Приходилось ли вам испытывать одиночество?

Не знаю почему, но обступит вдруг такая пустота, как будто терпишь бедствие в океане: кричи не кричи, а руку подать некому. Наваливается тоска, будто конец надеждам и желаниям, никому ты не нужен, а старания напрасны, потому что взялся не за свое, счастье тоже проворонил — не угадал ни тайных слов, ни вздохов. Удачи на работе, выколачивание новых приборов для лаборатории, чем прежде гордился (никто не смог, а я добыл), утрясание договоров с заказчиками как залог финансового благополучия коллектива — все никчемное, не заслуживающее той траты сил, какую расходовал с азартом и энергией. Песчинка в огромном пространстве, осознаю, как мало отведено на белом свете, как слаб и беззащитен — сродни муравью, который тащит непосильный груз, а кто-то огромный преградил путь, того и гляди растопчет. Возможно, и муравей испытывает одинаковые с моими чувства, так же смотрит на происходящее, оценивает маленьким умишком и понимает, что изменить обстоятельства не в его воле.

Пробую объяснить причину такого состояния. Наверное, происходит все оттого, что в будничной суете и каждодневной спешке, когда порой и оглянуться некогда, мы теряем ощущение красоты в простом, в том, что даровано природой. Теряем сострадание, отравляем себя погоней за успехом, положением, забываем о бескорыстии. В этой гонке никого не помним, отвыкаем не только от друзей, но даже от родной матери — есть она и вроде нет ее, не греют и не тревожат воспоминания. Черствеем, не сочувствуем, чужому горю и не спешим на помощь, разве выскажем для приличия несколько слов и тут же забудем, тешим свое тщеславие, что миновал удар судьбы, что ты благополучнее, удачливее, тогда как ничуть не лучше других, твой черед впереди.

В какой-то обыденный день пробудится душа, словно сползет с нее кожура, и бьемся в отчаянии: так легкомысленно относились к тому, что наполняло дни, волновало, а мы отвергли бездумно и лишили себя самого дорогого, предали мечты юности, трепетность первого свидания, первого робкого поцелуя, что так непростительно рано ушло и не возвратится, как ни бейся. Не возвратится и не воскреснет в тебе истинное.

В столь горькие часы я вспоминаю Аню. Вернее, прощание с ней. Именно прощание. Мы высказали доброе и злое, что было между нами, опустошили души, и присутствие каждого становилось тягостным друг другу. Я собрался уходить, обронил безутешное «прости». Аня ничего не ответила, закрыла лицо руками, плечи ее вздрогнули. Мне бы кинуться к ней, расцеловать, попросить прощения за мой несносный характер, эгоизм, однако я не сделал шага к примирению. Вспоминаю — и сжимается сердце, осознаю невозвратимость потери, и хочется плакать, плакать, плакать…

Познакомились мы на вечеринке. Получилось все несерьезно, по-студенчески. Плохого, конечно, ничего нет, но для моего положения, как мне тогда казалось, несколько несолидно. Я по-другому представлял себе встречу с женщиной, которую полюблю. Придумал некую богему: мы в кругу деловых людей, идут серьезные научные споры по крупной проблеме, в зале известные академики, членкоры, директора институтов, и тут появляется она… Это в двадцать лет мы поступаем очертя голову, нам безразличен быт, что будет завтра и какое вынесут суждение, главное — видеть ту, которая пленила, кажется единственной. Мне же стукнуло тридцать. Я защитил кандидатскую диссертацию, принял лабораторию в Институте водного транспорта.

Не стану лукавить, считал, что кое-чего добился: ученая степень, должность завлаба. Ясно виделось и будущее — лаборатория в содружестве с родственными кафедрами, Центральным технико-конструкторским бюро нашего министерства занимались созданием комплекса автоматизированного управления судовых механизмов и систем. Можно представить, какое открывалось поле деятельности на десятилетия, и был убежден, что напишу докторскую, приму кафедру.

Лишь в личной жизни все было туманно, никакой определенности. Правда, последнее меня мало трогало, о семейном тихом укладе я не думал. Наверное, потому еще, что сыт был «прелестью рая» первой женитьбы. Ольга оставила дом год назад, ушла без слез и сцен. Мы в равной мере были виноваты, потому что «оба нарушали заповедь радости, для которой мы должны жить на земле». Так сказал в одном из своих рассказов Бунин, его прозой я зачитывался в институте. Любовь угасла, в наши отношения незаметно вкрался холод отчуждения, мы тяготились присутствием друг друга, хотя усиленно скрывали, держались ровно, не скандалили. Не расходились по одной причине — не хотелось расстраивать родителей, вот и оттягивали развод.

Я догадывался, что у жены есть кто-то, кому она отдает тепло и нежность, мог представить, как хорошеет, когда торопится на свидание, а я ей опостылел, как и наша квартира, такая ухоженная сразу после свадьбы — с зеркальным от лака паркетом, мягкими креслами, тихой музыкой «Сони», приглушенным светом торшера с розовым абажуром, а теперь запущенная, с облупившимся потолком на кухне, выцветшими в комнатах обоями с сальными пятнами от рук возле выключателей.

Квартиру мы разменяли удачно — на две однокомнатные. Хотя и малометражка, но ты в ней хозяин, волен ходить и поступать как тебе вздумается: обедать в любое время, оставлять на весь день немытую посуду, чашку с остатками кофе. Никто тебе не укажет, не пристыдит.

Ольгу размен вдвойне устраивал, она, как мне сообщили знакомые, вышла вскоре замуж и вроде ждала ребенка. Я был рад, что жизнь у нее сложилась, отпали сами собой разговоры о сломанной бабьей судьбе. Обычно попрекают нашего брата. Чуть что, пошло-поехало со всех сторон: ты не сумел, забыл, упустил из виду. Как будто от женщины ровным счетом ничего не зависит, а о прозе супружеской жизни она и не слышала.

Ольга ушла, и я вздохнул с облегчением. Свободный от семейных обязанностей, с головой ушел в работу, жил по своим правилам, ни перед кем не отчитываясь, ни с кого не спрашивая. Поел ли, сменил ли сорочку — сам в ответе, сам себе судья, не на кого сваливать вину.

Мой холостяцкий быт нарушала лишь мать. Она приходила с хозяйственной сумкой в руках, выкладывала в холодильник продукты, наводила порядок, готовила иной раз обед или стирала. Ольгу мать жалела, считала ее хорошей и заботливой хозяйкой, а наш развод, по ее убеждению, — исключительно моя вина.

— В молодости я тоже с норовом твоему отцу попалась, но он, муженек, терпел, пока терпение не лопнуло, а под конец так зыркнул на меня… Словом не обмолвился, я поняла сразу: шутки плохи. Он, твой отец, меня, можно сказать, из родительского дома выкрал…

— А никогда не рассказывали!

— Не рассказывали. — Мать улыбнулась. — Отец твой, он круглым сиротой рос, в детском доме воспитывался. Потом на заводе работал, а вечерами учился. Беден, костюмчик простенький на нем и в будни и в праздники один и тот же. Мои родители и воспротивились, когда о замужестве заикнулась, — ни кола ни двора, мол, у него, гол как сокол. Подыскали жениха видного, с квартирой. Рассказываю отцу твоему на свидании все как есть, а он молчит, только желваки на скулах перекатываются. «Согласна быть моей женой?» — «Согласна, Юрочка, а только родители…» — «То моя забота…»

Вечером подкатывает к дому машина, на пороге Юра. Я и обомлела. Он меня поднял на руки да в машину. Даже бельишко не прихватила, после мать узелок в общежитие принесла. С того узелка и начали добро наживать.

Нынче не модно невест увозить. Иные времена — иные нравы. Приходи и хозяйничай, сошлись характерами и вкусами — расписались, а нет…

— Чем Ольга не угодила тебе, скажи? — принималась журить мама. — И хозяйка, и рукодельница какая. Ох, Андрюша, Андрюша… — После этих слов мать обычно горестно вздыхала и продолжала: — Пожалеешь еще, попомни, пожалеешь! Оглянись по сторонам, сынок!

— Гляжу, мам, — пытался свести скучный для меня разговор к шутке, — жизнь бьет ключом. Люди тем и заняты, что смотрят в оба, как бы уклониться от удара. Чур, не меня!..

— И-и, непутевый! Ты ему про Фому, а он тебе про Ерему. Скачете, скачете… Ребеночка надо было родить, связал бы по рукам и ногам, некогда скучать да дуться…

— Еще не вечер, мам. — И пропел: — «Еще не вечер. Ошибок прошлых мы уже не повторим…»

— Не вечер… Что за мужик без семьи? Бобылем не засиделся бы. Привыкнешь в одиночку суп варить, никакая хозяйка потом не угодит.

Я понимал, что мать переживает, считает меня непрактичным, тихоней. Окрутит какая-нибудь расфуфыренная дамочка, сядет на шею — намаюсь тогда. На улице, идя со мной под руку, мать порой перехватывала взгляды девушек, обращенные на ее сына, и обеспокоенно ворчала, вспоминая Ольгу. Дескать, чем она хуже этих… накрашенных да нарумяненных.

Так и текла моя жизнь, обремененная лишь служебными заботами. Нельзя сказать, что порог моей квартиры не переступала женская ножка. Но ни клятв, ни обещаний при встречах никто не давал. И никто не пытался изменить, обиходить мой уклад: письменный стол у окна, книги на стеллажах, софа оставались незыблемы. Как и камни на книжных полках, — я привез их в память о местах, где довелось побывать: с Урала, из Крыма, с Валаама, Памира. Тут же соседствовал череп дельфиненка, — глупыш, он попал возле Тендровской косы под винт катера на подводных крыльях. Я уложил тогда дельфиненка в целлофановый пакет, отвез на берег и похоронил среди камней. Перед отъездом проходил мимо и увидел выбеленный череп. Жалость к дельфиненку толкнула в сердце, и я увез череп с собой.

Порой мне казалось, что вещи в моей квартире приросли к своему месту, а если говорить обо мне, то я уже перегорел, перебродил и не способен был на большое чувство, чтобы переживать, отсчитывать часы до встречи, радоваться, доставляя женщине приятное цветами, билетами в театр или на выставку. Изредка закрадывалась, правда, тоска, воображение рисовало: случайная встреча на конференции или симпозиуме, любовь с первого взгляда, горячие наши клятвы, ее счастливые слезы. Я себя видел этаким современным Ромео, готовым бросить все, даже халат не снять в лаборатории, и мчаться через весь город, носить возлюбленную на руках, читать ей стихи, наслаждаться запахом ее волос.

И сам над собой иронизировал: не побежал бы, счел мальчишеством, подумал бы сначала, как буду выглядеть в глазах встречных. Порывы с годами угасают, верх одерживает благоразумие, трезвость. Прежде, не раздумывая, отважился бы на безрассудный поступок, как в студенческие годы, когда в ответ на подзадоривание: мол, слабо прыгнуть с моста в Неву — взял и сиганул с Дворцового, едва выплыл, преодолевая течение, а теперь взвешиваешь «за» и «против». То ли чувства обмельчали, то ли вправду утратили мы понимание красоты, запустили душу, и заросла она чертополохом бесчувствия, апатии. Вспыхнем на день-другой, глядишь, вновь охладели, успокоились. Предстоит у тебя свидание, начинаешь колебаться: ехать или не ехать, коль ехать, то где купить цветы? Плохие не хочется брать, а красивые и свежие не раздобыть. Так и оттягиваешь до последней минуты, а затем вздохнешь с облегчением и, облачившись в пижаму, остаешься дома. Смотришь телевизор, не обращая внимания на телефонные звонки (меня нет), читаешь какую-нибудь дребедень о погонях и убийствах, спишь, пьешь чай с черствыми пряниками — днем поленился сходить в магазин за булкой и маслом, но доволен, умиротворен и… совершенно пуст. А завтра выходной, длинный-предлинный, не знаешь еще, как убить время, и потому стараешься не думать о том, не загадывать.

И вдруг этот звонок от Николая Симагина, товарища по институту. Была суббота, я весь день корпел над расчетами и чертежами, готовился подать заявку на изобретение. Сидел небритый — не притрагиваюсь к бороде иногда намеренно, чтоб на улицу не выходить. Не то потянет в гости или в кино, а потом жаль потерянных часов. Когда задребезжал телефон, не хотел поначалу и трубку снимать. Но звонили настойчиво, знали нрав хозяина, его привычку отмалчиваться.

— Прости, старик, но ты свин! — с ходу принялся отчитывать меня Николай, хотя не виделись вечность. — Защиту диссертации, назначение зажал! За-жал!

— Торжества по этому поводу пока не было.

— Почему я узнаю обо всем от ребят, а ты, старый товарищ, молчишь? Забурел, старик, забурел!

— Каким был, таким вроде и остался.

— Если так, бери такси и прямиком ко мне! Девушки-и! А поухаживать за ними некому. Приезжай, старик, кроме шуток. Мои родители на даче, вот и решили встряхнуться. Здесь и поговорим.

— Поздно… — попробовал я дать задний ход. Бриться, облачаться в костюм, ехать с Петроградской стороны на проспект Наставников, где-то в районе новостроек, не хотелось.

— Брось киснуть в одиночестве! Или в обломовы записался? — Знать надо Николая, просто так он не отвяжется.

Говорят, глядя на человека в его молодые годы, трудно сказать, каким он будет лет этак через …дцать. Вспоминая нас, студентов, теперь могу утверждать: можно. Мы мало меняемся и неохотно расстаемся с унаследованными привычками. Хорошее и плохое растет вместе с нами, добродетель либо берет верх, либо уступает дурному — чего в нас больше. Если заложены отцом и матерью доброта, отзывчивость, умение понять другого, то останется это с тобой до конца дней твоих, а нет — пенять, искать оправдание бесполезно. Если по арыку текла вода, говорят таджики, то и через сто лет, появись она, пойдет тем же путем.

Был Боб Колотилин менялой, слух даже прошел на втором курсе, что подфарцовывал, — дельцом после института остался: ушел в торговлю. Заведовал отделом, проворовался и осужден.

А Толя Гришин с первого до последнего курса был работягой — трудно давалась ему наука, особенно английский. Но он с мужиковатым упрямством шел к цели, медленнее, верно, чем другие, но точно. Усвоив закон или правило, осознав их сущность, запоминал, и уж теперь, коль требовалось высказать суждение, стоял на своем твердо и непреклонно. В нем мы ощущали основательность человека, который знает, с какого края браться за дело. Он привык до всего доходить своим умом и рассчитывал только на себя. Живы были родители, но Анатолий не позволял себе попросить у них денег. Нуждался — ездил на овощную базу и разгружал вагоны. Сейчас Гришин работает советником одного из посольств за рубежом. Толя на своем месте.

В институте мы дружили втроем: Гришин, я и «примкнувший» Синягин. Неразлучная троица — так и говорили о нас. С Гришиным я был ближе, в наших отношениях сквозило что-то братское. Николай вошел в дружеский круг, может, потому, что увлекался, как и мы, автогонками, занимался с нами в одном автомотоклубе.

Иногда он подтрунивал над медлительным и флегматичным Анатолием, а я заводился в таких случаях с пол-оборота и вставал на защиту друга. Гришин обычно успокаивал: «Ну, брось, чего ты… Нашел из-за чего…»

Гришин — косая сажень в плечах, метр девяносто шесть рост — входил еще в институтскую сборную по водному поло. Ему там прочили славу, звание мастера спорта, но он ходил без охоты — надо было защищать честь вуза. Автомобиль Анатолий любил так, как, наверное, цыган любит лошадь. Усаживался за руль, пристегивался ремнями и расплывался в улыбке. «Жигуленок» сразу преображался, казался изящнее и вроде как оживал, подмигивал фарами.

Иной раз мы с удовольствием шатались по Невскому. Заходили в булочную, покупали свежий батон, делили поровну и шли, аппетитно пережевывая еще теплую ароматную булку: три беззаботных парня, которым и море по колено. Невский уважительно расступался, а встречные девушки манили нас взглядами, но мы еще больше напускали на себя бесшабашности. Так и подмывало выкинуть какое-нибудь коленце, но мы же были воспитанные мальчики и удерживали себя от дурного.

Разыгрывал Синягин, надо сказать, Гришина часто. По пути из автомотоклуба в институт он не раз пускался на хитрости… От остановки трамвая до факультета идти нам изрядно, и Николай предлагал Гришину:

— Толь, ты несешь наши сумки со скарбом до факультета, а дальше — мы твой баул. Идет?

Медлительный Анатолий соглашался, он никогда не спорил, не горячился. Казалось, его нельзя вывести из равновесия. Как-то после стипендии однокурсники заспорили с ним: сколько съест пирожных за один присест? Не моргнув глазом, Гришин сказал: «Двадцать». Поднялся, конечно, гвалт. Многие горячо доказывали, что такое количество слону лишь переварить. Я тоже начал отговаривать Толю, глупостей мы вытворяли предостаточно. На спор могли выпить ведро воды, а то кружек пятнадцать пива, и по водосточной трубе на восьмой этаж забраться и с крыши на крышу перемахнуть, хотя под ложечкой покалывало от леденящего страха. Но Гришин успокоил меня:

— Спорь, Андрей, спорь. Съем, а деньги, что на кону, нам пригодятся.

На Невском мы ввалились в кафе, купили Гришину два десятка пирожных, бутылку лимонада. Анатолий молча умял пирожные, поднялся из-за столика и, к общему изумлению, на свои кровные купил еще два эклера и бутылку лимонада, запил сладкое и зашагал на выход.

Один раз я видел его в испуге, на том же Невском. Случилось все в пору белых ночей. Мы шли по пустому проспекту, а навстречу приближалась женщина с огромным бульдогом. Женщина крепко удерживала псину на коротком поводке, а бульдог порывался к столбам и подъездам и зло посматривал по сторонам. Мы на всякий случай уступили дорогу.

— Такой хватит — мало не будет, — уважительно сказал Гришин.

И только бульдог миновал нас, Синягин неожиданно цапнул Гришина сзади за штаны, гавкнул. Анатолий поднялся на цыпочки, прикрыл ручищами мягкое место и, подавшись вперед, пробасил: «Мама!..» Не только мы, но и женщина, которая прогуливала бульдога, сообразив, в чем дело, хохотали до слез.

Так вот, медлительный Гришин тащил наши спортивные сумки до факультета. Подходили к подъезду. Синягин самым серьезным образом, что и я принимал за чистую монету, затевал разговор:

— Толь, что собираешься делать вечером?

— А что? — интересовался Гришин.

— В общежитии сабантуйчик намечается.

— А… — Гришин не любил студенческие пирушки, а потому пространно, чтоб никого не обидеть, объяснял причину отказа: — Английский зубрить буду, у меня по контрольной «неуд».

Это была правда, с английским Толя жил не в ладах, а с произношением и вовсе худо, хохот стоял, когда Гришин пытался галантно объясниться с нашей англичанкой. Сенк ю вери мач…

Гришин излагал причину отказа, тащил и тащил наши спортивные сумки не только до факультета, а и на третий этаж, до самой кафедры. Спохватывался, но было уже поздно, и Синягин довольно хохотал, что надул товарища.

Правда, однажды Гришин отплатил ему с лихвой. Поднялись мы точно так же на третий этаж, Синягин посмеивается довольно: обманул простака на четыре кулака. На наших глазах Гришин развернулся и спокойно опустил две сумки со всем имуществом в лестничный пролет.

— Ты сдурел?! — только и выкрикнул Синягин.

Внизу раздался грохот.

— Там же куртка, брюки и бутылка с кефиром, майонез еще… Мать просила купить…

Шутником Николай Синягин был, шутником и остался.

— Так ты понял меня? — настаивал он на своем сейчас. — Ехать тебе — полчаса! Или ты не один? Ждем с дамой!

— Нет у меня никого…

— Приглашение, значит, требуется? Говорю: забурел! Вспомни наши вечеринки, с пол-оборота заводились! Через полчаса… нет, десять минут тебе еще на сборы… через сорок минут ждем. Не то сам за тобой примчусь. Или Аню пошлю, она быстро обротает.

На другом конце у Николая попросили трубку, и мягкий женский голос без жеманства и кокетства продолжил прерванный разговор:

— Приезжайте, право слово. Мы день рождения подруги отмечаем, готовим манты по-узбекски. — Голос незнакомки дрогнул, вроде потеплел. В нем прозвучала нота каприза и ласковости — того едва уловимого тона обворожительности, который и делает нас, мужчин, податливыми как воск. Нам кажется, что мы пленили красавицу, пыжимся, ходим грудь колесом: мол, видели, как липнет? На самом деле, токуя по-глухариному, попали в ловко расставленные сети, запутались в них. — Приезжайте, а?..

Меня подкупил голос, я не смог воспротивиться. «Любопытно взглянуть на нее, — думал, одеваясь. — Не дурнушка, видимо, цену себе знает… — Повязал перед зеркалом модный американский галстук, осмотрел себя и остался доволен. — Не глупа, не из числа тех, которые тараторят банальности и из кожи лезут, чтобы создать впечатление… В конце концов ничего не теряю, встречусь с однокашником, поговорим „за жизнь“».

На мой звонок дверь квартиры распахнул Николай — щеголеватый, стриженный по моде. В институте он ничего не мог поделать с непокорными волосами, они торчали у него как наэлектризованные, потому и остригал коротко. Мы еще подтрунивали: Синягин и космонавт Гречко — близнецы, у обоих прически ежиком.

— Здорово, чертушка! — В радости Николай обхватил меня ручищами, стиснул.

— Позволь плащ снять, а уж после обнимай! Силищи-то, силищи!.. — услышал я за спиной голос, который слышал по телефону.

Освободившись от объятий, оглянулся. Передо мной стояла девушка лет двадцати пяти и улыбалась. Миловидное лицо, внимательные глаза — их затеняли очки в роговой оправе. Но дымка стекол не скрывала выразительности глаз — такие умеют и понять и высказать все.

— Аня, — сказала она ровно и, ступив на шаг, подала руку для знакомства. Белый шерстяной свитер с воротом-хомутом мягко переломился на ней, подчеркивая высокую грудь. — Я здесь на правах хозяйки. — Узкая ладошка Ани, тонкие пальцы с перламутровыми ноготками были горячие-горячие, а пожатие сильное. — Пойдемте, познакомлю вас с гостями.

— На правах хозяйки примите сумку. Прихватил тут…

— Шампанское? Очень кстати! — сказала одобрительно, заглянув мельком в полиэтиленовую сумку.

Аня провела меня в комнату, представила мешковатому капитан-лейтенанту, его спутнице — полненькой брюнетке с ямочками на щеках. И высокой красивой блондинке с надменно-холодным взглядом. Мне показалось, что красота ее холодная, даже ледяная, как у Снежной Королевы. Вот есть она, а веет морозцем, даже плечи невольно хочется свести: «Бр-р-р…» Аня, как бы уловив мои мысли, тут же увлекла меня на кухню.

— Вы любите помогать на кухне?

— Как все мужчины, — ответил я.

— Значит, не горазды. Тем не менее вынуждена привлечь. Откройте паштет, икорку, крабы. Хлеб нарежьте.

У стола хлопотала девушка в блузке и джинсах. Ее черные как вороново крыло волосы были гладко причесаны на пробор и собраны на затылке в тугой тяжелый узел.

— Тося, — представилась она, подняв глаза с темными бровями вразлет. — Руку подать не могу.

Тося раскатывала скалкой на столе большую тонкую лепешку. Управившись, разрезала ее на квадраты.

— Помогай, подруга, — попросила Аню.

Женщины лепили манты ловко и споро, черпали деревянными ложками фарш — пропущенную через мясорубку баранину с луком, добавленным мелко нарезанным курдючным салом, загибали углы квадрата из теста и защипывали.

— Сузьму бы к мантам подать, — сказала Тося. — Ну да уж ладно.

Тося… Ей куда больше подошло бы другое имя — Манзура или Фариза. Я не знал, что такое «сузьма», но выспрашивать Тосю не стал. Мне женщины повелели открывать банки, помыть и нарезать крупно огурцы и помидоры, перебрать укроп, едко пахнущую кинзу.

Руководила Аня, она чувствовала себя в квартире и впрямь хозяйкой, все ей здесь, казалось, ведомо, словно расставлено ее руками. Такая мысль, по правде, промелькнула, а в глубине души шевельнулось что-то вроде зависти Николаю. Но тут же погасил это чувство. Какое имел право на ее расположение ко мне, почему, собственно, у Николая и Ани не может быть близких отношений? Не настолько я наивен, чтобы поверить, будто до нашего знакомства никто не встречался на ее пути. Не Николай, так другой счастливчик. Нравилась Аня многим, не надо быть большим психологом, чтобы, глядя на нее, понять, сколько мужчин добивались ее расположения. Она как бы наэлектризовывала вокруг себя воздух, и даже флегматичные приходили в волнение.

Что бросалось в глаза, так это то, что во внешности Ани сквозила некая небрежность. Словно приводила себя в порядок наспех — приехала с работы домой, а ее позвали. Густые, цвета житной соломы волосы собрала на макушке в узел, его называют еще бабушкиным. Такие прически носили чеховские героини.

Но простота была обманчива, во всем угадывались продуманность, вкус. Как бы небрежно уложенные блестящие волосы восхищали красотой, пышностью и подчеркивали правильный овал лица, высокий чистый лоб, прямой нос. Вроде неумело нанесенная помада выдавала чувственность губ, а заодно и всей натуры. Юбка туго обтягивала в меру полные бедра и открывала стройные ноги. Мужчина не мог не заметить ее достоинств, и на какую-то из приманок должен был поддаться.

Перед такими женщинами, подумал я, и становятся на колени, теряют голову, совершают безрассудные поступки. Понимал и то, что мужчине с Аней не так легко, она умна, не прощает глупостей, умеет постоять за себя и не каждого подпустит к себе, сделает своим повелителем.

Я не старался ей понравиться. Не принадлежу к числу лихих гусар, готовых сбросить со своего плеча под ноги даме дубленку или пальто, полезть в драку — только бы эффектнее выглядело, вскружило избраннице голову. В общении я несколько застенчив и нерешителен, что отношу скорей к недостаткам, нежели к достоинствам характера, потому как в разговоре с женщиной при непредвиденной встрече теряюсь, комкаю речь и, как мне кажется, выгляжу болваном. И не только перед красивой особой. Случается, спросят в метро, как лучше доехать до нужной станции, а я от неожиданности попадаю впросак, мучительно соображаю, перебирая в памяти остановки, теряюсь и краснею. Позже, придя в себя и трезво взвешивая, удивляюсь, отчего обмишурился, обыденный ведь вопрос. И самому смешно.

Так что, познакомившись с Аней, не питал иллюзий. «Птичка не для моей клетки», — подумал и успокоился, обрел душевное равновесие. Делал вид, что больше заинтересован тем, как Тося лепит манты и укладывает на доску ряд за рядом, похвалил ее за сноровку.

Тося засмеялась.

— Деревенская я. Родилась в кишлаке. Папка у меня русский, а мама — узбечка. Родители и сейчас в колхозе работают, хлопкоробы. Папа — главный агроном, а мама — домохозяйка, нас у нее шестеро. С девяти годочков ей помогала, не только манты лепить научилась. Плов приготовлю — пальчики оближешь. Муж иногда просит гостей побаловать. То начальство пригласит, то друзей. Многие и забыли уже домашнюю еду, на бутербродах сидят, язву да гастриты наживают. Зато на «Жигулях» да «Волгах» разъезжают.

В ресторанах тоже однообразие: лангет, бифштекс, цыплята-табака… В какой ресторан ни зайди — в каждом эти табака. Как будто не в Ленинграде живешь, а на Кавказе. Легко приготовить: бросил на сковородку бройлера, обжарил, и готово, гони за порцию пять рублей…

Тося говорила и улыбалась, говорила и улыбалась.

— Зашла тут с двумя подругами в «Неву». Ничего и не ели такого особенного, а счет официант предъявил на тридцать пять рублей, треть моей зарплаты! Да еще полчаса ожидали. Настаивать начали, официант нам в ответ: «Подождите. Сейчас тех, кто за соседним столиком, обсчитаю, потом за вас возьмусь». И обсчитал, паразит, на четыре рубля с копейками!

— Вы замужем?

— Замужем! — ответила беспечно. — У меня двое ребятишек уже. Свекровь забрала их сегодня к себе, а муж в отъезде… — Она поблекла при упоминании мужа, посмурнела. Словно бежала по зеленому лугу да и споткнулась, подвернула ногу. Но тут же встряхнулась. — Чего там… Вольная на всю ночку. Хоть и коротка она, а моя!..

Озорно пристукивая в такт каблучками, Тося запела нескладуху:

Манты получились сочные и вкусные. Мы ели да, знай, нахваливали. В моей тарелке оказались манты с бусиной в мясе. Аня заметила, что это она приготовила сюрприз, загадав желание: кому достанется бусина, того ожидает счастье.

— Очень аппетитно, ел бы еще, да некуда, — сказал я, — а бусину возьму на память. Посмотрю на нее и вспомню вас, Анечка. Ваше высокое кулинарное искусство.

— Спасибо, Андрюша, хоть ты оценил, — ответила Аня. — Я женщина домовитая: что стряпать, что печь — пожелай лишь. Только готовить не для кого.

— Тебе-то обижаться, Ань! — воскликнула Тося. — Бой-девка, в аспирантуре учишься, мужики возле тебя роем.

— Роем, но сплошь трутни. На работе оглянешься, мы и тащим: конструкторы, технологи — женщины. Мужики либо арбузами в ларях торгуют, либо пирожками у метро…

Разговор наш перекинулся на дела. Толковали о нехватке грамотных специалистов, что и мешает, сдерживает продвижение техпрогресса, так как на должностях большей частью сидят люди угодливые, а не знающие. Устраиваются и руководят, двумя руками вцепившись в кресло. Их и оценивают не по личным профессиональным качествам, а по месту в табели о рангах. Выше должность, соответственно и почитание, место в президиуме. Вот и стараются чиновники, преуспевают в одном, чтобы дело подольше служило им, а не они делу. Порастрясли их, конечно, но немало удержалось, попритихло.

Сам я лично, приняв лабораторию, сразу ощутил влияние именно таких тихих людей. С ними трудно воевать, они не идут в открытую, но все запоминают и цепко держатся друг за друга, имеют связи. При голосовании — а в научных коллективах оно тайное — объединяются, обзванивают колеблющихся: кого возьмут лестью, кому намекнут, что сам он скоро должен проходить аттестацию, и набросают вам черных шаров, не пройдете вы по конкурсу, будь хоть семи пядей во лбу. У тебя заявки на изобретения? Выходит, ты лучше, грамотней? О тебе разговоры по институту, в министерстве, значит, кто-то должен уступить тебе место? Без боя, без закулисной возни, интрижек? Ну нет…

И начал я подбирать свою «команду» замов, исходя вроде из благих намерений — знать, на кого опираюсь: владеют ли направлением, за какое отвечаем, думают ли о заделах на перспективу. Не ошибся ли в ком? Разумеется, полной гарантии не дам, мог приблизить и того, кто в автоматизации разбирается хуже, но во всем солидарен со мной, «сечет» обстановку.

Мы не пришли к единому мнению, а выговорившись откровенно, оказались за столом несколько отчужденными. Редко и трудно выставляем себя напоказ такими, каковы есть, голенькими. Спохватимся, а поздно — и злимся, все кажется притянутым за уши, ни к чему душу распахивать, коль изменить что-то к лучшему не в силах.

Обстановку за столом разрядили женщины.

— Всегда у нас так, — первой спохватилась Аня, — соберемся раз в год за чашкой кофе, а разговор о неполадках в цехе или отделе. Не кажется ли, что идет все от скудости нашего бытия: дом и работа, как запрограммированные. В театр, на выставку — некогда. А уж выбраться в другой город на денек — тут свет гаси. Долдоним о свободе личности, а сами связаны по рукам и ногам работой — как же, без нас все остановится. Дождемся чертового отпуска — и к морю. Только успеваем прийти в себя, ожить, как снова надо возвращаться. Ах, да ну… Сама завелась…

Тося подхватилась из-за стола, включила магнитофон и поставила кассету с записями ансамбля «Спейс».

— Дамы приглашают кавалеров!

И подбежала к Николаю, потащила его за руку на простор комнаты, обвив руками за шею, прильнула в танце, не стесняясь, не пряча свою любовь к нему. А я-то грешил на Аню! Оказывается, Тося здесь полновластная хозяйка, относится к Синягину с горячей нежностью и преданностью, только до поры не выставляла свой грех напоказ. Она находилась в его власти: прикажи он в эту минуту — босиком пойдет по раскаленным углям, только радость ощутит от муки.

Нет, не знаем мы, мужчины, слабый пол, судим равнодушно, идеал ищем, а идеал рядом, загляни только в глаза, не спеши, не бойся, не подвергай сомнениям. Ходят среди нас такие царевны, готовые к самопожертвованию, плахе, только бы их любили, сами впрягутся в воз обыденности, бедности и будут тащить его безропотно, ноги вам мыть, но лишь бы услышали от любимого слова нежности, ощущали ласку.

— Что в сердце вари́тся, на лице не утаится, — сказала Аня, прервав мои думы. — Чересчур внимательно, Андрюшенька, наблюдаешь за Тосей, аль запала в душу? Не томись сомнениями, потанцуй лучше со мной.

Раскачиваясь станом, Аня отошла, продолжая держать меня за руку, и вновь приблизилась. Затем тряхнула копной золотистых волос и с вызовом начала отплясывать, легко выбрасывая стройные ноги. Современные танцы похожи на физкультурную разминку — руки, ноги, голова в движении. Привлекает ритмика, полная эмоциональная отдача, когда ты весь во власти музыки.

Аня танцевала чуточку с вызовом, покачивая бедрами, поднимая и опуская руки, как бы очерчивая ими свою фигуру. Незаметно заманивала и заманивала в круг и принуждала отвечать, поддаваться ее экзальтации.

Капитан-лейтенант был сражен наповал, старался изо всех сил понравиться, ходил гоголем, взбрыкивая, позабыв о погонах. Подумалось: бери такого голыми руками и веди, в загс, не упрется. Так и попадаются молоденькие лейтенанты на приманку хорошеньких студенток педагогического и медицинского институтов, целомудренных выпускниц фельдшерско-акушерских курсов. Пухленькая брюнетка сидела в кресле, покусывала в ревности губы, но офицер ничего не замечал.

Надменно-холодная красавица танцевала как бы нехотя, давая понять, что способна и не на такое, но не в настроении. Вот если бы достойный партнер…

Аня же отплясывала в удовольствие, как ей самой хотелось. Просто находилась в хорошем настроении, бодрый ритм доставлял ей радость. Никому она не старалась угодить или понравиться, может, самую малость, в силу женского естества. Ведь даже дурнушке хочется быть привлекательнее, если не одной из лучших. Я посматривал на Аню, ловил обращенные на меня взгляды. В них сквозили то вопрос: мол, подхожу ли тебе; то любопытство — таков ли на самом деле, как кажешься; то ответ: дескать, я перед тобой без утайки. Смутное чувство зарождалось во мне: было страшновато и сладостно приятно, словно катишься на санках с высокой горы.

Расходились поздно. В прихожей Аня доверительно тронула меня за плечо:

— Проводи, пожалуйста…

Мы вышли из дома, на улице распрощались с остальными. Было прохладно и тихо. Пустой двор, погруженный в дрему, казался непривычно широким. Под сенью кустов белели покрытые росой скамейки, на ближайшей из них сиротливо лежал плюшевый медвежонок.

Я не знал, в какую нам сторону, взял Аню под руку. Она благодарно прижалась ко мне.

— Знобко после тепла…

— Попробуем поймать такси.

