Давным-давно, задолго до того, как христианство начало зарождаться на славянских землях, проникая в сердца и умы народа, люди были язычниками. Они поклонялись своему пантеону богов: проводили магические ритуалы, приносили им жертвы и просили одарить своей милостью.

Одни Боги были благосклонны к смертным, посылая им дожди, богатые урожаи, плодовитость и многое другое. Иные же презирали людей, оставаясь глухими к их мольбам и считая их недостойными своего величественного внимания.

Но вопреки упорству и противостоянию некоторых собратьев божественного пантеона, человеколюбцы порой наделяли смертных божественной искрой, редким талантом, благодаря которому в достойных зарождался дар. Для богов подобная искра была лишь крупицей их могущества, но для людей ー великое чудо.

Отсюда, с незапамятных времён, в нашем мире и появилась магия.

Когда Ядвига вернулась, Николас спал. Инга заботливо накрыла парня тонким одеялом.

— Пусть поспит немного. Он потерял много крови и совершенно обессилен.

Мать обеспокоенно взглянула на дочь и лишь по одному её затравленному взгляду всё поняла.

— Сильно бранился?

— Ничего особенного, всё как и всегда.

Ядвига неспешно подошла к спящему и тихо присела рядом, сомкнув на коленях руки в замок.

— Доченька, не злись на отца. Он добрый и любит тебя, но в последнее время ему сложнее справляться с трудностями и следить за всем. Ты растешь, а он не молодеет. Ты же знаешь, как он дорожит тобой.

— Знаю, но с каждым разом мне всё сложнее принимать его таким. У меня ведь тоже есть чувства, желания, мечты. А он только и вторит, что о даре и обязанностях. Я ведь не против помогать людям и для этого совсем не обязательно запирать меня дома.

Инга тяжело вздохнула, понимая, о чем говорит её девочка, но побороть упрямство мужа было попросту невозможно.

Тряхнув головой и отгоняя печальные мысли, женщина кивнула в сторону лежащего на широкой лавке паренька.

— Я уговорила Веслава оставить его тут до утра. Когда проснется, он уведет Николаса домой, и им уже займётся Зофья. Ты сделала всё, что в твоих силах.

Ядвига понимала, что иного быть и не могло, но всё же ей казалось, что папа, будучи старостой деревни, должен был проявить больше сострадания к оказавшемуся в беде человеку.

— Наверное, так будет лучше, только… — девушка умоляюще взглянула на мать, — позволь мне остаться рядом с Николасом до первых петухов. Я должна быть уверена, что состояние его не ухудшается.

— Тебе не о чем волноваться. Я прослежу за этим.

— Ты устала, а я точно не усну до утра.

Поразмыслив, Инга нехотя согласилась.

— Ну хорошо, только тебе стоит привести себя в порядок и переодеться. Я принесла в твою комнату ведро теплой воды. Умойся, да причеши волосы. Испорченное платье брось в печь. Поутру я его сожгу.

Ядвига не видела своего отражения, но была уверена, что вид имела пугающий. Она опустила взгляд и с сожалением пригладила ладонью испачканную и разорванную юбку. Мать права: ей необходимо было привести себя в порядок и смыть утомление. Вода всегда действовала на девушку волшебным образом, очищая разум и снимая усталость.

— Благодарю, матушка, за заботу. Я вскоре вернусь.

Она поднялась и поспешила к себе.

В комнате было пугающе темно, поэтому Ядвига взяла со стола огниво и зажгла стоящую рядом свечу. Освещая себе путь, она подошла к круглому, потемневшему по краям зеркалу, висящему напротив входной двери, и с огорчением признала, что вид у неё был скверный. Белое, перепачканное пылью лицо утратило привычный румянец, под глазами появились темные круги, а на лбу пролегла тонкая напряженная морщинка. Она выглядела усталой и измученной. К тому же, в спутанных огненных локонах застряли мелкие листочки и веточки. Странно, но она была настолько напряжена и сосредоточена, пока тащила раненого, что даже не замечала, как ветки цепляли и тянули волосы.

— Неудивительно, что папа так разозлился. Представляю, что он мог подумать, когда увидел меня в таком виде.

Она вернула свечу на место и поспешно разделась. Взяла тряпку, аккуратно свисающую из ведра, и, смочив её тёплой водой, стала обтирать лицо, руки, живот, ноги. Потом привела волосы в порядок, расчесав деревянным гребешком, и облачилась в длинную шерстяную юбку, расшитую красными цветами, белую рубашку из грубого льняного полотна, а на ноги надела короткие кожаные сапожки.

Ещё раз осмотрела себя в зеркале и, довольно кивнув своему отражению, улыбнулась.

— Вот теперь я не похожа на полуденницу, как выразился отец.

Она поспешила вернуться в переднюю.

Мать подарила своей ди́тятке родительский поцелуй в лоб и ушла к себе, оставив Ядвигу один на один со спящим.

Девушка поставила рядом с лавкой стул и расположилась так, чтобы иметь возможность наконец хорошенько рассмотреть нежданного гостя.

Хоть молодые люди и жили в одной деревне, но Ядвига с трудом припомнила, когда последний раз его видела.

«Да, мне было всего 12, когда мы в последний раз играли вместе. А после…почти не общались. Кажется, последние пару лет я вообще не видела его в деревне, ведь редко появлялась в центре», — она думала про себя, боясь нарушить хрупкий, тревожный сон бывшего друга.

Ядвига осторожно потянулась вперед и с любопытством стала разглядывать затаившееся в полумраке лицо.

«А он возмужал, вытянулся. Я бы сказала, что красив…даже очень».

Щёки опалил густой румянец смущения, словно её самые сокровенные и тайные мысли могли быть услышаны посторонними.

Но несмотря на чувство того, что всё это неправильно, девушка не смогла отказать себе в удовольствии. Только сейчас, после всей суеты и паники, у неё появилась возможность тайком полюбоваться тем, как сильно изменился Николас.

Его светлые в детстве брови теперь потемнели и стали более густыми, нос вытянулся, став более прямым и острым, скулы высокие, точеные, а губы узкие и красиво очерченные. Каштановые, слегка вьющиеся волосы дополняли картину, подчеркивая мужественную привлекательность молодого человека. Он был худощав, не слишком высок, но на полголовы выше Ядвиги. Фантазируя она наделила парня исключительно благородными чертами характера и доброй, очаровательной, почти детской улыбкой.

— И чего же не спит моя спасительница? — внезапно приоткрыв левый глаз, поинтересовался Николас.

Ядвига в испуге отпрянула, округлив глаза и прижимая руку в груди, где бешено заколотило сердце.

— Ты напугал меня!

— Прости, — с сожалением ответил он.

Искренность в мужском голосе тронула сердце девушки. Переводя дух, она немного расслабилась и, раз уж больной проснулся, стала интересоваться его самочувствием.

— Как нога?

— Болит.

— Голова не идёт кругом? Не мутит?

— Нет, с этим полный порядок.

— Не знобит?

— Нет.

— Ты же Ядвига, верно? — инициатива задавать вопросы перешла в другие руки.

Будущая целительница спокойно кивнула.

— Да, это я.

— Я давно тебя не видел. Ты так изменилась.

— А ведь я тебя тоже не сразу признала. Стало быть, и ты изменился.

— Мы давно не дети… но почему тебя не было видно в деревне?

Собеседница пожала плечами, уклоняясь от прямого ответа.

— Дела, обязанности, обучение… сам понимаешь.

Внезапно Ядвиге показалось, что она упустила важную часть своей жизни, отчего улыбка померкла, оставляя в душе тягостное чувство пустоты и разочарования.

— Знаешь, а без тебя было уже не так весело играть.

— Не с кем было сливы воровать из соседского сада?

Внезапно оказалось, что подобная нелепица, которую даже воспоминаниями было трудно назвать, смогла растопить лёд и стереть неловкость между бывшими друзьями. Молодые люди тихо рассмеялись. Казалось, Николас позабыл о больной ноге, а Ядвига — о проблемах с отцом и вынужденном одиночестве.

— Не поверишь, но после того, как ты перестала гулять с нами, мне так и не удалось ограбить ни одного сада.

— Ты говоришь глупости… — смеясь возразила девушка.

— Зато ты улыбаешься, — спокойно добавил Ник, искренне наслаждаясь блеском смеющихся глаз.

Ядвига ощутила на своей коже лёгкое тёплое прикосновение. Опустив глаза, она увидела, что мужские пальцы осторожно касаются её руки. Оставалось лишь догадываться, что мог значить подобный жест, но Ник поспешил объясниться, перетягивая удивлённый взгляд на себя.

— Я обязан тебе жизнью. Могу лишь представить, что бы со мной стало, если бы ты не нашла и не спасла меня. Тебя послали сами боги.

— Не думаю, что боги. К тому же, помнится, ты не единожды уже благодарил меня.

— Разве этого может быть достаточно за спасение жизни?

В соседней комнате послышались тихие шаги, и Ядвига отдернула руку, беспокойно поглядывая в сторону. Если зайдет мать, то ничего дурного не случится, но если это будет отец, Николас рискует быть выставленным из дома раньше того, как солнце покажется на горизонте. К счастью, звуки быстро стихли, вновь погружая дом в сонную тишину.

— Тебе нужно отдохнуть. Утром отец поможет тебе добраться домой, а сейчас закрывай глаза и восстанавливай силы.

— А разве тебе не нужно отдыхать?

— За меня не переживай. Я подожду, пока ты уснешь, и вернусь к себе.

Приятное чувство тепла и радости растеклись в груди у мужчины от одной только мысли, что Ядвига будет рядом. Неожиданная встреча, пусть и в подобных обстоятельствах, стала для него волнительным событием. Девушка сразу привлекла его внимание и, кажется, забыть о ней было просто невозможно.

— Спи, — успокаивающим голосом шептала одаренная, — спи.

Тяжёлые веки парня опустились, и он провалился в темноту.

Ядвига наслала на него сонливость, чтобы помочь скорее отойти в царство грез и сновидений. Люди всегда быстрее восстанавливались во сне, а малые дети ускоренно росли. Сон был прекрасным помощником целителей и врачевателей.

Воротясь домой, Ядвига с облегчением выдохнула. На её удачу, родителей не было, а это значило, что лучшего момента для того, чтобы собрать всё необходимое в дорогу, может и не быть.

Она поспешила в комнату и собрала дорожную сумку, положив туда самое необходимое. Брать много вещей нельзя: заметят. Поэтому оставалось довольствоваться малыми запасами. К самому необходимому она отнесла чистую рубаху, которую с любовью вышивала долгими зимними вечерами, флягу с водой, самые редкие травы, которые было трудно достать, и несколько пузырьков со снадобьями.

После того, как всё было аккуратно спрятано, Ядвига ушла на кухню, где, как примерная дочь, она приготовила для родителей похлёбку и испекла в печи свежие, душистые лепешки. Впрочем, после, как плохая дочь, припрятала для побега два коржа и кусок вяленого мяса.

Но самое важное, без чего Ядвига никогда бы не ушла, это была маленькая черная книга, завещанная покойной колдуньей.

Каждую свободную минуту Ядвига пряталась по углам и читала, читала, читала. Каждое слово буквально впивалось в её молодой пытливый ум, навсегда оставляя в памяти заветные слова. Прошло совсем немного времени, но она уже знала четверть из описанных ритуалов и заклинаний.

Однажды Веслав увидел в руках дочери книгу, которую тут же признал. Ему сделалось дурно, как в ту самую тёмную в его жизни ночь. На несчастного с новой силой нахлынули призрачные воспоминания прошлого, распаляя в груди адское пламя, от которого сперло и без того затрудненное дыхание. И лишь любимое сияние добрых зелёных, полных непонимания и тревоги глаз смогло вырвать мужчину из пучины мучительного отчаяния. Всё прошло. Жена с дочерью рядом. Они живы и здоровы. Плата за жизнь была отдана и больше ужасы минувшего над ним не властны.

Веслав не спрашивал, откуда взялась книга, но точно знал, что так должно было случится. Он не вмешивался, а Ядвига с упоением продолжала свое обучение.

Окончательно покончив со сборами, девушка всмотрелась в своё отражение.

— Разве могу я так поступить с отцом и матушкой? — она застыла в ожидании, словно зеркальная копия сейчас ответит и утешит её, сказав, что она всё делает правильно, но ответа не было.

— Я себя знаю. Если сбегу, то ни о чём не буду жалеть, с какими бы трудностями не пришлось столкнуться. Однако если останусь — до конца века не прощу себе, что упустила такую возможность.

Она кивнула своему отражению и с уверенностью заявила:

— Отрекусь от дара, если не найду колдунью. Я должна доказать, что достойна благословения богов, а не принимаю всё как должное.

Она опустила взгляд ниже, приподнимая тяжёлую шерстяную юбку и приоткрывая тонкие щиколотки.

— Точно… — задумчиво протянула она. — Это словно иметь ноги и до сих пор не уметь на них ходить.

Подобное сравнение лишь наполнило упрямое сердце решимостью и укрепило в вере, что она всё делает правильно.

Натянув на босые ноги удобные сапожки на низком каблучке, Ядвига надёжно спрятала дорожную сумку от посторонних глаз и вышла в переднюю, откуда донеслись голоса.

Родители воротились домой. Отец стаскивал с ног пыльную обувь, а мама перевязывала голову платком. Она всегда так делала перед тем, как зайти на кухню и приступить к приготовлению ужина.

— Уже всё готово, — ласково улыбнулась дочь, наслаждаясь редким моментом, когда отец был безмятежен.

— В таком случае накрывай на стол. Сейчас и мы подойдем.

Совсем скоро вся семья собралась вместе.

— Сегодня я повстречала мать Николаса. Она просила передать, что он идёт на поправку и уже вольно ходит, уверенно опираясь на больную ногу, — защебетала мама, гордясь своей девочкой.

Ядвига предусмотрительно решила смолчать о том, что уже видела Николаса и даже успела поговорить с ним.

— Я рада, что ему лучше. Слава богам, что удалось помочь ему.

— Ах, Веслав, — мечтательно вздохнула мать, — совсем скоро наша девочка станет целительницей вместо Зофьи. Я так горжусь ею.

Как бы мать не тешилась, но отец оставался, как всегда, задумчив и пугающе молчалив. Конечно, сейчас он не бранился и не сыпал упреки в адрес дочери, но его хмурый взгляд холодил душу Ядвиги.

— Всё в порядке, папа? — как-то неуверенно спросила девушка, виновато улыбаясь.

— Это ты мне скажи.

«Не может быть. Неужели он догадался?» — в ужасе подумала она.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Ничего не хочешь мне рассказать?

Гнетущее молчание повисло в кругу семьи. Веслав хорошо знал свою дочь и за столько лет научился безошибочно определять, когда в её огненной голове зарождалась очередная затея.

— Нет… ничего…

— А мне кажется, что ты что-то задумала. Слишком покорно ведёшь себя, — он грозно нахмурил широкие брови. — Лучше выкладывай всё как на духу. Ведь сама знаешь: будет хуже, если я узнаю от посторонних.

Чтобы не выдать себя, Ядвиге пришлось проглотить обиду и бесстрастно пожать плечами.

— Хотела спросить у тебя позволения на рассвете уйти в лес.

— Зачем это? — Веслав с подозрением покосился на дочь, но, не заметив в ней признаков лжи, продолжил: — Что тебе надобно в лесу? Отвечай.

Ох, как же сильно бедной девушке хотелось прямо сейчас вскочить из-за стола и убежать, вырваться из удушающей отцовской опеки. Он даже представить себе не мог, какую боль приносил дочери своим недоверием и страстным стремлением контролировать каждый её шаг. Порой Ядвиге казалось, что близок тот час, когда каждый вдох можно будет делать лишь с позволения отца.

Оставаясь внешне спокойной, внутри Ядвиге хотелось кричать, но, несмотря на это, она спокойно ответила:

— Необходимо собрать кое-какие травы для нового отвара. Зофья наказала к следующему дню явиться со всем необходимым.

К счастью, не только Веслав за это время научился понимать дочь. Ядвига в свою очередь обучилась искусству владения своими эмоциями при необходимости. Конечно, получалось не всегда и тем более недолго, но этого оказалось достаточно, чтобы изредка добиваться своего, усыпляя бдительность строгого родителя.

— А сама она не может?

— Может. Но в таком случае деревенским доведется обождать ещё денёк, пока она соберёт всё необходимое и вернётся к своей работе.

Веслав недовольно поджал губы, но, кажется, поверил.

— Ну ладно. Пойдешь с первыми петухами, но вернуться должна до начала захода солнца.

Большего Ядвиге и не требовалось. Дня вполне будет достаточно, чтобы уйти далеко и сбить отца со следа. А в том, что он отправится её искать, у девушки не было никаких сомнений. Только поймёт, что она солгала, и тут же бросится вслед.

Остаток времени почти не говорили. Скоро отужинали и разошлись по комнатам.

Пообещав Николасу далеко не забредать от временного лагеря, Ядвига отправилась на поиски места, где могла бы провести ритуал обмена энергией с лесом. Как и в её родных местах, здешняя природа была дивная и чарующая. Раскидистые зелёные кроны деревьев поглощали в себе мягкий солнечный свет, а мертвые сухие ветки, торчащие, словно изломанные старческие руки, резали лучи, бросая кривые тени на пожухлую местами траву, в которой всё ещё упрямо пробивались мелкие цветения. Многолетние пышные кустарники, растянувшиеся вдоль узкой тропинки, как живая изгородь, защищающая случайно заблудшего путника от холодных пронизывающих ветров и косого дождя. Белки озорницы, снующие с ветки на ветку, погруженные в работу заготовки припасов к холодам. Мыши, делающие норы старой сухой листве. Лес дышал, разрастался и продолжал жить своей размеренной жизнью, но всё же было в нем что-то неприветливое, зловещее, пугающее. Словно в его глубоких зарослях притаилось чистое, первобытное зло, отслеживающее неудачливую жертву.

Одаренная шла вперёд, тревожно оглядываясь по сторонам. Лес казался приветливым, но странное ощущения никак не покидало девушку. Ей не было страшно, но всё же, внутри поднималось неприятное ощущение, что каждый её шаг был сопровожден чьим-то пристальным, враждебным взором.

Решив всё же не забредать слишком далеко, Ядвига остановилась у трёх высоких стройных сосен и опустилась между ними на колени. Закрыв глаза и усмирив дыхание, девушка прислушалась к шепоту природы и тихонько запела, плавно покачиваясь, как гнущаяся на ветру березка. С каждым словом сладкий, нежный голосок набирал силу и воздух вокруг, хоть и нехотя, стал мало-помалу наполняться энергией, поблескивая золотистыми искорками и серебряными всполохами. Ядвига наполнялась, но чувствовала, что кто-то противится и мешает переходу. Когда всё закончилось, она открыла глаза и оглянулась. Вокруг никого.

— Кажется, в этом лесу живут не только звери и птицы. Не знаю кто это, но существа с опаской относятся к чужакам. Нужно скорее возвращаться к Нико, немного отдохнуть и выдвигаться в путь. Не хотелось бы мне столкнуться с ночными жителями здешних лесов.

Она поднялась, размяла затекшие ноги и поспешила к лагерю.

Пока спутницы не было, Николас успел развести огонь и подрумянить кусок мяса, который прихватил с собой.

— Закончила? — спросил он, одаривая девушку доброй, теплой улыбкой. За время их краткого, но приятного общения, она стала привыкать к этой обворожительной улыбке и ласковым сияющим глазам с такой нежностью и восхищением глядящим на неё.

— Да, — коротко ответила она, смущённо опуская глаза.

— Присаживайся у костра. Гляжу ты озябла. Лес слишком плотный, чтобы прогреться солнцем. Сыро тут, свежо.

Ядвига послушно подсела к Николасу и протянула ладони ближе к огню, наслаждаясь блаженством тепла, растекающимся по рукам к самой груди. Почти сразу её белые щеки запылали жаром.

— Тепло…

— Пока тебя не было я подрумянил мясо. Вот держи, — он протянул подруге горячий кусок, с которого крупными каплями скатывался растопленный жир и падал на землю.

— Благодарю, но пожалуй откажусь.

— Почему? Выглядит довольно аппетитно.

— Я не ем мясо. Матушка и отец шибко бранились, когда я отказалась. Насильно пытались заставить. Да только кусок в горло не лезет, после того, как услыхала, как животные и птицы говорят со мной.

— Ты кому-нибудь рассказывала об этом?

Ядвига замотала огненной головой.

— Нет. Ты первый, кому я открылась. Знала, что посчитают меня безумной. Обо мне и так разные слухи ходят по деревне. А тебе доверилась. Чувствовала, что ты не испугаешься, не осудишь. Глаза у тебя добрые, а речи искренние. А когда на дороге тебя увидала, поняла, что не ошиблась. Век тебе благодарна буду.

Николас слушал её, не моргая, не дыша. Слушал и чувствовал, как сердце трепыхается в груди. Он не понимал, что с ним происходит, да только замирал от волнения всякий раз, когда Ядвига находилась рядом. Он был готов отправиться с ней хоть на край земли, лишь бы и дальше слышать её нежный голос, чувствовать её присутствие и любоваться пламенной непокорной гривой, рассыпающиеся по изящной, прямой спине.

Сейчас, в пляшущем свете огня, ему казалось, что густые алые пряди ожили и купались в его жгучих, золотых бликах. Ядвига всё глубже проникала в его мысли, от которых он не мог и не хотел избавиться.

— Я бы мог возгордиться и тешиться тому, что теперь ты у меня в должниках, но ни к чему это вовсе. Я и сам тебе задолжал жизнь и с радостью до конца жизни буду отдавать этот долг.

Девушка смотрела на парня широко распахнутыми глазами, ощущая очередной прилив нежности к этому нерадивому юноше. Какое-то большое, чистое и трепетное чувство зародилось в душе, но его природа была ей неизвестна. Никогда ранее она не ощущала ничего подобного даже к самым близким и дорогим сердцу людям — к матери и отцу.

