© Stephen Wright, 1994.

© Перевод. М. Немцов, 2019.

© Издание на русском языке «AST Publishers», 2021.

Ро у кухонной мойки яростно чистит морковку — и тут пускает первую за день кровь, и та, конечно, не метафора, а ее собственная. Внезапный цветок краски в унылом сюжете обычного дня. И вот она смотрит, как льется поперек дрожащего указательного пальца, словно бы никуда не спеша, гулкое красное стаккато в ведерко ее раковины из матированной нержавейки. Какое-то время вся она — просто пара зачарованных глаз, растерянная среди фактов мгновения, и, как ни странно, уже не присутствующая для себя самой. Но чары развеиваются, порез погружается в аэрированный поток ее крана «Пьюрафло», палец оборачивается в голубое бумажное полотенце в цветочек. Концерт окончен.

Стоит поздняя пятница позднего лета в жилмассиве «Уэйкфилд», где тени длинны, а свет совершенен, и небо — фантазия кинооператора об абсолютной синеве, какая обыкновенно задерживается лишь на пленке, синяя до того, что не выситься ей сводом в нечеловеческом величии над этой спроектированной общиной пастельных домов и больших приветливых деревьев.

Внутри надраенной кухни мягкий северный свет обустраивается ровно, демократично, среди приборов и приспособлений, снастей и снеди, от всякого отдельного предмета — собственное пригашенное отражение уютной прочности, зачарованной легкости, изысканной гавани. Хорошо тут быть. Вновь помаргивает овощечистка, металлическое лезвие — в вихре строгальщика, полоски оранжевого овощного вещества прилипли к окну над раковиной случайными крестами, словно целая коробка отчаянно наклеенных «Бэнд-эйдов». За спиной у нее обыденный перестук свежих кубиков льда, падающих в «Келвинатор», а на стойке из «Формайки» у ее локтя портативный «Сони» бесстрастно облучает ее тело неурядицами сегодняшних женщин: «МЕГЕРЫ ЗА РЕШЕТКОЙ: ДЕВУШКИ, УБИВШИЕ СВОИХ ВОЗЛЮБЛЕННЫХ». Ро едва замечает, так уж поглощена физической задачей буквально под рукой и мысленно беспощадными выводами о тщетной погоне за самоуважением, каковая составляет бо́льшую часть ее так называемого «рабочего дня». Она чуть не бросила все снова. Уже вторично за этот месяц. Что тут происходило? Накопление, думает она, и только, всего-навсего с-девяти-до-пяти обескураживающий прирост мелочных предательств, мелких сарказмов, пренебрежений, несправедливостей и откровенных грубостей, что собираются, как отходы, под гниющим пирсом, пока однажды гибельным утром вся рыба не дохнет, купаться больше негде, и если бы Лу не признала снайперского сужения ее глаз и не проволокла мимо ухмылки у Мики и мимо растерянной управленческой команды, она б могла попросту испустить подборку слов, медленно и тайно выросших, словно грибок за профессиональным экстерьером, который ей последние девять месяцев приходилось ретушировать чуть ли не ежечасно. То были слова разоблачения, такие побуждают к жуткому раскрытию второго «я». Они с Лу сбежали в угол кафетерия за страждущей симарубой, скверной шуткой всей компании. Чуть теплый кофе отдавал хлоркой, а абстрактная неоавангардистская литография на стене напротив отчего-то все время отчетливо неприятно напоминала Ро о физической мерзости тела. Такую мысль иметь не полагалось — она жалела, что приходится это признавать, — но, возможно, ей просто не нравится женское начальство. И Лу, недавнейшим посланием чьего парня у нее на автоответчике было: «Ненавидь я тебя больше, я бы не просто тебя бросил», — мгновенно согласилась, сказав, я, дескать, тоже, раз в месяц они совершенно переходят на «Песенки с приветом»[1]. Поэтому случилась хотя бы разрядка смехом. Слезы хлынули позже, когда осталась одна в кабинке дамской комнаты, единственной, как выяснилось, где нет бумаги.

Затем — опомниться, бравым солдатиком двинуться к после-пяти, к обязательной дорожной пробке, загрязненным легким и уму, к охоте за съестными припасами в местном супермаркете, где среди бойни того дня, какую она действительно переживала, катая шаткую тележку по широким надраенным проходам, — крохотная детонация чистейшего счастья. Необъяснимо откуда ни возьмись — и пропала, когда она вернулась домой, физическая комета на эллиптической орбите из той параллельной вселенной, где, похоже, обитает ее подлинная эмоциональная жизнь — та, которая хорошая. Хоть когда-нибудь начнет ли она собирать время и волю в кулак, ведь это необходимо, чтобы составить мерзейшую часть той головоломки, какую представляет собой ее существование в этом мире? Что, к черту, трудного в постижении среднего дохода, середины дороги, средненькой усредненности?

Овощи выстроились, как храбрые солдатики, на разделочной доске, хотя перцы слегка пожухли, латук бурее, чем ей помнилось, а стоит ей только попробовать нарезать помидор — пораненный палец неловко держится на весу, подальше от брызжущих соков, — как волосы спадают вперед ей прямо на лицо, загораживая обзор; она заправляет их за ухо, те выбиваются снова, слева в прошлую субботу их грубо откромсал сам Силвестер из знаменитого «Силвестера», с каждым поворотом головы напоминание о некоторой фундаментальной асимметрии. В «Сони» рентгеновская лаборантка из Бедфорд-Фоллз описывает, как ее муж возвращается домой со своей сантехнической работы, уписывает стейк из пашины с вареной картошкой и устраивается перед ящиком в шифоновом платьице для коктейлей, черных нейлоновых чулках и туфельках на шпильках. В рекламной паузе Ро обнаруживает, что огурцы в глубине холодильника замерзли накрепко. Есть ли время быстренько сгонять в «Еда-и-Топливо»? Часы на стене, причудливая закорючка проволоки и латуни, в какой большинство гостей даже не опознают хронометр, сообщают ей, что если она выскочит сию же минуту… но знаменитая актриса, признающаяся в том, что ее знаменитая мать постоянно лупила ее английским стеком, отправляет Ро в незапланированную экскурсию по Музею настроения, на всех экспонатах муки совести осели густо, как пыль, даже в новейшем крыле здания, где еще не высохла краска, а таблички с описаниями безнадежно не соответствуют, и смотритель — все та же жуткая фигура в черном, которой нравилось таиться под ее колыбелькой и нашептывать ужасы на языке, которого больше никто не мог понять… поэтому никаких огурцов в салате не будет, и она уверена, что Хэнны не станут возражать.

Ро поднимает взгляд проверить близнецов, и там, сразу за обляпанным морковью оконным стеклом, примечательным крупным планом — здоровенная яркая лимонно-желтая птица примостилась на кормушке в царственном уединении, и Ро смотрит, глядит на нее в упор, она не моргает, но птица пропала, трюк скверного монтажа. Поразительно. Так быстро, что дети не увидели, ну и ладно, наверное. Неизбежный раунд вопросов о домашних любимцах и клетках, свободе и смерти. Брат и сестра сидят бок о бок на корточках в песочнице, которую Уайли сколотил тем летом, когда все они ездили в Ниццу, в то место, что как на рекламе «Америкэн Экспресса», в год большого повышения, в сказочный период семейной хроники. Неотличимые светловолосые головы склонились в совещании по важному обустройству пластмассовых кубиков. Дэфни сидит, наблюдая с ближайших качелей, юношески тощее тело болтается между цепями, баскетбольные кеды на ногах у нее ослепительно белы и, очевидно, на несколько размеров больше нужного. Ее длинные темные волосы — капюшон темного пламени в продольном солнце. Она — дочка Эвери аж с Термит-террэс и, несмотря на банки, из которых арахисовая паста черпается пальцами, на пепельницы из крышечек от бутылок, скромненько засунутые под тахту, и Ро, и Уайли она нравится, оба ей доверяют, Дэфни они знают с шести лет, и совсем недавно она прошла двухнедельный курс, в котором сознательную детскую няньку учат выполнению таких необходимых задач, как купать младенца, как готовить простую еду и не устроить при этом пожар и как находить цифры 911 на дисковом либо кнопочном телефоне. И к тому же девочка, по крайней мере для Ро, — трогательная факсимильная копия ее собственного таинственного отрочества, расстояние до которого у нее меняется чуть ли не ежедневно, тех яростных пегих деньков, что она предпочитает — вопреки всем размышлениям — сберечь как исключительно зачарованные.

Вот Чип, видит она, отыскал треснувший водяной пистолет, который, она может поклясться, уже выбрасывала дважды, и держит розовое оружие у виска, словно стараясь расслышать нежное тиканье или рев моря. Его сестренка, вытянув руку, колотит плоской ладошкой по дну песочницы, меся свое песочное тесто в печеньки, как делает мамочка. Мгновенье, обрамленное, даже пока оно происходит, нимбом будущей ностальгии.

Она знает, что это Уайли, за миг до того, как звонит телефон. Она знает, почему он звонит. Встреча затянулась. Клиент не явился. На дорогах пробки. Ей хочется все высказать ему напрямую, но от возможности любых эмоциональных трат Ро сдувается, по-настоящему ощущает, как тело ее проседает в стену. Прихвати огурец, говорит ему она. Свежий. И лаймов, побольше лаймов. И в кои-то веки не забудь угли. Я тебя люблю.

Пора осмотреть дом. Ну, растения нужно полить, а также стереть трехдневную поросль пыли с нескольких телевизионных экранов. На неприбранную постель Ро накидывает плед, меняет в ванной полотенца, собирает журналы Уайли — «Беспечные ездоки», «Форбс», «На наших спинах»[2] — ей никак не угнаться за его интересами, каковы б те ни были. Гостиная бела от черной мебели, и Ро никак не может решить, нравится ли это ей в той мере, в какой вроде бы должно. Когда ушли декораторы, Уайли весь остаток дня валялся на кремовой тахте, не снимая зловещих темных очков. Даже после того, как она рассмеялась, — и дольше, нежели того требовала шутка, — и настала ночь, он их отказывался снимать. Вечно он не понимает, когда стоит остановиться. Младенчески розовый — только что из-под душа, с него текло ручьями, — он как-то раз гонялся за нею, щелкая мокрым полотенцем, по всему дому, поскользнулся в одной своей же лужице и вырубился, стукнувшись о дверцу духовки. Пришлось же тогда с ним повозиться, чтоб натянуть на него трусы до приезда санитаров.

Когда телефон звонит снова, Ро снимает трубку в свободной спальне, воздух там все еще чуть пахнет лекарствами, чуть напоминает о самой Маме. Звонит Бетти, которая сидела с нею в одном загончике во «Фляйшере и Фляйшере», пока с год назад Ро оттуда не ушла на те свежие с виду пажити ныне обезлиственной удачи. Сколько они друг дружку знали, Бетти неизменно пребывала в поиске самоопределения, которое бы не сводилось к ее знаменитым серебряным сережкам. Сегодня она хочет изменить правописание своего имени на Бэтт, но ее беспокоят неловкие ошибочные произношения. Ро предлагает заменить последнюю и на е. Бетти отвечает, что поразмыслит над этим. Кстати, слыхала ли Ро, что Наташа уволилась наконец-то, как и собиралась, как слухи ходили, безо всяких сбережений, без парашюта, единственная страховочная сетка у этой девчонки в жизни — та, какую натягивает она на свои каштановые локоны, когда стоит у жарочного аппарата для картошки в «Макдоналдсе». Под шутливой манерой звенит неподдельная струна изумления и тревоги. Ро хочет рассказать Бетти, что и она сегодня чуть все не бросила, но колеблется, миг упущен, и Бетти уже сбилась на путаный каталог других Наташиных горестей: любовничек с лошадиными зубами, который спит с кем ни попадя, а перед приходом домой к ней даже помыться не удосуживается, синяки на руках и лице у Наташи, не такие уж и тонкие намеки на то, что Наташа и сама не прочь навещать чужие постели в других комнатах. Потому-то Бетти и работает. Встает, тащится в контору одно угрюмое утро за другим — лишь бы не терять нить своих баек. Возможно, однажды ее коллегам по бухгалтерии будет что рассказать друг дружке и о ней. Вероятно, о Ро какую-нибудь байку уже гоняют. Она отказывается воображать подробности.

Повесив трубку, Ро остается сидеть на краешке высокой антикварной кровати — той, на которой и родилась. Из золотой рамки на облезлом бюро наблюдает Мама, глаза, как и на любом ее цветном снимке, когда-либо сделанном, — пара пылающих красных камней, незримых для обычного взгляда: лишь безжизненный фотоаппарат способен ясно и последовательно выявлять ее истинную бесовскую природу. На поцарапанном столе из красного дерева под окном присел на корточках грубый павлин, вырезанный из дешевой сосны неверной рукой, а к перегоревшей лампе прислонена незаконченная раскраска по номерам: холст с пучеглазой коровой, который Мама купила в «Кей-Марте» в Мейсоне, Кентукки, в свое последнее — во всех смыслах — посещение кузена Дьюи. «Знаешь, — жаловалась она, — по-моему, они в эту коробку положили не все какие надо краски». Неделю спустя она перестала ориентироваться. Ее пугало движение ее ума. В самую темную пору ночи она раздирала себя когтями, стараясь пробудиться от удушающих видений потных стен и железных дверей. Под конец она уже ела «Клинекс», а свои сухие бесцветные волосы скручивала в пучки рептильных дредов. Походила она на старую и обезумевшую белую растафару.

Но Ро дурные мысли сегодня думать не полагается. Она себе слово дала. На работе тоже не ждали, что она — Злая Зелейница Запада[3] — заявляется на рабочее место, а у самой нервы пришпорены переизбытком кофе и смутное раздражение, какое лучше всего ей удавалось списать на «видеомагнитофонное похмелье». Накануне вечером они с Уайли посмотрели — по причинам, уже безнадежно невосстановимым, — три взятых в прокате фильма подряд, выбирал, разумеется, он, все соответствуют нынешнему циклу пуляй/гони/круши его строго ограниченных зрительских привычек. В первом — славные парни поймали гадких, но при поимке ужасно заразились гадостью, во втором — гадким парням удалось начисто оторваться, а в третьем — славные парни на самом деле с самого начала оказались гадами. Это визуальное буйство увенчалось грезой, которая портила ей сон и прилипла ко дну дня, словно комок чьей-то засохшей жвачки. Вот дом, и в доме — гостиная, в точности похожая на их комнату, мебель, украшения, суровое отсутствие цвета, неиспользуемые пепельницы во всех положенных местах, вот только дом, похоже, располагается где-то на живописнейшем пляже, дынный свет напоминает ей Калифорнию, хотя она там ни разу не бывала. Сама Ро — наверху, лежит в черных атласных простынях на кровати королевского размера, дремлет, и снится ей другой сон… про эту вот жизнь, быть может. Внизу темным силуэтом в стеклянной двери, выходящей на их террасу из секвойи и — по крайней мере, в этой вселенной, — на белый пустынный пляж, на пустой синий океан, стоит высокий мужчина, голый по пояс и в белых штанах. Мужчина этот — Уайли? Не разобрать. И все внимание ее то и дело отвлекается на стеклянный столик, в точности как у них, и все же нет, и на темный предмет, размещенный на нем с таким уменьем выстраивать композицию: неизбежный, непременный пистолет. Это заряженный автоматический, 45-го калибра, военного образца — таким знанием техники в бодрствующей жизни она не располагала. Ничто не движется. Это самая одинокая комната на свете. Сцена в ней сейчас начнется или только что закончилась? Кто этот человек, безразлично отвернувшийся от нашего пристального взгляда? Чей пистолет? Что здесь происходит? Почему ей не дают покоя все эти вопросы? Волосы спадают ей на лицо. Она решает начать вечеринку пораньше.

На кухне Ро смешивает себе дайкири по особому рецепту. Стоит у мойки, одной рукой тихо стискивая стойку, смакует выпивку. Сознание пропускает такт, и умственное пространство мгновенно обновляется, углы и края начинают обретать набивку, мысли убредают от вечеринки и оказываются в тупиках коридоров и затхлых комнатах без дверей, закидывают арахис один за другим себе в беззубые рты, бормочут солецизмы жизнеподобным очертаниям на обоях. Жуть берет. Уайли только пожал бы плечами, а вот она, как он утверждает, из нервных. Все говорили так и о Маме.

Недопитый стакан она жестко ставит на столешницу, как будто подзывая бармена. Телеэкран неистовствует насыщенной яростью послеобеденных мультиков. Она отодвигает заднюю дверь, и это — как выйти в теплицу. Дэф тут же принимается засовывать что-то в задний карман своих несусветно узких джинсов. Газон влажен и порист от тропического ливня среди дня. Весь месяц мокрый и надоедливый. Лето заканчивается паршиво.

— Мамуля! — Через весь двор на крепких кривых ножках бросается Дейл[4] — буквально швыряет себя в объятия Ро. Ее дочь особенна на ощупь, ее даже с завязанными глазами невозможно перепутать с равно особенным на ощупь ее братом-близнецом. Это — опознание старого, старого порядка. Хорошенечко обнявшись, Дейл отстраняется, вся уже деловая — промерить серьезные глубины материных глаз, ритуал, необходимый в ее нынешней фазе, следующий за любой разлукой, сколь коротка б та ни была. Ро нравится подчиняться этой малышовой проверке безопасности, этому пересмотру верительных грамот, как бы говорящей: дай-ка я погляжу, где ты была, дай-ка погляжу, где ты сейчас. Удостоверив личность, Дейл отталкивается и уносится обратно к своему брату, в ком процесс разлуки родителя с ребенком уже производит зримое брожение: он занят довольно изощренными и песчанистыми похоронами Солдата Джо[5] и нескольких бойцов его отряда, которые попали в засаду, когда отправились за пончиками в нехорошем районе. Его назойливая мамаша все равно его обнимает.

— Здрасьте, миссис Джоунз, — чирикает Дэфни, изо всех сил делая голосом вид, мол я-умею-говорить-как-любая-дура-из-взрослых.

— Привет, Дэф, как оно?

Девчонка жмет плечами.

— Нормально. — Глаза у нее серые и зеленые — и пугающе ясные.

— Хлопоты были?

— Не-а.

— Кто-нибудь звонил?

— Не-а.

Девочку эту в любую погоду определяет досадная стена изоляции: достаточно прозрачная, позволяет распознать, что Дэф что-то скрывает, и достаточно мутная — не разглядеть, что же именно это может быть. Ее семья — скандал всего района: родители — нераскаявшиеся хиппи, ездят на громком (зрительно и акустически) грузовичке, отказываются стричь свой «естественный» газон даже под угрозой многочисленных судебных предписаний и разгуливают в немодных тряпках и с длинными свалявшимися волосами (как мать, так и отец). Из их освещенного цокольного этажа в неурочное время ночи исходит хамский шум молотков и пил. Ро даже близко не может догадаться, чем они зарабатывают. Тем, что Дэфни получает за пригляд за детьми? Она искренне надеется, что у девочки в заднем кармане не пакетик с наркотиками.

Ро устраивается на других качелях, осмеливается на крохотное движение-другое. Ребенком она обожала взмывать так быстро, так высоко, как только ее могли раскачать ноги, но сомневается, что сегодня ее взрослый желудок сумел бы выдержать такую деятельность; хватит и просто поболтаться на раме с параллельными цепями, наслаждаясь солнышком на лице, дети ее играют, ее искаженная тень елозит по вытоптанному карману земли у нее под ногами. Она упорно допрашивает Дэфни, пока результирующие хрюки и слоги — ничего угрюмого в этом на деле нет, она догадывается, что Дэф считает себя безупречно учтивой и разговорчивой, — не складываются во взаимоприемлемую версию сегодняшних событий. Затем они с Дэфни замолкают и просто висят бок о бок, деля пространство, не разговаривая, и никого это особо не заботит. Дэфни — из тех подростков Новой эры[6], кто не робеет от близости или странности взрослых и на кого те не производят впечатления. Как единственный ребенок, она понимает местность после многих лет ее непосредственного изучения. Ро благодарна за такие случаи — прорехи в дне, когда можно верить, будто все леса пронизаны тропинками, неизъяснимыми выходами, но она не может подолгу обуздывать сосущее осознание другого пространства между нею и Дэфни, покрупней, того весомого накопления незримого, что, в общем и целом, и отвечает за качество самого этого просвета и поворота к следующему, за то внутреннее, что бурлит себе в темном уединении, едва-едва всплывая на поверхность неуемным бегом слов, встревоженным кроем мины на лице, беспечными жестами тела. Ро вздрагивает, покрепче хватается за цепи, чтобы не упасть. Так. Опять всполошилась. Жизнь — навязчивый призрак, часто заявляет Уайли, и Ро частенько с ним соглашается, хоть никогда вполне и не уверена, что он имеет в виду.

В вышине над расходящимся рядом неотличимо очерченных и черепичных крыш в чистую текстуру неба вкрадывается намек на тень, как будто поперек неистовой синевы легко, но настойчиво трется мягкий кончик тупого карандаша. Бывали вечера, когда ей хотелось, чтобы ночь настала полным накатом, а вечера, когда затянуты сумерки, это серое обгладывание всего вокруг, эта затененная одинаковость просто не приемлемы. Лучше б она уволилась.

— Мамуля! — Дочь требует внимания особенно пронзительным детским голоском. — Мамуля! Улитки едят людей?

Нет, заверяет ее она, искоса бросив взгляд на бесстрастную маску совершенно невозмутимого лица Дэфни. Улитки — наши друзья. Нет, не как пауки. Улитки не кусаются.

За головой ее дочери двумя домами дальше по улице, замечает она, мельком на самую малость над высотою сетчатых оград, разделяющих дворы, на виду показывается луковица рыла, пара черных глаз-маслин, затем пауза, потом глаза возникают вновь, и так снова и снова. Это Элмер, прыгучая собака Клэмпеттов, кому только дай хорошенечко рассмотреть веселье. А полукварталом дальше единство сетчатых изгородей нарушается двенадцатифутовой стеной из непроницаемого мамонтова дерева. Причудливый участок Маккимзона. Он — телевизионный продюсер «Активных новостей»[7]; она — затворница со скверным характером. Уайли представляет, как они загорают нагишом, трахаются в лунном свете между крокетными воротцами. Это, с томленьем сознает она, первая мысль о сексе (даже применительно к весьма отдаленным телам), что возникла у нее за много недель. Что ж, она устала, расстроена, на нее вечно кто-нибудь глядит, в данном случае — неимоверно скучающая Дэфни, которая изучает ее лицо с антропологическим интересом. Ро надеется, что не поддастся какому-нибудь своему «приступу» прямо тут, в незащищенном псевдоуединении бог знает скольких любопытных глаз. В предместьях задний двор — это сцена. А иногда и кухня тоже сцена, а также гостиная и спальня.

Она украдкой косится на часы — дамский «Ролекс», приобретенный по себестоимости при посредстве бывшей подруги, но тем не менее «Ролекс» все равно, — и ее вновь изумляет скорость и неуловимость времени (недавняя ее одержимость, которую Ро намерена хорошенько обмусолить, как только окажется не чересчур занята). Она соскакивает с качелей, наставляет Дэфни в распорядке сегодняшнего вечернего кормления и укладывания. Каждого ребенка целует в щеку, губы у нее остаются припудренными песком.

Она маринует экологически чистую говядину и размышляет о втором стаканчике, когда дверные бубенцы разражаются атональным, но узнаваемым исполнением первых четырех нот темы старого телесериала «Облава»[8] — идиосинкразии прежнего владельца, которую они так и не удосужились сменить, потому что теперь уже ни она, ни Уайли ее даже не «слышат». Ро спешит открыть дверь. Хотя Хэнн она знает дольше собственных детей, все равно не вполне может подавить, вновь оказавшись перед ними, сдержанной оторопи от прочной природы их отношений; она принимает сигналы, не умея засечь источник или смысл; тут не какое-то очевидное несоответствие в физической внешности или поведении, а нечто глубже, под кожей, рябь какая-то, колебания, магнитные помехи в заряженных полях личности. Но, следует признать, она никогда не видела или не слышала ни намека на серьезную размолвку.

— Здрасьте-здрасьте, — кричит она глупо-напевно, к чему прибегает всякий раз, когда ей нервно.

— Милый причесон, — замечает Томми.

Джерри подается к ней поцеловаться.

— Просто обожаю эти совершенно шикарные стены, — бушует она, размахивая своими пластиковыми ногтями. — В этой комнате я всегда чувствую себя жучком в лаборатории. — Она смотрит прямо в глаза Ро. — Очень особенным жучком.

Томми посверкивает ухмылкой, которую и та и другая женщины могли бы истолковать благоприятно. Он просто отбывает срок на своей нынешней копирайтерской работе, пока дожидается начала истинной карьеры. В чем именно та состоит, он толком не уверен, но поймет, когда увидит воочию. Усы его — густая чрезмерная щетка — возникают и исчезают с такой частотой, что Ро частенько смущает его внешний вид, пусть она и сама не понимает чем. Эта капризная волосяная поросль на лице связана с неуверенностью Томми насчет его собственного носа (он его считает слишком крупным), который он грозится подправить хирургически. Сегодня вечером он чисто выбрит.

Джерри — агент по недвижимости и совладелица компании ресторанного обслуживания «Только для вас», а также профессиональный сборщик средств и член общинного совета, и еще она долгие годы училась каждый семестр в колледже на вечернем. Степени так и не получила. Сейчас она на своем третьем дипломе — по восточной философии. Однажды за сдобренным выпивкой обедом она попробовала объяснить Ро «пустотность», и последовавшее за этим веселье было так необузданно, что Ро потеряла линзу. Они с Джерри познакомились, работая вместе в копировальном бюро торгового центра, пока Джерри не выяснила, что беременна, и не ушла с работы. Через пять недель ребенка она потеряла, и с тех пор угрюмые представители современной медицины сообщают ей, что другого ей нельзя. Это не беда. Она всем говорит, что это не беда. Брови у нее имеют склонность всползать вверх к своему воображаемому перекрестку посередине лба, отчего вид у нее делается постоянно озадаченный, и она им пользуется к своей выгоде, вызывая сочувствие и подписи на договоры от колеблющейся клиентуры. Когда Джерри смеется, лицо у нее распадается, и она уже не похожа на саму себя. На лацкане носит брошку — серебряного омара. У нее кольцо на большом пальце. С Томми у них, должно быть, все хорошо. О деньгах от них не услышишь ни единой жалобы.

Извиняясь за опоздание Уайли, Ро проводит гостей по дому и на террасу, где они устраиваются на новой дворовой мебели и принимаются за первый раунд дайкири. Смотрят на детей. Смотрят на Дэфни, которая не желает смотреть в ответ. Смотрят на пустые окна соседских домов. Томми замечает клочок жухлой травы у гаража. Ро не стоит оборачиваться — этот жуткий выбеленный лоскут выжжен на внутренней стороне ее головы. Серьезные химикаты вылил туда Уайли как-то странной ночью. Сказал, что бензин. Ей кажется, там самой почве кранты, она теперь так же плодородна, как лунка на Луне.

— Любопытно, — отмечает Томми. — Практически идеальный круг.

Джерри высказывается, что ее уже тошнит слушать про химикаты. Сегодня они в воздухе, завтра — в воде, послезавтра — в калифорнийской брокколи или… или в жевательной резинке. Можно подумать, что мы — всего-навсего хворые губки, которые днем и ночью впитывают отраву.

— И? — спрашивает Томми.

— Я не желаю об этом слышать.

Ро припоминает, как в гостиной каждую посудину без крышки Мама наполняла до краев сладким ассорти «Бракс»[9], которое никто не ел, а шоколадная глазурь со временем зацветала и белела. Ро извиняется и возвращается в кухню подогреть сыр для начо. Ей не полагается думать скверные мысли.

Дэфни вводит детей в боковую дверь — те усталые, голодные, громкие, им с некоторым успехом удается царапать руки друг дружке. Ро эту игру знает, она отказывается втягиваться.

— Мамочка придет чуть позже и поцелует вас обоих на сон грядущий, — спокойно объявляет она. Гладит их по зардевшимся головам.

— Можно мне «Хай-Си»?[10] — вдруг визжит Дейл. — Можно? Можно? — Она скачет по комнате на комически сердитых ногах.

— Да, конечно, можно.

Далее — голоском поспокойнее, коварнее:

— Весь «Хай-Си»?

— Идите пока с Дэфни. Пожалуйста, мамочка занята. — Она близка к тому месту, где живет черная дрянь, ближе, чем ей хочется, к тому, чтобы сильно шлепнуть дочь по лицу. Она готова отправить их обоих в преисподнюю «Фишер-Прайс»[11] и тут улавливает еще один внутренний взгляд: Мама одета в тряпье, сношенное и прогнившее, как взлохмаченные пряди обмотки мумии, и сидит она, наподобие Шекспирова короля, на троне, сработанном из ободранных от коры веток деревьев и подвешенном в пылающем цилиндре бело-голубого света. На голове у нее либо рога, либо телевизионная антенна. Она поднимает ссохшееся свое тело, вот-вот заговорит… Виденье это чересчур ужасно, нельзя его созерцать. Ро откручивает оба крана и дает воде омыть ей руки.

Когда она возвращается к обществу, неуклюже задвигая дверь и ничего не расплескав на груженом подносе, беседа вдруг смолкает. Историю она читает у Джерри по лицу. Ладно, хочется выпалить ей, у меня дети. Что с того? Она передает кукурузные чипсы. Томми спрашивает, кто такая Дэфни. Джерри изучает меловые каракули и мазки стиралки, оставшиеся на синей доске, а неповоротливое солнце бредет домой после уроков. Ро погромыхивает игровыми кубиками льда в своей выпивке, печально смотрит в стакан.

— По-моему, эти дайкири слишком сладкие.

— О нет, — возражает Джерри, — отличные они. Все как надо.

— Джерри любит сахар, — говорит Томми. — У нее от него приходы.

— Воистину. — Запрокинув голову, она демонстрирует это долгим театральным глотком.

Ро созерцает Джерри с чрезмерно внимательным выражением того, кто на самом деле не слушает. Ее скрутило завистью, она воображает, как присваивает красоту этой другой женщины и прилагающиеся к ней силы, воображает, как ходит в ее латах день, неделю, сновидческое время упоительного возмездия. Она воображает, как воспримут на работе. Новую и улучшенную. Она воображает свою жизнь. Жизнь ее изменится. Целиком и полностью.

— Мммммм. — Томми раскусывает начо, с которого каплет, рука подставлена чашкой под подбородок. — Это фальшивый сыр?

Ро не знает, что ответить.

— Чтоб такое сделать, нужно брать только фальшивки, — поясняет он. — Настоящий никогда таким вкусным не бывает.

— Я честно не знаю, — отвечает она. — Что-то в банке, ставишь в микроволновку.

— Фальшивка, — одобрительно объявляет он. — Очень здорово. — Томми тянется еще за кусочком, откидывается на стуле так, чтобы открылся вид на максимально оголенные ноги Роды. Об этих ногах он думал, ведя сюда машину, и полагает, что еще долго и прибыльно может на них медитировать.

— Томми что угодно съест, — провозглашает Джерри, — если только оно привязано.

— Ну, — быстро говорит Ро, — может, лучше бы соус сделать самой, но, если честно, у меня не было времени.

— Ой нет, я не в том смысле… Прости, Ро, я совсем не это имела в виду. Они на самом деле очень даже. Такие мы и дома едим. — Она сует образчик себе в зубы и одобрительно жует.

— Не обращай внимания на даму с заиканием, — говорит Томми. — Она следующая в очереди за новым мозгом.

— Ладно, сладенький, варежку закрой.

Томми салютует своей жене влажным стаканом. Под столом смещаются и вытягиваются ноги. В молчании громкость фонового шума вздымается заметнее, где-то в поле слышимости воют и громыхают далекие гитары и барабаны.

— Детки-металлюги, — объясняет Ро, — новенькие у нас в квартале.

— Отпад, — говорит Томми.

Взгляд Джерри подчеркнуто смещается от ближайшего белого дома справа к ближайшему белому дому слева.

— Соседи! — восклицает она. — Не знаю, смогу ли я когда-нибудь к этому привыкнуть.

— Да, — соглашается Ро, — иной день и впрямь это непереносимая клаустрофобия.

— Должно быть, это как жить в аквариуме. — Джерри понижает голос. — Подумать только, сколько народу может наблюдать за нами в эту минуту.

— Стараюсь не думать.

— А у нас там по ночам даже ничьих огоньков не видать.

— И никто не услышит, как ты кричишь, — нараспев произносит Томми голосом из фильма ужасов[12].

Джерри кривится и снова поворачивается к Ро.

— Вам с Уайли нужно скоро опять к нам выбраться — посмо́трите, что мы сделали с кухней.

— И с амбаром.

— И с садом. В грязи на коленках ползали все чертово лето.

Ро колеблется принять приглашение. В последний раз, когда они с Уайли ездили туда в гости, — играли в разнузданный бадминтон, ходили на экскурсию по саду, восхищались капустой, ездили на озеро Виста, гребли на каноэ, дивились на прыгучую рыбу, сидели за обугленным столом для пикников на холме Саккоташ посреди смуглого роя голодных букашек и смотрели, как умирающее солнце зрелищно истекает кровью на чистую синюю промокашку, вспоминали студенчество: простыню из окна, зажигательную жидкость под дверь, волейбол нагишом, наполненный презерватив, привязанный к дверной ручке полицейской машины; они улыбались, они соприкасались, делились — и все было чудесно наперекосяк. У того дня имелись подводные течения, и были они холодны; Ро чуяла, что на нее направлено подразумеваемое и строгое недовольство почти всем, что б ни сказала она, почти всем, что она делала, почти всем, что думала. Уайли, разумеется, отмахивался от ее опасений как от преувеличенных; если Хэнны устали и слегка ворчали, то и Джоунзы тоже — долгий день, короткое терпение, к чему втолковывать очевидное? — но она все равно обиделась, визит оставил в ней ощущение смутной светской тошноты и неотступный вопрос: я нравлюсь Джерри или нет? Ответ на него она до сих пор не получила. Так как же знать ей наверняка, искренне их приглашают или же это извращенная эмоциональная игра? (При последнем своем посещении дома престарелых «Зачарованные сосны» Ро привезла матери коробку черепашек — ее любимых конфет, и номер ее любимого журнала — «ТВ-гид»[13] за ту неделю, где содержалось много-много телепередач, которые, как ей неоткуда было узнать, она никогда не увидит.)

— Почти ни на что уже не остается времени, — жалуется Джерри. — Ты заметила? Похоже, что доступный запас его — меньше, чем бывало раньше. Может, в нашей посуде времени образовалась медленная течь. Может, это всё черные дыры. Просто бесцельно всасывают в себя наши жизни, как пылесос.

— Не зря в колледже училась, — говорит Томми.

— В чердаке никаких дыр, — подтверждает Ро.

— Ну, ребята.

— Она такая, что жуть берет. Может, слыхала — есть такой тип людей, что книжки читают. Вечно в какую-нибудь нос уткнут.

— О боже мой! — восклицает Джерри, возбужденно привскакивая. — Ро, ты уже прочла «Блондинок в черном»? Томми, сладенький, кинь мне мою сумку рядом с твоим стулом. — Роется, извлекает затасканную книжку в мягкой обложке, где изображен ряд не отличимых друг от дружки манекенщиц в больших солнечных очках, выстроившихся для полицейского опознания. Она листает страницы. — Слушай. — Читает: — «Симбелин танцует. Жарко. Огни вспыхивают, вращаются, стробируют. Вздымается толпа. Жгут краски. Она танцует. На безупречном лбу ее сверкают брильянты пота. Многочисленные крохотные бусинки. Музыка рябит, как радуга, над ее мозгом. Она не танцует, танцуют ее. Она сбрасывает кожу. Та маленькая девочка по имени Бобби Джейн, некогда позировавшая на тракторе (тот был красный) в таком месте, что отсюда слишком далеко, оно, может, и не существует вовсе, — мусор под ее туфлями-лодочками седьмого размера. Локти и тела толкаются и трутся, но она не признаёт больше ничьего присутствия. Сегодня вечером звезда — она. Пушка фотографа взрывается у нее перед носом, и она попалась с разлетающимися волосами, руки чувственно взметнулись над головой, ее подтянутое аэробизированное „я“ совершенно отдалось ритму жизни, о которой она мечтала. Она обнажает безупречные зубы. Губы ее полны. Она в экстазе.

Когда она и Джонни Сент-Джон возвращаются к своему столику, Безик отбрасывает волосы и тычет острым серебряным ногтем.

— Что это у тебя на платье?

Симбелин трогает пятно пальцем. Оно влажное.

— Ой, — говорит она.

Это была „сгущенка“».

Джерри закрывает книжку с понимающей ухмылкой.

— Здорово, а? Про Нью-Йорк. Знаешь, про тамошнюю тусовку.

— Как она это пишет? — спрашивает ее муж.

— Что пишет?

— Спущенку.

— Не знаю. Господи ты боже мой. — Она опять листает книжку. — Вот, — говорит она. — Сгу-щен-ка.

— Так зачем нам хоть как-то доверять автору, который очевидно ни хера не смыслит в том, о чем пишет?

— Томми не читает, — поясняет Джерри.

— Я смотрю, — говорит он и, не успевают его остановить, пускается в один из своих нескончаемых конспектов кинофильмов, на сей раз — недавнего кабельного произведения неведомого урожая, это нечто отчасти неизвестное, отчасти странноватое, что, по сути, и есть ключевые определяющие характеристики любимого кино Томми. Названия он тоже не знает, потому что пропустил начальные титры и первые десять минут ввиду «рассуждений», которыми занимались они с Джерри относительно того, в какой оттенок красить свободную спальню (будет ли там приемный младенец или нет?), но поскольку киношку эту, вероятно, покажут еще раз десять-двадцать до конца месяца, он им звякнет. В общем, Шон Пенн — такой накачанный подонок, никуда не едет в никчемном городишке нигде, пока однажды не находит своего давно потерявшегося папашу, Кристофера Уокена, который играет даже зловещее обычного, это такой клевый криминальный тип, на кого в самом деле можно равняться, потому что что ж еще ему остается делать с образованием восемь классов и походкой, как будто у него запор, да и эти нелепые бицепсы выпирают из футболки, словно воскресные окорока? Только он не понимает всей глубины зла, что засело в папочке, он не знает, что мы делаем, а это…[14]

Тело Джерри на миг беспомощно содрогается, стул гремит. Вбок откатывается стеклянная дверь.

— Ох, Уайли, — ахает она, рука верхом на галопирующем сердце. — Ты меня испугал.

На террасу выходит Уайли, на нем — популярный послерабочий вид, который громко объявляет: даже не спрашивайте.

— Приветствую, люди. — Он нагибается поцеловать жену в блестящий лоб.

— Ой-ой, — замечает Ро. — Похоже, у кого-то был скверный день.

— Убийственный, — отвечает Уайли.

— Я разглядела только, что сразу за дверью стоит эта кошмарная фигура, — объясняет Джерри. Она подскакивает размазанно отпечатать свои губы на зернистой щеке Уайли.

Томми, еще не вполне в целости и сохранности вернувшись к некинематографической действительности, машет открытой ладонью.

Уайли опирается на стекло, руки шарят в карманах, проказливое лицо милостиво сияет всем. Ро видит, что он старается изо всех сил.

— Так, — спрашивает он, — что я пропустил?

— Всего лишь навсего — всё, — отвечает Джерри.

— Отменную кухню, — говорит Томми.

— Остроумный ответ, — добавляет Джерри.

— У меня ноги отваливаются, так натанцевалась, — говорит Ро.

— Ну. — Он внимательно оглядывает их озаренные лица. — Наверно, мне нужно выпить. — Он ускользает обратно в кухню с кондиционированным воздухом.

— Такой пупсик, — говорит Джерри.

— При правильном свете, — отвечает Ро и осведомляется о той младшей сестре с тремя маленькими детьми, которая пряталась от своего бывшего в тайном приюте для женщин на западной стороне. История у них была коротка, жестока и бессмысленна, как любая другая, какую хотелось бы пережить.

— С ней все хорошо. Ей лучше. Вообще-то в конце месяца она уезжает. И она, и дети — все перебираются в Санта-Монику.

— Должно быть, очень сильная она.

Томми рассеянно глазеет в загроможденный зев гаража, а Ро любуется очерком его голой шеи, той изящной линией, что крепким склоном опускается в воротник шотландки «Пол Стюарт».

— Делай, что должен, — отвечает Джерри. В культуре, любящей суровые штампы, она — адепт умелый.

Ро часто жалеет, что не знает, о чем думают другие. Человеческий мозг, прочла она во «Времени»[15], функционирует как посредственная передающая станция, поэтому теоретически с нормальным приемником мысли можно перехватывать, как телевизионные волны. Некоторые умы — приемники от природы. Ясновидящая ли Джерри? Уединение — заблуждение. Мы не одни.

Уайли вновь вливается в компанию, переодевшись в свои обычные брюки-хаки и темно-синюю рубашку поло, в руке он несет солидный стаканчик водки с тоником. Садится верхом на оставшийся стул — дефективный, с гнутой ножкой.

— Так, — начинает он, — о чем мы сегодня говорим?

— Дети внизу, — говорит Ро. — С Дэфни.

— Я знаю. Потискал уже всех и каждого.

Попроси у Ро кто-нибудь посторонний описать ее мужа, она не уверена, как бы откликнулась. За исключением глаз, тех волнующих лун пыльно-серого цвета, ничего мгновенно выразительного в нем не наблюдается, никаких утесов или ущелий, никаких потешных пучков волос, за которые можно зацепиться словом. Средний, пришлось бы согласиться ей, признавая тем самым собственную неудачу, поскольку избранные отличительные черты, те, какие невозможно было объяснить сразу, бежали определений — именно их она и любила.

— Мы охватили весь земной шар, — заявляет Томми. — Токсичная преступность, дефицит наркотиков, терроризм знаменитостей. Это был вечер макрообзора.

— Вечер макарон, — поправляет Джерри. Ее интригуют руки Уайли — в его пальцах видится нечто положительно благородное.

— Спаси планету, — объявляет Томми. — Своди кита пообедать.

— Нам нравится сюда приезжать, — произносит Джерри, шумно хлюпая через соломинку. — Столько других наших друзей бросили пить.

— Да, — говорит Ро. — Эковек.

— Лично я себя чувствую экоотбросом, — шутит Томми.

— Ты когда-нибудь пробовала черимойю? — спрашивает Джерри.

— Это что такое?

— Фрукт, вообще-то какая-то причудливая помесь яблока, груши и дерева коки, насколько мы знаем. Перуанский. Очень ням-ням.

Томми тихонько фыркает носом.

— Ага, поскольку Гран-тур[16] пришлось временно отложить до поступления к нам второго миллиона, Джерри тут кругосветно питается.

Его тон ее раздражает.

— Ну а зачем и дальше пробовать все те же старые скучные вкусы, делать все ту же старую скукотищу?

— Не знаю, — отвечает Томми. — Зачем?

— Ох ты ж. — Она пинает его под столом.

— Ты уголь не забыл? — осведомляется Ро. — Стакан Уайли замирает в воздухе. — Черт бы драл, Уайли, я же попросила тебя не забыть. Ну давай, только недолго. Мы тут уже проголодались.

— С тобой Томми может съездить, — объявляет Джерри.

— Намек ясен, — говорит Томми.

По пути наружу Уайли загребает горсть чипсов.

— Ммммммм, — бормочет он через плечо, — хорошие начо какие.

Транспортное средство — «Джип-Чероки» 87-го года.

— А бейсболки нам не полагается надевать? — бородатая шуточка Томми. Ему трудно представить себя в такой машине, и он не может понять, почему Уайли, которого он знает не хуже других, хочется, чтобы его в такой видели, почему он очевидно такой радуется, а иногда и готов ездить на этой штуковине на работу, ради всего святого. Курьез, да и только.

Проезжаемые улицы тихи, ухожены, как и газоны, жилища, люди. Радио настроено на популярную ФМ-станцию: классический рок, непрерывный час «Жара в жестянке»[17]. Уайли невозмутим за черными солнечными очками. Томми развертывает другой захватывающий сценарий: на сей раз — Тони Пёркинз в роли сумасбродного доктора Губилла, который случайно обнаруживает крэк, курит его, естественно, затем бросается бесчинствовать в порнографическом уличном буйстве траха и рубки, какие редко увидишь что в околотках, что в категории Р[18].

— Но он же уже спятил, — отмечает Уайли. — Даже когда нормальных играет. Только в глаза ему глянешь — и любой, кроме полного идиота, определит, что там живет и кто-то другой.

— Допускаю, — признает Томми, — поэтому, возможно, элемент напряженности немного прокис. Но все равно занятное произведение.

Уайли это кино не смотрел, не знает, станет ли, он в последнее время старается снизить дозу.

— Ага, ага, — говорит Томми, — не думай, что я раньше не слышал всего этого, это гадкая привычка, ну да, трата времени, ну еще б, но тут либо сидишь перед ящиком, либо разговариваешь с Джерри весь вечер.

— С Джерри можно и кое-что другое делать.

— Да, но по ящику-то у них куда лучше получается.

Стоянка «Еды-и-Топлива» — бешеный рык легавых, машин и вращающихся мигалок, и страх любопытного притянут, как водится, к центру, где б ни возник он, сборище наших дней на ободе ужасного, удовлетворенный взглядец украдкой в дымящийся кратер, удивительно, что такое может быть настолько великолепным — и так близко. Полицейские патрульные крейсера сидят, брошенные в противоположных углах, дверцы висят нараспашку, рации кудахчут, как птицы в клетках. Между исцарапанными мусорными контейнерами желтая лента, трепеща вверх тормашками в отпечатанном повторении «МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОХОДА НЕТ», расчищает участок вокруг входа в магазин. Посреди этой росчисти довольно небрежно на заляпанном газировкой цементе с лепниной жвачки — очевидно хорошо попользованный художницкий брезент. Под тканью — тот зуд, который тесный полукруг глаз никак не может расчесать вволю, — покоится тело, его присутствие подтверждено высовывающейся парой потертых «найков», носки прискорбно воткнуты в землю, толстые зеленые шнурки вольно болтаются и не завязаны, камешки серого гравия впились в резьбу подошв, подробность эта увеличена до откровения близости, с каким Томми вдруг становится неуютно. Чувства его в этот миг слишком уж запутаны и пристальной экзаменовки не выдержат. Уверен он только в одном: должно быть, выглядит он до невероятия глупо, оказавшись в капкане этой толпы, разинувши рот, как турист только что с автобуса. Он придвигается поближе к Уайли.

— Это кровь? — шепчет он.

— Где?

— Возле его головы.

Легавый, который на вид был по крайней мере на десятилетие моложе Томми и щеголял с такими бачками, каких тот не видал на живом человеке лет двадцать, перехватывает его взгляд и смотрит прямо внутрь так же легко, как будто проверяет содержимое кипящей кастрюльки; отворачивается, очевидно развлекшись тем, что обнаружил там. Томми заливается стыдным румянцем.

В магазине полицейские в мундирах и следователи убойного отдела в модельных костюмах погружены в угрюмую беседу с отягощенным прыщами мальчишкой в красном фартуке и бумажном колпачке. На лице его напоказ выставлены потусторонние черты того, кого только что неожиданно сфотографировали со здоровенной вспышкой.

— Что случилось? — громко осведомляется Томми.

— Не знаю, — отвечает соломенновласая женщина в футболке «Металлики», прижимая к себе двоих маленьких детишек. Она не удосуживается обернуться. — Кого-то застрелили.

Томми налегает Уайли на ухо.

— Как думаешь, он черный? — Из-под покрывала не высовывается никаких зримых участков кожи.

Уайли просто пожимает плечами.

В воздухе застрял некий зловещий запашок… как бы озона? Наверняка же вредно для здоровья валандаться по этому участку, поглощать отчетливо неполезные флюиды незапрограммированного события в прямом эфире. Он толкает Уайли под локоть.

— Готов?

Уайли не отвечает.

— Никто не заходит. Ты чего хочешь? Дождаться труповозки?

Уайли оборачивается поглядеть ему прямо в лицо.

— Ну да.

В магазине, держа шляпу в руке, легавый говорит что-то другим и смеется, являя полный рот ошеломляюще белых зубов. Один следователь сосет пинту шоколадного молока, другой жует из драного пакета картофельные чипсы «Игл».

— Гляди-ка, — бормочет голос в толпе. — Они себе, к черту, вечеринку устроили.

Кто-то еще говорит:

— Получил по заслугам.

— Жалко, меня тут не было, — отвечает другой, — помог бы его грохнуть.

Кто-то просит легавого с бачками приподнять покрывало, чтоб он мог посмотреть на лицо «негодяя».

— Проходим, не задерживаемся, — говорит легавый.

Томми и Уайли переезжают к «7-Илевен» на бульваре Мелодик, где не нужно переступать через труп, чтоб купить себе древесного угля. По пути домой Уайли молчит. Томми нервно трещит о том, как это бедствие в магазине шагового доступа созвучно событиям по телевизору прошлым вечером, вот только в передаче нелепые публичные убийства не связанных друг с другом незнакомцев оказываются гнусными проделками бригады бунтарей-пришельцев.

Уайли передачу эту пропустил, он вообще не видит связи. Сворачивая на Сансет, он едва не задевает мальчишку-газетчика на велосипеде и винит Томми в том, что тот его отвлек. Когда они заезжают на дорожку к дому, женщины улюлюкают и машут, как сумасшедшие, со своих возвышенных сидений на террасе, неистовствуя, словно болельщицы на трибунах под конец второй игры долгого двойного матча. Томми выбирается из машины.

— Угадайте, что мы видели? — вопит он. За ним широкая спина Уайли скрывается в гараже.

О, викторина. Женщины подтягиваются, принимают преувеличенные позы внимательных конкурсанток.

— Парад, — гадает Джерри.

— Плохую аварию, — кричит Ро.

Томми качает головой.

— Голых людей!

— Клоунов! Чокнутых клоунов!

— Мертвое тело, — нараспев произносит он.

— Да ладно, — говорит Джерри.

— Да.

— Да ладно, — говорит Ро.

— Прямо перед чертовым «Едой-и-Топливом». Вы б видели. Нас там чуть не убили, точно, Уайли?

Уайли выворачивает из-за угла, волоча на газон ржавый гриль на одном колесике.

— Ну, — соглашается он. — Чуть.

— Уайли? — Ро уже смутно не по себе, несколько минут назад она поделилась с Джерри невозможным умопомешательством своего первого курса в Северо-западном, безудержным мальчишкой по кличке Шустрый и концовкой меж акушерских стремян в таком ужасе, всех подробностей которого не знает даже ее муж, преподнеся этот неограненный отрывок своего прошлого как таинство сестринскому доброму духу мгновенья, и теперь ее мутит от мук измены: она распотрошила свое сердце ради женщины, которая, как выяснилось посреди рассказа, ей, кажется, даже не очень нравится, поэтому… — Уайли?

Тот подходит, замирает под террасой, уставившись снизу на нее.

— У нас все в порядке. — Рука его тянется дотронуться до ее голой ноги. — Похоже было на ограбление или попытку чего-то такого. Что б там ни произошло, сейчас кто-то определенно очень мертв.

— О боже мой.

— Парой минут бы раньше, — поясняет Томми, — кто знает, что б мы увидели. Или во что бы впутались.

— Современный мир, — замечает Джерри. — В пяти кварталах отсюда.

— Видели б вы этот труп — лежит себе на мостовой тише некуда. Такой настоящий, что выглядит фальшивкой.

— Да, — заявляет Джерри, — именно такое мне и нужно увидеть — еще одного покойника. Меня и так смертельно тошнит от покойников — слышать о них, глядеть на них, жалеть их; они каждый час по телевизору, в газетах каждое утро и всю меня заляпали кровищей из каждого журнала. Сегодня можно подумать, что жизнь только в этом и состоит — в мертвецах.

— Коль скоро они — не мы, — тянет Томми.

За спинами у них — внезапный свист, биение гигантских крыльев; они разворачиваются на стульях к пугающему зрелищу столба пламени, сердито взметнувшегося в тусклый воздух.

— Ой, смотрите, — замечает Ро, — Уайли огонь развел.

Кувшин дайкири опорожняется и наполняется, и опустошается вновь. Зажигают свечи с цитронеллой. Наружу, ковыляя, выбирается мистер Фреленг, электрик на пенсии в соседнем доме, и поправляет шланг — он преданно обслуживает неизменные нужды бога газонов. Ведет он себя при этом так, будто совершенно один, слеп и глух к публике в бельэтаже, завороженной каждым его суетливым усилием. Наверху дети наконец-то уснули. С Дэфни расплачиваются, и она уходит домой. Появляется темная летучая мышка, тревожно трепещет в мягких сумерках — хилый реквизит на неумело управляемых проволоках.

— Пятьсот комаров в час, — сообщает Томми. — Уму непостижимо.

— Полагаю, — говорит Джерри, — тот радар, который у них вроде как есть, вызывает рак.

— Прямо сейчас.

— Хотя должно воодушевлять, — продолжает она, завороженная стробоскопическим полетом существа, — жрать то, что жрет тебя.

— Ну, я не думаю…

— Но вообрази — быть таким свободным, уметь летать, носиться в ночи в некоем эротическом ступоре.

Томми протягивает сжатый кулак.

— Стало быть, миссис Хэнна, переродись вы в любое животное, предпочитаемой тварью стало бы…

— Да, Джин, летучая мышь, определенно — летучая мышь[19].

Если от Ро и ждут какого-то замечания, она пропускает свою очередь. Разнообразные требования и непредвиденные всплески дня в совокупности с повышенными за сегодняшний вечер уровнями содержания алкоголя в крови вогнали ее проводку в состояние потрескивающей статики, близкое к частичному короткому замыканию или даже хуже, она причудливо включается и выключается, внимание ее временно и яростно намагничивается страннейшими осколками то одного, то другого отдельного факта, поэтому пока Джерри болбочет: от летучих мышей, секса и перерождения к — изо всех сил стараясь развлечь свою публику — прокисшим кассовым темам похоти и неотесанности среди ее зажиточной клиентуры, — Ро приятно настроена на звучное шипенье мяса. Наблюдает, как в неясности заднего двора ядовитыми розовыми яйцами в металлическом гнезде тлеют уголья, искрит и плюется желтое пламя, когда на брикеты попадает жир, словно коротит саму ночь: зрелище скромное, но щедро занимательное. Часы ее дня проходят обзорно на почтительном расстоянии, она ничего не чувствует, простейшая формулировка (моя жизнь, эта вот конкретная точка на графике, она + или —?) превышает истощившиеся способности Ро, она устала, она погружается в глубокое таинство тщетного выздоровления, в котором, к собственному облегчению, признаёт не просто одну частную невротическую дилемму — все ее друзья до единого проявляют в какой-то степени симптоматическое расстройство, — но от чего же именно мы выздоравливаем? Она без малейшего понятия. Мне нужно хорошенько выспаться ночью. Нужно хорошенько провести ночь без сна. Над головой громоздящаяся тьма усеяна звездами, поблескивают шляпки гвоздей, поддерживающих большую крышу. Внезапный свет из спальни Эвери отбрасывает долгую желтую трапецию на шипастую траву. Дальше по кварталу детки-металлюги с грохотом прожигают себе путь сквозь легко запоминающийся номер, чье название она, кажется, чуть ли не припоминает. Вокруг нас ничего нет, да и глубоко внутри тоже.

Стейки зажариваются идеально, и хотя в тусклом свете фитилька трудно различить, что именно лежит у каждого на тарелке, либо выбрать из картошки окалину, трапезе присуждаются четыре звезды и она признается успешной. Томми подымает стакан, чтобы произнести тост настолько напыщенный и натянутый, что он, должно быть, призван вызвать в памяти манеру если не того, то другого медийного андроида.

— Покажи Де Ниро, — приказывает Ро мужу. — Знаете, какой у него Де Ниро. У него все пародии баснословные, но Де Ниро такой, что прям жуть берет.

Он утомленно улыбается.

— Ладно тебе, Уайли, выдай гостям.

Улыбка гаснет.

— Погнали уже, давайте поддадим газу вечеринке. — Сдержанность мужа раздражает ее. По горло сыта она множеством его настроений и загадок в нем. — Я тут веселиться хочу, — требует она, — и прям сейчас.

— Ты пьяна, — говорит он.

— А я нет, — объявляет Джерри с агрессивной беспрекословностью. За столом переговоров она гнет жесткую линию. В понедельник решила на работу не идти. Пусть ее коллеги насладятся, заново оценив ее значимость в раздумьях о ее отсутствии. Уайли б не пошел, если у него нет настроения. Уайли поступает, как пожелает. Он свободный художник. Утверждает, будто занимается микросистемами, но она-то уж знает, ей мнится, что он должен работать в правительстве, он правитель. Она уже ощущает, как ее руки шарят у Уайли под рубашкой. Она ощущает жар.

Томми поднимается, ему хочется танцевать. Никто не желает присоединиться? Он спотыкается один вниз по ступеням мамонтова дерева и через весь двор, темная фигурка, движущаяся во тьме покрупнее. Он мычит, он танцует.

Ро кажется, будто Томми действительно снял рубашку, и, поскольку хорошая хозяйка услуживает своим гостям, она спешит исполнить свой долг. Рука об руку они танцуют, это ночь для шикарных жестов, щека к щеке скользят они за гараж, где в давке мяты она… он… ну, вообще-то ничего, и рубашка на нем оставалась все это время.

Покинутые за обеденным столом, Уайли и Джерри как-то соскользнули — без очевидного смущенья — в занятную дискуссию о природе души, ее определяющих качествах, о возможности проявления ею конкретной формы, о вероятности ее цельности за пределами формальдегида и цветов, в рассуждения о ее отсутствии у невезучей совокупности смертных тварей, поскольку Бог в миг творенья выпустил в мир конечное число душ, каковым полагалось вернуться в оборот убывающей процентной долей населения, растущего в геометрической прогрессии, отсюда — тела без душ. Кто эти люди? — вопрошает она. Он пожимает плечами. Киношные управленцы? В голосе его шелестит тьма, отчего основание ее позвоночника дребезжит. Ее руки у него на груди.

Когда Томми и Ро, спотыкаясь, сваливаются обратно к лагерному костру, Томми предлагает замысел, большой побег, удрать на целую неделю, все вчетвером, к землям за солнцем. Джерри восторженно визжит и хлопает в ладоши. На остров, где не будет телефонов, никаких телевизоров, никаких газет. Никто не будет носить никакую одежду. Томми знает одного парня в «И́стерне», который знает отменные пляжи (т. е. где мало туристов, некоммерческие) на Карибах, и только вчера он нахваливал девственные чары одного редкого побережья, которое Томми, к сожалению, не может…

— Сент-… — пытается он, — Сент-что-то, — и глядит беспомощно на Ро, кожа ее при свече отшлифована до фотомодельного загара. Он убежден, что понимает содержимое ее лица, всегда так было.

— Все они Сент-что-то, — произносит Джерри, подыгрывая бездвижному наблюдателю за столом напротив. — Те подлые католики вечно первыми везде суются. Во все лучшие места. — Неизменно непослушная приходская школьница, которая также молится у чужих алтарей, в дальних местах, к примеру, где всякий может пировать плодами следующего, не терзаясь муками совести.

Уайли немигающе взирает на Томми.

— Когда поедем? — спрашивает Ро. В яркой бухте вода тепла, как кровь. Белый зад Томми подмигивает на солнечной поверхности. Зубы ее расстегивают молнию у него на ширинке. Она его находит, выманивает из штанов, без рук.

— Осенью, — отвечает он. Затем в гамаке вместе под кокосами, покачиваясь. Воздух в тягости, сладок, набухает для одного, для всех, для него. — Может, в октябре. Устроим это осенью. — Ананасный аромат у нее между ног.

— Что скажешь, милый? — Кожа к коже, словно затяжной прыжок сквозь томмиевость Томми. Ногти туго вокруг его стиснутых ягодиц.

Глаза Джерри тоже на Уайли. Притиснувшись к нему, взбираясь на всю его электрическую длину до темной полости у него под мышкой, где она лижет.

Уайли не знает. Слишком рано еще подтверждать, что позволит ему распорядок на октябрь. Он осушает стакан, переводит взгляд на гаснущее небо.

Тогда ладно. Значит, Ро едет туда одна. В гостиничном лифте между этажами, шокируя туристов. Заросший щетиной подбородок трет ей бедра. В акваланговом бурлении у голубого рифа среди неоновых рыбок.

Затем для всех — золотая путаница рук и ног, сока и жара. Верхи и низы. Пальцы и рты.

Уайли подается вперед, выкладывает руки плоско на стол, отталкивается от него и встает.

— Вы меня извините, я ненадолго?

— Чего б нет, — откликается Томми, наблюдая, как он неуклюже перебирается через его вытянутые ноги.

— Не заблудись, — шутит Ро. Хотя краешки ее губ онемели, стакан у нее в руке чудесным образом отыскивает путь к ее рту, и ей уютно, она вступила в славное состояние инкапсуляции, дайкириевый астронавт, канал связи оборван, системы жизнеобеспечения номинальны, пункт назначения неведом, у нее ни единой заботы.

Уайли входит в кухню, где останавливается окинуть сцену острым взглядом детектива: нервный дневной свет, обеденные обломки, каплющий кран, оставшийся без присмотра телевизор, беззвучно настроенный на вечерний повтор «Совершенных незнакомцев»[20], окровавленное посудное полотенце, лаймы дольками, торчащие выдвижные ящики, раскатившиеся оливки, сальные ножи, а к дверце лязгающего холодильника приклеен детский рисунок карандашом — треугольная шляпа на косой счастливой физиономии поверх красной котлеты туловища с руками-вилами и цыплячьими ножками, с подписью «Палпка». Похоже, он не может найти то, что хочет. Он продолжает двигаться по затененному коридору, кубики льда потрескивают фасолинами в волшебной тыкве стакана, который он держит перед собой, расчищая бесов у себя на пути. Его ноги в «найках» беззвучно падают на постмодернистское серое ковровое покрытие, покуда он тихонько, тихонько восходит по лестнице — войти вором в зачарованное пространство комнаты его единственного сына, пропахшее пузырчатой жвачкой. Спящий мальчик потерялся в коконе простыней с черепашками-ниндзя, из которого доносится равномерный сип его астматического дыхания. Со стен грозят плакаты с трубящими динозаврами и осклабившимися рок-звездами. На книжных полках — скромная охапка книжек и террариум — жилище Черники, ручного хамелеона семьи[21], а также арсенал военных игрушек, достойный Министерства обороны, занимающий все наличные дюймы складского пространства и каскадом спускающийся на пол в запутанном отступлении и восходящий через всю заваленную столешницу письменного стола, из коего хаоса Уайли выбирает сине-желтый детский бинокль из пластмассы. Неподвижно стоит у окна перед исчезнувшим небом, затемненными крышами и стенами своих соседей, перед той жалко чахлой березкой рядом с песочницей в его собственном пустом дворе, а на террасе у него под носом — его жена и ее гости точно в таком же виде, в каком он их оставил. Он подносит бинокль к глазам, настраивает захватанные пальцами окуляры на лицо Ро; смотрит, как она разговаривает, на причудливые движения ее увеличенных губ, на ее ходящую поршнем нижнюю челюсть. Увеличенные и рассматриваемые с этого нового ракурса, ее знакомые черты кажутся искривленными и непропорциональными — яростные наброски современного портрета, какой натурщице вряд ли понравится. Сквозь запечатанное окно своего дома с контролируемой атмосферой он не слышит ни слова, лишь бессмысленные вяки смеха, несмолкающий рокот двигателя баритона Томми. Он наблюдает за Ро, затем переводит бинокль на Джерри. Наблюдает за ней. Видит ее мелькающий язычок. Панорамирует на Томми. Нос с намеком маячит на вежливой повседневной маске. Бинокль перемещается. Он наблюдает за Ро. Наблюдает за Джерри. За Томми. С этой точки он не сдвигается. Диалога нет. Лишь движенье бинокля.

А внизу на террасе любящая повеселиться троица сплетничает о Фрэнки Д., которая предположительно переспала почти со всем средним управленческим звеном «Рибмена и Стоуна». На корпоративные мероприятия она надевает непристойную одежду. Волосы у нее — как трава из пасхальной корзинки. Она считает, что у нее есть подруги.

Любая реплика, произносимая Джерри, топорщится остроумием. Всякий жест Томми очерчен изяществом. Когда он касается ее руки, чтобы подчеркнуть какой-то довод, между ними проскакивает послание совершенной ясности. Это лучшие люди, каких Ро в жизни знала. Лучше ей не бывало много месяцев. Она купается в новом понимании, нежданном даре этого вечера тому ее «я»-Золушке, что слишком уж долго оттирала начисто одни и те же каменные плиты, и понимание это ей говорит: твою жизнь ты же и изобрела, только и всего, вся твоя жизнь — твое изобретение, наивная очевидность этого положительно опьяняет. Ты сама все придумала, ха-ха. Вот она замужем за Уайли, а вот — не замужем. Вот у нее есть дети, а вот — нет детей. В этом ощущение игры, какого ей с самого детства не хватало. Она смотрит на Томми. Вот она склоняется к…

Вот Джерри делится выпивкой, а Томми подвергает деконструкции иронический ужастик с расчлененкой — или это просто затянувшийся анекдот? — и когда Ро переводит взгляд наверх проверить, как там луна, ей на глаза попадается быстрый проблеск Мамы, замершей в окне на втором этаже, но — нет, галлюцинация развеивается, она отказывается поддаваться тем устаревшим эмоциям, всей этой приманке с душком, не сбивай настройку головы с настоящего, зачем этой вечеринке вообще кончаться?

— Черт бы драл этих комаров! — Джерри нетерпеливо шлепает себя по неприкрытым ногам. — Меня эти гады буквально всю искусали.

— Это потому, что ты такая сладенькая, — острит Томми, скребя и себя по руке. — Где же наш летучий мыш-дружочек, когда он так нужен?

— А я ничего не чувствую, — хвалится Ро, вытягивая руки к небу. — Я в зоне, свободной от букашек.

— Ну а меня жрут заживо. — Джерри шлепает себя всей ладонью по щеке. — А эта хрень чертова никогда не помогает. — Вдруг она хватает свечку и мечет стеклянный шар во тьму, как будто это тикающая мина. Перепугавшись от неистовства собственного поведения, она потрясенно смотрит на своих собеседников и разражается хохотом.

— Извини, Ро, вот же ж. Я тебе другую куплю. Сама не знаю, какая муха меня укусила.

— Ладно, ребята. — Ро принимается собирать тарелки. — Идем внутрь.

Кухонный свет кажется болезненно сильным, беспричинно подчеркнутым. Тарелки, сложенные стопкой в мойке и расставленные по всей стойке, похоже, размножились сами по себе в дневном свете этого инкубатора.

— Боже мой, — вопит Джерри. — Мы все это сожрали?

— Может, мы не в том доме, — предполагает Томми с невозмутимым видом.

Ро соскребает коровьи кости в мусорный мешок.

— Где Уайли? — спрашивает она.

Джерри стоит перед открытым холодильником, обыскивая морозилку на предмет той пинты пеканового масла, которую ей обещала Ро.

— Может, в сортире отрубился.

Ро ставит тарелку.

— Уайли? — приглушенно зовет она. — Уайли, ты где? — Она вытирает руки о заляпанное полотенце и убредает в неосвещенный сумрак безмолвного дома.

Томми прислоняется к стойке, ковыряя в деснах зубочисткой, завороженный провокационной бессвязностью того, чем в него пуляет телевизор.

— Гляди-ка, — тянет он, наконец-то осознавая. — «Челюсти»[22]. — Зубы, вода, кровь — это чарующая смесь, такая же мощная, какой была, когда он посмотрел фильм впервые — полдюжины просмотров назад.

Джерри засекает одну ложечку, оставшуюся чистой, и деловито зачерпывает мороженое высочайшего качества в свой напученный ротик, пока…

— Ты что это, к черту, делаешь? — Она с упреком протягивает руку. — Дай сюда.

Брови Томми ходят вверх-вниз. Он роняет влажную зубочистку ей в ладонь, где та исследуется взглядом гадалки и без комментариев швыряется в мусорку.

— Хороший ужин, — осмеливается высказаться Томми.

— По-твоему, — выдыхает она, всасывая воздух в свои остуженные коренные зубы, — Ро сегодня была в себе?

Вопрос еще парит в пространстве между ними, когда Ро возникает в дверях, демонстрируя выражение человека, мысленно делящего в столбик.

— Уайли, — произносит она, и голос у нее вспорот и опорожнен, — Уайли здесь нет.

Томми, еще сосредоточенный на телевизоре, делает вид, что не слышит.

— А? — спрашивает он.

— Есть, конечно, — говорит Джерри. Уж она-то Уайли знает. — Он наверху. Он пошел наверх. За детьми приглядывает.

Ро тщательно качает головой, как будто в ней хранились предметы бесценной хрупкости.

— Там только близнецы.

— Он в сортире.

— Я проверила все комнаты.

Томми перебивает, мыча невыносимые ноты темы старой «Сумеречной зоны»[23].

— А сзади? — предполагает он. — Гриль чистит. Или в гараже? Или у мусорных баков?

Голова Ро не перестает двигаться.

— А он ничего не говорил о том, чтоб в магазин сбегать? — спрашивает Джерри. — Может, лаймы закончились?

— Может, он за сигаретами вышел, — произносит Томми, отлично осведомленный о том, что друг его не курит.

— Посмотри на дорожку, — говорит Ро. Ей хочется кричать. — Обе машины на месте. — Теперь она заново прокручивает пленку: видит, как перемещается из комнаты в комнату, и видит себя, наблюдающую за собой, и, наблюдая, Ро ищущая, кажется, движется все быстрее, а Ро наблюдающая, похоже, становится все неподвижнее. Ничего не случилось. Ничего не происходит. Она осматривает это помещение, в котором оказалась, эту кухню, и не узнает в ней ничего существенного — для того, кто Ро есть, или что здесь происходит. Кастрюли и сковородки ее, похоже, отдраили и вымыли чужие руки; все предметы в доме уже начали откочевывать к другой жизни и прихватывают с собой ее. Она заново прокручивает пленку: видит себя, переходящую из комнаты в…

— Давай я поищу, — предлагает Томми, спеша прочь, в мужском нетерпении что-нибудь сделать.

Джерри тоже не вполне способна осознать условия этой ситуации.

— В смысле, это же шутка, правда? Сейчас Уайли в любую секунду выскочит из чулана и хорошенько нас напугает?

— Уайли не стал бы так поступать. — Тут и обсуждать нечего.

Джерри не знает, что сказать. Она похлопывает Ро по руке. Издает приличествующие звуки:

— Ну, не волнуйся, все обойдется, где б он ни был, далеко не уйдет, никто же просто так не исчезает.

Несколько минут они сидят за столом в неловком молчании, Джерри заинтригована сознанием того, что исчезновение Уайли как-то сущностно связано с нею самой. Затем Ро вскакивает и бросается в коридор через белую гостиную, переднюю дверь, глухая к звуку собственного имени, что преследует ее по сырому газону, и на середину безлюдной дороги, где она останавливается и устремляет взгляд в непроницаемую даль, словно тот, кто добрался до конца долгого пустого пирса. Нигде ни следа Уайли. Джерри уводит ее обратно в дом, весь живой от света, каждое окно — пылающий прямоугольник иллюзорного веселья, напоминающего завистливому прохожему о вечеринке, какую ему нипочем не устроить, о приглашении, что ему ни за что не получить.

Томми расхаживает взад и вперед среди модной строгости гостиной и ковыряет себе лоб. Он признаёт, что события приняли чрезвычайно странный оборот. Он пошарил даже в выдвижных ящиках и чуланах спальни (спасибо, Ро, за твой утонченный вкус к нательному белью), охотясь на признаки недостающей одежды, пропавших чемоданов и т. д. Ничего, похоже, не потревожили.

— Я не понимаю, — говорит Ро.

Томми предлагает быстренько проехаться по округе. Джерри может посидеть пока со спящими детьми. Пустота в глазах Ро сменяется робким выражением надежды, детским облегчением от того, что взрослый все берет в свои руки.

«Прелюдия» Томми ползет на кортежной скорости от одного лиственного квартала к другому. Ро тревожно подается вперед, вздрагивая от каждого малейшего шевеления, подлинного или воображаемого, на темных улицах. В эту пятницу так же тихо, как и в любой другой вечер недели, типичная предместная тишина, лишь время от времени нарушаемая пробегающими трусцой (поодиночке и парами), детворой на великах, мускулистыми подростками, выгуливающими сомнительно прирученную собаку, и каждого из них Ро придирчиво осматривает, голова ее высунута в опущенное окно машины, сквозь голову эту у Ро то и дело проскакивает песенка — та же самая, вообще-то, что играла у нее в уме, когда хоронили Маму, глупенький мотивчик калипсо про ее крышу, в которой дырка, и она может утонуть. Она растирает себе предплечья, ей в эту самую теплую ночь года холодно.

Томми наблюдает за ней, ведя машину, угрюмый узор света и тени театрально скользит по ее совершенному профилю, это одно на двоих ощущение опасности и тайны, и он не может ничего с собой поделать, он сидит за баранкой с эрекцией в штанах.

А меж тем в доме, где Джерри одна, звонит телефон, и когда она снимает трубку, там никого нет. Она не знает, сообщать ей Ро об этом звонке или нет.

Снова в доме все вместе, Томми, Ро и Джерри скучиваются на черной мебели в белой гостиной, допрашивая друг дружку с той настойчивостью, что желает как-то выговорить Уайли, засечь точные слова в точном порядке, что вызовет перед ними его физическое присутствие. Мысль тем не менее описывает круг за кругом, словно колесо по самую ступицу в болотной жиже.

Томми, разумеется, взял на себя роль начальника следователей.

— Еще раз, ты можешь вспомнить хоть какое-нибудь место, сколь угодно далеко, куда Уайли мог бы отправиться. К друзьям? Родственникам? — Он умолкает. — Врагам?

Ро напоминает манекен, который убрали из витрины на ремонт.

Джерри размышляет о том, как Уайли мог стукнуться головой о шкафчик, скажем, пьяно споткнувшись, и теперь бродит по городу, потеряв память.

Томми думает о недавнем репортаже, который смотрел, — о похищениях НЛО. Еще он думает о том, как ее зовут, няньку детей, о ее длинных черных волосах, о ее долгих узких джинсах.

— Пока нет смысла извещать полицию, — говорит он. — Они не станут ни черта делать, пока сутки не пройдут.

Ро. Ро сидит.

По устеленной ковром лестнице изысканно размеренной походкой спускается длинношерстный кот с синеватой шубкой и холодными желтыми глазами. Разбуженный от своих гладких снов об убийстве и эйфории в серых тонах, он спустился проверить, что это за досаждающая суета в его царстве. У подножья лестницы он садится в каменном буддистском спокойствии, истина комнаты отражается в глянцевых выпуклостях его пристального взгляда. Он моргает, и в высшей мере апатичная натяжка его век предполагает целые таксономии скуки, не постижимые для человека. Но поскольку ни взгляд, ни нюх не определяют ни малейшего следа наличной пищи, внимание его угасает, угасло, нет его. Кота зовут Плутон.

В грубом нетерпении Ро трет затененную ямку у себя на виске. Тот пульсирует. Она оглядывает своих дорогих бесполезных друзей. Нет никакого оправдания мукам у нее на лице. Ее платье черно. Волосы у нее темно-русые. Ее ум пуст.

Она спрашивает:

— Что здесь происходит?

Папка пропал пропадом — как и настоящее время.

Тремя кварталами подале, на улице, каких вокруг пруд пруди, в доме, каких вокруг пруд пруди, жили-были…

— Не двигайся, — приказала она, выбрасывая вперед бледную руку с матраса на мели в углу, повседневное огрубление голоса несдержно в его очевидном склонении к безмолвию, теперь скрежещет в мужских регистрах, новизна тона требует послушания; он остановился, замер на месте, его задержанная тень вздымалась исполински по стене, через низкий потолок, глянцевая черная мембрана невысоко над головой подрагивала в угрожающей бесформенности.

Свечные огарки разных длин и оттенков судорожно поблескивали с каждой наличной поверхности, включая сиденье экзерцикла, верха дохлого телевизора и каждой шаткой стопки новых компакт-дисков, поднимающихся сталагмитами по всему жесткому полу без ковра с интервалами полосы препятствий. Стены комнаты светились, как загорелая кожа. Освещенная до романтической чрезмерности живыми оранжевыми и желтыми огоньками другого времени, простая животность тела была неоспорима, мягкая игра огня на округлых членах, глаза возлюбленных, приукрашенные рельефами, порталами, неведомыми электрическому миру. Ни на ком не было никакой одежды.

Шея глубокомысленно выгнута, она оценивала его, ни слова не говоря.

— Что? — закричал он, и терпение и выдержка его уже начинали таять.

— У-у-у, ты шевельнулся. Ты все испортил. — Говорила она с нарочитой капризностью избалованного дитяти.

— Так и что я тут? — спросил он, пытаясь сохранить ту позу, какую ему полагалось выдерживать. — Скажи мне.

— Немножко туда. — Она шевельнула руками, сознавая свою режиссерскую роль. — Сюда, нет, больше так… хорошо, нет, ладно, хорошо, дальше, дальше — стоп!

— Развлекаешься?

— Ну вот так, — объявила она, — погляди на себя, — метнув торжествующий палец в стену на его анатомически правильное теневое «я». — Громадина. Ну и здоровый же ты парень.

— Мистер Гудъйиэр. — Он поюлил бедрами в приятном для глаз соответствии с преувеличенным своим двойником, подскакивавшим на гипсокартонном экране.

— Осторожней, — предупредила она сквозь смех, — не то обожжешься.

— А теперь, дамы и господа, — руками он поманипулировал собой, — говорящий жираф. Благодарю вас. Не уходите, потому что, когда я вернусь — покажу вам свою уточку и своего гусика тоже покажу. — Он переместился к открытому дверному проему и, сократясь до единичных плотских габаритов, свернул с глаз долой.

— Только попади уже в лохань, — крикнула она ему вслед. — Мне надоело наступать в твои ссаки.

Бесшторные окна были широко распахнуты, и голодные комары вплывали с жаром, летним зудом удушающей влажности и долгих бессонных ночей. Воздушный кондиционер — вместе с остальным электричеством — отрубился многими часами раньше в совершенно неподходящий миг: прямо посередине кульминационной сцены «Изверга без лица»[24], последнего натиска на нескольких оставшихся персонажей (нашего делового военного героя, нашего романтического интереса с научной жилкой, нашего среднего корма для чудовищ из обреченных селян и дурней-срочников) мародерствующей армии умственных вампиров, бестелесных мозгов, бегающих на спинномозговых хвостиках, словно исполинские пяденицы, дьявольского отродья экспериментов немощного профессора по материализации мысли. Чего они хотели? Еще мозгов. Как они их добывали? Вскакивали на загривки жертв и всасывались в основание черепа. Кто-то должен был добраться до реактора и отключить их источник энергии! И тут телевизор сказал: «Сверк! Чпок!» — как будто их сфотографировал, и в следующий миг они уже сидели в темноте. Что за херня? Уму непостижимо; она материлась и ныла. Он немного поспотыкался по полуподвалу, напольная грязь поврезалась в его босые стопы, пока он безрезультатно возился с предохранителями.

— Счет ты, блядь, оплатил? — голос у нее — гаже некуда, она постаралась изо всех сил. Он ответил, что да. Она сказала, что возмутительные враки лезут у него изо рта, как из вонючей выгребной ямы. Запрыгнула ему на спину, заколотила ему по плечам кулаками. Он отшвырнул ее на матрас. — Долбаный ты идиот. Жирная говеха. — Спокойно он велел ей заткнуться. — Жаба уродская. — Пауза. — Я не могу так жить. — Пауза. — И заткнусь, когда мне захочется заткнуться. — Потом она не раскрывала рта, пока он бог знает откуда не вытащил коробку сломанных свечей, не расставил их в их нынешней конфигурации и торжественно не поднес к каждому фитильку спичку, нараспев читая насмешливый обет ее чарам. — Ладно, — произнесла она. — Только ты все равно мудло.

Пока он был в ванной, она снова зарядила трубку, торопливо ее выкурила. Любила она этот вкус, полезный-ото-всего-что-б-тя-ни-мучило, экспресс-гидравлику подъема, одновременный видеоряд чего-то ощутимого, вылетающего из макушки. И выдох. Восторгало ее видеть, как из лица ее изливается волшебство, из ее темных глубин, блескучие эльфийские частицы себявости разбрасываются по всему миру, и ей не нужно было делать, не требовалось быть чем-то больше распростертого тела на желтевшем матрасе в жаркой комнате, чтобы все вокруг нее менялось. Сама она уже изменилась и поменяла себе имя, и звук ее перекрещения был: Латиша Шарлемань.

— Чёэт тытам делшь? — прозвучал его голос, невнятный, отвратный, саркастичный раз сосредоточенность у нее нарушилась, она чуть не обломалась. Скакала на одной ноге, стараясь втиснуть свои дурацкие клоунские мослы в пошедшую стрелками пару лосин.

— Пошла на улицу, — логично объяснила она. — На пробежку. — Она не знала, что именно этим и собиралась заниматься, пока не произнесла вслух.

— Черта с два.

Она отвернулась от него, от предъяв его наготы, его неодобрения, его брыластого хуя. В тот же миг у нее на бедрах оказались такелажные руки — и переместилась она в чулан, под мягкий каскад костюмов и рубашек, в перезвяк незанятых плечиков. Там они посражались немного на обуви, сапожный каблук впился ей в спину.

— Слазь… давай, — предостерегла она, вталкивая когти пальцев в податливую массу его лица, пока, ощутив решимость ее — «ладно, ладно», — не отпустил ее, чтоб возобновила она выполнение своей задачи: вставить ножные ушки А в отверстия лосин Б, отказываясь признавать, что увлеклась она тщетной схваткой не подходящих друг к дружке частей.

— Ладно, — сказал он. — Я хочу это видеть. — Он растянулся на полу, напустил на себя выражение благодарного зрителя, готового насладиться замысловатыми «делами» профессионального комедианта. Но после нескольких минут ее балагана он вытянул сдерживающую руку. — Прошу тебя, — взмолился он, — не надо больше. Не смеши меня. А то у меня сердце не выдержит.

Но остановиться она не могла, ибо приметила — в этом она была уверена — очевидное решение временной загвоздки с нестыковкой на физическом плане. Если б ей удалось опереться о стену, вытянув одну ногу прямо, а затем наклониться вперед с лосинами в обеих руках…

— Мне нужна разминка, — стояла на своем она.

— Тебе и в этой комнате разминки хватает. — И тут руки его обхватили ее снова, прицепились к тем славным местам, про какие знали, что она не сможет устоять, и вот уже он был на ней сверху, он и тень его — начинали это взаимное трение, которого ему, кажется, никогда не хватало, расчесывали зуд, натирали то единственное место, какое только и нужно было тереть и тереть, чтоб появился джинн, настоящий джинн, а не фальшивка со стекляшками вместо драгоценностей и желаниями, дающими выхлоп с отдачей, а счастливую душу в тюрбане, что восстает из месива вечности со всеми ответами, хриплое дыханье Латиши щекотало волоски у него в ухе:

— Ох, ты такой большой, такой ты большой, — рвясь из упряжи, да, конечно, это еще и скачки, узкое поле сжимало с обеих сторон, мчал он, как только мог, жестко гнал сердце, которое, надеялся он, не осмелится его предать, гонка вслепую к финишу, что не мог, не желал или не должен был настать. Мистер Компакт-Диск был влюблен. — Ты такой парняга, — заметила она позже, — кому следует пристегнуть к хую поводок и выгуливать его по кварталу.

Он перекатился, и рука его скользила под созревавшими курганами грязной одежды, высаженными, словно экзотические грибы, вдоль его стороны матраса.

— Да где ж этот чертов костыль?

Она сделала вид, будто ищет, затем скользнула трубкой из своей пепельницы и передала.

— Ну, детка, — объявил он, нервно щелкая желтым «биком», — знала б ты меня в те дни, когда я был Мистер Виниловый Альбом.

— Ты был огонь.

— Я был опасен, я весь сгорал.

Тлевшая трубка переходила между ними безволевым скользом, словно предмет при сеансе, каждое повторение — воспроизведение их встречи одним ясным ветренным днем, когда шкворчавшие белые облака клочьями сдувало мимо, а они несли с собою — по крайней мере, в тот единственный день, — ту болезнь конца лета, какой тысячи отпусков должны были избегнуть, когда жизни переходят в расширенный режим, а варианты отвядают сами собой. В последнее время он взялся устраивать себе обеденный перерыв за магазином (крупнейший ассортимент, нижайшие цены во всей округе Ветренного города), уродским бункером из шлакоблоков, который он делил с «Программным обеспечением +», управляющий — Херб Блэр, или Нэйр, или Нёрд, хороший парень, которого ему удавалось избегать, если не считать случайных встреч здесь, возле мусорки, где в тот конкретный день он сидел на пухлом мусорном мешке в своей обычной униформе папаши-доллара: розовая рубашка поло, серые штаны и летчицкие очки с золотым напылением, — освежаясь тонизирующими парами из своей стеклянной трубки, — и тут из-за угла вывернула женщина отчетливо непокупательского типа в кегельбанной рубашке и драных джинсах и застала его за этим занятием. Он попробовал скрыть улику в ладони, но, опасаясь, что она его все равно заметила, рассвирепел, накинулся на нее, сжимая в кулаке доску.

— Остынь, дружок. — Она сунула руку в карман и показала ему свою трубку. Она делала подвод на возможную попытку взлома, и пересечение это удивило ее так же, как и его.

Глаза его елозили вверх и вниз по ее телу. Он пригласил ее к себе за мусорку, и, даже не обеспокоившись обменяться именами, они приступили к серьезному делу — раскочегарили несколько трубок, выехали на личных своих потоках, бессловесно глядя в этот запутанный задник крошащегося кирпича и потрескавшегося асфальта, а одиночество углублялось, как небо в сумерках, — и так же красиво, эта безмолвная совместность обособленных. В нечестивом мире совместный раскур трубки был деянием священным.

Когда вновь захотелось разговаривать, Мистер Компакт произнес:

— Пару лет назад тут труп нашли. Вон там, в помойке. Какая-то баба. Вся порезанная. Лицо и руки почти целиком сожжены.

— Ну?

— Просто вывалили туда где-то посреди ночи. Так ее никогда и не опознали, насколько мне известно. И кто это сделал — тоже не нашли.

— Плохо. — Она пробежалась языком по нутру своего рта, уже в невесть какой раз за последнюю минуту проверяя, на месте ли зубы, которые, как это ни странно, ощущались как десны.

— Вот тут. Прямо здесь, где мы сидим.

— Может, тебе тут мемориальную табличку стоит повесить.

Он взглянул на дерзость у нее на лице, он взглянул на соски, выступавшие у нее на рубашке.

— Ты мне нравишься, — сказал он.

И вот назавтра она встретилась с ним на «обед» за мусором, а потом еще назавтра и опять назавтра, а потом полторы недели назад он перевез ее к себе в холостяцкую берлогу. Они вместе отправлялись на задание.

Теперь она держала в руке пустую коробочку из-под компакт-диска и пялилась в обложку (кулак в перчатке помавает мальчишеской мечтой о сжатой огневой силе, дуло размером с орудийное — зализанная хромированная скульптура голой мультяшной женственности), словно та была карманным зеркальцем. Она открыла коробочку и стала читать аннотацию. Она читала аннотацию. Она читала аннотацию.

Он что-то сказал. Он еще что-то сказал.

— Эй, — окликнул он. — Я с тобой разговариваю.

Она показала ему обложку. «9-миллиметровая любовь» «Жгучей болячки».

— Ты знал, что на этой записи «Склада крови» Эксл Роуз играет на тамбурине?

— На хер Эксла Роуза. Сорок шестой номер с пулькой в первую неделю, и сколько экземпляров мне заказывать?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю.

Она взвесила коробочку на руке.

— Хотелось бы послушать.

— Я стараюсь, как могу, а? Завтра. — Он оглядел скомканные простыни, пощупал у себя под ногами. — Ладно, где этот чертов костыль?

У нее были мысли, и у мыслей ее были мысли, сегодня в старенькой черепушке уж точно родильное неистовство, придушенные вопли и природная пакость, и орда изувеченных младенцев ползет наступающим войском по камням и гвоздям, и по битому стеклу у нее в голове — как вдруг она, похоже, больше не могла уже определить ни с какой уверенностью, что именно из всего этого настырнее всамделишно, эти окровавленные младенцы, рыщущие в поисках выхода, или же осажденный голос, кому тревожнее всего сохранить свое положение верховного «я», которое ищет вход, — дилемма, не признающая ни легкого ответа, ни размеренного шага рассудительного размышления, поскольку в тот миг, когда поставился вопрос, ее охватила волна чистой паники, словно нервы ей скребли стальной расческой; она пережила ощущение, будто ее счищают, как кожицу, проводят к откровению, какого она не способна перенести, словно бы кто-то стоит слишком долго перед зеркалом, и образы смещаются к неузнаваемому, к предельному ужасу простых вещей.

Она вскочила, подбежала к окну, кожа у нее на лице натянулась на кость, словно кошачьи ушки сплюснулись, она воззрилась во тьму, бросая вызов ночи, машинерии ее желанья.

— Что? — закричал Мистер Компакт, испуганно вертясь между окном и дверью. — Что?

— Ты что-нибудь слышал?

— Что? — Он подошел к ней у окна послушать. Услышали они лишь успокаивающих сверчков, терпеливо перепиливающих тюремные прутья. — Сиди тут. — Из-под матраса он вытащил 44-й, и модно вооруженный и опасный настолько, насколько опасным делала его полная обойма, покрался сквозь затемненный дом, словно через вражеский лес. У входа в гостиную остановился, подождал. Когда осмелился выглянуть за угол, глубокий простор, освещенный луной в раме переднего окна, был поразительно пуст: у дверей никого, никого в кустах, никого на улице. Он же, однако, остался на месте, разглядывая подозрительный дуб, удобно высаженный по самому центру лужайки. Либо ствол его двигался сам собой, либо за ним таился кто-то неправильный. Наблюдал он больше часа. Бессознательно массируя мягкую плоть под своим левым соском. Сквозь верхние пределы его носа слышимо посвистывало дыхание. Покуда серебряная трава не рассосалась в распродажную буроватую ширь промышленного ковра, испорченного неумелым пылесосом, неспособностью подростковой прислуги по совместительству осознать простейшее распоряжение: «Вверх и вниз, Дениз, и назад и вперед, видишь, как будто бейсбольную площадку стрижешь», — а не эти бессистемные пучки коротких колющих ударов, разбросанные по всему полу сердитыми каракулями, и радиус каждой отметины ограничен полным протяжением ее ленивой руки от ног, укоренившихся посередине, боже, он терпеть не мог ходить поутру по этому жалкому зрелищу, какое сто́ит десятибалльного всплеска в кровяном давлении. Постепенно он стал осознавать пистолет у себя в руке и спокойную безковровую сцену у себя перед глазами — и резко развернулся и отступил к манящему зареву спальни. — Все чисто, чувырла, снес их всех на хер. — Но поздравлять его там было некому.

