kazbek-tuaev@mail.ru

© Казбек Туаев, 2023

© Общенациональная ассоциация молодых музыкантов, поэтов и прозаиков, 2023

Я сын репрессированного, а затем посмертно реабилитированного «врага народа». Врождённый, то есть наследственный, крещённый по вере евангельский христианин-баптист. Считаю себя «участником» или «соучастником» Великой Отечественной войны. При окончании, а скорее всего, для окончания средней школы автоматически попал в комсомол (коммунистический союз молодёжи, ну, это как бы собрат гитлерюгенда…). Одумавшись, сжёг свой комсомольский билет. В коммунистическую партию тянули, но не смогли затянуть. Трудовую деятельность начал в семнадцать лет на каменоломне «Ушосдора» (Управление шоссейных дорог, не знаю, какого Министерства СОАССР). Студент горного техникума, затем горного института. Машинист скрепера золотодобывающего рудника. Бурильщик-проходчик там же. Золотой прииск «Юбилейный» (Оймяконский район, Якутия) «Дальстроя» (Индигирское горно-промышленное управление). Горный мастер, начальник смены, начальник промывочного прибора.

Ученик столяра-краснодеревщика, плотник, строитель, асфальтировщик, студент Ташкентского торгово-кооперативного техникума, рабочий склада готовой одежды, экспедитор, товаровед, старший товаровед, заведующий магазином, директор универмага, директор торгового центра. Бизнесмен, владелец частной фирмы «Казбек». Пенсионер. Проповедник баптистской церкви. Писатель (русский, английский, осетинский языки). Член двух американских союзов по писательским делам. Эмигрант-иммигрант. Муж, отец, дед…

Ну, что ещё?! Могу делать всё: управлять домом, хозяйством, лошадью, велосипедом, мотоциклом, автомобилем, бульдозером, экскаватором, танком… Самолётом не пробовал, но, думаю, смогу взлететь, а вот сяду ли? В этом не уверен. Знаю компьютер.

Жду смерти и обдумываю, что я скажу Богу при встрече с Ним. Вот они – ступени моего роста и падения, остальное надо читать между строк.

А вот и география моя: Осетия, Грузия, Кабарда, Якутия, Таджикистан, Узбекистан, Калифорния, Флорида, опять Калифорния, Гавайские острова и опять Флорида. Конечный мой пункт будут определять уже без меня… Да, забыл упомянуть – ни в одной партии не состоял, но в конце жизни все-таки меня затянули в Республиканскую партию США.

Недавно я прочёл одну вещь Виктора Некрасова, которую он написал в 1946 году в жанре «роман» и назвал «Сталинград». Она в писательских кругах вызвала бурю отрицательных эмоций, её не ругал и не охаивал разве только ленивый. Чего только не делают зависть и ревность. Перед печатью (так получилось, что не напечатать её не могли) её даже понизили в ранге и обозвали повестью, присвоив ей менее звучное, местечковое название – «В окопах Сталинграда». Но, в подтверждение русской народной пословицы о горшке и печи, это произведение не попало в печь, и так случилось, что её совершенно случайно прочёл товарищ Сталин. После этого те же самые хулители срочно выдали автору Сталинскую премию, тем самым признав свою идентичность с тем животным, имя которому хамелеон.

Я эту «психологическую повесть» читал спустя 68 лет после её написания, и она у меня тоже вызвала массу эмоций, воспоминаний и аналогий. Иногда в жизни так случается, что чей-то незнакомый голос, лицо случайного прохожего или кем-то оброненное слово переносят тебя в далёкое прошлое, и на тебя вдруг нахлынет поток воспоминаний. И не всегда такого рода ностальгия бывает манной небесной, но всегда заставляет обновить в памяти кое-какие события. Перебираю в уме живых участников этого «окопного романа», их характеры и нравы и самопроизвольно вплетаю в их судьбы куски, вырванные из моей памяти. Очень даже понимаю, что я далеко не Виктор Некрасов, но тем не менее уже представляю, куда будут задвинуты мои новеллы… Ведь я, как и он, не кончал тех литфаков, где учат на писателей и где выдают соответствующие корочки.

Был у меня друг, товарищ, с которым нас связывали общие производственные интересы и который был непосредственным участником тех сталинградских баталий, где он оставил одну ногу взамен многих орденов и медалей. Человек по всем статьям положительный (и пусть читатель мне простит, но как упустить возможность и не похвалить себя?) – с иными я не дружу.

Так вот, если об Арсене сказать, что он был законопослушным человеком, то это просто ничего не сказать, он был законником во всех смыслах этого слова. Он поднялся почти на самую высшую иерархическую ступень правоведения. Начиная с нуля, он добрался до самых высоких и ответственных должностей. Прокурор одной из древнейших областей Советского Союза, заслуженный юрист, советник юстиции, не знаю, какие там бывают ранги, но самого высокого… Но какие бы должности человек не занимал, если он мужчина, то в нём прежде всего будут превалировать мужские качества. Пусть он к тому времени уже был в возрасте, потерял былые возможности, но мужчина, если он когда-то им был, – навсегда останется мужчиной, пусть даже и в душе.

И у Арсена временами появлялась потребность вспомнить свои прошлые мужские заслуги. Он время от времени осторожно приоткрывал дверь в прошлую жизнь и так же осторожно впускал кислород для исцеления своих старых душевных ран. Как бывалый вояка, потерпевший и натерпевшийся, повидавший много чего, он мне, как менее искушённому, иногда поверял свои душевные тайны, и не то чтобы раскрывал все секреты, нет, просто отдельные эпизоды, наиболее волнующие его и требующие, по его мнению, частичного исповедания. А исповедь, если кому-то кажется, что бывает только перед священнослужителем, то он глубоко ошибается.

Исповедь – это потребность человека облегчить давление на свою душу накопившихся негативных эмоций и чувств.

Человек время от времени должен изливать свою душу (например, как тот же самый компьютер периодически требует очистки от «шлаков»), а делать это самостоятельно не может, такова его природа. Для этого нужен другой человек – собеседник или слушатель, живой участник этого сложного и ответственного действа. А как нам известно, любой акт подразумевает или требует присутствия нескольких участников.

Так вот, иногда, расслабившись, он позволял себе кое-какие откровения и при этом смотрел мне в глаза, как бы проверяя мою реакцию. До сих пор не могу понять, зачем это ему нужно было, ведь я в этих делах ни при каких обстоятельствах не мог быть для него ни прокурором, ни судьёй, ни адвокатом – всё как раз было наоборот! Но это де-юре, как говорят, а де-факто мы были хорошими приятелями, а наши связи настолько близкими, что некоторые из сторонних наблюдателей считали нас родственниками.

Однажды, в конце шумного праздничного дня, мы сидели под виноградником, столы ещё не были убраны, гости разбрелись по разным углам. Кто-то гулял по саду, кто-то плескался в бассейне после изнурительной ташкентской духоты. Мы с Арсеном расположились подальше от женского визга и брызг и вели обыкновенный разговор о том о сём. Был праздник 9 Мая, День Победы, который в Узбекистане к тому времени не то чтобы отменили (таких официальных постановлений не было), но фактически был сведён на нет. Прежних парадов, салютов и фейерверков давно уже не было. Так, кое-где ещё допускали стихийные местечковые торжества, организованные самими же ветеранами войны, где их и поздравляли разные комитеты и общества. Мой друг всё это, конечно же, знал и в душе, разумеется, осуждал, но как официальный представитель власти и вообще законопослушный человек открыто не выражал своё несогласие с такой политикой. Обычно он отмалчивался и ограничивался какими-нибудь междометиями. Но сегодня на него нашло – то ли под влиянием выслушанных поздравлений, то ли под воздействием им же самим принесённого армянского коньяка, – и он начал барабанить пальцами по столу, что означало крайнее нервное возбуждение.

Наконец, сделав небольшую паузу, он произнёс:

– Говнюки они все! Вот посидели бы там под Сталинградом в окопах между жизнью и смертью, тогда бы не отнимали у нас этот праздник! Сижу я вот здесь, а мне всё мерещится, что я лежу на той влажной траве… Ночь, предо мной бескрайнее серое зеркало воды, которое время от времени озаряется разноцветными всполохами ракет, снарядов и бомб. Казалось, небо, земля и вода слились в нечто единое и образовали тот вечный неуправляемый хаос, который существовал до сотворения мира. Ты же знаешь, что я атеист, но в этом случае нет более подходящего варианта, чем цитировать Библию, как-никак я же родился в православной семье, и в нашем доме Библия была настольной книгой. Так вот, немцы почти захватили Сталинград, рвались к Волге и через Волгу. А здесь, на левом берегу, формировались наши резервные войска и частями переправлялись на противоположный берег. Слово «переправлялись» тут использовано символически, так как нормальной переправы как таковой не было и не могло быть по объективным причинам. Моторные лодки, катера, баржи, плоты, плоскодонки и прочие «плавсредства» из бочек и гнилых деревьев вместе с плавающим мусором прибивало к берегу искусственными волнами. В это же время другие загружали в баржи пушки, снаряды и прочее и делали очередную попытку перебраться на правый берег. Разумеется, вражеские отряды тоже предпринимали такие же попытки и трудно было понять, удалось ли кому-то из них добраться до цели или нет. Люди тонули, кое-кто цеплялся за коряги и обломки ящиков, всё кишело, как в муравейнике. И поди определи, кто куда плывёт, кто свой, а кто чужой! Во время очередного всполоха от нефтяного костра можно было кое-что разглядеть и отстреляться от немецких надувных лодок, наседающих на наш берег. Иногда луч прожектора помогал нам разобраться в ситуации и принять соответствующие меры. В этой кромешной тьме и неразберихе трудно было определить, кто есть кто. Но, однако, я тебе скажу…

Мой собеседник умолк, поразмышлял, стоит ли продолжать дальше или нет, наконец, решившись на отчаянный шаг – была ни была, – он произнёс, как бы ступив на минное поле:

– Обстановка была очень тяжёлая, и если кто-то скажет, что было не страшно, то он просто балаболка. Правильнее будет сказать, что нам некогда было бояться, да и кого ещё бояться, если в любую минуту тебя могла настичь смерть?! Но, однако же, у нашего «особого отряда» и задача была особая, мы должны были выполнять «специальное задание»!

Он понизил голос, посмотрел по сторонам, будто мы разведчики и находимся в окружении немцев, и тоном, который я никогда раньше у него не замечал, он произнёс, как бы оправдываясь:

– Понимаешь, был такой приказ… времена были такие, надо было поддерживать порядок и дисциплину… Мы должны были расстреливать паникёров и трусов, пытавшихся бежать с передовой линии!.. Некогда было разбираться в тонкостях человеческих душ, надо было «тушить пожар», а при пожаре дороги и каждая минута, и каждое ведро воды, и горсть песка, брошенные в огонь. Вот и у нас тоже, и у них, и у тех, которые руководили фронтами и армиями, не было возможности спрашивать каждого труса: «Почему ты бежишь с поля боя?». И хорошо, что ты не знал того Сталинграда, который знаю я! Для большинства из вас это лишь сомнительные лозунги «Россия – Сталин – Сталинград» или красивые мемориальные комплексы наподобие Мамаева Кургана. Вы просто не представляете того настоящего, живого Сталинграда, для которого это прилагательное через час, неделю или месяц могло смениться на совсем противоположное, и тогда это звучало бы как «Мёртвый Сталинград». И слава Богу, что вы всего этого не видели, порой человеку выгоднее не знать кое-какие грязные закоулки жизни, для кого-то же должна жизнь оставаться светлой и прекрасной! Именно для этого, пусть и будет пафосно сказано, наше поколение претерпело такие великие муки. И легче всего, конечно, нас осуждать: не так поступали, не того расстреляли! Но, однако, эта переправа, у которой я лежу вот уже несколько дней, была единственной «воронкой», которая связывала Азию с Европой, и именно здесь решалась судьба каждого из нас, пусть даже не все мы об этом думали; решалась судьба России и всего мира. В то время, когда европейская часть страны была охвачена огнём, вся остальная Россия, поднявшаяся на помощь своим братьям, столпилась здесь, у «переправы», и именно здесь решалась судьба планеты – ступит ли нога завоевателя на азиатскую землю или нет? А ты, я вижу, тоже кривишь свою морду, ну как же, твой друг расстреливал бедных «предателей» и «трусов»… Ну да, вы все святые, с чистыми руками и чистой совестью! А ты знаешь, что иногда убить человека бывает труднее, чем быть убитым самому? Не знаешь? А я знаю! И вот представь себе – в этом великом столпотворении пришла долгожданная баржа, прицепленная к какому-то катеру, больше похожему на груду движущегося металлолома, и все устремились навстречу ей, затаскивают пушки, пулемёты, ящики с боеприпасами, упирающихся лошадей, короче, народ валит валом на помощь попавшим в беду братьям и сёстрам… И вдруг ты замечаешь, как в этой суматохе и толкотне кто-то тащит лошадь за узду в обратную сторону и, пользуясь всеобщим переполохом, пытается бежать, спасая свою шкуру, да не один, а прихватив с собой ещё и столь важное «транспортное средство»! Ты что будешь делать? Опять не знаешь? Аян тогда знал, и сейчас знаю, что надо делать с такими людьми! Вот такой у тебя друг, и делай с ним, что захочешь…

Он смотрел на меня в упор, не моргая, и, казалось, не дышал; временами отворачивался и говорил будто сам с собой или с невидимым собеседником. Он говорил о вероломности врага, о чьей-то доверчивости, о долге каждого командира и воина, а я невольно представлял себе того молодого парня, который никогда до этого не слышал выстрела и вдруг попал в такой ад! И буду я до конца своей жизни думать о нём и спрашивать себя: кто же он всё-таки – невинно убиенный или заслужил эту кару? Таких парней, конечно, было немало, и правда ли то, что они не знали, от кого и зачем бегут? Разумеется, у каждого из них в деревне были родители, любимые девушки, но я убеждён, что в тот момент они думали не о них и даже не о себе, они ни о чём не думали. Они просто поддались сиюминутной слабости, неуправляемому психологическому стрессу и были подкошены злым роком.

Вот давайте теперь и рассудим, что же это такое и кто он на самом деле этот «злой рок»? Сидит вот предо мною живая, неотъемлемая частица этого «рока», и он тоже не может ответить на все эти вопросы. Такова стоимость наших жизней: того парня, который так и не понял, что произошло; его «убивца», всю оставшуюся жизнь страдающего в оболочке строгого и справедливого прокурора; и моя жизнь, добровольного посредника между ними, пытающегося разобраться в чём-то. И что есть жизнь вообще? И чем отличаются друг от друга все эти живые существа – звенья той таинственной цепи, которая объединяет паукообразных банкиров, не менее жадных политиков, безмозглых вождей и их жертв и нас, летописцев, оставляющих свои каракули на пергаменте?

Я, например, знал своего друга как доброго и справедливого человека, знал, что он участник Сталинградской битвы, я знал о нём очень много, но в таких подробностях о своей фронтовой жизни он мне никогда не рассказывал. Поэтому я был очень удивлён, растерян и не знал, как эту информацию переработать. Воистину, чужая душа – потёмки!

Некогда я очень интересовался этим варварским приказом НКО № 227 ^от 28 июля 1941 года. Заинтересованные лица этот приказ замалчивали до последнего, поэтому глубоких исследований по этому поводу не было. Много лет я рассуждал об этом, как об абстрагированном для себя факте, случившемся когда-то и где-то; неоднократно слышал об этих самых заградительных отрядах (заградотрядах), и вдруг – вот тебе на – неожиданно оказался втянутым в самое пекло этих событий! Ну и дела, я вам скажу… И везёт же мне в жизни – постоянно попадаю в какие-то дурацкие лабиринты.

А по сути, эта проблема существовала ещё с тех древних времён, когда начали конфликтовать между собой различные общественные группы, и вожди этих группировок не гнушались никакими методами борьбы во имя превосходства над соперником. По поводу нравственной стороны этого вопроса существует множество ответов, но не один из них до сего дня не может быть нравственно оправданным и узаконенным. Вопрос этот очень сложный, спорный и трудно доказуемый, так как граничит с интимной стороной человеческой морали, которая не всегда в ладах с нравственными, гражданскими и человеческими законами.

Совершенно понятно, что люди, имеющие конкретное отношение к этой проблеме, будут молчать до своего скончания. Непосредственные исполнители таких приказов, в силу тех же чувств самосохранения, будут молчать. Разумеется, и первые, и вторые являются трусами, но если первые были подотчётны только своей совести, то последние кроме этого были под прессом вышестоящего начальства, и вина их, очевидно, должна делиться с руководством.

Вообще-то нет официальных исторических данных, были ли такие меры приняты при каких-нибудь древних сражениях. Все наши рассуждения на эту тему ограничиваются советским периодом, когда у правительства возникла нехватка кадров для собственной защиты, и оно вынуждено было освободить из тюрем своих идеологических противников и направить их на передовую линию обороны. Коммунисты под страхом превосходящей опасности вооружили миллионы людей, которым никогда не доверяли. Это великое нравственное преступление коммунистов никакими «добрыми деяниями» нельзя оправдать. Они этим людям не верили, но, посылая их на неминуемую смерть, использовали их в своих интересах. Что может быть безнравственнее?!

Именно вот эта неуверенность и заставила коммунистических вождей придумать такой сложный механизм «сжатой пружины» для выдавливания немецких войск из занятых территорий. Разумеется, эта идея родилась в глубине режима и решалась в тайных беседах вождей, но любая тайна в процессе своего воплощения становится полутайной. Это как венерическая болезнь, о которой вслух никто не говорит, но многие догадываются. Этот приказ, как его ещё называли «Ни шагу назад», является генетическим производным философии «честно работающих и халявщиков». В основе этой теории лежит принудительное воздействие на любителей воспользоваться плодами труда той части кооператива, которая честно выполняет свой долг. В человеческом обществе всегда существовали конфликты между честными тружениками и «филонами», не желающими выполнять свои обязанности.

Что касается древних времён, то всем известный Филипп Македонский, отец Александра Македонского, во втором ряду своей разношёрстной наёмной армии ставил отборные части преданной кавалерии, которые заграждали собой передние ряды и не давали им возможность отступать назад. Я не думаю, что именно он был основоположником этой хитрости, но по крайней мере он был уличён в этом историей. Полководец Ганнибал тоже использовал наёмных воинов разных национальностей и религии и не доверял им, поэтому вслед за ними шли преданные карфагеняне, которые подгоняли их вперёд. Даже в древней Индии дезертиров, бежавших с поля боя, побивали камнями или сжигали заживо.

В Советской или Красной армии заградительные отряды, как правило, располагались на поле боя в прямой видимости, в ближнем тылу, на дорогах, на опушках леса и прочих удобных местах для бегства дезертиров и стреляли в спины бегущих назад.

Пишу я вот об этом, и во мне опять, уже который раз заспорили те два человека, которые своей непримиримостью много лет травят мне жизнь.

«Взявший меч от меча и умрёт!» – начал философствовать один из них, тот, который всё знает и «правильно читает» Писание. «Коротко и ясно написано, что тут не понять?!»

«Я вижу – ты очень понятливый, скажи мне в таком случае, от чьего меча он умрёт, тот самый, взявший меч? От своего, что ли? Или кто-то другой опять должен взять меч и умертвить его?! Следовательно, и этот, второй, должен умереть от чьего-то меча, и таким образом люди по цепочке должны друг друга уничтожить, так что ли?»

Но тот педант, «читающий правильно Писание», настаивал на своём, и спор норовил перейти в ссору.

А Арсен между тем продолжал:

– Ну да, конечно, все хотят чистенькими попасть в рай и сидеть там ангелочками, а кто же за них будет делать всю ту грязную работу, на которую они смотрят, как на бяку? Уж больно всё это похоже на фарс!

И так как я не мог определиться со своими «присяжными заседателями», то вынужден был молчать.

А Арсен всё распалялся:

– Я вижу, все начали рассуждать о высоких материях и стали знатоками Священного Писания, но давайте опустимся чуть ниже и рассмотрим события на этом уровне. Да, Сталин проявил недальновидность, оказался доверчивым и, как джентльмен, положился на клятвы своего «друга», «врага», «соседа» – Гитлера – и развесил уши, как говорится. В то же самое время его «партнёр» планировал совсем другое и неожиданно напал на Россию. И что советский народ должен был делать – сидеть и рассуждать, кто виноват, или защищать свою родину?! И опять же, допустим, что твой дом загорелся, по твоей ли неосторожности, по вине ли домочадцев – вы будете искать виновного или хватать вёдра и тушить пожар? Точно так же случилось и с нами, и большинство людей отреагировали правильно. Я видел, как гибли и мирные люди, и те, кто им хотел помочь. Теперь ты хочешь сказать, что я должен был закрыть глаза и не замечать тех, кто, спасая свою шкуру, оставлял своих товарищей в беде? Ты этого хочешь?! Сижу я вот возле тебя, без ноги, без здоровья, без… много чего, тебе со стороны виднее, но я горд оттого, что защитил свой народ, свою родную землю и Родину с большой буквы! Да, я не без греха, но я чувствую внутри себя присутствие Живого Бога и полагаюсь на Его суд, а суд людской меня мало интересует!

Я передаю почти дословно прямую речь Арсена, благо он умел и написать, и сказать.

Прошло уже значительное время после его смерти, но я не могу ни опровергнуть его слова, ни поддержать их, единственное, в чём я убеждён, – вся эта людская масса, не достигшая желанного противоположного берега, уходила в последний путь вниз по реке мимо спящих деревень, больших и малых городов и вместе с Волгой впадала в Каспийское озеро. Оттуда уходила в вечность одному только Богу известным путём, так как Каспийское море не сообщается с мировым океаном.