Парень порылся в дорожной сумке и, достав оттуда краюшку хлеба и ломоть сыра, протянул его Ядвиге.

— Вот, держи. Коли мясо тебе противно, то подкрепись этим. Нам нужны силы, путь ещё далек.

— Спасибо.

Она с осторожной благодарностью приняла угощение и принялась с аппетитом есть.

Друзья немного помолчали, а потом Николас, с мечтательной улыбкой, предался светлым воспоминаниям детства, греющим душу.

— Я многое помню с того времени, когда мы были детьми, но самое яркое воспоминание — когда ты упала в реку…словно это было вчера.

— Между прочим, я тогда шибко испугалась, — с упреком возразила девушка.

Но не взирая на хмурую маску на пылающем утонченном личике, Ник продолжал весело хохотать.

— Ха-ха-ха. Точно. Помню-помню, как ты в панике начала барахтаться и кричать, что тонешь.

— А вы как истуканы стояли на берегу и смеялись.

— Прости, Ядвига, но это и впрямь было весело, ведь оказалось потом, что река-то тебе была по колено.

— И ничего это не смешно! Я и впрямь думала, что утону, — но сколько бы она не старалась быть грозной, не смогла сдержать улыбку, а после и вовсе разразилась смехом. — После того случая я сразу научилась плавать.

— Сколько тебе тогда было?

— Семь лет.

Николас задорно добавил:

— Лучше поздно, чем никогда.

Шутя, Ядвига легонько стукнула смеющегося парня по плечу и цокнула язычком.

— Эй, прекрати надо мной потешаться.

— Я помню, как мы играли в детстве, — с теплотой в голосе отозвался повзрослевший соседский мальчишка. — Мне было с тобой так легко и просто… намного интереснее, чем с другими детьми.

— А мне было весело со всеми.

— Конечно. Ты была ещё тем сорванцом.

Внезапно тень печали пролегла между молодыми людьми.

— Как же так получилось, что мы отдалились? — задумчиво спросила девушка, подтягивая ноги к груди и обнимая колени.

Николас вполне серьезно ответил:

— Верно тебе неприятно будет это слышать, но думаю, что всё из-за твоего отца.

Отрешенно глядя на длинные, танцующие языки пламени, облизывающие краснеющие бревна, Николас поднял с земли тонкую палку и пошевелил костер, разгоняя в стороны мелкие жгучие искорки.

— Он не выпускал тебя. Отгонял всех с порога, когда мы приходили звать играть. Всегда говорил, что у тебя есть обязанности и тебе некогда дурачиться в компании оборванцев.

Ядвиге стало грустно от того, что в памяти всё ещё было живо это воспоминание, и тоска одиночества никуда не подевалась. Это был один из самых тяжёлых периодов в её детстве. Тогда девочка чувствовала себя всеми покинутым изгоем. Вот у неё было много друзей и знакомых, она много играла и веселилась и вот, в одночасье, она осталась совсем одна. Отрезана от внешнего мира, скрыта от посторонних глаз.

— Это был переломный момент в моей жизни. Я должна была забыть об играх и научиться часами корпеть над скучными свитками и пыльными фолиантами, заучивая на зубок названия растений и их свойства.

Девушка опустила голову, от чего огненные пряди упали на лицо, скрывая подступающие слезы.

«Не хочу, чтобы Николас видел мои слезы».

И он не заметил, испытывая неловкость от того, что позволял себе так пристально рассматривать девушку, сидящую рядом с ним. Лишь, когда Ядвига смахнула с лица прозрачные слезинки и выпрямилась, улыбаясь, юноша обернулся и залюбовался.

«Даже если вся лесная нечесть встанет на моем пути, это не вынудить меня свернуть с дороги, по которой идёт она. Сейчас ничто не кажется настолько правильным, чем быть с ней рядом".

Ядвига покончила с простеньким ужином и внезапная дремота стала одолевать зелёные, колдовские глаза.

— Ох, я и не думала, что настолько притомилась, — она сладко потянулась, и сонно зевнула. — Необходимо вздремнуть маленько и дальше отправляться в путь.

— Ты права, сон не помешает, — он снял с плеч кожаную накидку, и передал её в руки девушки. — Держи. Укройся. Так будет намного удобнее.

— Но как же ты?

— Тебе не стоит об это думать. Со мной всё в порядке. Я прислонюсь к дереву и тоже вздремну.

— Спасибо, — смущаясь, ответила одаренная.

Она прилегла близ костра, свернулась калачиком, поджав к груди ноги, накрылась длинной накидкой и закрыла глаза. Николас тоже расположился поудобнее.

Оба слишком быстро провалились в сон. Крепкий, глубокий. Почти магический.

В округе подул пронизывающий ветер, закружилась причудливые, зловещие тени, но молодые люди этого уже не видели.

Пробираясь сквозь темноту своего дремлющего сознания Ядвига увидела странное наваждение, мало походившее на сон. Скорее это было видение переплетающиеся из прошлого и будущего. Всё настолько смешалось, что разобраться в значении сна было почти невозможно. Девушка приподняла черную ткань, которую изрешетили крупные безобразные дыры, через которые пробивался тусклый, колеблющийся свет. В нос ударил резкий, густой запах топленого воска, душистых трав и крови. Морщась от противного сочетания ароматов, Ядвига заглянула за завесу и остолбенела, встретившись с серыми глазами отца.

«Он нашел меня!» — в голове забилась лихорадочная мысль, от которой пересохло в горле.

Но в следующий миг, девушка поняла, что наполненный нежностью взгляд Веслава смотрит сквозь нее.

— Что происходит? Кто это рядом с ним?

Мужчина опустил голову и приподнял выше небольшой свёрток. Коснулся носом маленьких светлых пальчиков и проронил одну единственную крупную слезу.

«В его руках ребенок и… это слёзы…отец плачет… никогда не видела его слез…» — сердце в груди Ядвиги сжалось от тоски. Никогда она ещё не видела сурового, волевого отца в таком уязвимом состоянии.

Спящая не сразу увидела, что кроме мужчины с ребенком в комнате были ещё люди. Изможденная молодая женщина лежала на кровати, отвернувшись к стене. По всей видимости, она спала, измученная тяжелыми родами.

К Веславу подошла маленькая ветхая старушка с белыми волосами, выбивающимися из под платка. Она поправила костлявой, иссохшей рукой одеяльце, в котором был спрятан младенец и горько улыбнулась.

Внезапно в глаза Ядвиги промелькнула яркая головка, как пламя вырывающееся из печи.

Девушка ахнула, прикрыв рот рукой:

— Батюшки! Неужели этот ребенок — я?!

Против воли, она вскрикнула слишком громко, но никто не услыхал и даже не взглянул в её сторону. Действие происходило само собой. Она лишь стала невольным свидетелем событий прошлого.

Переводя растерянный взгляд на старушку, она тихо прошептала:

— Значит ты Зорица? Вот, как ты выглядела. Как жаль, что мне не представилось быть лично с тобой знакомой.

— Поклянись, что никогда, ни единой живой душе не скажешь о том, что сегодня произошло в стенах этого дома.

Мужчина кивнул, не отводя влюбленного взгляда от огненной головки.

— Клянусь. Никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не узнает о случившемся. Я заберу эту тайну с собой в могилу.

— Когда я умру, сожги моё тело, а пепел закопай за храмом на ритуальной земле.

Ядвига ужаснулась тому, как спокойно и безмятежно говорила Зорица. На Веслава это произвело не меньшее впечатление. Он поднял на старую серые глаза, полные ужаса.

— Почему ты это мне говоришь?

— А как же не говорить, если я умру через три дня.

С горестным вздохом она добавила:

— Я пожила достаточно и уже устала. Только лишь поэтому я обратилась к силам, у которых не должна была просить помощи. Этот ритуал древний, как сам мир.

Она постучала кривым пальцем по темной кожаной обложке книги лежащей на столе, в которой Ядвига сразу признала ту самую книжку, что сейчас принадлежала ей.

— Всё написано тут…

Внезапно, мир прошлого стал плавно таять перед глазами, рассыпаясь на сотни мелких осколков, стремительно превращающихся в зыбучий песок времени, утекающий сквозь пальцы. Ядвига провалилась в темноту, но после того, как глаза её распахнулись она уже стояла по колено в темной воде, окруженная сумеречным, непроходимым и вселяющим в сердце ужас, лесом.

Вокруг бедняжки кружил, дикий, безумный хоровод женщин с длинными, распущенными, спутанными волосами в разодранных грязных тряпках, некогда бывших платьями. Они прыгали, плясали, вскидывали руки к ней, заливаясь неистовым демоническим хохотом. В отличии от прошлого видения, Ядвига не была невидима. Помешанные женщины протягивали к ней свои руки, хватали за волосы, тянули за одежду, царапали кожу.

— Отойдите, демоницы! Не трогайте! Пустите! — кричала она в ужасе, пытаясь спастись от их острых когтей. — Что вам надо от меня?! Сгиньте, нечисть!

В нос ударил противное зловоние тухлого болота, который натолкнул девушку на мысль о том, что она оказалась в лапах утопленниц. Русалки захватили её сновидение и жаждали растерзать плоть.

— Что вам от меня надо? — кричала она, закрывая лицо руками. — Убирайтесь!

Но кольцо всё плотнее смыкалось, а безумный заливистый хохот холодил кровь.

Ядвига чувствовала, что они намереваются причинить зло и грозит ей неминуемая погибель.

— Убирайтесь, проклятые! Не трогайте меня! Не прикасайтесь!

Ей было страшно, безумный хоровод сводил с ума, голова шла кругом, а воздуха катастрофически не хватало.

— Аааайй! — взвыла девушка от боли, когда одна из русалок схватила её за волосы и рванула назад. Ядвига не удержалась и упала в воду на колени. Она понимала, что это уже давно не сон и вырваться из этой реальности почти невозможно, поэтому последнее, что ей оставалось, это бороться за собственную жизнь или отдаться на растерзание утопленниц. Она выбрала первое и готова была напасть, как внезапно дикий истерический хохот прекратился. Русалки замерли, зашипели, а потом умолкли, врезаясь обезумевшими глазами куда-то вдаль. На миг Ядвиге показалось, что вся природа вокруг них притаилась.

— Чертовки! — повелительный гневный голос прогремел, как раскат осеннего грома.

Русалки сжались, заскулили, словно побитые щенки и с опаской начали отступать, размыкая хоровод.

Дрожащая и мокрая девушка начала в растерянности оглядываться, но никого кроме русалок не видела, хотя явно чувствовала чьё-то постороннее присутствие.

— Убирайтесь, плутовки! Она моя…

— Отдай её нам! — изворачивалась одна из русалок, чьё лицо было скрыто длинными черными, как ночное небо, волосами. — На кой она сдалась тебе?! Отдай! Мы её утянем, утопим — будет нашей пленницей. Потом забудет себя и станет нашей сестрой.

— Перечить мне вздумала?!

Дикий топот копыт и страшный вой ветра зашумел, загудел, и двинулся в сторону дев. Они завыли, застонали, запищали и, цепляясь руками в длинные волосы, в страхе бросились бежать в разные стороны.

«Неужто это конец?!» — Ядвига прикрыла руками голову и зажмурилась, млея от ужаса.

Шум, гул, гам свистящие в ушах внезапно прекратились. Всё умолкло и замерло, словно и не было дикого обезумевшего танца и громового голоса невиданного существа.

«Хорос, помоги мне», — мысленно молила Ядвига, отчаянно пытаясь проснуться, пугаясь неестественной тишины. Сквозь сон она ощутила тонкий запах свежескошенной травы и болотной тины. Вдоль позвоночника пробежали мурашки и что-то холодное и влажное коснулось её головы.

«Не двигайся. Обуздай свой страх. Тебе не стоит бояться», — скрипучий старушечий голос прозвучал в голове. Ядвига уже слышала его. Этот голос принадлежал Зорице.

«Что за существо здесь? Кто он?»

«Не открывай глаза и не делай резкий движений. Улыбнись ему добро и ласково. Назови другом своим сердечным».

Превозмогая дрожь и страх, девушка медленно опустила руки и выпрямилась. Не открывая глаз улыбнулась тепло и ласково да вымолвила:

— Приветствую тебя, друг мой сердечный.

Холодная тяжёлая рука коснулась бледной девичьей щеки. Плотное дыхание с ароматом скошенных трав пыхнуло ей в лицо и пропало.

Внезапное облегчение снизошло на девушку, словно камень с груди свалился. Она сделала глубокий вольный вдох и ясные глаза цвета сочной зелени распахнулись.

— Ах! — воскликнула Ядвига, резко поднимаясь на локти. Теплая накидка упала с плеч на ноги.

Николас тут же проснулся и бросился к Ядвиге.

— Что случилось? — взволнованно пробормотал он, оглядывая девушку со всех сторон.

— Мне приснился сон… — слова давались ей с большим трудом.

— Кошмар?

Ядвига тряхнула головой, отгоняя от себя наваждение. Сердце её всё ещё бешено колотилось в груди.

— Не знаю кошмар ли это был или видение. Всё было так реально. Я даже не могу понять во сне всё происходило со мной или наяву. Я видела отца и Зорицу. Кажется, это был день когда я появилась на свет. Отец держал в руках новорождённого ребенка с такой же огненной головкой, как и у меня.

— Разве такое вообще возможно? Может это и правда просто сон и ничего больше?

— Нет, Николас, думаю, что это нечто большее, чем просто сон.

— Понимаю… Зорица и отец о чем-то говорили? Что ты слышала?

— Целительница взяла обещание с отца молчать и дала наставление, как следует похоронить ее. Николас, — голос Ядвиги дрогнул, — она знала, что умрет. Что-то произошло в ночь моего появления! Я должна узнать…

— Не думаю, что староста что-то тебе расскажет, если ты спросишь.

— Да, ты прав, он ничего не расскажет… — Однако скажи, случалось ли раньше с тобой что-то подобное?

Ядвига отрицательно замотала головой.

— Никогда. Я видела сны, но видения… Помимо отца, ещё там были… — она нервно оглянулась, вглядываясь во мглу. — Сдается мне, что этот лес непростой. А как тебе спалось?

Николас пожал плечами, вспоминая как быстро и легко он провалился в сон.

— На удивление хорошо. Спал, словно убитый.

— И ты ничего не видел?

— Нет. Я проснулся от того, что ты закричала.

Ядвига заметила странные следы около себя. Трава вокруг была примята и влажная, точно недавно прошел мелкий дождик лишь орошая землю.

«Без сомнений здесь кто-то был, пока мы спали. Я слишком хорошо помню чувство, когда чьи-то холодные длинные пальцы коснулись моей головы».

Она припомнила скрипучий голос Зорицы и слова, что она сказала.

«Она знала, что за существо стоит подле меня. Поэтому предупредила и наказала не бояться. Но кто он? Друг ли? А быть может враг? Но как бы то ни было, он спас меня от безумных русалок. Кого утопленницы так испугались?» — она терялась в догадках.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спросил Ник, наблюдая, как подруга уходит в себя.

Девушка подняла на него свои огромные глаза, украшенные полоской длинных черных ресниц.

— В полном.

— В таком случае, предлагаю сворачивать лагерь и выдвигаться в путь. Мы проснулись, а солнце уже село за горизонт.

— Да… Отличная идея.

Николас помог Ядвиге подняться. После они вместе собрали свои немногочисленные вещи, засыпали тлеющие остатки костра землёй и продолжили свой путь.

Ядвига всё сильнее ощущала, что они уже близки к её цели.

Солнце коснулось горизонта, заливая розовато-красными красками небосвод. Несмотря на мучительную усталость, беглецы неуклонно следовали за гордым соколом, парящим высоко в небе.

Выйдя из леса, Ядвига в очередной раз подняла глаза ввысь, следя за пернатым другом.

— Погоди, Николас… Он хочет что-то сказать.

Покружив над людьми, птица внезапно сорвалась вниз, точно решила с высоты разбиться об землю, но, оказавшись над головами путников, он распахнул широкие сильные крылья и приземлился на тонкую вытянутую руку Ядвиги, цепляясь острыми когтями в белый рукав её вышитой рубашки.

Будущая целительница застыла, как завороженная глядя в глаза необычного товарища. Между ними словно установилась незримая связь. Они понимали друг друга, не обронив ни звука. От подобного зрелища у Ника мурашки пробежали по телу, поднимая волоски на затылке. Неожиданно сокол забил длинными крыльями, издал пронзительный тонкоголосый крик и взмыл в небо, нарезав несколько кругов над головами молодых людей, а затем улетел, словно растворяясь вдалеке.

— Что он сказал?! — нетерпеливо выпалил юноша.

— Мы пришли, — Ядвига обернулась к другу и с волнением продолжила: — Тут мы должны разделиться. Дальше тебе идти нельзя.

Провожатый возмутился:

— Отчего же? Что за вздор?! Я не оставлю тебя и не проси!

— Тебе стоит подыскать место, где сможешь обождать, а я дальше пойду одна.

— Ядвига… — начал было парень, но замолчал в то же мгновение, когда девичьи нежные руки обняли теплые мозолистые ладони. Он оторопел, лишь сильнее цепляясь за подругу.

— Николас, — ласково начала Ядвига, — я понимаю твоё беспокойство. Ты уже слишком многое для меня сделал, и сейчас я прошу тебя отступить. Это мой путь, и я должна преодолеть его в одиночку.

— Но вдруг тебе понадобится моя помощь или ты окажешься в опасности? Кто защитит тебя, если меня не будет рядом?

— Если в том лесу сердце моё было не на месте, то сейчас оно спокойно. Поверь, мне ничего не угрожает. Я не чую опасности и смело пойду вперёд. Словами не передать, что для меня значит твоя забота, но…сейчас я прошу тебя уйти. Деревня где-то неподалёку. Я буду знать, что ты рядом. Это главное… Обещаю, что смогу о себе позаботиться. А тебе стоит передохнуть и набраться сил. Впереди нас ждет путь домой.

— Ядвига, мне всё это очень не нравится. Позволь хоть глазком взглянуть, что это за место. Я должен знать, где тебя оставляю.

— Добро, — не отпуская мужскую руку, Ядвига пошла вперёд, уводя Николаса с тропы.

Вдалеке показалась аккуратная деревянная изба, запутанная диким виноградом, доползавшим до самой крыши из плотно связанных рядов сухого камыша. Дом был обнесён высоким тыном, промеж которого пробивались травы и цветы, растущие в саду. В отблесках заходящего солнца избушка казалась сказочной и милой. У парня беспокойство немного отлегло от сердца.

— Хорошо, Ядвига. Я дойду до ближайшей корчмы и расположусь там, но через два дня вернусь, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке.

— Через три, — настойчиво поправила она его.

— Ну ладно, через три. Через три дня я буду ждать тебя на этом же месте.

— Договорились, — Ядвига поддалась мимолётному порыву, встала на носочки, обняла Николаса и оставила на его загорелой щеке короткий обжигающий поцелуй.

Парень окаменел, широко распахнув тёмно-ореховые очи. Его пальцы несмело накрыли место поцелуя, чувствуя, как сердце быстрее забилось, разгоняя по телу с безумной скоростью кровь.

Как же ему хотелось в эту же секунду вернуть зеленоокой красавице поцелуй, прижать к груди, зарыться пальцами в длинные огненные волосы, вдохнуть её пряный аромат и забрать домой, но вместо этого он лишь коротко кивнул и попрощался.

— Вскоре я вернусь. До встречи.

Николас резво зашагал в сторону тропинки, которая должна была его привести к деревне, а Ядвига прикрыла рукой озорную улыбку.

— Какой же он милый, когда смущается.

Проводив друга долгим задумчивым взглядом, она поспешила навстречу судьбе.

— Возьми себя в руки, — нервно уговаривала она себя, решаясь постучать в двери.

Набравшись смелости, девушка сделала глубокий вдох и дважды стукнула костяшками пальцев.

Сперва всё было подозрительно тихо, затем дверь противно скрипнула и отворилась. Странно, но звуков шагов, как и отворяющихся засовов, не было слышно. На пороге возникла высокая цветущая женщина с черными, как ночь, глазами и ярко-алыми губами. Загорелую кожу, напитанную солнцем, едва ли касались мелкие морщинки, придавая незнакомке важности и подчеркивая очарование. Густые черные, как смоль, длинные волосы ниспадали мелкими кудрями, растекаясь по плечам и высокой груди, скрытой за плотной грубой льняной тканью искусно вышитой сорочки. Багровая, как кровь, шерстяная юбка, доходящая ей по щиколотки, была подпоясана широким фиалковым поясом, прошитым белыми косыми линиями, а на ножках красовались ярко-красные сапожки. Красная полоска крупных бусин украшала длинную лебединую шею, доводя чарующий образ до идеала.

Незнакомка смерила непрошеную гостью надменным взглядом, громко цокнула язычком и презрительно отрезала:

— Убирайся, девочка, в своё болото, откуда пришла.

Дверь перед Ядвигой с оглушительным грохотом закрылась. Столь враждебного приема она никак не ожидала.

— Что произошло? Мы ведь только повстречались? Разве могла я чем-то обидеть её? — негодовала девушка, нервно потирая высокий лоб. Плотный ком обиды подступил к горлу. Ведь ей даже не дали возможности объясниться. Неужели она пошла на такой риск, сбежав из дома, проделала такой путь сквозь чужие леса и поля, и всё зазря. Она была полна решимости и не готова была отступать так просто. Набрав в грудь побольше воздуха, девушка вновь постучала в дверь, но уже более настойчиво и уверенно. Но, как и ожидала, второй раз никто не отворил.

«Что, если я помешала ей? Тогда сей гнев мне понятен. Стоит обождать и поговорить позже. Я не могу отступиться. Она должна выслушать меня».