Он нашел ее, довольно очевидно, в ванной после необъяснимой экспедиции через весь дом с паузой заново подтвердить положение дуба и напряженного периода в гараже, покуда предвкушал мгновенный удар зарядов достаточно крупных, чтобы их можно было выпускать из конца рукояти газонокосилки. Стало быть, сенсорный аппарат его уже производил странные шумы, когда он толкнул битую дверь ванной и узрел такую вот не то чтоб непредсказуемую сцену: Латиша сидела в дешевой раковине — если не втиснулась в нее, — дополнительный ее вес уже начинал отделять трубы и саму чашу от выгнувшейся стены, сама же она спокойно метала зажженные спички, одну за другой, из книжки, проштампованной «МОТЕЛЬ ВОЗДУШНОГО ПЕРЕУЛКА, ПЬЮЛАСКИ, ТЕНН.» в розовую ванну с лаймовыми пятнами.

Он обезумел. Он не знал, что́ сам орет.

— Мне скучно, — пояснила она. Вообще-то она устроила свою личную игру любит-не-любит, воображая себе мальчика, чьего лица никогда не забудет, а вот имя, к сожалению, стерлось, хотя он не обязательно был тем, о ком она вопрошала спичечного оракула.

Мистер Компакт начинал лепить связные фразы.

— У тебя есть хоть какое-то понятие о том, что происходит, когда вспыхивает занавеска для душа?

Она швырнула еще спичку.

— Тебе какое дело? Вероятно, она вообще не твоя.

— Быстрее бумаги. И жарче. Много черного вонючего дыма, заряженного раком. Весь дом будет им полон через сорок пять секунд.

— Да ну? — Она оторвала последнюю спичку. Он любил ее, поди пойми тут. Кем бы он ни был. — Тебе от него кайфы? Мы можем по нему улететь?

Он собственноручно выдернул ее из раковины, проволок по коридору и втолкнул в спальню, а там швырнул на матрас. Свернутая трубочкой газета, которую он подобрал с пола, служила импровизированной офицерской тросточкой, когда он расхаживал перед нею, неистовствуя, бушуя, шлепая себя по бедру, — масштабный спектакль с едва ли взглядом в публику.

Она сидела, подтянувшись к стене, хмурясь ему, тря себе запястье.

— Мне где-то полсекунды, — сказала она, — до того, как хорошенько по тебе шарахнуть.

— Спалить тут все, так? А? Тебе огонь нравится? Я покажу тебе огонь, детка. — Он повернулся и сунул бумажную дубинку в свечное пламя, он замахал ей этим факелом, портя воздух своими плевками издевок, черная буря вихрящегося пепла, из которой ее вопящее лицо возникало картонной маской, в которой пробиты три унылые бездонные дыры. При первом же укусе кожи его собственной руки пламенем он ринулся к утешению ванной, все еще сжимая палочку обгорелой газетной бумаги, волшебно живой от десятков крохотных тлеющих червячков. Звуки проклятий и текущей воды.

В его отсутствие Латиша попробовала решить, уйти ли ей или остаться, или же заправить еще чашечку. Он вернулся, не успела она вывести какое-либо заключение. На пальцы его правой руки был намотан драный отрывок мокрой туалетной бумаги. Он глянул свирепо, укоризненно.

— Где чертов костыль? — спросил он.

После он таращился в кипящий средний план, неся на лице своем то же выражение, какое представлял учителям посреди контрольных по математике в начальной школе. Он не шевелился, не говорил. Наркотик нескончаемо лучился наружу, к покалывающим границам его тела — и за него. Он обладал формой, это правда, очертания этой формы мерцали в дразнящем величии где-то там, где томился быть единственный загадочный неподавляемый толчок в этом узле противоречий, который вполне соразмерно служил ему самоопределением, где ему хотелось полностью населять очертания этой другой, более крупной самости. Он был на задании.

Что бы ни стало, то суждено. Не всегда получаешь то, чего хочешь[25]. Как пришло, так и ушло. Все та же херня. Завали ублюдков, пока они тебя не завалили. На любви мир держится.

В тот миг, когда услышал слово «крэк», он понял, что однажды его попробует. Он постоянно знал вот такую шизню про себя. Роковое знакомство произошло на вечеринке компании звукозаписи, но первый поцелуй трубки в опустелом внутреннем дворике ему предложил кто-то из торговли недвижимостью, лощеный маклер с наманикюренными ногтями и его претенциозная жена-адвокатесса. Мило. Поэтому теперь это была просто еще одна деятельность, какой он занимался, еще одна привычная причудь, что его определяла; в доме он носил бейсболку «Щенков»[26], каждый вечер понедельника ел пенне с томатным соусом, раз в неделю навещал могилу своего сына, проходил в двери с левой ноги, в церкви жевал резинку, покуривал «камешек»[27]. Теперь, добавив к своему репертуару этот последний номер и не более задумавшись об этом, чем если б подобрал с тротуара десятицентовик, он открывал для себя, что занятие несло с собою собственные неизбежные мысли, прямо-таки громоздящуюся систему переплетенных между собой… ну, не совсем идей, скорее — умственных событий, полную их философию, чьи доводы он — отнюдь не нерасположенный к этому школяр — призван был исследовать до тончайшего оттенка. Так проходили дни. Латиша уже не помнила, когда она в последний раз спала. Это как еда, много уже не требовалось. Она была нова — женщина из будущего. А вот грезы, напротив, в ней еще нуждались, налетали снаружи в любой час без предупреждения, иногда — неузнанные, вглубь изощренной насущности того мимолетного мгновения, когда ее удавалось спугнуть и пробудить внезапным испарением предметов, происходящего, истин, и окружающее ее умело подменялось другим комплектом, чья реальность могла быть так же постоянна, а могла и не быть. От некоторых грез ей требовалось убегать, уходить, снуя встревоженно от стены к стене в воображаемой протоптанной траншее, на том посту, куда ее назначили охранять двойные двери чулана, как будто он — камера строгого режима, из которой сбежали дурные мысли. В видении, которое она сейчас пыталась с себя стряхнуть, была стая голодных серых псов, слизывающих кровь с окна. Много крови — и собак много. Она с другой стороны стекла. Затем, подстегнутая личными знаками, выскакивала из комнаты с невнятными поручениями в жуткую ничейную полосу всего остального дома, и отсутствие ее, иногда позднее, увенчивалось чередой кухонных шумов, которые Мистер Компакт отказывался признавать. Он валялся навзничь, стараясь слишком уж не двигаться, потому что, когда он дышал, его внутренности издавали скрипы судна в открытом море. Он умирал точно, как предрекала Силиа, когда он от нее ушел сколько там уже месяцев назад, в поту и муках, в одиноком уголку и без единой нянечки за ним приглядеть. Ха. Ее проклятие. Женщины, единообразно произносившей его имя так, словно оно прилагательное. Легкость, с какой он мог бы ее придушить, задавить то самодовольство, что плескалось в обличительном формалине за ее лупоглазыми очками. Готово дело, если б не глупая лягушка, что присела на корточки на этом заставленном подоконнике, изумрудный фаянс в откровении солнечного света, подарок малыша Бенни своей мамочке. Ничто не было незначительным. Все было странным. Надоедливый образ его сына в костюмчике, который он никогда не носил при жизни, абсурдно выложенного в отвратительном зеленом гробу, который он так и не занял в смерти. Что это означало? Что он понимал? Тело Мистера Компакта, казалось, состояло из чесучего синтетического материала. При его последнем семяизвержении единственная капля спермы взбухла, как слеза, в глазу его пениса. За теми хрупкими потрескивающими стенами таилось — что?.. УБН[28]… ФБР… его жена. Но какое ему дело? Он был сталь, воля и плоть. Он проверил себе пульс. Мы чертовы боги.

Латиша вновь вошла в комнату, как раз когда он употреблял следующую чашечку. Он тут же заметил странное положение ее руки у нее за спиной, кратчайший проблеск лезвия ножа для стейков у нее в кулаке. Милостиво улыбнулся, протянул парообразную трубку в ее сторону.

А после, лицом к лицу с холодным экраном телевизора, она заговорила:

— Мне даже самой этого делать не нужно. У меня друзья есть.

— Ты что это за херню мелешь?

— Убить тебя.

Он гавкнул.

— О как? И кто же эти твои друзья? Поцелуйчик? Рентгенок? Прибамбас? Или кто-то из других гномов? Жуть.

— Я многих знаю.

— Ага, ну погоди-ка, вот ты и попалась. Тот пидарок, этот Рейс, или как он там сейчас себя зовет? Рейс — ну и херня же, бля.

— Его зовут Рис.

— Без разницы. Ссыкло это с канцелярским ножиком. Валяй дальше, не умолкай. Мне нравится, как у тебя рот шевелится, когда ты говоришь об убийстве. Поговори мне еще. Пришить, угондошить, чпокнуть.

— Я пошла отсюда. — Она сделала движение, как бы поднимаясь, но он снова толкнул ее на спину.

— Я с этим еще не закончил. — Он удерживал ее, осклабившись поверх, обыскивая пещеры ее глаз, нет ли в них необъяснимых силуэтов.

— У Риса никакого ножа не было, там даже не было самого Риса, чтоб ты понимал.

— Я достаточно понимаю, чтоб распознать кусок острого металла, когда его суют мне под нос.

— То был пацан в белых трениках, я его никогда раньше не видела. И никого не поранило, так чего ты все время ноешь?

— Кто был бандюган в кожаной кепке?

— Никто. Я уже тебе это сказала. Господи, какой ты…

— Если б Прибамбас меж нами не влез…

— Ничего, вот что там, совершенно ничего. Господи, какой же ты параноик.

— Осторожный, чувырла, я осторожный.

— Так параноишь под старость, что ни хуя уже не помнишь.

Но он ее больше и не слушал; у него в зубах была трубка, и он сосал черенок, как утопающий. Сквозь окутавший дым на ней несдвигаемо остановился один безразличный глаз, какую бы позу ни приняла она, какое предательство ее лицо б ни явило. Он выгнул бровь и произнес:

— Надевай форму.

— Ох нет, прошу тебя.

— Давай, детка, папочке нужна нянечка. Очень.

— О как? Ну так и мне тоже. Меня кто нянчить будет?

— Ой, ну пожалуйста, пожалуйста, так больно. — Он катался, стиснув руки между ног непристойной пародией боли.

Она подошла к чулану, порылась в куче одежды.

— Я это делаю, — бормотала она. — Я по правде это делаю. — Она вступила в мятое белое платье, повозилась с пуговицами.

— Нет, идиотка, не тут, черт. В ванной. Потом войдешь уже одетая. Как на обходе, помнишь?

— Есусе, блядь, Христе.

Он принял образцовую позу пациента. Сомкнул веки и наблюдал у себя внутри за тонким лучом лазерной энергии, что, как указка, обследовал его нутро, приостанавливаясь высветить господствующие органы, каждый в свою очередь играл собственную отдельную песню. Когда рубиновая палочка коснулась заскорузлой поверхности его сердца, глаза самопроизвольно раскрылись — и над ним стояла Мисс Ангельский Тортик, дежурная нянечка, и с состраданием взирала на него. Голова его приподнялась с подушки.

— Стетоскоп, — закричал он. — Неужели ты забыла этот долбаный стетоскоп?!

— Извини, — бормоча, она вышла.

Мгновение спустя, экипированная, как должно, вернулась.

— Итак, Мистер Компакт, на что жалуетесь? — Он показал. — Ох какая гадкая опухоль. Болит?

Он кивнул.

— Ну, сейчас посмотрим, что можно сделать, чтобы уменьшить опухоль и облегчить боль.

Она помнила, чем все закончилось после того, как умолила его наконец прекратить, и помнила, как сорвала с себя эту ненавистную форму, и все это было до сейчас и чуда потолка в трещинах, которое она обостренно созерцала за часом час, он тлел, напряженность его освещения наверняка, однако неощутимо увеличивалась под ее присмотром, она воображала, как некая усохшая старая рука регулирует спрятанный реостат, а потом — вдруг — осознала значение этого чарующего явления.

— Это сегодня или вчера? — спросила она.

— А теперь ты что за хрень несешь?

— Дни. Дни наших жизней.

— Ни капли смысла. Вообще. На самом деле в тебе ни понюшки смысла не было с тех пор, как я тебя встретил.

— Ага, ну — валяй, покажи тебе грязь — ты и захрюкаешь. Какое тебе дело?

— Мне беседовать нравится, знаешь. Я наслаждаюсь доброй беседой. Но мне в ответ должно поступать такое, что я могу понять.

— По зубам.

— Еще б. — Он скатился с матраса и на пол, где принялся выполнять череду отжиманий с выгнутой спиной. — Думал тут, — сопел он, — раздобыть себе… парочку… хороших… наручников.

Она отвернулась, лицом к окнам, к наступающему свету.

— Сама себе не верю, — объявила она отвердевавшему дню. — Сколько времени я провела в этом доме с тобой. В темноте. — Для нее время было памятью о вылепленном ощущении, а у этого, самого недавнего, периода ее жизни, казалось, никакой формы и нет, если не считать стержня из хрома, на котором только что скакала.

— Ты меня любишь.

— Правда? — Она слышала, как он возится с пластиковыми пакетами.

— Правда.

Из-за ее плеча на него уставилась пара больших карих радужек.

— Но кто ты такой?

— Я Мис-тер Ком-пакт, — пропел он, — нижай-шие це-ны, крупней-ший ка-та-лог…

Мелодия напоминала ту, какую она уже слышала, значит, это была та мелодия. Она сидела в поле клевера под сенью дерева с лохматой корой, гнедая кобыла жевала горсть каликов, разбросанную среди одуванчиков, легкий ветерок ерошил солнечную травку, ясное небо — мягкое, как фетр. Она предполагала, что здесь есть и облезлый красный амбар с приклеенным к стене рекламным плакатом, на котором краснокожий жует табак, а на телефонном проводе уселись в ряд дрозды и тут же белый штакетник: все, что жило в песенке. Ложные воспоминания. Клево.

— Так у кого ты вообще эту песенку спер?

— В каком это смысле? Я ее сам сочинил. Это дань Бенни.

— Ой. — Конец обсуждения. Пятилетний сынишка, изувеченный до смерти соседским доберманом. Единственная история в жизни Мистера Компакта, которую она знала во всех уместных подробностях. Компенсационные деньги от иска стали первым платежом за бизнес. Жена — Силиа — целый год плакала. Поэтому они родили еще ребеночка. И еще одного. Она все равно плакала. Уаа-уаа, за что мне? Почему мы? Мистер Компакт был вообще без понятия. Но вот это уж он-то знал: деньги — святое, они освящены кровью его чресл, поэтому бизнес, разумеется, пойдет в гору, и каждый покупатель, уходящий из лавки с компакт-диском в руке, уносил или уносила домой живую частицу Бенни.

— Ты сегодня пойдешь? — спросила она.

— Ага, ага. Минутку.

— Я даже не знаю, какой сегодня день недели. — Она с тоской взирала на экран. — Без телевидения нет времени.

— Не говори мне, о чем я думаю. Даже не пытайся.

— А?

По всему полу в безжалостном свечении зари высился отталкивающий пейзаж несвежей одежды, потерявшейся обуви, пластиковых пузырьков с красными и синими колпачками, удостоверений личности и кредитных карточек, как липовых, так и настоящих, сигарет, журналов, газет, банок, чашек и пенопластовых коробок из-под бургеров. При свечах эта колоритная мешанина текстур и очертаний казалась интригующей. Он встал и без единого слова вышел из комнаты. Она осталась на матрасе читать и перечитывать все тот же обтрепанный номер «Людей»[29], и звезды все улыбались ей, небеса были дружественны к пользователю, и у обочины стояли лимузины. Он вернулся. В театрально завивающемся плаще снежного дыма.

— Ты когда-нибудь дул лунный камень? — спросила она.

— Лунный камень? Это еще что?

— Новое.

— Я видел все, что на улице ходит. Ни про какой лунный камень и не слышал.

— Это потому что новый, прям сейчас.

— Да ну?

— Это астронавты втыкают. Одобрено НУАК[30].

— Добудь.

Затем неопределимая странность, что до этого плесенью ползла через окна, разрешилась, и настала ночь. Опять.

— Ого. — Она с трудом поднялась на ноги, не в состоянии справиться с ответственностью прямохождения за пределами обезьяньего приседа, и вот из этого положения созерцала чудеса планетарного вращения. — Прямо мимо этого дня проскочила. Теперь быстрее дней.

— Что?

Она вновь обмякла на матрас, как сдувшийся шарик.

— Что ты сказала?

— Когда я была маленькой, — начала она, и громадные глаза ее все еще были полны того, что она узрела за тем черным окном.

— Ох святый боже.

— Когда я была маленькой, мне хотелось — больше всего на свете — сбежать с карнавалом.

— Прошу тебя. У меня с сердцем плохо будет.

— Знаешь же такие сомнительные карнавалы, каждое лето они приезжают на парковку за торговым центром? Те же никакущие аттракционы, из года в год все те же убогие призы, но каждое лето мы не могли дождаться туда попасть в первый же вечер, как только они открывались. И каждый вечер те девушки, которые в ларьках там работали, ух — нам их только дай. Бобовый пуф. Дротики. Воздушка. Шарик от пинг-понга в аквариуме с золотой рыбкой. Я их изучала. Как они движутся, какие у них лица. Мы тут о штукатурке на лице говорим — и о таких стеклянных глазах, какими прямо на тебя смотрят, но не видят. Тела у них всегда были твердыми и костлявыми, и будь уверен, по крайней мере, одна всегда оказывалась рыжей, а у всех из джинсов торчало по пачке «Мальборо», и никто им был не указ, и о тебе они были невысокого мнения, когда ты шаркал мимо, набив себе рожу сахарной ватой. Мне так хотелось быть одной из тех девчонок, носить на бедрах засаленный фартук с мелочью и отращивать себе жесткое лицо под теми желтыми огнями и карнавальной вонью, и орать оскорбления всем квадратным.

— Ага, — сказал Мистер Компакт, — тебе просто хотелось посидеть на «кукурузной собаке»[31].

Той ночью она тоже не спала.

— Мы на задании, — напомнил ей он.

Поутру, когда вновь чудовищно объявился свет, она оказалась в позе балерины у окна, в раздумьях, как это красиво, это день розового торта. Оделась из ближайшей кучи и сказала:

— Пора выдвигаться, туристы. Пошли, нам пора. Кино, мы идем в кино, папаша. — Папаша же почти всю ночь провел на шухере в гостиной, наблюдал, как корчатся деревья.

— Минуточку.

Много часов спустя Латиша и Мистер Компакт вынырнули из тенистого дома на жаркую ослепительность разгара дня, облаченные словно в горный поход — во много слоев одежды, какой обычно не увидишь до поздней осени, трезвые лица защищены от болезненных лучей и пристального осмотра согласованными парами дорогих итальянских солнечных очков. Покрыв редкую поросль на голове Мистера Компакта неоново-синей бейсболкой с золотым лоскутом «Начала сеанса»[32] на тулье. Машина — немытый, ненадраенный, решительно неновый зеленый «Форд Галактика» — пеклась на подъездной дорожке.

За всем этим из-под опущенного лба наблюдали уклончивые глаза из дома по соседству, где мистер Хьюго, преподаватель антички на пенсии, с мерзким грибовидным пятном, что обесцветило ему одну румяную щеку, стоял на коленях в росичке и лил из чайника кипяток в расширявшиеся трещины своей зацементированной дорожки, — безмолвный зритель, рано сообразивший, что мало смысла обращаться к соседям, которые отвечают ледяными взглядами или, как это случилось один неприятный раз, непристойно длинным высунутым языком. Он, считай, уже заключил, что субъекты эти — парочка наркоманов из города, в особенности — девка с грязно-светлыми волосами и костлявым крупом. Жена его Филиппа полагала, что они могут быть мафией, возможно — профессиональными убийцами, «механиками», которые затаились тут от ФБР и прочих бандитских типов. Но Филиппа, заключил он, поглощает слишком уж много телевидения, слишком поспешно льнет к крайностям человеческого поведения: прошлой зимой, к примеру, умоляла, как подросток, купить ей снегоход — разумеется, безуспешно. Поэтому возделывай свой садик, уничтожай паразитов безопасным органическим способом и не вмешивайся, по крайней мере, покуда телепередача эта не завершит свой несомненно развлекательный прогон.

Латиша неистово заняла переднее сиденье — собачка, которая любит кататься: голова прямо, ногти впились в теплый кожзам, раздутые зрачки нацелены на персонажей и оттенки, летящие на нее. Мистер Компакт просто ехал, правил машиной сквозь определенную последовательность прямых углов, по формальному лабиринту предместной геометрии, к головокружительным петлям, завиткам и прямым федеральной импровизации. Латиша откатила окно, тряхнула головой, драный флаг ее волос привольно бился за нею; она закричала навстречу ветру, она шлепнула болтавшейся ладонью о дверцу. Мистер Компакт рассмеялся; она развлекала его — своею чепухой; он глянул на нее и рассмеялся.

— Погляди на всех этих ослов! — закричала она, разбрасывая слова по загрязненному вою. — Я их всех ненавижу!

— Ладно, — предупредил Мистер Компакт своим глубоким папашиным голосом. Его крупные кисти и толстые руки (золотые часы, туго застегнутые на запястье, похоже, туда имплантировали) удерживали дребезжавшую машину на неприметной средней полосе; ехал он вообще-то с уверенностью дальнобойщика, с неоспоримым превосходством ума над материей, осуществляемым с тем же натренированным изяществом, какое требуется для быстрого зажигания одного натертого большим пальцем «бика» и поднесения его пламени к заматеревшей губе стеклянной чашечки, которую с таким энтузиазмом сосут на сиденье с ним рядом.

— Эй! — Он схватился за быстро отдернутую трубку. — Ты что это творишь такое? Что с тобой? Совсем обалдела?

— За дорогой следи, — пробормотала она, вдыхая, вдыхая, вдыхая.

— Ты считаешь, мы что, в лесу, блядь, ради, мы ж не… — Он взял трубку, которую она ему отдала. — Ох нет, — пых, — кто там заметит, — пых, — пару отъявленных торчков, — пых, — что гоняются за драконом, — пых, — по восьми полосам уличного движения в разгар дня? — пых. — Кто обратит внимание на такое обычное зрелище? — пых.

Вдруг их окружили легавые машины, здоровенные громады легавых машин, легавые машины огромные, как динозавры, проносились мимо, маячили в зеркалах, вздымались впереди, никто никогда еще не видел столько легавых машин. Мистер Компакт поглядывал на спидометр, он посматривал в зеркала, он следил за дорогой — все сразу. Двигатель начал издавать скверный звук, чокнутый дребезг шарика рулетки, падающего в ячейку. Или это его сердце?

Латиша, как всегда, слепая к кризису, вытянула руки, вжимая расплющенные ладони в податливую захезанность винилового потолка.

— Жалко, что у нас не кабриолет, — произнесла она. — Такая машина была б по нам, не думаешь? Для таких, как мы. Я хочу скорость чувствовать. — Она щелкнула радиоприемником (Глобальный Распор: «Ты Чё Такой Упоротый?»), и за те полсекунды, что ему потребовались на то, чтобы вырубить эту дрянь, легавые исчезли. А это отбившийся крейсер там ныкается в нескольких машинах впереди на соседней полосе или, да, просто электрическая компания. Он взмок от пота, а потеть ему не хотелось; от пота воняло, он притягивал насекомых.

— Ты глянь на этого тупого говнюка. Не рожа, а жопа просто. Эй, пошел ты на хуй! — Из проходящего «Мерседеса» на шестидесяти ей предложили средний палец. — Вся эта публика должна сдохнуть, — сообщила ему она и, приметив еще одно автотранспортное безобразие: — Эй, дама, у тебя волосня на ебаной манде есть? — Наполовину она высунулась из машины, его рука вцепилась в пояс ее джинсов. Мистер Компакт улыбался, кашлянул смешком-другим.

— Мое сердце, — простонал он. Ну и женщина.

Из угла его левого глаза выстрелила белая торпеда, взорвалась полноразмерным «транс-амом», огибающим его со скрежетом высшей передачи, очевидно, потеряв управление, после чего резко свернула обратно в невозможный карман в одном гудке клаксона от их крапчатого радиатора, и одна щуплая омногобраслеченная рука безразлично болталась из водительского окна. «Галактика» сотряслась, визжа под тормозами. Из-под сиденья выскользнул забытый «глок», ткнулся разок, два раза в ответ у его педалирующих ног, чтобы выскользнуть снова. Он был полностью заряжен.

— Блядь! — завизжала Латиша, жестко наваливаясь на плечо Мистера Компакта. — Сгони ее с дороги! — Она попыталась схватить руль, и тут же тылом ладони он двинул ей по носу и скуле. На переднем сиденье «Галактики» завязалась неуклюжая потасовка, бдительные транспортные средства в непосредственной близости отодвинулись на благоразумную подушку дистанции вокруг куролесящей машины.

— Хватит! — скомандовал он, голос — из того же холодного колодца, что и бледные лягушки со слепыми глазками зародышей, и безволосые крысы, и ночи без возврата.

— Сволочь, — прошипела она. — Я видела, как ты на нее смотрел. Я не дура. — И она кинулась на него, руку удалось просунуть ему в штаны. Он ее оттолкнул, нацелив согнутый локоть ей в голову.

— Если мне придется съехать на обочину, ты пожалеешь, что это вообще ты. — Ей не пришлось дважды смотреть ему в лицо. Она села на место, неподвижная и немая, ум — безнадежная круговерть неразбираемых очертаний, — покуда машина не перестала двигаться, и они не уставились друг на дружку на парковке торгового центра. Она держала его за плечо и не желала выпускать из машины. Ей хотелось потрахаться на заднем сиденье. Он посмотрел на нее.

— У тебя не мозги, а жижа, — сказал он. — Сраный кисель. Ими, наверное, можно, блядь, машину драить.

Ее шлепок он перехватил в воздухе, придержал ее запястье и, глядя прямо в глаза, выкручивал ей руку, пока она не поморщилась.

— А теперь пошли внутрь, — сказал он, — и давай будем паиньками.

Мимо их лобового стекла продрейфовал представитель нормального общества в нормальной одежде и с нормальными чертами лица, с комом густых курчавых волос, похоже, балансирующих на макушке, словно шерстяная шапка, — поглощенный хитроумным потреблением тающего рожка мороженого. Заметив их пристальные взгляды, ускорил шаг.

— Глянь на этого придурка, — сказала Латиша. — У него, к черту, стояк в штанах.

— Заходим, — произнес Мистер Компакт. — Ведем себя хорошо. — Он крепко схватил ее за предплечье, как джентльмен, сопровождающий свою даму по раскаленной дорожке к билетному окошечку, где валандалось несколько скучающих пацанов в вырвиглазно-окрашенной пляжной одежде. Экранов было с дюжину, в половине залов показывали одно и то же.

— Хочу «Бэтмена» посмотреть, — сказала она.

— Нет.

— «Бэтмен», — потребовала она.

— Опять, что ли? В прокате возьмем. Я тебе куплю эту долбаную кассету.

— Он еще не вышел на кассете, ублюдок[33].

Серьезная девушка за стеклом немигающе смотрела преувеличенными мультяшными глазами, ум милосердно сведен на нет в предвкушении ее первого ограбления, а поскольку жизнь у нее была относительно коротка, полный повтор программы оставлял еще много времени для Скоро На Экране, и ни одна из грядущих сцен не была красива. Затем мужчина стал девушку тянуть и сердито шептать ей на ухо. Затем девушка сердито зашептала в ответ. Затем мужчина обратился к ней.

— «Бэтмен», — сказал Мистер Компакт. — Два. — Он расплатился и, сам толком не понимая зачем, послал кассирше воздушный поцелуй.

Кармазинный вестибюль выглядел борделем и пах раздевалкой. У стойки с закусками и напитками полная близняшка Мисс Кассы не могла принять у Мистера Компакта его хрусткую стодолларовую купюру, не посоветовавшись с управляющим, худосочным назойливым мальчишкой в галстуке-бабочке, который уж точно ни в каком смысле не был законен. Затем на полпути по проходу Латиша уронила ведерко с воздушной кукурузой и после того, как они устроились на своих обычных местах на четырех задних рядах, отказалась двигаться с места, поэтому Мистер Компакт, жалуясь, но не чинясь, отправился назад за добавкой. Покатый пол был липок и по щиколотку завален мусором. Ее жесткое бесприютное сиденье, похоже, грубо обили нестираным бельем. Нервно разглядывала она призрачные колебания огромного красного занавеса; ощущать предвкушение — любого размаха — всегда, и даже в детстве, лично трудно было переносить, и в закрытой со всех сторон темноте зала привольно плодилась нежеланная осознанность. Какие таинства б ни таил занавес, сам акт их явления до некоторой степени всегда потрясал. (И хотя этот фильм она уже видела дважды, ей вполне удавалось удивляться знакомому; такому она была рада.) Она ощущала множество тлеющих умов, деливших с нею это пространство, — убежденная, что всякая чужая и отдельная душа в соучастной сосредоточенности нацелена на ее незащищенный затылок.

— Засранцы, — бормотала она. — Козлы. Уроды. — Она готова была уйти, когда Мистер Компакт прибыл со свежим попкорном, высыпающимся из ведерка вдвое больше первоначального размера.

— Что я пропустил? — пошутил он. Свет в зале еще не погас. — Блядь! — Подавшись вперед, он выплюнул полный рот частично пережеванных ядрышек себе между ног. — Что это за говно? — Она подумала, что у него сердечный приступ. — Чертово скисшее масло. На вкус как антикоррозийка.

Она попробовала несколько катышков.

— По-моему, нормально.

— Тогда все твое, детка.

Через десять минут после начала картины — не вполне неприятного развертывания распухших событий в оттенках черного и синего, — она отошла в уборную. Когда поднялась вторично еще через двадцать минут, Мистер Компакт без единого слова пошел за нею. В запертой кабинке дамского туалета они дожгли остаток «камешка», заначенного в разных хитрых областях на их личностях. Вернувшись на свои места, они обнаружили, что габариты экрана подверглись видоизменению. Мистер Компакт безостановочно гоготал всякий раз, если кого-то пристреливали; Латиша была Бэтменом, она рулила. Но под конец, когда повествование исправно запыхтело по рельсам высокобюджетного пафоса на удовлетворяющий заплесневелый вокзал, кинотеатр загудел от всех нюансов отдела спецэффектов, визга восторженных посетителей, Латишу стиснуло необъяснимым ощущением опустошения, и она заплакала — и, хоть Мистер Компакт обнимал ее, поглаживал ей тряскую спину, прекратить она никак не могла, и когда шуму кино уже перестало удаваться покрывать ее шум, он помог ей пройти вверх по проходу, а позади у них Джокер вилял злорадной задницей перед носом у Крестоносца в Плаще.

В неприкрытой наготе грубого дневного света она шаталась, как алкаш, на полпути к машине перецепилась через собственные ноги, ударилась о мостовую с тошнотворным звуком.

— Коленка, — взвыла она, катаясь, словно раненное животное, рукой зажавши прореху в джинсах, — я себе, блядь, коленку сломала.

Мистер Компакт глянул сверху на ее маленькое беззащитное тело, в утонувший мир ее глаз, из ее ноздрей протекали ручейки соплей, которые она слизывала языком.

— Боже, — произнес он, — а это еще и твое любимое кино.

Она изучала урон с любознательным детским ужасом.

— О-о-о-о-ой, кровь идет, — стонала она.

На опасливом расстоянии притормозили две женщины в беговом костюме. Машины, кружившие по парковке в поисках места, проезжая, притормаживали.

— Вставай, — сказал он. На солнцепеке температура ползла вверх, с лиц покупателей стаивала глазурь. Он переживал осознание накапливающихся взглядов. В поле непорядок, в секторе Е6 чужаки. — Подымайся, — приказал он, подталкивая ее ботинком, — вставай давай, а не то я тебе, блядь, и башку разобью. — Костяшками пальцев она двинула ему по ноге. — Ладно, — спокойно произнес он, нагнулся и вздернул ее на ноги — и умело поволок за собой, словно был легавым, а она — опасным кем-то под арестом. В одной руке уже был «бик», другая нетерпеливо обшаривала бардачок, не успел он переключиться с заднего хода. Не найдя ничего и осознав, что вокруг нет ничего, чем можно было б утолить ее слезы, развесить по душе рождественскую гирлянду, она заплакала вновь. Обвиняла его в том, что он ее не любит, даже не заботится о ней. Мистер Компакт вел машину.

Он заехал на дорожку у дома и остался сидеть, мотор не глушился. Она посмотрела на него. Он пялился в лобовое стекло.

— Вылезай, — приказал он.

— Я в настроении, К. Сам знаешь.

— Мне надо за покупками.

— Мне тоже.

— За серьезными покупками. Новые люди.

— Что за новые люди? Где?

— Там. Привезу тебе подарок.

— А сколько тебя не будет?

— Чем быстрее вылезешь, тем быстрее вернусь.

Она открыла дверцу.

— Час, — произнесла она. Выбралась наружу. — И я не шучу. — Хлопнула дверцей. «Галактика» покатилась назад по дорожке. Она несколько шагов ковыляла следом. — Разузнай, нет ли у них лунного камня, — крикнула она.

Она не могла ему сказать, до чего боялась оставаться одна. Однажды он бы использовал это знание против нее. Она спускалась в одиночество, как в пропасть, и, как только достигалась определенная глубина, страх набрасывался на нее голодной пастью. Первый час одна она провела, обыскивая дом, — и наконец нашла, проверив там дважды, прекрасный белый самородок, угнездившийся в отсеке для батареек пульта управления видеомагнитофоном, куда она сама его спрятала, предвидя такую вот дождливую ночь. Она раскочегарила трубку. Дым, повисший перед нею сладострастными шелковистыми обрывками, хотелось лизать, словно человечью кожу. Бесцельно послонялась она по пустоте дома, сбрасывая с себя одежду, в каждой комнате — по разному предмету. Закончила посреди матраса, куда уселась, уперев подбородок в грудь, не шевелясь, пока столбик естественного света полз вверх по стене, съежился, потом пропал…

Над головой у нее, трепеща, словно бумажные игрушки среди бамбуковых стропил, — пара поразительных птиц в переливчатых синеве и золоте тропических рыб. Она сидит на каменной полке, ноги болтаются в клокочущей ясности бассейна с пресной водой у нее в гостиной. Спокойствие жизни в далеком домике на пляже под тростниковой элегантностью. В соседствующем бунгало та знаменитая актриса-блондинка с зубами из «Как вращается мир» или «Путеводного света», или из «Дерзких и красивых»[34]. Она тихонько осознает новое, непривычное тело; яркое, разоблаченное «я». Ей хочется трахаться круглосуточно, без выходных. Бар — хижина под открытым небом на побережье, благоухающем рассолом и орхидеями. Ее дайкири — замороженный кубок бледных сливок, из которого торчит соблазнительный очерк очищенного банана. Плоть банана испорчена присутствием нескольких синяков, бурых лун тления. Она — завсегдатай, девушка, которую все знают. Ее ракушечно-розовые пальчики на ногах раскрывались эстетически приятным контрастом на полу из чисто-белого песка. Свет здесь — возбуждающе преобразующей природы, при его касании — мгновенный пейзаж сущностей. Смуглый бармен не носит рубашку. По нутру стакана повизгивает барное полотенце. У его опасных синих глаз нет дна. Она понимает, что ее проживание в отеле «Делириозо» может, если она пожелает, продлиться неопределенно долго, но сможет она уплатить цену или нет — вопрос без ясного ответа. Ей трудновато платить аренду за это нынешнее тело, чьи улицы и переулки теперь, раз уж она заметила это, погружены в гомон толпы, тяжесть их рушащихся тел влечет ее стоически вниз. Полна трупов голова. Тот груз, что волокла она по жидкой грязи туманных дней. Господи, неудивительно, что она все время так утомлена. В этом и беда с тем, как раскочегариваешь. После бесподобной радости вида с воздуха тебя сводит вниз, вниз до путаницы ходов под землею, вниз по тем коридорам в холодные комнаты, куда не хотелось заходить. Вроде морга, к примеру. Ее трогательная неспособность сделать эту процедуру привычной, живенько обернуть усопших в саваны, чтобы повезти на замаскированной каталке мимо ничего не подозревающих пациентов и посетителей вниз к охлажденным выдвижным ящикам, и каждую из тех белых мумий, кого приготовила своими руками, она могла помнить по табличке, по палате, по лицу, данные, каких вроде бы потерять не может никогда вместе с образом себя — угрюмого инструктора по прыжкам из самолета-гиганта, придерживает дверь перед каждым пронумерованным обрабатываемым, чтоб тот выплыл наружу — куда? На вражескую территорию, вот куда.

Стол был черен. Телевизор сер. Стены белы. Она полистала «Ярмарку тщеславия»[35], тьма украдкою вползала — безмолвная и почтительная горничная. Она встала и побродила по комнате, поглаживая каждую холодную свечу верным «биком». Вернулась на матрас и напряженно вчиталась в страницы «ТВ-гида», рисуя перед собою любимые передачи, старые фильмы. Скарлетт О’Хара была одним из ее самых любимых персонажей. Как и Нора Чарлз. Как и Крысеныш Риццо[36]. Она составила в уме список всех передач, какие посмотрела бы сегодня вечером, если б дали ток. Она так и видела, как сама смотрит эти передачи. Поступление образов было неистощимо. Жизненные знаки ее модулировались мило. Затем прозвучали дверные колокольцы, и она оказалась на ногах, не осознавая, что двинулась с места, предметом дрожащей скульптуры, сердце — как будильник, по всему ее телу вверх и вниз прокатываются покалывающие волны: не уверенная, слышала ли что-то вообще. Она встревоженно оглядела комнату, словно в ней мог находиться кто-то еще, какой-то другой объект, сказавший бы ей, что делать. Затем это произошло опять — мелодичный динь-дон, сломавший ей позу. Она натянула футболку и джинсы, выхватила из-под матраса 44-й и сторожко добралась до переда дома, пальцы легонько пробегали по стенам, как будто она пересекала нестойкие проходы судна. Остановилась в тенях, хорошо в стороне от бледного параллелограмма уличного света, небрежно наброшенного поперек пола без ковра. Сквозь венецианское окно она его видела — мужчину в темноте у ее двери. Подергивается вверх-вниз. Он нажал на кнопку в третий раз, отвернулся осмотреть пустую улицу. На дорожке стояла чужая машина. Лицом он прижался к стеклу. Массивом сплошной неподвижности она не дрогнула.

— Я тебя вижу, — сказал он. — Давай открывай.

Сердце у нее в груди колотилось дикими копытами. Обеими руками она подняла пистолет.

— Я выломаю дверь, сама же знаешь. — Ногти быстро застучали по стеклу. Звук — это царапанье когтей — испугал ее, и она нажала на спуск, подумала, будто нажала на спуск, ничего не случилось, и теперь уже свирепо трясли дверную ручку, а колокольцы звенели без перерыва, и голос звучал у ее головы, угрожая: — Давай же, Латиша, открывай. — Латиша?

Она спрятала пистолет в размокшем мешке мусора в углу и отперла дверь.

Вскинув руки, чтоб обняться, он вошел в дом, ухмыляясь от мысли о том, что удивился, застав ее дома.

— Рис. — Она кратко кивнула, не подпуская его близко мертвым звуком своего голоса.

— Эй, разве так вообще можно?

— Чего тебе?

— Так параноишь. Что с тобой произошло в этих «местьях»? Тот старый хрыч, с кем ты ебешься, тебе мозги засрал?

— Он не старый.

— Давай-ка на него поглядим, выволакивай его, он под кроватью прячется или как?

— Его нет.

— Не ври мне. — Взгляд у него отвелся от нее, через стены, к другим комнатам.

— Ох, ладно, я забыла. Он за углом, «узи» мацает, ждет, чтоб только тебе башку отфигачить.

— Расслабься, я тебе верю. А чего ты, к черту, свет не зажжешь, мы хоть в лицо друг дружке посмотрим или как-то.

— Мне и так нравится, это романтичней, не считаешь?

— Я по тебе соскучился, милаха.

— Прошу тебя, только Элвиса не включай, сегодня-то. У меня голова болит.

— Эй. — Он поднял руки и медленно закружился перед ней. Посмотрел на нее, пожал плечами. Таков был его способ показать: я чист, я невинен. Не виновен ни в чем. В правой руке его знакомая мятая спортивная сумка держала в себе шану и аптеку.

— Как ты меня нашел?

— Все улицы соединяются, детка, просто по ним едешь.

— Ты вроде какой-то другой стал. — Вообще-то нет, но она забыла, как во всей полноте действует его присутствие. Глядя на него, она полностью онемела.

— Знаю, я просто все лучше и лучше. — Он заметил, какое у нее лицо, и рассмеялся, вновь пожимая плечами. — Так мне говорят.

— Что есть?

— Ну, есть вот это… — он приподнял сумку, — …и вот это, — показывая пальцем с невероятно длинным ногтем на свою промежность.

Она двинулась к нему без единого слова, будто кто-то делал вид, что ходит во сне, упала перед ним на колени и расстегнула ему штаны, стащила их ему до носков, все это время не сводя взгляда с глубины его глаз, но ничего не выдавая взамен, — так, знала она, ему и нравится.

— Что это? — спросила она. Мошонка его была туго обмотана куском белого шнурка так, что связанные яйца, распирая натянутую и обритую кожу, напоминали доли-близнецы нелепого миниатюрного мозга.

— Когда постучу тебе по голове, дернешь за веревочку.

— Сильно?

Он раздраженно глянул поверх ее головы.

— Будто свет включаешь.

— А больно не будет?

— Вот и поглядим.

Немного погодя он ей сказал, что можно прекратить.

— Это как играть с мокрой резиновой сосиской, — пожаловалась она. В такой ситуации ничего нового, кроме веревочки. — А можно все равно подергать?

Дернула, и он отозвался:

— Бип-бип.

Затем Рис расстегнул свою спортивную сумку и показал ей громадные горсти заряженных пузырьков.

— Даешь вечеринку, — провозгласила она.

Позднее (что б это ни значило применительно к точке, затерявшейся среди извергающихся туманностей времени) он растолковал, что шнурок — приспособление, напоминающее ему об этости его тела. Люди больше не сознают действительностей плоти. А если личность, будь она мужской или будь она женской, поддерживает недостаточно активный симбиоз с жизненно важными органами тела, то такое тело станет подвержено вмешательству чужих. Его займут чужие из правительства. Стало быть, простые инструменты, вроде веревочки и различных контролируемых веществ, необходимы для того, чтобы не закрывались важные каналы к твоей биологической основе.

— Да, — сказала она. — Я в это верю.

На лице его возникали новые блики. Да, теперь она видела ясно, переживала все таким, как оно было.

— У тебя симпотные уши, — сказала она.

Рука его потянулась к ней, каждый волосок — отдельный индивид, особо вложенный в яркую кожицу, чтобы ей приятно было смотреть.

Некогда она уже повелась на него, потому что, обшаривая невинность его лица, засвидетельствовала осуществление его третьего глаза в должно зацентрованном положении у него на лбу — и ее околдовало. То был глаз, что станет ею повелевать. Они познакомились в Институте искусств, и сорок минут спустя он уже шворил ее в лифте, намеренно остановленном между этажами (греки и импрессионизм). Ему нравилось искусство, и музей был хорошим, безопасным местом для сделок. Любил он футбол, историю Америки и ширево. Лицо у него выглядело здорово, особенно на фоне Рембрандтов. И вот они немного потрахались, а потом принялись трахаться с другими людьми. Его веснушчатая кожа — как хлопья корицы, плавающие в молоке в убаюкивающем свете на исходе дня на Милл-стрит, под самыми некрашеными свесами крыши на обрюзгшей кровати, где она начала отговариваться болезнью, покуда ей не позвонили из больницы. К тому времени, наскучив учебой, Рис беззаботно дрейфовал к улице, Латиша тащилась следом. Сбывала она из своей машины на перекрестке возле библиотеки собственной избранной клиентуре друзей или друзей друзей, или посторонних, утверждающих, что они знакомые давнишних друзей. У него паранойя упрочивалась, он спал со «смитом-и-вессоном» в руке; однажды ночью, защищая его от нападения во сне, пистолет выстрелил, лишь на несколько дюймов промахнувшись мимо ее столь же попутавшей головы и проделав незаштукатуриваемую дыру как в стене, так и в отношениях. Она ушла. Жила с разными. Делала то, что нужно. Заметила подозрительные язвочки у себя на теле. Волновалась из-за СПИДа то и дело. Язвочки пришли и ушли. Мистер Компакт был одним из тех образчиков современного парнейшества, что получше.

И вот опять Рис тут, хочет, чтобы она вернулась. Он так параноил. Умолял ее. Она не желала идти. Он произнес свои реплики. Она произнесла свои. Вот так вот. Взад и вперед. Он так параноил.

После того, как он убрался, она не была уверена, что кто-то вообще побывал сегодня вечером с нею в доме. За последний год она привыкла к нескончаемой неясности, к жизни в этом нео-«мягком» мире, где все края податливы и нечетки, единообразный слой озабоченности наброшен покрывалом и на великое, и на незначимое в равной мере. Она ценила такой взгляд; большинство вещей, похоже, мало что значили.

Как хороший солдат, в час своего караула она взобралась на парапет и расхаживала — от стены к стене — по узкой спа́ленной тропке, с которой расчистили половой мусор, чуланный часовой. Я жива. Я личность. Я настояща. Меня зовут Латиша Шарлемань. Мое имя Латиша Шарлемань. Настоящая. Где-то в ночи необъяснимый гул исполинской машинерии. Она сжимала себя за плечи, внезапные спазмы, дрожа в августовской жаре. Когда так плохо бывало Женщине-Пиявке, она убивала очередного молодого человека, вкалывала себе сок его гипофиза[37]. За дверью она обнаружила старый свитер (не ее), весь утыканный сигаретными ожогами, разъезжающийся по швам, и, когда его надевала, а ум убрел при этом на минуту-другую куда-то играть сам по себе, пальцы ее вдруг отпрянули в ужасе от неожиданного ощущения: она вскальзывает в одеяние из человеческой кожи (ее собственной), застегнутое шиворот-навыворот.

В раннем детстве она знала, что никогда не умрет. То был факт до того неопровержимый, до того ощутимый, до того истинный, как дождь в лицо, свет в деревьях, а иногда и сейчас, во многих годах от той невинности, что дала возможность подобному откровению, она умела найти дорожку назад, к укрывающему кряжу того знания. Такой улет случался нечасто, никак не предсказать, где или как может он произойти, но когда нужная тропка перед нею открывалась, к ней, виляя хвостиком, подбегало счастье, чтобы вести ее и снова напоминать: все, что ей известно, — не так. Зачем пошла она в медсестры? Она терпеть не могла больных. Зачем связалась с Мистером Компактом? Он жирный и гадкий урод. Зачем ебется с такими, как Рис? Она же слыхала, что у него СПИД. Зачем на Рождество отправила родителям открытку с яростно накорябанными на ней непристойностями? Они ведь тоже ничего не знали. Почему ее жизнь улетает дымом? Когда она была маленькой, ей хотелось сбежать с карнавалом.

Она перекатилась, и в дверях оказался подпертым Мистер Компакт, одутловатый, потный, восставший из мертвых, — зыркал на нее. Выглядел он скверно.

— Что это? — требовательно осведомился он.

— А?

— Скажи опять то, что говорила.

— Что ты делаешь? — Она не была совсем уж уверена в том, что это он.

— В каком это смысле, что я делаю? Что ты делаешь?

Она потерла себе лицо сбоку пяткой ладони.

— Я не слышала, как ты пришел.

— Ты сама себе пела.

— Да ну? Я пела?

— Что с тобой такое? Прочисти дыры в ушах.

— Что это я пела?

— Какую-то дурацкую херню. Откуда я, блядь, знаю?

«Бик» был у нее в руке, щелкал кастаньетами.

— Где срань?

Он кинул ей заряженный пластиковый чек.

— Становится хуже, — сказал он, стараясь не обращать внимания на трение металлических деталей. — Меня чуть не убили.

— Да ну?

— Новый шифер принял меня за душмана.

— Жуть под куполом, — отозвалась она, не отвлекаясь от драмы трубки.

— Думал, у меня, блядь, сердце схватит.

— Это было б скверно. — Ее камни и деревья, тучки и тушки ее уже начинали посверкивать, словно спецэффекты зачарованного леса в старых черно-белых фильмах.

— Ебать-копать, лапуся.

Он все еще перелопачивал этот несчастный случай на вершине своего одинокого холма в гостиной, смотрящей на долину теней. Смерть. Она могла напрыгнуть в любое время, словно мишень в тире, с той лишь разницей, что вооружена. На нем были только его цепочки, восемнадцать каратов золота, медалька св. Христофора да целительный кристалл, который ему подарила дочка Линдзи на его последний день рождения, который им выпало отмечать вокруг очага из фальшивых кирпичей. Если он сейчас скопытится, кто его похоронит? Кто будет траур носить? Немощный и слабеющий, подвешенный в паутине трубок и проводов, не в силах шевельнуться, не способный говорить, без надежды ждущий того же паука, что слопал Бенни, тужась одними глазами сказать нянечке, безупречному видению в белом, чтобы коснулась, тепло к теплу, всего лишь раз, пока холод не окутает всех нас. Подержи меня за руку, Латиша! — визжит он, голос в манекене. Содрогающийся вентилятор щелкает, включаясь и выключаясь. Спаси меня, шепчет он стенам, что никому не скажут, даже моги они.

Когда пришел в себя — лежал ничком на полу гостиной. Он не знал, заснул он, потерял сознание или хуже.

В спальне Латиша съежилась над обтрепанным номером «ТВ-гида», который читала с библейским рвением.

— Сейчас «Челюсти» показывают, — объявила она.

— И что? — Он вытирал влажное лицо плесневелым полотенцем.

— И то, что я хочу посмотреть, это мое любимое кино.

— Завтра тебе в прокате возьму.

— Генератор тоже в прокате возьмешь?

— Может, Мистер Озабоченный Динозавр по соседству пустит тебя к себе вместе посмотреть.

Он вошел в комнату, чтоб либо взять какой-то предмет, либо сообщить Латише нечто важное, ни то ни другое теперь не было ему очевидно; он вернулся в ванную посмотреть, нельзя ли отыскать там то, что он потерял. После опять пришел, не сводя глаз с одежды у своих ног и со странной пары черных трусиков. Мужские. Держа предмет этот изысканно на весу двумя скрюченными пальцами, он обшарил дом. Латиши нигде не обнаруживалось. В кухне он проверил и перепроверил замки на окнах, затем погрузился в чистку стекол самодельной смесью этилового спирта и сока четырех лимонов, купленных много недель назад для профилактики цинги. Дольше всего он стоял у задней двери. Подмел пол. Когда проходил гостиную, его отвлек черный дуб, стоявший снаружи на газоне. За его стволом кто-то прятался. Пока он ждал, чтобы человек этот вновь показался, — смерил себе пульс. Биение казалось быстрым, ускоренным, но не чрезмерно, быть может — постоянным, размеренным и крепким, уж точно в нем не слышалось красноречивой хлюпающей ноты пробитой камеры, или неработающего клапана, или забившейся артерии. Завтра ему придется бросить курить. Он больше не мог так дальше.

Латишу он обнаружил в спальне — она лежала навзничь, выполняя удивительно оживленную череду подъемов ног.

— Я тут все время была, — сказала она. — Ты чокнулся?

Он подрыгал трусами у нее перед носом.

— Это что?

— Что что? — Она считала в уме повторы, и ей ни до чего больше не было дела. — Ебическое исподнее. Что с того?

Он потыкал ей в ребра ногой.

— Это не мое, плюша.

Ноги ее грохнули об пол. Она уставилась в потолок.

— Так ты какого… от меня в связи с этим хочешь?

Он набросился на нее, не успела она полностью встать на ноги, стиснул клок немытых волос в руке и дотащил до самой стены, где упер ее и предупредил — нос к носу:

— Ты мне давай не хами, сучара косоглазая.

Усилие резко подвести колено вверх ему в пах встречено было жестким шлепком, за ним другим и презрительным фырканьем — он всю ее голову оттолкнул прочь, словно бы избавлялся от особенно гадкого мусора. Она упала на пол в позе личинки муравьиного льва, тело съежилось в тугой ком, каска из рук защищала голову. Он отхлестал ее оскорбительным исподним, а когда рука устала — пинал босой ногой, остановившись лишь обматерить ее кости, когда ушиб себе большой палец. Запыхавшись и сопя, он высился над нею, созерцая зловредное яйцо ее очертаний, и обнаружив, что еще не закончил, нет, он должен упасть еще на колени и воздетыми кулаками стремиться повредить, если не сломать, ту защитную клетку, где содержалось ядовитое месиво ее сердца. Все это она претерпевала без жалоб.

Словно изможденный спортсмен, рухнул он поперек матраса, вытер лицо простыней.

— Милая, милая, ну почему ты вынуждаешь меня так с тобой поступать? — Ответа не было. Медленно покрасневшее тело ее развернулось, поднялось от него прочь. — Эй, ты куда это пошла? Ответь мне, отвечай сейчас же.

Она вернулась из кухни, легко неся над головой один из двух остатков мебели во всем доме — дешевый деревянный табурет, который, как наблюдал он завороженно, приблизился и без задержки опустился ему на плечи и выставленное в защиту предплечье. Она готовилась ко второму удару, когда он выдернул эту штуку из ее хватки и, с глазами буйными и воспаленными в глазницах своих, рыча, вскочил на ноги.

— Так ты этого хочешь? А, этого? — И он шарахнул табуреткой об пол и бил, пока стыки ее не расселись и не потрескались, пока палки не повалились у него из рук, а она не рванулась в сортир, избежав кромсающей ножки (теперь дубинки) всего на дюймы. Хлопнула дверь, наглухо щелкнул замок, он с одной стороны, молотя во взрыве чешуек краски, долбящийся волшебник, раз-два-три, наслаждаясь своею властью над деревом, она — изнутри, дрожа и съежившись над унитазом, словно тот, кто свирепо только что тошнил или сейчас станет, пальцы до первого сустава захоронены в звенящих тоннелях ее ушей.

Когда грохот прекратился, она неуверенно опустила руки и прислушалась. Сперва — к туп-тупу его толстых неизящных ног взад и вперед по узкому коридорчику, затем, уже из спальни — к щелк-Щелк-ЩЕЛКУ зажигалки, после — всепроникающая роящаяся тишина, что выманила ее из кафельного убежища встать робко в дверях спальни, наблюдателем с большими спаниелевыми глазами. Окруженный подушками, Мистер Компакт развалился на матрасе, спина оперта о стену, лицо слегка напряжено от усилия сдержать дыхание, смешанное со сладкими добавками. Он благосклонно кивнул в ее сторону — румяный сельский помещик, наслаждающийся своею вечерней вересковой трубкой. Докурив, положил костыль в блюдце на полу и, мимоходом заинтересовавшись, глянул снизу на нее.

— Так, чего эт ты пошла и заставила меня тебя эдак вот отделать? — спросил он. — Меня б мог сердечный приступ свалить.

Она промямлила ответ.

— Что? Погромче давай. Ты похожа на какую-нибудь жену Дракулы.

Она мямлила дальше.

— Я ни хера не понимаю, что ты там говоришь. Что такое? — Он приложил чашку ладони к уху, делая вид, что вслушивается. Рука его произвела быстрый пренебрежительный жест. — На хер. — Он с трудом поднялся на ноги со стариковской осторожностью, протрюхал мимо нее, не глянув и не тронув, лишь для того, чтобы возобновить свое нескончаемое изучение освещенного луной натюрморта, обрамленного передним окном. Существовал предопределенный способ рассматривать картину, обязательное обозрение в несменяемой последовательности определенных деревьев, кустов, столбов, теней, чтение этого шаблона в поисках аномалий, которых наверняка уже ждешь на этом рубеже. Через безлюдную дорогу — знакомые дома, неизменно темные, даже забытая настольная лампа не разделяет бдения этих покинутых часов, их аналогичные фасады являют все то же загадочное выражение, одинокий уличный фонарь отбрасывает розоватую свою бледность на украшенья предместий, и от него еще глубже становятся утесы и пруды глубочайшей тени, кишат возможностями, луна — серп хрома средь устрашающего массива льдистых штифтов, где оторвалась единственная заклепка, спутник связи на сходящей орбите, спешащий к забвению дома. Потом он заметил дыру в своем обзоре. Его собственная «Галактика» — ее не было. Он вгляделся неверящими глазами в пустое пространство на дорожке к дому. Оглядел темный ряд машин, запаркованных у обочины. Распахнул дверь и выскочил на газон, неистовый голый человек, совершенно не в силах осознать — его оставшийся без пригляда пульс рванул галопом вперед к финишной черте без него — довольно неисключительный факт того, как его превращают в жертву силы современной жизни. Кто-то посмел угнать его машину.

В спальне Латиша раскинулась наполовину поперек скомканной постели, ноги ее затерялись в сумбуре компакт-дисковых обломков, неопрятная поза, воображала она, последнего полицейского снимка. Она нашла трубку и чек, и теперь снаряд за взмывшим ввысь снарядом взрывались в грубом великолепии под высокими сводами ее черепа, запущенные деловитой минометной батареей у нее в середке, где меж бедер у нее приятно угнездился теплый костыль, уютная ось, вокруг которой начало двигаться ее предложенное тело, поначалу нежно, затем со скоростью все энергичнее, вверх и вниз, из стороны в сторону, бурливо исторгая новые миры, один за другим.

Дождь застал его в темноте врасплох — холодным пальцем по щеке постукал и разбудил его в ночь и бурю, и смятенья сознания. Он не осмеливался шевельнуться; не узнавал ни места, ни самого себя; внезапный нахлест чувства он схватил за шею, отжал голову паяца обратно в коробку и стал ждать, чтобы память снова нашла его, как отыскивала всегда. Затем, выпрямившись, сел на высоком мокром ветру. Злые тучи сталкивались и искрили. Под горкой по своим дорожкам наперегонки мчались все те же дурацкие машинки, словно игрушки без водителей. Часов на нем не было, и он не понял, сколько проспал. Спешить некуда. Он тщательно поднялся на ноги, как будто движенье было тем товаром, какой надлежит упаковать по сверткам и судить неодобрительным взглядом. Пошарил в траве — где рюкзак, — легко закинул его тяжесть за плечо и, склонив набок голову, обнажил неполный комплект пожелтевших зубов ускорявшемуся дождю. Пусть льет[38].

По полю он спустился живенькой боковой рысью, осекся на гравии, чуть не доходя дорожного покрытия, где мечущиеся машины неслись мимо, словно стадо перепуганных зверей, и дождь в их огнях яростно вскипал на темной проезжей части. Здесь он обратил лопатку большого пальца набегавшему сверканию, то и дело прерываясь, чтобы смахнуть с глаз воду. Сплетенные пряди волос, черные, как расколы, липли к черепу с кожей белой, как у подопытного. Железная стружка небритой его бороды. Под левым глазом — единственная драматичная опухоль раздувшегося цвета, происхождение неведомо. Промокшая одежда. Туловище пугала. Кто тут остановится ради этой одинокой фигуры, утопшей в ночи и обрамленной в каплющую мольбу у границ национальной коммерции? Назад двинулся он шатко на разбитых сапогах из потрескавшейся ящеричной кожи, правая подошва обернута толстой обмоткой серебристой армированной ленты. Змеи дождевой воды сползали ему по ребрам, словно охлажденное масло. Под дождем он уже бывал. И снова под дождем окажется. Оно высыхало, все высыхало — со временем.

Под укрытием эстакады он встал, дрожа меж громкими занавесами водных каскадов, переутомленные машины проезжали здесь за кулисами по пути к другому спектаклю. Свежие лужи вокруг него углубились и зашевелились. По-обезьяньи вскарабкался он по крутому бетонному откосу на небольшую полку под шелушившимися балками. Следы старого гнездовья: россыпь истрепанных окурков, опрокинутые пивные банки, пустые книжки спичек, скопление имен, дат, проклятий, нацарапанных на поддерживающей стали. На рюкзаке он сложил из рук подушку, куда преклонить мокрую голову, и уснул, не отягощенный снами. Привыкши ко вторжениям жесткого света время от времени, он сразу понял, кто это, не успел еще громкоговоритель пролаять свои приказы. Из сапога вынул кожаные ножны, оставил нож в темноте. По скату спускался он не спеша, таща за собой рюкзак. Водитель, не заморочившись даже выйти из патрульного крейсера, не сводил прожектор с его лица до самого низу. Второй расположился возле переднего бампера, рука значительно возлежала на рукояти его револьвера в кобуре. Под носом — мазок усиков Брюзги Маркса[39].

— Где-нибудь вон там и постойте.

Остановился — свет испещрял ему глаза, — аккуратно опустив котомку к ногам. Он хорошо понимал нестойкость почвы, на какой строятся такие вот мгновенья. Из окна крейсера подымалась серая тучка сигаретного дыма, расползалась испуганной эктоплазмой в сыром воздухе. Одна-единственная капля воды разбилась о его макушку с высоты протекающего моста. Он моргнул, подождал следующей, которая так и не прилетела, а ветер от каждой проезжавшей машины бил его через неровные промежутки, словно тяга от лопастей гигантского вентилятора, что вращался где-то рядом, но вне досягаемости.

— Удостоверение есть какое-нибудь?

Он глянул на ком синего мешка между своих сапог. Помедлил — раз-два-три. Поднял взгляд.

— Думаю, что нет, — ответил он.

— Будьте любезны выложить содержимое своей котомки на землю перед собой, сэр? Просто поднимите его и высыпайте. Медленно. Имя у вас есть, сэр?

В удлинявшейся тишине, раз-два-три-четыре-пять… глаза инспектора принялись морщиться, рот приоткрылся, жилы на шее вздулись от недоверия. Мягкая физиономия перед ним выказывала допущение полной покорности… восемь-девять-десять.

— Ну, поде́литесь со мной секретом?

— Билл, — наконец-то произнес он. — Билли Прах. — Полицейский стоял достаточно близко, чтоб можно было прочесть у него на рубашке табличку с именем, которого он не забудет, услышать, как угрожающе поскрипывает толстый ремень легавого, что щекотало волоски его центра развлечений.

— Детское какое-то имя, нет? А ведь вы не ребенок, мистер Прах?

Он пожал плечами, рожа дурацкая.

Водитель позвал из машины на холостом ходу, надо Джорджу помочь или нет? Нет, Джорджу не надо.

— Будьте добры опустошить котомку, пожалуйста.

Он нагнулся и резко вытряхнул на мокрый бетон, в темные лужи учебники колледжа на целый семестр, комки кое-какой одежды, немного упаковок еды — жалкую кучку студенческого мусора. Надраенный черный носок штата поворошил «Введение в западную цивилизацию», «Отелло», «Современную биологию».

— Знаете, что перемещаться автостопом по федеральным трассам нельзя.

— Я не ехал стопом.

Инспектор подобрал «Общую бухгалтерию», прочел на внутренней стороне обложки: Б. Прах. Швырнул книгу обратно в кучу.

— Что это? — Потыкав в плосковатый металлический контейнер.

— Банка «Стерно».

— Это?

Он пригляделся, словно рассматривал этот предмет впервые.

— Резиновая мышь, — ответил он.

Инспектор наблюдал за ним.

— Ладно, я даже спрашивать не стану. — Полицейский сделал шаг в сторону. — Хорошо, мистер Прах, теперь будьте добры принять положение, пожалуйста?

Он выступил вперед, уперся ногами и нагнулся над теплым капотом всего в нескольких дюймах от водителя с глазами, что как изюм в шоколаде, курившего за лобовым стеклом, под его влажной одеждой плоть ежилась от касаний чужих рук, а одеколон инспектора пах голубым льдом и детской присыпкой. Он вытерпел.

Инспектор прекратил и сделал шаг назад.

— Благодарю вас, мистер Прах. Пожалуйста, соберите свои личные вещи, и я вам сообщу, что мы с моим напарником сейчас сделаем. Сейчас мы доедем по этой дороге до съезда на Вейлтаун, а там развернемся и приедем назад, и когда окажемся здесь, мы рассчитываем, что вас и вашего йо-йо на нашей трассе больше не будет. Не разочаровывайте нас.

Инспектор уставился на него так, будто немигающий взгляд был единственным выражением воли, истиннейшей формой понимания, и движения под кожей их лиц отражались друг в друге тесно, нос к носу. Миг затянулся, истончал, разломился на что-то новое, не такое опасное — на взаимное воздание должного непризнанному друг в друге. Инспектор коснулся козырька своей фуражки и вернулся в поджидавший крейсер, где что-то сказал водителю, который рассмеялся, пока они оба не засмеялись, наблюдая, как он собирает свои пожитки, вновь набивает их в драный рюкзак Университета Флориды, который закинул потом на одно округло выставленное плечо и направился под проливной дождь. Но стоило задержавшемуся патрульному автомобилю наконец проплыть мимо, а задним габаритным огням медленно раствориться в черной микстуре ночи, он повернулся и пошел назад, вернулся за тем ножом.

Пустой свет зари застал его с вытянутой рукой на уклоне въезда. Из свалявшегося неба сдувало мелкую дымку; запечатанные машины спешили мимо, размеренные, как дворники, царапавшие им лобовые стекла, шелест шин по влажной мостовой — словно ленту сдирают с перевязки. Подушечки его пальцев побледнели и сморщились, а ноготь большого, который он выставлял миру этим серым утром, сгрызен был до мяса и сильно потускнел — сколок металла, безразлично приделанный. Свое положение он поддерживал много часов липкой темноты и невнимательного движения — и не удивился, не исполнился благодарностью, когда просто ради него до длинной вздыхающей остановки скользнула сверкающая цистерна, чистая, как и то молоко, которое везла. Он рысцой подбежал к кабине, где дверца распахнулась, явив ему водилу — тот перегнулся над сиденьем из потрескавшейся кожи и пригласил его «запрыгивать», перекрикивая бас затейливой стереосистемы.

На водиле были бейсболка «Кливлендских индейцев»[40] и красная фланелевая рубашка, выгоревшая до телесно-розового, один рукав аккуратно закатан выше локтя, другой, незастегнутый, болтается на запястье. Темные волосы его толстой косой свисали на спину. Руки он облек в старую пару садовых перчаток. Со всех сторон под любыми углами выставляли и надували губки голые женщины, их невозможно совершенные тела вырезали ножницами и приклеили к любому доступному дюйму внутренности кабины — современная фотографическая разновидность форм, нарисованных на стенах пещеры древними невообразимыми руками.

— Ты там хуже битой собаки смотрелся, — заметил водила. Проверил зеркальце и плавно вывел рокочущую громаду на полосу движения.

Стопщик пожал плечами.

— Бывало и лучше. — За один миг он уже знал все, что можно было знать: о водителе, об устройстве тела, о пределе прочности души на разрыв — остальное было несущественными подробностями, — и ничего в этом особом знании не содержалось в словах или не касалось их, ни говорения, ни думания ими. Любопытство его удовлетворилось. Особой нужды разговаривать не было. Он с преувеличенным интересом наблюдал, как под капот убегает дорога, словно бы слишком робел или стыдился предъявить характер своего взгляда на осмотр другому. Его маленькие болтавшиеся кисти тряслись между ног от дрожи двигателя. Никаких мыслей он не думал. Ум его лежал совершенно открытым для отпечатка этого мгновения. Важно быть спокойным.

— Дождь отсюда до Чикаго, — сказал водила.

— Мерзкий день.

— Мерзкие дни, мерзкие ночи, мы в нашем деле вот какие песенки поем. — Водила то и дело поворачивался, обращая к нему крупный выжидательный взгляд, словно бы знал его или видел его прежде и теперь рассчитывал на такой же знак узнавания.

— Свисти за работой, — произнес стопщик.

Водила сообразил, что не знает, как ему ответить на это замечание, поэтому испустил хохоток, который можно было бы принять за фырчок согласия или тот звук, с каким прочищают горло, и эта краткая сцена знакомства двух человечьих посторонних возникла, продлилась своим чередом и тихонько издохла вместе с доброй толикой возможности, теперь вовеки неведомой. Встреча их обретала свои особенные очертания.

— Куда направляешься? — спросил водила и обнаружил, что его пассажир дерзко уставился ему в глаза таким взглядом, точно в его тайных вещах роются грязные пальцы.

— На запад, — последовал ответ. — На самый запад.

— Ладно, — отозвался водила. — Наверное, с этим мы управимся.

— Эй. — Стопщик показал на вспыхивающие датчики уровня на компакт-диск-плеере, вмонтированном под приборную доску. — Вы не возражаете?

— Но это ж Мадонна. Тебе не нравится Мадонна?

Стопщик показал себе на голову.

— Уши чувствительные.

— А потрахаться бы с ней не отказался, а?

Стопщик пожал плечами.

— Для кого угодно я так не делаю, — объявил водила, двинув кулаком по кнопке «выкл.», — поэтому очень надеюсь, что ты хороший собеседник, поскольку мне требуется развлечение — мегадозы развлечения, пока свой груз по дорогам тягаю. — Он все время поглядывал вбок, выискивая хоть малейший утвердительный знак. — Я не шучу. — Опять поглядывал. — Ё! — завопил он.

Стопщик посмотрел на него.

— Ты что-то сказал? — Высыхая, одежда его испускала постоянный тихий душок, что-то вроде испортившегося бекона.

Водила покачал головой.

— Сколько ты уже так вот?

Стопщик сидел молча, либо раздумывая над вопросом, либо нет.

Водила вздохнул.

— Дорога, чувак, — на ней никому не место. — Он вытянул руку. — Рэнди Соерз.

— Билли Прах, — ответил стопщик, пожимая.

— Ну, Билли Прах, поговори со мной. — Он подождал, последует ли реакция. Не последовало. — Я ж не шутил, когда сказал. Не потерплю я, чтобы кто-нибудь, даже мой собственный брат, с которым мы уже двадцать лет не разговариваем, пятьсот миль кис тут со мной рядом на сиденье и хоть изредка ломтика в общий котел не кидал. Мне от такого нервно, понимаешь? Очень нервно. Не болтаешь — так гуляй. — Водила умолк, довольный собственными словами.

— Ага, — произнес стопщик. — А что с волосами?

Водила издал звук, не уверенный, что расслышал правильно.

— С твоими. Я такой ботвы не видал с эпохи динозавров.

— Если не стричь, отрастает.

— Хиппи-дальнобой.

— Мы повсюду.

— А я думал, когда рейганочь пробило, вы все превратились в яппи и давай сосать друг у друга кровь.

— Кое-кто из нас в горы сбежал. Слышь, «Вудсток», кино, видал когда-нибудь?[41]

— Не знаю. Наверно. Ну да.

— Помнишь там сцену, где все с голыми жопами в грязи барахтаются? Я парень слева, с бородой и здоровенной елдой. Боже, вот мы там оттягивались. Операторы, эти братья Мейслес?[42] Я думал, они какие-то правительственные агенты, приехали снимать, как мы ширяемся. — Он потрясенно дернул крупной головой. — Планета чудес. Хотелось бы еще разок ее навестить, пока живой. — Он глянул на своего слушателя. — И вот теперь я увековечен на целлулоиде, поди ж ты, а?

Стопщик шевелил губами, играя с улыбкой или стараясь выковырять кусочек пищи, застрявший между зубов.

— Шикарные тогда были замыслы. Думал, врачом стану. Когда вся балеха свернется. По книгам вдарю будь здоров. Практику себе заведу где-нибудь в гетто, спасать бедных, угнетенных стану, а меж тем бесплатно раздавать рецепты на контролируемые вещества себе и избранным друзьям. И вот подумать только — я окажусь на верхотуре в кабине, стану возить коровий сок в Омаху. Чё такое-то? А хуй его знает. Узлы на веревке этой я до сих пор распутываю. Бросил планировать, экономить, надеяться — всю эту буржуазную херню уже давно. Теперь просто по ухабам гоняю, на равнинах газу поддаю, на поворотах мило и легонько, надеюсь, тормоза сдюжат, коли передо мной что начнет громоздиться. Это и есть счастье, ближе к нему никого из нас уже не подпустят. Конечно, тут одиноко иногда, но стараться обогнать — это как пытаться дышать без воздуха. Колымага — моя, знаешь. Еще б. Много лет назад за эту клячу расплатился. Семью из-за нее потерял, переехал семейство всеми восемнадцатью колесами, просто скосил всех и дальше себе попыхтел. А что я еще мог сделать? Вот ты мне скажи. Все равно никогда этого дела не понимал. Детишек пару раз забирал. Никаких тасок. Звезде, похоже, больше нравилось, чем мальчишке. Кто знает. Может, она баранку у старого своего папаши перехватит. Но отметки у нее хорошие, может, станет врачом, знаешь, как это мана-мана-тарам-бум-бум…

Скрежещущая монотонность голоса этого человека сливалась со смесью дороги, с ветром, машиной, шинами, движением, и в успокаивающей темноте за прикрытыми глазами стопщика возникли ясные ленты мягкого света, желтого, как малярная краска, они перемежались симметрично расположенными полосами тьмы, и полосы эти, как ни странно, были горизонтальны и без видимого окончания. Он мог выползти между них. Он открыл глаза, и водила на него взирал.

— Ты храпел, чувак. Громко.

— Мне это уже говорили.

— Можешь вообразить развлекательную ценность.

— Да без всякого. Имеющим на руках билеты следует обратиться в ближайшую кассу для полного возмещения их стоимости.

— Так ты забавник.

Стопщик пожал плечами.

— Женат?

Стопщик рассматривал свои сапоги, скромненько сидевшие бок о бок на полу кабины, их умеренный размер — частый источник стыда, детские ноги у него вообще-то, ни к чему им прикрепляться к обычному взрослому телу.

— Уже нет, — ответил он.

— Так и знал. Я всегда знаю. Такой род занятий, как у меня, — великий учитель. Узнаешь о человеческой природе, как распознавать в ней определенные аспекты. И дорога, конечно, — это колоссальная аллея раскуроченных браков.

Стопщик получил это наблюдение без единого замечания.

— Так расскажи мне про себя.

— Твою коллекцию пополнить?

— Исследования, чисто научные изыскания. Думаю сварганить книжку, когда на пенсию выйду: «Белые полосы и плюхи жучков», автор — Рэндолф Соерз, ДФН — дрючит фефёл надежно.

— Я тебе для этого не нужен.

— А ехать тебе нужно?

Стопщик посмотрел на свои руки, безвредно лежавшие на коленях. Дяде нужна история — что ж, историю он получит.

— Ничего особенного, — начал он. — Старая грустная песенка. Бывшая забирает ребенка и валит. Муженек горюет. Звонит 1–900-НЕВЕЗУХА. Видишь ли, Рэнди, я тут на охоту вышел, и не имеет значения, сколько эта экспедиция займет, неделю, месяц, целый год, потому что охота не закончится, пока ее не выследят и в мешок не посадят, так сказать. Говорили мне, они залегли на дно в Эл-А, и вот оттуда я и намерен их выкурить. — На водилу он при этом не смотрел, а произносил монолог свой прямо вперед, в тонированное лобовое стекло и за него, быть может — публике в конце дороги.

— Она просто цапнула ребенка и сбежала, а?

— Я так злюсь, когда об этом думаю, что иногда сам себя боюсь. — У него перед глазами действительно вставала маленькая семья, позирующая для снимка, который рассылали друзьям и родне на последнее Рождество, которое они провели вместе. Он мог видеть свой дом, изгородь, боярышник. Видел своего мальчишку. Его веснушчатого мальчишку. Видел безупречную белую форму Малой лиги. Видел мяч, серый бейсбольный мяч с красными швами. Когда он заговорил, слова цедились у него между зубов, словно сухие вещества, комки материи один за другим падали на лист металла. — Клянусь, когда я найду этого мальчишку, я его упрячу куда-нибудь так хорошо, что его как будто никогда и не существовало.

Водила сочувственно кивнул.

— Хуже нет такого преступления, — сказал он.

— Федеральное похищение. За такое пекут.

Водила вздохнул.

— Мне моих двоих выпадает поцеловать, то есть — мне назначено такой честью наслаждаться — через выходные, но черт — когда же я дома, тут мили пожираю, когда у меня на поводу кто-нибудь пойдет?

— Тяжко, — согласился стопщик.

— Все тяжко и тяжко. И легче, похоже, никогда не становится. — Водила повернулся к окну извергнуть сгусток безвкусной резинки. — Ты в коммуне когда-нибудь бывал?

— Может. Это что?

— Так, ладно. — Водила приготовился читать лекцию. — Это такое место, где единомышленники, типа — свободные духом, знаешь, собираются где-нибудь в деревне и живут вместе, и работают вместе и делят друг с дружкой жизнь. Там нет частной собственности. Чем владеет кто-то один, владеют все.

— А деньги у кого?

— Ни у кого. Нет там никаких денег.

— Да ну. Деньги всегда есть. Тебя, наверное, к ним просто не подпускали.

— Деньгами мы только в городе пользовались.

— Так и у кого тогда они были?

— У того, кому нужно было что-то купить.

— Вот дурачье.

— Спали мы тоже все вместе.

— В позиции для траха?

— Там еще в старой коммуне в Вермонте все мы были одной семьей. Всякий взрослый был родителем каждому ребенку, каждый ребенок был твоим.

— Каждая женщина была твоей женщиной?

— Если хотела.

— Ну да, я теперь вспомнил — я слыхал про такие фермы траха. Полностью взрослые мужчины и женщины бегают повсюду в тряпье и волосах; что шевельнется, тому кранты. А хозяин там — какая-то жирная старая коряга с усами. Она из России и любит, когда ей в очко вдувают.

— Нравится тебе такое?

Стопщик разразился приступом неприятного смеха.

— Что смешного?

— А что нет?

Измученной гроздью с ножки небольшого вентилятора, привинченного над лобовым стеклом, болтались: красная, зеленая и желтая кожаная подвеска в виде Африки; комплект использованных солдатских жетонов; цепочка бумажных скрепок; потускневшее распятие на строгом ошейнике; несколько студенческих перстней; десятки канцелярских резинок; символ мира; парочка целебных кристаллов; кольцо для ключей, унизанное популярными картонными елочками, опрысканными освежителем воздуха; и на своей соломенной метелке волос висела голая куколка с круглым морщинистым животом и янтарными глазами навыкат. Когда водила жал на клаксон, раздавался громкий трагичный звук, плач морского зверя, тяжко барахтающегося вперед сквозь бурю и голод. Поперек оконного стекла скользили зреющие сельхозугодья, не отмеченные блуждающим взглядом стопщика; тот обдумывал иные факты, иные виды.

Подсказка водилы вернула его, направила внимание на приближающийся виадук, где вдоль высокого ограждения неуклюжими птицами примостилась троица облезлых малолеток.

— Вон за ними приглядывать надо, — пояснил водила. — Видел когда-нибудь, что делает бетонный блок с лобовым стеклом, не говоря уже про человека за ним? У меня дружок схлопотал такой в лицо на 70-й федералке под Индианаполисом прошлым летом. Голову хоронили в отдельном мешочке.

Стопщик молчал.

— Всякие гадости тут на федеральной трассе.

И рот водилы продолжал ходить вверх-вниз, из той неутолимой ямы всякое изливалось и дальше, но антенны стопщика вновь опустились, втянулись в замкнутые молчанья, перемещавшиеся по его уму, непостижимые, как тучи, едва ощутимые сдвиги, что намекали на очередной изгиб в калейдоскопе личности, намек, которому он полностью сдался, слабый, как наркоман.

На заправке стопщик остался ждать в кабине. Он видел водилу внутри — тот валял дурака с кассиршей. Имени водилы он не знал. Он не знал, упоминалось это имя или нет. Сидел сам по себе, в собственном мире, смотрел наружу, как ветер толкается в грязную вывеску «Пеннзойла». Вывеска была желтой. На ней черные буквы. На ней красные буквы.

Водила вернулся к цистерне, потешно семеня, слегка ссутулившись, словно бы наступал на незримое сопротивление, шел в горку по плоской мостовой, заляпанной маслом. Он застегивал сдачу, горсть серо-зеленых купюр, в объемистый бумажник из воловьей шкуры, пристегнутый у него цепочкой к поясу.

— Эй, — окликнул водила, поднимаясь в кабину и швыряя целлофановый пакетик с чем-то кондитерским на колени стопщику.

— Что это? — Руки стопщика взметнулись в воздух, не желая касаться того, что ему кинули.

— «Лунный пирожок»[43], Билли. Похоже, ты из тех, кто их ест.

— Не ем я это говно. — Стопщик швырнул его обратно. Водила пожал плечами, зубами принялся отдирать уголок упаковки.

— В чертовой дряни только жир да сахар, но приход есть приход, верно, Билли?

Стопщик опять отвернулся к окну, рассматривая колонки, серьезные, как солдаты, кольца шлангов, ветошь в пятнах, автомобильный скребок цвета десен. Одиночество американской заправки, ее осиротевшие предметы.

Цистерна содрогнулась и заворчала. Водила уставился в отвернутое лицо стопщика.

— Тебе когда-нибудь говорили, что ты похож на Роберта Де Ниро? — Очевидно, нет. Цистерна ринулась в поток машин, пробивая дыру в ускоряющейся стене протестующего четырехколесного транспорта. Водила уже хохотал — делился шуточкой с проплывающим пейзажем и хохотал. — Тогда ладно, тебе вовсе не обязательно меня любить. Лично я тоже не считаю, что ты мне сильно нравишься. — Махина катила дальше, и вскоре водила насвистывал у себя в голове какую-то личную мелодию, а немного погодя начал ее и мычать, и еще чуть позже стукнул по кнопке «вкл.» на своей стереосистеме и уже подпевал Мадонне несдержным, на удивление мелодичным баритоном. Все двенадцать номеров. В шипящей тиши в конце стопщик откашлялся и произнес:

— Ты не против тут прижаться? — небрежным указательным пальцем ткнув никуда в особенности чуть впереди.

— Что-то не так?

— Вон там, — все еще показывая, уже настойчивей. — Мне нехорошо. — Он схватился за живот. Опять откашливание.

Водила выругался, подбирая руль и понижая передачу, он ругался, направляя массивную цистерну к остановке с хрустом на берме ярдах в ста от ближайшего съезда: «ТОПЛИВО ЕДА СТРАНА КЕРАМИКИ И ПТИЧНИК». Стопщик, кому очевидно нездоровилось, согнулся в поясе, возился где-то у себя в ногах.

— Эй! — предупредил водила, дотянувшись до руки другого. — Только не в кабине, блядь. — Он увидел руку, на конце руки — нож, разоблаченное лицо стопщика, свои собственные запинающиеся кисти, сверкнувшее лезвие, а затем — мрачное безмолвное развертывание последнего любопытства.

Стопщик откинулся на спинку сиденья. Его переполняла новая жидкость. Он выглянул в лобовое стекло, вся панель в веснушках крови. Все было богато и странно. Водила обмяк у дверцы, голова откинулась назад, словно бы неправильно подсоединена к шее. Из-за глаз водилы, веки приспущены и так и застряли, казалось, его разглядывает кто-то другой, родной или двоюродный брат водилы — бесстрастно, сквозь сгущающееся остекление. Пусть так и будет. Зернистая рукоять ножа торчала из груди водилы, будто очень большой выключатель. В заряженном воздухе она мягко подрагивала. Стопщик считал толчки, пока пульсация не прекратилась, лепя ртом каждую жизненно важную цифру, словно священник свою латынь. Сто три. Вычесть зеро и получишь тринадцать. Ну вот. Сложи, что осталось, и будет четыре, столько букв в имени стопщика. Уж точно. Таинственно мир себя ведет.

Компакт-диск как-то завелся вновь, и голос певицы без голоса раздражал ему уши жестяными, электронно усиленными воззваньями к ее собственным генитальным ду́хам. Он побил по всем кнопкам перед собой, музыка грохотала дальше. Залез в штаны к водиле, нащупал бумажник, из которого извлек обильную пачку денег, и не застегнутым на цепочке оставил его свисать с сиденья. Внимательно посидел перед улыбчивыми взорами сотни голых женщин, руки на коленях, тщательно наблюдая за водилой. Глаза выглядели липкими, уже подсыхали — как у рыбы на дне лодки. Ветер от проезжавших машин мягко покачивал кабину на ее амортизаторах. Глаза стопщика моргали, моргали, моргали, с отвлеченной целенаправленностью запечатлевая все, что нужно было видеть. Под скучным невыразительным обликом сердце у стопщика колотилось, вены ревели от крови по всей опьяненной тьме его слушавшего тела. Вдруг он протянул руку и грубым отрывистым движеньем выдернул нож из места его упокоения. Пригнулся вперед, осматривая поверхность клинка, на которой кровь собиралась бусинами, как масло, пробующий язык свой прижал разок к металлу, вытер лезвие начисто о рубашку водилы и вновь устроил его в ножны у своей ноги. Затем, яростный, как ангел, перегнулся и поцеловал водилу в безответные губы — и вылез из кабины, двигатель цистерны работал вхолостую, музыка гремела, и зашагал через поросль и траву к словам, манившим в небе, и стальным опорам, что поддерживали подобную рекламу, к признакам цивилизации, оседлавшим покоренную землю, а немного погодя принялся насвистывать, а еще чуть позже замычал себе под нос.

Дождь прекратился, тучи раздвинулись и растворились, и солнце взялось за свой долгий спуск жаркого дня. Желудок, разговаривавший с ним уже несколько дней, направил его к кафельному оазису сети быстрого питания, где он тщательно вынимал из выступа у себя в кармане лишь необходимые купюры. Сидел в углу, спиной к стене, жевал свою пищу, ничего не ощущая на вкус, ни о чем не думая. Совиного вида папаша предписанной семейной ячейки за столиком поблизости позволил своему взгляду пренебрежительной респектабельности мазнуть по стопщику. Тот запихнул остатки таинственного бургера себе в рот и, все еще жуя, направился к двери, оставив убирать разбросанный мусор какому-нибудь рабу с минимальной оплатой.

Он был человеком на обочине, персонажем столь же значимым для опыта езды, как дальнобой с автопоездом, любовники, угнавшие машину покататься, легавый-отступник и слабоумный мировой судья: неприкаянный, одичавший, лишенный чувств, он был человеческим пугалом в поле скверных снов для отупевших от средств информации мозгов, с опаской проезжавших мимо, но рано или поздно кто-нибудь остановится, всегда кто-нибудь останавливается.

Звали его Темплтон Мор, семидесятишестилетней древности и не очень этим довольный.

— Я старый, приятель, и я не человек-серебро, не хронологически обремененный, я просто старый, я вижу амбар, и он, блядь, черный. — В «Додже-Дротике» у него невнятно пахло молотым красным перцем, что, как позднее понял стопщик, и служило ароматом самого старика. На Море была белая рубашка с длинным рукавом, с пожелтевшими манжетами и монограммой на кармашке. Жена — полувековая палка зажигательной смеси, к которой ему следовало поднести спичку не один десяток лет назад. Затем поцеловаться по-французски с выхлопом, от многих хлопот бы всех избавил. Особенно самого себя. В глазах кляксы, зубы — фаянсовое кладбище, суставы заржавели, и пора на японский поезд-пулю прямо к навозной куче. — Я вижу, ты слушаешь, но ты меня не слышишь. Ладно. Никто никогда мне и ничего сказать-то не мог. Сам поймешь, что тебе уже билет прокомпостировали, и, если честно, теперь, раз я хорошенько на тебя посмотрел, даже не знаю, насколько хорошо ты продержишься весь остаток поездки. Никаких, знаешь, исключений тут, мозги у тебя раскрошатся, как высохший сыр, волосня на яйцах поседеет и погоди, когда отпечатки пальцев у тебя пойдут морщинами. Тогда и вспомнишь Темплтона Мора, вспомнишь, что я тебе сказал, что я всем вам, молодым ездокам, говорю.

Стопщик выразил намерение жить несуразно долгую жизнь.

— Тогда прямо сейчас стараться и начинай, дружок, это не подарочек будет. Сперва нужно время прикинуть, как с ним разбираться, как в нем жить, как его в узде держать. Папаня мой всегда утверждал, что время для него загадка, а клапан у него рванул в сорок четыре. Ему почти все загадкой было. Но я тут про то, чтоб выкинуть загадку из всей этой вошкотни со временем, заставить его по часам тебя обслуживать, понимаешь?

Но стопщик, чья собственная личная программа разбирательства с тайнами существования представлялась ему совершенно функциональной и действенной, уже не внимал ему — вообще-то его заворожила волшба шелковистых синих змеек, всползающих по воздуху в ярко-желтую шляпу на лампе возле большого кресла, где он ныне царственно восседал, зачарованный четырехлетка на папиных костлявых коленках, неотступно увлеченный чудом этого непрерывного распутывания с конца папиной сигареты, что горела без присмотра в стеклянной пепельнице с головою оленя, постоянным ускользанием на свободу из узла, от которого в животе у него зарождались дурацкие ощущения, и вот в любой миг папина волосатая рука потянется и… пропало, проблески в руде дня, напоминания о том, что, несмотря на колебания в погоде на поверхности, внизу, в шахтах, глубоко в подземных покоях наобум попадаются отложения, что всегда будут опасно радиоактивны.

Старик еще ворчал на досады старения — седеющее изобилие волос в носу, к примеру, эти упрямые пучки зимы, и так далее, — когда стопщик сказал, что следующая остановка, вот она впереди сейчас будет, его прекрасно устроит.

— Ты ни слова не понял, — заявил старик.

— Время, — ответил стопщик. — Прикончи его, пока оно само тебя не прикончило. — Когда он повернулся, чтобы выбраться наружу, старик дотянулся, легонько коснулся его колена, вгляделся в него розовыми своими глазами таксы.

— Осторожней, — предупредил он переспелым шепотом, — по пути всяких уродов — как грязи.

Стопщик вылез. Посмотрел вслед подвезшей его машине, пока она уменьшалась вдали, затем отвернулся встретить лицом к лицу накатывавшее безумие несчетных попутчиков, что никогда его не подберут. Он так чертовски устал. За ним на чистом ветру предвечерья погромыхивала проволочная ограда высотой по плечи. Он закинул мешок за спину и двинулся вдоль нее. Лег на спину в свистящем пшеничном поле под роящимся небом, полным размышлений и воспоминаний, к каким не имелось решений.

В ту ночь единственным сном, что он мог обрести, были краденые обрывки на грубом шерстяном одеяле, на полу фургона между разъезжающейся горкой топорищ и блохастой немецкой овчаркой, чья навязчивая морда, как он обнаруживал, просыпаясь всякий раз, то и дело зарывалась к нему в промежность. Кости его, казалось, привинчены к шальной раме. Машину на сей раз вел крупный бородач со щетинистыми глазами цвета его волос, и пассажира своего с очевидным раздражением он отправил в глубь машины после того, как стопщик то и дело задремывал на этих его продолжительных рассуждениях о захватывающей центральности пост-«Цепового» тяжелого металла[44].

— Он не весь одинаково звучит, дядя, фига с два, те, кто так говорит, они просто не слушают, все кажется одинаковым, только если внимания не обращаешь, черт, меня аж зло берет… эй, а что это у тебя на руке?