И кто знает, возможно, этот таинственный путь, кроме Бога, знал ещё и Расул Гамзатов, иначе как он мог говорить о том, чего не видел? Послушайте его:

И кто знает – может быть, и Арсен «в такой же сизой мгле, в тумане, на исходе дня» проплыл в этой стае белых журавлей?

Боюсь, что могу стать штатным «исповедальщиком», коим «назначил» меня мой друг перед тем, как перейти в мир иной. Очевидно, он хотел снять с себя тяжёлую ношу и переложить её на меня, но не подумал о том, каково будет мне, если вдруг ноша окажется непомерно тяжёлой…

Что тут греха таить, у каждого из нас есть такая слабость – хочется свалить с плеч бремя каких-то забот. А на чьи плечи они упадут – об этом мы не задумываемся. Пусть каждый из вас ответит честно – думал ли он когда-нибудь об этом до прочтения моих слов? Если среди вас окажется хоть один из таковых, то я жму ему руку, хотя и не уверен в том, что это рукопожатие для него что-то значит. Ведь нынешний век славен не рукопожатиями, а рукоприкладством, да уж ладно…

А мой небезвременно ушедший друг, чую, лежит там спокойно и ухмыляется: вот, мол, я его перехитрил, и пусть теперь у него болит голова! И действительно, тогда мне день ото дня легче не становилось, так как спустя какое-то время, он подложил под меня очередную бомбу замедленного действия. Правда, она была старая и ржавая, времён Великой Отечественной войны, но если учесть, что я совсем не сапёр, то опасность мне грозила нешуточная. И пусть это касалось не физического, а духовного состояния, но тем не менее!..

Я понимаю, что дружба подразумевает взаимную помощь, но не до такой же степени! Разумеется, Арсен, свою долю этой взаимной выручки вносил исправно и регулярно. Он оберегал меня от стихийных стрел сонма ратников тоталитарного режима и был для меня крепким щитом, от которого отскакивали эти стрелы. Но его последние «презенты» меня так загрузили, что я уже и не знал, что ещё дальше ожидать.

А у него, очевидно, было другое мнение, он не соизмерял реальные вещи и шёл напролом, как танк. Начал выкладывать свои воспоминания, а у меня и своих хоть отбавляй! Я понимал, что ему их некуда девать, по себе знал, но ведь это не оправдание!.. Я уверен, что он никому до этого не доверял эту тайную сторону своей жизни, возможно, не было такого человека, которому он мог бы излить душу, а возможно, ещё не пришло то время, когда человек начинает думать о своей смерти. Так или иначе, но он меня озадачил и вместе с этим возложил на меня ответственность за свои духовные ценности. И представьте себе – каково человеку, когда он не может и в своих внутренних проблемах разобраться, а ему ещё добавляют чужие?.. Но, однако же, ближе к делу!

Как-то у нас вышел разговор о той войне, о жертвах, о человеческом факторе, о Сталинградской битве и прочих глубоких материях. Обсуждали сложные мировые проблемы, прошлись от Гая Юлия Цезаря до Георгия Константиновича Жукова. Почему так, а не иначе? И что представляет из себя тот водораздел, откуда одни реки начинают течь на север, а другие на юг? Где и каким образом возникают мировые идеологии и что первично – сам дух, в недрах которого уже возникают и утверждаются сатанинские лидеры, или, наоборот, сначала рождаются эти аномальные лидеры, и потом они уже создают свои бредовые идеи?

Вспомнили всевозможные толкования возникновения фашизма в Германии, Италии, Испании; поговорили о ефрейторе Адольфе Гитлере, который уже набил изрядную оскомину; о Бенито Муссолини, ученике монашеской школы, педагоге и социалисте, ставшем из шуточного «пикколо дуче» (маленького вождя) настоящим вождём и Первым маршалом империи; о генералиссимусе Франсиско Франко и прочих мировых социалистах-фашистах. Вскользь задели их «еврейство»: полное – Гитлера (Шикельгрубера и Франкенбергера – по одному из дедов), частичное – испанского диктатора и косвенное – Бенито Муссолини, жёны и любовницы которого преимущественно были еврейками.

Когда речь зашла о представителях других народов, участвовавших в Сталинградской битве, Арсен «вдруг вспомнил» один эпизод из своих боевых будней, который был связан с военнопленным румынского происхождения. Для кого-то может и будней, а для кого-то – важной судьбоносной жизненной трагедией! Давайте послушаем рассказ, и пусть каждый определит сам – что это для него.

Поручили мне однажды доставить в штаб дивизии какого-то важного пленного. Даже не знаю, почему выбор пал именно на меня. Возможно, я был самый молодой или потому что закончил Ташкентское военное училище командного состава, а может быть, ещё по каким-то другим причинам. Одним словом, почему-почему – не знаю почему, знал только одно: это очень далеко, транспорта никакого не было, а идти надо пешком, и кто согласится на такой подвиг души и тела? Вот и не нашлось желающих на такой марш-бросок, и это «очень ответственное» дело доверили мне – как комсомольцу и кандидату для вступления в партию.

Поручили причём с важным напутствием: что я с честью справлюсь с этим заданием. Ну как же не оправдать доверие высокого начальства и своих старших товарищей по партии? И я козырнул, притопнув ещё и ногой! Меня снабдили всем необходимым: пакетом с секретными документами, винтовкой и по такому случаю выдали бывалый пистолет неизвестного возраста и происхождения, а ещё фляжку с водой и сухой паёк.

Вот мы и тронулись в путь. Впереди мой пленник со связанными руками, за ним – шлейф из протоптанного песка и я – «страж порядка». Вот тебе и оказия, пусть не такая помпезная, как в «Путешествии в Арзрум» Пушкина, но всё-таки чем-то схожая с ней. Вместо заржавелой пушки у меня такое же старинное и ржавое оружие, дороги не очень-то отличаются друг от друга, да и времена тоже военные.

Что касается дорог, то тут разговор особый – степи что там, что здесь мало чем отличались друг от друга, география-то одна! И ещё, если кто-то знает или видел приволжские степи или хотя бы читал повесть А. П. Чехова «Степь», то он поймёт, какая это тягомотина – ехать по степи, а уж идти пешком – это ад земной.

Мы прошли километров пять-шесть, не больше, но такое чувство, будто все двадцать-тридцать. А что же будет дальше?..

– Господи, спаси и сохрани! – взмолился я куда-то наверх.

Погода была знойная, солнце начало припекать, и я старался поскорее закончить этот путь и освободиться, наконец, от этой тягомотины.

Тьфу ты, я уже говорил это, от этого кошмарного сна, который помимо моей воли мне навязали. Эти приказы, приказы! Да кто их издаёт, сидя там, на мягких креслах?! Хотя попробовал бы кто-нибудь при Сталине или Берии раскрыть рот! А не мешало бы на них исполнить хотя бы один этот «Секретный приказ номер 227». Зато нас тут за дураков держат! Да ещё и этот паршивец перед глазами мелькает – «век свободы не видать», но, видите ли, приказ такой! Шлёпнули бы его сами, да и только! А тут возись с ним, как с малым дитём… Но за неисполнение приказа я точно знаю, что бывает – да я просто-напросто окажусь в положении этого слюнтяя, так что надо его толкать и толкать вперёд.

Этот румынский парень, я тебе скажу, какой-то хлюпик – всю дорогу капризничает и треплет мне нервы, а они у меня и так на пределе. Весёленькая ситуация, я тебе скажу. То он остановится, как тот упрямый жеребец, и ни шагу вперёд, приходилось стращать его затвором. А то вдруг возьмёт, да и сядет на придорожный камень, и что-то лепечет, мол, никуда я больше не пойду, делай со мной, что хочешь!

А что я могу с ним сделать, если у меня опять-таки этот поганый приказ – отвести и сдать под роспись? Как вспомню, что мне с этой самой проклятой распиской опять топать назад столько же вёрст – у меня в желудке холодело.

Я вынужден был тыкать его штыком в спину – он встанет, несколько шагов сделает и опять что-то бубнит на своём. Да я в этот момент не то что на своём, армянском, но и на русском языке не хотел выслушивать всё это, а он мне – на румынском! Представляешь моё положение? Хоть вешайся на первом попавшемся суку, но тут и за версту не найдёшь нормальную ветку.

Не знаю, что там у Чехова было с терпением, когда он писал всю эту галиматью – пусть уж мне классик простит, но я к этому времени готов был вычеркнуть эту самую степь вообще из карты, до того она мне осточертела. А время-то идёт…

Понимаешь, я его не только должен доставить до места, но самое главное – вовремя вернуться в свою часть. Сегодня утром, я слышал, что приехал киномеханик, и вечером должны крутить фильмы. И вот теперь из-за этого вот дохляка я должен всё пропустить?! Представляешь, в каком расположении духа я был?

А тут ещё попалась какая-то речушка. Мы её должны были переходить вброд, так он добрался до середины и начал имитировать бегство, вроде того, или утопление… Тут по колено – он лёг на живот и булькает, хочет утонуть там в гальках. Не знаю, какие фильмы будет показывать вечером этот киношник, но тут у меня своё кино, похлеще любого художественного фильма. Я его еле-еле вытолкал из воды, и тут он начал валяться у меня в ногах, как собачонка, вот этого ещё мне не хватало!

Я не ожидал этого, да и сам был в каком-то стрессовом состоянии, не знал, что делать и как быть. С меня лил пот градом, я весь дрожал от злости, усталости и ещё от чего-то непонятного, омерзительно-липкого, которое, как мокрая холодная жаба, дёргалось у меня в груди. Вот у меня и не выдержали нервы… и я его…

Дальше Арсен не мог говорить, я ждал, и в голове у меня крутились самые разнообразные мысли – и хорошие, и не совсем, и уже совсем плохие.

Я посмотрел ему в глаза и, так как он продолжал молчать, я спросил:

– И ты его?..

Он утвердительно кивнул:

– А что я должен был делать с ним?.. Нести его на своём горбу, или, или… Меня бы расстреляли самого, если бы я его отпустил. Или же мне тоже надо было бежать, как трусу – меня это не устраивало. Теперь вот рассуди, я молодой, вся жизнь впереди, только-только закончил училище, комсомолец, отличник боевой и политической подготовки, патриот, и вдруг вот такое?..

Арсен, как всегда, начал барабанить пальцами по полированной поверхности стола. Задел пиалу с горячим чаем, опрокинул её; мы засуетились и за счёт этого мгновенно отрезвели от этого «ядовитого зелья», которое только что невольно употребили.

Продолжение этой «спецоперации» мне неизвестно, так как мы к нему не возвращались, и я не хотел бы тут сочинять всякие были и небыли. Как развивались дальнейшие события и отразились ли они на его судьбе? Не знаю, я был занят упорядочиванием своих эмоций. Много размышлял на тему услышанного и никак не мог найти алиби своему другу, как ни старался. Прошло уже достаточно много времени после смерти Арсена, но я всё никак этого не могу сделать. Иногда эти оправдания-алиби стоят очень дорого, и за них порой платят большие деньги. А тут – как их купить или продать, когда дело касается дружбы, справедливости, правды и совести?

Вот и представляю я иногда этого румынского парня, балансирующего в тот момент между смертью и жизнью; метущегося между страхом, жаждой жизни и проблесками надежды. Сколько непонятных чувств и переживаний претерпел организм этого, по сути, ещё неокрепшего парня? Иногда мне кажется, что он стоит не перед тем бывшим моим другом, а передо мной – умоляюще смотрит мне в глаза и вдруг простреливает меня каким-то чудовищно-страшным оружием, которое ни с каким огнестрельным сравнить нельзя. Но я почему-то не умираю, а продолжаю жить с этой раной, в глубине которой находится какой-то таинственный осколок.

Не знаю, как жили те, кто отправил его и миллионы таких же парней на мировую бойню, и те, кто их расстреливал… И нам не суждено узнать, какие у них были сердца.

Но пусть каждый из нас, кто очень строг в суждениях, задаст себе вопрос: «А каково же было нашему герою, по сути, тоже ещё ребёнку, когда убил того парня (пусть он и враг), и каково ему с такой незаживающей раной жить на этом свете? Да ещё и без всяких скидок выполнять свои житейские обязанности?». Ведь, по сути, он не варвар какой-нибудь, не оккупант, он всего-навсего наш парень, который защищал свою землю и свой дом от таких вот бандитов.

И мне ли его судить, мне повезло, и я не оказался перед таким выбором! И нам ли его судить, если он сам себя уже осудил по самой высшей мере? Вот в чём заключается человеческая мудрость, а не в том, чтобы уметь перемножать в уме сложные числа.

А тот убиенный парень с того момента пополнил бесконечный ряд без вести пропавших и попал в ту мировую виртуальную братскую могилу, где кроме останков нет ни имён, ни фамилий. В этой безымянной могиле покоятся миллионы затерянных тел, души которых в поисках пристанища до сих пор блуждают между небом и землёй. Их безутешно разыскивают родственники, близкие и любимые.

И я думаю, что нам надо судить не этих парней, которые – один вольно, другой невольно – стали предметом нашего порицания, а их вдохновителей. Нам надо искоренять зло в человеческих душах. Ведь зло зарождается, как маленькая точка, затем разрастается в маленькую звезду, дающую метастазы. Так что матерям, отцам и обществу в целом надо быть внимательными, дабы из маленьких Бонапартиков, Бениточек и Адольфчиков не выросли монстры!

А что касается этой братской могилы, то там, между прочим, находится прах и моего отца, следы которого затерялись в одном из Северо-Кавказских лагерей для политзаключённых. Наша мать долго его ждала, потом столько же оплакивала, а мы, потомки, будем хранить в своей памяти! Всё в этом мире относительно и непредсказуемо.

Ну а этот парень, по воле рока оказавшийся в чужой стране, для кого-то стал героем, для кого-то – врагом, а для вселенной – он всего лишь мизерная частица бытия, которая из одной формы перешла в другую. А мне он метафорически представился вон той бумажной салфеткой, которую Арсен взял из коробки, протёр руки и выбросил в корзину.

Вот истинная суть и великая тайна человека. А вот и духовная аура, превратившая его в поток горьких слёз, капля за каплей стекающих из глаз любимых людей. И всё-таки, тайна сия – велика?..

Глазами ребёнка. Рисунок ученика 7-го класса, Виктора Шанаева

Жизнь, однако, состоит не из одного минора, скажут мне, и будут правы, ведь мажор в нашей жизни бывает так же важен, как глоток кислорода.

Расскажу вам ещё один эпизод из той же сталинградской серии, связанный с моим персонажем. Попробую показать с его участием некую сцену из жизни молодого бойца, а вы уж сами будете определять – удалось мне это сделать или нет.

Деревенская баня

В любом случае вы заметите, что рассказчик, насколько был скуп в первых двух случаях, настолько теперь словоохотлив и раскован, очевидно, эта тема ему близка по духу и больше его вдохновляла. А что касается лирического настроя, то я и сам не уверен, мажор это или полумажор, но точно знаю, что это уже позитив, по сравнению с тем, что мы до этого слышали. И вообще, как бы нам не хотелось покритиковать моего героя, нельзя не отметить, что он легко мог перейти от негатива к позитиву, и в этом смысле данный сюжет можно занести ему в актив. Не скажу, что он меня считал потенциальным слушателем своих баек, ну, некоей «спортивной грушей» для отработки боксёрского удара, то бишь своего литературного языка, так сказать. Нет, всё получалось как-то спонтанно и случайно, как следствие удобной комфортной обстановки, располагающей к откровенным интимным беседам.

Однажды в один из таких вечеров у нас зашёл разговор о прелести русской бани, пользе для здоровья и её атрибутах.

Арсен улыбнулся в усы и начал.

* * *

Это было в 1942 году, помню, наш отряд остановился в какой-то деревушке на Волге. А дело шло к концу осени, голубое небо и жёлтое поднебесье создавали в душе чудный колорит – симбиоз небесного и земного. Не зря Пушкин это назвал болдинской осенью, он знал, что говорит! Глядя на всю эту красоту, хотелось и плакать, и петь, и грустить, и радоваться – и всё это одновременно. А ведь неизвестно – чему радоваться-то и от чего тосковать… Кто находился в таком состоянии хоть раз в жизни, тот меня поймёт и не будет смеяться.

Перед этой небесной красотой умолкли даже пушки. И что меня больше всего поразило – казалось бы, откуда им взяться в такое роковое время? Но на вечернем небе я заметил ту живую, пульсирующую стрелу, которую ни с чем нельзя перепутать, жаль только, до меня не доходили их крики. Они, конечно, летели на юг, а я оставался здесь, у стен покосившейся избушки с копной обветшалой соломы вместо крыши.

Нас распределили по хатам, и я не знаю, кто куда попал. Меня приютила семья из двух женщин. Одна лет сорока, очевидно, мать, а другая, вдвое моложе – дочь. Мужчин в доме, конечно же, не было – ведь война идёт! Обыкновенные на первый взгляд женщины, ничем не приметные, которых кругом полным-полно и мы их не замечаем. А может быть, мы просто не присматриваемся и не всегда заглядываем женщине в душу, где именно и живёт её красота? Смотрим на серую телогрейку, стоптанные туфли или сапоги, на съёжившуюся фигуру. А что за ними таится, это разглядеть недосуг – нам подавай яркие размалёванные мордашки. Однако ведь, что под этой штукатуркой хранится, мы тоже не ведаем…

Но, я тебе скажу, совсем другое дело – в домашней семейной обстановке, именно здесь раскрывается женщина во всей её правде и неправде. И вот, перешагнув порог этого дома, я совершенно неожиданно попал в иной мир, то есть отличный от того, который готовился встретить. Книжные полки, пианино, над которым висел Моцарт – да-да, тот самый композитор; на полу – дешёвые, но чистые хлопчатобумажные дорожки. Что ещё? Да много чего, что удивило меня.

Оказалось, я попал к учительнице – и музыки, и русского языка, и всего на свете. И действительно, никто не знает, где солнце спит! Я с облегчением вздохнул и уже знал, что проведу время не только культурно, но и сытно, в чём, скажу честно, до этого сомневался. Мои надежды оправдались с лихвой, это я понял, когда меня пригласили к столу. Такой тихой, уютной и желанной обстановки я никогда ещё в жизни не встречал, даже в то, мирное, время.

Ну а после плотного домашнего ужина и рюмки какой-то ароматной цветочной настойки я в этих женщинах разглядел не только гостеприимных хозяек дома, приютивших меня по долгу и необходимости, но очень даже прекрасных и симпатичных особ женского пола. «Вот он где – путь к сердцу мужчины», – вспомнил я народную мудрость.

Ещё через какое-то время они вообще превратились в красавиц. Я смотрел на них с удивлением и никак не мог понять ни себя, ни их, ни того, что со мной происходит, я окончательно обалдел – глупее не бывает! Я сидел «кумом короля», а напротив меня – королева с пышными, гладко зачёсанными назад волосами, посередине которых линией судьбы был прочерчен пепельный пробор. Чистый гладкий лоб и два полумесяца бровей под цвет тёмных волос. Но удивительнее всего оказались два огонька, которые время от времени источали бриллиантовые лучи. Цвет этих глаз нельзя было определить точно, так же, например, как и цвет солнца. Эти прожекторы просматривали меня, пронзали насквозь и, как некогда материнские, спрашивали: «Ну и что ты получил за вчерашнее сочинение?».

Я сидел, как и тогда, молча, боялся спугнуть этот прекрасный миг, но, когда опустил голову ниже небольшого ровного носа и свежих лепестков губ, то и вовсе оказался в волшебном царстве грёз, описывать который надо особо. И вообще, женская грудь, после чела и ног, в моём воображении занимает особое, привилегированное место. Очевидно, что лицо со всеми его нюансами есть зеркало души и источник всей информации о женщине, ну а что такое геометрия женских ног – каждому мужчине известно, и это даже не подлежит обсуждению. А вот женские груди, которые, в отличие от лица и ног, глубоко сокрыты, являются источником всех тайн, вложенных в неё природой. Женщина своё лицо, так или иначе, может показать, ноги – тоже, а вот груди – это та вершина, покорить которую не каждый сможет!..

Сейчас-то я смотрю на всё это спокойно, а тогда был молод, жаден до женского пола, кровь бурлила, как в котле, и кто знает, как сложилась бы моя жизнь, не будь у меня каких-то внутренних тормозов… Но, однако, вкус домашней еды, который никогда и ничем не заменить, и этот волшебный, уже не запретный напиток сделали своё подлое дело. А присутствие этих прекрасных существ ещё добавило, и я готов был хоть сейчас уничтожить всю фашистскую нечисть, посягающую на этих ангелов, крылья которых, я, правда, так и не разглядел. Вот так, не меньше и не больше!.. Я готов был забодать кого угодно на своём пути, благо что никто мне в этом не препятствовал, кроме меня самого. В тот момент я едва ли чем отличался от того самого животного, которое распаляется при виде красного полотенца, разве только тем, что не рычал и даже не мычал.

Но, однако же, эти страсти, что я тебе рассказываю, всё это я переживал где-то внутри, а на самом деле я сидел очень даже спокойно и выглядел пристойно, если не считать, что у меня начали дрожать коленки. А такое – в отличие от тех, у кого коленки дрожат от страха – у меня случается при виде красивой женской фигуры, то есть женщины своей мечты.

