покатые плечи, волосы разметались, а на лице застыл оскал.

— Нет, нет! — рычала она, беспорядочно размахивая кинжалом.

— Да услышит она то, что мы слышали, — сказал мальчик. — Избранная в жертву душа, мы открываем тебе путь в зал Кау.

Из места на лбу мальчика, отмеченного существом, вырвался луч чёрного света и соединился с лучами брата и сестры. Треугольник заполнился чернотой, поднялся вверх, расширился и рухнул на изумрудную траву, накрыв визжащую Марью и три фигуры.

Когда на холме в последних лучах солнца засиял силуэт чудовищного доспеха, увенчанного рогами, на равнине раздался торжествующий рык. Все взоры огненных глаз обратились к Никите.

Посреди равнины взвился в воздух столб синего пламени, и четырёхрукая фигура прыгнула вперёд, преодолев за один раз огромное расстояние.

Прыжок.

Прыжок.

Прыжок.

Никита поднял в небо Кощеев меч. Оранжевый свет солнца против синего чародейского огня.

С исчезновением Марьи растаяли угольные воины.

Варвара бросилась к Любаве, но шустрая старушка опередила её и уже откупоривала пробку стеклянного пузырька.

— Говорила, на кожу чтоб не попадала мёртвая вода! Мёртвая — для мертвецов! Откуда пошло?

Любава повернула голову к руке:

— Ладонь…

Прасковья накапала на кожу прозрачной жидкости, принялась растирать руку девушки и позвала седовласую сестру, чтобы та массировала ноги.

— Варвара! — простонала Любава. — В последнем городе у моря солнце зашло. Мы опоздали.

— Ну нет! — воскликнула Варвара. — Не сегодня! Не после всего!

Она вытянула руку, нащупала краешек солнца у самого горизонта, соединила пальцы щепоткой и потянула на себя. Солнце сопротивлялось. Словно застывающую смолу тянешь!

— Задом наперёд, ход наизворот! — напрягая все силы, выкрикнула Варвара. — Дай мне несколько минут, о древняя звезда!

Небо, и без того светлое, почти побелело, стало нестерпимо больно глазам, но Варвара продолжала тянуть.

Прыжок! И Синемордый оказался перед Никитой. За ним уже тянулись синеокие рабы, и знаменосец со Скалогромом с отчаянным улюлюканьем бросились в атаку.

Первый удар чудище нанесло несуразно толстой ногой. Никита успел отпрыгнуть, но его всё равно задело. Он пошатнулся и выставил вперёд кощеев меч. Синемордый расхохотался, разверзнув пасть и обнажив короткие острые зубы в несколько рядов. Из пасти пахнуло тухлой рыбой. Чудище бросилось на юношу, раскручивая короткие мечи в каждой руке. Никита отбил удар, но тут же получил массивной ногой в плечо. Он рухнул на спину и ударился затылком. Хоть шлем чарами смягчил удар, у Никиты посыпались искры из глаз. Ему даже померещилось, что солнце засветило ярче.

Синемордый снова замахнулся. Никита в панике неуклюже перекатился на живот, чтобы избежать удара, и понял, что не успевает отразить следующий. Синемордый вдруг завизжал, его тень отпрянула. Никита воспользовался моментом, чтобы подняться на ноги.

Чёрный ворон слетел с Любавиного платка и отчаянно атаковал чудовище, целясь ему в глаза. Никита бросился на подмогу, но не успел.

— Ам, — довольно сказал Синемордый и отрыгнул пёрышко. — И тебя ам.

Никита закричал и бросился на чудовище.

Солнце прожигало оболочку Междумирья-Межречья. Светило вновь поползло к горизонту, но Варвара не удерживала его. Она села на колени рядом с Кощеем, приложила ухо к его груди, туда, где краснел свежий шрам.

Тук-тук.

Грудная клетка едва заметно вздымалась и опускалась. Варвара приподняла голову Кощея, дотронулась пальцами до губ, попыталась стереть засохшую кровь. А вдруг не получится? А вдруг душа улетит… А вдруг, слишком сильно вдохнула?.. «А вдруг, а вдруг!» — разозлилась на себя Варвара, вдохнула и, прижавшись губами к губам чародея, медленно выдохнула.

Щекотка распирала грудь, потом поднялась выше, прошла по горлу, заискрила во рту и убежала за Варвариным дыханием. Девушка отклонилась, и чародей сделал глубокий вдох. Варвара поспешно опрокинула ему в рот живой воды из стеклянного пузырька, который ей вручила Прасковья, чтобы душа закрепилась. Мужчина закашлялся и открыл глаза.