Стопщик не сознавал, что он так оголился. Да и черт с ним. Он закатал рукав до конца и обнаружил от запястья до бицепса фантастическую ветвь, буквально истекающую чернилами, второй рукав, темно узорчатый, заподлицо с поверхностью кожи. Профессор Рок-Н-Ролл включил верхний свет, чтоб разглядеть получше. Никаких пантер или черепов, ни драконов, ни голых красоток — татуировки эти являли собой неожиданные джунгли чистого узорочья, спирали и узлы, лабиринты и мандалы, переплетенные и наложенные друг на друга в намеренном отвержении желания что-либо изображать, этот превосходный образчик племенной халтуры сообщал нечто внутреннему, более личному взгляду.

— Почти как дым, — заметил водитель, и тут сердитый сигнал отвлек его внимание и вернул заблудший фургон на дорогу. — Сукин сын. Заглядишься на такое вот — голова закружится. И что это должно значить?

Стопщик улыбнулся, словно вопрос был ему знаком — равно как и ответ.

— Нутро моей головы.

— Клево. — Водитель отвернулся, затем опять на него посмотрел. — Не сказать, что смотрится притягательно.

— И не должно.

— Могу за тебя так сказать — Рикки Крысса ты обставил.

— Кого?

— Рикки Крысса, он в «Жгучей болячке» стучит, знаешь, бум да-бум-бум-бум-бум, тебя зарежу я, бум, освежую, бум, на «Складе крови», бум-бум-бум. У него татухи знаменитые.

— Мне никакого дела до этого шума.

— А с виду не скажешь.

Стопщик откатал рукав на место.

— Зато с души воротит.

Вскоре перед рассветом стопщика из полусознания выдернул лай водительского голоса — тот выкрикивал название следующего городка, как кондуктор, объявляющий остановку. С федеральной трассы он съезжал на сельскую дорогу, в конце которой раскорячился неприступный переоборудованный гараж, что служил ему домом, его бесценная коллекция из трех с лишним тысяч записей головотрясной классики во всех форматах и пять нервных собак.

— Покорнейше благодарю, — сказал стопщик, отдавая честь воображаемой шляпой, разыгрывая все так, словно это и впрямь кино. Собирая свои пожитки под подозрительным взглядом пускающего слюни псового.

— Hasta luego[45], — произнес водитель, протягивая на прощанье руку.

— Кусь тако, — ответил стопщик, ее не принимая.

Стопщик побрел вверх по крещеному росою склону к резко освещенному «Харч-и-Горючка», где заказал особого «для ранних пташек». Обесцвеченная блондинка по другую сторону зала заигрывала с ним поверх экземпляра снискавшей похвалы критики художественной литературы «По роже», исправно останавливаясь по завершении каждой главы соединить точки сопровождающей ее иллюстрации. Она страдала от кровоточащей язвы, которую все еще считала несварением, перебора чашек черного кофе, недобора мисок отрубей. Низко-стрессовый-завис-над-стаканом-молока-и-одним-пончиком-в-глазури — вот сегодня утром ее храбрая уступка добродетелям здорового питания. Стопщик оглядел ее — и с одеждой, и без (теплая, пушистая) — и оставил жирные чаевые официантке, которой, кажется, тоже понравился.

Потом остановился у дверей рядом с газетными автоматами, поиск пропавшей девушки продолжается, ковыряясь в зубах и с легким презрением озирая далекий белый шпиль и лиственные деревья, сгрудившиеся, словно круг повозок, под дальним небом. Кто, кроме, дурня-нехристя станет жить в таком никчемном городке?

Выходящий дальнобойщик, которого он попросил подвезти, шел дальше так, словно стопщика там и не было, и в голове у него поднялся рев жуткий, как поезд, — и так же быстро угас, оставив по себе мир, лишившийся одного из своих измерений, плоский, давящий, без утешения, — но стопщик вытерпел, и немного погодя предметы обнадеживающе запрыгнули на место. Все было как было, более или менее.

Стопщик поправил мешок на плече и двинулся к дороге. Два часа спустя его посадили впервые в тот день — однорукий бывший легавый, который подвез его на пятьдесят миль и предупредил насчет юношеских пылов еще не вышедших в отставку своих собратьев. Стопщик поблагодарил его за подаренные мили, за совет, тихонько позабавившись от собственного очевидного отсутствия любопытства касаемо недостающей конечности. Ему не нравилось привлекать внимание к чьей-либо очевидной инвалидности из страха, что на каком-то недосягаемом уровне такое неуважение принесет серьезную неудачу.

Через несколько минут у ног его, мурлыча, скользнул и остановился внушительно роскошный спортивный автомобиль, чью марку он не разобрал, но когда, уже возложив руку на дверцу, склонился и увидел за рулем улыбающегося черного, от машины отмахнулся, повернулся спиной к приглушенному ругательству, вздетому пальцу, рикошетящему гравию.

— Это свободная страна, — произнес он предателю-ветру.

Немного отдохнул он на лужке цветущего клевера, лежа на боку, пожевывая травинку. Притормозил дальнобой, поманил его в кабину, но как раз именно в тот миг ему попросту не очень хотелось подыматься. Он помахал в ответ. Грузач поехал дальше.

Когда-то позже он вздрогнул в своих созерцаньях (сегментированная надежда в бормочущих кольцах, дремлющая в соке грезы) и узрел, что перед ним вхолостую стоит остаток машины — битый кузов и окислившаяся краска зеленого «Форда Галактики», производство конца шестидесятых. За рулем парень, похожий на любого другого парня. Он сел.

Радио было настроено до чрезмерной громкости на пылкие показания проповедника Боба Бёрда, транслируемые живьем из супершпиля Собора духовной физкультуры в Сан-Бернардино, Калифорния. Бог — не ведущий телевикторины, а небеса — не лотерейный приз.

— Куда? — спросил водитель, глаза такие ясные, такие серые, такие острые, что внутри их затачивался дневной свет.

— Куда б вы ни ехали, меня устроит.

— Ну что ж, — признался водитель, — у нас уже незадача. Я надеялся, что вы мне скажете.

Стопщик, опрокинутые ладони уложены чашей на коленях, наблюдал, не понимая, за тем, как поющая дорога закатывается под капот. Помни: кровь, что пролилась за тебя, миропомажет все дни твои и сделает их счастливыми[46].

— Вы не против, — попросил стопщик, — немного пригасить тут обороты?

— Простите, — извинился водитель. — Знаете же, как бывает, когда один.

Стопщик сложил черты лица своего так, чтобы показать, что знает.

— Набираешь по краям. Делаешь громче. Поёшь вслух. Сам с собой разговариваешь. Ходишь у себя в голове. Стараешься из мухи слона делать. Сами знаете. Вечеринка на одного.

— Куда едете, туда меня и устраивает.

— Я вас и в первый раз услышал. Я импровизировал, поэтому теперь, наверное, будем импровизировать вдвоем. — Он протянул руку. — Хэнна, — произнес он. — Том Хэнна.

— Рей Соерз, — сказал стопщик.

Хватка у водителя была мягкой и бескровной — словно пожимаешь перчатку.

— Приятно познакомиться, Рей. Мне нравится человек, которому недостает курса. Мне нравится ваша честность. Мы — последние бизоны, мы, честные люди. Может, мы и не знаем, куда едем, но хотя бы знаем, где были.

Стопщик сообразил, что водитель открыто уставился на него.

— Что? — спросил он.

— Откуда вы, Рей?

— А. — Он рассмотрел окно. — Вермонт, — ответил он.

— Вермонт? Ну и совпадение. У меня шурин лыжную лавку держит в Киллингтоне. Вы откуда-то из тех мест?

— Нет-нет, вообще-то севернее. Там нет названия, на самом деле, не поселок, ничего, это просто в лесу, там горы, скорее типа коммуны.

— Коммуна? Я и не знал, что они там еще сохранились.

— О да, несколько есть. — Стопщик взвесил улики в лице водителя. — Мечта не умерла.

— Без балды.

— Если только семечко отложить, так и урожай можно вырастить снова. — Он умолк. — Когда земля готова.

— Вот как? А земля готова?

Стопщик обратил свой призор на смещающуюся панораму снаружи машины.

— Скоро.

— Ну, подумать только. Никогда б вас не принял за субъекта из коммуны. Не обижайтесь.

— Я поездил.

— Так а теперь вы что — в отпуску или как-то?

Стопщик подался вперед, чтоб позволить своим пальцам кратко и так-мимоходом проверить успокаивающий горбик у себя под штаниной.

— Можно сказать, мне зудело. Когда надо ехать, надо ехать, понимаете меня?

— Абсолютно.

— Разъездной человек.

— Много сердец разбиваете.

Стопщик явил расточительную улыбку.

— И это тоже.

— Риски бродячей жизни.

— А сами-то?

Водитель сосредоточился на вождении. Стопщик ждал. Одометр отсчитывал десятые части мили. Голос пастора на фоне — приглушенный бормот спортивного комментатора, предоставляющего драматичный комментарий важных событий на последней лужайке. Водитель огляделся, точно за ним наблюдали.

— Я этого не всем открываю. — Он перевел дух. — Я только что вышел из тюрьмы.

Лицо стопщика шевельнулось и замерло, и опять шевельнулось.

— Что смешного?

— Ничего вообще, — ответил стопщик смертельно серьезно. — А приговор какой был?

Водитель подождал, пока стопщик не уставится прямо перед собой.

— Убийство, — произнес он.

В лице стопщика ничего не двинулось.

— Вы, наверное, опаснее, чем смотритесь.

— Это была ошибка.

— Я и не сомневался, Том.

— Оружие не мое было. Я не знал, что заряжено, — и да, я понимаю, как это, надо полагать, звучит.

Вот теперь стопщик, казалось, развеселился по-настоящему.

— Я и спрашивать-то не собирался.

— Мы просто пытались парня напугать, Уайли да я, помахать стволом у него под носом и наличку цапнуть. Не знаю, сейчас-то трудно уже все воссоздать, так мы нервничали, как будто все в широкоугольнике, весь магазин виден оттуда, где стоишь, а потом кто-то дернулся, и ствол чпокнул, и парень из лавки в один миг холодный, как камень. Не должно было так быть. Легавые примчались, не успели мы с чертовой стоянки выехать.

— Знаю. Этого тоже не должно было быть. Сколько отсидел?

— Тринадцать лет. Я был знаменит своим хорошим поведением. В Мэрионе[47], — добавил он.

— Забавно, — произнес стопщик, сухо хмыкнув. — Интересных каких людей на дороге встречаешь.

— Могу себе представить.

— Вчера какой-то спятивший дальнобой пытался воткнуть мне заточку из отвертки.

— Не волнуйтесь, я безвредный.

— Ничего иного и не думал, Том. Вообще-то мне в этой машине довольно уютно, так мило совсем не всякий сезон бывает.

— Пить хотите? — Перехватив руль одной рукой, водитель сунул другую под сиденье и выволок полупустой пятерик «Королевской короны». — Угощайтесь.

— Спасибо. — Стопщик отвинтил крышечку, поднес бутылку к губам. Как только спиртное ударило, из плоти его вышел весь воздух, кожа тут же облепила жесткий костяк, он оказался в вакуумной упаковке, готов к употреблению. — А вот и та высокая проба, какой так долго не стояло на подлой череде моих дней.

Настал черед водителя. Он озирал дорогу поверх воздетой булькающей бутылки — к зримому изумлению проехавшего мимо мини-фургона с надписью «ЦЕРКОВЬ СВ. ПАВЛА» и седой женщины в бежевом «БМВ», которая завопила из-за крупных солнечных очков свое сердитое мнение о подобном безрассудстве, но ее предупреждением он жизнерадостно пренебрег.

— Как вообще людям удается справляться с предательством современной системы автострад трезвыми, для меня полнейшая загадка.

— Лучше этого не бывает, — объявил стопщик.

— Хуже уж быть и не может, — ответил водитель.

Бутылка переходила из рук в руки в общем молчании, за которым надзирало самомнение сброженной мысли, стопщика интриговало понятие его тела как оспариваемой территории, арены воюющих присутствий, какие пастор Боб не мог бы утихомирить и замшевым саквояжем долларов веры. Он катал язык по каверне своего рта, лакая вкус со стенок.

— Лучше этого и быть не может, — произнес он.

— Полагаю, я бы поддержал это мнение, Рей.

— Вам нравятся женщины, Том?

— А то нет.

— Тогда вот вам мое предложение — я вам рассказываю, кого поимел, а вы мне рассказываете, кого поимели вы.

— Валяйте.

Стопщик однажды любил женщину, которая любила его подмышки, вылизывала их днем и ночью. Темные глаза и волчье чувство пристойности. Одежда для нее была анафемой, помехами, какие следовало сбросить, словно листву в лесах, куда они бегали нырять голышом в прохладный зеленый пруд, совокупляться, как ящерицы в теплой грязи. Это еще в коммуне, конечно, где мальчик, девочка, солнце и камень были едины. Водитель признался в том, что имел женщину, которой нравилось это делать на кухонном столе, подавать ужин своему супругу на том же уютном, как гренок, местечке вместе с маслом, какое намазывала она на его исходящий паром хер. Она была актрисой, ела три авокадо в день регулярно, как часы.

— Хотите, сон расскажу? — спросил стопщик.

— Если не слишком длинный.

Стопщик умолк, кратко задумавшись, не нанесено ли ему этим оскорбление, но решил, что нет, форма головы у этого другого — она честного, уважаемого типа. Вместе с тем грязные пальцы не могли не забрести к ноге проверить… ага, верное лезвие на месте.

— Это не просто сон во сне, — пояснил стопщик. — Днем он мне тоже покоя не дает. Никак, похоже, не получается от него отпихнуться. Все замирает. Я могу быть где угодно. На пляже, вода мягкая и пенная, небо красное и лиловое. Подбегает собака, черный лабрадор с неизбежными глазами Бэмби, и это животное на меня смотрит, а я шевельнуться не могу, я не хочу шевелиться, движение — боль, мне безопасно, я в раю… Или вот как: я в машине. Что за машина? Не знаю. Как я в нее попал? Не знаю. Куда я еду? Не знаю, но отвечать мне некому, никто — мне — не — мешает.

— Как эта машина, Рей?

Стопщик сделал вид, будто осматривает салон.

— Ну да, Том, в точности как эта машина.

— Я знаю такой сон, Рей. И в моем странствующая душа, которую я встречаю на своем пути, оказывается переодетым ангелом, который являет мне свое сияние, направляет колеса мои к сверкающему городу в небе.

— Слыхали когда-нибудь, Том, про такое индейское племя на севере, где верят, что если у двух умов один сон на двоих, то они когда-то давно во времени были друг с другом связаны, духовные сородичи, в их костях — части одной головоломки.

— А у вас во сне, Рей, я кто?

Стопщик допил последний глоток из бутылки.

— Это просто. Вы тот парень, которого я убью, чтобы перейти в следующий мир.

Водитель рассмеялся.

Стопщик облизнул горлышко бутылки с енотовым прилежанием, вогнал розовый свой язык в стеклянное горлышко, затем метнул пустую тару в налетевший знак «НЕ МУСОРИТЬ ШТРАФ $150.00». Пролетела мимо.

Мгновенное затишье между водителем и пассажиром превзошлось неистощимыми потугами пастора Боба, который запустил возможностную бомбу в крепость Сатаны в Чилликоти, Огайо, где какой-то нуждавшейся сестре требовалось срочное финансовое исцеление.

— Так эта ваша машина мечты, — осведомился стопщик, — в музее знают, что она у вас?

— «Форд Галактика» 69-го года, — похвастался водитель. — Знак и символ моей путанной и дикой юности.

— Вы ее что, угнали?

Водитель, грызший себе ноготь, замялся, осматривая ущерб.

— Ну, вообще-то говоря — да.

Стопщик сидел предельно тихо на своем сиденье, сократившееся присутствие, лицо, как резная фигура на носу корабля, обращено к линейному безумию дороги, к миле за трудной милей суеты и выхлопа. Он сознавал, что его перемещают, свою неподвижность при перевозке в стальной «клетке» (у мотоциклистов так называли четырехколесные средства передвижения), пересеченное пространство захлопнулось в клетке времени, движущейся по какой дороге? к какому концу? Но теперь он думал под словесной поверхностью, как думает животное, глаза его глядели на самих себя в треснувшем зеркальце на дверце без цвета или узнавания. Как волшебного амулета коснулся он отрезка металла, пристегнутого к его ноге. Люди повсюду и всегда в конечном итоге глубоко разочаровывают.

— В чем дело? — спросил водитель.

— Выпустите меня. — Стопщик перегнулся через сиденье, взвалил котомку себе на колени.

— Это же не ваша остановка, Рей.

— Вот здесь где угодно.

— Я сменил номера, если вас это беспокоит.

— Сейчас.

— Но, Рей…

— Останавливай свою долбаную машину!

— Как угодно, Рей, но должен вам сказать — я только-только начал получать удовольствие.

«Галактика» замедлилась на узкой обочине, пальцы стопщика уже обернулись вокруг дверной ручки.

— Только что вспомнил, — сказал он. — Я забыл маму на прощанье поцеловать. — И тут дверца распахнулась, и он исчез.

Земля отвесно спускалась в густо заросший овраг. Стопщик пересек пятнистое поле высокой травы, разметывая перед собой взрыв белых капустниц и пыльно-бурых кузнечиков с темными бумажистыми крылышками. Деревья теснились прямые и высокие, как мачты антенн. Он пробирался вниз, цепляясь за грубую крошащуюся кору. Под рукою своей он чувствовал, как гудит сосна, ощущал ухоженную машинерию нечеловеческого мира. В самом низу — надорванный голос незримого ручейка, трение ветра о ели. Солнце было высоко и кругло, оно испускало дождь совершенного света. Уж точно в такой день возможно всё. Такой день создал Бог.

Контору мотеля «Желтая птица» в Прохладном Ручье, Колорадо, украшало все, что полагается голливудской фактории: бусы, кости и пули. Выгоревший половичок навахо прикноплен к стенке из акриловых бревен. С боевого убора шайеннов на бутафорской вешалке для шляп свисали замурзанные перья. Раскрашенные щиты из сушеной буйволовой шкуры — попурри Равнин. Желтеющий кусок эскимосской резьбы по кости. Покоробившийся мокасин. Корявый медвежий коготь. Ирокезская трубка в пыльной витрине с сомнительными наконечниками стрел. В углу съежилось, словно бы готовясь прыгнуть, чучело броненосца. С потолка на проволоке свисало семинольское охотничье копье, треснувшее. У двери в золоченой рамке — этюд Ашера Дюрана в пушисто-алом, «Последний из могикан»[48]. И повсюду — амулеты и ружья, ножи и черепа: демократия артефактов, не свидетельствующих ни о какой известной реальности, ни исторической, ни фантастической, а скорее, о старьевщицком безразличии основателя, некоего Кена Карсона, претендента на натянутое побочное происхождение от легендарного Кита[49], — вышедшего в отставку каскадера и клоуна родео, который покинул киностудию «Республика»[50] примерно в то время, когда его друг и наставник режиссер Элмо Янг по кличке Папаша принялся настаивать, чтобы и актерский состав, и съемочная группа равно обращались к нему попросту Элмо Великий, меж тем как он общался с ними через посредников или применяя все более злобно непристойные записки, накорябанные на оборотах ключевых страниц сценариев, хотя к тому времени ему все равно позволяли снимать лишь киносериалы-боевики, двенадцатичастные магниты для зрителей, озаглавленные «Атом Бёрнетт из стратосферы» или «Зомби-амазонки на Марсе».

Как и его знаменитый предок, Кенни никогда не оглядывался — таким уж бестрепетным изыскателем был он, вечно расширял границу автомобильного туризма. В те своевольно невинные годы президентом был Эйзенхауэр, превалировал тон оздоровления, а как национальный идеал восхвалялся причудливо агрессивный стиль благотворности — лучшим его примером служили такие проявления народной солидарности, как семейный ужин и семейная загородная прогулка. Кенни заметил, куда ветер дует, и вложил свою кинодолю в американскую семью и ее чарующую веру в Приятное Времяпрепровождение за Приятную Цену. Постоялый двор вырос в Прохладном Ручье, «Воротах к Скалистым горам», всего в двадцати милях от дома детства Кенни, где задний двор ломился от одуванчиков и очарований, съемочная площадка взгляда, с которой все и началось, — и никогда не переживал неприбыльного года, прибавочной стоимости всегда хватало, чтобы финансировать ежегодный отпуск для Кенни и процветающего выводка Карсонов, дважды в Европу («симпатичные крыши»), разок вокруг света («много воды»), прежде чем Кенни наконец угас на своем посту, мирно, без экзотики, безмолвная кармазинная вспышка по всему обширному мозговому пространству, череп, что умело впитал в себя столько срежиссированного насилия снаружи, предан изменнически не обозначенным в сценарии кровеносным сосудом изнутри; в то время он смотрел телевизор, мультфильмы в субботу утром, поэтому в последний раз комически шлепнулся на задницу посреди нежного буйства анимированных трюков.

Инерция успеха обеспечила то, что контора сохранила свой первоначальный вид, столь напоминающий о личности Кенни, даже когда успех пошел на убыль, до неизбежного дня бульдозеров и болезненного преобразования в веселую игральню для одиночек или громадный торговый узел, смотря чему случится быть в это время выгоднее прочего, до того времени, чьи тенистые морщины уже различались в рассеянном лице мужчины, сидевшего теперь за конторкой с порезом от бритвы на шее и стояком в штанах. Был он Эмори Чейсом, владельцем, управляющим и нынешним хранителем виденья Кенни Карсона, а очевидная припухлость сегодняшнего утра — приятным побуждающим ощущеньем на самом ободе знания, она умрет, уже умерла, он сознавал эротические приходы и уходы не больше, чем ручеек отбывающих постояльцев с их позвякивающими ключами, нетерпеливыми кредитными карточками и натянутыми любезностями. Славный денек, Высокое небо, Сливочная помадка в витрине честно домашняя? Под личиной лаконичного жителя Запада его хрюки и односложные ответы призваны были сократить эти раздражающие вторжения, дабы он мог вернуться — одна нога вечно не дает двери закрыться — в деловитый павильон синхронной съемки ума, где он и прятался все более удлинявшиеся дневные часы. Ручка в руке у него суетливо парила над желтым линованным блокнотом, на котором под жирными заглавными буквами нацарапаны были пункты для обдумывания, списком:

Крупное окно во всю стену смотрело на восток, в перегретую драму восходящего солнца даже с закрытыми и частично опущенными жалюзи, затопляя всю комнатку обнадеживающей искристостью, которая под конец дня выдохнется так же, как забытая бутылка откупоренного пива. В террариуме под окном за написанной от руки табличкой «НЕ стукать по стеклу» прохлаждался Херби, карликовый гремучник — сухое стеклярусное терпение, свернувшееся под карнизом из серого глинистого сланца, единственный предмет в комнате, помимо кассового аппарата, который не продавался.

Узнаваемое заикание «МАК-10» развернуло его внимание к телевизору, установленному на подиуме из кирпичей внутри холодного камина, фланги священного экрана охранялись угрожающим дуэтом опунций. Сегодня утром он отслеживал рацион, предлагаемый «Эйч-би-оу», и нынешнее приношение было невесть каким по счету повтором фильма, который он видел уже по крайней мере однажды, — про легавого под прикрытием, который прячется под личиной нью-йоркского бандита средней руки и понимает, что ему на самом деле нравится совершать правонарушения, поэтому он, соблазненный Жизнью, прикарманивает выгоду обоих миров, служит закону, нарушает закон, ходит по канату опасности, пока…

Имя сценариста для Эмори было новым, но покуда, всего через сорок минут после начала, он заметил уже три прорехи в сюжете, достаточно явные, чтобы набросить неизбежные очерки на холст его безлюдного осознания, — хороший признак того, что пропустил он и другие дыры, поменьше.

Эмори поднял ручку к лицу. Кончик он осторожно подвел к глазу, затем медленно отодвинул; ближе, затем прочь.

— О боже. — Насмешка в голосе дочери Берил, бессчастного воплощения подросткового вызова — она типичной украдкой маячила сразу за пологом из бус, отделявшим контору от жилых помещений. — Что? Волосок на шарике? Буээ. — И пропала.

Поперек незатененных жалюзи нижней трети окна призрачно проскользила пластиковая и хромированная сигнальная рама полицейского крейсера. Без всякой охоты Эмори надел на ручку колпачок, кратко раздумал, не нырнуть ли ему под стойку, но вместо этого обернул к двери странно подвижное лицо, пойманное при поиске соответствующей личины как раз в тот миг, когда перезвон латунных индейских бубенцов (СДЕЛАНО В БОМБЕЕ) объявил о приходе сержанта Митчелла Смити, ОП[51] Прохладного Ручья. В любом возрасте этот плотный прямолинейный человек нашел бы мундир, какой бы на него сел. Удобно завершенный в своих накрахмаленных хаки, редко бывал он встречаем вне оных.

— Вот он. — У Смити был высокий возбудимый голос, трепещущий обещанием, какого он никогда не выполнял.

— Я он и есть, — признал Эмори. — Ну.

— Ты морж, хочешь сказать[52]. Повезло, что я просто не привлеку тебя по общему подозрению. Что ты натворил сегодня утром, Эмори, — выдавил пасту с середины тюбика?

— Вопрос. Это дружественный визит или обычный наезд? Меня так легко сбить с панталыку.

— Ну этого я пока и сам не знаю. — Он снял шляпу — жест церемониальный.

— Не рассчитывал сегодня тебя увидеть.

— Полицейская работа, Эмори, — мешок сюрпризов. — Шляпу он аккуратно уложил на стойке, ровно посередине между крупными красными руками. — С час назад позвонил Карл, сказался больным. Трейси почудилось, что микрофон у него обмотан большой тряпкой. Кхе, кхе. Но эй — нет улик, нет и обвинения, верно, адвокат?

— Вы за свою зарплату горбатитесь и даже сами не знаете, что вам отваливается — больничные, медицинская страховка, оплаченные отпуска. А попробуйте в горку да под горку потаскаться в старых башмаках трактирщика. На работу не выйдем — нам ведерко не наполнят.

— И чем меньше вкалываете, тем больше ноете.

— Слишком рано, инспектор, терпеть оскорбления от госслужащего. Тебе что, убивать некого или пончик есть не нужно?

— Ладно, Эмори, мог бы и сообразить, что… Господи, вот попробуешь услугу оказать, ночами не спишь к тому ж.

— Нашел того, кто согласен по дешевке спалить заведение?

— Лучше. — Он доверительно подался вперед. — У меня есть решение всем твоим неурядицам.

— Сам его спалишь.

Смити нагнулся ближе.

— Лук — легавый.

— Так? — Эмори потребовался миг, чтобы отточить ответ. — Без характеристик, без свидетельства о рождении, даже без удостоверения личности — кто такого соискателя наймет?

— Начальник Хеллоуин.

— Правда. Но это не действительность. Это не комедия. — Зазвонил телефон, и Эмори произнес в него. — Нет. — сказал он. — На здоровье.

— Ворочался с боку на бок, Эмори, — возобновил сержант Смити. — В два Бренда выгнала меня на кушетку. Может, в четыре я наконец засыпаю. В шесть мне сообщают про Карла. Можешь вообразить, в каком я настроении.

— Поговори с моим агентом.

— Ну, мне кажется, я принес пользу своими предложениями, техническим советом. Твердый гонорар мне не нужен, можешь мне очков начислить.

— Очко. Одно-единственное очко.

— Нетто или брутто?

— Нетто.

— Большое тебе спасибо. Это наживка для лохов. Нет никакого нетто, никогда не было никакого нетто, и никогда никакого нетто не будет. Есть в долине заблудшие души, которые питаются кормом для кошек, а ржавые почтовые ящики их ждут оплаты за «Звездные войны». «Инопланетянин» еще в долгах, я тебя умоляю.

— Ишь ты, поди ж ты, — объявил Эмори. — До чего смышлен наш рядовой состав. Сегодня у нас все хорошо осведомлены, к черту. После такого знания — какое прощение?

— Мы в участке много журналов читаем. Начальник выписывает «Киносекрет», «Пансканирование» и «Голливудских милашек», Карл получает «Медиазону», а я беру «Срез», «Кинопалец» и «Людей».

Эмори записал в блокноте:

Номер 11, двухместный, Эверсон, Тед, мистер и миссис, вошли в контору в одинаковых нарядах, синяя рубашка в клеточку, бежевые шорты, каждый позвякивает комплектом ключей, Прекрасный денек, Рано выезжаем. Много миль ехать, тариф за номер $55 + налог + $6.50 за платное кино «Резиновые головы», «Виза», срок действия 12/95, Пока, до свиданья, Увидимся в другой жизни.

— Так что, Митч, — продолжал Эмори, — когда-нибудь слыхал об островах Общества?

— Не-а.

— А о капитане Блае слышал? О хлебном дереве? Марлоне Брандо? Знаешь, он там одним островом владеет[53]. Это его прибежище от безумия звездной славы. В общем, погляди когда-нибудь на карту Тихого океана — там повсюду острова-крохотули, сотни этих микроскопических точек без всяких названий плавают перчинками по всей этой огромной синеве. Этот сценарий — мой билет в рай. Куплю себе одну такую точечку рядом с Марлоном, свое укрытие от безумия себя, окрещу его Атараксия, нарисую собственный флаг, вздену на бамбуковый шест с подветренной стороны хрустальной бухточки, приезжай в гости, когда захочешь, ты с Брендой или ты и ты, ни собак, ни детей, ни постояльцев, ни колокольчиков, ни ключей, ни денег.

«Син-мен», наш сюжет покамест.

Однажды сияющим утром Большого Яблока спускающийся лифт Всемирного торгового центра-2 открывает двери на семьдесят шестом этаже[54], и в нем обнаруживается — обожемой! — мужчина, скорчившийся в углу, без сознания и совершенно голый. Умело приведя его в чувство, доктор Констанс Питерсен, красивая психиатресса, которой случилось практиковать в этом здании, прикрывает мужчину своим пиджаком от костюма и ведет сквозь толпу любопытных в укромность собственного кабинета. У этого таинственного Джона Доу нет не только удостоверения личности, но и памяти, поверхность его мозга, очевидно, раздета донага так же, как и его тело. Добрый врач заинтригована. Она решает взять его к себе домой в городской особняк на Восточной стороне, где у нее второй приемный кабинет и множество свободных комнат, поскольку он, судя по виду, примерно тех же размеров, что и ее бывший супруг (чуланы и выдвижные ящики ломятся от брошенных, но стильных мужских нарядов), потому что он молод, пригож и хорошо сложен, и потому что это кино. Последовательность быстрых сцен. Серьезное обсуждение множества его проблем. Менее серьезное — ее. Вылазка в ресторан. Она ему показывает, как есть омара. Он ей показывает, как делать стойки на руках на запаркованных машинах. Ведет себя он, как человек едва ли старше двенадцати лет. Они наперегонки бегут к такси на углу. Лижут шербет друг у дружки. Ее спальня: монтаж кожи и членов. Она никогда не испытывала такого чистого чувственного наслаждения. Она осознает, что ее понимание слова «любовь» прежде было совершенно неверным. Пациенты ловят ее на улыбках в неподобающие моменты. Дни телесного веселья, но для мистера Джона Доу — никаких перемен в головном отсеке. Он славный парень, всего на одно деление не дотягивающий до исчерпывающей мужественности.

Однажды, когда Констанс на работе у себя в башне замка распутывает сокровенности мира, «Джон» решает выбраться и поизучать город. Последовательность кадров с наивной реакцией на дисгармонию улицы. В подземке его берут на гоп-стоп и, ввиду его незнания процедуры того, как полагается себя вести жертвам, ранят ножом в руку, а из возникшей раны изливается кровь подозрительно не-красного цвета. Инстинктивно ощущая, что таким зрелищем делиться ни с кем не стоит, «Джон», зажимая себе руку, спешит домой рассмотреть травму в одиночестве. Он уже замечал в одной более ранней сцене, что, когда доктор Питерсен случайно порезалась кухонным ножиком, кровоточила она красным. Почему же он другой? В ванной он изучает собственную внутреннюю жидкость, с любопытством растирает ее между пальцев, робко пробует языком на вкус. Воздействие незамедлительно и потрясающе; монтажный переход: ярость и вой пейзажа с потоками небес и взрывающимися скалами, где под приливами вздымающейся магмы, фонтанирующими фумаролами, в молчании таятся глубокие черные покои, полные черных машин, поблескивающих и зловещих.

Констанс возвращается и находит «Джона» — оцепенелого на кафеле ванной. Смятенный, перепуганный, рассказывает он все — от крови до видений. Доктор Питерсен заинтригована. (1) Исцеляющийся мозг ее уникального пациента выдал первые образы из жизни до лифта. (2) Представление о том, что занимаешься любовью, что в тебя проникает существо ни человеческое, ни, очевидно, вообще из этого мира, непростительное нарушение норм культуры, нравственности, профессиональных и личных наполняет ее двусмысленностью чувства, невыносимой ни в каком смысле, кроме эротического.

— Лорина это читала? — спросил сержант Смити.

— Она считает, что это про нас, — ответил Эмори.

«Джон» начинает проводить тайные сеансы в ванной — вновь и вновь растравляет свою рану, пробует кровь на вкус: всевозрастающее пристрастие к образам, которые он пока еще не вполне может понять, к сменам кислотного цвета и форм, осколкам повествования, что, кажется, предлагают намек на тайну его самого. Из кусков складываются со временем такие вот тревожные факты: в другом мире в другой вселенной существует цивилизация машин — или некое к оной приближение, все понятия тут в высшей степени относительны, конечно, поскольку при таком причудливом переносе из одной вселенной в другую понимание и субстанция также подвергаются мучительному преображению в физические и духовные понятия принимающей действительности, comprendre? [55]Например, устройство наших глаз окажется совершенно неспособным воспринять «Джона» в его естественном состоянии. Он — продукт неудачной попытки искусственного разума создать органическую жизнь, трехмерное воплощение системы машин, чье собственное происхождение более не отлагается в банке памяти. Счастливый в неведении своем, он процветает под наставничеством компьютерных повелителей, покуда однажды его послушание не отменяется взбрыком биологического программирования, и его поспешно не изгоняют из его мира за попытку получить доступ к главному компьютеру. Его настоящее имя — Лук.

— Может, эта девка-врач могла б изобрести какие-нибудь специальные очки, — предложил сержант Смити, — которые бы ей позволили видеть Лука таким, какой он на самом деле.

— Она не такой врач.

— Друзья ж у нее есть.

— Ну да, только она не смеет заикаться про Лука.

— Подружка — подружке-то она все расскажет.

— Ага, а у этой подружки — дружок, и он легавый, и расследует все эти крайне странные убийства, когда убийца взрезает горло своим жертвам и, очевидно, пьет у них кровь. А в одной особенно отвратительной сцене преступления находят образец чудно́й крови, которую судмедэксперты не могут определить.

— Но зачем Луку резать всю эту публику?

— А, — произнес Эмори, — это не Лук, это его брат-близнец Лод.

Да, потому что Лод — это Лук, усовершенствованный вариант, изначальную ДНК отредактировали и исправили, чтобы произвести на свет второго синтетического человека, с виду — полную копию, но все свойства у него улучшены: он сильнее, проворнее, сообразительней, но еще и подлее, угрюмее и безумнее. Его изгнание быстро и действенно.

— Земля — просто свалка для инопланетного мусора, — задумался сержант Смити. — Недурно. Подсунем им старую телегу про охрану окружающей среды.

— Разовьем эту тему в продолжении, — ответил Эмори.

И вот, когда Лод научается восстанавливать себе память (лизни эту кровь, крутни те колесики), он вынужден претерпевать соответствующее увеличение и уровня боли — он не может спать, не может сидеть, не может утишить это жужжанье у себя под кожей, — и интуитивный зуд шепчет ему, что единственная мазь от этой беды — знание. Но как только прорехи в его самости залатываются, а боль продолжает колотиться, как гонг, курс его неизбежен: превозмочь пределы индивида, выследить брата, которого где-то укрывает эта планета, отхлебнуть от таинств его крови. Так и начинается убийственный разгул Лода, все жертвы необъяснимо похожи, все их горла вспороты, временами — улики вампирической деятельности, временами на месте преступления обнаруживают странную синюю жидкость, этих элементов хватает, чтобы вызвать интерес команды «Омега», сверхсекретной правительственной конторы, что занимается такими тонкими делами, как политические покушения, межпланетные вмешательства и необходимые зачистки следов, как великие, так и малые. Поэтому, когда подружка — помните ее? — пробалтывается дружку, он извещает эту команду «Омега», и та набрасывается на Нью-Йорк и квартиру доктора Питерсен. Дружок меж тем, архетипичный выпендрежник, спешит в квартиру первым, чтобы перехватить убийцу — а заодно и славу.

— Всего-навсего голливудский легавый, — пробормотал сержант Смити.

— В каком это смысле? — уточник Эмори. — Это правдивая история, основанная на данных под присягой показаниях.

И вот дружок вламывается в дом и находит, что Лук возмужал, стал сильней и агрессивней после своих многочисленных сеансов восстановления памяти. Свирепая хореография сцены драки. Умирающий дружок, полагая, что обращается к Лоду, сообщает Луку достаточно для того, чтобы тот сам заполнил пробелы. Констанс возвращается домой — в разгромленную квартиру и к одному мертвому легавому. Эй, говорит Лук, давай сбежим, и послушная доктор Питерсен хватает наличку, кредитки и зубную щетку, чтобы удрать со своим инопланетным любовником, потому что он юн и т. д., и т. п., и проч., и потому что это кино и все такое.

Монтажная склейка: погоня.

Изгои в бегах (неувядающий любимчик всех кинозрителей повсюду, у чуланных преступников всех возрастов и полов). Наших героев преследуют по всей стране представители полиции нескольких штатов и городов за различные убийства, совершенные Лодом, Управление полиции Нью-Йорка — за убийство их сотрудника, команда «Омега» — сами знаете за что, и Лод, который напал на их след потому что… потому что…

— Потому что один из этих омег подобрался к нему слишком близко, и Лод запытал его до смерти, требуя информацию, — предложил убедительный сержант Смити.

— Ладно, — уступил Эмори. — Полтора очка.

Машины, пистолеты, кровь и взрывы. Пусть камера плетет свое колдовство. Закончить Луком и Лодом — они встретились лицом к лицу на живописном фоне…

— Большого каньона, — предложил Смити.

— Слишком уж большой. У него внутри люди выглядят незначительными.

— Малый Большой Рог?

Эмори показал головой.

— Долина памятников, Юта. Они борются на сбежавшем дилижансе.

— Я думаю про национальный парк «Потоки лавы» в северной Калифорнии, знаешь, напоминает старую усадьбу еще на Металуне или как там мы ее, к черту, решим назвать.

— Я вижу Гавайи, обод действующего вулкана. Подумай, сколько синематек можно ограбить, столько великолепных съемок «Общественного телевидения» и «Национального географического журнала»[56], ужасающие извержения в изнурительных порнографических деталях.

— Но что там делает наша бестрепетная парочка?

— Прячется. Откуда я знаю? Ты же мне сам сказал на той неделе, что все равно на такие мелкие нестыковки всем наплевать, лишь бы сама картинка ослепляла. Ну? Пламя, пузыри, пепел, дым, ползучая грязь, сержант Макгэрретт преследует по пятам, вся команда Пять-ноль со своими «флоршаймами» в огне[57]. Ну кого такое не ослепит? Да это ж самоходный продукт.

— Самоходный — да это, блин, прям чертова сороконожка. «Син-мен-2I», 3, 4 скоро на экранах ближайших к вам кинотеатров.

— А Уоррен как на это смотрит?

— Уоррен считает, что я должен отснять весь сценарий сам в зернистом черно-белом изображении с рук на «Супер-8»[58], без актеров, с пластмассовыми фигурками в настольных декорациях, которые он готов помочь мне построить. Фильм, который всем нам принесет общий доход цента в два. Уоррен слишком кино насмотрелся. Он находится на жопном крае гордой сидячей традиции.

Из-за спины Эмори раздался треск бусин — полог раздался и пропустил высокую бледную женщину с покрасневшими ноздрями и утомленными глазами. На ней был полинявший фланелевый халат, из нагрудного кармашка с монограммой вырывался мятый цветочек розового «Клинекса».

Она учтиво кивнула в сторону полицейского.

— Митчелл.

— Лорина.

Она повернулась к мужу.

— Ты сегодня с Айрил говорил? — спросила она, и жар от ее слов подымался, как волны от летней дороги.

— Нет, сегодня с Айрил я не говорил, я не видел Айрил утром и не рассчитываю увидеть Айрил, пока она не восстанет из своего гроба на закате. А что?

— Она обещала не уходить, пока с тобой не поговорит.

— Угу.

— Если мы не разрешим ей замуж, она сбежит навсегда.

— Угу.

— Она устраивает побег. С этим громилой Ласло.

Эмори посмотрел на нее.

— Кто такой Ласло?

Казалось, она исчезла прямо у него на глазах, качающиеся пряди ярко раскрашенного пластика — единственное свидетельство ее явления.

Мужчины переглянулись.

— Желудочные гроздья, — пояснил Эмори. — У нее кишки запутались, «совсем как на Марсе», говорит. «Лиловые. Я чувствую там лиловый цвет».

— Что, во имя всего святого, такое желудочные гроздья?

— Тш-ш-ш. Она про них вычитала в «Вирусной неделе».

— Похоже на шоколадный батончик.

— Умнее в жизни ты ничего не сделал, Митч, — той вазэктомии.

— Ну, есть еще собаки, конечно.

— Не слыхал я, чтоб собаки в последнее время сбегали в Денвер. Или чиркали себя по лапам пилочкой для ногтей. Или два года отказывались признавать чье бы то ни было присутствие, кроме ближайших членов семьи.

Смити осмелился на сострадательную позу — вариант того, что стандартный рабочий патрульный предлагает расстроенному гражданину.

— Ад современного родительства, — сочувственно промямлил он.

— Сдается мне — поправь меня, если я не прав, — но в этом неистовом хозяйстве есть только один член с достаточными основаниями, как эмоциональными, так и философскими, кто мог бы даже начать задумываться о самоубийстве как о возможном выходе.

— Знаешь, Эмори, не нравятся мне такие разговоры.

— Но я тут на днях ее застал за тем, что она коросту сковыривает. «Зачем?» — спрашиваю. Она мне: «Я шрамов хочу, папа, с ними я выгляжу интересней».

— Детвора, — произнес Смити, покачивая шишковатой головой. — Парняга Ласло этот — не про некоего ли Ласло Леблана речь?

— По-моему, я не желаю об этом слушать.

— Заморыш такой, длинные жидкие космы, желтые очки, ходит так, будто у него в паху все нагноилось.

— Кого он убил?

— Не, все не так плохо, куча мелких краж, взломы, пьяные буйства, вождение в нетрезвом виде, но все без оружия.

— Отцовы молитвы услышаны, — произнес Эмори, после чего: — Доброе утро, — номеру 34, одиночный, Джонсон, Чарлз, золотая карта «АмЭкса», срок действия 1/94, по тарифу $45 + налог + обслуживание в номер $15.36 + звонок по межгороду в Шривпорт, Луизиана, $9.17 с крупными порами, нос крючком, кто, хоть и невинный гражданин, не мог сдержать определенной натянутости в таком близком присутствии закона, уплатил по счету, звяк-звяк, и ушел, звяк-звяк.

— Я эти ключи во сне уже слышу, — пробормотал Эмори.

— Да ладно уже, — сказал сержант Смити.

— Мне вот где уже встало, Митч. Чувствую, как нервы у меня под кожей ходят ходуном. Даже не знаю, сколько еще смогу тут продержаться. Патроны кончаются.

Из-за полога вечно колеблющихся бус раздалось аденоидное сетование Берил, второй по очереди претендентки на корону «Желтой птицы»:

— Хорошенько ж ты маму отделал.

— Благодарю за сообщение, — ответил ее отец, но там ее больше не было, и ничего она не услышала. — Личная жизнь в этой семье, — сообщил он Смити, — издевательство. В любой семье. Мы — нация шпионов и стукачей. Каждое слово записывается, каждое действие снимается.

— Марлон Брандо, — произнес сержант Смити. — На пляже.

Затем забрякали латунные бубенчики над дверью, зазвякала череда ключей от машин, время выписки для номеров 25 и 8, номера 15, а также номеров 17, 9 и 3, да и для сержанта Смити — он сверился с часами и просигнализировал прощание поверх встревоженно роящихся голов, уже пялившихся повдоль тех лакричных лент твердого покрытия, считая мили в уме, мы же американцы, мы даль на завтрак едим.

Лорина ждала в патрульной машине. Терпеливо сидела спереди, тонкий фланелевый халат туго запахнут на поясе, цвет кожи ее в прямом солнечном свете слишком смутен для положительного опознания, ближайшее, чего сумел добиться ум Смити: животики земноводных. Она потянулась и прижала его ближе, язык к языку в неловком выпаде и защите, из которых он принужденно извлекся.

— Ты заразная? — спросил он у ее глаз: морозные голубые ободья резко затенялись там до сердцевин жидкой черноты, которые он ни прочесть не мог, ни поистине полюбить. — Некогда болеть сегодня, — погружая ключ в зажигание и бия про педали. — Да и в любой другой день.

Рука ее схватила его руку, не успела машина завестись.

— А у меня нет времени на твою херню. — Она вновь поцеловала его, подчеркнуто неизбежно прижавшись, а рука ее двигалась к нему и вниз, чтобы грубо пальпировать сквозь казенное плетение анархиста у него в штанах. — Так, а вот это уже лучше. — Она обнадеживающе улыбнулась, когда они отстранились друг от дружки. — Просто в такие одинокие прохладные утра нужно хорошенько заводиться с толкача.

— Лорина, прошу тебя. — Ее напряженные пальцы гладили долгий желтый лампас у него на бедре. — А если он выйдет и нас увидит?

— Тогда, наверное, — жизнерадостно ответила она, распахивая халат, — сукина сына тебе придется застрелить.

Сверху на балконе перед номером 212 стояла одиночная прачечная тележка, заваленная стольким чистым бельем, что образовалась маленькая хлопчатая амбразура, в которую выглядывали ухмыльчивые черты второй сестрицы Берил, вечно на стреме. Но если мать ее — потаскуха, а отец — мерзавец, кем они, разумеется, и были, то она тогда — ничтожество, кто, разумеется, и есть. Или же нечто-жесть, ну-что-ж-ество, не-же-естество, некое-женство. Потом мозг ее вновь заполнился черными червяками, и она ощутила свой пульс как настырные птичьи крылья в мягком воздухе и подумала, не перелететь ли ей через перила, но это ж, наверное, безумие, да? а ее наполняла решимость больше никогда не быть сумасшедшей — даже если она такой на самом деле и была.

Солнце восходило сквозь млечную дымку облака и продуктов выхлопа, возможность осадков — добрые 40 %, второстепенные артерии уже забиты утренним притоком на 70-ю федералку и дальше, в деловое сердце центра Денвера. Обок дороги забытая неонка шипела «СВОБОДНО СВОБОДНО» себе дальше проезжающим чужакам.

Вдоль по затхлому недоосвещенному коридору — отзвуки сирены и пронзительного хохота. Приглушенное нытье пылесоса, звонящий телефон, детский плач. Утешительный перестук бесплатного льдогенератора. Залп старых труб за халтурными стенами — такими хлипкими, что они лишь отговорка уединения.

Остаток передержанного и перехваленного утра Эмори провел, с боем выдирая фрагменты сценария из витков управления мотелем. Если безумие обитало в царстве непрестанных перебивок, то Эмори, бесспорно, был царем помешанных. Таити он представлял себе таким местом, где жизнь обернута в непрерывное полотно дней с пределом прочности на разрыв, как у тихоокеанского света — столь же нежного, сколь и прочного. Где мысли накатывают волнами, идеальной чередою, одна за другой. Вдали от помех снега и статики.

В 10:28 внутрь прошаркала самая младшая дочь Вэрил — подменить его ради регулярного десятичасового обхода. Стояла перед ним и грызла белую мякоть зеленого яблока, дерзкими глазами бросая ему вызов произнести хотя бы слово, любое слово. Сама она принялась разговаривать лишь после своевольного двухлетнего пробела с неопределимой причиной. Эмори следовало б догадаться, что потом будут неприятности, когда в десять лет она в Ночь Всех Святых упорно желала идти клянчить сладости в белой хоккейной маске, драном рабочем комбинезоне и размахивая крупным пластмассовым мачете: в знаменитых доспехах Джейсона, серийного убийцы из «Пятницы, 13-го». Семейное предприятие растревожило, изглодало и разъединило семейную связь. Мы постояльцы в собственных жизнях.

В сердцевине мотеля «Желтая птица», за серой дверью без таблички возле громадного содрогающегося автомата с кока-колой располагался безоконный шлакоблочный кабинет миссис Адалины Файф, более трех десятков лет экономки, старого и верного друга первоначального мистера Карсона (от ее растираний спины он повизгивал, как зверек), чье доверие добросовестно вручалось каждому его преемнику, словно было редким наследием. Ее понимание того, что обычно имелось в виду под словосочетанием «обычные люди», за все годы тут, на переднем краю человеческой близости, претерпело значительное обновление. Но она отказывалась сплетничать о своих постояльцах, делилась немногим из собственного прошлого, она была женщиной, хранившей секреты, в эпоху, которая уже не верила, будто еще существуют секреты, какие стоило бы хранить, каждое утро она отправляла своих девушек, ни одна не так невинна, какой смотрелась, причесывать и собирать вынесенное ежедневным прибоем из-под кроватей, из глубин шкафов, из-за унитазов смятые презервативы, испачканные менструальные прокладки, заскорузлые носовые платки, запятнанные трусики, испортившуюся пищу, влажные купальники, потерянные зубные протезы, зубные щетки, дилдо, телесные жидкости — их осадки повсюду, домашняя обслуга нынче, в эту новую эру латекса, вооружена хирургическими перчатками.

Миссис Файф нравилась ее работа, чьих мелочных забот хватало на то, чтобы отвлечь ее от того «я», с каким ей приходилось сталкиваться вечером в искаженном вывихнутом пространстве между угасанием телевидения и шатким побегом сознания по тоннелям сна, того мумифицированного «я», обернутого в просмоленный лен зачерствевших воспоминаний, что становились все отчетливее, все подробнее, все больше пугали под парадоксальным увеличительным стеклом прошедших лет. Когда она закрывала глаза — падала. Зрение было якорем, зрение и работа не пускали ее в это другое место. Ее большой викторианский дом в последнее время лишился всяческого общества, кроме ее бранчливых кошек, а работа предоставляла ей соответствующую меру человеческого общения: мать для своих девушек (любовные жизни византийской запутанности) и отец-исповедник для двух виноватых и запутавшихся поколений семейства Чейсов, чей номинальный глава каждый день являлся примерно в это время, комически провозглашая свою нежность, умоляя о ее руке, заклиная сделать его счастливым человеком.

— Доброе утро, мистер Чейс, — ответила она.

— В блокгаузе все спокойно?

Она изложила свой ежедневный рапорт: учет по номерам, ущерб, кражи, последние известия развертывающегося кризиса стирки, утаив информацию о том, что она подозревает Чери в краже туалетной бумаги из кладовой, а Тэда, мальчика из бассейна, в том, что он посыпает ей чай хлоркой. Глянула на его руки и с облегчением увидела, что в них нет свежих страниц, с какими он зачастую несся к ней, чтоб сбивчиво прочесть, а она считала невозможным не терять их нити, поскольку слышала уже столько вариантов этого чертова фильма, что давно сбилась со следов какого бы то ни было скудного сюжета, который ему удалось состряпать из своих многочисленных страхов и заблуждений.

— Должен сознаться, — признался Эмори, — пока шел сюда, у меня точно было предчувствие, что сегодня тот самый день, когда я открою дверь, а вас нет.

— Ну, мистер Чейс, вам же известно, что я никуда не денусь без заблаговременного уведомления.

Эмори рассмеялся.

— А вы наверняка знаете, что я — денусь.

Эта беседа о том, чтобы все бросить (кто первым узнает, что другой сбежал), была той игрой, какой миссис Файф развлекала его и саму себя. Вести о его печально известном сценарии она выслушивала по меньшей мере последние пять лет, и возможность того, что он вскорости увидит свет дня, не говоря уже о свете киноэкрана, была примерно таковой же, как и для нее — с ревом умчать прочь на «Хонде Аккорде» с набитым чемоданом, что в ожидании пролежал в багажнике почти целое десятилетие. Подлинная же шутка, которой Эмори не знал, сводилась к тому, что ни чемодан, ни одежда в нем не были ее, а принадлежали мистеру Файфу, а туда, куда отправился он, никакой багаж не требовался.

К кирпичам над ее письменным столом, однако, приклеено было единственное украшение этого спартанского обиталища — громадный туристский плакат равнины Солсбери, знаменитые трилиты, до которых и двадцати километров не было от той деревеньки, где она родилась и куда однажды и впрямь вернется. Она дожидалась знака. Тогда поймет.

— Вчера я получила письмо от Филипа, — сказала она.

— Наконец-то ручку нашел, а? Где он?

— В Неаполе. Затем его судно переходит в Гибралтар, я думаю. Где-то в этом месяце. Ему нравится. На этом командиры приятнее. Я б его не отпустила, будь война, но в той части света никогда нельзя быть уверенным.

— Нет. И в этой тоже.

Вдруг она отвернулась, нагнувшись над порядком у себя на столе, чтобы сделать аккуратную пометку на верхней странице своего планшета. На поясе у нее висела массивная связка ключей, позвякивая при каждом движении тела. Филип был ее старшим сыном — отправился поглядеть мир благодаря любезности ВМФ США вместо того, чтобы разглядывать внутренности тюрьмы Прохладного Ручья. Хороший, по сути, мальчик, которому недостает хорошего занятия. С мальчишками, часто думал Эмори, он бы знал, как справиться. Это вот развитые не по годам девчонки совершенно сводят его с ума.

— Я только вспомнила, — произнесла миссис Файф. — Нам поступила еще одна жалоба на запах в номере 23, поэтому я подумала, не прогонит ли Фингерз там еще раз «Рагмастер».

— Что ж, — вздохнул Эмори, — во всех номерах одна и та же история. Столько замков, столько ключей. Верчу в голове мысль, не рекламировать ли нам особый для самоубийц, полцены, еда от заведения и все необходимые пластиковые мешки и чехлы от пыли. Один сегрегированный номер. Как для курильщиков. Раздумываете, Не Выписаться Ли Насовсем? Так Вписывайтесь К Нам.

— Гораздо страшнее то, — сказала миссис Файф, — что я могу вообразить, что вы это действительно делаете.

— Я человек страшный, миссис Файф. Знаете, почему действие моего сценария не в «Желтой птице» — это место, в конце концов, мне знакомо лучше всех, его я рассматривал под десятками разных углов? Где я видел себя мэром небольшого городка, начальником над сравнительно небуйным тюремным населением, капитаном судна, разумеется, а само здание — живое нечто и постояльцы, прибывающие и убывающие, — просто грани одной громадной личности, у которой я — мозг, а некая добродушная экономка — сострадательное сердце. У нас чарующие персонажи, романтическая любовь, драма и возможности для секса, много секса. Но мне никогда не удавалось поддержать в себе интерес дольше чем на несколько страниц, потому что втайне я убежден, что Хичкок о мотельном бизнесе сказал все, что там коммерчески есть сказать[59].

— А что он сказал?

— Неважно. — На миг лицо его, казалось, претерпело перемену размера, почти неуловимое сокращение. Он оглянулся, затем спросил: — Лорина в последнее время не заходила к вам поговорить?

— Да нет, мне казалось, она болеет.

— Она ж не парализована.

— Нет, я не говорила… Как у миссис Чейс дела?

— Держится. Знаете, этот вирус тут везде бродит. У нас для них тут просто вокзал. Удивительно, что мы все постоянно не болеем.

— Боюсь, я не видела миссис Чейс уже много дней.

— Ну, ей нельзя далеко от уборной отходить. Но послушайте, если ей случится сюда забрести, спросить у вас какого-нибудь совета, вы же дадите мне знать, правда?

— Разумеется, мистер Чейс.

— Вот и умница.

Бедолага уже потерял свою жену, дочерей своих — столетия назад. И она уж точно не расскажет ему про номер 37, о личных уборках, что она там производит — в стерильных, само собой, перчатках — за миссис Чейс. Или об открытии, какое совершила она сегодня в номере 42, с Фингерзом, техником, и Тэдом снаружи, их похотливые уши прижаты к двери. Мотель — не место растить детей, а особенно — девочек.

— Я душа нервная, миссис Файф.

— Все в порядке. Я тоже.

— Я вас обожаю, миссис Файф.

— Я вас тоже люблю, мистер Чейс.

Оставшийся без присмотра телевизор в гостиной нагребал на одинокую мебель волны и частицы. На кухне в затхлом воздухе еще витало послевоние вчерашнего ужина, господствующий привкус лука и чеснока от торопливой трапезы, чьи подробности бежали его в данный миг, когда он тупо воззрился в пропасть открытого холодильника, захлопнул дверцу, попялился в буфет, захлопнул и его дверцу.

Лорина сидела подоткнутая в постели, листала нынешний номер «Стиля Л.-А.»[60]. Еще она потягивала «Курз» и курила легкие «Кэмел».

— Прошу прощения. Я думал, ты болеешь.

Она уставилась на него, царственно безразличная.

— Болею. Пиво успокаивает мне желудок, сам это знаешь, а сигаретный дым прочищает пазухи. Тебе и это известно.

Взгляд его обшарил смежную ночную тумбочку и близлежащий пол, нет ли где испачканных чашек, мисок, тарелок, свидетельств недавней кормежки.

— Что на обед?

— Черт его знает. — Она сделала долгий глоток из бутылки. — Вот, тут статья про горячих юных сценаристов, «Ботаны на бегу». Не слишком-то ободряющая картинка.

— Я читал.

— А ты уже даже не молод.

— Что стало с той лапшой в синей миске?

— Айрил съела, наверное. — Она зачитала из журнала: — «К тому времени, как Стейси Рукколе исполнилось восемнадцать, она сочинила пять сценариев, один из которых попал в оборот „Парамаунта“. „Секрет моего успеха? — Она легко смеется с уверенностью матерого профессионала. — Способность, я думаю, придать своей цельности приятные очертания“». — Лорина перевела взгляд выше, рассчитывая на ответ, но Эмори в комнате уже не было.

В глубине второй полки холодильника за ржавой банкой бледных малосольных огурчиков он обнаружил полкирпича забытой «Велвиты», темного и твердого снаружи, но с достаточным количеством сравнительно мягкой желтой сердцевины, чтоб ее можно было намазать между двух ломтей черствого хлеба, шлепнуть их на густо намасленную сковороду и далее превратить в обугленный брусок то, что должно было стать приятно румяным жареным сэндвичем с сыром.

Он стоял на стуле посреди комнаты, с трудом извлекая застрявшую батарейку из вопящей пожарной сигнализации, когда прогулочным шагом, влача за собой собственные щупальца дыма, вошла Лорина и захотела узнать:

— Что это, к черту, ты тут жжешь?

Схватив индикатор дыма в оба кулака, Эмори рванул его вместе с шурупами из потолка, метнул вякающий диск в угол, где тот отлетел от плинтуса, оставил вмятину на холодильнике, поцеловался с ножкой стола и доскользил до стула, где намертво и остановился: его блеющие останки наконец оказались заглушены одним решительным, изрыгнувшим пластик притопом.

— Девятнадцать девяносто пять в «Кей-марте», — сухо заметила Лорина. — Особый светодиод голубого свечения. Экий ты буйный. Полагаю, этот выплеск имеет какое-то отношение к твоему драгоценному кино. — Она оглядела обломки под ногами. — А эти приборы разве не радиоактивны или как-то, типа в них такой катышек плутония, от которого нужно избавляться по инструкции, которую ты наверняка потерял. Теперь вся кухня заражена. Место, где мы едим. Нам конец.

Эмори загрузил почернелый квадрат хлеба и вязкого сыра на тарелку, изъял из холодильника последнее холодное пиво и разместил перед собой на столе элементы обеда и некие существенные страницы диалога, которые намеревался перечитать и отредактировать в свой драгоценный перерыв в дневном шуме.

Лорина оставалась, где была, не шевелясь, безмолвно, пока он не устроился окончательно. После чего заговорила:

— Имелся ли когда-нибудь во всей вывихнутой вселенной мужской шизанутости такой попросту шизанутый шизик, как ты?

— Если ты намерена висеть надо мной, пока я пытаюсь работать, хотя бы имей любезность удержаться от советов.

— Ты уже поговорил с Айрил?

— Нет. — Честен ли диалог, прост и мудр? «Саркастическая камера» советовала начинающим сценаристам быть кратче. Если импульс провисает, беседа буксует, попросту переходи через монтажную склейку к другой сцене. — Она себя странно ведет. Ты звонила на горячую линию «Активных новостей»?

— Чего б тебе для разнообразия с нею не поговорить? Выяснишь про этого типа Ласло. Ее тошнит уже от моих нотаций.

В затянувшейся паузе, какая последовала за этим, Эмори осознал, что накапал сыром на сценарий.

— Ну? — поинтересовалась Лорина.

— Ладно. Я же сказал «ладно», этого что, недостаточно? — Он потер пятна бумажным полотенцем. Все эти страницы придется перепечатать.

— Честно?

— Чего ты от меня хочешь, нотариально заверенного манифеста?

— Я хочу, чтоб ты сдержал слово. Для разнообразия.

Эмори собрал бумаги, обед и понес все это через гостиную в контору, где Вэрил поспешно укладывала телефонную трубку.

— Кто это был?

— Никто. — Она умела смотреть прямо внутрь своего отца, сквозь прозрачную кожу и органы, и он ей позволял.

— Никто, должно быть, комик.

— А?

— Ты смеялась.

— Не туда попали, — пояснила она. — Он сказал, что у меня приятный голос.

— Ладно.

— Что — ты считаешь, я вру? — Ее мастерство: оскорбленно обвинять.

— Я сказал «ладно». Не будь такой параноичкой. — Его мастерство: отбиваться наотмашь. — Скажи своей сестре Айрил, что я хочу ее видеть.

Основная загвоздка, как обычно, была в том, чтобы удерживать все это у себя в голове: постояльцев, сотрудников, документацию, семью, как будто он фигляр с набеленным лицом, который у себя на красном носу-луковице удерживает надстройку — башню из столов и стульев, меж тем как его обстреливают весело раскрашенными теннисными мячиками и тортиками с густым кремом, а гавкающий тюлень пытается добраться по этой качкой пирамиде до велосипедного клаксона на вершине и потыкаться в него блестящим млекопитающим рылом ради наставления и развлечения обожающей опрокинувшейся толпы, дабы извлечь опознаваемое исполнение «Чпок! — сказала ласка»[61]. Чтобы сообщить, что представлял собой склизкий тюлень, Эмори никакого мозгоправа не требовалось.

Постояльцы въезжали, постояльцы выезжали — в разнообразных состояниях нестесненной свихнутости своей, Америка в пути лишь слегка невменяемей Америки дома, — грассировал телефон, полотенечник явился лишь с половиной их дневного заказа, закусочник поставил в известность Эмори, что один торговый автомат заело, личность из домашней обслуги по имени Джен, которую он упорно называл Нэн, уволилась в слезах после ссоры с другой личностью по имени Кристэл, на кого он пялился по-особому и считал, что она его понимает, дочь Берил, похоже, пылесосила предметы, ни разу не признав его присутствия рядом, дерганого человечка в скверном парике, кто, похоже, никак не мог решить, нужен ему номер или нет, Эмори принял за того рокового персонажа, которого в ярко освещенном бетонном углу своего ума ожидал с того мига, как только занял место за стойкой регистрации: психа с волыной за поясом, который в мгновение ока способен преобразовать эту знакомую комнату в сдвоенное пространство, получаемое взглядом через пупок заряженного револьвера, Лорина в зеленовато-желтой кегельбанной рубашке «Имперских дорожек» и рваных джинсах отправилась в «эсприте» к врачу на прием неопределенной длительности, «Я вас не узнала, — произнесла телевизионная шлюха телевизионному детективу. — Вам кранты, нужно отказаться от этих шоколадных батончиков», — а постояльцы въезжали, постояльцы выезжали, заливался трелями телефон, взбухали стояки, опадали стояки, и четырьмя часами и восемнадцатью минутами позднее сквозь бусы ворвалась Айрил. На ней была черная ковбойская шляпа, одна звякающая шпора, а косметики — на три лица.

— Ты это в кого вырядилась — в клоуна на родео?

— Ой, папа.

— Не знаю, что, по-твоему, у нас тут такое.

— Мотель?

— Я должен был с тобой поговорить — сегодня.

— Да ну? О чем?

— Не знаю. Твоя мать сказала, что нам надо.

— Ну, я в норме, все в порядке.

— Надеюсь, ты понимаешь, что ты не выходишь замуж, ты никуда не сбегаешь, ты не прокалываешь себе нос, ты даже в Денвер опять не скачешь, пока я тебе не разрешу, договорились?

— Ой, папа.

— К несчастью для нас обоих, моя юридическая ответственность в отношении тебя — уму непостижимо, что я все это произношу, — длится еще год, после чего наш взаимный долг аннулируется, и поэтому до своего следующего дня рождения ты будешь делать то, что угодно мне, поскольку я не намерен слагать с себя эти полномочия.

— Отрекаться от престола, хочешь сказать.

— Полагаю, ты меня услышала и вняла мне. Мне тебе больше нечего сказать по этому поводу. А теперь пригляди за лавочкой, пока я ужин не сварганю. И не включай эту дрянь «МТВ», гостям она не нравится.

И, направляясь обратно на кухню, Эмори и впрямь ощущал, как земной шар вращается у него под ногами, зато́ченный бушприт будущего выдвигается из тумана, те же проклятые дни наезжают на него вновь и вновь, опять и опять, понедельниквторниксредачетвергпятницасуббота воттаквот, неделя началась и пропала единым оборотом солнца. Друзья соглашались, было такое чувство — нам в календаре нужно больше дней, в середину недели надо запихнуть лишние порции, побольше сыра в сэндвиче, новые дни с другими названиями, вынудить неделю выполнить недельную работу, а сам он, коварный воришка, через тюремные стены эти перепрыгнет на желтые крылышки сценария с «перчиком».

С кипящей преисподней в уме Айрил бродила по границам комнаты, осматривая тщательно проверенные щербины в штукатурке, решая, куда запустить зонд. Дольше всего задержалась она у террариума под окном, где нежился Херби — чешуя, безмолвие и древнее откровение. Херби сказал бы ей, что делать. Она подняла жалюзи. За потрескавшимся асфальтом парковки ниже по травянистому склону под прямыми углами к Трассе 9 тянулись шесть прямейших полос непререкаемой скорости, таких же знакомых, как тыл ее руки, и столь же гипнотических, глубинный соблазн движущихся предметов (даже на таком расстоянии сквозь стекло проникал гул их проезда, чтобы услышать этот звук, ей приходилось уделять внимание, — вневременный прибой ее жизни), вездесущая, всезахватывающая возможность аварии, кляксы цвета на окружающей однотонности, впрыскивания первобытных наркотиков в телесные организмы, притупленные скукой. Мгновение рассматривала она свои ногти в честном оконном свете — драный тусклый боевой порядок; нужно бы ей диету поменять, надо есть больше «Джелл-О». Она шагнула к телевизору и сменила канал. Херби сказал свое слово. Тощие парни в обтягивающей коже скакали, тряся волосами, гитарами, булками своими, сцена увита грозовыми тучами дыма, пронзенными разноцветными прожекторами, драконьи языки пламени ревут из труб минометов за безумным голым барабанщиком. Она выкрутила громкость, поудобней устроилась в отцовом кресле, завороженная одновременно битвой бесовских банд и бездушным челночным движеньем потока машин за ее окном, суетливые глаза перескакивали с одного экрана на другой, ждали, чтоб в той либо другой среде появился хоть какой-нибудь симпатяга. Никакой конкуренции. Сорок пять минут дежурства за стойкой предложили ей сморщенные картофелины такого количества голов жирных дальнобоев и лысеющих супругов, что хватило б на неделю тошноты, поди увернись от блевоты их дыханья, изо ртов у них вместе с дурацкими словами вырывается сам выхлоп дороги. Раздутое уродство земли, карамелизованная кукуруза. Чтобы скоротать время, обернуть время в оборот развлечений, увеселялась она тем, что играла с мужчинами, помыкая ими — невиннейшим манером, разумеется: ее смены в конторе сравнимы были с периодами исследований в лаборатории, где она экспериментировала с относительно недавним открытием эротического «я», особенно — влияния ветряной силы женского тела (ее собственного) на беззащитные просторы мужского ума. С одним парнем она, бывало, расстегивала пуговку-другую на блузе, подавалась чуть дальше к нему, чем было совершенно необходимо; с другим подражала его выговору, отвечала на историю его жизни (его фантазию) выдуманной историей своей, подробность за подробностью. Она была услужлива, она была мила, она проникала в эти одурманенные головы и переставляла там мебель. Когда за ними закрывалась дверь, она забывала их фасады. После дюжины или около того помнила она от силы одного, славная улыбка, славные руки, напоминал ей знаменитого актера, который ей иногда нравился, расплачивался наличкой, купил кусок ирисочной помадки и стоял прямо у стойки, жевал, покуда не дожевал. Он ее веселил. Но и что с того?

Когда наконец-то вернулся отец, она была машиной, уместные ответы на его реплики, до хруста учтивая, профессиональная дочь, знающая, как принять заказ. Она отдала честь, ее отпустили.

Прогуливаясь вдоль южной аллейки, заглядывая на ходу в окна — спорт мотельной жизни и полезное образование молодежи, — она вдруг резко замерла у недозадернутой занавески номера 10, заметив голого мужчину, стоящего перед ростовым зеркалом на двери: он целился в себя из пистолета. Ожидая выстрела, она осознала, что этот псих — приятный человек с помадкой. Он швырнул пистолет на кровать и скрылся в ванной. Ну и мир. Да тут сплошь один большой цирк уродов.

Дождь пошел где-то после сумерек. Непогоду сверлили лучи фар. Неоновая вывеска дымилась и шипела. За конторкой — мистер Кладбищенская Смена, Уоррен Бёрч, единственный не член семьи, регулярно занятый в конторе. Наняли его потому, что подразумевалось: раз он второй год учится на киноведа в аспирантуре Денверского университета — должен разделять увлечения своего начальства, о допущении этом вся семья имела основания сожалеть, поскольку его споры с Эмори об эстетических достоинствах того или иного фильма или даже временами каких-то конкретных сорока пяти секунд зачастую перерастали в легендарный хай на лужайке, способный зачистить от слушателей не только контору, но и несколько приносящих деньги номеров. Одинокие часы своих дежурств Уоррен проводил за размышлениями над исчерпывающим покадровым анализом таких прорывных творений, как «2000 маньяков» и «Людоедский холокост»[62], а одновременно обслуживал заблудившихся, припозднившихся, ранних пташек, и тьма за его лампой сдерживалась волшебством академических заклинаний: «диегетическое пространство», «размещенные взгляды», «полисемичные нарушения», «дискурсивные механизмы», «вписанные тела».

Снаружи ночь довольно-таки зрелищно обрушалась в день, сцена свирепой бури по-прежнему колотилась в окно, хлестал дождь, монологи ветра, щелкала световая сигнализация молнии — сплошь спецэффекты, никакого сюжета. Природа стучалась, но внутрь попасть никак не могла.

Ссыпав мелочь в карман, мужчина вышел из конторы мотеля, нагнув голову, чтоб рывком добежать до машины, потому и не заметил, как они съежились под наружной лестницей, словно парочка насквозь промокших сироток, — покуда девчонка не окликнула его. Их нужно подвезти, у них грузовичок сломался. Девчонку он узнал, а у мальчишки в ушах были крупные серьги, голова повязана бирюзовой банданой — ядерный цыган из будущего.

Мужчина подогнал к ним машину. Парочка рьяно влезла на драное заднее сиденье допотопного «Форда Галактики».

— Там солдатское одеяло есть, если хотите, — сказал мужчина и поглядел в зеркальце, как они расправляют линялую зеленую материю до подобия самодельной палатки, под которой тихонько дрожали, головы укутаны казенной шерстью США, от тел исходит откровенная вонь мокрой псины.

Девчонка перехватила его внимательный взгляд. Глаза у него были такие светлые, почти белые — как у того красивого снежного барса, которым она как-то раз любовалась в зоопарке.

— Я вас знаю, — сказала она. — Вы забавный дядька с ириской. — Она что-то прошептала своему дружку, который после этого заржал, обнажив желтые зубы. — Это Ласло, — сказала она.

Мужчина кивнул.

— Том Хэнна.

— А я Айрил. Ай-рил. Вы такого имени не знаете, это мой папа придумал. Ласло говорит, ему, наверное, мальчика хотелось. Ну, знаете, Эррола.

— Это фейское имя, — сказал Ласло. — Как, блядь, у феи Колокольчик. Эльф Киблера[63].

— Раньше меня дразнили «Айриль-стериль». После четвертого класса я перестала обращать внимание.

— Отец у нее — мудак первостатейнейший. — Ласло поерзал на сиденье, чтоб лучше разглядеть шофера. Интересно, не педик ли он.

— Мы убегаем, — провозгласила она. — В Лас-Вегас. Жениться. Тайно.

— Делаем по-своему, — объявил Ласло.

— Стопом едете на свою свадьбу? — спросил шофер. Он ни разу не повернулся на них посмотреть.

— У нас грузовичок перегорел. Проводка намокла, да, Лас?

— Пиздец ему. — Он вытащил пару круглых бабулиных очков в проволочной оправе, которые бережно развернул и посадил себе на кончик носа, мгновенно освободившись от скучной серости утра, теперь взыгравшего тайными солнцами. Сквозь свои мистические очки он пристально осмотрел шофера. Это лимонный мир.

— Вы нас не знаете, — произнесла Айрил, — но к следующему Дню Всех Святых узнаете. Я знаменитая актриса, Ласло дважды платиновая звезда рока. Мы тогда уже будем в Л.-А., у нас есть планы.

Шофер аккуратно откашлялся, прежде чем ответить.

— Не хотелось бы обрывать вашу малину, ребята, но вы в курсе, сколько таких тщеславных каждый день выносит там на Стрип?

— Обосраться и не жить, — ответила Айрил. — А сколько среди них ведьм?

Ласло прервал свое насыщенное соло на воздушной гитаре, которым развлекался, чтобы добавить:

— Сколько из них принесли в жертву Астароту кошку перед тем, как выехать из дому?

— Мудила ты! — заорала Айрил, пихая ничем не подбитое туловище своего дружка. — Ты чувака этого видал когда-нибудь, а если он легавый или как-то?

— Никакой он не легавый — правда же?

— Я похож на легавого?

— Вы похожи на торговца арахисом.

— Не обращайте внимания, — посоветовала Айрил. — Он всю ночь не спал, вообще ничего не соображает.

— Я Азагтот, шумерский бог хаоса. А группа называется «Некрономикон». От песен у вас кровь в жилах застынет.

— Видите, у нас планы, — пояснила Айрил. — Мы пустились в психическое странствие. Настоящую химическую свадьбу мы себе уже устроили, а теперь нам нужно связать себя узами государства. И Лас-Вегас — место святое, как считаете? Неон и песок, рулетки и божества медиа. Все так сексуально.

— Хорошо б взглянуть на рожу Эмори, когда он кошку найдет. Мы ее прибили к автомату с колой.

— У нее только один глаз был, — сказала Айрил. — Очень могущественное заклятие.

— Надеюсь, сердце у него взорвется прямо в груди. И вот бы еще бассейн вспыхнул. Хорошо б, чтобы стены в море рухнули.

— Кому какое дело? — сказала Айрил. — Что б там ни было, мотелю «Ад» конец. — Они оба по очереди поработали ножом, затем прошли с кровоточащей тушкой по коридорам, так что «Желтая птица» оказалась теперь в кругу освященной крови.

— Я про это песню пишу, — заявил Ласло. — «Сверкающие плотские пары тления». Чувствую, чудовищное помазание скоро.

— Что-то мне липко, — пожаловалась Айрил.

— Эй, добрый кент, — сказал Ласло шоферу, передавая поверх спинки маленький потертый позвонок, который с трудом выудил из кармана. — Подарок. За подброс. Небезопасно ездить без косточки в штанах.

Айрил откинулась на спинку, расстегнула ширинку и умудрилась стащить с себя мокрые джинсы.

— Наконец-то полегче.

— Здорово придумала, — произнес Ласло, присоединившись к ней в бездонной наготе под одеялом, из которого комической скульптурой, как на выставке, торчали их ухмылявшиеся головы.

— Тоже ваш языческий ритуал? — спросил шофер.

— Нет, — ответил Ласло, — вот это он, — и чашкой ладони обхватил затылок Айрил и грубо втащил ее в длительный поцелуй, Айрил застонала чуть беспомощнее, чем требовалось, напряженные глаза шофера — словно отдельные зверьки в клетке зеркальца заднего вида, множественные руки под шерстью инстинктивно побрели к югу, домой к гнездышку. Затем медленно эта громадная возящаяся штука под одеялом, словно псевдоподии, сползла прочь с глаз, усилия ее поменяли позу и привкус, неодетая конечность нагло разметалась по сиденью, трясясь всего лишь в считаных дюймах от шоферского отвлеченного внимания, на мягком бедре красовалось необычайное число бурых и желтых синяков, ядовитых поцелуев от уст дьявола, как вдруг заряженный воздух расцвел для всех, волоски у шофера на загривке вытянулись во фрунт, шея и щеки густо вспыхнули, краткое созвучие чувства значительно ниже уровня логики. Машина внутри смердела немытыми телами и сырыми ароматами секса.

Первой в потном дружелюбии поднялась обалдевшая голова Айрил.

— Это было свирепо, — объявила она.

— Бабах! — воскликнул Ласло, вяло покачивая на воображаемой пружине свою долгую глупую черепушку. Он откинулся на спинку, глядя, как сдувается, человечек печально убирался обратно в свою коробочку. Дотянулся, потер руки между влажных ног Айрил, намазал тем одеколоном, что там нашел, себе на щетинистые щеки, затем, ей на потеху, сделал вид, будто вытирает пальцы о курчавые волосы шофера. — Покажи ему сиськи.

— Эй, да я ж этого парня даже не знаю.

— Засвети, он хочет посмотреть.

Айрил на миг задумалась, затем проерзала по сиденью вперед, стиснув в кулаке черную футболку, которую быстро дернула вверх и вниз.

— Не уверен, что он успел разглядеть. Еще разок давай.

— Номер не повторяется.

— Нормально, — произнес шофер. — Я уже видал голые груди.

— У нее — не видели. Она красавица. Ее нужно ценить. Что это с вами такое? — Взгляды их встретились в уединенности зеркального пространства, злые голубые Ласло сверкали смыслом прямым и безошибочным: я — мужчина моложе, крепче, храбрее тебя, вот в эту минуту, прямо у тебя под дрожкими волосками в старом носу поимел женщину моложе, сексуальней, желанней, чем ты когда-нибудь даже понадеешься завоевать, а значит, ты должен признать верховенство моей силы, могущество моего хера, так говорили каменные глаза с росчисти в лесу.

— Хватит, — сказала Айрил. — Хотите потрахаться, ребятки, так это без меня.

— По-моему, мне его рожа не нравится, — сказал Ласло.

— Вон легавые поехали, — объявил шофер, когда мимо них с воем пронеслась вдаль патрульная машина.

— Ебаться закон не запрещает, — произнесла Айрил, оскорбившись.

— Пока что, — ответил Ласло, чуть ли не любовно зависши в отражающем стекле, последний взгляд вылеплен обещанием, все пральна, дружок, я с тобой еще не развязался, даже и близко не покончил, прежде чем с удобством откинуться на расколотую паутину сиденья, где он и сделал вид, будто спит, в уединенной тиши слушая океанский голос ветра и колес, что провозглашали неизменную глупость цивилизации и ее содержимого, а немного погодя — таково было его уменье подражать — соскользнул, без различимого перехода, в действительность и уснул.

Айрил поговорила с шофером, выслушала его суровую песнь о Дебби, жене, и детишках Джен и Пити, убитых в собственных кроватках взломщиком неведомым и до сих пор, восемь лет спустя, еще на свободе. Боль — что колесо, на котором поломали его жизнь, бесполезные куски опускаются в оцепенении ко дну бутылки, просыпается один на серых улицах под знаменатель выживания и порой прискорбно уродские требования жизни, какую невозможно было вообразить до убийств. А подумать только, некогда он был президентом собственной компании — корпорации «Системы психоплекс», образовательной проверочной службы, заработавшей вчистую пять лимонов в тот последний раз, когда он был способен проверить.

Мужик, очевидно, был чудик, сомнительное присутствие проявлялось и растворялось в нем, словно передача на самых границах зоны приема телевещания. Но в мире отколовшихся несомненностей такая прозрачная уклончивость привлекала, эротично притягивала, дразнящая головоломка разоблачалась. Она не верила ни единому его слову.

Все это — примостившись на краешке сиденья, в одной футболке, поперек груди начертан примечательный логотип «КОРПОРАЦИЯ СТАНДАРТНАЯ ПРОПАЖА», а Ласло лежит подле нее, как мертвый, голова запрокинута с открытым ртом, слизень под камнем сна. Где в светящейся тьме, неизменно верное, куролесило одно из ее скользких «я». Потому что наедине с шофером она была другой. Девочка Ласло спала с Ласло. В этом настроении, перед этим человеком теперь она была кем-то еще. Она всегда бывала кем-то еще, и если это — сумасшествие, то с ним она и родилась. Либо у нее дурная наследственность (проклятие Чейсов), либо все от минуты к минуте распадаются на части, но никто не разговаривает, никак тут не замеришь, где она располагается на кривой нормальности. Другие люди — чужие планеты, какие навещаешь, и ландшафты их, обычаи, атмосферы тебя меняют. Например, Том вот этот: сверкающий металлический шар, одинокое дерево из фольги, лужица подрагивающей ртути; полый к тому ж, без сомнения, но ненадолго заглянуть к нему славно, приятное разнообразие после Ласловилла, где тоже было славно, но она уже покаталась на всех аттракционах.

Припухшие глаза Ласло приподняли ставни, в случайном непонимании сосредоточились на светлеющей вертикальности, на твердости чего-то вещного, в чем он несколько развлекательно дезориентированных мгновений не вполне мог признать тупой хромированный стерженек простого дверного замка. Половина его спрыснутого потом лица лежала, жарясь на прямом солнце, хотя он не двигался, не говорил, а довольствовался тем, что впитывал сенсорный прибой смазанного, гудящего и потешно бессвязного качества беседы поблизости.

— Восемьдесят пять за одиночный, — говорила Айрил, показывая на мотель за красной ветряной мельницей, мимо которого проехали, — и кабель там дрянной. — Она повернулась, неожиданно наткнувшись на волчий взгляд Ласло.

— Мне надо поссать, — сказал он.

— Ему надо поссать, — сказала Айрил.

Шофер глянул на приборную доску.

— Когда остановимся заправиться.

— Ага, а это когда?

Шофер пожал плечами.

— Через час-полтора.

— Тут притормозите. Я в кювет отолью.

— Не могу, — сказал шофер.

— Какого?..

— Знаки видите? Нет остановки, кроме аварийных случаев.

— Блядь, это аварийный случай.

— Это мне решать.

— Послушайте, — сказала Айрил, считывая знак, — «Зона отдыха — двадцать пять миль». Мы же там могли бы остановиться, правда, Том?

— Том? Том??

— Двадцать пять миль? Бля-а-а. Я столько не продержу.

— Ты — взрослый крепкий парень, — сказал шофер.

— У тебя получится, — заверила его Айрил.

— Я же сказал, мне сейчас надо. Ты от меня чего хочешь — чтоб я его в окно выставил?

— Лас, — сказала Айрил. — Веди себя прилично.

— Ты со мной говоришь или с ним? — Что-то произошло, пока он спал, что-то злое, как будто сам воздух сменился, его полностью высосало из машины и заместило смесью подложных газов, от которых изменился состав его мозга. — Да надень ты свои чертовы штаны! — завизжал он Айрил. — Думаешь, ему это не нравится?

— Ну, мне казалось, в этом и была мысль.

— Дура ты, у тебя не может быть мыслей.

Оттуда, где она сидела, ей видна была глубина колодца пассажирской стороны посреди сумбура дорожного мусора и мятых газет — «СВЯЩЕННИК РОДИТ ЖИВУЮ РЫБУ», рукоять пистолета с накладкой лежит в заряженной своей потенциальности, сценарии подымаются роями, словно рассерженные осы.

— Мы берем твой мочевой пузырь в заложники, пацан, — пошутил шофер. — Веди себя хорошо, если хочешь снова увидеть его целиком.

— Блядь. — Ласло отвернулся, чтобы выглянуть в окно. Как задолбала эта грязь. — Бля-а-а-а, — вымолвил он так медленно, как только мог протянуть.

— Перепил «Колта» на завтрак, — произнесла Айрил. — Эта срань через тебя проходит, как по стремнине.

Ласло вообразил, как расслабляется, орошает весь драный салон машины, брызжет золотыми нимбами на бурундучью голову шофера.

— Послушай, — сказала Айрил. — Я буду считать мили на этой штуке. Ты удивишься, до чего быстро миля проезжается. Типа сейчас нам уже, наверно, двадцать три осталось, так, что у нас там цифры говорят, четыре пять один… Сдвиньте руку, Том, мне не…

— У кого-нибудь чашки есть? — поинтересовался Ласло.

— Ты что это собрался делать? — спросил шофер. — Выпить на удачу?

— Я считаю, — проговорила Айрил. — Цифры катятся мимо.

Осторожно Ласло подался вперед, чтобы вложить непосредственно в волосатые завитки незащищенного шоферского уха:

— Аглон Тетаграм Вайхеон Стимуламатон. — Он продолжал: — Эрохарес Ретрагсамматон Клиоран Икион Эситион.

— Еще милю проехали, — объявила Айрил.

— Да что с тобой такое, сука? — произнес Ласло последней из пятисот гримас, какие она ему засвечивала с тех пор, как он проснулся, и потайному семафору ее рук, что показывали ему вперед — вперед чего?

— У дружка твоего язык без костей, а?

— Он с вами больше не станет говорить, — пояснила Айрил. — Он в этом смысле очень упрямый.

— Канда Эсс Тротта Монтос, — шипел Ласло, — Эадрикс Нутт Носфератус Канда Эмонтос Канда. — Его дьявольский взгляд уперся в загривок шоферу, в окружающую бахрому нестриженых волос жесткими кудряшками, что были как когти, в недостаточную шею, чей внешний вид, чья инакость были мерзким оскорблением для взгляда адепта. Ум его мчался и мчался, обгоняя машину, забегая поперед его мыслей, фибриллируя, как нездоровое сердце, пока вдруг не остановился, не замер намертво, всякие действия по предположению у него прекратились, и сквозь его перегретое тело одной долгой непрерывной волной опустился чистый бодрящий холод. Вот теперь он улыбнулся. Теперь мог он отползти назад в той же беззаботной позе, как и когда спал, тот же дорожный декор зудел мимо его полуприкрытого веками взгляда.

— Уй, бля, — провозгласила Айрил. — Я сбилась с чисел на штуке с милями.

Зона отдыха имени Уильяма Х. Бонни[64] представляла собой одну громадную парковку, одно кирпичное зданьице, несколько деревьев для тени и пару зеленых столов для пикника — неделей раньше место изнасилования и попытки убийства одним или более неустановленными незадержанными подозреваемыми. Айрил и Том решили подождать в машине.

— Эй! — крикнула Айрил в открытое окно. — Возьми мне диетический «Спрайт».

Ласло не остановился.

— Тут, к черту, не буфет, — ответил он, не оборачиваясь.

Должно быть, он оставался без движения целых три минуты перед стальным урыльником в совершенном порыве очистительного блаженства, все взбрыки и узлы последних нескольких часов безумным скользом понеслись вниз по стоку и наружу. Долгий путь до столь сладкого облегченья. Мораль сегодняшнего урока: если пьешь, удостоверься, что ты едешь один. Он встряхнулся, любуясь изобретательными выкрутасами множества хуев и пёзд, нарисованных карандашом, чернилами и вырезанных на стенных плитках на удобном уровне глаз. Застегнулся, глянул на себя в зеркало. У клевизны есть лицо? Даже не спрашивай. Так, вот план. Машина уже его, тут никаких сомнений. Он дотронулся до кармана. У него гравитационный нож и воля его применить. Спроси одну невезучую кошку. Мистер Шофер — уже история, ага. Ты мне говно впариваешь — так я из тебя говно выпарю. Кровь на асфальте. Убери ногу, а то сдам на нее задним ходом. Ага.

Он вышел к машине и обнаружил, что ее там больше нет. Минуточку. «Форд Галактика», нет? Какого-то дикого зеленого оттенка, года 69–70-го? Ничего под солнцем на стоянке такому описанию не отвечало. Он вернулся в уборную, методично обыскал мужскую, женскую — одну вонючую кабинку за другой, отчего некий сиделец поинтересовался, не пидарок ли он, а несколько переполошившихся фемин пригрозили натравить на него своих мужей. Выбрался наружу, прошел по всей стоянке с конца до конца, разглядывая модель каждого транспортного средства, их внутренности — не отыщутся ли там знакомые предметы. Постоял перед кирпичным зданьицем, ухоженной живой изгородью, пламенеющими геранями, замусоленные путешественники обоих полов и всех возрастов, кому требовалось отлить, учтиво огибали его смутно тревожную фигуру, а он снял фасонные солнечные очки и швырнул их на мостовую, и подошва его списанного воинского ботинка решительно размолола треснувшие желтые стекла в мелкий сахар.

Над головою в федеральном полотнище трепетал ветер, зажим на его раскачивавшемся фале безутешно блямкал о высокую полую мачту, пустой морской звук загубленного хронометра, отбивающего несуществующий час, и растянутая тень флагштока наискось падала на купе и седан, на машину за хозяйской машиной, выползала на пустую стоянку, где у нее с кончика на горячем цементе неистово крутилась трепетливая черная клякса, словно зверушка на привязи, которой хочется на свободу.

Когда Перри Фойл услышал красноречивый стук за оклеенной обоями стеной, он просто извлек у себя из-под подушки пульт и — красная кнопка хорошенько заполирована большим пальцем — помахал в общем направлении камкордера, вполне безразличный к быстро становящимся общим местом чудесам техники, раз по соседству праздновалась магнитно консервируемая похоть. Все это он уже видел; новым был лишь жуткий переплет, в каком теперь оказался Грегори Пек в Нью-Йорке 1965 года — затерян во времени, без семьи, без друзей, без памяти, за ним гонятся безжалостные незнакомцы с пистолетами, которые, похоже, действуют из сравнительно отчетливого представления о том, кто он такой, и мораль картины («Мираж», сегодняшняя «Дневная классика»[65]), очевидно, такова: если тебе случится куда-то задевать свое самоопределение, лучше сразу натягивай беговые кроссовки, потому что они на тебя накинутся — засланцы твоей настоящей жизни, и им всерьез захочется тебя укокошить.

Бедный Грег с его неуклюжими доброхотскими представлениями о спасении мира от атомной радиации — конечно же, его следовало убрать; ну кому прок от мира в корпоративной Америке XX века? — но все равно в стране хватает непорочности, чтоб дело кончилось разоблачением злонамеренного управленца, когда Шалтай-Болтай Пек цементируется вновь (на самом деле он физхимик, чем бы это ни было), и в последнее затемнение уходят объятия с симпатичной женщиной, торжество звездности, смазливости и привычного сюжетостроения.