И пусть это останется между нами. Я тебе просто описал своё внутреннее состояние как мужчины, и не каждый признается в своих слабостях, большинство скрываются под маской скромности и благочестия и просто-напросто боятся выглядеть маньяками. Но я-то на самом деле никого и ничего не боюсь, тем более что я и тогда был совсем нормальным младшим офицером Красной Армии и никоим образом не мог переступить границы дозволенного. Да и не мне говорить и не тебе слышать, какие страсти и вожделения бурлят внутри некоторых святых мужей и как необузданно они их реализуют… Короче, я с тобой разговариваю, как мужик с мужиком, без всяких там хитростей и скажу, что тот вечер – и не только вечер – мне запомнился на всю оставшуюся жизнь. И таких приятных воспоминаний у меня в жизни было не так уж и много, думаю, ты меня поймёшь.

Тот Обед между тем продолжался, и для меня он был и ужином, и завтраком, и чем хочешь, короче пир во время чумы. Старшая, как я уже сказал, сидела напротив меня и отдыхала. Теперь за столом ухаживала молодая – подавала, убирала, наливала, и вообще, обслуживала, что ли, – и я её мог разглядеть во всех ракурсах. Для женщины нет лучшего варианта, как прислуживать за столом, если она хочет показать свои прелести и достоинства, и для мужчины тоже нет другого более выгодного случая разглядеть интересующую его особу.

У дочки была на редкость для деревенской девчонки стандартный размер одежды – сорок шесть плюс-минус, и богатое породистое тело, с такими формами не в захудалой деревне сидеть, а жить в царских хоромах. Но многие женщины, я тебе скажу, к добру это или к худу, просто-напросто не знают, чего они стоят, кого они стоят и сколько они стоят. Я бы её не назвал моделью из глянцевых журналов, сейчас в моде длинноногие, как каланча, и плоские, как доска, мадамы. А по мне, так на досках мы ещё успеем полежать в гробу, здесь-то лучше – на мягком. Так вот, эта девочка была как раз в моём вкусе. Коса умеренной длины; глаза тёплые, в отличие от глаз матери, и глубокие, как колодец, они не только улыбались, но и согревали и чего-то ещё обещали. А её мягкие плавные движения свидетельствовали о том, что она имела прямое отношение к музыкальному инструменту.

И как было мне не понять, что имею дело с богемными людьми? А что касается меня, то я тоже старался не ударить лицом в грязь. Тостам меня никто не учил – они у меня в природе, поэтому за неимением других средств я ухватился за них, как за спасательный круг, и чувствовал себя на плаву; по крайней мере, не уходил ко дну, это я точно знал.

После второго тоста голос мой уже не дрожал, что не скажешь о коленях, и я способен был уже внятно произносить остроты и комплименты. Как я понял, дамы тоже время зря не теряли, они давно уже ко мне привыкли и чувствовали себя не только хозяйками дома, но и хозяйками положения. Я потерял между ними разницу и не мог уже понять, кто из них кто, обе были на одно лицо – красавицы, феи и, что тут греха таить, – не менее желанные, чем воздух, который я время от времени, между паузами, пытался заглотить…

И ты думаешь, женщина всего этого не чувствует? Ещё как чувствует, даже если не умом, то телом – точно, инстинктивно, по природе! Так что она помимо своей воли становится частью того веяния Духа, который создал Бог для того, чтобы объединять мужчину и женщину. И этот животворящий, таинственный акт, как ты его не именуй – любовью, сексом или половым влечением, является основополагающим камнем земной жизни. Если кто-то думает иначе, то он или дилетант, не успевший ещё изучить эту тему, или моральный урод, или вовсе импотент. Других объяснений у меня нет.

Мы все умнеем задним числом, а тогда я сидел, как телёнок, и знал лишь одно – я хочу их, и всё тут, и никакие другие мысли в голову не шли. Причём в это понятие – их или её – я не вкладывал никакого конкретного смысла и не подразумевал именно их, иначе я был бы сознательным извращенцем или маньяком. Ты же сам понимаешь, что абстрактное мышление не имеет ни рамок, ни границ, ни грамматических обоснований, ни других пространственных ограничений.

На моё счастье они были вот здесь, рядом со мной, тёплые и покорные, улыбчивые и доступные. Я отдавал себе отчёт, что эта доступность совсем не означает, что они ничего не стоят или никому не нужны. Нет, эта доступность была следствием чего-то другого, которое никто из нас не мог объяснить. И собственно, где тот умник, который бы нам всем разъяснил, что представляют собой этот вечный зов природы и эта вечная тяга двух полов друг к другу, на которых и держится жизнь планеты?

В связи с этим мне представился известный всем популярный рисунок, на котором изображены две детские голышки – девочка и мальчик. Да, ты видел это, он смотрит на что-то, отсутствующее в её анатомии, и спрашивает: «Потеяя?». Она отвечает: «Нее, так бия!». Вот она, вся философия жизни: так было, так есть и так будет, и что было, то и будет.

А мы, однако, сидели и пировали, и сами не знали, по какому поводу. На дворе – ночь, в мире – война, а тут торжественный обед без обозначения времени суток и степени родства пирующих. Неизвестно, сколько времени прошло – счастливые часов не наблюдают, и тут хозяйка дома, она же и мать, как бы между прочим, и шутя, и не шутя, объявила, что она растопила баню и скоро мы пойдём мыться.

Множественное местоимение «мы» подразумевало нескольких, но кого именно, не определяло, поэтому я сидел и гадал: кто же всё-таки пойдёт в баню? Себя, как гостя и путника, я не исключал, но другого участника я никак не мог вычислить и положился на то, что если она старшая в доме и сама же объявила об этом, то, очевидно, она знает и кто пойдёт. Лично мне было всё равно, кто из них составит мне компанию, устраивал любой вариант, тем более что в данном случае у меня не было права выбора – даренному коню, как говорится…

Я с нетерпением ждал конца трапезы и, боясь что-то пропустить, заглядывал в рот своей благодетельнице. А младшая искоса поглядывала на меня, этого я не мог не заметить, и видно было, что она обуреваема такими же мыслями, как и у меня. Она была полная противоположность своей матери, разве только за исключением генетически передавшейся женственности и внешних форм, – стеснительная и молчаливая, что было мне тоже по душе.

Что касается имён, то всё как-то так получилось, что у нас официального знакомства не было, мы не протягивали друг другу руки и не произносили свои имена. Просто никто этот вопрос не поднимал и всех всё и так устраивало. Почему бы и нет? Постоялец на одну ночь – переночевал и спасибо, до свидания, никаких обязательств, ведь никто не знал, что с ним завтра может произойти. Короче, имена я не помню, да и причём тут имена, если люди никогда больше не встретятся?

И так ещё получилось, что мы не говорили о войне, немцах и прочих неприятных вещах, просто было не до этого, у нас были более интересные занятия. Мы наслаждались той тишиной и свободой, которые последнее время нам редко выпадали из-за постоянных бомбардировок и бомбёжек. И кто нас мог осудить за то, что нам попался такой счастливый случай, возможно, последний в нашей жизни, и мы его не упустили?

Я вышел подышать свежим воздухом, ко мне нехотя, превозмогая лень или усталость, подошла хозяйская собака, посмотрела мне в глаза и, убедившись в моём миролюбии, повиляла хвостом и вернулась на своё место. Небо прочертила яркая линия прожектора, где-то за деревней взвилась красная ракета, как бы подтверждая, что он это видел, за моей спиной прокричал филин. Тоже мне ещё, хозяин ночи! Видите ли, без него не знают, где что происходит! Если он такой умный, то пусть остановил бы эту войну!

Когда я вернулся в хату, там уже полным ходом шли сборы к ночлегу – приготовление постелей, полотенец и прочего белья, и всё это подразумевало приближение вожделенной бани. Я получил свою кровать в дальнем углу комнаты и инструкцию: где вода, где ночная лампада, где что и как. Не пятизвёздочный отель, конечно, но для меня это высший класс, которого я не видывал уже почти год. Мягкий матрац, чистая белая простынь и настоящая пуховая подушка, которой можно было накрыть целый пулемёт. Ну и, самое главное, конечно, как бесплатное приложение ко всему этому комфорту (как будто всё остальное платное) – настоящая баня, как я догадывался, в компании, по крайней мере, одного из этих небесных созданий.

Не успел я обо всём этом подумать, как меня предупредили: баня готова, и если что, я могу привести себя в порядок и идти. Я в ответ что-то буркнул и благо, что находился в тени, а то бы выдал свою нерешительность, с которой это произнёс.

За моей спиной хлопнула дверь, и комната опустела – это означало, что меня ждёт не пустая баня. Снял верхнюю одежду, кобуру с содержимым сунул под подушку – налицо нарушение воинского устава, но не могу же я эту пушку взять с собой в баню и пугать там женщин? Накинул на плечи большое полотенце, влез в мягкие шлёпанцы, не успел я сделать и нескольких шагов, как керосиновая лампа высветила в противоположном углу подобие иконы, и я инстинктивно, в порыве озорства, хотел было перекреститься, но вдруг вспомнил – я ведь комсомолец и прочее!

Вышел я во двор и резво направился к столбу дыма в глубине двора, уж тут-то я могу обойтись без компаса. Наверное, баню нельзя спутать с блиндажом или туалетом. Приоткрыл дверь и попал в предбанник, скупо освещённый горящими поленьями, сбросил с себя нижнее бельё и бросил его на полок. В нос ударил запах сосны, каких-то трав и хвойных деревьев, и я, одурманенный этими волшебными духами, ступил во мрак таинственной бани. Прикрыл за собой дверь, но дальше не знал, что надо делать.

Мои глаза были открыты, я бы даже сказал, расширены, но я ничего не видел, их застилал пар, так что насчёт компаса я похвалился рано. Я забыл обо всём на свете и растворился в этом океане блаженства. По-прежнему никого не видел, но зато знал, что я не один, и что эти присутствующие ждали меня и слышали, как я вожусь в предбаннике. Более того, они догадались, что я вошёл, и видели, как я ощупывал руками пустое пространство в поисках чего-то. Но почему они притаились и примолкли, вот этого я никак не мог понять, да и, скорее всего, они и сами не могли это объяснить.

«Как же так, а вдруг я в чужой бане заблужусь и задохнусь парами?» – язвительно подумал я. Но не успел я додумать эти глупые мысли, как кто-то меня взял за руку и повёл за собой. Я, разумеется, был рад такому плену и ничуть не возражал; эти же мягкие руки меня осторожно и бережно усадили на нижнюю полку и тут-то я уже мог кое-что разглядеть. Здесь пар был не такой густой, и дышалось тоже легче. Каким-то чудом в моих руках оказался пахучий веник, и с этого момента всё остальное тоже было уже в моих руках. Как говорится, спасение утопающего – в руках самого утопающего. Я ведь не какой-нибудь там ля-ля-ля, пусть не думают! Я – мужик всё-таки и какой-никакой, а командир и пусть младший, но лейтенант!

Схватил я веник и начал шлёпать себя по спине, по ногам и вообще, куда придётся. Париться, так париться! Ну а мои дамы что? Теперь я уже не только чувствовал их присутствие, но и слышал их отрывистое дыхание и их возгласы при горячем прикосновении веников. А баня, как я понял, была очень даже немаленькой, напротив, была очень просторной и, видно, была рассчитана на семейное пользование.

В чужой монастырь с собственным уставом не ходят – точно так же можно сказать и о русской бане. Это совсем иной мир, попал в этот мир – живи в нём и дыши его воздухом, и не только; исполняй его уставы и правила, и будет тебе благо.

Я понемногу освоился, привык к обстановке, так сказать, и осмелел.

«В конце концов, для чего-то же я пришёл сюда, меня же силком не затаскивали, в чём дело, что тебе мешает расслабиться и отдохнуть от трудов военных?» – спросил я сам себя, и пересел на ступень выше.

Обозрел окружающее и обнаружил, что здесь туман был плотнее, как оно и должно быть, но всё равно, через всю эту дымку и пелену я сумел разглядеть два женских силуэта, похожих на гипсовые статуэтки разных размеров. Одна была в позе рембрандтской Данаи, полулёжа, обращённая куда-то вдаль, скорее в мою сторону; округлая и ядрёная, она напоминала какой-то спелый вожделенный фрукт среди плотной листвы дерева. У противоположной стены в позе «Спящей Венеры» Джорджоне, скрестив ноги и запрокинув правую руку за голову, лежала дочь этой самой «Данаи». В левой, опущенной вниз руке, она держала веничек и время от времени пошевеливала им, открывая и закрывая свой «таинственный треугольник». В этот момент мне никакой картинной галереи не надо было, всё было здесь: и Третьяковка, и Эрмитаж, и Лувр…

О чём ты говоришь, эту баню я не променял бы на все музеи мира, вместе взятые. Я был на каком-то уровне небесных сфер, на третьем, седьмом или ещё выше, не знаю… И никакой мусульманский рай со святыми гуриями не мог сравниться с этой земной задымленной баней. Я крутил головой, пытался сосредоточиться на какой-то одной из этих фигур, но мне это не удавалось, в глазах рябило и двоилось, они прыгали от одного предмета на другой, и во избежание головокружения я их закрыл.

Но что, я так и буду сидеть с закрытыми глазами, ведь я же ещё не умер? И хорошо, что я от такого нервного возбуждения не выронил свой веник; я, как тот хлыст от сектантов, начал им хлестать себя, вокруг себя, не разбираясь, кто где и кто есть кто. В глубине туманных паров поднялся неимоверный визг от неожиданного всплеска эмоций и восторга. И я вдруг каким-то чудом оказался между двумя возбуждёнными и трепещущими телами, разгорячёнными от влажных паров и внутреннего огня…

– И что дальше? – не вытерпел я долгого молчания Арсена.

– Что-что, а то ты сам не знаешь…

Он вдруг замолчал, показал мне глазами в сторону и начал барабанить по столу.

Оказалось, что он заметил раньше меня приближение наших жён, которые «потеряли» нас и отправились в поиски.

До них дошли кое-какие слова, и они начали требовать:

– Давайте рассказывайте, что вы замолчали? Какая-то баня и ещё что-то?..

– Да какая баня, ничего не было! – Умел Арсен наводить тень на плетень. – Что вы, сами не понимаете, это же русская деревенская баня! Кругом – пар, туман и ничего не видно, это, как «бой в Крыму – всё в дыму и ничего не видно!», – и он начал жестикулировать, объясняя, какие там были тьма и неразбериха.

На этом и я, и мои читатели потеряли самые интересные эпизоды пребывания моего друга на одном из уровней неба. Мы не знаем, чем закончилась и когда закончилась эта баня, тем более что у этого любознательного парня впереди ещё была такая же фантастически длинная ночь с недосказанными таинственными приключениями. Но у каждого из нас, в меру своего воображения и эротических фантазий, есть возможность представить себе ход дальнейших событий. Ведь реальная жизнь каждого из нас мало чем отличается от тех фантастических снов, былей и небылей, которые нас время от времени посещают, и благо, что многие из нас останавливаются у запретной черты. А другие перешагивают через эту красную черту, и растворяются в греховном омуте разврата.

Осуждаю ли я друга? Да вроде я и сам недалеко ушёл от него, и если кто-то считает себя непогрешимым, тот пусть читает Евангелие от Матфея (5:28). «Вот невидаль, – скажете вы. – Да кто же женщин не любит?» И будете правы.

И тем не менее все мы поступаем по-разному. Кто-то влюбляется в идеальных для себя женщин, болеет, страдает и терпит, и от этого получает моральное и эстетическое удовольствие. Ему этого достаточно, так как обычно между ним и его возлюбленной бывают естественные преграды, разрушить которые они не в состоянии. Другой любит только доступных женщин, с которыми без всяких хлопот и заморочек делает своё дело; заносит их в длинный список покорённых и на этом успокаивается. Этому человеку просто-напросто некогда, ему ни к чему всякие сантименты и переживания. О таких мужчинах молва говорит очень просто и лаконично. Для того, чтобы не смущать детей до восемнадцати лет, я напишу это по латыни: «Vsunul, vinul i poshol».

Разные характеры у мужчин и разный темперамент, причём это не связано с потенциальными возможностями данного, конкретно взятого гомо сапиенса. Между физической потенцией и духовным состоянием человека нет ни прямой, ни обратной зависимости.

Мой друг Сурен, например, был из тех мужчин, которые знают толк в женщинах. У него был высокий вкус, его можно было считать влюбчивым, но разборчивым и до конца верным своему выбору или своей доле. Так случилось, что в своё время судьба развела его с любимой женщиной, и он мужественно это перенёс, был до конца своей жизни предан своей доле.

Скажу честно, я не уверен, что такая жертвенная верность нужна кому-то из членов такого брачного союза, если один из них чувствует себя ущербным и долгие годы ходит с поникшей головой. И сколько я помню Арсена – он всё время смотрел вниз, под ноги. Как в медицине говорят о нормальном кровяном давлении, так и у него: это была его рабочая поза. Ведь от хорошей счастливой жизни голова не опускается, а наоборот, поднимается вверх. Но уж такова жизнь, и у каждого человека своя конституция, своя судьба и свой рок!

Женщины его любили, и не всегда конъюнктурно, в поисках сильного покровителя; он их тоже привечал в пределах своих потенциальных возможностей. Жил мирно со своей Людмилой, если не считать её покрикивания на него. Временами, по долгу необходимости, во время праздничных торжеств, он хвалил её прилюдно, и это было вполне нормально и закономерно.

Так сложилось, что я был знаком с женщиной его сердца, мы работали в одной организации, и он об этом знал. Разумеется, он догадывался и о том, что я знаком с его прошлой семейной историей, но никогда этот вопрос не выносил на обсуждение, разве только общие слова и косвенные намёки.

Я уже говорил о том, что все мы, мужчины, разные, есть среди нас Дон Жуаны и Казановы, есть Онегины и Печорины, есть и святые апостолы Павлы. И все мы при наличии мужской потенции ведём себя по-разному, то есть в каждом из нас заложена своя программа. У кого-то есть механизм ограничения скорости, у кого-то его нет. А у кого-то, как у апостола Павла, заложена высокая духовная жертвенность, которая помогает ему бороться с человеческими слабостями.

Ну а что касается русской народной бани, то, опираясь на «Божественную Комедию» Алигьери Данте, её можно сравнить с «Чистилищем» – промежуточным звеном между «Адом» и «Раем», куда человек попадает для того, чтобы очистить не только своё тело, но и душу. И если кто-то из нас использует эту русскую баню не по назначению, то пусть он сам и будет в ответе. А данная история о бане, описанная мною и прочтённая вами, конечно же, не лучший образец для подражания, а всего лишь кусок частной жизни отдельно взятого человека.

В отличие от главного героя моих новелл, для которого война – к счастью или худу – ограничилась Сталинградской битвой и закончилась на Волге, я считаю себя «ветераном», так как «участвовал» в этой войне с первых до последних дней и даже видел местечковый салют в честь Дня Победы. Поэтому, если вдруг кто-то меня спросит, по какому это праву я пишу об этой войне, не будучи участником реальных боёв, я отвечу: по праву «ветерана» и сироты, а главное – по праву сына «врага народа», выжившего и в период войны, и в не менее опасное послевоенное «мирное время», когда пачками гибли люди, чудом уцелевшие в только что закончившейся кровопролитной войне.

Пишу, однако, не от скуки или графоманского зуда, пишу не корысти ради – могу поклясться хоть на Конституции, хоть на Библии, хоть на Коране, что от своих книг не имел даже и рубля. Пишу для души и от души, а ещё и для тех душ, которые не успели очерстветь в этой мирной, но жестокой борьбе за выживание; для тех, кто ещё способен сопереживать и сострадать. И, глядишь, кто-нибудь да прочтёт, ведь говорят же, что на вкус и цвет товарищей нет.

Не знаю, сколько осталось реальных участников войны, знаю лишь, что очень мало. Нас, детей – участников войны, ходивших в то время под стол или вовсе под себя, разумеется, осталось больше, но и мы постепенно опускаемся по эскалатору на нулевой этаж. Многие из нас оставят после себя воспоминания, которые написаны на бумаге, на холсте, на нотах или на сердце; вот из них-то и будет состоять наша память. И я уверен, что наши труды будут востребованы не только по форме, но и по духовному содержанию; не говорю, что для всех, но пусть даже для своих потомков. А то, что возраст той войны подкрадывается к своему вековому рубежу, так это ничего не значит, особенно на фоне слов древнерусского князя Святослава, некогда обратившегося к своим воинам перед битвой с византийцами: «Так не посрамим земли Русской, но ляжем здесь костьми, ибо мёртвые срама не имут!». А ещё я скажу, что память, как часть вечного Духа, – бесконечна.

Точное время начала войны, в отличие от некоторых, я не смог зафиксировать, так что для меня война началась как-то не сразу, постепенно, что ли. Жизнь в деревне протекала спокойно, без каких-либо происшествий, разве что привезут керосин в Сельпо или на улице появится какой-нибудь гость из города или соседней деревни. Не знаю, насколько бывают обычно информированы дети, но я, как их представитель, очень внимательно наблюдал за последними известиями и делал свои, одному мне понятные прогнозы.

Прошёл год, возможно, больше или меньше, но я стал замечать какое-то оживление в сельской жизни. Людей стало больше, появились какие-то диковинные автомашины, и день ото дня атмосфера вокруг меня становилась суматошнее и суматошнее. Во дворе то и дело стали появляться какие-то незнакомые люди в незнакомых одеждах и с незнакомыми предметами. Мой детский мир постепенно расширялся и плавно перешёл в мир взрослых. Постепенно-то постепенно, но я вдруг узнал, что идёт война, а какой ребёнок не отличит мирные условия жизни от напряжённых?!