— Зачем? Машина ждет нас.

Под кустами сирени стояли «Жигули». Аня подошла к машине, щелкнула ключом и открыла переднюю дверь, села за руль, распахнула передо мной вторую дверь. Несколько обескураженный, я подчинился и сел на предложенное место. Аня молча включила зажигание, мотор тихо заработал на малых оборотах. Мы обождали, когда немного прогреется двигатель, выехали на проспект. В свете фонарей поблескивал асфальт, только перед нами прошли поливалки. Перемигивались на перекрестках безработные светофоры. На трамвайных путях вспыхивали огни электросварки, рабочие в оранжевых куртках меняли рельсы. Я улыбнулся: ночь, а они в оранжевых куртках. Один из мужчин оторвался от дела, проводил нас взглядом и снова взялся за гаечный ключ с длинной рукоятью.

— Заедем ко мне? — нарушила молчание Аня. — Угощу тебя кофе. Не возражаешь?

— Не возражаю…

Аня легко вздохнула:

— Вечер хороший, давно не испытывала такого состояния. На душе легко и вместе чуточку тревожно… Как перед дальней дорогой. Уж не ты ли околдовал?

— Да нет, Анюта, я простой смертный. Трехмачтового брига под алыми парусами не имею.

— Как знать, как знать…

Она нажала на клавишу «Филипса», приятный голос пел: «Я лишь хочу, чтобы взяла букет та девушка, которую люблю…»

С проспекта свернули во двор кирпичного дома, под окнами которого росли старые березы, остановились у одного из подъездов. Аня выключила мотор, и зависла тишина.

— Приехали…

— Да, — ответил я и не знал, о чем говорить дальше, оттягивал момент. Аня взглянула на меня и улыбнулась.

— Не робей, Андрюша, я не кусаюсь и не царапаюсь. Посмотришь, как живу, такси вызовем и поедешь.

Ее полное доверие, просьба в голосе опять сломали барьер неловкости, настороженности. Как в первый раз, когда мы разговаривали по телефону, обдало меня теплой волной, отозвалась душа ответной нежностью и волнением. Ночь, ветви желтой акации у самого стекла машины, Аня, сидящая рядом, спящий город — это казалось впрямь волшебством, сказкой, у которой нет конца, пробуждалось потаенное чувство то ли радости, то ли тревоги. Хотелось поцеловать Аню, сказать, как она хороша, наверное, она ответила бы взаимностью. Но я сдержался из боязни испортить ненароком красоту, свести все к обыденности.

Лифт был отключен, мы поднялись по лестнице на четвертый этаж. Аня открыла дверь квартиры, пропустила меня вперед. В темноте я обнял ее, она прижалась головой к моей груди.

— Будь как дома, — сказала, отстраняясь и щелкнув выключателем. — Раздевайся и проходи.

Однокомнатная квартира, тесно заставленная мебелью, блестела чистотой. Не то что мое бунгало с разбросанными по спинкам стульев сорочками, штанами, со спортинвентарем в углу — гантели, эспандер, большой валун, его я притащил и использую вместо гирь. У Ани царил порядок. Дисгармонию вносил ковер во всю стену над кроватью — не столько для красоты, как я догадался, сколько для защиты от шума за стеной. Подумал так потому, что сам страдаю от криков и брани соседей, нередко ухожу на кухню. Уважаемые строители в спешке да погоней за удешевление зданий о шумоизоляции не думают: поставили бетонные перекрытия, заделали кое-как швы, настелили на бетон паркет или линолеум — готово. Подо мной живет полковничиха, вдова. Вдруг среди ночи позвонила: скрип моей софы ей уснуть мешает.

В углу на журнальном столике — пишущая машинка, стопка отпечатанных страниц, начатая пачка сигарет «Мальборо».

— Сама строчу на машинке, — сказала Аня, появившись с подносом. — Учусь, как ты уже слышал от Тоси, в аспирантуре. Оставлена сразу после университета. Я филолог, Андрюша, изучаю советскую литературу… Квартира, машина — на деньги мамы. Своим трудом ничего пока не успела заработать… — Она говорила и расставляла на столе чашки, сахарницу, сливочник, корзинку с печеньем. — Тема моей диссертации — «Военная проза Константина Воробьева».

— Автора романов «Убиты под Москвой», «…И всему роду твоему»?

— Верно! Ты читал? Кажется, удачно выбрала тему. Обнаружила в архивах неопубликованную повесть «Это мы, господи!..» и письма Шолохова.

— Удача…

— В том-то и дело! Повесть сорок годочков пролежала в архиве «Нового мира», ее считали утраченной. Теперь опубликована журналом «Наш современник» и вышла отдельной книгой. А письма Шолохова… Мой профессиональный секрет. Тебе скажу, ты из другого мира, не перехватишь. Воробьев обращался к Шолохову за помощью сразу после войны, в трудную пору жизни, когда журналы и издательства отказывались печатать его. Шолохов, представь, откликнулся. Послушай, как он ответил… — Она загорелась, коснувшись близкого ей дела, сразу позабыла обо всем остальном. Отыскала нужную страницу: — Вот… «Рукопись можно напечатать… Нечего греха таить, есть у Вас и натурализм, и другие „смертные“ грехи… Но у кого из начинающих на первых порах было это самое проклятое умение и у кого из них не было „смертных грехов“…»

На кухне зашипело, поплыл аромат кофе.

— Ой, убежал!..

Аня бросила страницу и поспешила на кухню. Появилась с медным кофейником на длинной деревянной ручке.

— На две чашки и осталось. Пожелаешь — заварю снова.

Мы пили густой ароматный кофе, болтали о разном. Пора было и честь знать, а я медлил, оттягивал свой уход. Вернее, мы оба отодвигали и отодвигали незаметно момент прощания. Допил кофе и отставил чашку, коснувшись рукой руки Ани. Она как раз потянулась за печеньем. Рука ее дрогнула и замерла, горячая-горячая.

— Можно еще кофе? — попросил я, не представляя себе, чем завершится наш разговор. — Допью — и домой…

И осталось для сближения — дотянуться до Ани, обнять ее за плечи… С тайной уверенностью полагал, что она не отстранится, ответит на мое чувство взаимностью. Но я не решался, что-то удерживало. Боялся показаться грубым, нарушить то тайно сокрытое, что обжигало, накатывалось сладким туманом, но могло растаять от малейшей неосторожности. И в этом волнении я выглядел, как мне думалось, бестолковым: и уйти уже неудобно, и сидеть дольше некуда.

— У тебя семеро по лавкам? — спросила Аня с улыбкой, глядя сердечно.

— Да нет…

— Тогда побудь со мной. Такси сейчас на любой стоянке паркуются.

Время текло незаметно, на окнах уже проступала рассветная синь. Я не уходил, может, еще потому, что Ане, как мне показалось, интересно со мной, ей тоже не хотелось, чтобы я покинул ее дом и квартира опустела, опостылела, когда хочется бежать куда глаза глядят, лишь бы не сидеть в одиночестве. Аня рассказывала небылицы, посмеивалась, но скрытое волнение прорывалось и выдавало ее напряжение.

— Пора мне, — сказал я наконец решительно, намереваясь попрощаться по-рыцарски. — Ты устала за день…

— Куда поедешь в такую рань? Оставайся у меня…

Вышла из комнаты и появилась вскоре в домашнем халатике, волосы распущены по плечам. Молчала она, молчал и я. Аня достала из нижнего ящика шкафа простыни и принялась перестилать постель.

— Можешь принять ванну… — сказала по-домашнему буднично, словно я жил здесь всегда.

Послушался и долго плескался под душем, оттягивая время, старался успокоиться. Когда вышел, Аня уже убрала со стола посуду.

— Ложись. Я лишь чашки ополосну.

Она ушла, а я опустился в кресло и сидел в растерянности и волнении. Несколько обескураживал поступок Ани, она не противилась моему присутствию. И тем самым обезоруживала, выбивала почву из-под ног, перехватывала инициативу. «С другой стороны, — думал я, — она самостоятельная женщина, без предрассудков. Почему должна лукавить, играть? Уж не испугался ли я?»

Появилась Аня, несколько удивилась, застав меня на прежнем месте.

— Ты не ложишься, Андрюша?

И от этого «Андрюша» сердце у меня оборвалось и покатилось. Аня расправила большое теплое одеяло, откинула угол и как бы замерла.

— Знаешь… — сказала вдруг несколько раздраженно, — я не привыкла к этим… сентиментальностям. Либо оставайся, либо…

Она сбросила халатик и стояла ко мне спиной обнаженная…

Мы, мужчины, иногда жаждем быстрой победы, но эта принесла растерянность. Лежал в постели с красивой женщиной и не мог понять происшедшего: то ли уступила мне она со скуки, то ли пожалела. Так представлялось, во всяком случае. А как думать иначе, если Аня после нашей близости тут же уснула, положив ладошку под щеку. В утренних сумерках она казалась еще прекраснее — густые волосы струились по подушке, затеняя обнаженное плечо. Сколько приходилось слышать осуждающих нареканий в наш, мужчин, огород: мол, добился своего, повернулся к стене и захрапел. Ни поцеловать, ни ласковым словом обмолвиться. Но спала безмятежно и глубоко женщина, а от меня сон уходил. Не я, а она, Аня, заманив к себе, ловко разыграла, продумав все и оценив, предвидя исход, а добившись, успокоилась, выкинула меня из сердца.

Подавленный, не знал, что предпринять. Хотелось коснуться ее губ, но Аня дышала ровно и спокойно, как дышит ребенок, и я боялся тревожить ее, боялся выглядеть смешным и наивным.

Порывался встать, одеться и уйти, но что-то удерживало. То ли великодушие, то ли мужское самолюбие. Уйти — значит, расписаться в слабости, в чем-то признать себя ниже женщины. Выходит, не ты, а она одержала верх, обошлась с тобой как с мальчишкой, поиграла в кошки-мышки и забыла. Не верилось в ее безразличие — вела себя со мной как будто искренне, выказывала ласку и нежность бессвязным шепотом, волнением, горячностью. Или и с другими такая?

Разбудить немедленно, сказать, что думаю о ней, и хлопнуть раз и навсегда дверью. Может, подобное и сходило с рук, на сей раз не на того напала. Надо проучить избалованную и зазнавшуюся, поставить на место, чтоб запомнила, осознала наконец, что не все падки на клубничку, есть и такие, кто выше всего ценит в женщине чистоту, скромность, внутреннюю сущность…

Сон под конец все же сморил меня, и я словно провалился в бездну. Проснулся поздно, благо воскресенье, спешить на работу не надо. Ани рядом со мной не было, остался лишь тонкий запах ее духов. На кухне шумела вода, доносилось пение, по комнате плыл аромат яблочного варенья.

Припомнил приключившееся в этом доме, никак не мог представить, как посмотрим друг другу в глаза. Стало стыдно, первый раз встретился с женщиной и не устоял перед ней, забрался в постель. Ей простительно, толкнуло одиночество, наверное, опостылевшая тишь квартиры, тоска по мужской ласке, но я…

Пение на кухне прекратилось, дверь распахнулась, и в комнату заглянула Аня — в халатике, волосы повязаны красной косынкой.

— Проснулся, милый? — сказала, и глаза ее просияли. — Здравствуй!

Она опустилась возле кровати на колени, поцеловала меня раз и второй.

— Губы сладкие…

— Ага, варенье пробовала. Ты так крепко спал, что я не будила. Лежала рядышком и любовалась. Разглядела теперь тебя всего-всего, каждую родинку знаю.

Говорила искренне, что выдавали лучистые глаза. Растаял во мне лед недоверия, позабыл я вчерашнюю ее грубоватость, свои обиды и разочарования. Простил ей все разом. Да она ли то была? Эти ласковые губы, доброта и женственность, пахнущие яблоками руки, падающие волной на лицо и шею волосы. Выходит, грубоватость — маска, желание скрыть волнение. Где правда, а где игра — разберись тут…

— Ты проголодался, конечно? Я приготовила завтрак. — Уловила мое намерение подняться, поспешила: — Лежи, лежи. Принесу сюда, доставь мне такое удовольствие.

Выкатила из кухни раскладной столик с расставленными на нем тарелочками и чашками, кофейником.

— Ты-то ела?

Понравилась моя забота, глубоко вздохнула.

— Тебя ждала. Голодна как волчица. — Проскользнуло кокетство, полунамек, мол, понять должен.

Как она похорошела за то время, что мы не виделись! Слабые тени под глазами, красная косынка. Перехватила взгляд, насторожилась.

— Что-то не так?

— Красивая ты…

— Спасибо… — И расцвела, засияла.

Надо бы сказать ей хорошее, а я молчал и не знал, о чем повести разговор. Вернее, боялся сболтнуть лишнее, испортить ей настроение, обидеть. А сказать о вчерашнем, уколоть так и подмывало. Ох уж наше мужское самолюбие, порой мелкое, подленькое, а тешимся, ставим себе в заслугу: вот мы какие, правду-матку в глаза режем. И не замечаем границ порядочности, предела дозволенного. Прем напролом, калечим и корежим, но уже не остановиться. Наговорим чепухи, столько боли причиним, а потом прощения просим, в ногах валяемся, забывая, что ничего уже не исправишь.

И повинную голову меч сечет. Требуя от женщины верности, следуем ли сами этому завету? Зато если о женщине скажут что-то, тень кинут, такое раздуем, такой скандал закатим, измучим придирками и упреками.

— Ты на меня обижен, потому и смурной, — сказала Аня. — Прости…

— За что?

— Я вела себя не лучшим образом.

— Видно, приучили…

— Зачем ты так? Или хочешь, чтобы поругались? — На глазах у нее появились слезы, запутались в ресницах. — Хотя в твоих словах есть правда. Огрубела, верно.

— Не говори, коль больно.

— Нет уж, выскажусь. Никому не изливала душу, а тебе откроюсь. Грубая, считаешь? Грубая, да! Ласки я не знала! Вот и поступаю зло: не меня вы, мужики, выбираете, а я вас!

— Хвалиться нечем…

— Не хвалюсь, Андрей. Ты послушай, не перебивай. Может, мстила за молодость сломанную, самонадеянность вашу. Иной ведь и смотрит на женщину как на самку, для постели. Достиг цели, прогнал и за другой побежал. Подумать бы о брошенке, сколько она слез выплакала, осознавая унижение, одна в четырех стенах. Когда время как бы остановится, придумываешь себе работу — стираешь, гладишь, моешь полы, а на сердце тоска, злишься невесть на кого, ищешь предлог, чтобы убежать из дома. И убегаешь, бродишь по кино, полупустым улицам, готовая ко всему, но так и остаешься одна, возвращаешься опять к родному порогу. Вот и ударяемся мы, бабы, в крайность. Одни — с целью насолить вам, доказать, что не пропадут, могут жить припеваючи, другие — в надежде, а вдруг встретится желанный, поймет и рассудит, разглядит в Золушке принцессу. Мечется дуреха, ее ругают площадно, скалятся — и такая она, и сякая, а может, чище ее нет, нужен ей один-разъединственный…

Мне двадцать пять годков, Андрюша, а я дважды замужем успела побывать. Первый муженек — пьяница беспробудный. Притащится с работы, завалится в постель, только измучает меня ночью и дрыхнет, а я белугой вою. Из-за него головные боли да неврастения, пришлось в больницу лечь. Доктор уму-разуму прибавил: из-за мужа разлюбезного, сказал, все мои хвори. «Гони его…» Выписалась из больницы да в первый день и выгнала.

Второй раз замуж выскочила, за счастьем спешила, а на поверку вышло иное. Не я за мужней спиной оказалась, а он за моей. Тащила хозяйство одна, спасибо маме, помогала, а благоверный мой с одного места работы на другое порхает, призвание, видишь ли, у него, не ценят. На самом деле лентяй последней марки. В доме гвоздь в стену не вобьет. Ремонт квартиры затеяли — я обои купи, цемент притащи, с мастерами договорись.

Плюнула на такой рай, развелась, и, веришь, не стало у меня надежды на счастье бабье — уютное гнездышко, заботливый и любящий муж, двое деток… Опустошенная какая-то ходила, есть я и вроде нет меня. Так, тень одна. Брать мужика для порядка, чтобы хоть пахло им в квартире — не по мне. Вот и решила: для постели, чтоб здоровье не губить, вольна выбрать и сама, какой глянется…

Я не перебивал Аню, слушал в растерянности ее признание, на которое решилась она, может, впервые, чтобы высказаться, сбросить давившую тяжесть, а там будь что будет.

— Побывав замужем, женщины говорят после, что на второй брак их не соблазнишь, довольны независимостью. Прямо скажу: брешут чаще. Хочется иметь семью, детишек. Ой как хочется! Только не с первым встречным, а по любви. И если не выйдет… в тридцать лет рожу от кого-то из вас ребеночка, чтобы и знать не знал, буду воспитывать сына или дочку. Жизнь не бесцельной окажется…

— Значит, я лишь глянулся…

— Нет-нет! — Она испуганно обхватила меня за плечи. — С тобой все иначе, сладко мне и страшно, словно на краю пропасти стою. Боязно, Андрюшенька. На беду встретила тебя, на беду…

— Не узнали друг дружку, а уже стену недоверия возводим, — попытался ее успокоить. — Понять бы, так нет, сомнениями изводимся, на прошлое оглядываемся, мучаемся и по кирпичику поднимаем кладку, отгораживаемся. Спохватимся, а уже поздно, стена перед нами. И лезем через преграду, душу до крови раним…

— Прав, прав! Только нет у меня никакой утайки, чиста перед тобой, как на исповеди. Рассказала — и легче мне. А ты не спеши, побудь со мной. Дай отогреться мне, Андрюша, дай отойти. Может, тогда другой меня увидишь. Я ведь по натуре добрая и участливая, видел бы в десятом классе… Утренний лучик в окошко заглянет, соскочу с кровати свету навстречу: сирень цветет, голуби воркуют. Всему рада, ног под собой не чувствую. Подбегу к маме, обниму, плачу тихими слезами, и сердце разрывается от счастья, желания жить. Кажется, обняла бы всю землю, припала бы к ней, каждую травиночку перецеловала бы…

Ушел я от Ани с двойственным чувством. С одной стороны, обескураживала ее жизнь, о многом я мог лишь догадываться, предполагать, но с другой стороны — Аня нравилась, чувствовалась доброта и порядочность, нерастраченность, преданность натуры. Такая женщина если полюбит, то пылко, самоотверженно. Да, были у нее мужчины, но от одиночества. Вот и старалась забыться, встречалась, но душу не открывала, не доверялась, чтоб не причинили боли. Жила, как ракушка на речном дне: выглянет на свет, но тут же готова закрыться крепко-накрепко.

Меня влекло к Ане, но просыпался во мне другой голос и нашептывал, предостерегал, советовал подумать.

«Она многоопытна, а ты слабоволен. Что станут говорить о тебе?»

«Пусть говорят, что заблагорассудится! — отвечал я. — Есть разум, но есть и чувства. А чувства сильнее! Мне безразлична молва».

«Безразлична? Ты же потом изведешь ее и себя придирками да подозрениями. Чуть припозднится где, сразу сцена ревности. Ты, эгоист, забудешь ее прошлое?»

«Забуду! — доказывал я горячо. — Женились другие на своих натурщицах. И как счастливо жили…»

«То личности, а ты из простых смертных. Сумеешь разве возвыситься над пересудами, хулой?»

«Жилы из себя повырву, а не обижу и словом. Постараюсь, чтоб забыла прошлое как дурной сон. Какое мне дело, собственно, до ее прошлого? Все быльем поросло. Знать хочу ее, какой встретил».

«Ну-ну…»

Подмывало позвонить и сказать просто и искренне: «Здравствуй, это я». Представлял, как обрадуется, как дрогнет у нее голос, пробьется в нем волнение, будто горлинка заворкует. Но что-то удерживало, и я медлил.

Позвонила Аня. Заговорила, словно мы только расстались:

— Андрюш, может, посмотришь машину? Барахлит система питания.

— Еду…

Заедал клапан впуска горючего. Обращаться на станцию техобслуживания не имело смысла. Дело рублевое, никто возиться не пожелает, предложат заменить блок. Нашел в хламе старый клапан, почистил немного, подправил и подогнал по месту. В работе он оказался лучше нового. Для надежности решил прокатиться, сел в «Жигули» и вырулил на проспект. Двигатель при смене оборотов, при включении и выключении, наборе скорости после светофоров сбоев не давал, что ловил я и на слух. В институте, когда болели автогонками и пропадали в Юкках, я входил в четверку лучших гонщиков города. К двигателю привыкаешь как к собственному сердцу, слышишь малейшее отклонение и учитываешь уже на поворотах и подъемах.

Раскатывать по городу не было желания, развернулся и поехал к дому, окидывая механически взглядом салон автомобиля. И пожалел, что сделал это. Салон был чист, на креслах лежали козьи шкуры. Но, взглянув на заднее сиденье, потертую обивку, невольно представил, сколько здесь было любовей во время загородных прогулок, в местах тихих и отдаленных.

Со злостью дал газ, круто переложил руль, ударив на тормоза, отчего «жигуленок» вильнул, взвизгнул жалобно при трении протекторами по асфальту и крутанулся почти на месте.

Когда я распахнул рывком дверь квартиры, Аня в кружевном переднике хлопотала возле обеденного стола. Увидев меня, насторожилась, но виду не подала.

— Мой руки, работничек! — сказала, подходя ко мне и целуя.

Обескураженный и посрамленный, ушел в ванну. Аня, видно, почувствовала мое состояние, не допустила, чтобы сорвался и наговорил глупостей. Такое могло произойти — малейшая ее неосторожность. Я жаждал этого, готов был высказать, что думал, и распрощаться. Аня, уловив во мне перемену, разрядила вспышку невесть из-за чего возникшего обозления.

«Ты же доказывал, что забудешь все, — шепнул мне тот, другой, и хихикнул. — Счет в мою пользу…»

Оправдаться перед ней, как мне казалось, мог одним — поцелуем. Появившись в комнате, обнял ее виновато за плечи, она порывисто повернулась, коснулась горячими губами моих губ, прижалась ко мне, всецело покорилась.

Обедали мы в прекрасном настроении. Между нами воцарилось полное взаимопонимание, расположение друг к другу, когда нежны взгляды, прикосновения рук, а слова уже излишни. Рядом со мной сидела и хозяйничала за столом счастливая женщина.

— Проедемся к маме? — предложила Аня. — Мне надо яблок привезти. Их в этом году столько уродилось!

— Далеко ехать?

— За Всеволожск.

— Конечно, съездим!

Глаза ее заискрились. Как я заметил, в них вспыхивали огоньки, когда она входила в прекрасное расположение духа, сразу становилась подвижней, шаловливей. В них играли чертики и готовы были вырваться наружу.

Уложив в багажник две плетеные ивовые корзины, сумку, отправились в путь. За Ржевкой выбрались из потока машин и прибавили скорость. Аня уверенно вела «Жигули», разрумянилась, даже запела. Посматривал я на нее и улыбался.

— Чего смеешься? — спросила, следя за шоссе.

— Цветочек ты лазоревый…

Задохнулась от восторга:

— Повтори!..

— Цветочек лазоревый. Врежемся ведь!

— С тобой и разбиться не страшно…

По обе стороны от дороги тянулись поля и перелески, на обочинах еще зеленела полная жизни трава. Но леса уже начали желтеть, вовсю сквозила береза, алели листья осины, а ели и сосны казались темнее и строже. Чернели поля, только капустные наделы оставались нетронутыми, из лопушистых листьев выпирали ядреные белые кочаны. На кустах, непаханом картофельном поле с кучками увядшей ботвы серебрилась паутина бабьего лета, что предвещало осень теплую, долгую. Воздух был прозрачен и спокоен.

Проехали деревню. Почти возле каждого дома у дороги стояли ведра, доверху наполненные картошкой или яблоками. Хозяев не увидишь, заняты по дому, на огородах. Но остановится у калитки машина, и выйдет женщина либо старик, назовут цену, продадут товар не торгуясь.

На краю поля, под сенью подступающего березняка, мальчишки жгли костер.

— Останови, пожалуйста, — попросил я.

Мы свернули на обочину, чтоб не мешать движению, вышли из машины. В березняке аукались грибники, прострекотала над головой сорока и улетела.

— Не помешаем? — спросил я мальчишек у костра.

— Чего там… — ответил старший из них, лет десяти-двенадцати. Его протертые до дыр джинсы были заправлены в резиновые сапоги. Судя по тому, как распоряжался, он и верховодил ватагой. — Картошки печеной хотите?

— Хотим!

Мальчишка в джинсах палкой выкатил из-под углей несколько черных картофелин.

— Ешьте на здоровье. Картошки в поле много, после комбайнов осталась. Домой собирать нельзя, а печь можно сколько пожелаешь. Соли только нет…

— Ой, а у меня есть в багажнике! — сказала Аня. — Маме везу… — И побежала к машине, принесла горсть мелкой поваренной соли.

В полях лежала тишина, издалека доносился собачий лай, чистый и беззлобный. Яркое золотистое солнце еще грело и ласкало, нежилась под ним земля, отдыхала, погруженная в дрему.

Мы сидели на взгорке, разламывали рассыпчатую печеную картошку, посыпали солью и ели с аппетитом. Я скоблил картофелины ножом до коричневой корочки и подавал Ане. Картошка была горячая и вкусная. Такую не отведаешь в городской квартире, испеченную в древесной золе на свежем воздухе.

Костер угасал, и кто-нибудь из мальчишек убегал в лесок, приносил охапку сушняка, подбрасывал в огонь. Дым поначалу ровно тянулся в синее небо и таял. Пробивались языки пламени, дым ослабевал, а огонь жадно лизал сучья, разгорался. От веток оставался белесый пепел и рассыпался.

Мы с Аней тоже пошли в березняк, долго бродили среди деревьев по черничнику и опавшей листве, похожей на рассыпанные лимонные дольки. В вершинах деревьев срывался ветер, зябко шелестели ветви, словно накрапывал дождь. Ветер выбивался из сил, угасал, и лес замирал в ожидании — ни гомона птиц, ни человеческого окрика. Покой, обещание чего-то несбыточного, когда печалишься и радуешься, а понять не можешь, что же происходит, отчего душа грустит и ликует. Мы целовались, подбирали и обламывали мертвые ветки. Принесли, сложили в общую кучу, опять смотрели на огонь, стоя рядом с мальчишками, все понимающими и видящими.

Однако надо было ехать дальше, поблагодарили ребят и сели в машину. За Всеволожском свернули на хорошо накатанную грейдером дорогу. Открылась деревушка — избы с ухоженными участками, обнесенные изгородями, поленницами на задворках, скворечниками и телеантеннами над крышами. Возле калитки одного из домов Аня притормозила. Вдоль забора, который отгораживал усадьбу от улицы, кустился малинник.

На сигнал выглянула полная женщина с такими же, как у Ани, волосами, перехваченными на затылке гребнем. Догадался сразу, что это мать, вышел из машины и поспешил на помощь, чтобы открыть ворота. Так мы и стояли по разные стороны, пока Аня, развернувшись на дороге, въезжала во двор.

— Мария Михайловна, — представилась хозяйка, вытерла поспешно руку о фартук и подала для знакомства. — Проходите в дом, располагайтесь.

В горнице пахло укропом.

— Срезала семенники да на полку положила. Вот и пахнет. Может, отобедаете?

— Мы поели перед отъездом, мамочка, — сказала Аня. — Потом еще печеную картошку ели.

— Где же?

— В поле мальчишки костер жгли.

— Могу чайку предложить из самовара.

— От чая не откажусь! — опередил я Аню.

Она засмеялась:

— А у нас самовар старый. На угольях. Тебе и ставить!

— Гостю почет, — ответила Мария Михайловна, — самовар я поставлю. Пока вы по саду прогуляетесь, он и вскипит.

— Может, я помогу вам?

— Труд небольшой. Щепок соберу по двору, заложу в самовар, огонь раздую — и вся недолга. Коль дровишки поколоть охота, только спасибо скажу.

— Где у вас топор?

— Анют, принесла бы.

За сараем громоздились сваленные в кучу чурбаки. Сбросив куртку, с азартом принялся колоть сосновые и березовые заготовки, раскалывая их одним ударом надвое, затем половиня еще и еще, отбрасывая поленья в сторону. Оставалось лишь сложить их в поленницу.

Перед чаем надо было умыться. Аня принесла чистое полотенце и мыло. Поливала из ковшика на разгоряченное мое тело, я охал от удовольствия, брызгался. Потом обтерся досуха и надел рубаху. Аня не уходила, наблюдала за мной с чисто женским простодушием. Подхватил ее на руки и закружил, она прижалась доверчиво и затихла.

Чай Мария Михайловна подала ароматный, с мятой.

— Может, не нравится вам, а я добавляю.

Выставила хозяйка варенье из крыжовника и тертую красную смородину.

— Уродило нынче смородины этой!.. Возьмешь, Ань, с собой ведерко.

— Куда мне столько, мам?

— Съедите. Зима долгая, все подметет.

Пили чай до пота.

— Отдохните пока. Пойду вынесу табуретки, чтоб до веток повыше могли дотянуться, — сказала Мария Михайловна. И ушла, оставив нас наедине.

— Хорошая у тебя мать.

— Славная! Отец умер от инфаркта. Одна и подняла нас троих на ноги. В совхозе бригадирствует. Ты ей тоже понравился, поверь мне.

Мы достали из багажника корзины, взяли ведра и пошли в глубь сада. Зеленели кусты смородины и крыжовника, пахло тмином. В раскрытом парнике расползались усохшие огуречные плети, напоминая брошенную старую сеть. Ветки пепина шафранного, осенней полосатки клонились к земле. Ярко-красные яблоки пепина, особенно крупные на верхушке дерева, гнули своей тяжестью ветки так, что казалось, они вот-вот обломятся и надо поскорее освободить их от непосильной ноши. Из предосторожности, и не излишней, некоторые ветки подпирали жерди. В траве валялись опавшие яблоки, их запах перемешивался с запахом преющей листвы.

Сорвал осеннее полосатое — светло-желтое, с красными полосами и румянцем на боку — и передал Ане. Взяла яблоко, надкусила и протянула мне:

— Должна бы я тебя первой угостить в этом саду да и приворожить…

Сочное и ароматное яблоко приятно хрустело на зубах, холодило во рту.

Мы молча обрывали яблоки, какое больше глянулось, и складывали в ведро. Затем я относил ведро и пересыпал в ивовую корзину.

Солнце пробивалось сквозь листву, было тепло и тихо, жужжали осы, кружились возле кружки на табурете, садились и ползали по краю, норовя добраться до воды. То ли бабье лето с его бездонной синью небес, серебрящимися паутинками в воздухе, покоем, какой разливался окрест, так действовало на душу после городской сутолоки и гула, но было легко и привольно, хотелось, чтоб длилось это очарование бесконечно.

«Что происходит со мной? Что? — спрашивал я себя и не находил ответа. — Почему мне так хорошо, так отрадно?»

И вдруг словно детерок донес: «Любовь это, любовь…» Я даже вздрогнул и оглянулся, чтобы удостовериться, откуда донеслись слова. Или почудилось мне?

Под соседним деревом стояла Аня с яблоком в руке, красным-красным, как сердце, и неотрывно глядела на меня.

— Какой ты!.. — произнесла с восторгом.

— Какой?

— Единственный… — И попросила тихо: — Поцелуй меня…

В тот день мы не уехали в Ленинград. После работы в саду Аня загорелась показать мне речку, на берегах которой прошло ее детство.

— Корову Зорьку пасла да венки из кувшинок плела.

— Помнишь Зорьку? — удивилась Мария Михайловна и обратила взор на меня: — Тогда скотину держали в каждом дворе. Поверите, на нашей улице насчитывалось десятка три буренок. Да почти столько телят. От коровки и кормились: детям по стакану молока к хлебу каждодневно, сметанка, ряженка, творог — в доме завсегда, не покупное. Теперь обленились, из магазина несут продукты.

— Сколько же хозяев держат коров?

— А пять на всю деревню. Старухи никак не расстанутся, кто привык к своему молоку. Внучат еще побалуют, когда из города понаедут. А остальные на магазин смотрят. Даже капусту сажать ленятся: дескать, незачем. Осенью ее завались, три копейки килограмм. Верно, много: все лари забиты. Но странное дело: к весне не только свежей не купите, квашеная в большом дефиците.

Мы вышли со двора и стежкой, петляющей у самых калиток, направились по улице к реке. Впереди ступала Аня, здоровалась со знакомыми. Женщины отвечали ей поклонами, провожали нас с любопытством. Нетрудно было понять, что Аню здесь знают с девчонок, наслышаны, наверное, о ее нескладной жизни, а потому и смотрели нам вслед с участием и сердечностью, желая благополучия.

— С приездом, подруга! — От ближайшей калитки спешила к Ане молодуха. — А я смотрю: ты или не ты?

— Здравствуй, Люба! Ты же вроде на Севере работала? В отпуске?

— Насовсем возвратилась! Замуж вышла, дочку родила. Вот и переехала к матери, здесь теперь живу. Муж в совхозе электриком, а я пока дома. — И зашепталась с Аней, поглядывая в мою сторону. — А-а… — Сказала, чтоб и я услышал: — Не упусти. Век наш бабий, сама знаешь, короток… Заходи в гости, рады будем.

— Спасибо, Люба. Может, и заглянем.

Свернув в переулок, пошли рядом. Здесь не было сторонних глаз, и могли вести себя, как пожелаем.

— Тебе неловко?

— Из-за чего?

— На виду деревни провела, как на смотринах…

— А мне приятно, что видели с тобой.

— Правда?

— Вот те крест! — Перекрестился и засмеялся.

Засмеялась звонко и Аня.

Блеснула в ивняке за луговиной река. Неширокая, в низких берегах, она поворачивала к лесу и круто выгибалась у самой кромки, как бы отсекала путь соснам и елям. Вода в реке стояла темная, холодная, тихоструйно покачивались на глубине водоросли.

— В заводи летом столько кувшинок! Вода сплошь листвой покрыта, а над ней — желтые головки цветов. Сидишь на взгорке, солнышко припекает, Зорька траву пощипывает, хвостом от мух отмахивается да вздыхает. Нарву кувшинок, на луговине ромашек много, колокольчики — и плету венок. Сплету, на голову надену и гляжусь в речную гладь, с речкой разговариваю, выспрашиваю: похожа ли на Купаву?

Зорька смирная, старательная, на пастбище голову не поднимет от земли. Спешит травки побольше ухватить, потом ляжет отдохнуть, глаза закроет и пережевывает. Холмогорка, невысоконькая, рожки маленькие, напасешь хорошо, когда и впадин на боках нет, идет бочка бочкой. Молока давала — по ведру сразу. И каждый год теленочка приносила, черно-пестрого, как и сама.

Молозиво я очень любила. Подоит мама Зорьку после отела, перельет густое желтоватое молоко в глиняный горшок да в печку. Ешь после, вроде нежного омлета…

Бредем по берегу, Аня вспоминает с восторгом и радостью — не забыла давнее, сладко ворошить старое.

— Там родничок, три ключика! — схватила за руку и увлекает вперед. — В жару пастухи воду брали. Вода холодная-холодная…

Подходим. В зарослях сочной осоки зеркальце воды, ладонями вычерпаешь, исток в траве. Наклонился к водице, а на дне живые ключи бьют, песчинки пульсируют, словно фонтанчики.