Перри смотрел телевизор так, как маленькие дети спят, — погружался настолько глубоко, что его потрясало снова выныривать на поверхность: то, что наверху, выглядело знакомо, но, со всею очевидностью, требовало бо́льших издержек. Неизбежное возникновение слова «КОНЕЦ» повергло его в ужас, какой ощущает пьяница с приходом зари. Он жил у себя в постели, тело его — просто еще один предмет мебели в и без того загроможденной комнате, с горизонтали на подушках мир представал в более счастливой перспективе, предметы первой необходимости («Бад», «Мальборо», пульт управления кабелем) на удобном расстоянии вытянутой руки, из своего оперативного центра он мог (в то же время) читать газету, есть персик, напитываться тончайшими лучами «Сони». Некрупное это бедствие — слишком рано выметаться из гнезда, но следует исполнять обязанности, поддерживать связи и за пределами его грезы. С головою легкой, как воздушный шарик, он доковылял до противоположной стены, где на небольшой полочке у драной дыры с объектив размером был установлен «Хэндимен». Камкордер был мертв, соседняя комната пуста, безымянная пара из нее доделала свои дела и сбежала, и кто знает, какие редкие разновидности эротической практики навсегда избегли документирования из-за того, что он, полнейший видиот, направил на камкордер «Джей-ви-си» пульт от видеомагнитофона «Мицубиси».

Проживал Перри (временно) в «Доме траха» — так он называл эту разрушающуюся меблирашку на Южной стороне, аренда возможна почасовая, общий сортир в конце коридора — единственный треснувший унитаз в зеленой бороде, из окна его вид на круглосуточный и круглонедельный променад для битого стекла людей, их острые осколки душ накидываются на тебя, как инвентарь ниндзя, стоит лишь осмелиться выскочить на квартал за едой. Почти все свои годы (двадцать семь их пока что, кольца дерева, которое, как он честно предполагал, спилят мотопилой на пульпу, не успеет оно произвести хоть какую-нибудь пристойную тень) он провел, пытаясь приблизительно шестью жалкими унциями Перриевости заполнить десятигаллонную изложницу полувоображаемой фигуры где-то к востоку от Дина и к северу от Элвиса[66], но теперь он попросту искал дно, свое дно, То Самое Дно — уже, похоже, неважно. Будущее наступало: провозвестник его безвкусных огней карусели уже виднелся из-за неплодородных лун самости. Тогда-то его и наставят на путь истинный, вручат нужную книжку правил последней половины игры. А покамест он — извращенец (временно).

Долгий дребезг вниз в древнем лифте, пара жарких кассет в руке, лучшее из недельного улова, затхлое пещерное дыхание сопит меж этажных щелей, выдох зверя, напомнить даже сомнамбулическому всаднику, что простейший выход на улицу может быть броском к приключению или спуском в шахты. За движением в вестибюле следил баламут баламутов — Писюн Пэт, заядлый курильщик-портье с изувеченной рукой и ртом-помойкой, кто из безопасности своей пуленепробиваемой стеклянной клетки наслаждался, изводя равно и ровню, и невинных жертв, его отбеленные глаза — упрек такой наивной хипне, как Перри, кто взращивал свою терпимость из той же темной потребности, что выпихивала их тут на обочину, всем добрым маленьким девочкам и мальчикам, жизням из утробы, направленным, будто стрелки компаса, в эту проклятую сторону, к рывку Жизни, думаешь, ты в гости пришел, а на самом деле обрел здесь дом.

Пэт всегда рад был видеть, как кто-нибудь из завсегдатаев крадется мимо.

— Славная жопка, — пробормотал он Перри. — Имплантаты?

Машина — заскорузлый «Крайслер»-четырехдверник, бессрочно ссужен ему отцом, многочисленные артритические недуги этого автомобиля лечить уж очень не по карману, недостающее пассажирское окно — трепещущий листик приклеенного лентой пластика, в салон вламывались пять, шесть, семь раз — дело обычное в районе, какой ни один родитель, к его вящему безразличию, нипочем бы не согласился навестить. Для такой публики, как Стэн и Аллин, Писюн Пэт с его тлеющей сигаретой был херувимом с пылающим мечом у врат.

Со времени «осложнения», однако, Перри довольно часто общался с Аллин — та звонила со своими депрессивно бодрыми больничными известиями, «оповещая» его о «текущем положении». Сегодня папуля шевельнул ресницей. Вчера свернул мизинчик. Завтра дернет губой. Всякий одинокий вечер после того, как последняя сиделка завершила последний обход, Аллин придвигала стул поближе к постели, соскальзывала в теплый транс и принималась пулять мыслями прямо в желток тьмы в самой середке папулиного черепа. Мощь правильного мышления, силы могущественнее которого не найти в этой жизни, см. успешное изгнание бесов из Уэстлендского торгового центра, где процветала преступность, пастором Бобом, который лично пообещал ей посредством заранее записанного сообщения, что он станет молиться за папулю вечером исполнения особых запросов во время Ангельского Слета для Всех Штатов в этом месяце, когда хромые пойдут, а виновные преисполнятся счастьем. «Наберись счастья, — увещевала Аллин своего заблудшего сына. — Господь шлет солнышко, чтобы заваривать тот чай, который есть ты». — «Я и так счастлив, — заверял он ее». — «Нет, не счастлив». — «Да, счастлив». — «Вот и нет». После чего провал в черное молчание, так похожее на папулины пресловутые настроения, какие тебе, несомненно, суждены… ну, не хочу говорить. «Да, мама».

Стэн Фойл был неисправимым маньяком, который не улыбался никогда, разве что случайно, и однажды посреди аудита ВНС[67] ткнул агента в руку казенной шариковой ручкой. Стэн обожал порнографию в любом виде — кино, журналы, эллинские вазы; знай он, что сын накоротке занят ее производством, он бы жестоко его избил; знай, до какого состояния сынок довел его машину, он бы убил его.

Пунктом назначения нынешним прекрасным вечером пятницы был обычный кутеж по выходным в «Радужном мосту» — крупном здании на мелком пустыре за городской чертой Денвера, поэтому по определению — на «ранчо», хотя единственные животные, каких можно было застать бродящими по участку, были вездесущие кошки да неопрятные либо же прямо-таки «раз-облаченные» человекообразные отчетливо неприрученной разновидности. Когда Перри прибыл, тусовка уже хорошо углубилась в свой второй разгар, подъездная дорожка и двор так забиты машинами, что ему пришлось оставить свою у почтового ящика-черепа и войти ногами, звукоусиленное биенье племенных барабанов — маяк для проходящего любителя повеселиться.

Сам дом, казалось, извергал истошное веселье; вдоль конька крыши буйными птицами примостились гуляки; кто-то неуклюжий в резиновом костюме пытался выбраться наружу из окна ванной во втором этаже; другие окна густо полнились движеньем, взрывами ламп-вспышек, едким свеченьем софитов, разрозненными лицами, какие редко увидишь за покаянными решетками с-девяти-до-пяти; из одной верхней спальни долговязая подиумная модель в атласной накидке до пола и мало в чем еще, похоже, слала приветственные воздушные поцелуи Перри, человеку совершенно постороннему; веранду захватила громкая банда вежливых белых парней, державших талисманные чашки и банки драгоценных алкогольных жидкостей; а у передней двери — постоянная протечка обалделого человечества в поисках воздуха, пространства, пониженного уровня шума.

— Простите, простите, простите, — песнопение, посредством какого Перри по-крабьи переполз через порог в поистине густое скопление внутри. — Кто-нибудь видел Фрею?! — с надеждой выкрикнул он.

— Да, — ответил напыщенный европеец с неопределимым выговором, поворачиваясь и предлагая Перри вид крупного плана спины своего пиджака из жатого льна, своего драного седого хвоста волос. Неистовство эксплетивов Перри раскрыло испуганную брешь в ближайшей стене тел. Комната за ними была удушающим кошмаром болтовни и духоты. Что тут такое? Он никогда не видел столько присутствующих.

— Добро пожаловать в двадцать первый век! — У человека, схватившего его за руку, был необычайно пронзительный голос и обескураживающая мускульная сила. Глаза его напоминали вареные яйца. Штанов он не носил.

Перри высвободился и протолкался дальше, план игры для подобных грубых сборищ таков: лучше движущаяся мишень, чем неподвижный манекен. В поле обзора всплыли знакомые лица, некоторые известны лично, кое-кто — через немногие руки от современной знаменитости, местные медиа-персонажи, загорелые и удовлетворенные, россыпь звезд величины побольше, спустившихся с горы в Аспене, светские окуньки, политиканы-рыболовы, а также знаменитые и облеченные из блистающего мира взрослых развлечений, вся публика с хорошими связями, какой только и можно надеяться загнать горяченькое.

Перри ухватил с проходящего подноса резкую смесь с анисовым привкусом и толкался дальше, мимо женщин с перебором грима на лице, мужчин с перебором одеколона, — ступал осторожно, чтоб не затоптать рассеянную кошку или сквернословящего карлика.

Блондинка в красном бикини, лизавшая вишневый леденец, в данном случае — фаллический символ в форме настоящего фаллоса, — сказала своему компаньону:

— Нет, я знаю, что происходит. Когда умираешь — переходишь в липкую белую паутину. Я это ясно видела во сне.

— Да ну? И дальше что?

Она подчеркнуто удивилась.

— Так я же не знаю, — ответила она. — Я проснулась.

— Полагаю, — произнес скучающий мужской голос, — я в этой комнате один такой, кому не досталось хлебнуть и прилечь.

— Полагаю, — ответила модель/актриса/певица у него под боком, — ты тут один такой, кого я не поимела.

— Послушайте, — провозгласил кто-то еще, — это не сенатор ли Уилкокс? Он когда из тюрьмы вышел?

— Если можешь это представить, кто-то уже такое сделал.

— Ледяная королева вернулась, — произнес кто-то.

И тут, никак этого не избежать, Перри оказался лицом к лицу с сестрами Маргерита — демоническими близняшками, облаченными в сочетающиеся наряды из ремешков и пряжек, их особое злорадство: высмеивать странные обычаи низшего пола.

— Ну что, Перри, — завела Маргарет или Рита (он их не различал), — как висит, корешок?

Вторая критически уставилась на его промежность.

— Мне не удается различить там сколько-нибудь интереса.

— Девочки, — взмолился он, предпринимая попытку незаметным скользом их обогнуть. — Прошу вас.

— Девочки?!!! — в унисон завизжали они. — ДЕВОЧКИ?!!! — И сработали точной расторопной командой, за которой восхитительно было наблюдать: одна жилистая сестра прижала его к стене, а другая расстегнула ему ширинку и угрожающе длинным стилетом удалила его… нет, трусы, двумя быстрыми хирургическими разрезами, после чего они удрали в развеселившуюся толпу, гордо размахивая трофеем его бедных изнасилованных трусов, которые сестры по очереди заметно нюхали, перемежая это воплями восторга. У Перри даже не было времени перезастегнуться — безымянный зевака рядом язвительно заметил:

— Батюшки, я б такое напоказ выставлять не стал. — Перри разыграл компанейское добродушие, несмотря на убийственную ярость, что кипела в нем за смущенной улыбкой. Правило было таково: как только ступил на «Радужный мост» — никаких правил. Тропы к игровым полям плотской свободы были замысловаты и разнообразны, та, что вела к унижению, — из самых почетных, ее пылкие поклонники всегда хорошо представлены на подобных сборищах, хоть Перри и продолжал сталкиваться с трудностями, развязывая те узлы, что не давали ему пережить рекламируемый восторг этого конкретного способа. Задача, понимал он, в том, чтобы разрядить тело — и тогда позволено станет явиться половому ангелу, какую б личину он ни выбрал.

Общие комнаты в задних крыльях дома выкрашены были в теплые утробные цвета и названы — как-то слишком уж пикантно, считал он, — в честь популярных частей человеческих органов воспроизводства. «Семенной проток» — по традиции загон для нераспределенной массовки — кишел скудно одетыми молодыми женщинами, ковылявшими повсюду на шестидюймовых каблуках, словно стадо перепуганных оленух. «Залупу» занимала троица голых толстяков, на плечах — больше волос, чем на головах: они играли в покер с обменом, рассевшись вокруг массажного стола.

— Чего уставился? — У говорившего не было зубов, а один глаз ему закрывала повязка. Перри проталкивался дальше. Коридор, где толпились, как в проходе на стадионные трибуны в день крупного матча, вдруг весь взорвался дикой перестрелкой из водяных пистолетов между противостоявшими командами визжавших мальчиков и девочек в тангах, расшитых блесками, а столь привольно распылявшаяся жидкость была крайне подозрительной природы. Перри увернулся, провилял и двинулся дальше.

Следуя за психическим током до его источника, Фрею Балдурссон он обнаружил в «Венерином холме» — ослепительна в своем сверхгеройском облачении: комбинезон в обтяг из черного спандекса и бейсболка, расшитая рунами, — контраст попросту подчеркивал ее ослепительную, почти нечеловеческую светловолосость, такой вид призван был щекотать взор любого пола; она всегда сочиняла, вылепливала из физического фотогеничное — навязчивая тяга, она это признавала, но одержимость эта одарила ее граалями-близнецами времени: славой и богатством. «Возможно, я не способна рассказать приличную историю, — исповедовалась она, — или выявить законченный характер, но, бог мой, я умею снимать голую кожу». Текстуры — она любила текстуры.

В середине этой кишащей комнаты средоточием глаз, софитов, объективов была королевских размеров кровать из мотеля, простыни цвета морской волны, подушек нет, и на ней на коленях стояла молодая женщина с рыжим ирокезом, впряженная в чудовищный подсвеченный дилдо, который она пыталась с бестрепетной предусмотрительностью направить в приподнятое отверстие чешуйчатого изумрудного существа, в котором лишь отчасти можно было распознать человека по неуместному розовому пенису, который уныло свисал из дыры в костюме.

— Больно, — жаловалось существо.

— Снято! — Фрея нетерпеливо шагнула в свет. — Ты слишком напряжен, Тони. Ты практикуешь дыхание? — Существо согласно пробубнило. — Итак, запомни, ты — цветочек, а не камень.

— У меня, по-моему, батарейки садятся, — доложила мисс Ирокез, показывая на прозрачный пластмассовый рог у себя между ляжек.

— Элси, — позвала Фрея, — разберись с этим, пожалуйста. И побольше желе «Кей-уай». Мне нужен качественный глянец на крупных планах.

Взгляд ее скользнул по Перри и перетек на то, чем она занималась. Сосредоточивалась при своей режиссуре она абсолютно — ни дать ни взять командир подводной лодки, готовый запускать торпеды, вся огромность мира сгустилась до мишени, покачивающейся в перекрестье перископа. В такие мгновения она была непреклонна, темпераментна была, она не снимала трубку, все попытки выйти с нею на связь снаружи фильтровались двумя единственными персонами, которые могли или желали осмелиться заговорить с нею при производстве: ее личной помощницей Элси — разновидностью самой Фреи, только мельче, компактнее и темнее, — и Клоком, ее мужем — призрачным присутствием в кожаных штанах и очочках в стальной оправе («нацистские буркалы», как их называла Фрея), а его крупный костлявый нос — предмет обычных шуток, одиозный аромат торфяника от его неизменной черной сигаретки усиливал общий дух тревожного всеведения, каким он отпугивал поклонников и последователей. Распределитель и получатель секретов, Клок доверялся лишь собственной жене и своему личному помощнику Эрику — амбициозному подхалиму неопределимой лояльности, кого Перри избегал изо всех сил. Домашняя жизнь этой экзотической компании не поддавалась зондам воображения, по крайней мере — столь очевидно несообразным, как у Перри. Он тем не менее легко представлял себе Фрею одну — либо одну в уединении своего жилья, либо одну наедине с ним самим.

Человек рядом с Перри — зловещая точная копия его дедули, — спокойно понаблюдав за действием, повернулся к нему, чтобы мягко признаться:

— Хочу быть жижей.

Перри учтиво уставился, дожидаясь, словно объяснение помогло бы.

— Вижу себя охватывающим недугом, чье половое взаимодействие сводится к окружению, проникновению, усвоению покорного партнера. Фрея считает, что это шикарный замысел. Она меня обмажет лиловым «Джелл-О».

Фрея призвала всех к тишине. С чудища на кровати наконец-то, и к вящему удовлетворению, оборвали цвет, хотя под конец дефлорации мисс Ирокез так глубоко погрузилась в свою роль, что ей дважды пришлось командовать, чтоб кончала пистонить. Извинившись перед Тони, она сказала:

— Жалко, что у меня этого гада не было два года назад — именно такое требовалось моему бывшему.

— Такое им всем требуется, — объявила Фрея, — попробовать на вкус молот Тора. — Она заметила Перри и улыбнулась. — Ты сегодня выглядишь до крайности хорошо. Подгон вполне крепкий. Танцуешь, как боксер. Очень агрессивный. Очень здесь. Чем ты сегодня промышлял? Хорошо себя вел?

— Ангелически. — Чересчур много комплектов навостренных ушей, слишком много подстроившихся сознаний. Ему стало неловко.

— А ты знал, что на меня разок напал неприятельский подгон? Врага, про которого я и не знала, такие всегда хуже прочих. Да, и сегодня та личность начисто ослепла. — Улыбка не изменилась ни размером, ни формой — настойчиво сияла перед ним, бросая свой загадочный вызов. — Мой протеже, — объявила она любопытствующим. — О Перри Фойле вы еще много чего услышите. Что у тебя для меня сегодня?

Он отдал ей кассеты.

— Двойной сеанс. Комедия, трагедия, прекрасное театральное развлечение на весь вечер.

Элси одарила его взглядом, чуждым всего человеческого, свет от ее темных радужек больше напоминал блеск на панцире насекомого.

— Fryska flokks[68], — сказала Фрея. — Пошли пульсанем.

Кабинет Фреи, модная расстановка кожи, хрома, рельсовых светильников и зеркал — сколько там полупрозрачных стекол, как у той посеребренной панели, скрывающей глазок Перри в «Доме траха»? — располагал очевидным сходством со спортивным клубом — равно как и игровые комнаты, видеодекорации, просторное гнездышко с велотренажерами и подвешенными к потолку корзинными упряжами, свидетельство проворного овладения одной иммигранткой нынешними течениями рыночного продвижения. Изощренный, грязный секс упал-отжался, показываемый в среде здорового гигиенического атлетизма, — сочетание, рассчитанное дразнить так, что никакой национальный раскол не выдержит. «Тренер по аэробике в будуаре», — провозглашал «Повеса»[69], кому Фрея заметила: «Я та, кто должна прийти».

Полки от пола до потолка набиты были кассетами со всеми творениями «Производства „Клевая кошка“». Стены оживлялись обрамленными афишами нескольких фильмов («Горячие орешки в меду», «Лестница в люльку» и т. д.), где она снималась в главной роли в ранние годы своей актерской карьеры, глянцевые снимки с автографами смуглых и стройных, и окутанных культурой, ее друзей, ее клиентов. Письменный стол усеивали причудливые куски дерева и камня, которые, как быстро обнаруживал любознательный посетитель со склонностью все трогать, представляли собой древнюю резьбу человечьих очерков как фаллических, так и вагинальных, их мистическая сила входила в тебя при касании, гарантируя, как, смеясь, называла это Фрея, «зудливый денек».

Она сунула одну кассету Перри в видеомагнитофон; телевизор — он не видал экранов крупнее — зароился образами, серые фигурки боролись на смятой постели в зернистом, безвоздушном мире на дне морском.

На Фрею произвело впечатление.

— Обожаю, как у тебя все оно выглядит. Съемки с поля боя.

Довольный Перри робко кивнул. Он смотрел на нее, пока она смотрела на экран, нескончаемые варианты себя, казалось, она сбрасывала без усилий и неосознанно, каждая слущенная копия — предмет созерцательной красоты, непрерывно восполняла себя во мгновение ока — с тем, чтоб оказываться непрерывно новой. Должен быть какой-то незримый смотритель, кто таскался бы следом и собирал эти призрачные продукты линьки жизни, ни мельчайшей частицы которой не следует терять.

Ее глаза. Он едва мог вытерпеть их внимание.

— Скажи мне, мой маленький 007, а что именно этот славный господин делает с теми вот куколками мутантов-ниндзя?

Он понятия не имел.

— Наглядные пособия? — осторожно предположил он.

Фрея наморщила носик.

— Внимательней, пожалуйста. Лицо девушки. Переживает ли она радость? Учится ли чему-то новому? Нет, она просто терпит повторение одного старого грустного урока: мужчины — свиньи. Боюсь спрашивать, но это комедия или трагедия?

— Я смеялся, — признал он, пожимая плечами, беспомощный, низменный, презренный, да, я тоже. — Пару раз.

— Да, и это значит, что твой средний мудак будет кататься по полу, держась за бока, и пленка эта станет чудовищным хитом и заработает мне целый мешок денег, невзирая на тревожное количество блошиных укусов, которые у мистера Елдульки, похоже, на его обширной белой жопе. Могу я поинтересоваться о природе другой кассеты — трагедии?

— Э-э, наручники и, э… прочее.

— Приберегу на потом. — Она выключила телевизор. — Не пойми меня неправильно, Перри. Я очень ценю то привилегированное окно, что ты мне открываешь на определенные антропологические аспекты половой жизни современных дикарей, но, если честно, меня начинают беспокоить вредоносные воздействия. Вы, американцы, и без того такие неотесанные, сильно любите огрубляться еще больше. Здесь требуется столько образования, столько работы еще нужно проделать. Мне часто бывало интересно, а что если для совокупления было б необходимо, чтобы мужской орган был не твердым, а мягким — такой кашицей, хлюпающей, мягкой до того, что фу. Подумай-ка. Тогда б и сама форма мира коренным образом изменилась. Коренным буквально — вернулась бы к корням.

— Но я ж эту херню не режиссирую, — не согласился Перри. — Я тебе лучшее приношу, а выбор там не слишком-то обширен.

— Я знаю, знаю… — Когда она коснулась его голой руки, ткань тела озарилась. — …Не хотела критиковать тебя лично. Но та особая разновидность эротики, с какой ты постоянно сталкиваешься там, у себя, в доме ужасов, не помогает развивать здоровые воззрения.

— Но у меня бумажник сдулся.

— О да, великая американская беда — вреди другим, вреди себе, какая разница, только б счет в банке жирел? Чистая прибыль, чистая прибыль, только про нее и слышу, вымой ягодицы да садись на чистую прибыль. И вот мы в том единственном бизнесе, где это можно делать буквально. Помнишь, Перри, тот первый раз, когда ты меня навестил?

Как он мог забыть? В «Радужный мост» его в шутку привез Эрик, помощник Клока, с которым он познакомился на свадьбе двух личностей, ни одной из которых ни один из них вообще-то не знал, его ввели сюда, в святая святых, и тут его приветствовала величественная женщина в разлетающейся меховой накидке, очевидно сшитой из белых шкурок этих изобилующих под ногами кошек. («Из моих дорогуш! — воскликнула она впоследствии, потрясенная таким подозрением. — Зачем мне подобная пошлость?») Она была совершеннейшим олицетворением блондинки, даже волосы ее были до того театрально светлы, что выглядело так, будто кожа у нее на голове под давлением лопнула, взорвалась драматичными волокнами, которые модно взбили и уложили с муссом.

Он стоял перед нею, как рядовой на плацу.

— Ты хорошо сексуешь? — спросила она.

Ему не удалось понять. Она повторила вопрос.

— А… э, ну… конечно, наверно.

— Да, похоже, что сексуешь ты хорошо.

— Не жаловались, — исправно солгал он.

— Сними штаны.

— Прошу прощения?

— Боюсь, Перри, дальше я могу повторять уже сказанное не слишком долго, а потом мне станет скучно, скучно, скучно. Не желаю выглядеть неприятной. Я ощущаю, что тебе хочется снять ради меня штаны, поэтому будь так добр, снимай уже.

Даже брови у нее были светлые. Перри сделал, как велено, внутренне ежась перед бесстыжей наглостью ее пристального взгляда. Он и не знал, что у женщин в арсеналах есть такое оружие.

После удручающе протяженного изучения вынесли вердикт.

— Да, мы смогли б тебя применить, выглядишь ты вполне обычным.

Его заинтриговало, он был без гроша и не прочь порвать себе актерскую целку в нынешней постановке под названием «В ожидании кабельщика», но под софитами вся его живость увяла. Несколько дней спустя он предложил Фрее свой проект со скрытым камкордером, она восхитилась этой развратной изобретательности, и последние девять месяцев каждую пятницу он доставлял плоды своих «полевых исследований» к ее суматошному порогу.

Женщиной Фрея была замечательной, ее особый гений — в осознании необычайной преобразующей силы видеокамеры, «самой действенной эротической игрушки, придуманной до сих пор», и ее потенциала как орудия освобождения. На официальных футболках «Клевой кошки» изображался камкордер над девизом «IN HOC SIGNO VINCES»[70]. Ее поразительный успех основывался на методично зарабатываемой высокой оценке все более значительной доли героев демократии, простого народа, средних джейн и джо (да пребудут эти референты вечно обратными), кто бурно приветствовал ее виляющую проходочку до намасленного шеста «бизнеса» от «безымянной дырки» — как типично замечал какой-нибудь типичный сосисочный оператор — в раннем дрочфесте для мотелей к суперзвездному царствованию в заголовках афиш прибыльнейшего киносериала в истории промышленности взрослого видео. (Перри, само собой, обладал полным комплектом коллекционного издания, переплетенного в латекс.) Поэтому, когда она удалилась от активного исполнения, поклонников у нее осталось достаточное число, так что производственные средства легко добывались на запуск ее собственных видео, жаркого наслажденья с «женской точки зрения», измышленные специально для пар, мужчин и женщин вместе, а не просто для обычной бородатой половины полового уравнения. Цель ее — удалить с поля стереотипный секс для стереотипных мужчин с замедленным развитием — постепенно преобразовалась в праздник обычных людей, ее поклонников, которых поощряли покупать, брать напрокат, заимствовать оборудование и записывать на пленку себя, записывать своих друзей, раскрепощать спальню, раскрепощать квартал, ибо здесь теперь был секс не только в том стиле, в каком им занимались соседи, но и самим этим сексом занимались соседи: партизанская панковская эстетика, переведенная в игру голышом, — сливки любительского предприятия запечатлелись в прибыльной линейке Фреи «Домашние пряности», кавалькаде телесных типов от качков до поросят с половыми атрибутами всех размеров и очертаний, в подлинном портрете Америки в игре.

Конечно, некоторую долю этих так называемых «рукоблудств» выполняли подсадные: такие сцены сама Фрея режиссировала и снимала как нелегальные уроки одобренной самой Фреей методики деления радостью равноправного секса. Разбрасывай семена — и пусть миметическое желанье идет своим ходом. Новичок после начального периода опаски и смущения обнаруживал, что игра на камеру, для зрителя внутри зрителя, для этой встроенной публики в голове у каждого медийного ребенка, высвобождает нежданные возможности для восторга. В кривом зеркале камкордера все были звездами. Рассматривай себя как образ, становись образом, какой хочешь увидеть. Никогда прежде внутренне присущие технике возбуждающие свойства не поддерживались так бодро. Улучшались технологии — и половые, и видео. Поступали свидетельства от пар, которые утверждали, что не могут уже заниматься любовью без присутствия камеры, а другие возбуждались в магазинах электроники. Похоже, за стенами спален всей нации происходило нечто важное, что-то общественно историческое, так чему ж тут удивляться, если юный Перри желал, чтобы этот длинный лимузин быстренько подбросил его к волшебному царству? Партии убогих кассет, которые он бросал к ногам Фреи, как свежую убоину, были его билетом ко всеохватному нимбу ее славы и тем жестом, какой, он знал, несмотря на критику время от времени, она ценила, перерабатывались ли его подношения в коммерческие корма или же закладывались вертикально на хранение в ее частную библиотеку наслаждений, в эти сплошные окружающие со всех сторон полки поцелуев, лизания, стонов и вздохов — ее дар той великолепной стране, где сбылись ее подростковые зимние мечты.

Она окинула Перри взглядом наездницы, нюхающей стек.

— Сегодня вечером я хочу, чтоб ты мне постоял за камерой. Будет мероприятие. Карла Дайна знаешь?

Нет, его он не знал, и описанию этого человека не удалось выделить его в уме у Перри из стаи «симпатичных эксцентриков», что кишели в этих владениях, словно бестолковые лемминги.

— Сегодня, дорогой мой, фантазия всей жизни мистера Дайна при нашей помощи наконец осуществится. Мы распинаем его на старом дубе за домом.

— Настоящими гвоздями?

— Ох, Перри, какой же ты зловредный. Нет, бесенок мой, он желает, чтобы его прикрепили кожаными тангами, как в самом начале делали, конечно, и хочет, чтобы гадких римских центурионов сменило половозрелое племя разоблаченных дев, причем одной при его затянувшейся агонии нужно будет ему отсасывать.

— Похоже, у мистера Дайна слишком много свободного времени.

— Времени нет ни у кого, Перри, но ты опять же слишком уж расист, чтобы это пока что понимать. Чересчур много в нас скуки. А в скуке обитают психические клещики. — Она явила ему сладкий серп своей улыбки — той, что раскраивала его от грудины до паха. — Не позволяй противным клещикам себя обуять.

Он выдавил из себя какой-то уместный ответ, она произносила что-то дальше, слова едва запечатлевались на вибрирующих клетках его ума, а она изящно направляла его к двери, ее элегантная рука деликатнейше задевала его горящую спину, кожа к коже, промежуточный материал его рубашки уже ловко растворился, затем рука потянулась к блестящей дверной ручке, и они оба погреблись судорожным порывом тусовочного гама.

— Ты пахнешь сельдереем, — крикнула она, стараясь заглушить шум. — Чистыми резинками.

Дверь закрылась. Он постоял у стены, смакуя свои ощущения. Он положительно светился. Ощущал себя… светловолосым, как снаружи, так и внутри.

Рыжее чудо в шелковом вечернем платье, расшитом драконами, говорило:

— Ну, если бы у меня была такая часть тела, которая бы меняла размер, я б на ней тоже помешалась.

— До того, чтобы воздвигнуть ей молельню у себя в гостиной?

— Это не Джек Николсон?

— И вот я выпархиваю такая в своем крохотном костюмчике французской горничной, с малюсенькой своей корзинкой чистящих средств и губок, и вынуждена орать во всю мочь ему в левое ухо: «Нет, нет, мистер Бертони, я тут не для тех половых работ…»

Сладкий пузырь настроения у Перри улетучился прямо из рук. И не успел он сбежать, как к нему пристал низенький кругленький человечек с липовым германским акцентом и диковинным убеждением, что они уже где-то встречались.

— «Но я нитшкеко не моку с сопой потелать!» — астматически проныл он. — «Меня влетшёт ушасная сила!» — Он умолк, уверенный, что воспоследует реакция.

— Ну? — Слабая улыбка повисла на лице у Перри, словно искусственное украшение, в шатком равновесии.

— «М»[71], — произнес человек. Подождал. — Я наконец его посмотрел — тот фильм, что вы мне рекомендовали.

— А, ну да. «М». — Перри обшарил взглядом толпившиеся в непосредственной близости головы — не отыщется ли любезного буйка, за который можно зацепиться.

— «Кто снает, какофо быть мной?» — Мужчина сам себе хмыкнул. — Интересненький фильмец, неспа?[72] Эта завороженность ножами и маленькими девочками — что ж, не такова ли история у всех нас, западных цивилизайцев? У нас, с мужскими убеждениями. Вы объявили, что это шедевр, и я теперь с вами согласен. Жаль, что видели его лишь немногие.

Перри перебил его:

— Извините, но я не понимаю, о чем вы вообще к черту говорите. — Ему настоятельно требовалось как можно скорее добраться до святилища буфетного стола. Он стартовал прямо в толпу.

— Но как ты можешь такое о Фрее говорить? Для своих лет она смотрится невероятно прекрасно.

— Ну, говорят, она каждый вечер натирает морщинки вокруг глаз молофьей.

— Правда, что ли? Чьей?

Теперь в общем направлении Перри хромал жуткий мистер Киборг, облаченный в серебристый обтягивающий комбез, который подчеркивал опасно незакрепленный болт его члена с шестигранной головкой. Перри пробился мимо муниципального советника, помощника начальника пожарной команды, двух школьных учителей, нескольких других средних чиновников местного самоуправления, которые возвысились настолько, чтобы верить, будто могут поступать, как им заблагорассудится, но не настолько, чтобы кому-то было до этого дело, мимо льстивых поз, принимаемых Присциллой Прыгнаней и Хизер Хочухи, и в — наконец-то! — передышку просторной кухни, где разрумянившиеся пары обшаривали выдвижные ящики в поиске какой-нибудь забавной утвари. Перри прошел ее насквозь и через заднюю дверь наружу.

Позднее западное небо раздавало мягкий неосуждающий привкус, оттенок синего, порядок облаков предлагал завершенный вид, залакированную поверхность чего-то тщательно достигнутого. На теннисном корте хихикающий квартет наслаждался небрежным сетом пара на пару в чем мать родила.

Обязательной чертой любых выходных у Фреи была одинокая рыдающая женщина — ее положение на доске от недели к неделе менялось, но присутствие явно было необходимостью, грузилом боли, уравновешивавшим празднество мира. Ее Перри обнаружил на корточках за тутовым деревцем на углу дома; он осмотрительно приблизился, не понимая толком, предлагать ли ей помощь или учтиво удалиться; и тут понял, что знает ее — не имя ее или наслаждения, какие она дарит, ничего настолько простейшего, а всю бездну пошлости ее жизни (подправленной до последнего мгновения, он был уверен), какую ему навязывали бессчетные часы на тусовке раньше, когда в поисках лишнего куска веревки он наткнулся на нее в гараже — она рыдала на мягком кожаном сиденье Фрейиного «Мерседеса». Женщина танцевала топлесс в салоне «Аркан», лысый жирик-хозяин — неконтролируемый вор и растленный распутник, ее парень — водил клиентов и периодически бил ее, денег на наркотики никогда не хватало, почти все время ей бывало «забавно», ее лучшая подруга крала у нее одежду — ну, это все длилось и не кончалось, и, правда все оно было или нет, Перри не мог поверить ни единому ее слову, у истории горючка закончилась, в шинах уже не осталось воздуха. Если скверное сказительство пагубно для твоего кармического здоровья, проживать скверную сказку — проклятие дважды. От него никакого дайма в свою чашку она не получила.

Целей у каждого визита Перри в «Радужный мост» было три: (1) насладиться личным мгновением наедине с Фреей; (2) срастить жизненно важное полное брюхо бесплатной еды, (3) срастить. Ему никогда не удавалось выбить хуже 666, но он и никогда так не отставал в игре. А потому у него не было настроения, и он вернулся в дом, прокладывая себе неизменно окольный путь к неуловимому столу с вкуснотой, когда его перехватили братья Джелликоу, эти парные мужские книгоупоры для сестер Маргерита, сдвоенные со-звезды печально известного и в высшей степени прибыльного «Близнецы на близняшках»: «У вас не только в глазах будет двоиться, — объявлял профессиональный орган „Вид-Эрос“, — вы и ввинчивать станете вдвойне; рейтинг — четыре гондона». Какое бы скромное очарование камера ни сообщала их заячьей наружности, вопреки ему их землистую плоть вне объектива наверняка могли задержать по одному лишь подозрению; Перри считал братьев надменными нарциссами и попросту дураками — свойства эти, разумеется, не только изобиловали в избранной ими карьере, но и положительно служили преимуществами. Тот, что с брильянтом в правом резце предложил Перри двинуться «Пирацетемом», ноотропом — новьё! — гарантирует прихлыв разумности к мозгу. Перри отказался, полагая, что подобная транзакция — сродни покупке очков по рецепту у слепого.

Мимо пробрела женщина с голубым лицом, держа в руках аквариум презервативов и неся на себе знак «СЛИВАЙ В ЧЕХОЛ».

Кто-то произнес:

— А я, типа, прошу прощенья, но мне вовсе не хочется быть изнасилованным орхидеями.

Внезапно Перри схватила девочка, которой вряд ли исполнилось больше шестнадцати лет, и доставила ему поцелуй взасос вместе с шаловливым язычком, поскольку он выглядел так стильно, как тот голливудский актер, ну, сам же знаешь, и теперь ей стал известен восторг целования оригинала, потому что все сходные черты размещаются приблизительно в одних местах, или что-то типа.

Испуганная женщина с блескучими ниточками фольги, украшавшими ее крупную прическу явно салонного производства, кинулась к Перри, грозя ему кассетным диктофоном в руке.

— Сенатор Уилкокс, — запыхавшись, начала она, — как вы относитесь к неортодоксальным половым практикам?

Мягко, как будто машинка эта могла сдетонировать, Перри отвел от своего рта диктофон.

— Я не Джон Уилкокс, — пояснил он. — Меня еще не избрали, и я не верю в то, что неортодоксальный секс существует.

— Спасибо, сенатор, — отрывисто ответила она, жмя на кнопку перемотки, чтобы тут же проверить, что этот сокрушительный звуковой фрагмент должным манером запечатлелся.

— Никогда не оставляют в покое, да? — К Перри бочком подобрался старик, как будто ему тут будут рады. Говорил он сипло и доверительно, а были на нем белые шелковые вечерние перчатки и внушительно настоящая юбка из травы. Крупные глаза в красных кругах, казалось, ему вставили чересчур поспешно — по размеру они не совпадали с глазницами.

— Вы что, не слышали, что я только что сказал? Я не сенатор Уилкокс. Я не кандидат Уилкокс.

— Понимаю. Послушайте, можете быть всем, кем только захотите. Мне ли жаловаться?

— А после того, как я с ним развелась, — мимоходом пояснил голос, — мы сделали желатиновую отливку в виде его хуя, и Линдзи спросил у него, скольких он обслужил.

— Мне здесь не место. Это не та вечеринка, куда меня звали.

— Если можешь это представить, кто-то уже такое сделал.

— Нет, я не желаю видеть, что там шныряет под травой. Наверняка это очень славная змейка. Прошу прощения, мне нужно отлить.

Перри сбежал по людному коридору в ванную, где из-за запертой двери доносились взвизги и хихиканье подавляемого хохота, но никакой реакции на его энергичный стук. Мимо в бреду протанцевали резвые весельчаки, доля обнаженной кожи в процентах возрастала с каждым часом, дизайнерские люди на дизайнерских наркотиках.

— И вот я у него спросила, слыхал ли он про садху в Индии, которые, когда еще мальчишки сами, начинают привешивать себе к пенисам грузы, пока в итоге чертова штуковина не вытягивается до того, что им ее нужно за собой носить в корзинке. Совершенно бесполезно для совокупления, конечно, но они повсюду расхаживают в состоянии постоянного полового возбуждения. А Тодд такой говорит: «А, идеальный американский потребитель».

— Поэтому Фрея сказала: «К черту психоанализ, я поставила Фрейда с ног на голову и хорошенько ему отсосала».

— И Хилари такая: «Теперь, раз я себе проколола клитор, я в бакалею не могу зайти без оргазма».

— А я поэтому сказал, если он звонаря своего тебе в жопу не заправил, он наверняка не настоящий итальянец.

Из-за угла вырулил Танцор Хула, юбчонка вразлет, и кинулся к Перри с одержимой решимостью. Ритм же его колочения в дверь набрал в настойчивости:

— Ну давайте же там, открывайте!

Молодой человек в бикини и со свистком на шее воскликнул:

— Эй, сенатор Уилкокс, как висит, кореш?

Бум, бум, бум, бум.

Дверь приоткрыли на дюйм, на два дюйма — только чтобы явить пару кроваво-красных губ и один дерзкий голубой глаз.

— Видеокамерой управлять можешь?

— Черт, ну да.

Как бы ни было это невероятно, Танцор Хула плавно перемещался по ковру вестибюля, нелепое зрелище его скрипуче вращающихся бедер расчищало им собственную широкую дорожку.

Дверь в ванную зевнула шире, и Перри втащили внутрь. Он оказался — священная подростковая фантазия! — втиснут в тесное пространство с полудюжиной шаловливых крошек в различных стадиях беззаботного дезабилье, и, хотя нагота, разумеется, не была ему в новинку, в старинку ему она тоже не была, взгляду его, похоже, никак не удавалось перестать скакать у него в голове, повсюду сплошь груди, попки и фаянс. Крашеная блондинка, желающая быть Фреей (имя ей легион), соски раскрашены так, чтобы походили на глаза, вручила ему дорогую видеокамеру со словами:

— Мы снимаем сортирную ленту, залезай в ванну.

Он отметил совершенно обычную ванну, подтянутая амазонка с кольцом в носу держала лист плексигласа размером с крышку, кружок притихшего ожидания, его собственные эмоции — в бестолковой прокрутке отжима, невозможно выпростать ни малейшего курса к истине мгновения. Вот как, что ли, к тебе относятся в последние минуты перед тем, как сперва дружелюбные туземцы швыряют тебя в котел?

— Валяй, — подтолкнули его сзади, ткнули в жопу, подразумевал он, одним острым пальцем. — Здорово будет, мы только такого парня и ждали, как ты.

— Прикол моему дружочку, — пояснила та, у которой сиськи пялились. — На следующей неделе у него день рождения.

— А у него уже все есть, — добавила дружелюбная привратница. — Так трудно теперь быть оригинальными.

Перри посочувствовал.

— Постараюсь, как смогу. — Он влез в ванну, как первый храбрец в подводную лодку, расположился в относительно удобной позе навзничь, камкордер тут же упокоился у него на груди — вампир с навязчивыми состояниями на покое у себя в гигиеническом эмалированном гробу. Поверх ванны положили плексиглас; голая подружка взобралась на него. Присела на корточки у Перри над головой, словно бы волшебно повиснув в чистом пространстве. Он прицелился через видоискатель — и в самоё происхождение мира[73].

— Готов? — спросила она, глянув вниз в его встревоженный глаз; ему был известен случайный смертельный исход, когда такой фокус исполняли на стеклянном коктейльном столике.

— Когда ты, тогда и я, — ответил он. Что за неописуемо причудливое это ощущение — оказаться распростертым на спине в керамической колыбели, выпирающие соски благосклонно и улыбчиво взирали сверху, как вдруг из бородатого рта громадного туловищного лица над головой хлынул поток теплой мочи, взорвался на стекле искрящимся танцем капель, отскакивавших, словно россыпь дроби, от кафеля, ванны, на вопящих зрителей, шум ужасающий из положения Перри, запах густой и до странности нежный, Перри не знал, что и думать, что чувствовать, это переживание, как и многие за последние месяцы, развертывалось в царстве за пределами каких бы то ни было нравственных категорий, какие он мог бы рассмотреть, он мчал на головокружительном аттракционе и не был несчастен, ни рука, ни глаз у него не дрогнули, год профессиональной операторской работы сослужил ему тут хорошую службу, до самой последней ясной капельки этого вроде бы неистощимого потока, когда столь же неожиданно, как все началось, его гибкая звезда соскочила со своего насеста, подняла плексигласовый щит, потоки и ручейки скатились ему на одежду:

— Спасибо, чувачок, — и, схватив камкордер, вместе со своим одержимым племенем исчезла.

Пока Перри с трудом выбирался из ванны, в открытых дверях материализовался Танцор Хула, окинул сцену одним долгим взглядом и громко провозгласил:

— Как этот человек даже помыслить может о том, чтобы баллотироваться в президенты?

Как мог, Перри почистил на себе рубашку и штаны влажной тряпицей для умывания. Кто заметит пятна в этом бедламе?

Бледный грибообразный человек с обильной волосяной порослью на теле объявил:

— Я уже четыре дня не ношу одежду.

— Сильвия Плат однажды описала мужские гениталии как похожие на индюшачьи шеи с их мускульными желудочками, но она, конечно, была поэтом[74].

— Если можешь это представить, кто-то уже такое сделал.

— Он сказал, что мой любовный канал загрязнен, поэтому я ему сказала, что в его мускульном шесте завелись термиты.

Перри проталкивался сквозь неразборчивую толчею, словно обезумевший пригородный пассажир; преград он больше не потерпит.

Да. Из-за горного хребта плеч грубых обжор в виду наконец-то показался простор буфетного стола. Он засек брешь в линии защитников и рванулся к свету. Проник — вот он уже нос к носу с лакомствами, его изголодавшийся взор обегал стол взад и вперед, и снова обратно — и ему не удалось опознать ни единого съедобного кусочка. Он начал сызнова — медленным панорамированием, отмечая размеры, формы, оттенки, фиксируя каждый доступный аромат. Казалось, преобладали телесные тона, мертвые морские существа на льду, освежеванные, но не приготовленные. Если огонь, как некогда проинформировала его Фрея, отмечал важнейшее взаимодействие между человеком и божеством — чьим символом и празднованием была приготовленная на огне еда, — то это сырое попурри указывало на то, что сегодня вечером он и его со-гости остались сами по себе среди неприкрытых фактов друг дружки.

Он уже приготовился отведать горку розовой жижи, которая, как он заключил, вероятно, была лососевым соусом, когда, уже нацелив к нырку пшеничный крекер, заметил, что вершину холмика цвета розы украшает бледный серп сброшенного ногтя. За чашей с пуншем — прудом ледяной крови, которую он желал бы считать подправленным брусничным соком, но та вместо этого пахла холодной свеклой, — он засек забытую тарелку с колбасками размером с большой палец: лишь О́дин знал, из чего они состояли, но, судя по виду, колбаски эти хотя бы прошли мимо теплой духовки. Он решился рискнуть и попробовать, наколотая бурая штуковина уже наполовину поднеслась к его губам, и тут заговорила незамеченная мелкая женщина под боком:

— Ты ж не собираешься это в рот совать, а?

— Ну… — Он оглядел ее: темные волосы, темные глаза, тугое тело под футболкой «Я РАНЬШЕ БЫЛА БЕЛОЙ», — …вообще-то да, собираюсь.

— Но это же мясо.

— Да ну? — Подозрения уже пятнали чистую долину возможностей.

— В них есть мясо.

— Я кладу мясо себе в рот все время, — ответил он, суя кусочек себе в жующие зубы, и спорить готов, ты тоже это делаешь, захотелось добавить ему.

— Я Ула, — провозгласила она, сменив голос — очевидно, уступая проигранное очко питания.

— Да ну? — Он вытер сальные пальцы о влажную штанину. — Вот так встреча. — Или они уже встречались? После пары визитов начинал верить, будто знал — на каком-то уровне — всех присутствующих. — А я… — значительная пауза обработки, пока он дожидался возникновения на экране подходяще царственного эквивалента, — Соландер.

— Вот откусываю я от фрукта или от овоща, — продолжала она, — и буквально ощущаю, как очищаются мои внутренние органы. Такой нежный смыв, от которого я вся резонирую и освежаюсь. И не только тело мое, но и душа отмывается дочиста и обновляется. Ты ж сознаешь, надо полагать, что также перевариваешь душу того существа, которое ешь?

— Еще бы — в этом и весь смысл, правда же? Захавать себе жилистую силу тех здоровенных мускулистых зверей?

— Душа животного, его состояние к тому мигу, когда ты его заглатываешь. Ты в курсе подробностей современных методов забоя?

— Просвети меня.

— Это же серьезно, знаешь, вопрос жизни и смерти.

— Тебя беспокоит состояние твоей души — и ты приходишь на такую вот тусовку?

— Я взрослая девочка. Жизнь сводится не только к еде.

— Актриса, верно? — Не в силах перестать неразборчиво жевать предлагаемые ништяки, Перри закинул в рот невинную с виду помидорку-черри и тут же начал давиться — как можно более стильно — сливочной пастой внутри: пюре из моллюсков, чьи души, очевидно, сбились с пути истинного.

— Ты такой психичный, — с сарказмом произносила она. — Должно быть — Скорпион.

— Я друид. — Ему удалось прочистить горло зловонным глотком «Бергеншприцена», «дерзким новым вкусом Ледникового периода», дистиллированного из шельфов тающих ледников.

— А, из этих.

Она явно не отличала друида от дромадера.

— Так что, — спросил он, — я тебя в чем-нибудь видел?

— Видак есть?

— Ты Клевая кошка?

— «Теплые ночи в атласе», «Валентинная попка», «Пастушки в кожаных наштанниках». Лошадка-качалка в бараке со специально сделанным рожком седла. Сверху там была я.

— Славные приводящие мышцы. — Мгновение он ее поразглядывал. — Слушай, должен слегка признаться. Я тоже актер, и мне кажется, нам следует подумать о том, чтобы вместе поработать.

— Что ж, Сол, у меня правило: никаких действий с незнакомыми, без исключений. Мне нужно знать парня, я хочу, чтоб он мне нравился, я хочу снимать искреннюю картину. Хочу, чтоб мне в радость было.

— Недурное правило.

Брови ее суховато приподнялись.

— Ты удивишься тому, сколько людей с этим не согласны.

— Шпаки хуястые.

— В самую точку — не знаю, чего они хотят, не хочу того. Что у них есть.

— Слушай, у меня тут машина… ну, вариант подвида машины, но с места на место меня перетаскивает, и…

Она качала головой.

— Не могу. Вечером тут выступление.

— Не распятие ли?

— Не говори мне, что ты там чудо-иудо.

— Я оператор.

— Ты же сказал, что актер.

— Я и то и другое делаю. Я расторопный. С объективом просто волшебник. Сниму тебя, как богиню.

— Едва ли мне нужна твоя помощь, чтобы хорошо выглядеть.

— Сама знаешь, я не это имел в виду.

— Я о тебе ничего не знаю, кроме твоих тошнотворных особенностей питания, нелепого имени и лживого языка.

— Когда доснимем, я отвезу тебя домой.

— Настойчивый какой паренек, а? Я же сказала — мне требуется определенная информация: дата рождения, увлечения, любимый Битл, результаты проверки на ВИЧ.

— Чтобы покататься на машине?

— Особенно чтобы покататься. Кто знает, какие границы нам придется пересечь?

— Ну, боюсь, у меня с собой нет нужных документов.

— Сам виноват.

Перри пришло в голову, что единственного доступа к сокровищам, прячущимся под провокационной футболкой Улы, ему удастся добиться через посредство работающей камеры. Личное отвержение тем не менее оказалось прервано прибытием соседки Улы по комнате — Мораг, втиснутой в черное вечернее платье Вампиреллы[75], лицо — меловая маска косметики, губы — глубокой ночной синевы. Презревши Перри, она сурово зашептала что-то в склоненное ухо Улы.

— Я нужна, — произнесла Ула.

— Пожар в трюме?

— Нет, на сей раз, боюсь — у кого-то в штанах, нам с Мораг поручили его гасить. — Она подалась к нему поближе, и какой-то ослепительный миг Перри верил, что ему даруют утешение надушенного поцелуя, а не замечание sotto voce[76]: — Будь осторожней в туалете. Думаю, ты описался. — После чего она прохлопала его по спине — славный ты парень — и отчалила.

Он повторно изучал штаны на себе, растягивая набухшие складки материи меж пальцев, когда осознал, что в этом внимании не одинок. И тут ноздри его настигло зловоние тлеющего болота.

— Что-то потерял? — спросил Клок, помахивая для выразительности своей черной сигареткой.

— Нет-нет, мелкий несчастный случай — пролил на себя чашу меда, только и всего.

— Веселишься?

Перри не был уверен, имеет он в виду увеселения этого вечера вообще или его собственные руконожные развлечения.

— Да, — признался он.

— А. — Клоков рот лязгнул, приоткрываясь, словно собирался поймать наградную печеньку. — Неотразимая банальность секса.

Перри — всего лишь проситель у ног верховной мудрости здесь — изнуренно улыбнулся.

— Я, разумеется, имею в виду нелепое поведение, какое ты можешь наблюдать у нас со всех сторон в его утомительном развитии.

Явно сейчас ему преподадут урок. Задача Перри — его принять. Эрик — ведомый у Клока, — зависши в обычном построении по левому борту своего шефа, взирал на Перри с неимоверной скукой правительственного агента, которому безразлично, избить тебя до потери сознания не доставит ему вообще никакого удовольствия. Первоначально привезя Перри в дом и познакомив его со скандинавской обоеполой командой, он затем не молвил ему ни единого слова. Фрея и Элси, Клок и Эрик — в скольких направлениях тек ток, или же эти возможные сцепки были просто позами, еще одним набором покровов, вывешенных меж ними и навязчивым любопытством публики? В любом случае, подразумеваемое послание оказывалось одним и тем же — основным аспектом общей Фреиной программы применения если не паяльной лампы, то хотя бы ароматизированной свечи к жестким краям полового самоопределения в ее времени, в избранном ею месте, Мягкой Революции, кампании более подрывной, более революционной и, надеялась она, более живучей, нежели пушки на улицах. Природа вознаграждает гибких, будемте же следовать ее наставленью. Жаль лишь, что столь многие ее приверженцы, подобные, например, хоть этому угрюмому Эрику, податливы примерно так же, как стеклянные трубки.

— Игра Фрею продолжает развлекать, — сказал Клок, голова у него — бестелесный призрак, говорящий из тучи дыма, — а вот для меня ее чары, боюсь, истощаются, совсем как стены между мирами в это неустойчивое время года. Перри, тебе про Самайн известно?

Известно Перри не было.

— Мой любимый праздник. Миры наши — в муках, видишь ли: это заполошное гомонливое прибежище чувств и то величественное Другое царство, они нескончаемо трутся друг об друга, как громадные незримые тектонические плиты, и по мере того, как солнце клонится, преграды истончаются, их ежедневно обстругивают ножи тьмы, покуда стена не превратится в перепонку, а та не прорвется, и мертвым не позволят привольно смешаться с нами, а мы, ежели обладаем знанием и выберем это, не сможем перейти на ту сторону, в землю мертвых. Таковы события, для которых придумали слово «истина». Культуре, предпочитающей населять комнату смеха обманчивости, будет трудно — и это не удивительно — засечь такие яви… Вот это, конечно, мы и пробуем сделать тут, в «Мосте» — создать атмосферу, в которой можно возвысить одну истину: настоящий секс. Но что же мы получаем? Этот секс из комиксов, в котором вы, американцы, судя по всему, барахтаетесь. Все дело в вашем шарме, полагаю, в почве для материального успеха — потому-то вас и затопляют иммигранты. Ну кто ж не любит хорошую сказочку? Но вы желаете из всего сделать мультик: из ваших фильмов, вашей одежды, вашей мебели, ваших книг, вашей еды, но особенно — из вашего секса. Чтобы все ярко и вкусно. Однако вы играете с самими собой в грязную игру. Этот идеал честности и открытости — жалкое надувательство. Вы притворяетесь такими невинными, хотя никто из вас не таков, и вот этот балаган поистине порнографичен… Дома в западной Исландии у нас есть священное место, которое называется Хельгафелл. Сегодня туда и оттуда автобусами возят туристов — вид на гористое побережье открывается превосходный, — но тысячу лет назад этот скалистый выступ считался тем местом, где находится дверь в Другой мир. То была священная земля, которой человек молился, ты немытым не осмеливался поднять взгляд на этот холм. Какие ритуалы там проводили, мы можем лишь воображать. Однажды, отравленные прозорливостью юности, мы с Фреей украдкой взобрались на скалу и совершили там наш первый акт отступнического секса, свой налет на нормальность. Мы церемонно разделись догола и занялись любовью, как животные, под укусы ветра и стоны моря. Секс при таких обстоятельствах возбуждает превыше всяческих фантазий, и волей-неволей задаешься вопросом, отчего оно так. Экзальтация крови, мускулистая твоя плоть приподнимает все твое существо, предлагает его, какое бы существо ни дремало среди поворотов и изгибов нервов твоих — оно просыпается, зримо оживает, словно магнитное поле, пульсирующее вокруг высоковольтной линии, желтые глаза его раскрываются, и оно встряхивается и воет, а стихии отвечают на этот вой — твой дракон взывает к дракону мира природы и получает роскошный ответ. Такова была действительность, в какой перемещались наши предки, и она доступна нам даже сегодня через любую из трех отдельных дверей: секс, искусство и убийство. И каждое из этих отдельных деяний, как это ни странно и довольно уместно, имеет равные доли примеси двух других. Думаю, Фрея противится, но в итоге и она дойдет до логического конца наших замыслов. Ибо истинное откровение всей нашей работы, даже этих глупеньких эротических видео, таково: мы не знаем, кто мы такие… Что ж, это страшно, мальчики и девочки, и единственный ответ на ужас, как это прекрасно знали наши предки, есть ритуал, умиротворение испуга. Поскольку, когда ты там в живой тьме и вдруг ощущаешь, как на кроличье сердчишко твое налагается собственническая лапа, на мешок мяса, который ты полагал собою, каков еще тут выбор, как не склониться в молитве, нацепить латы наготы, взять щит благодати… Бессмысленная белиберда для современного слуха, я знаю хиповых модниц вроде нас, кто предпочитает принимать свои дозы лихорадки и мускуса на конце длинной ложечки камеры. Эмоции, для жилья которых некогда строили соборы, нынче, кажется, сбежали в темные святилища наших почитаемых многозальников. Лишь временное переселение, боюсь. С каждым минующим годом просмотровые залы — кто бы уже назвал их кинотеатрами — становятся все меньше, экраны сжимаются, становятся не такими внушительными, а мы приближаемся во всех аспектах жизни к размерам телевизора. Как и сказала дама: «это картины измельчали»[77]; к сожалению, также измельчали мы сами. Но, опять-таки, притворство может нас лишь докуда-то довести, верно, Перри? Именно поэтому я б и хотел тебя здесь на моем гала-представлении Самайна. От него мозги вышибет. Ты из воинов, Перри, ты настоящий берсеркер?

Клок улыбнулся, зубы у него — старые и желтые, как артефакты у Фреи в кабинете.

Не успел Перри вылепить подходящий ответ, с известием о том, что съемка сейчас начнется, прибыла Элси. За домом требовались услуги Перри. Элси и Эрик зыркнули друг на дружку с непростительной враждебностью адъютантов генералов-соперников одной армии.

— Не забывай, Перри, — предостерег Клок, — тут водятся драконы… — И он коснулся своей промежности, — …и тут… — головы, — …и тут… — сердца.

Ну и вечерок. Все чувства его как будто бы отправились в опасное странствие, внутренний гироскоп принялся предостерегающе вихлять от валящего с ног недуга или же иной, менее постигаемой разновидности умственной нехватки, где оставшиеся твои мозги (балаганная ватага вооруженных клоунов) считают необходимым расставить фургоны оборонительным кругом и начать нормировать патроны. Настроение у него не улучшилось от начального мимолетного взгляда на звезду сегодняшнего вечера — тот причесался и переоблачился в приемлемое подобие стандартного Христа белой расы: каштановые локоны по плечи, ухоженная бородка, карие глаза, белые одежды, кожаные сандалии — полный комплект голливудского реквизита. К этой роли мистер Дайн готовился с поры полового созревания: ползал среди замызганных помидоров на заднем огороде у своих потакающих родителей, к натертой до крови спине привязан самодельный крест, в черепушку вонзается внушительный терновый венец, — серия поляроидов, увековечивавших это событие, ходила нынче по рукам рьяных и развратных, собравшихся засвидетельствовать преображение тех грубых репетиций в изощренную и несколько отредактированную костюмную версию четырех Евангелий.

В открытом внутреннем дворике, к удивлению Перри, стояла пылающая жаровня размерами с бильярдный стол, и ее окровавленной выкладкой брызжущих мяс занимался потный бычара, бросивший перспективную карьеру в профессиональной борьбе ради того, чтоб управлять службой безопасности в «Производстве „Клевая кошка“», — слава Фреи, пусть и вступившая в новую фазу прямо посреди ревущей ярмарочной аллеи, все еще располагала достаточным пылом, чтобы привлекать свою долю опасных насекомых. Эта прославленная знаменитость с причиндалами для жарехи в татуированных руках высилась за потрескивающими языками пламени, дым омывал его постоянно восходящим занавесом — вылитый Вулкан у своей кузни.

На траве несчастно сидел карлик Ингевальд и шумно блевал в серебряное ведерко для льда. Земляк Бальдурссонов, он квартировал в спартанской полуподвальной келье (ни картинок, ни растений, ни окон) под «Радужным мостом». Целыми днями читал эмпирическую философию, ночи проводил в телефонных разговорах с родней, оставшейся в Рейкьявике. Он сыграл в более чем двух дюжинах видео, и его обожали сексеры обоих полов.

— Мне не очень хорошо, Перри, боюсь, я сделаю что-нибудь скверное.

— Ты о чем это вообще? Ты просто не способен плохо сыграть.

— Я не про видео, осел, я о реальной жизни.

— Насколько скверное?

— Всякое, знаешь. Мне в голове туго. Я потерял пространство, и мне никак не продохнуть. Просыпаюсь в слезах.

— Мне так тоже разок было.

— Правда? И что ты сделал?

— Разве не очевидно? Покончил с собой.

Перри пришлось двигаться очень проворно, чтоб не забрызгаться тем, что выплеснулось из ведерка разноцветных желудочных кусочков, одновременно увертываясь от иной влажной субстанции, каковой случилось пролетать через его воздушное пространство из неведомых источников. Господствовавшая предварительная тональность бунта в узде, казалось, теперь удерживает равновесие на краю чего-то похуже. Тут были мужчины в носках без пяток вместо чехлов для своих пенисов и женщины в тангах из коффердамов. В гортензиях били друг другу морды, среди крокетных воротец происходили оргазмы. Фрея была у стола для пикников — ставила сцену Тайной вечери, участники в разнообразных невоздержанных состояниях рассудка слишком уж валяли дурака с хотдогами и маринованными огурчиками, чтобы обращать на нее внимание, покуда мистер Дайн в не положенном ему по роли выплеске не принялся костерить своих апостолов — нахлыв нежданных непристойностей положительно бодрил: за жевание резинки, болтовню вне очереди и неуместные касания друг дружки. Фрея вручила Перри камкордер и велела снимать по собственной инициативе, тема сцены — пища как секс и священнодействие. Основное впечатление Перри: у Иоанна Крестителя до крайности длинный язык.

Остаток вечера прошел в галлюцинаторном темпе.

Розовые кусты вдоль западной стены дома служили Гефсиманией, где бывший защитник «Мустангов»[78] предал мистера Дайна до крайности восторженным поцелуем, включавшим в себя обмен телесными жидкостями, каковой Фрея весьма не одобряла, но его зато поддержали бурными аплодисментами ополоумевшие зеваки.

Понтий Пилат, шестифутовая валькирия в мужском наряде (еще одна безделка для флирта Фреи, по слухам, вывезенная с родины), приказала мистеру Дайну сосать ей пыльные пальцы на ногах, после чего отхлестала его своими волосами.

Взрыв газонных поливалок отправил актеров и публику бегом в укрытие сквозь дымку и радуги — равно крещались головы и листва. Фрея в ярости потребовала сообщить ей, какой это шутник посмел испортить ей сцену, но на двадцать ярдов вокруг крана не оказалось никого, кроме пьяного в полной отключке, у которого на голову вместо шляпы был натянут презерватив.

Предметы продолжали являть Перри тревожащее мерцание даже после того, как воду выключили. Это ли предвестие безумия, отверстие к которому он уже наблюдал в видоискатель? Он беспокоился, не лишится ли чувств в несвоевременный миг.

— Мне как-то странно, — пожаловался он Фрее. — По-моему, в еде наркотики.

Ответила Фрея напыщенно:

— Я не подаю никаких наркотиков, кроме любви.

Элси разглядывала его так, словно Перри был как-то чересчур оскорбительно одетым манекеном.

— За работу, — рявкнула Фрея, словно настоящая — пробы-ставить-не-на-чем — американка.

Батареи жесткого света, укрепленные на высоких столбах, переставили вокруг живописно корявого дуба — своеобразного актера второго плана, — высокая мощность вырезала своими ваттами освещенную пещеру из плотной смутности ночи, зрители собрались вокруг, словно команда на месте важных археологических раскопок, напряженные, притихшие, готовые благоговеть.

Фрея скомандовала:

— Мотор! — и из тьмы вынырнула Ула, облаченная в хлипкое одеянье из полупрозрачных вуалей, каковые она скидывала по одной, художественно (рабочее сравнение — Элвис, раздающий сценические шарфики в Вегасе), скользя через освещенное софитами пространство к зудящему дереву, ныне — более живому, нежели было оно нагим днем, где мистер Дайн — щуплые ручонки привязаны ремешками к паре ветвей, расходящихся буквой Y, глаза девичье трепещут ресницами — делал вид, будто сдает свое безволосое тело экстатической смеси блаженства и боли, из которых, как он себе воображал, законно состоят небеса. Завороженная толпа внимала в распутном молчании, Фрея присела на корточки на древесном корневище сразу же за границей кадра, изумрудные радужки нескольких сжавшихся кошек поблескивали с верхних веток, а всё лениво окутывали благовония жарившегося мяса. Перри крутнул трансфокатор на крупный план. Зрелище виртуозного рта Улы, обрабатывающего вялый кривошип мистера Дайна с пылом, каковой даже самые матерые обозначили бы как «неделикатный», в находящиеся под угрозой системы организма Перри попала мощная доза подергивающейся двусмысленности. В соответствии с поговоркой: «Гляди в камеру долго — и камера глянет в тебя», — он, казалось, раскололся на два отдельных, но идентичных организма, деля тем не менее меж ними, словно соединенные близнецы — общее сердце, одиночный драный волан эго, отбиваемый одним центром восприятия к другому отрывистыми ударами, из-за которых Перри никак не мог сообразить, какое «я» у него — изначальное, или же, вообще говоря, правомерны ли тут такие затейливые понятия, как «изначальность», как в онтологическом, так и в эпистемологическом смыслах. Перри хватало лишь на то, чтобы камера не дрожала и оставалась нацелена в нужную сторону.

В кульминационный миг мистер Дайн откинул влажную свою голову назад, к рваной коре, и испустил вопль до того преувеличенный, настолько кинематографически женский, что зеваки изумленно уставились друг на дружку, не понимая, смеяться им, аплодировать или спешить на выручку. Прыщавый его подбородок упал на грудь, безжизненно мотнулся вбок, и повисла тишина.

— Он умер? — спросил кто-то.

Перри навел резкость на Улу: та оделила прежде игнорируемую камеру взглядом испуганной важенки, как будто ее застали на месте преступления, про которое она тут же забыла, что оно незаконно, непонимание продержалось у нее на лице лишь мгновенье, а затем она сверкнула вялейшей улыбкой всего вечера, послала в объектив задушевный воздушный поцелуй и проворно удрала к дому. Перри остановил пленку. Мистер Дайн пока не пошелохнулся, почти вся публика, которой наскучили его деревянная игра и резиновый член, уже глубоко погрузились в целительные объятия друг дружки, голые дуэты, трио, даже квартеты во всяческих сочетаниях распределились по склону лужайки, увлеченно занимаясь (вставить любимую сексуальную практику), разносторонняя Фрея озабоченно шагала среди всего этого веселья и направляла неповоротливую камеру Перри от одной новаторской сцепки к другой, а саму ее никак не отпускал приступ меланхолии (о нем никто и никогда не должен знать), какая порой нарастала в ней на подобном пиршестве от зрелища множеств, трахающихся слишком близко от божьего взгляда на множества умирающих. А вот монтаж утолял боль превосходно — в нем она могла поддерживать поток возбуждения во времени: так она вставляла смерти в очко.

— Женщина — совершеннейшая ведьма, — произнес кто-то.

— Три креста точно, — сказал кто-то еще, — но политкорректно ли это?

На этом рубеже Перри — неуверенность для него так же реальна, как болезнь, — спотыкался внутри понятия о том, что, возможно, не все, созерцаемое им сквозь его верный камкордер, на самом деле «там есть». Последний образ, какой он запомнил в кадре, как объективный факт, был достопочтенный джентльмен с вандейковой бородкой в латексных перчатках и больше ни в чем, который сгорбился за кустом можжевельника и яростно мастурбировал на ломоть пшеничного хлеба.

События обрели гиперреалистическую ясность.

Он увидел самого Сатану, в каждом когтистом кулаке у него — по зажигалке для углей, он загонял толстозадую нимфу в гараж. Под столом для пикников видел он, как Эрик и Элси, оба серьезны как художники, сбривают друг дружке лобковые волосы. Он видел, как мистер Дайн восстал из мертвых и парил в ярком сиянии над крышей, а с этого возвышения швырял изголодавшейся пастве замороженные пиццы. Он видел, как сенатор Уилкокс вгонял осклизлый язык в разрумянившееся ушко Улы.

Он понимал, что это видение безумного, пророков, где все явлено таким, какое есть. Его благословило.

Как ехал домой, он не помнил, одну минуту внимал он со скрупулезной внимательностью алкаша послесъемочной критике Фреи («богохульство должно быть, я не знаю, потешнее»), а в следующую уже научно исследовал ущерб замызганному зеленому «Форду Галактике» антикварного винтажа эпохи ожерелий любви, которому он только что подправил форму, пытаясь заехать на последнее оставшееся парковочное место в квартале. Подумал было оставить записку под дворником «галактики», подумал, не порыться ли в мусорном баке, вдруг там отыщется клочок бумаги, подумал, не одолжить ли карандаш у проходящей шлюхи, подумал, не выписать ли буквы крупно и печатно, чтобы их легче было понять, подумал… Затем он уже был наверху, спотыкался по съежившемуся пространству своей комнаты — ее крохотные габариты впервые оказались явными для него — лампа чересчур ярка, телевизор чересчур громок, старался снять крышку с банки арахиса «Плантаторского» отверткой «Филлипс», незримый кулак колотил в сопредельную стену незримой комнаты, снаружи сирены, выстрелы, крики на улице, шум выходных, у соседей тусовка.

Без носков шарил он в своих несвежих пожитках, мямля себе под нос какие-то глупости, безвредный старый уголовник, почитаемый за долгожительство в заведении, где умирают молодыми и трудно на различных стадиях нехватки эго, штаны опали на лодыжки (стало безотлагательно облегчить жуткое давление на область его живота), поочередно восторженный — король видеопространства! — и униженный — тот же генетический червь, сверливший программное обеспечение его отцу, уже начал смертоносно обрабатывать и его, — в бесцельном поиске неотыскиваемого того или сего в обширном собрании одного и того же, не способный найти то, что он не помнил, чего ищет, хлопоча совершенно тревожаще и бессвязно, и тут услышал, тревога пожарной собаки, что за стенкой ебутся. Исполнившись решимости избежать предыдущего бедствия — случилось ли это сегодня же, только раньше? — он обслужил кнопку «запись» собственноручно, наблюдая, как его собственный человечий палец тянется, дабы вручную нажать на кнопку. На таймере камкордера утешительно покатились цифры. Он глянул в видоискатель и увидел: голый белый мужчина, конечности и туловище исчирканы дерзкими мазками черной краски, на литургический манер стоит на коленях перед голой черной женщиной с соответствующими мазками белой краски.

— О, — стонала она, — о, Томми, о, — и без дальнейшего звука или движенья голова ее вспыхнула мертвенным пламенем, огонь встал стоймя от ее черепа, руки вскинулись в бесполезных судорогах, словно бы стремились подтвердить касанием непредставимое. Перри ахнул, отпрянув от видоискателя, и, спеша увеличить расстояние между собой и образом, запутался в перекрученных штанах, рухнул спиной на любимый стол, извлеченный из мусорного контейнера в переулке, пепельницы, пивные банки, кассеты разлетелись с треском по жесткому полу без коврика, куда и сам он приземлился на спину, а в левую почку ему уткнулся острый пузырек комплекса витамина В. Пролежал он так неопределенный период времени, рассматривая систему сухих русл из трещин в штукатурке, оценивая ситуацию. Его психическая температура сегодня вечером и впрямь казалась чуточку повышенной, сетчатка, вероятно, не несла никакой ответственности за те отчеты, какие получал его мозг. Медленно, чтобы избежать дальнейших неудач, он переполз обратно к камкордеру, приподнял один нетвердый глаз к видоискателю и увидел: другой глаз, чудовищный и льдисто-серый, глядит на него в ответ. Чистая паника. Это мой, рассудил он, перебивая вздымавшийся гам сердца и легких, обычное отражение в линзе. Если он взаправду лишился рассудка, станут ли его рассматривать его собственные галлюцинации? — эту загадку покамест лучше всего оставить неизученной. Осторожно, как рядовой под огнем противника, Перри приподнял пульсирующую свою голову к брустверу, весь подобрался, чтобы глянуть в третий раз. Комната была пуста! За своим испятнанным шафранным абажуром горела особая фотографическая лампочка. С поля грубой марены в рамке стилизованный сиамец на стене с удлиненным телом и треугольной головой продолжал рассматривать его забытыми глазами. С тощего матраса в пластиковом чехле были сдернуты краденые больничные простыни. Номер 512 был безжизнен, как любая другая комната. Поутру, если симптомы эти будут упорствовать, Перри, быть может, стоит нанести визит в местный центр по кадровой работе — проверить низкодоходную реальность. Он тогда повернулся и заметил открытую дверь, которую, очевидно, в прострации своей пренебрег закрыть, не говоря уже о том, чтобы запереть, его потаенные идиотства, смятения этих последних нескольких часов, выставленные на погляд коридорным гадам, что ползают и таскают свою грибковую плоть взад-вперед до смердящей кабинки напротив лестницы, до чего остро смущение его, будь у него все его таланты в целости, залатается ли когда-нибудь эта жизнь? еще одно расследование нужно преобразовать в другой день, ибо внезапно он понял — так его уведомили тонкие волоски на шее, — что он не один, нет, это пространство с ним теперь делила тень, возможно, его подгон, если подгон скользит повсюду в штанах хаки и с накрашенными стопами, одна такая нога теперь крепко уперлась в край его кадра, словно ствол са́мого старого бука, беги! вопили волоски, ветер из будущего играл по его нервам, и Перри желал, он хотел, он слишком опоздал, вот всю жизнь у него так, и длинная раскрашенная рука с большим пребольшим пистолетом неизбежно качнулась к нему, то была иллюзия, он не уверен, как такое делается, но она коснулась его головы, и затем он уже знал, что падает, он точно знал, что происходит, до того мига, когда уже не знал, потому что ВСЕ ИЗМЕНИЛОСЬ.

В грезах имя ей было Мелисса. Жила она в Чикаго — или в сновидческой факсимильной копии этого мифического города, под населенной призраками надменностью его башен, в тенистом зимнем свете отчужденной близости. Взрослая по необходимости, она предпочитала кричащие детские наряды, яркие платьишки, произвольно нумерованные олимпийки огромных размеров, обвисающие джемперы с пушистыми зверюшками, вышитыми на груди, ее сияющие рыжие волосы либо стянуты в тугой хвост, либо разделены на миленькие девчачьи косички. И дешевые украшения ей нравились — из пластика, неуклюжей разновидности, бремя дюжины игрушечных цепочек на шее, руки трещат браслетами от запястья до локтя. Если какой-нибудь гад попытается с нею подружиться, она пнет его в пах сапогом путевого обходчика со стальным носком. Батюшки, этот бакалейный магазин огромен, он больше футбольного стадиона, целые мили проходов, и каждый до странности пуст. Выхода нет — одни очереди к кассе, а чтобы там выйти, нужно совершить покупку. Повсюду охрана в белых масках. Ее тележка вихляла и скрипела, ею почти невозможно было управлять. Вкрадчивый музыкальный фон сводил с ума. Снимется ли когда это проклятие, или такова ее судьба — как легендарному Вечному Потребителю, скитаться по этим издевательским проходам до окончательного упадка и краха Последней Стадии самого́ Капитализма? К счастью, ждать ей не придется, поскольку на последней полке в последнем проходе стояла одна позабытая банка стручковой фасоли в причудливой нарезке, и она испытала прилив облегченья, по силе своей положительно эротический. Почему? Она терпеть не может стручковую фасоль.

Под конец дня Джесси Хорн проснулась с унылым осознанием того, что ныне существует возможность (не определенность) тому, что она, вероятно, могла бы (не наверняка) стыдно расплакаться на одной из многочисленных свадеб этого вечера. Хотя это вряд ли. В последний раз плакала она так сильно, что это вытравилось в памяти, когда Гэрретта, всего в крови и в наручниках, вели к поджидавшей патрульной машине, имя Джесси — проклятие ночи. С тех пор ее нежные ткани оттерли, отдраили и заменили на сталь, а у стали не бывает протечек. Пафосу придется занять свое место в очереди за несколькими другими крикливыми эмоциями. Лицо, воззрившееся на нее в ответ из зеркала в ванной, она отказывалась признавать. Да и волосы у нее вовсе никакого не мечтательно рыжего оттенка, а жуткая копна крестьянской черноты, которую она таскает на своих плечах, словно связку обугленной крапивы. День этот будет долгим. Она накинула на себя футболку «СПАСАЙ ВСЕЛЕННУЮ», натянула джинсы и помчалась забирать детей.

Кэмми с обтрепанной пачкой свежих рисунков цветными карандашами в руке уже терпеливо ждала у начальной школы Мо Дэлица[79]; в детском саду «Удачливая утка» Джесси самой пришлось вбежать внутрь, сграбастать некоего капризного Бэса и сбежать, одновременно рассылая воздушные поцелуи вымотанному персоналу. Вновь оказавшись в машине, дети, неизменно бдительные к настроениям мамочки, сидели до того необычайно тихо, наблюдая за проезжающими машинами — плывшую мимо фантасмагорию, — что Джесси захотелось остановиться прямо посреди Полосы[80] и каждого хорошенько обнять. На бульваре этом случались штуки и подиковиннее, но от прилюдного проявления чувств, перерывов в мистическом денежном потоке, вероятно, у нее будут настоящие неприятности. В эти дни она, как практичный механизм выживания, вся посвятила себя уверткам, ее истинной целью стало достижение личной невидимости. Ей хотелось присутствовать в жизни, она просто не желала, чтобы кто-то ее замечал. К несчастью, по причинам необъяснимо темным, раз безвкусица ее собственного оперения оставалась для нее прозрачной, она и была той персоной, на какую нравилось смотреть другим людям. Толпа была отнюдь не теплым раствором, в каком она могла бы растаять, а кристаллизованным полем скучающих тревожных взглядов. Поэтому парки развлечений любимыми местами не служили, но вот она ехала в «К-рай карапузов», к раздутому монументу сенсорной чрезмерности, завышенным ценам и групповому веселью, поскольку слово нужно держать, а за последние пару недель она и так уже пару раз его нарушала.

Для детей каждое посещение было ритуалом, какой следует совершать в должной последовательности, иначе потеряется волшебство. Сначала — поездка по уменьшенной «Союзной Тихоокеанской»[81], окружавшей весь парк и его прославленные аттракционы: самый крупный зал игровых автоматов в Мохаве, громадный цирк шапито, где на трех аренах не прекращались цирковые номера, площадка для миниатюрного гольфа, изображающая основные события в жизни Элвиса Пресли (бесплатная игра у всех лунок, если попадешь в унитаз на восемнадцатой), исполинский плавательный бассейн в форме кита, из которого каждые пятнадцать минут выплевывался гейзер воды, орошая собой неосторожных и потешая всех остальных, и зона отдыха под присмотром, состоящая из прочных копий чудес света, где детвора могла строить замки из песка в Колизее, носиться вверх и вниз по ступеням ацтекского Храма солнца, играть в прятки в Стоунхендже или сумасбродно кувыркаться в обитую алым глотку гавайского вулкана Килауэа. Затем — в контактный зоопарк на продолжительную сессию погладь-пощупай-понюхай-зверушек — тех, какими обычно наслаждаются в кухне или столовой, а свободно по дому они не бродят. После этого — сорок пять минут (передоговоренные на час) кормления четвертаками видеоигр неудержимого насилия, вслед за чем — рожки мороженого от торговца, очевидно наряженного сутенером, остановка на бейсбольной тренировочной площадке ради Кэмми, которой уже интересно, почему в командах большой лиги не играют девочки, и быстренько заглянуть в шапито, посмотреть, не выпустили ли еще на ничего не подозревающую публику Крушительных Клоунов, любимцев Кэмми, но сразу возле входа в клетке с кондиционированным воздухом, чтобы, как гласила табличка, не озвереть и не разломать прутья, развалился великанский самец гориллы, одного взгляда на кого Бэсу хватило, чтобы расплакаться. А это верный знак того, что пора уходить. И все это время Джесси вполне сознавала седоволосого, серолицего мужчину, курившего сигарету и опиравшегося на дальний поручень, когда проезжал поезд, или на троицу качков в одинаковых шортах и бейсболках УНЛВ[82], стоявших в очереди на «Сатанинский сброс», или на двух женщин с младенцами на лавочке у комнаты отдыха, или охорашивающегося спасателя со шрамом на животе, или лысого туриста в солнечных очках, который, похоже, действительно сделал ее снимок перед своим семейством, или нескольких прочих, от кого она защищалась волевым актом психического смещения, при котором тело ее превращалось в тайно недоступное для фантазий, желаний, проекций посторонних людей. Ну или на это она надеялась.

С подъездной дорожки Джесси через задушенное растениями окно могла видеть, как Никки возится с чем-то у раковины, но к тому мгновению, когда она загнала табунок детей от машины в дом, кухня оказалась зловеще пуста. Ладно. Тайна человеческих отношений: вопрос без ответа? — слушайте наши передачи завтра.

На ужин Джесси сделала детям бутерброды с жареным сыром, особое блюдо заказных вечеров, каждый приготовлен совершенно одинаково, разрезан на совершенно одинаковые кусочки. Затем она устроилась в кресле между Кэмми и Бэсом, мамаша-легаша на перерыве с чашкой кофе, дневной газетой, ее физическое присутствие — барьер для дальнейших неприятностей, покуда сама пробовала, одну минуту, потеряться, съехав по кофеиновому желобу в щекочущие отчеты о катастрофах, происшедших слишком уж далеко от нее, чтобы сколько-нибудь серьезно затронуть ее жизнь.

— Я не хочу ехать к Мамуне, — объявила Кэмми. — Я хочу с тобой и замуж.

— Ты еще жуть какая юная, солнышко. — Уважаемый техасский предприниматель удавил собственную жену ее гимнастическим комбинезоном для аэробики и сбежал со своим любовником-транссексуалом. Мир движется своим путем. — За кого ты выйдешь замуж?

— Я хочу замуж за Бэса.

— Нет! — завизжал ее братец. Чем бы это замужество ни было, он не желал в нем участвовать.

— Да!

— Нет!

— Да!

— Нет!

В дверях возникла Никки, волосы увязаны на макушке в традиционный узел неотвратимого рока. С решимостью того, кто уже тщательно обдумал свое положение, она произнесла:

— Я покупаю пистолет.

— Прекрасно, — ответила Джесси, после чего: — Хватит, я сказала! — детям, которые пытались достать друг дружку своими кулаками.

— Может, у Папки стащу один. Он не хватится.

— Поступай, как считаешь нужным. — Она шлепнула Кэмми по тылу руки, и теперь настал черед рыдать Кэмми.

— Ну, я не понимаю, почему это мне нужно больше волноваться о сложившейся ситуации, чем тебе.

— Тебе и не нужно. С Гэрреттом я и сама справлюсь.

На миг Никки умолкла.

— Я достаю два пистолета.

Во вселенной духа каждая личность — солнце. Возлюбленные и друзья вращаются по близким орбитам. Семьи собираются созвездиями. Тяготение влечет тела эти одно к другому. Тяготение — это любовь, а любовь и впрямь тягостна. Ибо если — чаще, чем нет, — музыка сфер напоминает вой самозаводки небесного усилителя, это потому, что гармонию вечно осаждают центробежные силы зла. Расположить тела в приятном и устойчивом порядке адски трудно. Джесси давно уже наблюдала за звездами, но все равно еще пыталась прочесть соответствующие знаки, увернуться от случайного космического мусора. Выстояв затмение, дожди астероидов, сокрушение миров, она выучилась важности того, что один глаз необходимо никогда не отводить от неба. И чему же именно она свидетельствовала сейчас — зловещей вспышке в небесах или отражению в ее собственном объективе?

— Ох, это просто твоя паранойя, — сказала Никки прошлой ночью. — Все точно так же, каким всегда было.

— Этого-то я и боюсь, — ответила Джесси.

Почему же так дьявольски невозможно любить одного хорошего человека чисто, честно — и чтоб любовь эта возвращалась сторицей без испытания, без трагедии, без слез? Когда умрет, надеялась она, все это для нее разъяснится.

Сегодня вечером Кэмми и Бэс получат по лишнему поцелую, по сверхкрепкому объятию, а следом их упакуют к Мамуне Оди с любимыми игрушками, подушками, индивидуальными одеялками от любой опасности для физического, равно как и эмоционального удобства, поскольку круглогодичное кондиционирование воздуха у Мамуни было достаточно мощным, чтобы хранить ветчину в гостиной в середине июля. Мамуня Оди к тому же была некогда Конфеткой Каином — ныне на пенсии — крайне популярной массажисткой на ранчо «Брыкливый мустанг» в округе Най, шесть футов жилистой женщины в розовых штанах в обтяг и тугих белых сапогах, специалисткой по Венерианскому Любовному Ожогу и Крему-Шорле, и фирменной ее похвальбой было: «У меня любой мужчина, натурал, педик или переодетик, отвердеет, как шест для палатки, быстрее, чем за минуту». Ремесло она оставила ради того, чтобы выйти замуж за кривоногого недомерка — помощника шерифа, который штрафанул ее за превышение скорости: «Мне достались и квитанция, и мужчина — гетеро до мозга костей», — и пять месяцев спустя она родила Джесси, присев на корточки, по ее утверждениям, в канаве, как индейская скво, по дороге в Бычью Голову, зубами стиснув кожаный ремень. Когда Джесси исполнилось семь, помощник умер от сердечного приступа, дожидаясь в приемной у окулиста новой пары выписанных ему очков. Все обычно делали вид, будто он и был отцом Джесси. Может, и был.

— В тебе течет кровь пайютов, — говорила ее мать, — чего ж ты так себя ведешь?

— Ты расистка, Оди, — жаловалась Джесси, — да еще и гомофобка.

— Тебя же я терплю, верно? — не лезла за словом в карман мама. Детишки обожали Мамуню, ее широкоэкранный телевизор, ее слабость к сластям, ее собачку Шасту, умевшую считать до десяти, танец «хучи-кучи», который она исполняла, чтобы их развеселить, и ее нового друга Тито — он выпивал бутылку пива, шевелил ушами и стоял на голове в одним нижнем белье. Больше развлечений, больше непитательных лакомств, больше индивидуализированных ласк, чем можно было получить за деньги в «К-раю карапузов». Их периодические жалобы, егозливость, возня на самом деле выражали выгорание наемного работника: ежевечерний поход к Оди отмечал третью смену нескончаемого дня, который, как сестра и брат уже начали понимать, естественно делился на восьмичасовые доли, лишь одна из которых проводилась дома, — полезная промывка мозгов для будущего обслуживающего персонала Америки. Хотя бы безопасность детишек Джесси обеспечивалась в эти темные часы максимальной угрозы — никаких колебаний насчет огнестрела в этом доме: Мамуня запиралась и заряжала со времен покушения на Кеннеди.

Оставшись теперь одни впервые после пробуждения, Джесси и Никки сидели в ехавшей машине напряженно, словно чужаки разных наречий, запертые вместе в железной камере, угрюмые поля молчания свирепо набрякали друг на дружку, каждая пыталась подначить другую на соскок в оборонительную речь. Для такого психологического эксперимента у Джесси точно терпения не было.

— Чур не копить, — скомандовала она. — Строго соблюдаются честные правила драки.

— Это мои эмоции, Джесси, я буду с ними обходиться, как мне заблагорассудится, извини-подвинься.

— Ага, блеснуло. Давай же, открывай этот ящик Пандоры, покажи нам все свои красивенькие сокровища.

Машина ехала своим собственным звуком, окна закрыты и не пропускали не по сезону ранний холодок.

— Когда это я скрывала от тебя правду? — спросила Никки.

— Я тебя умоляю. Искренность — другое лицо скрытности. Правда из подозревающего рта все равно подозрительна.

Никки выждала такт.

— Ну-ну, давай дальше. Мне не хочется упускать ни одного из этих твоих остроумных афоризмов. Ты втихаря там почитываешь у меня за спиной.

Джесси вдохнула — и снова выдохнула.

— Без меня, — сказала она, — у тебя не было бы такой закавыки, как Гэрретт в твоей жизни.

— Еще бы, но тогда у меня и тебя б не было. Никто не чист, Джесси, мы вечно сбрасываем багаж к ногам друг дружки.

— Он не весь вооружен и опасен.

— Ну, я же сказала уже — я произвожу движения, чтобы справиться с этой задачей.

— Порой, Никки, я думаю, что ты смотришь на меня и видишь, что здесь сидит Гэрретт. Сдается мне, кое-какое говно просто летит не в ту мишень.

Тени поиграли в пятнашки на бесстрастном лице Никки.

— Мне жаль, что ты это так ощущаешь, — сказала она. — Приношу свои извинения. Но меня беспокоят разные штуки, я напрягаюсь.

— Я тоже беспокоюсь, — сказала Джесси. — За нас.

— У нас все крепко, — заверила ее Никки. — Эту старушку-лодку, может, и покачивает время от времени, но мы уж точняк не утонем.

Джесси вызвала на себя всю силу пристального взгляда Никки — у нее были жуткие зеленые глаза из открытого космоса, немногие смертные умели противостоять этим взорам.

— Правда? — спросила она.

— Правда, — с нажимом провозгласила Никки. Подождала затем поворота на Фримонт, в голое сияние Блескучей Балки[83], в сердце города в сердце страны, их выбеленные лица выставлены навстречу непомерным шквалам изливающегося света, электрические потоки драгоценят кожу, а уж потом со всею искренностью спросила:

— Кого ты видишь, когда смотришь на меня?

Так. Для Джесси — невыносимо сложный вопрос. Ее «знающий» взгляд имел склонность теряться в людях, в вычурной и узорчатой красоте их слоев и сланца, в прозрачных очерках, вылепленных временем во тьме, в завораживающих причудах, в жестком изяществе, слоистых ущельях и дымных вершинах, выдающих новую звезду в сердцевине души, в извечной утробе образов, в танце дикарской возможности. Под таким пристальным взором поддерживать пропорции становилось затруднительно, само понятие о связующем единстве низведено до банальщины. Изучаемый Другой выскользнул из фокуса, возобладала эдакая призрачность. Чем больше знаешь, тем менее устойчив предмет твоего знания. Ум не отступался от мира, словно пожирающий бес. Что она видела? Она видела трещины, расселины и сколы. Она видела, как сквозь корку у ног ее вздымается ее прошлое.