— Здравствуй, Лушеан. Не смотри на меня так, — улыбнулась девушка.

— Что-то изменилось, — пробормотал чародей.

Он сел на колени, провёл рукой по новому шраму. Вид у него был растерянный, как будто он что-то потерял, но забыл, что именно.

— Ты не помнишь? — спросила Варвара. — Марья сломала иглу. Ты умер. Я прошла Навь до самого края, чтобы вернуть твою душу. Я смотрела в глаза Смерти, любимый.

В груди расползалось беспокойство. Вдруг… Вдруг он всё забыл? Девушка запустила руку в карман сарафана и вытащила подарок Кау. Алый цветок был свежим, совсем не помялся и излучал тепло. Молодой человек непонимающе смотрел на тюльпан. Сзади послышались шаги.

— Кощей! — закричала Любава. — Живой! Варвара, он правда живой?!

— Кощей… — проговорил мужчина. — Кинжал. Игла. Бессмертие. Пещера.

Он закрыл глаза, продолжая шевелить губами. «Он сошёл с ума! — в отчаянии подумала Варвара. — Неужели это тоже подарок Кау!»

Чародей открыл глаза, аккуратно поднял с ладони Варвары тюльпан и прошептал:

— Не может быть! Неугасающее пламя безвременья…

В руке чародея тюльпан переливался оттенками огня. Серые глаза чародея зло сверкнули сталью. Он поднялся на ноги и пошатнулся. Варвара быстро вскочила и придержала его за плечо.

— Где Синемордый? — спросил Кощей.

— В Приморье! Он за Никитой пошёл! — ответила Любава. — Кощей, помоги ему!

Кощей черканул ладонью по воздуху, мир вздрогнул и мигнул темнотой. В открывшейся щели было видно холм, по которому в закатном свете от мрачной долины ползли синие точки. Картина приблизилась. Синеокие рабы сталкивались с воинами, и иногда свет в глазах гас, а иногда падал поверженный богатырь. На вершине холма, до которого дотягивались ещё солнечные лучи, сражались двое.

— Любава, дай платок! — сказал Кощей.

Девушка непонимающе качнула головой, а потом хлопнула себя по лбу: из кармана торчал хвостик блестящей, словно рыбья чешуя, ткани. Щель в ткани Междумирья-Межречья приблизилась вплотную к поединку. Любава вскрикнула, когда Никита тяжело отбил удар одного из мечей Синемордого, а другой в это время с лязгом полоснул по доспеху с другого бока.

Кощей шагнул к проходу, но резко обернулся, подошёл к Варваре и прикоснулся губами к её губам. Варвара вцепилась пальцами в его изорванную рубашку.

— Варя… Я должен тебе столько всего сказать…

— Потом скажешь! Когда вернёшься! Время… — пересилив себя, прервала его девушка.

— Я вернусь, Варварушка, — шепнул Кощей-Лушеан, накинул на шею платок и исчез. Щель закрылась, заставив мир вздрогнуть.

— Варенька, Варя! — заговорила Любава. — Он же смертный теперь! Без защиты пошёл, без оружия! Как так!

Варвара села на землю и закрыла лицо руками. Слёз не было. Её трясло крупной дрожью. Любава села рядом и обняла сестру. Она тоже боялась — за Никиту, за Кощея, за мир.

Никита пошатнулся от очередного удара, успев отбить два других. Он начал уставать и реагировал медленнее, поэтому сосредоточился на обороне. Синемордый же всё ещё пребывал в настроении поиграть, поэтому до сих пор не пальнул в Никиту синим пламенем. Так, развлекался, плевал огоньками под ноги. Гонял юношу по вершине холма, с которой некуда было отступать. Потешалось синее чудище. Шум битвы наползал снизу, со всех сторон, приближался наперегонки с сумерками.

— Пади и дай мне секрет доспех, — прорычало чудище.

Никите попятился от двух пар яростно сверкающих мечей, понимая, что у него остались силы поднять меч в последний раз. Но он не успел. Синемордый ударил юношу ногой в грудь. Никита упал, выронил меч, и мощная нога вжала его в землю.

«Конец. Прости, Любава», — подумал Никита.

Синемордый победно взревел и поднял все руки в воздух. Никите показалось, что что-то неуловимо свистнуло, но не стрела. У самого уха раздался знакомый откуда-то голос:

— Приготовься.