— На лугу по выходным собиралась почти вся детвора нашей деревни, в горелки играли. Становились парами, за руки брались — мальчишка с девочкой, какая нравилась. И уж расшибиться тут ты мог, но не попасться в руки тому, кто водит. Нарочно девушка может поддаться, если симпатии не испытывает к тому, кто рядышком, а, наоборот, расположена к горельщику. Ни за что не разбить иную пару. Бывает, тот, кто водит, и ловок, а девчонка хитрее его. Смотришь, снова крепко держит за руку любимого. Вновь стоят пары вереницей, выкрикивают:

И мчишься мимо горельщика, угадывая его намерения, обводя, стараясь не остаться без пары. А оплошал — води теперь сам и добивайся победы, не упусти момент…

У брода остановились.

— В жару здесь на телегах переезжают, дрова из лесу перевозят. По ягоды женщины и ребятня ходят.

Повернули обратно. Закатное солнце золотило воду, она светилась тускло, покрывалась рябью. Зябко шумел ивняк и ронял в речку листочки. Ветерок подхватывал их и гонял по поверхности воды, как маленькие ладьи.

Свет гаснущей за лесом вечерней зари слабо разливался, отражаясь в окнах домов, и они отсвечивали отблесками костра. В саду было сумрачно, пустынно и прохладно. Под яблоней обнялись и поцеловались.

В домах включали огни, погасшее небо темнело, перемигиваясь, на нем роились звезды.

Постелила нам Мария Михайловна в маленькой светелке: Ане — на кровати, а мне — на полу, разложив большую пуховую перину.

— На новом месте приснись жених невесте… — сказала, пожелав спокойной ночи.

Заложив руки под голову, смотрел на мерцающий в лунном сиянии зеленоватый с серебристым отливом квадрат окна. Тень рамы падала на пол и стулья, сумрак комнаты казался бледно-голубым. Вспоминал прошедший день, увидел Аню под деревом с красным яблоком в руке. Подумал, что во сне, тряхнул головой и удивился: не спал. Значит, на мгновение забылся и явственно представил картину. Думал о счастье и верил, что все обязательно сбудется.

Уже сомкнул было веки, но тут от кровати неслышно отделилась тень, мелькнула в лунном свете, и горячее тело прильнуло ко мне, наши объятия переплелись.

— Милый ты мой… услада моя… — бессвязно шептала Аня, жарко целуя.

— Моя? — выдохнул в полубеспамятстве от ее ласки.

— Твоя, твоя… — И еще крепче обвила меня руками.

— Навсегда?

— До последней кровиночки в жилах! — Вскрикнула, уронив голову мне на грудь: — Ой, мамочка… мама!..

Мы так и не уснули в ту ночь. Изнемогая от ласк, забывались, не раскрывая объятий, и снова я жадно ловил ее губы, целовал ямочку на шее, груди с твердыми сосками.

Припадала ко мне всем телом, осыпала поцелуями, доходила до исступления. И это опьяняло, я отвечал на ее ласки, угадывая ее желания, чувствуя, как сбивается у нее дыхание, как требовательно и жадно впиваются ее пальцы в мои плечи в минуты ее полного наслаждения.

— Тебе хорошо со мной? — спросила и замерла в ожидании.

— Теперь и умереть можно…

— Живи, услада моя… Единственный мой… Послушай, как сердце бьется. Скажи только, я сделаю что угодно. Умереть прикажешь — умру…

— Успокойся, пусть тебя ничто не тревожит. Все будет у нас хорошо. Вот увидишь. — Глубокая нежность, вызванная благодарностью за пережитое наслаждение, переполняла меня, я говорил искренне, твердо уверенный, что так и произойдет, никогда не оставлю я Аню, стану ее опорой и защитой. Иначе последним подлецом окажусь, если предам любовь, разрушу бездумно.

— Да-да, я верю тебе. — Приподнялась на локтях, долго смотрела на меня, водила пальцем по бровям. — Думала, перегорело это во мне, а нет… Я люблю тебя…

— Слышу.

— Я тебя люблю! — И накрыла рот долгим поцелуем.

На рассвете мы вышли в сад и стояли, слушая росную туманную тишину. Яблоки в больших ивовых корзинах, мокрая трава и мокрые деревья. Капли срывались с веток, падали с шуршанием на жухлые листья. Мы стояли обнявшись и не хотели уходить. Гупнуло, ударившись о землю, яблоко, подскочило и выкатилось на дорожку. Кричали по дворам петухи.

Мне казалось, что я долго-долго не жил на земле, только теперь возвратился из какого-то далека и вот здесь полной грудью вдыхаю холодноватый воздух и не могу надышаться. Пришли на память стихи, и я, как заклинание, прочел:

— Как будто про нас с тобой, — сказала Аня.

С того дня время для меня словно изменило ход. Жизнь отсчитывала бег от нашего прощания до встречи, а затем как бы сливалась в единый миг. Я был счастлив, дни до предела осмысленны. При встречах мы рассуждали о нашем будущем: как должно быть, чего не следует допускать в наших отношениях, и эти разговоры доставляли удовольствие, пьянили, мы повторялись, но не замечали последнего. Какое все имело значение? Главное — мы были вместе.

— Я тебе буду говорить только правду, — клятвенно и наивно обещала Аня. — Только и ты будь откровенным, не мучай меня. Все можно перенести, кроме безвестности.

Она не скрывала свои чувства, иной раз ударялась в слезы и ругала себя, просила прощения.

— Это от избытка нежности. Ты не сердись.

И тут же смеялась, уверяла, что подобное не повторится.

У нас оказались общие интересы, мы посвящали друг друга в свои дела и увлечения. Тем самым как бы открывали себя, сохраняя и умножая хорошее, отметая плохое. Не замечая того, мы менялись, как менялись и росли наши чувства. Порой мне казалось, что все лишь начинается, и становилось боязно — как бы не разрушить ненароком всю нежность общения. Хотелось оградить, защитить от внешних неурядиц, глупых случайностей наше счастье. И эта боязнь приводила в тупик, я не находил выхода, чувствуя какую-то обреченность. «Любовь должна быть трагедией…» Не помню, кто написал это, но я понимал теперь смысл. Если бы мне сказали, что дни мои сочтены, то все бы повернулось иначе, я бы знал и видел исход…

Сейчас я жил в ожидании и предчувствии. Ее голос, такой дорогой мне даже по телефону, был вестником целого мира, постичь который, казалось, невозможно. Сама же Аня являлась несбыточным чудом, которое я боготворил. Я замирал, восторгаясь в сокровенные минуты изгибами ее тела, по-энгровски тонких и обворожительных его линий. Это был иной мир, в котором я был изнемогающим от жажды путником, припавшим к живительному ручью. Расставшись с Аней, уже ожидал свидания, чтобы снова ощутить чувство безотчетности, опьяняющего восторга, возможности прикасаться к ней.

— Раньше я не любила эти нежности, — сказала она однажды, — теперь прошу и ничего не могу с собой поделать. Все слова ничтожны в сравнении с тем, что тебя можно обнять…

Мне нравилось украдкой любоваться Аней, смотреть на нее как бы со стороны. Она была счастлива, это я видел. На свидания Аня каждый раз приходила как бы впервые, волнуясь и переживая. Увидев меня, вспыхивала от счастья, бросалась навстречу.

— Сказал же, что буду, — успокаивал ее.

— Никак не привыкну. Кажется, что ты не придешь…

Я приезжал всегда пораньше, чтобы не заставлять ее томиться, не видеть ее глаза, в которых мольба и радость, слезы и восторг.

Иной раз невесть почему во мне пробуждалась ревность. На улице я замечал, как на нее заглядываются мужчины, было приятно осознавать, что она принадлежит мне, но одновременно закрадывалось и подозрение: а вдруг и с другими ей так же было хорошо, и будь я далеко — откажет ли настойчивым ухаживаниям? И становилось страшно расстаться с нею хотя бы ненадолго. Пробуждалась ревность, я замыкался, придирался к мелочам. Аня, не зная причины, переживала, терялась в догадках.

Однажды задержался на службе. Приехал на Невский к условленному месту и увидел Аню. Она не могла меня заметить, а я сразу ее разглядел — строгий белый костюм, темные очки, волосы распущены по плечам. И тут на виду у всех к ней подошел мужчина. Я сбавил шаг, не отдавая себе отчета, как поступлю дальше. Что-то подленькое шевельнулось во мне; вместо того чтобы поспешить к ней, я остановился за фонарным столбом. Подумал, что встретила кого-то из знакомых. Мужчина галантно заговорил с Аней.

Не знаю, что ответила она, но мужчина отскочил, словно его ошпарили. Тут Аня увидела меня и сразу переменилась, стала прежней, какой я ее знал. Взяла меня за руку, пошла рядом, прижимаясь бедром. Была у нее такая привычка: если ее переполняли чувства, а целоваться на людях неловко, она как бы невзначай касалась меня бедром.

— Кто это подходил?

— Ты видел? Успокойся. Хлюст какой-то, видишь ли, «Жигули» у него новые, прокатиться приглашал. Запомнит надолго, кого выбирать…

Она относилась к тем женщинам, которые, полюбив, остаются верными навсегда. Их не купить, не сманить, не усыпить.

Как хорошо нам было все дни! Как нежна, как ласкова она становилась рядом со мной, как легко мы понимали друг друга! Ей нравилось говорить: «Мы с тобой…» Теперь это было для нее что-то неделимое, трепетное, что вызывало у нее восторг, налагало ответственность. Она жила этим, старалась упрочить. Порой даже подсознательно. Покупая вещь, глядела на нее не только своими глазами, но сразу пыталась угадать мое отношение. Не говорю уж о заботе обо мне. Загорелась вдруг связать пуловер. Усядется в кресло и вяжет, когда меня нет. Сказал, что зря утруждает себя, засмеялась смущенно:

— Словно к тебе в эти минуты прикасаюсь…

Я серьезно думал о женитьбе и представлял, как введу ее в родительский дом, как обрадуются отец и мать, особенно мать. По вечерам женщины будут уходить от нас, мужчин, и, уединившись, шептаться, обсуждать проблемы с обменом квартир, покупкой мебели — что нужно сейчас, а что потребуется позже.

Рядом с Аней замечал, что и сам становлюсь иным, добрее, решительнее в поступках, не позволял себе лености, отступничества даже в самом малом. Если прежде на что-то мог и рукой махнуть, дескать, не первый и не последний, шел на компромисс, то теперь останавливался, боялся выглядеть в глазах Ани заурядной личностью. Хотелось, чтобы она гордилась мной. Поймал себя однажды на мысли, что чувствую себя постоянно в ответе.

Гулял с ней вечером в парке возле Петропавловки. К нашей скамейке подошли двое подвыпивших. Один — высокого роста, спортивного вида, другой — пониже и толстый, с расстегнутой на пупке рубахой.

— Сидят голубки, да? — сказал высокий дружку. — Скучают. А вот мы сейчас развеселим…

Толстяк хихикнул:

— Дама желает. Мы это враз…

У меня заныло под ложечкой. Драться я умел, но не прибегал к этому, глупое выяснение отношений. А тут я не мог уйти посрамленным. Не о себе думал — считал себя обязанным постоять за достоинство женщины, которую любил. Никто не смел ее в моем присутствии оскорбить, унизить. Я понял, что готов погибнуть, но не отступлю. Речь шла не обо мне, моей жизни, а о чем-то более высоком и важном на свете. И будь рядом не эти двое, а больше, я пошел бы на них.

— Андрей, не связывайся.

— Отойди, пожалуйста!.. — И повернулся к искателям приключений.

— Ты чего? — отрезвел толстяк. — Чего?..

— Не дрейфь, Колька. Мы его сейчас, падлу, на кумпол…

Он не договорил. В институте не зря учили нас приемам самозащиты, осталась реакция. Я левша — преимущество не только на ковре. Не ожидает удара противник с этой стороны. Я врезал по переносице высокому. Он хлюпнул, захлебываясь кровью, но успел достать меня прямым ударом. Из глаз сыпанули искры. Не раздумывая, саданул ногой в солнечное сплетение. Противник переломился, осел на колени и зарылся головой в траву.

Толстяк перетрусил и в драку не ввязывался. В запале я бросился к нему, но он закричал и юркнул за угол.

Аня тащила меня за руку подальше от опасного места, потом остановилась в нерешительности.

— С ним что будет? — И указала на лежащего.

— Оклемается…

— Вот подонки. Сами же пристали…

Она увела меня к Планетарию, но не успокоилась и едва ли не силой потащила в «Демьянову уху», усадила за стол. Только тут пришла в себя, перевела дух.

— Ох и драться же ты!

— Гадкое занятие. Искалечишь такого, а потом совесть мучает.

— Успокойся. — И фыркнула. — Когда ты на того, высокого, пошел, я решила вцепиться в толстого. — И опять засмеялась. — Метила в пузо ему. Почему-то думала, что больнее всего будет… Ой, у тебя, кажется, синяк под глазом… — И потянулась ко мне. — Поцеловать хочу.

— Люди смотрят.

— Пусть смотрят. Хочу поцеловать.

Ее было не отговорить, если на что-то решилась. Иной раз встанет посреди улицы и с места не сдвинется: «Поцелуй меня…»

Мы жили как бы в ином мире, отгороженные нашей любовью от будничной сутолоки, предрассудков дозволенного и запретного, поступали, как сами считали нужным. Нас не касались склоки и пересуды, житейские конфликты, удачи и промахи. Как бы плыли в водовороте, отталкиваясь от берегов, не приставая ни к острову, ни к отмели.

Со мной происходило что-то странное: я работал с упоением и одержимостью. Будь я суеверен, сказал бы, что Аня принесла мне удачу, как добрый ангел оберегает от невзгод. Иной раз удивлялся, как все складывается хорошо. Прежде мне пришлось бы изрядно поломать голову над разрешением проблемы, сомневаться и отбрасывать, начинать испытания заново. Тут же находил неожиданно оптимальный вариант, щедро делился идеями — молодежь в лаборатории смотрела на меня с восторгом, шепталась о моей хватке, башковитости. Я не придавал тому значения, хотя разговоры аспирантов с поглядыванием в мою сторону льстили.

Ленинград тоже вдруг открылся во всей красоте — куда и девалась его унылая дождливость с холодным величием ансамблей, вздыбленных коней, взбухающей водой рек и каналов! В парках роняли багряную листву клены, голубизна неба казалась чище и прозрачнее, горели золотом в лучах теплого солнца купола и шпили. Тот же Невский не раздражал толчеей и шумом — прекрасный, улыбающийся, искрящийся толпой нарядных женщин, с цепочками очередей у ресторанов и кафе.

В эти дни в нашем институте произошло событие, о котором я не могу умолчать. Член-корреспондент Академии наук СССР Арнольд Янович Померанцев поссорился с нашим директором и подал заявление об уходе, заявив, что лучше моей кандидатуры на пост заведующего кафедрой он не мыслит. Верно, я был учеником Померанцева, и старик испытывал ко мне расположение, покровительствовал отечески. Как каждый крупный ученый, он желал видеть в ком-то из молодых преемника его трудов, а поверив в него, старался быть требовательнее, чем к другим. Требовательность эта граничила иногда с деспотичностью, я, конечно, отдавал себе отчет в том, что происходило. Старик вкладывал в ученика свой накопленный научный капитал, боялся ошибиться, прогадать.

Весть об уходе Померанцева не обрадовала меня. Я хотел, чтобы все то, на чем настаивал старик, произошло в иной обстановке, без эмоций и категоричности. Померанцев еще был полон сил, мог работать в институте, и уход его — несправедливость, а я вроде как пользуюсь возможностью.

Правда, кто знал суть затянувшегося конфликта между директором и Померанцевым, успокаивал меня: рано или поздно это должно было произойти. Старик Померанцев не из тех, кто уступает, изменяет своим принципам. Противники мои и недоброжелатели присмирели. Сник даже Виктор Бакшеев, заведующий соседней лабораторией, с которым у меня сложились натянутые отношения. Завистливый по натуре, Бакшеев серел, услышав похвалы в мой адрес, но молчал. Мне казалось порой, что зависть снедает его, оттого он и выглядит таким измученным. Как больной с застарелой язвой.

Начинал Бакшеев токарем, без отрыва от производства закончил университет, пробился с трудом в аспирантуру и к сорока годам защитил кандидатскую. Не обладая глубокими познаниями, добивающийся всего ценой больших усилий, как бы вымучивая, приспосабливаясь к обстоятельствам и тем, от кого зависел, он незаметно привык к такому укладу жизни, ловчил и лавировал, осознавая свою ущербность, но изменить положение не стремился, наоборот, боялся потерять добытое таким трудом и тащил лямку. Хвалиться удачами Бакшеев не мог, а потому избрал свой путь. Напускал на себя вид простака и говорил:

— Я — лошадка. Должен же кто-то и черновую работу делать.

Вот, мол, я перед вами весь, не лезу в гении, не требую ни орденов, ни званий. Ему не завидовали, не принимали всерьез, но и не трогали. Наоборот, старались не забыть, не обойти. Вроде как жалели его и благодетельствовали.

У меня с Бакшеевым было несколько стычек на заседаниях кафедры, и он искал малейшую возможность, чтобы насолить мне. Однажды я спросил его прямо:

— Виктор, какая выгода тебе от всего?

Он улыбнулся не то заискивающе, не то предостерегающе:

— Не хули других, дабы самому не быть хулимым…

Но теперь Бакшеев пытался найти пути к примирению, как бы невзначай попадался на глаза. Я понимал его состояние: совершись все так, как говорят, думал он, ему расплаты не миновать. Хотя я и не помышлял о подобном — ни обиды, ни озлобления к нему не питал. Был он, и не было его.

Поговорить бы начистоту с Аней о надвигающихся переменах… Но Аня уехала на две недели в Москву. Договорилась по телефону с вдовой писателя Константина Воробьева, Верой Викторовной. Интересовали Аню подробности написания повести «Это мы, господи!..». Писал ее Воробьев по горячим следам, бежав из Шяуляйского концлагеря. Скитался поначалу по лесам, на одном из хуторов приютила его семья, в которой хозяин был русским, а хозяйка — литовка. Они и связали бежавшего из плена лейтенанта с партизанами, дочь хуторян стала после победы женой Воробьева.

Без Ани я чувствовал себя как бы осиротевшим, посторонним в собственном доме. Мне хотелось увидеть ее, сказать о своей любви; представлял, как вспыхнут ее глаза, как дрогнут ресницы, когда она услышит эти слова. Думал о нашей встрече в аэропорту — я обниму ее и скажу: «Знаешь, дороже тебя у меня нет никого…»

И вдруг звонок в дверь. Подумал с неприязнью: кого еще принесла нелегкая? Звонок задребезжал настойчиво и нетерпеливо. Распахнул дверь и оторопел: на пороге Аня с чемоданом и сумкой. Бросила все в прихожей, кинулась на шею.

— Ты сбежала?

— Не смогла больше… Пытка не видеть тебя… — говорила и ласково ерошила мои волосы на затылке.

— Без тебя и у меня пустота…

Она тихо засмеялась в моих объятиях.

Пока я готовил кофе, Аня приняла душ и теперь сидела в дорожном халатике, спрятав под себя ноги. Кофе она любила с апельсином — положит дольку в рот и запивает. Смотрела с полуулыбкой, как я хозяйничаю, и не прятала счастья. Попросила сесть рядом, обняла за шею, обожгла поцелуем и уже не владела собой, не противилась, жадно искала мои губы…

Утром Аня вдруг заявила о ремонте моей квартиры. Подобные неожиданности были в ее характере, ее одержимость удивляла и восхищала меня. Я и сам собирался обновить обои, обстановку и даже определил место для телевизора, уголка отдыха, но все откладывал.

— Сменим обои, выберем более теплые тона.

— Согласен. Я же замечаю, что ты чувствуешь себя здесь чужой.

— Неправда. Просто хочется, чтоб не возникало впечатления холостяцкой заброшенности — стол, стулья, диван…

— Не обращал внимания.

— Позволь распоряжаться мне.

— Будь по-твоему, ты — хозяйка.

Съездили в магазин, выбрали какие-то моющиеся обои, а для кухни Аня выцыганила самоклеящиеся. В выходные мы резали, подгоняли и клеили рулон за рулоном. Комната на глазах преображалась, казалась просторнее и выше. Мебель старая вроде и не смотрелась теперь.

— Стенку необходимо купить, стулья полумягкие…

— Ну… Столько денег у меня и не найдется!

— Продадим «Жигули».

— Вот уж нет! С мебелью мы потерпим.

— Машина мне ни к чему, ржавеет.

— Продавать не будем! — стоял я на своем. — Лето подойдет, в отпуск соберемся, а на чем? В душном вагоне трястись?

— Мы поедем в отпуск? Ой как хорошо!.. Тогда… Я тебе плед принесу. Лежит у меня английский.

Ее возня по дому, покраска и побелка — все это нравилось мне, доставляло удовольствие. Я удивлялся, обнаруживая в себе хозяйственную сметку, мастеровитость, желание подчиняться распоряжениям дорогого человека, видеть обновление. Как и тому, что вижу Аню по-домашнему озабоченной, заляпанной брызгами мела, и думал, что никогда не забуду этих минут до конца жизни.

Мы строили планы, говорили о защите ее диссертации, а там… Мы не высказывали вслух заветное, боялись сглазить.

Все грезилось нам в радужном и сказочном свете, но, к сожалению, судьба является порой в самом заурядном виде.

В метро столкнулся нежданно-негаданно с Тосей. Она спешила, поругивая двух мальчуганов. По черным, как терн, глазам, головам, будто головешки, понял, что сыновья — ее. Пацаны есть пацаны, они отставали от матери, гонялись друг за другом, боролись. Куртки у обоих были нараспашку, сорочка у младшего вылезла из-под ремня брюк. Тося пыталась урезонить их, но, притихнув на минуту, братья затевали исподтишка возню.

Увидев меня, Тося смутилась — то ли из-за неслухов, то ли устыдилась своего простенького вида — осеннее пальтишко, туфли на микропоре, повязанный под подбородком шерстяной платочек. Но тут же верх взяло женское любопытство. Тося остановила меня, поинтересовалась, как живу.

Дела мои шли нормально. Поведал, что приняты две заявки на изобретение, а лаборатория признана лучшей по институту.

— С Аней встречаешься?

— Видимся!

— Как она там?

— Хорошеет.

— Бойся Анютки, разлучница она…

Полагал, шутит Тося — подруги ведь.

— К тому говорю, что мы, женщины, коварны бываем. Нравился мне один парень. Так нравился!.. Да что таить, о Николае речь. Осталась однажды у него с подружкой… Подруги и есть первые разлучницы. От них не ждешь измены, а они тут как тут… Так вот осталась у Николая, о муже и детях забыла, а подружка моя на него глаз положила да в ту же ночку и увела к себе. Долго простить ей не могла… Так что не спеши, Андрей, присмотрись, чтоб потом не жалеть. Как говорится, близок локоток, да не укусишь…

Тут же и забыл сказанное. У нас с Аней складывалось все как нельзя лучше. Я был дорог ей, видел это. Особенно после дня рождения Марии Михайловны.

Аня сказала мне о празднике накануне:

— Мама приглашает. И я прошу… Родня соберется, соседи наши.

Мы поехали искать подарок, обошли несколько универмагов, наконец нашли мохеровую кофту бледно-розового цвета. Такую и искали. К лицу Марии Михайловне, нарядно и тепло.

Мать Ани обрадовалась обнове.

— Давно собиралась купить. Да разве ухватишь из-за очередей! Спасибо.

И усадила нас за столом на видное место. Народу в доме набралось много. Пришлось другой стол раздвинуть и подставить. Зато всем было удобно, никто никого не стеснял. Приехали сестры Ани с мужьями, дядья с женами, подруги именинницы по работе. И я здесь не был чужой: и родня Ани, и мать относились ко мне с добротой и уважением.

— Налей-ка нам, Анюта, с Андреем Юрьевичем винца, — попросил сидевший напротив худой, с ястребиным носом Степан — он работал в совхозе механизатором.

— Может, хватит, дядя Степан?

— Не боись, случай уважительный. День рождения сестренки. Пусть и гость знает, какой она человек золотой. Как впряглась в совхозный воз в пятидесятом, так и не выпрягается. Было время, когда из совхоза бежали, а она осталась!

— Куда бежать, когда три рта на руках?

— Бежали! А мы землю обихаживали да город кормили! Потому как ответственность понимали. На женских плечах, считай, и держалось хозяйство. Техники такой, как нынче, в помине не было. Посадить еще посадишь, а прополка? Да и с уборкой не легче. Но урожай не хуже получали и государству сдавали честь честью. Не гнили в буртах, как теперь гниют, картофель и капуста. Берем много, да половину свиньям отдаем.

— Ответственность принижена, потому и убытки.

— Ответственность! Человек обмельчал, все ему трын-трава. Раньше оставил бы в земле картофелину? Не оставил бы ни в жизнь. Совесть замучила бы. А теперь до пяти тонн, если не больше, после комбайна лежит на гектаре.

— Ой, к чему весь разговор?

— К тому, чтобы они, молодые, задумались.

— Дядь Степан, наказ принимаем! — постаралась Аня перевести беседу на другое.

— А тебе, племянница, тоже предупреждение: попробуй не пригласи на свадьбу. Попробуй…

— Мели Емеля — твоя неделя! — накинулись на Степана женщины, но я поддержал его:

— Позовем обязательно. Верно, Аня?

— Конечно, позовем. — И посмотрела на меня с нежностью.

Вышли со Степаном на улицу покурить. Стояло предзимье. Сад давно оголился, и деревья казались корявыми, мертвыми. Вспомнил, как рвали с Аней яблоки, вспомнил и то росное утро, когда мы слушали тишину, а с ветки сорвалось большое ярко-красное яблоко и выкатилось на дорожку.

— Ты ее береги, — сказал Степан, и я вздрогнул от неожиданности. — Анька — баба преданная. Приласкай — в лепешку расшибется, отплатит добром. Невезучая только. Как бабка ее…

Степан глубоко затянулся, сигарета разгорелась, высветив его костлявые, узловатые пальцы, худое лицо. Я ожидал продолжения разговора, и Степан, бросив окурок, повел его, несколько сбиваясь и спеша. Словно боялся, что услышит кто другой.

— Бабка у нее красавица была. Многие сватались, а она полюбила колхозного конюха. Отец наш, Михаил Дмитриевич, бедовый был. На кулачки выйдет, рассказывали, или в круг плясать — первый. Поженились, значит, родился я, а потом Мария, мать Ани. А тут война, немец прет к Ленинграду без остановки. Ушел батя биться да в боях за Синявинские высоты голову и сложил. После войны ездили на могилку. Теперь на том месте обелиск, фамилии золотом выбиты…

Матери после войны и годов было столько, сколько сегодня Аньке. Разруха, голод, а ее вроде и не берет горе, красивая, только тихая. Помнили мы, как пела, смеялась, а похоронку получила — словно онемела. На работу, с работы — молчком. Набедокурю, она посмотрит на меня да в слезы: «Был бы жив отец…» Лучше бы побила.

И вдруг пополз слух, связалась, говорили, с бригадиром да и наградила его какой-то стыдной болезнью. Я уже большой, в девятый класс бегал. Среди пацанов, известно, тайн нет. Докатилась брехня и до меня. Как услышал, дара речи лишился, озверел. Обидчика едва живого увели, вырвав из рук моих. Бил, не разбирая куда, и боли не чувствовал, руки после драки распухли, как лепехи.

Но это только присказка. Встретила нашу мать жена бригадира, подластилась лисой, на чай позвала. Мать ничего не заподозрила, согласилась, может, намереваясь прояснить истину, на свет правду вынести. Многие и не верили в сплетню. Знали: бригадиру соврать, что плюнуть. Был у него, верно, заход, пробовал в наш дом через окно залезть. Только таким макаром и выскочил. Синяки неделю примачивал. Не пошла впрок наука, похваляться возле магазина начал, что приветила будто мать наша, сменила гнев на ласку. А тут и мать, разговор, конечно, услышала.

К стене магазина вилы были приставлены, зубья до блеска выбелены. Мать — за вилы да ими бригадира к стенке: «Лазил ты ко мне в постель, говори, подлюка?» Перепугался бригадир до смерти, признался, что врал, наговаривал. «То-то же…» И отбросила вилы. Попробовал бы упорствовать — точно, вогнала бы вилы до черенка.

Может, со злости бригадир и ляпнул про болезнь и откуда она… Так вот зашла мать в его дом с миром, а бригадирша с бабами взяли и остригли мать, чтоб на позор выставить. Со стыда да отчаяния убежала мать в лес и повесилась. Успели, к счастью, из петли вытащить, в больницу отвезли.

А правда вскоре сама собой всплыла. Председатель колхоза, — у нас тогда еще был колхоз, — узнав о происшествии, завернул к бригадиру, увидел злыдня во дворе да и скажи напрямик: «Повесилась Игнатьевна, позора не стерпела. Да чтоб такая женщина на пакость пошла… Следствие установит, милиция скоро будет!»

Бригадир подхватился, забегал по двору и давай жену честить последними словами: «Курва разэтакая! Не виновата она вовсе! Не виновата! Набрехал я… В Ленинграде, когда ездил, у знакомой бабенки и заночевал…»

После бригадиру этому колом ребра-то пересчитал. До суда дошло, да колхозники заступились. А бабка Ани не много пожила на этом свете, чахнуть начала. Летом в теплый платок куталась, все ей холодно… — Степан зашуршал пачкой, достал сигарету, чиркнул спичкой нервно, потом еще раз. Огонь вспыхнул, выхватил из темноты Степана, угол крыльца, ветви яблони. — Такая она, жизнь, мать ее… За гриву норовишь вцепиться, а она тебя копытом, копытом…

Ночевал я с Аней в светелке, но уже на одной кровати. Изнемогая от объятий и ласк, Аня лежала на моей руке.

— Заманила тебя в свои сети, не испугался ли?

— Ничего я не боюсь. Ты первая моя любовь. И последняя…

Долго молчала, притрагиваясь губами к ямочке у меня на подбородке.

— Тогда и я ничего не боюсь… Рожу тебе ребеночка и успокоюсь.

— Будет сын или дочка. — Искренне верил, что по-иному и быть не может. — Сын — Вадимом назовем, а дочка — Аленой.

— Обними меня. Крепче…

Словно ребенок, она хотела укрыться, защититься от окружающего мира. Предчувствовала беду, что ли?

Перед ноябрьскими праздниками опять неожиданно позвонил Николай Синягин.

— Привет, старик! Верно то, что говорит о тебе Тося?

— Что же Тося говорит? — ответил я сдержанно, закипая злостью, как это бывало давно, когда Николай подначивал Гришина. В те минуты я не любил Синягина. Если не доходило до скандала, то лишь благодаря Анатолию.

— Да чушь, бред сивой кобылы! Будто ты собираешься жениться на Ане.

— Так оно и есть. Женюсь…

На другом конце воцарилось молчание.

— Ты чего замолчал? — спросил я.

— Думаю, не сдурел ли часом? Ты знаешь ее? Знаешь?

— Что-то не пойму твоей запальчивости.

— Да у нее перебывало… Тося рассказывала случай?

— Какой еще случай?

— Ну, когда она у меня с подругой первый раз ночевать осталась! С подругой этой я и ушел!

— Одни болтают, а ты, как баба, сплетни собираешь…

— Болтают? Предупреждаю, дурак! Если хочешь знать, подруга та… Анька и есть!

Трубка в моей руке от удара разлетелась на куски.

К Ане я в тот день не поехал, хотя и обещал. Она, конечно, звонила не раз, но я не отвечал. У меня дурное правило: когда на душе кошки скребут, ложусь в постель и стараюсь как можно скорее уснуть. Я разделся, лег и укрылся с головой одеялом.

Не позвонил и на второй день. Лишь к вечеру снял трубку.

— Что-нибудь случилось, Андрей? — спросила она обеспокоенно.

— Работы очень много…

— Но позвонить мог? Сказал бы, что занят. Я ведь не отходила от телефона.

Укоризна, с какой произносила эти слова, не понравилась. Не муж, а уже отчитывает. Хотя и понимал, что права Аня. Труда большого не составляло снять трубку, набрать номер и сказать, чтоб не ждала. Искал повод для оправдания и не находил.

— Завал в лаборатории… Разберусь немного — сразу позвоню…

— Поговори со мной.

— Некогда, Ань. Должен посидеть над отчетом. Сдавать завтра, а я не проверил.

— Ну ладно, мой дорогой. Целую тебя и жду.

Звонить не возникало желания, образовалась какая-то пустота в душе. Не хотел ни слышать, ни видеть кого бы то ни было. А тут и впрямь работы привалило, зашились с темой. Группа оказалась в тупике, а заказчик поджимал. Мы засели за расчеты, производили повторные исследования, проверки и задерживались до позднего вечера. Приходил домой усталый, с гудящей от лабораторного шума головой.

Аня металась, не находила выхода в создавшемся положении. Виноватой себя ни в чем не считала, дурного не подозревала, а неизвестность пугала. Порывалась ехать ко мне, но я останавливал, чем доводил ее до слез. Последнее раздражало, переходил на крик.

— Ты меня мучаешь, Андрей. Что произошло? Ты вдруг переменился, чужой…

— Не бери за горло! — взрывался я неведомо почему. — Ты меня за собственность считаешь.

— Будешь разговаривать со мной в таком тоне, я положу трубку.

— Мне надо побыть одному, разобраться во всем.

— В чем разобраться, в чем? Ты разлюбил меня? Скажи, разлюбил?

— Опять за горло…

— Прости, не буду донимать глупыми вопросами. Андрей, ты дорог мне. Я не смогу теперь без тебя. Не смогу!.. Скажи хоть, что случилось?

— Ты с Николаем встречалась? — выпалил я то, что все время мучило и терзало меня.

Она долго молчала. Даже испугался: как бы в истерике чего не натворила там.

— Встречалась?

— Вот ты о чем… — ответила наконец упавшим и постаревшим сразу голосом. — Вот о чем…

И положила трубку.

Первый мой порыв — немедленно ехать к ней. Попросить прощения, выяснить все и забыть. Ну, произошла глупость, если верно говорит Тося. Но нельзя же вот так обрывать все концы! Где же великодушие? Когда мы научимся понимать, выслушивать? Попадет шлея под хвост, закусим удила и несемся вскачь, ничего не слышим и не видим. Есть только наше задетое самолюбие, наша боль. А боль других, страдания, причиненные муки, крушение надежд? Принимать это во внимание или нет? Идти, не оглядываясь, по головам, лелея собственную боль, как раненую руку, остужая сердце, порождая неверие?

Аня не позвонила. Я метался по квартире, потерял интерес к работе, отбывал время в лаборатории как по принуждению. Посматривал на часы, зло чертыхался, — стрелки замедляли ход, казалось, примерзли к циферблату.

На третий день не выдержал такой пытки, уехал к ней. Брошусь к ногам, извинюсь за такое сумасбродство. Поругает, поплачет и простит. Конечно, простит. Нельзя же из-за ерунды ломать жизнь, лишать самого дорогого. Глупо получилось, уязвленное самолюбие заговорило, затмило здравый смысл. Должна Аня это понять и поступиться гордыней. Да и оправдание у меня есть: как должен был действовать? Махнуть рукой? Не тряпка же…

Аня сразу открыла дверь, словно все эти дни стояла и ждала моего прихода. Боже, как она изменилась! Глубокие тени под глазами, лицо побледневшее, осунувшееся, а главное — ее глаза… Скорбные, потухшие, как зола костра. В них уже не светились искорки.

— Прости меня, прости! — Я опустился перед ней на колени, обнял ее ноги, целовал руки, которые держала она безвольно опущенными.

— Встань, — попросила, — а то я заплачу сейчас. — Встань… — Сама попыталась поднять меня, но уронила руки и, не в силах совладать с собой, разрыдалась.