Упрямица сошла с крыльца и села на лавку подле дома. Она стала дожидаться, пока дверь вновь отворится, и хозяйка выйдет во двор.

Ожидание было долгим и утомительным. Солнце ушло на покой, уступив небосвод сестре луне и братьям звездам. Подул студёный ветер, пробирающийся под одежду, а изо рта тонкой дымкой повалил пар.

— Не думала, что здешние ночи такие холодные, — гостья обняла себя руками, дрожа от холода.

Внезапно дверь в избе тихонько скрипнула, и в сопровождении тусклого фонаря вышла хозяйка. Она была закутанная в шерстяную серую шаль, а в свободной руке держала широкое низкое лукошко. Не глядя в сторону озябшей девушки, она проплыла мимо и направилась в сторону леса.

«Даже коротким взглядом не наградила, — горько подумала Ядвига и поднялась на ноги, с любопытством глядя вслед удаляющегося огонька. — Почему она так груба со мной? Почему делает вид, что не замечает? Ей ведь даже неизвестны причины моего появления. Неужто неинтересно?»

А тем временем свет фонаря почти скрылся в черной густоте дремучего леса.

Изба ведьмы, о которой поведал сокол, находилась на опушке леса, поодаль от всей деревни и её жителей. Это чем-то напомнило Ядвиге её отчий дом, который так же стоял в уединении, скрытый от посторонних глаз.

«Хм. Так странно. Ночью в лес? Да по какой надобности?»

Долго не думая, она поспешила следом, быстро настигая горделивую молчунью.

Подойдя Ядвига увидала в низком лукошке несколько трав, цветов и веток. Решилась заговорить не сразу и долго ещё бродила следом, внимательно изучая уверенные резкие движения собирательницы.

— Здравствуйте. Меня зовут Ядвига, — наконец начала она несмело, — я нездешняя, однако пришла именно к Вам.

Как ожидалось, женщина не ответила, а лишь продолжила бродить в округе, нагибаясь за очередной травинкой.

«Да как она вообще видит, что рвать? Разве не лучше собирать растения на рассвете?»

— Я живу в деревне в двух днях ходу отсюда. Разве вам неинтересно, почему я забрела так далеко?

В ответ тишина.

— Мне о вас поведал друг. Он летает высоко в небе и кружит меж облаков. Однажды он вернулся и рассказал, что видел женщину, что может стать мне наставницей.

Неприветливая хозяйка продолжала идти прямо, вздернула острый подбородок и гордо выгнула спину, освещая свой путь слабым дрожащим светом. Ядвига упрямо следовала за ней по пятам.

— С рождения боги наделили меня даром. Деревенская знахарка обучала меня искусству врачевания и другим премудростям, которые были известны ей от прошлой одаренной, но этого оказалось недостаточно. Я чувствую, что способна на большее, но, к моей превеликой печали, самой познать тайные ритуалы и обряды я не в силах. Порой трудно разобраться в себе, но сердце жаждет большего. Я хочу помогать людям и готова сделать всё ради этого, — в исступлении она подалась вперед, обогнув незнакомку, и, прижимая руки к груди, где билось пламенное сердце, перегородила ей путь.

Да только пламенная исповедь не растопила лёд неприязни. Глядя сквозь нежеланную спутницу, женщина свернула с тропы и бесстрастно продолжила свою работу.

— Прошу, возьмите меня в ученики. Научите! — взмолилась Ядвига.

Но колдунья продолжала собирать цветы и травы, не обращая на неё никакого внимания. Вскоре извилистая тропинка вывела их обратно к дому, и несчастная голодная и замёрзшая девушка осталась одна на крыльце красивой избушки.

— И несмотря ни на что, я не покину это место. Я отношусь и буду относиться к Вам с почтением, — гордо заявила она, а после уже тихо, почти хныча, добавила: — У Вас нет причин меня презирать. Я ведь не сделала Вам ничего плохого.

Ядвига была истощена и обессилена, но спать, на удивление, не хотелось. Решимость переполняла гордое молодое сердце, невзирая на голод и усталость. Она упала на колени перед домом, сложила одеревеневшие руки на ногах и, покорно склонив голову, тихо прошептала:

— Я никуда не уйду, пока Вы хотя бы со мной не поговорите.

Она не испытывала ненависти и злости, ей было безразлично, что станет с одеждой, сидя на сырой земле, её уже и не мучал ночной неестественный холод. Она застыла в ожидании, как многовековой дуб, неизменно стоящий на охране неподалеку от её дома.

Всё это оказалось нелёгким испытанием.

Едва не падая в изнеможении, она не вставала с колен, дважды провожая луну и встречая ласковое яркое солнце. Всё тело ныло, но отогревалось с первыми лучами солнца, а после вновь каменело и дрожало от холода, купаясь в бледном лунном свете.

На третьи сутки начало казаться, что разум покидает измученную девушку.

— Я выдержу. Я смогу. Я должна стать её ученицей, — едва слышно бормотала она себе под нос.

В голове не было никаких мыслей, кроме единственной цели — добиться расположения колдуньи.

Наконец спустя столько мучительных дней и ночей дверь тихонько скрипнула.

Ядвига вздрогнула от неожиданности, а потом воспряла, точно высшие силы придали ей сил.

Из дверного проема показалась тонкая изящная рука, которая выставила старенькое, но чистое ведро на порог.

— Ступай к реке и принеси воды, — отрешенный скупой голос хозяйки донёсся из дома.

— Конечно, сейчас, — слабая улыбка коснулась бледного изможденного лица.

Ядвига хотела быстро подняться на ноги, но оступилась и едва не распласталась на земле. Ноги занемели, затекли, налились дурной тяжестью, да и сил в тощем теле почти не осталось. Но всё же, превозмогая омерзительное её душе бессилие, девушка поднялась, опираясь худенькою ручкой об лавку, и, прихрамывая, ступила на порог. Взяв в руки деревянную ёмкость, она удивленно заглянула внутрь. Ведро не было пусто: на дне его лежал кусок сыра, размером с добрый мужской кулак.

«Неужто она проявила ко мне милосердие и готова выслушать?»

Ядвига с глубоким благоговением глядела на угощение, ощущая, как рот стремительно наполняется слюной. Она тихо сглотнула, облизнула пересохшие губы, но все же сразу есть не стала. Достала сыр, спрятала его в карман и, всё так же прихрамывая, побрела на трясущихся ногах вглубь леса, к ручью, который приметила, когда тенью бродила за колдуньей в ночи.

Дойдя до воды, она упала на колени, склонилась и стала жадно черпать жидкость ладонями и пить, пить, пить, не в силах утолить давно терзающую её жажду.

— Хвала богам! Вода никогда ещё не была столь вкусной, — бормотала она, продолжая подносить к губам наполненные ладони, из которых по рукам тонкими ручейками стекала вода, смачивая некогда белые, запылившиеся рукава рубахи.

На мгновение Ядвиге стало жутко от одной мысли о том, что бы с ней стало, коли женщина не отворила двери своего дома и не приказала наполнить ведро.

— В какой-то момент мне казалось, что не сойду с места, покуда не упаду замертво у порога. Всё одно мне пути обратно нет. И что бы я сказала отцу? Страшно представить, что будет, когда вернусь. Одна надежда на то, что он сможет простить, если узнает, что не ради праздности, а ради знаний я сбежала из дому.

Стараясь больше не думать о грядущем бедствии и отцовском гневе, девушка наполнила ведро и поспешила обратно. Свежая вода наполнила её истощенное тело силой настолько, что хватило поднять тяжёлую ёмкость и скоро принести к дому.

Сердце её колотилось от волнения, когда она постучала в дверь и негромко сказала:

— Я сделала, что Вы попросили — принесла воды.

В ответ послышались уверенные шаги, и дверь отворилась. Задирая черную бровь вверх, колдунью опалила Ядвигу всё таким же надменным взглядом, забрала ведро с водой и вновь скрылась из виду, оставляя девушку на улице.

— Обращайтесь… — прошептала себе под нос девушка, опуская голову.

И вновь несчастную, измученную, голодную и уставшую девушку оставили на улице томиться в полном неведении.

Обида душила девушку, подступая к горлу тугим комом рыдания. Она больно кусала губы, пока руки безжалостно теребили ткань длинной шерстяной юбки, с трудом сдерживая слезы. И хотя глаза её заблестели, Ядвига не позволила себе проронить ни слезинки.

«Я не сдамся. Не уйду. Дождусь, пока ведьма не позволит обучаться у нее, — упрямо думала она. — Она заговорила со мной. Это добрый знак. Я не могу сейчас отступить».

Ядвига продолжала стоять до тех пор, пока ноги её не начали слабеть пуще прежнего, и пугающая усталость не затуманила разум. Перед глазами поплыло, в ушах зашумело, голова пошла кругом. Внезапно ей сделалось так дурно, что сдалось, словно впереди её ждёт только последний вздох и вечное забытье.

Хватаясь за край лавки, чтобы не упасть, девушка осторожно опустилась на нее, уложила голову на твердую поверхность и прикрыла отяжелевшие веки. Даже лежать было сложно оттого, что всё кружилось и шаталось, но мало-помалу спутанное сознание отключалось, и девушка уснула, пропуская вечернюю звезду и подругу луну. Очнулась она только на рассвете с пронзительным криком звонкоголосого петуха, сидящего на заборе возле её головы.

Ядвига боязливо открыла глаза, но, к счастью, обнаружила, что чувствует себя значительно лучше. Она была бодра и полна сил, хотя ещё вчера едва не свалилась без чувств навзничь.

Только птица замолкла, как дверь в дом жалобно скрипнула, отворяясь. Ядвига вскочила на ноги, расправляя смятую пыльную юбку и поправляя спутанные волосы. Она была готова приветствовать хозяйку дома, но, к её удивлению, никто не вышел. Однако дверь по-прежнему оставалось отворенной.

Неуверенно оглядываясь, девушка сделала шаг в сторону дома. Раз никто не вышел, а в округе нет никого, кроме Ядвиги, она восприняла это как долгожданное приглашение.

— Мне дозволено войти? — всё ещё не решаясь переступить порог, спросила гостья, просовывая голову в дверь.

— Есть кто?

Перед её взором открылась просторная и светлая комната, обставленная редкой мебелью по углам. На полу ровными рядами лежали тканые дорожки, а деревянные стены украшали вышитые картины с лесными пейзажами и его обитателями. С потолка почти всюду свисали пучки и веники сухих трав и веток, а подле окна стоял широкий длинный стол, заставленный книгами, склянками, чашами и прочими атрибутами целителей. В воздухе витал привычный для подобных мест аромат. Густой и плотный запах масел и растений заставил трепетное девичье сердце сжаться, напоминая о доме.

— Иди проходи, или ступай прочь! — звонко хлестнула хозяйка из единственного темного в доме угла.

Испугавшись, что её на сей раз точно прогонят, Ядвига несмело вошла и притворила за собой дверь.

На свет, ступая плавной грациозной походкой, вышла черноволосая колдунья, держа тонкие руки сомкнутыми на груди. С самого утра она выглядела свежо и ухожено. Красоту лица подчеркивали черные брови и длинные ресницы, а полные мягкие лепестки губ горели красным огнем. Одета она была в длинное синее платье, на котором широкие рукава были полностью расшиты белыми цветами и зелёными травами. Тонкую талию туго обтянул черный пояс из грубой материи. Завязки на глубоком вырезе платья были приспущены, что лишь подчеркивало пышность и зрелость высокой груди. Весь вид хозяйки дома, от макушки до пят, поразил Ядвигу до глубины души. Колдунья была не слишком молода, немногим старше её матери, но девушке казалось, что она в жизни не видала столь обворожительной женщины.

— Я не хотела тебя впускать, — мелодичный глубокий голос нарушил тишину, — но он мне уже надоел, спасу нет. Плешь проел, окаянный, чтобы я тебя впустила.

— О ком Вы говорите? — растерянно оглядывалась Ядвига, ища ответ на свой вопрос. — Здесь ещё кто-то есть?

Внезапно женщина всплеснула руками и громко заливисто расхохоталась.

— Ах-ха-ха-ха! Конечно, наивное дитя! Ну что за дом без домового?! Если ты его не видишь, это ещё не значит, что его нет. Мой, проказник, оказался слишком болтлив и приставуч. Бродит по пятам, проказничает, посуду колотит, спать не даёт. Всё на твоём присутствии настаивает. Сказал, что бросит меня — в лес уйдет, если тебя не пущу и не возьмусь за обучение.

Покачав головой, она добавила:

— Свезло так свезло.

Ядвига слушала женщину и диву дивилась. Конечно, она знала о существовании подобных существ, но никогда ранее ей не доводилось видеть их воочию или хотя бы перемолвиться с ними словечком.

— Вы слышите его?

— Конечно. А ты разве нет?

— Нет.

Красивая женщина удивилась и недоверчиво прищурилась.

— Странно слышать подобное от девушки, что говорит с обитателями леса.

— Откуда Вы знаете? — всполошилась Ядвига.

— Так он сам мне об этом рассказал.

— Домовой?

На сей раз ответ женщины ещё больше удивил гостью. Вновь заливаясь громким заразительным смехом, она сказала:

— Нет, глупенькая, не про домового я говорю. Друг у тебя есть один. В пути сопровождает, но близко не подступает. Говорит с тобой и на верный путь направляет. От бед и всякой нечисти защищает.

— Ничего не понимаю.

— Ох, видать его речи ты не слыхала, — женщина огорчённо покачала головой. — Ну и опечалится же он, коли узнает. Разобидится.

— О ком вы?

«Что за странная женщина. Почему она говорит загадками?» — следом пронеслась мысль в огненной голове.

— Ах, не бери в голову. Всё одно не встретитесь, покуда у меня жить будешь.

Женщина подошла к Ядвиге и тепло улыбнулась, словно не мучила её столько времени презрением.

— Меня Любицей кличут. Твоё упорство и настойчивость поразили и меня, и обитателей этого дома. Отныне я буду обучать тебя. Вскоре ты узнаешь всё, что когда-то открылось для меня.

Она махнула в сторону широкой лавки, стоящей вдоль стены, на которой лежала худая подушка.

— Спать будешь там. А сейчас садись за стол, попотчеваю тебя добрым хлебом и похлебкой на сладкой репе. Ты и без того тощая, а из-за своего упрямства вообще прозрачной почти стала.

С той поры Ядвига стала ещё одним обитателем этого дома.

День прошел тихо и мирно. Силы мало-помалу восстанавливались, а в сердце крепла надежда на лучшее будущее и на милость отца.

Утром следующего дня Любица, как и Ядвига, поднялась на рассвете. Она куда-то ушла, оставляя девушку на хозяйстве, а по возвращении осталась довольна чистотой и порядком в доме.

— Ты готова? — спросила она, отпивая из высокой узкой бутылки какую-то темную мутную жидкость.

— Да, — Ядвига кивнула головой, продолжая во все глаза следить за каждым движением колдуньи.

— Учти, я строгий учитель и не потерплю неповиновения. Повторять дважды не стану. Слушай внимательно и внимай каждое слово.

— Я с младенчества привыкла к обучению.

— Значит ли это, что ты обучена грамоте?

— Обучена.

— Хм. Это ускорит твоё обучение, — задумчиво протянула Любица и добавила: — Никогда не пей воду из этого сосуда… козленочком станешь.

И вновь выразительный смех разлился по комнате, звоном ударяясь о стены, убивая тишину и покой.

Умом Николас понимал, что сделал всё правильно и должен был оставить Ядвигу, как она и просила, но душа была не на месте, а сердце рвалось обратно. Он шел по узенькой тропе, петляющей вдоль лесной опушки, думая о том, что этим путем давно никто не ходил. Наконец вдали показались слабые огоньки, мерцающие в окнах. Парень прибавил шаг и вскоре оказался у дверей корчмы, расположенной на окраине деревни, за которой доносились раскаты хохота и отборная пьяная брань. Подобные места никогда не прельщали юношу, но сейчас выбора у него не было. На улицу опустилась ночь, глаза налились свинцом, да и ноги устали. Однако даже не это останавливало юношу. Он хотел быть как можно ближе к месту, где оставил свою подругу. За скромную плату он снял простенькую крохотную комнатушку, в которой уместился лишь покосившийся стол, да широкая скрипучая лавка, покрытая тканым засаленным полотном. Деревянные стены пропитались сыростью и кислым молоком, а узкое окно было наглухо затворено ставнями. В углу стола горела толстая свеча, по которой тонкими струйками стекал горячий воск. Рядом лежала ещё одна про запас.

Николас сел на лавку и развернул перед собой узелок, в котором оставался кусок сыра и горбушка черного хлеба. Хотел было подкрепиться, да только кусок не полез в горло от волнения. Он обратно завернул ткань, стянул её тугим узлом и с отвращением отодвинул в сторону, после чего подпер голову кулаком и стал вглядываться в мерцающее пламя свечи, погружаясь в печальное раздумье.

— Как она там? Нашла ли то, что искала?

Внезапное зло на себя захватило горячее сердце парня. Он вскочил на ноги, ударил кулаком по столу и принялся метаться по комнате, как раненый зверь.

— О дурень окаянный! Я не должен был соглашаться и оставлять её одну. Лучше бы я остался ждать под открытым небом, но рядом с ней, чем под крышей, но вдали.

Его душу терзал страх за благополучие Ядвиги.

— Я должен был настоять и быть всё это время рядом.

Только поздно уже сокрушаться, раз дело сделано. Теперь Николас мог только ждать и просить милости богов. Он протянул руки вверх и неторопливо стал взывать к богам Прави.

— Дажьбоже Трисветлый, во все дни видим безграничную любовь твою к нам, она в луче животворящем проявлена, а без него погибнем, как пыль. Ныне молю тебя, Боже, чтобы взял под сень покрова своего душу Ядвиги, дочери охотника Веслава. Благослови ее во всякой дороге, в чужой стороне, денно и нощно, в труде и на отдыхе! Отведи замыслы лихих людей и басуров темных, защити от болезней и напастей, чтобы в Свете твоём она пребывала, Бога слышала и по пути своему следовала. Пусть будет так! Слава Дажьбогу!

Это не принесло желаемого облегчения, но появилась слабая надежда, что боги будут покровительствовать Ядвиге.

Ник запустил руку в растрёпанные темно-русые волосы и на выдохе прошептал, словно опасался, что его услышат:

— Только дождись…молю…

Все два дня он провёл в беспокойстве, не покидая места, к которому даже успел привыкнуть, несмотря на скудность и неприглядность обстановки. И лишь на третий день под вечер парень спустился вниз, чтобы съесть похлёбки, если такая имеется, и перекинуться парой-тройкой слов с корчмарём.

Гостю почти сразу подали кружку меду, а после поставили миску с мутной овощной похлебкой. Николас с аппетитом принялся уплетать угощение, прислушиваясь к тому, что говорят другие посетители корчмы.

— Ну слава богам! — внезапный скрипучий голос лысоватого низенького мужичка привлек внимание юноши.

Николас поднял голову и встретился с улыбчивым корчмарём, облаченным в старую, пожелтевшую от времени сорочку, стянутую на груди тонким растрепанным шнурком и подпоясанную гашником. Серые портки казались поновее, но тоже, видно, служили хозяину немало. На вытянутом худосочном лице корчмаря красовались длинные чернявые усище, падая на стриженный подбородок.

— Ешь с аппетитом, значит живой, — добавил хозяин и подлил в опустевшую кружку юноши меду.

— Простите, пан, однако я не пойму, о чем вы толкуете.

— Не серчай, добрый молодец, но мы думали, не помер ли ты часом. Сидишь у себя и носа не показываешь. Ни питья не просишь, ни еды. Жинка моя думала, что ты нечисть какая-то окаянная. А я ей говорю, мол, дура ты старая, только соль попусту изводишь. Не из леса он — полно пороги пересыпать.

Теперь Николас понял, откуда на пороге его комнатушки образовалась щедрая полоса соли, которую он предусмотрительно перешагнул.

— Вы правы. Жинка Ваша попусту соль перевела. Я простой путник. Притомился с дороги, да и есть не хотел, а когда голодно стало, припасы свои кончал.

Николас пригубил сильно разбавленного меду, от которого не только голова не хмелела, а и жажда не утихала.

— Что привело тебя в наши края, путник? По каким делам? Если по торговым, то у нас пеньку много, а коли по рабочим, то и своего люда хватает — не найти тебе тут ничего.

— Да нет. Я из соседней деревни, что в двух днях ходу отсюда. Вскоре домой вертаться буду.

Хозяин корчмы задумчиво причмокнул, накручивая пышный ус на палец и изучая чужака с головы до пят.

— Домой — это хорошо. Только всё же, что тебя привело в наши края?

Николас помедлил и решил расспросить о женщине, у чьего дома оставил Ядвигу по её велению.

— Всех ли в деревне Вы знаете?

— А как же не знать? — весело хмыкнул корчмарь, пожимая угловатыми плечами. — Каждый как на ладони. Кто вечерами у меня засиживается, кто сосед мой, кто брат, кто сват. Все свои. Всех знаю!

— И даже женщину знаете, чья хата на опушке леса стоит?

Корчмарь призадумался, закатывая мутные глаза.

— Дай подумать… Ох, давно же это было… Но, кажется, и ее знавал когда-то.

— Почему же когда-то?

— Дак у нас не принято часто покойников вспоминать. Погибла несчастная лет 20 тому назад.

Кажется, юноша даже перестал дышать, ошеломленный услышанным.

— Как погибла? — едва слышно выдохнул он, покрываясь холодным потом.

— Известное дело как. 20 лет назад в её доме случился пожар. Пламя стремительно разрасталось, пожирая стены, окна, крышу. Деревенские ничего не смогли сделать. Всё дотла сгорело вместе с хозяйкой.

— Но как же так? — Николас мотал головой, не веря собственным ушам. — Я своими глазами видел хату. Не новая, но целая и ухоженная. Ровный частокол… Вокруг дома зеленел и разрастался сад.