Это происходит бессознательно, рефлекторно, и я, как часть этого тревожного мира, оказался в круговерти событий. Как говорит пословица – «Пришла беда, отворяй ворота». Вся западная часть нашей республики до левого берега Терека была занята немцами, которые рвались на правый берег. Здесь, в Правобережном районе, находилась наша деревня. Как потом выяснилось, на правый берег они так и не смогли перейти, лишь обстреливали и бомбили, иначе мы оказались бы в оккупации. А пока Северо-Осетинская наклонная равнина, перерезанная десятком рек и речушек, готовилась к обороне.

Самая старая русская крепость на Кавказе, не единожды менявшая своё название – от Владикавказа на Дзауджикау, затем на Орджоникидзе и опять на Владикавказ, – готовилась к ожесточённой борьбе за своё выживание. Левую «руку» у этого старого «воина» враг уже отсёк, но «воин», окровавленный и измождённый, ощетинился и не хотел ложиться на лопатки.

Мой родной город был изрыт окопами и блиндажами, повсюду стояли противотанковые ежи, да-да, я захватил даже и это, вернувшись из эвакуации. Я знаю из истории, что тысячи русских парней, не говоря уже о местных, положили свои головы, спасая город; сотни людей были награждены орденами и медалями за оборону Владикавказа и десятки получили высокое звание Героя Советского Союза. И город выстоял, выжил, и не только – он вложил немало своей крови для приближения победы.

Сотню генералов делегировала эта маленькая республика в общероссийскую Красную Армию; более трёх десятков Героев Советского Союза дал этот крохотный, не более чем полумиллиона, народ. И скажу честно, я много лет диву даюсь, почему этого факта никто не замечает. Генеральные секретари КПСС сменяются Первыми секретарями КПСС, президенты приходят и уходят, награждают всех, присваивают высокие звания по своему вкусу и настроению, но никто из них упорно не замечает подвиги этого народа или хотя бы города Владикавказа!!!

Уж очень бросается в глаза такое пренебрежительное отношение к этому героическому краю; ведь даже элементарное знакомство с географической картой позволяет определить, что было бы, если бы сдался этот город немцам! После взятия Владикавказа для немцев открылась бы прямая дорога ко всему западному Кавказу с его нефтью и стратегическим морем! Но город не пал на колени перед опасным врагом, более того, он ценой большой крови спас юг России! И почему-то об этом умалчивают все – и политики, и власти, и общественность. Может быть, всё-таки уже пришло время восстановить историческую справедливость и оценить по достоинству заслуги этого города не только в далёком историческом прошлом, но и во всём?..

Я понимаю, для Сталина этот вопрос был политическим, риторическим и конъюнктурным, он вынужден был держать нейтралитет, боясь предвзятости. Никите Хрущёву некогда было этим заниматься, он пил, одних «закапывал», других «откапывал», раздаривал земли и пароходы. Брежневский мирный застой тем более не был настроен решать сколько-нибудь серьёзные исторические вопросы. Подкаблучник Горбачёв и пьяница Ельцин были заняты вольной или классической борьбой и вели никчёмные разборки, оба хотели развалить империю, но не знали, как это сделать. Президент Дмитрий, увлёкшийся «электронными подарками» Буша и Обамы, чуть было не поколебал даже престиж этой старой крепости. И тут разговор шёл даже не о её престиже, а о выживании – какие тут ещё могут быть рассуждения о награде?! Но вот Путин хоть занимается, слава тебе Господи, мужскими боевыми единоборствами, которые подразумевают и мужское борцовское мышление, возможно, он займётся этим щепетильным и деликатным вопросом? Очень бы хотелось этого!

Но я всё-таки вернусь к своим далёким детским воспоминаниям.

Город, как я уже сказал, весь поднялся на защиту и занял круговую оборону. Разумеется, вся территория, прилегающая к северу и востоку города, тоже была задействована в оборонительных мероприятиях. Здесь, где на севере кончается Осетинская равнина, у Сунженского хребта, на самой границе с Чечено-Ингушской автономной Республикой, стоит наша деревня Старый Батакоюрт, куда нас, оказывается, ещё до начала войны эвакуировал отец. Почему он это сделал, мне стало понятно, когда я узнал, что решением тройки ЧК, НКВД или ГПУ в июле 1940 года он был приговорён к пяти годам лишения свободы по 58-й политической статье.

В моей голове всё перемешалось – где-то отец, потом пропавший без вести; где-то недалеко идут кровопролитные бои. Здесь, в нашем доме – какой-то военный штаб. Двор и огород завалены какими-то зелёными ящиками (это я теперь знаю, что за ящики…), где-то в центре села – продовольственные склады. По длинной террасе нашего дома ходит, мягко ступая, часовой-охранник, русский парень из далёкой сибирской деревни, Афанасий; доходит до двери штаба, разворачивается на месте и топает в другой конец. Здесь же рядом, через стену с этим штабом, лежу я и прислушиваюсь к ночным шорохам, редким автоматным очередям и гулу бомбардировщиков. Отсюда управляют военными действиями, то и дело приходят и уходят посыльные, рассыльные и всякие там курьеры. И откуда мне тогда было знать, что в будущем, отвечая на вопрос советской анкеты «жили вы или кто-нибудь из ваших родственников на территории, временно оккупированной немецко-фашистскими захватчиками?», я мог сказать «да»? Но, слава Богу, этого не произошло, иначе мои рассказы были бы совершенно другими или их вообще бы не было. А пока наш неглубокий тыл – скорее всего, линия фронта, куда немцы могли войти в любую минуту, я жил своей размеренной жизнью.

Наш дом стоял в конце деревни, у въезда; от нас на север шла главная улица, и там, где сходились две параллельные сопки, она упиралась в лес. За сопками и лесом начиналась Ингушетия. Во дворе напротив дома стоял большой сарай, который теперь был занят отрядом особого назначения; оттуда по ночам время от времени уходили и приходили отдельные группы солдат. Как я понял, в огороде у нас был построен окоп – блиндаж или бомбоубежище, куда мне так и не пришлось забраться, но где временами я замечал тусклый свет свечи и оживление.

Разумеется, всё вокруг было устроено по законам военного времени, все службы делали свои дела, но мне это необязательно надо было знать. Точно так же думали и командиры, поэтому ничего не докладывали мне, но я-то своими детскими мозгами шурупил, я же видел, как «Студебеккеры» сновали туда-сюда, возили ящики, картошку и целые стога сена. Мы, дети, обычно сидели у калитки и глазели на машины, которые, словно майские жуки, плелись по дороге под тяжестью своего груза. Вот мимо нас прополз целый стог сена. И очень это забавно выглядело – ни кабины, ни кузова не видно было, а весь этот огромный клубок двигался, словно живой. Но приглядевшись, я увидел человека, сидящего на капоте, вот он-то и был «штурманом», он очищал небольшую глазную щель в лобовом стекле и жестами подавал сигналы шофёру. Не знаю, как далеко они могли уехать таким образом, но, очевидно, им было виднее, и они знали, что надо делать. Нам, детям, было очень смешно, и мы что-то доказывали друг другу.

Один из ярых хвастунов постарше меня лет на пять-шесть, начал размахивать руками:

– Вот давай спорить, что я сейчас запрыгну в кузов этой машины и буду сбрасывать картошку, а вы будете собирать?

Никто с ним спорить и не собирался, так как это было не только рискованно, но и преступно. Тогда он рассердился, вскочил и побежал за «Студебеккером», который натужно выл и еле-еле тянул свой, доверху загруженный картошкой кузов. Водитель, видно, опытный в своём деле, подозрительно посмотрел на эту шушеру, затем в зеркало заднего вида и, как только наш герой зацепился за задний борт машины, резко тормознул, выскочил из кабины и начал отхаживать пацана кирзовым сапогом. Тот не успел убежать, и ему оставалось только закрыть голову руками и свернуться в улитку. Видно было, что водитель бил его не со злобой, а от обиды, что тот заставил его останавливаться и вылезать из кабины. Показав такой «мастер-класс», водитель незлобиво посмотрел в нашу сторону, мол, знайте, что с вами будет, если что…

Машина поехала дальше, а наш хвастунишка вскочил и побежал за огромной картофелиной, которую он успел сбросить.

Принёс, как вещественное доказательство своего подвига, и опять начал хвалиться:

– Да я бы сбросил больше, если бы он меня не поймал! А мне совсем даже не больно!

Такую картофелину я действительно никогда не видел, размером, наверное, чуть меньше моей головы. Но, я вам скажу, эта ватага соседских хулиганов и рецидивистов, которыми они себя представляли в одиннадцать-двенадцать лет, знала всё, что происходило в деревне. Эта кучка голодных оборванных пацанов считала себя бандитской шайкой и в своём представлении чуть ли не заменяла Совет старцев, культ которого к этому времени уже был отменён и забыт. Рассказывали всевозможные байки, очевидно, позаимствованные у взрослых и переработанные по своему вкусу.

Как-то я услышал шёпот двух пацанов, один из которых приложил палец к губам и клялся, что он точно знает. Меня это очень заинтриговало, и я напряг свой слух.

– Ты знаешь, я сам видел!

– Да ты врёшь!

– Да век свободы… говорю тебе… – он понизил голос.

– Да не может быть! – удивился второй и посмотрел по сторонам – не слышал ли кто-нибудь кроме него?

Из этого секретного разговора я для себя уяснил, что у кого-то из соседей то ли на чердаке, то ли в огороде прячется какой-то человек. И этот таинственный человек – неизвестно кто. Шпион или разведчик, свой или чужой?! Уж очень эта тайна меня заинтриговала, и я никак не мог понять, зачем человеку прятаться от людей и что это означает.

И ведь сколько таких тайн иногда мы находим вокруг себя, а они потом оказываются всего-навсего примитивными отклонениями от норм поведения или законов. Со временем эта тайна для меня тоже оказалась самым примитивным преступлением мужчины перед государством, народом, своим родством и даже перед своей совестью. Этот человек оказался элементарным трусом и жалким мужчиной, сбежавшим с поля боя и прятавшимся от войны. Оказалось, что он променял высокое звание «мужчины» на жалкое – «дезертир».

После того подслушанного разговора я долго не мог заснуть, думал об этом человеке, иногда я хотел его оправдать – он же ничего плохого не сделал, он только спасал себя в родительском доме… Но эти мысли почему-то не оказывались основополагающими, и я находил много примеров иного, противоположного поведения – когда люди умирали, но боролись за правду и справедливость, за свои принципы. Во мне спорили два человека, но наконец некто третий сказал главные слова, и я вынужден был с ним согласиться. «Ну хорошо, а если на нас напали враги и мы все поступим так же, как он, и спрячемся, кто тогда защитит наш дом и наши семьи?»

Война между тем набирала обороты, это я задним числом уже смотрю на те прошлые события. Никто не знал, далеко ли находятся немцы, но обстановка накалялась, и в небе разгорались настоящие бои, то и дело загорались самолёты, другие с рёвом проносились, выходя из пике, и трудно было понять, где наши, а где немецкие.

Иногда кто-то кричал:

– Сбили, сбили, немецкий самолёт сбили наши!

Или же падал наш истребитель. Эмоции были ужасающие, резко противоположные, контрастные, нервы напрягались, не выдержав такого напряжения, люди кричали, плакали, радовались, смеялись и трудно было понять, кто чему рад и кто чем расстроен.

Мы, как всегда, были в сборе, только состав другой, и размахивали руками:

– Вон, вон – смотри, наш сбил, ура!

Все аплодировали и кричали, сбежались даже женщины, оставив свои кухонные дела. На противоположной стороне улицы остановился грузовик с боеприпасами, и какой-то солдат, упёршись спиной в кузов автомашины, сосредоточенно стрелял в сторону немецкого самолёта, никого не замечая и никого не слушая.

Рядом с нами оказался грузный офицер с узкими прищуренными глазами и густыми серыми бровями на гладком широком лбу, он насмешливо смотрел на того стрелка и как бы призывал нас тоже к этому.

Наконец он не выдержал и усмехаясь спросил его:

– Что ты строчишь, у тебя что, много лишних патронов?! Ты похож на ребёнка, который писает вверх!

Но тот и в ус не дул, он жаждал сбить немецкий самолёт и получить орден. И, в конце концов, кто-то же должен пресечь такое наглое поведение чужих самолётов?! Я стоял и не мог разобраться, кто из них был прав. Скорее всего, оба, так как, с одной стороны, винтовкой сбить самолёт нельзя, а с другой – чего не бывает, ведь говорят же, что раз в году стреляет даже незаряженное ружьё. А тут – пикирующий чуть ли не к земле вражеский истребитель, и что лучше – любоваться или стрелять в него?

А этого офицера, между прочим, я уважал; он в нашем штабе был одним из главных и часто брал меня на руки. Иногда уводил к себе в штаб, сажал на большой стул и, став ко мне спиной, долго возился в шкафу; потом поворачивался ко мне и, как некий факир, таинственно моргнув, вручал мне посыпанный сахарным песком кусок белого хлеба. Добрый был дядька, монгол по национальности. До этого я никогда не видел монголов, разве только слышал какие-то разговоры о татаро-монгольском нашествии; и вообще, думал, что на земле живут только осетины и русские. А оказалось, что в Красной Армии есть и другие люди, вот как интересно!

Уже повзрослев, я часто его вспоминал и, что греха таить, тот белый хлеб с сахаром тоже; я представлял себе, что он оставил дома такого же сына, как я, а может, даже нескольких и, возможно, видел во мне одного из них.

Прожил я большую и тревожную жизнь, и я от неё кроме смерти уже ничего не жду. И много разных людей я повидал на своём пути: больших и малых начальников, заклятых преступников и убийц, безбожников, святых и упёртых фанатиков-аскетов, молящихся неизвестно каким богам; напыщенных проповедников-краснобаев, уверенных в своём спасении, точно так же, как и в своей безнаказанности. Уж скольких я слушал проповедников самого высокого уровня, поведением своими и речами убеждающих меня, что ключи от рая чуть ли не в кармане у них. Порою мне даже чудился звон этих ключей. Но, как только я закрываю глаза, сквозь всю эту толпу живых существ я вижу лицо того самого монгола, который гладил меня по голове, смотрел мне в глаза и терпеливо ждал, пока я не прожую все корочки. Тогда я не понимал, почему он так стыдливо отворачивался, брал меня за руку и отводил к порогу нашей двери, до которой было всего-то несколько шагов. И так было не раз!

Наверное, у каждого из нас есть такой урок доброты, который мы помним весь остаток жизни и который перенесём с собой в мир иной. Возможно, на том Великом суде Бог будет рассматривать вот такие вот дела человека и класть их на чашу весов. И если вдруг случится так, что для спасения того монгола не хватит одного голоса, то я непременно отдам ему голос.

Тут я должен отметить, что от этого заместителя начальника штаба и, очевидно, не только от него, наша многодетная семья получала немалую материальную помощь, что частично помогло нам выжить. Нас как-то разыскал один снабженец-интендант, ему якобы было поручено найти здесь некую многодетную семью и помочь ей. Он предложил нашей матери пройти с ним. И тут такой случился переполох – ну как же, какой-то офицер куда-то вызывает?! Это, знаете ли, для запуганной энкэвэдэшниками женщины – нешуточная проблема!

Но её кто-то из своих сопроводил, ну и… на самом деле он ей отдал какие-то отходы при забое скота. А эти «отходы» для нас были большим деликатесом, сами посудите: в такое голодное время – и вдруг, пожалуйте, приходите и берите печень, лёгкие, желудок и прочий говяжий ливер. Даже в мирное время кое-что из этого считалось «спецзаказом», а тут – война, разруха, голодовка. О таком снабжении только можно мечтать, оно случайно не падает на голову, очевидно, эти снабженцы получили соответствующее указание от вышестоящего руководства, которое, в свою очередь, получило инструкцию свыше – от Бога.

И как тут не верить словам тёти, которая вчера только мне читала: «Любящим Господа, призванным по Его изволению, всё содействует ко благу». Всё, понимаете? Не только благоприятные эпизоды жизни, но и, казалось бы, самые неожиданные и опасные для жизни. Таким вот образом Бог нас кормил и растил детей безвременно и несправедливо убиенного мужа веры, нашего отца. Я лично никого ни к чему не призываю и не заставляю веровать. Я просто констатирую факты и говорю то, чему был свидетелем на протяжении своей жизни.

Однако война продолжается, и если я не участвовал в полноценных масштабных боевых действиях, то в воздушных боях я точно побывал. Не скажу, что хорошо разбираюсь в астрономии, но по ночам любил смотреть на звёздное небо и иногда это делал и днём. Наших самолётов с красными звёздами было очень мало, да и те частенько падали, подражая ночным, но делали это как-то неуклюже.

Вокруг деревни – пастбищные луга и холмы, хожу по земляничным лугам, дышу земляничным воздухом и вижу впереди себя зелёный ковёр с мелкими разноцветными звёздочками. Рай – да и только. Если бы не глухие взрывы и горящие в небе птицы. Пусть меня примут за дурачка, но мне все эти самолёты представлялись живыми, кувыркающимися над головой птицами, ведущими свои птичьи разборки.

И вдруг точно так же, как и на ночном небе, среди этих птиц-звёзд я различаю какую-то раму наподобие Большой или Малой Медведицы, только миниатюрного размера. Точно такая же рама стоит в нашей комнате и так же переливается на солнце. И откуда мне было знать, блаженному ребёнку, что это – самый злейший враг и что он фотографирует всё на своём пути, даже меня?! На самом деле эта рама была трёхместным двухфюзеляжным самолётом, рассчитанным на ближнюю разведку. «Фокке-Вульф» FW-189 (в простонародье – «рама») делал, конечно, не ахти какие фотографии, но для тех времён эти аэросъёмки были как бы ноу-хау, и я, очевидно, тоже попал на эти фото, скажем, в виде маленькой точки.

Но, как говорили сами немцы, «война войной, а обед по расписанию». Человеку ведь, так или иначе, надо жить и соблюдать элементарные нормы гигиены, удовлетворять духовные потребности, отмечать вехи жизни и оставаться живым существом, гуманным, близким к своему образу и подобию. Большинство представителей разумного мира стремятся к своим совершенным нормам. Цвет, форму и силу этих человеческих качеств обычно называют духом народа. Именно этот дух и отличает народы друг от друга. Например, русский дух, силу и колорит которого воспевают в песнях и литературе.

Дух того или иного народа наиболее контрастно проявляется во времена тяжёлых жизненных испытаний, когда решается судьба народа и его жизнь висит на волоске; когда он должен ответить на вопрос, быть ему или не быть. Ведь в борьбе за выживание оптимизм и сила воли не менее действенны, чем огнестрельное оружие. Порой словесное оружие народа оказывается сильнее любых взрывчатых веществ. Советский народ, или назовём его российским, очень смело выражал свою веру в торжество победы и духом не падал. В каждой деревне были свои конферансье, куплетисты, клоуны и весельчаки, которые освободились от моральных и физических пут и распевали всевозможные шутки-прибаутки на тему войны.

Как утверждает народная мудрость, в каждой деревне есть свой дурачок, свой вор, своя ведьма, своя шлюха и свой острослов. Разумеется, наша деревня не была исключением. Помню долговязого весёлого парня по фамилии Гузеев и по имени Рамазан. Поэт, затейник и умелец, мастер на все руки, без таких людей народ страдает и чахнет от скуки и безделья. Так вот, этот самый Рамазан плевал на все бомбёжки и артобстрелы, разгуливал по селу и пел свои шутки-прибаутки. Организовывал какие-то праздничные мероприятия на Новый год, Пасху и вообще… Строил примитивные качели, какие-то карусели типа «Чёртова колеса», а плату взимал натурой – варёными яйцами, пирожками и любой другой едой. И что самое интересное – никто его к этому не понуждал, как обычно бывает в мирное время, всё это он организовывал сам, по собственной инициативе; ведь тогда никакие профкомы, парткомы и прочие комитеты не функционировали.

Помню, как в новогодний морозный день он, имитируя солнце, размахивал руками и распевал:

Всё это он пел на осетинском языке, и я детально не запомнил, но важно, что «дон» на осетинском языке означает «вода», и в этом смысле Терек приравнивался к Волге не случайно. И там, и там решалась судьба России, так что народное творчество никогда не расходится с реальностью. Не буду загружать читателя непонятными текстами, но на осетинском языке куплеты этого чудака звучали примерно так: «Шиндыр мин дыр къабушка, Сталин Гитлеры абыршта, Леонаты Рамазан шарашта шармадзан…».

Это небольшое отступление я сделал для отдохновения, а теперь продолжу свою военную тематику.

Я уже сказал, что за моей стеной днём и ночью работал какой-то штаб и управлял военными операциями, и я тоже, здесь, за стеной, управлял, только своими разрозненными мыслями, страхами и переживаниями. Не знаю, как получалось у них, у офицеров штаба, но у меня дела совсем не клеились. Ведь они решали всего-навсего вопросы местного значения, а я рассуждал глобально, думал о мировых катаклизмах, со дня на день готовых обрушиться на эту грешную землю. Ну, и скажите теперь, кому из нас тяжелее – какому-то там штабу или мне?