— Выбрани меня, побей, а нет — выгони!

— За что, Андрюшенька? Ох, горюшко ты мое…

— Сядь в кресло свое. Я погляжу на тебя.

— Наболтала, значит, подружка, а дружочек яду подсыпал. Вот, голубок ты мой сизокрылый, не зря люди говорят: избави меня, господи, от друзей, а от врагов я сам избавлюсь. Не быть нам вместе…

— Не мучай меня! — выкрикнул я. — Словно живого хоронишь!

— Поболит, поболит и забудется. Все проходит. Это поначалу нестерпимо. Успокойся, ясноглазый мой, не убивайся, единственный… Садись и ты, дай поглядеть на тебя. Как ни распорядится судьба, а я буду благодарить ее до конца дней. Счастье хоть и мимолетное, а коснулось меня…

— Нельзя же из-за глупости все рушить!

— Нельзя, конечно. Только за те дни, что не давал знать о себе, оборвалась во мне от боли какая-то жилочка. Не выдержала я тяжесть такую. Вот здесь саднит и саднит, — она прижала ладошку к груди, — словно выстудили там…

И заплакала горько, безутешно. Плач ее рвал мне сердце, не давал дышать. Тугой ком подкатил к горлу и застрял, как я ни пытался его пересилить. «Подлец я, какой подлец! — думал я. — Растоптал мимоходом самое святое, что может быть даровано человеку раз, не хватило ума понять. Теперь не возвратить то, что было между нами, что волновало и радовало…»

— Успокойся, погоди, — просил ее, готовый сам заплакать. — Глупость и ревность подкосили… Дурак я, дурак!

— Ах, Андрюша, Андрюша… Поверил сплетне, а меня не спросил. Верно, увязался твой Николай в тот вечер за мной. Гарцевал, что жеребец необъезженный. Только я и на порог не пустила. Противно было, что он Тосю так легко бросил. Как же, другая смазливей… Нет, Андрюша, не было до тебя мужика в этом доме. Видно, уж теперь и не будет… Несчастные мы, красивые да статные. Вроде птиц с подрезанными крыльями. Надумает какая взлететь, а не может, тут же и ударится о камни. Преданные, на все готовые, отца-мать позабудем — только бы кто дорожил да верил, ласковым словом не обделил…

К вечеру Аня все же взяла себя в руки, привела в порядок, в зеркало посмотрелась. И я обрадовался, когда сказала вдруг:

— Андрюш, а чего мы сидим в темной квартире? Съездим куда-нибудь, а?

— Конечно, поехали! Хочешь, в ресторан, потанцуем…

— На взморье хочу. Есть у меня одно местечко… В дорогу только возьму чего-нибудь.

Пока хозяйничала, кипятила кофе, я сбегал в гараж, подогнал машину.

— Позволь, за руль сяду, — сказала просительно. — Развеюсь быстрее, а то сама себе противна.

Низко ползли сизые тучи, накрапывал дождь, глянцево блестел мокрый асфальт. Поля почернели еще больше, лежали пустые и голые. Жухлая трава по обочинам напоминала свалявшуюся овечью шерсть. Леса тоже почернели, находились в ожидании, когда ударят морозы, скуют разбитые дороги. Зазвенят комья под колесами телег и гусеницами тракторов, как железные. Глядишь, полетят белые мухи.

За Осиновой рощей, где пост ГАИ, Аня свернула налево, и мы покатили дальше, но сбились с пути, пришлось возвращаться к поселку, расспрашивать дорогу на Солнечное. Нам указали путь и велели никуда не сворачивать, так и держать до нового поста ГАИ. Ехали молча, только «дворники» мельтешили и мельтешили перед глазами, словно стремились отогнать невеселые думы.

На развилке дорог постовой ГАИ, кутаясь в мокрый плащ, переспросил, куда нам надо.

— На Солнечное? Проедете километров пять, сворачивайте вправо и на переезд.

Мы последовали совету, приехали вскоре в Солнечное, свернули на железнодорожный переезд и оказались возле пляжа. Кругом было пустынно, ни одной живой души. По асфальту от Зеленогорска проскакивали одиночные машины, наши и финнов. Оставив на площадке «Жигули», дальше пошли пешком.

Песчаный берег залива был безлюден, только ветер налетал с моря да шумел прибой. Желтый песок пляжа хранил еще следы ног, но дожди прибили их. Местность, казалось, в оспинах.

Остановились возле маяка. Сюда свезли скамейки и столики, свалили в кучу. Только одна скамейка-качалка сиротливо мокла в стороне брошенная, ветер раскачивал сиденье, и ржавая цепь поскрипывала, словно жалуясь.

Безумолчно шумело море, глинистые волны набегали на песок и откатывались, оставляя кучи камыша с кугой вперемежку, куски досок. Среди выброшенного мусора лежали обтертые волнами и песком обломки бревен, валялись из-под пасты банки для чистки фаянсовых раковин и кафеля. Казалось, где-то далеко произошло кораблекрушение и остатки мачт, обшивку бортов притащило сюда. Как и полузанесенный ящик с надписью на боковой стенке:

Где-то шла другая жизнь, полная солнечного света, говора, а здесь уже конец земли, тишина и запустение. Шум волн успокаивал, как бы играючи море бросало под ноги свои безделицы, оставляло невесть откуда взявшуюся бересту, пенопласт.

Верилось и не верилось, что на пляже не так уж и давно бегали загорающие, играли в волейбол, лотошники торговали лимонадом и мороженым, здесь назначались встречи, звучал звонкий смех, смуглотелые женщины лежали и прохаживались, а мужчины наблюдали за ними, восхищались и вздыхали. Здесь все было в постоянном движении, а море казалось ласковым и шаловливым. Теперь вокруг запустение, сырость и холод. Только море и оставалось, с его безумолчным ворчливым прибоем, без единого паруса и крика чаек. Было грустно и тягостно. Я не знал, что прощаюсь с любимой навеки. Срывался дождь, моросил и моросил.

Аня выбрала место в затишке, у самого маяка, где несколько скамеек стояли, составленные друг к другу, а между ними сиротливо возвышался столик. Достала из сумки термос с кофе, еще теплые запеченные в тесто сосиски, плоскую бутылку коньяку.

— Мне сегодня можно, а ты говей. Поведешь машину.

— Вот и гость пожаловал, — сказал я.

Подошел большой пес, отряхнулся и сел напротив. Ветер задирал его отвисшие уши, пес отворачивал голову, но тогда не видел нас. Нашелся, пересел, где не так дует. Я бросил ему кусок пирога, пес понюхал и не пожелал есть.

— Не голодный, значит, — сказал я ему. — Выходит, ты не бездомный, а бродяжка и попрошайка. Привык тут за лето…

Пес смотрел на меня и помаргивал: мол, говори-говори, а я помолчу. Потом перевел взгляд на Аню, склонив голову слегка набок, разглядывал ее долго, словно силился понять, какая собака пробежала между нами. Чтоб не допытывался, я отломил ему кусок сосиски. Пес тут же проглотил, не пережевывая, и подсел ближе.

— Нет уж, больше не получишь. Сосиску и я хочу.

Аня заулыбалась и провела ладонью по моей щеке. Я задержал ее руку, поцеловал. В ресницах Ани блеснули слезинки. Она отвернулась и засмотрелась на море.

— Как быстро пролетела осень! Зима скоро, долгая и холодная… Не пережить, кажется…

Сгущались сумерки. Море совсем потерялось, только прибой, накатываясь и накатываясь, шумел ровно и размеренно.

Пора было уходить. Я собрал остатки еды, уложил в сумку термос и начатую бутылку коньяку.

— Пьяненькая, — засмеялась Аня. — Поддерживай меня. И выпила рюмку всего…

В дороге настигла нас ночь. Я вел машину, лучи фар выхватывали из темноты одиноко стоящие у дороги деревья. Стелилась и стелилась под колеса белая лента асфальта. И казалась бесконечной.

Аня тихо спала на моем плече. А может, просто сидела закрыв глаза и думала горькую думу…

Дневной свет пробивался сквозь плотно зашторенное окно, с улицы доносился размеренный гул давно проснувшегося города. В сумраке проступала обстановка номера, стандартная для современных дешевых гостиниц: пластмассовый фонарь под потолком, стол с лампой, полумягкое кресло, поодаль журнальный столик, а на нем — графин с водой и два тонких стакана, простенький трехпрограммный радиоприемник. Скрашивала унылость одноместного номера линогравюра на стене — городской пейзаж с видом на Москву-реку.

Пора было вставать, но Глотов медлил, спешить в министерство нет надобности, суббота, а чем занять выходной — не знал. Знакомых в Москве не имел, слоняться по городу в толпе приятного мало, да и не любил толчею. Однако и сидеть в гостинице поднадоело, неделю в командировке. Глотов с досадой представил маету одиночества, он не привык попусту тратить время, и обилие такового теперь угнетало.

Валяться в постели, глазеть на экран телевизора, запершись в номере, конечно, тоска смертная. «В Третьяковку, может, съездить? Не заглядывал со студенческих лет, — подумал Глотов и даже приободрился. — Впрямь неплохая идея — вместо того чтобы блуждать по улицам и тупикам, посмотрит картины. Столько годков пролетело…»

В Москву он приехал тогда после второго курса, увлекался фотографией, не побывать в Третьяковке после Русского музея и Эрмитажа было грешно.

До сих пор хранятся в семейном альбоме фотографии картин Васнецова, Сурикова, Крамского. Старшая дочь попросила купить альбом да и наклеила уголками фотокарточки, какие хранились в коробке из-под обуви. Поразила Глотова в Третьяковке картина Иванова «Явление Христа народу» размерами холста и тем, как написаны фигуры. А еще полотно Репина «Иван Грозный и сын его Иван». Даже страх сковал, словно сам невольный свидетель случившегося в государственных покоях. Обезумевший царь, только что ударивший тяжелым посохом сына, упавший перед умирающим на колени, поднял тяжелеющее тело царевича, прижимает к себе в ужасе, целует сына в голову и, зажимая рукой рану, пытается остановить льющуюся кровь.

Мало понимающий в живописи, в общем далекий от нее, Глотов тогда был ошеломлен и подавлен запечатленным отчаянием отца, свершившего в приступе гнева зло, осознающего непоправимость содеянного. Смотрел и не мог оторвать взор от того, как слабеющей рукой сын утешает родителя, доверчиво склонил голову ему на грудь, прощает… И лужица крови на ковре…

Захотелось посмотреть на полотна столько лет спустя, интересно даже стало: какое пробудят ощущение? Может, останется равнодушным, пройдет мимо — с возрастом притупляется восприятие, охладевают чувства. То, что волновало прежде, кажется незначимым и пустым, не вызывает восторга и удивления. Жизнь помяла изрядно, верно, научила трезвости и расчету. К сорока годам понял Глотов, что мир нельзя перевернуть, надо принять его таким, как он есть, либо взорвать. Переворачивать мир он не собирался, но и подводить черту рано: дочек обязан поставить на ноги, замуж выдать.

В командировку Глотов напросился. Ехать в Москву должен был другой сотрудник, но Владимир пошел к начальнику отдела и заявил, что поедет сам.

— Ты сектор оголяешь! — ответил начальник отдела. — На кой ляд тебе переться?

— Отпусти, войди в положение.

— Какое еще положение? Конец квартала на носу, а он выпендривается. Прогуляться, видишь ли, надумал.

— Отпусти, прошу тебя…

Начальник видел, что с Глотовым происходит что-то неладное, лезть в душу не решился и уступил:

— Катись к чертовой матери!

Надо сказать, охотников ехать в столицу было нелегко сыскать. На суточные там не проживешь, доплачиваешь из своего кармана. И бегать по министерским кабинетам, высиживать в приемных радости мало. Иное дело, когда посылают к заказчику — на вокзале тебя встретят, о гостинице позаботятся. В Москве ты проситель и горемыка, кланяешься и выпрашиваешь необходимое объединению, а у заказчика — хозяин положения. Волен согласиться с мнением, пойти навстречу, вправе и отвергнуть, указав на загруженность, изменившуюся ситуацию. Вот почему просьбе Глотова даже обрадовались в отделе, пусть едет на здоровье.

Поездка Глотову была тоже в радость. Обстановка в доме для него становилась невыносимой, он задыхался в стенах квартиры, готов был уйти куда глаза глядят, только бы не видеться с женой. Самое постыдное — ложиться с ней в одну кровать. Разругается, дверью трахнет, а деваться некуда, не на лестнице же ночевать: в одной комнате дети, в другой — он с Мариной. Себя презирает, ее ненавидит, а спать приходится под одним одеялом.

На работе Глотов забывался, чувствовал свою необходимость. Он охотно всем помогал, убеждал в прогрессивности новых технологий, которые внедрял отдел в цехах. И ему верили, потому что не только теоретически знал производство и сборку машин для выпуска химических волокон — собственными руками прежде собирал их электрическую часть, каждый узел мог разобрать и собрать с закрытыми глазами.

Уходил в конце дня из отдела в добром расположении духа. Ехал в метро, строил планы на завтра, но выходил на своей станции и настроение портилось. Представлял, как встретит жена — поблекший от стирки ситцевый халат тесноват и оттеняет располневшую фигуру, выпирающий живот, — и пробуждалось глухое недовольство, рождалась раздражительность.

Повторилось все точь-в-точь и в последний раз, когда они поссорились. Встречаться с женой не хотелось. Глотов долго сидел в скверике, раздумывал, проклиная судьбу. Как-то складывалось у него все неудачно. Пока учился на вечернем отделении Политехнического института, бедовал, во всем себя ограничивал. Он любил природу, мечтал съездить на Кавказ, а город не отпускал, затягивал водоворотом однообразных будней, безденежьем. Другие могли плюнуть и порвать с надоевшим укладом, сменить профессию или бродяжничать. Глотов не мог этого сделать, — обязан был кормить семью, тянул лямку и переставал замечать течение жизни, но потом словно просыпался, осознавал тусклость своего бытия, метался как затравленный до тех пор, пока озлобленность на мир, на удачливость других не сменилась жалостью к себе.

Странно получалось: он подал заявление в партию, а его однокурсник, с которым Глотов работал теперь в одном отделе, был изгнан с позором, так как написал заявление о выезде в США. Через два года Глотов стал заведовать сектором, а имя однокурсника всплыло в деловых бумагах: он был ведущим конструктором одной из зарубежных фирм, отвечал за сильфоны, которые столько лет не шли в объединении, от них отказались, а теперь покупали на валюту у человека, презираемого прежде. Нынче перед ним стелились в министерстве, а на заводе о нем только и говорили с завистью: мол, богат, удачно женился.

Глотов ломал голову над подобными несообразностями и под конец смирился с тем, что он обыкновенный и не оригинальный человек и не сможет ни подняться высоко, чтобы оказаться хозяином положения, ни упасть низко. Примирился со словами Заратустры: «Если жизнь не удается тебе, если ядовитый червь пожирает твое сердце, знай, что удастся смерть».

Разбередив душу, Глотов поднялся со скамьи и направился к своему дому. Поднялся на этаж, открыл дверь квартиры, молча снял плащ.

— Ужинать будешь? — спросила жена, появившись в прихожей.

Он промолчал, зная наперед, что сейчас Марина поинтересуется: чай будет пить или кофе? Не раз предупреждал, чтобы наливала по своему усмотрению, не столь уж избалован.

— Чай будешь пить или кофе?

Взглянул на жену неприязненно, бросилась в глаза родинка на шее под пухлым подбородком: темная горошина, а на ней волоски. Выщипывала их украдкой, но тут, видно, проглядела. Прежде он любил целовать то место, где родинка. Нравилось и Марине, говорила, что от прикосновения губ у нее даже мурашки по телу пробегают. Но теперь эти волоски вызывали раздражение. Глотов чувствовал, что малейшая неосторожность со стороны жены — и он сорвется, наговорит гадости. Не тюха перед ней, а здоровый мужчина, полный сил и желаний, должна в конце концов понимать и следить за собой. Ему хочется видеть рядом красивую женщину, которая волновала бы и манила, а не расхаживала квашня квашней. Опустилась, раздобрела, лицо одутловатое. И ведь недурна. Подведи брови, прическу сделай, живот подтяни…

— Тебе чай или кофе? — переспросила Марина.

— Чай и кофе! Сколько повторять! Жаль кофе — ставь чай.

— Не жалко. Знать хочу, что больше по вкусу.

— Какой я, оказывается, избалованный. Привести себя в порядок могла бы? Ходишь, как…

— Только с работы, расслабилась немного…

— Посмотри на себя в зеркало, обабилась до предела. В дверь не пролезешь скоро.

— Виновата разве? И ем мало, по вечерам чай разве попью без сахара, а полнею…

— Бегать надо, зарядкой перестала заниматься.

— За день так набегаюсь… Если у тебя, Володя, неполадки на работе, почему злость свою на мне срываешь?

— На заводе у меня все нормально. Ценят и уважают. Домой ехал с хорошим настроением, а в этих стенах задыхаюсь. Понимаешь, задыхаюсь! Чужой я здесь! Чужой! Выть хочется.

— Ты очень изменился, Володя. Нетерпим ко мне стал, на дочерей набрасываешься, взрываешься по каждому пустяку. Нельзя же так.

— Значит, расходиться надо. Чужие мы друг другу.

— Расходиться? А дети? О них подумал? Души не чают в отце. Особенно младшая. Прибежит с улицы, только и слышу: папочка где? Когда придет? Девочка замечает разлад в семье, переживает… Твой уход — трагедия для нее.

Пить чай Глотову расхотелось, он вышел из кухни.

— А кофе? — окликнула жена.

— Оставь меня в покое! — ответил и закрылся в комнате.

Перед программой «Время» к нему заглянула младшая дочь:

— Папка, иди ужинать.

Он медлил, но дочка взяла его за руку и потащила к столу.

Потом Глотов смотрел телевизионную передачу, а жена стирала в ванной белье. Дочери веселились в своей комнате, а после девяти вечера угомонились, старшая уложила сестру спать и села повторять уроки. Вышла в ночной сорочке и протянула исписанные листки.

— Посмотри сочинение, пап.

Дочь заканчивала десятый класс и собиралась поступать в Технологический институт имени Ленсовета. Совсем взрослая, подумал Глотов, еще немного и не нужны будут отец с матерью. Появятся свои заботы и печали.

Тема сочинения оказалась новой для Глотова «Образ нашего современника в романе Н. Думбадзе „Закон вечности“». Когда Глотов учился в школе, писали о героях Лермонтова и Тургенева, Чернышевского, романа Горького «Мать». Сам лично писал на выпускном экзамене о Пелагее Ниловне и сыне ее, Павле Власове.

«Нодар Думбадзе — известный грузинский писатель. Его произведения отличаются высоким гуманизмом и художественным мастерством, они снискали признание читателей. Роман „Закон вечности“ занимает особое место в творчестве писателя. Это произведение поднимает важнейшие нравственные проблемы современности, в нем с глубокой правдивостью показан положительный герой наших дней.

Бачана — писатель, коммунист, редактор газеты. Он волевой человек, не терпит лжи. Смысл жизни Бачана постигает, оказавшись по воле обстоятельств в больнице. Врачи спасли его. Выздоровев, Бачана говорит лечащему профессору:

„— Я покидаю вас с чувством глубокого удовлетворения… Эти два месяца, Нодар Григорьевич, для меня равнозначны жизни!

— Не понял вас…

— Человек должен хоть раз в жизни перенести тяжелую болезнь. Это позволит ему трезво, спокойно проанализировать и переоценить весь пройденный путь.

— По-моему, ваш жизненный путь не нуждается в повторном анализе и переоценке.

— Вы так думаете? — улыбнулся Бачана.

— Со стороны, по крайней мере, это кажется так!

— Два месяца в вашей больнице были для меня временем поразительных открытий!

— Что же вы такое открыли?

— Закон вечности!“».

Дальше дочь писала о понимании закона вечности, который открыл для себя герой романа, о необходимости помогать друг другу, потому что один человек не проживет, одиночество — это самое страшное, что есть в обществе. Надо стараться обессмертить души: ты — соседа, а он — кого-то другого, другой — третьего.

Глотов читал и думал о своем одиночестве, что, может, и прав Бачана — нельзя прожить без поддержки. Но почему близкие люди перестают понимать друг друга, становятся равнодушными, раздражительными, чувствуют себя еще хуже, когда вместе. Ищут дорогу к примирению и не находят, блуждают как в тумане, хотя вот он или она, протяни только руки.

— Мне кажется, сочинение получилось, — сказал Глотов дочери. — Я не читал роман, но по описанию твоему Бачана живет достойно, близко к сердцу принимает чужое горе, не терпит лжи.

— Я это и хотела сказать! — обрадовалась дочь. — А роман ты, папка, прочти обязательно, ладно?

— Ладно, — ответил Глотов с улыбкой и поцеловал дочь. — Иди спать.

Дом затихал, словно погружался в дрему. Прекратились стуки, детские голоса, шум льющейся из кранов воды. И только этажом выше в чьей-то квартире безутешно плакал ребенок. Глотов ругнул непутевую мать, которая не может успокоить дитя. «А может, ребенок один?» — подумал, и закралась в сердце тревога, готов был поспешить на помощь, утешить плачущего. Подошел к темному окну, отодвинул тюлевую занавесь. Фонари вдоль асфальтированного шоссе освещали придорожную аллею, кусты.

Вошла жена, принялась раскладывать постель, шуршала, расправляла свежие простыни.

— Что за мать такая… — не сдержался Глотов. — Ребенок в плаче заходится, а ей и горя мало.

— Это у соседки, что над нами. Неделю уже плачет, — ответила жена.

— Может, он там брошен?

— Нет, видела сегодня хозяйку, из универсама возвращалась.

За окнами простиралась ночь, Глотов вглядывался в темень, от нее веяло безысходностью. Жена ушла в ванную, долго плескалась под душем и появилась посвежевшая, с нежным запахом духов.

— Ложись, Володя, поздно уже, — сказала тихо и просительно.

В голосе жены Глотов уловил нотки прощения, желания доверчивой близости, ласки, которая примиряет супругов. Увидел круглые коленки, когда Марина забиралась в постель, полные красивые ноги, В нем пробудилось желание.

Глотов обозлился на себя, но не мог перебороть чувства, разделся и лег. Марина прильнула к нему, жарко целовала грудь, и он грубо овладел женой, быстро успокоился, осознавая, что жена не получила радости и обижена.

Они лежали рядом, два совсем чужих человека. За бетонным перекрытием квартиры по-прежнему безутешно плакал ребенок.

— Душу выворачивает…

— Ты не любишь меня, — прошептала Марина. — В чем я провинилась перед тобой? В чем? Разве моя вина, что постарела?

— Ни в чем тебя не виню.

— Ты же помнишь меня молоденькой, но годы…

— Успокойся. Это я повинен в нашем разладе.

— Тебе одному и детям отдала себя. На работе кручусь, дома дел невпроворот. Хочется как лучше. Жили, сам знаешь, бедно. Помощи не от кого было ждать. У твоих родителей пенсия маленькая, а мои не расщедрятся. И родила двоих, что сказалось на мне…

— Опостылело все, бежать хочется. Как в клетке сижу. Иной раз тошно так станет…

В нем медленно нарастала злость. На кого — неизвестно. Ненавидел себя, жену за то, что подластилась, а он унизился, овладел ею без любви, подчиняясь лишь природному инстинкту. Еще этот детский плач… Глотов терял самообладание, чувствовал, что одно неосторожное слово сейчас, и он сбросит жену с кровати, только бы не лежала рядом. Вскочил и убежал на кухню. Увидел на гвозде нож в узорчатом чехле — подарили его, когда отдыхал в Ферганской долине: халат, тюбетейку и нож с красным шелковым платком. Вот он, выход, мелькнула злорадная мысль, и Глотов потянулся к ножу. Полоснуть себя по горлу, оборвать одним разом мучения и маету жизни. Но тут же отдернул руку, оглянулся, не видит ли кто. Вспомнил о дочках, их горе и недоброй людской молве. Спасение видел в бегстве, уехать куда глаза глядят без промедления… Да, уехать, не то и впрямь случится непоправимое.

В Третьяковской галерее Глотов забыл о своем одиночестве, личных невзгодах, восхищался и скорбел, поражался подмеченной правде и красоте, которая существовала во все времена. У полотен Левитана задержался надолго, несколько успокоился и даже готов был повиниться. Вспомнил сочинение дочери: «Человек должен хоть раз в жизни перенести тяжелую болезнь. Это позволит ему трезво, спокойно проанализировать и переоценить весь пройденный путь…»

Наверное, каждому необходимо оторваться от привычного уклада, думал Глотов, посмотреть на свою жизнь как бы со стороны, чтобы оценить и понять сущее. Может, в погоне за призрачным счастьем обманывался, а счастье и есть твой быт, с горестями и радостями, и этим и определяется твое предназначение на земле.

Глотов подумал о жене, к ней пробудилась жалость. Впрямь часто ли радовал, в отпуск на юг и то единственный раз выбрались. На первых порах не на что было, потом дети связали, каждую копейку на дочек тратили. Лишь после того как старшая в седьмой класс перешла, сумели съездить в Крым. Марина купила тогда дешевого ситчика, сшила сарафан, несколько летних платьев. И все к лицу; сарафан — открытые плечи и руки, свободный покрой. Он нарочно приотставал и смотрел ей вслед, волновала ее походка, плавное покачивание бедер.

У картины Левитана «После дождя. Плес» Глотов вспомнил о своей поездке в Карелию. Только-только прошумел недолгий летний дождь. Он вышел из вагона на мокрый перрон, поднялся на переход, перекинутый через железнодорожные пути, на тихой станции. Влажный воздух как туманом окутывал притихший городок с мокрыми крышами домов, а дальше — прояснившееся небо и пробивающееся сквозь пелену уходящих туч солнце.

В Карелию Глотов уехал на лето, когда первой дочке исполнился год. Жили трудно, Марина рассчитывала каждый рубль, но денег все равно не хватало. Владимир переживал, глядя на то, как пытается жена свести концы с концами, не падает духом. Марина тогда была привлекательна: тонкая талия, полноватые крутые бедра, высокая грудь. На нее заглядывались мужчины. Ей чуточку бы приодеться, а она донашивала девичьи юбки и платья. И он решил податься на заработки, чтобы хоть немного поправить материальное положение, избавиться от нищеты.

Просить помощи у ее родителей, зажиточных, самодовольных, не осмеливались. Родня вроде, а не хватало духу. Тесть, полковник в отставке, получал большую пенсию, прирабатывал продавцом в магазине автозапчастей. Пенсию откладывал на сберкнижку. Дочь была единственная, но не баловал. Убеждение имел твердое: вышла замуж, жить должна самостоятельно. Теща мужу не перечила, побаивалась его, жадничала тоже.

Пытался Владимир найти путь к взаимопониманию, но наталкивался на холодное равнодушие, что ранило и приводило в отчаяние. С присущей молодости доверчивостью тянулся к родителям жены, а те чурались его, не считали ровней себе.

Какой он был наивный! По весне увидел на улице первые подснежники, купил на последний рубль по букетику жене и теще, с ликующим видом принес цветы женщинам. Весна в городе, радуйтесь солнцу, птичьему гомону. И словно кипятком обдали:

— Лучше бы ребенку пачку печенья купил.

— Зачем ты так, мама? — бросилась Марина. — Зачем?

Владимир выскочил из квартиры, грохнув входной дверью. Обида душила его, и не видел он ни воркующих голубей, ни зеленеющих набухающих почек. Бродил по улице до позднего вечера. Здесь и разыскала жена, расплакалась.

— Я-то в чем виновата перед тобой?

— Прости, не подумал. — И Глотов осыпал лицо жены поцелуями. — Прости…

— Разменяют родители квартиру — легче станет. Мне и того хуже. Я между тобой и ними. Мать пилит и пилит…

Внучку теща жалела. То яблоком угостит, то сырок глазированный принесет. Расщедрилась, апельсинов купила. Апельсины — редкость в доме, девочка обрадовалась гостинцу, велела тут же почистить один. Марина снимала пальцами оранжевую пупырчатую кожуру, а Владимир наблюдал, любуясь руками жены. Руки у нее были красивые, ухоженные. Ни грубая работа, ни каждодневная стирка не сказывались.

— А ты ворчишь на мать, — заметила Марина, разламывая очищенный апельсин и передавая дочери. Не утерпела, дольку положила себе в рот. — Надо бы и нам быть чуточку добрее к ним.

— На колени, может, встать?

— В чем-то и уступить не мешает, стерпеть.

В конце месяца Глотов принес зарплату. В такие дни царил праздник. Марина радовалась, отложив часть денег на оплату счетов за свет и газ, за комнату, и гадала, что удастся купить, оставив на питание. И на сей раз уселась на старенькую тахту и размечталась.

— Десятку на себя истрачу. Колготок две пары куплю… Еще десятка — дочке на платьице…

Заглянула теща.

— Получку получили? Мне, дочка, долг не забудь вернуть.

— Не брала у тебя, мам.

— Не брала… Апельсины дитю да сырок. Я покупала. Все денег стоит. Тут у меня записано, лишнего не требую. На пятерку набралось за месяц…

Вскоре они разъехались. Глотов с семьей получил комнату в доме по проспекту Космонавтов. Радовались жилью безмерно. В квартире помимо них была прописана еще старушка, баба Паня. Она заглянула к ним в первый день, пригласила к себе в гости.

С бабушкой Паней прожили до подхода очереди на квартиру, прожили без попреков и обид, благодарили судьбу, что свела их. Родным человеком стала баба Паня; за дочкой присмотрит, квартиру подметет, посуду перемоет. Журить примутся, руками только и всплеснет:

— Милые, да мне в радость! Копошусь, хлопочу — старухи завидуют. Есть о ком позаботиться. Как родные вы…

Следующей весной уехал Глотов в Карелию на лесосплав. Знакомый посоветовал; он вербовался то на сбор живицы, то в геологоразведку.

Поселился Владимир в поселке на берегу озера, а как только тронулись талые воды, ушел с бригадой в низовье реки Онды. Весну и лето простоял на порогах, пропуская плывущие по реке бревна, следя, чтоб не случилось заломов. Окреп и загорел, заправским сплавщиком стал. С багром в руках мог перебежать по бревнам от одного берега на другой не замочив ноги.

Полюбилась тишина белых ночей, когда спит прохладный лес и только река ворочается на порогах. В затонах клубится туман, подают голоса дикие селезни, шлепнет хвостом по воде щука, и снова покой.

В такую пору хорошо постоять с удочкой. Отражаются в реке деревья, прибрежные кусты, мир кажется опрокинутым. В стороне, где ивовые заросли, подает скрипучее «кре-кре» коростель. Словно по деревянному гребню проводит кто изредка сухой палочкой. Рыба клюет охотно, успевай только подсекать. Не заметишь, как ведро почти полное окуней и плотвы, ершей — на уху и жаренье хватит.

С первыми ночными заморозками, когда заполыхала по берегам Онды осина, затрепетали зябко листочки, скатились с откоса в потемневшую воду последние бревна, стянули их в кошель и потащил буксир к сплавному участку. Вслед снялась с порогов бригада и отправилась в поселок.

Получив на руки полторы тысячи денег, Глотов рассчитался, сдал багор и спецовку, резиновые сапоги, и в тот же день добрался на попутке до Надвоиц да первым скорым уехал в Ленинград…

Пожалуй, никогда больше не был Глотов так счастлив с Мариной, как в те дни после возвращения из Карелии. Были после в жизни радостные события, удачи, но не запомнились с такой подробностью.

Они вдруг оказались обеспеченными людьми, могли позволить купить себе лишнее, зайти на рынок, не торгуясь взять килограмм гранатов для дочки, полакомиться хурмой.

На улицах в ларях продавали арбузы. Глотов отстоял очередь, выбрал сразу четыре самых больших. Определять спелость их умел. Несколько иронически наблюдал за покупателями, которые прикладывали арбуз к уху и сдавливали ладонями, прислушиваясь, хрустит ли. Какой хруст, если сорван месяц назад, перегружен на баржу, потом с баржи в машины и в ларь. Глотов обхватывал поверхность арбуза пальцами: если скользили они по корке, значит, вылежал на солнце достаточно. У зеленого и корка зеленая, пальцы как бы липнут.

Притащил арбузы домой, самый большой обмыл под краном, разрезал весь и разломил красный, с крупицами сока на мякоти. У тещи арбуз и два дня ели: по кусочку в обед, по кусочку в ужин.

Смотрел на жену Владимир и не узнавал ее: похорошела, преобразилась. Впервые услышал ее смех, чистый и заразительный. Темные глаза Марины блестели озорным светом, румянились щеки, а маленькие чувственные губы, приоткрытые в смехе, манили. Он жадно целовал свою госпожу, гордясь, что она всецело принадлежит ему.

В бессонные ночи их любви Марина и сама потянулась к нему, словно пробудилась от полудремы, в какой находилась после рождения дочери. В ней проснулась женщина, и она требовала ласк, изнемогала в его объятиях.

Впервые тогда Глотов и приодел жену. Дождались выходного и отправились в «Гостиный двор». Близилась осень, там подкрадется и зима, а у Марины не было пальто. Старенькое, сшитое еще до свадьбы из темно-синего бостона, выданного когда-то отцу как офицеру и годы хранившегося на дне чемодана, опротивело. Материал поизносился, блестел на локтях.

— Купим тебе шубу, — сказал Глотов.

— Шубу? — не поверила Марина.

— Именно.

— Ты знаешь, сколько шуба стоит?

— Знаю. Деньги разойдутся, а вещь останется. Неужели ты не заслужила?

На втором этаже универмага они осмотрели ряды с одеждой. Марина присмотрела шубу из мутона за двести рублей, но Глотов твердо отсоветовал.

— Покупать, так рублей за четыреста-пятьсот!

— Володя…

— Я сказал…

Марина смирилась, полагаясь во всем на мужа. Но все еще не верила в реальность такой дорогой для нее покупки — истратить столько на нее… Мать обычно подыскивала вещь подешевле. Приученная к бережливости, Марина с женской предусмотрительностью не соглашалась на покупку, оставляя шанс для отступления мужу, оберегая его достоинство. Если придется отказаться от шубы в полтысячи стоимостью, то вроде по ее настоянию, сама и виновата.

Владимир не слушал жену, сам подобрал темно-коричневую шубу с мягким ворсом, шелковой подкладкой.

— Примерь, пожалуйста.

Жена с опаской надела шубу, замерла в ожидании и нерешительности.

— Запахнись.

Послушно выполнила просьбу.

— Не жмет где-нибудь?

— Нет. Как на меня сшита…

— Пройдись.

Шуба шла Марине. Похвалила и продавщица:

— Очень прилично. И к лицу. Берите, не сомневайтесь.

Растерянно улыбаясь, Марина смотрела на мужа. Шуба окутывала ее теплом, грудь не давило, как в старом пальто, и жалко было расставаться.

— Ну как? — спросила мужа.

— Тебе нравится?

— Спрашиваешь…

— Берем! — И повернулся к продавщице: — Выписывайте!

Продавщица достала из бокового кармана своего халата чековую книжку, внесла наименование покупки, цену и расписалась.

— Четыреста пятьдесят рублей. Касса рядом.

Глотов пошел платить, а Марина стояла в ожидании покупки. Продавщица привычно вывернула шубу мехом вовнутрь, сложила и аккуратно завернула в бумагу, обмотала крест-накрест бечевкой. Приняв чек, вручила покупку.

— Носите в удовольствие.

Когда они отошли, Марина перевела дух и улыбнулась.

— Даже вспотела от волнения. Такие деньжищи ухлопали…

— Прекрати переживать. О другом подумай.