— Ну не знаю, парень. Может, мы говорим о разных местах? Хотя не припомню других домов на опушке.

— Он стоит на опушке, на западе. Я оставил там девушку…

Хозяин удивился:

— Выходит, мы об одном месте говорим, но это уже и не дом вовсе, а самое настоящее пепелище. Не понимаю, как тебе могло другое привидеться и как ты мог оставить там девушку одну.

Хозяин припомнил слухи, которые давно ходили по деревне.

— Поговаривают, что в том месте бродит нечистая. Людей приманивает и в леса утягивает. Может, ты чего там и надышался. Вот и привиделся уцелевший дом. Может, и девушки с тобой никакой и вовсе не было.

Сердце Николаса сжалось в ужасе. Нет, он точно знал, что видел. Ядвига была с ним, и дом стоял на месте.

Недопив мед, парень бросился в сторону выхода, чем напугал корчмаря и его жену, только что вышедшую из кухни.

— Ой, батюшки! — завопила старушка, всплескивая руками. — Вышел, окаянный.

— Ой не к добру это, помни мои слова, жинка. Дело худо.

Минул год.

Раздался сильный и решительный стук в дверь. Николас стоял на пороге отчего дома, откуда его с позором изгнали годом ранее. Если бы не тоска по матери, то он и не стал бы наведываться, ведь у него было куда более важное дело, из-за которого он и отважился нарушить изгнание.

Знакомый скрип открывающейся двери больно резанул по сердцу, и на пороге возникла женщина с осунувшимся от переживаний и тяжёлого физического труда лицом.

— Николас! — дрожащим голосом воскликнула мать и испуганно оглянулась, посмотрев в дом. — Мальчик мой! Как же так? Откуда ты? Ох! К чему это всё я, заходи же скорее.

Материнской сердце, которое не переставая болело все это время, не выдержало. Сердобольная женщина схватила сына за руку и потащила за собой в дом, следом закрывая дверь.

— Здравствуй, матушка, — виновато улыбнулся Николас, желая только одного — наконец обнять родительницу, прижать к груди, ощутить и раствориться в её материнской теплоте и ласке.

— Боги, Николас, мальчик мой! — её большие выцветшие глаза наполнились слезами. — Иди же скорее ко мне, позволь обнять тебя!

Точно вернувшись в детство, некогда юноша, но теперь мужчина, как малое дитя, бросился в руки матери, припадая к её сердцу. Она прижимала сына к груди, целовала виски, глаза, щеки и горько плакала, терзаемая длительной разлукой.

— Как же ты изменился, сынок, — всхлипывала она, — окреп, похорошел, силы набрался! Как же ты жил всё это время, родненький?!

— Матушка, прошу не плачь. Со мной никакой беды не приключилось. Живу хорошо, не бедствую. А тебе тут как живётся?

— Ох, мой хороший, теперь всё поладится, коли я знаю, что сын мой в добром здравии.

— Отец не бранится, не обижает?

— Ворчит постоянно, окаянный, да только то пустое. Привыкла давно, а вот без тебя тошно было, тоскливо. Душа не на месте.

— Ну полно тебе убиваться, со мной все добре.

Внезапно из соседней комнаты раздался раздраженный бас хозяина:

— Кого ещё нелёгкая принесла?! Кто к нам пожаловал, Вольга?

Мать вздрогнула, побледнела и обернулась, пытаясь спрятать за спиной сына, который был на две головы выше неё самой.

Наконец в переднюю вышел Радзимиш. Крепкий мужчина с сильными мозолистыми руками, привыкшими к труду, суровым и твердым взглядом, утяжеляющимся густыми черными бровями, хмуро сходящимися на переносице. Его грубая мужицкая простота лишь подчеркивала крутой нрав и горячесть.

— Как посмел ты ослушаться родительского слова и вернуться, щенок?! Да за такую дерзость я шкуру с тебя спущу! — завопил хриплым голосом мужчина.

Но Николаса было не испугать пустыми угрозами и физической силой отца. За прошедший год парню многое довелось пережить, многому научиться. Теперь уже он не тот неумелый мальчишка, а закаленный в суровых условиях мужчина.

— Мало тебе позора, который навлек ты на нашу семью?!

— Радзимиш, прошу, не гневайся! — обливаясь горькими слезами, взмолилась мать.

— Замолчи, женщина!

Не обращая внимания на бледную, как полотно, жену, мужчина шагнул в сторону сына и схватил его за грудки, замахиваясь тяжёлым кулаком. Он бы нанес удар дерзкому мальчишке, если бы тот не вцепился в запястье отца и не сорвал с отвращением его руку со своей груди.

— Никогда более ты не посмеешь меня ударить! — процедил он сквозь зубы, меча молнии янтарными глазами. — Тем более, что я пришел сюда только ради матери. Честь, о которой ты так громко восклицаешь, не пострадает. Я ухожу и больше не переступлю порог твоего дома.

— Щенок! — в ярости выплюнул отец, но более отпрыск не обращал внимание на жестокого бездушного родителя.

С тяжёлым сердцем Николас подошёл к матери, заглянул в её убитые горем, но добрые глаза, оставил целомудренный поцелуй на щеке приговаривая:

— Не тревожься, матушка, со мною все будет ладно. Ты лучше себя береги, а мне уже пора.

— Куда же ты, сынок? — едва слышно прошептала она, не желая отрывать взора от любимого сына.

— Дело важное и срочное у меня имеется. Пойду я.

Уходя Николас мазнул по отцу холодным взглядом, полным презрения, и затворил за собой дверь.

— Если он вернётся… — зашипел Радзимиш, но Вольга не позволила ему договорить. Она топнула в сердцах ногой и обрушилась на мужа с дикой бранью.

— Молись богам, чтобы он вернулся, Радзимиш! В противном случае не прощу тебя! Прокляну! Не позволю более твоему упрямству и дряхлой гордости лишить меня сына! Коли прогонишь его в очередной раз, я уйду вместе с ним! Помяни моё слово!

Не желая больше глядеть на мужа, она закрыла лицо руками и бросилась во двор, задыхаясь в душной хате.

На дворе разлилось раннее пение петуха, и глаза девушки распахнулись. Сердце нервно колотилось, окутанное тревогой ночного видения. Спалось ей в эту ночь как-то беспокойно: дурной сон с крохотными домовинами на краю леса и удушливый запах жженых васильков и полыни не сулил ничего доброго.

Ядвига опустила с кровати босые ноги на студёный пол, обтерла лицо ладонями, сгоняя с глаз дремоту, и посмотрела в окно, где вдалеке, окутанный туманом, зарождался рассвет.

— Стоит ждать худых известий. Никогда такие сны не снятся на пустом месте.

Внимание девушки привлекло громкое недовольное кудахтанье кур и быстрые шаги, приближающиеся к дому. Она вскочила на ноги и бросилась к окну, чтобы разглядеть, что же там творится в такую рань.

— Чего это Адриан делает здесь в такое время? — она увидала бегущего в сторону её дома деревенского мужичка, чьё непрошенное появление и вызвало недовольство дремлющей на тыне птицы.

— Поди случилось чего.

Предчувствуя недоброе, Ядвига накинула на плечи серый платок из козьего пуха, который надёжно укрывал от холода и любопытных взглядов.

После нескольких громких и нервных ударов в дверь, она отперла засов и встретилась лицом к лицу с встревоженным мужиком. Его испуганные глаза были круглыми, как два деревянных блюдца, под которыми ровными дугами пролегли глубокие темные тени, свидетельствующие о бессонной ночи. Узкие губы нервно подрагивали, подчиняясь неровному такту прерывистого дыхания.

— Боги! Что стряслось?!

— Моя жена… Она… она вот-вот разродится, — задыхаясь бормотал он дрожащим голосом. — …раньше положенного срока, — прозвучало как гром среди ясного неба.

— О великая и необъятная сила Хорса! Беда!

Ядвига слишком хорошо знала, что может произойти с женщиной и дитяткой-торопыгой, если оставить их без должной помощи. Если не провести родильный ритуал, то новорожденная душа может и не встретить новый день.

— Поспеши за Зофьей! Одной мне не справиться! А я сейчас соберу суму́, без которой не обойтись, и хутко прибегу к вашему дому.

— Что мне сказать Зофье? — выпалил мужчина, не помня себя от волнения.

— Скажи, что Марьянка в роды пошла, а в остальном она сама знает, что делать… и не бойся, мы не оставим её одну. Сделаем всё, что потребуется.

Мужчина благодарно кивнул и поспешил за подмогой, а Ядвига, быстро перебирая худыми ногами, убежала к себе, наспех переоделась, схватила сумку, которая всегда была наготове, вложила в нее черную колдовскую книгу, заговоренную воду и, не говоря ни слова родителям, выбежала из дома. Не было у неё времени, чтобы родительского дозволения просить.

Она бежала так быстро, как могла, вспоминая порядок проведения древнего ритуала перепекания. Такое случалось не часто, чтобы дитя раньше срока на свет появлялось, но уж коли беда такая приключилась, бабка-повитуха всегда обряд старинный проводила, чтобы помочь слабому тельцу силы набраться, да окрепнуть. Ядвига никогда ещё подобного не делала, но времени на сомнения и страхи не оставалось, и если понадобится, то она готова была совершить таинство.

Прижимая крепче к себе сумку, девушка безошибочно определила, в каком доме нужна ее помощь. Из открытого окна, подсвеченного мерцающим светом бледного огонька свечи, доносились мучительные крики и стоны. Ядвига толкнула плечом дверь, и представшая перед глазами картина её ужаснула. На кровати, разметав на подушке липкие от пота волосы, лежала молодая девица. Она то стонала, то кричала, то жалостно всхлипывала. У ее ног хлопотала Зофья, у которой опыта в таких делах было больше, чем у Ядвиги.

— Ну что же ты стоишь в дверях без дела?! Они из без тебя простоят, не обвалятся, а мне твоя помощь нужна позарез. Отвори все замки да сундуки, Ядвигушка, развяжи узлы, не поспеваю я одна со всем управиться.

Помощница бросила принесенную сумку на лавку и торопливо исполнила указание, а после подошла к измученной Марьянке и погладила светлые волосы, успокаивая, да приговаривая:

— Бог Род привел Рожениц младенчика встречать, а мы им угощеньица припасли, медку сладенького, да водицы родниковой.

Мягкий тихий голосок действовал на будущую мать успокаивающе, но боль и ломота в теле не уходили. Слезы продолжали бежать из затуманенных глаз женщины, а глубокие вздохи становились короткими и рваными.

Зофья подняла встревоженный взгляд на свою ученицу и кивнула, давая знак, что пришла пора. Ядвига бросилась к кадушке с подходившим тестом и, забрав добрый шмат, покрыла им живот роженицы, чтобы ускорить процесс роди́н.

Вскоре всё пошло живее, и пока старшая травница готовилась принять дитя, красноволосая девица окуривала Марьянку травами, облегчающими боль. И наконец последний раз поднатужившись, женщина смогла родить. Зофья приняла младенца, омыла его и обернула в чистый рушник, но по её растерянному взгляду Ядвига поняла, что радоваться ещё рано.

— Где моё дитя? — слабым голосом прошептала измученная женщина. — Почему не кричит?

Сердце Ядвиги рухнуло куда-то вниз, когда она взяла слабое, едва дышащее тельце в свои руки.

— Она очень слаба, — тихо шепнула Зофья на ухо своей помощнице. — Девочка не выживет.

Но упрямая Ядвига не собиралась сдаваться. Она была готова бороться за жизнь крохи и с решительностью заявила:

— Нет! Я не дам ей так просто умереть. Топи печь, Зофья, времени мало!

Зофья ахнула, прикрыв рот ладонью.

— Ах! Чего удумала! Ради Хорса, одумайся дитя. Ритуал может проводить только бабка-повитуха, но никак не ты! Да и я в это дело не гожусь, хоть намного и старше.

— Нет у нас другого выбора. Или обряд перепекания проведу я, или малышка умрёт, пока доставят бабку из соседней деревни. Поможешь?

Всё ещё сомневаясь, Зофья тихо помолилась богам и согласно кивнула.

— Управишься тут сама, пока я за свекрухой сбегаю?

— Отца новоиспеченного пошли. Вон под окном землю уже всю истоптал, а ты печкой займись, пока я Марьянке помогу и тесто замешу.

На том и порешили. Старшая женщина выглянула из окна и, окликнув Адриана, послала его за матерью, да за топку принялась. Ядвига же умыла плачущую и тихо причитающую бедняжку и передала в её руки заветный свёрток.

— Как же так? — всхлипывала та, едва касаясь кончиками пальцев бледного маленького личика.

— Не оплакивай её раньше времени, — сурово наказывала ей Ядвига, ставя тесто у печи, — жива она, хоть и слаба очень.

— Что вы делать хотите?

— Перепекать младенчика будем.

— Это спасет мою доченьку?

Ядвига не сразу нашла в себе силы, чтобы ответить. Она не сомневалась, что стоит попробовать, но не знала, хватит ли у нее на это сил. Обряд сложный, мудреный, его только старухи-повитухи проводили, но она не осмелилась потушить едва зародившийся огонек надежды в смертельно усталых глазах молодой матери.

— Я сделаю всё, что в моих силах, а боги мне помогут. Не оставят новую душу без защиты.

Когда в печи уже вовсю мощь гудел огонь, Ядвига начала обряд, пока истощенная мать умывалась слезами, держа на груди слабевшее с каждым мгновением дитя.

Молодая целительница топила печь до самого вечера, как и положено, а после, до глухой полуночи, все дожидались, пока та остынет.

Когда настал срок, Марьянку перевели в другую избу. Адриана тоже не пускали, а его мать уже терпеливо дожидалась снаружи у распахнутого окна.

— Пора, — сказала Зофья и поднесла миску с заготовленным тестом.

Ядвига аккуратно выложила толстый слой на лопату для выпечки хлеба и, стоя у печи, крепко взялась за черенок.

— Клади малышку, — уверенным голосом скомандовала она, понимая, что права на ошибку у неё не было.

Старшая травница осторожно, придерживая неокрепшую головку, взяла девочку, которая почти не плакала всё это время, и уложила на лопату поверх мягкой подходившей перины.

— Малышка, я не оставлю тебя, — шепнула Ядвига, ощущая, как рвется от тоски её сердце. Она готова была пойти на всё, что угодно, даже жизнь отдать, лишь бы малышка выжила.

Уложив лопату около окна шеста, девушка, приговаривая наговоры, подвязала ребенка, обложила головку тестом, а потом покрыла бледное тельце таким же тестовым одеялом. В помещении стояла кромешная темнота. Лишь слабый лунный свет освещал просторную комнату.

Зофья вышла из избы, подошла к свободному окошку, а потом заглянула через него в избу и спрашивает:

— Кто у тебя, кума, в избе?

— Я, кума, Ядвига.

— Более никого?

— Не одна, кумушка, ох не одна; а прицепилась ко мне горе горькое, сухотка поганая, — она громко вздохнула и подула в печь, как по обряду положено.

А Зофья тем временем не унимается:

— Так ты ее, кума, выкинь ко мне!

— Рада бы бросить, да не могу.

— Да почему?

— Если выкину ее поганую, то и дите-чадо придется выкинуть: она в нем сидит.

Зофья настойчиво продолжила упрашивать:

— Да ты его, дите-то, запеки в печь, она и выйдет из него.

Ядвига, продолжая шептать наговор, сунула лопатку с ценной поклажей в загнетку и закрыла дверцу, а Зофья стала оббегать вокруг дома и, заглянув в окно, вновь спрашивает:

— А что ты, кума, теперь делаешь?

— Сухотку запекаю, — с дрожью в голосе ответила одаренная.

— А ты, кума, смотри, не запекла бы и Маньку.

— А что ж? И Маньку не пожалею, лишь бы ее, лиходейку, изжить.

— Её запекай, а Маньку мне продай.

Ядвига кивнула в знак согласия.

Зофья притаилась и поджидала, а Ядвига отворила дверцу, достала лопату для запекания хлеба с младенцем из печи и невольно улыбнулась, глядя, как мирно спит младенчик.

— Кажись, всё, — сказала она и поднесла лопатку к отворенному окошку.

Зофья положила на подоконник три тусклых монетки и забрала ребенка, потом торопливо оббежала с ним вокруг избы и вернула, где и взяла.

— Ой, забери его. Оно тяжеловато.

Ядвига забрала малышку на лопате, вновь обернула тестом да в печь уложила.

— Ничего, здорова — донесешь.

И так повторилось трижды, как и положено, после чего спящее дитя обтерли, завернули в теплые платки и передали дожидающейся свекрухе, которая и унесла новорожденную в свою избу ночь переждать.

Плачущая Марьянка с мужем домой воротились и провели ночь, не сомкнув глаз. Вместе с ними в избе осталась Ядвига. Она ютилась в уголке, всю ночь напролет неустанно моля богов о милости. Её мольбы были преисполнены благоговейным ужасом и отчаянием, словно в эту минуту за жизнь борется её собственное дитя, которое она любя вынашивала под сердцем.

Наконец запели первые петухи, и на пороге появилась Зофья с ворохом платков на руках. Счастливо улыбаясь, она передала родителям мирно спящую девочку.

— Теперь с ней всё будет хорошо. Боги услышали вас и послали на вашу долю Ядвигу.

Марьянка дрожащими руками приняла своё дитя и прижала её к сердцу, целуя порозовевшие щёчки.

— О счастье-то какое!

— Мы благодарны вам за спасение нашей дочери, — тихо добавил мужчина, опасаясь нарушить хрупкий сон своего чада. Он обнял жену за плечи и прикрыл рукой лицо, пряча проступающие на глаза слёзы.

— Как проснётся, начинай кормить.

Наблюдающая за всем со стороны Ядвига обессилено, но счастливо улыбнулась, и медленно опустилась на лавку. В какой-то момент напряжение достигло предела, и усталое тело начал бить озноб, но сейчас это не имело значения. В душе все ликовало от восторга, а в сердце плескалась любовь, вызванная появлением новой жизни. Она даже не заметила, как по щекам потекли слёзы радости и облегчения.

— Хвала Богам…

Обряд забрал у неё почти все силы, но это того стоило.

Убедившись, что мать и ребенок чувствуют себя хорошо, Зофья помогла Ядвиге добраться до дома. Инга уложила дочь в постель, и та проспала почти два дня, с трудом восстанавливая силы. После того, как девушка пришла в себя, она, спросив у отца дозволения, отправилась в лес. Никому не было ведомо, но она знала, что там, на небольшой полянке, укрытой от постороннего взора густо растущими деревьями и кустами, её ждёт Нико. С момента возвращения из дома охотника пара часто тайно встречалась в лесу, потому что время, проведенное врозь, казалось почти невыносимым.

Николас расцвел в тот же миг, как увидел свою любимую. Он раскрыл объятия и прижал девушку к себе, зарываясь лицом в густые и нежные красные волосы.

Ощущая, что сердце вот-вот вырвется наружу, Ядвига прильнула к широкой груди мужчины и прикрыла глаза, растворяясь в его нежной ласке.

— Наконец ты пришла.

— Я так тосковала.

— А я места себе не находил. Слышал, что ты спасла ребенка Адриана, но какой ценой…

Ядвига подняла голову и заглянула в ясные очи мужчины.

— Всего-то устала немного. Это пустое. Куда важнее то, что все живы и здоровы.

— Благодаря тебе, — Николас оставил невесомый поцелуй на бархатистой щеке. — Ты такая молодец.

После он взял руки Ядвиги и склонясь стал покрывать их такими же трепетными и нежными поцелуями.

— Прекрати, — стыдливо сказала девушка. Это смущало, хоть и нравилось, с какой теплотой и нежностью Николас ласкал её.

Парень любовно обнял Ядвигу, согревая продрогшее тело своим теплом.

— Ты наше благословение.

Ядвига слушала его и улыбалась. Ей было так уютно в его объятьях, так хорошо и спокойно. Казалось, что только в нем одном заключен весь её мир. Только он один может понять и принять её такую, как она есть, несмотря на все трудности и её упрямство. Наконец она смогла расслабиться и открыться. Давно зреющее внутри напряжение дало о себе знать, находя брешь в ее силе. Девичьи плечи содрогнулись в рыдании.

— Что случилось, родная? — обеспокоенно спросил Николас, поглаживая блестящие длинные волосы.

Придерживая пальцами подбородок, он приподнял её голову и смахнул со щеки блестящие слезинки.

— Я так боялась… — честно призналась она, морща ровный носик.

— Но у тебя же всё получилось.

— А если бы не вышло? Если бы я ошиблась, сделала что-то не так?

— Зачем об этом думать, если всё хорошо?

— Ты не понимаешь. От меня зависела жизнь невинного ребёнка.

Николас видел, как сильно это тревожило ее душу, поэтому осторожно пытался успокоить.

— Свет моих очей, ты сделала всё, что было в твоих силах. Только благодаря твоей решимости и вере это дитя увидело новый день. Боги всегда направляют тебя твердой рукой. Их выбор пал на тебя, ведь знали, что нет более достойной для своего дара. И ты в очередной раз доказала это.

— Ты правда так думаешь?

Николас согласно кивнул.

— Я всегда так думал. Стоило лишь однажды заглянуть в твои большие и прекрасные глаза. Твой дух так силен, что никого не может оставить равнодушным. Даже я не смог устоять — без памяти влюбился.

Он осторожно коснулся нежных девичьих губ. Они были слегка солёными от слёз, но всё такими же желанными.

— Я хочу как можно скорее достроить наш дом, чтобы мы могли жить вместе и никогда больше не расставались.

— Это то, чего и я жду с нетерпением.

— Осталось не так много. Думаю, что к приходу осени дело решится и мы поженимся.

— Надеюсь…

Влюбленные стояли на поляне, не в силах разорвать объятья, наслаждаясь каждым мгновением, что проводили вместе, но, к сожалению, совсем скоро пришлось возвращаться обратно, пока их не кинулись искать. Ещё было слишком рано открывать всем правду о своих чувствах.