Меч подлетел и лёг Никите в руку.

— Кощей? — прошептал юноша.

Синемордый взревел:

— Кощей?! Кощей мёртвый во дворце, Кощей мёртвый в Нави! — смердящая пасть наклонилась над Никитой: — И ты будешь мёртвый везде.

Вдруг он заорал. В его глазу торчал алый тюльпан. Цветок вспыхнул ярким пламенем, и по равнине, по склонам холма пронёсся общий крик, вторящий крику Синемордого. Никиту кто-то рывком поставил на ноги и сказал:

— Руби, богатырь!

В Никиту словно влили новых сил.

Со всей округи было видно, как под последним лучом солнца воевода в рогатом шлеме, увитом цепями, размахнулся и одним движением снёс голову Синемордого с плеч. Солнце нырнуло за горизонт, и с ним погасли синие огни.

— Не узнать вас, господин, — проговорил Тимофей Миронович, поглаживая усы и разглядывая странного молодого мужчину в разорванной рубахе, обнажающей шрамы на груди. Бусины, нити и косы в волосах и чуть раскосые серые глаза цвета дождливого неба — их ни с какими другими не перепутаешь.

Он пришёл на рассвете в лечебный шатёр, забрал половину знахарок, игнорируя грозные крики Ярославы, а уже через несколько минут вернулся, привёл с собой знакомую уже воеводе девушку, которая приходила однажды ночью со страшненькой собачкой и лечила воинов, падая с ног от усталости. Варвара. Она держала странного мужчину за руку.

— И не надо меня узнавать, — ответил, коротко улыбнувшись, молодой человек. — Я умер.

— Зачем вернулись? — строго спросил воевода.

— Чтобы ещё больше людей не умерло, — ответила девушка. — Где Ярослава? Где Аннушка?

— Пойдёмте, отведу, — вздохнул Тимофей Миронович, пряча в усах улыбку.

Никита сидел на холме у вбитого в землю копья с рваным, грязным изумрудным платком. Знаменосец не пришёл. Много кто остался лежать в вытоптанных обожжённых землях Приморья. Воеводе Никите Михеевичу рассказали, что кое-где уже проклюнулись первые бутоны горецвета.

Любава сказала, чтобы Никита поспал, принесла ему шерстяное покрывало, кувшин с водой, сдобренной какими-то травками. Сама тут же убежала лечить раненых. Кощей обещал привести ей на подмогу часть сестёр из дальнего лагеря.

Воду Никита выпил ещё ночью, но так и не заснул. Сидел, кутался в одеяло. Когда рассвело, смотрел, как кучу тлеющего пепла разносит ветром — всё, что осталось от чудища. Голову-то Никита ему отрубил, но это диковинный цветок уничтожил врага, не он.

В море на горизонте стояли корабли с погасшим пламенем. Приходил Кощей. Сказал, что нужно будет в них разобраться, чтобы отвезти выживших людей по домам — он с такой задачей одними чарами не справится.

Кощей был бодрым, деятельным, словно за внешними изменениями подтянулись и внутренние. А Никита, наоборот, чувствовал себя древним старцем. Он указал Кощею на яблоки, валявшиеся у камня.

— Они твои, — сказал Кощей.

Никита вспылил. Никита больше не собирался надевать эту дрянь. Никита больше не собирался брать в руки меч. Кощей пожал плечами и ушёл.

Пришла Любава.

— Ты бы вышел к людям, — сказала она. — Ты же победил Синемордого. Ты герой.

— Это не я. Без Кощея это я бы сейчас тут кучкой пепла лежал, — проворчал юноша.

— А без тебя лежал бы кучкой пепла Кощей! Никита, да ты себя слышишь? Тебе дымом от синего огня голову помутило?! — сердито сказала Любава. — Ты вообще помнишь, сколько всего ты сделал? Может, скажешь, что мы все тут, кроме Кощея, без дела слонялись? Вообще-то это как раз он лежал и отдыхал, пока мы работали!

Никита посмотрел на осунувшееся лицо девушки, тени под глазами, погладил её по руке, на которой у неё теперь не сгибались два пальца. Ему стало стыдно, и он отвёл взгляд.

— Прости, любимая.

— Ну а теперь как дитя малое! Столько разнообразных чувств у одного богатыря! — воскликнула девушка и добавила: — За это ты мне и нравишься.

Она пригладила его седые вихры с редкими жёлтыми прядками, а он притянул её к себе и поцеловал.