— Обмыть полагается?

— Само собой. Но я не о том. Шубу купили?

— Купили.

— А сапог у тебя к ней нет. Заглянем в обувной магазин.

— Ой, не надо, миленький.

— Не возникай.

Им прямо-таки везло в тот день. В магазинчике на Лиговском продавали австрийские сапожки на высоком каблуке. Отстояли очередь, переживая: вдруг не достанется? Однако обошлось. Марина взяла из белой коробки сапоги и присела на скамью, чтобы примерить. Застегнув молнию, поднялась и ступила шаг, проверяя, не жмут ли. Глотов отметил, какие красивые ноги у жены, особенно круглые розоватые коленки…

По пути домой Марина не утерпела:

— Заглянем к матери, столько не навещали…

Ей хотелось похвастаться обновками, и Глотов согласился. Пусть и впрямь посмотрят тесть и теща, как приодел жену. Не последний он, как полагали, человек, постарается сделать все, чтобы не испытывала жена бедности.

— Ой, да у нас будет все! — размечталась Марина. — Вот закончишь институт… Зарабатывал бы рублей двести, больше и не надо. Ты знаешь меня, умею экономить.

Старики сидели у телевизора. Они редко выбирались в кино, о театре и говорить не приходилось. Знали дорогу в магазин, в поликлинику. Остальное их не интересовало — спали, смотрели телепередачи. Телевизор светился с утра до позднего вечера. Заканчивался кинофильм — переключали на другую программу и не отрывались от «Клуба путешествий» или «Человек и закон», а там черед нового фильма.

На восторженный прием Глотов не рассчитывал и не ошибся в предположении. Сколько прожил со стариками, но не припомнит, чтобы тесть рассмеялся, заговорил по-житейски. Сам по себе больше, а покажется из комнаты — молча пройдет на кухню поесть, молча за стол сядет, похлебает щи, молча за второе примется. Отставит пустую тарелку и уйдет в свою комнату, как в берлогу. Читает там или спит. Нелюдимые по натуре, они и век доживали нелюдимо.

Понял это после свадьбы, когда прописался к жене. Служил Глотов на флоте, последний год — старшиной команды электриков на эсминце. Прощался с кораблем вечером в Таллиннской бухте. На трап постелили матросы белую простыню. Когда ступил на нее, по корабельной трансляции врубили «Прощание славянки». Щемящие звуки марша плыли над антеннами радиолокаторных станций, над тихой бухтой. Отдал главный корабельный старшина Глотов последний раз честь флагу и сбежал на причал. Поставил чемодан, обнялся с товарищами, кому предстояло служить, велел не забывать, а кто окажется в Ленинграде, пусть запомнит адрес, где рады будут встретить матроса, где помнят флотское братство. И дал адрес Марины, тогда он знал уже, что женится на ней.

— Родится сын, дружище, — повесь над колыбелью тельняшку, — напутствовал Гаррий Василевский, с которым сроднился Глотов, кому передал старшинские обязанности. — А дочка — тоже хорошо, ленты от бескозырки повяжи, чтоб росла в отца.

Ровно через год, перед майскими праздниками, поздно вечером телефонный звонок. Вышел Глотов в коридор, снял трубку.

— Здравствуй, Володя!

— Здравствуй…

— Не догадываешься?

— Нет.

— Гаррий…

— Гаррий!! Гарька! Где ты?

— На Московском вокзале.

— Не отходи от депутатской комнаты. Я сейчас, слышишь?

— Слышу, слышу…

Выскочил Глотов из парадной, ветер кружит пустынной улицей, ни одного такси, Бросился к станции метро, промчался через турникет и по эскалатору вниз через три ступеньки.

— Вот сумасшедший!.. — услышал вдогонку, но не до извинений.

На площади Восстания снова бегом. В зале вокзала остановился перевести дух и увидел Гаррия с товарищем. Оба по форме, бескозырки сдвинуты на затылки, на суконках знаки классных специалистов, отличников Военно-Морского Флота.

— Здравствуй, дружище…

— Здравствуй…

— Работаешь?

— Работаю и учусь в Политехническом.

— Ого! Помогает флотская закалка?

— Помогает. Да чего мы стоим? Поехали ко мне, посидим, о нашем эсминце расскажете.

— Поздно, Володя.

— Бросьте вы! Марина обрадуется, помнишь, как в Таллинне бродили с ней по городу. Едем!

Марина стол накрыла, картошку поставила варить, селедку разделала, луком притрусила. Больше и нечего выставить. Да они и не думали о еде, рады были сидеть с краюхой хлеба черствого. Марина не была бы собою, расстаралась, у матери бутылку вина заняла, пообещав завтра же отдать.

— И у нас припасено, — сказал Гаррий, доставая из чемодана коньяк. — А еще гостинец тебе с эсминца.

Старшина поставил на стол жестяную банку со следами мазута на поверхности.

— Паштет наш! — воскликнул Глотов. — Вкус его уже забыл, братишки. В море нам выдавали… Намажешь на хлеб и с чайком… Неси, Марина, открывашку, а я родителей позову. Такой праздник.

Сияющий, постучался к тестю.

— Отец, флотские друзья навестили, приглашаю.

— Нашли повод для гульбы в полночь…

— Не обижай, отец. Не чужой я вам…

— Без меня выпьете, — ответил и отвернулся.

Глотов сник, постоял в растерянности и вышел. Испытывая неловкость, притихли друзья с эсминца, выпили по рюмке и заторопились.

— Поздно уже, — сказал Гаррий, — вам завтра на работу. Это мы вольные…

— Посидели бы, ребята. Когда еще доведется!

— Нам еще билеты на поезд надо перекомпостировать.

Проводил Владимир товарищей до остановки такси. Пока ожидали машину, отошли, развеселились снова, простились радушно. Остался Глотов один, и сдавила горло обида. Не так надо бы проводить ребят, не так. Получилось не по-флотски. Вернулся в дом, Марина как раз со стола убирала. Сел в углу комнаты, не знает, что делать, горько на душе, хоть криком кричи.

— Почему они так обидели? Почему?

— Ты же знаешь их, Володя, — присев рядом, ответила Марина и погладила его по голове, как маленького. — Не обращай внимания…

Сгладилась обида, но не забылась, Разъехались. Иногда и подумает Глотов о том, что следовало бы навестить стариков, но тут же и остановит себя. Не ждут они. Постепенно свыкся о мыслью, что чужой для них. Марина тоже не сильно печалилась. Не запрещал ей, но съездит в праздник и не выберется до следующего торжества, разве позвонит когда. Или мать даст знать о себе, пожалуется на здоровье и придирки мужа.

Когда они явились к родителям, Марина ушла с покупками к матери и долго не показывалась, видно, секретничали, Владимир сидел с тестем в большой комнате, рассказывал о работе на лесосплаве на речке Онде, по которой буксируют плоты в Беломорско-Балтийский канал.

Вышла Марина в сапожках и шубе. Прошествовала, красуясь, перед мужчинами.

— Как обновы, папка?

— Пень наряди — глянется, — буркнул отец.

Одобрил или осудил — этого Глотов так и не уяснил. Одно уловил: погасили эти люди в нем чувство искренности и удивления. Прежде каждый человек был интересен, на любой зов он откликался, готов был протянуть руку бродяжке, кинуться на выручку попавшему в беду, мчаться через весь город, если кто нуждался в нем даже самую малость, а прожив с тестем под одной крышей, начал осторожничать и взвешивать поступки из боязни сделать что-то не так, показаться смешным.

Из Третьяковки Глотов отправился к Москве-реке, решил пройтись по набережной, подышать воздухом. Он находился в добром настроении, один в огромном городе, и этот город не мешал, не давил на него. Глотов вспомнил жену и пожалел, что Марины нет рядом. «Приелась семейная жизнь и сбежал. Хорош, ничего не скажешь…»

В сущности жена и не виновата. Издергали вечная спешка, нервотрепка, постоянная нужда. Много ли знал спокойных дней? Все в непрестанном напряжении, надо пробивать, доказывать правоту, полезность идеи. А почему должен пробивать то, что выгодно? Люди должны благодарить за новшество, а они равнодушны.

Ругает жену, что располнела, обабилась, а сам разве не постарел? Жиром не оброс, верно, но морщины у глаз, чуб поредел, на макушке лысина просвечивает. Характер, надо признать, не сахар. Вспылит, подхватится и уйдет из дому, а Марина дверью не хлопнет, дочек не бросит одних. Выплачется в ванной и снова старается восстановить мир.

Бедность припирала к стенке постоянно. От зарплаты до зарплаты и отсчитывали дни. В театр выбраться — проблема, в гости — тоже ломаешь голову. Безделицу покупать стыдно, добротная и нужная вещь дороговата. У него один костюм — в нем по праздникам и в будни, у нее тоже выбор не больше. Копили, отказывая себе и детям в еде и фруктах, брали что-то в кредит или в долги залезали.

Мечтала Марина съездить к Черному морю, но все откладывала. Получат отпускные, а дыр столько, что о море и думать не приходится. Да и после отпуска на что-то жить надо полмесяца, и оставались в душном городе, в надоевшей бетонной коробке девятиэтажки. Иной раз дом казался ему огромным ульем, в сотах которого копошатся, рождаются, стареют.

Под конец Марина уже не заводила речи о юге. Но наступили перемены. Глотова назначили заведующим сектором, стал он прилично зарабатывать, с квартальной премией приносил и до шестисот рублей. К лету у них скопилась крупная сумма. Владимир выпросил в профкоме путевки в санаторий «Карасан» под Алуштой. Принес и положил на стол перед женой. Она разглядывала синеватые листки, верила и не верила. Убедившись в реальности предстоящего отъезда, заметалась. Надо мужу купить летние брюки, туфли, себе обновы.

На следующий день обегала магазины, подобрала веселенькие ситцы, накроила сарафаны, летние платья, ночь строчила на машинке. В довершение купила широкополую шляпу из рисовой соломки.

В канун отлета почти не спала, боялась: а вдруг будильник подведет? С вечера уложила в чемодан необходимое для прогулок и пляжа. Ходила по комнате, перебирала в памяти вещи, не забыла ли чего.

— Брюки твои! Ах да, в них полетишь. Майки… Две положила, хватит. В них все равно не любишь ходить летом. Понадобится — постираю. Сорочки уложены. Теперь мой багаж. Так… Сарафан белый, второй — мелкими цветочками, третий — с оборочкой по подолу… Туфли белые, босоножки… Ой, растеряха, кажется, забыла!

Кинулась к чемодану, нашла вещи и вздохнула с облегчением.

— Голова кругом идет. Деньги… Кошелек ты возьмешь, Володя. Я ведь растеряха, оставлю еще где. Билеты на самолет… Где билеты?

— На телевизоре. С паспортами вместе.

— Видишь, вправду растеряха. Сама положила туда и забыла уже. Твой бритвенный прибор!..

— Успеешь положить. Мне утром побриться надо.

— Только напомни, пожалуйста, а то оставим дома.

Успокоилась только в самолете, когда стюардесса объявила о взлете и попросила пристегнуть ремни. Набрали высоту, и Марина задремала, склонив голову мужу на плечо.

В Симферополе сразу почувствовали дыхание юга. Марина радовалась, что не ошиблась в нарядах, выглядит не хуже других.

— Золотые ручки у твоей жены, — шепнула в троллейбусе, когда ехали из аэропорта в город. — Сшила не хуже, чем в ателье.

— Мастерица, — отшучивался Глотов. — Сама несколько ночей не спала, меня издергала.

— Тебе легко говорить, а мне и впрямь не верилось… Духота какая. В Ленинграде, наверное, дождь, а тут жарища.

В открытые окна врывался горячий степной воздух.

До санатория они добирались на автобусе. Им объяснили, что за Алуштой будет село Малый Маяк, там и выходить, а потом спуститься по дороге к морю.

Миновали городские тенистые улицы, проплыло перед окнами Симферопольское водохранилище, и открылись горы. Марина не отрывала глаз от вершин, лесистых склонов.

На перевале автобус остановился. Пассажиры вышли попить воды из родника, бьющего у подножия скалы.

— Каменная гора, а родник из-под валунов бьет, — заметила жена с неподдельным удивлением.

Во дворе ресторана, притулившегося к горе, официант, одетый в форму суворовского солдата, жарил на мангале шашлыки. Синий дымок от жаровни поднимался к ветвям старой шелковицы. К отдыхающим подошла девушка и рассказала, что на этом перевале ранен был Кутузов, в висок и правый глаз. Тогда русские войска сражались с армией крымского хана, шла русско-турецкая война.

Солнце коснулось кряжей, когда вышли из автобуса на остановке у села Малый Маяк. Кругом лежали горы, извилистая лента асфальтированного шоссе с черно-белым ограждением перерезала их. На склонах приютилось село: белые домики с садами и виноградниками, плантации цветов. Улочки сбегали вниз, крыши домов находились на уровне дороги, возле калиток росли кипарисы и пирамидальные туи.

Спустились за село — и открылось море, голубоватое и ласковое. Марина задохнулась в восхищении: будь у нее крылья, сорвалась бы и полетела, так манило море к себе покоем и безбрежностью.

Разместили Глотова с женой в отдельном двухместном номере на четвертом этаже главного санаторного корпуса. Когда дежурная ушла, пожелав приятного отдыха, Марина подошла к окну, отодвинула занавеску:

— Володя, ты посмотри, оно рядом, море!

— Насмотришься еще.

— Пошли купаться, а?

— Прямо сейчас?

— А чего ждать? Я ничуточки не устала.

Марина открыла чемодан, достала купальник, быстро переоделась. Когда они вышли, солнце уже зашло. В парке прогуливались отдыхающие. На пляже купающихся было не много, волны размеренно накатывались на галечник и с шипением откатывались, оставляя на камнях белых медуз.

Сбросив платье, Марина осторожно вошла в воду.

— Теплая какая! — сказала с удивлением и радостью. Зашла поглубже и окунулась, присев по-детски. — Ой!

— Что еще там?

— Волна плеснула. А вода в море и впрямь соленая! И ничуточки не противная.

Они возвращались в быстро густеющих сумерках, вовсю стрекотали цикады. Ночью через открытое окно слышен был размеренный шум морского прибоя.

— Ты не спишь, Володя? — спросила Марина тихо. — Мы ни на какие экскурсии пока не поедем, ладно?

— Ладно.

— Будем загорать и купаться.

— Спи. Накупаешься и загоришь. Месяц отпуска впереди.

— Целый месяц! Господи, хорошо как! Не верится даже, что есть такая жизнь на свете…

На пляже они облюбовали себе уголок у стенки бетонного мола, который уходил в море и обрывался. Мальчишки бросались с него в воду, изредка причаливали теплоходики, увозили и привозили отдыхающих.

Глотов приносил лежаки, раскладывал. Одежду и полиэтиленовую сумку клали у изголовья, чтоб не мешали ни им, ни проходившим.

Освоилась Марина быстро, нашла подруг — одна из них оказалась ленинградкой, а другая приехала из Мурманска.

Новый заезд отдыхающих отличить было просто: они стыдливо раздевались, выставляя белые тела, так выделявшиеся среди массы загорелых курортников.

Пока Владимир спал, жена успевала сбегать на рынок, где торговали женщины с Малого Маяка. Покупала яблоки, сливы, а потом и персики, они только-только начали вызревать. Впервые не отказывала себе, жалея, что нет рядом дочек. Персики любила, брала с собой на пляж. Достанет из сумки, обмоет в морской воде и ест, аккуратно обгрызая косточку.

Она наслаждалась морем, подолгу не выходила из него. В первый день сожгла на солнце плечи и ноги, вынуждена была прикрывать полотенцем. Глотов украдкой наблюдал за женой. Марина заметно располнела, обмякшая грудь выпирала из бюстгальтера, на бедрах рыхловатость, под коленками проступали синие прожилки.

Но жена не замечала увядания, того, что уже не может сравниться с загорающими молодыми женщинами в бикини, с гладкой кожей, длинными сильными ногами. Марина заботливо ухаживала за мужем, что вошло в привычку за годы замужества, стало первой обязанностью, — сама не съест лишнего, оставит ему и детям. Дочки находились в пионерлагере, и она всецело отдавала любовь свою Глотову, больше никого для нее не существовало.

Через неделю загар покрыл ее тело, исчезла синева жилочек, не стало заметно дряблости на полных руках и бедрах, на животе. Марина похорошела, полнота шла ей.

Глотов влюбился в жену, говорил, что она в самом соку, похожа на персик, и не кривил душой. Похвала нравилась ей. Марина преображалась на глазах, как бы расцвела в порыве благодарности.

Пасмурным днем Глотов с женой ушел в горы. Давно манила скалистая вершина за селом. Она обрывалась отвесно, словно часть ее отрезали до подножия, и теперь серый камень темнел тускло среди зелени склона. Миновав виноградники, углубились в буково-грабовый лес. За ним открылись пологие склоны, поросшие густой травой. Чем выше поднимались, тем реже встречались низкорослые крымские сосны, кусты боярышника.

Навстречу спускался крестьянин с косой на плече, за ним шел ослик с копной свежескошенной травы. Ослик был так навьючен, что виднелась лишь голова с печальными умными глазами.

— Идет и едва не плачет, — сказала Марина.

— Не жалей, выносливый.

Осел с копной на спине спускался все ниже к селу, которое виднелось в долине. Подъем стал круче, идти было тяжеловато, с непривычки начинали болеть ноги. На пути попадались отмытые дождями карсты. Становилось прохладно. Глотов пожалел, что не захватил для жены кофту.

— Замерзла? — спросил и обнял Марину за плечи.

— Ветерок свежий, не то что внизу.

Вокруг не было ни души, сколько охватывал взгляд — тянулись горные гряды, яйлы. Под кустом боярышника сели отдохнуть. Глотов привлек жену к себе, она потянулась к нему ответно, обвила шею руками. Чувствуя, как разбухает сердце, Глотов скользнул рукой по платью жены и ощутил ладонью жар бедер…

На Садовом кольце повеяло ароматом жареной баранины. Глотов оглянулся, чтобы удостовериться, откуда плывут запахи, и увидел на доме вывеску шашлычной. Ощутил голод, решил зайти поесть.

Народу в зале сидело порядочно, однако за одним из столиков место нашлось. За ним сидела пара — девушка и парень. Он лет двадцати трех, а спутница немного моложе. Интерьер шашлычной, несколько мрачноватый, облагораживала и оживляла чеканка на стенах.

Подошел официант, поклонился и замер в ожидании заказа. Глотов попросил шашлык, но не слишком пережаренный, зелень, бокал сухого вина.

— Отпускаем только бутылками.

— Давайте бутылку.

— Напиток?

— Спасибо. Вина выпью.

Молодая пара за столиком шепталась, видно, разговор вели долгий. Глотов понял, что девушка в Москве проездом. Знакомы давно, ждали встречи, а теперь маются. Уединиться бы им, высказать те заветные слова, которые приберегли, но негде. Вот и скитаются по городу, заглянули в шашлычную.

— Ворчишь и ворчишь, — ласково сказала девушка парню и погладила его руку. Потом наклонилась и украдкой поцеловала. — Не виновата же…

— Предлагал пойти к знакомым? Предлагал. Так нет: чужие люди, чужие люди…

— Меня понять должен.

— Мне плохо без тебя.

— Миленький мой! Вот приеду на дольше…

Неловко было оказаться невольным свидетелем разговора влюбленных. Глотов дождался, когда подадут вино, внимательно принялся разглядывать этикетку на бутылке. Подумал, как пустячны ссоры, придирки. Не вечны люди на земле, жизнь каждого — лишь миг в общем течении бытия, и надо ценить время, дорожить молодостью, наслаждаться ею. Не понимаем, оказываемся глухи, гонимся за призрачным успехом, слишком заняты собой, заботимся исключительно о себе, спохватываемся, когда годы ушли, поблекла красота. Видно, впрямь надо перестрадать, чтобы осознать цену дарованного существования на этом свете.

«Сам лучше?» — подумал о себе. Личные невзгоды выпячивает, а что жена отдала ему молодость без остатка, детей растит — это просмотрел. Была Марина красивой. Была у них любовь…

С чего началось у них?

На учениях, которые были объявлены по флоту, «Стерегущий» отлично выполнил ракетные стрельбы. После разбора действий эскадры экипаж получил благодарность командующего флотом. Вернулись на базу, и на следующий день после подъема флага командир эсминца поздравил офицеров и матросов с успешным выполнением поставленного задания, отметил наиболее отличившихся. Старшина первой статьи Глотов получил кратковременный отпуск на родину.

Через два дня он был в Ленинграде. Сошел с поезда и от Варшавского вокзала зашагал через мост на Обводном канале, радуясь свободе, синим куполам собора на Измайловском проспекте. Он соскучился по городу, видел его как бы впервые. Проехал до Исаакиевской площади, постоял перед собором. «Господи, силою твоею возвеселится царь», — прочел вязь букв над северным портиком. Раньше не замечал этой надписи, хотя приходил с классом на экскурсии. Вспоминал, как учитель физики рассказывал, что именно при строительстве Исаакия в русской науке было сделано открытие огромной важности — физик Якоби разработал гальванопластический процесс, и некоторые скульптуры выполнены новым методом. Глотов обошел собор, отыскал ангелов со светильниками, скульптурные украшения дверей.

Вечером нагрянули друзья по двору — Генка Корнеев и Василий Филиппов. Они после школы пошли учиться дальше: Филиппов поступил в университет, а Корнеев — в Институт инженеров железнодорожного транспорта.

— Нечего сидеть, — шумел Корнеев, — пошли на танцы. На кораблях, наверно, поотстал, рок-н-ролла там на железных посудинах не увидишь.

Они отправились во Дворец культуры имени Кирова. Веселье было в разгаре, когда вошли в Мраморный зал. Остановились неподалеку от двери: трое — ростом под сто девяносто, широкоплечие. Глотов в матросской форме, сшитая на заказ бескозырка привычно сбита на затылок.

Стояли и поверх голов рассматривали танцующих и сидящих на стульях. Послышался озорной смех. Корнеев толкнул Глотова.

— За нами наблюдают!

Владимир повернул голову и увидел девушек. Поглядывая на него, в их окружении стояла брюнетка. Видимо, она была среди них заводилой. Девушка что-то сказала подругам, те снова рассмеялись. Девочка была ничего: черные густые волосы гладко зачесаны и собраны на затылке в тугой узел. Глотов отметил, что волосы у незнакомки естественного цвета, не знали ни краски, ни химических завивок. Прическа сделана по собственному вкусу, без оглядки на моду. Не стала распускать по плечам, а к лицу бы. Видно, трудно потом расчесывать спутавшиеся пряди, потому и укладывает в узел.

— Проверим, что за птаха, — сказал Глотов и, отодвигая с извинениями стоявших на пути, стал пробираться к девушкам. Остановился возле них.

— Разрешите пригласить на танец? — сказал и сделал полупоклон.

— Меня? — переспросила незнакомка, розовея лицом и как бы удостоверившись, что именно ее, а не кого из подружек приглашает матрос на танго.

— Вас…

Он взял ее за руку и повел в круг. Рука у девушки была горячая. Глотов сжал ее от прилива нежности, желая успокоить. Девушка улыбнулась и внимательно посмотрела ему в глаза.

— Марина, — представилась первой, когда они начали танец.

— Старшина первой статьи Глотов.

Девушка засмеялась.

— Зовут вас как, старшина Глотов?

— Ах да… Владимир.

Ему казалось, будто знакомы давно, не встречались только. Весь вечер они не расставались. После первого танца Глотов проводил Марину к подругам, но тут объявили твист, и Марина сама потащила Владимира в круг. Отплясывала с азартом, только коленки мелькали. Раскрасневшаяся, обмахивалась после платочком и улыбалась.

— Люблю танцы, каюсь. Чертенок во мне просыпается, когда музыка зазвучит. В техникуме посмотрел бы, что девчонки на танцах вытворяют. Тут как-то неудобно.

— Ты в техникуме учишься?

— Первый курс заканчиваю. Техникум радиоэлектронного приборостроения. Новое направление, как любит повторять наш директор.

После танцев Глотов провожал Марину домой. Жила она на Васильевском. Решили прогуляться и свернули к Неве. У гранитной набережной тихо покачивались пришвартованные лесовозы, волны набегали и шлепали о днища судов. На палубе первого лесовоза расхаживал вахтенный.

Глотов рассказывал Марине о Балтике, родном эсминце. Возле памятника Крузенштерну под хрипловатую музыку «Спидолы» отплясывали мальчишки и девчонки, видимо десятиклассники. Пиджаки и куртки мальчишек, великоватые для девичьих плеч, делали девочек неуклюжими. Но пары, соревнуясь, лихо выкидывали коленца, никто в азарте не хотел выглядеть хуже. Мелькали белые рубашки ребят, изгибающихся и приседающих.

— Не замерзла? — спросил Глотов.

— Немножко, — ответила Марина и доверчиво прижалась.

— Могу снять суконку и укутать твои плечи. Парням по гражданке проще: сняли пиджаки…

— Снимешь и ты со временем. Нашел из-за чего переживать.

— Осенью уйду в запас. Дембель, как говорят на флоте.

Ему приятно было идти с Мариной, порывался сказать что-то хорошее, но боялся сболтнуть лишнее и отмалчивался. В душе зарождалось чувство нежности, желание защитить девушку от невзгод. Глотов осторожно обнял Марину за плечи, чтобы ей было теплее. Она не отстранилась, подняла глаза и посмотрела, словно хотела убедиться, тот ли он человек, которого желала бы видеть рядом, доверять всецело.

— Мне пора, — сказала со вздохом. — Утро уже, а днем зубрить технологию. Зачет на той неделе. Скучная я у тебя…

— Хорошая! Пройдемся еще немного.

— Ладно. Погуляем.

Взошло солнце, зажглись белым расплавом окна верхних этажей. Дворники в зеленых куртках шаркали метлами, серебряными нитями поблескивали мокрые от росы трамвайные пути.

— Когда мы встретимся? — спросил Глотов. Ему не хотелось расставаться с Мариной.

— Можно сегодня вечером. Я буду ждать твоего звонка. Запиши номер телефона.

Возле парадной старого петербургского дома с двумя башенками на крыше они остановились.

— Мы пришли. Первые три окна на третьем этаже — наша квартира. Последнее окно — моя комната. Постучишься — я открою.

— Постучусь обязательно.

На пороге парадной Марина оглянулась и помахала рукой.

— Иди, иди, а то не выспишься, — сказал Глотов, переполненный нежностью.

— Жду твоего звонка, Володя.

Дверь захлопнулась. Глотов подождал еще немного и зашагал к Среднему проспекту. Город просыпался, появились первые прохожие, пошли трамваи. По Восьмой линии Глотов вышел к мосту Лейтенанта Шмидта. Вдоль набережной катили поливальные машины, каждая несла впереди себя дождевое облако. Поливалки скрылись за сквериком с обелиском в честь побед графа Румянцева. От мокрой булыжной мостовой дохнуло сырой прохладой. За Невой жарко горел на солнце купол Исаакиевского собора.

Мать ничего не высказала Владимиру за столь долгое отсутствие. Она работала в трамвайном парке водителем трамвая и привыкла к ранним побудкам. Кутаясь в халат, ушла на кухню, поставила чайник.

— Зачем ты, мам? Спала бы, — сказал Глотов.

Он чувствовал себя виноватым. На несколько суток получил отпуск, а дома не посидит.

— Спала бы, но пора на работу. Ты на часы взгляни.

Будильник отстукивал седьмой час утра.

— Ого! Тогда я немного вздремну, мам.

— Ложись, гулящая душа. Вечером снова умчишься?

— Умчусь, мам, — признался Глотов. — Обещал…

— Дело ваше молодое. Встречайтесь, милуйтесь. Больше не погуляете в жизни…

Отпуск пролетел незаметно. Глотов виделся с Мариной все дни, под конец познакомил с матерью. Пили чай за столом под белой праздничной скатертью, которую мать редко доставала из шкафа, болтали о разном. Глотов слушал, и становилось тоскливо при мысли, что скоро он уедет в Таллинн, а Марина останется здесь.

В день отъезда Марина вызвалась проводить его до поезда. Собиралась на вокзал и мать, но Владимир отговорил. Сидел в зале Варшавского вокзала, говорил Марине о пустяках, а думал о разлуке.

— Не забудешь меня? — спросил тихо. — Парней здесь много. Это я на корабле…

— Обидеть хочешь?

— Прости, так не хочется расставаться.

— Мне разве легче?

— Хорошая ты моя. Цветочек аленький…

— Замолчи, а то расплачусь. — И провела ладонью по его щеке. — Опять колючий. Ежик ты мой.

В минуты нежности она звала его ежиком, ласково бранила за то, что подбородок у нее снова будет красным и подруги в техникуме догадаются: целовалась.

— А я подарок тебе купил… — Глотов достал из чемодана шелковый платочек: по краю красная каемка, а на зеленом поле тюльпаны.

— От меня ничего и нет тебе на память. — На глазах Марины навернулись слезы.

— Нашла из-за чего расстраиваться! Ты — самый дорогой для меня подарок.

— Успокаиваешь?

— Правду говорю. Буду вспоминать тебя в море — и легче служба пойдет.

Повеселела.

— Вот… — Открыла сумочку, извлекла на свет фотографию: сидит за столиком, кофточка на ней с короткими рукавами, волосы гладко зачесаны назад и собраны на затылке в узел. — Пусть укором станет, если забудешь меня.

— Ты здесь такая, как в тот вечер, когда мы познакомились на танцах, — сказал Глотов.

На обратной стороне фотографии Марина вывела торопливо: «Самому дорогому человеку».

— «И там, от дома вдалеке, с портретом маленьким в руке, он повторял: „Моя жена…“» Есть такая песня у нас на флоте. Ты не пожалеешь, что встретила меня. Обещаю тебе.

— Не надо клятв, Володя. Одно скажу твердо: я буду ждать тебя…

Утром Глотов был уже на Балтике.

Эсминец стоял в Таллиннской бухте, на отведенном ему месте. Глотов поднялся по трапу, доложил вахтенному офицеру о прибытии из отпуска. Дремали у причала корабли, за разрушенным в войну молом вздыхало море. В шторм волны перекатываются через торчащие из воды бетонные обломки, раскачивают суда, рвут швартовы. Приходится заводить дополнительные концы или становиться на якорь.

Переодевшись в рабочее платье, Глотов вышел на ют. Полуденная тишина зависла над бухтой, пахло суриком и битумным лаком — матросы красили на баке якорные цепи. На рейде маячил одинокий сторожевик. Чайка села на бочку для швартовки, осмотрелась, взмахнула крыльями и полетела низко над водой.

Пока стояли в базе, не было дня, чтобы Глотов не получил от Марины письма, а то и двух. Он отвечал без промедления. Отстоит вахту и садится в кубрике писать. Подвинет банку к тумбочке, чтобы поудобнее было, и предается мечтам. Тишина в кубрике, прохлада, в открытые иллюминаторы врывается ветерок.

Искренние, немного сумбурные его письма…

Таллинн.

Маринка, здравствуй!

Прошло полмесяца после нашей разлуки. Душный вокзал, неуютность, ряды расшатанных кресел, бетонный пол. Не заметил тогда обшарпанности и запущенности, больше на тебя смотрел.

Ты пишешь, что тоскуешь одна. И ранишь мне сердце; полететь бы, успокоить, а не могу. Не скучай, дорогая, не надо. Ты молодая и красивая… Веселись больше, смейся. Не думай и не придавай значения болтовне о том, что от смеха морщинки появляются. Помню, как говорила мне об этом, когда я шутил, а ты смеялась до слез.

Как мало пишешь о себе! Если бы знала, как мне хочется тебя увидеть сейчас, видеть постоянно: утром, когда подъем, вечером, после отбоя. Это стало несбыточной мечтой, наваждением, которое преследует меня. Я знаю: пройдет время, и мы встретимся, выскажем все сокровенное. Встретимся обязательно, верно? И расскажем о прошедших днях, своих печалях и одиночестве, которое пережили, как тосковали, тянулись друг к другу.

Если бы ты знала, как я люблю тебя! Представь хотя бы на миг, зная мой характер и нрав. Чуточку яви (сделай реальностью) нашу встречу: мы снова вместе, и ты разрешишь мне поцеловать тебя. Скажи: разрешишь? Как целовал я…

Ты пишешь, что видела меня во сне. Что делал? Может, был занят, прошел мимо? Такого быть не могло. Видимо, целовались, как целовались в один из вечеров, уединившись в парке? Помнишь? Ох, Марина, Марина, вскружила ты мне голову. Подожди, за все отплачу. Буду целовать всю ноченьку напролет, до боли губ твоих. И они припухнут, как припухли в тот наш вечер.

Спрашиваешь, что делаю по выходным? Их у меня мало, все больше вахты да дежурства. Но если выпадет увольнение, брожу по Старому городу. Есть в Таллинне улица Пикк, тянется от церкви Олевисте до площади Раэкоя с ратушей, на которой стоит флюгер Вана Тоомас. Узенькая такая улочка времен средневековья. Идешь в полночь по ней, и кажется, что покажутся из-за угла стражники в рыцарских доспехах, раздастся цокот копыт боевых коней. Вот здание Большой гильдии, дубовая дверь, обитая большими коваными гвоздями, над портиком вмурован камень с изображением розы (символа молчания). Дальше высится здание Братства черноголовых. Выходишь к древним городским укреплениям. Крепостная стена с оборонительными и надвратными башнями. Толстая Маргарита, главная башня так называется, служила некогда для обороны гавани, толщина стен ее за пять метров, на трех нижних ярусах стояли орудия. Самая внушительная и красивая — башня Кик-ин-де-Кек.

Таллинн.

Маринка, здравствуй!

Несколько дней не получал твоих писем. Какая причина? Сижу ломаю голову, подсчитываю, когда придет весточка. Встречаю почтальона у трапа — и ничегошеньки. «Завтра будет обязательно», — говорит матрос, чтобы отвлечь и успокоить. Завтра…

Хотя бы во сне приснилась, и то, кажется, легче бы ожидать. Так нет, не снишься. Наверно, не думаешь обо мне. Когда тебя вспоминаю, то и сны хорошие приходят. Да и не спится; второй час ночи, а я пишу, закрывшись в баталерке. О чем тебе рассказать? О том, что люблю тебя, ты знаешь, что соскучился безмерно — тоже писал. Все жду встречи с тобой, в увольнение даже перестал ходить. Кино смотрю на корабле, в городе одному скучно.

Крепко целую тебя…

Таллинн.

«Ля-ля-ля! Ля-ля-ля… Каррамба, сеньоры!» — это по корабельной трансляции крутят пластинку. Идет большая приборка, вот и врубили музыку, а я сачканул. Пишу тебе и слушаю пение, вспомнил, как мы танцевали с тобой в Мраморном зале. Эх, каррамба!.. Хорошо было, верно? Еще лучше станцуем, когда встретимся снова.

Только что принесли письмо от тебя. Ура! Я на седьмом небе. В конверте и твое фото. Конечно же, не утерпел и показал другу, Гаррию Василевскому. Должен ведь с кем-то поделиться радостью. Гаррий посмотрел на тебя внимательно и показал большой палец: мол, девчонка на все сто.

Близится увольнение в запас. Приказ министра обороны СССР «Об увольнении из рядов Вооруженных Сил СССР в запас военнослужащих, выслуживших установленные сроки действительной военной службы…» и т. д. и т. п. Читала в газетах? Настроение, Маринка! Так и пустился бы в пляс. Еще месяц, полтора от силы, сдам Гаррию обязанности и я вольная птица.