Шло время. Новый дом был почти достроен, и пара уже обдумывала, как рассказать обо всем родным Ядвиги. Девушка была уверена, что мать только порадуется за неё, но был ещё отец, который и слышать ничего не желал о Николасе. Любое упоминание о нем жестко прерывалось со словами: «Я проявил к нему наивысшую степень милосердия, позволив остаться в деревне. Больше ничего не желаю слышать об этом человеке!»

Ядвига всё пыталась задобрить отца, мечтая о том скором времени, когда станет женой мужчины, которого любит, но судьба распорядилась иначе. Внезапно произошло событие, которое изменило всё.

Ядвига долго ворочалась в кровати, но так и не смогла уснуть.

Ей хватило всего лишь взгляда в сторону распахнутого окна, где чернота заволокла ночное небо, чтобы душе захотелось вырваться наружу и убежать за высокие каменные стены замка. Дикая природа звала, манила девушку в свои объятия, а слабость, неумолимо растущая в хрупком теле, только прибавляла мучений.

Лишь ритуал обмена мог помочь Ядвиге восстановиться, но она перестала обращать внимание на свое самочувствие, полностью сосредоточившись на лечении князя.

Ядвига встала с постели и, набросив на плечи теплую шаль цвета спелой вишни поверх тонкой льняной сорочки, в которой по обыкновению спала, решила прогуляться по саду. Ей необходимо было ощутить на коже прохладу ночного ветра и сырую землю под ногами.

Оглядываясь по сторонам, целительница покинула свои покои и тихонько сбежала вниз по лестнице. Она старалась двигаться бесшумно, чтобы не потревожить спящих и не привлечь к себе лишнего внимания, но тяжёлая скрипучая дверь едва не выдала её присутствия. К счастью, никто не вышел на звук, и Ядвига очутилась в саду.

— Так странно. Днём это красивый и ухоженный сад, наполненный красками и ароматами цветов, но сейчас, когда ночь окутала землю, всё вокруг кажется совершенно таинственным и загадочным… словно путанный лабиринт, поглощающий свет и тьму, — едва слышно рассуждала девушка, ступая босыми ногами по остывшей земле и оглядываясь по сторонам.

Прохладный воздух проник под кожу, отчего Ядвига дрогнула, сильнее закутавшись в шаль. Но несмотря на слабость и то, что из рта прозрачным невесомым облаком клубился пар, ей было хорошо и спокойно. Она просто шла, с любопытством разглядывая некогда розовые кусты, которые сейчас казались черными, как сажа. Возвращаться обратно не хотелось.

«Пожалуй, ночной сад нравится мне даже больше, чем когда солнце согревает его своими лучами.»

Ещё один шаг, и Ядвига застыла на месте, потрясённо глядя перед собой. На лаве, неподалеку, сидел князь и разглядывал звёзды, лениво закинув голову назад. Его темные длинные волосы словно сияли изнутри, отражая лунное свечение, точно водная гладь черного озера. Уголки губ были слегка опущены, а густые брови сошлись у переносицы. Хоть с виду мужчина и выглядел расслабленно, но Ядвига поняла, что его мучают тяжёлые думы.

«Господин ведь простынет!» — обеспокоенно подумала девушка, обратив внимание, как легко тот был одет.

Витольд был облачен в тонкую черную рубашку с широкими рукавами, подвязанными шелковым шнурком на запястьях. Она была распахнута на груди, открывая лику луны бронзовую кожу его скульптурного тела.

Ядвига хотела отвернуться и свернуть с пути, но смущение быстро исчезло, стоило только бархатистому сильному голосу коснуться её слуха.

— Какая дивная ночь для прогулки.

Витольд продолжал изучать небосвод, когда обратился к своей зеленоокой гостье. Его давно перестало удивлять то, насколько остро он ощущал присутствие юной красавицы, стоило ей едва появиться на горизонте. Её мягкие приглушенные шаги отзывались в его сердце таким же робким биением, а свежий аромат трав заставлял кровь закипать.

— Подойди, не бойся.

— Я и не боюсь.

— Отчего тогда застыла на месте, как окаменелый идол? — мужчина опустил голову и перевел вопросительный взгляд на свою спасительницу. — Не думаю, что за моей спиной пляшут демоны.

— Вы так беспечны, мой господин, — набравшись смелости, Ядвига стянула с плеч согретую теплом своего тела шаль и набросила её на господина. В эту самую минуту она и вовсе позабыла, что сама была одета слишком легко, и лишь очередной порыв ветра, свидетельствующий о приближении осени, вынудил красавицу вздрогнуть. — Вы не до конца оправились…

— Я твердо стою на ногах, — в подтверждение своих слов Витольд поднялся с места и, окинув девушку хмурым взглядом, вернул её дар.

— Так не пойдет, Ядвига. Ты только взгляни на себя. Бледна, как молоко, и дрожишь, как осиновый лист на ветру. Бродишь по тропинкам босая, да в тонкой сорочке, точно полуночный призрак.

Ядвига вспомнила слова отца, сказанные ей когда-то в сердца́х, когда она заявилась домой в измазанной грязью и кровью одежде, да со взъерошенной гривой с украшениями из листвы и сухих веток.

Странно, но раньше любые мысли о доме вызывали у неё тоску, но сейчас всё было иначе. На короткое время присутствие князя позволяло ощутить себя лучше, а его теплые ладони, осторожно сжимающие её плечи, действовали поистине успокаивающе.

— Обещаю, что в следующий раз надену теплый кафтан, а теперь ступай скорее внутрь. Сейчас велю камин разжечь. Согреть тебя надобно.

— Не стоит… — пробормотала девица в его руках и внезапно пошатнулась. Прикрывая глаза рукой, точно старалась укрыться от яркого света или сильной боли в голове, Ядвига начала хватать воздух мелкими глотками, шатаясь и отступая.

— Ядвига! — обеспокоенно воскликнул князь, одним широким шагом сокращая между ними расстояние. — Что с тобой?

Но тугой ком, подступивший к горлу так же внезапно, как и сбивающее с ног головокружение, лишил возможности говорить. Чувствуя, как слабеет тело, девушка завалилась на спину и точно бы расшибла голову, если бы не князь. Он успел подхватить девушку на руки, спасая от падения.

— Ядвига! Что с тобой? Скажи хоть слово!

— Михайло! — оглушительно рявкнул хозяин, бросаясь в сторону замка.

— Лес… — едва слышно прохрипела девушка в ответ, вцепившись в распахнутый ворот черной рубашки, как за единственное спасение.

— Лес?

— Отведите меня туда.

— Нельзя терять время. Тебе нужен лекарь! Я сейчас же пошлю за ним!

— Лес…прошу… в лес…

Борясь с внутренним сопротивлением разума, Витольд всё же бросился в другую сторону. Он бежал стремительно, не чувствуя усталости от хрупкой ноши. Сердце забилось, как раненая птица в силка́х, когда он покинул черту замка и вошёл в лес. С новой силой на него нахлынули сомнения о том, не совершает ли он роковую ошибку, ведь Ядвига слабела на глазах и время неумолимо утекало сквозь пальцы.

— Только не закрывай глаза, — молил он, прислушиваясь к неровному дыханию, а девушка лишь крепче сжимала руки вокруг его шеи, уронив голову на плечо.

— Куда теперь? — спросил он, оглядываясь по сторонам.

— Оставьте меня под липой, а сами ступайте домой.

— Я не оставлю тебя здесь одну.

— Мне…мне ничего не грозит… — Ядвига попыталась выдавить из себя слабую улыбку, но князь оставался неумолим.

Он осторожно усадил девушку под деревом и провел рукой по огненным волосам.

— Неведомо мне, что сейчас произойдет, да только сердце болит, не позволит тебя здесь, в лесу темном, одну оставить. И не проси. Многое готов по твоей воле сделать, но только не это. Однако если ты боишься того, что я увидать могу, то будь спокойна: отойду и буду глядеть в сторону гор. Окликни меня, когда понадоблюсь.

С кивком девушка закрыла глаза и откинула голову назад, прислушиваясь к тихому шепоту старой липы, что мало-помалу умирала, теряя силу и жизненные соки в извилистых ветках. Дерево предчувствовало, что после третьей зимы уже не проснется.

Князь поднялся на сильные ноги, тяжело вздохнул, обвел целительницу опасливым взглядом и скрылся во мраке. Но несмотря на то, что образ его растаял в сумерках лесной чащи, Ядвига ощущала его присутствие каждой клеточкой своего тела, и отчего то её это успокаивало.

— Матушка Земля, благодарю за дары твои и прошу дозволения цветок сломить, что из твоего сердца в мир Яви пробивается. Не справиться мне без помощи твоей и защитника твоего Святобора, — взмолилась она слабым голосом. — Забери из тела моего слабость поганую и позволь слиться с силою леса могучего и древнего в песне ритуальной, а коли недостойной сочтешь, то прими жизнь мою в своё лоно и наполни погибающее дерево новой жизнью. Пусть оно живёт долгие лета и людям помогает, исцеляя своим цветением и плодами.

Витольд почти не слышал её тихих речей, но сердце его беспокойно билось в груди, точно догадывалось, о какой жертве та говорила. Он крепко сжал кулаки и хотел было нарушить данное им слово и обернуться, но в тот же миг застыл на месте, точно ноги в корни превратились и глубоко проросли в недра земли.

По всему лесу разлилась сладкая тихая песня. Тоненький голосок журчал, словно реченька, лаская его слух и душу. Ядвига запела глубоко, проникновенно и искренне, что чувствовалось в нежных переливах сложного стародавнего наречия. Время для мужчины словно остановилось. Он слушал, стараясь дышать тише и реже, чтобы даже слабым звуком не помешать дивной девушке, чьи добрые глаза однажды поразили его в самое сердце.

Ядвига же всё продолжала, не теряя надежды на милость леса, и наконец это произошло. Воздух наполнился теплом и тяжестью аромата липы и хвои. Поднялся лёгкий ветерок, который подхватил сияющие пылинки и пустил их в пляс, точно россыпь небесных звёзд спустились на землю и окутали одаренную своим мерцанием.

Природа замерла: умолкли птицы, звери притаились, деревья остановили подрагивающую на ветру листву и проснулась древняя магия. Сильная, безудержная, наполняющая жизнью изможденное тело девы.

Ядвига раскинула руки в стороны, выгнулась дугой, распахнув ясные очи, и устремила взгляд в небо. Переход начался, и она ощутила, как в груди ключом забилась энергия с новой силой. Да не только человеческое естество ожило — голые и сухие липовые ветви, которых на дереве становилось всё больше, стали медленно светлеть и отмирать. На глазах появилась сочная листва и распустились благоухающие цветы. Для непосвященного это было настоящим чудом, а для Ядвига великой радостью, переполняющей её душу. Девушка не смогла сдержать счастливой улыбки, видя, как оживает умирающее дерево. Она свободно вздохнула, когда ритуал завершился и вместо её голоса послышалась тонкая песня ночной пташки.

Опираясь на ствол, она поднялась на окрепшие ноги, поклонилась до земли в благодарность лесу за его щедрость и шепнула ласковое слово липе на прощание. Дерево её услыхало и в ответ коснулось ожившей веточкой ярких волос.

Ядвига посмотрела в сторону, куда ушел князь, и, завидев неподвижную тень, пошла туда.

Заслышав за спиной лёгкие шаги, мужчина обернулся, встречаясь с Ядвигой взглядом. Глаза его были темными, наполненными сомнением и тревогой.

«Отчего князь так печален? — подумала девушка. — Даже сейчас, когда он видит меня на своих ногах, я чую его волнение.»

— Как ты? — Витольд подошёл и приобнял девицу за плечи, в смятении изучая её бледное лицо.

— Уже лучше, мой князь. Простите, что заставила Вас волноваться и… — она помедлила, ощущая, как по щекам растекается алая краска смущения, — …за то, что Вам пришлось нести меня на руках. Я благодарна Вам, но не знаю, как же искупить свою вину.

Даже в худшем кошмаре она не могла себе представить, что окажется на руках вельможи. Обременять его подобной ношей было непозволительной дерзостью, за которую впору было бы наказать. Между господами и простолюдинами всегда была непреодолимая стена, возведённая веками, и Ядвига это понимала, но с младшим князем Козва эта стена словно сама по себе рушилась, отчего ей было не по себе.

Мужчина призадумался, потом отпустил девушку, выпрямился под стать своему положению и серьезно ответил:

— Что же, будет с тебя на сегодня. Отправишься в свои покои, отдохнёшь, силы восстановишь, а поутру тебя ждёт серьезное наказание.

Ядвига старалась не подавать виду, но сердце сковал разъедающий страх.

— Ещё хоть раз хочу услышать твоё дивное пение, соловушка, — мужчина потянулся к пылающему испуганному лицу напротив, но замер, так и не решившись коснуться бархата её нежной молочной кожи. Не отрывая взгляда от девичьих сияющих глаз, он скользил по воздуху, чувствуя кончиками пальцев её тепло, и думал, что станется с ним, когда она исчезнет из его жизни.

«Вскоре она попросит свободы, и я не в силах буду отказать. Будет ли думать обо мне, когда покинет мой замок? Смогу ли я дышать так же свободно и легко, как сейчас, когда наши пути разойдутся?»

Словно услышав его мысли, губы девушки задрожали и зажили своей жизнью. Не думая она несмело выдала всё, что было у неё на сердце:

— Отпустите меня, князь… домой…

Сердце замерло в груди мужчины.

— Вот как. Отчего же сейчас? Ты мне всё ещё нужна, Ядвига.

— Вы оправились и более мне нечем вам помочь, да и матушка с отцом во мне больше нуждаются. Уверена, что они места себе не находят от волнения.

— Я посылал гонца в их дом с известием. Твои родные знают, что ты в порядке, — он не мог сказать ей «нет», но и позволить ускользнуть от него было слишком мучительно.

К горлу девушки подкатил тугой ком, когда она представила печальные лица своих родителей и…лицо Николаса, искаженное болью долгой разлуки.

«Как бы хорошо здесь ко мне не относились, однако я так тоскую по нему», — думала она, кусая дрожащие губы.

— Ты нужна мне здесь…

— Я всегда приду Вам на помощь, если что худое случится, но сейчас мои знания больше пригодятся деревенским. Много народу на меня рассчитывает. Негоже бросать их на произвол судьбы.

Мрачнея от тяжести неминуемого расставания, Витольд сделал уверенный шаг вперёд, вплотную подойдя к Ядвиге, взял её руки в свои ладони и поднёс их к губам.

— Разве тебе плохо в замке? Он тебе не нравится?

— Он чудесный, но не могу вырвать из сердца родной дом. Вот уж вторая полная луна скоро взойдет на небе, как я покинула его. Не могу более, тоскливо до одури. Больно в груди, — она попыталась отнять руку, но князь лишь сильнее сжал её и коснулся щекой.

Ядвига обомлела, растерянно глядя на то, как её господин, вельможа здешних земель, склоняет перед ней голову и ласкается, точно в её руках заключена жизнь его.

— Прошу Вас… Позвольте воротиться…

Витольд поднял на девушку полные боли глаза, посуровел, выпустил её руку из своих и лишь грозно приказал:

— Возвращаемся.

Внутри у Ядвиги всё сжалось. Никогда ещё князь не отвечал ей подобным тоном.

«Неужто моя просьба оскорбила его?» — виновато опустив голову, девушка пошла вперёд, содрогаясь под суровым мужским взглядом.

Всю дорогу она заламывала себе руки гадая, стоит ли ей объясниться, хотя и не представляла, что ещё сказать.

Князь в тишине довел Ядвигу до её покоев и, кивнув на прощание, удалился. Кажется, ему нужно было время, чтобы всё обдумать.

Ядвига бродила по лесу, срывая нужные травы и собирая их в корзинку. Она и сама не знала, для чего делает это, ведь вот уже третий месяц она не притрагивалась к ступке и не приготовила ни одного целительного снадобья. Вместе с жестоким предательством Николаса она утратила желание жить, но и умереть не решалась. Она превратилась в призрака, что скитается по замку князя. Ни жива, ни мертва.

— За что он терпит меня такую бедо́вую? — глядя в небо, сетовала она. — Зачем в жены взял? Теперь и сам мучается.

В груди Ядвиги теснила горечь каждый раз, когда в голове возникал образ мужа, губы которого всегда улыбались, но в глазах плескалась тоска.

— Я не сделала ничего, за что бы он мог так сильно любить меня.

Девушка поставила на сырую землю корзинку и опустилась подле, положив голову на пустотелый ствол мёртвого дерева.

— Я точно, как ты, — она прикрыла влажные от душащих слез глаза, — внешне могу улыбаться, но внутри всё пустое.

— А ведь сердце моё умерло в ту ночь… — голос её задрожал, — на пороге его нового дома. Ох, как же тяжко!

Ядвига слабо ударила себя рукой в грудь. Бусы да цепочки брякнули, а тонкая слеза скатилась со щеки по подбородку, падая на белоснежную кожу груди.

— Отчего же до сих пор так болит?! Думала, что со временем легче станет, забудется, жизнь новая начнется, однако всё, как и прежде. Словно и не минуло столько времени.

Она тихо плакала, терзаемая тяжёлыми думами, и незаметно для себя уснула.

Проснулась от того, что чьи-то теплые сильные руки прижимают обмякшее тело к широкой груди.

Ядвига медленно открыла глаза и увидела, что князь несёт её на руках через лес в сторону замка.

— Зачем Вы здесь, князь? — тихо спросила она, поднимая на мужчину ясные очи.

— Тебя долго не было. Я беспокоился, — хмуро ответил он.

— Прошу, пустите меня. Я могу и своими ногами дойти.

Но вместо того, чтобы выполнить просьбу, черноволосый красавец только крепче прижал жену к сердцу.

— Ох, душа моя, могу ли я надеяться, что однажды ты назовешь меня по имени?

Ядвига смолчала, застенчиво пряча пылающее лицо в высоком вороте темного мужского сюртука, нежного и приятного на ощупь.

— Молчишь… — понуро заключил князь. — Я сам во всём виноват. Думал, тебе легче станет, если время дам. Думал, боль свою забудешь, да ко мне привыкнешь. С мыслью свыкнешься, что теперь моя ты. Однако ошибся. Сам позволил отдалиться.

— Вы не виноваты…

— Виноват. Вместо того, чтобы быть рядом и поддержать, я почти ничего не сделал видя, как медленно ты уходишь в себя.

Ядвиге было мучительно слышать от него подобное, ведь она знала, что никогда ещё муж не оставил её одну, когда она нуждалась в нем, даже сама того не понимая. Он всегда пытался порадовать её, рассмешить. Быстро узнал её вкусы и часто дарил подарки, которые бы точно ей пришлись по вкусу. Сразу смекнул князь, что не нужны были дорогие наряды и украшения, хотя этого у княжны теперь было вдоволь. Он знал, что намного больше радости Ядвиге доставит резная дудочка, которую, как она узнала после, князь смастерил своими руками, испортив перед этим не один добротный кусок дерева. Ядвига ценила каждый этот момент, да только Витольд всё же считал, что сделал недостаточно, чтобы излечить раненое сердце жены и помочь ей оправиться.

Наконец князь смог признаться самому себе в том, что так давно бередило его естество. Он любил жену всей душой и хотел, чтобы она была счастлива рядом с ним. Ради этого он позволил ей поселиться в другой комнате, хотя не этого просило его сердце. Каждую ночь умирал от желания подняться с постели, постучать в её дверь, прижать её трепетное тело к своей груди, коснуться манящих губ и в конце концов в страсти слиться с любимой женщиной. Однако за время их супружества он так ни разу и не прикоснулся к Ядвиге. Единственная радость, которая у него была, — это видеть её, слышать, чувствовать её запах и изредка целовать руку, когда выпадала такая возможность.

— Что Вы задумали?! — сердце девушки с бешеной скоростью забилось в груди от волнения и страха.

— Ядвига, я твой муж, не забывай об этом. Отныне мы будем спать на одном ложе, — он прервался, ощутив дрожь в теле жены. — Я буду рядом, но сдержу данное мною слово. Тебе нечего страшиться.

Витольд плотно сжал губы, а густые темные брови печально опустились вниз.

«И вот вновь всё повторяется. Я в который раз нехотя делаю ему больно, — мучительное раскаяние гложило девушку. — Он не заслуживает этого. Ему нужна другая жена, хорошая, которая будет любить и лелеять вельможу. Он так красив, так нежен, так добр, да только со мной он так несчастен».

Витольд аккуратно нёс жену на руках, ловко пробираясь сквозь кусты и деревья, глядя перед собой. Сейчас он просто не мог смотреть ей в глаза, потому что она была слишком близко. Кровь забурлила в венах ещё тогда, когда он увидел её спящую на сырой земле, спокойно прислонившись головой к дереву. В эту же минуту князю было даже физически больно сносить её присутствие. Её нежный ягодный аромат с тонкими травяными оттенками въедался в кожу, лишая здравости рассудок.

Ядвига видела, как темнеет лицо мужа, но не понимала природы его настроения, поэтому решила, что стоит извиниться.

Она тронула пальцами его грудь, положила голову на плечо и слабым голосом сказала:

— Простите за горе, что причиняю вам, мой князь.

Столь невинное прикосновение вырвало из груди мужа протяжный болезненный стон. Он остановился, словно ноги его приросли к месту, склонил голову и поцеловал огненные волосы жены, гулко втягивая в лёгкие их запах.

— Не терзай мою душу подобными речами. Я полюбил тебя такой, какая ты есть, ни плохая, ни хорошая. И другой женщины мне не нужно более. У нас были трудности, были ошибки, но я верю, что это пустое. От тебя же я прошу только одного: не отталкивай меня и не закрывай своё сердце. Пока этого будет достаточно.

— А что будет дальше?