— Пойдём, — сказал Никита. — Покажусь войску… А ты мне речь придумаешь?

Любава звонко рассмеялась, подскочила на ноги, закружилась. Никита подхватил её на руки и понёс вниз.

По смятой траве важно прошествовала огромная жаба с недовольной мордой и красными глазами. Там, где она прошла, зазеленели свежие травинки.

Яблоко из болотного серебра слепило отблеском полуденного солнца и бессердечной жестокостью. Жаба раскрыла пасть и проглотила его.

Чёрное яблоко пахло старой древесиной и воспоминанием об обжигающем огне. Жаба раскрыла пасть и проглотила его.

Костяное яблоко из слоновой кости хранило память об отнятой жизни. Жаба раскрыла пасть и проглотила его.

Жабья морда немного подобрела. Жаба прошла к остаткам пепла, с которыми никак не мог разобраться солоноватый бриз. Разворошила передней лапой, откопала у самой земли одинокий лепесток тюльпана. Он вспыхнул алым огнём.

Жаба довольно улыбнулась и проглотила и его.

— Святослав?

— Можно без всяких «-славов»?

— Миролюб?

— Пф-ф-ф!

— Многодум, — раздражённо выдала Варвара и пошла окунуться в океан, оставив безымянного нынче мужа млеть на золотом песке под горячим солнцем.

Кощей заявил, что Кощеем больше зваться не может. Варвара спросила, чем ему не угодил Лушеан.

— Я, знаешь, как будто превращаюсь в беспомощного ребёнка. Словно воспоминания о летучем корабле становятся сильнее всей моей последующей жизни… Как будто я там, падаю в океан, и меня разрывает от горя. Недотанцевал с мамой, недослушал отца, когда он рассказывал про чары и механизмы…

Это был последний испытательный полёт, в который команде разрешено было взять семьи. Отец Лушеана, главный инженер, уже приводил мальчика в гавань, показывал мастерские и тайно брал на испытания. И всё было хорошо. До последнего раза.

Кощей-Лушеан рассказал то, что помнил, лишь один раз, и больше не говорил об этом — тысяча лет прошла. Нельзя нырять в прошлое, когда столько дел в настоящем. Часть выживших людей, бывших рабов Синемордого, уже вернули по домам, а кто-то решил остаться в новой стране. Сёстры искали зелье, чтобы восстановить обожжённые земли. Все хотели советов Никиты, победителя Синемордого, а он важно кивал, говорил, что подумает и шёл советоваться с Кощеем. Чародей же до последнего отмалчивался, заставляя юношу ворочать мозгами.

В Приморье намечался разлад — страна осталась без правителя. Царя Ивана Приморского нашли мёртвым в комнате его пропавшей младшей дочери — сердце остановилось. Старшая дочь, недавно найденная, тоже как в воду провалилась. Никита оставил в Приморье наместником старшего брата Святозара. Ульяна, разродившаяся вторым сыном, радовалась солёному морскому воздуху и часто гуляла с детьми по пляжу. Третьян со своей теперь уже женой Милорадой остался жить с царём Михеем и царицей Искрой.

Когда с самыми сложными делами разобрались, работу наладили, то сыграли тройную свадьбу в Междумирье-Межречье, среди изумрудной травы под ясным утренним небом: Кощей с Варварой, Никита с Любавой и Аннушка с Тимофеем Мироновичем.

После этого Никита отправился в путешествие по царствам и внушал воинам, что держать в руках удочку гораздо приятнее, чем меч. Любава следовала за мужем, присматриваясь к девушкам, царским дочерям и деревенским травницам — нет ли у кого дара, а главное, желания учиться, чтобы можно было отправить к Прасковье. Кощей же с Варварой сбежали на зиму к океану, чтобы подумать над новым устройством Междумирья-Межречья.

Варвара вышла из воды, вытерлась рубашкой. Кощей бесстыдно любовался её обнажённым телом в каплях воды. Но после горящих огнём глаз в сердце Нави никакой взгляд теперь не мог смутить Варвару.

Девушка хитро улыбнулась.

— Бажен.

— Это ещё что такое? — поднял брови мужчина.

— «Страстное желание».

Мужчина рассмеялся и притянул Варвару к себе. Она запустила руки в переплетение кос, нитей и бусин и прижалась губами к его горячим губам.

— Тогда на следующий час я Бажен, — серьёзно сказал чародей, — а потом будем думать дальше.

— Час? — подняла брови Варвара и улыбнулась: — У нас есть всё время мира, любимый.