Чем занимаюсь в свободные часы? Нажимаю на синтаксис и морфологию. Поступать буду в Политехнический, но сочинение по русскому за меня никто не напишет. Вот и зубрю. Сходи, пожалуйста, в институт, может, выпросишь программу или экзаменационные билеты. Особенно по физике и математике. Подзабыл за годы службы. Поможешь — приеду и поцелую за это. А когда поженимся (не сердись, я уже писал и снова прошу твоей руки), ты подаришь мне… Песня такая есть: «Сына подарила мне жена, очень угодила мне она…» Трошин исполняет.

Родная, ты пишешь, что можешь приехать на выходные в Таллинн. Радость моя, хорошо бы, но повремени, дождись от меня звонка. Боюсь, как бы не ушли в море. И обернется радость болью. Ты приедешь, а меня нет. Лучше жди звонка, чтобы мог встретить тебя на вокзале, чувствовать тепло твоих рук, видеть улыбку…

Пишешь, что сшила новое платье, вот и приедешь в нем.

Не утерпел и поцеловал тебя на фотографии. Вот так. Хочу твоих поцелуев. Сколько? Сто! Тысячу! Целую, целую, целую, целую…

Таллинн.

Ночь. Спят корабли у причалов, спит море. Изредка вскрикнет чайка, и снова тихо-тихо. Один я не смыкаю глаз, стою на вахте, думаю о тебе. Огни города отражаются в бухте и дробятся.

Непонятен тон последнего твоего письма. Намеки: встречаюсь или не встречаюсь с эстонскими девушками, хорошенькие ли они? Ревность заговорила? Если ревность, а не подозрение, то хорошо, значит, соскучилась, прикипела и ты ко мне. Коль подозрение, сомнение в моей верности: мол, далеко от тебя, могу и развлечься в увольнении, никто не видит и не скажет, — то оставь такие мысли. Ни на кого я не смотрю, ни о ком, кроме тебя, не думаю. Тебе и принадлежу полностью. Хочу обнять, но кругом пустота, ловлю руками воздух…

Дома спрашивают, не думаю ли я жениться. Мама пишет, что согласна дать разрешение, благословляет нас. Говорит, что девушка ты ласковая и домовитая. Откуда такое убеждение? Наверное, из моих писем к ней. Я ведь делюсь с матерью своими планами на будущее, рассказываю много о тебе. Видимо, переусердствовал, давая твой портрет. Может, и проглядел что, любовь слепа. Что есть, то есть, люблю тебя и готов ради тебя на все, а ты — «эстонки».

Ты-то согласна разделить со мной трудности? Знаю, скажешь: опять углубляюсь в дебри человеческих отношений. Отвечу прямо: мне ничего не надо, кроме тебя такой, какая ты есть. Будь сейчас здесь, поднял бы на руки и понес, чтоб видели мое счастье. Вот приеду, возьму на руки и понесу по городу.

Эх, Марина, Марина. Я спать укладываюсь и тебе спокойной ночи желаю. Смотрю на фотографию, она всегда рядом, и желаю тебе хороших сновидений. Молюсь на тебя, что ли…

Боюсь писать концовку. Не то снова скажешь, что механически восемь строк вписал, сплошь поцелуи. Как знаешь, но я целую тебя, целую, целую…

Ленинград.

Здравствуй, Володя!

Говоришь, трезво все обдумал? Конечно, ты взвесил свои поступки и действия, а обо мне позабыл. Упрекаешь меня в бездушии, что я позабыла тебя и отвечаю на письма лишь исключительно из чувства такта. Пишешь ты мне письмо, отвечаю и я письмом, ты два отослал, я — двумя. Написал бы десять, и я дала бы ответ ровно на десять…

Какая муха тебя укусила? Гордость моя… При чем здесь гордость? Ты замолчал вдруг. Сначала я ждала твоих писем, все думала, что сегодня обязательно придет знакомый голубой конвертик, ну не сегодня — завтра. После недельного твоего молчания написала снова, но ты не ответил. Чего дуешься на меня?

Может, наша встреча виной? Что приехала, не дождавшись звонка. Так понять должен: истосковалась по тебе. Матери наврала, что к подруге поехала в Кингисепп.

Гостиница, где остановилась. Твои ласки и твои обиды на сдержанность мою. Но не могла я вот так сразу решиться на все, стать безраздельно твоею. Не могла, хотя и понимала, как мучительно было тебе.

Да, я гордая. В последнем письме ты даже написал, что гордыня моя чересчур. Что делать, только гордость гордыне рознь. И быть (прости за выражение) тряпкой не хочу. Что я тебе сделала плохого? Не нахожу места, так мне обидно и горько. Не могу, не в силах просто причинить тебе боль, сделать что-то плохое. Ты это знаешь. В ту последнюю нашу встречу я впервые в жизни позволила прикоснуться к себе.

Пишешь, что испытываешь чувство, будто бы ты не нравишься мне. Поэтому и отчужденность моя, недоверие. Как тебе не совестно? Это же неправда. Значит, плохо любишь, если подозреваешь в корысти. Нет, я люблю тебя, помню каждое твое прикосновение ко мне. Я люблю, а любимого забыть невозможно…

Ленинград.

Здравствуй, Володя!

Как хорошо ты смеялся, когда мы встретились с тобой в Таллинне на вокзале, когда мы бродили по Кадриоргу. Потом долго сидели возле памятника «Русалка» и смотрели на море…

Нет твоих писем, душа изболелась моя. Пишу в безнадежности и плачу. Звучит по радио Лунная соната Бетховена. По-моему, это единственная возможность побыть с тобой. Чувствую растерянность, страх. Да, Володя, мне нужно чуточку повзрослеть, стать женщиной. Я действительно наивна. Но теперь хорошо понимаю тех девчонок, которые в отчаянии отдаются мужчинам — только бы удержать свое счастье. Верят словам, теряют голову, а после расплачиваются, проклинают весь белый свет и ожесточаются. Попробуй определи, что ожидает тебя впереди, зло или добро.

Кажется, Куприн писал: любовь должна быть величайшей тайной. Никакие жизненные удобства, расчеты и компромиссы не должны ее касаться. Как мне не хватает сейчас тебя, как одиноко! Если бы сказали, что дни мои сочтены, то все вокруг наполнилось бы иным смыслом, радостью прощания.

Я знаю, почему мне так плохо, бездомно. Моя любовь не несет в себе заботы о тебе, я не вижу тебя и не могу передать даже малой толики того, чем переполнена.

Терпеть не могу разговоров на эту тему даже с матерью. Не хочу, чтобы затрагивали мой мир, я никого не пущу туда. Впрочем, уже затронули и опошлили. Все знают обо мне и моей любви к тебе, как ты ко мне относишься, чего жаждал, когда приезжала к тебе (сама, дура, поехала!), что будет потом. Все просто и понятно. Странно только, что я ничего не понимаю…

Любимый мой, где ты? Отзовись, я гибну!..

Ленинград.

Дорогой, ничего не получается. А мне так бы хотелось, чтобы ты узнал, как много ты значишь для меня. Твой голос, он звучит и сейчас, вестник из того мира, который мне дорог, — твоего мира. Ты так много значишь для меня, что даже боюсь думать, что могу потерять тебя. Иначе для кого и для чего берегу себя, боюсь даже поцелуев? Скорее бы дождаться нашей встречи. Не могу с кем-то быть. Мать ругает и упрекает, хочет, чтобы не сидела старой девой, ходила по вечеринкам, мол, сколько порядочных парней. А я не желаю и слушать, ты, милый, оберегаешь меня.

Все чаще ухожу из дому, матери отвечаю, что пошла на свидание, — вот она, извечная проблема отцов и детей. Брожу по тихим улицам, далекая от суеты, городского шума. Кругом жизнь, все куда-то спешат, огни рекламы. Я — одна.

Есть у меня места, где я с тобой, где всегда слышу одну и ту же музыку. На Аничковом мосту звучит для меня Первая баллада Шопена. Помнишь, мы стояли на этом мосту? По воде Фонтанки скользили блики неоновых огней — красные, зеленые, желтые.

Хочу уехать с тобой в Павловск, когда ты отслужишь. Пройдешься со мной под руку по аллее, она ведет ко дворцу. Под ногами у нас будут шуршать опавшие листья, а я иду с тобой, чувствую тепло твоей сильной ладони, и звучит «Октябрь» Чайковского…

В техникуме один парень упорно привязывается ко мне, набивался в провожатые. Вспомнила тебя и сразу стало легко. Не знаю, зачем пишу тебе обо всем этом, наверное, для того, чтобы удержать хотя бы на бумаге то хорошее, что есть во мне. Вот и сейчас я вижу, как мы стоим в глубине парка одни, в тебе столько нежности…

Ленинград.

Почему так бывает? Не видишь человека долго, не знаешь, как он живет, но главное тебе о нем известно. Вот и я скажу: как бы ты ни менялся, каким бы ни становился, главное в тебе останется для меня незыблемым.

Замечаю за собой одну странность: меня интересует все, что связано с тобой. Ты любишь море, я как дурочка начала читать о море. Хожу даже в Публичную библиотеку, отыскала там Станюковича и Конрада, перечитала Конецкого, стремлюсь понять твою службу, помешалась на море.

Не поверишь, гуляла по городу и не заметила, как пришла к твоему дому. Скорей бежать. А вдруг мама увидит? Я почему-то всегда представляю тебя на палубе эсминца. Ты стоишь в синей робе, в берете, а кругом волны, соленые брызги. Ты в море, а я здесь, только звезды над нами одни и те же…

Ленинград.

Володя, милый!

Верни прежнее. Только не молчи, умоляю тебя! Я чувствую, как что-то теряю, выдыхаюсь в ожидании писем, а их нет и нет. Верни прежнее… Хочу снова ощутить чувство безотчетной радости, связанной с тобой, хочу ощутить твое присутствие. Я поняла теперь, как ты нужен мне. Ты упрекаешь меня за сентиментальность, но я девушка, мне очень хочется хоть на мгновение вернуть то время, когда между нами была нежность и полное понимание, когда говорили руки, глаза. Я раньше не любила эти «нежности», не ласкалась даже к маме, а теперь жажду…

Если нам не суждено быть вместе, слушая старые пластинки, например Рафаэля, я буду думать: когда я была молодая и глупая, я полюбила одного парня. Он считался только со своим мнением, этот парень. У него был очень горячий нрав, и он был смелый и сильный. Ведь он служил на эсминце старшиной команды…

Никогда не говорила тебе этих слов, но теперь скажу. Один бог знает, как много ты дал мне. Ты дал любовь… Помнишь нашу первую встречу? Я пошла на танцы без желания, подруги вытащили. В Мраморном зале, как я и предполагала, оказалось скучно и уныло, я пожалела, что послушала подружек. Но тут вошел ты, во мне задрожала каждая жилочка. Я загадала: пригласишь на танец — значит, ты и есть моя судьба. Мир опрокинулся, от волнения я не знала, как вести себя: прыгать, хохотать? Даже испугалась: а если пригласишь другую? И возненавидела своих красивых подруг. Но ты обратился ко мне, взял за руку. Теперь я знаю: любовь сжигает, она сладка и горька…

Таллинн.

Марина, дорогая и единственная!

Прости за муки и слезы. Письма твои ранят и обжигают болью, которую ты перенесла. Но вместе с тем я ликую: какая ты у меня!..

Только что вернулись с моря, отрабатывали там задачи. Штормило, потрепала Балтика изрядно. И почту ни передать, ни принять не могли. Ошвартовались в бухте и получили почту за месяц сразу, отправил мои письма к тебе. Пусть они станут моим оправданием в том, что ни на день не забывал тебя.

В море приснился сон. Мы с тобой на вечеринке в чужой квартире. Я вздумал поиграть на гитаре, взял ее в руки, а гриф сломан. Видно, твоя боль долетела через море.

Потом мы оказались одни в комнате, ты подошла. Я целовал твои руки и грудь, как в тот вечер в таллиннской гостинице, помнишь?

У меня не было и нет никакой обиды на тебя, ты стала лишь дороже и ближе. Так что выбрось глупые мысли. Разве ты не поняла, что и я оберегал тебя в гостинице от бездумного шага? Когда дорог человек, не только чувства довлеют, но и разум, жажда не причинить плохое, не опечалить. Все наше впереди. Я буду тебе хорошим мужем, постараюсь, чтобы не сожалела даже в малом. Ты одна радость и утеха, и никто из нас не обманет другого.

Ждать встречи осталось недолго. По кораблю отдан приказ о моем увольнении, сдаю дела. Самое большее через неделю буду в Ленинграде. Приеду рано и поспешу к тебе; ты проснешься, а я стою рядом…

Письма его Марина сохранила до единого. Не говорила, а берегла, потом их прочла старшая дочь. Глотов наткнулся на письма случайно, перебирал в кладовке старый хлам, открыл чемодан с конспектами студенческих лет. Там и лежали письма с флота, пожелтевшие от времени, с треугольными штемпелями: «Матросское письмо бесплатно». И адрес: «Ленинград, В-178, 12-я линия, дом 16, кв. 15. Быстровой Марине».

Как быстро пролетели годы! И как мало он сделал для Марины из того, что обещал, в чем клялся! Притупились, угасли чувства, все реже говорил ей нежные слова, на какие так щедр был в молодости, а жена терпела, оставалась прежней, любила его. Как ни менялся он, каким ни становился, главное в нем оставалось для нее незыблемым…

Глотов вышел на улицу и направился в гостиницу. Зажигались огни, спешили по своим делам прохожие. Глотов ехал в троллейбусе, одинокий и всем безразличный, жалея женщину, которой клялся в верности, обещал никогда не обидеть, а теперь оставил одну.

Закрывшись в номере, он набрал по междугородному коду телефон в Ленинграде.

— Слушаю вас, — раздался совсем рядом знакомый голос. — Ты, Володя?

— Здравствуй…

— Здравствуй. Ты где? — Голос жены дрогнул. — Мне плохо без тебя, Володя. Ты слышишь меня?

— Слышу. Ребенок плачет наверху?

— Плачет. Он беду чужую чувствует. Ты вернешься — он успокоится. — Жена всхлипнула. — Не покидай меня, Володя…

— Выкинь дурь из головы. Завтра буду дома.

Глотов положил трубку, достал из шкафа чемодан и начал укладывать вещи…

— Ты плохо выглядишь, Кирилл, — сказала жена, когда они сели завтракать. — Опять всю ночь работал. Разве можно так не щадить себя?

— Пустое… — вяло ответил Багров, пытаясь усилием воли подавить саднящую боль.

— Не храбрись. Второй инфаркт перенес.

— К выставке должен закончить картину. Должен! — Багров сжал в кулаки пальцы, под тонкой кожей сине взбухли вены. — Сейчас это главное для меня. Один бы этюд сделать с натуры. Позабылось многое…

Жена вздохнула и, подвинув к себе чашку, молча помешивала ложечкой кофе. За годы совместной жизни она изучила нрав мужа, от нее не укрывалось ни доброе его расположение, ни напускная бодрость, когда он упрятывал в тайники души подступившую к сердцу боль. Угадывала и приходила на помощь. На сей раз, чувствуя надвигающуюся неотвратимо беду, готова была кричать, так как осознавала свое бессилие перед тем, что подползало по-змеиному, леденило кровь.

Удариться бы в слезы, разметать ненавистные краски, потерявшие для нее радужность, слившиеся на мольберте в сгусток запекшейся крови. Разметать бы, выбросить тюбики. Но не смела притронуться в суеверном страхе. Казалось, в них бьется живительная сила, питающая дорогого ей человека. Иссякнут краски, и оборвется его жизнь.

Молчал и Багров. Аромат кофе напоминал горьковатый вкус подгорелой ржаной корки, вызывал во рту приятное ощущение напитка. Когда-то Кирилл любил кофе. Когда-то… За двенадцать километров на гулянку бегал: ботинки перебросит через плечо — и устелет проселком. Таким же манером к утру обратно возвращается. Нынче на третий этаж без лифта взберется и не отдышаться, ртом воздух ловит, что налим выброшенный.

«Ничего, не вечен ты на земле…» — думал Багров. Единственно, чего желал, так это несколько месяцев здоровой жизни. Лишь бы сдать картину, увидеть ее на выставке. Закрыв глаза, представлял прохладный зал, свое полотно в строгой раме, толпящуюся публику. Силился заглянуть в лица и не мог, что-то ускользало, и Багров нервничал, терялся в догадках: приняли работу люди, оценили или остались равнодушны?

— Она мне нравится, — угадывая мысли мужа и пытаясь приободрить, сказала жена. — Ее заметят, уверена.

— Пожалуй…

Багров полагался на ум жены, ее толкование, привык доверяться и ценил добрый совет, трезвое суждение. Поворчит разве для видимости.

Вроде немного полегчало. Багров обратил внимание на погожий день, в кустах сирени за окнами вовсю чирикали воробьи. «Затаилась, — подумал, прислушиваясь к боли. — И ударит исподтишка». Уловки ее изучил, готовился к отпору, чтоб не оказаться застигнутым врасплох. Он привык рассчитывать силы, какая-то часть их в занятости делом должна оставаться в неприкосновенности для противоборства с болезнью. Нет, смерти не боялся, понимал, что перевес на ее стороне. Осознавал и воспринимал надвигающееся спокойно, как закономерность бытия. Не хотел лишь доставлять излишних неприятностей окружающим, терпеть сочувственные ахи да охи.

Первый приступ свалил Багрова в мартеновском цехе Ижорского завода. Кирилл наведывался в цех часто. Любил наблюдать, как управляют люди огнем, как клокочет в белом мареве металл. Если ближе подойти к пышущему сухим жаром мартену, то слышно тяжелое побулькивание.

Нравилась ему, художнику, обстановка — мощные мостовые краны, громадные ковши для разливки стали: черные, обожженные, они покоились на подъездных путях; нравилась грубая одежда — войлочные шляпы и куртки; околдовывало яростное пламя, когда медленно поднимается задвижка печи и завалочная машина подает в раскрытый оранжевый зев очередную порцию шихты. Хобот машины с мульдом напоминает большую ложку. Ручка ложки с телеграфный столб. Мульд скрывается в зеве мартена и замирает. Машинист не торопится, он опытный человек, — с шихтой может попасть вода или камень. Не прогреется как следует и плюхнет в кипящий металл. Жди беды: взрывом всколыхнет сталь, выплеснет на площадку. Помнит Багров один выброс, до пятнадцати тонн ухнуло на завалочную машину. Никто из рабочих не пострадал, а болты с руку толщиной — на них машина держится — как ножом срезало.

Сталевары привыкли к художнику: рисует — и пусть, такая у него работа. И относились с полным уважением — видели, что толк в своем деле он знает. Портреты ижорских сталеваров выставлялись в Ленинграде и Москве, о них с похвалой отзывалась критика.

Похвала была не напрасна: картины Багрова не путали, их отличала правдивость. Характеры раскрывались им определенно, без мелочной подробности и бытовизма. Живопись Багрова казалась несколько жесткой, бедноватой по цветовой гамме. Такая сдержанность диктовалась замыслом, рабочей средой, в которой мерило достоинства — труд, а на слова люди скупы. Но сдержанность не снимала лиризма картин, не нарушала ясности пластического строя. Все концентрировалось на том, чтобы предельно точно и правдиво передать внутреннюю суть человека, его чувства, духовный мир.

В производственной обстановке Багров ощущал себя уверенно. В тот день все складывалось на удивление удачно: поймал он живинку в характере старого бригадира, радовался, что выходит задуманное, получается портрет. Редкая штука — вдохновение, но на сей раз он чувствовал себя всемогущим.

Утром, правда, ныли малость зубы и немели пальцы правой руки, но прошло. И вдруг словно ударили ножом в грудь — не продохнуть, воздух сухой, приторный, и боль, застрявшая меж ребер. Едва доковылял в конторку мастеров…

Второй раз болезнь подстерегла на улице. Опустился на скамейку, благо поблизости оказалась, полез в карман за нитроглицерином и ощутил бездонную пустоту — забыл лекарство. Тихо падал снег, сновали мимо прохожие, а он не мог шевельнуться и позвать на помощь. Обратил внимание свой брат, болящий, запихнул под язык таблетку, «скорую» вызвал.

В больнице Багров томился бездействием, вспоминал пережитое, радовался и печалился. Не все сбылось, что загадывал, хлебнул лиха. Но жил он, старый солдат, честно, не ловчил и не подличал. Повидал на своем веку, удали не занимать. Ходил под пулями, есть что вспомнить.

Да хотя бы эпизод в сорок четвертом, когда напоролись на засаду. Немца тогда только погнали от Ленинграда, наступали без передыха.

Утром все и случилось. Штурмом взяли деревню и двинулись дальше. Командование торопило, чтобы закрепить успех, не дать фашистам собраться с силами. Гитлеровцы не считали свое положение столь уж безнадежным, пытались контратаковать. Сковывала продвижение и весенняя распутица.

Тронулись в путь с восходом солнца. Бойцы, сидя на телегах, в кузовах машин, дремали. И вдруг взрыв — наскочили на мину. Покалеченные лошади, путаясь в постромках, со ржанием бились в грязи. Их пристрелили и попытались оттащить в сторону, чтобы освободить дорогу, но из кустов по колонне ударили крупнокалиберные пулеметы. В панике солдаты бросали технику, разбегались.

Оценить обстановку никто толком не мог, доносились крики раненых и мольбы о помощи, а из ложбины в километре, может несколько больше, выползали танки. Медлить было нельзя: не опамятуются артиллеристы — сомнут танки полк. Багров кинулся к первому орудию. К счастью, пушка не опрокинулась и оказалась развернутой в сторону врага. Наверно, и метнулся сюда потому — автоматически оценил выигрышное положение пушчонки. Рядом с ней валялись разбросанные взрывом снаряды. Подхватил один, зарядил сорокапятку и, прицелясь, выстрелил по головной машине. Не вглядываясь, попал или промазал, послал еще снаряд.

«Тигр» остановился, словно прирос к месту. «Теперь ты от меня не уйдешь!» — зло подумал Багров, оглянулся, чтобы взять снаряд, и увидел подмогу — товарищей по расчету. Новым выстрелом Багров поджег танк. Следом заговорило соседнее орудие, и еще одно.

— Ну, удалая голова, — шутили после боя однополчане, — не сообрази ты, долго бы землю нюхали.

За тот бой получил Багров второй свой орден Славы.

В больнице с пронзительной ясностью осознал вдруг Багров, как мало отведено ему времени, и заволновался. Не смерти боялся, нет, — хотелось завершить картину, ее считал главной, вроде долга перед товарищами по армейской юности. Кто лежал в братских могилах от Днепра до Одера, кто выжил и заканчивал счет дням в нынешней жизни. Встречались изредка и видели, как редеет их строй, все меньше собирается однополчан в годовщину Победы. Напоминали ему о наказе: мол, когда же увидим полотно, сам ведь воевал, изранен, кто же скажет правду, как не ты? Потом перестали говорить, помалкивал и Багров. Рассуждать, собственно, и нечего было: виноват, как ни крути, как ни оправдывайся. И теперь, на больничной койке, понял, что откладывать дальше нельзя, может не успеть.

Ночью Багрову приснился отец. Худой, с темной от загара морщинистой шеей. До последнего часа своего отец проработал в колхозной кузне. За наковальней и умер.

Кузница стояла на взгорке, за околицей. Рядом с ней росли две сосны. В одну вбили гвоздь. Все лето на нем висело помятое ведро с дегтем. Мужики брали мазь щепками, накладывали на оси при смене колес. Иной намажет и сапоги.

Зимой работы в кузнице убавлялось. Отец не торопился по утрам открывать ее, хозяйничал: поил корову, приносил ей сена, расчищал от снежных заносов дорожки. Вечерами плел из ивовых прутьев красивые лукошки и корзины, любил это занятие. Усаживался возле печки на вымытый и застеленный домотканой дорожкой пол, брал распаренные розоватые прутья, и под цурюканье сверчка укладывал прутья. Увлекшись, напевал:

Таким и остался отец в памяти, таким и увидел его Кирилл во сне. Будто сидит в чистой нательной рубахе, плетет лукошко. Поднял голову, посмотрел строго и спросил:

— Худо тебе, сынок?

— Худо, батя, — признался Кирилл.

— В бою разве легче? Когда убиты товарищи, а ты один.

— То в бою…

— И теперь должен подняться, товарищи ждут тебя.

— Нет их. Одни в земле, других разбросало по свету.

— Оглянись, сынок.

Оборачивается Багров, а по дороге, после дождей колесами машин разбитой, солдаты движутся. Вглядывается Кирилл и узнает знакомые лица: шагает весельчак Василий Супрун, лучший наводчик на батарее. Рядом с ним подносчик снарядов сибиряк Петр Климов. Правит лошадьми ездовой Григорий Кравцов — самый старый в расчете, отец троих детей. За орудием идет комбат Хабит Кашпаров. Глаза у капитана — две щелки, смотрит пристально.

— Василий! — бросился к наводчику Багров. — Тебя же у реки Нарев схоронили. Возле города Цеханува!

Не ответил Супрун: улыбнулся широко — мол, живой и невредимый.

Кирилл — к комбату:

— Капитан! Ты на безымянной высоте остался! Врукопашную когда сошлись. На моих глазах тебя эсэсовец ножом ударил. Тому эсэсовцу я саперной лопаткой череп раскроил…

— В строй становись, сержант! — приказал комбат строго. — Высотка та впереди, бой тяжелый предстоит, а место твое пусто.

И шагнул Багров в строй…

Утром долго лежал молча, все обдумывал сон: к чему бы он? И как озарение: вот о чем должна быть картина! Бой за высоту, на которой полегла батарея. При обходе сказал врачу, как отрезал:

— Выписывайте. Хватит мне бездельничать.

Врач уловил в голосе холод, присел на табурет, пульс послушал.

— Считаю долгом предупредить, — сказал тихо. — Сердце ваше израсходовало запас сил. Не переутомляйте себя, остерегайтесь.

— Постараюсь, доктор.

— Прощайте…

— Прощайте.

Старенькие мостки едва не касаются дощатым настилом воды. Ясное июльское утро. Река не шелохнется, только вскидываются, гоняясь за мошкарой, уклейки. На краю мостков мужчина ловит рыбу. Он лежит на раскладушке, ноги укутаны одеялом. Насаживает на крючок червя, забрасывает уду подальше и неотрывно смотрит на поплавок. Красная маковка на конце лески дрогнула и погрузилась в воду. Рыбак ловко подсек добычу и потянул на себя. Крупный окунь, вильнув в воздухе хвостом, упал на одеяло…

Прогибаясь под тяжестью бегущих, зашлепали доски настила. Босоногие пацаны с удочками остановились возле раскладушки, пораженные необычным зрелищем: удит человек рыбу лежа. Подобного в этих местах не доводилось видеть. Мужчина тем временем снял окуня с крючка. Старший из парней подошел поближе, заглянул в ведро и не сдержал восхищения:

— Порядочно наловили!

— Ты как думал? — ответил лежащий и подмигнул: мол, знай наших.

Разговору помешала поклевка. Удильщик сделал подсечку, леска натянулась, и на мостки шлепнулась красноперая плотвица.

— Дяденька, почему вы так ловите? — не утерпел мальчишка, хотя и понимал, что в рыбацком деле не все высказывается и не каждый вопрос к месту. Рыбаки — народ с причудами, у любого свои секреты.

— Тут, брат, тайна, — с серьезным видом ответил мужчина. И махнул рукой: — Ладно, тебе открою. Хлопец, вижу, хороший. Новый метод опробую. В городе теперь так и удят, с раскладушки. Ты вот местный, реку знаешь, а без рыбы идешь. У меня, гляди, полведра. Потому как не пугаю рыбку, спокойно ей завтракать не мешаю. Заранее раскладушку принес и лежу. Кто без понятия, тот сапожищами топает или того хуже — забредет в воду по колени. Рыба видит и слышит, потому и обходит стороной. Какую наживку ни закинь.

— А-а… — У парнишки загорелись глаза.

Подошли двое. По всему видно, что городские: в броднях с помочами, брезентовые штормовки нараспашку.

— Есть на уху, Петя? — спросил один и, присев на корточки, запустил руку в ведро, выловил линя с белым брюшком. — Ух ты! Да тут и на жаренье хватит!

— Сматывай, Петр Федорович, удочки, — сказал второй, — женщины к завтраку заждались.

— Пора, пожалуй. Ведро и раскладушку сразу заберем?

— Чего лишний раз бегать!

Лежащий откинул одеяло, товарищи как бы в шутку подняли его во весь рост. Рыбак обнял друзей за плечи.

— Пошли? — спросили его.

— Пошли.

И зашагали двое, удерживая третьего. На берегу свернули к стоявшим под березами «Москвичам».

— Дяденька-то… инвалид! — придя в себя, сказал мальчишка. — Ноги не ходят, а он — шутки шутит…

Так далеко из родного села Мария Ивановна не уезжала. В Чернигов, областной центр, верно, выбиралась: событие в жизни, если признаться. В селе каждый дом ведом, люди родные, а в городе толчея — ни передохнуть, ни посоветоваться, спешит народ мимо тебя. Обескураживало, что человек старается не замечать другого, чтобы тот, в свою очередь, не пристал, чего доброго, с разговорами. Потому и терялась, удивлялась давке, привычке есть на улице, бесцеремонности молодых.

Да и некогда надолго из дому отлучаться: коровок на ферме не покинуть, дояркой в колхозе робила, и у самой какое ни на есть, а хозяйство. День за днем как заведенная: с дойкой управилась, на огород спешит — то сажать время приспело, то прополоть грядки надо. Отстать от соседей стыдно, не ледащая. Самой хочется и огурчик вырастить, и помидор, искони так заведено.

Успевала, никто не укорит. Лучшей дояркой колхоза сколько годков признавали, на Доску почета заносили, депутатом сельсовета избирали. Доильных аппаратов поначалу не знали, на руки надеялись. Иная из доярок сдаст молоко да в тенечке и прикорнет, накинув косынку на лицо. Спит, а пальцы и у сонной знай сжимаются, за соски дергают.

Теперь на пенсию вышла. Сын прислал за ней невестку, наказав не возвращаться без матери. Оно и правда, внучата давно в школу бегают, а бабушка не понянчилась с ними. Ехать можно, за курами да кабанчиком в ее отсутствие соседка присмотрит. Узнала, что Марию Ивановну сын забирает, взялась хозяйничать. Еще и голос повысила: мол, колебаться и раздумывать нечего, куда это годится — деток не проведать. Работу, будь она неладна, в селе не переделаешь.

Согласилась Мария Ивановна лететь к Балтийскому морю, там и служит сын, большим кораблем командует. В сельмаге купила внучатам подарки, конфет рассыпных. Конфеты теперь не в диковинку, а только с пустым чемоданом ехать негоже.

— Собралась-таки? — остановив на улице, спрашивали женщины.

— Невестка за тем и приехала. Одна, говорит, не могу возвратиться. Такой наказ даден…

Ей легко было произносить слова эти, радостно: какого сына вырастила, капитан первого ранга, командир крейсера! И мать не забывает, чтит. Не оставит одну на старости, к себе заберет.

В день отъезда Мария Ивановна совсем с ног сбилась. Курицу ощипала, тесто для пирогов поставила, принесла крынку меду, сала два куска.

— Ой, мама, да куда столько! — пыталась отговорить невестка. — Сало еще зачем? У нас его и не ест никто.

— Как — не ест? Сало украинское особое, хлебное. На нем яешню, картошку поджарить — смачно. Борщ заправишь салом, аромат на всю хату. Не скажи, разве сравнишь с покупным! Опять же, в магазине все денег стоит, а тут свое…

— Тяжесть какая! В поезд пока сядем, а в Киеве до аэропорта еще добираться.

— Тяжесть! Как же я на базар ходила? Перевяжу рушником ручки двух кошелок, через плечо перекину и пять километров поспешаю по холодочку, чтоб успеть к обеденной дойке обратно. Молоко, куриц продам, а возвращаюсь не с пустыми кошелками — хлеба буханки четыре куплю. Сейчас его в лавке сколько желаешь, белый и житный, а тогда…

К обеду ближе пошла к бригадиру, чтоб дал подводу или машину доехать до станции. Подкатил к вечеру грузовик, шофер посигналил. Перед уходом из хаты Мария Ивановна присела на лавку, окинула взглядом комнату: портреты отца и матери под рушниками, фотографии на стене, где и молодость, и замужество, где дети ее — две дочки и сын. Как ни трудно было одной после смерти мужа, а подняла на ноги, образование дала. Дочери университет закончили, сын — Черноморское высшее военно-морское училище имени Нахимова, затем и академию. На фотокарточках он в курсантской форме — молоденький, бескозырка чуть набекрень, золотые якорьки на погонах. Снимался сразу после присяги, в первое увольнение. Новенькая суконка еще не обмята.

Вспомнила, как приехал в отпуск, вишни только поспели. Калитку распахнул, во двор вбежал, рад-радехонек. В хату провела, она вроде бы низкой для сына стала, потом догадалась: вырос ее Михаил, в плечах раздался. Не усидел в хате, переоделся — и на огород. Огурцы собрал, полное ведро принес. Затем в сад ушел, вишню обрывать.

Наглядеться не могла, а сердце от жалости разрывалось: военный, не удержишь возле себя. Виду не подала, а ночью подушка мокрая от слез была. Отговорить бы от службы, в колхозе мужские руки нужны, но воспротивилась себе, приняла тревоги материнские, утешаясь тем, что других не коснется подобное. Должен кто-то землю оберегать. Видно, сама собою держалась в ней извечная женская ответственность за продолжение жизни. Полагала, что мир будет надежнее, если служит Михаил, плоть и кровь ее. Мать, она ненавидела войну, признавала только то оружие, которое защищает. Сын избрал ратное дело — благословила. Если бы он направил оружие на слабого, принес горе и слезы кому-то, она прокляла бы его и вычеркнула из памяти. Как мать любила свое дитя, одна была вправе судить или оправдывать перед людьми по содеянному.

Сын творил добро. Цену ему Мария Ивановна знала. Осиротевшая в войну, страданий насмотрелась. Большое ли село Великий Злеев на Черниговщине, но почти в каждой хате ведома боль утраты — кто на фронте сгинул, кто в Неметчине здоровье надорвал. В селе Козары каратели сожгли в одночасье без малого пять тысяч жителей. Не пощадили фашисты ни стариков, ни детей. Так и лежат в одной могиле матери, сыновья, невестки, внуки.

Чтобы не повторилось подобное, носит форму Михаил. Фотографию его, уже капитана третьего ранга, повесила в красный угол. Там и стоит за лампадой. На икону да на сына молится. Вернее, за него, чтобы здоровым оставался, война не грянула. Первым ведь уйдет по тревоге. Подумает о том — замрет сердце в страхе: на море служит — ни бугорка, ни ровика, где голову приклонить.

Перед селом не краснела за сына, гордая ходила. Знают люди, как трудно ей было поднять детей. Пошла вроде жизнь в гору, а тут муж у нее умер. Попросилась на ферму да двадцать годков и доила коров, собрать бы то молоко воедино… Дети и отвлекали от гнетущих мыслей, не давали впасть в отчаяние. О себе не тужила, спроси сейчас кто-нибудь ее о прошлом — не знала бы, что и ответить. Все в работе и в работе, на ферме и дома. С восходом солнца на ногах, закрутится так порой, что и поесть забудет. Каждую копеечку детям откладывала, только бы учились. Сама лето босая ходит, юбку на смену не справит. Вознаграждала себя тем, что на людях девочки и хлопец не хуже других выглядят — и обшиты, и обстираны.