Короче говоря, в момент моих глубоких дум меня не заинтересовала даже очередная суматоха во дворе, вызванная поимкой очередного немецкого шпиона. Обычно их на ночь помещали в нашем сарае, где раньше жила наша корова Жоржетта. Утром их или его заводили в штаб и, как я теперь знаю, с ними проводили «беседу». После таких, иногда долгих бесед их куда-то увозили или уводили, очевидно, по важности персон. Это я сейчас стал таким умным и хорошо рассуждаю о событиях давно минувших лет. А тогда этого пленного со связанными руками я считал всего-навсего провинившимся парнем или воришкой.

На нашей террасе стоял неизвестно откуда взявшийся велосипед. Он сверкал всеми цветами радуги, и по современным меркам он мне представлялся неким сверхнавороченным лимузином; особенно меня восхищали никелированный руль, мерцающий под солнцем бриллиантовыми лучами, и рубиновые блёстки на колёсах, а также изумрудная зелень рамы. И я узнал лишь несколько лет спустя, что это чудо, стоящее у стены коридора, называлось велосипедом марки «Диамант». А тогда я смотрел на эти колёса с переливающимися спицами и не мог надивиться этой царской колеснице.

Ну а что такое царская колесница, я хорошо помнил из ежедневных устных уроков Торы, которые мне давала тётя Маня в промежутках между беседами с красноармейцем Афанасием. Этот парень из далёкой сибирской глуши, считавший себя христианином и глубоко верующим православным человеком, но никогда не видевший в глаза Евангелие, слушал тётю Маню с раскрытым ртом и как губка впитывал слова спасения из Священного Писания. Я представляю его состояние и сказал бы, что в тот момент он был готов принять водное крещение, как тот «Ефиоплянин, евнух, вельможа Кандакии, царицы Ефиопской, хранитель всех сокровищ её». Разница была лишь в том, что здесь, в отличие от книги «Деяния Апостолов», вместо апостола Филиппа была моя тётя, сестра моего отца-просветителя, а вместо Палестины и реки Иордан – глухая безводная деревня. А в принципе, эти два события очень даже были похожи друг на друга: один жаждал уцелеть в этой страшной войне и спасти свою душу, а другая усердствовала приложить к сонму спасённых ещё одну грешную душу и тем самым исполнить заповедь. Но, однако же, несмотря на такой ранний возраст, я был очень любопытным и дотошным детективом, и временами вёл свои личные расследования каких-то событий.

Как-то утром я собрал клочья взрослых разговоров о вчерашнем ночном шпионе – якобы он пробирался где-то по кукурузному полю, где его и задержали наши разведчики. Я решил всё это проверить и однажды перелез через плетень и вышел за околицу, где начинались колхозные поля. Между полем и задворками домов оказалась дорога, протоптанная телегами. Пригляделся и обнаружил конопляное поле, довольно густое и терпкое.

«Как же так? – подумал я. – Ведь сказали же в кукурузе?..» На всякий случай я решил пройти вперёд и не зря – обнаружил ту самую кукурузу, которая стояла высокой стеной и где поймали того самого шпиона. Заходить в глубь я побоялся – а вдруг меня поймают друзья этого самого «бандита»? Я стоял, задрав голову, смотрел, как развеваются на ветру пушистые кукурузные метёлки, и представлял этого немецкого шпиона, пробирающегося сквозь эту чащу. Вот он выбрался на дорогу, и только-только хотел сесть на свой велосипед, как его и выловили. А вести далеко не пришлось, так как его сопроводили той же дорогой, по которой вышел и я. Вот, оказывается, откуда взялся этот велосипед на нашей террасе!

Мне всё стало ясно, и я быстро ретировался из этого опасного места. Ведь расследование я довёл до конца, преступление раскрыто – зачем ещё подвергать себя опасности?! Я вернулся домой, всё было тихо и спокойно, никто меня не разыскивал. Зашёл в маленькую кладовую, куда накануне переселили велосипед, осмотрел его, пощупал кожаное сидение, дотронулся пальцем до твёрдой резины колеса и решил, что этого мне достаточно. С чувством удовлетворения от доведённого до конца дела спокойно поднялся по скрипучим ступеням и важно прошёл мимо штаба, который даже не подозревал, какую сложную работу я проделал!

«Юный следопыт» – сказал бы кто-нибудь, узнав про все эти приключения, но какой там юный – всего-то пять лет или шестой! По современным меркам точнее было бы сказать – будущий психолог, который когда-то будет выдавливать из себя страницу за страницей, как некогда говаривал Иван Бунин, «в час по чайной ложке». И будут эти страницы для кого-то «гласом вопиющего в пустыне», для кого-то – просто маразмами, ну а для меня – реальная жизнь!

Вот оно – моё участие в действительных «боевых сражениях», и трудно понять, что тут истинное, а что придумки моего детского воображения. И если даже в моих описаниях войны есть нечто фантастическое, выдуманное детским умом, то, думаю, нет в этом великого греха, так как «устами ребёнка глаголет истина». И как можно солгать в том, что ты запомнил запах, цвет и вкус того хлеба насущного, без которого нет жизни и который ты вкусил в самое тяжкое для себя время? Это не забывается, следовательно, и остальные эпизоды, я считаю, должны быть вполне достоверными.

Но в чём я откровенно признаюсь – все последующие события у меня как бы провалились в бездну, и я точно не помню, когда отодвинулась от нас линия фронта. И самое главное – когда и куда исчез «наш штаб»! Вот это я точно проспал и в прямом, и в переносном смысле. И самое обидное, что они мне об этом не доложили! Понимаете – поднялись однажды ночью, и комната опустела. А ведь этот самый начальник вроде бы хотел меня любить, и я по глазам чувствовал, что он готов был в этом даже признаться! Да уж ладно, я ему прощаю, он, наверное, не хотел меня будить. У них, у взрослых дядей и тётей, бывают такие заскоки.

Не думаю, что в моей детской жизни больше не было никаких важных событий, но, вот поди ж ты, я ничего больше не запомнил аж до самого первого сентября 1944 года и девятого мая 1945 года… С этих знаменательных дат у меня опять началась новая эра, и всё, что было «до нашей эры», ушло на второй план. В той, прошлой, дошкольной, жизни остался большой кусок моей судьбы, который я так и не смог найти, как не пытался это сделать. И эта невосполнимая утрата меня очень тяготила впоследствии и, несмотря на загруженность жизни, тяжёлым камнем лежала на душе.

А дело в том, что, оказывается, в те запутанные фронтовые дни мой старший брат – наш старший брат – Жора (Георгий), будучи подростком, подружился с ребятами из воинской части, и, очевидно, они тоже к нему привязались, как к сироте. Вполне даже возможно, что он для них стал сыном полка – работящий, понятливый, грамотный. И это ему было по душе, как и любому пацану-сироте. Никто в доме, конечно, не придавал этому серьёзного значения, да и не до этого было старшим, главное, он был под присмотром надёжных людей и ничего плохого ему не грозило. Но когда сместилась линия фронта и войска срочно покинули наши края, оказалось, что Жоры дома нет, исчез, пропал! Это ли не головная боль для старших? Где его искать, что с ним случилось?

Как не велик мир и как не мал человек, в большинстве случаев всё равно что-то выясняется. И оказалось, что он уехал с воинской частью, которая его приютила и с которой он сдружился! Можно представить боль нашей матери, пусть и не родной для него, и тёти Мани, но можно было понять и его – молодого пацана, рвущегося в бой за своё Отечество и знающего, что ему не позволят это сделать.

Но всё хорошо, что хорошо кончается, а в данном случае всё хорошо не кончилось. Ведь не зря же ни закон, ни родители не поощряют безумство детской храбрости… В последующем, при выяснении обстоятельств его бегства на фронт, было установлено, что он погиб в первом же бою и таким образом пополнил список без вести пропавших. Очень мне было его жаль и очень нам его не хватало в последующие годы. И пусть его имя будет записано не только в книге земной памяти, но и в Книге Вечной Жизни! А меня утешало лишь то, что пусть и мизерная, но часть его святой энергии была вложена в жертвенное дело продления нашей жизни.

Не помню, на сколько позже исчезновения того «нашего штаба» покинул я родину моей матери, но уже первого сентября 1944 года я переступил порог школы в родном своём Владикавказе. Война шла к концу, это я потом уже узнал, а тогда-то мне откуда было знать? Я учился, время тянулось очень медленно, не так, как сейчас; дню не было конца. Да и как ты дождёшься его конца, когда постоянно свербит в желудке, и он тебе не даёт думать больше ни о чём? Голод, холод, неустройство, и в жизни было так мало радостей, что, конечно же, не заметить День Победы и пропустить его мимо нельзя было!

Девятое Мая 1945 года для меня началось в четыре часа утра. Помню, я проснулся от грохота, шума, стрельбы и ярких лучей прожекторов; проснулся и не знал, что делать – плакать, кричать от страха или ещё что… На всякий случай решил подождать до выяснения обстоятельств. Протёр глаза и не мог понять, почему это им не страшно и отчего это они ещё и смеются. В конечном счёте я оказался прав, что воздержался от преждевременного рёва. Все мои страхи на самом деле оказались ложными, так как на дворе праздновали Победу! Так что, исходя из своего опыта, советую всем остальным тоже по возможности воздерживаться от преждевременных страхов и паники. Осмотритесь и разберитесь, потому что – который раз повторюсь – любящим Господа всё содействует ко благу! И если устами младенца действительно глаголет истина, то вот они мои: и Вторая мировая война, и Великая Отечественная война… И после всего этого пусть у кого-то ещё повернётся язык сказать, что я не «ветеран войны»? Да предадут его анафеме…

Дети войны

В Советском Союзе, поступая на работу, каждый человек должен был заполнить большой анкетный лист с массой вопросов. Одним из главных, основополагающих был такой: «На территории, временно оккупированной немецко-фашистскими захватчиками, Вы или Ваши родственники жили?». Следующий вопрос был уточняющим: «А сколько времени жили?». На первый вопрос большинство людей отвечали «нет». И едва ли нашёлся бы человек, который бы сказал правду и написал «да»!

Я всего-навсего на секунду представил глаза начальника отдела кадров, услышавшего это признание. О дальнейшей нервотрёпке для этого соискателя я уже не хотел думать. А вот и нашёлся такой человек, и давайте посмотрим на него – смельчак он или нет!? Правда, когда мы узнаем истинный возраст этого человека, разговор о смелости отпадёт сам по себе.

А речь пойдёт о моём новом знакомом и хорошем соседе, который по совместительству является моим братом по вере, – Анатолии, от которого вы услышите очень интересные вещи. Так что, наберитесь пока терпения.

Дело в том, что я с недавнего времени живу в Вест Сакраменто, то есть в Западном Сакраменто. А до этого я жил в штате Флорида на Мексиканском заливе, куда, опять-таки, попал из Калифорнии и того же Сакраменто. Да, но почему я всё время употребляю личное местоимение единственного числа – я? Ведь я человек семейный и, слава Богу, имею жену и наследие! А дело в том, что моя жена мне строго-настрого приказала про неё не писать, ну не хочет человек, чтобы про него знал мир; и она, в конце концов, имеет на это право!

Но продолжу свой рассказ. Итак, мы вернулись в Сакраменто, поселились с ней в «Русской деревне», как это местечко называют американцы, а иначе – Брайт. Тихая короткая улица, которая и название имеет Шорт Стрит, что означает «Короткая улица». Наша улица, как и все остальные, упирается в реку Сакраменто, а сама «деревня» лежит в излучине реки. Кругом – русские соседи, что можно рассматривать, как дополнительные удобства или же дополнительные хлопоты и нагрузки – это смотря, кто как воспринимает. В любом случае, для меня и то, и другое не имеет значения; под конец жизни я вроде бы научился, а скорее заставил себя не принимать во внимание тот антураж, который воздвигнут по бокам моего пути, то есть на обочине.

На этом маленьком пятачке земли, то есть в нашей «эрии», я насчитал десяток христианских церквей, включая комфортабельные современные храмы типа Второго Иерусалимского – всё в позолоте, удобные мягкие кресла и мягкое половое покрытие. Ну и в придачу, конечно же, современный дизайн, электроника, великолепная акустика и, что является особой достопримечательностью – выход на мировую арену с онлайн-служением, то есть по интернету. С недавних пор, когда нам с женой отказались восстановить наше прежнее членство в этой церкви – кстати, по надуманным причинам, – мы с большим удовольствием смотрим еженедельные воскресные служения. Есть тут же, рядом с нашим домом, и небольшие молитвенные дома с десятком или более прихожан. Буквально в конце нашей улицы стоит православный храм Двенадцати Жён-Мироносиц. Короче говоря, если Америка не нуждается в «хлебе насущном», а также можно приобщить ещё и выражение «не хлебом единым, а хлебом духовным», то и наша деревня обеспечена вдоволь, впрочем, как и вся страна. Но кто сказал, что это плохо? Разве только немного смущают строки Священного Писания: «Бог, сотворивший мир и всё, что в нём, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворных храмах живёт. И не требует служения рук человеческих…» (Деяния Апостолов, 17:24–25).

Однако же, соседи мои все – милые люди, некоторые земляки по моей родине, некоторые – друзья моих друзей или знакомых, и почти все – служители – пресвитеры, регенты или как минимум хористы. Они, как правило, занимаются ремёслами, имеют свои небольшие дела. В большинстве своём наши братья в России шоферили и здесь тоже они приобщились к автомобильным и авторемонтным делам. Кто-то помимо этого ловит рыбу, кто-то печёт пирожки, кто-то стряпает русские пельмени. Одним словом, ведут здоровый образ жизни. В меру, отдавая дань заповедям Христа, делают добро ближним, так что иногда даже можно получить в дар или по низкой цене только что выловленную рыбину.

Живём мы на втором этаже небольшого старинного домика, и наше жильё выглядит, как некая уютная голубятня с окнами на все четыре стороны света. Так что света у нас – хоть отбавляй, и если понять смысл жизни, то человеку на самом деле надо очень мало.

Хозяева нашей квартиры – добрейшие люди, работящая пара, очевидно, были воспитаны в добропорядочных семьях. Да и как может быть иначе, если отец хозяйки, Локтев Михаил (Майкл) Данилович был наследственным пресвитером и сыном одного из основателей местной баптистской общины, да и всей местной русской диаспоры послевоенных лет? Он и по сей день служит – как в церкви, так и в славянском обществе, так что плохих детей он воспитать не мог.

Соседи здесь общаются совсем не так, как в России. Они все обеспеченные люди, основную энергию и интересы растрачивают в церквях, так что друг к другу не ходят. Так, разве по нужде соберутся у кого-нибудь за воротами и проведут небольшую «летучку», так сказать, обменяются новостями, мнениями и тут же юркнут в свои комфортабельные «хаты». Да, оно и понятно, ведь не сходишь же к соседям занять соли или луковицу, я уж не говорю о деньгах на хлеб.

Ну а что касается общих молитв и посещений, то это предание прошлых времён, времён гонений. Мы говорим об общей системе, но в любом случае везде и всюду в мире есть частные, исключительные варианты, которые не подпадают под это общее. В любом обществе, среди любых слоёв населения имеются исключения, и каждый человек обычно находит равного себе по интеллекту или интересам; это касается и соседей. Я, например, человек довольно-таки коммуникабельный, хотя по складу души – интроверт; по возможности стараюсь общаться с теми, кто нуждается в этом общении и кого я чем-то интересую. Навязываться никому не собираюсь и веду себя нейтрально, не выпячиваюсь. С обоюдного согласия нанёс визиты нескольким соседям, познакомились и обменялись дружескими жестами.

Один из моих соседей через частокол как-то поприветствовал меня и с сарказмом спросил:

– Ну как там, хорошо видно сверху?

Я понял так, что он был озабочен некими незавершёнными проблемами с прежними жильцами нашей квартиры и его постоянно гложет зуд, разогреваемый внутрисемейными разговорами на кухне. Некоторым людям комплекс неполноценности подсказывает, что кто-то за ними следит, постоянно подглядывает; это самовнушение держит их в напряжении и не даёт расслабиться.

Я ответил на приветствие соседа и добавил:

– Да, Степан, не говори, сверху, оказывается, очень хорошо видно. Понимаешь, мы даже раздумали покупать телевизор и решили обойтись без оконных гардин. Это сколько же мы можем сэкономить! А сверху действительно открывается такой пейзаж, что никакой картинной галереи не нужно, особенно завлекает крыша твоего дома, а чего стоит твоя дворняжка, виляющая хвостом! Я лично потерял всякий интерес к литературной деятельности. Утром, как только просыпаюсь – протру глаза и бегом к окнам. Так и стою до вечера, отмечая в блокноте каждую твою выловленную рыбку!

Не знаю, как он понял мой юмор и что запомнил из сказанного, но в любом случае я за полгода от него не приметил даже признаков хотя бы формального приглашения. Да и неудивительно, русская «совковость» распространяется по миру семимильными шагами, причём без скидки на образование, интеллект, достаток или веру; оттенки могут быть различными, но суть одна. Хотя, каюсь, – моим нестандартным вкусам угодить очень трудно.

Но, однако, я обещал познакомить вас с тем моим соседом, о котором в дальнейшем и пойдёт речь.

У него был ухоженный двор и такой же дом с высоким цоколем. Видно, что дом построен не по европейским или американским стандартам, а с добавлением элементов своего, личного, и в симбиозе всё выглядело как некое ретро. Сразу бросалось в глаза, что хозяин на все руки мастер. Имя его я уже называл. И совсем неважно… – то есть как неважно, очень даже важно – в общем, Анатолий болен, прикован к постели, но не в полном смысле этого слова, конечно.

Я даже не хочу углубляться в подробности диагнозов и болезней, считаю это излишней тратой времени и нервов. Ведь болезней в мире столько, что даже сами врачи не могут за ними уследить, что же о нас тогда говорить. Все мы когда-то чем-то болели или будем болеть. И дай-то Бог, чтобы болезни нас не посещали часто и гостили недолго.

Анатолий со своим букетом болезней справляется стойко, не без своей хозяйки и помощницы, конечно. Его жена, Настя, умеет делать всё и везде успевает, но от дальнейших похвал я воздержусь, так как этикет не позволяет мне уделять излишнее внимание жене своего друга. И тем более хвалить в данном случае положено самого больного, который терпит сильные боли и неудобства. У Анатолия обе ноги не действуют, и он вынужден передвигаться на коляске, зато руки у него – золотые, может, серебряные или железные, не знаю, но руками он может делать всё и даже частично обслуживает себя.

У входной калитки замка нет, открываю и захожу; я тут уже не первый раз. Поднимаюсь по ступеням, стучу, но хозяева уже знают, что идёт гость, и открывают дверь. Оказывается, у них есть живой звонок, то есть две маленькие собачки, которые живут в глубине большого двора за гаражом и ещё какими-то строениями. Они очень чуткие, слышат каждый шорох и там же, на заднем дворе, мгновенно предупреждают хозяев: кто-то через калитку зашёл! Вот жаль только, что они не могут распознавать гостей, а то бы докладывали хозяевам: «Пожаловал тот-то и тот-то!». Ну а пока последним надо выглянуть в окно и выяснить персону посетителя. Вот такие чудные звоночки, они же игрушки, весельчаки и «работники» по дому. И зря к понятию «собачья дружба» некоторые относятся с неким пренебрежением. Анатолий мне рассказывал, как жена приходит с работы уставшая и только приляжет на диван, как к ней подбегает пёсик и начинает стаскивать с неё уличную обувь и тут же бежит за комнатными тапочками. Подаёт их один за другим и смотрит, чем бы ещё угодить хозяйке. Это он выслуживается, боясь, что его отправят в свою «кутузку». А вторая собачка в это время прячется за широкой спиной хозяина – меня, мол, тут нет! Глядя на этих животных, я бы хотел спросить читателей: у многих ли из вас есть такие дети или внуки, которые проявляли бы к вам такое внимание? То-то же!

Анатолий где-то на год старше меня, он родился в 1935 году и к началу войны ему стукнуло шесть лет. Как-то разговор зашёл о войне и тех голодных временах, и он поведал мне некоторые эпизоды той детской жизни, которая наложила на нас, детей войны, свой неизгладимый отпечаток. И мы до сих пор, через годы и через страны, несём эти воспоминания и храним их в душе как драгоценность. Ведь память не стареет и не обесценивается, а наоборот, со временем становится ценнее и важнее.

Так вот, Анатолий мне рассказал, что их многодетная семья жила на Северном Кавказе, и оказалось, что мы с ним почти земляки, с той лишь разницей, что он из Карачаево-Черкесской автономной области. Немцы Северный Кавказ очень тяжело завоёвывали, география для них была трудная – горы, реки, ущелья; разные народы и всякие непредвиденные обстоятельства заставляли их осторожничать. Иногда разрозненные группы захватывали какие-то территории, затем вынуждены были отступать, поэтому о Северном Кавказе нельзя сказать, что он был полностью оккупирован ими. А после Сталинградского поражения и неудачи под Владикавказом они и вовсе вынуждены были покинуть Кавказ и забыть о нём.

Карачаево-Черкесская область тоже частично была занята ими, и семья моего друга некоторое время находилась на территории, временно оккупированной немцами. Отец семейства, разумеется, был на фронте, а мать с четырьмя малыми сыновьями вынуждена была спасаться в одном из бараков посёлка недалеко от Карачаевска. А спасаться много от чего надо было – не только от бомб и снарядов, но и от голода, ведь как-то же надо было кормить такую ораву, которая считалась не менее важным фронтом, пусть даже и мирным. Трудно осознать, каким образом мы тогда выживали…

Как бы отвечая на этот вопрос, Анатолий рассказал о немецких солдатах, которые в поисках какой-нибудь еды рыскали по домам и собирали продукты.