— Не знаю, но и отпустить не смогу, если ты не сможешь полюбить меня.

— Князь…

— Прошу, молчи, — мужчина оборвал жену на полуслове, — ничего не говори. Просто положи голову на моё плечо и позволь отнести тебя домой. Мне больно, но и хорошо в тоже время.

Ядвига лишь прикусила губу и, уткнувшись лбом в широкое плечо, закрыла глаза. Всё казалось ей таким неправильным, но тепло, исходящее от сильного тела мужа, запах, к которому она уже успела привыкнуть, успокаивал.

Князь вновь пошел вперёд, борясь с желанием поцеловать бархатистые девичьи уста. Он нес её на руках до самой опочивальни, а потом пообещал вернуться позже и удалился, чтобы немного привести мысли в порядок.

Ядвига запирать за собой дверь не стала.

Единственный раз, когда она была в постели мужа, был в день их свадьбы. Девушка с ужасом ожидала того, что может произойти, но вместо того, чтобы возлечь с супругой, князь по-отечески поцеловал её в лоб, пожелал доброй ночи и ушёл, оставив одну.

Сегодняшней ночью Ядвига волновалась не меньше, хотя и знала, что её не тронут.

«Но как же быть?! Он будет спать рядом», — она бросала тревожные взгляды на подушку мужа, где вскоре будет покоиться его голова.

Слуги помогли хозяйке приготовиться ко сну: омыли её тело, расчесали и уложили упрямые волосы, переодели в ночную сорочку и оставили одну в покоях господина.

Ядвига вздрогнула, когда дверь бесшумно отворилась и на пороге возник князь во всей своей привлекательной красе. Вид у него был усталый, но едва он завидел в постели жену, натягивающую одеяло до шеи, как потускневшие глаза вспыхнули огнем. Он нервно сглотнул, и слабая мечтательная улыбка поселилась на его лице.

— Приветствую, господин, — едва слышно прошептала девушка.

— Ядвига, — Витольд закрыл за собой дверь и скинул с широких плеч дорогой сюртук, — это твой дом, твоя комната, тебе незачем так бояться. Я поклялся и не посмею осквернить тебя, но и жить на расстоянии более нет мочи.

— Я понимаю, — Ядвига начала заламывать руки.

Чтобы не шокировать нежные чувства жены, Витольд в рубахе и портках лег в кровать и повернулся на бок, не сводя влюбленного взгляда с девушки.

— Нравится тебя наша комната? — спросил муж свою супругу.

— Я здесь была и раньше.

— Но на мой вопрос ты так и не ответила.

— Здесь тепло и уютно. Перины мягкие, да одеяла тёплые. Разве кому может такое не понравиться?

— Меня не волнуют другие. Важно лишь то, что думаешь ты.

— Мне нравится, — немного подумав, ответила она, всё ещё не глядя на мужа.

— Михайло говорит, что с раннего утра ты уходишь в лес на поиски какой-то травы.

— Да, она редкая очень и уже почти перевелась в наших краях.

— Но ты продолжаешь поиски…

— Всё надеюсь, что вскоре мне свезет, но пока ничего.

— Опиши мне её. Как она выглядит? — Витольд искренне заинтересовался.

Ядвига помолчала немного, подумала и заговорила:

— У травы этой листочки жёлтые и длинные, как рыбка, а стебелёк кривой и толстый, да ещё и темный, слово ветка с дерева. Днём его крохотные бутоны дремлют, а как только лунный свет осветит землю, они тут же распускаются и сверкают белоснежными цветами-бусинами.

— И для чего эта трава нужна?

— У этого растения много полезных свойств. Она и жизнь продлевает, и силы придает, и головную боль, как рукой, снимает.

— Отчего же эта трава перевелась в округе?

— От того, что люди привыкли брать без меры, да сверх того, что требуется. Вот и осерчала Матушка Земля. Лишила людей такой милости.

— Значит людская жизнь в достатке противна богам?

Ядвига так увлеклась беседой, что и не заметила, как страх начал отступать. Теперь уже и тело её не было так напряжено, потому она легла удобнее, положив голову на подушку. Взгляды супругов пересеклись и глядели друг на друга неотрывно.

Девушка мечтательно ответила:

— Коли человек хочет жить в благословении и любви богов, то от него жертвенность необходима особая. Чем заможнее пан, тем больше он заботиться должен о тех, кто в нужде живёт. Хлеб — страждущему, воду — испытывающему жажду. Леса новые высаживать вдвойне заместь тех, что вырубаются. Правое дело нужно совершать с чистым сердцем.

— Теперь уж мне сдается, что недостаточно я сделал для люда своего, — мягкая теплая улыбка коснулась светлых губ мужчины. — Без твоей помощи никак не обойтись.

— Мне всегда казалось, что Вы исправно землями своими управляли.

— В двух головах однако больше мудрости.

— Коли так, то я не смею отказать.

В комнате стало тихо и безмятежно, и Ядвига невольно улыбнулась, смущенная пристальным вниманием мужа.

— Какая же у тебя незабвенная красота, Ядвига, — стараясь не спугнуть трепетное создание, мужчина осторожно коснулся кончиками пальцев щеки своей жены. — Век готов любоваться тобой. Жизнь готов отдать за эту улыбку.

— На белом свете много красавиц писаных.

— Красавиц много, а ты одна такая. Ведь полюбил я тебя не за одну красоту, но за сердце твоё пылкое, за доброту душевную и любовь чистую ко всему живому, — голос Витольда сделался низким и тихим. — Однако хватит бесед в столь поздний час. Закрывай глаза, отдыхай, а я буду охранять твой сон.

Ядвига и правда устала. Глаза её медленно закрылись, и впервые в жизни она уснула в кровати с мужем.

Время помогло Ядвиге справиться с горем. Она, как ей казалось, навсегда отпустила человека, который однажды коснулся её сердца искренностью своей любви, а после вонзил в него кинжал предательства. Стараясь не думать о прошлом, девушка сосредоточила своё внимание на будущем. И этим будущим стал высокий, статный и суровый с виду мужчина, чьи пугающе холодные глаза вселяли ужас в любого, кроме неё самой. До княжны стали доходить слухи, что слуги, люди, которые ближе остальных знали своего господина, диву давались изменениям в его характере.

Сперва Ядвиге казалось, что все рассказы о его грозности и неумолимости слишком преувеличены, ведь рядом с ней он никогда таким не был. Она знала его как чуткого, ласкового, доброго и заботливого мужа, который всегда жаждал коснуться руки своей избранницы, но не позволял себе этого без её на то дозволения. Обнимая жену, касаясь губами её рук, лица, шеи, крепче прижимая её к своей груди, князь согревал её своей самой искренней и добродушной улыбкой. Рядом с ней он мог смеяться, как дитя, и приоткрывать завесу своих чувств. Только её одну Витольд смог пустить в свой тесный мирок, который так усердно скрывал столько лет.

Чтобы порадовать жену, он отдал приказ расширить сад и высадить в нём множество диковинных цветов и деревьев. Очень скоро он преобразился до неузнаваемости и теперь стал излюбленным местом для умиротворенных ночных прогулок молодой четы. Ядвига и сама часто любила там работать, высаживая розовые кусты вдоль длинных извилистых аллей.

Работа настолько захватила девушку, что она и не заметила, как расцвела и переродилась, подобно обновленному саду. По длинным коридорам замка вновь звучал её задорный смех, а высокие залы и обширные комнаты наполнялись теплом и ароматом свежих цветов.

Ядвига стояла у двери в кабинет мужа и вертела в руках небольшой круглый медальон, не сводя с него глаз. Это скромное украшение когда-то давно подарил ей отец, и с того момента она никогда не снимала его с шеи. Оно не имело ценности физической, но было очень дорого девушке, как память о родным местах и любимых людях. Однажды по собственной беспечности юная целительница едва не потеряла медальон, что привело её в неподдельный ужас, но теперь она готова была с ним расстаться. Тем более, что теперь это уже не простая безделушка, а сильный защитный оберег от злых духов и дурных глаз, над которым одаренная трудилась несколько дней на ряду. Ей не только хотелось как-то отблагодарить князя за его любовь и терпение, но и позаботиться о нем самой. Если она будет знать, что Витольд носит её оберег, то будет спокойна.

Наконец набравшись смелости, Ядвига подняла руку и решительно постучала в дверь. За её стуком последовала короткая тишина, после чего двери рывком отворились. От неожиданности девушка вздрогнула и, подняв голову, встретилась с леденящим кровь сердитым взглядом, от которого веяло холодом.

— Кто?!… — грозно выпалил мужчина и сразу умолк, увидев на пороге растерянную жену. Он устало выдохнул и уже ровным тоном поинтересовался: — Ядвига… чем могу служить?

— Могу ли я войти?

— Конечно, — Витольд вымученно улыбнулся, хотя всё его тело было напряжено до предела и прямо-таки вопило, что время не совсем подходящее.

Мужчина отступил на шаг в сторону, пропуская жену в кабинет и закрывая за ней дверь.

— Я не займу у тебя много времени, но… что случилось? — девушка, встревоженная хмурым видом мужа, до боли сжала руки в замок.

Витольд вернулся за свой стол и небрежно развалился в кресле, подперев голову кулаком. Сейчас он был именно таким, каким по обыкновению его видели остальные: отстраненным, задумчивым и суровым.

— К великому сожалению, не всегда происходит всё ровно так, как задумывалось. Пришли известия, что на севере разбойники разоряют мои земли, что наносит непоправимый ущерб тамошним жителям. Если не предпринять крайних мер, то вскоре может начаться голод и запустение.

— Крайние меры…

Витольд подался вперёд и, всё так же серьезно глядя в глаза жены, сказал:

— На заре я выдвигаюсь с солдатами в поход. Пришло время положить конец этому кошмару.

— Но… но это же опасно! — воскликнула девушка, прижимая трясущиеся от волнения руки, в которых крепко сжимала оберег, к груди.

Невзирая на то, как была напугана Ядвига, Витольд тем не менее оставался неумолим:

— Глупо было бы убеждать тебя в обратном, но могу заверить, что я уверен в своих воинах.

— Тогда пусть идут без тебя.

— Негоже князю прятаться за высокими стенами, когда народ его в нужде великой, — темные брови грозно поползли вниз. — В первую очередь я воин и должен стоять во главе своей армии.

Ядвига понимала, что он прав и решение принял окончательное, но отчего-то в груди защемило поганой болью. Хотелось броситься ему в ноги и молить, чтобы он рядом с ней остался, однако вместо этого Ядвига лишь смахнула с глаз предательские слезинки и, подойдя к мужу, опустилась на колени возле его ног.

— В таком случае благословляю мужа своего на поход и богов молить буду, чтобы воротился ко мне невредимый, — она разжала руку и протянула медальон. — Прими этот скромный дар и пусть он оберегает тебя от беды, пока меня не будет рядом.

— Ядвига, — в смятении прошептал мужчина. Никогда он ещё не видел, чтобы Ядвига столь искренно беспокоилась о нем. — Это же твой медальон…

— Больше нет. Теперь это твой оберег. Предмет сильный и заговоренный, — она развязала шнурок и подалась вперёд, чтобы повязать его вокруг крепкой шеи мужа. Витольд слегка нагнулся, касаясь губами огненных волос и вдыхая их нежный аромат.

— Ты сама его сделала?

— Это меньшее, что я могла в благодарность…

Лёгкий стон разочарования коснулся её уха:

— Ах, вот как… Значит, дело только в этом… в благодарности… — бесцветно сказал князь, слегка отстраняясь, но всё же коснувшись кончиками пальцев холодного металла на груди.

Как бы ему хотелось хоть сейчас, в столь непростой час, услышать от жены нечто большее. Может не слова о любви, но хотя бы то, что он всё-таки ей дорог. Последнее время он ненавидел себя за эгоистичные мысли, но всё же простой благодарности ему уже было катастрофически мало. Тем более, что сил находиться рядом, спать каждую ночь в одной постели и не касаться её прекрасного желанного тела было уже невмоготу. Он опасался спугнуть это невинное чистое создание своим напором, но желание близости затуманивало голодный разум.

— Нет, мой повелитель, — тонкие пальцы нежно коснулись мужской щеки, покрытой темной грубой щетиной.

Витольд поднял на девушку изумлённые, полные надежды глаза и замер.

— Не из одного чувства благодарности я отдала тебе вещь, которую носила на теле с младенчества. Мне важно знать, что ты жив и в порядке, что ничего дурного с тобой не приключилось. Я должна быть уверена в том, что возле твоего сердца всегда есть частичка, напоминающая тебе о доме и обо мне. О том, что тебя ждут и… — она помедлила лишь на мгновение, — … любят.

— Любят?! — голос мужчины дрогнул.

— Любят…

Обхватив лицо мужа руками, она притянула его к себе и подарила долгий нежный, пьянящий и в тоже время чувственный поцелуй. Несмотря на жар, исходящий от полыхающего камина, Ядвиге вдруг стало холодно, и она начала дрожать. Ощутив трепет хрупкого тела, Витольд сжал в кольцо тонкую талию и без труда поднял жену, усаживая верхом на свои колени. Обоим не хватало воздуха, но нежелание отрываться друг от друга было сильнее. Блуждая широкой ладонью вдоль изящной спины, мужчина всё сильнее прижимал девушку к себе, наслаждаясь сладострастием.

— О, как давно я мечтал об этом, — целуя шептал князь в губы жене, а она лишь крепче прижималась к нему, запуская пальцы в черные волосы.

— Я желаю стать тебе настоящей женой, — задыхаясь от волнения, отвечала она. — Я помню, что уже говорила, но сейчас всё иначе. Я не уйду, даже если попытаешься выставить за дверь.

— Ядвига, зачем же ты мучишь меня подобными речами. Я ведь не каменный и больше не могу сносить муки вожделения, — наконец Витольд смог отпустить губы жены из сладостного плена. — Твои губы слишком сладкие, поцелуи слишком волнительные, а тело слишком прекрасно… я жажду обладать всем и так же готов подарить тебе всего себя без остатка.

— Так возьми же меня, — томно прошептала она и потянулась к мужу, путаясь пальцами в его собранных на затылке волосах. Она вновь поцеловала мужчину, отдаваясь во власть его сжигающей изнутри страсти.

Витольд старался быть более сдержанным, но долгое подавление чувств дало о себе знать. Он подхватил жену на руки и усадил на стол, жадно припадая к бьющейся жилке на лебединой шее.

Ядвига ахнула и откинула голову назад, раскрываясь навстречу его ласкам.

«Он и раньше целовал меня, но сейчас всё иначе. Я чувствую его желание и желаю его столь же страстно, отчего голова идёт кругом.»

Девушка жадно хватала губами воздух, пока губы мужа медленно опускались ниже, неумолимо подбираясь к высокой упругой груди. Она слабела под его горячими поцелуями, пока сильные руки поглаживали, мяли и ласкали бедра, подтягивая вверх подол платья.

— О боги, как же я люблю тебя… — щекотал Витольд шею жены горячим дыханием.

— Только твоей любви и хочу, только тебя и желаю. Только твоей навеки буду, — задыхалась одурманенная возбуждением девушка. Она и не представляла, что может быть настолько чувствительна, и ей отчаянно хотелось познать большего.

И Витольд стал первым мужчиной в её жизни, вознося её на небеса блаженства всякий раз, когда их тела сливались воедино. Наконец их брак был связан не одним только свадебным ритуалом, но и слиянием тел и душ.

Ощущая себя наполненной и счастливой, она дрожала в его сильных руках, улыбаясь и утирая тонкие слезинки, скатывающиеся по щекам.

Видя слезы жены, Витольд испуганно пробормотал:

— Прости… я не хотел причинить тебе бо…

Ядвига обняла лицо мужа, не торопясь подниматься с дубового стола, где ещё мгновение назад рассыпалась на множество осколков, и, притянув к себе, поцеловала в уголок рта, ведь слёзы её текли не от досады, а от наслаждения и лёгкости, переполняющих её тело.

— Как же глупа я была. Сколько счастливых мгновений потеряла и теперь ты покидаешь меня, — наконец сказала она, когда мужчина отстранился. Ей было больно от одной только мысли, что может навсегда потерять Витольда.

Она попыталась подняться, но ослабевшие ноги не хотели слушаться.

Князь осторожно взял жену на руки и коснулся губами её виска.

— Перед богами приношу клятву, что вернусь, душа моя. Нет мне в этом мире места нигде, кроме как возле тебя.

— Пообещай, что будешь осторожен.

— Твоя любовь защитит меня от вражеского меча и стрел.

Представляя, как смертельный град обрушивается на голову мужа, Ядвига вцепилась в ворот его рубахи и уткнулась лбом ему в грудь. Бронзовую кожу оросили горькие слезы.

— Прокляну, если умрёшь.

— Не умру, да и проклятье на меня вряд ли подействует… с такой защитой, — он намекнул на бесценный медальон, поблескивающий на шее.

Ядвига тихо рассмеялась, а Витольд унес жену в их покои.

Как и ожидалось, на рассвете князь покинул замок, а молодая жена осталась дожидаться мужа, не находя себе места от волнения. Она старалась отвлекаться, чтобы не думать о дурном. Во время изнурительной работы в саду или на кухне голова была занята хлопотами. Хоть Михайло и помогал хозяйке во всем, однако на её хрупкие плечи легла забота о замке и его обитателях. Пополнение запасов, закупка тканей и порошков, забота о нуждах скотного двора, содержание конюшен — это лишь малая толика обязанностей Ядвиги. Она вставала рано утром и возвращалась в свои покои лишь когда солнце уже садилось за горизонт, а небо усеивали яркие мерцающие звёзды. Единственное, что могло оторвать хозяйку от дел, — это почтовые повозки. Она с замиранием сердца ждала весточку от мужа, но новостей всё не было.

Незаметно для всех минуло чуть больше месяца.

— Госпожа, вы слишком бледны. Усталость вскоре свалит вас с ног, — сетовал обеспокоенный слуга, глядя на изможденное состояние княжны.

— Глупости, — отмахивалась девушка, хотя давно уже ощущала сильное недомогание. Изредка тело била мелкая дрожь, аппетит почти исчез, а головокружение вообще стало её неизменным спутником.

— Вы себя до полусмерти доведете, а князь мне голову с плеч снимет, как воротится.

— Ах, скорее бы он вернулся домой, — девушка обняла себя за плечи и с тоской посмотрела в узкое окошко в стене. Последнее время она всё чаще выглядывала в него в надежде увидеть конницу во главе с мужем.

Тем временем Михайло всё не унимался:

— Под страхом смерти не пущу вас на кухню!

— И чем же в таком случае мне заняться прикажешь?

— Прогуляйтесь по саду или в лесу, недалеко от ворот. И отдохнете заодно, развеетесь.

Спорить с упрямым мужчиной было почти бесполезно, да и желания на это не было, поэтому Ядвиге пришлось согласиться. Она попросила оставить её одну, скоро сменила рабочее платье на просторную юбку и черную сорочку, взяла лукошко и по наставлению слуги пошла в лес.

Она долго и бесцельно бродила меж густых деревьев, изредка добавляя в корзинку цветы, ягоды, да грибы, а потом угрюмо поглядела на свою добычу и молвила:

— Зачем мне это всё? Я ведь больше не излечиваю недуги и не делаю снадобий. Сколько бы не пыталась изготовить простенькое зелье, да только перевожу травы. Совсем руки не слушаются. Да ещё и эта слабость непроходящая одолевает.

Ядвига прислонилась к стволу березы и подняла глаза к небу. Голова шла кругом, земля уходила из-под ног, и тело знобило до жути.

— Да что со мной такое… — она приложила руку к груди чувствуя, как к горлу подбирается дурнота.

Словно из ниоткуда поднялся ветер, листва на дереве зашумела, затрепетала, подзывая долгожданную гостью. Чуя лесной зов, Ядвига обняла тонкий ствол, приложила голову, прислушиваясь к тихому ропоту и с болью в сердце ответила:

— Не могу, березонька. Нельзя. Недостойна я дара богов и благословения леса. Не лечу больше, людям не помогаю. Всё мастерство своё растеряла. Когда-то утонула в своём горе, позабыв о долге, скрылась от всего мира в замке и только благодаря князю ещё жива. Он один держит меня в этом мире.

Дерево вновь зашумело, точно возражая.

— Видела я сон недавно, что боги гневаться будут, если я у леса сил попрошу. Не могу пойти против их воли, ведь ночные видения неспроста ко мне приходят.

Девушка пошатнулась, всё крепче цепляясь за полосатый ствол. Ноги настолько ослабли, что ей с трудом удавалось удержаться на них.

— Нужно скорее возвращаться домой.

Отчего-то ей стало боязно, что может не дождаться возвращения мужа. Дурные мысли сами полезли в голову, отчего мурашки поползли вдоль позвоночника.

Лукошко выпало из рук, рассыпав по траве скромные запасы, но теперь Ядвиге не было до этого никакого дела. Пошатываясь и хватаясь за ветки, она побрела в сторону замка. Хотела крикнуть во весь голос, позвать на подмогу, но изо рта вылетело лишь слабое хрипение.

Сил едва хватило, чтобы дойти до дороги, но внезапно солнце в глазах померкло, голова завертелась и мир провалился в пустоту.

— Витольд… — только и успела она вымолвить одними губами, рухнув на землю вдоль дороги.

Если бы девушка не лишилась чувств, то встретила бы милого друга, которого так долго ждала.

В это самое время князь со своей свитой возвращались домой с победой. Поход оказался трудным, и ряды его воинов поредели, да и сам вельможа получил серьезные раны, но ничто, кроме смерти, не могло остановить его от скорейшего возвращения домой.

Придерживая одной рукой поводья, а другой раненую грудь, крепко стянутую пропитанными кровью бинтами, морщась от боли при каждом скачке, он гнал лошадь во весь опор, пока не завидел вдалеке человека вдоль дороги. Присмотревшись он ахнул и в отчаянии крикнул:

— Ядвига!