С продвижением по службе Михаил наезжал в отчий дом реже. Мария Ивановна понимала: сын на корабле, многие месяцы в плавании. По письмам научилась угадывать, где на сей раз находится, в каких морях — в северных широтах или в Средиземноморье. Так и жила ожиданием, пытаясь представить корабельный быт, вахту в штормы, под палящим солнцем. В будничных своих хлопотах по хозяйству она тешилась приездом сына с семьей, готовилась, чтоб не застали врасплох. Запасала соленья, компоты, держала кур, чтоб не бегать к соседям за яичками. Звякнет ли щеколда калитки, машина прогудит — спешит к окну и глядит, не пройдет ли кто к порогу по дорожке, которую вымостил кирпичом когда-то хозяин. Тихо вечерами в доме, из старенького репродуктора — он висит на одной петле под зеркалом — льется музыка…

Теперь ехала сама в гости к сыну. В поезде никак не могла уснуть. Ей казалось, уж очень медленно тянется скорый, останавливается, считай, возле каждого столба. А поезд мчался сквозь ночь по графику, и утром они были уже в Киеве. На привокзальной площади взяли такси, поспешили в аэропорт.

В Калининграде сын Марию Ивановну не встретил. Вместо него, взяв под козырек, ей представился молодой капитан-лейтенант. Невестка не проявила беспокойства, а Мария Ивановна разволновалась. В селе как ни заняты сын или дочь, но к поезду придут. Не то обидят, перед людьми родителей на смех выставят. Капитан-лейтенант, видно, уловил растерянность, пояснил:

— Крейсер на учениях. Объявлены по всему флоту.

Ракетный крейсер «Грозный» держал в эту пору курс в район огневой подготовки. Предстояло нанести удар по береговой авиационной группировке «противника». Стрельбы, как говорили прежде, главным калибром — экзамен для экипажа перед дальним походом, проверка мастерства мерками современного боя. Противоборствующая сторона не дремлет, постарается использовать надводные и подводные силы, пойдет на любые тактические хитрости, чтобы перехватить инициативу, навязать свои условия.

Пинчук понимал это, был готов к любой неожиданности. С мостика ходовой рубки капитан первого ранга посматривал на море, подернутое сырой дымкой тумана.

Михаил Федорович принял крейсер под свое командование два года назад, а служил на нем с лейтенантов. Окончив высшее военно-морское училище, он командовал батареей, дивизионом, ракетно-артиллерийской боевой частью. В нее входит и главный ракетный комплекс — длинная рука, как говорят матросы. Продвигался по службе быстро, досрочно получил звание капитана третьего ранга, окончил академию, досрочно стал и каперангом. Опыта набирался под началом бывшего командира корабля Волина Александровича Корнейчука, ныне контр-адмирала.

Принял крейсер, а тут и выход в море. Вот уж из огня да в полымя. Туман как молоко, ревуны в нем задыхались. Рассеялась пелена немного, дали «добро» на выход. Тихо отошли от причальной стенки, два буксира осторожно развернули крейсер возле мола, отдали концы. И тут опять туман накатил, упрятал и мол, и берега канала. Командир соединения молчит за спиной Пинчука, не мешает. Не растерялся Михаил Федорович, только фуражку надвинул на лоб.

— Выставить впередсмотрящих! — приказал по рации. — Встать с правого борта! — И в машинное отделение: — Кормовой эшелон! Самый малый вперед!

И вышел из узкости, считай, на ощупь.

Сегодня «Грозный» — отличный корабль, за ракетные стрельбы шесть раз награжден призом главнокомандующего ВМФ, завоевал два кубка на вечное хранение, по огневой подготовке занимал первые места по Военно-Морскому Флоту.

В зоне действия торпедных катеров капитан первого ранга взял в руки микрофон со скрученным в пружину шнуром:

— На боевых постах! Усилить наблюдение!

Крейсер проходил опасное место — близость берега, мелководья сковывали маневр. «Противнику» только на руку. Прибрежная зона со шхерами — самое подходящее укрытие для торпедных катеров, ни один локатор не обнаружит.

«Грозный» как бы ощетинился, готовый к любой неожиданности. Антенны станций, похожие на паруса, ощупывали невидимыми импульсами простор моря и заоблачную высь, прослушивалась и глубина. Море в наушниках гидроакустиков мерно дышало, наполненное жизнью рыбьих косяков. Напряженно всматривались операторы в подсвеченные зеленоватыми лучами экраны. Большая идет охота, стае юркой салаки не прошмыгнуть. Старый тральщик на дне, обросший водорослями парусник — все ощупывают сигналы пеленгатора.

Вспыхнули вдруг фосфорическим светом отметины на экране станции надводной обстановки, застыли рисовыми зернами. Замер старшина первой статьи Вячеслав Морозов, только сердце учащенно бьется. Обежал электронный луч по кругу, и опять зеленоватый всплеск! Четко выделяются зерна. Вот она, цель! Катера затаились под прикрытием берега, но холодный луч локатора все же отличил металл.

— Обнаружены торпедные катера! — дрогнувшим голосом доложил Морозов. — Пеленг… Дистанция…

Вырвались катерники на простор, мелководье им не помеха, легли на боевой курс, но поздно. Принял данные боевой информационный пост крейсера, выдал обстановку на главный командный пункт.

— По катерам — справа… Дальность… Огонь! — приказывает Пинчук.

Отрывисто бьет артиллерийская батарея. Воздух будто раскалывается, редеет от выстрелов, слившихся в очереди воедино. Скорострельность зенитных установок бешеная. Такая очередь катер или самолет буквально раскраивает.

«Противник» маневрирует, заходя для новой атаки, но комендоры главного корабельного старшины Сергея Германчука опять встречают катера плотным заградительным огнем. Германчук невысокого роста, щупловат, но за пультом станции управления он вырастает в богатыря, которому подвластна такая, мощь, по силам неотразимый удар. В рубке, начиненной приборами, подсвеченной лампами, главный корабельный старшина поистине похож на бога артиллерии. А он из рабочей семьи, сам до призыва на флот успел поработать слесарем по ремонту оборудования на заводе искусственного волокна в Гомельской области.

Пытаясь выравнять положение, «противник» вводит в бой новые силы. На главный командный пункт «Грозного» докладывают о самолетах. Выдаются данные целей командиру второго дивизиона. Истребители идут на бреющем, делать на такой высоте зенитчикам нечего. В бой вступает второй ракетный дивизион. Пеленг и дистанцию до самолетов Пинчук вводит на стрельбовую станцию. Операторы взяли цель в строб, попросту выполнили наведение. Теперь корабль и самолет как связанные одной нитью.

— Цель сопровождаю! — докладывает командир дивизиона. — Цель в зоне!

«Грозный» на боевом курсе.

— Пуск! — резко бросает капитан первого ранга.

Через мгновение слышатся громовые раскаты. Ракеты красными молниями устремляются навстречу низколетящим целям. Они неотразимы, испепеляющи.

И тут же доклад гидроакустиков:

— Обнаружена подводная лодка! Пеленг… Дистанция…

«Противник» пытался воспользоваться моментом. Надеялся проскочить в ходе воздушного боя, когда внимание боевых постов на крейсере приковано к самолетам. Лодка маневрирует, идет на хитрость: экран гидроакустической станции забит помехами. Но акустики переключаются на резервный канал и цепко удерживают контакт.

— Атака подводной лодки! — отдает Пинчук приказ.

Черед действовать минно-торпедной команде. Из боевого погреба поданы реактивные бомбы. Развернулись в нужном направлении бомбометы.

— То-о-овсь! Залп!

Обдавая огнем установку, заволакивая надстройку горячим дымом, с воем уносятся бомбы. И вскоре глухие удары по корпусу крейсера из-под воды — отзвук разрывов.

«Грозный» вошел в район огневой подготовки. Пинчук с офицерами склонился над прокладочным столом. На карте карандашный след, штурман нанес курс корабля. Он неумолимо приближался к заданной точке. Наглухо задраены люки и переборочные двери, безлюдным кажется корабль. Но разворачиваются, блеснув гранями призм, визиры, ощупывают морскую даль, вращаются на мачтах антенны. Включены системы управления и приборы предстартового контроля ракетных батарей. Открываются могучие броневые щиты, и первые ракеты подаются в шахты.

— Первый дивизион! Принять целеуказание!.. Цель береговая! По авиационно-ударной группировке два ракетных залпа!..

— Есть два ракетных залпа! — отвечает командир боевой части.

— К первому залпу готовить!

Как измерить физическую и нервную нагрузку, какую выдерживает командир корабля или командир боевой части в такие минуты? Принять информацию с боевых постов, выдать данные на станции управления… А случиться может всякое как раз в момент самый неподходящий, когда счет на секунды. В одну из стрельб отказал микровыключатель, сигнал на антенны не ушел. Ракета по сути оказалась неуправляемой, значит, могла пройти мимо цели. Командир стрелковой батареи, молоденький лейтенант, растерялся. Помогли в критический момент опыт, хладнокровие командира, который вычислил место неисправности. Значит, в эти секунды его мозг сумел охватить огромный комплекс, проследить в сложном переплетении схем путь сигнала.

— Высота полета установлена! — доложил командир БЧ.

Пинчук мысленно похвалил офицера. Время на подготовку ракет к старту сократил. Минуты, но как их может не хватить в настоящем бою!

— Включить борт! Начать проверку ракет!

— Готов к запуску маршевых двигателей! — отозвался командир дивизиона.

— Запустить маршевые двигатели!

— Полный газ! Готов к пуску!

— Пуск разрешаю!

От могучей силы ракетных двигателей крейсер как бы осел на воде, оттолкнул от себя ракету. Выдвинув крылья, со сминающим барабанные перепонки ревом она рванулась в мглистое небо.

Когда вышли на связь, раздался голос командира соединения:

— Благодарю за образцовое выполнение задания!

К исходу третьих суток «Грозный» взял курс на родную базу. Море лежало темное, как бы отяжелевшее, ветерок тянул по воде белоснежные космы. Все вокруг казалось привычным и будничным. За кормой кружили чайки. Припадали к воде и вновь взлетали. У горизонта маячили рыболовные сейнеры. Крейсер зарывался в волну, белопенная вода скатывалась по палубе. На юте курили матросы.

Белое свадебное платье было к лицу. Дочери помогали матери наряжаться, нахваливали. Платье нравилось и самой Марии Александровне.

— В девичестве не могла в таком наряде походить, так хоть на своей золотой свадьбе покрасуюсь, — сказала с улыбкой.

— Мам, ты у нас красавица! — заметила Галина, старшая из дочерей.

— Красивая!.. — войдя в комнату, не сдержал восхищения Иван Малофеевич. — Сколько прожили вместе, а все не налюбуюсь…

— Будет вам, захвалили!

С шутками большая семья Глазковых усаживалась за стол — сыновья и дочери, зятья да невестки, внуки. Мать с отцом на почетном месте — их золотая свадьба. В честь такого события открыли шампанское, собравшиеся дружно поднялись, прозвучало традиционное «горько!». Мария Александровна засмущалась: целоваться на виду у взрослых детей… Но подчинилась обычаю, нежно обняла почтительно склонившегося перед ней мужа. Высок ее Иван, статен и на восьмом десятке, чуб только инеем седины прибит.

Слово попросил сын-майор:

— Примите, отец и мать, от всех нас благодарность за ласку и заботу. За то, что вырастили, в люди вывели. Живите долго, на радость нам.

Говорили зятья и невестки, детишки читали стихи, танцевали. Смотрела Мария Александровна на мужа, на детей и большего счастья не желала. Вырастила сынов и дочек, внуков дождалась, их у нее двадцать; даже если соберутся только те, кто поближе, — квартира на Красном проспекте в Петродворце полна звонкоголосого шума. В детской комнате видит сны маленькая Мария. Когда она появилась на свет, сын Вячеслав так и сказал: «В твою честь, мама, назовем». А с фотографии на стене улыбчиво глядит внук. На оборотной стороне старательно выведено: «Деду Ивану от Ивана».

Велик род Глазковых, и ни за одного не стыдно. Да разве и могло сложиться иначе?! Не в лени растили детей Иван да Марья, не потворствовали баловству. Укоряли, правда, за излишнюю доброту и доверчивость — мол, осмотрительнее быть надо. Только худое не приставало, а доброе умножалось. Благодарили они государство за помощь и поддержку, без этой опоры не поднять бы на ноги детей. Все образование получили, профессии нужные выбрали.

За полночь схлынуло веселье. Уложила мать приехавших детей. Спали мужчины, а она обходила их в праздничном своем платье, останавливалась у изголовья, вспоминала, как рожала каждого, как кормила грудью. Близнецы Игорь и Олег в Москве живут, оба майоры. Вячеслав — этот с семьей при матери, в Петродворце, Николай в Ленинграде обосновался, работает на «Красном треугольнике». Не скажешь, что Глазковых раскидало по белу свету. В Петродворце прописаны дочери Татьяна, педагог по профессии, двойняшки Лариса и Валерия. Тогда, в тридцать девятом, Иван сына ждал, имя ему решил дать в честь Валерия Чкалова, а тут девочки, да две сразу. Одну из них и назвали Валерией. Обе, как и Вячеслав, трудятся в объединении «Петродворцовый часовой завод».

Подошел Иван Малофеевич.

— Прилегла бы, — сказал с лаской. — Завтра опять весь день на ногах будешь, как заведенная.

— От радости разве устанешь, Ваня? Да и спать не буду. Всколыхнули дети прошлое…

— Уж набедовалась ты.

— Как ни трудно приходилось, а не подличали, жили достойно. Краснеть не приходится. Что мы государству, что оно нам — все поровну, неделимое целое и есть.

— Правду говоришь: неделима наша жизнь со страной…

Расписались Иван да Мария, когда на руках уже двух дочек имели. Познакомились в Лигове молоденькие, с первого взгляда влюбились. Иван в милиции работал, жил в общежитии. Мария привела его в свой дом, отцу и матери представила как мужа. Всплеснули те руками — узнать бы человека не мешало, что ж так, словно в омут? Не прислушалась дочь, да и поздно внимать совету: под сердцем уже дитя Ивана носила. А он красавец был: высок, брови вразлет, чуб черный. Встретит Мария вечером его с поезда — все страхи будто ветром сдует, забудет о себе самой. Что ни год рожала Ивану девочек, крепких да голосистых.

— Ничего, сынов тоже дождемся! — шутил муж, целуя Марию в очи.

Седьмого ребеночка ждали, рожать Марии вот-вот, а тут война. Ушел Иван 22 июня на призывной пункт в Урицк и как в воду канул. Фронт подкатил к Лигову, бои завязались страшные. Налетели в очередной раз самолеты, кинулась Мария с детишками в погреб, тут и схватки начались. Приняла роды бабка Приса. Выбралась Мария под вечер с запеленатой в юбку малюткой, а по картофельному полю, рассыпавшись цепью, приближались автоматчики — форма чужая, рукава, закатанные до локтей…

Ходили гитлеровцы по домам, выгоняли людей на улицу. Только и успела Мария захватить узелок с пеленками да швейную машинку без станка. Близнецов усадила в коляску, новорожденную привязала к себе платком, а старшенькие уже сами шли. Долго гнали толпу, потом в товарных вагонах повезли. Под Веймарном высадили и опять гнали по размытой дождями дороге. Поняла Мария, что ждет ее детей что-то страшное, бежать решила. Ночью велела девочкам ползти в лес, сама с малюткой — следом. Охрана не бросилась в погоню. То ли не хватились, то ли рукой махнули: мол, куда денется, кругом немцы.

После долгих плутаний выбрела Мария к деревне Извоз. Постучалась в крайнюю избу, что к болоту и лесу поближе, — на тот случай, если фашисты нагрянут. Приютили добрые люди семью. Как выжила в голодный год, Мария Александровна и ныне дивуется. Машинка и спасла: всю деревню обшивала — кому юбку, кому кофту или пиджачишко. Так и перебивалась. А то пойдет на болото, клюквы наберет, едят дочки горстями.

Но свалилась сама в тифу. Оглохла и ослепла, молоко в груди пропало. Не помнит, сколько металась в беспамятстве. Рассказывали после, что кричала в жару, Ивана звала, бежать порывалась, из-за чего и привязывали. Когда возле дома появились полицаи, запихивали ей в рот тряпицу, чтобы спасти от расстрела и саму, и девочек. Тифозных гитлеровцы не щадили. Пошло на поправку, но грудную дочку уберечь не смогли уже, умерла она. На болотах застудилась и самая старшая. Похоронит ее Мария уже после войны.

Стал Осьминский район партизанским, пахала Глазкова колхозное поле, сеяла, в жатву вязала снопы и молотила. Трудолюбием заслужила почет. Когда погнали фашистов, засобиралась домой. Верила, что живой Иван, разыскивает ее с детьми. Вдруг приедет на родное подворье, а никого нет. Уговаривал Скурдинский остаться, корову обещал. Поблагодарила за щедрость, но на своем настояла. Дали подводу, чтобы до Молосковец довезти, а в награду за труды выделили козочку. С козой и добралась до Лигова.

Иван ее воевал пулеметчиком. Трижды был ранен, дважды контужен. Первое ранение в живот получил под Русско-Высоцким в начале войны. Умирал Глазков на поле боя, истекал кровью. Набрела на него местная женщина, на себе перетащила в деревню, спрятала. В семье Верещагиных его и лечили. Потом был ранен солдат на Карельском перешейке, еще раз — при освобождении Лиепаи. Словом, не прятался за чужие спины, что подтверждают медаль «За отвагу», ордена Красной Звезды и Отечественной войны. В госпитале и нашла его весть о семье: что живут жена и дети в Петергофе.

Приехала Мария в Лигово, а ее не пускают: минные поля кругом, в крапиве тела фашистов догнивают. Военный увидел ее с дочками, подобрел лицом:

— Спасибо, мать, что сберегла детей. Поезжай-ка ты в Петергоф, полегче там. Предупрежу, чтоб встретили.

Верно, на станции ее окликнул шофер. Посмотрел на козу, руками развел:

— Детей заберу, а с кормилицей пешком до исполкома добирайся.

Город лежал в руинах, но нашли семье угол, помыли детей в бане, одежду прожарили. Поселилась Мария на Зверинской улице, возле самой канавки, чтобы было где пасти козу. Так и мужу отписала. Крыши в доме нет, окна высажены. Зарядили дожди — штукатурка на голову обваливается. В жакте только обещали ремонт. Пошла в слезах к председателю исполкома, а попала на первого секретаря горкома партии Александрова.

— Чуткий был человек. Не помню, к сожалению, его имени и отчества, — рассказывает Мария Александровна, перебирая старые фотографии.

— Выслушал он, материальную помощь распорядился семье выдать. А утром прибыли печники и кровельщики. Печь круглую нам поставили, плиту, крышу сделали и окна вставили. Не страшно зимовать…

Перед октябрьскими праздниками приехал ее Иван. Сошел в Петергофе с поезда, дело к ночи, а куда идти — не знает. Заметил солдата местный старик, поинтересовался, куда путь держит служивый, чего пригорюнился.

— Семью ищу, жену и дочек. — И назвал Глазков детей по имени.

— Да никак ты Иван? Ждут тебя! Мария возле деток, как наседка с цыплятами. В ноги ей поклониться не грех, не срамит фамилию мужа и честь материнскую. А уж письмо твое получит — рада-радешенька, несет напоказ всем, рассказывает, какой ты видный да заботливый.

Зажили вновь Иван да Мария в любви и согласии. Предлагали солдату должность прораба — отказался. Семью кормить надо, заработков бы побольше, хватит жене надрываться. Набрал Иван бригаду маляров, начал трудиться в ремстройуправлении. Что мастерком, что топором владел одинаково споро, в стахановцы вышел. Дома и дворцы ремонтировал, школы и детские сады. Знали Глазкова не только в Петергофе, но и в Ломоносове, Репине, Зеленогорске. Однажды пригласили его в исполком: поступили подарки, кули с женской одеждой.

— Выбери своей Марии обнову, — сказали. — Другое бы ей в награду, но уж до лучших времен подожди.

Приглянулось пальто. В нем и ходила Мария несколько лет. Отменили в городе карточки, достаток постепенно появился, а она все не могла забыть доченек, которых не сберегла в войну. И как бы в оправдание свое родила сначала Николая, потом Валентину и Татьяну, Вячеслава, Олега с Игорем.

Своих детей в доме куча и за других болеет. Сколько ребят помнят ее доброту и ласку… Не раз приводила Мария к себе Витю Титова. И обстирает, и накормит. А то ночью наведается к сироте: не полез бы воровать. Давно Титов сам отец семейства, но не забыл доброту тетки Марии, зовет ее второй матерью. Как и Юрий Мурвай. Отец его погиб, мать умерла от голода. Приехал мальчишка с Урала, а податься некуда. И жил Юрка в семье Глазковых до той поры, пока не определили его в нахимовское училище.

Когда кормила одного из сыновей грудью, зашла в милицию по делу как член родительского комитета. Участковый Бокарев за голову держится, а на столе дитя надрывается.

— Мать при родах умерла, а отец пьянчуга. Ребенка подбросил и скрылся…

Мария Александровна взяла младенца на руки, кофточку на себе расстегнула.

— Ты что, кормить надумала?.. — опешил милиционер. — Вдруг заразный…

— Отвернись, бесстыжий. Не умирать же подкидышу.

Унесла Леню Яковлева домой, отпуск взяла за свой счет, никак иначе не управиться, да два месяца и делила молоко свое. Определили потом Леню в дом малютки.

Родились в семье десятые — Олег и Игорь, пригласили Марию Александровну в исполком Ленсовета, вручили торжественно орден «Мать-героиня». При награждении председатель исполкома поблагодарил за детей и спросил ее, в чем нуждается. «Хлеб теперь есть, спасибо, — ответила она, — а вот с жильем трудно. Две комнаты на семью…» Через несколько дней предоставили Глазковым четырехкомнатную квартиру на Красном проспекте. В ней и золотую свадьбу справили.

Радовалась Мария Александровна: детям от государства денежная помощь, одежда по талонам в школе. Были, конечно, обиды: из зависти кто и плохое ляпнет. Но худое, верно, не приставало, а доброе умножалось. Сама кассиром работала, открывала Большой дворец, а под конец — музей «Коттедж».

Дети подрастали, определялись, играли в доме свадьбы. Младшие учились: Татьяна — в музыкальном училище, Олег с Игорем поступили в Высшее военное училище имени Верховного Совета.

Поехала однажды к ним в Москву. Занятия шли. Замерзла, ожидая возле проходной. Выбежали сыны ее, повели в казарму, усадили ближе к теплой батарее. Сапоги с нее сняли, на пальцы дуют. А тут начальник училища вошел. Подхватились курсанты, замерли по стойке «смирно».

— Почему посторонние в помещении? — строго спросил генерал.

— Мама наша… Десятые мы у нее…

Генерал сразу изменился в лице, подтянулся, под козырек взял:

— Спасибо, мать, за детей… — И поцеловал руку.

Я посетил дом Глазковых в светлую пору золотой осени. Полыхали клены, сквозили березы, алели гроздья рябин. Мария Александровна и Иван Малофеевич потчевали чаем и рассказывали о детях, о предстоящей поездке в Казань — ждут правнука, седьмым будет у них. Решили, что поедет прабабушка в парадном костюме, есть такой — темно-синий, юбка и жакет, на нем три ордена «Материнская слава» и орден «Мать-героиня». Говорили муж да жена, до седых волос сохранившие искреннюю привязанность друг к другу, нежность. Не сломили их трудности, не сделали черствыми. И покоряла очищающая сила добра.

— Мы свое прожили честно и достойно, — сказала Мария Александровна на прощание. — Теперь детям да внукам тропку торить. Только бы войны не было…

Шел по Красному проспекту к вокзалу и все думал о большой семье Глазковых, людях добрых и совестливых, прилежных, где бы они ни трудились. И звучал в ушах так любимый Марией Александровной романс: «Гори, гори, моя звезда…»

Моросил дождик, но вот выглянуло солнце, золотом полыхнул парк, а над домом, где живут Глазковы, над проспектом набирала воду семицветная радуга. И вспомнил поверье: оказаться под радугой — жить в счастье. Видно, правду говорят…

Дом, в котором живет генерал-лейтенант Федор Никитич Ремезов, типичен для старой части Петроградской стороны: проходные дворы-колодцы с пристроенными гаражами, слесарными мастерскими, дворницкими. Поплутаешь изрядно, пока отыщешь нужный подъезд. У генерала квартира в тупике, света и воздуха маловато, но он не любит говорить о быте.

Худое строгое лицо, острый взгляд. Чувствуешь, что этот седой человек — один из командармов военной поры — поднимал в атаки полки и дивизии, и они, послушные его приказу, громили врага с дерзкой отвагой и неукротимостью.

Когда заходит речь о Великой Отечественной войне, генерал-лейтенант Ремезов не любит однобоких суждений о горьком нашем отступлении в первые недели битвы с фашизмом. Как командарм, считает, что в тех кровопролитных боях проявлялась стойкость духа советских солдат. И не их вина, что отступали, делили патроны наравне с хлебом.

Командарм Ремезов…

Мало что говорит молодежи фамилия. Спроси о Блюхере, Жукове, Рокоссовском или Коневе — знают. А ведь в одном ряду с ними шел и Ремезов. С его именем связано одно из первых в истории войны сообщений о нашем контрнаступлении:

«В последний час» за 28 ноября 1941 года: «Части Ростовского фронта наших войск под командованием генерала Ремезова, переправившись через Дон, ворвались на южную окраину Ростова…» Первое известие о контрударе советских войск, пишет маршал Александр Михайлович Василевский, которого ждали с самого начала войны, что вот начнем громить фашистов. Узнав об этом событии, Верховный Главнокомандующий направил войскам телеграмму: «Поздравляю вас с победой над врагом и освобождением Ростова от немецко-фашистских захватчиков. Приветствую доблестные войска 9-й и 56-й армий во главе с генералами Харитоновым и Ремезовым…»

В дальнейшем приветствия Сталина войскам-освободителям стали традицией.

Так получилось, что впоследствии Ремезов как бы остался в тени, слава обошла его. Соратники становились маршалами, как Иван Игнатьевич Якубовский и Сергей Семенович Бирюзов, а Ремезов начал войну в звании генерал-лейтенанта, в этом звании и закончил ее. Однако Федор Никитич ни о чем не жалеет, Родину защищают не за награды и звания.

Неотделима судьба Ремезова от армии, истории Вооруженных Сил. Слесарь Каслинского чугунолитейного завода, он добровольно вступил в мае 1918 года в РККА. Под командованием Василия Константиновича Блюхера начальник станкового пулемета «максим» Ремезов громил колчаковцев, был ранен. В 1920 году вступил в партию большевиков. Учился в Вятке на командирских курсах. В звании краскома принял под свое начало роту 255-го рабоче-крестьянского полка, командовал которым Михаил Степанович Шумилов, впоследствии генерал-полковник, отличившийся в боях за Сталинград.

В начале тридцатых Ремезов уже командир полка в Приволжском военном округе.

— Молодые были, жили без оглядки, — говорит Федор Никитич. — Во время очередного общевойскового смотра мой полк занял первое место по округу. От командующего — им тогда был Шапошников — получил в награду золотые часы, а от комкора Примакова, лихого кавалериста, рубаки, — коня ахалтекинской породы. Какой был конь!.. Буланый с черной гривой. Легкая голова, длинная шея, сухие ноги… Снится тот конь. Подарил я его в недоброй памяти 1937 году командиру Челябинского артполка Чегиа.

Нашим округом в это время командовал герой гражданской войны Иван Федорович Федько. Неладное тогда происходило в армии, — стоит вспомнить печально известный февральско-мартовский Пленум и последовавшие аресты военачальников. Читаю сейчас о репрессиях — просто всё. Мы же не могли так сразу во всем разобраться, верили происходящему, считали, что есть оппозиция, с которой идет борьба. Хотя и закрадывалось сомнение: арестовывали ведь лучших! Тухачевский, Якир, Гай, Уборевич. Потом Блюхер, Примаков… Пошли аресты командиров полков. Над каждым навис страх, подозрительность. Не миновать бы участи пострадавших и мне, но спас Федько. Он был назначен командующим Киевским военным округом вместо арестованного Якира. Настоял на моем переводе. Слово в поддержку, как я позже узнал, высказал и Шапошников. Приказано мне было принимать сорок пятую стрелковую дивизию. А через год вступил я в командование Житомирской армейской группой…

Об этом времени много сказано. Замечу лишь: если бы не 1937–1938 годы, репрессии в Красной Армии, начало Великой Отечественной войны не оказалось бы для нас столь трагическим. В тридцатые годы было арестовано и уничтожено около сорока тысяч командиров, политработников, военспецов. Корпусами командовали вчерашние лейтенанты. Что корпусами — армиями… Старший политрук становился вдруг корпусным комиссаром, а старший лейтенант занимал пост командующего ВВС.

Когда развернулись бои на Халхин-Голе, Ремезова назначили командующим Забайкальским военным округом, отвечал он за боевое и техническое обеспечение армейской группы комкора Георгия Константиновича Жукова. Там и познакомился с ним близко. Вместе с Жуковым получал награды, в том числе и монгольские ордена.

Случалось разное: арестовывались вдруг боевые офицеры и исчезали. Когда арестовали командира Кубанской дивизии Константина Константиновича Рокоссовского, выступил Ремезов против: мол, с кем же тогда армию готовить, если такие командиры под подозрением? Хорошо, маршал Тимошенко отстоял, за Ремезова поручился.

Час испытаний для Федора Никитича тоже наступил.

В июне 1941 года в штаб-квартире главного командования сухопутных войск фашистской Германии ожидали звонка от Гитлера: вот-вот должны получить от него условный сигнал для нападения на СССР. Услышав пароль «Дортмунд», генералы обязаны были 22 июня двинуть дивизии через советскую границу. Если возникнет неувязка, то будет пароль «Альтона».

Не покидал кабинета и начальник генерального штаба генерал-полковник Гальдер. Томительно тянулось время, и от этого телефон задребезжал, казалось, громче обычного.

— Гальдер, это вы? — раздался в трубке знакомый хрипловатый голос.

— Так точно, мой фюрер!

— «Дортмунд», Гальдер, «Дортмунд»!

Три группы армий — 181 дивизия, в том числе 19 танковых, — обрушились 22 июня перед рассветом на мирно спавшую страну. Нападение на СССР было неизбежно: Гитлер и его окружение считали это своей «исторической миссией». Они брали на себя роль избавителей Европы «от большевистского засилья», верили в свою силу и мощь. Хорошо вооруженные, с триумфом прошедшие по многим европейским государствам, гитлеровские войска обрели ореол непобедимых, и разгром Советского государства генералы вермахта считали делом решенным..

По плану «Барбаросса» предполагалось завершить военные действия на просторах России в самый короткий срок, до холодов. Используя внезапность и боевую мощь, нерешительность военного руководства СССР, фашистское командование планировало расколоть фронт главных сил Красной Армии и быстрыми ударами механизированных группировок севернее и южнее Припятских болот уничтожить их, захватить Москву, Ленинград, Донбасс, Дон и Кубань, а затем и Кавказ. Москву гитлеровцы планировали захватить к 25 августа, а к началу октября выйти к Сталинграду.

И поначалу события развивались вроде как задумывалось. Генерал-полковник Гальдер в своем дневнике 3 июля 1941 года записал: «Не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна».

В первую неделю войны противник быстро продвинулся в глубь нашей территории, уничтожая все на своем пути, сея смерть и горе. Неизгладимы в памяти народов горечь поражений и потерь, толпы беженцев на дорогах, пожарища со всех сторон и мучивший каждого отступающего вопрос: где остановим супостата? И было легче умереть, чем ответить. Но даже в мыслях советских людей не было того, чтобы покориться врагу, стать перед ним на колени. Вера в победу и в эти тяжелые и горькие дни оставалась неколебимой.

Да, бойцы отступали, но каждый клочок родной земли отдавали с боем, сражаясь до последнего патрона, до последнего вздоха. И эти кровавые, жестокие бои, зачастую в окружении, предопределили замедление темпа фашистского наступления, показали, что дух нашей армии после первых недель битвы не сломлен.

«При самой трезвой оценке всего, что происходило в тот драматический момент, — пишет в дневниковых записях „Разные дни войны“ Константин Симонов, — мы должны снять шапки перед памятью тех, кто до конца стоял в жестоких оборонах и насмерть дрался в окружении, обеспечивая тем самым возможность отрыва от немцев, выхода из „мешков“ и „котлов“ другим армиям, частям и соединениям и огромной массе людей, группами и в одиночку прорывавшихся через немцев к своим».

И были в тех кровопролитных сражениях победы, о них мало говорилось тогда и после — уж слишком далеко зашел враг, чересчур велики казались утраты. Но были Брестская крепость, Либава, Могилев, Тихвин и Ростов, что заставило даже наших недругов на Западе заговорить об «уменьшающейся скорости немецкого наступления».

— Если бы мы только пятились и не дрались до последнего дыхания, не контратаковали по мере своих сил и возможностей, то враг продвигался бы гораздо быстрее, — говорит генерал-лейтенант Федор Никитич Ремезов. — И еще вопрос, где остановили бы фашистов.

Много написано о них, солдатах и офицерах первых дней войны, живых и павших, принявших на себя и испытавших на себе всю военную мощь вермахта. Ремезов — из их числа.

Жестокие бои в эти дни развернулись под Могилевом. Нарком Семен Константинович Тимошенко приказал Ремезову срочно выехать в расположение 13-й армии, проверить боевую готовность войск и организовать оборону Могилева.

— Я командовал Орловским военным округом, — рассказывает Федор Никитич, — спешно формировал армию. Тимошенко хорошо знал, подружились на Халхин-Голе, встречались не раз и на Украине, когда я командовал Житомирской армейской группой. Оба мы были заядлые охотники. Получив на сей раз его приказ, передал командование округом — и на фронт. Участок Смоленск — Орша — Могилев изъездили вдоль и поперек. Картина прояснилась, созрело решение: провести перегруппировку войск, усилить оборону частями сто тридцать второй дивизии, артиллерией, окопаться на Днепре и держаться до последнего, пока не соберут силы и ударят наши армии под Смоленском.

Свой план Ремезов изложил Тимошенко — его как раз назначили командующим Западным направлением. Не успел Федор Никитич передохнуть, как снова вызов к маршалу:

— Под Оршей тяжело ранен командарм-тринадцать генерал-лейтенант Филатов. Его машину обстреляли «мессершмитты». Принимай армию, Федор Никитич. И немедленно.

Оборона Могилева легла на плечи Ремезова. Враг действовал ударными танковыми группами. Сковать их продвижение можно было, лишь надежно закрепившись, построив систему противотанковых рвов, окопов, огневых точек. Помогло мирное население — стар и млад рыли траншеи, ставили надолбы. Приказ в полки Ремезов отдал один: окапываться и сдерживать врага до последнего.

В разгар событий на КП Ремезова прибыл командир 132-й стрелковой дивизии Сергей Семенович Бирюзов, впоследствии Маршал Советского Союза.

— Обрадовался пополнению, а его, как оказалось, и нет. Штаб дивизии лишь прибыл, а эшелоны с войсками двигались неизвестно где. Случалось такое. «Мне дивизия нужна, а не штаб, — сказал тогда сгоряча. — Штабов и без того много, войск нет…»

Гудериан бросил под Могилев свежие силы и попытался захватить город со стороны Оршанского шоссе, но путь фашистам преградила 110-я стрелковая дивизия и дралась на занятом рубеже до 26 июля, вырвалась из окружения и продолжала бои в составе партизанских соединений. Главную тяжесть боев за Могилев вынесла 172-я стрелковая дивизия. Окруженная со всех сторон, она сражалась с поразительным упорством. Как и весь 61-й корпус генерала Ф. А. Бакунина.