Как-то немецкий солдат ввалился в наш дом и требовал «яйка, молоко». Но откуда мать могла ему всё это взять, когда свои дети голодали? Тогда он потребовал хоть заварку для чая. Ну уж это-то должно быть в каждом доме, наверное, думал он. Но, к его разочарованию, у нас и этого не оказалось.

Немец начал серчать, он, между прочим, знал русский язык, и спросил:

– Ну что же тогда у тебя есть?

Наша мама показала на нас – мы лежали на полу вповалку, и он нас сначала не заметил – и сказала:

– Вот это у меня есть!

Я помню, он глянул в нашу сторону и остолбенел. Он ждал, чего хочешь, но только не этого! Как сегодня помню, он долго стоял и молча глядел на нас, потом посмотрел на мать, и мы не знали, что он будет с нами делать. Мы уже были наслышаны о зверствах немцев, поэтому ничего хорошего не ждали, тем более что мы «провинились».

В таком случае обычно пробуждаются самые плохие предчувствия, вот и мы приготовились к самому худшему. Мы затаились и наблюдали за каждым его движением. Вот он начал снимать свой рюкзак, который ему почему-то стал мешать… Мы-то не знали, что находится в рюкзаке и что он собирается делать, а вдруг у него там какой-нибудь автомат или пулемёт или ещё хуже – засунет кого-нибудь из нас в свой рюкзак и унесёт? Да мало ли что ему придёт на ум и мало ли что может промелькнуть в детской голове…

А немец между тем не спеша снял свой рюкзак, высыпал всё его содержимое на стол и, ничего не говоря, резко повернулся и ушёл. Вот это я точно помню, а что было дальше – запамятовал.

Устыдился этот варвар? Как бы не так! Этому завоевателю Бог велел всю свою добычу отдать детям. И вот он – один из секретов, как выживали мы, дети служителей Христа! А я слушаю Анатолия, и мне пришёл на ум пророк Илия, которому Бог повелел идти к потоку воды и быть там, а Он повелит воронам приносить ему хлеба и мяса каждое утро и каждый вечер.

Никто не знает, из какой семьи был этот немецкий солдат, возможно, у него дома тоже остались дети и у него сработала человеческая совесть… Нельзя всех людей огульно обвинять в нечеловечности, может быть, он вынужден был выполнять приказ, а в душе не согласен был с этой войной!

Как ни объясняй – Бог повелел этому фашисту поступить именно так, а не иначе. И сколько злодеяний совершили фашисты, их не счесть – и детей расстреливали и матерей, – но пути Господни неисповедимы.

Рассказал мне Анатолий ещё об одной благополучной встрече с теми же немецкими фашистами. Очень интересно всё-таки, почему попадались ему такие добренькие фашисты? Не потому ли, что он был очень мал, беззащитен и едва ли разбирался, кто враг, а кто нет?

В одном из соседних дворов убирали на зиму собранную кукурузу, очищали кочаны, перевязывали их и поднимали на чердак для просушки и дальнейшего хранения. Ну и мы, пацаны, тоже крутились тут. Помогали, не помогали – какие из нас работники… Но к концу работы нам тоже выдали по две кукурузины, и мы направились домой. Перешли через речку Теберду по кладке, по узкому подвесному мостику, а там у моста стоит немецкий часовой.

Он видит, что мы чего-то несём, остановил нас и кричит:

– Ком хир!

Мы-то маленькие, но уже понимали, что он нас зовёт. Подходим, он смотрит на нас, на кукурузу и достаёт из кармана платок, помню, вытер нам сопли, шлёпнул по попке и отправил домой. Очевидно, он тоже был наслышан о том, что нас подослали партизаны, и убедившись, что у нас в руках не гранаты, а всего-то кукурузные кочаны, на радостях угостил даже конфетами.

Вот такие удачные приключения случались с ним, в отличие от меня. Я вообще не сталкивался лоб в лоб с немецкими солдатами, не считая пленных. Очевидно, нормальные люди – гражданские они или военные – в большинстве своём относятся к детям терпимо, ведь дети, по идее, существа святые и ни в чём не грешны. Обижать детей может разве только какой-нибудь извращенец или больной на голову.

Надо сказать, что это большое благо для человека, когда у него память запрограммирована только на положительное, на позитивные эмоции, такому легче и жить. Некоторые помнят только плохое в своей жизни и постоянно говорят об этом. Из этих же детских воспоминаний Анатолия я запомнил случай, когда сверху падали бомбы, и он не понимал, что это такое. И я когда-то смотрел на небо и думал, что это птицы, а на самом деле это были смертоносные бомбы.

Так вот, однажды немецкий бомбардировщик начал сыпать бомбы, а он глазел на небо и не мог понять, что происходит, пока мать его не толкнула под козырёк какой-то скалы. И он только-только успел спрятаться, а в этот момент огромный пласт горного сланца пролетел мимо его уха и со свистом врезался в стену. Оказалось, бомба упала на противоположную гору и разворотила её. Хорошо, когда человеку везёт, и он на миг или шаг опережает опасность!

Таковы наши детские фронтовые будни, а точнее сказать – наша судьба. Это с какого ракурса на них посмотреть.

Но на протяжении всей моей жизни меня интересовал один вопрос: каким всё-таки образом выживали наши матери – без мужей, без материальной поддержки со стороны государства, без нормального образования и специальности? Вот главная тема моих прошлых и настоящих размышлений. И, думаю, что я не одинок в этих размышлениях. Как-нибудь Анатолия тоже спрошу, что он думает по этому поводу.

А пока расскажу вам ещё один эпизод из детской жизни его семьи.

Его мама, как и моя, крутилась и вертелась днём и ночью в поисках пищи для детей, но в то же время не забывала просить милости у Бога. Он мне рассказал ещё один интересный случай.

Однажды, в самый тяжёлый момент жизни, один из родственников совершенно случайно познакомил маму с человеком, якобы продающим мешок пшеничной муки. И действительно, пришёл однажды этот человек и предложил ей купить муку.

– Но где я возьму такие деньги, чтобы купить мешок белой пшеничной муки? – спросила его мама. – Я вон детям лишний кусок хлеба не могу купить!

Тот божий человек, а он действительно был божьим, так как оказался евреем по национальности, сказал:

– Пеки пирожки и торгуй, копи деньги, а через год я приду, и ты со мной рассчитаешься.

Сон, да и только! Представляете – кушай пирожки, а через год заплатишь, это в кои времена такое можно встретить? Легко сказать – собирай деньги, а вот поверить во всё это не так легко!

Но семь бед – один ответ, что-то же надо делать, чтобы выжить, и она согласилась.

Помню, мы всей семьёй лепили пирожки, пекли, жарили и продавали. Разумеется, и сами не оставались голодными, да ещё и соседских детей угощали. Друзей у меня, конечно же, прибавилось, все меня зауважали – да ещё бы и не уважали, – и я был рад их угощать. Откушу, бывало, от пирожка немного и отдаю другу.

Вот где была истинная-то любовь, не то что сегодня провозглашают через микрофоны и громкоговорители! Изощряются вещать на всех языках и голосах о своей любви, аж до слёз умиляются, а доллары держат под крепким замком в железных ящиках. И если за Христом носили маленький ящик с монетами для повседневных нужд общины, то современные пасторы управляют миллионными бюджетами и распоряжаются ими на своё усмотрение. «Тебе, брат, – одну тысячу, тебе – две, а тебе – три… Мы же трудимся, а Писание говорит, что «трудящийся достоин пропитания». И всё в порядке, всё обосновано и подтверждено Писанием, попробуй придерись! Остаётся, правда, ещё отчитаться и перед паствой, но это не составляет проблемы, паства ведь у них в кармане! Что они ей скажут, за то она и проголосует, ну а то, что у них в отчётный день немного трясутся руки – это пройдёт, ведь такое бывает всего-навсего один раз в году.

И таким образом наше братство превратилось в огромную коммерческую организацию, или, как её называют, корпорацию. «Деньги должны работать», – любят они повторить, и «отпускают хлеб свой по водам», как написано, «богатством неправедным приобретая друзей», только не на небесах, а на гибнущей планете.

Ну а те таланты, которые Бог дал маме Анатолия, она не закопала, а приумножила и прибавила к ним, прокормила своих детей, накопила деньги для возврата долга, и когда вернулся хозяин – отчиталась перед ним. И, в подтверждение Евангелия, хозяин действительно её поблагодарил и теперь оставил уже два мешка, с тем же условием.

Таким вот образом выжила эта многодетная семья до окончания войны и возвращения отца. Это ли не чудо!?

И какой великий грех совершают те, кто пренебрегает такими уроками жизни и копят деньги – кто под матрацем, кто в железном ящик, а кто и в банке! Не могу не передать вам то трепетное отношение, которое имели мы тогда ко всякого рода подаркам, поощрениям и вообще к тому, что стоило крови и пота.

Когда Анатолий пошёл в школу, совершенно очевидно, что обуви у него не было, да и у кого тогда была нормальная обувь, особенно в многодетных семьях? Так вот, какой-то добрый человек обратил внимание на то, что он ходит в школу на босу ногу, и подарил ему новые ботинки. Но эта привычка к бережливости и экономии была настолько устойчива, что он эти ботинки надевал только в здании школы. Уходя же домой, он их снимал, связывал шнурками и нёс через плечо. Ходил без обуви, а на второй день опять их надевал, придя в школу.

Если сейчас нашим детям рассказывать об этом (то, что читать они не будут, в этом я уверен на все сто процентов), то они будут крутить пальцем у виска. Они же – вон кто!

«Да там же английские буквы, как вы этого не поймёте! – донимала меня одна сестра. – Вы этого не можете знать!» А речь шла о каком-то строительном материале. И когда я ей объяснил, что она ещё не родилась, а я в России в институте учил английский язык – уже она меня не поняла и продолжала что-то бубнить себе под нос.

Чтобы нас с Анатолием не считали некими блаженными, вытаскивающими из своей памяти только добрые дела для восхваления своего прошлого, приведу один вопиющий пример, совсем не похожий на вышеперечисленные. А то скажут, что мы тут выдумываем всяких добреньких фашистов, блаженных евреев и прочих святых… Да нет же, вот мы перед вами – живые люди, один из которых всё это рассказывал, а другой записывал; в любое время можете всё это проверить. И ещё, врать нам нет смысла, так как нам уже терять нечего, мы ждём только смерти. И если мы нарушаем увековеченные традиции – о врагах говорить только отрицательное, игнорируя тем самым их человеческие качества, то мы, очевидно, всю ответственность – и за правду, и за неправду – берём на себя. И зачем бы нам брать на себя такой грех, заведомо говоря неправду!?

А случилось вот что!

Где-то к концу войны мать решила продать часть семенной картошки и поправить семейные дела. Сельским жителям хорошо понятно, что такое запасы семян и в каких случаях до них можно дотрагиваться. Так вот, очевидно, был настолько важный, неординарный случай, что надо было часть этого «золотого фонда» продать. Договорились с покупателями, сговорились в цене, и те загрузили мешки с условием хорошо нам заплатить. Ну какая женщина в таком положении не поверит солидным мужчинам-покупателям, если она судит по себе?

«Покупатели» эти загрузили мешки на телегу, с условием отдать нам деньги позже. Вот и плакали наши денежки, а вместе с ними и картошка! Получилось что ни денег, ни картошки! Аферистов, как известно, хватает на все века, их не беспокоит чужая боль.

Нам пришлось экономить, картошку кушать, а вместо семян сажать шкурки с ростками. Никто не знал, что из этого получится, но ведь другого выхода не было.

«Посадили картошку?» – обычно все спрашивали друг друга. «Ну как же, посадили!» Мы-то не картошку посадили, чего ждать-то?

Но поди же ты, ждали и дождались-таки – всходы появились, но что будет дальше – одному Богу известно. И что же вы думаете – выросла картошка, да не простая, а картофель! – с одного куста выкапывали целое ведро. Каково? Не думаю, что дети могут обманывать; а был великий урожай, которого до этого никто не видел. Картошку эту, конечно же, собрали, отец к этому времени вернулся с войны, и жизнь пошла на поправку.

На семейном совете решили излишки продать, теперь уже на базаре, да ещё и под присмотром отца. Рыночные цены тоже повернулись к нам лицом, и мешок картошки оказался в одной цене с двумя мешками пшеницы. Поменяли эту картошку на пшеницу и – на мельницу. Богачи, да и только, после такой-то нищеты…

Муку привезли домой и высыпали прямо на пол в одной из комнат, вот какое было богатство! Мать по такому случаю сшила из белых простыней большие мешки-чувалы чуть ли не до потолка, и мы высыпали муку в эти мешки. Я становился на стул и пересыпал вёдра с мукой в длинный мешок, остальные мне подавали. Во как! Мешки эти стояли у стен, как оловянные солдатики, и занимали почти всю комнату.

В народе говорят: «Хлеб всему голова!». Вот и у нас так получилось. Отец построил во дворе большую русскую печь, и мы пекли теперь уже хлеб. Жили мы в большом бараке и угощали семьи всех четырёх подъездов. Все, конечно же, были сыты и довольны, ведь «хлеб всему голова». Бывало, соседи с утра сидели на лавочках и ждали, когда испечётся наш свежий хлеб.

Вот оно где – истинное братолюбие-то, и вот она – истинная проповедь Христа распятого!

Ну что тут сказать в заключение? Да ничего не надо говорить, просто надо напомнить себе процитированное уже место Священного Писания о том, как надо «пускать хлеб свой по водам»…

В предисловии к этой трагической повести хочу отметить, что я хотел показать этот символ героизма с нескольких точек, с нескольких ракурсов. Внутри и вокруг этого дома переплелись живые судьбы людей, и три истории меня очень впечатлили своей несхожестью и одновременно своей фатальностью.

В этом простом и необычном четырёхэтажном кирпичном доме, построенном архитектором С. Волошиновым в 1930 году, накопилось столько страстей, негатива и позитива, что, казалось, он должен был разрушить сам себя даже без постороннего физического воздействия. Вопреки всем законам природы, он, подвергаясь ежедневной бомбардировке, артобстрелам и тотальному штурму, тем не менее стоял неуязвимый, так и не сдавшись врагу. Стратегическое значение этого дома, как и его «близнеца», названного по имени своего освободителя домом Заболотного и разрушенного немецкой авиацией, было очень велико.

Он стоял на одной из площадей города, и мимо него проходила широкая дорога к Волге, что само по себе представляло большую стратегическую ценность. «Оставшийся в живых» дом назвали по имени некогда защищавшего его сержанта Якова Федотовича Павлова (17 октября 1917-28 сентября 1981), или иначе, Домом солдатской славы. В дальнейших повествованиях речь будет идти именно о нём. Этот дом в личной оперативной карте Паулюса даже значился как «крепость». По разным данным этот дом обороняли 24–31 человек, принадлежащих к 11 национальностям СССР, и продолжалась эта оборона 58 дней и ночей (23 сентября 1942-25 ноября 1942). Свой очерк я посвящаю событиям, развернувшимся вокруг этого мистического дома.

Я собрал рассказы знакомых мне участников Сталинградской битвы, изучил их, и у меня получился такой вот симбиоз исторических фактов, чувств, переживаний и пожеланий. Не знаю, как это воспримут читатели, но я очень старался, и хотелось бы, чтобы им это понравилось. Не буду скрывать, что больше надежд возлагаю на женщин, так как они в вопросах гуманизма разбираются лучше. Им, как прародителям всего живого на земле, легче понять сущность человеческой души, её боль и страдания. Но, однако, давайте разбираться в этом сложном вопросе.

Гертруда, по отцу Моисеевна, встала рано, как только на тёмной стене спальни появился светлый квадрат окна, обрамлённый тонкими серыми красками. Она привыкла подниматься с постели, не дожидаясь восхода солнца, и любила встречать утреннюю зарю на ногах. Как богемный человек – а она считала себя именно таковым, – она тонко разбиралась в цветовой гамме природных явлений, и её радовали яркие краски восходов, закатов и ночного лунного света. Оптимистичная и холеричная, она радовалась каждому новому дню и надеялась, что именно сегодня осуществятся её тайные сокровенные мечты.

А мечты её были не какие-нибудь фантастические, а самые обыкновенные земные, которые в обычной жизни почти никто не замечает. Она хотела совсем малого – чтобы однажды её разбудил громкий голос Левитана, который объявит, что война эта закончилась и на землю пришёл мир. День и ночь она мечтала о том, что не сегодня, так завтра она вновь встретится со своим любимым человеком, и наконец-то они заживут, как все люди – без страха за себя и своих близких. Она будет вставать, как всегда, раньше всех, кормить своих детей, законного мужа, Георгия, и отправляться на свою любимую работу в городской больнице. Но пока это всего-навсего мечты, мечты, мечты… А сейчас надо собрать кое-какие медикаменты, шприц, бинты, йод, вату и бежать на другую свою работу.

Ну что же, надо, так надо, и много чего надо – не падать духом, верить и молиться, надо эту фашистскую гидру задушить здесь, под Сталинградом, и освободить от неё народы мира.

И особенно немецкий народ, который находится под двойным давлением – под гнётом геббельсовской пропаганды и мирового презрения.

Гертруда Моисеевна несколько раз потянулась и, как бывало при гимнастических упражнениях на уроках физкультуры в медицинском институте, резко встала на ноги.

Случайно столкнулась лицом к лицу с висевшим на стене зеркалом и хихикнула:

– Да-а-а, пропадает такое добро, нет нынче спроса на красоту, все человеческие, то бишь мужские, ресурсы направлены на восстановление мира.

И действительно, посмотреть было на что! Из зеркала на неё смотрела озорная мордашка, ну вроде как копия одного из современных виртуальных смайликов, и рот до ушей.

– Чему радуешься, дура? Но, однако же, зря я тебя ругаю, есть какое-то сходство с одной из средневековых Мадонн… – сказала она примирительно и продолжила обозрение сей красоты.

В окно заглянули лучи восходящего солнца, и она выключила электрическую лампочку. Фигура, конечно, не модельная. Сколько там положено – девяносто-шестьдесят-девяносто? Больше-меньше, но за первый сорт сойдёт. Она повела круглыми плечами, повернула голову назад, как бы спрашивая своего кавалера: «Ну, как тебе?». Как будущий врач-педиатр, она хорошо знала анатомию, и её обмануть нельзя было. Груди свои она тоже раскритиковала, могли бы быть и побольше, говорят, мужчинам нравятся большие… Ну да уж ладно, бывают и похуже. И согласилась с тем, что на такие перси тоже нашёлся бы поэт. Ну а вот что касается талии, то, конечно, не шестьдесят, но плюс-минус есть, так что тоже сойдёт. Зато бедра ей самой нравились – плотные, круглые, охра с золотом. Осталась она довольна и геометрическими линиями, которые, опускаясь вниз, плавно переходили в такие же круглые симметричные изгибы ног. Ногами своими она гордилась особо, так как занималась гимнастикой, и к ней со стороны тренера никаких претензий не было, ну а он-то уж разбирался в этом деле. Да и не пригласили бы её в секцию гимнастики, если бы у неё с ногами были проблемы.

– Короче, Венера – не Венера, но незамеченной не останусь! – вынесла она себе вердикт, накинула на плечи домашний халат и скрылась в туалетной комнате.

И пока её здесь нет, давайте немного посплетничаем и скажем, что над её внешностью природа действительно поработала на совесть и сотворила достойный экземпляр женской красоты. Но природа природой – никто не отменяет её вечный труд, – но, однако, своим породистым телом и острым умом Гертруда обязана не только природе. Ведь, имея в своих генах столько ценных кровей – славянской, германской, иудейской и кто знает ещё каких, – она не могла быть иной. И этот симбиоз был настолько редким и оригинальным, что Гертруда и сама не знала, чей образ ей ближе – античной богини любви или средневековой мадонны. По паспорту она числилась русской, так как её папа носил русскую фамилию, взятую у своей матери, и, следовательно, славянская кровь подтверждалась наличием русской бабушки. Остальные восходящие линии генетического кода для неё были прочерчены пунктиром, и она о них больше догадывалась, чем знала. Но ей было достаточно и этого, чтобы в душе, втайне от других, считать себя немного ещё и еврейкой, и германкой.

Будучи студенткой с отличными оценками и без пяти минут врачом, она знала, какое влияние оказывают на организм человека группы крови, их качество и какой след они оставляют в генах человека. Изучая своё происхождение, она находила в своей природе качества, принадлежащие перечисленным нациям. Так что её догадки были небеспочвенны.

Семья у них была небольшая – папа, мама и она. Старший брат Николай в начале войны, никого не спросив, ушёл добровольцем на фронт, и от него не было никаких вестей. До недавнего времени с ними жил ещё и дедушка, но, как бы это сказать деликатнее, хорошо, что он не дожил до этих времён и не увидел зверства своих потомков-германцев.

Как бы там ни было – в мире война, на дворе – бомбёжка, обстрелы и прочая смерть. Гертруда проглотила свой кусок чёрного пайка, выпила чашку чая и, стараясь не тревожить спящих ещё родителей, выскочила на улицу, где её ждали неизвестность, а ещё дом Павлова и где-то там, рядом, – мечта и смысл её жизни, Гоша, как она называла своего Георгия.

Из каких-то отрывочных слухов до неё дошло, что он якобы воюет где-то здесь, под Сталинградом, и она по каким-то своим внутренним, интуитивным каналам связи пыталась его разыскать.