Часовня «Счастье» была белым бунгало в форме сердца с окнами в форме сердец и дверью в форме сердца, удобно расположенным к северу от Полосы прямо напротив «Стоу, Айка и ДеКилера, поручителей под залог». Снаружи на зеленой цементной лужайке из надутых губок вечную струю подкрашенной синим воды в мраморный бассейн, глубоко заваленный монетками и фишками казино на счастье, выплевывал стоявший на цыпочках Купидон, крылышки врастопырку. Рубиновой неоновой вязью одно окно гласило «СВАДЬБЫ», другое — «ОТКРЫТО». Как и фонтан, ни тот знак, ни другой никогда не выключались. Каждый дюйм интерьера (кроме четырех каплиц, оформленных индивидуальными мотивами — традиционная, греческая, средневековая и футуристическая) отделан был какой-либо разновидностью красного, экзотическая меблировка с шелком, атласом, велюром, дамастом и кожей вся окрашена в безумный пылающий оттенок. Джесси работала в левом желудочке, «Невестиной лавке» — впаривала кольца, цветы, торты, подвязки, интимные уборы для медового месяца и разнообразные местные сувениры сомнительного вкуса, а также сдавала напрокат вечерние платья и смокинги пылким неподготовленным парочкам. В своих служебных каблуках и узкой юбке, посасывая коричный леденец, она себя частенько называла «Сюзи Сахарграм, ваш глазированный блудливый пупсик». Валентинов день она ненавидела страстно.

Джесси трудилась в «брачном бизнесе», потому что там работала и Никки, а Никки была там, потому что часовней «Счастье» владели и управляли ее родители, Бад и Гленда Хардуики. Бад, Преподобный Папка, как его звали родня и доверенные друзья, был одним из истинных первопроходцев Вегаса. В 1942-м его признали 4-Ф[84] — он потерял указательный палец в подозрительном несчастном случае на ферме годом ранее и не мог нажимать на спуск, откочевал из Барстоу работать в Долине на магниевом заводе, изготавливал осветительные патроны, которые помогали озарять военный потенциал Америки. Рука, которую отвергла его страна, однако была достаточно крепка, чтобы держать молоток, и в конце сороковых он работал в строительных бригадах, возводивших «Гром-птицу» и «Подворье в пустыне»[85]. Деньги текли в Невадский бассейн, как вода по желобу. Баду хотелось их себе. Он размещался в заметных местах, где его со временем и заметил Гас Голден из «Шехерезады» — и нанял в основном для того, чтобы повсюду ходил за Гасом и поддерживал некоторое фоновое присутствие, отсутствующий палец при этом сообщал полезную решающую нотку сложным деловым переговорам. Преуспев впервые в жизни, позвякивая карманами пиджака, он женился на местной девушке, с которой познакомился на съезде автоторговцев в отеле, — на Гленде, Мисс Атомный взрыв-1956. В 1957-м Гаса Голдена обнаружили в сундуке на железнодорожной станции Трентон, а Бад Хардуик обнаружил религию. Обращение проходило болезненно: Иисус разломил его жизнь пополам, первую половину вышвырнул в пылающую мусорку. Несколько лет Бад шибался без пенни в кармане, раздавал Библии туристам на пути в преисподнюю. Бывшие деловые соратники проходили мимо него по улице, даже не моргнув глазом, старый Бад исчез — как будто плазму его самости вдруг выволокли на новый свет, а в него самого, не подумав, установили доселе не видимые поверхности — раскрашенные так грубо выпукло, что ранее знакомые выступы низвелись до теней на заднике. Так и родился Преподобный Папка, апостол в белых туфлях, зеленых штанах и серебристом пиджаке, который курил по пятьдесят «кулов» в день, щеголял кольцом на мизинце в виде креста с алмазами, матерился, как рядовой, но терпеть не мог этого в других, был скрытым ценителем зрительного великолепия большегрудых невест. Он понимал, почему недокормленным пятилетним холериком мать-разведенка бросила его на маразматиков деда с бабкой, которых он едва знал: путь в святой город выложен кирпичами боли. Пастырство его обозначено Господом в начале времени. Он станет праздновать таинство брака в пустыне греха.

Так он и делал — но не без риска в нескольких случаях для своего собственного. Гленда, чьим высочайшим устремлением всегда было никак не меньше, чем блистать звездой под лучом прожектора в зачарованном мире кордебалета, не знала, как относиться к явлению религиозного пыла в их жизнях. Когда тот сопровождался исходом налички, она грозилась уйти. Проповедование — игра неудачника, в лучшем случае в ней можно участвовать безубыточно, насколько она могла определить, а она не планировала в своей жизни тратить время на неудачников. Такое въедается, она видала это снова и снова за игорными столами. Проигрыш — вирус, против которого делаешь себе прививку денежными ресурсами со множеством нулей. Теперь она вдруг, кажется, заболевала — и была от этого несчастна. Она плакала, Бад молился. Затем она обнаружила, что к тому же беременна — вирус мутировал, — и, похищенная взбунтовавшимся сердцем, Гленда отплыла к сиренам архипелага серийных романов на стороне. Бад ждал и молился — скала, к которой можно вернуться. Выяснилось, что мелочь, которую ей удавалось набрать на этих внеурочных экскурсиях, в итоге скопилась в кучу, которой хватило на то, чтоб обменяться на знаменитый белый бунгало, где Бад и Гленда теперь вот уже больше тридцати лет гнали парочки по проходу, и если бесперебойная работа матримониальной машины требовала определенных мягчительных средств, добываемых лишь в определенных местах вне дома, то периодические отсутствия Гленды бывали обременительной, однако жизненно важной жертвой. Возраст не изменил Гленду — лишь слегка ее запек: кожа у нее стала морщинистей и ближе к кости, но красоту свою она сохранила, животный дух, великолепную копну рыжих кудрей, что подрагивала заряженным шлемом металлической стружки, когда она нетерпеливо хлопотала в часовне, чаруя клиентов, изводя работников, орошая каждое помещение из своей верной банки розового освежителя воздуха. Все говорили, что Никки — вылитая Гленда, обвинение это без особого такта отвергалось и матерью, и дочерью, но оба родителя очевидно любили свое взрослое заблудшее дитя — их единственную наследницу, — и Джесси им тоже нравилась.

Женщинам предоставили полный оперативный надзор за кладбищенской сменой, Никки — снаружи за стойкой регистрации, Джесси — на задах с безделками. «Движения» обычно бывало более чем достаточно, чтобы поддерживался этот приятный несмолкающий гул выгодного предприятия и занятой рабсилы (в данном случае развеселого персонала, состоящего из органиста, фотографа, шофера лимузина и разнообразных дежурных священников, которые имели склонность, стоило лишь темпу провиснуть, собираться непродуктивными кучками вокруг манящей колоды карт), поэтому коэффициент скуки оставался сравнительно низок. Для Джесси развлечением служили люди, эта нескончаемая процессия, тянущаяся па́рами мимо ее прилавка, нервная, неловкая, мучительно обострено ощущение того, что их выставили напоказ, каждый надеется, что их не выпихнут за борт прежде, чем они достигнут Арарата супружеского блаженства. Все знали свои шансы, больше повезет, если поставишь на Суперкубок — и все равно они приходили, и Джесси любила их всех, хотя ее каждодневное изумление от множества этих оптимистических партий было рефлексом, какой она, как ей казалось, вряд ли вообще когда-либо теперь утратит. Ее наивность насчет того выбора, какой делали люди, казалась практически несокрушимой. Ну что мог этот человек «увидеть» вон в том? Из чего состояло это «ви́дение»? Важные вопросы в ее собственной жизни, полнейшие загадки в чьей-либо еще. Мудрость, чьего роста запасов она ожидала на своем посту подслушивания у внешнего периметра эроса, покамест сводилась вот к чему: любовь слепа; надежда умирает последней; книгу не судят по обложке; все побежали — я побежал; и т. д. Что, насколько ей было известно, могло оказаться именно той пошлой личиной, которую мудрость с восторгом на себя натянула бы.

А точно известно ей было то, что вместо высшего понимания у нее есть целый склад баек, анекдотов, моментальных снимков, острот и жалоб, полученных от всяческих человекоподобных в их самом беззащитном и причудливом виде. Примитивное силовое поле, вырабатываемое подлинной свадебной церемонией, располагало достаточной властью, чтобы пригасить явное величие какой-нибудь сверхзвезды. Из коих часовня «Счастье» повидала немало. Здесь сочеталась браком Жаки Бест (оба раза), равно как и Фил Джейкс, Рода Дарлинг и несравненная Тара, прибывшая со всею своей свитой из восемнадцати человек в двух белых длинных лимузинах всего за несколько мгновений до неистового конвоя прессы по меньшей мере в дюжину полугрузовиков, фургонов и прокатных автомобилей, что вызвало пробку на дороге и чуть ли не дебош, затянувшиеся намного дольше после того, как офигевшую невесту и ее восемнадцатилетнего жениха-культуриста втайне вывезли оттуда на заднем сиденье Никкиного «Хёндэ», в котором их брачные обеты неуклюже, однако действенно консумировались, не успели они доехать и до аэропорта Маккаррэн.

Но в таком демократическом предприятии, как это, слава обыкновенно мешалась с безымянностью, и памятное было стихийной смесью из того и другого, самая крупная доля ее подтверждала, к удовлетворению Джесси, нелепость этого оксюморона — «средний человек». Был там, к примеру, отвратительный хряк, который за десять минут до церемонии предложил бросить свою потрясенную невесту и вместо этого жениться на Джесси. Или англичанин с рукою в гипсе, правый глаз таращился за избыточным моноклем, — тот сказал, что вступает в пару лишь потому, что «все умирают, верно?», как будто замечание это несло в себе бесспорную весомость, в то время как женщина с ним, ошарашенная и молчаливая, казалась прискорбно неуверенной в своем местоположении. Или целый автобус корейских туристов, которые подъехали без предупреждения одним плотным вечером, бракосочетались всею массой, а потом никак не могли прекратить шуток о том, чтобы проделать все это еще раз, как будто приключение в вегасской часовне — разновидность аттракциона в парке развлечений. Или транжира с низким лбом и бриллиантами в резцах, который раздал чаевые всем в заведении, включая следующую пару, каждому по сотне долларов. Или же легендарное вторжение макаронных людей, когда целая киносъемочная бригада из Голливуда, каждое коллагенозалитое лицо и липосакционированное пузо, привязанные к своему комплекту диетических ограничений, занимали часовню трое развлекательных суток, снимая в ней ключевую сцену свадьбы из «По-семейному» — самобытного романтического триллера о молодом и симпатичном агенте УБН, который влюбляется в молодую и красивую дочь колумбийского наркобарона, и эксцентричной комедии манер, каковая начинается, когда дочка, уже беременная, узнает, что ее любящий муженек был убийцей ее матери и брата в облаве накануне, а недавно ему поручили доставить властям ее отца, живым или мертвым. В фильме снялись все работники часовни «Счастье» — играли они либо самих себя, либо изображали случайных свидетелей, пока Преподобный Папка дирижировал матерыми ведущими актерами в их «согласны» — еще раз, еще, еще. Неожиданный урок для непосвященных: прочтения одной реплики нескончаемы. Кроме Преподобного, Джесси была единственной «гражданской», кому выделили роль со словами — ее наградили привилегией отвечать: «Да», — на мимолетный вопрос Джейсона Ладью, молодого актера, игравшего агента УБН, она на собственной шкуре убедилась в паденьях и отзвуках, что могут содержаться в просторе простого слова из одного слога и двух букв. Еще она обнаружила, что вблизи ухоженный ворс внешности мистера Ладью выдает такие следы носки, которые совершенно отсутствуют на его широкоэкранном изображении. Когда она наконец посмотрела готовый продукт — на видеокассете дома у друзей, пропустив премьеру в кинотеатре, как пропустило ее, вероятно, большинство населения страны, с ужасом увидела она, как личные физические недостатки увеличены до неизбежных провалов нравственной воли и без комментариев представлены на критический погляд всей нации: бедра у нее оказались слишком широки, руки слишком тощи, нос чересчур длинен, ляжки чересчур толсты, брови слишком светлы, а волосы у нее… ну, конечно, у нее волосы. Улыбка хотя бы оказалась приятной, зубастый продукт поощряемого Никки плана по самосовершенствованию, чтобы подхлестнуть рейтинг Джесси как распорядительницы, лицо ее в нормальном покое, очевидно, — предмет настолько враждебного толкования, что уже несколько клиентов открыто по этому поводу что-то заметили. Улыбайся, черт бы тебя драл, ты в сфере обслуживания работаешь! И вот она оттачивала, послушная работница, вгоняя клинья сознания под те дряблые лицевые мышцы, покуда теперь, когда б только сознательно ни взбодряла себя она вопреки собственному настроению, как это часто бывало, получавшейся в результате личине все удавалось с потрясающей действенностью. «Вы приятнейшая юная дама, какую я встречала во всем штате Невада», — провозгласила мерзейшая, старейшая во всей стране вдова (она сбегала со своим шофером-албанцем) лишь миг спустя после того, как Джесси осознала, до чего симпатично будет эта женщина смотреться, если ей набить рот нафталиновыми шариками, а на короткую обвисшую шею намотать проволочную вешалку. Вива, Лас-Вегас[86].

В редкий вялый вечер внимание Джесси на тугие миги могло отвлечься на неоновую пальму, горевшую у нее в окне. Изображение было поразительно подробным — это анимированное дерево из хрупких трубок и электрифицированного газа, прославленная эмблема «Врат Иштар», самого крупного казино и отеля в мире, выпиравшая из ночи, как поросль другой земли, что поярче, поумнее, где воспоминания — алмазы, а Джесси — их королева: милые пухлые ямочки на тыле морской звезды-ладошки Бэса, испачканной вареньем… тупым макетным ножом вырезывает свое имя на баскетбольном кеде Сузин… пузырек черного лака для ногтей «Шлюха в латах» зацементировался в собственной слякоти у нее на парте… драный котенок Тэппи, сработанный из носка, глаза-пуговки и валяные уши, пожертвован в битве одному из своих сородичей попушистее… мертвая лиловая трупная шкурка ириса, которую Хектор дал ей в автобусе до Феникса… конфетное дыхание Кэмми «Я тебя люблю» щекочет ей ухо… снежный буран в Скалистых, каждая отдельная снежинка падает под одним и тем же углом в сорок пять градусов, с той же гипнотической частотой… черепа губной помадой на зеркале в раздевалке для девочек… свет на озере в то утро, когда она рассталась со своей девственностью, всё, чем она была и чем суждено ей было стать, мгновенно постижимо в непосредственном красноречии солнечного огня на воде… детские крапины честного золота в одержимых глазах Гэрретта, руда для горняков более бестрепетных, нежели она… сломанные эмоции заводного кролика, валяющегося в тени легавой машины на стерне газона… голое тело Никки, невинно свернувшееся в защитной пещере сна… Вспышки эти сияли сквозь черную пустошь ее прошлого с ограненной ясностью, жестким изящным упорством, домашние пустяки выдавали личное значение столь же важное, как и любое общественное событие, повседневные приращения сердца и движение неба, и перемена горы, и голос песка — те карты, что тебе сдают, то, чем ты играешь, не жалуясь, игру ты знала и понимала так, что смогла бы начать уже в ней выигрывать.

Первым любовником у нее был парнишка по имени Доу Уэбб, который приехал на «Борзой»[87] из Сент-Клауда, Миннесота, на седьмом небе, годков двадцать один. Его дядя Эрли знал мужика, который знал мужика. Весь город был его, только попроси. Как и Джесси. На нее произвела впечатление его улыбка, его уверенность, его грудь. Ей было семнадцать, бегала ночами по улицам со стаей девчонок в городе, предназначенном для игр взрослых, где слишком мало чем можно занять беспокойных и несовершеннолетних. Встретились они однажды в жаркие опасные три часа утра на неоновом кладбище Кэмерон-стрит, где Джесси, Луэйн и Суз (Три Мусс-кетера), а также Доу и пара кусачек все вместе пытались проломить ограду в поиске ценного мусора вывесок.

— Я э-э ищу С, — сказал Доу, шевеля руками в карманах, принимая позу не менее действенную из-за своей очевидности.

— Это твой инициал? — спросила Джесси.

— Э-э, нет вообще-то, э, мне нравится, э, форма. — Его форма ей тоже понравилась.

Через полтора месяца они уже жили вместе в трейлере на стоянке мотеля «Анасази», ели макароны из сколотых кофейных кружек, трахались и собачились под всеведущим взором управляющей — миссис Фрэнк Ллойд, диабетички с печальной серой кожей и увечным терьером по имени Ралф, который рьяно цапал зубами любого, кому хватало глупости попробовать его погладить. С выплатой Доу и Джесси всегда запаздывали, электропитание у них часто отключалось за неуплату, но миссис Ллойд редко жаловалась: ребятки эти — не просто детвора, которой она сама не обзавелась, они еще и лучшее развлечение, каким она наслаждалась с тех пор, как «Третий не лишний»[88] пустили в повторы.

В тот период Джесси скакала с одной работы на другую, ей не удавалось поддерживать в себе интерес к деятельности, какую с самого начала считала несостоятельной. Жизнь тогда была враждебными водами, какие нужно патрулировать, как акуле, никогда не расслабляясь, никогда не задерживаясь, у тебя важный пункт назначения, пусть пока и не известный, но непрестанное движение тебя к нему направит. Поочередно трудилась она официанткой, собачьим парикмахером, соответственно обряженным служителем на автомойке «В бикини весело», телефонисткой, телефонным торговцем, экскурсоводом в «Музее Либераче»[89] (слезы! хохот! опера-буфф! — бросила она через два дня), пока наконец по рекомендации Линдзи Хойл, учившейся в одном с ней классе по рисованию в средней школе Бенни Биниона[90], ее не наняли техником кисти в «Арс Максимус» Лу Фокса (ранее — «Моне за монеты»). В студии громадной, как железнодорожный вокзал, она сидела за мольбертом вместе с девяноста девятью другими «техниками», ляпая искусство для мотелей в умеренном конвейерном темпе. Выяснилось, что у Джесси — особая сноровка стряпать Вермееров, неожиданная чувствительность к поэзии предметов, психологии света, внутренне присущей трансцендентной природе спокойного человеческого пространства — качества эти призваны успокаивать утомленного странника, доковылявшего до своего снятого номера диспепсической зарею с восемью липкими центами в штанах и без всякого будущего, хоть в этой жизни, хоть в следующей. На мистера Фокса это произвело впечатление: он тихонько сунул ей премию, он форсировал свои визиты к ее табурету, где руки его, уж такие своевольные существа они были, начали легонько поглаживать опушенные связки у нее на шее, разминая зажим художника у нее в спине. Джесси терпела эти кошмарные массажи, сколько могла — сама работа ей очень нравилась, — но ощущала топь его касания и понимала, что с приливом поднимется не только ее лодка. Поэтому со временем, с сожалениями она уведомила об уходе раньше, в кои-то веки, чем ей хотелось бы, но подумаешь, дома она тоже не прочь поваляться.

Почти год порядок был такой: завалиться домой из чудесного мира работы (билет неискупимо проштампован лишь аттракционами минимальной зарплаты) и обнаружить, что Доу отвисает в одном нижнем белье, в гостях у него двое-трое никудышных дружков с нелепыми именами вроде Барсук, Шестиколодный Вик или Мо-Хамло, имена эти у нее не было ни малейшего интереса присоединять к соответствующим лицам, это были его добрые кореша, не ее, одержимые поклонники Системы, той вечно-мутирующей, неизменно-переливчатой тропы к Святому Граалю «двадцати одного». Тайная механика Системы была безнадежно запутанной, стиль речи — разделения, удваивания, разницы хай-лоу — инсайдерский шифр, но главный стимул, казалось, подразумевает некую разновидность подсчета карт, а Джесси и представить себе не могла, что Доу освоит эту задачу, поскольку какие бы запасы терпения и сосредоточенности ни удалось ему приволочь с собою из северных краев, здесь, на великой юго-западной сковородке утраты и разочарования они целиком и полностью употребились. Настроение у него становилось все более рептильным, особенно после того, как парни уходили, и Джесс брали под ружье, чтобы она кон за коном упорно сдавала ему, пока у нее пальцы не натирало, пока голова не принималась пульсировать под сверканием кухонного дневного света, тошнотворные шлепки карт перебивались его пронзительными взвизгами:

— Нет, черт бы тебя драл! Сколько раз мне тебе говорить нужно, сдающий стоит на семнадцати всегда, всегда, всегда, идиотка! — И она думала: ты меня не знаешь, ты не знаешь моих секретов.

Однако существовала в ней некая часть в твердой прочной сердцевине — последняя порция, вылетающая вверх по трубе, когда кремируют любого доброго американца, — что принимала вызов Доу и природу его одержимости. Он накидывался на игру с пылом, предполагалась громадность ставок, не просто денег, ибо завораживающая красота Вегаса состояла в посулах, что здесь, в песке пустыни задачи жизни не столько сократятся, сколько прояснятся до простого математического узла, затем быстро «решатся» вводом в действие нужного теоретического лезвия. Редкую джилл или джонни янки-дудлов миновало касание едкой магии подобного верования.

Голодный Доу искал элементы Системы с раннего детства — в полуподвале своего миннесотского дома он устроил казино с игрушечной рулеткой, учил другую детвору ценному искусству изящно проигрывать, болезненным просмотрам будущего, какое они распозна́ют слишком поздно. Собственная его судьба, очевидная даже в этом развитии не по летам, была выигрывать — либо выжуливая у десятилеток их деньги на обед, либо обманывая своих родителей, какая разница, если дебита удается избежать. Он был иным, разгром переживал физически, утрата была равносильна пуле в грудь, поэтому когда наконец он осуществил свою мальчишескую мечту — приехал в Вегас, и город отозвался тем, что нанял его тело мишенью для учебных стрельб, он умирал в этой страсти, от которой могли излечить лишь время да поправка вдали от игорных столов. Джесси обычно уходила из трейлера домой к матери, покуда оптимизм не возвращался. В этом и состояло величие Америки, надежда постоянно плавала в воздухе у тебя перед глазами. И порой, с такой лишь частотой, что удерживала тебя на крючке, вера вознаграждалась — как в тот день, когда Доу выиграл 5500 долларов, примчался домой с известием, затем трахал Джесси больше четырех часов подряд, не теряя стояка. Так она постигла эротический блеск денег.

— Знаешь, — сказал он ей доверительно, — по этому городишке можно курсировать на круглосуточном улете от секса. — Наверное. Но для этого требовалось, чтоб ты все время выигрывал, а она не знала никого из казиношных жучков, кто крейсировал бы на чем-либо крепче адреналина отчаяния. Постепенно, без фанфар, он стал у них в доме излюбленным наркотиком. Деньги изымались из их жизней, словно морской отлив; молчания удлинялись; драгоценную деревянную вырезную штучку Доу — Хо Тэя, китайского бога удачи — гладили, ласкали и терли с нежной преданностью, какой Джесси не перепадало никогда. Она все ждала, что он на нее набросится; и хотя он кипел, неистовствовал, словесные атаки когтями драли ей плоть, но он никогда на нее и руки не поднял — ни в гневе, ни в любви.

Время бежало дальше без них, Доу за своим столом, заваленным замусоленными картами и бестолковыми диаграммами, ожидал, когда же повернется Колесо, Джесси в спальне у окна оглядывает пустыню снаружи в поисках подсказки. Пустыня не ждала и не надеялась — она претерпевала. Бог-Ящер помнил, когда камень тек, как вода, помнил, когда потечет он снова, промежуток меж двумя этими событиями — не больше мырга одного полуприкрытого неумолимого глаза. Этот город обречен, думала она, и мы, обитатели его, тоже.

А потом, одним совершенно ясным утром она посмотрела на этого чужака, с кем больше года уже делила свою жизнь, и впервые увидела его, и, не в силах сдержаться, такова была мощь чистого ее изумления, выпалила со всею невинностью основополагающий вопрос:

— Ты кто?

В ответ Доу метнул ей в лицо полную колоду карт, острые края порезали ей лоб, нос, губы. Ее это слишком потрясло, и она не отозвалась. Под поверхностью, где слова непрестанно выстраивались в доводы и осмысление, она понимала, что ее жизнь с Доу завершилась. Оставалось этой истине лишь всплыть кверху, перевернуться вспухшим брюшком к свету, а Джесси — начать череду действий по извлечению себя, которые завершатся тем, что она возвратится к себе в прежнюю комнату дальше по коридору от материной, переживать кошмары своего детства (горгульи на кроватных столбиках, машинная дама в чулане с хирургическими инструментами вместо рук, люк под кроватью, где таятся щелкающие пальцы, чтобы утянуть ее в подземное рабство к токсичному мусорщику-зомби, работающему на загрязненных ядами фабриках будущего), мешанина дней с головной болью, проводимых в отражении материна зудежа («никаких фишек он не держал, я у него по глазами видела»), отвратительные поползновенья материных дружков, невоздержанных версий Доу постарше, у кого дурная кожа и меньше мозгов. Когда она сперла довольно из карманов этих одурманенных дружков, чтобы финансировать свое бегство — немедленно улепетнула в новую квартиру, к новой жизни.

Устроилась она танцующей рабыней в «Пир Нерона». Через неделю уже склеила Спартака. В действительности его звали Гэрретт Пью, он был привлекателен и добр, и не без собственных грандиозных порывов вроде реализации ста миллионов долларов (жалкого одного миллиона, казалось, уже не вполне достаточно) к тридцати пяти годам — возрасту, когда от обычного вируса гриппа неожиданно скончался его отец. То, что Гэрретт был полон решимости накопить этот шмат налички, управляя когда-нибудь собственным казино, тут же расположил к нему Джесси — вот наконец-то человек, работающий с нужной стороны игорного стола. Днем Гэрретт носил копье на пиру Нерона; по вечерам посещал занятия в школе крупье «Том и Джерри»[91], истории про которую только подтверждали давние подозрения Джесси: первая неделя посвящалась тому, как жульничают клиенты, остальные пять — тому, как клиентов обжуливать. Как и Доу, его редко можно было увидеть без колоды в руках, и Джесси постепенно выучилась не вздрагивать от звука тасуемых карт. Вернувшись, в ней вновь поселилось доверие — сторожкий, но, по сути, верный пес, довольный, что постель еще не остыла, что миска полна. Гэрретт возвратил ее к той личности, какой она была, когда только познакомилась с Доу, и за это она его любила. Глаза у него были задушевно карими, губы — мягчайшими из всех, что она когда-либо целовала, с ним рядом она много смеялась. По стечению обстоятельств поженил их в часовне «Счастье» Преподобный Папка — церемония оказалась настолько краткой, что их свадебные фотографии, как ей нравилось шутить, оказались серией снимков пустой комнаты. Через месяц она уже была беременна Кэмми.

Почти весь срок свой она проболела — ее обманом завлекли на борт в этот штормовой рейс до таинственно далекой земли материнства. Куда б ни ходила она, всюду носила с собой бумажный пакет на крайний случай; Гэрретт растирал ей спину, снабжал галетами, говяжьим бульоном и густым шоколадным мороженым все те немногие часы бодрствования, какие им удавалось делить друг с дружкой каждый унылый день. Конечно, как только стало заметно, с работы танцующей рабыни ее тут же уволили: очевидное состояние ее было слишком уж отъявленным напоминанием о последствиях в городе, чье само существование зависело от отсрочки последствий, покуда, то есть, все твои счета — финансовые, физические и эмоциональные не окажутся тщательно оплачены. Сидя дома наедине лишь с собой и баскетбольным мячом в животе, она скучала. Телевидение сводило ее с ума, шум, горячка и пагуба казино без воздаяния — когда бы то ни было. Она пристрастилась к чтению между приступами тошноты: дешевые отчеты о настоящих преступлениях в бумажных обложках, о серийных убийцах, преследующих одиночек на 95-й федералке, о сатанинском культе подростков-каннибалов, терроризирующих Фресно, о насильнике в женском платье, действующем на верхнем Бродуэе, — истории с той же двусмысленной притягательностью террариума с рептилиями, где ужас свернут гипнотическими кольцами, пышущими смыслом, даже отвращение имело собственный особый посыл. Втайне она восторгалась неблагозвучием насилия, ей очень нравилось следовать — пусть всего лишь и в безопасности воображения — за безрассудными шагами ее собрата-человека за черту, за все черты, в ускоряющуюся ночь совершеннейшей свободы, — или была ль такая безнаказанность перед законом рабством ужаснее тюремных решеток или кроткой покорности? Этого она не знала — но когда в ее сны стало наносить разнообразные части тела, когда тревожные воспоминания о погоне через затемненные комнаты, в которых она раньше не бывала, начали неотступно возникать и днем, она переключилась на чтение откровенных биографий знаменитостей из страха, что уродство тех образов, какие столпились у нее в голове, может заразить мозг ее нерожденного ребеночка. Озабоченность иррациональная, но в истинности ее она не сомневалась по мере того, как всякая разраставшаяся неделя ее беременности, казалось, все глубже втягивала ее в царство волшебства.

Роды стали событием невыразимых пропорций, дикой гонкой среди смыслов, какие память не могла воссоздать без ущерба: мироздание завязалось узлами боли; распусти нити, освободи звезды, чьи цветки сулят свободу от мук времени; потрясающа разоблачительная сила пытки, что влекла ее, крохотную попискивавшую ее, все выше и выше, сквозь потолок и крышу, в космическое пространство, прочь из космического пространства, в холодные покои темной королевы с лоскутным лицом старых кошмаров — она склонялась со своего трона, чтобы сообщить Джесси нечто такое, чего та не желала слышать, и едва тонкие синие губы задвигались, Джесси съежилась в ужасе, ее завертело вниз до точки настолько плотной, что внутренний взрыв души отвратился лишь плачем новой звезды, то на поверхность всплыла жизнь, и Джесси раскрыла недоуменные глаза на святую сморщенную мордашку новой дочери своей, в чьем зареве видения ее безумного странствия к этому зрелищу принялись испаряться так же начисто, как и утренняя роса. Жизнь — амнезия смерти, подумала она, а забывание — милость, к которой мы льнем.

Теперь миги ее жадно впитывала Кэмми; для кормежки ребенка, выяснила она, требовалось молоко и ее жизнь — вся без остатка. Отвлеченная пеленками, кормежками, хлопотами, вневременными случаями чистейшего обожания, Джесси потеряла след своего мужа. У нее не оставалось свободного времени, чтобы проверить ему пульс, смерить ему температуру, отметить натиск тревожащих симптомов. Еще в начале старших классов Гэрретт разработал для себя генеральный план — тайный график, в котором размечались минимальные темпы финансового успеха от года к году на пути к преждевременному обретению ядреного плутократизма. Беда вот в чем: жизни не удавалось не отставать от плана. Гэрретта уволили с его первой должности крупье за чрезмерную улыбчивость, со второй — за то, что уронил мешок никелей, когда в заведении час пик. Он перепроверил свои показатели. В его манеру начала вкрадываться не свойственная ему брюзгливость. Несколько других казино ему отказали — его ум уже покусывали по краям паранойяльные видения смертоносных черных списков, — после чего его наконец приняли в салун «Песчаный доллар», вульгарную третьесортную деньговыжималку для нешикующих туристов, где крупье одевались в атласные рубахи с бахромой, завязывали узлами банданы и носили десятигаллонные шляпы. Гэрретт обожал играть в ковбоя. Как только он надевал костюм, костюм надевал его: моментальный мачизм в сапогах из ящеричьей кожи на высоких каблуках. Наряд свой он носил истово, как на работе, так и дома, при виде воображаемого пятнышка на нем впадал в мелочные ярости. Распорядитель в казино был неисправимой сволочью, он весь выварился в цинизме жизни, проведенной за игорным столом, и единственным наслаждением для него оставалось гнобить наемных работников.

— Вегас — городок компании, детка, а ты в нем незваный гость. — Стоял, бывало, прямо за спиной у Гэрретта, сопя ему в затылок теплыми креветками: — Нервы, детка, все дело в нервах, — сверкая бессодержательной ухмылкой черепа, понося его перед игроками за скверную осанку, недолжное одеяние, небрежную сдачу карт и прочие вымышленные неучтивости. Если игрок отходил с более чем несколькими купюрами (точное количество их колебалось в зависимости от настроения распорядителя в зале), он прогонял Гэрретта сквозь унизительную репетицию: вскрыть колоду, побить верхние шесть, семь, восемь карт, раздать на скорость (у Гэрретта этот способ получался средне) и ободрать колоду (что ему удавалось паршиво). Затем он мог все равно оставить его на месте до следующего перерыва или двух, чтобы отрабатывал свой кармический долг, очищал атмосферу вокруг стола, пока процентовка не возвращалась к нормальному тяжкому равновесию заведения. По вторникам и четвергам от Гэрретта требовалось носить белые носки, черные — только по выходным, эти амулеты были призваны отражать везение игроков, а если Гэрретт забывал, его штрафовали. Зачастую по выходным Гэрретта неожиданно вызывали отработать четырнадцатичасовую смену; ни дня не проходило без угрозы увольнения. Когда наконец он собрал в кулак всю свою дерзость и спросил: почему вы ко мне так относитесь? Зальный распорядитель ответил:

— Нипочему, ты мне просто не нравишься.

Впервые, когда Гэрретт ударил Джесси — жестко шлепнул по щеке, — он тут же извинился. Младенец плакал уже час, он пытался позавтракать в пять часов вечера, Джесси жаловалась на обилие его настроений, как вдруг он дотянулся и вмазал ей. Джесси это потрясло, но долго она сердиться ни на кого не могла, в особенности — на своего мужа; лицо это несло в себе оправдательную слабость во всех своих погодах. И хотя весь дом вновь анестезировала радушная рутина, между ними оставалось тупое биенье громадного несказанного.

Гэрретт пристрастился повсюду таскать с собой копию своего жизненного плана, сверяясь с ним в неуместные мгновения. Ему было страшно: время ускользало, а хватка слабла. Пара стаканчиков после работы помогала ему думать, сосредоточиваться на сути задачи. Затем без предварительного обдумывания или сожалений он поймал себя на том, что крадет у казино — прикарманивает фишку тут, фишку там. Купил себе шикарные золотые часы в точности как те, какие носили его игроки, и когда Джесси поинтересовалась ценой, он стукнул ее снова. Никаких извинений. В рукав на резинке он вшил усовершенствованный тайник фокусника, фишки, спрятанные в ладони, исчезали у него в одежде быстрее, чем успевал заметить глаз, включая предположительно и электронную его разновидность, сокрытую в зеркальном потолке. Себе он покупал все больше подарков: костюмы, украшения, фотоаппараты, видеотехнику, время от времени безделушку-другую для Джесси и ребенка. Она ничего не говорила. Игра в ковбоев эволюционировала — почти что неизбежно — в игру надругательства, капризничать для него стало делом таким же обыденным, как пожимать плечами, что с обескураживающей действенностью вросло в великий механизм привычки, амортизатор природы, когда обыденное и неимоверное укрощались с безразличным равенством. Повторение было равносильно принятию — по крайней мере, с его стороны; дела на домашнем фронте наконец достигли того исполнительского уровня, с которым ему было бы уютно. Ибо теперь он менялся: метаболизм, психология, сами шаблоны мышления, слущивалась эта болезненная шкурка неудачника, он двигался по своему расписанию вверх, нейтрализуя психические атаки, ведущиеся против него со всех сторон, заменяя апельсиновым соком пиво на завтрак. Он становился новым человеком, неуязвимым — делал все, что ему заблагорассудится.

Теперь уже Джесси беременна была Бэсом, почти весь день — одна с Кэмми и своими размышлениями. Девочкой она слышала, как мать ее похвалялась:

— В этой семье каждая женщина держит удар, и большинству приходилось это делать. — Эту традицию длить ей вовсе не хотелось. С той высоты, какую предоставляло материнство, ей было видно, что Гэрретт — всего-навсего один из вездесущих мужчин-зародышей, что роились вокруг ее жизни, как тараканы, бродячие канистры нерастраченного сока мошонок, ядовитые для других, ядовитые для себя, потерявшиеся мальчишки, что еще не нашли — и не найдут никогда — никакого применения своим жизням, такими пусть лучше просто управляют мощные папашки с мощными дубинками, которых они, судя по всему, так отчаянно ищут, — а эта роль, к несчастью для нее, совершенно отсутствовала в ее репертуаре.

Уже после того, как Гэрретта арестовали за вождение в нетрезвом виде, и после той сцены, что разыгралась у них в спальне, Джесси начала воображать, как она его убьет: фантазия эта заполняла самые приятные мгновения ее дня. По мере того, как накапливались детали, картинка становилась отчетливее по качеству, она понимала, как акт воображения может стать прелюдией и подводить к своему всамделишному осуществлению. Ее пугали ее собственные возможности. А хуже то, что она ощущала от него душок тления, весь дом был им заражен, каждая комната.

Одним смутным утром Гэрретт спал после запоя — полностью одетое тело себялюбиво кинуто поперек их кровати, прекращение храпа — достаточное предупреждение, и Джесси одела дочку, набила кое-какой одеждой мешок для прачечной и ушла. Для таких женщин, как она, имелось место — неприметный дом на улице неприметных домов. Через месяц Гэрретт ее нашел. Он умолял и обещал, и она ничего не могла с собою поделать, она вернулась, ну его к черту, ей грустно да и одиноко. Рождение его сына Бэса возымело долгожданное успокоительное действие. А потом, несколько недель спустя, когда Гэрретт уже готовился уйти с работы, его встретили мрачные представители службы безопасности казино. Когда Джесси приехала за мужем, любезный человек в сером костюме и серебристых очках объяснил ей, в чем дело. Она знала, что будет дальше. Вернувшись домой, собрала всю наличку, какую сумела найти: толстые пачки ее были запрятаны по всей квартире, — села в машину, еще одну из множества его последних расточительств, и сбежала. Недели безумия Л.-А. хватило, чтобы пригнать ее домой, к матери, несмотря на боязнь, что он там будет ее ждать. Но к чему ей оборачивать свою жизнь вокруг его искореженного силуэта? Но однажды на заре он возник на дорожке перед домой, робкий проситель в тех же мятых рубашке и штанах, в которых она видела его в последний раз.

— Без комментариев, — объявила мать, явно сердитая — только непонятно, на него или на нее. Джесси поколебалась лишь мгновение, а затем отперла дверь и вышла к мужу. Глаза у него заплыли, лицом он посерел — очевидно, не спал несколько суток.

— Хорошо выглядишь, — сказала она.

Оставь себе детей, оставь машину, прости меня, я не перестаю о тебе думать. Своих дел с законом обсуждать он не стал. Он был пугающе взросл — до того, что она ощутила опасный подъем у себя в груди, подавить который нелегко. Он был ей небезразличен и никогда безразличен не будет. Они пожали друг дружке руки, попрощались, и, глядя, как он уходит по пустой улице, она ощутила, что ей их обоих жальче, нежели ей бы хотелось.

У нее начался период крайней неугомонности, утишить какую было невозможно: она вновь проигрывала свои подростковые ссоры с матерью, возмутительно кокетничала с сочувственными материными дружками, срывалась на детях — тревожное развитие ситуации, которое обезвреживала, уходя из дому. Она пристегивалась к машине и ехала вверх по 15-й федералке до Моапы, вниз по 15-й федералке к Тараканьему озеру и обратно, петлей, какую искала, чтобы повеситься. Женщина безумная и одна в опасной машине на высокой скорости. Ей нравилась эта мысль. Затем, гоняясь за закатом одним длинным и в особенности меланхоличным днем, когда ванильная имитация неба под мрамор малиново краснела, праздничная глазурь капала на каменных присяжных гор, она стала свидетельницей примечательного зрелища: пролета нескольких тысяч фунтов белого «Камаро» сквозь чистую жидкость конца дня в пустыне, на самом деле — образ из кино, вслед за которым тащились обычные ленты драной нереальности, машина в нескольких сотнях ярдов впереди вдруг катапультировалась из узла тормозящего потока транспорта, дважды перевернулась с дельфиньей неуместностью, затем врезалась обратно в разделительный овражек взрывом пыли, дыма и осколков стекла. Джесси даже не осознала, что остановилась, пока не обнаружила себя в потрясенной кучке других зевак, уже несшихся к обломкам. Водитель, девушка, все еще была пристегнута ремнем к сиденью, болталась вверх тормашками в своей упряжи безопасности. Была она без сознания, с ее медового цвета волос обильно текла кровь. Джесси бросила один пристальный взгляд на ее лицо — и тут же пожалела об этом. Человек с сотовым телефоном набирал 911. Какая-то женщина дотянулась через разбитое окно, пощупала пульс. Подняла взгляд на Джесси, темные глаза ее — спирали в ничто.

— Умерла, — сказала она.

— Что? — спросила Джесси. Слово она расслышала, внятно и отчетливо, а вот с пониманием его, похоже, случилась задержка.

— Умерла, — повторила женщина. — У вас все хорошо?

Поднялся прохладный вечерний ветерок, поперчил щеки песочком. Из сумерек возник фургон неотложки — тщетное карнавальное выражение цвета и шума.

Женщина довела Джесси до машины, посидела с нею, потому что она заплакала, тело ее схватило и затрясло нечто иное, освобождение от уровней таких глубоких, что страх был бы невыносим, если б не подразумеваемое понимание того, что эта женщина, незнакомка эта останется рядом с нею, покуда не минует кризис, сколько бы времени это ни заняло. Час спустя, когда для пролития не осталось больше слез, ее истощенная плоть превратилась в скорлупу стыда и сожаления, то, что в ней сохранилось — дух хрупкий, как дымок, — отправилось следом за этой женщиной к ней домой, где ее баловали, успокаивали экзотическими чаями, внимательно слушали до глубочайшей ночи. Джесси она понравилась. Вроде бы они уже встречались, к удивлению Джесси, — на ее собственной свадьбе, где ее новая подруга, умелая органистка, по просьбе Гэрретта сыграла серьезную медленную аранжировку «Зажги мой огонь»[92]. Женщиной и была Никки.

Через месяц Джесси к ней переехала.

Она теперь меняется так быстро, беспокоилась она — и лишь наполовину в шутку — о том, как трудно ей себя догонять. Переставлялись местами сами молекулы. Она занималась своими делами изумленная, неприкрыто бормоча сама себе: я не я. Необычайно. Просыпаться в постели рядом с теплым присутствием другой женщины — переживание таких вывихнутых оторопей, что требовалось много одиночества, целые безмолвные поля его, чтобы засечь и рассортировать чувства как нужно, отыскать в них подсказки: в чем же смысл этой сбивающей с толку радости? Она была, как ребенок, открывший для себя мороженое, который теперь хочет его каждый день да еще и по нескольку раз. Конечно, она трогала и даже целовала подружку-другую, но то были дружеские касания, дружеские поцелуи. Но как же странно, до чего бесспорно волнующе заниматься сладкой телесной любовью со своим собственным полом, знать в ошкуренных кончиках своей души комбинацию замка́ в хранилище, полностью погружаться в чувственную сладость отыскания себя, своего полного «я», в живое зеркало удовольствия другого человека. Голод ее по Никки был пугающ: впервые обнажила она кому-то пустоту своего бытия, и сама поразилась ее размеру, габаритам нужды. Каждый день — непреклонное опорожнение, думала она, без связующей силы любви.

Никки, независимый половой мистик, верила в то, что любовь — это выплеск потустороннего здесь и сейчас, и всякий раз, когда предаешься любви, ты делаешь это буквально — вверяешь себя трению половых органов, разогревающему землю пламенем небес, а заодно и увеличиваешь свое грядущее пространство в вечности.

— Хочу быть состоятельным ангелом, — сказала Никки. — Хочу населять особняк на северном берегу рая.

— Я тебя люблю, — объявила Джесси. — Я люблю качество твоего ума, люблю легкие очертанья твоих асимметричных грудей.

Джесси отказывалась вылезать из постели по нескольку дней, а когда наконец поднялась — сбрила волосы с правой стороны головы, а оставшуюся половину выкрасила в платину. Одну неделю одевалась проституткой, следующую — рабочим на стройке. Возбуждало уже освобождение от репродуктивной тревожности; до чего гнетуще «естественным» раньше был этот груз. Ей хотелось подбегать на улице к натуралам, выкрикивать непристойности им прямо в ошарашенные лица.

— Ты совсем с поводка сорвалась, девочка, — заметила Никки, развлекаясь.

— Съешь меня, — ответила Джесси.

В защищенной уединенности своего американского дома они привольно отведывали от шведского стола эротической практики, и в выборе у них ключевым фактором служила новизна. Они были молоды и влюблены, и резиновые костюмы неотвратимо их возбуждали. Серьезный флирт с садомазо закончился, однако, непредумышленной комедией, когда Никки, стоя на коленях в масле и плавая в кожаной упряжи на несколько размеров больше, обмякла от беспомощного хохота над нелепо начищенным носком сапога, который ей только что весьма отрывисто приказали поцеловать. Джесси, наслаждавшаяся своей ролью, быть может, немного чересчур — дочка легавого, в конце концов, — совершила попытку дисциплинарно ее наказать несколькими неуклюжими ударами хлыста. Никки завизжала от веселья, она растянулась на полу, она вытирала слезы с глаз. Слава богу — наручники. Чуточка связывания, по крайней мере, оказалась услаждающе поучительной для них обеих.

Одними авантюрными выходными они позаимствовали пару игл и тачку у своей подруги Тоби, тату-художника. Та жила одна в бывшем магазине с беззубым черно-белым терьером по кличке Напор и злобным изумрудным попугаем-ара, чей словарный запас целиком и полностью состоял из фраз: «Терпеть тебя не могу», «Где мои деньги?» и «Чего уставился?» Громадную непросвещенную орду нетатуированных Тоби презрительно называла «незабитыми».

— Получишь картинку из-под моей иглы, — утверждала она, — и очень быстро поймешь смысл приверженности. Если бы всех раскрашивали как нужно, вся страна была бы благороднее и праведнее — и красивей, к тому же. — Именно ее специальностью были узоры в духе Дали на тему игральных костей или карт. На правом бицепсе у нее самой красовалось дерзко реалистичное изображение игрального автомата, в окошке — трио лимонов, местный эквивалент девиза «Рожденный проигрывать». Тоби отправляла своих друзей с тюбиком бацитрацина, коробочкой пластырей и собственными благословениями.

Джесси и Никки начали тренироваться на паре дюжин грейпфрутов, надписывая сияющие желтые головы плотным ассортиментом счастливых личиков, сердечек, розочек, черепов и неуклюжих единорогов, напоминавших крыс с железистыми заболеваниями. Когда украсили всю кожуру, пожизненно исшрамив плоть фрукта, они принялись ставить эксперименты друг на дружке, рисуя каракули на листах телесного блокнота, на подошвах, на мертвых мозолистых участках, где от игл было не так больно, а отметины со временем снашивались. Но как только прокололи человеческую кожу, настроение поменялось — ставки поднялись, в комнату вступило что-то иное. Вероятно, это Джесси предложила вознести сталь повыше, и уже вскоре они по очереди с нежной неуверенностью награвировывали свои имена друг дружке на дрожащие попы. Последовавший за этим непреднамеренный приступ любовной игры был откровением животной течки.

— Боже, — воскликнула Джесси, — мне никогда так не хотелось трахаться.

— Все дело в химикатах, — объяснила Никки, — затопивших нам мозги. От ран.

Все простыни перепачкались кровью и краской. Джесси пощупала пальцем свежий барельеф на своей ягодице.

— Теперь мы владеем друг дружкой, — объявила она.

Никки осматривала себя в зеркале.

— Думаю, нет, — ответила она.

Почти каждую субботу они запрыгивали в джип Никки, детей высаживали у матери и гнали в пустыню через красноскальные каньоны, памятники пластичной силе времени, минареты из песчаника и зазубренные арки, продолговатые силуэты фантастических животных, грубые человеческие бюсты, мимо громадной скалы Атлатль, изрезанной символами охоты древних шаманов, которые понимали обряды отображения, как изловить силу их жертвы в силки надписи соответствующего контура, затем по малоезженой дороге, по колее для вездеходов — и в глухомань, ликующе подскакивая на окаменевшем приливе доисторических морей, часы свободы, небо настежь, сам день — живое тело с видимыми связками и сосудами, гористое сердце, гениталии света, чтобы прибыть в тайное место истинной пустоты, куда редко заезжают туристы. Одежду они оставляли в машине и голые, если не считать крепких походных башмаков, пересекали пылающую столовую гору, Wandervogel[93] нового века в женском обличье, перекрикивались, находя окаменелости, посверк возможных драгоценных металлов, Джесси — превосходным сиплым голосом Богарта:

— Если понимаешь свою пользу, связываться с Фредом Ч. Доббзом не станешь[94], — выцарапывая на валуне, рябом от метеоритов, собственный петроглиф, стилизованное сплетенье их инициалов, подарок археологам двадцать второго столетия. Разгоряченные и изможденные, они отдыхали в узкой тени иисусова дерева, оттенки кожи после недель на солнце неуловимо сливались с оттенками земли, коснись одной, коснись другой, рукою, ртом, языком.

— Великолепно, — вздыхала Никки с британским выговором, какой ей нравилось применять всякий раз, когда она бывала нага, и лепная красота головы ее, как у Богоматери, текучая многозначительность ее взгляда, чарующие движения губ, когда она говорила, были событиями по масштабу равными тому, что их окружало.

Мимо неистово пронеслась мелово-бурая хлыстохвостая ящерица — чешуйчатая ртуть, сливающаяся с камня.

— Правда, — серьезно сказала Джесси.

Никки рассмеялась.

— Вот как мы б могли честно жить где-либо еще?

И это было правдой. Край этот был особенный — не только потому, что Джесси в него народилась, но еще и потому, что оттачивал все чувства, не давал им притупиться. Тело гудело приемником, перехватывая сообщения из-под шума человеческой суеты, в глуби, по молчаливым гармоникам пауков, кустарника и взметающегося песчаника, чья барочная архитектура часто напрямик сообщала что-то сердцу Джесси, эта первобытная близость с нечеловеческим — признание его непрекращающегося бытия у нее внутри.

— Если б захотелось кого-нибудь убить, — размышляла Джесси, — тут было б самое место.

Никки скорчила гримасу.

— Таких странных умов, как у тебя, я ни в ком еще не встречала.

Тогда Джесси повернулась и прошептала подруге на ухо, брови Никки изогнулись от притворного ужаса.

— Уверена, что твоя фамилия — не Джеймс?[95] — Но подчинилась без неохоты, еще одно деяние, чьи невинные энергии, воображала она, подпитывают истощенную землю, секс как хорошая экология, психический ливень. Закончив, они полежали вместе на ржавом песке в великой синей базилике этого величайшего дня.

— Я здесь обожаю, — воскликнула Джесси. — Чувствую себя… — она поискала точное прилагательное, — … богато. — Затем продолжала: — Со временем, знаешь, и черепахе, и зайцу равно будет явлено, что самые значительные мгновенья нашей жизни — это те, в каких мы ничего не делаем. Что мы делаем, когда «не делаем ничего», — это и есть поистине мы.

Никки приоткрыла глаз.

— Ты изъясняешься бессмысленными присловьями.

— Отчего ж нет? Я в пустыне. У меня видения, я основываю религию.

— Великая богиня. Дальше начнешь раздавать заповеди и молиться пенису.

— Одну заповедь: руки свои держи при себе — если только их вежливо не направят куда-либо еще. — Ей хотелось пробраться Никки внутрь глаз, но те вновь отступили за прикрытые веки, поэтому Джесси обратилась к встрявшему клину хрящика, к наизусть выученному вздернутому носу. — Разумеется, я воображала жизнь с того конца волшебной флейты кожи, у какой есть владелец. Какая полнокровная девушка так не поступала? Ключ к королевству. Ось культуры. Змея в спальне. Еще бы, давай-ка пустим его в дело. И чем больше, тем лучше.

Медленная тонкая улыбка морщиной пролегла по лицу Никки.

— Ладно, — призналась она. — Я тоже. — Во взгляде ее содержалось веселое согласие того, кто уже давно выучился скакать верхом на звере собственного ума, не слишком часто и проливая что-либо. — Фантазии — это ведь может быть весело, verdad?[96] Но и телевизор — жизнь не настоящая. Помню первый раз, когда я услышала о Фрейде и про эту его чепуху с завистью к пенису. Я была просто в шоке. И это откровение? Это наука? Нехватка — не у нас между ног, она в голове у мужчины. Я там внизу никогда не переживала ничего, кроме власти, — не отсутствие какое-то, а большую, наглую, прекрасную власть.

— И похоть, — предположила Джесси.

— Конечно.

— И духовный апофеоз.

— Разумеется.

— И сущность женского естества, чистую и подлинную, какая она есть сейчас и навсегда, во славе грядущей.

— Во славе грядущей, да, совершенно определенно.

А за уютным костерком их жизней голодным волком рыскал Гэрретт, чуя их счастье. Он вновь начал звонить и заходить, по телефону и лично, дома, на работе. Он хотел, чтобы Джесс вернулась. Без нее дни были камешками, падавшими по одному в самую середку его лба, ночи — шабашем бесов, которых не подпускать близко удавалось лишь напряженно представляемыми актами самоубийства. Он понимал, что его испытывают на вертеле любви, а также, что надежда его еще и в понимании. Люди меняются. С этим не поспоришь, согласилась Джесси. Я тебя не знаю. Я не знаю того человека, кто некогда думал, будто знал тебя. Ей жаль. Ему тоже, а ярость подымалась в нем, как ртуть в термометре. Стало быть, он хочет себе детей. Нет, детей она может оставить себе, если ему можно будет наблюдать за ними с Никки в постели вместе. На этом рубеже Никки вызвала легавых, которые за последующие месяцы стали неохотной третьей стороной в этом по сути неизменном диалоге. Однажды Джесси проснулась и обнаружила, что Гэрретт в кухне делает себе сэндвич с жареным сыром. Ушел он без сопротивления, безмолвный, как призрак. Вторично они нашли его в доме, когда на середину гостиной он стаскивал в кучу мебель, и два сотрудника полиции получили серьезные травмы, применяя муниципальную силу, дабы выдворить Гэрретта из помещения. Дети плакали, Никки материлась налево и направо, а значительную порцию личной жизни Джесси грубо присвоили вечерние новости — ощущение сродни тому, когда вымоешься в той воде, где уже кто-то мылся. Не одну неделю ей было стыдно показываться на людях. Теперь же, очевидно, бес вновь вышел на свободу, Тоби уверяла, что видела, как Гэрретт всего два дня назад прогуливался по Сахара-авеню — конечно же, подруга предупредила, а не власти, — и Никки заговорила об оружии, а Джесси испугалась: не столько своего бывшего, сколько самой себя и того, что она может совершить, если он осмелится переступить ее порог в третий раз. Чего ради ход ее времени должен определяться мужчиной, который, бывало, разгуливал с пятнами от дрочки на рубашке?

За ее окном скворчащие изумрудные ветви неоновой пальмы, казалось, слегка колыхались от касания ночных течений, не ощущаемые органической родней тех пальм. Порой, даже собравшись в уютную близкую кучку с Никки и детьми, Джесси чувствовала себя так, будто бы она выброшена на необитаемый остров где-то вдали от дома. Бремя бытия — ее собственного, ее семьи — стало невыносимой загадкой, хоть и было очевидно, что сквозь их жизни пробирается нечто значительное и неопределимое — сквозь жизни всех, уверенный толчок в воплощение из какого-то далекого неведомого источника, опухоль, расцвет обязательства и смерти — приятные мысли, какие сопутствуют тебе в долгие часы раннего утра. Ей бы хотелось быть деревом. Деревья — самая большая нехватка у нее в городе. Деревья дают кислород и здравомыслие.

Где-то после четырех двери часовни «Счастье» раскрылись, впуская пару, вполне способную сойти за Кена и Барби — пару настоящих «незабитых», как их назвала бы Тоби. Он, одетый в темно-синюю рубашку поло, бежевые штаны, походил на профессионального игрока в гольф; она — крашеная блондинка в белой кожаной мини-юбке и курточке в тон, таков ее свадебный наряд, — напоминала королеву дерби на роликах. Явились непосредственно из конторы регистратора округа, при них — брачная лицензия, и хотелось им Весь Комплект: цветы, живая музыка, видеозапись, фотографирование, пояс с резинками и т. д.

— Угадайте, сколько мы знакомы? — спросила женщина. Звали ее Карой. Она была возбуждена, как подросток на первом свидании. — Шестьдесят девять часов. Вы можете в это поверить, нет, ну невероятно же, а? — Она обернулась и ущипнула своего жениха за попу. Когда они поцеловались, напоминало это скорее вялотекущее склеивание бесформенных организмов в учебном фильме о размножении низших форм жизни.

— Мою мать зовут Джесси, — сказал мужчина, прочтя ее бирку сотрудницы. — А я Том. — Рука у него на ощупь была, как проволочная конструкция, арматура скульптора. Глаза застиранные, в них полно скверной погоды и дурных снов.

— Моя первая свадьба, — объяснила Кара, — была просто издевательством, такое ничтожество, все теснились в кабинете у помощника уполномоченного на Четвертой улице. Мне было так стыдно. Все заняло минуты полторы. Брак наш продлился примерно столько же.

— Ну, сам-то я марафонец, — произнес Том. — Из этой надо выжать хотя бы пару часов, как считаешь? — говорил он Каре, но улыбка его следовала по всему помещению за Джесси, словно игривый щеночек, желающий, чтобы ее рука погладила его по голове, — сокровенное признание их общей потехи. От него шел тот причудливый мужской дух благожелательной уверенности, какой висел во всей ее истории, словно аромат вонючего одеколона. Мужчина с планом. Ей такой тип знаком. Безмолвно она пожелала невесте удачи.

— Боже ж мой, милый, ты глянь, какой у них тут выбор! — воскликнула Кара, подскакивая к стеклянным витринам, в которых сверкали камни и кованый металл нескольких сотен уникальных обручальных колец, из которых ее тянуло осмотреть все до единого, рядышком — заинтересованный Том, его хозяйская рука никогда не далеко от пухлого притяжения подушек ее великолепного зада, оба — участники совместного восторга от довольно обычных побрякушек, где все удовольствие — разглядывать лотки, которые Джесси перед ними выставляла так, будто те содержали бесценное сокровище из погребальной камеры в гробнице фараона. Кара никак не могла выбрать — всякое кольцо, что она примеряла, казалось ослепительней предыдущего. — Месячное жалованье, — произнесла Кара. — Такова же обычная практика, нет? Ты вообще сколько зарабатываешь?

Том пожал плечами. Он не может сказать точно, дело, которым он занимается в высшей степени циклично, всё сплошь резкие всплески и провалы.

— Ну-ка, послушай, мистер, если ты намерен начать эту шикарную нашу свадьбу с того, что станешь мне врать…

— Я своей женщине никогда не вру.

Тело ее смягчилось — казалось, оно покорно истаивает, прислонившись к его туловищу.

— Так а чем, значит, ты там торгуешь? — поинтересовалась она скептически невинным тоном.

— Америкой я торгую, детка. Торгую трубой. Нефть, газ, вода. Если хочешь, чтоб текло, вызывай «Пьюрафло».

Хотя Джесси ясно понимала, что факты эти предназначены также и для ее удовольствия, она не выказала отклика на них ни намеком. В сфере обслуживания, как и в медицине, учишься поддерживать благоразумную дистанцию от «гражданских» — нынешнего множества физически бездомных, вполне скромных по своему количеству в сравнении с великими незримыми армиями эмоционально обездоленных.

— До чего же поразительный он зверь в смысле заработка, а? — выпалила Кара. Она цеплялась за его руку с детским упорством, как будто бы он мог в любой миг воспарить в чудесный воздух.

— Хорошее выбирай, детка, — распорядился Том. — Нет смысла зажимать дукаты по такому случаю.

Кара притянула его к себе на лицо ради еще одного шумного продолжительного поцелуя. Джесси переложила кольца у себя на подносах.

— Я такая счастливая, — объявила Кара, кровь у нее в щеках проступила так, словно ее шлепнули. — Все так счастливы, когда приходят сюда?

— Мы и впрямь обслуживаем улыбчивые лица, — подтвердила Джесси, — но вы уж точно будете у нас первой кандидаткой в королевы счастья.

— Это потому, что со мной рядом король. — Она сжала руку Тома; беспомощные, слились они в еще одном поцелуе.

Джесси все это уже видела — обжимания, ощупывания, сосания, — и ценила собственную роль публики из одного зрителя, зеркала, какое отражало бы желание актеров самим актерам, усиливая их наслаждение, удваивая их страсть. Кое-кто из самых бурливых, кого она обслуживала в этом магазинчике, были б больше, чем в восторге, если бы в их свадебных апартаментах установили секцию стадионных трибун. В определенном настроении — кто же знает? — может, и она была б не прочь.

Наконец после утомительного осмотра содержимого четырех витрин с ювелирными изделиями, нескольких неверных выборов поиск совершенного обручального кольца у Кары завершился — она выбрала гроздь «Небесный свет диамоник» на золотом кольце в 14 каратов — по цене, разумеется, меньше, чем настоящие алмазы, но, во всяком случае, на ее взгляд, гораздо лучше по природной своей красоте.

— У меня от них костяшки пальцев моложе выглядят, — провозгласила она.

Джесси, которой не терпелось убрать драгоценности с глаз долой, покуда Кара опять не передумала, принялась торопливо складывать стопой подносы, и тут внезапно и грубо ее схватили за руку.

— Эй! — крикнула она, стараясь высвободиться из пугающей хватки Тома.

— Это ничего, — успокоила ее Кара. — Том в этом гений.

Том развернул ее ладонь в своей и бережно разжал ей кулак.

— Такие нежные пальчики. — С клиническим вниманием он вглядывался в паутину морщинок у нее на ладони. — Карта судьбы. Всегда зрелище примечательное. Ну, тут никаких причин тревожиться нет. Длиннее линии жизни я не видел никогда.

— Длиннее моей? — разочарованно воскликнула Кара.

— Вы ж не верите на самом деле… — начала Джесси.

— Ну да, — подтвердил этот тип Том. — Все представление записано заранее с самого начала, вшито нам в шкуры еще до того, как мы родились.

Джесси вгляделась в черты его лица, не таится ли там ирония. Приметы непонятны.

— Свобода воли стерта, а?

Он поглаживал кожу у основания большого пальца Джесси — венерин бугор.

— Мы просто скот того чувака в доме на холме — кем бы, чем бы он или она ни были. — Он поднял взгляд. — Классическая у вас тут любовная линия. Очевидно, отдаете вы столько же, сколько получаете.

— Везет же мне. Весы эти и впрямь слепы, а?

— Томми отыскивает любовь во всех, — сказала Кара, — так много любви. Я все время говорю ему, до чего он наивен, но, опять же, из-за этого он такой и милый. — И она нежно приобняла его.

— Я вижу вокруг вас нимб, — провозгласил он Джесси, — яркий и золотой. Вероятно — деньги, много денег.

— Ну, мы же в Вегасе.

— Я вижу вас по телевидению в недалеком будущем. Вам это не может быть интересно?

— Я его редко смотрю.

— Значит, подсознательно. Думаю, это, вероятно, желание, о котором вы в себе и не подозревали.

— Ну не хорош ли он? — спросила Кара. — Всегда открывает во мне эти драгоценные секретики, которые потом оказываются правдой, аж жуть берет.

— Да, — сказала Джесси. — Полагаю, у нас уже много месяцев не бывало такой пары, что больше подходила бы друг дружке, чем вы.

Кара объяснила, как вместе их свела красота ее рук — подманила Тома, как зачарованного принца, через вульгарные толпы в казино.

— Женские руки, — воскликнул Том, изумленно качая головой, удивляясь, что такое вообще возможно.

Кара работала крупье на рулетке в «Серебряном овраге». Процент заведения варьировался от 5,26 до 11 в зависимости от ставки, игра у нее была не самой популярной в зале; в отличие от деловой команды очка, беспокойных палочников из пита с костями, ее часто можно было застать за своим столом: она праздно стояла, крутила колесо, ждала игрока. Когда Том начал ставить долларовые фишки на ее расклад, она едва глянула на его лицо, обыденно отметив его как еще одного ботана — и притом особенно глупого: больше нескольких десятков раз подряд он гонялся за номером 22, но не выиграл ни разу. Выиграл он лишь ее. Для Кары годы выстроили внутри нее возвышение, с вершины которого она смогла наконец-то ясно разглядеть дорогу в обе стороны, и по мере того, как продолжалась ее поездка, вид ей нравился все меньше и меньше. Парень был опрятен, хорошо воспитан, сравнительно приятен для глаз, его поверхностный шарм вспорот рыщущим плавником неотразимого озорства и — это большое «и» — он владел просторным зеленым «Фордом Галактикой», чей нос твердо смотрел прочь из города. Со своей семьей она рассталась, первый муж у нее парился на киче, второй от нее сбежал, и — да какого черта — она полагала, что просто-напросто Та Женщина, Кому Нравятся Гадкие Мужчины.

Председательствующим священником в тот вечер был преподобный Бастер Мэхони, дипломированный бухгалтер, член «Анонимных игроков», почетный помощник шерифа Локлина и лицензированный выпускник «Религиозной фермы Элко» — комбинации монашеского приюта, центра душевной аэробики и фабрики по производству дипломов. Преподобный Мэхони обладал довольно-таки обвислой великоватой личностью, из нее постоянно выпадали сюрпризы или же ненароком в ней обнажались. Когда его представили Тому и Каре, он принялся рассказывать им байки потерянных лет в Л.-А., когда был «по части» смерти, работая на закраинах скидочного похоронного бизнеса: посреди панегирика убиенному сбытчику наркотиков срабатывает пейджер покойного, плакальщики разражаются хохотом, Мэхони на весь остаток службы так теряется, что путает имя дорого усопшего с тем, кого он отпел двумя часами раньше, а затем несколько дней потеет от страха того, что́ оскорбленные друзья сбытчика способны с ним сделать. В бракосочетаниях, промышленности посчастливее, он еще не совершил ни одной ошибки. Всего через пару минут после знакомства с Томом он уже называл его Джерри.

Для церемонии своей Том и Кара выбрали футуристическую каплицу, поскольку будущее, как пояснила Кара, цитируя безумного голливудского пророка Крисвелла из печально известного фильма «План 9 из открытого космоса», это «где вы и я проведем все наши оставшиеся жизни, хотим мы того или нет»[97]. Помещение представляло собой закрытый куб из зеркал, украшенных бессчетными гирляндами бегущих огоньков; выжившие говорили о том, что их заперли в пустом казино без людей, бесконечно растянутом в пространстве, или же поймали в чокнутую видеоигру, где все лазеры нацелены прямо на тебя. Громкая фоновая музыка была попурри тем из классических научно-фантастических фильмов, самому юному — по крайней мере два десятка лет, отчего бестрепетный матримониальный путешественник оказывался в странно дезориентирующем подвешенном состоянии: будущее и его звуковая дорожка уже настали и ушли в прошлое, в некоторых случаях — слишком далеко даже за рождение невесты или жениха. Преподобный Мэхони — яблочное пузико, жирноватые грудки и прочее, — застегнутый в облегающий скафандр на молниях, вел церемонию как будто бы с мостика космического корабля «Предприятие»[98]; за спиной у него вместо зеркального стекла сплошная стена телевизионных экранов увеличивала, отражала и удваивала каждую брачную дрожь и судорогу — внушительный технический довесок к общим тревожности и смущению.

Счастливая пара сочинила себе собственные обеты: она отчетливо декламировала по памяти голосом, загустевшим от чувства, о своей пылкой верности этому чужаку с востока, больше ей не чужому, человеку необычному, заслуживающему больше счастья, нежели она способна подарить, но тем не менее он точно обретет в ее обществе, покуда способна она дышать, преимущество дома, здравое управление финансами и всю любовь, какая ему когда-либо понадобится — безвозмездно, — а он запинчивым ритмом читал по тексту, накорябанному его дрожащей рукой на листке с шапкой гостиницы, клянясь посвятить свою силу яростной защите их непрекращающегося блаженства, обещая почитать ту снежиночную неповторимость, какой была Кара, лелеять совершеннейшую неподкупность ее мотыльковой души.

Они обменялись своими «да», преподобный Мэхони разразился надрывным кашлем, огни бросились гоняться друг за другом по стенам со все большей скоростью, скрытые громкоговорители завибрировали от звукоусиленной натуги темы из «Запретной планеты»[99]. Когда молодожены поцеловались, помещение пробило электрическим зарядом — гениталии всех присутствующих осветились кратким розоватым сиянием.

Новобрачная была в экстазе.

— Сегодня утром я встала еще Карой Лэмм, — гордо объявила она, — а вечером лягу спать миссис Том Хэнной. Ни одна другая женщина во всей стране не может такого утверждать. — Чудесное цветение у нее на лице, обновленные щеки, яркие, как плоть сырых лепестков, печатка ритуала, вдавленная в живую плоть так, чтобы все отмечали и сразу же понимали оживляющую власть церемонии, повторение правильного слова и жеста открыло контур в проходе времени, пробу вечности в тургоре сердца.

Органистка сегодняшнего вечера миссис Билли Хардуик, двоюродная бабушка Никки и наперсница ее детских лет, заплакала — но, с другой стороны, плакала она на каждой свадьбе, а их она посетила несколько тысяч.

Том перед уходом выразительно поцеловал каждую женщину в часовне, включая Джесси, просунув ей в рот чуть неожиданного языка, рука легчайше поблудила ей по заднице.

— Тошнотина, — объявила Никки, радуясь, что они ушли.

— Сколько ты им дашь? — спросила Джесси.

— Смеешься, что ли? В той игре, которую ведет эта женщина, нет шансов. Там, куда она движется, нет победителей. Мистер Облом. Ей еще повезет, если на ней рубашка останется.

Час спустя, когда заря выстраивала драный мир за ее окном по стойке смирно, Джесси, прилежно стирая обычное вечернее скопление мазков и отпечатков со стеклянных витрин, обнаружила пропавшие кольца — с полдюжины или около того самых дорогих: «Золотой ливень», «Райская птица», «Хрустально-синий экстаз», «Огненный венец». Ей хотелось ошибиться, выяснить, что она их куда-то не туда положила, обсчиталась в своем по сути взаимозаменяемом ассортименте, но тут же поняла, что никакое количество беспочвенных мечтаний, проверок, перепроверок полок не способно будет стереть упрямого факта утраты, пялящегося на нее с издевательски пустых ячеек в лотках с драгоценностями. Этого никак не избежать. Ее ограбили. Нужно сообщить Никки.

Вышло скверно.

Никки уставилась на улики так, словно неразбавленной воли ее было достаточно для того, чтобы физические предметы материализовались вновь.

— Папка весь на говно изойдет, — сказала она.

— Прости.

Она посмотрела на Джесси так, словно та была очень юным ребенком и очень ее разочаровала.

— Как ты могла?

— Как я могла что? — Голос у Джесси повышался на каждом слоге. — Ты себя ведешь так, словно я сама эти чертовы камешки сперла.

— Кто это сделал? Профессор и Мэри-Энн[100] — та отвратительная парочка, что друг от дружки никак отлипнуть не могла?

— Женщину звали Кара. Только она перебирала кольца.

— Очевидно, работают бригадой. Ее задача была — тебя отвлекать.

Они переглянулись длительно, со взаимным негодованием.

— Ты на что это намекаешь? Я эти долбаные кольца каждый вечер показываю десяткам пар. Их мог прихватить кто угодно. Кто же знает, сколько их уже тут нет? И, честно говоря, мне не нравится общий тон твоих замечаний. Если ты намерена меня допрашивать, давай позовем сюда настоящих легавых.

— Прекрасная мысль. Папка будет так доволен, если сюда нанесет визит официальный патруль. Помнишь, что было, когда Родриго помял лимузин?

— Он меня уволит? — недоверчиво спросила Джесси.

— Зачем останавливаться на этом? Я тебя в это дело втянула. Нет, мы просто забудем обо всем этом мелком происшествии и сделаем вид, будто ничего не случилось. — Она принялась так перекладывать оставшиеся драгоценности, чтобы нехватка оказалась не так заметна.

— Я заплачу за пропавший товар. Можешь вычитать из моего ежемесячного чека.

— По-моему, я больше не желаю это обсуждать, — сказала Никки и резко поспешила прочь из помещения.

Ошеломленная Джесси дала ей уйти — ее слишком оглушило, чтобы начинать новый виток. Ей требовалось время и спокойный уголок, в котором можно оценить раны, их серьезность, их побуждение, их намерение. Была ли эта неуместная кража главной темой — или же темой прежде темы? Не заделась ли случайно проволока на жуткой территории отца-дочери — или же Джесси бессчастно нырнула в кроличью нору их совместной жизни, в истинную историю, упрятанную в те неисследованные тоннели и садки под повседневным трепом, привычным сексом — в подземную берлогу коварных человеческих отношений: в темную путаницу выскакивающих бесов, кривых зеркал комнаты смеха, жутких тупиков, множественных фальшивых доньев. Если б только могла она прямо сейчас ощутить у себя в объятиях своих детей, в этот самый миг — внезапные судороги вины от того, насколько мало часов во все более сокращающихся днях она, кажется, проводит в их липучем обществе. Мало того, что она некомпетентная батрачка в свадебном магазине, так еще и скверная мать.

Она умостилась на табурете за упрекающим безмолвием кассового аппарата, отсчитывая минуты, — единственную пьяненькую парочку, ввалившуюся на бракосочетание и кофе на заре, безразлично обслуживал где-то витающий автомат на подсевших батарейках. То, что между тобой и теми, кого любишь, могут произвольно ввязываться совершенно чужие люди, — невыносимый ужас. Совершенное Томом и Карой, когда они сперли горсть относительно незначительных камешков, — если это действительно их настоящие имена, если они и впрямь были преступниками, — в то же время было шмоном содержимого ее сердца. Совершенно чужие люди. Засланцы зла. Ибо без доверия мир становился воющей пустошью обособленных, постапокалиптической панорамой людей, животных, деревьев, вроде бы никак не затронутых — и только живые связки между ними совершенно уничтожены. Война окончена, и чудовища в ней победили. В гнетущем свете раннего утра неоновая пальма у нее за окном выглядела плохо вылепленной скульптором сигарой, у которой взорвался кончик.

Ни Никки, ни Джесси не произнесли ни слова в машине по пути обратно, да и дома, пока готовились ко сну, минуя друг дружку в коридоре, входя, выходя из комнат, — парламентеры воюющих провинций, кого по ошибке поселили в одну гостиницу на границе. После часа метаний, когда она ворочалась и разглядывала, как трещины на потолке обретают отвратительные контуры гигантских насекомых с жалами, Джесси открыла рот, чтобы бесстрастно утвердить:

— Я не брала эти кольца.

— Я и не говорила, что ты брала, — тут же ответила Никки ясным голосом неспящей. — Твоя работа была — удостовериться, чтобы их не взял никто другой.

— Валяй, выкладывай, не держи в себе.

Никки откинула простыню и села на кровати.

— Вот бы в этом чертовом доме хоть одна сигаретка завалялась. Уму непостижимо, что мы опять это обсуждаем. Тема, по-моему, всплывает раз в месяц вне зависимости от обстоятельств. Тебе что нужно, Джесси, — нотариально заверенный документ, свидетельствующий о моей неугасимой вере в тебя? Незадача в любом случае — не между нами. Это же не первый случай, когда на твоей смене за дверь уходит неоплаченный товар. Пару недель назад было свадебное платье, и еще какая-то разнообразная срань за последние несколько месяцев, о которой Папка уже знает. Ставить его в известность об этом последнем случае вовсе не обязательно.

Джесси это потрясло.

— Почему ты не сказала мне?

— Не так уж и важно. Я же знала, что это не ты, несмотря на то, что ты можешь подумать.

— Минуточку, — сказала Джесси, которую разозлила покровительственная, если не прямо-таки снисходительная интонация замечаний Никки — патерналистская от корня «патер», патриархальный, пивень петушиный, — но я не сознавала, что чувства твоего отца для тебя важнее моих.

— Несправедливо, Джесси, эпохально несправедливо. Но, впрочем, тебе же всегда нужно делать все, лишь бы только выиграть любой спор, чтобы последнее слово за тобой осталось, точно так же, как нужно планировать любой отпуск и тратить последний доллар. Боже мой, да тебе и кончать первой нужно. Я с таким же успехом могла бы жить с мужчиной.

Повис миг обугленного молчания — Джесси просто уставилась на это существо, которое взяла себе в возлюбленные. Как такое может происходить? Опять ее обвел вокруг пальца этот коварный проказник — она сама. Никак не могла поверить она в собственную неизменную наивность, в ее несокрушимость скальной породы, которая, как бы алмазно-остер ни был бур фактов, оставалась, похоже, засаженной в сам ее характер, пока тот окончательно не разломают и не вывезут. Как-то удалось ей на глубочайших, самых глубинных уровнях убедить себя, что она прибыла наконец на станцию обеспеченной неприкосновенности от изобильных и ядовитых недугов отношений, что просто упрямая правда того, что любишь кого-то одного с тобою пола и терпишь оскорбления, какие неизменно вызывает такая возмутительная ересь, жалует страстную безупречную любовь, территорию, свободную от неврозов, в согласии с естественной экономикой психических сдержек и противовесов. Детский сад, да и только. Насколько же мало после всех этих лет, горького прироста, всего терпеливого определения, синяков жизненного опыта, насколько мало ценности она поистине знала. Вечно невинная, неизменно изумленная.

— Извини, — сказала Никки, вытягивая примирительную руку, но Джесси уже вскочила и вымелась за дверь, не успели ее коснуться. Прибежище нашла она в комнате у детей, на краю кровати Кэмми, в мохнатой материнской мягкости говорящего мишки Мистера Мэка, среди солнечной недвусмысленной бодрости обстановки, всеобъемлющего хлебного аромата маленьких детей, утешения мельчайших деталей дома, заброшенных уголков, где обитала благодать, как вновь и вновь доказывал кризис — с того мига, когда Гэрретт впервые ударил ее так же осязаемо, как осязаемо бледно-голубое кресло-качалка, в котором она укачивала Бэса ночами страха как за мать, так и за сына. Неужто теперь от нее требуется — как покаяние за непонятные неискупимые преступления — еще раз претерпевать изысканно обостренную боль очередной разлуки? Уже хлюпая носом, пока еще даже сама не поняла, что заплакала, она просто дала себе волю, слезы — святыня, очищающая ум, расковывающая жесткости тела, подношение жизненной соли самой жизни. Во сне ей сказано было, что сегодня она будет плакать, но она, очевидно, неверно истолковала символы.

Никки принялась тихонько стучаться в дверь, предлагая сладостные слова извинения. Отпирать Джесси не желала. Тут дело личное — это стирка ее души, — и она не потерпит, чтобы ей мешали, пока плач не остановится, потому что она выплачется. Рубашечка Бэса, которой она вытирала себе лицо, ощущалась такой же благословенной, как любой плат Вероники. Таинственно привлеченная к окну, глядела она вдаль, на восходящее солнце, туда, где из прозрачного синего раствора неба каждый день кристаллизовались серые горы, словно древние очерки, проступающие в темном покое сердца. И когда боренья с очертаньями завершатся, придется все восставать и восставать. Она подумала о Никки и изумрудных планетах ее глаз, и об обезоруживающей излучине ее улыбки, и о неукротимом вихре у нее на макушке, и о том, как от нее иногда пахнет свежей картошкой фри, — и Джесси подумала: Никки любит Бада любит Гленду любит Родриго. Она подумала: Джесси любит Бэса любит Кэмми любит Мистера Мэка. И да: Джесси любит Никки любит Джесси. Любовные цепи. Истинный отрезок каждой неизбежно связан с другим, покуда единственная важнейшая цепь не сомкнется на разрывающемся земном шаре, чтоб безрассудные куски его не разметало со скрежетом до шумного его конца. Никому не под силу разорвать цепь любви. Ни Тому или Каре, ни Гэрретту, ни Преподобному Папке или Мамуне Оди, ни мерзкому мистеру Мозесу в соседнем дуплексе, ни бродячим подросткам-гомофобам, ни УПЛВ, ни ОП[101], ни Семейному суду[102], ни даже Мелиссе. То, из чего выковали цепь любви, гарантированно неуничтожимо. Правда.

Из Самбира они уехали на заре — единственные белые лица в перегруженном речном такси, направлявшемся вглубь страны к Танджун-Льяну, лагерям лесоповалов и разбросанным селениям за ними. Лодка заполнилась быстро, и когда явились Коупленды — после неистовой гонки на бемо в последнюю минуту по теснейшим, ухабистейшим, кривейшим улочкам, хватаясь за поручни, свой багаж и друг дружку, — на подбитых матах палубного покрытия у правого борта им повезло отвоевать клок пространства размером с половичок. Похмельные, обезвоженные, на редкость ворчливые, решили они не разговаривать, пока не минует потребность в упреках. Вокруг них на всех до единого дюймах палубы было не протолкнуться, однако для припозднившихся продолжали отыскиваться места, целые семейства счастливо втискивались в зазоры едва ли шире телефонной будки, дремлющие младенцы болтались в расшитых бисером люльках на крючьях в бимсах. Были там куры в бамбуковых клетках и пара сварливых коз, привязанных к красному пиллерсу на корме. Все — вне зависимости от возраста и пола — погружены в напряженные отношения с сигаретой, как будто никотин — некий драгоценный ингредиент, сущностно важный для благополучия. Ряды жестких деревянных банок от одного конца до другого забиты пассажирами, которые, словно прихожане на своих церковных лавках, единообразно смотрели вперед, покорно внимательные к грязноватому свету, шедшему из неисправного телевизора, привинченного к носовой переборке, пастор Боб и его «Час чуда света» передавали живьем-в-записи из Зала чудес в Корпусе-Кристи, штат Техас, послание сегодняшнего утра: Доллары Освобождения. Цвет на экране расслоился на широкие неровные полосы зеленого, желтого, лилового — национальный флаг чужой планеты, наложенный на завораживающе рыбьи черты пастора. Никто, похоже, не возражал.

Гавань окутывал зернистый туман, предметы вблизи и вдали маячили в случайной бессвязности, словно символы во сне. Заостренный нос малайского сухогруза с оранжевыми потеками. Пулевидный купол городской мечети, серебряный и мятый, словно обернутый алюминиевой фольгой. Красночерепичная крыша отеля «Счастье», где пегие кошки дрыхли на балконах и, словно королевские особы, бродили по номерам. Призрачные черные паруса проходящей проа — зловещие, как акульи плавники. И ниже по течению различимы сквозь сумрак даже на таком расстоянии от побережья — драные газовые свечи градирен нефтяного комплекса «Пертамина». В этот валкий час мир врассыпную.

Неожиданно взвизгнув судовой сиреной, палуба содрогнулась, ожила, и длинный деревянный пирс принялся медленно отступать. Они отчалили — вверх по реке Кутай в спутанное мифическое сердце Борнео.

Дрейк сжал руку жены.

— Я тебя люблю, — прошептала Аманда, глянув ему через плечо, чтобы проверить, что этот скромный обмен нежностями не оскорбил никого из тех, чьи обычаи позволяли выставлять напоказ лишь нежность к лицам своего пола. Пастор Боб продолжал завораживать свою несомую по водам паству. Библия — книга деловая. У Бога есть личный финансовый план для всех и каждого из вас. Пусть Иисус распоряжается вашими деньгами. Обмякнув в нарочитом высокомерии у дальнего леера, очевидно, не в курсе обещанных пенни с небес, на Аманду неприкрыто пялился жилистый человечек в мешковатых шортах, чистой белой рубашке и выцветшем розовом тюрбане, член экипажа с коричным личиком, настолько лишенным всякого выражения, что Аманда вдруг ощутила себя вещью, причудливой раздражающей формой, которой временно случилось загораживать ему вид на зрелище где-то снаружи, предназначенное лишь ему одному. Как и большинство в экипаже, он был бугисом с соседнего острова Сулавеси — потомком зловеще знаменитого народа мореходов, чьи пиратские подвиги производили такое впечатление на их европейскую добычу, что, говорят, само название их вошло в язык — пугать непослушных детей темными ветренными английскими ночами: веди себя хорошо, или тебя сцапает бука.

— Где? — Голова Дрейка завращалась вокруг своей оси. Он терпеть не мог таких приставаний и подчеркнуто разбирался с нарушителями, не сходя с места.

— Не беспокойся. Он уже ушел. — Изящное компактное туловище мужчины отклеилось от лееров и стремительно сбежало к корме, волоча за собой хвост. — Он на нас пялился с самой посадки. — Теперь она знала, что означает фраза «дурной глаз», и ей было интересно, не вакуум ли это дурное, не отсутствие ли соединительной ткани, не щупальца ли души, втянутые так глубоко внутрь, что скорлупа стала жизнью, силой незабитости. Плечи ей передернуло. Она скривилась. — Жуть, — произнесла она.

Дрейк не переставал озирать толпу. В своей бейсболке «Лос-Анжелесских ловчил»[103] и солнечных очках-«авиаторах» он походил на тренера по бейсболу, который оценивает соперника.

— Слишком, к черту, рано еще, чтобы с такой дрянью связываться.

— Стало быть, ты имеешь в виду, что в разгар дня будет нормально, часа в два-три, скажем?

— Аманда.

— Я просто спросила.

Дрейк сдвинул бейсболку к затылку и протер лоб черным носовым платком. Он уже потел.

— Не знаю, в этой стране трудно отличить извращенцев от просто любопытных. Кто на нас только ни смотрел, как только мы сошли с самолета в Джакарте? Хочешь быть знаменитой, хочешь внимания масс? Наслаждайся.

— Но эти люди смотрят на нас не потому, что знают, кто мы такие, а потому, что не знают. И я не чувствую себя прославленной, я себя ощущаю образцом на предметном стекле.

— Ура Голливуду[104].

Суденышко пыхтело, грохот его машин без глушителей помогал расчищать путь через туман в гавани. Течение, скользившее вдоль борта, было серым и маслянистым, словно вода от мытой посуды, и несло от него по́том, мусором и человеческими отходами — подспудным ароматом издыхающих форм жизни. Проплыли мимо громадного японского танкера, откуда сонный член экипажа, вытирая полотенцем волосы, уставился на них сверху с выражением веселого благодушия. Зигзагом прошли между приземистыми угольными баржами и дрейфующими плотами, заваленными пирамидами массивных бревен твердой древесины с их грубым, потрясенным видом только что сваленного леса. Вдоль берега теперь, постепенно проступая из редеющего тумана, тянулись ряды убогих хижин на паучьих лапках опор и дома-лодки с драными вехотками вместо занавесок, ручные лесопилки и плавучие доки, каждый со своим полукругом зализанных баркасов носами наружу, словно эллиптические деревянные лепестки. На грязном берегу прерывистой чередой начали собираться люди, рты белы от пены — они энергично чистили зубы речной водой.

— Вынуждена признать, — сказала Аманда, — что мне впервые начинают закрадываться серьезные сомнения.

— Насчет этой поездки или насчет того, чтобы стать знаменитой? — невинно уточнил Дрейк.

— Насчет брака с тобой, осел. — И руки ее проникли ему под рубашку, защекотали ребра.

— Осторожней, — прошипел он, стараясь сдержаться и не расхохотаться, отбиваясь от нее. — Ты себя ведешь, как самый настоящий западный варвар.

Она огляделась. Справа от нее двое неулыбчивых мужчин прервали шахматную партию, чтобы получше рассмотреть эту невоспитанную иностранку. Слишком уж много лиц обратилось в их сторону. Она бодро улыбнулась им в ответ, затем устроилась поудобнее среди своей клади, стараясь представлять собой как можно более незаметную мишень. Бремя бледной кожи. Эта мерзкая история притом.

Дрейк спрятался за обложкой своего вездесущего путеводителя «Индонезия сегодня».

— «Среди пекитов верхнего течения реки Кутай, — вслух начал читать он, — смерть — событие неестественное. Вызывать ее можно лишь колдовством или насилием, и, когда она происходит, за нее следует отмстить, иначе уменьшится дух народа».

— Давай не сейчас, Дрейк.

— «Через три дня после кончины смятенная душа наконец отыскивает путь из лабиринта тела и выходит наружу через рот в виде местного насекомого или птицы».

— Я переключаюсь с твоей волны, мистер. — Аманда прикрыла себе глаза предплечьем, словно компрессом, надеясь хотя бы на несколько блаженных минут потерять конкретное место во времени и пространстве. Ее тут же захлестнуло накрошенным монтажом пересвеченных съемок путешествия. Головокружение отпускника. Чересчур много новизны за слишком короткое время, а сна слишком мало. Каждая новая заря в этой замечательной стране запускала свежую атаку на хлипкий форт их первоначальных представлений, как будто азиатское солнце — большой таинственный револьвер, стреляющий днями в медных оболочках в незащищенную набивку их голов. В Джакарте видели они, как из уха у человека выползает зеленая мамба. Средь дюн красного пепла смотрели, как двенадцатилетний мальчик жонглирует вулканическими камнями над качким морем туч на вершине горы Мерапи. На Бали их вытеснила с улиц Денпасара толпа, танцующая по прихоти бога мартышек. Все мечты мира, верования, духи собрались тут, на зачарованных островах Индонезии. Стихии человеческого бессознательного занимали в пейзаже места, словно зримые предметы. От разума к разуму трещали разряды силы, и самой земле было тягостно, она стонала и рокотала в своих цепях, в узилище материи. Пусть крутится, решила Аманда. Со временем эта безумная, запинчивая спешка должна пригаснуть, замедлиться, успокоиться на ключевом образе этого кино, новообретенном якоре ее сердца — на великой каменной мандале буддистского святилища Боробудур, исполинской, сотворенной человеком космической горе, что величественно вздымается с равнины Кеду на острове Ява (экзотические имена этих галлюцинаторных островов — Бали, Суматра, Малуку, Тимор — чувственный язык западной фантазии, колониализма в лунном свете, современных ароматов высокой моды). Святилище состоит из семи ступенчатых террас, в основании — четыре квадрата, поверх — три круга. Войдя в восточные ворота, символически поглотившись раззявленной пастью калы — чудовищной головы, вырезанной над входом, — сворачиваешь влево (справа таились бесы) в узкий проход, отделанный барельефами, изображающими повествовательные сцены из 550 жизней Будды, проповеди в камне, влекущие паломника к просветлению, пока обходишь святилище вокруг по сжимающим каналам мира явлений, поднимаясь от террасы к террасе из царства форм вдруг, поразительно — к откровению небесного простора, к освобождающему чуду без формы. На Аманду никогда никакой памятник так не воздействовал, пускай даже, завороженная внушительной физической громадой всего этого места, она, еще при входе, споткнулась на ступени и сильно оцарапала себе правое колено, фраза «Я преткнулась в мире желаний» тут же зазвучала отголосками по будущим званым ужинам, когда они снова вернутся в Л.-А. Интеллектуальное и духовное устройство Боробудура проявляло бесспорно притягательную строгость. Поэтому вопрос, поставленный этим святилищем, звучал настойчиво вдвойне: как порвать узду смерти? Предписание главнейших восточных религий, казалось, делало вид, что ты уже мертв. Грубо говоря, смерть — прекращение красивых картинок. Научись выпутываться из кинопленки, и жар чувств уже не будет жечь; призови мужество подняться с места и на самом деле выйти из кинозала — и ты выскользнешь из уз смертности. Будда как первый на свете ускользающий иллюзионист. Все мы заперты в одном ящике, говорил он. Теперь я снабжу вас копией ключа.

Под собою Аманда чувствовала дрожь палубы, скольжение киля вперед, она слышала, как плачет маленький ребенок, бормотание неразборчивых голосов, периодический шелест страниц книги Дрейка, спокойный благовест спокойного дня — и тут постепенно во тьме начала осознавать она, как открываются и закрываются меха у нее в груди, словно дверь качается туда-сюда на почти не ощутимом ветру, дразня ее промельками иной темноты за дверью, тьмы глубокой и сияющей, что нежно билась в такт ее сердцу, тщательной разрядке ее дыхания, Аманда управляла этой дверью, управляла она и тьмою, ее тьмой, ее страхом, ее… продвижение к нирване вдруг лопнуло от чирканья и чпоканья картонной спички. Снова в мире боли и утраты Дрейк закуривал свой первый в тот день кретек.