Красные волосы жены рассыпались по земле, словно кровавая лужа. Князь, что было силы, всадил шпоры в бока своего скакуна и, забыв о собственных ранах, рванул вперёд.

Он оказался рядом так быстро, как только смог. Спрыгнув на землю, он упал рядом на колени и склонился над женой.

— Любовь моя… Ядвига… ты слышишь меня? — сердце его рухнуло вниз, когда ему показалось, что она не дышит.

Не мешкая больше ни минуты, он подхватил любимую на руки.

— Позвольте мне, князь. Вы ранены, — один из солдат хотел подсобить господину, но тот тут же отверг предложение, не позволив никому касаться его жены.

— Разворачивайте коней и живо доставьте лучшего лекаря. Если моя жена умрет, так и не дождавшись помощи… — он блеснул черными глазами. — Да помилуют вас боги!

Приказ был незамедлительно приведен в исполнение. Несколько воинов развернули лошадей и поспешили до ближайшей деревни за подмогой, а сам вельможа осторожно, но быстро устремился в сторону замка.

Когда лекарь прибыл, он застал в княжих покоях средь белоснежных простыней такую же белую с лица девушку. Кажется, опасность уже миновала, ведь если бы не нездоровый цвет кожи, то Ядвигу вполне можно было бы счесть за мирно спящую.

— Помогите ей! Сделайте хоть что-нибудь! — взмолил Витольд, стоя на коленях у постели жены и крепко сжимая её ослабевшую руку.

— Но Ваша рана! — ужаснулся доктор, глядя, как на бинтах проступает новая кровь.

— Не имеет значения! Сперва моя жена. После займетесь остальным.

Лекарь хотел возразить, но князь на него так глянул, что у бедного старика поджилки затряслись. Он подбежал к кровати, раскрыл свой сундучок и приступил к осмотру.

Много времени не понадобилось для того, чтобы вынести окончательный вердикт.

Лишь после того, как Витольд услыхал, что жизни жены ничего не угрожает, он переместился с пола в кресло и позволил лекарю заняться его кровоточащей раной на груди. Оказалось, что во время бешеной скачки и пока он нес Ядвигу на руках, швы, наспех наложенные после сражения, разошлись. Но боли от впивающейся в плоть иглы он почти не ощущал, думая лишь о том, что сказал ему старик.

Голова Ядвиги жутко раскалывалась, во рту пересохло, а к горлу подкатывало тошнотворное ощущение. Веки казались тяжёлыми, почти неподъемными, но с трудом она все же открыла глаза. Сперва было тяжело что-то различить, но скоро зрение пришло в норму, хотя головокружение и не собиралось отступать.

Повернув голову набок, она увидела мужа. Он сидел в кресле, широко расставив ноги и подперев голову кулаком. Тёмные волосы рассыпались по плечам. Веки его были прикрыты, а ровное дыхание свидетельствовало о том, что он спит.

— Витольд… — едва слышно прошептала Ядвига. Она не хотела тревожить его сон, но даже тихого шевеления руки оказалось достаточно, чтобы его холодные, пронизывающие душу глаза распахнулись. Он долго и пристально глядел на жену, любуясь её порозовевшими губами и лёгким румянцем на щеках.

Первой прервала тишину девушка:

— Ты вернулся.

Витольд поднялся с места и переместился на край кровати, рядом с женой. Он осторожно коснулся её руки и поднес её к губам.

— Да, любовь моя. Я сдержал обещание.

— Я боялась, что больше не увижу тебя.

— Но ведь продолжала верить?

Она молча кивнула в ответ и на миг прикрыла глаза, наслаждаясь лёгким поцелуем у виска.

— Ты больше не уедешь?

— Я не стану давать слово, которое не смогу выполнить, душа моя. К сожалению, я не выбирал своей доли и не могу отречься от всего. Слишком много людей нуждаются во мне, и я не покину их на произвол.

— Понимаю.

— Но и без тебя не могу жить… особенно теперь, — внезапно лицо его посветлело и сделалось столь нежным и ласковым, что Ядвига невольно охнула.

— Теперь? О чем ты толкуешь?

— Я нашел тебя без сознания у дороги. Невозможно передать то, что я почувствовал в этот момент, но, к счастью, с тобой всё хорошо и волноваться незачем.

— Я не понимаю тебя, — она в недоумении захлопала ресницами, а после прикрыла рот ладонью. — Мне дурно.

Князь с благоговением вновь прикоснулся губами к руке жены, а другая его рука легла девушке на живот.

— Такое бывает в твоём положении.

— В моем…

— Вскоре у нас появится дитя, свет моих очей.

Ядвига обомлела, изумленная неожиданной новостью. Ещё с утра она и думать о подобном не могла, да и теперь не верилось, что внутри неё в эту самую минуту растет новая жизнь.

Чувствуя, как она дрожит, Витольд осторожно спросил:

— Рада ли ты?

Ядвига подняла на мужа блестящие от слез глаза и, кусая губы, ответила:

— Мой князь…. я… я счастлива…

— Отчего же ты плачешь? — он смахнул несколько слезинок с длинных пушистых ресниц.

— Так бывает. Женщины плачут, когда их сердца касается горе, но и когда оно переполняется любовью и счастьем.

Она была настолько поражена, что не сразу заметила, что счастливую улыбку мужа омрачает гримаса боли, которую он всячески старался скрыть.

В груди Ядвиги что-то кольнуло. Она привстала и с беспокойством окинула мужа пристальным взором.

— Что с тобой? Витольд, ты ранен?!

— Простая царапина, — солгал муж, поправляя высокий ворот черной шелковой рубашки, которую надел поверх чистых бинтов, чтобы не напугать жену своим видом.

Ядвига сразу поняла, что он лжет, поэтому протянула руки и быстро расстегнула несколько пуговиц. Этого оказалось достаточно, чтобы увидеть, что за секрет таил мужчина. Саму рану она не видела, но понимала, что ранение намного серьезнее, чем сказал князь.

— Болит? — хриплым траурным голосом спросила девушка, едва касаясь кончиками пальцев белого полотна.

— Уже не так сильно. Всё позади.

— Но ты же мог умереть.

— Не мог. Я ведь обещал вернуться. Только вот, — он горестно покосился на свою грудь, — теперь моё тело изуродовано порезами и ранами, после которых всегда остаются отвратительные шрамы… Я… я пойму, если стану тебе неприятен… — слова тугим комом застревали у него в горле.

Он не мог заставить себя взглянуть в глаза благоверной, ведь боялся увидеть в них отвращение, но вместо того, чтобы отстраниться, она склонилась к его тяжело вздымающейся груди и поцеловала. Ноющие мышцы напряглись, и внутри вспыхнуло обжигающе душу пламя.

— Ядвига, — на выдохе прохрипел мужчина, запуская пальцы в её огненные шелковистые волосы.

— Для меня нет прекраснее твоего тела, — она покрывала осторожными поцелуями каждую желтеющую ссадину, до которой могла сейчас дотянуться. — Залечу твои раны и приласкаю каждый шрам. Заберу твою боль себе и помогу забыть муки, которые довелось пережить моему князю.

— О боги, Ядвига!

Витольд обнял лицо жены ладонями и впился в её манящие губы пылким жгучим поцелуем, стирая с них соленые слезы.

Весь мир, вся боль и горечь, все прошлые беды перестали существовать для супругов. Сейчас были важны только их чувства, любовь и будущее дитя, растущее под сердцем матери.

С той поры многое изменилось. Витольд продолжал настаивать на том, чтобы Ядвига больше отдыхала и вообще не вставала с постели, а она лишь посмеивалась и припоминала мужу его слова:

— Ну что ты со мной, как с дитем малым. Я ведь не больна, а ношу под сердцем ребенка. Я найду на тебя управу, коли решил меня свободы лишить.

— Душа моя, я ведь хочу как лучше, — виновато сказал мужчина.

Подойдя к мужу, Ядвига приобняла его и положила голову на плечо.

— Знаю, мой князь. Знаю, что ты чувствуешь и чего боишься, но я зачахну в четырех стенах. Тем более, что голова больше не вертится…

— Знаешь ведь, что не смогу тебе отказать, вот и вертишь мною, как вздумается.

Ядвига прикрыла насмешливую улыбку рукой.

— Полно тебе, княже, как наседке над яйцом труситься. Думала, что у тебя дело какое важное имеется.

— Так и есть. Хотел просить тебя, упрямицу, поберечь себя до моего возвращения.

— Опять уезжаешь?! — печально охнула девушка.

— Не хочу оставлять тебя одну, но должен. Однако на сей раз ненадолго.

— Неужели опять разбойники?

— Нет, никаких разбойников и сражений. Дела улажу и сразу ворочусь. А ты хорошо о себе заботься: не переутомляйся, отдыхай, питайся хорошо.

— И ты о себе не забывай.

Девушка положила руки на грудь мужа и подарила прощальный поцелуй в надежде, что новое расставание в самом деле будет недолгим.

Ей нравилось чувствовать его рядом, просыпаться и засыпать в его объятиях, окружать своей заботой и любовью. И вот теперь её вновь ждёт холодная постель и мучительное ожидание.

Ждала Ядвига мужа со дня на день, однако данного слова тот так и не сдержал. Старался часто передавать весточки, но не все письма доходили до дома, поэтому молодой жене оставалось лишь гадать, где князь, что с ним и куда теперь направляется. К счастью, у неё была отдушина — сокровище, крепнущее и растущее в её теле.

Очередной одинокой ночью девушка сидела в саду, закутавшись в теплую шаль и любуясь красотами природы, в которые было вложено немало времени и труда.

— По весне здесь расцветают дивной красоты цветы. Уверена, что это место станет твоим излюбленным, как и твоего смелого и отважного отца, — она продолжала свою тихую беседу с будущим чадом, которое уже беззаветно любила. — Это только с виду он кажется грозным и угрюмым. На деле же у него тонкая и чуткая душа, а сердце так же горячо и страстно, как и моё. Ты же слышишь, как оно бьётся около твоего сердечка?

Что-то подсказывало Ядвиге, что у неё родится именно сын.

— Ты непременно станешь таким же смелым, умным и красивым, как твой отец…

Она, любовно поглаживая едва округлившийся живот, всё гадала, когда же настанет тот миг, когда она ощутит первое движение ребенка в своей утробе. Беременность для неё протекала непросто, но Ядвига была уверена, что справится со всем и вскоре недомогание отступил. На всякий случай всегда неподалеку были слуги, готовые прийти на помощь в любую минуту, хотя девушка считала, что в этом нет никакой надобности.

— Как думаешь, стоит ли написать в следующем письме, чтобы он возвращался скорее? Ты ведь уже скучаешь по отцу так же сильно, как и я?

Внезапно в боку что-то кольнуло. Ядвига выпрямила спину и прислушалась к своим ощущениям.

— Ох, к добру ли это? Или таким способом ты говоришь со мной? Не пугай больше так мамочку, сынок.

Облегчение пришло лишь на миг, а после острый приступ боли пронзил живот. Ядвига схватилась за него рукой, а другой помогла себе подняться с места.

— О боги! Аааа! — завопила она, понимая, что что-то не так. Такого не должно происходить. — Аааааааа!

На крик прибежал стражник, который всегда дежурил неподалеку.

— Моя госпожа, что с Вами? — он растерянно глядел, как княжна сгибается пополам от боли.

— Помоги мне…дойти до моих покоев, — она что было силы вцепилась в запястье стражника, но и шагу сделать не смогла. Новый сильный спазм обрушился на неё, как гром среди ясного неба. — Мой ребенок!

Времени на раздумье у мужчины не оставалось. Он подхватил госпожу на руки и быстро унес её из сада, попутно поднимая на уши весь замок. Поднялись даже те, кто давно спал крепким сном. Душераздирающий крик боли и отчаяния холодили кровь каждого, кто оказывался рядом.

С ноги охранник вынес двери, ведущие в покои правителя, и осторожно уложил княжну на кровать.

— Аааааааа!!! — истошно вопила она, хватаясь обеими руками за живот. Казалось, что в одночасье в него вонзили сотни острых, раскаленных до́красна иголок.

— Сейчас! Сейчас, госпожа! Потерпите! Скоро прибудет доктор! Он поможет! — руки закалённого в боях солдата затряслись, глядя, как окрашивается алым подол светлого простенького платья.

В эту же минуту в комнату влетел запыхавшийся лекарь со своей свитой. Следом за ними служанки втащили полные тазы горячей воды и чистые отрезы тканей. Мгновенно комната наполнилась паром, потом, дымом окуривающих трав и криками несчастной княгини, которая сейчас, как никогда раньше, нуждалась в своем муже, но, к несчастью, сейчас он был слишком далеко и не знал о случившейся трагедии.

— Спасите моего сына! — рыдая умоляла Ядвига.

— Прошу Вас, успокойтесь. Уже стоит вопрос о спасении вашей жизни.

Лекари пытались успокоить и помочь безутешной матери, но она их не слышала, а лишь продолжала бормотать и плакать, стремительно теряя силы. Ещё несколько жалких минут и она провалилась в темное беспамятство. Врачи делали всё возможное, чтобы остановить кровотечение, но, к сожалению, спасти плод не удалось.

Каждый присутствующий млел от ужаса представляя, что будет, когда вернётся господин и обо всем узнает. Однако пока была более серьезная проблема. Жену князя хоть и удалось спасти, но всё же она была ещё слишком слаба, чтобы прийти в себя, а после услышать страшное известие.

Первые слова Ядвиги, когда она очнулась, были:

— Он жив?

Рядом послышался сдавленный голос старика лекаря:

— Мне очень жаль, моя госпожа, но ничего нельзя было сделать…

Бедная, убитая горем княжна ощутила, как горло сдавил тугой спазм.

— Уйдите, — закрывая руками лицо, протянула она, опасаясь не вынести рвущие изнутри отчаяние и безнадежность. — Уйдите… оставьте меня одну…

Печально глядя на то, как содрогается измученное тело в тихом рыдании, присутствующие низко поклонились, потупив взгляд, и удалились, так и не осмеливаясь поднять головы. Комната опустела так же, как и опустела душа бедной девушки. Ужасной боли в животе больше не было, но осталось разбитое на осколки сердце от новой утраты. Сейчас она готова была броситься с крыши от отчаяния и, казалось, даже присутствие мужа не смогло бы облегчить эту муку.

— Князь… — задыхаясь от горестного рыдания, бормотала она, — что я скажу ему?! Как посмотрю в глаза? Не уберегла, потеряла… а ведь он так счастлив был… Что же теперь?

Ядвига опустила голову на подушку, перевернулась на бок и свернулась клубочком, поджав к груди ноги. Ей хотелось исчезнуть хотя бы на миг, чтобы не испытывать этой пытки. Слезы медленно скатывались по щекам на подушку, пока усталость не взяла свое и девушка не заснула тревожным сном.

После случившегося несчастная Ядвига закрылась в себе, отказываясь от еды. Она перестала выходить из комнаты, плотно затворив шторы, чтобы ни единый луч света не мог проникнуть и напомнить ей о том, что она всё ещё жива. Время словно замерло. Дни превратились в ночи.

Никто из слуг не решался нарушить покой госпожи и один только Михайло не позволял ей оставаться с собой наедине. Он упорно пытался вытащить хозяйку из оцепенения, стараясь отвлечь, накормить и развеселить. Его крайне беспокоило её состояние, поэтому сразу после случившегося он отослал гонца с посланием, в котором просил князя в срочном порядке отложить все дела и вернуться домой как можно скорее, ведь его жена увядала на глазах.

Несмотря на скрипучую хрипоту, голос у незнакомца был глубоким и грубым, способным вызвать дрожь в коленях даже у самого дюжего молодца, не говоря уже о беззащитной девушке.

— Кто здесь? Покажись.

— Нее испууугаееешьсяяяя? — гортанно протягивало существо каждое слово.

— Если ты не собираешься причинить мне вред, то и бояться тебя незачем.

— Яяя давноооо зааа тообооой нааблюдаааюю.

Стараясь не выказывать страх, девушка до боли сжала кулаки, впиваясь в ладони ногтями.

— Тогда и ты позволь рассмотреть тебя получше. Незачем прятаться во мраке. Я тебя не обижу.

— Ах-ха-ха-ха, — по лесу разнесся раскат злобного смеха. — Твоооеййй сииилы, одареееннаяяя, недостааааточноооо, чтооообы нааавредииить мнееее. Нооо так и быыыть. Насталлоо времяя повидааатьсяя.

Смахнув с лица слезы и потерев глаза, чтобы согнать с себя невидящую пелену, девушка всмотрелась в темноту. Медленно вышагивая тяжёлыми копытами в холодном свете луны, явилось высокое худощавое чудище с жиденькой, но длинной козлиной бородкой, и взъерошенными волосами болотного оттенка, из которых торчали сухие травинки, да веточки. Лицо создания походило на длинный конский череп, во впалых глазницах которого яркими огнями светились два зелёных огонька. Голова создания была увенчана ветвистыми оленьими рогами, а всё тело покрывала редкая зелёная шерсть. Из локтей чудища торчали переплетённые сухие лозы, врезающиеся в плечи, вместо белых костей. Всем своим видом он походил на божество, несущее смерть и разрушение, но, на удивление, Ядвига не чуяла от него опасности.

Невиданное существо двигалось прямо, лишь слегка согнувшись в спине.

— Леший, — откуда-то из-под сознания всплыла неожиданная догадка.

Существо лишь довольно улыбнулось и подошло ближе.

— Вееернооо, признаааала. Давнооо же я ждааал теебяяя.

— Отчего же?

Леший поднял костлявую руку с крученными тупыми когтями и замер над самой головой Ядвиги в ожидании. Первым желанием девушки было отшатнуться, но что-то внутри подсказывало, что это добрый жест и не стоит от него отказываться. Она не пошевелилась, и крупная ладонь тяжёлым грузом легла на её голову. Леший стал медленно, даже по-отечески, поглаживать красные волосы, путая их меж пальцев. Странно, но Ядвига вскоре смогла привыкнуть к пугающему виду своего нового знакомого и твердо для себя решила, что бояться ей нечего, пока он рядом.

— Твояяя дууууша давнооо покииинууулаа этии местааа.

— Мне было слишком тяжело оставаться здесь.

— Нааам всееемм не хватааалооо твоооегооо гооолосааа, твоееййй магииии, твоееей энееергии.

Леший широко раскинул длинные руки, обводя все вокруг себя.

— Рааазве ты неее вииидишь, что́о лессс умираааеет без тебяяя.

Девушка осмотрелась и только сейчас заметила, что знакомые и родные места уже не были такими, как прежде. Трава не такая зелёная, кроны деревьев не такие пышные и раскидистые. Даже птичье щебетание стало более тихим и печальным.

— Прости… Я, правда, не замечала.

Леший снял со щеки девы длинным закрученным когтем слезинку и поднёс её выше, подставляя под лунное сияние.

— Твоиии слёёзы чииистыы, но отравляяяют эту зееемлю. Перестаааань. В нииих слишшшком мнооого бооли.

Ядвига виновато опустила голову, утирая рукавом лицо, пытаясь успокоиться, но ничего не выходило. Слёзы продолжали капать из глаз.

— Прости. Я больше не могу контролировать своё тело и эмоции. Я, правда, пытаюсь, но… — она ударила себя в грудь, — внутри так и жжёт… Настолько, что даже дышать трудно.

Она содрогалась в рыданиях, жадно хватая губами воздух.

— Знаааю яяя, чтоо в сууудьбее твоееей делаееетсяя. И всёёё из-за неё, проклятой.

— Кого? — шмыгнув носом, изумилась Ядвига.

— Тооой, что украаала дууушуу твоегооо чеееловекааа.

Ядвига словно окаменела, боясь сделать вдох, и всё же продолжала внимать слова хозяина леса.

— Что… Что ты знаешь?! Расскажи, что тебе известно, молю, — она протянула руки к лесному духу.

Леший не был готов так просто выдать все ведомые ему секреты. У него было условие, после которого правда могла быть раскрыта.

— Спой, оживиии мойй лееес своееей силой, и яяя всё расскажуууу. Боооги поймууут и простяяят.

Хоть Ядвига почти и не знала лесного духа, но причин не доверять ему не было, поэтому она села поудобнее, положила руки на колени ладонями вверх и тихо запела давно позабытую песню. Произошло то, чего она так старательно избегала, потому что считала себя более недостойной для подобной милости.

Птицы прекратили своё печальное пение, листья на кронах деревьев застыли в том положении, в котором находились до этого, сверчки замолчали… Весь лес, как и раньше, затих. Зелёные огни в пустых глазницах лешего потухли, точно он закрыл глаза в блаженстве. Воздух вокруг девушки заискрился, наполняясь чистой энергией. Обмен начался. Лес дарил ей свою силу, с благодарностью принимая частичку божественной магии, которой Ядвига делилась, пока звучали ритуальные слова.

Вскоре ритуал свершился, и одаренная замолкла. И лишь когда пение стихло, лес ожил с новой силой.

Ядвига почувствовала себя лучше и уже не была настолько слаба. В ногах исчезла усталость, а в хрупких руках появилась сила. Жизнь забила в ней ключом.

— Я выполнила твою просьбу. Теперь говори же, друг любезный. Не томи, — решительно потребовала она, поднимаясь с земли.

— Друуууг… — словно пробуя это слово на вкус протянул дух. — Дооолгоо же я ждааал, когда тыы меееня таак назовёёшь.

Внезапно Ядвига вспомнила слова Любицы и спросила:

— Значит, это о тебе толковала Любица. Она говорила, что у меня есть друг, который обязательно придёт мне на помощь.

— Дааа. На моооё удивлееение, ты смоооглаа располооожить к себее уупрямыый дуух ворооожееи.

Ядвига хотела послушать всю эту историю до конца, но чувствовала, что времени у неё остаётся всё меньше и меньше.