Она знала, что Дом охвачен огнём, так как его днём и ночью атакуют немцы, но она должна была туда попасть, она об этом тоже знала. Там – её «работа», там она нужна и там её ждут. Защитники этой крепости подвергались смертельной опасности, и в любое время нужна будет её помощь. Там же её ждала санитарный инструктор Мария Степановна Ульянова, её преподаватель в институте. Сквозь свист пуль и осколков Гертруда пробежала почти квартал и нырнула в траншею, известную только ей одной, в конце которой был тайный вход на этот маленький островок жизни посреди бушующего океана.

– Господи, помилуй и спаси! – прошептала она и перекрестилась. – Матерь Божия, сохрани этих ребят, и пусть у меня сегодня не окажется много работы!

Кое-где ей приходилось пробираться ползком и на ощупь, но она не думала о себе, она думала о тех ребятах, которые с нетерпением ждали её. И могла ли она к ним не прийти, если каждый из них молился своему Богу и за себя, и за неё; если каждый из них ждал её, как Бога? И она спешила, спотыкалась, падала, вставала и молилась; ей представлялось, что где-то там стонет её тяжело раненный Гоша. Ей даже показалось, что он произнёс её имя: «Гера, я здесь, рядом, вот я, дай мне твою руку». Но Гоша, к сожалению, был совсем в другом месте, и она не могла знать, что с ним происходит, а тем более слышать его голос. Гертруде было известно, что их отряд особого назначения находится на левом берегу Волги, но это что иголка в стоге сена, ведь сколько таких отрядов было по стране… Наконец она добралась до своего люка, постучала по нему камнем, и через какое-то время чьи-то сильные руки подняли её вверх.

Она стояла посреди какого-то склада боеприпасов, ящиков, мешков и чего-то малоразличимого, и вдруг услышала чей-то бодрый голос:

– Ура, я же говорил, что она обязательно придёт!

Гера, Гертруда, Гертруда Моисеевна – славянская, немецкая, еврейская… женщина мира – стояла, рыдала и сама не знала отчего. Но вдруг в ней так же неожиданно вспыхнул первородный инстинкт женщины, которую Бог назначил праматерью всего живого на Земле, и она начала хохотать, отчего перестали стрекотать даже автоматы и пулемёты. Правду сказать, тут её хохот был ни при чём, дело в другом – настала передышка в боях, и это передалось по цепочке. Ведь воюющие люди тоже должны отдыхать от своей убийственной работы – кушать, пить, вот и настало время завтрака. Как говорится, порядок – превыше всего: «Война войной, а обед по расписанию».

Прекратились атаки с немецкой стороны – отдыхают и обороняющиеся бойцы, всё очень просто.

Из разных уголков здания начали выходить бойцы и приветствовать пришедшую из другого мира медсестру:

– Гера-апа, салам алейкум, как ваше здоровье? Я вот поцарапал палец, вы не могли бы помазать йодом?

С другой стороны раздался смех, и кто-то на украинском языке говорил:

– Да не слухайте вы його, вин хоче, шоб вы його потрогали!

Гера раскрыла свою медицинскую аптечку и на полном серьёзе приготовилась обрабатывать рану Камолжона из Узбекистана, но тут в дверях показался старший сержант Павлов, поздоровался и спросил, как она добралась сюда, ведь кругом стреляют снайперы. Посмотрел на открытый чемоданчик с медикаментами и сказал, что там, в одном из оборонительных амбразур, лежит раненный боец Хайт и надо бы перевязать ему руку.

– Слушаюсь! – отрапортовала она то ли серьёзно, то ли шутя, и последовала за ним.

Они поднялись на третий этаж и там между двумя окнами увидели молодого пацана, который полулежал на старом потёртом кресле времён какого-то Людовика.

«И это боец!? – побоялась она сказать вслух. – Неужели эта война не ценит уже и детей, пожирает их, как ненасытное чудовище?»

Сержант объяснил, что бойцу разорвало руку от прямого попадания осколка. Встать он едва ли сможет, поэтому надо постараться определить его состояние и сделать всё возможное для его восстановления.

– Тут в нашем положении каждый солдат на вес генерала, а сын израильского народа Идель Яковлевич Хайт – очень хороший пулемётчик, и без него нам будет трудновато.

Услышав за спиной разговор, «мальчик» этот как бы очнулся, а посмотрев в глаза этой девочки, постарался ещё и приосаниться и правой рукой указал на левую – вот, мол, моя проблема. Он попытался поднять больную руку, но не получилось.

Осмотрев рану, Гера опытным глазом определила, что кость руки едва ли затронута, так как осколок прошёл по мягкой ткани навылет и повредил лишь мышечную часть предплечья. Уж на это-то опыта её двухлетнего обучения в медицинском институте хватало. Она хорошо знала анатомию ещё со школьной скамьи, и плюс несколько лет учёбы на лечебном факультете. Но когда это было, Господи – ещё до войны. Ей казалось, что это выражение – «до войны» – означало вечность. Она много о чём ещё думала, но не могла же она в присутствии двух мужчин вслух выражать свои мысли. Руки её делали своё дело, она спросила командира, есть ли кипяток, промыла рану раствором марганца, обработала йодом, наложила соответствующую повязку и забинтовала, как её учили. Потом дала парню таблетку для сна, стакан воды и велела спать.

– Поспи немного, и проснёшься уже здоровым, а до свадьбы вообще заживёт, – сказала она и улыбнулась.

Ну что ещё надо молодому неженатому мужчине, чтобы он почувствовал себя хорошо? Он поморгал своими карими глазами – то ли от боли, то ли от волнения, а может быть, и от того и другого вместе – и отвернулся. Она растрогалась и подумала о своём брате Николае – а что, если он тоже ранен и где-то лежит в лазарете, а я ему ничем не могу помочь? Этот еврейский парень очень похож на него – с такими же карими глазами и такой же улыбкой…

Но командир на то и командир, что замечает всё, и он эту психологическую вспышку решил заглушить шуткой:

– Доктор, давайте его оставим в покое и посмотрим ещё одного пациента.

Ну, с этим пациентом, слава Богу, всё было проще, ему всего-навсего надо было забинтовать старую рану, которая уже начала заживать.

А Георгий тем временем сидел в своей засаде на левом берегу Волги у главной переправы. Который день он уже ждёт, что его сменят, как и должно было быть. Он даже начал подумывать, что о нём вообще забыли и едва ли кто придёт его подменять. От этого потерял даже свою бдительность и мало чего соображал – зачем он там и что должен делать?

Он, конечно, помнил наставления своего командира, майора Сидоров, что среди молодых призывников, подготавливаемых за Волгой как подкрепление для передовой, участились дезертирства, и некоторые трусы отказываются выполнять приказы своих командиров. И с этой целью якобы создаются отряды особого назначения, которые будут расстреливать этих отступающих трусов. Эти паникёры, говорил он, дают плохой пример остальным красноармейцам и это вредит воинской дисциплине, что, в свою очередь, оттягивает победу.

В эти отряды зачисляли особо доверенных людей – членов партии, комсомола и других активистов. Георгий был зачислен в этот отряд как студент Политехнического института, знающий эти края, и оспаривать такое высокое доверие он не имел права – это могло быть связано с последующими оргвыводами в отношении его родителей. Таким вот образом он и оказался здесь, в кустах, как тайный охотник.

С Герой он познакомился на танцплощадке Сталинградского тракторного завода, где проходил студенческую практику и где у Геры работали родители. Они сразу приглянулись друг другу и с этого времени не отходили друг от друга. Но это было давно, это было до войны, как обычно говорят, а на самом деле всего два года назад.

Родителям Гертруды – простым скромным инженерам тракторного завода – он тоже понравился, и они практически ничего не имели против выбора дочки. По окончании практики Георгий вернулся к себе домой, в Москву, где проживали его родители. Отец его преподавал историю марксизма-ленинизма в том же политехе, а мать работала инструктором райкома партии. Своего единственного сына они лелеяли и холили и, разумеется, воспитывали в духе патриотизма и интернационализма одновременно. Парень был красавцем, как и большинство метисов, мать была украинкой, отец – коренным москвичом, родители которого некогда приехали в Москву из Грузии на учёбу. Молодые переписывались, иногда получалось поговорить по телефону. Они строили долгосрочные планы – отучиться в своих институтах и пожениться, родить мальчика и девочку, купить дачу.

И вот вместо всего этого они получили совсем не то: он – сырую яму с непонятным занятием, что ему сразу не понравилось, она – этот разрушенный дом, куда надо было добираться через подземные переходы.

Георгий не обратил внимание, как мимо него пробежал молодой красноармеец и нырнул в кусты. Он в это время вспоминал одну из лекций своего отца и никак не мог понять: почему ради какой-то непонятной идеи социализма и коммунизма он должен расстрелять вот этого мальчика, спасающегося от неминуемой смерти? И если извилины головного мозга где-то имеют тупики, то он точно упёрся в один из них и самопроизвольно переключился к своей мечте – Гере.

Вот уже год, как они потеряли друг друга, и между ними не было никакой переписки. Вместо почты и писем ему на голову падали большие осенние жёлтые кленовые листья – оказывается, он вот уже несколько дней сидит под чинарой и этого не заметил.

Написано: «Пути Господни неисповедимы», но, очевидно, это относится и к путям человеческим. У судьбы свои пути и дороги, свои секреты и тайны, иначе почему бы этим возлюбленным не знать, что их месторасположение на карте почти рядом? Ведь, по сути, их разделяла лишь река, по обеим берегам которой они находились… Переправа, которую ему поручено было охранять, находилась почти рядом с домом Павлова, только на правом берегу Волги.

Но в жизни бывает ещё и не такое – иногда люди до старости ищут друг друга, а на самом деле годами проживают почти что рядом, в нескольких шагах друг от друга. И всё это судьба? И кто же она всё-таки, эта самая судьба, и если она женского рода, то почему она такая жестокая? И сколько же у неё жертв?..

Их бессчётное количество, и давайте познакомимся ещё с одной из них.

Невыспавшийся генерал-фельдмаршал, командующий 6-й армией, один из авторов плана «Барбаросса», сердито смотрел на вытянувшихся перед ним полководцев и не знал, что делать – то ли смеяться, то ли кричать на них. И больше для успокоения нервов писал в своём блокноте.

«В центре осаждённого Сталинграда нашлась какая-то странная крепость, которую не могут взять немецкие войска. И смех и грех», – подумал он и спокойно сказал:

– Идите занимайтесь своими делами! – и с насмешкой добавил: – А эту крепость мы обсудим с Адольфом Гитлером.

Интеллигентный и нерешительный штабист, родившийся 23 сентября 1890 года в Гессен-Нассау в семье канцелярского чиновника, он в душе не был приверженцем какой-нибудь конкретной идеи, в Бога он верил и не верил, а в простые народные суеверия тем более. Его высокая должность не позволяла этого. Так по крайней мере считал он, а что было в душе – этого никто не знал.

Со времён получения высокого звания генерала-фельдмаршала он спал плохо. К нему ежедневно приходили какие-то неожиданные вести, которые он ничем не мог объяснить, кроме как только напастью нечистой силы.

Эти русские совсем обнаглели – мало того что не хотят сдаваться, так ещё и атакуют – там, где их совсем не ждёшь, и тогда, когда не ждёшь. Например, сегодня утром ему доложили о какой-то мифической крепости, которая якобы вот уже в течение двух месяцев не сдаётся и вокруг неё якобы разворачиваются какие-то сверхъестественные дела. Её окружили со всех сторон, перекрыли все коммуникации, а она не прекращает сопротивляться. Все немецкие лучшие штурмовые подразделения сметаются как ветром, и никакая авиация не может разбомбить этот четырёхэтажный кирпичный ящик…

Вообще-то, командующий армией предчувствовал неладное для себя и предполагал, что в случае неблагоприятного исхода Сталинградской операции ему придётся исполнить долг чести и покончить с собой, так как до этого ни одному немецкому фельдмаршалу ещё не приходилось попасть в плен. А кому хочется раньше времени добровольно расставаться с жизнью?

Он несколько раз предлагал Гитлеру во избежание больших потерь оставить этот город в покое, вывести войска и присоединить их к основным силам, но тот был категорически против. Таким образом, Паулюс осознанно, во исполнение ложного приказа вышестоящего командира, шёл туда, куда он и пришёл, – к поражению, к смерти тысяч неповинных людей и к собственному позору.

Пусть теперь каждый из нас рассудит сам, правильно ли поступил этот фельдмаршал или нет, и пусть каждый определит степень его вины. Я, разумеется, тоже делаю свои выводы, а вот насколько они правильны – это уже судить не мне. По мне, все эти три персонажа моей сумбурной и пристрастной повести были преданными солдатами одного и того же виртуального войска, где закон, долг, условные клятвы и личная преданность превыше всяких богов, религий и верований. Я лично этих «оловянных солдатиков» приравниваю к неким роботам с определённой программой вместо человеческих чувств. Все они – жертвы той бездуховной материи, которая зовётся законом, дисциплиной и порядком. И пусть в душе они считают себя высокообразованными гуманитариями, – на самом деле они лишь мелкие винтики того железного разрушительного монстра, который на своём пути подавляет всё живое.

Скромный и слабохарактерный студент юридического факультета не смог найти себе место в мире гуманитарного самопожертвования и сменил свою профессию на более нейтральную, где не так важны личная ответственность и собственная инициатива. Где не надо терзаться всякими чувствами сострадания и угрызениями совести, где надо просто выполнять приказы вышестоящих персон и заглушать голос своей совести. Он стал курсантом военной академии, а затем и полководцем.

В подтверждение своей версии предлагаю вам прочесть книгу воспоминаний Паулюса, изданную в 1970 году, «Я стою здесь по приказу», где он утверждает, что был солдатом и вынужден был подчиняться приказам. По большому счёту, его мало интересовало даже то, что вся Германия после его пленения была в большом шоке и держала трёхдневный траур и что где-то в Италии погиб его сын Фридрих. И мне даже кажется, что, будь он ещё жив, его бы мало заботило и самоубийство другого сына, Эрнеста Александера. Как это ни печально, но мне приходится сделать вывод, что этого человека интересовала лишь собственная персона, которой он на самом деле и служил всю жизнь.

Освободившись от кабалы фюрера, он стал «личным пленником» Сталина, который избавил его от Нюрнбергского суда, поселил на подмосковной даче «Ильинское» и обещал отпустить на родину… Вождём народов к нему был прикреплён лично Лаврентий Берия, шеф НКВД, и им же, очевидно, была к фельдмаршалу прикреплена кличка «сатрап». Освобождён он был уже после смерти Сталина, 24 октября 1953 года. Ему разрешили вернуться в ГДР, и при отъезде из Москвы он сказал, что прибыл в Россию как враг, а покидает её как друг. Скончался Паулюс 1 февраля 1957 года, урна с его прахом была похоронена в Баден-Бадене, рядом с усопшей женой Еленой Констанцией Розетти-Солеску, которая, в отличие от него, была аристократкой румынского происхождения.

С этим персонажем мы разобрались, ну, по крайней мере, каждый из нас теперь имеет о нём представление и материал для размышлений. А что же молодые, судьба которых для нас тоже небезразлична? Гертруда, как человек с противоречивым характером, так и не определилась в душе, кто же она всё-таки по национальности, из какого она рода и племени. Временами она считала себя немкой и даже где-то в глубине души иногда сочувствовала тем молодым парням, которые, исполняя свой долг, вынуждены были подчиняться приказам фюрера. Иногда ей казалось, что она дочь Израиля, которая должна спасать свой народ от истребления. Она часто забегала к тому еврейскому парню, которому война чуть не отняла руку, и в душе негодовала на тех нелюдей, которые устраивают между народами войны. Но большей частью она чувствовала себя русской женщиной и гордилась мужеством тех ребят, которые в этом кошмарном мире боролись за свою землю, за свои дома, за дом Павлова и за неё.

Сквозь грохот и рёв самолётов, разрывы бомб и стоны раненных, сквозь слёзы, проклятия и ругательства до неё откуда-то с неба доходили некие успокаивающие нотки, за которые она цеплялась, как за соломинку. Она молилась и Духу Святому, и Матери Божьей, и Всевышнему Богу Иегове и верила тому, что её молитвы вместе с молитвами окружающих мусульман обязательно дойдут до неба. Она молилась за всех и всё, и это помогало ей оставаться человеком, никого не осуждать и сохранять нейтралитет.

А что касается Георгия, то судьба его оказалась более прозаичной – он был ранен, потерял одну ногу, но взамен, как уже может догадаться читатель, приобрёл потерянную Гертруду. Как говорит пословица – «нет худа без добра!».

Любое важное или даже мало-мальски известное событие со временем становится фетишем и обрастает всякого рода предположениями, догадками и прочими домыслами. В наш век компьютеризации и неограниченной информации мы то и дело сталкиваемся с тем, что рушатся те или иные мифы и легенды Великой Отечественной войны и Второй мировой войны.

И в этом отношении дом Павлова, как реально существующий до сих пор объект исторической памяти, тоже не исключение. И он имеет много разнообразных «теней» в пространстве. Формы и ракурсы этих световых теней разнообразны и зависят от положения солнца в тот или иной период времени, так что их реальное существование ещё не говорит об их достоверности как исторического документа. Но как виртуальная параллель, они имеют право на существование в виде какого-то событийного варианта.

Изучив некоторые документы, факты и биографические данные, я хочу представить своим читателям ещё одну историю из событий, связанных с домом Павлова. Она не претендует на историческую достоверность, лишь на право существования, как и любое человеческое переживание.

Итак, приступаю к тайнам дома Павлова.

Передо мной рассказ Зинаиды Петровны Селезнёвой, которая 75 лет спустя возглавляет общественную организацию «Дети военного Сталинграда». Она говорит, что летом 1942 года её мама, Селезнёва Евдокия Григорьевна, ожидала ребёнка и прибежала к своим родителям, которые жили по адресу Пензенская, 61, (будущий дом Павлова) и работали дворниками. По соседству с ними в одной из квартир жил хирург – украинец, приехавший из Гомеля, вот он и принял роды. Таким вот образом 16 июля 1942 года и родилась Зиночка, то есть она.

До Волги было полтора километра, и их здание от реки отделяла мельница Гергардта, развалины которой стоят до сих пор. В связи с быстро развивающимися военными событиями мирные жители не смогли эвакуироваться и продолжали жить в доме, который занял отряд защитников Сталинграда. Правда, они вынуждены были прятаться в подвале, среди них была и мама с новорождённой девочкой. Впоследствии командующий 13-й дивизией, генерал Родимцев, назвал её своей крестницей, впрочем, он был не один. Защитники этого дома – Иван Афанасьев и Камалжон Тургунов – тоже считали её свой крестной дочерью.

Солдаты по траншее добирались до мельницы, как-то где-то наскребали муки вперемешку с песком, доставали где-то воду и пекли лепёшки. Этого она, разумеется, не могла видеть, но само её существование на белом свете свидетельствует об этом. Так что подвергать сомнению эти факты будет разве только недобросовестный человек.

Случилось так, что через некоторое время после рождения Зина заболела дифтерией, и при отсутствии лечения состояние её было таким, что её уже считали нежильцом. Все думали, что она вот-вот умрёт, и солдаты начали искать в подвале место для могилки. Я не профессиональный строитель, поэтому не могу утверждать, что подвал довоенного многоэтажного дома намного отличается от современного, но разница, очевидно, существует, поэтому мне трудно представить, каким образом эти люди пытались выкопать в бетоне могилку. Пусть даже и детскую…

Тем не менее они выбрали место где-то в углу и начали долбить бетон ломом, лопатами – не закладывать же туда взрывчатку?

– Ты можешь сделать так, чтобы фонарь твой светил нормально? Прислони руку к стене, чтобы она у тебя не дрожала!

– Да как тебе ещё светить?

– Как-как, да так, чтобы луч не прыгал по стенам, а светил мне под ломик!

Оказалось, что в этом углу можно было добраться до земли. Через несколько ударов лопата ударилась о какой-то металлический предмет, и это оказалась небольшая иконка Божьей Матери.

Наши «гробовщики» очень дивились такой находке, даже позабыли о войне и пришли к выводу, что это какое-то знамение, не иначе. Отнесли эту иконку-медальон и завернули в пелёнку (солдатскую портянку) вместе с ребёнком. Любой человек волен верить или не верить в чудеса, но случилось так, что Зина выздоровела и могилка эта не пригодилась.

И стоит вот Зиночка эта, Зинаида Петровна, перед народом на Никольской площади у храма Святителя Николая и свидетельствует об ужасах войны и о своём чудесном спасении…

После войны Зинаиду часто посещали ветераны и к себе приглашали не раз. Иван Филиппович Афанасьев к этому времени уже ослеп, но всё равно пришёл к ней домой с каким-то мальчиком, когда она ещё была студенткой Политехнического института. Другой её крестный, узбек Тургунов, постоянно присылал ей посылки. А в 1985 году Вера Федорченко сняла фильм о них и о том, как она ездила к нему в гости, в Узбекистан, назывался фильм «Земля у всех одна». Яков Павлов, чьим именем назван этот дом, тоже приезжал на торжества, но никогда к ним не заходил и ни с кем из них не встречался. Афанасьев сказал, что для этого есть какие-то причины… Однако, какие могут быть такие веские земные причины, которые превыше и дороже старой фронтовой дружбы?

Хотя, как сказать – мирная сытая жизнь очень отличается от скудной и наряжённой военной; она обнажает души людей, выявляет особенности их характеров и порой обнажает такие пороки, которые никоим образом нельзя бывает обнаружить. И то же самое можно сказать и о военном положении, когда люди вынуждены бывают обнажить истинную свою суть.