— Это зло, — произнесла она.

Дрейк оторвал взгляд от книжки. Жена не шевелилась, но ее глаза распахнулись. Сколько она уже так рассматривает его, ни слова не говоря?

— Я думал, ты уснула.

— Если ты намерен опять закурить, так чего ж не держаться американских марок, старого доброго, испытанного в деле одомашненного рака?

Дрейк беспомощно пожал плечами.

— С волками жить. — Когда он затянулся, подожженный кончик сигареты затрещал и стал плевался, частички взрывающихся крупиц гвозди́ки дождем оросили Аманду.

— Ай! Блузка моя! — Она резко выпрямилась, стряхивая угольки с рубашки батика, купленной, еще и двух дней не прошло, и надетой сегодня, чтобы производить впечатление на любых полицейских чиновников, что могут повстречаться им в путешествии вверх по течению. Дрейк где-то вычитал, что индонезийские гражданские служащие особенно падки на изысканное облачение. — Отойди, — сказала она. — А то я вся загорюсь.

— Все остальные курят.

— Да, — согласилась она, — и у всех на одежде дырки прожженны.

Дрейк с трудом поднялся на ноги.

— Это тебе не вегетарианский бар с соками в Малибу.

— Иди.

Он отошел, робко переступая руки, ноги, туловища своих собратьев-пассажиров, бормоча что-то низкопробное об отсеках для курения, низком холестерине и безалкогольных напитках.

Сосредоточенно распахнув глаза пошире в чистом изумлении, на Аманду пялилось дитя без рубашки, лет трех-четырех, в склизком кулачке — недоеденный мангустан. Без всякой мысли Аманда скорчила гадкую гримасу и показала ему язык. Дитя мигнуло, голова у него дернулась назад, будто его ударили, и, ринувшись к своей матери, издало такой рев, что повернулись уставиться, должно быть, все на главной палубе. «Да, — подумала Аманда, — это я, ужасная белая демоница из-за моря». Из сумки она вытащила толстые пачки отпечатанной бумаги, которые можно было держать перед собой, как щит, — влажные и драные главы спираченной рукописи этого горячего нового романа с хладнокровными подходцами — «Суспензорий Витгенштейна», смутно воображенной повести об отчаянно смутном поиске чего-то там одним смутным молодым человеком, написанной в манере европрозы сухой заморозки и настолько лишенной питательных веществ, что оживить ее не под силу было бы даже слезам. Шестизначный опцион у кинокомпании «Пого Пикчерз». Режиссером назначен Бернардо Скунджилли. Друзья Аманды по ГУА считали, что она будет «идеальна» в роли рьяной юной английской преподавательницы, которая служит неуклюжей куклой чревовещателя для поразительно банальных взглядов автора на всевозможные модные темы. Она также удовлетворяет и не столь возвышенные нужды нашего героя. Она хипова, она светска, она отлично аллегорически берет в рот.

Проскучав полстраницы сухостоя, Аманда поплыла вниманием. Взгляд ее стал украдкой бродить по переполненному суденышку. Ей нравилось смотреть на этих людей, если только в ответ те не смотрели на нее. Любила она пытаться различить миры в изяществе жеста, перемене выражения лица, всегда сознавая, конечно, непреходящую опасность романтизации наших братьев и сестер из третьего мира, но она же профессионал, ее работа — с научной отстраненностью наблюдать за человечеством во всех его воплощениях, чтобы позже, под софитами или перед объективом «Панафлекс» суметь изобразить правду с непогрешимой точностью. Поэтому, где б ни оказалась она, в какие обстоятельства ни попала б, она всегда работала, вечно собирала сырье. Таково, по крайней мере, было обоснование; а возможно, на самом деле она была всего-навсего неисправимой подглядой. В таком случае она обрела свой родимый народ.

Вот, словно освободившись из-под оплетки распадающегося тумана, на реку громадными невидимыми волнами накатила прославленная экваториальная жара. Ничем не стесненное солнце превращало тоненькие волоски у Аманды на руках в золотую канитель, а обескураживающий бриз облизывал ей лицо словно бы влажным, ленивым языком. Берег скользил мимо, будто картинки, нарисованные на механической петле, все те же меланхолические декорации одну медленную милю за другой, каждые пару сотен ярдов — требуемая пауза у еще одного плашкоута для посадки или выгрузки пассажиров, как сводящее с ума повторение столичного автобусного маршрута, вдоль всего речного берега те же счастливые люди, стоящие в том же зазубренном порядке, в руках зубные щетки, изо ртов капает пена, никаких джунглей здесь нет, вообще, каждый зеленый сук и случайную веточку отобрали, срезали и давным-давно отправили в Японию на палочки для еды, в кильватере тяжелой техники — эти открытые поля грубого сорняка лемпанг, белый флаг истощенной почвы, обширные неинтересные просторы подроста, пейзаж общего вида, унылая панорама на задворках промзоны. Ворчливый ветерок покусывал пачку бумаги, прижатую ее ладонью. С миг Аманда наблюдала, затем приподняла руку, позволяя странице, за ней другой, еще одной, полудюжине зараз подняться на ветер и, хлопая, упорхнуть прочь над бурлящей бурой водой. Поколебавшись мгновение, она вообще убрала груз своей руки — пусть ветер забирает, что захочет. Словно внезапная стая голубок, остаток рукописи сорвался в воздух, беспомощно покувыркался вокруг, оседая в борозде кипения за кормой, как плавучая брусчатка, отмечающая тропу домой. Пожилой мужчина неподалеку погрозил Аманде пальцем, резко сказав что-то по-малайски. Она извинилась на почтительном английском.

На верхней палубе среди привязанного товара для сельских лавок, расположенных выше по реке, комплектов садовой мебели, жаровен, надувных игрушек, мешков пластмассовых сандалий, шляп от солнца, ящиков какао в банках, стирального порошка и батареек «Дюраселл», Дрейк обнаружил курительное убежище в подержанном акушерском кресле, предназначенном для нуждающейся клиники в горах. Сидел он лицом к носу, ступни задраны в стремена, и наблюдал, как живописная страна надвигается у него между ляжек. Потому белый разлет бумаги с кормы он упустил. Выкурил пару кретеков, сделал полпленки фотоснимков. Вид был слоист, как торт, цветов плотных чуть ли не до того, что их хотелось съесть, гладкий коричневый оттенок реки, на этом рубеже все еще нескольких миль в ширину, темной и густой, как подлива, по которой живо сновал водный транспорт, моторизованные баркасы, проворные, как жуки, угольные баржи, плоты, заваленные желтоватыми прутьями ротанга, затем — сумрачно-зеленые холмы, а над ними — небо, практически дрожащее от синего огня.

— Днем тут до того ярко, — жаловалась Аманда, — что у меня глаза болят даже за этими «рейбанами». — Конечно, в любой день будет больно, если организм еще бултыхается по-собачьи в выпивке предыдущего вечера. Насколько Дрейку было известно: начинать утомительные походы по джунглям похмельным утром не рекомендуется, но иногда собственную тропу приходится прокладывать самому.

Вечер-то начался с лучшими намерениями — ранний ужин в гостиничном ресторане, краткая прогулка по городку Самбир и обратно в гостиницу и в постель. Но отчего-то в удивительно людном зале ресторана их с Амандой как-то похитила — другого названия и не подобрать — британская пара постарше из-за соседнего столика, Хэррелсоны, Глен и Вивиан, чья нужда в чуточке сочувствующего общества была тревожно откровенной. Дрейк наблюдал такую сцену довольно часто безо всякого желания принимать в ней участие: смуглая кокосовая культура служит экзотическим задником англо-фантазиям глобальной азартной игры и полового безрассудства с единственным правилом: а в этой нехристианской глухомани никаких правил нет, никто не есть тот, кем кажется, и близкая по духу валлийская парочка, с которой знакомишься за рийстафелем в ресторане, где фрески на стенах изображают изысканный диапазон сцен любовной игры, в действительности — беспринципные агенты иностранной державы, избравшие тебя и твою прелестную жену, чтобы вы, сами того не ведая, сыграли важные роли в их ужасном террористическом заговоре. На самом деле Хэррелсоны были парой разочарованных туристов, которые уже прокатились вглубь страны и теперь, слава богу, возвращались к себе в Аберистуит. Собиратели искусства эклектичной и авантюрной разновидности, путешествовали они далеко, много претерпевали в своих поисках подлинных первосортных образчиков даякского бисера, скульптуры, тканей и живописи, а из «этой заплесневелой комиссионки» отчаливали всего-навсего с горстью добытых здесь алмазов, приобретенных у сбытчика в центре Самбира по цене, как они с готовностью признавали, более чем вполовину меньше текущего курса в Лондоне. Искусство же, хоть и некогда так высоко ценилось по всему миру, деградировало до полной никчемности, «второсортные копии копий, массовое производство, а потом искусственно состаривается для доверчивых туристов». Хэррелсоны топили свое разочарование в «Джонни Уокере-красном» и пиве «Бинтанг».

— Но похоже на то, что даяки просто переняли уроки системы свободного предпринимательства, — заметила Аманда.

— И поглядите, до чего это нас довело, — фыркнул мистер Хэррелсон, пристукнув донышком стакана о стол.

— Приберегите деньги, — посоветовала миссис Хэррелсон тоном человека, чьим рекомендациям обычно повинуются. Как легковозбудимая лошадь, она стряхивала со своего лица обвислые пряди седых волос, нервно вздергивая голову. Курила она одну сигарету «Плейер» за другой. — Вы обменяете довольно приличную сумму американских долларов на сомнительную привилегию поглазеть in situ[105] на ошалелые разрозненные племена в западных шмотках, чью культуру ободрали и ограбили так же тщательно, как и тропический лес, что некогда ее поддерживал.

— Вам известен национальный девиз Индонезии? — осведомился мистер Хэррелсон. Он был лыс и брыжжаст, а говорил громко, и голос его набирал объема с каждым стаканом. — «Bhineka Tunggal Ika». Это на санскрите «Единство через разнообразие». Какая совершенная нелепица. Гораздо уместнее было б «Единство ценой разнообразия».

— В Лидунг-Паяу, — произнесла миссис Хэррелсон, — на одном племенном кладбище мы обнаружили скульптуру мотопилы — она украшала надгробье какого-то бедного старейшины.

— Довольно остроумный жест, вам не кажется? — спросил мистер Хэррелсон.

Миссис Хэррелсон заерзала на стуле.

— Христианство — вот мотопила духовного мира, — с некоторой горячностью заявила она.

— Ну, сам-то я не сильно верующий, — начал было Дрейк, — но…

Женщина же продолжала:

— Выпиливает жизненную силу прямо из души. Затем воздвигает в самой сердцевине пустоши, которую сотворило, грубый знак своего триумфа и оккупации — гротесковый инструмент человеческих мук, нужно ли мне вам напоминать? — и движется дальше, словно кошмарный вампир в поисках теплящейся жизни, которая нужна ему, чтобы поддерживать собственное смертеподобное существование.

Аманда заржала. Она ничего не могла с собой поделать — ей нравилась эта чудачка.

— И вот великое искусство великого народа безвозвратно погублено, все это нынче — мусор. Мы приехали слишком поздно. — Миссис Хэррелсон печально взглянула в глаза каждому своему собеседнику, дабы удостовериться, что они ее поняли.

— И повсюду та же самая история, — провозгласил мистер Хэррелсон. — Тот же самый процесс устремляется к неизбежному большому противостоянию ислама и христианства. И едва ли будет иметь значение, кто в нем победит, потому что в конце все повсюду станут подданными одного истинного бога, работать будут на одну истинную корпорацию, думать одну истинную мысль.

— И к тому времени, — подхватила миссис Хэррелсон, — останется лишь одно дерево. Одна птица. Один цветок. Одна собака. Кошмар.

— Отвратительно, — согласился мистер Хэррелсон.

— Невыносимо.

Мистер Хэррелсон подался вперед, резко потрепал Дрейка по колену.

— Вы ж не в «Гринписе», правда? Я так понимаю, местной жандармерии предлагается жирная премия, если кому-то повезет, и он прищучит кого-нибудь из этих ясноглазых ебанушек с листиками.

— Ой, Глен! — воскликнула миссис Хэррелсон.

— Ну и мирок, а? — Мистер Хэррелсон вгляделся в оставшееся содержимое своего стакана, на миг потерялся в янтарном отражении. — Крепкой политикой было бы изничтожить всю эту жуткую компашку белых раджей столетие назад, всю эту чертову их толпу из «Лорда Джима»[106], насадить их породистые головы на крикетные столбики прямо на газоне Дома правительства.

— Но мне вот что интересно, — сказала Аманда. — Можно ли убедительно доказать, что всякий раз, когда житель Запада выезжает из дома, он это делает исключительно из алчности и жажды наживы?

— Намерения, дорогая моя девочка, — всего лишь фейская пыль в этой одурманенной жизни. Смотрите на цели. Смотрите на кровоточащую запись наших проступков.

— Но не может ли быть так, что многим захочется поехать за границу из простого безобидного любопытства, из наслаждения узнавать то, чего не знал раньше? Это же так по-человечески.

— Безобидных мотивов не бывает, — сказал мистер Хэррелсон.

— Кошку сгубило любопытство, — сказала миссис Хэррелсон.

Очевидно, обсуждение завершилось. Миссис Хэррелсон нашарила бумажник в своей довольно крупной сумочке, раскрыла его и передала по столу Коуплендам. В нем был глянцевый студийный портрет приятного молодого человека в форме британского военного флота, губы и щеки безвкусно подкрашены ретушером при обработке.

— Наш сын, — произнесла миссис Хэррелсон. — Погиб во сне на борту «Королевского ковчега» при нашем фолклендском неудачном приключении. Аргентинская ракета попала в середину борта, как раз над его каютой.

— Чтоб не выпустить из наших когтей ни единого куска никчемной скалы. — Теперь мистер Хэррелсон пил прямо из бутылки «Джонни Уокера».

— Роджер любил военный флот, — произнесла его мать. — Что нам было делать?

— Сожалею, — сказала Аманда.

— Поезжайте домой, — настойчиво сказала миссис Хэррелсон. — Нечего больше смотреть. Даже тут. Все сплошь замусоленные банкноты, телевидение и смерть.

Дрейк и Аманда сбежали из-за их стола при первой же учтивой возможности. Пьяные, приунывшие, желая изгнать вонь Хэррелсонов из ноздрей, они выбрались на набережную и к печально известному «Диско Жарь-Жар» — длинному, громкому зданию размером с кегельбан, пульсирующему музыкой, телами и ощущеньем личного безрассудства, какое большинство сообществ предпочитают держать под крепким надзором полиции. Три шага внутрь — и корнями волос у себя в черепе ты уже понимал, что под этой звездчатой крышей возможно все. Заведение отдавало приграничным салуном, где у дверей сдают оружие, а обтрепанная бахрома Запада находит утешение в небезопасном сексе и легком насилии. Клиентура — окосевшая толпа менадических шлюх и нефтяников, у кого в штанах зудит, — набилась внутрь так плотно, что под дымным черным светом поначалу трудно было заметить, что казавшееся с первого взгляда отдельными выплесками в высшей степени энергичных танцев, на самом деле оказывалось чем-то совершенно иным. С отработанной безымянностью извивались руки — в промокшую от пота одежду и из нее. Аманде чуть не выткнули глаз смертоносным красным ногтем, приделанным к концу размахивающей руки некой драконицы. На эстраде квартет костлявых гуттаперчевых яванцев визжал свою пылкую оригинальную версию «Это ничего»[107]. Жирному бармену недоставало большого пальца и рубашки. Аманда не переживала сцены, даже отдаленно напоминающей эту, с ее подростковых маршировок у микрофонной стойки, когда она была первой лиской девчачьей культовой банды «Злые бабы за уборкой». Они с Дрейком нашли места за влажным столиком в глубине, где могли прихлебывать из своих бутылок «Бинтанга» и наблюдать за происходящим как можно незаметнее. Вспышка спички за соседним столиком выявила темно-синее пятно татуировки охотника за головами на горле даяка, слишком юного, чтобы участвовать в прославленных ритуальных войнах своих предков. Американцев он разглядывал сквозь череду идеальных колец дыма, после чего быстро заговорил с двумя девушками в атласных мини-юбках, которые его обслуживали. Все они рассмеялись.

Дрейк вернулся из затянувшегося посещения мужской уборной, дабы гордо объявить, крикнув в звукоусиленный ветер:

— На пути в сортир мне только что отсосали.

— Мужчина или женщина? — крикнула в ответ Аманда. Дрейк склонился, коснулся губами щеки жены. Они пили, они танцевали, потом пили еще немного. Поверх шума банды и под ним — каждый номер все более неотличим от предыдущего — в мешанину стали просачиваться и другие, более дисгармоничные звуки: звонкий хруст бьющегося стекла, тут и там скрежет возмущенного стула, лай голоса, неизбежно человечьего в напряженности своего негодования и угрозы. На эстраду вылетела бутылка. Троица мясистых австралийцев, обгоревших на солнце, пьяных, в одинаковых десятигаллонных шляпах и зеленовато-голубых ковбойских рубашках приблизились к Аманде и пригласили ее танцевать. Когда она вежливо отказалась, они принялись скандировать ей что-то на языке, который был не вполне английским.

— Она со мной! — заорал Дрейк.

— Я знаю, — парировал антипод поучтивей.

Дрейк оттолкнулся от стола. Вся мысль, все чувство скорбно вылились из него. Что дано — вернется, не больше и не меньше.

Вдруг все огни в клубе погасли — тьма стала абсолютной. Кто-то завизжал. Черная волна страха, расплескиваясь по всему помещению, опрокидывала мебель, летали стаканы. Незримые тела принялись нащупывать в слепой панике выход наружу. Дрейк схватил Аманду за руку и начал проталкиваться сквозь пихавшуюся толпу к многообещающему клочку тьмы побледнее, от которого чудесно несло ароматом соленого воздуха, вонью рыбы и нефтяных отходов во всех их современных проявлениях. У самого выхода продвижение замедлилось и загустело, огибая драки, вспыхивавшие теперь с тревожной прытью, а гуляк подстегивал знакомый озоновый дух неотвратимых беспорядков.

— Сюда! — крикнул Дрейк и повернулся — и тут же получил по зубам от красивой блондинки в ошеломительном красном платье. Отшатнувшись назад в мучительном изумлении, он, вероятно, получил бы и второй удар, если б не Аманда — решительно выдвинувшись у него из-за спины, она проволокла его мимо суматохи и в узкую дверь, к фальшивой неоновой заре и ломящейся орде неистовых таксистов, которые гнали их массой, крича:

— Тебе куда? Тебе куда? — Конец века, сердце ночи, колодец мира.

— Ты как? — спросил он уже в безопасности заднего сиденья их такси, двигавшегося к гостинице, пока она хлопотала над ним, стараясь осмотреть ущерб во вспышках налетавшего на них встречного света.

— Я прекрасно. — Она коснулась вздутия рассерженной кожи у него на скуле. — Жить будешь.

— Женщина, что меня ударила, — произнес Дрейк, наблюдая за темными глазами таксиста, бегающими в зеркальце, — я думаю, она была мужчиной.

Когда же проснулся наутро — оказался не у себя в постели ни дома, ни в гостинице, а раскинулся под открытым небом среди ремешков и стремян этого причудливого кресла, его пекло безжалостное солнце в этой его эпидермической куртке, оглушенный, с головной болью, весь сочащийся. Он сел в сменившейся декорации, зелень пропала, ее заместила нескончаемо скользящая череда стерни и пепла, черные акры неубранной сажи, осадок самого длительного на свете лесного пожара, когда дым до того густ, что на целые месяцы меняет маршруты подлетов к Сингапуру. По всей реке, словно гольяны вокруг старого окуня, метались моторные баркасы с аккуратными пирамидами пушечных ядер в носу и на корме — горками поразительно зеленых тыкв и дынь. На что б ни смотрел он, смысла оно не имело.

Внизу на главной палубе он нашел Аманду в удушающей толпе, где ее и оставил, только теперь она прилежно мазала «Тигровым бальзамом» свою новейшую коллекцию насекомых укусов.

— У тебя лицо, — заметила она, — похоже на тандури из курицы.

— Я уснул. — Он принял из ее руки бутылку с водой и высосал ее.

— Я хотела пойти тебя искать, но кому-то же нужно было охранять наши сокровища.

Дрейк уставился за нее, на мир за суденышком.

— Странно, — пробормотал он.

Аманда извлекла зеркальце и рассматривала свое лицо, словно убеждаясь, что оно еще таково, каким она его запомнила.

— Я уже начинала чувствовать себя брошенной на лидо-палубе.

— Наш дружок-извращенец опять тут шнырял?

— Слава богу, нет. Да я и не обращала внимания.

— Интересно, куда он делся. Катер не такой уж и большой.

— Большой — не большой, а ты на нем потерялся.

— Я ж тебе сказал, я уснул. Там, на крыше.

— Я о тебе думала.

— Да ну? Я тоже о тебе думал.

Они посмотрели друг на дружку через свои одинаковые темные очки.

— То, о чем ты думаешь, — сказал он, — в этих широтах есть, полагаю, серьезный общественный промах, если не прямо-таки правонарушение.

— Плевать мне на закон. Я хочу, чтобы мне было хорошо.

Эта поездка уж точно подстегнула их эротическую жизнь. За последние десять дней секса у них было больше, чем за предыдущие десять месяцев. Путешествия и впрямь, как нравилось провозглашать Дрейку, — возбудитель. Новые запахи, новые вкусы, новые анатомии. Едва они закрыли за собой дверь своего первого гостиничного номера в Джакарте, как уже стаскивали с себя липкую, мятую самолетную одежду и, как один, падали в прохладные, чистые, отстиранные-но-вскорости-оскверненные простыни. Вся страна была их спальней; они возбуждались среди узорчатых конструкций индуистского канди; украдкой обменивались поцелуями за столбом на выступлении королевского оркестра-гамелана, чья музыка (плотный, текучий орнамент ударного звука, что, как дерево, прорастал из низких, глубоких ритмов, вверх через покачивавшийся ствол мелодии в щебечущий балдахин сложностей в высшем регистре), как говорили, сообщает бессмертие всем, кто ее слышит, и все ж, несмотря на многие старания Дрейка и Аманды вести себя осмотрительно, даже мельчайший, самый обыкновенный порядок их действий предоставлял скетчи для нескончаемой комедии Чокнутых Белых Иностранцев, как это грубо напомнили Аманде, когда она осмелилась воспользоваться «комнатой отдыха» на катере, на цыпочках прошла с рулончиком розовой бумаги в руке по запруженной палубе, извиняясь налево и направо, к тесной кабинке на корме с полуистлевшей деревянной скамьей с круглой дыркой всего лишь в футе над пенным теченьем, где едва присела, как под не достающим до низу синим махровым полотенцем, притворяющимся занавеской, возникла ватага хихикающей детворы. Без чувства юмора, как скупо проинформировал их управляющий гостиницей, Индонезия наверняка вас одолеет.

— Пошли прочь, паршивцы малолетние! — завопила Аманда, ринувшись на своих мучителей. Но это было как мух гонять. Мгновение спустя они опять вернулись. — В Америке слава хотя бы не вызывает такого сильного любопытства к твоим туалетным привычкам, — пожаловалась она Дрейку.

— Ну-у-у-у, — протянул он.

— Уходи, — сказала она, отталкивая мужа. — Пошел вон отсюда. Хуже тебя никого нет.

Они миновали крупный лесозаготовительный лагерь, широкие прокосы почвы содраны и оголены, на речной берег нисходят языки жидкой грязи, рев дизельных двигателей — то громадные желтые машины продолжали жевать дальние челки леса, па́сти современной цивилизации пожирали вкусную древесину, растения, насекомых, птиц, млекопитающих. Катер пыхтел себе дальше и к полудню выбрался на зеркальную поверхность озера до того чистого, такого спокойного, что оно могло бы оказаться куском самого́ неба, рухнувшим на землю прямо посреди экваториальных джунглей. Берег был непроницаемой стеной зарослей, изящная пальма нипа с любопытством клонилась над стеклянистым озером; ход катера сопровождался щебечущим эскортом пресноводных дельфинов, оголтело куролесивших в его кильватерной струе. Страна нескончаемого чуда. Суденышко пристало к местечку под названием Танджун-Панджой — идиллическому открыточному симулякру подлинной племенной деревни, базовому узлу «Туристических путешествий Джимми Суна в первобытный мир»: зажиточные банды сбитых с панталыку западных людей носятся вверх и вниз по реке, чтобы быстренько отведать архаического человека. Управляющий в гостинице их предупреждал, их предупреждали Хэррелсоны — не тратьте время или деньги на этот азиатский аналог потемкинской деревни, проезжайте мимо. Единственный оставшийся длинный дом, некогда жилище для более чем двадцати семейств, нынче сохранялся лишь как прибыльный музей культуры и театр, в котором довольно скучающие члены племени кенья наряжались в живописные дедовские облачения и гарцевали перед камерами купивших билеты посетителей. Сейчас кенья жили в отдельных зданиях, выстроившихся аккуратными укромными рядами предместных коробок, один дом на одну семью, в соответствии с кампанией принудительной модернизации, проводимой нынешним правительством, с полным доступом в высокотехничный, массово-потребительский порядок будущего, требующий расчленения общественного тела на все меньшие и меньшие куски, все более и более зависящие от структур контроля. Община систематически разламывалась на обособленных индивидов, а затем сами эти индивиды — на борющиеся друг с другом фрагменты смятения и желания, на модульные «я», взаимозаменяемые блоки для новых взаимозаменяемых людей тысячелетия масс. И покуда даже самое рудиментарное ощущение целостности угасало до полного отмирания, жизненная сила целой культуры обрабатывалась ради потехи и денег. Так поздно в нашу эпоху — старая, старая история. Насколько далеко в глубь страны следовало продавиться, чтобы избежать зрелища подобного людоедства?

Они стояли у лееров, разглядывая крашеные бунгало с крышами из гофрированного железа, оберегающие пальмы, огороды, сельских актеров в традиционном платье, бродящих по ухоженным земляным тропкам, словно костюмированная массовка в «Колониальном Уильямсбурге»[108], на сувенирном киоске — традиционная ярко-желтая вывеска «Кодака», — и тут со стороны длинного дома донесся барабанный бой. Начиналось двухчасовое представление.

— Сойдем на берег, оттянемся и потанцуем? — спросила Аманда.

— «Никогда не выходи из лодки»[109], — ответил Дрейк, и от того, что знаменитая реплика из вымышленного кино прозвучала в сообразном воздухе этого настоящего места, оба они рассмеялись, уровни самосознания, обслуживающие современное путешествие вроде вот этого, числом и затейливостью были поистине пиранезийскими, уместный диалог уже произнесся, изображения уже сняты, неистасканное переживание не по сценарию практически вымерло, и ты оставался в лучшем случае бродить в знакомой путанице искажающих зеркал — если только где-то впереди живые кольца этой реки не сносили вниз и прочь из этой комнаты смеха.

Аманда заметила отражающую луну спутниковой тарелки, вставшую на дыбы над дальним рисовым гумном.

— Как ты думаешь, у них есть телефон? — поинтересовалась она.

— Нет, — ответил Дрейк, — а если и есть, ты никуда звонить не будешь.

— Но ты же сам слышал, что сказал Бэрри, — стояла на своем она. Бэрри Стоун был ее агентом в «Глобальном управлении артистами», его уверенный голос с безуминкой пронзил двенадцать тысяч миль ершистой статики, чтобы ворваться ей в ухо во время вчерашней обязательной телефонной проверки ее автоответчика дома в Л.-А.:

— Аманда, чаровница, я знаю, ты отслеживаешь, поэтому придержи-ка кокосик свой, я тебе такое быстренько скажу, только что мне звякнул Ричи Холдермен, который говорит, что Треллис — ты же помнишь Треллис, помощницу Лемминга? — она говорит, что тебя всерьез обсуждают на крупную роль в «Тупике», это Леммингов эпос о сенаторе, который насилует и убивает собственную мать. Ты играешь легавую. Я сказал Треллис, что с твоими внешними данными и твоим талантом обсуждение не может занять дольше пяти секунд, но решения пока нет, ты же знаешь «Уорнеров». Притащите мне духовое ружье. Из окна в здешнем кабинете — я б мог даже открыть его, поднатужившись, — я думаю, мне удастся загнать ядовитую стрелку на съемочную площадку на задах «Юниверсала». Ладно, пора бежать. Привет Дрейку. Держите там пудру сухой, оба, или что там нельзя мочить.

— Да, — согласился Дрейк, — это чудесно, ты заслуживаешь роль, но отсюда ты ж с этим ничего поделать не можешь, и пока мы не вернемся, я не желаю иметь у себя в голове ничего делового. Эта поездка должна была служить шербетом, мы очищаем нёбо перед следующей переменой блюд.

— А если б Небец звонил насчет твоего проекта «Мистер Смит летит на Плутон», проповеди бегали бы по другой дорожке.

— Аманда.

— Да? — ответила она, как самая сообразительная ученица в классе.

— Так что, — произнес капитан катера, неожиданно подошедший к ним сзади, — мистер и миссис готовятся насладиться возможностями Танджун-Панджоя?

— Нет, — ответил Дрейк.

Капитан рассмеялся. Человеком он был крупным, с маленькой головой и ртом, гордо полным золотых зубов, которые никак не мог перестать выставлять напоказ.

— В Танджун-Панджое все сходят на берег.

— Мы не как все.

— У них телефон есть? — спросила Аманда.

Капитан засмеялся.

— Мы желаем ехать дальше, — пояснил Дрейк. — Туда, где нет телефонов.

— А, — произнес капитан. — Понимаю. Американские охотники за головами. — Он рассмеялся. — Хотят доехать в улу.

— Да, — согласился Дрейк, — мы они самые.

— Ладно, — произнес капитан, — ладно. — Отходя, он засветил своим странным пассажирам знак мира.

— Что значит улу? — спросила Аманда.

— Край света. Забавно, мне кажется, это еще значит и «голова».

— Думаешь, наш друг берет комиссионные за каждого туриста, кого он ссаживает в старом добром Танджун-Панджое?

— Не везде на планете все устроено, как в Голливуде.

— Это правда. Большинство мест еще хуже.

Суденышко двинулось дальше — большой шум, нахрапом пробивающий себе путь вверх по течению. После полудня яростный глаз солнца заволокло, и небо посерело, земля обесцветилась, и без особой помпы громкими густыми потоками полил дождь — и без лишнего драматизма или разнообразия продолжал падать так весь следующий час и час за ним, с настойчивым упорством события, которое, нравится тебе или нет, следует перетерпеть и привести к завершению, подобно лихорадке или фазе луны. И, как вскорости обнаружили Дрейк и Аманда, событие это требовало частого повторения за несколько последующих дней, а на открытом катере избежать погоды было невозможно. Такая им выпала промывка мозгов насчет влажности в экзотических местах: они никогда не просохнут до конца, покуда не вернутся домой в солнечную Калифорнию.

Катер продвигался сквозь серебристую завесу ливня, оставлявшего на реке ямочки и грохотавшего палубным навесом, невразумительные декорации до того неразличимы, что Коуплендов могло с тем же успехом слепо гонять по кругу. Они очень старались отвлечься, Дрейк — путеводителями, его хранилищами забавных фактов, приняв на себя роль приглашенного комментатора в этой поездке, удовольствие для него сводилось к деятельности: увидеть вещь, затем прочесть о ней, или же прочесть, затем поднять взгляд и увидеть то, о чем только что прочел, равенство между словом и предметом казалось реальным и непосредственным, знание было мгновенной практикой — и наоборот. Аманда же удовлетворялась дешевым изданием «Потерянного рая» в бумажной обложке — одной из тех толстых, «глубоких», важных книг, какие она всегда намеревалась прочесть, но, быть может, не в этой жизни, поскольку та, какую населяла она сейчас, слишком отвлекала, чтобы поддерживать продолжительную мысль на любую тему замысловатее ее карьеры, скоростных и объездных путей ее, если только саму Аманду не изъять физически из систем, культуры, специфической жары и света, поддерживающих ее. Такая страна, как Индонезия, должна была принести облегчение. Время в этих затейливых старых краях, где нет часов, было не движением, не силой, а статичной почвой, населенной странными существами, скитающимися по ее контурам в изменчивом танце ужасающей красоты. Если верить индуистской легенде, каждые тысячу лет через гималайские пики перелетает птица с шелковым шарфом в клюве. Когда трение шелка о камень наконец сточит горы до основания, пройдет один космический день. Живи с таким представлением о времени — и, возможно, сумеешь освободиться от пут бесполезного нетерпения. К чему спешить? Настоящее мгновение — путешествие столь же богатое и баснословное, как и любая заграничная экскурсия. Так зачем же надрывно сопеть, вожделея собственной смерти?

Она поймала себя на том, что одни и те же восемь стихов читает снова и снова. Сотворение ада — процесс нескончаемый. С меланхоличным удовольствием наблюдала она за дождем, буквально за выжиманием воды из воздуха, пока неожиданно, без единого намека ливень просто не перестал, как будто резко повернули рукоять крана, а тучи растаяли, и небо показало свою кожу, синюю, как тело Кришны, суденышко же пыхтело дальше. С непринужденной мерностью телефонных столбов вдоль сельской дороги возникали деревни, каждая — со своей школой, своим лазаретом, своей церковью, череда одинаковых белых крестов на их шпилях отмечала маршрут проникновения света в темную глубину. Солнце соскользнуло к западу и раскололось об острый край горизонта, и пролилось, и свод небес раскрылся на берегах зажегшегося сокровища вразбежку, а меж половинами темнеющей земли скользило судно, и река отламывалась от носа его долгими медленными волнами чистого золота.

В ту первую ночь спали они урывками, отпихивая небрежные руки и ноги своих плотно сбившихся соседей, переживая больше близости с чужаками, нежели им хотелось бы, и вообще никакой — друг с дружкой. На вторую ночь катер по причинам таким же таинственным, как большинство событий этой поездки, ошвартовался у непримечательного причала в какой-то глуши, и Дрейк с Амандой послушно прошли вместе со своими попутчиками по узкой тропе в облекающую тьму и к сюрпризу скромного речного городишки, содержащего пенгинапан, постоялый двор на ночь, комнатушка за три доллара, в которой, вымывшись в закрытом со всех сторон сарае с цементным полом, полив ковшиком воду из сомнительно чистых ведер на свои намыленные тела, они смогли уединенно лечь вместе на тесной кровати, прислушиваясь к топотку лапок маленьких животных по крыше, к нудной неразборчивой болтовне индонезийской пары в соседнем номере за стенами не толще их матраса, а медленный развертывавшийся дымок от противомоскитной спирали завивался и вихрился в мягком свете керосиновой лампы. Без слова они втиснулись друг в дружку и далее насладились сладчайшим, тишайшим, напряженнейшим, длительнейшим совокуплением, какое было известно им обоим. За стеной голоса лопотали себе. Жужжали и бились о потолок летучие бурые жуки. Все Борнео лежало во тьме вокруг них. Они начали сызнова. Чувствовали себя девственниками-старшеклассниками.

Наутро вернулись на катер, на кишащую палубу к плачущим младенцам, беспокойной детворе, рвоте двигателя, вяканью телевизора, пара́м кретеков, солнцу, дождю, декорациям, книгам.

Семь дней.

В Лон-Дулине, на последней остановке маршрута вялого речного такси, «Индонезия сегодня» предлагала практический совет: путешественнику авантюрного склада можно воспользоваться услугами некоего Па Джуто Деня — вождя, полицейского чиновника и турагента в одном лице, чьи сыновья всячески рекомендованы как проводники в любых дальнейших вылазках в глухомань в глубине страны. Найти его можно в заметном белом бунгало на лесной опушке — с резьбой на крыше, карикатурами на западных людей с преувеличенными рулями усов, бородами Санта-Клаусов, оскалами зубов размером с белые надгробья. Казалось, он счастлив видеть Дрейка и Аманду — приветствовал своих новых американских гостей так, будто они уже встречались в каких-то других обстоятельствах. Внутренности дома были загромождены от потолка до пола картинами, скульптурами, безделушками, всё — возмутительно христианской природы, религия исповедовалась с пылким энтузиазмом собирателя сувениров. Обряжен он был аккуратно в отглаженную бежевую форму, похожую на мундир американского паркового смотрителя. Латунная табличка на груди гласила «М-Р ДЕНЬ». Лицо у него выглядело до крайности морщинисто, как будто за годы его складывали и перескладывали бессчетное число раз. Он держался радушно, вежливо, совершенно учтиво, но не улыбался. Попросил показать документы. Дрейк предъявил паспорта и внушительно проштампованное и цветисто подписанное рекомендательное письмо, которым обзавелся перед отъездом в Министерстве внутренних дел в Самбире (еще один полезный совет из путеводителя). М-р День изучил документацию в молчании, время от времени поднимая взгляд, чтобы изучить и документированных. Ничего не сказал. Возникли опасения, Дрейк предложил вождю свои калифорнийские водительские права и карточку «Америкэн Экспресс». Затем — членскую карточку оздоровительного клуба «Качай и светись», карточку видеопроката «Блокбастер».

— Я не глупый человек, — сказал м-р День.

— Ох нет, я и не думал…

— Я вижу, о чем вы думаете. — М-р День сгреб карточки и письмо и вернул их. — Я знал, что вы приедете. У меня работа — знать такое. Мой сын уже согласился вести вас в Апокаян.

— Спасибо, — ответил Дрейк. — Мы, разумеется, ценим такую любезную предусмотрительность.

— У вас превосходный английский, — заметила Аманда.

Из складок на его лице проступил след улыбки.

— Я жил в Медфорде, Орегон, и Сан-Хосе, Калифорния, и в Сакраменто. Десять лет. Долгий срок. Уехал, когда моя жена умерла. Это непонятная страна.

— И не говорите, — произнес Дрейк. — А ведь мы в ней местные.

— Много интересных подобий между двумя нашими странами. Размеры, разнообразие, политическая суматоха.

— Но вы же здесь такие набожные, — сказала Аманда. — Верования у вас кажутся такими живыми, непосредственными и полными смысла.

— Духи и с вами, — произнес м-р День. — Повсюду вокруг. В воздухе, на улицах. Вы их видите в капканах телеэкранов.

— Да, — сказал Дрейк. — Молимся им каждый день.

Глаза старика, темные, как влажные камешки, всем весом своим легли на розовое лицо Дрейка.

— Вы ничего не знаете. — Он перевел взгляд на Аманду. — Зачем этот глупый мужчина хочет везти вас вверх по этой реке, где вам быть не полагается?

— Мы пытаемся отыскать место, где никогда не были, — ответила Аманда, и тростник стула заскрипел под нею, когда тело ее шевельнулось.

— У американцев такие большие дома, — промолвил м-р День. — Столько комнат. И такие большие дворы. У вас есть собака?

— Кошки, — ответила Аманда. — Две кошки.

— Я так понимаю, — нетерпеливо произнес Дрейк, — что вы не за то, чтобы мы двигались выше по течению.

— Я не за это; я не против. Мой сын о вас хорошенько позаботится. Он понимает, чего желают такие, как вы.

— А вы нет?

— Нет. Это вы сами не понимаете.

М-р День настоял на том, чтобы ночь они провели в гостях у него. Горячая пища — рис с курицей — стала лучшей едой, что перепадала им после отъезда из Джакарты. За ужином они вновь говорили об Америке. Обсуждали торговые центры, которых м-ру Деню порой не хватало, и профессиональный футбол, к которому он питал особенную нежность.

Дрейк и Аманда спали на ротанговых матах в передней комнате под обличительными взорами сотни измученных Христов. Вот еще одна причина, почему они так далеко забрались, — соприкоснуться с личностью, у которой части не подогнаны друг к другу, как у м-ра Деня, где сплошь темные мазки, штрихи и колючие тени без различимых доньев, «кубистская натура», определил его Дрейк, человек, упрямо не похожий на самих Коуплендов или их друзей. Они же, в конце концов, славные американцы, им хочется сбросить свои запутанные «я».

Наутро за завтраком (бананы и паста саго, ням-ням) их приветствовал самый старший сын м-ра Деня. Звали его Хенри — молодой приветливый человек лет двадцати пяти, жилистый, мускулистый, с интересным пиратским отблеском. На нем была фуражка летчика авиакомпании «Гаруда», и он посасывал незажженную кукурузную трубку.

— Не проблема, — сказал он, — не проблема, — говорил он в ответ на любое сомнение, просьбу, опасение или мимолетное наблюдение. Его прихвостень по имени Джалон, который, очевидно, вообще не понимал по-английски, просто щерился — постоянно. Коуплендам еще предстояло наглядеться на его идеальные зубы. Хенри и Джалону не терпелось начать большое путешествие.

— Прямо сейчас? — спросила Аманда.

— Грузим лодку, едем, — сказал Хенри.

— Мне нравится решимость этого парня, — объявил Дрейк. — Хоть что-то новенькое в нашей жизни.

Судно их — крашеный синий баркас с парой громадных бдительных очей, нарисованных на носу, и троицей подвесных моторов «Джонсон», привинченных к корме, — готово было отчаливать через полчаса. Когда они с ревом отваливали от причала, невозмутимый м-р День махал им на прощание так, будто ему было физически больно. Баркас мчался по речной поверхности с такой непривычной легкостью, что Дрейк и Аманда, подставив возбужденные лица охлаждающему ветру, пьянели от скорости. Мили пролетали под ними, словно заполошные призраки.

Тринадцать речных порогов.

Первая быстрина налетела на них со внезапностью автокатастрофы. Казалось, река распалась прямо у них на изумленных глазах, изломанная скала высунулась из ее раны, потоки пены брызнули в бурный воздух. Хенри у дросселя прибавил газу и направил баркас сквозь изменчивые водовороты, маневрируя и выбирая место; он что-то прокричал Дрейку и Аманде, чего за ревом ни тот, ни другая не поняли, но когда он прибавил оборотов подвесным моторам, действительно показалось желательным покрепче ухватиться за сиденья. Нацелив баркас ниже крупнейшего порога, густого конского хвоста каскадом бьющего течения, он миг выждал — корпус лодки скользил туда и сюда, словно льдинка на гриле; затем, подавшись вперед, как решительный жокей, ринулся в половодье. Баркас дернулся, помедлил, потом — посреди визга моторов и грома вод — просто остановился, река бежала под его вибрирующим корпусом, точно спешащий обод колеса. На какой-то жуткий миг они зависли над бедствием, киль баркаса мчался на силе потока, словно обратный магнит, неотпущенный, непришвартованный, непослушный, в лица им — резкие брызги, Хенри ободрительно орал надрывавшимся моторам, скалящийся Джалон на носу с пластмассовым ведром вычерпывал воду, как ненормальный, подскакивающие Коупленды старались не слишком часто смотреть друг на дружку, бледно взывая, как сбитые авиапассажиры, — и тут хрупкий баркас, будто бы отвечая на психическую мольбу, двинулся вперед на дюйм, еще на дюйм, а затем одним приятным головокружительным взметом поднялся и перевалил через гребень порогов на гладкое движущееся полотно невозмутимого потока, и они оглядели себя — и рассмеялись.

Полторы мили дальше и выше по течению — и они проделали все это снова. Будто пробираешься обратно по самым длинным, самым коварным веселым горкам на свете. Даже действия Хенри, отточенные, как у любого профессионального гонщика, не всегда оказывались под стать коварным уловкам реки. Штрафные приходилось платить иногда, не успевала проявиться годная щель для прохода, и баркас, сражаясь, как пойманная рыба высоко в дикой силе водопада, отбрасывало упругой паутиной некоего незримого силового поля у них на пути — и вниз скатывались они, спиною в поток, сморщенные от воды пальцы вцеплялись в планширь, стараясь уравновеситься на брыкающемся животном без седла, без поводьев. И Хенри вынужден был выдвигать лодку на позицию, чтобы совершить еще одну попытку. Полдюжины раз и больше. Дважды сдавался он совсем, и баркас разгружали, физически переносили до точки выше порога, а затем нудно грузили вновь. Ни одному американцу помогать не разрешали. Они сидели вместе на бревне, стараясь отдышаться.

— Я себя чувствую шизиком, — сказал Дрейк. — Неловко мне, что меня так обслуживают.

— Дома на это ты никогда не жалуешься, — ответила Аманда. Располагающая улыбка ее спутнику жизни.

К сумеркам, когда они доплыли до деревни, где жили друзья Хенри и где моторизованный баркас предстояло сменить на долбленку с шестами, Коупленды так вымотались, что легли на пол первой же хижины, какую им показали, и провалились в сон без картинок, под ними продолжала двигаться почва, что-то текло, уносилось великое вещество вселенной, и потому они пропустили ужин и изысканное общество неподдельных туземцев, а проснулись на заре в своей перепачканной одежде и поздравили друг дружку с тем, что не сошли с курса. Одно слово — и баркас повернул бы с полутечения. Это их бензин, их еда, их деньги.

— Худшее позади, — сказал Дрейк. — Отныне будем прохлаждаться в каноэ, наслаждаясь видами.

— А что плохого было вчера? — спросила Аманда.

Он не мог определить, шутит она или нет, поэтому сделал вид, что она говорит всерьез.

— Не каждый день преодолеваешь стремнину.

— Я считала, это весело.

— Ну да. Я тоже. Отсырел, ошалел, готов одуреть. Дома такого не бывает, если не нажраться вусмерть и не брякнуться в свой плавательный бассейн.

— А мы далеко забрались?

— Не знаю. Карта была да сплыла вчера.

После свалки с неразберихой на порогах безмятежность верхнего течения Кутая стала изумительным сюрпризом — на гондоле вплыли они в первобытный лес, вой двигателя сменился нежным плеском окунаемых весел, все более пышный пейзаж скользил мимо в праздном, культурном темпе. Удобно развалившись на мягкой подушке собственного рюкзака, Дрейк с биноклем в руке осматривал берег в поисках случайных признаков животной жизни. Вся пропитанная солнцезащитным кремом, в крупной соломенной шляпе, прикрывающей лицо, Аманда развлекала мужа нескончаемым комментарием проплывающих мимо видов — голосом Кэтрин Хепбёрн, который невозможно было перепутать ни с каким другим[111]. Хенри и Джалон, уверенно, без усилий гребя на обоих концах лодки, перекрикивались у них над головами, и веселость густела в воздухе, словно влага. Разговаривали они о них, но Дрейку и Аманде было без разницы. В нахлыве редкого наслаждения у них временно развился иммунитет на критическое внимание.

Река изгибалась и поворачивала, лениво петляла и разматывала петли обратно к своему истоку, сужаясь на ходу, буйные заросли по обоим берегам теснились к урезу воды и вываливались за него, безрассудно клонясь над медленным спокойным приливом, паучьи веточки тянулись потрогать, взяться за руки, запечатывая мир в один долгий свитой тоннель, сквозь который плыла эта чудна́я лодчонка — ее пассажиры еще чудней — словно мертвая палка, случайно оброненная и дрейфующая не в ту сторону по струйчатому ковру пыльцы и листвы, и сломанных веточек, где стрекозы куролесили в металлах кислотной зелени и синевы. Свет здесь был пригашен, аквариумной ясности, а звуки — острее, воздух — сокровенное рагу пота и гнили, коллективный запах миллиона выброшенных теннисных тапочек. Сомнений не возникало: это уж точно были джунгли, и они теперь у них внутри.

Древние стволы и узловатые лианы, гигантские папоротники и пятнистая листва, вялый однообразный ропот ботанического узорочья прерван — точно в нужный миг — внезапной цезурой в зелени, яркие орхидеи слепят летними облаками, благоухающие чашечки эпифитного льда выступают из их грядок корневой проросли, густой, как лобковые волосы в промежностях мангровых деревьев на их ходулях, или же налетом блистающего оперенья, когда синегорлая мухоловка выплывает на открытое речное пространство и пропадает, глаз едва способен отметить ее пролет.

Шепоты, посвисты, взвизги, зовы незримой жизни леса.

За излучиной крапчатый воздух ожил мягким каскадом розового и белого, лепестки падали, плыли, трепетали, слетая, словно нежная стружка от ремонта, проводимого в небесах, дар красоты, привольно раздаваемый в изобилии, есть там умы, чтобы запечатлеть это и любоваться им — или же нет. По самые ноздри погрузившись в густой аромат этого цветочного конфетти, Дрейк и Аманда поглядели друг на дружку, взаимно изумляясь, и на миг всякое неудобство, всякая ноющая боль, всякое смущение стали прощены. Да, то было странствие в рай. И да, оно стоило всех расходов и усилий.

Около полудня остановились они у росчисти и пообедали холодным липким рисом и банкой маслянистых сардин. Тут рядом, сообщил им Хенри, лишь пару месяцев назад на предыдущую лодку напала королевская кобра — подплывя с изумительной скоростью, она догнала суденышко и попыталась взобраться на борт. От змеи отбился бравый швейцарский турист подвернувшимся под руку зонтиком. Довольно необычайно. Этого никто не сумел объяснить. Аманда прекратила есть и обратила все свое внимание на окружавшие их камни.

— Дум-дум, дум-дум, дум-дум, — пропел Дрейк, мелодраматично помахивая пальцами. — «Клыки», — произнес он. — Не успеешь подумать, что в реках Борнео плескаться безопасно.

Во второй половине дня они заметили первое млекопитающее — перепуганного мунтжака, или лающего оленя, который спустился к воде попить, уставил в нарушителей окаменевший взгляд, разразился зловещим кашлем и ускакал прочь.

— Вон ужин побежал, — рассмеялся Хенри. Они миновали серого варана, неприметно валявшегося в серой сухой грязи на берегу. — Тоже очень хорошо, — сказал Хенри. Аманда не знала, верить ему или нет. Основанные на путеводителях попытки Дрейка определить здешних птиц, как правило, приходилось исправлять. — Картинка — не вещь, — фыркал Хенри. Не попадаясь на глаза, биологические виды робче объявляли о своем присутствии какофонией резких неодушевленных шумов: полицейскими свистками, тарахтящими автомобильными двигателями, пулевыми рикошетами, стуком дубинок по бетону — настоящая звуковая дорожка к «Голому городу»[112]. Выше по течению река словно бы напрочь останавливалась, опрометью врезаясь в непроницаемую стену сплетенных джунглей, но они, как по волшебству, смещались при их приближении ожившим покрывалом колдуна и являли расширявшуюся расселину, сквозь которую они бы могли проплыть, изумленно любуясь сгустившимся буйством растительности наверху, что так хрупко держало равновесие над их изогнутыми шеями. Они протискивались по проходам темным и тесным, как канализационные трубы, блуждали по высоким кавернам монументальных габаритов, дерзко выдолбленным в лесном веществе, скользили через героические живописные пейзажи, исполненные в величественном стиле девятнадцатого столетия. Вокруг повсюду болтались отрезки разлохмаченных лиан, словно забытые театральные тросы от давно исчезнувшего спектакля. Ухом своего воображения Дрейк мог расслышать приглушенный барабанный бой.

Под конец дня они разбили лагерь на полянке, которую Хенри и Джалон вырубили из подлеска заточенными стальными парангами. Уже через полчаса возник кое-какой простор и уютное односкатное укрытие с прочным полом из подроста, удобно приподнятым на несколько дюймов над сырой заросшей почвой и укрытым ковром губчатого слоя древесной коры. На ужин были рис, само собой, и костлявая речная рыба, которую Хенри поймал в сумерках на самодельный крючок и бечевку в руке. Коупленды уже начали фантазировать о провианте, оставшемся за тридевять земель: Дрейк пускал слюни на мороженое густой первосортной разновидности, громадные кубки с горкой ромового с изюмом и пралине со сливками, чем выше содержание молочного жира, тем лучше, Аманда погрузилась в грезу о шоколадно-трюфельном, о тонких лепных ракушках крем-фреш, и с джином, и с «Гран-Марнье», а еще жидкая вишня и малиновое пюре — воображаемые вкусы слаще всего.

Потом Хенри, сурово посасывая свою мертвую трубку, принялся рассказывать им истории, которые слышал в детстве, — про великие дни охоты за головами в не такой уж и древности, когда раскрашенные экспедиции из шести-семи сотен человек в пернатых боевых уборах из плетеного ротанга, в шубах из меха бируанга и вооруженные длинными клинками мандау с роговыми рукоятями, заточенными копьями и щитами из плотного камедного дерева, на которых изображено причудливо нежное и детское личико бога деревьев в косматой рамке из человеческих волос, когда, скандируя в исступлении, эти воины уходили строем в длительные рейды по опасным краям за горами. То было время, когда мир духов был ясен и бодр. На всякое решение, всякое деяние имелась песня, узор полетов птиц, сны о них, этих вдохновенных посланниках богов. Птицы рассказывали им, в какую сторону путешествовать и когда. Птицы вели их к границе вражеской деревни и на рассвете направляли их нападение. Мужчины врывались на участок, ревя, как обезумевшие быки. Длинные дома неприятеля немедленно поджигались, на разбегавшихся селян охотились, их лишали жизни и освобождали от голов, где б ни суждено им было пасть. Эти драгоценные трофеи затем пеклись, обернутые в пальмовые листья, и доставлялись домой с торжеством под шумное одобрение дожидавшихся мужчин семейств. Такова была цель войны. Маленьким мальчикам давали подержать мечи и учили их бить ими по свежим головам. Женщины танцевали с ними, изображая действия своих мужчин, иногда в неистовстве кусая мертвые губы и щеки. Пир и пьянка длились дни напролет, а когда празднование наконец заканчивалось, новые головы подвешивались в сетках вместе со старыми на веранде длинного дома так, чтобы до них не могли достать клацающие зубами собаки. Все бывали счастливы очень подолгу. Головы служили вместилищами божественной силы и, подобно волшебным семенам, будучи посаженными в сердце деревни, в грязь пади, даровали здоровье, плодородие и процветание каждому члену племени.

— Но эту практику, — спросила Аманда, — объявили вне закона много-много лет назад?

— О да, — согласился Хенри. — Официально — во время моего дедушки. С тех пор больше никаких военных вылазок. Но иногда, знаете, люди злятся друг на друга.

— Значит, теперь, если случается убить врага, это действие понимается как убийство, а не ритуал? — спросил Дрейк.

— Да.

— А головы когда-нибудь забирают?

— Да, но очень редко. Никто не знает, ни правительство, ни полиция, ни миссионер. Очень редко. Вы не должны эту тему ни с кем обсуждать, пожалуйста. Очень деликатное дело.

— Я читал, что в трудовых конфликтах несколько лет назад убили каких-то лесных и нефтяных чиновников, а когда тела нашли, голов при них не было.

— Да, — просто ответил Хенри. — Очень деликатное дело.

Коупленды встали лагерем на землях таких событий, переживали такой трепет, какого бы им нипочем не мог сообщить никакой теле— или киноэкран. Или же так им нравилось воображать. Экраном теперь им служила тьма, и весь его покрывало множество чужих глаз, незримо глядящих на них в ответ. Когда Аманде занадобилось «сходить в уборную», как она пикантно выразилась, Дрейк проводил ее до реки — храбрец с большим фонариком. Она выступила из шортов и трусиков, забрела в теплый черный поток и присела по-индонезийски, а рулончик трепещущей бумаги неуверенно взметнулся над головой, луч света игриво скакал вокруг нее — занималась ли она когда-либо чем-нибудь нелепее этого изматывающего нервы похода за испражнением под открытым небом? — тревожно мечась туда и сюда, проверяя, не удалось ли какому-нибудь живому существу подобраться сзади, и одновременно стараясь избежать соприкосновения с образчиками ее собственных плавучих экскрементов.

После того, как их кухонный костерок догорел, а керосинки затушили, из иллюзорной безопасности своей противомоскитной сетки они пережили явление естественной тьмы, которая была почти совершенной, если не считать жутковато светящихся стволов нескольких деревьев поблизости — они мягко тлели каким-то фосфоресцирующим грибом, и Дрейк с Амандой обнаружили, что здесь, в этом плодородном климате, ночь говорит на тысяче языков. Твари лопотали и вякали, выли и жужжали, ухали и ревели нескончаемым гамом поразительной громкости.

— Звучит, — объявила Аманда, — как в видеоигре.

Дрейк повернулся к жене — даже на этом кратком расстоянии разглядеть ее он на самом деле не мог — и сказал:

— Интересно, кто побеждает?

Пока они лежали, пытаясь собрать все минуты сна, какие могли, и выставить их против требований наступающего дня, жуки шлепались в сеть падающими орехами, суетливая ночная жизнь вокруг них постепенно сливалась в мягкую бурю смутного белого шума, забытый телевизор в соседней комнате закончил свое вещание, пока ты засыпал, думая о другом.

Сон Дрейка: его первый кадр в режиссерском кресле, и события развивались катастрофичнее некуда, взрывались лампы софитов, рушились декорации, запарывались реплики, актеры опаздывали, их приходилось искать, съемочная группа грызлась между собой, управленцы жаловались, истощались средства, а посреди очень сложно устроенного дубля ключевой сцены в камере закончилась пленка. Но это его шанс, возможно, единственный, показать миру, киноиндустрии, на что он способен. Нельзя бросить. Поэтому он, сгорбленный над монтажным столом, с носа каплет пот, парализованный осознанием того, что не имеет понятия, как смонтировать фильм в связное произведение, отдельные сцены в нем — просто множество разнообразных игральных карт, с интересом задумывается, будет ли вообще иметь значение порядок раздачи. Заметит ли публика? Не все ли равно ей будет? Вопросы раскачиваются над пропастью. Публика тоже. Он строит мост. Ему нельзя промахнуться. Фильм у него в руках, он скользок, он распадается на куски, его не удержать, он как змея, он в его руках.

Поднялись они на сырой заре, пробудились от сна без отдыха, чтобы спокойно занять свои вялые места в баркасе, как вчера, безмолвно разглядывая, словно насытившиеся гурманы, милю за абсолютной милей лопающейся, визжащей, кишащей чрезмерности, зелени без начала или конца, первобытности со мшистою спиной, стеснившейся против вчерашнего нежного новорожденья, все те же случайные элементы сочетаются, пересочетаются нескончаемой круговертью порожденья и упадка. Масштаб подобных просторов настолько велик, что ощущение самих себя у Коуплендов, простецкая человечность, возвеличивающая всякое ничтожное «я», теряли тургор, форму свою, добрую долю своего размера. Были они маленькими и были одинокими, уединение их по временам оживлялось зеленым шнуром древесной змеи, зловеще болтающимся поблизости, или редким видом кахау с мясистым носом, что робко удирает в древесную крону повыше. Затем джунгли вновь возвращались к своему настроению уравновешенной безмятежности, и лодка плыла дальше, дым от бессчетных гвоздичных сигарет Дрейка висел неподвижно в застойном воздухе у них в кильватере. Под конец дня на черных кожистых крыльях над самыми их головами пронесся, ухая, малайский калао — тотемная птица-носорог лесного народа, перенося прямо у них на глазах, уставившихся в испуганном изумленье, свежую душу в дальнюю страну мертвых, и напоминая Аманде — без особой на то причины — об их нескончаемом перелете сюда из Лос-Анджелеса, скомканные часы, гнилостные мысли в ноющей алюминиевой трубе, к чьей наружной шкурке липла своим накрашенным изображением Гаруда, мифическая солнечная птица, способная переносить Вишну, Господина Жертвоприношения, из одного мира в следующий быстро, молниеносно. Национальная авиакомпания Индонезии действовала на скоростях поскромнее. Голубой изгиб Тихого океана тянулся в бесконечность. Еще дома Аманда добровольно работала в экологической группе «Донная волна», посвятившей свою деятельность сбору средств и планетарному сознанию. До этой поездки, однако, она не понимала толком, насколько действительно велика планета.

Когда киль зацарапал дно, Хенри объявил, что речной отрезок их путешествия завершен. Они с Джалоном выволокли баркас в высокую траву и устроили лагерь на ночь — вновь из сырого леса сработали уютное маленькое укрытие с водонепроницаемой крышей, так же легко, как походную палатку поставить. Ни тот, ни другой мужчина при этом, похоже, не вспотели, даже не запыхались. После ужина (все то же, все то же) Аманда вскрыла жестянку «Сельского печенья к чаю „Лидз-и-Палмер“» и предложила всем.

— Ты их слишком рано открыла, — сказал Дрейк, все равно беря парочку. — Через неделю очень захочется, а они отсыреют.

— Но я хочу сейчас. Если б не хотела сейчас, я б и не открывала банку. И откуда тебе знать, что сейчас мне их не хочется больше, чем будет хотеться через неделю?

— Мы должны растягивать припасы, не забывай.

— Слушай, когда закончится мое печенье, я не стану таскать твои «Фи́говые Ньютоны», если это тебя волнует.

— Нам нужно не упускать из фокуса всю картину, Аманда.

— Я ее и не теряла, туан Дрейк.

Сон Аманды: сквозь путаницу каменного храма в лунном свете за нею гонится воющая банда бабуинов с желтыми клыками. Во главе их — царь-бес с нечеловеческими чертами средневековой горгульи. Вот ее поймали, вот ее сжирают заживо, она мертва. Сцена проворно перематывается и воспроизводится снова. Опять и опять. Она не может пробудиться и прекратить ее. Вот садится, открывает глаза; видит, как она садится, открывает глаза; видит себя, видящей себя, — темные преломления моря сна.

Наутро они сложили припасы в рюкзаки и гуськом выдвинулись в поджидавшие джунгли. От мелких истоков Кутая земля сурово забирала сразу вверх. Еще не пройдя и полпути до вершины, американцы ощутили подъем в горящих мышцах ног и вялых мешках влажной ваты, которыми стали их легкие. Дрейк остановился перевязать бандану у себя на лбу, с которого текло ручьями, — аромат духов для черной тучи голодного гнуса, роящейся в такт малейшему движению. Аманда удивила себя, опустошив целую бутылку воды одним глотком, не переводя дух. Одежду с них рвали «кошачьи когти»; камни оставляли синяки на неуклюжих коленях и голенях. На вершине Хенри и Джалон взялись за паранги и — опля! — купа молодых деревец театрально отвалилась прочь, явив им зрелищный «живописный вид» нетронутого тропического леса, что глубокими зелеными увалами укатывался прочь, туда, где, словно снежные горы, громоздились на ободе мира облака. Над долиной замер Лаки Нехо, ястреб, словно бы подвешенный на нитке, паря тугими кругами на бездвижных крыльях. Добрый знак, заверил их Хенри, теперь им не придется поворачивать обратно, присаживаться на краю реки перед своими столбами предзнаменований, ожидая, пока пролетит хохлатый пауколов — с востока на запад.

— Ну да, — проворчал Дрейк, — я вам покажу счастливую птицу.

Хенри и Джалон отвернулись, чтобы скрыть веселье.

Аманде было интересно, чем народ в этих краях развлекался в те дни, когда тупые западные люди не начали являться сюда добровольцами на замену клоунам, дуракам и шутам. Она оперлась спиной на скошенный ствол мертвого дерева, устремив скептический взор на непреклонное солнце и эту очевидно непроходимую громадность перед ними, так обстреливаемую жестким светом, — и не могла не задуматься, не пытается ли этот ястреб сообщить им что-нибудь еще. Ее внимание привлекло движение поближе, и она заметила, что почва у ее ног — или хотя бы травы, листва и сколы древесной коры, что ее устилают, — выглядит живой и направляется к ней.

— Дрейк, — тихонько позвала она, не желая ударяться в панику, вызывать недолжную тревогу. Начала отступать за древесный ствол. — Дреееейк!

Он посмотрел, куда она показывала.

— Это еще что за черт? — Она нагнулся, пытаясь расшифровать смысл такого странного нового явления.

— Пиявки, — объявил Хенри, ухмыляясь так, словно они только что обнаружили золото. — Очень хорошие друзья. Вы им нравитесь.

— Ну да, то же самое говорят и в «Глобальных артистах».

Хенри присел на корточки и начал колотить подрост плоскостью своего паранга.

— Они уже на вас, — невозмутимо произнес он.

— Где? — с некоторой тревогой спросила Аманда, неуверенно дергая себя за одежду. И тут увидела, как по ноге Джалона льется кровь. Быстрый обыск собственной персоны выявил несколько жирных бурых тварей, слюнявыми украшениями свисавших с ее до ужаса белых икр и бедер, а также уютную толстую парочку, угнездившуюся у нее на животе. Дрейк, привлекший к себе еще больше этих маленьких долбососов — одному отважному парнишке удалось даже протиснуться в люверс для шнурка на ботинке, чтобы отведать горячей еды в ямочке у Дрейка на лодыжке, — фотографировал эту их первую близкую встречу с дикой живностью Борнео. Ни он, ни Аманда ничего не почувствовали. Хенри научил их счищать паразитов с кожи тупыми краями ножей. Очевидно, никому не будет разрешено вступить на эту запретную территорию, не пролив немного крови, — невольное подношение самому́ великому лесу — и без занятия поначалу отвратительного, затем просто докучливого, которое быстро стало регулярной привычкой дня, бездумной, как чистка зубов.

После того как всех оттерли табачным соком (походный совет Хенри, сок же предоставил энергично жующий Джалон), застегнули все пуговицы, надели все блузы и, в общем и целом, освежили, они спустились с гребня по узкой извилистой тропе в притопленный сине-зеленый мир нескончаемых джунглевых сумерек. Воздух был удушлив до того, что в нем можно было плавать. И часа не прошло, как ошеломляющее разнообразие тропической жизни, сплетенная ткань органического искусства свелась к отупляющему повторению собственных хлюпающих шагов, сложная оркестровка животного и насекомого звука сгустилась до пыхтенья вдохов и выдохов в собственных булькающих морем ушах. Они спотыкались; они падали; они поднимались и с трудом пробирались дальше, не жалуясь — на разговоры тратилось слишком много драгоценной энергии. Тела их начали набирать внушительный ассортимент порезов, укусов, ожогов и ссадин. Их лица, словно бы укрытые защитным слоем масла, всегда лоснились от пота, волосы Аманды — промокшие локоны до подбородка. Они перешли на другую сторону по хлипкому мостику из лиан и бамбука, быстрый приток пенился желтым и бурым под их гусиным шагом. Вброд преодолевали они взбухшие потоки теплой воды чайного оттенка и сползали по трелевочным волокам, скользким от мха. Они барахтались в грязи, густой, как шоколадная глазурь, смердящей, словно выгребная яма, а затем прорывались сквозь стену леса на необычайную поляну, всю живую от света, простые пряди травы топорщились, как тканые редкости, подожженные изнутри, а дальше — брошенная деревенька, хижины и сараи давно завалились, лишь серые полинявшие крыши остались сидеть прямо на заросшей земле, ростки свежей зелени пробиваются тут и там, словно полоски на скучном костюме. Посреди леса они набрели на цветок — массивное алое извержение почти метр в диаметре, как будто лесную подстилку вспороли и намеренно отогнули, обнажив грубую уродливую рану, усеянную сыпью белых шрамов и воняющую протухшим мясом. Жужжащие мухи чудовищных габаритов липли к этой плоти с жадностью наркомана.

Часа в два дня Хенри сказал, что нужно остановиться и разбить лагерь. Надвигается скверная буря.

Аманда взглянула в безнадежную путаницу ветвей и листвы.

— Откуда он знает, что буря идет? Я даже неба не вижу.

— Это потому, что ты — невежественная белая дама, — объяснил Дрейк с нелепым выговором, — ему звуки говорят, звуки его родной земли, песня мохнатых и пернатых существ, вой великих мартышек.

— Я б тебя стукнула, если б так не устала.

Через час тусклый свет потускнел еще больше, высокие древки деревьев взялись раскачиваться, словно мачты при крепком ветре, лиственные кроны их, качаясь, сбивались вместе в окаймленной гармонии, в стонах ветвей, когда в собиравшейся тьме дерево терлось о дерево. Хенри и Джалон нервно хихикали между собой.

— Вот слышите, — смущенно пояснил Хенри, — деревья, они сексом вместе занимаются.

Должно быть, низко над головами их обмахнула драная юбка черной тучи, потому что в их укрытии вдруг настала ночь. Где-то за границей видимости в землю забила молния, гром у них в ушах — будто с рампы скатывают пустые стальные барабаны. Кусочки листьев и коры мягким градом обрушились им на крышу, под которой они жались к столбикам, как отчаявшиеся моряки, а ливень рухнул на них внезапно с полной силой, как будто откинули люк, и на головы им обрушилось нечто вроде горного водопада. Через полчаса все закончилось. Никто не шевельнулся. Лес капал всеми своими поверхностями шумно, постоянно, всю ночь напролет и до следующей зари, когда они проснулись под вихрящиеся занавеси пара, исходящие от земли, и щебет древесных лягушек, скрежет птиц, уханье гиббонов. Хенри и Джалон сбились в дружную кучку над горкой мокрых палочек, своими зажигалками «Бик» вынуждая огонь гореть.

Ошалелая Аманда искоса глядела на эту сцену. Дрейк сидел поблизости, энергичной тряской изгоняя из походных ботинок ночных оккупантов.

— Мы, к черту, где? — спросила она. — На острове Черепа?[113] — Она высморкалась, нахмурилась результату.

Дрейку стало весело.

— Надеюсь, Конгу ты понравишься, — сказал он, — иначе нам хана.

Она не обращала на мужа внимания. Ее приперла нужда — в чем-то, в чем угодно. Поискала жестянку «Лидза-и-Палмера». Да, черт бы его побрал, сухое печенье слегка отсырело, однако в нем сохранялось более чем достаточно вкуса, чтобы перенести Аманду на несколько восхитительных мгновений в то состояние, где ни усталость, ни неудобство ее б не обеспокоили. Вкус — ощущение богов.

Оттуда день покатился под откос, поскольку все тропы, казалось, упрямо ползут вверх, и даже когда земля, очевидно, лежала ровно и свободно от силков, ощущалась она скользкой, как сальный кухонный пол. Вместо того, чтобы упрочиваться от применения, их крепость духа распадалась от часа к часу. Держать равновесие удавалось с трудом: сперва кто-нибудь один спотыкался и падал, за ним другой. Однажды, когда Дрейк потянулся вниз помочь жене подняться на ноги, ей показалось, что в глазах у него она что-то заметила.

— Вытерплю столько, сколько и ты вытерпишь, — объявила она.

Лицо Дрейка осталось каменным.

— Я ни слова не сказал.

Пообедать они остановились на прохладной опушке рядом с горкой из черного камня, откуда изливалось с десяток отдельных ручейков белокипенной воды. Дрейк сделал снимок. Аманда кинулась на манящую постель губчатых папоротников.

— Знаешь, — сказала она, — я уже даже забыла, как выглядит солнце. — Молчание. Откликнуться никто не пожелал. И что с того? Уже безразличная к слабому настойчивому аромату органической гнили, Аманда растянулась на спине, небрежная, как любой местный, в самой сердцевине этой уютной зеленой пещерки. Грандиозные серые колонны нестареющих деревьев взметались вокруг нее ввысь, сходясь фантастическими сводами живой материи, сотканной воедино так тонко, что из крохотных дрожких пробелов в листве раздробленный свет дня подмигивал Аманде вспышками призматического цвета, словно его проецировали сквозь высокий узор витража. Именно. Та древняя сцена, подражать которой предназначен всякий собор, тот дом, что пребудет вечно, глубоко в спиралях чудесного узорочья человеческого гена, наше утраченное звено связи с истинным раем, древесная игровая площадка в скачущих сучьях, где обитают божества и наслаждаются общением со своими твореньями. Останься у нее сколько-нибудь сил, Аманда попробовала бы взобраться по ближайшему стволу просто так. Она услышала голос Дрейка, тот что-то говорил ей, он повторял это снова. Она приподняла голову.

— Что? — крикнула она. — Ну что там еще?

Джалон показывал на нее.

— Он говорит, что тебе, наверное, лучше именно в том месте не валяться, — крикнул Дрейк. — Огненные муравьи.

— Святый боже! — Она вскочила на ноги, неистово отряхивая одежду, ничего не находя.

— Предосторожность, — сказал Дрейк. — Полагаю, непосредственная опасность нам не грозит.

— Они смеются? Они смеются вон за тем деревом? Я, конечно, устала и ослабла, но сейчас их проучу.

— На, — произнес Дрейк, вытягивая руку. — Ну их. — В руке у него был «Фиговый Ньютон».

— Ой, спасибо. Чем это я такое заслужила?

— Мне нужно оправдание для того, чтобы порядочно себя вести?

Она сделала вид, будто на миг задумалась.

— Да.

— Я обязан тебя любить, — сказал он. — Я неуязвим для твоих оскорблений.

Она задумчиво пожевала «Фиговый Ньютон».

— Как-то они подмокают, нет?

Их окликнул Хенри. Они с Джалоном выковыряли ножами из ила у ручья любопытный камень. Он повертел в руках обляпанную грязью штуковину, и все смогли увидеть, что это череп, маленький и обесцвеченный.

— Обезьянка? — спросил Дрейк.

Хенри покачал головой.

— Человеческий, — сказал он. — Человеческий младенец.

Костяное полушарие было расколото, и хранилище, некогда содержавшее мир в мире, до самых глазниц забито влажной глиной.

— Как он сюда попал? — спросила Аманда.

Этого Хенри не знал. Быть может, ребенка здесь похоронили, быть может, останки давно смыло сюда из другого места.

— Этого ребенка убили, — сказала Аманда. — Посмотрите на размер дыры.

Хенри пожал плечами. Он присел перед ними на корточки, промывая череп в проточной воде, а когда закончил, пропустил кусок лозы сквозь зазубренную дырку в черепной коробке и через подбородочное отверстие и повесил его себе на шею, как амулет. Такая защита может пригодиться дальше в их путешествии.

Дрейк сделал снимок.

— С волками жить, — угрюмо произнес он.

— Почему ж нет? — спросила Аманда.

Тем вечером они встали лагерем у громоздившейся горной стены из заскорузлого известняка. В сумерках от сбора дров их спугнул высокий посвист — отвесный склон скалы у них над головами расщепился на тысячи темных хрупких осколков, которые усосало вверх и прочь взмывшей воронкой к незримой дыре где-то глубоко в ясном оранжевом небе. То на свою вечернюю кормежку с плеском крыльев унесся полный грот щебечущих летучих мышей. Жизнь в тесноте цепи питания.

А позже тем вечером, еще долго после того, как остальные уснули, любопытные ночные глаза могли различить бледный столбик Дрейкова фонаря — он порывисто смещался по страницам его оставшегося путеводителя. Напечатанная информация никогда не казалась столь наглядной, настоятельной, необходимой. «Все острова проникнуты понятием семангата, жизненной силы, населяющей не только людей, растения и животных, но и священные предметы, деревни, места, нации. Семангат человека сосредоточен в голове. Цель жизни — удерживать положительный и отрицательный семангат вокруг человека в гармонии. Достичь этого можно, к примеру, усилением собственного семангата, как считают некоторые племена Борнео, отняв голову другого. Кровь, разумеется, богата семангатом и часто применялась для помазаний, питья и — у макассарцев Сулавеси — как раствор, которым регулярно омывали царское оружие, чтобы оно оставалось заряжено». Среди чудес слов — чудеса превыше слов.

Наутро Аманда посмотрела на себя в зеркальце и закричала. Раньше без пригляда за образом она так подолгу не обходилась. Новое знакомство с собой — с тем, что с нею стало на Борнео, — ее потрясло. Почти весь день она не разговаривала с Дрейком.

Они с трудом перевалили через один хребет, затем через другой, на третьем подъеме перед обедом повстречались с веселым отрядом австралийских гёрлскаутов, маршировавших по узкой тропе, распевая «Сад осьминога»[114].

— Зарабатывают себе значки отличия «Шалашовка в кустах», — пробурчал Дрейк. Неимоверно воодушевившись от вида дружелюбных белых лиц, девчонки сбились в кучку вокруг Коуплендов, треща наперебой. Сюда они дошли с побережья через хребет Мюллера и теперь направляются обратно к Капуасу, чтобы оттуда на лодке доплыть до Понтианака и улететь на самолете домой. Они учились навыкам выживания в лесу и наблюдали за птицами (покамест насчитали семьдесят шесть разных видов), а также общались с природой. Ну не абсолютно ли великолепна окружающая среда? Ну не суперские ли люди? Не роскошны ли орангутанги? Жмем руки, удачи вам — и девчонки исчезли, распевая среди деревьев, галлюцинация цельности, благополучия и безудержной юности.

Чем глубже они заходили, тем люднее становилась местность. Джунгли просто кишели пешеходным движением. Они столкнулись с командой учтивых немцев, работавших по контракту с крупнейшей фармацевтической фирмой своей страны — собирали образцы растений в пластиковые мешочки. Мимо гуськом прошел отряд кенийцев, вожак кивнул всего раз, и только раз, лица безразличны, веки приспущены, но глаза настороже, между чужаками не произнесено ни слова.

Затем однажды вечером в колокол свечения их кухонного костерка застенчиво шагнула пара кротких даяков. Между собой они несли антикварный спинет, исшрамленный и искореженный, без нескольких клавиш. Они возвращались домой в Калимантан с нефтепромысла Саравака, куда уходили на заработки больше полугода назад. Этот битый инструмент был первой покупкой их трудов. Коупленды поделились ужином, а после сквозь изменчивую резьбу древесного дыма наблюдали, как один из их полуголых гостей грязными пальцами подбирал мелодию «Кемптаунских скачек»[115] в манере настолько заразительной, что к началу второго припева пели они уже все. Опять же, человеческий голос, раскатившийся песней в шуме леса, — жест сгущающегося смысла. А когда допели они, последняя нота дозвенела в притихшей темноте, повисла пауза, а затем с какого-то дикого бессловесного языка — ответ криком почти что смертным в сверкающей наготе своей муки.

Звук не оставлял их до самого света и вдоль той же тропы, мимо тех же видов, что наблюдали они вчера или днем раньше, или днем еще раньше. Дрейк поймал себя на том, что мычит, бессмысленно насвистывает обрывки мелодий из того времени в своей жизни, когда каждая песня была внове, — пестрое знамя в буйном воздухе. Аманда велела ему заткнуться. Все остановились на утреннюю передышку, и она присела на корточки над своим мешком, зарылась в него в поисках каламинового лосьона. Когда он повернулся — увидел, что вся спина ее влажной блузы от шеи до талии покрыта густым роем жадных до соли бабочек, мягкой дышащей шубой настолько интенсивного цвета, что он, казалось, вот-вот взорвется пламенными аплодисментами. Дрейк не заговорил. Он не шевелился. Мгновение — паутина ломких прядей, какие он не осмелился порвать. Возможно было поверить, что красота обоюдна любви, а природа не строит козни. Затем его несведущая жена выпрямилась, бабочки рассеялись, словно клочья рваной бумаги, и все вернулось к тому, как было прежде, — только иначе.

Через час они нашли палку-послание, воткнутую у тропы, — сырая кора на ее кончике отогнута тонкими ленточками и свернута завитками местного значения.

— Пекиты, — объявил Хенри. — Проходили тут, наверное, вчера. Дичи нет. Очень голодные.

— Домой шли? — спросил Дрейк.

Хенри кивнул.

— А далеко дом?

— Для них — два-три дня. — Хенри умолк. — Для нас — четыре-пять дней.

Топ-топ, топ-топ, топтоптоп.

И двигались это они, не лес, одолевали топчак грязи и слизи, зеленого пота без передышки или надежды на продвижение, ум любезно притонул в теле, камень под рябью и зыбью языка. Много часов никто не грезил наяву, никто не переживал ни единой сознательной мысли. Солнце, воздух и пространство — все исчезли навсегда, и Коупленды были попросту этими крохотными усталыми бледными существами, что безмозгло пробирались, как личинки сквозь спутанные корни мира.

Аманда страдала от более-менее постоянной головной боли — от жары ли, усталости или доселе неслыханных причин, она не знала. Откуда б ни происходила эта отвлекающая боль, очевидно, она взошла на борт, как навязчивый спутник, на все путешествие. Аспирин вообще не помогал. Единственная таблетка кодеина, которую она проглотила ради эксперимента, превратила переход одного утра в последний отрезок состязания железных женщин мирового класса. Кроме того, невзирая на частое и щедрое применение многочисленных мазей и присыпок, некоторый важный участок ее анатомии не переставал чесаться. Настроение у нее было отнюдь не благодушное.

Дрейк не жаловался вообще. Снаружи казалось, что он справляется с переходом, хотя, разумеется, он не намеревался никому сообщать о тех словах и фразах, что время от времени начали выплывать из лесов на волне, явно направленной только ему в ухо. Однажды он присел на цветущее бревно, счищая со своей икры пиявок, и отчетливо услышал ясный голос, чеканящий из массы листвы у него за спиной твердо, тише некуда:

— Помоги, — говорил он. — Помоги мне. — Вздрогнув, он развернулся, но там никого не было. Позднее на тропе он услышал тот же голос, только говорил он в более низком регистре: — Сволочь, — произнес он. — Сволочь, сволочь. — Голос, утвердившись теперь, возвращался с интервалами по меньшей мере раз, иногда несколько раз в день, становясь все громче, наглее, расширяя свой словарный запас, как будто кто-то злонамеренный шел следом, только чтобы дразнить его из-под прикрытия джунглей. Дрейку было слишком стыдно заикаться про это явление Хенри — вероятно, нередкий обман чувств в чуждой среде, — и он отказывался довериться Аманде, уверенный, что она и без того уже тщательно послеживает за ним в поисках начальных признаков физической и умственной усталости. Он старался не слишком беспокоиться; симптом или же реальность, голос тот, как и все прочее в этом причудливом творении, был пленником собственного жизненного цикла, который отыграется до самого конца вне зависимости от его, Дрейка, желаний или оборонительных мер. Просто еще одно осложнение, жужжащее у него в голове вместе с гнусом, мухами, москитами. Отдай должное дьяволу, и он раздосадованно уползет. Держись середины. Блюди гармонию. Ломи дальше.

Слишком вымотавшись к концу дня, чтобы болтать друг с дружкой, не говоря уже о том, чтобы читать (черные царапины на белой странице казались фантастическими, бессмысленными и нелепыми), они жевали свой рис и рушились в лихорадочные грезы о наполненных ванных и об унитазах, на которые можно садиться, о мягких матрасах в темных тихих комнатах и кондиционированном воздухе, о десятках вентиляционных решеток сладкого благословенного кондиционирования воздуха, вершины цивилизации.

— Ладно, — вдруг рявкнул однажды Дрейк посреди мертвого молчания и без всякого повода, — это путешествие было одной большой ошибкой, мне жаль, я извиняюсь, мы никогда больше не станем предпринимать ничего подобного.

— Ты это о чем? — спросила Аманда, зримо раздраженная. — Кто жалуется?

Однажды поутру они свернули за изгиб нескончаемой тропы, и их встретил видавший виды столб, изрезанный в фигуры отвратительных очертаний, рабов мертвых; их длинные высунутые языки и еще более долгие эрекции увешаны были пучками увядших растений и банановой кожурой, давленой яичной скорлупой, свиными и куриными костями, а также горстями иного неопределимого заплесневелого мусора — хампатон, размещаемый на подходе к любой деревне, дабы отпугивать злых духов. Дальше по тропе собралось несколько неулыбчивых детишек — они тревожно поглядывали на высоких незнакомцев, похожих на птиц.

— Лон-Бувон, — объявил Хенри.

По тропе они вышли на яркую солнечную поляну, где их ожидало безмолвное сборище народа пекитов, их лица красного дерева застыли жесткими одинаковыми ухмылками такой преувеличенной причудливости, что не подпадали ни под какие параметры общественной расшифровки. В окружавшей тени на сваях по крайней мере пятнадцати футов высотой стояла пара действующих длинных домов, каждая конструкция украшена текучей пряжей сомкнутых спиралей и завитков, природных очерков, живой геометрией деревьев, листы и лоз, из которой тут и там проглядывало исключительно человеческое лицо утешительно бодрого вида. В темной трясине под домами рылись и дремали свиньи. Свободно бродили куры. Пара лысых собак, склеившихся посреди совокупления, повизгивая, с трудом скрылась в подлеске. Сквозь толпу начал пробираться молодой человек в бейсболке «Рейдеров»[116] и черной футболке, являющей череп без челюсти над пылающим логотипом «Жгучей болячки».

— Я полагаю, — тихонько поверила мужу Аманда, — что мы вступили в зачарованный мир за пределами иронии.

— Ну да, — согласился Дрейк, — но что ее заменит?

Молодой человек уверенно выступил вперед, очень энергично пожал всем руки и вновь отступил, все это время ухмыляясь с пылом безумца. Последовала неловкая пауза, которую молодой человек наконец прервал на превосходном английском:

— Мой отец идет. — После чего отступил еще раз.

— Ну, — объявила Аманда, — они явно народ симпатичный.

— По-моему, мы им нравимся, — произнес Дрейк.

Детвора наблюдала из-за родительских ног. Большинство селян одеты были в западное повседневное, мешковатые шорты и обвислые футболки, хотя несколько женщин завернулись в красивые саронги с изысканными и абстрактными узорами. Пауза все не кончалась. Затем Аманда окликнула Джалона, чтоб тот принес ей зеленый рюкзак. Она расстегнула боковой карман и достала оттуда кипу белых футболок, рекламирующих ее недавний фильм «Город мертвых киберпсихопатов, часть II». Вопящая женщина со сверлом, выбивающимся из ее груди:

— Это я, — сказала она. Через несколько минут все насельники длинного дома от беззубых бабусь до карапузов, шатко стоящих на ногах, оказались уже в этих вопиющих футболках, подходили те им или нет, — у некоторых они болтались сильно нище колен.

Затем, словно бы в ответ на некую тонкую подсказку, возбужденная толпа начала расступаться, давая дорогу ссохшемуся человечку с морщинистыми и татуированными членами и с морщинистым и татуированным лицом, по традиции проколотыми и растянутыми мочками, одно ухо разорвано — сбоку его маленькой головы зачерствелыми тянучками болтались розовые волокна. На нем была тускло-оливковая рубашка военного образца и элегантная шляпа из леопардовой шкуры, украшенная ракушками, золотыми монетами, черными и белыми перьями птицы-носорога. Кроме того, он носил широчайшие, толстейшие очки в черной оправе, какие Дрейк только видел.

— Глянь, — выпалил он, — это же Шустряк Лазар[117].

То был Тама Усон, вождь пекитов. Вблизи и увеличенные огромными линзами, глазные яблоки его не проявляли ни крапины белого, а сидели в глазницах своих, словно пара прозрачных яиц, наполненных некой таинственной жидкостью густого темного оттенка табачного сока. Сын переводил, а он приветствовал гостей у себя в деревне, извиняясь за непростительную нехватку положенных церемоний, но обещая исправиться еще до окончания вечера. Он отвел их прочь от толпы, мимо другого деревянного столба, выбеленного стихиями и изрезанного человеческими руками — вогнан тот был в самой середине поляны, ось, к которой некогда привязывали военнопленных и приносили в жертву в ритуале систематического кровопускания, длившемся много часов, поскольку без крови, зримого потока питательных веществ, все вещи этого мира исчезнут из времени.

Будто неуклюжие обезьяны, взобрались они по зазубренной деревянной лесенке на широкую веранду длинного дома вождя. Стены и стропила, увешанные ротанговыми циновками и рыболовными сетями, были белы от рисовой пыли, а незакрепленные доски пола (ни единого признака гвоздя) постукивали и шевелились у них под ногами. Длинный дом состоял из десятка с лишним квартир, хотя многие стояли пусты и неприбранны, дневной свет вливался через дыры в прогнившем дереве. Комнаты вождя располагались в крепкой середине: мрачное спартанское пространство, провонявшее дымом и животным салом, а также мускусным, отнюдь не неприятным ароматом человека в тесноте. Пожитков у вождя имелось немного: разложенные искусно сплетенные маты на полу, пара копий, высокое духовое ружье, прислоненное в углу, несколько раскрашенных щитов, несколько корзин, изысканная китайская ваза, украшенная яростными золотыми драконами — и, как невероятно это ни было, на уровне глаз на голой стене висела троица портретов в рамках: официальная правительственная фотография президента Сухарто, стандартная литография увенчанного терном и слезливого Иисуса, а между ними, поднятый на почетное место черно-белый глянцевый снимок ухмыляющегося Джека Николсона.

— Боже мой, — воскликнул Дрейк, — эта чертова фотография действительно с подписью.

— Шутишь. — Аманда подошла ближе прочесть надпись: «Папе Усону, дедушке всей охоты, твой дружбан Джек».

— Здешний вождь потрясает нас напрочь, — произнес Дрейк.

Сын с энтузиазмом кивнул.

— Туан Джек наш добрый друг.

— Конечно же, — сухо пробормотала Аманда, — Джек всем добрый друг.

Похоже было, что знаменитый киноактер лично посетил эту деревню много лет назад и неоднократно потом присылал сюда письма и подарки. Если не считать проводника и двух носильщиков, прибыл сюда он совершенно один, одинокий скиталец, предпочитавший посещать благородные места на земле так, чтобы его не отвлекала свита. Он был великим исследователем. Танцевал для народа пекитов — случай этот до сих пор с приязнью вспоминали все, кто был ему свидетелем. Однажды он вернется, и тогда устроят такое празднование, какое превзойдет всю неделю фестиваля урожая. Дрейк и Аманда — тоже друзья туана Джека?

— К сожалению, нет, — признался Дрейк, — но если бы вождь тут смог устроить нам частную встречу наедине, у меня есть сценарий, который я пишу уже шесть лет…

— У нас с ним гримерша одна была, — сказала Аманда.

Из задней комнаты вынырнула жена вождя — она несла тиковый поднос с изящными белыми чашками, до краев наполненными черным отваром, маслянистым на вид. Вся лучилась полоумным гостеприимством, напропалую сияла своим гостям, а все до единого зубы у нее во рту были испачканы катеху. Все были счастливы: в деревню не заглядывали никакие гости с тех пор, как полгода назад тут с каким-то внесезонным тренировочным марш-броском проходила шведская лыжная команда. На жене вождя был яркий желтый саронг, вместо ремня подпоясанный на талии отрезком стереокабеля.

Аманда отхлебнула глоток подозрительно пахнущей тепленькой жидкости.

— Интересно, — сказала она.

Дрейк пожал плечами, вздернув брови в вопросительном недоумении. Уставился в чашку, надеясь опознать напиток перед тем, как сделает следующий глоток. Не сумел; сделал. Причудливый вкус он все равно не мог толком определить.

— Вы не будете любезны спросить у вождя, — попросил он сына, — как можно более учтиво, чем именно мы с таким воодушевлением имеем удовольствие наслаждаться из наших чашек?

— Кока-кола, — ответил сын. Никакого перевода не понадобилось.

Лицо вождя зажглось довольством.

— Кока-кола, — повторил он гордо. Они с женой всегда стараются держать под рукой несколько старых бутылок для своих гостей с Запада. Всем, похоже, это лекарство очень нравится.

— Спасибо, — торжественно произнес Дрейк. — Для нас это и впрямь большая честь.

Он предложил тост за вождя, который вернул комплимент, объявив своих обожженных солнцем собеседников «воинами похода», которые перенесли и выстрадали так много, чтобы забраться в такую даль и оказаться в этом простом селении в дебрях больших-больших лесов.

Затем вождь вывел своих гостей на веранду, где неизменно пытливый Дрейк спросил о головах. Разве стропила обычно не украшаются десятками копченых голов?