— Прости, что тороплю тебя, друг мой милый, но прошу, расскажи же всё скорее! Не терзай меня в неведении.

Леший со скрипом в коленях опустился на землю и, глядя куда-то вдаль, словно заглядывая в само прошлое, начал свой печальный, но откровенный рассказ.

— Дуушу твооеего человееека забраала русаалкааа. Тааа беестияя, котооорая однааажды чуть не утааащила тебяя на дноо озера, своееегоо домаа. Онааа даавноо затаилааа обидууу. И когдаа пооявииилаась возмоожноость, тоо с рааадостью вышлааа на сууушу и натвориилаа бед.

— Какую обиду? За что? Разве успела я ей чем-то насолить?

— Приглянууулся ей твоой человееечишкааа. Возомнилаа себее, прокляяятая, чтоо тебяяя смоожет утопиить, да маагию твоюю себее забрааать. Да не тут тоо былооо. Спааас тебяя твой человееек, одариив русаалкуу презриительныым взглядоом. Вот и осерчаала она, душегууубкаа.

— Что же за возможность у неё появилась? Что она сделала?

Лешему неведомы были человеческие эмоции. Он даже не мог представить себе, как сейчас страдала Ядвига от услышанного, поэтому спокойно продолжил свой неспешный рассказ.

— Уговоор был у неёё с человеееком. Он дааал ей воодный кааамень, чтобы онаа обрелааа свободуу и смоглаа воольно брооодить по суууше. Одноо услоовие былоо. Должнааа былаа забрааать дуушу твоеего человеека, очаровааать его, от тебяяя отвадить. Открутиить и остаавить себее.

Ядвига ужаснулась, слабо представляя, кто же мог пойти на подобное.

— Но кто мог совершить столь страшное деяние? Почему?

— Другооой твоой человееек.

Ядвиге едва удавалось справляться с дрожью, от которой даже челюсть сводило, но следующие слова духа поразили её до самой глубины души.

— Черноооволосыый, чернооокий. Вааше людскоое племяяя зовёёт такиих "муж". Человееек, чьиим запаахооом ты пропитаалаась, и заключииил сделкуу с коваарноой русаалкой.

В одночасье вся жизнь, все беды, всё горе вихрем пронеслись у девушки перед глазами. Сраженная услышанным, она ухватилась за шершавый ствол дерева, чтобы не свалиться с ног. Наконец жестокая правда открылась, и Ядвига узнала, что безумная страсть Витольда затуманила его разум, подтолкнув на безжалостное коварство.

— О презренный! Заключил сделку с русалкой, чтобы она отняла у меня Николаса… забрала его себе. Околдовала! Одурманила!

— Я виидеел, в какооом отчаянииии был чернооокий. Слыхаал, как взываал к богааам и просииил у них совеетаа. Роковоой случаай привёёл его к тооому озеруу, нельзяяя егоо винииить.

— О нет! Как же не винить, коли он разрушил мою жизнь! — девушка закрыла лицо руками, сгорая от презрения и обиды. На ярость сил уже не осталось, уж больно много довелось ей вынести. Сейчас единственное, о чём она могла думать, было спасение человека, чья жизнь из-за неё висела на волоске.

Ядвига упала на колени перед огромным лесным существом, судорожно сжала его руки и взмолила:

— Прошу, помоги мне отыскать его. Я должна спасти загубленную жизнь. Не смогу жить с этим грузом на сердце.

Леший кивнул и встал на худые ноги, потом поглядел вдаль и ответил:

— Подсооблюю. Толькооо ты емуу ужее не помооожешь. Не жилец он болееее. Его телоо — этоо уже пустааая оболооочка. Вот-вооот поомрееет. Выпииила егоо русааалочья любооовь. Иссушииила.

Ядвига, с трудом сдерживая слезы, потянула духа в сторону, куда глядели его светящиеся очи.

— Прошу, доведи. Поспешим. Я должна что-то сделать. Должна успеть!

— Не стоооит, девооочка. Толькоооо себяяя загууубишь.

— Не имеет значения, что будет со мной. Ведь Николас ни в чем не виноват!

Она готова была жизнь отдать, лишь бы спасти любимого, который, как оказалось, пал жертвой вероломства и колдовства.

Леший расправил широкие плечи, выпрямился во весь свой внушительный рост, крепче прихватил Ядвигу за руку и спешно побрел вперёд, цепляя рогами ветки на высоких деревьях. Оказалось, что шел он куда резвее, чем говорил, отчего Ядвига едва поспевала. Один его размашистый шаг, а девушке приходилось делать десять, но подобная спешка оказалась полностью оправданной. Очень скоро хозяин леса привел подругу к берегу тонкого ручейка, беззаботно пронизывающего весь лес, к месту, где лежало бледное тело Николаса.

Отпустив девичью руку, существо растаяло в воздухе, словно его появление только лишь привиделось воспаленному разуму. Не теряя ни минуты, Ядвига подбежала к телу мужчины, упала возле него на колени и припала к груди, прислушиваясь к слабому сердцебиению.

— Жив! Боги, жив, хоть и едва дышит! — кричала она ему в лицо сквозь слезы. Ядвига прекрасно осознавала, что жизнь вот-вот покинет иссохшее тело. Жуткий кошмар, который так давно мучил девушку, начинал сбываться. Трясущимися пальцами она коснулась серого лица и поцеловала его сухие губы.

— Очнись, родимый.

«Он ужеее не слышиит тебяя. Умираааеет.» — раздалось вокруг призрачным эхом.

— Нет. Я не могу! Не позволю! — в отчаянии кричала она в ответ, отыскивая в дорожной сумке предметы, которые неизменно носила с собой, как однажды повелела ей Любица.

Наткнувшись на приданое, оставленное ей Зорицей, Ядвига вспомнила о тайном ритуале, описанном на последней странице книги.

— Я верну тебя! — по земле рассыпались ступка, пест, травы, огниво и длинная серебряная игла, которой однажды шила рваную рану на ноге умирающего.

Не думая о последствиях, Ядвига радовалась тому, что всё необходимое для проведения ритуала было под рукой. По счастливой случайности Николас пришел к воде, без которой ей ничего бы не удалось. Огнивом спасительница развела маленький огонь, после этого загребла ладонью воду, куда добавила измельчённый травяной состав. Достала иглу и уколола ею свой палец. Добавила несколько капель крови в воду и «подожгла» ее.

Огнем из ладоней она плеснула на грудь умирающего, неустанно вторя древнее темное заклинание, обращаясь к трём Богам, которые когда-то стали её спасением и одновременно проклятьем.

— Живи… Только живи.

Казалось, что время замерло, пока горящая заговоренная жидкость медленно всасывалась в кожу парня. Ещё несколько мгновений и, к её великому облегчению, он шумно втянул в себя воздух, словно только что вынырнул из глубин океана.

— Мммм… — застонал он, приподнявшись и оперевшись на локти.

Бескровное лицо уже не казалось таким серым, на щеках проступил здоровый румянец, а губы обрели цвет. Мужчина болезненно поморщился и открыл глаза, встречаясь с заплаканными красными глазами напротив.

— Ядвига? — в изумлении выпалил он. Казалось, что пред ним сладкое видение из прошлого, которое непрестанно преследовало его всё время. Её убитые горем глаза, полные обиды и страдания, каждую ночь являлись ему во снах, и он тянулся к женщине, которую любил до одури, пытался обнять, но беглянка то и дело ускользала. А поутру разум вновь туманился, лишая Николаса воли, и он жил, словно околдованный, не принадлежа себе более.

— Ядвига, милая…

Николасу столько хотелось рассказать, объясниться, упасть в ноги и молить о прощении, но Ядвига не дала договорить. Не желая слушать, она бросилась ему на шею и каждой клеточкой своего естества ощутила его прежнего: такого же родного, доброго, искреннего и чуткого… такого любимого.

— Живой, — она бормотала дрожащим голосом, а её тихие, полные скорби слезы мало-помалу впитывались в испачканную мужскую рубаху.

— Я помню всю… всю ту боль, что причинил тебе, — кусая до крови губы, каялся мужчина. Он коснулся вздрагивающих плеч Ядвиги и осторожно отпрянул, чтобы вновь заглянуть в магическую бездну её больших сияющих изумрудных глаз. — Ты ненавидеть меня должна, ведь нет мне прощения. Зачем спасла?! Лучше бы задушила собственными руками и даже этого было бы мало, чтобы искупить перед тобой, мой свет, вину.

— Нет в том твоей вины!

— Виноват, бесконечно виноват, ведь должен был бороться с чарами. Околдовала меня, окаянная, а я слаб оказался и пошёл за ней, как безмолвный раб, и теперь я достоин одного лишь презрения и ненависти.

Голова Николаса бессильно упала на грудь Ядвиги, а она только придвинулась к нему ближе и стала ласково поглаживать по спутанным влажным волосам.

— Я знаю, милый… Я всё знаю. Ушло дурное очарование, нет на тебе больше русалочьего проклятья.

— Русалочьего? — Николас поднял голову думая, что ему послышалось.

— Именно. Сегодня мне стало известно обо всём. Помнишь, как спасал ты меня из озера в деревне, где Любица жила?

Николас кивнул в ответ.

— Это всё проклятая русалка пыталась утопить меня, да на дно утащить, а потом и за тобой пришла, прокляла и жизненную силу выпила, оставив погибать.

— Но как ты узнала об этом?

Ядвига всё поглаживала голову мужчины, глядя в темное звёздное небо, и не понимала, отчего же сейчас настолько тяжко. Вроде, и Николаса спасла, узнала, что не по своей воле предал, а легче ни капли не становилось, даже наоборот — сидела в лесу с разбитою душою.

— Сон мне приснился…вещий, мой голубь сизокрылый. Долго думала, позабыть пыталась, да сердце всё не на месте было. Не стерпела и обманом к тебе поспешила, а ты тут… ни живой, ни мертвый.

— Но как же это? Я ведь чувствовал, что умираю. Что ты сделала? Почему я всё ещё живой, да и чувствую себя вполне?

Ядвига не могла раскрыть правды, на какие жертвы пошла ради его спасения. Решила, что так будет лучше. Ей уже не помочь: она непременно вскоре заплатит свою цену, а ему незачем остаток жизни себя корить. Вместо прямого ответа она одарила его нежной теплой улыбкой и сказала уклончиво:

— Как же я рада, что успела.

Оставляя не ведающего друга на земле, она поднялась с места и отвернулась, чтобы уйти, ведь больше ничего не могла поделать, но Николас подскочил следом и бросился ей на спину, горячо обнимая и прижимая к сердцу. Он зарылся лицом в длинные огненные волосы и гулко втянул в себя такой знакомый и сладкий аромат. Мимо воли губы сами впились в худое плечо и стали покрывать его отчаянными поцелуями.

— Не уходи… не покидай меня, — у Николаса задрожал голос. — Я и представить не смел, что смогу хоть раз ещё вот так прижать тебя к своей груди, коснуться рукой твоих волос, ощутить губами вкус твоих губ.

— Пусти…пусти меня, Нико, — трепеща всем телом от переполняющих её чувств, бессвязно бормотала Ядвига, вцепившись побелевшими пальцами в окрепшую руку мужчины.

— Не могу. Смертельно боюсь, что исчезнешь…

Всего один шаг, один поворот головы разделял давно разлученных возлюбленных от единения и сладострастного горячего поцелуя, и стоило Ядвиге только вспомнить гордое лицо дорогого князя, как в груди закипела страшная, пожирающая её душу злоба. Она возненавидела коварного вероломца, который ради своего счастья положил на жертвенный алтарь судьбу двух любящих сердец. Больше обреченную ничего не сдерживало, да и не хотела она уходить. Поддалась собственным желаниям, обернулась и упала в крепкие объятия Николаса. Спустя время мучительной разлуки их губы вновь сплелись в сладострастном поцелуе, после чего мужчина подхватил любимую на руки и осторожно уложил её на влажную траву. Ядвига забылась и отдалась Николасу без остатка. Она таяла в его руках, наслаждаясь близостью и той болью, которую причиняет мужу. Настало её время совершать безрассудные поступки, а впереди ещё ждала месть.

Николас глубоко спал, когда девушка осторожно выскользнула из его объятий, поправила стянутое с плеч платье и тихо встала.

— Навеки я твоя, любимый, душой и телом, — шепнула она ему на прощание и, оставив лёгкий поцелуй у виска, растворилась вдали пробуждающегося солнца.

«Теперь ты можешь жить дальше…» — подумала Ядвига, незаметно воротясь в повозку. Кучер всё ещё крепко спал, но времени на то, чтобы ждать, когда действие зелья рассеется, не было, поэтому девушка достала из сумки другой пузырек с сильным неприятным запахом, нейтрализующим действие сонного зелья, и сунула его под нос провожатого. Тот мигом пришел в себя, слабо понимая, что произошло.

— Поворачивай обратно, — твердо скомандовала Ядвига.

— Но, госпожа, мы ведь ещё не приехали…

— Нет времени. Мне стало дурно. Нужно срочно возвращаться!

Кучер тяжело вздохнул:

— Как прикажете.

Он ляснул лошадей, закричал «но», и повозка тронулась с места.

Ядвига знала, что дни её сочтены, но всю обратную дорогу до замка думала лишь о том, чтобы месть успела свершиться. Она устало прикрыла глаза и поняла, что силы начинают безвозвратно покидать её тело.

— Началось, — шепнула она себе под нос.

Потом звучно скомандовала слуге:

— Прибавь ходу!

«У меня есть всего три дня, но я ещё не завершила самое важное.»

Воротившись в замок, девушка поблагодарила извозчика за расторопность и поспешила в покои, в которых жила до замужества, когда лечила умирающего князя. Не сказав мужу ни слова, она закрылась там на три дня и три ночи.

Растирая деревянным пестом в ступе травы, она все пыталась найти хоть какое-то оправдание Витольду, но чистый разум, теперь отравленный ненавистью, отказывался его понимать.

— Нет тебе прощения, душегубец! — сквозь зубы шипела она, раздувая под котелком огонь. — Не прощу! Не помилую!

Ароматные травы посыпались в кипящую воду, окрашивая её в кроваво-красный цвет. Сейчас Ядвига варила последнее в своей жизни зелье, и оно предназначалось для драгоценного любимого мужа.

— Он знал, знал, что я любила другого… — она с ненавистью стирала рукавом предательские слезы, — но в его сердце не нашлось жалости ни для Николаса, ни для меня…

Девушка схватила со стола серебряную иглу и, уколов палец, добавила в зелье несколько капель своей крови.

— Вот и в моём сердце больше нет жалости.

Как бы она ни пыталась убедить себя, но глупо было отрицать, что она давно полюбила Витольда, и эта любовь была такой же сильной и крепкой, как её ненависть к нему.

— Ненавижу! За то, что обманул. За то, что заставил пережить столько боли, — зелье кипело, бурлило, шумело, разнося по комнате едкий запах сухостоя, — за то, что чуть не сгубил Николаса.

Во время приготовления яда она сосредоточенно читала заклинания, когда не отвлекалась на проклятья в адрес предателя. Как и учили её знающие, целебное зелье становилось сильнейшим ядом, если щедро сдобрить его правильными травами.

Всё время её оставшейся жизни Ядвига потратила на то, чтобы изготовить орудие мести, но под самый конец воспалённые нервы окончательно сдали.

Бедняжка медленно сползла по стене, закрывая лицо руками.

— Что же я наделала? — она ударила себя кулаком в грудь, пытаясь заглушить чувства и сомнения. — Почему всё так сложно?! О боги! Почему я не могу просто его ненавидеть? Зачем полюбила? Как могла пустить в своё сердце?! Как могу любить до сих пор, после всего, что узнала?!

Но несмотря на это, Ядвига, преодолевая слабость, поднялась, достала свою длинную серебряную иглу и окунула её в зелье.

Голова сильно кружилась, в глазах темнело, но в трясущихся руках всё ещё оставалась сила.

— Времени больше не осталось.

Струсив лишние капли с конца иглы, она отперла дверь и, полная решимости, направилась к мужу, готовясь осуществить задуманное.

— Душа моя, что происходит? Тебе нездоровится? Я не знал, что уже и думать, — Витольд пошел в сторону жены и нежно обнял её. Он был так рад её видеть, что не сразу обратил внимание на темные круги под её изумрудными глазами.

Ядвига вымученно улыбнулась и солгала:

— Тебе не о чем беспокоиться. Со мной всё хорошо.

— Почему ты заперлась в старой комнате и отчего так долго не покидала её?

— Прости. Мне нужно было время, чтобы восстановить силы после поездки, — девушка положила голову на грудь мужа и прикрыла глаза, прислушиваясь к мерному биению его сердца. — Спасибо, что отнёсся с пониманием.

Крепкие мужские руки сомкнулись на тонкой талии, притягивая её ближе.

— Хоть мне было и трудно, но я не посмел потревожить твой покой.

Он с такой нежностью смотрел на жену, что она не сдержалась. Предательское сердце заныло, забилось чаще, а губы сами потянулись к его нежным сладостным устам.

Витольд с радостью подался навстречу. На миг их соединил живой, полный любви и отчаянной страсти поцелуй, с горькой помесью предательства.

«Как же хочется насладиться тобой в последний раз», — подумала Ядвига и вслух добавила: — Я люблю тебя, мой князь.

Это было самое счастливое и самое горькое мгновенье в жизни её мужа.

Ответные слова застыли на его губах, когда он ощутил острую боль в области сердца.

Глаза его широко распахнулись, когда он перевел недоумевающий взгляд с лица жены на иглу, глубоко загнанную в его грудь. Она едва задела сердце, но этого было достаточно, чтобы смертельный яд начал стремительно распространяться по его телу.

— За что? — с болью в голосе спросил он, переводя на жену страдальческий взгляд. — Что же ты наделала…

Ядвига отступила назад, прикрывая дрожащие губы руками. Слова застряли в её горле. Она и представить не могла, что месть окажется столь горькой и трудной. Вынести скорбь в глазах мужа было почти невозможно.

Князь все ещё стоял, не в силах ни пошевелиться, ни сделать глубокий вдох.

— Я же любил тебя…

И только сейчас Ядвига нашла в себе силы ответить:

— Я всё знаю.

— О чём ты?

— Ты поплатился за своё коварство и предательство, — бешено бьющееся сердце в груди заглушало её собственные слова.

— Ядвига… — Витольд попытался сделать шаг, но оступился. Ему было стыдно, страшно и невыносимо от того, что всё так обернулось.

Предчувствуя стремительно приближающуюся кончину, Ядвига упала на колени, обнимая себя за плечи.

Она смотрела на мужа сквозь пелену слез.

— Прокляла я тебя. Обрекла на вечные муки, а ему отдала свою жизнь. Не вышло у тебя отнять её…

Последние слова обреченная вымолвила, падая без чувств ниц. С последним вздохом глаза её навеки закрылись.

С ужасом наблюдая за кончиной жены, Витольд рухнул рядом с ней, сгребая обмякшее тело в свои объятия. Он судорожно вцепился пальцами в её огненные волосы и стал покрывать белое лицо отчаянными поцелуями.

— Я не хотел, чтобы так всё закончилось. Я ошибся, но любил и всегда буду любить тебя.

Горькие слезы орошали бескровные губы жены.

— Нет! Очнись, любовь моя… Не умирай! Молю!..

Он громко кричал, как ему казалось, но на самом деле из его груди вырвалось лишь тихое шипение, ведь и его жизнь уже висела на волоске.

— Очнись… прошу… я же так люблю тебя…

Он всё не отходил от бездыханного тела до тех пор, пока сам не упал замертво возле Ядвиги. Лишь тоненькая длинная серебряная иголка издала пронзительный звон, выскользнув из груди мужчины рядом с телами.

К сожалению, а вернее на свою беду, Ядвига была всецело поглощена своей местью, оттого и не успела позаботиться о том, чтобы её тело было погребено должным образом. Первым мертвых супругов нашел верный слуга. Он бросился к телам, но было уже слишком поздно. Никто не знал, что делать в подобном случае, ведь господа были так молоды и никто не думал об их преждевременной кончине, поэтому было принято решение поместить тело князя Витольда в фамильный склеп, а тело его жены сожгли, а прах поместили в домовину, окуренную дымом и установленную на столбах. Такие избы смерти всегда напоминали живым человеческое жилище, но без окон и дверей.

Никто и представить не мог, что отныне душа Ядвиги никогда не сможет найти покой.

Ровно через год, в день смерти, домовина Ядвиги треснула, и урна с её прахом разбилась на сотни мелких осколков, разнесенных сильным порывом ветра. Да только сам прах не развеялся, а поднялся вверх плотным облаком. Всё в округе заволокло густым туманом, а когда всё улеглось и дымка растаяла, на его месте возникла девушка с огненно-рыжими волосами. Из-под черных юбок виднелись босые ноги. Только одна из них была белой костью без плоти и крови. Отныне она превратилась в духа, проводника между миром живых и миром мёртвых.

— Аааа! — громкий крик боли раскатом грома разлился по округе.

Душа Ядвиги не смогла обрести покой и пока ей было сложно осознать, что произошло.

— Что со мной? — бедняжка была в растерянности. Она ещё не понимала, что обречена была на вечную жизнь. Только и жизнью это назвать нельзя было. Ни жизнь и ни смерть. Не человек и не мертвец. Одной ногой в мире живых, другой — в мире мёртвых.

Из пугающего оцепенения её вывел знакомый крик старого друга — сокола.

Ядвига посмотрела ввысь и вскинула руку к небу:

— Лети ко мне, дружок.

Сокол послушно приземлился на вытянутую руку девушки и тревожно забил крыльями, но не улетел.

— Спасибо, малыш, — она погладила его по блестящим крыльям. — Давно же мы не виделись.

Испуганные глаза птицы раскрыли Ядвиге правду, объяснили, кем теперь стала, но смириться с этим ей было очень непросто.

— Значит, не смерть стала моим наказанием… а проклятье…