Нечто подобное можно было наблюдать среди участников обороны Сталинграда и конкретно обороны этого Дома. Ещё во время войны на этом доме появилась надпись: «Этот дом отстоял гвардии сержант Яков Федотович Павлов» и рядом четыре фамилии. Сам Яков Павлов отрицал свою причастность к этой надписи и утверждал, что это мог сделать кто-то другой. Но сами защитники дома говорят, что никто из них этого не делал, наоборот, они хотели этот дом назвать Домом солдатской славы, без упоминания каких бы то ни было имён и фамилий.

Они часто вспоминали своего командира, Жукова Алексея Ефимовича, но про него нигде ничего не говорилось. Более того, шли слухи, что он служил в одной из хозяйственных частей и при нём пропали простыни. Его якобы судили как врага народа, опять-таки, якобы его реабилитировали, но про боевые заслуги уже не упоминали. Вот так-то!

Юрий Беледин, известный волгоградский журналист и писатель (умер в 2014 г.), очень много занимался домом Павлова и часто встречался с Павловым. Он рассказывал, что между Павловым и Афанасьевым были очень недружественные отношения, а почему именно, он якобы не знает. Но верится с трудом, чтобы человек, который знал многое – почти всё, и вдруг этого не знает. Тут большой вопрос.

Давайте попробуем разобраться во всех этих слухах, мифах, сплетнях и легендах, где правда, а где вымысел. И начнём с нашего главного героя – Павлова Якова Федотовича, о котором говорят, что он получил Героя Советского Союза незаслуженно.

Он родился 17 октября 1917 года в деревне Крестовая Валдайского района Новгородской области. В 1938 году был призван на службу и служил восемь лет командиром пулемётного отделения, наводчиком и часто бывал в разведке. В конце сентября 1942 группе сержанта Павлова (ефрейтор Глушенко, красноармейцы Александров и Черноголовый) было поручено подготовить выбранные два дома для оборонительных целей – заминировать подступы, очистить траншеи, укрепить оборонительные пункты и прочее. По разным версиям есть небольшие расхождения.

На третий день прибыл лейтенант Афанасьев с группой бойцов и принял командование на себя по всей форме военных операций – офицер есть офицер. В начале ноября того же года лейтенант Афанасьев был ранен и уже не участвовал в обороне Дома. А сержант Павлов сражался до прихода основных сил и потом тоже был ранен. Лейтенант И. Ф. Афанасьев впоследствии дошёл до Берлина, а командир отделения разведки Я. Ф. Павлов дошёл до Штеттина.

Теперь главный вопрос – почему во всех боевых донесениях группы, где командовал лейтенант Афанасьев, указывался «дом Павлова»? Для простоты, от имени «первооткрывателя» Павлова или по каким-то другим причинам? Тут явная недосказанность со стороны историков и чиновников, что привело к нарушению субординации и воинской дисциплины.

Но у чиновников и бюрократов, сидящих в высших кабинетах, свои уставы и интересы. Война закончилась, опасность миновала – куда торопиться, да и какая разница, зачем выяснять, кто заслужил больше, кто меньше? Для них главное не люди, а свои интересы.

И лейтенант Афанасьев вообще выпал из поля зрения общественности, о Павлове тоже вспомнили после войны, и в 1945 году присвоили ему звание лейтенанта и Героя Советского Союза. Те же большие начальники рассудили так: если дом назывался по фамилии Павлова, то он и является главным героем обороны. Для чего тут создавать головную боль и выяснять детали? И пропагандистская машина закрутилась – Павлов не офицер, а просто сержант, выходец из простой крестьянской семьи, вот он и стал образцом героя из народа.

Командир отряда, Афанасьев, который по званию считался старшим, был человеком скромным, не любил ходить по инстанциям, писал мемуары, выступал с лекциями «Никто не забыт, ничто не забыто». Он занимался общественной деятельностью и скромно жил в своём родном Сталинграде, где и умер в 1975 году.

Павлов Яков Филатович демобилизовался в 1946 году, вернулся в Новгородскую область. Получил высшее образование, стал секретарём райкома партии, депутатом Верховного совета РСФСР, почётным гражданином города Волгограда и получил орден Ленина. Умер этот «уважаемый» человек в 1981 году. Кстати, не путайте его с архимандритом Кириллом, духовником Троице-Сергиевской лавры, который тоже воевал в Сталинграде в звании сержанта и который тоже в миру был Павловым, только Иваном Дмитриевичем.

Таково короткое содержание одной из существующих версий по поводу журналистских расследований. Думаю, что время ещё добавит свои коррективы в это запутанное дело, и оно прояснится. Если среди моих читателей найдётся человек, которому известно что-либо новое по этому поводу, то его помощь не помешает!

Разрушенный Дом Павлова

Для каждого человека слово «победа» имеет своё, особенное звучание. Для меня, например, война закончилась как-то неожиданно, в одночасье. Победа ворвалась в наш дом через тёмные ещё ночные оконные рамы страшной ружейной канонадой и всполохами ракет. Я проснулся среди ночи от каких-то возбуждённых возгласов и ничего не мог сообразить. По-детски протирал глаза и пытался уяснить, что же всё-таки случилось. Или это сон?

Услышав знакомые голоса, не вдаваясь в подробности, понял, что не сплю и всё происходит наяву. У единственного не загромождённого мебелью и поэтому доступного для обозрения окна, которое выходило на Госпитальный бульвар с военными казармами, столпились почти все обитатели нашего дома. Это, разумеется, означало что-то сверхважное.

– Ну дай я тоже посмотрю! Ты что здесь одна, что ли? – услышал я обиженный голос тёти Сони.

– Сейчас, сейчас, – отозвалась старшая, тётя Маня, которая работала в этих казармах уборщицей и очень переживала за вверенный ей военный объект. – Все окна второго этажа раскрыты и заполнены солдатами в нижнем белье! – комментировала она, как спортивный обозреватель.

Превозмогая неловкость своего положения, вынуждающего её вести такой репортаж, она старалась во что бы то ни стало сохранить за собой это льготное место у окна.

– Все стреляют. Кто из автомата, кто из ракетницы, кто… А вон и прожекторы ходят.

К этому времени я окончательно привык к полутьме комнаты и начал в голове прокручивать всевозможные версии случившегося. Вроде бы мы всё уже перетерпели, что ещё должно произойти? Откуда мне было тогда знать, что в наш маленький «детский дом», которым управляли три женщины, одна умнее другой, пришла долгожданная победа? Разговор о том, как этим «директрисам» многие годы удавалось мирно уживаться, я оставляю на потом.

Но этот день, 9 Мая, между тем только-только начинался, на заднем дворе звонко надрывался Пупсик, и его голос не был похож на прежний заунывный лай всеми забытого пса. Он скулил, визжал и просился наружу, ему, очевидно, в отличие от нас, людей, были слышны не только выстрелы, но и радостные возгласы возбуждённых людей. И, вообще, не зря же в мире существуют мажорные и минорные тона. Животные, очевидно, в своём восприятии мира чуть-чуть опережают человека.

В промежутках между визгами Пупсика я различал протяжное и мягкое «му-у» нашей Муняшки, которая считала, что уж коль все проснулись, то могли бы её и подоить или хотя бы дать воды. Видимо, я не один оказался в таком временном забвении.

Ко мне подошла жутко трусливая и потому постоянно живущая в подполье Маша, посмотрела мне в глаза и спросила:

– Мяу, это опасно?

Я ничего конкретного ей сказать не мог, поэтому лишь погладил по спине и сказал:

– Ложись.

Она словно меня поняла, поддалась давлению моей руки и легла, что с ней случалось очень редко.

Между тем рассвет медленно поглощал искусственные огни прожекторов и ракет и наконец заполнил весь восток. И выстрелы, возникшие так неожиданно и, очевидно, без команды, начали утихать, лениво и нехотя, теперь уже, видно, по приказу проснувшихся командиров.

Я окончательно пришёл в себя и, озабоченный ночными видениями, ждал каких-то известий, поясняющих примет. В доме было неуютно, серо и чисто, без признаков какой-либо еды, и от этого становилось ещё тоскливее. Как всегда, я вышел на улицу и занял свой наблюдательный пост на перекрёстке двух наших улиц. Но улица оказалась такой же серой и мрачной, и трудно было определить, где скучнее – внутри дома или вне его.

Рядом со мной стоял старый угрюмый тополь и время от времени поскрипывал на ветру сухими ветвями. Вся противоположная, чётная, сторона Госпитального бульвара была нежилая. Начиная с восточной, промышленной части нашего военного города эта нежилая площадь была занята разными учреждениями: клубом Декабристов, республиканской больницей (бывшим дореволюционным военным госпиталем), ближе к нам – военное автомобильное училище и уже совсем напротив нас – пехотный полк с двухэтажными казармами, к нему примыкала психиатрическая больница. А кончалась улица небольшой мебельной фабрикой и бензозаправочной станцией, которые своими задними дворами спускались вниз, к Тереку.

Я разглядывал округу, надеясь найти что-нибудь новое, но, к сожалению, ничего не мог обнаружить. С противоположной стороны на меня всё так же бесхозно смотрели развалины кирпичной стены полкового гаража. Я напряг зрение, но сквозь редкие арматурные плети разглядел лишь те же несколько пришедших в негодность «Студебеккеров», которые давно стояли на деревянных колодках. Больше ничего нельзя было разглядеть, хоть тресни.

Перевёл взгляд левее – тут ещё «веселее». Старое кирпичное здание психбольницы, в одном из верхних окон которого зияла всё та же обнажённая мужская фигура в позе распятого Христа. Этот «пациент», насколько я помню, был непременным атрибутом местного пейзажа – как заставка на мониторе компьютера. Когда-то моё первое впечатление от него было – «Христос на кресте!», но эту мысль тут же опроверг сам «распятый», изрыгнув очередную ритуальную порцию сквернословия в адрес своих мучителей.

Я не всегда прислушивался к этой абракадабре, но на этот раз почему-то уловил несколько фраз:

– Конец войне и советско-фашистскому…

Тогда мне некогда было рассуждать на эту тему, но сейчас-то можно было бы представить в своём воображении несколько вариантов продолжения этого «лозунга».

Между тем к заправочной подъехала какая-то причудливая тупоносая автомашина – то ли японская, то ли американская. Таких авто я никогда раньше не видел, поэтому остановил на нём свой взгляд; по моим представлениям, у настоящей машины капот должен выдаваться вперёд, ну как минимум на полтора-два метра. Но мне недолго пришлось любоваться этой диковиной. Из кабины вышла женщина средних лет в комбинезоне фиолетово-чернильного цвета, который на ней сидел очень даже элегантно, как на модели.

Надо сказать, что в те годы женщина за рулём была такой большой редкостью, что не могла не привлечь к себе внимание. Вот я и засмотрелся на неё, словно тот ещё любвеобильный кавалер – как пропустить такое удивительное явление? Она повела плечами, как могут делать только избалованные вниманием женщины, и посмотрела по сторонам, проверяя произведённый эффект. Затем грациозно запустила правую руку в карман своей «спецодежды» и долго там рылась, невольно выделывая своей фигурой какие-то причудливые гимнастические упражнения. Левой приподнятой рукой она выводила в воздухе какие-то каракули, как бы стараясь помочь процессу важного поиска. Наконец она нашла искомое – драгоценный талон на бензин, и, как на подиуме, неторопливо пошла в сторону помещения, не думая о том, что прерывает моё «кино» на самых интересных кадрах.

Вот и все новости… Поди, узнай, что произошло в мире! Я собрался было вернуться домой, но вдруг мимо меня пробежал Митька Свист, наш сосед, которого кто просил сходить за сигаретами, кто просто свистнуть, а кто мог ради озорства наградить и шалобаном.

Он держал в руке воздушный шарик и, подпрыгивая, как маленький ребёнок, кричал:

– Победа! Победа! Война закончилась! Ура! Мне дали на мороженое!

«Ах вот, оказывается, в чём дело!» – подумал я и, удовлетворённый больше разгадкой своей головоломки, чем наступившим миром, вернулся в дом.

Откуда мне было тогда знать, что я живу в стране, где правду говорят только дураки и психбольные, а умные молчат. Как бы там ни было, а ко мне возвратилась моя уверенность, и даже показалось, что в доме появился запах жареного кукурузного масла, что приравнивалось к запаху елея. Это обычно предвещало сотворение чего-нибудь печёного, что было не менее важно, чем сотворение мира. И прав был тот, кто сказал, что любовь приходит и уходит, войны начинаются и кончаются, а кушать хочется всегда. Ведь вкусно поесть хотят все и всегда, что же тогда говорить о детях войны?..

Это было давно… нет, это было вчера! С этого дня для меня начался новый отсчёт времени, и я стал как бы заочным студентом тех университетов, которые принято называть горьковскими.

Вот они, вехи нашей жизни, которые запоминаются помимо нашей воли, и никакие склерозы им не указ. Как-то вдруг и неожиданно вернулся с фронта дядя Миша, и мама в дальнем углу нашей комнаты, у буржуйки, о чём-то с ним шепталась. Мне было очень любопытно, но кто бы меня стал посвящать в разговоры взрослых? Меня по-детски возмущало такое нарушение прав человека, но как законопослушный бэби, я смирялся с этой дискриминацией.

Дядя Миша служил в разведке. Молодой справный капитан, причём с высшим техническим образованием, и как же ему при демобилизации не остаться в той же гражданской разведке? Но так случилось, что тот мамин шёпот оказался сильнее уговоров вербующих сотрудников НКВД. И ещё так вышло, что месть этой организации сопровождала его повсюду, и он, выпускник одного из московских вузов, всю жизнь прозябал главным инженером небольшого сельского кирпичного завода.

Целым и невредимым явился домой и дядя Петя, Большой Петя, как его называли у нас в доме, в отличие от Маленького \Пети, моего родного брата. Этот бойкий говорливый парень, приёмный сын одного из братьев моего дедушки, как нельзя лучше воспользовался льготами фронтовика. Вступил в партию (известно какую) и с несколькими медалями на груди произносил на партийных собраниях бессвязные, но идейные речи.

– И для этого мы проливали свою кровь на фронте, чтобы какие-то негодяи расхищали социалистическую собственность? – гневался он на шофёра, который пытался в кузове своей автомашины вывести какой-нибудь горбыль за пределы охраняемого им завода.

По любому поводу – впопад и невпопад – он вдруг начинал кричать:

– Энгельс, Маркс, Ленин, Сталин!

И не всегда он доводил эту четвёрку до конца, но зато отлично знал трусливую психологию людей и был уверен, что им достаточно и одного из этих имён. Он знал также, что его речь не прервут, гарантия тому – те звучные имена, которые он произносил. И в пылу аффекта нарушал привычную последовательность имён вождей, тоже без умысла. Он распалялся до пены у рта, и тут, конечно, его успокаивали, советуя поберечь себя, выпить воды и немного отдохнуть.

Все побаивались не его самого и его припадков, а тех имён, за которыми он прятался. И благо, что он был безграмотным деревенским мужиком, и высокие должности ему не грозили. Иначе для своего окружения он был бы истинным бедствием. Его обычно назначали старшим охранником на каком-нибудь заводе, вменяя ему «важные обязанности», чем он немало гордился.

Был он высоким, спортивным и при этом женолюбивым мужчиной. Никогда не снимал с себя военную гимнастёрку и фуражку с красной звездой. На фоне послевоенного дефицита женихов Большой Петя имел у женщин ошеломляющий успех. И как ему об этом было не знать – он ходил, как важный петух, время от времени поправляя свой кожаный ремень.

Я до сих пор вспоминаю его со смешанными чувствами страха и детского восхищения.

Несколькими месяцами позже появился ещё один дядя, Тимошка, но лишь только на побывку. По моим детским догадкам, он был тайным оппонентом Большого Пети, так как чем-то затмевал его. Этот был совсем «другой овощ». Хотя в родословной они числились двоюродными братьями и были в одном, атеистическом, лагере, видно было, что Петя ему завидует и чувствует при нём дискомфорт.

Тимошка – одна из самых высоких «реликвий» нашего рода, а сам он ростом был совсем мал, ну очень и очень мал, подросток, да и только, чуть ли не с бараньим весом. Маленький, косолапенький, с загнутым, как у ястреба, носом, он имел специфический цвет глаз, и бывшая жена дразнила его красноглазым. Но не торопитесь, полковник! Про таких в народе говорят «Маленький, да удаленький!».

Глядя на него, я вспоминал спор двух неграмотных колхозников. «Да ты хоть знаешь, что такое болшэвик и меншэ-вик?» – с насмешкой спрашивал один другого. А тот на полном серьёзе отвечал: «Это я, говоришь, не знаю!? Болшэвик – это такой маленький и драчливый!». Видно, ему когда-то перепало от такого маленького «большевика», как Тимошка.

Но шутки шутками, а я держал в руках несколько удостоверений Тимошка и именное оружие, между прочим, карабин особого подарочного образца для высших военных чинов. Впрочем, для кого Тимошка, а для кого и Туаев Тимофей Те-мирканович. В начале войны он закончил лётное училище и в морской авиации командовал воздушным кораблём. Будучи уже на пенсии, он как-то мне поведал, что был награждён золотой медалью Героя Советского Союза, так как не было дня, чтобы он не подбил несколько немецких самолётов. Но якобы где-то в штабе напутали с бумагами, и звание героя присвоили его пулемётчику, тоже Тимофею. И он якобы не стал выяснять и прочее… Думаю, при любом раскладе, в отличие от Большого Пети, Тимошке это можно занести в актив, тем более что он об этом особенно и не распространялся, разве только при особом расположении к какому-нибудь человеку. После войны он осел где-то в Прибалтике, и чем занимался, об этом можно только догадываться.

Впоследствии ко мне в руки попала книга советского разведчика, Героя Советского Союза, полковника С. А. Ваупшасова «На тревожных перекрёстках». Автор, литовец по национальности, в душе был интернационалистом, и я не знаю, как к нему относятся в современной Литве, но в своей книге он приводит несколько эпизодов, связанных с Туаевым Тимофеем. Доподлинно мне известно лишь то, что как только умер Сталин, Тимошка появился здесь, в бывшем своём доме.

Помню, маленький такой офицерик в белом кителе и такой же фуражке с высокой кокардой барахтался между огромными чемоданами и мелко-мелко семенил в сторону нашего дома. О Тимошке у нас в доме говорили редко. Да это и понятно – наш отец, его двоюродный брат, числился врагом народа, а он – вон кто! Тимошка, к сожалению, кончил плохо. Некогда он отказался от своей родни, потом от него отказались его «хозяева», и он спился, как это ни печально.

Благотворным следствием этой же победы я считаю и возвращение из небытия Андрея Токаева, мужа моей тёти Нины, который отбывал срок в Воркуте на угольной шахте. Туда он попал из камеры смертников, куда отправил его Сталин за отказ брать в руки оружие.

Вскоре из такой же далёкой «командировки» возвратился и Беслан Алдатов, муж другой моей тёти, Сони. Он должен был отбывать наказание сроком 25 лет на Урале, но «хозяин», умирая, никому не успел приказать не только долго жить, но и долго сидеть, поэтому его и выпустили.

Из Карагандинского лагеря возвратился младший брат моего отца, Александр (по прозвищу «старик»), который тоже имел 25 лет, и лишь Бог знает, за что. Ему инкриминировали составление списков прихожан церкви, вот и всё его преступление! Собственно говоря, тогда одного только косого взгляда на портрет вождя хватало для того, чтобы получить десять лет тюрьмы, нашёлся бы только очевидец.

Все эти люди, мои сородичи – и невинно пострадавшие от жестокого сталинского режима, и обласканные им, – постепенно, так или иначе, возвращались к своим истокам, для того чтобы лечь в землю своих отцов и приложиться к ним. И здесь, у родословного древа, я должен был каждого из них встретить и пропустить через свою душу. Кто меня уполномочил на это и зачем мне это нужно было? Трудный вопрос! Но при долгом размышлении я решил на него ответить. Очевидно, для того, чтобы сейчас, много лет спустя, написать о них.

Да, но кое-кого я не смог встретить, и не по своей вине. Отец мой, например, вообще не вернулся домой. За год до войны его осудили по 58-й статье за религиозную деятельность. И вдруг во время войны он без вести пропал. Куда же он делся? В Америку, что ли, сбежал из тюремной камеры?.. Я думаю, эта версия – «без вести пропал» – есть абсолютный миф, выдуманный теми, кто всё это хорошо знал и скрывал. Его невинная кровь вместе с миллионами таких же людей вопиет к Богу о справедливом возмездии.

Вот очень короткая, но печальная повесть о непротивлении злу насилием. Есть мифы мирового значения, есть личностные. Для меня мифом является то, что мой отец был врагом народа, а Сталин – отцом народов. Для меня мифом является и то, что мой отец, как политический заключённый, и ему подобные «пропали без вести», а не уничтожены системой вначале войны.

И всё-таки, вопреки всем силам зла, вектор жизни направлен к добру, с которым связаны все лучшие мечты человечества. Поэтому нам не следует зацикливаться на прошлых душевных обидах и телесных ранах, это, в конце концов, не в нашу пользу, так как излишне обременяет нас и отвлекает от объективной реальной действительности. И в этой связи мне хотелось бы повторить слова древнееврейского царя Давида, прожившего очень тревожную и бурную жизнь, но сохранившего вкус добра: «Межи мои прошли по прекрасным местам…» (Псалом 15). И что может быть ещё прекраснее и достойнее таких слов, сказанных в конце своей жизни?