Вождь хмыкнул. Все продано давным-давно за много денег таким, как вы. Очень жаль. Деньги нам и сейчас нужны.

Не успел Дрейк задать следующий вопрос, за руку его начала дергать Аманда.

— Пора, мистер Любознайка, вздремнуть, сам же знаешь, как тебе бывает без этих двух лишних часов отдыха.

Вождь провел их в пустые комнаты в точности, как у него, темные, скверно пахнущие и пустые. Половицы там прогнулись и потрескались, и сквозь довольно широкие щели между ними они видели голую землю внизу под длинным домом, крапчатые спины свиней, сбившихся вместе в уютной омолаживающей грязи. Вождь вручил им замок и ключ для новой сияющей щеколды на двери. Деревня менялась. Люди уходят теперь на побережье и возвращаются с новыми замыслами. Раньше так не было.

— Да, — ответила Аманда, — то же самое и у нас в стране. — Вождь удивился. — О да, — продолжала она, — наши люди тоже едут на побережье, возвращаются с новыми замыслами. Оказываются либо в тюрьме, либо на большом экране. — Дрейк улыбнулся, вскинул руки.

— Поглядите на нас.

Вождь обнял каждого по очереди, при этом торжественно произнес что-то каждому на ухо.

— Он дает вам свои личные благословения, — перевел сын. — Надеется, ваш танец будет успешным.

— Ой, спасибо, — ответила Аманда, — как поэтично он это выразил. Милый, дай ему что-нибудь приятное.

— А, ну да. Точно. — Дрейк порылся в одном из своих рюкзаков в пятнах пота. Дал вождю два нераспечатанных блока «Мальборо».

— Больше, — понудила его Аманда. — Господи, ты такой скаредный. Бутылку ему тоже дай.

Дрейк замялся.

— Но я ее придерживал на тот случай, если у нас будут настоящие неприятности.

— Откуда ты знаешь, что сейчас не самое время?

— Ох, ладно, — произнес он с колючим нетерпением, а когда повернулся вновь, то уже для того, чтобы вручить восхищенному вождю квинту «Джонни Уокера» со всею церемонностью услужливого виночерпия.

— Смотри, как он обрадовался, — сказала Аманда.

— Ну, будем надеяться, что не слишком он нарадуется, а потом обвинит в этом нас.

Едва оставшись одни, они расстелили свои постели на грубых неровных досках, развесили противомоскитные сетки, заползли под них и тут же провалились в царства сна до того глубокие, что их не населяли даже редчайшие, чудовищнейшие формы сновидческой жизни, а когда вкрадчивый Хенри в сумерках пришел разбудить их к вечерним празднествам, поднялись в смятении, несколько пугающих секунд не в силах поместить себя или свое местопребывание в мистический круг здравого смысла. Всю мускулатуру им как будто отбили; они слишком уж сознавали собственные кости.

— Большая суматоха, — объявил Хенри, едва в силах сдерживаться. — Особое угощение для особых гостей из Голливуда, Сэ Шэ А. Вам надо идти сейчас же.

Они шатко воздвиглись на ноги, переглянулись и рассмеялись — и двинулись вслед за Хенри по веранде в большую комнату встреч, заполненную селянами, сидевшими на полу длинными аккуратными рядами. Пелена сигаретного дыма уже свисала со стропил над головами, словно занавеси голубой марли. Вождь приветствовал Коуплендов с суетливым воодушевлением, провел их к почетным местам впереди на роскошном гобелене, изображающем древний мотив сплетшихся драконопсов. В голове комнаты размещалось нечто вроде алтаря, над которым установили жестокого вида маску птицы-носорога. В торжественной ритуальной манере, состоящей из равных частей жреческого и театрального, вождь снял черно-золотой покров, и обнажился деревянный шкафчик, содержащий двадцатишестидюймовый «Сони Тринитрон» и видеомагнитофон «Филипс» (голландское влияние никогда толком не покидало эту бывшую колонию). Из кожаного кисета, лежавшего на полочке под аппаратами, вождь извлек — и вновь не без значительной доли формальности — единственную видеокассету. Снаружи длинного дома донесся сиплый кашель, за ним последовал рев приводимого в действие электрического движка. Вождь вставил кассету в видеомагнитофон. Толпа притихла; телевизор моргнул и ожил. Камера двигалась, съемка с движения, прослеживая искаженным крупным планом зловещие изгибы и повороты темно-синего барельефа, на самом деле лаская извилистые формы… чего, буквы ли это какие-то, название картины? Или же — да, обожемой — знак летучей мыши. Аманда и Джейк одновременно повернулись и уставились друг на дружку, потрясенно раскрывши рты. Святая Несообразность! Посреди длинного дома пекитов посреди деревни каменного века посреди экваториальных джунглей посреди таинственного Борнео они сейчас будут сидеть среди племени бывших охотников за головами и смотреть по видео «Бэтмена».

Хотя фильм они явно видели уже не раз, пекиты следили за темным потоком карикатурной жестокости с напряженной озабоченностью предвыпускного семинара по современному кинематографу. Затем возник Николсон, и толпа разбушевалась. Последующий хор уханья, гогота и словесных восклицаний так и не стих потом совсем, а клокотал вторичной звуковой дорожкой, готовый вспыхнуть в полную силу, как только в кадре вновь окажется их любимец. И когда Николсон впервые появился в полном облачении Джокера, несколько пекитов так взбудоражились, что вскочили на ноги и принялись самозабвенно топать. Ибо Джокер был вылитым бледноликим бесом, что в одиночку бродит по окрестным лесам, по ночам крадя у пекитов кровь и продавая ее в стеклянных банках белым людям на побережье. Но Джокер еще был и их добрым другом Джеком, который приручил беса, приняв его обличье. То был их любимый фильм, их единственный фильм. И когда в конце утешительной луной в вечернем небе над растревоженным городом Готэмом засиял сигнал летучей мыши, публика разразилась необузданной овацией. Их культура еще не забыла о том, что необходимо ухаживать за небом и божественными вопросами астрономического, метеорологического и орнитологического свойства в оном.

Вождь встал, и в комнате все немедля стихло. Он начал рассказывать историю. Говорил он о том времени, когда был молод, и красногрудые трогоны всегда пересекали реку в должную сторону, а однажды он очень заболел и впал в мощный транс, и полетел сам быстрее, выше любой птицы над кровлей деревьев в пещеру на вершине горы Лянпран, где с сумерек до рассвета бился с яростной душою деревни Ибан. А на следующий день пекиты одержали великую победу над той ненавистной деревней, и воины вернулись с бо́льшим числом голов, что кто-нибудь когда-либо видел, и пекиты были счастливы и преуспевали потом очень долгое время.

Затем встал с места второй мужчина с низким голосом и ложкой вместо кабаньего бивня или тигриного клыка, продетой сверху в ухо, чтобы изложить знаменитую сказку о лягушке, жившей в свиной грязи в начале времени: нашептала она предкам весть о том, что, когда один член племени заболеет, заболеют все, а рис, и пальма, и манго увянут и умрут, но от такого зла имеется средство — забирать человечьи головы. Без свежих голов все умрут. Поэтому предки последовали совету лягушки, и пекиты процветали. Какая удача, что во дни, когда солнце было юным, лягушки умели говорить!

История эта напомнила третьему человеку о болтливой голове, захваченной в битве и принесенной в деревню, где ее держали в святилище в главном длинном доме, а там омывали, лелеяли и развлекали светскими разговорами, и нежно питали каждодневными подношениями еды, питья и — всякий череп любит это особенно — табака. Много лет служила она пекитам добрым другом, болботала себе, как ручной попугайчик, и все советы ее были совершенно здравы. Потом голова вдруг смолкла, отказывалась говорить, несмотря на долгие сеансы нежного понужденья. Перед нею наваливали высокие горы славных фруктов и овощей, и липкого риса. Пекиты молились, танцевали и пели; считая, что ей может быть одиноко, они окружали своего друга другими головами. Ничего не помогало. Пади гнили. Из леса побежали свиньи и олени. Чахли и умирали люди. Немногие оставшиеся собрали свои пожитки и перебрались за горы в далекую долину, где выстроили новый длинный дом, засадили новые поля, и первая голова, захваченная в первой битве, заговорила с ними и сказала, что сделанное ими хорошо. Так пекиты выучились мудрости часто переезжать с места на место, пока дух каждого такого места не умирал.

История изменила природу комнаты: погрузившись в угрюмое молчание, публика размышляла о смысле этой истины в нынешние дни.

Вождь резко дважды хлопнул в ладоши, затем восстанавливать бодрость духа вызвал Дрейка. Настал черед смешному человеку с Запада валять дурака.

Дрейк, исправно нервничая перед любым сборищем больше удобных двух человек, возможно, смертельный карьерный недостаток, который он пытался исправить, подвергаясь еженедельному гипнозу, не знал, с чего начать. Затем же он понял, что может воспользоваться преимуществом ситуации, рассматривая это зачарованное сборище пернатых и татуированных пекитов как зал совещаний совета скептических киношных управленцев; здесь он мог порепетировать представление своего сценария. Поэтому он начал рассказывать историю об устрашающем человеке из хрома — человек этот прибыл назад из времени, которое еще не наступило, чтобы убить женщину, которая родит мальчика, а тому будет суждено возгласить бунт против машин. Дошел он лишь досюда. Пекиты разбились на оживленно дискутирующие кучки. Некоторые уже видели эту картину и дополняли подробности своим друзьям.

Затем своей очереди попросила Аманда, и все общество поверглось в полное оцепенение. Женщины танцуют; женщины поют; они не разговаривают — даже красивая белая миссус из земли многих звезд. Аманда стояла на своем. Старейшины пекитов жарко посовещались в углу, пока наконец этика гармонии и гостеприимства не возобладала над предыдущими возражениями. Американская женщина может говорить все, что захочет. Никогда не уклонявшаяся от вызова театра, Аманда захватила сцену с властностью матерого гаера, меча дерзкие дротики в каждое индонезийское лицо, любопытное до того, чтобы встретиться с нею взглядом, подначивая публику ее перебить. Для них она исполнила виденье племени храбрых охотников, которые отправились в плавание в железной лодке по реке времени; они проплывают мимо драгоценностей звезд к мирам за пределами воображения в поисках металлов, более редких, чем золото. А находят демонического дракона-оборотня, который нападает на их лодку, убивает охотников одного за другим, пока в живых не остается всего одна женщина, и она после череды ужасающих битв побеждает дракона и направляет лодку курсом к дому. Аманда отдала честь завороженным слушателям и села. Повис миг изумленной тишины, затем вся комната взорвалась грубым хохотом. Какая нелепая сказка. Женщина-воин? А большой был дракон? А до чего проворный? Сколько когтей? Длинное ли у нее было духовое ружье? На подобных рассуждениях воздвигались целые философии. И по мере того, как беседа уходила в метафизику, настроение в комнате прокисало.

— А меня ты критикуешь за невинные вопросы вождю, — произнес Дрейк. — Погляди, как на тебя теперь женщины уставились. Хоть подписывай доброволиц себе в комитет действий.

— Заткнись, а? — произнесла Аманда. — У них не убудет, если послушают разок какую-нибудь другую историю.

— Меня не они беспокоят.

Общественное бедствие, если не хуже, предотвратилось своевременной подачей ужина: свинина, плоды хлебного дерева, бамбуковые побеги и рис в таких количествах, что хватило бы накормить компанию в два раза больше, — все это с пылу с жару внесли из кухни, располагавшейся в отдельной постройке за длинным домом. Затем — нескончаемые чашки туака, рисового вина, которое полагалось пить залпом. После пары чашек все уже улыбались. Восстановился благоприятный дух. Вот теперь впору начинать и настоящее празднество. Сельский оркестр, чинно рассевшийся у дальней стены, заиграл на всевозможных экзотических инструментах — барабанах, флейтах, гонгах и животных рогах причудливых очертаний — заразительные мелодии, требовавшие физического аккомпанемента, поэтому один за другим, по мере того, как чашки туака обходили компанию (один глоток на вкус был как терпкий сидр, а следующий — гладок, как сливки), каждый поднимался в свой черед танцевать перед всеми остальными: танцы торжественные, танцы юмористические, танцы, подражающие дикому кабану или птице-носорогу, танцы, продолжительно инсценирующие охоту, женщины проявляли потешную тягу к преувеличенным водевильным изображениям напыщенности своих мужчин. Сын вождя в футболке «Жгучей болячки» представил вдохновенную пародию на прибытие Коуплендов, из разнообразных тщеславий Дрейка воздух выпускался умелыми уколами: осанка с негнущейся спиной, вся-из-себя-такая-небрежная поза с-одной-рукой-в-кармане, но скрыть нервозность под всем этим не очень-то удалось, нетерпеливый презрительный вид, какой он часто принимал, если в кои-то веки пытался слушать кого-нибудь другого. Пекиты выли от восторга; Аманда тоже. Мальчишка даже забелил себе лицо рисовой пастой, увеличил нос куском сложенной бумаги и намаслил волосы свиным салом, чтобы зачесать назад со лба. Пара взятых напрокат очков от солнца довершала вид: ультрачеткий охотник за головами из Л.-А.

Не дождавшись, когда ее попросят, Аманда вскочила и принялась энергично носиться по всей комнате, временами склоняя набок голову и издавая отрывистое «бип-бип» уголком рта. Ничто иное тут не пойдет для этой тугой аудитории — только профессиональное изображение классических мгновений из мультфильмов о Кукухе-Подорожнике «Братьев Уорнер». Она мчалась по шоссе через пустыню, увертываясь от автобусов, машин, гигантских булыжников, запускаемых в нее ее смертельным врагом У. Шлым Койотом[118]. Когда она взорвала бессчастного волка первосортной динамитной шашкой, пекиты завизжали от наслаждения. И лишь когда Аманда вновь уселась под гром аплодисментов, полностью искупивши себя этой демонстрацией возмутительнейшей безмозглости, осознала она, до чего кошмарно напилась.

Дрейк без всякой инициативы со своей стороны опасно вовлекся в несоизмеримую междоусобицу с применением крепкого туака — питейное состязание с молодым человеком бездонных способностей, еще одним прекрасным сыном вождя (насколько именно велик царственный выводок?), состязание, быстро достигшее того деликатного рубежа, где честь и гордость, и т. д., и т. п. диктовали, чтобы Дрейк не проиграл, американское мужчинство перед судом целой деревни даяков, даже когда его внутренние гироскопы уже раскачивались на одном уровне со скользкой поверхностью вина, которое он с опаской, словно тикающую бомбу, подносил к своим онемевшим губам. Злорадное лицо его противника вблизи и вдали пучилось и покачивалось, как раскрашенный шарик, — равно как и, отметил он с отвлеченной научной точностью, линии и углы комнаты. Как же вообще удалось ему так быстро нализаться? Вот перед ним возникла юная девушка — девочка с золотою кожей, красивая, как любая девочка, какую ни возьми, и добрая — она помогла ему стащить липкую рубашку, да и штаны тоже, отличная мера, учитывая нарастающую духоту в этом замкнутом помещении, мягкие карамельные члены сманивали его на пол, где, раздетый до поношенных черных трусов, под барабаны, красноречиво грохочущие литургическим перекатом, он вышел на охоту за великой дичью. Пред ним открылась тропа, джунгли знаков ясных, как в книге. В синей предрассветной дымке он подкрадывался к неосторожному врагу. Выжидал, соразмеряя исключительный миг для удара. После чего весь и сразу пришел в движение — накинулся, завизжал, замахнулся клинком своего милого мандау со рвением любовника. Танцевал он так, как никогда прежде. Головы вокруг него падали, кувыркаясь, как кочаны капусты. Свои трофеи возложил он к ногам девушки. Он опустился на колени, склонился в поклоне. Пекиты, поначалу считавшие, будто он изображает спаривающегося кочета, захлопали и одобрительно завопили: сверхъестественная точность его движений произвела на них впечатление. Затем, пока барабаны еще не смолкли, девушка помогла ему подняться, и ночь попала в объятия песни пекитов, а шелковистые руки девушки искали его лицо, голову его, волосы, гладили ему грудь, ноги, его вымоченная насквозь кожа пылала под ее касанием, ему стоило лишь об этом подумать, а руки ее это уже довершали — взаправду ли это? не грезит ли он? — но когда он открыл глаза, то обнаружил себя в чужой постели с чужой ногой, перекинутой ему через бедро. Он высвободился из-под храпящей компаньонки и оглядел комнату. Ничего в ней не узнал. Его рубашки, штанов, его белья нигде не было. На полу он нашел набедренную повязку, которую один из мужчин надевал вчера вечером как танцевальный костюм; обернулся ею как мог и вывалился в открытую дверь.

Снаружи млечный свет был так же ярок, так же громок, как и млечное вино. Всю веранду усеивали дрыхнущие тела, распростершиеся в любой представимой позе, словно выброшенные манекены. Осторожно двинулся он на цыпочках по этому минному полю изломанных конечностей. В конце веранды встал, вперяясь вовне, одна клейкая рука сжимала перила, другая стискивала промокший пенис, слегка нестойко покачиваясь, пока он пытался окрестить веревочной аркой своей мочи тявкающих собак внизу. Аманду Дрейк нашел средь павших, голова у нее наполовину свесилась с веранды, куда она выползла где-то посреди бурной беспредельной ночи, доски пола вообще-то всю дорогу подымались в гору, голова менялась в размере с каждым вдохом, все тело омыто мерзким потом, и вообще-то ей стало легче, когда наконец-то началась настоящая рвота, затем тревожно, когда она не желала прекращаться, пустота опустошала себя, мышцы сотрясались, глаза ей резало, и из них привольно текли слезы, она слышала, как под длинным домом в нежданных сокровищах ее блевотины возбужденно роются свиньи, а вслед за этим — ничего, вплоть до химерического голоса ее мужа, его знакомой руки у нее на плече, он поднимал ее к себе в объятия, вел обратно в комнату, где лежали их вещи, а когда веки ее разлепились в следующий раз, Дрейк высился над нею совершенно голый, если не считать грязного обрывка пекитской ткани.

— Боже правый, — удалось прохрипеть ей: части рта у нее были сухи и густы. Она вновь подняла взгляд. — Боже, блядь, правый.

— Как ты себя чувствуешь?

Она сощурилась на него.

— Ты слишком плотненький, чтобы такое носить, — пробормотала она. — И слишком бледный.

Дрейк окинул себя взглядом.

— Мне нравится. Оставлю себе. Пока мы здесь.

Она вынудила себя приподняться на локтях. Землистая, несколько обрюзгшая плоть Дрейка выставляла наготу напоказ под таким углом, который выглядел прискорбно голее наготы их равно оголенных хозяев. Ибо, невзирая на машины «Наутилус» и утренние пробежки, телу Дрейка не удалось приспособиться к непривычному состоянию, оттенок кожи у него был тускл, движение мышц неизящно: такими мыслями не станешь делиться с теми, кого любишь.

— Наши хозяева, — заметила она, — отправились в Страну Оз. Ты же движешься обратно.

— Да, но, по-моему, я нашел свое кино.

Она вздохнула.

— Какое? — спросила она.

— Я. Мы. История о том, что произошло тут в нашем отпуске сквозь время.

— Окажи мне услугу.

— Разумеется, моя царица людоедов.

— Поспрашивай, нет у них тут какого-нибудь волшебного корня от похмелья, и принеси мне его, только побыстрей.

Он встал, пощипывая себя за талию и бедра.

— Ну как ты можешь говорить, что я жирный? Где?

— Корень, — прохрипела она. — Достань. Живо.

Его нелепые босые ноги утопали прочь по веранде. Из одного мешка поблизости она выволокла полупустую кварту воды «Эвиан», которую жадно и осушила до дна. Как только вода в бутылке кончилась, кончилась и Аманда. Положить предел их гостеванию в деревне стало первым добрым шагом по пути к протрезвлению. Она тихонько полежала на спине, массируя избитые глазные яблоки, о которые колотился драный прилив ее отравленной крови. Пара месяцев маринования в ядах этого места — и белки ее глаз сравняются по цвету с глазами вождя. Питие у этих людей — занятие серьезное, тут все дело в противостоянии всему, что вымывает на волю. У нее не осталось воспоминаний о празднествах вчерашнего вечера, если не считать ноющего подозрения, что в глотку ей насильно вливали нежеланные пиалы этого мерзкого туака, как только она слишком нализалась, чтобы отбиваться, драгоценные лоскутья ее сознания поднесены сырыми в жертву осклабившейся рисовой богине. В комнату забрела уродливейшая кошка во всем мироздании и принялась тереться трепаной своей шерсткой о ее бедра. У животины не было ни хвоста, ни ушей, ни зубов, а мяукала она не громче тоненького вопросительного скрипа. Самоцветные глаза уперлись в нее с суровым безразличием каменного истукана. Она знает, что у меня в уме, подумала Аманда. Это не кошка.

Дрейк вернулся в обществе Хенри и серьезной старухи — полуголой, с потрескавшимися ссохшимися сосками и грубой шевелюрой на голове, спутанно спускавшейся ей до талии. Держалась она с высокомерным профессионализмом, а тыльные стороны ее ладоней покрывала странная геометрия татуировок: тонкие параллельные черточки и переплетавшиеся спирали, подобные треугольники и круги в кругах. Белиан деревни, пояснил Хенри, шаман.

Она присела на корточки подле Аманды, проворной чередой пощупала ей лоб, плечи, руки, бедра, стопы. Из потрепанного мешочка, расшитого бисером, извлекла одинокое белое яйцо, которым принялась тереть Аманде лицо и череп, все это время мурлыча что-то тихонько и гортанно — звучало это примечательно, как детская колыбельная. Держимое яйцо медленно странствовало вниз по левой стороне Амандиного тела, затем медленно поднялось по правой. Закончив, белиан подняла яйцо в воздух у себя над головой, словно бы благословляя, распев ее набрал в громкости и темпе, и тут же с внезапным росчерком резко обрушила яйцо на край фаянсовой тарелки, стоявшей у ее ног. Из треснувшей скорлупы выскользнули белок, желток, завиток клока человеческих волос, оранжевая галька, черное перышко и американский никель с головой бизона. Белиан всматривалась в эту загадочную пакость, напряженно нахмурившись. Долго ничего не говорила. Наконец, откинулась назад, руки на коленях, и заговорила голосом бурым и древним, непослушными слогами, уходившими отзвуками обратно к скудным нескученным вещам, к началам.

До чего просты и немноги шахматные фигуры души, думал Дрейк, на которого могущественная суровость ритуала произвела большое впечатление, — дерево, змея, птица, гора, пещера, медведь. Части всехней истории, игра, в какую играет время с человеческими жизнями.

— Белиан говорит, — перевел Хенри, — проблема у американской дамы не в туаке. Американская дама болеет от слишком много кино. Нехорошо. Кино — это видения, какие бывают у больных людей перед тем, как они умрут.

Аманда испустила двусмысленный стон и прикрыла глаза предплечьем.

— Ладно, — сказал Дрейк, — смотреть — это я могу понять. А если их делать?

— Белиан говорит, если американская дама не излечится в два дня, она принесет курицу в жертву и улетит в мир духов, искать пропавшую душу американской дамы.

— А вот за то, чтоб такое увидеть сейчас же, я бы приплатил, — произнес Дрейк. — Сколько за курицу?

— Прошу тебя, — вымолвила Аманда, не убирая с лица руки, — поблагодари ее от меня взахлеб. Мне уже гораздо лучше. — Она не могла припомнить, когда прежде становилась объектом чьего бы то ни было столь пристального внимания. Сопутствующая печаль ветром пронеслась сквозь нее. Вдруг она села и потянулась к своей сумке. В морщинистую ладонь белиан она втиснула новенький тюбик «Неоспорина». — Это от язв у нее на ногах, — сказала она Хенри. — Скажите ей.

Белиан приняла дар с горделивым кивком и, поднимаясь с тарелкой в руке, объявила, что теперь ей следует сходить к реке, дабы в ее очищающем потоке утопить злые картинки, которые извлекла она из сбитого с толку тела американской дамы. Ее жесткие черные глаза холодно горели от зрелищ, какие наблюдала она в экстатических странствиях в страну безумия и мертвых, глаза, провозглашавшие мрачный факт: честность пугает, а пугающее — костный мозг и самая мякоть духа. Не удивительно, что женщина эта жила одна в обособленной комнате на дальнем, необитаемом конце длинного дома. У нее такие глаза, что никогда не погаснут — ни во тьме, ни в смерти.

— Ну и, — начал Дрейк, как только они остались одни, усаживаясь, скрестив ноги, подле своей хворой жены, — как ты действительно себя чувствуешь?

— Действительно я себя чувствую гораздо лучше.

— Это здорово. Знаешь, чутье мне подсказывало, что может подействовать. Она не хотела идти, конечно, — такая публика, как мы, для нее подозрительна.

— И что мы за публика?

— Которая жжет деревья, травит колодцы, ебет детей, никакое-яйцо-не-впитает-все-зло — такая вот, я полагаю.

— Мне показалось, она милая.

— Безразличный сельский врач рутинно осматривает платящего пациента.

— Сколько ты заплатил?

— Не твое дело. Важно то, что лечение помогло.

— Да.

Молчал он так долго, что она твердо решила — он вышел из комнаты, и тут его голос удивил ее:

— Я думал выйти сегодня с камерой, знаешь, поснимать украдкой архаичную жизнь. С тобой точно все будет в порядке, если ты ненадолго останешься одна?

— Да, да, со мной все прекрасно, давай иди за своими картинками.

— Ну, это исследовательская работа, знаешь.

— Я же сказала, все будет прекрасно.

— Уверена?

— Дрейк, — произнесла она, осознав позже, еще пока уходил он, ее бледный Тарзан с «Никоном» на шее, что нет, ей совсем не лучше, ей вообще-то точно так же, как она себя чувствовала поднявшись, то есть она совершенно вымотана, избита, выпотрошена, мучительный топот у нее в черепе неумолчен, как часы.

Она полежала без движения на жестком полу, влажное полотенце сложено на лбу. В звуках деревни вокруг, в собачьем лае, стуке молотка, несмолкаемом плетенье человечьей речи, в человеческом смехе у нее получалось расслышать шум Л.-А., ее дома.

Через час, не в силах уснуть, она вытерла лицо и выбрела на веранду. Кружок пекитских женщин деловито лущил рис, колотя зерно в деревянных емкостях здоровенными дубинками. Не отрываясь от работы, они оглядели ее, поговорили между собой, опять посмотрели на нее, весело захихикали. С изнуренной улыбкой спустилась она по дрожкому бревну-лестнице на «сельскую площадь». Какие-то голые детишки волочили на веревке больную мартышку вокруг погребального столба. Взрослых нигде видно не было. Она прошла по тропинке сквозь приятную рощицу прохладных деревьев и вынырнула на пропеченные рисовые поля, где и обнаружила своего мужа: он расставлял различных пекитских фермеров в бороздах по колено. Кожа у него была цвета задницы бабуина.

— Наигрался? — крикнула она из-под сени укрывистого дерева.

Дрейк повернулся и помахал. Выглядел он ошпаренным младенцем, переросшим свой подгузник. От поля, как от листа выставленного на солнце металла, подымался жар. Они возделывали урожай, эти пекитские мужчины и женщины, кланяясь в пояс, словно бы с почтением к зеленым побегам, что так нежно ласкали их заскорузлые руки. Убийственный труд со скудной отдачей, едва на пропитание, круглый год: от этого бежали дети, вырастая и один за другим отплывая к огням и деньгам побережья. Как оно могло быть иначе? Населенная ночь и лес духа в обмен на подвесные моторы, спортивную обувь и телевизоры. Как могло быть иначе?

Перехватив фотоаппарат вверх тормашками, словно черепаху или какую-то редкую диковину, найденную в грязи, Дрейк побрел к травянистой земле, где его, отводя волосы изо рта, ждала Аманда.

Он улыбнулся.

— Не ожидал видеть тебя так скоро под полуденным солнцем.

Она пожала плечами.

— Мне стало скучно.

— Колдовство, — произнес он. — Доказано надежным средством в девяти из десяти университетских исследований борьбы с воздействием обильного веселья.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Да, мэм, я закончил. — С притворным удивленьем он оглядел свое неуклюжее полуголое тело, которое в этот миг ему случилось занимать. — Полагаю, я совершенно точно обгорел сегодня чуть больше, чем чуточку.

— Я не шучу, Дрейк, я готова пускать ракету, чтобы нас отсюда вывезли.

С таким же успехом она бы могла шлепнуть его по щеке — такое искреннее потрясение напечатлелось у него на лице.

— Но мы ведь только что добрались сюда, — возразил он. Принялся размахивать длинными руками эдак бестолково, как делал всякий раз, когда у них завязывался спор, в котором, он знал, ему не победить. — Мы ж только вчера сюда пришли, ексель-моксель.

— Да, и прости меня за то, что я сбилась со счета всех вчера, что были до этого. Но на нынешнем рубеже они уже слились в один убийственно долгий день, которому завтра и любые другие завтра, что мы проведем в этой протухшей лохани-стране, будут всего лишь ненужными копиями. Я устала, Дрейк, у меня болит голова, у меня воняют ноги, я хочу домой.

— Но я же думал, что белиан…

— Я хочу съесть что-нибудь такое, у чего нет вкуса или запаха рыбы, я хочу посидеть на холодном сиденье унитаза, хочу поболтать по телефону три часа без перерыва.

Пока она говорила, лицо у Дрейка подверглось почти незаметному натяжению.

— Ну, я боюсь, что отбыть отсюда мы пока не можем.

— Это еще почему?

— Я подал прошение на участие в племенной охоте на свинью.

Спор продолжался и за ужином, и до глубокой ночи. Пекиты, чуя приватные осложнения, предоставили гостей самим себе. Наконец, задолго после того, как вся остальная деревня уснула, Дрейк признался жене, когда они сидели у себя в комнате и злобно пялились друг на дружку поверх трещащей и плюющейся лампады, заправленной древесной смолой, что ему попросту хочется убить что-нибудь в манере каменного века, пока он не покинул жизнь каменного века навсегда. А как же наши отношения? — ответила Аманда. Конечно же, Дрейк не умел объяснить такой тяги, это глупо, это отвратительно, такого требует иррациональное, но если сумасшествие выполнимо и никому не вредит (кроме свиньи, не преминула отметить Аманда), отчего ж вышеупомянутому требованию не подчиниться? Кроме того, такой опыт можно с полным основанием внести в графу исследований, плюс они истратили чертову гору денег и пролили море пота на то, чтобы добраться до этой возможно прибыльной территории (так чего ж не воспользоваться всеми ее преимуществами?), и мало того — Джек на свиную охоту тоже ходил. Его нужда со временем ее утомила, и когда Аманда в конце концов смягчилась, отпраздновали примирение они, разделив между собой последний оставшийся «Фиговый Ньютон»: передавали его друг дружке, как кропаль, — и Дрейк поклялся, что, как только сельсовет одобрит его прошение, наутро после охоты они упакуют рюкзаки и уберутся отсюда.

Переговоры с племенными старейшинами оказались такими же щекотливыми и запутанными, как и торги с управленцами кинопроизводства — и по примечательно сходным причинам. Пекиты — народ, чья культурная жизнь сосредоточена на нюансах ветра, на способности правильно прочитывать шепотки господствующего настроения. Настроение было их компасом, их проводником, барометром их существования и той туманной тени, что здесь и сейчас накладывалась на тамошность мира духов. Неумение уловить верное настроение оставляло человека в неведении относительно первоочередных вопросов, ссылало его в изгнание от истины и бросало на тропе к одиночеству, сумасшествию и голоду. Поскольку настроение складывалось из коллективного ощущения сопутствующих присутствий, как зримых, так и нет, идеальной тактикой в племенном обществе было поддерживать взаимно приемлемый уровень гармонии, доброжелательную атмосферу среди всех членов, иначе мог быть взыскан психический долг. А чем больше тебе должны, духовно и эмоционально, тем ты богаче. Присутствие Дрейка на охоте и его предложение финансовой компенсации за эту привилегию должны были рассматриваться вот в этом непростом неверном свете. Кроме того, раз успешная охота зависела от успешного толкования знаков джунглей, имелся страх, что Дрейк, по сути своей — ходячее хранилище западной нервозности, неуклюжести (как ума, так и тела) и общей бесчувственности, — мог бы разбить вдребезги настроение, распугать добычу. Это же, в конце концов, и есть то, в чем смысл Запада: ворваться, выместить — с ружьем, бульдозером, неритуализованным беспокойством. Поэтому случай Дрейка отнюдь не был простым; решение потребует времени, обдумывания и благоприятных предвестий. Дрейк этим соображениям сочувствовал — он понимал, что его судят, поэтому подождет, не жалуясь, докажет, что он парень способный, тем, что сдюжит, делать будет все, что бы от него ни потребовали, столько, сколько понадобится, чтобы получить утвердительный ответ, — добродетель терпения возобладает над сомнениями пекитов.

Шесть дней.

Настроение у Аманды становилось все более кислым с каждым закатом. Поутру, разбуженная вездесущими звуками коммунального довольства, она лежала на пороге еще одного сияющего дня и думала: я в раю, да, так почему же мне так грустно? Но как бы ни старалась она, давлению ее ощущений невозможно было сопротивляться долго: посреди чрезмерного немыслимого великолепия земли, разносторонней красоты ее народа жизнь — скаредная добыча и трата ее — оставалась до ужаса закоснелой (устрашающее напоминание о ее собственном безнадежном порабощении тем принципом, к какому притягивают нас чары удобства); требования племенного общества, налагаемые на понятие об индивидуализме, были достаточно строги, чтобы притопить разрастающееся эго в потоке общественных и духовных необходимостей, не было тут никакого тайного «я» в широко понимаемом западном смысле этого слова, частное пространство равнялось публичному — и наоборот; и превыше и дальше всех этих забот маячило животное однообразие эдемного состояния, те же обязанности, та же пища, те же шутки, то же небо, безмозглая рутина, психически до того нервирующая, неудивительно, что пекиты так увлекались различными драмами в мире духов — то был их театр, их «мыльная опера», и неудивительно, что все их гости принуждены были выступать перед целой деревней — нужда в новизне, в развлечении даже грубейшего пошиба повсеместна и неугасима.

Однажды ночью, терпеливо лежа на полу рядом с мужем на подстилке, ожидая, когда ее охватит сон, она пережила видение — увидела себя издалека, с некой замечательной точки где-то в глубоком космосе, с веранды Бога, и увидела мир, в котором живет, увидела его впервые целиком, промежуточную остановку на пригородной линии вечности, наплыв свежих душ прибывает, и непрерывной бессчетной чередой освобожденные души мертвых устремляются прочь с планеты, словно пыльца с головки цветка. Вздрогнув, она подхватилась, ибо начала беспомощно падать сквозь себя. Сердце колотилось безумно. В такой дали от дома. В темноте она дотянулась потрогать грудь Дрейка, ее утешительные подъемы и опадания. Мир по-прежнему функционировал, как должен был по стандартным условиям, в машинном отделении все в норме, на своем предначертанном курсе к какому неизменному пункту назначения? А снаружи, сквозь щели между расходящимися досками плесневеющей стены, ей виден был почернелый окорок ночи, нашпигованный звездной гвоздикой.

Обсуждение однажды вечером после ужина (рис с рисом и гарниром из риса) мало чем улучшило расположение Амандиного духа. Она обнаружила, что вождь еще унылее ее.

Дерево, объяснил он, есть картинка мироздания. Мироздание существует в форме дерева, как и бог, как и человек. Полеты птиц — мысли бога. Потому-то человек носит перья у себя на голове.

Лес — человеческая жизнь, но те, кто уходят из леса, забывают, что это так. Когда возвращаются, им вечно мешают деревья, и они сердятся. Тогда-то и начинается рубка. Они намереваются облегчить жизнь, но не понимают, что вымирания не существует. Деревья и растения, птицы и животные, что исчезают из нашего мира теней, поселяются в мире духов, но кошмарно преобразуются в бесов, сердитых и мстительных. Поэтому, когда громадные деревья рушатся под ножами бульдозеров, они потом вновь вырастают в ночи души, что становится все темней и темней, непроницаемей, таинственней, злобнее.

Поскольку едва исчезнут все деревья, никак нельзя будет вернуться к богу. Никакого бога не будет.

Дрейк подарил вождю бейсболку «Ловчил» и пачку сигарет с гвоздикой. Казалось, это вождя неимоверно взбодрило.

Дни миновали, как камни, падающие в бездонный колодец.

Однажды днем, когда Хенри наставлял Дрейка в приготовлении яда для стрел духового ружья из отвара коры анчарного дерева, Дрейк как бы между прочим спросил, есть ли у него паланг.

Хенри это потрясло.

— Где вы об этом услышали?

— Из книги.

— В книгах полно всякой ерунды. Древние практики на потеху туристам. Вроде голов, которые все мы вроде как должны вывешивать наподобие праздничных украшений.

Дрейк не сводил с него взгляда, лицо серьезное, насколько ему оно удавалось.

— Я спросил лишь потому, что подумывал им сам обзавестись.

Глаза Хенри оставались безразличными и карими, силуэт его мысли юлил, словно послеполуденные тени на остекленевшем пруду. Когда же он заговорил снова, голос у него стал иной, нежели тот, каким он обычно разговаривал с Дрейком.

— Лично у меня такого приспособления нет, но у многих мужчин в этой деревне есть. У многих мужчин вдоль этих рек. Джалон такой носит. Но я убежден, что и это у нашего народа вымирающий обычай. Зачем богатому американцу, как вы, паланг? Ваши женщины их тоже требуют?

Дрейка это развлекло.

— Нет-нет, — сказал он, — по крайней мере — пока. Честно говоря, сам не знаю, почему он меня так завораживает. Я никогда и не слыхал про паланг, пока не прочел о них в путеводителе, и вот с того мига никак не могу выбросить из головы. Наверное, это как ребенок — впервые слышит про дельтапланы или огнеглотание и тут же знает, интуитивно, что настанет такой день, когда это он должен будет непременно попробовать, что бы там кто ни думал. Ты беспомощен, ты вырвался из узды, с таким же успехом можешь пойти и с этим покончить, пока у тебя не сдали нервы и не швырнули тебя во что-нибудь похуже.

Хенри слушал уважительно.

— Думаю, вы, может, родились не в том племени. Пойдемте, — сказал он, вставая, — я вас отведу к человеку, который делает паланг.

Звали его Пак Мофун, и Дрейку показалось, что он узнал эту проказливую луноликую ухмылку с приветственной вечеринки в первую ночь. Маленький энергичный человек — его несусветно взволновал такой нежданный гость. То, что уважаемый человек с Запада добровольно решит навестить его обиталище (самое чистое в деревне, не мог не заметить Дрейк), было необычайным комплиментом. Дрейку он напоминал управляющего рестораном сети быстрого питания. А когда услыхал о причине визита, схватил Дрейка за обе руки сразу, сжал их и решительно их затряс. Для него будет честью провести эту особенную операцию на мистере Коупленде, первом американце, кого он таким образом обслужит. И, разумеется, для такого благородного клиента он рад будет поработать бесплатно, но нет ли случайно у мистера Коупленда чего-нибудь для него? Дрейк отдал ему свои темные очки, не сходя с места, и отправил Хенри обратно в комнату за последним оставшимся блоком «Мальборо». Пак Мофун пришел в восторг. И когда же его доброму другу хотелось бы совершить эту процедуру? Сейчас? Он с наслаждением хлопнул в ладоши.

Жестом он показал Дрейку на потертый табурет.

— Пожалуйста, пожалуйста, садитесь, садитесь. — Скрылся за душевой занавеской цвета морской волны в задней комнатке и мгновение спустя вернулся с жестянкой от походной аптечки, где полно было кусков дерева и металла странных очертаний. Сломанным куском школьной линейки он измерил длину первого сустава правого большого пальца у Дрейка. — Хорошо, — объявил он. Порылся в коробке запчастей, бормоча себе под нос, словно одинокий жестянщик. Сжав кулаки, обошел Дрейка вокруг и встал перед ним. — Теперь, мистер Коупленд, мне пора вас попросить, извините, раздеться.

— Конечно, — ответил Дрейк, — не знаю, как мы б могли сделать это иначе. — Он соскользнул с табуретки, разок дернул себя за набедренную повязку и остался голым.

— Пожалуйста, — сказал Пак Мофон, показывая на стол, куда поместил сложенное полотенце, чтобы Дрейк на него сел. В одной руке он сжимал короткий и толстый обрубок бамбука, в другой — тонкий, очень полированный гвоздь. Он уселся на табурет между разведенных ног Дрейка. — Извините меня, пожалуйста. — Подался вперед, потянулся к пенису Дрейка, и при этом вялый орган зримо съежился в размерах, отпрянув от касания, отступил в тело Дрейка, словно морщинистая голова испуганной черепахи. Пак Мофун хихикнул. — Смотрите, как он хочет от меня убежать! — Он снова хихикнул. Редкий человек получал такое наслаждение от своей работы. После значительного потягивания и кручения, наконец ему удалось надеть кусок бамбука на пенис, и направляющие отверстия точно совпали. Поднял сияющий гвоздь. — Готовы, мистер Коупленд?

— Наверное, — ответил Дрейк, оперенные краешки подползающей паники начали охватывать все его тело. Я правда этого хочу? Правда? ПРАВДА?

— Есть какая-нибудь птица или животное, чтобы вам как-то особо нравились?

— Наверное, — сказал Дрейк, и в сознании у него вспыхнул образ косматого бизона с черной гривой; почему, он сам толком не знал.

— Видите своего друга? — Пак Мофун приложил острый кончик гвоздя к одному направляющему отверстию.

— Давайте, — поторопил его Дрейк. Вдохнул поглубже и покрепче вцепился в край стола. Разряд грубейшей молнии скакнул поперек хрустнувшей плоти его головки — и наружу, к ободу незнаемого. Он взметнулся в воздух и вернулся вновь.

— Готово! — воскликнул радостный палангист. — Смотрите, без крови!

Несгибаемые концы пробившего член гвоздя в своей посверкивающей нелепости торчали по обе стороны бамбуковой трубки, как меч, вонзенный сквозь запертый ящик в согласную ассистентку фокусника. Вот только тут был не фокус. На робко высунувшемся кончике пениса у Дрейка густо выступила кровь и закапала звездочками на безупречно чистый пол.

— Ладно, — признал Пак Мофан. — Может, немного крови. Но не больно, э? — Он схватил Дрейка за одно колено, потряс его, как стаканчик с игральными костями. — Как вам нравится?

Дрейк не был уверен. Его оглушило, как будто он попал в жуткую аварию, и ему удалось выползти из обломков относительно невредимым. Он поглядел вниз на себя.

— Мне нравится, — наконец сказал он. — Мне нравится, как он выглядит.

Пак Мофун счастливо кивнул.

— Теперь жена вас будет любить много.

Дрейк улыбнулся.

— Моя жена и так меня уже любит.

— Никогда не бывает слишком много, мистер Коупленд, никогда не слишком много. — Затем смех его резко оборвался, и он вновь натянул на лицо серьезную маску. — Теперь, мистер Коупленд, боюсь, я должен вам признаться.

— Так? — Дрейк весь собрался.

— Лучшие паланги у меня все кончились, ни кости, ни латунной проволоки, ни шплинта от мотора. Но для вас я сделаю очень особое, мистер Коупленд, очень особое.

Из лязгающего хлама в своей жестяной аптечке он вытащил потускневший стержень от шариковой ручки. Проверил его у себя на ладони. Тот был весь исписан. Плоскогубцами он открутил от металлической трубочки дюйма полтора, поле чего намазал густой желтоватой слизью, которую нагреб из древней баночки из-под обувного крема. Быстро и проворно вынул гвоздь, снял бамбуковый чехол и продел готовый паланг из ручки сквозь кровоточащую дыру в пенисе Дрейка. Работу свою он закончил тем, что обмазал весь орган ослизлыми комками того же лекарства, «чтобы у вас копье не заболело и не отпало, ха-ха-ха». В Америке, посоветовал Пак Мофан, Дрейку нужно будет заменить этот прекрасный стерженек высококачественным американским палангом из золота и бриллиантов, как тот, который носит президент. Должно быть, жена президента — очень счастливая дама. Да, согласился Дрейк, это уж точно. И Дрейк дал слово сделать все, что будет в его силах, чтобы распространить наслаждение паланга по всем пятидесяти штатам. Перед тем, как пожать на прощание друг другу руки, Паку Мофану непременно следовало примерить новые солнечные очки. Он в них похож на кинозвезду? Да, ответил Дрейк, похож, и сделал снимок в доказательство.

— Я всегда знала, что ты чокнутый и непременно сделаешь что-то подобное, — произнесла Аманда, откровенно завороженно пялясь на своего новоукрашенного мужчину, — но никогда не была уверена, что ты на такое действительно решишься. Выглядит скверно, болит?

— О нет, вообще нет. На самом деле, довольно-таки бодрит.

— Да ну? Поглядим, что ты скажешь после того, как первый раз пописаешь. А вазелиновая жижа, я полагаю, это какая-то заживляющая мазь.

— Да.

— У тебя же не будет инфекции и ты его не потеряешь, правда?

— Некоторые умирали, — признал он. — Потери в долгом марше к эротической Утопии.

Она не могла оторвать от него взгляда.

— Ювелирка для пениса, — воскликнула она. — Что за изобретательный народ. А когда можем испытать в деле?

— Пак Мофун сказал — через два месяца, но не знаю, смогу ли я терпеть так долго.

— Я тоже.

— Говорят, как только тебе сделают такую операцию, обратной дороги уже не будет. Говорит, ощущения для обоих партнеров умножаются неописуемо.

— Ты — человек множества деталей, Дрейк.

— Все в равной степени привлекательны, надеюсь.

— Я тоже на это надеюсь.

Той ночью, как будто пронзившее его устройство было стержнем из кремня, что высекал летучие искры из твердого укромного места у него внутри, Дрейк понял, что не может спать, трут его ума славно пушился, возбужденный только что выпущенными в его тело химикатами, беспокойные пальцы неудержимо бродили внизу, стараясь коснуться во вновь возникающем изумлении распухшей действительности его раненого «я». Он себя ощущал высланным, отправленным в космос вместе с храбрецами, стоиками, безумцами, с теми, кого физика желания исказила так, что их черты стали карикатурны и баснословны, с преобразованным населением грядущего мира.

В ту ночь ему пылко хотелось выступить сосудом для того, что пекиты называли «хорошим сном», — связанной череды ярко освещенных сцен с крепким актерским составом и превосходным темпом монтажа, переданных с такой достоверностью, что их графическая развертка переживается как важное событие наяву, точное воплощение реальной жизни, если не считать сосущей опаски, что всякий предмет, всякий поступок пропитан смыслами лично для Дрейка, а к тому же для всей деревни и всех ее обитателей. Ибо если бы он смог передать пекитам ценную информацию с другой стороны, как они б сумели воспротивиться и не ввести его в священную дружбу племени? Но слишком уж взвинченный своим пульсирующим палангом, чтобы удостоиться милости глубокого нырка, прерывистые часы провел он, плывя в воображаемой долбленке вдоль потока своего дыхания в сумеречную страну на границе сознания, а в итоге оказался в населенной призраками роще железного дерева, увешанной гирляндами из сотен расчлененных рук и ног, болтающихся на манер безвкусных безделушек всех оттенков распада на лохматых веревках из человеческих волос, этот гротесковый мобиль безмолвно покачивался в зеленом супе лесного света, кровь капала разметанным певучим ритмом на протянутые листья, сваленные бревна, качкие папоротники, испакощенные клумбы волглого мха. В промежность каждой ветви вбита была человеческая голова, глаза расширены в чрезмерных гримасах непроходящего потрясения, как будто сами деревья породили этот диковинный плод, дабы подглядывал за миром и неожиданно приходил в ужас от того, что зрит. И вопрос, который всё вращался в уме у Дрейка, обрел остановку: нет, охота за головами — не зло; это разновидность молитвы. Зло — оголтелая штука, которая скачет по земле и носится по воздуху, бездомное жаждущее нечто в поисках общества, верный друг. И когда оно явится тебя отыскать, придет оно и впрямь как друг. Затем, чтобы восстановить собственное равновесие, тебе придется взять голову. Придется. Или получится, что сам, твоя семья, твой народ — пожраны злом. И тогда ты можешь оказаться препоясан вяленой кожей с пряжкой из мосластого колена.

Где-то перед зарей в комнату к Коуплендам прокрался сын вождя в футболке «ЖГУЧЕЙ БОЛЯЧКИ» и мягонько потрогал Дрейка за плечо. Тот сел, сразу же насторожившись. Ни знака не подали, ни слова не произнесли. Дрейк схватил свои лесные ботинки и самые сухие носки, фотоаппарат и вышел за сыном вождя на веранду, где со своими копьями, духовыми ружьями и клинками мандау в ножнах собралась безмолвная компания пекитских мужчин. Меж их татуированных ног легкомысленно скакали шелудивые собачки. Вождь глянул на Дрейка, заглянул в него и величественно отвернулся, значение этого жеста осталось столь же затуманенным, какими их Дрейк всегда и находил. Человек, с которым Дрейк никогда не разговаривал, а потому и никогда не замечал его, вручил ему крепкое, хорошо сбалансированное копье. Пальцы Дрейка с повышенной чувствительностью сомкнулись на древке, на бугорках, сколах, стертых лысинах, на всей ненадежной истории древесины. Дрейк сурово кивнул и пожал мужчине руку. Тот улыбнулся: половины зубов у него не было, остальные — сломанные и пожелтевшие пеньки.

Гуськом они тихо вышли из деревни, ретивые собаки трусили впереди, по земляной тропе, что вилась вдоль пенившейся желтой речки, миля за милей, Дрейк воодушевлен, как маленький мальчик в своей поездке в «Мир Диснея». Ему понравилась та непринужденная манера, с какой ему сообщили, что его берут с собой на охоту, невозмутимость, подразумевавшая как «Само собой, предполагалось, что ты пойдешь», так и «Будь благодарен, что тебя избрали». Лес был жив, весь звенел тонами, которые Дрейку удавалось признать, но не определить. Твари. Жизнь. Даже растения без мышц, казалось, тянулись к нему зелеными руками-лопатками. Вот оно, несмотря на ранний озноб, случайные царапины, возникавшие у него на незащищенных ногах и руках, — существование в само́й своей искрометности, истинное, прогулка по краю настоящей охоты на свиней на Борнео.

Все утро ничего особо не происходило. Они забрались далеко вниз по реке к любимому месту лежки свиней в стороне от тропы, где собаки нюхали и фыркали, и клацали друг на дружку зубами, совершенно не способные взять ни одного следа, по какому можно было бы пойти. Они двигались дальше, раздраженные охотничьи псы заходились приступами необъяснимого лая, который никто не мог заткнуть. Высоко на угловатом суке умирающего фигового дерева они заметили редкого орангутанга — его печальное человеческое лицо стоически взирало сверху на безволосых собратьев, знаменитый «лесной человек», который умеет разговаривать, но не желает — из страха, что его заставят работать. Один из мужчин, пригнувшись, двинулся вперед, поднял к губам громадное духовое ружье. Первый дротик усвистел в листву, и кроткое рыжеволосое существо пропало с глаз, не успели вложить в ствол второй. Для Дрейка утро проходило в приподнятом, словно бы наркотическом состоянии сокровенного изумления, его нескончаемо челночило между воодушевлением и унынием столь же бегло, как он переступал из солнца в тень и обратно. Друг с другом пекиты много не разговаривали. Настроение, читаем настроение. Один раз они остановились закусить свертками банановых листьев с холодным рисом. Слабый привкус зерна лопнул у него на языке, словно горсть конфет с ликером. Ни разу за весь тот день не направил он ни единой мысли на самого себя. На несколько благословенных часов он совершенно забыл, кто он или что он, — случай той амнезии, к какой его тянуло, истолковать ее можно было, лишь как деяние благодати. Вот. Теперь он по-настоящему в отпуске.

Вдруг с дальнего конца тропы нервную песню джунглей заглушило яростное тявканье собак. Все мужчины тут же рванулись вперед, Дрейк заковылял следом шустрой дедулиной иноходью. Догнав, он обнаружил, что мужчины и собаки окружают громадную чащобу колючего кустарника, которая вся тряслась и визжала, как одержимая. Пекиты перекрикивались, наставляя друг друга, расходясь по местам вокруг пойманного кабана. Шум от собак был такой, словно камни крушили камнями. Время от времени кто-нибудь из этих животин в бреду прекращал клацать зубами на ухо соседа и срывался в оживший куст, а мгновение спустя лишь с воем вылетал оттуда, как будто его только что выпустили из преисподней. Заросль колючек трещала и тряслась.

— Вы уверены, что там свинья? — выкрикнул Дрейк.

Никто не удосужился ему ответить. Человек, давший копье, оставался у Дрейка под боком — его явно назначили хранителем американца на охоте. Дикие свиньи — звери опасные, особенно если загнать их в угол. Подлые, уродливые и проворные, они оснащены мерзким комплектом бритвенно-острых бивней. Факты из путеводителя для любознательного путешественника. Дрейк покрепче стиснул копье и взял его на изготовку, воображая, что это будет хорошая оборонительная стойка.

Из сотрясавшегося куста донесся визг собачьей боли, а за ним — жуткий разрывающий треск: из своей берлоги паническим слепым рывком выскочила разъяренная черная свинья размерами с небольшого бизона, а за нею неотступно по пятам — визжащая орда пекитских мужчин, несшая на бегу копья свои, как на рыцарском турнире. Не останавливая бега в рваном этом согласии, одно копье резко вскинули и быстро, как гарпун китобоя, метнули в пятнистый бок испуганного животного. Свинья испустила человеческий вопль и рванулась прочь по тропе, волоча за собой тяжелое подскакивавшее древко. Распаленные этим первым попаданием до еще большего неистовства, пекиты ринулись прочь, воя в бесовской унисон и потрясая оружием.

Далеко свинья не ушла. Второй, за ним и третий удар изувечили ей задние ноги, и когда Дрейк, потея и пыхтя, подбежал, не в силах выдавить из себя ни слова, хрипящее животное уже лежало на боку на окровавленном клочке примятой травы, раненая туша его слабо подрагивала, словно бы выложенная на глыбу льда, створожившаяся грязная пена пузырилась меж ее судорожных челюстей, жесткие круглые пуговицы глаз уже уставились в некую землю посчастливей. Воняло кровью и экскрементами — и разъеденным бесстыдством плотского страха. Вождь глянул на Дрейка и сделал нетерпеливый жест, сжато сказав что-то своему сыну.

— Он хочет, чтоб вы тоже ткнули, — пояснил сын. Все пекиты смотрели теперь на Дрейка. Инстинктивно он понял, что медлить нельзя, он не осмелится размышлять, он должен избегнуть силков мысли, сделать шаг с дерзкой решимостью, увесистое копье крепко стиснуто обеими руками, он должен воткнуть острый кончик его в священную плоть этого еще живого зверя — вот так! — и он сумел моментально ощутить пульсирующее проворство жизни, передавшееся по древку ему в стиснутые кулаки, словно не вполне неприятную щекотку тока низкого напряжения, и толкнул он с безотчетной и глубокой дикостью, и копье содрогнулось до плеч его, и сила резко погасла. Пекиты перешучивались и хлопали Дрейка по спине. Розового мальчика из Голливуда наконец-то сочли способным. Но там, на земле, перед ним была эта смерть — абсолютная, бесповоротная, могучая пакость. Воздух марало ощущение заразы. Дрейк не знал, что́ ему думать или чувствовать; он был взбудоражен, ему было противно — одновременно, — эмоции сцепились в сводящем с ума раздоре равно взвешенных противоположностей, честность объявляла, что он не может настаивать ни на одной, ни на другой, и вот внутри этого парализующего пространства темного беспредельного смятения, с убийством, извивающимся на своей оси, Дрейка поразило жутью: быть может, все эти внутренние бурлеж и соударенье отмечают то место, чье волшебство неотразимо манило его с самого детства. Те точки, в каких магниты равно тащило во все стороны, определяли человеческую границу, узор, сотворенный тем, кому предложили это равновесие, вычерчивал слабейший намек на форму, быть может — бытия, и незримые порядки, выстроившиеся в бесследном молчании за ним. Но если это и есть фундамент, возможное место — что за пиршество намеков и проклятий задумчивой вечности! Над Дрейком пронеслась исполинская ярость, словно тень великого крыла, всего за миг поглощая предположение, двусмысленность, щупальца независимого чувства. Руки у него затряслись, и, чтобы унять дрожь, он вогнал тупой конец своего копья в землю. Он перепугал себя, и ему хотелось покинуть эти джунгли — но прежде один последний раз запечатлеть свое паломничество по натурной съемочной площадке известного мира. Он вручил фотоаппарат сыну вождя, показал куда смотреть, где нажимать, и, пусть даже не вполне мог заставить себя позировать с ногой в ботинке, триумфально попирающей ляжку падшей свиньи, все равно в своих размокших «тимберлендах» и неопрятной набедренной повязке принял стеснительно небрежную позу рядом с мертвой тварью, копье по стойке вольно, стараясь спроецировать на пленку самое малое измерение той сложности, какую он в тот миг испытывал, но выглядя, он был вполне в этом уверен, полнейшим бродячим идиотом.

Сын вождя нахмурился, отвел фотоаппарат от глаза. Он ничего не мог разглядеть через видоискатель. Грибок, размножавшийся в тубусе объектива с самого их прибытия сюда, неуклонно смыкал диафрагму и сейчас свою работу завершил. Объектив был полностью перекрыт.

— И вот поэтому у нас не осталось ни одного снимка венчающего события, — объясняла Аманда их друзьям Бёркам за изысканным ужином с индонезийской кухней (темпе и крупук, и овощной салат с самбаловым соусом, и жаренный на угольях карп, и курица, запеченная в кокосовых сливках с пряностями, и, разумеется, вездесущий наси горенг, он же жареный рис) уже дома в Брентвуде, Калифорния, эС-Ша Америки. Скатертью служил мерцающий батик ручной работы — красный, синий и золотой чиребонский мотив «дождевой тучи», символ мистической энергии. На стене укрепили пару ваянгов (кукол) из театра теней, вырезанных из буйволиной кожи: Шиву, Повелителя сна, и Кали, Власть времени. Фоном, сообщая приличествующую звуковую атмосферу, играла кассета с записью гамелана «Плавая в улыбках»[119], жидкий гобелен металлического звука, который бередили чуждые ритмы, изысканные и до странности меланхоличные.

— На фиг картинки, — воскликнула Джейс. — Хочу взглянуть на паланг Дрейка.

— Больно было? — спросил Брендон.

— Не больше, чем если молнией прихватишь, — ответил Дрейк. — Я думал о Боге и стране — и выполнял свой долг.

— А польза есть? — спросила Джейс.

— Мы еще не решились пробовать, — сказала Аманда. — Он пока затягивается.

— Кусок металла у меня внутри, — задумчиво произнесла Джейс. — Ну, я не знаю. А если отпадет?

— Прямые линии, какие бесстыжим не следует позволять прилюдно выставлять напоказ, — пробормотал Дрейк, ухмыльчиво стряхивая пепел с воображаемой сигары, — и тебе не стоит, дорогая моя, если ты меня понимаешь.

— Хватит, Дрейк, — сказала она, отталкивая его. — Боюсь, тебе просто придется показать мне эту странную побрякушку. У меня такое бедное воображение.

— Видишь, она уже с меня для такого мерку снимает, — сказал Брендон.

— Частные просмотры за небольшую плату в спальне после десерта, — сказал Дрейк.

— Я не ем десерты.

— О, этот тебе понравится, — заверила ее Аманда. — Тропический деликатес.

— Что с вами обоими там случилось? — Джейс это искренне озадачивало и беспокоило. — Уму непостижимо, что вы — те же самые люди.

— Так мы и нет, — добродушно ответила Аманда. — Кому кофе?

— Вообще-то, — пошутил Дрейк, — мы привезли вам с собой эти гигантские стручки, которые нашли в лесу… [120]

— Ты же себе тело не изувечила каким-нибудь экзотическим обычаем, правда, Аманда?

— Покажи ей татуировку, — подначил Дрейк.

— Нет, не может быть!

Коупленды рассмеялись.

— Ох, господи, — сказала Джейс, — теперь я уже думаю, что вы способны почти на что угодно.

— Знаете, — проговорил Брендон, — вовсе не нужно переться на другой край света, чтобы вам органы проткнули. На бульваре Санта-Моника есть лавочка, где это делают — мужчинам или женщинам, тридцать дубов за дырку.

— А ты это откуда знаешь? — спросила Джейс.

Ее муж пожал плечами.

— Ухо востро держу.

— Один мир, одна культура, — провозгласил Дрейк.

— И подумать только, — сказала Джейс, — вы пережили этот изматывающий поход по чернейшему Борнео, а вернулись как раз к худшему землетрясению за много лет.

— Да, — сказала Аманда. — Мы в продуктовом были, и я подумала, что у меня запоздалая реакция на наше путешествие, полное нервное расстройство.

— У меня оно случилось, еще пока мы там были, — сказал Дрейк.

— Да, это правда, и припадок еще не кончился. Видели б вы его в «Вонсе».

После многих недель выживания в Мире Джунглей они обнаружили нелепость, внутренне присущую современному американскому супермаркету, его несусветности вызывали в каждом из них полоумное, заразное, безудержное головокружение. Еще на середине первого прохода между стеллажами они уже бессистемно стаскивали товар с полок, совали абсурдные аляповатые упаковки друг другу в одержимые лица.

— Картофельная соломка! — вопила Аманда. — В вакуумной упаковке! — И — хрясь! — банка отправлялась в корзину.

— Сырные шарики, — отвечал Дрейк. — Без холестерина! — Тресь!

Они были непослушными детьми в конфетном разгуле. Понятие ублажения — вот умора-то. Чем более обработан продукт, чем меньше его питательная ценность, тем сильнее развлекались они, тем острее в нем нуждались. Они быстро наполнили две тележки старой доброй американской мусорной жрачкой, и за ними не весьма вкрадчиво уже следовал помощник управляющего, которого все это отнюдь не развлекало: его сияющая лысина, решил Дрейк, сослужит потрясным дополнением к современному виду их гостиной, на каминной доске, быть может, где-нибудь между лазерными часами и ручной гранатой из мыльного камня, — и тут пол вдруг обратился в «Джелл-О», и со стеллажа молочных продуктов посыпались пакеты молока.

— Я не могла шевельнуться, — сказала Аманда. — Люди кричали, бежали к двери, я не могла пошевелиться. Думала, у меня пружина лопнула.

— Люстры качались, — продолжал Дрейк, — потолочная плитка отскакивала у нас от голов, у наших ног взрывались банки с соленьями, я думал — сейчас мне конец.

— А мы в постели спали, — сказала Джейс, — и я все никак не могла понять, чего это Брендон меня все трясет и трясет.

— А я уже вскочил и мчался к дверям.

— Славный парень, а? Героический джентльмен.

— «Землетрясение! — заорал я. — Ходу!» Ты же знаешь, что делать, Джейс. Я и решил, что ты от меня не отстаешь.

— Еще одно такое, — объявила Джейс, — и я переезжаю в Орегон.

— То же самое ты говорила после предыдущего.

— А что ты вообще станешь делать в Орегоне? — спросила Аманда. — От свежего воздуха тебя затошнит, деревья тебя напугают, а с людьми тебе будет скучно.

— Она дело говорит, Джейс, — сказал Брендон. — Своего права по рождению не избежишь. Ты дитя загрязнения и предпринимательства. Сама же знаешь, больше нигде ты не будешь счастлива.

Джейс отхлебнула настойки на оленьем пенисе, на миг забыв, что это она пьет.

— Но я тут несчастна, — сказала она.

— Нет, счастлива, — произнес Брендон, — только думаешь, что несчастна. Мы же все тут счастливы, правда, Дрейк?

— Мегасчастливы!

— Дай-ка мне взглянуть на бутылку, — потребовала Джейс. — А эта штука не так уж и плоха.

— Папенька все равно б нам никогда не позволил переехать, — сказал Брендон. — Выпустить принцессу из поля зрения? Вряд ли. У него есть виды на свою младшенькую наследницу.

— На тебя у него тоже есть виды, не так ли? — спросил Дрейк.

— Надеюсь, приятель, я искренне на это надеюсь.

Тщательно изучив этикетку, Джейс подняла бутылку к свету, пристально вглядываясь в ее неясные глубины.

— Это что — как мескаль, только вместо червяка на дне бутылки нужно глотать что-то другое?

— Если оно там, детка, я знаю, мы можем рассчитывать на то, что ты его найдешь.

— Брендон! — резко произнесла Аманда.

Джейс налила себе еще.

— Ой, да ну его. Он просто ревнует, потому что, пока вас не было, мне дали еще одну роль.

— Джейс, это же чудесно, — сказала Аманда, бросив взгляд на Дрейка через стол.

— Ничего особенного. Переделка «На последнем дыхании»[121]. Очень маленькая роль, ребята, и я подчеркиваю слово «маленькая».

— А «Орион»[122] разве уже не снял переделку? — спросил Дрейк.

— Конечно, — ответил Брендон, — и мы и дальше будем его переснимать, пока не получится правильно.

— А Годар для начала попросту подражал тем гангстерским картинам студии «Монограм»[123], поэтому даже оригинал — копия. — Эту мысль Дрейк считал до крайности забавной.

— Жвачка, — с отвращением фыркнул Брендон. — Вот к чему сейчас свелся весь процесс.

— Кого ты играешь? — спросила Аманда.

— Легавого, — ответила Джейс.

Теперь засмеялись все.

— Это новый персонаж, которого к сценарию добавил Папенька, чтобы в выгодном свете представить свою принцессу, — сказал Брендон.

— А вот и нет!

— Боюсь, что да.

— Откуда ты знаешь?

— От Расти Якобелли.

— Расти Якобелли — гнусный говнюк.

— А он — от Кэлеба.

— Кэлеб! Хуже некуда. Да он собственную мать подожжет, чтоб только всем рассказывать потом, как потешно она смотрелась, когда пыталась себя потушить.

— Может, и так, но он в курсе того, что происходит.

— Он слышит только то, что хочет слышать.

— Так, народ, — предостерег Дрейк, — давайте-ка последим тут за нашими уровнями стресса.

— Как бы там ни было, — сказала Аманда, — поздравляю. По-моему, чудесно, что у тебя есть роль.

— Спасибо, — ответила Джейс. — Это шаг в нужную сторону.

— Помнишь ее первую роль? — спросил Брендон. — Когда она была плотоядным тараканом.

— Нимриссой, — поправила его Джейс. — С планеты Тор. Я была королевой. И чего это ты хихикаешь? — спросила она у Дрейка. — Мистер Помреж на «Абажурах из ада», или как там оно называлось.

— «Пылинки на зеркале». Это культовая классика.

— Какого культа?

— Ладно, все — десерт, — объявила Аманда, внося из кухни стильный бамбуковый поднос, на котором стояли две горлянки размером с кокос со внушительно колючей шкурой. — Дуриан, — сказала она, ставя поднос перед ними. — Национальный фрукт Индонезии.

Дрейк показал им, как отыскать там шов и не уколоться, как втиснуть лезвие ножа, пока скорлупа аккуратно не расколется. Внутри, в гнездышке отсеков-близнецов белого кокона, похожего на пенопласт, лежала пара студенистых серых долей, напоминающих больные почки или разделенные полушария мозга без бороздок.

Джейс отпрянула, в отвращении наморщив нос.

— Керосином воняет.

— Запах придется преодолеть, — пояснил знаток Дрейк, — чтобы добраться до пиршества вкуса внутри.

Не похоже, чтобы Джейс это убедило.

— Пахнет скисшим молоком, — сказал Брендон.

— А ты нос зажми, — посоветовала Аманда, — и сунь кусочек в рот.

Дрейк, уже усердно жуя крупный клейкий ломтик, строил гостям воодушевляющие физиономии.

— Ну, я не знаю, — пожаловался Брендон, его собственный непристойный кусочек дважды выскальзывал у него из пальцев, пока он надежно не протолкнул его между своих губ. — Устрицы без половинки скорлупы. — Он пожевал и скривился, и пожевал еще, усердно перебирая лицом целую череду причудливых гримас. — Странно, — проговорил он, — по вкусу, как… — замер, раздумывая, — …на вкус, как мыло… нет, крем для волос или… свекла или бананы, нет, скорее, как лук… и тапиока. Поразительно, вкус от меня все время ускользает.

— Здорово, правда? — сказала Аманда. — На вкус — почти что тебе угодно.

— Полнейшее переживание Индонезии внутри одной конфетной обертки, — провозгласил Дрейк. — Прекрасное, уродливое, обыкновенное, причудливое, сладкое, кислое, одновременно обрушивается на все твои чувства.

Брендон потянулся к еще одному кусочку.

— Знаете, — произнес он с удивлением, — а эта дрянь не так уж и плоха, когда к ней привыкнешь.

— У многих индонезийцев он вызывает привыкание, — сказала Аманда. — Думаю, все дело в том, что этот фрукт — как хамелеон.

— Ладно, ребята, — произнесла Джейс. Она устроила целый спектакль, откусывая от мельчайшего образчика, и тут же выплюнула кусочек в руку. — Тошнотина! — воскликнула она, запивая водой из стакана, а потом подчеркнуто вытирая язык салфеткой. — Майонез с протухшим тунцом, — сказала она.

— Ладно, тогда как насчет славной горячей чашечки виверрового кофе? — предложила Аманда.

— Каждое драгоценное зернышко гарантированно прошло через пищеварительный тракт упомянутого животного семейства кошачьих, — пояснил Дрейк. — Укрепляет здоровье и, к тому же, продлевает жизнь.

— Вы — не те же люди, что были раньше, — снова упорно произнесла Джейс. — Я даже не знаю, стоит ли людям с Запада или кому бы то ни было вообще разрешать ездить на этот полоумный остров.

— Там тринадцать тысяч островов, — сказал Дрейк. — Островов там больше, чем звезд на небе — или на натурной площадке «Уорнеров».

— И все полоумные до единого.

— Но для всех найдется полоумное местечко, — возразила Аманда. — Даже для тебя, Джейс. Какое-нибудь особое чокнутое место так и ждет, чтобы снять с тебя мерку.

— Мерку Джейс и так все знают, — сказал Брендон. — Ее габариты опубликовали в «Вог»[124].

Аманда улыбнулась и поднесла к губам винный бокал, а затем, переведя взгляд выше, к своему изумлению, увидела, что в ярком проеме кухонной двери стоит посторонний человек, присутствие до того неуместное и неожиданное, что казалось — он по-кошачьи шагнул сквозь прореху в самом воздухе. Бука, подумала она.

Странное выражение лица у своей жены первым заметил Дрейк. Потом увидел и мужчину. Тот походил на продавца обуви из торгового центра. На незнакомце была синяя рубашка поло и штаны хаки. В правой руке он держал пистолет.

— Вы кто такой? — спросил Дрейк, поднимаясь со стула.

Джейс замерла.

Брендон извернулся на сиденье посмотреть, что происходит, затем попробовал отодвинуться, чтобы избежать линии огня.

— Сидеть! — приказал человек, нетерпеливо поводя стволом. — Так, волшебные слова для сегодняшней вечерней игры — самообладание, послушание и наличность.

Глаза у Джейс сделались большими и неестественно яркими, словно она изо всех сил старалась разглядеть что-то в темноте.

— Томми! — То был женский голос, он донесся от задней звери. — Я не могу монтажную ленту найти. Где она, ты говорил?

— Под сиденьем! — заорал мужчина. — С пассажирской стороны! — После чего с полуулыбкой — ошеломленным людям за обеденным столом: — Если мне придется выйти туда самому…

— Вся наличка у меня в бумажнике, — произнес Дрейк.

— На стол, — распорядился Томми. — Вы тоже. — Он подергал Брендона за волосы на загривке. — И, дамы, будьте добры ваши кошельки.

— У меня нет кошелька, — ответила Аманда, изо всех сил стараясь держать свой голос в узде. Глаза у незваного гостя были жестки и серы, словно выбеленная солнцем галька.

— Бумажник?

— На кухне.

— Скажите где.

— На крючке с ключами у телефона.

Томми кивнул.

— И все вытащить из карманов. Быстро. — Никто не заговорил, не попробовал переглянуться. Все принялись возводить пирамидки из мелочи, ключей, расчесок, носовых платков, освежающих пастилок и тому подобного на скатерти перед собой, а когда закончили — остались сидеть перед скромными этими подношениями, руки на коленях, как отчитанные школьники.

— Так-так, — осклабился Томми, увидев пузырек крэка на кучке четвертаков у Брендона. — Поддай мне лучом, Скотти[125]. Старое «Предприятие» висит нынче над всеми нами, я полагаю, и помазанными, и проклятыми.

Никто не сказал ни слова.

— И сдается мне, у вас тоже кошелька нет, — с сарказмом спросил он у Джейс.

— В гостиной.

— Я обладаю многими талантами, дорогая моя, но, боюсь, чтения мыслей среди них нет.

— Рядом с белым креслом.

— Очень надеюсь, что у вас в соответствующих бумажниках отыщутся какие-нибудь приятные сюрпризы, — произнес он с преувеличенной растяжкой, — потому что покамест отсюда все это смотрится довольно жалким уловом.

Хлопнула задняя дверь. Женский голос они услышали еще до того, как из-за плеча Томми выглянуло ее изнуренное лицо.

— Красивенькие люди, — произнесла она. Ее обесцвеченные волосы начали отрастать много месяцев назад и теперь висели тусклыми немытыми прядями, полусветлые, получерные, по худым щекам, заляпанным гримом, который не вполне мог скрыть буйной угревой сыпи. На ней были драные джинсы и черная футболка-безрукавка. Она заметила обескураживающую горку мелочи. — И это всё? — спросила она.

— Свяжи им лентой запястья. И лодыжки. Туго.

— Извините, — произнес Дрейк, — но это все деньги, что у нас есть при себе. Мы только что вернулись из-за границы.

— Что вы намерены делать? — спросил Брендон.

— Рты им тоже заклей, — сказал Томми.

— Прошу вас, — взмолилась Джейс. — Я тогда не смогу дышать. У меня синусит.

— Ей первой заклей.

— Эй, — сказала женщина. — Это же вы, это Тэра Той. Глянь, Томми, ты посмотри, кто это, Тэра Той.

— Я не Тэра.

— А вот и Тэра.

— Меня зовут Джейс Старлинг.

— Вы уверены? — Женщина обошла ее вокруг, полуприсев, изучая ее черты с разных точек зрения.

— Кто такая Тэра Той? — спросил Томми.

— Ой, ты же знаешь. Она в той киношке была, где легавый… ну сам знаешь, легавый бунтарь с черным напарником.

— Это не я, — стояла на своем Джейс.

— Вы-вы.

— Говорю вам — можете проверить мою членскую карточку «Справедливости»[126].

Женщина придвинулась поближе, чтобы окончательно все рассмотреть вблизи. От нее несло дымом, чесноком и автомобильным выхлопом.

— Ладно, может, и не вы. Но поразительное сходство. Могли б быть ей близняшкой. Ну и где вы снимались? — Но не успела Джейс ответить, как женщина повернулась к своему партнеру. — Томми, я не могу эту блядскую ленту оторвать. Мне ножницы нужны или что-ни-будь.

— Ножницы, — потребовал Томми.

— Второй выдвижной ящик слева у холодильника, — ответила Аманда.

Женщина опять ушла в кухню.

Томми повел пистолетом на их недоеденный десерт.

— Что это за херня?

Несколько долгих секунд никто не говорил.

— Дуриан, — произнес Дрейк.

— Похоже на лужу соплей. Это что, свеженькое у вас, матерых модников? И особая ложечка есть, чтобы такое вот черпать?

Женщина вернулась, нервно щелкая крупными ножницами с желтыми рукоятками.

— Что вы собираетесь с нами делать? — спросил Брендон.

— Понятия не имею. — Томми пожал плечами. — А вы чего заслуживаете, по-вашему?

— Уж большего, чем ваш визит, — рявкнул Дрейк.

Томми улыбнулся.

— Ну да, но вам он все равно достался, разве нет? Жизнь под завязку набита скромненькими сюрпризами. Моя-то уж точно была.

Они сидели тихо и позволили женщине связать себя лентой. Над заклеенными ртами испуганные глаза искали контакта друг с другом, целая жизнь невысказанных сообщений в мечущихся взглядах.

Томми повернул реостат на стене. В комнате стало так же ярко, как в ателье у фотографа.

— Это славно, — одобрительно произнес он, затем — женщине: — Зажги свет в гостиной, зажги весь свет. Тут ничего не разглядишь, а мне нравится смотреть, как живут другие. Это как в зоопарк ходить.

— Ого, — окликнула его женщина, — видел бы ты, какой у них телевизор. С проектором. Стереозвук.

— Разумеется, — сказал Томми, — они же передовые и прогрессивные люди, у них все барахло правильное. — Он переходил от стула к стулу, роясь в их вываленных пожитках, прикарманивая бумажные деньги. — Двадцать три вонючих дуба, — произнес он, вывернув наизнанку бумажник Брендона. — Я знаю, вы себя считаете ах-какими-четкими, что зелень не носите, но что же делать, если появляется кто-нибудь вроде меня, кому очень нужно? Что вы тогда делать станете? Что сделаете? — Он не спеша изучил водительские права Брендона. — Тридцать четыре? — с напускным недоверием воскликнул он. — Вам тридцать четыре? Я б не дал, приятель. Выглядите вы на все сорок. Пора начинать правильно питаться. Старайтесь расслабиться. Спите побольше. — Он сунул права себе в задний карман. — Может, съездим к вам, когда тут все доделаем, гульнем на всю ночь, вечеринка до рассвета.

Когда Томми огибал стол туда, где сидел в ожидании Дрейк, Аманда вдруг вскочила, рот и руки по-прежнему склеены, и рванулась к кухне.

— Кара! — крикнул Томми, кидаясь обратно, чтобы ее перехватить, его вытянутая рука едва не цапнула ее за скошенное плечо, когда она пробегала миом. До задней двери она так и не добралась. Подсечкой на бегу он жестко сшиб ее на пол, отчего ей вывихнуло спину, а в носу что-то треснуло. — Дура, — прошептал он ей на ухо. — О-чень глу-по. — Тяжелый кончик ствола пистолета постукивал ей по черепу с каждым отдельным слогом.

Запыхавшись, вбежала Кара — в пальцах стиснут ворох каких-то украшений, золотые цепочки, браслеты, серьги. Вид у нее сделался потрясенный.

— Что случилось?

— Глупая сучка! Я же сказал — потуже. — Томми в отвращении подергал за отклеившиеся обрывки серой ленты, болтавшиеся у Аманды на лодыжках.

— У меня было туго, — возмутилась Кара. Уму непостижимо, что все это сейчас с ней творится.

— Я покажу тебе туго — и покажу это на тебе. — Он оттолкнулся от тела Аманды и медленно поднялся на ноги.

Глаза Аманды наполнились слезами от удара по носу, и теперь влага натекала перед ней на приятный линолеум с золоченым узором. Это моя кухня, не переставала думать она, это мой дом.

— Теперь сиди тут и следи за ней, — распорядился Томми. — Справишься? Ты хоть с этой простой задачей способна справиться?

— Не беспокойся, — ответила Кара.

— А я вот беспокоюсь, лапуля-кисуля, очень беспокоюсь.

Томми вернулся в столовую. Сборище глаз на нем — все равно что растревоженные птички, готовые воспарить.

— Не смотрите на меня, — сказал он, поднимая руку, словно чтобы съездить стволом пистолета по лицу Дрейку. У одного за другим он перерезал ножницами ленту на лодыжках и по одному провел через дом, каждого заложника — в отдельную комнату, где грубо толкнул каждого и снова склеил им ноги. Туго. Брендон растянулся на матрасе королевских размеров в хозяйской спальне, Дрейк — на двуспальной кровати в гостевой комнате, Джейс — на половике в подсобке, где располагались швейная машинка, гладильная доска, «Экзерцикл», установленный перед телевизором.

Когда Томми вернулся в кухню, Кара сидела на полу рядом со связанной Амандой, облизывала шоколадное эскимо «Фаджсикл» и любезно объясняла своей беспомощной пленнице, что им с Томми всего-то и нужно от них, что денег (они действуют под нажимом непредвиденной, но временной нехватки средств), и когда они добудут финансирование, немедленно уйдут. Ничего личного. Их дом был выбран совершенно случайно.

— Ладно, героиня, пошли. — Томми вздернул Аманду на ноги, вывел ее в гостиную. Огляделся, направил ее за тахту, резко толкнул на пол. — Не хочу больше на тебя смотреть. — Когда снова оклеивал ей лодыжки, он задрал на ней штанины, чтобы лента липла прямо к голой коже. Доделав, он фамильярно потрепал ее по заднице и пообещал: — Я вернусь[127].

Аманда лежала, как связанное животное, обездвиженная, покорная, испуганная насмерть — особенно когда они начали звать друг дружку «Томми» и «Кара». Она надеялась, что имена эти — псевдонимы. Она уставилась на тонкое плетение коврика и прислушивалась к тому, как незваные гости перемещаются по дому. Слышно было, как они опрокидывают мебель, швыряют в стены выдвижные ящики, как бьется стекло. Аманда не ощущала себя ни человеком, ни даже настоящей, она себя чувствовала предметом, вещью. Начала давиться клейкой лентой.

Когда Томми и Кара закончили — уселись на тахту оценить ситуацию.

— Восемьдесят шесть, блядь, долларов, — пожаловался Томми.

— Есть телевизоры, — предположила Кара. — У них хренова куча телевизоров, стереосистем, видеомагнитофонов. Одежды полно. По здоровенному чертову телевизору в каждой комнате. Во всех до единой.

— Дрянь, — заключил Томми. — Что мы будем делать с этой херней? — И он вскочил на ноги и заходил по комнате. На развороте Аманде была видна его обувь. Дорогие кроссовки «Найки».

— Мне бы одежда не помешала.

— Так забирай! — рявкнул он. — Мне-то, блядь, какая разница?

— Поехали, Томми. Если тут всего восемьдесят шесть долларов, значит, больше нет ничего.

Мужчина не перестал расхаживать.

— Я хочу уехать, Томми, — сказала женщина. — Мне тут уже надоело. И ты мне надоел.

Мужские шаги сместились на другую сторону комнаты — и прочь по коридору. Женщина осталась сидеть на тахте. Закурила сигарету.

Вдруг из глубины дома донесся чпок. Громче этого звука Аманда никогда ничего не слышала.

— Томми! — завизжала женщина. Она соскочила с тахты и выбежала из комнаты.

Аманда вообразила вспышку. Вообразила короткий взрыв света и на этом всё. Остальное было невообразимо.

Женщина продолжала вопить имя Томми, затем:

— О боже мой! Томми! Адский исусе, что ты натворил! Ты совсем свихнулся! Нет, Томми, не надо, пожалуйста — нет. — Затем — яростный звук второго чпока. — Ой бля, ох боже мой, ты же не так говорил. Ты вообще про это не говорил. Ох блядь, ох блядь, ох блядь.

Голос мужчины был тих, замечательно спокоен.

— Я хочу, чтоб ты одного сделала.

— Нет, я не могу, нет, прошу тебя, не заставляй меня, Томми. — Судя по звуку, она плакала.

— Прекрати немедленно, — произнес мужчина. — Расстегни мне штаны.

— Что?

— Штаны расстегивай. Ну?

— Пожалуйста Томми не заставляй меня.

— Рукой пощупай.

— Я не хочу…

— Щупай!

— Влажный. Ты влажный.

— Да. Я хочу, чтоб ты получила свою долю этого переживания. Хочу, чтоб ты почувствовала то же, что и я, узнала то, что знаю я. Это важно. Я хочу, чтоб ты это мне сделала.

— Но я не могу о боже мой я не могу этого Томми не надо не надо.

— Перестань сейчас же, прекрати и подумай. Я бы стал просить тебя сделать что-то, если бы не считал, что ты это можешь?

— Нет, но…

— Я здесь, я с тобой на каждом шагу этого пути. Мы команда, и после сегодняшнего вечера ни одна пара не никогда не будет ближе друг дружке.

— Я не знаю, я не…

И голоса их удалились, когда они ушли по коридору к другой комнате.

Аманда была жива, она до сих пор была жива, и то была жизнь — знать это. Она могла слышать, как в тесные стены ее груди пинается сердце. Могла чувствовать в ноздрях, как наружу и обратно носится ветер ее дыхания. Она могла видеть мышку в ужасе, какой стал ее ум, — та бегала круг за кругом, отыскивая выход. Раздался звук третьего чпока, и шаги направились по коридору назад, а из динамиков бредово продолжал играть гамелан, теперь в этом нестройном шуме не было ничего приятного или безмятежного, его бронзовые причуды сводили чувство по ступеням комнаты смеха в беспорядочность преисподней. Смерть — событие неестественное. Ее можно вызывать лишь колдовством или насилием… Всегда было внушительным успехом — признавать, что тебе лично, как телу, как сознанию, однажды настанет конец, немыслимо осознавать, что день тот может быть этим. Но пока что, в этот вот конкретный бубенцовый миг сейчас, Аманда была жива, и все оставалось возможным, она могла видеть, она могла слышать, она могла ощущать надвигающееся онемение рук и ног в путах, под нею — скальная неопровержимость пола, настоятельный напор его совершеннейшей инаковости, и она могла претерпеть во всей его резкой одновременности безумие сознания, целые миры вспыхивали и пропадали искрами в пустоте; красота, ужас, картонные категории, скрывающие всеохватное то, что сейчас к ней подступало, хотя было даже время задуматься — особенно нелюбознательно — после того, как приехала и уехала полиция, и судмедэксперт навсегда снял с ее губ монтажную ленту, возникнет ли ее отбывающая душа из куколки ее рта в облике редкого финифтяного насекомого — или же как сказочная птица на радужных крыльях?

Без рубашки и вздернув одно бедро, мужчина в праздном одиночестве опирался на перила, пристально глядя в море, на тот край, где прекращался мир, а чистая простыня неба слабо измарана небрежным мазком угля, что, казалось, намекал: где-то за горизонтом — пожар на воде. Затем дым, если то был он, попросту исчез, как и не было его никогда, не оставив по себе ничего, на что можно было бы глядеть, кроме опостылевшего повтора то же самого моря, безрадостной блажи волн в нескончаемых скрутках и гладях вдоль по опустевшему пляжу. Стоял декабрь, хоть и тепло не по сезону, воздух струился яркими поверхностями, изломанный в куски, постоянный сухой ливень чистого света. День казался декорацией, установленной в миниатюре внутри хрустального украшения. За мужчиной широко открытой стояла скользящая стеклянная дверь, на тихоокеанском бризе непрерывно хлопала тонкая белая занавеска. Разламывались волны. Мужчина не двигался.

В доме по винтовой лесенке спустилась хорошо сложенная женщина в одних черных трусиках от бикини — в гостиную, чей агрессивный декор, юго-западная антисептика, осквернялся единственной дисгармоничной нотой: вульгарным оформлением обложки журнала, небрежно брошенного на полированное стекло ее коктейльного столика. Она подхватила ноябрьский номер «Оружия и боеприпасов»[128] и миг помедлила, разглядывая обмякшую фигуру мужчины, в одиночестве бездельничающего на палубе. За головой Уилла ей был виден изящно уродливый серый пеликан — почти бездвижно висел он на ветру, а затем нырял клювом вперед во вздымавшиеся зеленые накаты. Повсюду теченья, зримые и незримые. Мужчина не шевелился. Женщина проворно юркнула в кухню, почти тут же вернулась с горстью красного винограда. Прошла за спиной у мужчины, ничего не говоря, и украдкой двинулась по лестнице через две ступеньки.

Несколько позже мужчина вернулся внутрь, закрыл и запер дверь. Подошел к подножью лестницы, несколько секунд прислушивался, затем резко крикнул вверх.

— Тиа! — позвал он. Мгновенье выждал и позвал опять. Когда ответа все равно не поступило, он тяжко зашагал по лестнице сам, топая на каждой ступеньке.

Нашел он ее на кровати — она сидела и втирала себе в груди крем для искусственного загара, на коленях небрежно развернута какая-то книга.

— Ой, — воскликнула она, вскидывая с удивлением взгляд, — я не знала, что ты в доме.

Он оставался в дверях без движения — громадное присутствие, заполняющее весь проем.

— Я звал тебя по имени — дважды.

Она продолжала втирать.

— Извини, я, наверное, зачиталась этой чокнутой книжкой.

Он вступил в комнату.

— Библией?

— Я знаю, не смейся. Но ты ее когда-либо вообще читал? Такая странная, что ты и представить себе не можешь.

Он присел на кровать с нею рядом.

— Я не подозревал, что она в доме водится. А в этой стране нам разрешается иметь экземпляр?

— Эктор вчера за работой говорил о Ветхом Завете.

— Эктор умеет читать?

И тут ее живые глаза, темные и блестящие, как жучиные панцири, такие внимательные ко всем жестам его и настроениям, разок моргнули и резко выключились, как будто из ниоткуда протянулась неведомая рука и просто щелкнула выключателем. Казалось, она вновь принялась читать, но холодные слова на странице были не больше, чем шумы у нее в голове, маскировка ее раздумий. Один верный урок, какой она получила из всех своих лет, проведенных среди мужчин, — это всегда удерживать некую толику себя про запас, прозрачность женства в этом обществе коварной слежки требовала там и сям определенных непроницаемых зазоров, дабы поддерживать хотя бы минимальные стандарты здравого рассудка. И, как ни странно, казалось, неважно, какую именно часть своей жизни она придерживала для себя, какие воспоминания, какие эмоции, какие повседневные эпизоды — лишь бы что-то было ее и только ее одной, держалось в секрете от мужчины, с которым она живет. В конце концов, именно так они и поступали, так оберегали себя все эти годы. Тиа уже обошла на повороте трех сносных мужей, последний — разочарованный кинопродюсер, чье голое тело обнаружил проходивший мимо сосед: оно болталось на желтом лодочном тросе под палубой задней террасы. Это он оставил ей милого сыночка Тодда, шикарный дом и деньги на приобретение собственного бизнеса, «Садов Вавилона» — оранжереи для звезд, которой она управляла с огромным успехом как финансовым, так и личным, поскольку встречала там множество усладительных бойфрендов, а теперь и Уилла Джонсона, своего четвертого мужа. Явился он одним хлопотливым утром в ответ на объявление в окне «требуется помощь». Выглядел здоровым и «интересным» — и уж явно достаточно сильным, чтобы таскать на своих широких плечах мешки навоза, что он и делал несколько «интересных» месяцев с бодрой действенностью и проворством, пока наконец просто не вселился в знаменитый дом на проезде Валгалла. С тех пор он уже не работал. И теперь не намеревался выслушивать о чарующих религиозных теориях Эктора, отчего она с любопытством кинулась листать эти странные страницы: о том, что Библия, скорее всего — литературное надувательство, где слова используются как облачения, чтобы кастрировать, денатурировать, предать забвению корни христианства, истоки всех теологических верований; что под напыщенной личиной откровения Святое писание проталкивает беспамятство и безвестность; что все начала погрязли в боли и крови, а под каждой церковью захоронен нож палача. Мы происходим от царей, рассказывал Эктору его отец, мы тот народ, кто не чурается истины Солнечного Камня. Эктор работал у Тии днем, а по вечерам учился в школе права. Они с Уиллом никогда не ладили. Подобное отталкивает подобное. И вот она в свой выходной пытается отыскать эту причудливую историю про Авраама и Исаака в незнакомом тексте без клятого указателя, и не только не станет она просить помощи у Уилла — она ему про это даже не заикнется.

— Мне кажется, ты ревнуешь, — сказала она.

— Кто — я? — Брови его собрались в мальчишеском недоумении над этими его невинными серыми бархатными радужками. — Я не ревнивый.

— Ты не в этом признавался так мило как-то вечером за ужином.

— Должно быть, выпил лишнего. А кроме того, какая разница? В каждой комнате этого дома я — другой человек.

Она мимоходом обхватила себе одну грудь ладонью, словно бы взвешивая.

— Как по-твоему, этот сосок не больше другого?

— Больше, — нетерпеливо ответил он, — и тебе понадобится дорогая и болезненная операция, чтобы его исправить?

— Ну, совершенство денег стоит, — произнесла она, оглядывая себя, — но, с другой стороны, уродство тоже.

— Ты уже и без того совершенство.

— Я к этому подхожу.

— Может, и мне нужно что-нибудь сделать, — сказал он, корча рожи своему отражению в зеркале на дальней стене, — щеки округлить, выпрямить нос.

— Да ладно. Вероятно, тогда ты в итоге начнешь смахивать на Бориса Карлоффа в том кошмарном кино, которое тебе так нравится.

— «Ворон».

— Да, и после того, как тот садист заканчивает операцию на своем лице…

— Бела Лугоши[129].

— …Не запирается ли он в комнате, где полно зеркал, и там сходит с ума от собственных отражений?

— Ты все равно будешь меня любить?

— Нам придется бинтовать тебе шрамы — или заниматься любовью только в темноте.

— Я б мог носить на голове бумажный пакет.

— Или кожаную маску, — задумчиво произнесла она. — Это может быть весело. Все так делают.

— Тогда — непременно. Нам бы не хотелось, чтоб нас застали со спущенными штанами в немодной позе, ради всего святого. Что подумает секс-полиция?

— Ты такой жестокий, — произнесла она, вручая ему сальную бутылку лосьона и подставляя оголенную спину. — Должно быть, за это я тебя и люблю.

Позднее, когда Тодд пробудился от своего дневного сна и тут же заплакал, требуя мать, Тиа отправила разбираться с ним Уилла. Ребенком Тодд был нервным, и утешать его требовалось постоянно, это изматывало. Всякого мужчину, возникавшего в издерганной материной жизни на любой промежуток времени, он просто именовал «папой». Отцовство для мальчика не было ни физическим присутствием, ни биологическим фактом, а понятием скользкого, сомнительного свойства, ролью, какую могла бы сыграть и играла целая труппа бродячих актеров разнообразных очертаний, размеров, запахов и сценического мастерства. Но Уилл ему, казалось, нравился: на конкретно его исполнение он реагировал неплохо.

Уилл сгреб мальчика в охапку и снес вниз по винтовой лестнице, через безупречную комнату без единого пятнышка и по присоленным черным ступеням задней лестницы на мягкий и бурый волнистый пляж. Тодду нравилось играть в салки с прибоем — он бегал, растопырив ручонки, в крохотном шажке-другом от глянцевых полотен холодной пенистой воды. На бугристом горизонте сидел нефтеналивной танкер, как игрушечный силуэт, приклеенный к сланцевой доске. Полупогребенный в мокром песке, нашли они окаменевший труп чайки, из хвоста перья вырваны и драны, сквозь левое крыло и плечо проглядывают края гладкой кости. Птичке они выкопали приличную могилку, забросали ее и благословили ее душу, а в головах врыли неуклюжий крест, скрученный из разломанной палочки от мороженого.

После мальчик тихонько сидел у Уилла на коленях, бледный лобик наморщен в яростном размышлении. Затем он спросил:

— А дети никогда не умирают, правда, папа? — Уилл перевел взгляд на ясно-голубые простодушные глаза своего пасынка.

— Нет, Тодд, — ответил он, — никогда.

Потом к ним подошла Тиа — на ней были очки от солнца и широкоплечий халат, как у Джоан Крофорд[130]. Свежую могилку она осмотрела с горделивой печалью генерала, инспектирующего свои потери.

— Бедненькая птичка, — произнесла она.

— Домой улетела, — пробормотал Уилл, откидываясь назад и бросая гладкий камешек в прибой.

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом, — бодро воскликнула Тиа. — Посмотрим, кто быстрее добежит до старого пирса и обратно. — И она сорвалась с места, из-под ног ее полетели комки влажного песка, а она игриво увертывалась от Тодда, пока его неистовый хохот не сменился жалобными воплями, затем злостью, и когда он наконец остановился, отказываясь от убывающих восторгов этой дурацкой игры, остановилась и Тиа — и нагнулась к нему, и взяла его мягкую теплую ручку в свою, и вместе они пошли дальше бок о бок, мать и сын. Уилл тоже поднялся неспешно с насиженного песка, отряхнул седалище штанов и двинулся следом. В густом свете опускавшегося солнца они смотрелись фигурками из золота, что восстали из моря, дабы слишком уж ненадолго украсить собою простецкую незамысловатость воздуха.

Много лет назад на этом отрезке пляжа стоял длинный деревянный пирс, который время и его приливы свели к разломанному ряду поваленных свай, обросших морскими желудями, мехом водорослей, — пни абы как торчали над морским накатом, словно древние менгиры в холмистом поле. Они смотрели, как океан подымается и опадает, как замеряет себя этими гниющими столбами. Тодд побегал за вездесущими песочниками, что расхаживали по пляжу, точно участники съезда безработных официантов.

— Нипочем не догадаешься, кто вчера заглянул купить новогоднюю елку, — произнесла Тиа. Она уже ощущала смену настроения на подходе — и ей хотелось заранее сменить его курс.

— Даже если ты мне скажешь, — ответил Уилл, — я, вероятно, все равно не пойму.

— Ивэн Фонтанелл.

Он смотрел непонимающе.

— Ну, режиссер, — нетерпеливо пояснила она. — «Геенна на федералке», «Синие вены», «Швайцер!».

— Никогда не смотрел.

— Его мать — актриса Гана Дэндер, она застрелила своего мужа из охотничьего ружья прямо посреди гостиной на глазах у сына. Ему тогда исполнилось шесть.

— Это его отец был?

— Нет, конечно, его отец — Ларс Торвальд, глава «Флэгстоун филмз».

— Полагаю, хорошая елка ему досталась.

— Наша лучшая.

— Это славно. В такое время года всем нравятся хорошие елки.

Они опустились на колени, рисовали палочками в песке (он — кубистскую собачку с крестиками вместо глаз, она — тонко прорисованную розу крупнее настоящих), когда она, как бы между прочим, объявила, даже не бросив взгляда в его сторону:

— Ощущаю, что в последнее время Сай тут довольно часто появляется.

Уилл не перестал рисовать. У собачки появился свинский штопор хвостика.

— Охотников за привидениями[131] вызвала?

— Это он тоже услышал.

— Ну так и что он с этим поделает — соберется с парочкой своих приятелей-призраков и станет выть у меня за окном?

— Можешь быть уверен — где бы Сай сейчас ни был, он обзавелся нужными связями. Сай терпеть не мог ничего гражданского. Поэтому валяй, погладь его против шерстки — и обернешься жабой или тараканом.

— А откуда ты знаешь, что это не будет лучше, чем… чем вот это? — Он неопределенно обвел палочкой окружающий пейзаж.

Она встала и затерла ногой свой рисунок. Потом обернулась и позвала Тодда. А когда вновь посмотрела на Уилла, тот стоял почти в трех шагах от нее с очень странным лицом — такое точное равновесие между весельем и злостью, что выражение невозможно истолковать. Когда высадятся инопланетяне, носить они будут такие вот лица, и земляне их значение распознать не сумеют.

— Прекрати, — сказала она. — Ты меня пугаешь. — Мужчины, как она уже поняла, хотят быть иерархами своей жизни. Но не иерархи они. И все равно никто из тех, с кем она встречалась, не желал всерьез относиться к понятию о призраках, к тому факту, что они реальны, что они преследуют, нависают, что прозрачное пространство кишит ими, их присутствие так близко знакомо потому, что многие из них были нами, это тени наших прошлых жизней. — Иногда мне кажется, что ты состоишь из более вульгарной материи, чем все те, с кем я была когда-либо знакома.

— За пределами Калифорнии, — ответил он, — я нормален.

Что могла она сделать? Складка его улыбки была подарком Вселенной. Вместе они не спеша дошли до дома, и пока солнце тяжеловесно, величественно опускалось, расположились в теплых дюнах посмотреть — счастливое семейство наслаждается тихим завершением праздного дня, искрящимся воздухом, медленным пламенем неба, настойчивостью волн, что шлепали в рваном ритме о берег.

А позже, после ужина, когда пришла пора спать, они расстались и удалились в отдельные комнаты, скрытные люди, уважающие уединение друг дружки.

Уилл лежал, распростершись на неопрятном своем матрасе, глядя в телевизор с видом того, кто сделал ставку, какую не может себе позволить, на число, которое, он уверен, не выиграет, пульт плыл на его вдохах и выдохах, верхом на голой груди. Уилл редко смотрел что-то дольше нескольких минут, а затем перепрыгивал на другой канал. По кругу, по карнавальному наборному диску, снова и снова. В чем смысл задерживаться? Вечно одно и то же: тела, пушки, тачки и еда. По всему диску круглые сутки. Смутный неутолимый зуд, никогда не утихавший у него под кожей, казалось, давал понять, будто он может найти то, чего ищет, где-то на этом волшебном экране. Но, что неудивительно, чем больше смотрел он, тем беспокойнее становилось ему. Он был уже не в силах остановиться. Тот же тщетный распорядок день за днем, из ночи в ночь. Тыц, тыц, тыц. Ему хотелось увидеть что-нибудь такое, чего он не видел раньше.

Где-то перед зарей, должно быть, он заснул, да только не наверняка.

В пустой кухне пустого дома сидел он за столом, завтракал — черпал ложкой из миски витаминизированную овсянку — и пялился в портативный цветной телевизор на стойке. Шел мультик про Чирикалку и Силвестра[132].

— Он же меня не очень хорошо знает, правда? — произнесла умная птичка.

Ничего, ничего, ничего, ничего, ничего. Он выпил пиво, за ним еще одно. Океан накатывал и разбивался.

В гараже он убрал доску с прибитыми к ней старыми номерными знаками — Иллинойс, Колорадо, Невада — из ниши в стене достал обшарпанный кожаный портфель, отнес его к «бестрепетному» — свободной машине, на которой Тиа разрешала ему ездить, — и кинул на сиденье рядом. Пора приниматься за работу. Из дома и на дорогу, одиночка в своей клетке, он влился в поток других одиночек, запертых и пристегнутых в своих клетках, их сотни, тысячи, все непреклонно текут дальше в убедительном маскараде цели и устремления. Скольким из них, как ему, понятна истинная функция автомобиля как тайного устройства обретения самого себя?

Двинулся он на юг по прибрежной дороге, море — справа, играет с ним в прятки на изгибах и поворотах, город впереди лежит затуманенный великолепным желтым дымом собственных выхлопов. Каждую минуту-две он протягивал руку и переключал радиостанцию. Каждая популярная песенка — монотонное надувательство; каждый голос, ревущий через мегафон утренней дискуссионной программы, исходил изо рта идиота. Уиллу хотелось услышать такое, чего он еще не слышал. Иногда он воображал, что даже способен ощущать, как микроволны средств массовой информации бомбардируют ему кожу, как будто его буквально прокаливают закодированными клише. Вот в чем не такой уж и потусторонний источник прозрений Тии касаемо призраков: нас и впрямь осадили, а фургонов у нас нет, чтобы поставить их кру́гом, как нет и надежных заклинателей бесов, чтобы отразили натиск. Но все эти неприятные мысли, хорошо понимал он, просто-напросто этим и были — мыслями — мимолетными капризами шаткого мига: позже в тот же день он станет придерживаться противоположного мнения. Эта жизнь — карусель, в которой проезжаешь одни и те же мысли, те же чувства, вновь и вновь, покуда не умрешь. Он дотянулся и поменял станцию. Кто в этот рассеянный час утра способен вынести синтезированную пошлятину главной песни из фильма про знаменитую певичку из «Лучших 40», которая стала свидетельницей убийства и после полутора часов ужасающих натяжек уже насасывает дубинку гламурного детективчика, назначенного ее оберегать?[133] Он посмотрел, как рука его движется к шкале, снова бросил взгляд на дорогу, понаблюдал за рукой, а затем ни с того, ни с сего в него вторглось ощущение — началось оно как инъекция черного красителя в основание его позвоночника и быстро поднялось по спине и растеклось темным капюшоном у него над всею макушкой. Кто он такой? Как его зовут? Где он теперь? Поскольку такое уже бывало раньше (все уже бывало раньше), ему хватало ума, чтобы не обращать на вопросы внимания и оставаться в машине, и дальше удерживать технику под контролем, потому что, когда миг вот так вот расщепляется на миллион загадок, каждый? — дверь в другой мир, и опытный путешественник держит руку на руле твердо, надежно зная, что рано или поздно себя догонит. Даже в детстве он бывал подвержен таким вот вторжениям, принимал их нормальность и постепенно начал рассматривать эти «провалы» как дыры в сите личности, сквозь которые систематически процеживается нечто важное, но неопределенное.

В городе имелась дюжина или около того мест, из которых состоял его город, — остановки на его ежедневных объездах. Поскольку настроение у него — и часто поведение, — похоже, разнились от одного местоположения к другому, ему требовалось навестить хотя бы три или четыре таких места, чтобы к вечеру ощутить себя полуполной личностью, как будто само существо его валялось разбросанными кусками по всему городу и каждое утро требовало свежего восстановления.

«Клуб здоровья и тенниса „Адонис“» располагался в конце асфальтированной дорожки, завивавшейся изящным изгибом S по искусственному пейзажу ухоженного кустарника и покатых лужаек для гольфа. Само здание напоминало одну из тех подозрительно неброских корпоративных штаб-квартир, что оскверняют предместья от побережья до побережья в популярном стиле защитной архитектуры — современно-неприметном.

— Доброе утро, мистер Толбот, — поздоровался Джереми, мальчишка за конторкой; над головою у него — вырвиглазным радужным шрифтом девиз клуба: «СОТВОРИ СВОЕ Я!»

Отрывисто кивнув, он прошагал дальше мимо. Парню с постоянной улыбкой на лице доверять нельзя. Двинулся он прямо в раздевалку, переоделся в стандартную свою униформу — футболку Северо-западного и шорты ЮКУ[134] — и неспешно забрел в качалку, чтобы начать ежедневный тренаж. Цитадель поднятия тонуса, все для звезд, «Адонис» бывал многолюден в любой час дня и ночи. Уилл проигнорировал здешнюю братию, заботящуюся о собственном здоровье, включая и знаменитую женщину на беговой дорожке, бормотавшую метрономом самой себе:

— Жирная, жирная, жирная, я, я, я, — и незамедлительно приступил к работе, методично перемещаясь от одной поблескивающей машины к другой, тщательно разминая по очереди каждую группу мышц, наблюдая за собой в зеркалах, ему нравилось себя разглядывать, это как смотреть на кого-то другого, выжимая из тела пот, словно сок из лимона, изо дня в день вымывая из души нечистоты. Он прояснял себя, он претерпевал становление. Всегда теперь он сознавал собственное тело, его центр тяжести, его походку, его позу. Именно такое осознание вообще-то наконец освободило его из тюрьмы «нормальной» жизни.

После в ду́ше человек, у которого и смотреть-то особо не на что, заметил семь синих точек, параллельной чередой размещенных на белой внутренней стороне его левого плеча, и поинтересовался, не татуировки ли они.

— Родимые пятна, — ответил Джонсон. — Мои счастливые звезды. — Он энергично растер кожу. — Чешутся, когда намокают.

— Очень странно, — произнес мужчина. — Они совершенно симметричны. Я думал, природа не терпит прямых линий.

— Это пустоты она не терпит[135]. — Джонсон выключил воду и схватил полотенце. — Прошу прощения.

— Ох ты ж, да, вы правы. Мне биология все равно никогда особо не давалась. — Он поспешил, стараясь не отставать, прошел за Джонсоном к его шкафчику. — Так, а где я вас видел? Постойте — не говорите, вы были легавым-изменником в «Изменнике»?[136]

— Нет.

— Увечным бейсболистом в «Неограненном алмазе»?

— Боюсь, что нет.

— Инопланетным вертухаем в «Обреченной планете»?

— Нет, послушайте…

— Одним из заключенных там? Одним из страшных чудищ?

— Вы за кого меня принимаете?

— Вы же Ридли Уэбб, конечно.

— Если я дам вам автограф, вы уйдете?

— Слушайте, я не намеревался вам досаждать, мистер Уэбб, и мне бы не хотелось, чтоб вы истолковали наш маленький диалог тут как продукт моей навязчивости. Я не такого сорта человек.

— У вас есть бумажка?

Мужчина безнадежно оглядел себя, все свое мокрое туловище, обернутое полотенцем.

— Ну, я…

Из своего шкафчика Джонсон извлек фломастер и замусоленную долларовую купюру. Поспешно намалевал подпись поперек безмятежного лика Джорджа Вашингтона и вручил бумажку изумленному поклоннику.

— Даже не знаю, что и сказать, — произнес тот, разглядывая купюру спереди и сзади, словно кассир, проверяющий, не подделка ли. — Я смотрел все фильмы с вами, но вот это… — помахав банкнотой в воздухе, — …это так на вас похоже. Спасибо, — и протянул влажную руку, — большое вам спасибо.

— Не за что, — сказал Джонсон, — только не болтайте об этом слишком уж, если вы меня понимаете, сейчас я платежеспособен и таким мне бы и хотелось остаться.

— Эй, а здорово сказали. Вы шутник, как всегда, мистер Уэбб, э?

— Мне так проще жить, как я убедился. А теперь, если позволите, я пошел.

На стоянке Джонсон в дорогом рыжем парике посидел в машине, на сиденье рядом — открытый чемоданчик, полный шиньонов, косметики и протезных устройств. Он пытался приладить рыжие усы в тон, глядясь в зеркальце заднего вида. Навык маскировки, похоже, с опытом не укреплялся. Он понимал, что ему трудновато судить, что именно выглядит естественнее всего. Наконец, когда терпение истощилось, и он убедил себя, что сможет сойти за такого рыжеволосого и рыжебородого парня, он завел машину и подъехал в центральный квартал, где находилось несколько букинистических и антикварных книжных лавок. Запарковался, надел темные очки, вставил накладные верхние зубы, а на голову нахлобучил ковбойскую шляпу, валявшуюся на заднем сиденье. Первым магазином владела и заправляла пара дородных близнецов — оба оказались на месте, поэтому он немедленно вышел вон.

Во втором магазине — «Книги и редкости „Драгоценный камень“» — он обнаружил маленькую молодую женщину: та сидела совсем одна за большим рабочим столом. Читала «Идиота» в бумажной обложке.

— Прошу простить меня, — осведомился он смехотворно манерным тоном, — но не найдется ли у вас третьего издания «Бен-Гура» 1860 года?[137]

— Третье издание? — переспросила она с мечтательным рассеянным видом того, кто выныривает из опасно долгого погружения. — Не знаю, — произнесла она. — Нужно проверить.

— С опечаткой на странице 123, — добавил он.

Девушка ввела что-то в компьютер, стоявший перед нею на столе.

— У нас есть первое, — произнесла она, качая головой, — но нет, третьего нет. Извините.

— Я так и думал, — сказал Джонсон. — А как насчет шевалье Одобона 1840-го?[138]

Она что-то напечатала.

— Не значится, — ответила она, вскинув взгляд на этого странного человека с открытым, бойким выражением на лице, словно бы ей не терпелось удостовериться, как еще ее сейчас развлекут. — Это последнее название, — спросила она, — что это за книга?

Он доверительно подался к ней.

— Сказать вам правду, я честно не знаю. Это рождественские подарки для моих родителей. Я собираю по списку. — Он смущенно помахал у нее перед носом клочком бумаги.

— Должно быть, они собиратели серьезные.

— Весь дом набит книгами — от чердака до подвала, если вы об этом.

— Похоже, что в таком доме чудесно было расти.

— Ох, ну еще бы — и они наделили меня чудесным даром: любовью к чтению на всю жизнь.

— Повезло вам.

— Да, наверное.

— У меня же тут, конечно, жизнь относительно узка, я имею дело лишь с людьми, которые читают. Иногда так легко забыть, что прямо за этими стенами — целый ужасающий мир безграмотных диванных овощей.

— Мультяшная мультура, да, однако трудно избегнуть ее мерзкой заразы.

Зазвонил телефон, и девушка ответила — звонили о книге, которую ей пришлось искать в компьютерном файле. Джонсон побродил по проходам, поглядывая на корешки и прислушиваясь к мягким переливам ее голоса. В отличие от людей книги так тихи. В прорехи между полками он, сам незримый, наблюдал за мисс Антикваршей, бесстрастные стекла его очков фиксировали особый свет ее и форму, не судя и не редактируя. Когда взгляд твой пускается в полет исподтишка, совершенно безответно, ты в тот миг — никто, и в таком состоянии есть безопасность и определенная толика довольства, но еще и непреходящая опасность забвения глубокого и продолжительного, потери навсегда, каких уже не восполнить, человек входящий — не обязательно тот же, кто выходит. Под его подрагивающим носом плавали имена сотен авторов, слишком их много — кто они все, это пестрое зрелище личностей, расставленных по ранжиру? — как вдруг по голому дереву его позвоночника принялась взбираться громадная черная змея, и ему пришлось выбираться из этой крохотной лавчонки, причем как можно скорей, поспешить мимо той, кем бы она там ни была, пока не повесила она трубку и не произнесла хоть слово, любое слово, то, что предрекало конец.

Как только он вернулся к себе в машину, все у него снова наладилось. Он понимал себя, он умел справиться с такими поломками в передаче. Теперь он проголодался и ему нужно было выпить, поэтому он поехал к «Дымному зеркалу» на Уилшире пообедать — лучшие буррито в городе (по крайней мере, в этом месяце) — и безразлично встал у бара, потягивая «Драгоценную влагу», коронный напиток заведения, причудливую стряпню из текилы и таинственного красного сока, и разглядывая на стене это гротескно вылепленное лицо с исполинским собачьим языком, сладострастно вываленным из ухмыляющейся пасти. Он ждал, чтобы колесо повернулось. На месте он останется, покуда напор человеческих тел, шум, вонь, обычный животный жар не станут совершенно непереносимы. Он сосал напиток и слушал разговоры вокруг. Треп самонадеянных попугаев. Заметил пальцы, вцепившиеся в стойку, — длинные, элегантные, с опытным маникюром, — еще даже не услышав голос.

— Сокрушитель черепов, — произнес тот, и в его интонации было нечто особенное, отчего он невольно перевел взгляд, но она уже отвернулась, и видеть ему оставалось лишь темную реку сияющих волос, стекавшую по хорошо одетой спине.

— Прошу прощения, — сказал он, — но у меня довольно причудливая просьба, которую, я надеюсь, вы не откажетесь исполнить.

Она повернулась обратно, мгновение рассматривала его скептически, после чего жесткие черты ее чуточку смягчились, как будто чуть-чуть выпустили воздух из перенадутого шара. У нее были темные глаза и густые брови — и тонкий рот, слишком широкий для такого лица. Она ждала, чтобы незнакомец продолжил.

— Вы не позволите мне осмотреть ваши руки? — Он легко улыбнулся, словно бы смутившись собственному вопросу.

— Это что, какое-то новое заразное извращение в этих краях, а?

Его пристальный взгляд уперся прямо ей в глаза.

— Нет-нет, отнюдь, что вы. — Он протянул собственную гибкую руку. — Простите. Меня зовут Лайл. Я скульптор. Моя специальность — руки. Головы и руки.

— А, так вы не извращенец, вы профессионал. — Замечание ее повеселило.

— Умри, лучше не скажешь.

— Мне не нравится бродить вокруг да около.

— Ха, вообразите — мне тоже.

Бармен принес ее выпивку — кружку в форме черепа, наполненную розовой пеной и увенчанную зонтиком.

— Так, позвольте, я угощу, — предложил Джонсон.

— Извините, — ответила она, — но я не разрешаю посторонним покупать мне выпивку.

— Хорошая политика, — согласился он. — На дорогах кишат мародеры.

Она сделала глоток через соломинку, глядя, как движется у него лицо.

— Знаете, я подумала, что вы хотите погадать мне по руке. У меня когда-то был приятель, который предлагал это направо и налево, каждой встречной женщине. Мудак он был редкий.

— Да, но я — профессионал, не забывайте. Провидец, а не вещун. «Видения и вещи» — так и называется моя галерея.

Она рассмеялась.

— Почему же меня не покидает это зловещее чувство, что все, что вы мне рассказываете, вы на ходу выдумываете?

— А мы разве не все так поступаем? Ну давайте же, позвольте мне взглянуть.

— Ох, да и фиг с ним. — Она вытянула руку, словно хвастаясь кольцом. — Намерены увековечить — и меня, и руку мою?

— Случались вещи и страннее. — Он приподнял ее руку на своей ладони, всматриваясь в нее, как ювелир, сверху и снизу. — Прекрасно, — объявил он. — Пальцы музыканта.

Она вновь рассмеялась.

— Боюсь, единственные клавиши, на которых я когда-либо играла, — это кнопки «Макинтоша». — Она попыталась отнять руку, но хватка его была крепка.

— Настолько совершенная симметрия нечасто встречается. С этой я сумел бы сделать нечто изумительное.

Наконец он ее отпустил. Она взглянула на собственные руки так, будто сейчас впервые их заметила.

— Что ж, Лайл, не хочется мне вас поучать, вы же профессионал и все такое, но, если честно, я такого не вижу. Если это не лапы машинистки со сломанными ногтями…

— Прошу вас, вы себе медвежью услугу оказываете. Да и профиль у вас, знаете, интересный.

— Вот как?

— Очень римский.

— Ну, я много макарон ем, поэтому все дело, видимо, в них.

— Дело в пропорциях. Вообще-то измеряется миллиметрами. Красота, между прочим, вся в долях.

— Карла, — окликнула ее другая женщина, протискиваясь через сутолоку. — Наш столик готов.

— Хорошо, подойду через секунду.

Женщина, которую можно было бы принять за двоюродную сестру Карлы, встала перед Джонсоном и неприкрыто оглядела его с головы до пят. Ничем не выдала своего мнения о том, что увидела.

— В углу, — произнесла она, — у окна.

— Ладно, дай мне минутку. — Карла принялась собирать свою сумочку, выпивку.

— Карла, — произнес Джонсон. — Что за прелестное имя.

— Да, было б Чарлз, родись я мальчиком. Что ж, поболтать с вами было весело, простите, еще раз, как вас зовут?

— Лайл, — ответил он. — Лайл Койоти.

— Ну да. — Она рассмеялась и встряхнула ему руку. — Из «Видений и вещей».

— Послушайте, позвольте мне оставить вам свой номер. — Он начиркал какие-то цифры на промокшей салфетке. — Для меня будет честь, если вы решите позволить мне вылепить как-нибудь ваши голову и руки.

— Ох, ну спасибо, Лайл, это очень лестно, я учту.

— Я не шучу — мне кажется, мы бы могли создать вместе прекрасную работу.

— Приятно было познакомиться, — произнесла она.

Он проводил ее взглядом, пока она ускользала в обеденный зал. Допил свою «Драгоценную влагу» одним долгим глотком и протолкался к дверям и на парковку. С переднего сиденья машины ему открывался ничем не загороженный вид на двери, все разные люди входили и выходили, словно силуэты на экране. Иногда, особенно если сидел в машине, он воображал, что может видеть и за собой тоже, что голова его охватывает горизонт на все 360 градусов, а небо — отполированный свод его черепа, и все, что он видит и о чем думает, обладает равноценной действительностью, а люди, столь прилежно суетящиеся по городу его ума, — просто-напросто мысли, какие можно развить, приспособить или опровергнуть.

Когда наконец она вышла из ресторана — под защитой общества своих подруг, он покинул машину как будто в трансе и двинулся к ней по широкому простору черной мостовой так, словно она — единственное живое нечто на опустевшей планете. При неожиданном виде его улыбка у нее пропала, и она быстро заговорила со своими спутницами, а те все вместе обернулись, чтобы самим увидеть того, о ком уже столько слышали за обедом.

— Карла, — позвал он, сверкая зубами — воплощенный мистер Сердечность, излучающий прямо-таки студенческий шарм. — Здрасьте еще раз. Простите, что вмешиваюсь, но можно мне поговорить с вами одну минутку?

Она обменялась с подругами настороженными взглядами.

— Это важно. Прошу вас. — Казался он разумнейшим из людей.

— Идите, — сказала Карла своим неуверенным спутницам. — Пара минут. Все будет хорошо.

— Мы будем вот здесь, — произнесла та, что приходила за Карлой к бару. — У машины.

Теперь женщина взглянула на Джонсона так, будто знала его дольше тех пяти минут, что они уже общались.

— Мне нужно на работу.

— Это ничего. Мне тоже. — Он взял ее под руку и отвел чуть подальше от входа, где постоянно кто-нибудь толокся, за угол, где люди ходили гораздо меньше. — Прошу меня простить за то, что снова беспокою вас, но я просто не мог позволить этому шансу уйти в прошлое — не увидеть вас снова.

Она глянула на него безо всякого выражения на лице, даже не моргнув.

— Не знаю, как у вас, но там внутри чуть раньше случилось нечто редкое.

Она ждала, она разрешала ему говорить, не выражая пока ни единой мысли, ни одной эмоции.

— Вы ощутили это, когда мы впервые двинулись друг к дружке у стойки бара — не просто физически, хотя и это там тоже наверняка было, но чем-то тайным и особенным, незримо сдвигались вместе, пока не щелкнуло! громко и крепко, словно детали головоломки одновременно попали в точности на свои места в нужное время. Вы ощутили такое — словно кулачки в замке сошлись?

Она посмотрела прямо в дыры его глаз ровно на один тщательно отмеренный такт.

— Мне надо идти, — сказала она, склонив голову и делая шаг, чтобы обогнуть его.

Он потянулся к ней.

— У вас не будет больше такой возможности, возможно — никогда.

— Да, — ответила она, снова посмотрев ему в лицо, — видимо, не будет.

Он смотрел, как она с неожиданной тщательностью обходит его кругом, сворачивает за угол и возвращается к машине, где ее подруги сбились бдительной кучкой, чтобы выслушать ее доклад. Ему было видно, как они засмеялись. Теперь все они на него смотрели. Затем Карла повернулась и крикнула:

— Усы у вас, — крикнула она, — по-моему, их подклеить нужно.

Он поднял руку и провел ощупью по верхней губе, где клей уже начал слущиваться, и полоска фальшивых волосков встопорщилась на коже, словно гусеница на ходу. Потом он не мог вспомнить, что произошло меж тем мгновением, когда он застрял посреди гогочущей парковки, как дурак, ощупывая собственную физиономию, и мгновеньем спустя, уже на трассе Санта-Моники, когда погнался за их машиной и догнал ее; он уже начал обгонять и вытеснять ее с дороги, но затем перевел взгляд и увидел за рулем одного изумленного мужчину с черными усами и в мундире частного охранника. В кого это он вырядился?

День загублен. Ничего не оставалось делать — только дрейфовать, пока не прекратится бурленье внутри. Заглядывая в другие машины, он видел людей, подобных себе. Это Л.-А. Тут патрулируют все. В итоге он поймал себя на том, что скитается по гладким знакомым изгибам проезда Валгалла. Куда ж еще податься?

Затем, пройдя последний поворот перед домом, он вынужден был остановиться из-за поразительного хаоса впереди, что перекрыл всю дорогу и превратил его сумрачную глухомань в сцену природной катастрофы: там были фургоны, легковушки и чудовищные внедорожники, а также пара открытых полуприцепов и разношерстная армия сосредоточенных симпатичных людей всех возрастов в мешковатых шортах и бейсболках, у многих в руках стиснуты рации, как будто эти жесткие серые параллелепипеды — слитки драгоценного металла, все рьяно перемещаются среди столов, заваленных приятной на вид едой, складных стульев, кабелей, осветительных стоек с важной надменностью, с непроницаемым видом, с грубой неизбежностью, потому что, черт бы драл, все они — члены клятой съемочной группы.

Джонсон запарковал машину и не успел даже отстегнуть ремень безопасности, как заметил, что высокий худой человек с округлыми плечами и загаром игрока в гольф театрально пожимает плечами и показывает головой в его сторону: этого соседа он знал по ранним утренним прогулкам по пляжу.

— Что я мог сделать? — крикнул сосед. В переднем окне у него горели яркие софиты. Сквозь его открытую дверь перемещалась целая армия механиков, электриков и прочих тому-подобных. По краю его газона на улицу бежали рельсы для операторской тележки — Предложили много денег, — пояснил он. — Это фильм Руди Лобо.

— Могли бы отказаться.

— Там много денег.

— О, — произнес Джонсон, саркастически сместив тон, — тогда, конечно, у вас не было выбора. — Он похлопал соседа по спине. — «Рассвет долларовых зомби»[139], — бодро провозгласил он. — Ничего-ничего, вы не один такой.

— Но послушайте, — произнес человек, чьего имени Джонсон не знал никогда, не было у него желания знать, — я намеревался предупредить соседей, но все это произошло довольно внезапно. Они должны были начать съемки еще через две недели.

— И сколько здесь пробудут?

— Три дня.

Джонсон не сводил с него пристального взгляда.

— Пять максимум.

— И как мне добираться домой, пока у вас тут веселье?

— Между дублями, — сказал мужчина. — Тогда они пропускают машины. Они люди разумные. Вообще-то бо́льшую часть времени можете перемещаться, как вам вздумается. Но довольно-таки завораживает, должен вам признаться, наблюдать, как вся эта публика тут суетится, в основном, ничего не делая, или просто стоит и делает еще меньше.

— Тишина, пожалуйста! — крикнула молодая женщина в мегафон на батарейках. На шее у нее висел секундомер, а в другой руке она держала рацию. — Камера, — сказала она.

— И — мотор, — распорядился кто-то еще спокойным незвукоусиленным голосом. Тогда все притихли, выжидательно повернулись в одну сторону, словно овцы, пасущиеся в поле. Последовал затянувшийся миг затаенного дыхания, в который ничего не происходило. И продолжало не происходить. Но никто не шевелился, никто не двигался. Вдруг теперь закрытая парадная дверь с грохотом распахнулась, и из нее вынесся неистовый мужчина в драной футболке и джинсах — и рванул по склону газона. За ним гналась женщина с растрепанными волосами и кровью на лице. На бегу она размахивала пистолетом в руке. Они выбежали на улицу, камера двигалась по рельсам с ними вместе. Женщина что-то закричала, затем разок выстрелила из пистолета, и мужчина рухнул ниц на мостовую. Никто не шевельнулся. Никто не дышал. — Снято! — крикнул неусиленный мужской голос. Его владелец сидел в складном кресле, очки сдвинуты на розовый лоб. Выглядел он, как судебный адвокат, у которого день не заладился.

Тут из толпы зевак раздался знающий, неизменно гнусавый юношеский голос истинного синефила:

— Вполне напоминает знаменитую последнюю сцену в «Убийцах» 1964 года. Помните? «Дама, у меня нет времени», — говорит сам подстреленный в брюхо Ли Марвин, после чего засаживает этой суке Энжи Дикинсон[140] из пистолета с глушителем размером с консервную банку, вываливается из приличного дома в предместье, схаркивает комок крови на дорожку и замертво падает на тротуаре, а портфель у него распахивается, и все деньги, за которыми он так гонялся, разметывает по ветру, что само по себе, конечно, напоминает заключительную сцену в «Сокровищах Сьерра-Мадре». Очень симпатично. Здоровское кино. А также, кстати, последняя картина, в которой снялся Роналд Рейган перед тем, как уйти в политику. Он играл злобного жулика[141]. Без комментариев.

Камеру перетащили на тележке по рельсам назад, актеры сбились с режиссером в кучку, затем вновь ушли в дом. Немного погодя кто-то снова крикнул:

— Камера, — и передняя дверь с грохотом распахнулась, и так далее, и тому подобное. И опять. И еще раз. И для тех, кто смотрел из-за ограждения, от одного повтора к другому, казалось, нет никакой разницы.

— Может, пусть лучше бы ему пристрелить ее, — предложил Джонсон.

— Может, пусть лучше снимут кино, где вообще не стреляют, — произнес кто-то еще.

— Такое уже сняли, — сострил Джонсон. — Называется «Фантазия»[142].

Пока готовили пятый дубль, кто-то из съемочной группы в черной летчицкой куртке из атласа с названием «Костер тщеславия»[143], вышитым на спине, подошел туда, где Джонсон и его сосед с веселой озабоченностью наблюдали, как троица затурканных гримеров накладывает дополнительные слои крови на уже и без того изгвазданное лицо одной гримасничающей актрисы. Высокопарно он известил Джонсона, что его желает видеть первый помреж.

— Как это? — осведомился Джонсон. — Куда-то идти, чтоб помереть первым? Или первым помер уже он?

— Пойдемте со мной.

Первым Помрежем оказался худосочный напыщенный пацан лет под тридцать, носящий звание «первого ассистента режиссера». С первого же взгляда Джонсон определил, что он выеб обеих симпатичных молодых женщин со свистками и прочими серебряными штуковинами, соблазнительно болтавшимися у них на гибких шеях, кто заботливо хлопотал вокруг кресла Помрежа, словно камеристки, кем вообще-то и были. В волшебном предприятии современного кинопроизводства даже самомалейший служитель в самом конце финальных титров был осенен касанием ослепительной волшебной палочки медиатехнологии, искуплен ею и озарен; здесь каждый был рыцарем.

— Я наблюдал за вами, — произнес Первый Помреж.

— Да ну?

— Ну да. У вас интересное лицо. Вы интересно держитесь. — Он поднял взгляд на своих девушек, и их блестящие послушные головы согласно закивали.

Джонсон ничего не ответил. Он ждал, что будет дальше. Помреж взирал на него так, словно настал его черед выдать отклик. Джонсон пялился в ответ.

— Послушайте, — наконец произнес Помреж, — как вам понравится сниматься в кино?

Джонсон помолчал, учтиво ожидая, не последует ли чего-либо еще. Не последовало.

— Вы сделаете из меня звезду?

Помреж вновь глянул вверх еще раз проверить, наслаждаются ли его ассистентки этим маленьким диалогом так же, как он сам.

— Нет, не вполне — однако, эй, кто знает, в этой индустрии все лотерея, кто ж знает, насколько далеко вы зайдете. Я хочу поговорить об этом с Брайаном… — еще один красноречивый взгляд, — … но думаю, вы могли б сгодиться для нашего следующего проекта. У вас внешность что надо. Когда-нибудь прежде вообще играли?

Джонсон перехватил взгляд одной девушки, украдкой изучавшей его. Улыбнулся.

— Всего лишь обычно, повседневно, — ответил он.

— Да, «Актерская студия» жизни[144]. К нам оттуда пришли кое-кто из лучших людей. В общем, слушайте, я вам вот что предлагаю. Называется «Притупленный». Картина про легавых. Элитное мультикультурное подразделение особо подготовленных сотрудников просачивается в международную банду наркоторговцев и профессиональных наемных убийц. Бах, бум, трах. Публике все мало. Как я уже сказал, мне нравится, как вы держитесь. Я б хотел, чтоб вы попробовались на роль.

— Легавого или бандита?

Помреж рассмеялся.

— Да еще и с чувством юмора. Это здорово. Есть номер, по которому вас можно найти?

— Вот, — произнес Джонсон, извлекая бумажник, — давайте я вам карточку дам.

— Здорово, — сказал Помреж, принимая ее. — Стало быть, мистер Толбот, — продолжил он, читая с нее имя. — Лэрри, так?[145] — Мужчины пожали друг другу руки. — И занимаетесь страхованием?

— Ну еще б, у вас найдется минутка?

— Ха, — сказал тот, показывая на Джонсона и одновременно поворачиваясь к своей публике. — Вот парень. Великолепен. Значит, слушайте, мы на вас выйдем. — Они снова пожали руки.

Джонсон подмигнул.

— Увидимся в кино.

После следующего дубля подняли одни синие козлы и взмахом пропустили его машину. Он пополз мимо двойных рядов запаркованных автомобилей, мешанины киношного оборудования, как будто его на цепи тянули со скоростью парка развлечений мимо одушевленного зрелища, за которое он выложил кровные деньги и приобрел билет, лишь бы увидеть его своими глазами. Он проехал дальше по пустой улице, мягко вкатился на собственную подъездную дорожку, где и поставил машину. Посидел, не выходя из нее, поглядел на свой дом. Прежде он никогда на него по-настоящему не смотрел. Теперь же, когда это произошло, дом выглядел чьим-то чужим. У Джонсона сложилось странное впечатление, что причудливая серая его наружность — всего лишь фасад толщиной в одну доску, и когда ты наконец выйдешь из машины, повернешь ключ в замке передней двери и пройдешь через нее — все равно окажешься снаружи, лицом к продуваемому ветрами простору открытого моря. Вместо этого же он обнаружил — как обычно — геометрический узор коврика навахо, приставной столик, заваленный вчерашней почтой, и элегантно скрученный очерк кипариса, что вздымался сквозь три этажа яркого архитектурного пространства к световому люку, встроенному в крышу, его вывернутые ветви и ствол — выражение, за столько-то лет, психических бурь внутри. Даже не зная, что машина Тии еще не вернулась, он бы сразу понял, что дом пуст. Он чуял это по запаху — холодному недвижному отсутствию животной жизни. Прошел по всем комнатам и ни в одной из них не ощутил себя в безопасности. Взял из холодильника пиво и поднялся по лестнице, вытянулся на своей постели. Включил телевизор. Дик Пауэлл и Клэр Тревор сражались с порочностью в строгой черно-белой гамме.

— Я желаю пойти танцевать в пене, — объявлял Пауэлл. — Слышу, как зовут банши[146].

Иногда, невзирая на манящий, несякнущий поток образов, поверхностное напряжение на миг ломалось — быть может, особенно навязчивой рекламой или чересчур протухшим штампом, — и оказывалось, что он соскальзывает внутрь себя, под палубы, в совокупность проходов без ясного плана или намерения, в серые стальные коридоры, некоторые не шире средней автомобильной шины, они змеятся вверх, вниз и сквозь фантастические слои кают, трюмов, отсеков, купе, некоторые — на связи с мостиком, а некоторые нет, и люки там заперты, доступ туда закрыт для всех, даже для него, кто скитается по тоннелям, словно беглец, рассчитывая отыскать — что? Пропавшие карты? Засекреченный груз? Большое чудище в чешуе? Или незаконнорожденные варианты себя, беснующиеся среди оснастки? А что же другие люди? Ну, другие-то — кукольные фигурки, живущие на нижних уровнях средь мебели из веточек. Это крепкое судно, выстроено оно надолго, замысел конструкции его присущ каждой безупречной заклепке: твоя служба здесь, как и тех, кто был до тебя, и тех, кто явится после, — лишь временное дежурство и может быть прекращено произвольно без всякого предупреждения. Одна у тебя надежда — что ты вышел в нужный рейс.

При бурных звуках их появления, пронзительных воплях Тодда, певучих упреках Тии, разнесшихся по полой внутренности дома, он выключил телевизор, допил бутылку пива и спустился поздороваться со своей славной семьей.

Тию он обнаружил на кухне — она резала на ломтики Тодду яблоко. Подошел к ней сзади, испугав ее, и она повернулась, в руке нож, который лишь на несколько дюймов промахнулся мимо его груди.

— Господи, вот ты меня напугал, — сказала она. Мягко он извлек клинок из ее руки и аккуратно положил нож на стойку, словно бы возвращая музейную реликвию на свое место в витрине. После чего обнял ее и поцеловал, его руки скользнули ей по спине, чтобы с медленным намеком на цель помесить пухлые половинки ее зада. Когда прекратили, она посмотрела на него такими глазами, что погладили его по лицу, словно нежные пальцы. — Да, — произнесла она, после чего пробормотала ему в грудь, — это мне и нравится. Потому-то мужчины должны весь день сидеть дома, повышая себе концентрацию тестостерона. Боже мой, как же Сай работал, что с ним сделала эта его безумная индустрия — он же по телефону разговаривал, сидя на унитазе, — и в те редкие случаи, когда тело удивляло его тем, что ему удавалось выжать из себя дар эрекции, мы праздновали, мы, к черту, майские хороводы вокруг нее водили.

Уилл отстранился.

— Послушай, а как ты считаешь, возможно ли будет нам провести больше пяти минут вместе так, чтоб ты не упоминала этого человека? Немудрено, что ты ощущаешь его присутствие, — ты же выпаливаешь его имя через фразу.

— Ну, тебе известно, каким на это будет мой ответ.

— Да, знаю, и вот мое опровержение. — Они поцеловались снова — довольно долго, и даже когда он почувствовал, как ее рука шевелится у самой промежности его штанов, сам был далеко — думал о том, что имя — это еще и тюрьма, привязывает тебя к месту даже после того, как умрешь, и ему пришло в голову: мне тут не место.

Позднее тем вечером, когда Тодда накормили, почитали ему и надежно подоткнули одеяльце, они «занялись любовью» в своей обычной манере, применяя множество устройств для усиления наслаждения, несколько — со штампом подлинной государственной собственности. Секс приобретает содержательную дополнительную остроту, когда ты совершенно свободен притворяться, что обезумел до неистовства, трепет экстатического освобождения, какого можешь достичь с завязанными глазами, пристегнутый голым к кровати, а вопли твои заглушены резиновым кляпом, чтобы ребенка не разбудить, он был положительно иномирным.

— Люблю тебя, — шептал Уилл, — я всегда тебя любил, ты моя богиня. — Он ощутил хвою в ее волосах — и после этого кончил судорожной чередой кратких взрывов, как будто нечто насильно, чуть ли не болезненно выдергивалось у него из тела.

После, в уединении своей комнаты, удовлетворенно лежа на спутанных простынях, Тиа листала страницы своего тайного альбома с вырезками — полной коллекции снимков гениталий всех мужчин, с которыми она когда-либо спала. Картинки расслабляли ее, готовили ко сну так же действенно, как любое снотворное. Без ограничений глядеть на органы другого удовлетворяло нужду, которую она не могла утолить никаким иным способом; порнография — штука, в общем, слишком уж грубая и потребительская, а пенисы едва ли вообще показывали, если те не эрегированы, не в своем максимальном размере. Нехватка нормального показа гениталий разъедает умственное здоровье общества. Нам отказывают в важном человеческом праве, данном нам от рождения. С такими раздумьями она погружалась в теплые воды грез.

А в комнате у Джонсона телевизор горел всю ночь. Ранее тем же вечером в опасный миг половой развязности Джонсон вообразил, что он — другой человек, Тиа тоже, и чуть не окликнул ее чужим именем. Утрата контроля, пусть и временная, пугала его, а подобные случаи, казалось, накапливались сами по себе. Когда теряешь след имен в своей жизни — отказываешься и от связи с действительностью этой жизни. На эту тему размышлял он во множестве одиноких комнат, почти таких же, как эта. Имя — словно зернышко, брошенное в насыщенный раствор времени, вокруг которого очерки его букв, звуки его гласных сгущались в особенную, неповторимую индивидуальность, в предопределенную явь жизни. Но смени себе имя — и ты изменишь свою действительность. События примутся складываться в новые орнаменты, какие прежде и представить было нельзя. В чем важность этой почти-словесной оговорки, послания изнутри для переделки всего замысла? Он хмурился телевизору, нетерпеливо помахивая пультом, как будто старался выдрессировать собаку палкой.

Наутро же поставил крест на своем обычном расписании и отправился прямо в клуб «Ле Пистоль» — стрельбище для звезд, куда обычно заехал бы лишь через два дня. Ему нравились тамошние люди, и он любил шум и пороховой запах. Имена здесь отнюдь не были закавыкой, их все равно никто не использовал. Заведение это предназначалось только для членов — финансовой и культурной элиты города, которая б могла тут грохнуть капсюль-другой так же, как иная публика заглядывает в местный тир пальнуть по паре ведер с шариками. Женщина по другую сторону перегородки носила жакет от Армани и была в желтых консервах для стрельбы — она палила по мишени из «смит-и-вессона 49», кроша бумагу. У Уилла с собой было два пистолета — «Сфинкс АТ-2000» и «сиг-зауэр», оба некогда принадлежали Саю, который покупал оружие, стрелял из каждого разок, а потом запирал у себя в чулане. Почему он решил свести счеты с жизнью на веревке, оставалось для Джонсона загадкой. Ведь пуля такая безболезненно быстрая и надежная. Начал он со «сфинкса» — и тут же засадил шесть зарядов в зону Б мишени. Будь картон плотью, он бы наверняка раскурочил кому-нибудь незащищенную голову. Ему нравилось стоять, стискивая рукоять в обоих кулаках, и взрывать кусочки металла по направлению к отпечатанному образу человеческого тела. Глаз сливался с умом, что сливался с мишенью в намеренной и необходимой уступке своего «я», что и не пугало, и не сбивало с толку. Он себя чувствовал уверенно. Ему было спокойно. Напряжения последних нескольких дней забыты. Теперь можно домой и лечь вздремнуть.

Он вспомнил, что нужно объехать кружным путем и попасть на Валгаллу с северной стороны, чтобы избежать этой киношной катавасии. За квартал до своего дома он наконец увидел то, что ожидал увидеть слишком уж много месяцев, всех и не сочтешь, и в миг восприятия сообразил то, что понимал всегда — но не в сознании своем, а в какой-то более истинной глубине крови, потому что телесное знание было старым, старше ума, оно знало болото и бревно, и смысл бревна, и крокодила, дремавшего на этом бревне: на дорожке рядом с БМВ Тии стояла чужая машина, чужой синий «Следопыт». Уилл немедленно отъехал задним ходом и поставил машину настолько дальше по улице, что Тиа его, быть может, не заметит. После этого сидел и ждал. Ум его заспешил вновь, и Уилл пытался не обращать на него внимания, слова лепились и перелепливались, и возвращались к нему, сколь часто б он их ни разметывал, они кружили и зудели у него в голове черными хищными птицами с упорством правды, от которой было никак не отмахнуться. Он не желал позволять себе слышать в собственном ухе то, что́ в голове у него складывали буквы, чистейшую возмутительность мысли. Не переставая, ерзал на сиденье. Никак не мог устроиться поудобнее. Не мог усидеть спокойно. Между домов ему был виден океан, весь этот гомон и смута, громадный вздымающийся накат, собранный из безбрежно множащихся нервных черточек.

Час спустя он увидел, как из дома, его дома, выходит мужчина. Из портфеля на сиденье вытащил бинокль и навел. Тиа стояла в дверном проеме, хорошая хозяйка до конца. Мужчина, посторонний, постоял возле своего «следопыта», позвякивая ключами в руке. Был он, конечно, молод и подтянут, заурядный калифорнийский мальчик вообще без каких бы то ни было отличительных черт; казалось, он с сосредоточенной благодарностью впитывает каждый драгоценный слог, выпадающий у Тии изо рта. Уилл наблюдал: оживленные движения ее губ, незамедлительный отклик его, этот старый пинг-понг, в котором нет проигравших. Затем губы замерли, и рука Тии взметнулась, дружески маша, а посторонний влез в чужую синюю машину и отъехал.

Джонсон подождал, пока тот не проедет мимо, после чего завелся сам и двинулся следом. Он не злился. Он не был несчастен. Он был сосредоточен. Никаких иных транспортных средств не существовало, кроме угловатой синей коробки, что выписывала зигзаги у него перед глазами, как бы привязанная незримым тросом к переднему бамперу его собственной машины. Вверх и вниз, за и сквозь, извилистые бетонные лапшины шоссейной системы Большого Л.-А., аж до Лонг-Бича и к уединенному жилому комплексу для одиночек под названием «Дворы „Sol y Solmbra“»[147].

Джонсон довел «следопыт» до парковки и с благоразумного расстояния пронаблюдал, как посторонний выбрался из машины, запер ее и небрежно прошелся по дорожке в тени, сунув одну руку в карман, затем свернул к двери, похожей на любую другую дверь, повозился с ключами и наконец скрылся в квартире, подобной любой другой. Со своего сиденья в «бестрепетном» Уилл уставился на дверь. Дверь как дверь, похожая на любую другую. Поглядел налево, поглядел направо. Парковка была пуста. Он вновь перевел взгляд на дверь. На двери имелся латунный номер. В бинокль он мог прочесть цифры. Номер был 42. Он вышел из машины.

По пути домой он заехал в «Вонс» взять авокадо — хотелось гуакамоле — и пока переминался у стойки с овощами, заметил причудливую гибкую женщину в сером спортивном костюме: она одну за другой тискала пухлые маниоки. Бочком он придвинулся к ней. Улыбнулся.

— У вас руки, — начал он…

Когда же наконец вернулся в святилище своего дома, Тию он застал наверху — она купала Тодда.

— Где ты был? — спросила она. Лицо осунулось, голос плоский.

— Подарки к Рождеству покупал, — ответил Джонсон. — Не смотри в машину.

Тодд встал в ванне, розовый и скользкий, сучок пениса торчит из-под животика, словно пластмассовый клапан у надувной игрушки.

— Смотри, папа! — закричал он. — Посмотри на меня! — Сунув руки себе под мышки, он принялся хлопать локтями, как крыльями. Ртом при этом он издавал резкое кряканье, а затем намеренно плюхнулся спиной в ванну, обдав мыльной водой всю стену, пол и свою мать.

— Тодд! — крикнула она, слепо смахивая с глаз пену. — Тодд, сядь! — Мальчик не переставал хихикать, глядя, как на это отзовется Уилл. Тиа перевела взгляд. — Он весь день такой… — она повернулась, схватила сына и потрясла его, — …и он поранится.

— Слушайся мамочку, — велел Джонсон. — Она у тебя хорошая мамочка. — Он расточал улыбки, словно благословения просителям у своих ног.

— Он перевозбудился, — пояснила Тиа. — В садик к ним сегодня приходил Санта.

— Неужели?! — воскликнул Джонсон с притворным изумлением.

Тодд серьезно кивнул.

— А у него был красный костюм и большая седая борода?

Глаза у Тодда расширились от воспоминания.

— Да! — воскликнул он.

— А он говорил «хо-хо-хо»?

— Нет! — крикнул Тодд. — Он ПУКНУЛ! — Последнее слово он провопил, плюхнувшись обратно в мыльную пену, преувеличивая припадок своего веселья.

— Это случилось после обеда, — объяснила Тиа, полусдерживая улыбку. — У Санты случился небольшой непорядочек.

— Именно дети, — произнес Уилл, — не дают нам врать.

Она подняла на него взгляд.

— Как у тебя дела?

— Хорошо. — ответил он. — У меня все хорошо.

Тиа принялась намыливать Тодду спину.

— Сегодня днем к нам один парень с работы заходил.

— Да? — мягко переспросил Джонсон. — Кто?

— Новенький. Ты его не знаешь. В общем, его заинтересовала та твоя старая развалюха, он готов ее купить.

— Правда? Но она же не на ходу.

— У него такое хобби. Любит чинить старые колымаги.

Уилл посмотрел на зеркала. Все они запотели.

— Но у меня эта машина много лет. В тех пружинных сиденьях и заржавелой хромировке — сентиментальная ценность.

Тиа улыбнулась.

— Я знаю. — Они с Уиллом занимались любовью в ее просторном салоне, словно парочка похотливых подростков вскоре после того, как познакомились на опустевшей во внеурочное время парковке «Садов». — Но я устала от того, что она просто сидит в гараже и занимает место. Чудесно же будет ставить обе машины внутри?

Он подумал мгновенье, затем резко повернулся к выходу.

— Обсудим.

— Я не желаю больше видеть это зеленое чудовище у себя в гараже, — произнесла она.

— Папа! — крикнул Тодд из слякоти своей ванны с теплой водой. — Я тебя люблю!

Джонсон спустился и вышел на пляж. В темноте прибой казался громче. Ветер откуда-то снаружи в соленой ночи мягко, настойчиво нажимал на очертания его лица, словно примерял маску. Приятно ощущать, как незримо на него в кои-то веки движется сила, и знать, более или менее, природу ее крепости и порядок ее интереса к нему. Каждая отдельная жизнь, казалось, служит всего лишь плодотворной средой для выведения таинства. И по мере того, как организм стареет, тайны множатся, целые колонии их — как пространства между звездами, и столь же многочисленны. Тьма, что тебя заглатывает.

Немного погодя он услышал, как из-за спины, шурша по песку, приближаются шаги, затем ощутил руку Тии у себя на спине.

— Красиво, — произнесла она, — правда?

Луна, низкая и сияющая, бросила на воду слиток серебра, шоссе света.

Джонсон уставился в ее громадный крапчатый глаз.

— Скажи «сыр», — объявил он. — Как будто апертура широко разошлась, и она сейчас нас щелкнет.

Она склонила голову ему на плечо.

— Какой романтик.

— Нас таких осталось немного.

Повисло молчание, затем она произнесла:

— Почему ты всегда ведешь себя так, будто под наблюдением? Никто за тобой не следит, Уилл. Ты волен делать, что твоей душеньке угодно.

— Кто-нибудь всегда следит.

— Ну, если это «кто-нибудь» должно относиться ко мне, может, у нас с тобой не все ладно.

Он погладил ее по руке.

— У нас все ладно.

— Потому что большинство людей сочло бы мои знаки внимания признаком любви.

Он презрительно фыркнул.

— Большинство людей.

— Прошу тебя, Уилл, не начинай.

— Я никогда не начинаю. Я лишь кончаю.

Она дождалась, когда бурность его слов сдует ветром. После чего спросила:

— Что-то не так?

— Все так.

— Ты в последнее время будто сам не свой.

— Правда? А чей же тогда?

Она не ответила. Без единого слова повернулась и направилась по пляжу назад к дому.

Он посмотрел, как далеко в море мерцающие огоньки сухогруза движутся так медленно, что кажется, будто и не движутся совсем, и ему стало интересно, что это за судно, откуда оно и где будет в это время завтра — и где будет он сам.

Возвратившись к себе в комнату, он устроился на кровати с бутылкой «Лосиной головы» и пультом. Порыскал по каналам. Изо всех сил пытался не думать, оставаться чистым, поливая себя из брандспойта струей ежедневных данных. В небесах мозга не терпелось родиться мыслям; удавалось засечь их гомон. На упругие границы этого трехмерного мира напирали некие очертания; удавалось ощутить их боль. В следующий миг, в любое мгновение все, что б ты ни сумел вообразить, могло бы воплотиться как факт.

На каком-то рубеже показалось, что он проснулся из-под савана одурманенности. Ладно, назовем это сном. Дошаркал до ванной. Пока он стоял там, брызгая мочой в унитаз, блуждающие глаза его отыскали себя в зеркале над раковиной, а ум увидел, что столкнулся с лицом, которое не мог припомнить. Чье это? Неужели возможно, что оно его, это явленное видение того «я», в жертву которому он сжег дотла жизнь, — или же это просто еще одна языческая образина? Где то зеркальце, что покажет ему правду? Он подобрал тюбик помады Тии — казалось, перед каждым зеркалом в доме лежит по одному, — и себе на лбу грубо написал буквами, что читались правильно в отражении, но на коже у него были вывернуты, одно слово — «БЛЕФ».

Из своей комнаты он ушел и босиком безмолвно прошлепал по ковру коридора до двери Тии. Пальцы его, настроенные до чувствительности профессионального вора, умело сомкнулись на ее латунной дверной ручке и беззвучно повернули цилиндр в остове замка, словно пронумерованный циферблат сейфа. Он протиснулся в комнату и остановился, недвижный, как манекен в прохладном голубом свете зияющей луны. В темном воздухе жило ее присутствие, жар и запах дышащего животного. Он не шевельнулся. Постепенно, пока глаза привыкали, в поле его зрения ясно проступил ее образ. Она спала на кровати, которую он так хорошо знал, тело поперек матраса под углом сорок пять градусов, бледные стебли ее ног высовывались из-под покровов, как отрезки лепного дерева, и в театре своего ума он увидел ее глаза, как темные немигающие камешки, вправленные в овал бесцветной глины. Наблюдал он за нею долго. Она не двигалась. Мрак под простыней. Жуткий труд времени и земли и жилистое движенье планет накрепко сомкнулись в замысле, словно свернувшиеся змеи.

Он сделал шаг к открытому чулану, рука его двинулась среди гладких одеяний, висевших там, как лезвие высокоточного станка. Вот рука остановилась погладить болтавшуюся складку с текстурой, как у кожи, и вот это он стащил с вешалки и, не кинув ни взгляда назад, вышел из комнаты так же тихо, как и входил в нее, мягко прикрыв за собою дверь.

То было черное атласное платье — любимое Тии, надевала она его всего раз за свою жизнь с Саем, на роскошную голливудскую вечеринку в доме у Стивена Спилберга, как в старые добрые времена. Вернувшись к себе, Уилл снял с себя все и натянул это платье. Встал перед зеркалом, рассматривая себя, словно кто-то, не уверенный, стоит ли ему делать эту покупку. Посидел на стуле, полежал на кровати, походил по комнате. Он не понимал, что делает. Побродил по дому, и наверху, и внизу, даже кратко возник в этом наряде у кроватки Тодда. Казалось очень важным, чтобы он навестил каждую комнату, чтобы новая личность его дебютировала перед соборными предметами каждого индивидуального пространства, представила истории дома свою неповторимую ауру. Он ощущал себя пришпоренным — не сексуально, а как бывало, когда он не мог найти такого, что бы посмотреть по телевизору. В теле его шевелилось всякое — быстро, словно мечущиеся рыбки, и это всякое, понимал он, не обязательно происходит исключительно изнутри его, но проклюнулось где-то еще и проскользнуло, голодное и незримое, сквозь плодоносный воздух.

Где-то рано поутру он вернулся вниз и под ужасающим кухонным светом чиркнул ножом себя по пальцу, отрезая ломтик лимона для водки с тоником. Вид собственной крови привел его в ярость. Это немощное цветение плоти. Он пустил зябкую и гладкую воду из крана себе на рану, пока вода не потекла сладко и ясно. Посидел за кухонным столом, нянча свой напиток, стараясь избегать в витринном окне сопутствующего отражения себя, сидящего подвешенным в черном пространстве над криками и взрывами неизменного моря.

Допив, он спустился по лестнице, вошел в гараж и в кромешной ночи ощупал полированные контуры БМВ Тии, пробираясь мимо к своей развалине, к первоначальной машине, той, на которой так давно сюда приехал. Он расстегнул платье, позволил ему с шепотом опасть мягкой лужицей к ногам, почти совсем беззвучно открыл дверцу со стороны водителя и влез. Голышом сидел он, руки на баранке «Галактики-500», пялясь сквозь лобовое стекло в темноту впереди. Тогда он рулил сам собой, был на мостике в капитанском кресле. Сунул руку под сиденье, чтобы успокаивающе коснуться «глока-19», и да, он все еще здесь, Старый Креститель, не покинул его, он различал колдовские очертания пистолета нервами пальцев. Все связки жизни, разбухающие гроздья одного невозможного узла за другим, рассекутся мгновенно! курок моргнуть не успеет. Арена расчистится, если не считать неприятного пятна на песке, и можно начинать сызнова. Возродиться вспышкой молнии и порывом серы. Камеры сердца, проводники мысли отдраены дочиста и целостны, как у невинного младенца.

Но затем все опять запутается, и придется все делать заново, а пробелы между деланием будут становиться все меньше. Ему теперь хотелось только остановиться, но даже здесь, в затхлом заключении этого гаража, «галактика» двигалась под ним дальше. За лобовым стеклом тьма, казавшаяся такой несгибаемой, такой монолитной, двигалась тоже, она кишела, она роилась крохотными пылинками света совсем так же, как костры дня танцевали крошками тьмы, и теперь только это он и видел, этот нервный балет между почвой и бытием, вечность шума, несущуюся в капкане меж каналами. Не было никакого «я», никакой самости не было, никакого величественного судна, что доставило бы тебя невредимым сквозь ночь, не нанесенную на карты. Никакого тебя не было. А был лишь Зритель, навсегда обмякший на своем прокисшем сиденье, лысые ракушки его глаз вскипают в картинах, в их библейском потопе, сплошь насыщенные оттенки и глубокий фокус, ни одна не как в жизни, а руки аплодируют, вечно хлопают, ладони стерты до ажура хрящей и костей, испорченные зубы замерли в желтоватой улыбке, что никогда не увянет, не погаснет, он счастлив, его развлекают.

«Looney Tunes» (1930–1969) — американский анимированный комедийный киносериал. — Здесь и далее примечания переводчика. Переводчик благодарен Кари Тулиниусу и Марии Каминской за лингвистическую поддержку.

«Easyriders» (с 1970) — американский ежемесячный мотоциклетный журнал. «Forbes» (c 1917) — американский деловой журнал, публикуется дважды в месяц. «On Our Backs» (1984–2006) — первый американский женский эротический журнал для лесбийской аудитории. Название — пародия на радикально феминистскую газету «с наших спин» («off our backs?», 1970–2008).

Имеется в виду Бастинда, отрицательная героиня сказочных романов о Стране Оз (1900–1920) американского писателя Л. Фрэнка Баума (1856–1919).

Имена детей заимствованы у мультипликационных братьев-бурундуков, созданных в студии Уолта Диснея в 1943 г. аниматором Уиллом Джастисом (1914–2011).

«G. I. Joe» — марка игрушечных солдатиков, выпускаемых компанией «Hasbro» с 1964 г., авторство приписывается исполнительному директору компании Доналду Левайну (1928–2014).

«New Age» — широкое социокультурное движение, характеризующееся альтернативными подходами к достижениям западной культуры и цивилизации; под этим ярлыком активно развивается с 1970-х годов.

«Action News» — формат подачи и программы местных новостей, разработанный телевизионным режиссером Мелом Кампманном (1931–2016) в 1970 г.

«Dragnet» (1951–2004) — американская полицейская мультимедийная франшиза (теле-, радио— и киносериал), созданная американским актером, продюсером, режиссером и сценаристом Джоном Рэндолфом (Джеком) Уэббом (1920–1982). Опознаваемые музыкальные позывные сериала («Впереди опасность») восходят к музыкальной теме фильма-нуар «Убийцы» («The Killers», 1946), снятому по одноименному рассказу Эрнеста Хемингуэя (1927) американским режиссером Робертом Сиодмаком (1900–1973), написанной американо-венгерским композитором Миклошем Рожей (1907–1995).

«Brach’s» (c 1904) — американская кондитерская компания, среди прочего выпускает т. н. «bridge mix» — ассорти орехов, цукатов и конфет в шоколадной глазури.

«Hi-C» (c 1946) — фруктовый прохладительный напиток, выпускается подразделением компании «Кока-Кола».

«Fisher-Price» (с 1930) — американская компания, производящая развивающие игрушки для младенцев.

Парафраз рекламного лозунга фильма «Чужой» (1979) британского режиссера Ридли Скотта (р. 1937).

«TV Guide» (с 1948) — американский журнал с телепрограммой и телевизионными новостями, выходит два раза в месяц.

Имеется в виду неонуар американского режиссера Джеймса Фоули (р. 1953) «В упор» (At Close Range) — криминальную драму по мотивам реальных событий, связанных с действиями банды Брюса Джонстона-ст. (1939–2002) в пенсильванской глуши в 1960–1970-е годы.

«Time» (с 1923) — американский еженедельный новостной журнал.

Большое путешествие — в XVIII в. длительное путешествие молодого аристократа по Франции, Италии, Швейцарии и европейским странам после окончания учебного заведения.

«Canned Heat» (c 1965) — американская блюз— и буги-роковая группа из Лос-Анджелеса. Названа в честь жаргонного обозначения консервированного топлива марки «Стерно» (с 1900).

Имеется в виду «Грань безумия» (Edge of Sanity, 1989) — британский фильм ужасов французского режиссера Жерара Кикойна по мотивам готической повести «The Strange Case of Dr Jekyll and Mr Hyde» (1886) шотландского писателя Роберта Льюиса Стивенсона и историй о Джеке-потрошителе. В главной роли снялся американский актер и певец Энтони Пёркинз (1932–1992), знаменитый благодаря своей роли Нормана Бейтса в фильме Алфреда Хичкока «Психоз» (Psycho, 1960). «R» (restricted) — категория Американской киноассоциации, присваиваемая фильмам, которые не рекомендуются для просмотра детям до 17 лет без сопровождения взрослых.

Имеется в виду Джин Рейбёрн (1917–1999) — ведущий популярной телевикторины «Match Game» (с 1962).

Скорее всего имеется в виду американский комедийный сериал «Perfect Strangers» (1986–1993) Дейла Макрейвена.

Назван в честь главного героя романов американского писателя Марка Твена (Сэмюэла Лэнгхорна Клеменса, 1835–1910) Черники Финна, в русской и советской традиции именуемого «Гекльберри».

«Jaws» (1975) — триллер американского режиссера Стивена Спилберга по одноименному роману Питера Бенчли (1974) о гигантской акуле-людоеде.

«The Twilight Zone» (с 1959) — американская мультимедийная франшиза о паранормальных или макабровых явлениях, созданная Родом Серлингом (1924–1975). Опознаваемые музыкальные позывные первоначального телесериала написаны румыно-французским композитором и дирижером Мариушем Константом (1925–2004).

«Fiend Without a Face» (1958) — британский фантастический фильм ужасов режиссера Артура Крэбтри (1900–1975).

Отсылка к песне Мика Джаггера и Кита Ричардса «You Can't Always Get What You Want», вошедшей в альбом «The Rolling Stones» «Let It Bleed» (1969).

«Chicago Cubs» (с 1876) — профессиональная бейсбольная команда, базирующаяся в Чикаго.

Кристаллическая форма кокаина (жарг.).

Управление по борьбе с наркотиками.

«People» (с 1974) — американский еженедельный журнал светских новостей и очерков.

Национальное управление по аэронавтике и космонавтике.

Сосиска в кукурузном тесте на палочке.

«Showtime» (с 1983) — платный кабельный телеканал, специализирующийся на показе фильмов и развлекательных программ.

Неонуар-сказка «Batman» (1989) американского режиссера Тимоти Уолтера (Тима) Бёртона (р. 1958) был выпущен в США на видеокассетах 15 ноября 1989 г., почти через полгода после премьеры, что было беспрецедентно быстро.

«As the World Turns» (1956–2010) — американская телевизионная драма («мыльная опера»), «братский проект» «Guiding Light» (1952–2009) — самой долгоживущей «мыльной оперы» в истории американского телевидения, предварявшейся одноименным радиосериалом (1937–1956). «The Bold and the Beautiful» (с 1987) — американская «мыльная опера».

«Vanity Fair» (1913–1936; с 1983) — американский журнал популярной культуры, моды и текущих событий.

Нора Чарлз — героиня детективного романа «Худой мужчина» (The Thin Man, 1934) американского писателя Сэмюэла Дэшила Хэмметта (1894–1961) и его многочисленных экранизаций и радиопостановок. Энрико Сальваторе (Крысеныш) Риццо — хромой жулик и сутенер, персонаж романа американского писателя, драматурга и актера Джеймса Лео Херлихая (1927–1993) «Полуночный ковбой» (1965) и его одноименной экранизации (1969) режиссера Джона Шлесинджера (1926–2003), где его сыграл Дастин Хоффман.

Речь об американском фильме ужасов «The Leech Woman» (1960) режиссера Эдварда Дейна (1907–1984). В американском прокате обычно шел спаренным сеансом с британским фильмом ужасов «Невесты Дракулы» (The Brides of Dracula, 1960) режиссера Теренса Фишера.

Строка из трагедии Уильяма Шекспира «Макбет», акт III, сцена 3, пер. В. Рапопорта; фраза стала названием романа (1952) американского писателя и композитора Пола Боулза (1910–1999).

Джулиус Генри (Брюзга) Маркс (1890–1977) — американский комедийный актер, писатель, звезда театра, кино, радио и телевидения, один из самых выдающихся комиков США.

«Cleveland Indians» (с 1894) — американская профессиональная бейсбольная команда, базируется в штате Огайо.

Имеется в виду документальный фильм американского режиссера Майкла Уодли «Woodstock» (1970) о контркультурном музыкальном фестивале, происходившем в августе 1969 года.

Братья Альберт (1926–2015) и Дэвид (1931–1987) Мэйслес — американские кинодокументалисты, работавшие в документальном жанре «прямого кино». Рэнди путает: «Вудсток» они не снимали — они были режиссерами документального фильма о гастролях «The Rolling Stones» в США, закончившихся катастрофическим выступлением группы на бесплатном концерте в Алтамонте 6 декабря 1969 года, «Дай мне кров» (Gimme Shelter, 1970).

«MoonPie» (с 1917) — традиционное кондитерское изделие американского Юга: две галеты из непросеянной пшеничной муки с прослойкой маршмэллоу, в шоколадной или иной глазури.

Имеется в виду британская хард— и блюз-роковая группа «Led Zeppelin» (преимущественно 1968–1980), считающаяся одним из родоначальников стиля «heavy metal».

До скорого (исп.).

Отсылка к «Книге общей молитвы» — официальному молитвеннику и требнику англиканской церкви, впервые изданному в 1549 г.

Исправительная тюрьма Мэрион в штате Иллинойс была построена и открыта в 1963 г., на замену тюрьме Алькатрас в Сан-Франциско, закрытой тогда же. В 1983 г. из-за убийства двух офицеров охраны членами «Арийского братства» и общего уровня насилия среди заключенных введен режим сверхстрогой безопасности, отмененный лишь в 2006 г.

Ашер Браун Дюран (1796–1886) — американский художник «школы реки Гудзон», объединявшей пейзажистов, испытавших на себе сильное воздействие романтизма. Здесь, видимо, речь идет о репродукции его картины «Индейская всенощная» (1847), долгое время обозначавшейся таким названием.

Кристофер Хьюстон (Кит) Карсон (1809–1868) — американский торговец, траппер, военный, генерал Индейских войн, легенда фронтира.

«Republic Pictures» — американская кинокомпания, работавшая с 1935 по 1967 г., специализировалась на вестернах, приключенческих и фантастических киносериалах и фильмах категории Б.

Отдел полиции.

Отсылка к песне Джона Леннона и Пола Маккартни «I Am the Walrus» (1967).

Вице-адмирал Королевского флота Уильям Блай (1754–1817), британский колониальный администратор, в 1789 г. командовал торгово-исследовательским судном «Щедрость», на котором произошел мятеж экипажа, и капитана с верными ему людьми высадили на шлюпке в открытое море; они благополучно добрались до Тимора, покрыв расстояние около 4000 миль. Случай послужил основой для романа англо-американского путешественника и писателя Чарлза Бернарда Нордхоффа (1887–1947) и американского писателя Джеймса Нормана Холла (1887–1951) «Мятеж на „Щедрости“» (1932, неоднократно экранизированном. В экранизации 1962 года режиссера Льюиса Майлстоуна (Лейбы Мильштейна, 1895–1980) американский актер Марлон Брандо (1924–2004) сыграл предводителя бунтовщиков лейтенанта Флетчера Крисчена (1764–1793). На съемках фильма он так полюбил природу Полинезии и Таити, что действительно купил атолл Тетиароа из 12 крохотных островков в Наветренной (восточной) группе островов Общества Французской Полинезии, где учредил исследовательскую лабораторию по защите птиц и черепах.

В Южной (2-й) башне Всемирного торгового центра в Нью-Йорке (1973–2001) 76-й этаж был техническим.

Ясно? (исп.)

«Public Broadcasting Service (PBS)» (с 1969) — американская некоммерческая служба телевизионного вещания. «National Geographic» (c 1888) — официальный журнал Национального географического общества США, одной из крупнейших некоммерческих научных и образовательных организаций в мире. Выпускает телевизионные программы с 1964 г.

Стив Макгарретт — главный герой американского полицейского телесериала «Hawaii Five-O» (1968–1980). «Florsheim Shoes» (с 1892) — американская марка обуви.

«Super 8» — формат кинопленки, разработанный в 1965 г. фирмой «Истмен-Кодак» и предназначенный преимущественно для домашних киносъемок.

Отсылка к американскому фильму ужасов британского режиссера Альфреда Джозефа Хичкока (1899–1980) «Psycho» (1960), основное действие которого происходит в мотеле.

«L.A. Style» (с 1982) — американский ежемесячный женский журнал.

«Pop Goes the Weasel» — английская народная детская песенка-игра и некогда популярный танец, известные по крайней мере с 1853 г.

«Two Thousand Maniacs!» (1964) — американский эксплуатационный фильм ужасов режиссера Гершелла Гордона Льюиса (1926–2016). «Cannibal Holocaust» (1980) — итальянский эксплуатационный фильм ужасов режиссера Руджеро Деодато (р. 1939).

Анимированные эльфы, одни из самых знаменитых персонажей рекламы с 1968 г., рекламируют продукцию компании «Киблер» (с 1853), производящую печенье, крекеры и другую выпечку.

Один из псевдонимов Хенри Маккарти (1859–1881), легендарного изгоя и бандита Дикого Запада, больше известного как Пацан Билли.

«Mirage» (1965) — триллер канадско-американского режиссера Эдварда Дмитрика (1908–1999) по роману американского писателя Говарда Мелвина Фаста (1914–2003) «Падший ангел» (Fallen Angel, 1952), в главной роли — американский актер Грегори Пек (1916–2003).

Имеются в виду, конечно, иконы американской и мировой поп-культуры актер Джеймс Дин и певец Элвис Пресли.

Внутренняя налоговая служба США.

Первый сорт (искаж. исл.).

«Playboy» (c 1953) — американский мужской журнал стиля и развлечений.

Сим победиши! (лат.) По преданию, эту фразу будущий римский император Константин I Великий увидел в небе рядом с крестом перед победоносной битвой с тогдашним правителем Древнего Рима императором Максенцием у Мульвиева моста недалеко от Рима в 312 году н. э.

«M — Eine Stadt sucht einen Mörder» (1931) — триллер немецко-американского режиссера Фридриха Кристиана Антона (Фрица) Ланга (1890–1976), с венгерско-немецко-американским актером Петером Лорре (Ласло Левенштейн, 1904–1964), чей персонаж, серийный удбица-педофил, и произносит фразы, приводящиеся выше и ниже.

Не так ли? (искаж. фр.).

Отсылка к картине французского художника-реалиста Жана Дезире Гюстава Курбе (1819–1877) «L'Origine du monde» (1866).

Сильвия Плат (1932–1963) — американская поэтесса и романистка. Упоминаемое сравнение есть в ее полуавтобиографическом романе «The Bell Jar» (1963).

Вампирелла (с 1969) — сверхгероиня-вампир, созданная американским редактором и писателем Форрестом Дж. Акерманом (1916–2008) и художником Триной Роббинс (р. 1938).

Вполголоса (ит.).

Реплика Нормы Десмонд в исполнении американской актрисы Глории Свенсон (1899–1983) из фильма-нуар австро-американского режиссера Билли Уайлдера (1906–2002) «Бульвар Сансет» (SUNSET BLVD., 1950).

«Denver Broncos» (с 1959) — профессиональная команда американского футбола, базирующаяся в Денвере.

Моррис Барни Дэлиц (1899–1989) — американский гангстер, предприниматель, владелец казино и филантроп, в значительной мере сформировавший Лас-Вегас в известном нам виде.

Las Vegas Strip — примерно семикилометровый участок бульвара Лас-Вегас. Здесь находится большинство крупнейших гостиниц и казино агломерации Лас-Вегаса, при этом Полоса лежит за пределами самого города и административно относится к его пригородам.

«Union Pacific Railroad» — железная дорога до Западного побережья, решение о строительстве которой Конгресс США принял в 1862 г., а в 1869 г. в Юте был забит «золотой костыль» и открыто движение.

Университет Невады в Лас-Вегасе.

Фримонт-стрит — наряду с Полосой одна из наиболее известных улиц Лас-Вегаса с самыми популярными казино, находится в старом центре города. Из-за обилия неоновых вывесок западная часть улицы получила название «Блескучая балка» (Glitter Gulch).

4-F — официальное обозначение категории призывников, не годных для прохождения военной службы из-за физических или умственных недостатков, введена в 1917 г.

«The Thunderbird» — первоначальное название (1948–1976) лас-вегасской гостиницы и казино «El Rancho», закрытой в 1992-м и окончательно разрушенной в 2000 г. «Desert Inn» — гостиница и казино в Лас-Вегасе, существовавшая с 1950 по 2000 г.

«Viva Las Vegas» (1964) — американский мюзикл с Элвисом Пресли в главной роли и одноименная песня из него.

«Greyhound Lines, Inc.» (с 1914) — американская корпорация, занимающаяся междугородными автобусными перевозками.

«Three’s Company» (1977–1984) — американский комедийный сериал, основанный на британском комедийном сериале «Мужчина в доме» (Man About the House, 1973–1976).

Владзи Валентино Либераче (1919–1987) — американский эстрадный пианист, певец и актер, в 1950–1970-х годах — самый высокооплачиваемый артист в мире. Музей Либераче в Лас-Вегасе, где хранились сценические костюмы, автомобили, украшения и музыкальные инструменты, существовал с 1979 по 2010 г.

Лестер Бен Бинион (1904–1989) — американский профессиональный преступник, основатель подпольной игровой сети в штате Техас, впоследствии открыл легитимное казино в Лас-Вегасе.

«Tom and Jerry» (с 1940) — американский анимационный комедийный киносериал, созданный Уильямом Денби Хэнной (1910–2001) и Джозефом Роландом Барберой (1911–2006), и его герои, кот и мышонок соответственно.

«Light My Fire» (1966) — песня американской группы «The Doors» (1965–1973), вошедшая в их первый альбом (1967).

Перелетная птица (нем.). Так называются различные немецкие и немецкоязычные (Австрия, Швейцария, Люксембург) культурно-образовательные и туристические молодежные группы и клубы, впервые появившиеся в 1896 г.

Реплика из приключенческого неовестерна «Сокровища Сьерра-Мадре» (The Treasure of the Sierra Madre, 1948) по одноименному роману (1927) немецко-мексиканского писателя Б. Травена (1882/1890?–1969?), где роль Фреда Доббза сыграл американский актер Хамфри Богарт (1899–1967).

Джесси Вудсон Джеймс (1847–1882) — американский изгой и преступник, грабитель банков и поездов.

Верно? (исп.)

«Plan 9 from Outer Space» (1959) — американский низкобюджетный фантастический фильм ужасов режиссера Эдварда Дэвиса (Эда) Вуда-мл. (1924–1978), признанный худшим фильмом в истории кино и обретшим культовый статус. Закадровый голос в нем принадлежит Джерону Крисвеллу, американскому духовидцу, знаменитому своими неверными предсказаниями, более известному под сценическим псевдонимом Удивительный Крисвелл.

«Enterprise» — название нескольких космических кораблей из американской мультимедийной франшизы «Звездный путь» (Star Trek), созданной американским телесценаристом и продюсером Юджином Уэсли (Джином) Родденберри (1921–1991) в 1966 г.

«Forbidden Planet» (1956) — американский фантастический фильм режиссера Фреда Маклеода Уилкокса (1907–1964) о несчастливой любви землянина и инопланетянки. Звуковую дорожку к фильму сочинили американские первопроходцы электронной музыки Биби (1925–2008) и Луи (1920–1989) Бэрроны.

Персонажи американского комедийного сериала «Остров Гиллигана» (Gilligan's Island, 1964–1967), созданного американским телевизионным продюсером Шервудом Чарлзом Шварцем (1916–2011).

Управление полиции Лас-Вегаса, окружной прокурор.

Семейный суд в США действует в ряде штатов и предназначен для разрешения возникающих в семье неурядиц.

«Los Angeles Dodgers» (с 1883) — американская профессиональная бейсбольная команда, базируется в Лос-Анджелесе.

«Hooray for Hollywood» (1937) — песня Ричарда Армстронга Уайтинга из американской романтической музыкальной комедии Базби Беркли «Hollywood Hotel».

На месте (лат.).

«Lord Jim» — роман польско-британского писателя Джозефа Конрада.

«That’s All Right Mama» (1946) — песня американского блюзового автора-исполнителя Артура Уильяма («Большого мальчика») Крудапа (1905–1974), ставшая популярной в исполнении Элвиса Пресли (1954).

«Colonial Williamsburg» — музей «живой истории» и тематический парк в историческом квартале Уильямсбурга, столицы колонии Вирджиния, существует с конца 1920-х годов.

Реплика Уилларда из эпической военной драмы о Вьетнамской войне «Апокалипсис сегодня» (Apocalypse Now, 1979) американского режиссера Фрэнсиса Форда Копполы (р. 1939). В повести Джозефа Конрада «Сердце тьмы» (Heart of Darkness, 1899), по мотивам которой был снят фильм, этой фразы нет.

Джон Мильтон. Потерянный рай. — Перевод А. Штейнберга.

Намек на британско-американский приключенческий фильм «Африканская королева» (The African Queen, 1951) режиссера Джона Хьюстона по мотивам одноименного романа (1935) британского писателя Сесила Скотта Томаса (1899–1966), где главную женскую роль сыграла американская актриса Кэтрин Хепбёрн (1907–2003).

«The Naked City» (1948) — фильм-нуар американского режиссера Джулиуса (Жюля) Дассена (1911–2008).

Вымышленный остров, на котором обитало гигантское гориллообразное существо, впоследствии названное Кинг-Конгом, а также некоторые другие мутанты и/или реликты, из мультимедийной франшизы «King Kong» (с 1933).

«Octopus’s Garden» (1969) — песня Ринго Старра (Ричарда Старки, р. 1940) из альбома «The Beatles» «Abbey Road».

«Gwine to Run All Night, or De Camptown Races» (1850) — «менестрельная» песня «отца американской музыки» Стивена Коллинза Фостера (1826–1864).

«Oakland Raiders» (с 1960) — американская профессиональная футбольная команда, базируется в Калифорнии.

Ирвин Пол Лазар (1907–1993) — американский агент, представлявший интересы как артистов, так и писателей.

Wile E. Coyote и Road Runner (c 1949) — мультипликационные персонажи киносериалов «Песенки с приветом» и «Нескучные наигрыши» (Merrie Melodies) кинокомпании «Warner Brothers» (с 1923).

Имеется в виду «Kyai Kanyut Mesem» — один из лучших комплектов гамелана в Индонезии, который хранится в Большом павильоне Пендопо в Суракарте.

Намек на американский фантастический фильм ужасов «Вторжение похитителей тел» (Invasion of the Body Snatchers, 1956) по роману американского писателя Джека Финнея.

«À bout de souffle» (1960) — драма французского режиссера Жана-Люка Годара (р. 1930), одна из первых и наиболее характерных картин «французской новой волны».

«Orion Pictures» (с 1978) — американская кинокомпания, подразделение «Метро-Голдвин-Майер».

«Monogram Pictures» (1931–1979) — американская кинокомпания, производившая преимущественно низкобюджетные фильмы в 1931–1953 гг.

«Vogue» (с 1892) — американский ежемесячный женский журнал мод и стиля жизни.

Ложная цитата из мультимедийной франшизы «Звездный путь», в такой формулировке в оригинальном телесериале нигде не произносится.

«Актерская ассоциация за справедливость» (с 1913) — профсоюз актеров и режиссеров, работающих в «законном» театре.

Реплика Терминатора из одноименной мультимедийной киберпанковой франшизы (с 1984).

«Guns & Ammo» (с 1958) — американский ежемесячный журнал, посвященный стрелковому оружию и всем видам стрельбы и охоты.

«The Raven» (1935) — американский фильм ужасов режиссера Лью Лэндерса (Луиса Фридландера, 1901–1962) по мотивам одноименного стихотворения Эдгара Аллана По. В главных ролях снялись звезды немого кино и фильмов ужасов английский актер Борис Карлофф и венгерско-американский актер Бела Лугоши.

Джоан Кроуфорд (ок. 1904–1977) — американская кино— и телевизионная актриса и танцовщица.

«Ghostbusters» (1984) — американская фантастическая комедия словацко-канадского режиссера и продюсера Айвена Райтмана (р. 1946) и несколько продолжений.

Tweety Bird (с 1941) и Sylvester J. Pussycat Sr. (с 1939) — персонажи мультипликационных сериалов «Песенки с приветом» и «Нескучные наигрыши».

Речь о песне американской певицы, актрисы и автора-исполнителя Долли Ребекки Партон (р. 1946) «I Will Always Love You» (1973), исполненной американской певицей и актрисой Уитни Элизабет Хьюстон (1963–2012) в романтическом триллере «Телохранитель» (The Bodyguard, 1972) британского режиссера Мика Джексона (р. 1943).

Южнокалифорнийский университет.

Выражение принадлежит древнегреческому философу Аристотелю (384–322 до н. э.), популярным в западной культуре стало благодаря французскому писателю-гуманисту Франсуа Рабле (1494–1553).

Возможно, имеется в виду многосерийная американская телевизионная полицейская драма «Renegade» (1992–1997).

«Ben-Hur: A Tale of the Christ» (1880) — роман американского юриста, генерала, губернатора территории Нью-Мексико и писателя Льюиса (Лью) Уоллеса (1827–1905), считается одной из важнейших христианских книг XIX века.

Имеется в виду Джон Джеймс Одюбон (Жан Рабэн, 1785–1851), американский орнитолог, художник и писатель-натуралист. В 1840 году начали выходить его «Птицы Америки» (1840–1844). Вся сцена представляет собой пародию на сцену между Филипом Марлоу и Агнес в магазине редкой книги Гайгера из романа американского писателя Реймонда Чандлера (1888–1959) «The Big Sleep» (1939) и последовавших экранизаций.

Пародируется название итало-американского независимого фильма ужасов «Dawn of the Dead» (1978) американского режиссера Джорджа Эндрю Ромеро (1940–2017).

Ли Марвин (1924–1987) — американский актер кино и телевидения. Энжелин Дикинсон (Браун, р. 1931) — американская актриса.

В «Убийцах» Рейган сыграл Джека Браунинга — гангстера, рядящегося в добропорядочного предпринимателя. После этого он выступал главным рупором консерваторов в президентской кампании Барри Голдуотера 1964 г.

«Fantasia» (1940) — американский анимационный фильм производства Уолта Диснея (1901–1966).

«The Bonfire of the Vanities» (1990) — американская сатирическая комедия режиссера Брайана Расселла де Пальма (р. 1940) по мотивам одноименного романа (1987) американского писателя Томаса Кеннеди (Тома) Вулфа-мл. (1930–2018).

«Актерская студия» (с 1947) — организация профессиональных актеров, театральных режиссеров и драматургов.

Лоренс Стюарт (Лэрри) Толбот, он же «Человек-волк» — персонаж фильма ужасов американского режиссера Джорджа Уэггнера (1894–1984) «The Wolf Man» (1941).

Фраза из романа Реймонда Чандлера «Прощай, моя красавица» (1940) и его экранизации Эдварда Дмитрика «Это убийство, моя милочка» (1944) с американским певцом и актером Р. Пауэллом (1904–1963) и американской актрисой К. Тревор (Уэмлингер, 1910–2000) в главных ролях.

Солнце и тень (исп.).