Подробно описывает события тех дней Константин Симонов в своих дневниках и в романе «Живые и мертвые». Есть у него эпизод: журналисты приходят к Серпилину, полк которого в круговерти отступления не дрогнул и уничтожил тридцать девять немецких танков. Это было, как вспоминает Ремезов, на участке 388-го стрелкового полка 172-й дивизии. Командовал полком полковник С. Ф. Кутепов. В дневнике Симонов так передает настрой Кутепова.

«Вот говорят: танки, танки! А мы бьем их. Да! И будем бить. Утром сами посмотрите. У меня тут двадцать километров окопов и ходов сообщения нарыто. Это точно. Если пехота решила не уходить и окопалась, то никакие танки с ней ничего не смогут сделать…»

Через два дня, когда фашисты слева и справа от Могилева прорвутся к Днепру, окруженный полк, как и вся 172-я дивизия, вступит в смертельную схватку. Бой будет продолжаться несколько суток, бойцы подожгут бутылками с горючей смесью, подобьют из уцелевших орудий десятки танков, сотни солдат и офицеров пробьются из окружения.

Поставленную задачу 13-я армия выполнила. Маршал Тимошенко успел сгруппировать силы и обрушить удар на врага, разгромив 18-ю моторизованную дивизию немцев, освободив Рогачев и Жлобин.

Ремезов решил воспользоваться моментом и выбить врага с захваченного плацдарма за Днепром, у Шклова. Контрудар наметил на четыре утра. К сожалению, разрозненность и несогласованность в действиях корпусов и дивизий задержали наступление, противник упредил удар. Ремезов поспешил в войска, чтобы на месте уяснить обстановку.

За полем шел бой. Путь преградила подбитая полуторка. Командарм велел объезжать. Показалась цепь. Свои, враг — не опознать. Вдруг по «эмкам» полоснула пулеметная очередь, рванули поблизости мины. Отстреливаясь и прячась во ржи, группа бросилась к лесу. Ремезова ранило в бок, осколком оторвало пятку. Положение казалось безнадежным, генерал достал пистолет…

И тут из лесочка выскочила рота наших автоматчиков. На грузовике Федора Никитича доставили в госпиталь, а затем самолетом вывезли в Москву.

Не долго пришлось Ремезову отлеживаться на больничной койке. В первых числах августа позвонил Ефим. Афанасьевич Щаденко, начальник Главного управления формирования и укомплектования войск.

— Не довольно ли лечиться, не пора ли потрудиться? — спросил шутливо.

— Готов выполнить любое задание. На костылях пока, правда.

— После войны долечишься, Федор Никитич. Есть для тебя назначение. Маршал Шапошников велел быть у него завтра утром.

Начальник Генерального штаба Борис Михайлович Шапошников встретил Ремезова тепло, вспомнили дни совместной службы, комкора Примакова. Но тут Шапошников снова посуровел:

— Принимай, генерал, Северо-Кавказский военный округ. И немедленно. По всем данным, в ставке Гитлера метят ударить по Ростову.

Директивой от 30 июля фашистское командование повернуло армии на юг. Захватив Киев, гитлеровцы начали операцию под кодовым названием «Тайфун» по взятию Москвы. Одновременно развернула действия 1-я танковая армия генерала Клейста, которая должна была захватить Ростов и отрезать советскую столицу от юга. Гитлер приказал взять Ростов к седьмому ноября.

— Омрачим Сталину праздник, — заметил при этом Гальдеру.

Прибыв в Ростов, Ремезов предпринял все меры для обороны города. В короткий срок была создана Таганрогская оперативная группа войск. В нее вошли полки 9-й армии, конвойный полк НКВД, курсанты артиллерийского и военно-политического училищ, бойцы народного ополчения. На реке Миус эти части заняли позиции. Свой командный пункт генерал оборудовал в совхозе «Политотдельский», в 45 километрах от Ростова.

— Мальчишки да рабочие, а как дрались! Надо было продержаться два дня, чтобы могли сосредоточиться наши дивизии. Но ни седьмого, ни восьмого, ни девятого октября враг на Миусе не прорвался. Не удалось хваленым танковым дивизиям одолеть этот рубеж и через неделю…

К исходу 16 октября Ремезов получил приказ Верховного Главнокомандующего приступить к формированию 56-й отдельной армии и назначался ее командующим. Ядро армии составили части, прошедшие боевое крещение на Миусе. Новая армия испытывала острую нужду в артиллерии. Единственно, чем помог маршал Шапошников, — самолетом прислал 50 противотанковых ружей да по четыре боекомплекта к каждому из них.

А Клейст торопил своих генералов: по приказу фюрера чеканили уже медали «За взятие Ростова». Гитлер обещал переименовать город в честь его, Клейста, и задержка на Миусе ломала планы.

Не прорвавшись на участке только что сформированной 56-й армии, гитлеровцы ударили по 9-й армии. И опять враг потерпел неудачу. Зная, что 56-я армия пока малокровна, Клейст снова обрушил танковый удар на один из ее флангов в направлении села Большие Салы. На кургане Бербер-оба полегла батарея лейтенанта С. А. Оганяна. Двое суток артиллеристы отражали атаки, около трех десятков танков дымилось на поле боя. Наконец умолкло последнее орудие, но продвинуться фашисты не смогли. Подоспела направленная Ремезовым 32-я дивизия, она выгрузилась на перегоне из вагонов и с ходу вступила в сражение.

Вечером 17 ноября маршал Тимошенко, главнокомандующий войсками Юго-Западного направления, вызвал по телефону Ремезова.

Тимошенко: Это хорошо, что вы отбросили немца к Большим Салам. Но все решится завтра. Завтра у Клейста наступит кризис. Или он двинет все свои танки на север, или начнет отступление. Третьего выхода я не вижу. Так вот, Федор Никитич, схватите Клейста за хвост и держите его всеми силами… Пусть не смущает вас превосходство врага в танках.

Ремезов: К этому превосходству, товарищ маршал, у нас уже привыкли…

Знал ли Клейст, кто командует 56-й армией? Думается, знал. Почему же он пошел на риск? Анализ показал, что Клейст уверовал в собственные силы и военный опыт.

Клейст рвался в Ростов, хотя потерял при этом треть своих танков. А Ремезов упрямо оттягивал на себя основные его силы, позволяя тем самым развернуться ударной группе Южного фронта. И когда ловушка захлопнулась, командарм Ремезов спокойно отвел войска за Дон, готовый в любой момент нанести контрудар.

Хмурым утром 27 ноября советские войска пошли в атаку. Дождался своего часа и генерал Ремезов. По тонкому льду Дона повел он дивизии на Ростов, завязал бои. Наступила ночь, пришло утро, а сражение продолжалось. К концу второго дня танковые дивизии Клейста начали паническое бегство. Гальдер записал в своем дневнике: «Отход 1-й танковой армии вызвал возбуждение у Гитлера. Он запретил отход армии за реку Миус, но это от него уже не зависело…»

В очередной сводке Совинформбюро сообщалось: «В боях за освобождение Ростова от немецко-фашистских захватчиков полностью разгромлена группа армий генерала Клейста в составе 14-й, 16-й танковых дивизий, 60-й моторизованной дивизии и дивизии „Викинг“».

Вечером того дня от Верховного Главнокомандующего пришла в штаб 56-й армии телеграмма: «Поздравляю вас с победой над врагом и освобождением Ростова от немецко-фашистских захватчиков. Приветствую доблестные войска 9-й и 56-й армий во главе с генералами Харитоновым и Ремезовым, водрузившие над Ростовом наше славное советское знамя. Сталин».

Весть эта облетела всю страну. Александр Твардовский в послании «Бойцу Южного фронта» писал тогда: «Настанет срок — народ-герой сметет врага с земли родной, и слава первого удара — она навеки за тобой».

Представитель Ставки маршал Г. И. Кулик приказал развивать наступление, успех так нужен был для победных рапортов. Но Ремезов отказался вести дивизии на явную гибель. Он понимал, что перевес пока на стороне врага, завтра его армию без поддержки тылов постигнет такая же участь, какая постигла сегодня Клейста.

Действия командарма были расценены как противоречащие распоряжению Сталина. Видно, так было доложено и Верховному Главнокомандующему. Его короткий разговор по прямому проводу не сулил ничего хорошего. Ни наград, ни повышения в звании не поступило.

В декабре Ремезов получил приказ о назначении командующим 45-й армией, которая стояла на границе от Батуми до Джульфы. Турция готовилась открыть здесь фронт, но победа под Ростовом, весть о назначении генерала Ремезова отрезвили.

Зимой 1945 года при перелете в Ленинакан для разбора учений командарм Ремезов разбился у горы Алагёз. Поисковые группы разыскали его спустя несколько часов и доставили в ближайшую районную больницу. Через четыре месяца генерал начал подниматься с постели, делать первые прогулки. В октябре победного сорок пятого Ремезов был назначен начальником командного факультета Военной академии имени М. В. Фрунзе.

Оглядываясь на прошлое, вспоминал генерал-лейтенант Ремезов боевых товарищей, живых и павших. Они, солдаты сорок первого, большей частью полегли в неравных сражениях, не увидели победных салютов. Но слава первого удара за ними — навеки.

В некотором царстве, в некотором государстве жили-были…

Кому не сказывали бабушки и мамы сказки, передаваемые из уст в уста, как по наследству! Слушали, затаив дыхание, былины, песни о Ермаке и Стеньке Разине. Песни те захватывают. В них дышит правдивая, горячая и беззаветная русская душа, и расправляются плечи, светятся глаза, люди как одно целое, когда поют.

Но век нынче иной, научно-технических вершин достигли мы таких, что и сказкам не угнаться. Вместе с резными наличниками, лаптями и кокошниками уходят или вовсе ушли в прошлое многие обряды, застольные и плясовые песни, причитания. И вдруг — XVIII век! Да где? Под Ленинградом, в нескольких километрах от Гатчины! Поведал о том писатель Владимир Бахтин — вот уже три десятилетия занимается он устным народным творчеством.

В деревне Холоповицы по совету старожилов навестил Марию Николаевну Тихонову, говорили: хорошая песенница. Управившись по дому, сидела она в комнате с телевизором и пела, а писатель записывал.

«Ты, река ли моя, реченька…» — выводила женщина. Бахтин замер. «Ты, речка ли моя быстрая, бежит речка, не сколыхнется, со песочком не возмутится…» Да ведь именно «Реченьку» записал Пушкин! Принялся расспрашивать гость старушку, откуда она родом. Оказалось, местная: «Из Елизаветина, что в десяти верстах от Холоповиц». Но в деревне Кобрино, что рядом с Елизаветином, родилась и долго жила Арина Родионовна! Не в Болдине или Михайловском, а скорее от нее, уроженки Елизаветина, перенял поэт песню. Сохранилась под самым, можно сказать, боком у огромного города, пережила и Пушкина, и его няню.

Записанная у Тихоновой песня вошла в одну из трех книг, выпущенных Лениздатом, — «1000 частушек Ленинградской области», «Сказки Ленинградской области» и «Песни Ленинградской области».

— Старое уходит, верно, — говорит Бахтин, — но не так быстро, как мы полагаем. Когда увидел свет сборник Кирши Данилова, многие утверждали: это, мол, остатки древности. А в это время в Олонецкой губернии пели былины, жили сказители. Спустя полвека исследователи попали на Север и открыли море нового. Контакт поколений более тесен, чем кажется.

Однажды писатель отправился в Алеховщину, старое русское село, знаменитое гончарным промыслом. Речка Оять там, по берегам глины редкие. Оятские гончары Питер снабжали своими изделиями. И нынче их кувшины, кружки да миски в ленинградских кафе и в ресторанах увидишь. Так вот, собрался уезжать, в автобус уже сел, и вдруг подают кусок исписанных обоев: частушки! Нисколько не изменившиеся, такие, какие пели в прошлом веке!

За годы работы Бахтин обошел не только Ленинградскую область, но и Новгородскую, Псковскую, объехал русские поселения в Прибалтике, Польше, а также в Болгарии и Румынии, где живут потомки участников восстания Булавина и бежавших из России старообрядцев. Охотно пересказывали старики, что память уберегла, «чтоб все читали и знали».

Человек увлеченный, Бахтин легок на подъем. Неделями бродит он по разбитым проселочным дорогам от деревни к деревне, из дома в дом. Знают его в Лампове, в Выре, где открыт музей дорожного быта России конца XVIII — начала XIX века и героев пушкинского «Станционного смотрителя». Пролегали его маршруты через Тихвин, поселок Вознесенье, деревни Усадище, Ратигору. Места искони русские, входили когда-то во владения древнего Новгорода, и для фольклориста незаменимые. Удача приходила по-разному.

— У Тихоновой записал я более ста песен, — рассказывает писатель, — а от Притыкиной Клавдии Ивановны — в три раза больше. И где? В Ленинграде! Ей восемьдесят два года, родом из Архангельской области, пятнадцать детей родила. Овдовев, перебралась в город к дочке. Жива-здорова, на литературном вечере со мной выступала, большой успех имела. Пословицами и поговорками так и сыпала: «Трем собакам не знаю воды разлить — такая простая», «Дуракам не ум мешает»; «Ладно в латке, хорошо и в горшке»; «Сердитая собака — волку корысть»; «Хвастливое слово не бывает споро»; «Добра дочь Аннушка, как хвалят мать да бабушка, была бы плохая — Акулей бы звали! А так все Анна»; «Матери заказ до порога, а как вышла за порог, так и семь дорог»; «Девок подымаешь — как за окно кидаешь, а сына подымаешь — как взаймы даваешь».

И еще одно имя «открыл» Бахтин. В Ленинградском отделении издательства «Советский композитор» недавно вышла его книга «Песни донских казаков, напетые Андреем Ивановичем Каргальским». Любопытная история. В литературном кружке, которым руководит писатель, много лет занимается Андрей Иванович Каргальский, коммунист с тридцатых годов, кадровый рабочий. Всю трудовую жизнь варил металл, что наложило отпечаток на его облик: кряжист, словно вырублен из одного куска. Руку в кулак сожмет, что кувалда тебе, а по характеру — добр и нрава веселого.

Подарил как-то Бахтин кружковцам по книге о народном песенном творчестве. Каргальский принял дар и заметил, что помнит старые казачьи песни. Сказал: «Казацкого во мне осталось душа да песня». Существует снимок, сделанный крупным собирателем казачьего фольклора А. И. Листопадовым в начале века. На том снимке среди лучших песенников и песенниц станицы Верхне-Каргальской — Александра Гавриловна Чеботарева, бабушка Андрея Ивановича, а еще дед и брат второго деда со стороны отца.

— Прадед мой, Андрей Дмитриевич, брал в плен Шамиля, — сказал Андрей Иванович при их следующей встрече. Помолчал, сосредоточился и запел голосом сильным и смелым, с остановками и повторами.

Впервые слушал Бахтин редкий сюжет о пире у князя Владимира, по праву сторонушку от которого сидел Илья Муромец, а по леву — Дей Степанович. Затем последовал и вовсе неизвестный фольклористам вариант песни «Ай во славном было во городе». В ней Садко похваляется, говорит, что казна новгородская богаче казны князя московского.

Репертуар Каргальского оказался обширным, многое практически ушло из народного музыкального быта, в том числе песни о сыне Стеньки Разина, об адмирале Ушакове и Петре I. Увлекшись предложением Бахтина, Андрей Иванович поехал на родину, чтобы записать и ему неизвестное. Однако возвратился ни с чем.

— Собралась в хате родня, знакомые, — рассказывал после, — запел я старую казачью: «Разродимая моя сторонушка, да не увижу больше я тебя»… Никто не поддержал. Не знают. Запел «Молодость» — тоже не знают…

Вот так и возвращается к нам, казалось, забытое давным-давно. Возвращается благодаря собирателю, который жадно прислушивается к народному слову в автобусе и электричке, за праздничным столом, в городской квартире и деревенской избе. У гардеробщицы Лениздата Бахтин записал вариант старинного романса, а тетрадочку редкостных олонецких причитаний подарил ему актер Григорий Диомидович Душин. Тому она досталась от наследников одной умершей женщины. Читаешь и мороз по коже — языческая вера, когда человек ощущал природу как равную себе, обращался к усопшему как к живому. В поезде от железнодорожника услышал сказку о сметливом солдате. А что было бы, замечает писатель, если бы в Вознесенье не познакомился с Павлой Максимовной Коняевой, не заглянул бы в дом, не услышал бы ее слабенького голоска:

Кто они, хранители народной культуры? Уже известная нам Мария Николаевна Тихонова — колхозница, в войну побывала в фашистском концлагере, Владимир Андреевич Горбунов — железнодорожник, глава семьи, где семь детей; Мария Ивановна Котова — фуражир на ферме, Петр Константинович Тимофеев — машинист городской водонасосной станции в Лодейном Поле. А за Трохой Любытинским, настоящим скоморохом, ремесло которого идет от древних гусельщиков, Бахтин «гонялся» на Псковщине три года. На праздниках да семейных торжествах Троха народ веселил.

Услышать все — тут не надо многого: достаточно проявить любознательность, оглянуться вокруг да прислушаться…

Дело около Волги-реки было.

Идет один раз Стенька Разин в город. Попадается ему навстречу старушонка с маленькой девочкой. Старушонка корову ведет продавать, а девочка сзади идет, подгоняет.

— Здорово, старуха! — говорит он ей.

— Здравствуй, добрый человек, — отвечает она.

— Куда, старуха, путь держишь?

— Да вот в город корову веду продавать.

— А что, она лишняя у тебя, что ли?

— Да нет, не лишняя, милый человек. А что же делать мне, коли хлеба нет? Лучше хлеб есть с малыми детушками, чем молоко пить. Осташняя корова — не помога в семье. А ребят-то у меня четверо. Вот самая старшая со мной идет.

Поглядел Стенька Разин на корову, подумал немного да и спрашивает опять:

— Сколько ты хочешь за свою коровушку?

— Рублей тридцать, — говорит старушонка.

— Продай мне!

— Что же, купи. Мне все равно, кому продавать: хоть тебе, хоть другому. Покупай.

Он достал кошелек с деньгами и отсчитывает старушонке тридцать рублей: А она расстегнула свой ворот и достает из-за пазухи мешочек на шнурке. Развязывает его и говорит:

— Надо деньги подальше положить. А то, говорят, тут по дорогам Стенька Разин с шайкой разбойников рыскает. Богатых людей грабит. Неровен час, попадет навстречу и последние деньжонки отымет.

Завязала деньги в мешочек и опять за пазуху его спрятала.

Человек корову купил, а брать-то ее не берет. Уходить собрался.

— Корову-то бери, — говорит ему старушонка.

— Не возьму. Веди домой. Ешьте молоко со своими детками.

— Нет, — настаивает на своем старушонка, — ты купил корову, ты ее и бери.

Он улыбается ей и отвечает:

— Веди домой! Домой веди!

Она видит, что добрый человек не шутит, а правду говорит.

— Вот спасибо-то тебе, кормилец мой! — Да и грохнулась она на дороге доброму человеку в ноги кланяться.

Стоит перед ним на коленях, благодарит от чистого сердца:

— Кормилец ты наш! Скажи же хоть, за кого мне бога молить?

— Молись за Стеньку Разина! — отвечает он.

У старухи ноги подкосились и с испугу руки затряслись.

— Не бойся, — говорит ей Стенька Разин, — я бедным помогаю, а на Волге купцов богатых за мошну трясу. Такая моя политика.

Так и пошла бабка назад домой: и корову, повела, и тридцать рублей денег понесла.

По-разному приходит к историку удача. Профессор Ленинградского университета Руслан Григорьевич Скрынников разыскал исчезнувший архив Ермака о «Сибирском взятии» в рукописи, которую ученые не раз держали в руках.

Историки тщетно искали донесения о знаменитом походе в архивах пермских солепромышленников Строгановых, причастных к экспедиции Ермака. Нить поисков привела Скрынникова в рукописное хранилище Государственной Публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина. Просмотрев многие документы, Руслан Григорьевич принялся перечитывать погодинский список — копию летописи тобольского дьяка Саввы Есипова о присоединении Сибири. Особых надежд на открытие не питал. Повествование было знакомо по многим спискам. Все же решил Скрынников тщательно ознакомиться и с этой копией.

Просматривал текст, и вдруг насторожили строки: «Царство Сибирское взяше, многих живущих ту иноязычных людей к шерти (присяге. — В. С.) привели, — читал с волнением ученый, — чтобы зла никакого на русских людей не думати и во всем стоять в прямом постоянстве…» Да ведь это донесение в Москву!

Не веря еще в успех, Скрынников продолжал чтение. Бросилось в глаза странное несоответствие. Привычный текст был осложнен массой вставок, они-то и заключали в себе такую информацию о сибирском походе, которая богатством своим превосходила все ранее известное. Автор дополнений, трудившийся над рукописью в конце XVII века, судя по всему, не мог быть участником экспедиции Ермака. Откуда тогда черпал сведения?

Начались поиски. Погодинская рукопись сообщала, что Ермак, заняв столицу Сибирского ханства, отрядил в Москву гонца — казака Ивана Александрова. В архивах Чудова монастыря нашел Скрынников тому подтверждение — уцелели подлинные книги тех лет, в одной из них монахи записали: «Сибирский отоман Иван Александров сын, а прозвище Черкас пожертвовал соболей „на помин“».

Так был сделан первый шаг к открытию. Исследователь обратил внимание на то, что по стилю погодинские сообщения напоминают приказные документы. Получив из рук Александрова письмо Ермака, Иван Грозный послал в Сибирь «казанских и свияжских стрельцов 100 человек, да пермич и вятчан 100 человек, иных ратных людей 100 человек». Что это, цитата из неизвестного документа? Ведь летописцы и историки утверждали: на помощь прибыло 500 стрельцов. Ошиблись все же они, а не погодинский переписчик. Под стрелецкий отряд, как то следует из подлинной царской грамоты, было выстроено 15 стругов, вмещавших 20 человек каждый.

Рукопись и подсказала ученому ответ, откуда брались сведения. В конце текста можно прочесть: «Три сына у Кучума, а как они взяты, об этом письмо есть в посольском приказе». Любознательный московский книжник, переписчик летописи, имел доступ к документам посольского приказа. Именно этот приказ ведал делами, касавшимися Сибири. В его архиве должны были храниться донесения Ермака и прочие бумаги, связанные с экспедицией. Книжник, имея доступ к государевым бумагам, не пытался их переиначивать, а попросту включал в рукопись.

Исследование завершено, подготовлена и увидела свет книга о походе Ермака и присоединении Сибири к России. Выявлены факты и документы, многое проясняющие в истории подвига русских землепроходцев.

Интерес к событиям, происходившим четыре века назад, у Руслана Григорьевича Скрынникова не случаен. Автор книг «Иван Грозный» и «Борис Годунов» в начале научной деятельности по совету учителей занялся изучением событий XVI века. Результат поисков — трехтомный труд об опричнине. На его основе была защищена докторская диссертация.

— Дальше задумал взяться за такой богатый событиями период, какой переживал русский народ накануне и в самое Смутное время, один из драматических периодов отечественной истории, — рассказывает ученый.

Однако работу пришлось прервать. В начале семидесятых увидела свет книга американского профессора Эдварда Л. Кинана «Апокриф о Курбском и Грозном. История составления в XVII веке „корреспонденции“, приписываемой князю Курбскому и царю Ивану IV». Гарвардский университет оценил исследование как выдающееся и отметил одной из высших научных премий. Кинан утверждал, будто переписка Грозного с Курбским… подложна. В «варварской» Московии XVI века якобы не могло быть высокообразованных людей, способных создать столь выдающиеся памятники культуры.

Советский ученый тщательно исследует первоисточники, указывает на промахи американского профессора, поспешность его выводов. Монография «Переписка Грозного и Курбского», с подзаголовком «Парадоксы Эдварда Кинана», вызвала дискуссию, в которой приняли участие ведущие университеты мира. Исследования Скрынникова оценили, имя его поставили в ряд признанных историков.

Решив спор, Руслан Григорьевич возвратился к прерванной работе над трудом об эпохе Смутного времени. Увидел свет первый том, а в серии «Жизнь замечательных людей» вышла книга «Минин и Пожарский».

— Однако оставалась тема, которая притягивала словно магнит, — вспоминает ученый. — Это сибирская эпопея Ермака. Поход вольных казаков «за Камень» не был случайным, как иногда пытаются представить. Экспедиция — прямое продолжение укрепления России, скинувшей ненавистное иго Золотой Орды. Едва она утратила могущество, как отважные русские люди двинулись к Дикому полю — в степи между Днепром и Волгой. На речных островах и гористых берегах основывали они станицы. И появились порубежные заставы на Тереке да Яике, в Нижнем Поволжье и на Дону. Волжские яицкие казаки и задумали экспедицию в Сибирь.

Из школьного учебника известно, что поход Ермака начался 1 сентября 1581 года. Занявшись поиском и исследованием архивных материалов, Скрынников натолкнулся на расхождения в толкованиях.

Ливонская война близилась к концу, Стефан Баторий готовился нанести Пскову решающий удар. Стремясь помешать ему, русское командование предприняло наступление на Могилев. В конце июня памятного 1581 года могилевский воевода донес королю, что под стенами города появились царские воеводы и между ними «Ермак Тимофеевич, атаман казацкий». Как мог Ермак почти в одно время оказаться под стенами Могилева и на реке Чусовой? Выдвигали даже предположение, что у знаменитого атамана был двойник. Если так, возражает Скрынников, то придется признать существование двойников и у его сподвижников. Вот подлинные книги посольского приказа с записью от 1 сентября 1581 года. В тот день в Москву прискакал из Ногайской орды государев посланник и сообщил, что в пути подвергся за рекой Самарой нападению казаков. Предводителями нападающих были Иван Кольцо, Савва Волдыря и Никита Пан. А это и есть ближайшие соратники Ермака по сибирскому походу.

Архив Ермака помог ученому заново решить вопрос, где и когда началась знаменитая экспедиция. Запись посланцев Ермака начиналась словами: «А приход Ермака с товарыщи в сибирскую землю с Еика на Иргизские вершины, да вниз по Иргизу…» Решение о походе было принято в казачьем лагере на Яике. Ермак только прибыл с театра военных действий (Иван IV заключил мир с Баторием), Иван Кольцо с товарищами по оружию также возвратился в родную станицу, разгромив столицу ногайцев Сарайчик. На войсковом кругу выбрали атаманом Ермака Тимофеевича, за плечами которого был двадцатилетний военный опыт, доблесть в Ливонской войне. Его помощниками назвали Богдана Брязгу, Матвея Мещеряка и Ивана Александрова от служилых, еще Ивана Кольцо, Никиту Пана и Савву Болдырю от вольных казаков.

С Яика отряд на стругах двинулся в вотчину Строгановых. В это время хан Кучум задумал набег на Русь, с войском послал своего наследника — царевича Алея. Однако подоспевшие казаки, по данным Ермака, «Чусовой сибирским повоевать не дали». Отбитые с Чусовой воины Кучума ушли на север и 1 сентября 1582 года напали на Чердынь. Когда опасность миновала, местный воевода пожаловался царю на Строгановых. Иван Грозный учинил разнос солепромышленникам. В его грамоте 1582 года сказано: «Писал нам воевода из Перми, что послали вы из острогов… Ермака с товарыщи воевать сибирские места сентября в первый день, а в тот же день сибирские люди к Чердыни приступали и наших людей побили и многие убытки нашим людям починили». Царское послание, сохранившееся в подлиннике, точно датирует начало сибирской экспедиции.

На основе документов Скрынников полностью пересмотрел хронологию эпопеи. Ермак овладел ханской ставкой 26 октября, через два месяца после отплытия из строгановских владений. Не было многодневных битв, в которых кони бродили «по чрево» в крови, был стремительный набег. Могли ли казаки за два месяца преодолеть сотни верст? Могли, утверждает Скрынников, ведь основная часть пути пришлась на сибирские быстрые реки.

Известен теперь и путь следования отряда. Отплыв на стругах по Чусовой, казаки повернули на реку Серебрянку. Здесь на острове Ермак сделал привал. «А с Серебряной реки, — свидетельствует обнаруженная ученым запись рассказа посланцев атамана, — шел по реки до Боранчука волоком и суды на себе волочили, а рекою Боранчуком вниз в реку Тагил, а Тагилом-рекою плыли на низ же в Туру-реку».

Архив Ермака свидетельствует, что на пути казаки имели только одну стычку с воинами Кучума. Как человек военный, гонец Ермака рассказал о ней без прикрас: «Бой был, а языка татарского не изымаша». Казаки ничего не узнали о силах противника, зато Кучум получил весть о появлении русских и подготовился к встрече. Однако боеспособность его многочисленного войска была невелика. Превосходство в оружии было на стороне казаков. Гром их выстрелов внес смятение в ряды хана. Кучум бежал с поля боя и сдал свою столицу. Дождавшись сына с войском, Кучум решил уничтожить горстку смельчаков. Под знамена призвал всех, кто был способен носить оружие. Однако и на этот раз потерпел поражение. Казаки дрались с яростью и отвагой, сознавая, что ждет их либо победа, либо гибель.

В руках Ермака оказалась богатая добыча. Можно было спокойно отправиться в обратный путь. Однако на казачьем кругу принимается решение удержать ханскую столицу до подхода подкреплений из Москвы. Отправив гонца к царю, атаман стал приводить местное население к присяге, правил именем царя. Так было положено начало присоединения Сибири. Успеху способствовала внутренняя непрочность ханства. Местные племена, платившие тяжкую дань Кучуму и его мурзам, тяготились чуждой им властью. Ханты-мансийские племена приняли русских миролюбиво, оказывали помощь.

Миновало два года, прежде чем подоспела подмога. К этому времени отряд сильно поредел — многие погибли в схватках. Предательски был захвачен с 40 казаками и убит Иван Кольцо. Погиб и атаман Никита Пан. Но даже с небольшими силами Ермак одолевал врагов, в дни своего последнего похода он дошел до Шиш-реки, где пролегали дальние рубежи Сибирского ханства. Кончились порох и свинец, и казаки повернули назад. На пути они попали в засаду близ устья реки Вагай. В ночном бою казаки понесли совсем небольшие потери, но лишились своего предводителя. Прикрывая отход товарищей, Ермак бился до последнего и погиб. На Русь из похода вернулось 90 человек.

Три года длилась одиссея Ермака. Голод и лишения, лютые морозы, бои и потери — ничто не сломило волю людей. Труд первопроходцев, их жертвы не были напрасными. По следам дружины Ермака в Сибирь двинулись служилые и вольные люди, первые переселенцы — крестьяне. Там, где они появлялись, закипала жизнь. Среди таежных дебрей раскинулась пашня, заколосилась рожь. Задымили на взгорках первые плавильные печи. Началось освоение края, о котором Ломоносов впоследствии скажет, что могущество России прирастать будет Сибирью…

Над крышами домов кружили голуби. Они поднимались в небесную синеву по кругу. То часто взмахивали крыльями, то плавно парили. И вдруг начинали падать, кувыркаясь каждый по-своему. Один вертелся через голову, другой — боком или через хвост. И полыхали жарким цветом, красно-пегие в лучах июньского солнца. Пораженные зрелищем, останавливались горожане, завороженно следили за стаей турманов.

Наблюдал за питомцами и Наум Маркович Серлин. Казалось, за те годы, что занимается разведением голубей, пора и привыкнуть к игре пернатых, а нет, радуется как мальчишка, волнуется, если какой из вертунов слишком уж войдет в азарт, — знает: иные турманы кувыркаются до самой земли и разбиваются.

Голуби — страсть Серлина. На выставке птиц в Доме природы мы и познакомились. Представил голубевод напоказ редкую породу турманов — смоленских грачей. Специалисты утверждали, что ушла знаменитая разновидность безвозвратно, уничтожена в войну.

— Пятнадцать лет ушло на восстановление, — говорит Серлин.

Увлечение началось, как и случается, в детстве. Жили тогда Серлины в Орше, голубином городе, как говорит Наум Маркович. Птиц, верно, держали многие. И отец, столяр, подарил однажды парнишке пару турманов. После школы пришлось оставить занятие: учеба в институте, а тут грянула война. Затем были годы восстановления разрушенного. Пришлось трудиться с утра до ночи: ведь Серлин — строитель. Но все равно не забывал голубей, держал их и на стройках, где работал, мечтал возродить породу черно-пегих турманов. Знал: водились такие. А еще держали на Руси красно-пегих, с лентой в хвосте. Но больше всего ценились черные турманы, выведенные когда-то крепостными на Смоленщине.

Вошла жизнь в размеренную колею, и вернулся Серлин к давним грезам, целиком отдался занятию, позабыв об отпусках и выходных. Что говорить, славились в старину русские породы голубей, продавалось их за границу до полумиллиона штук ежегодно. Известен случай, когда за пару чистопородных платили тогда до 800 рублей. Знамениты орловские белые, кружастые, мазуры, бойные, снегири. В годы гитлеровского нашествия многие породы были утрачены. Голубиное сердце — так именовался в прошлом Ржев. Каких красавцев в городе выводили! Составляли они гордость русского голубеводства. Гитлеровцы разрушили Ржев, не пощадили и птиц. Существовал приказ, грозивший смертью тому, кто укрывал пернатых. Любители птиц рассказывают, что расстреляли фашисты старика за неповиновение, а голубям, которых берег, отрубили головы…

Но наперекор всему хранили люди любовь к прекрасному, верилось знатокам, что уцелели где-нибудь ценные породы. Вот и Серлин искал черно-пегих турманов чистой крови. Многие города страны объездил, а обнаружил в Москве. Долго упрашивал владельца, не раз и не два навещал того, чтобы поверил в серьезность намерений. Как самую большую ценность вез приобретение в Ленинград. 15 лет потратил на выведение смоленских грачей, черно-пегих да красно-пегих вертунов. Занялся изучением основ генетики домашних птиц, постиг секреты, что хранились старыми мастерами.

Турманы не могут сами питаться, следует иметь для того кормилок. Они-то и ухаживают за птенцами, согревают и питают их «птичьим молоком». Серлин подсаживал в семьи для такой цели городских сизарей. И вывел постепенно породу.

Красив черный турман и впрямь: осанка, перо на грудке с фиолетовым отливом, головка кубиком, серые глаза как бусинки. Жива любовь к птице — то и дорого. В Ленинграде, считай, до 500 любителей. Клуб создан.

Да ведь совсем недавно еще привычным слуху являлось воркование не только на крестьянском подворье, но также в больших и малых городах. В Ленинграде водились сизари едва ли не под каждой крышей, а в местах кормления висели таблички «Осторожно: голуби». По утрам, когда дворники поливали из шлангов тротуары и в подъездах еще хранилась ночная прохлада, поднимались стаи над проспектами Васильевского острова и Петроградской стороны. Играли в небе над золотыми куполами Исаакия.

Потом пошла молва: голуби разносят орнитоз. Трудно сказать, кто вынес такое решение и насколько оно обоснованно. Только развернулась охота, запрещалось кормление. И все же берегли птиц упрямцы, строили наперекор всему голубятни, меняли место жительства из-за пары редкостной породы. Ну разве пройдешь равнодушно мимо белых орловских, выведенных два с половиной века назад во владениях графа Орлова? Отвернешься ли при виде почтовых драконов, ценимых в Египте еще при фараонах? Удивляют полетом николаевские краснобокие. Взлетают они вертикально. Часами держатся на одном месте. Случается, ночь напролет, зависнув на высоте, птица не изменит места, если не налетит ветер.

— Нельзя их не любить, — говорит с улыбкой Серлин. — Посмотрите, как выхаживают птенцов, как добры и нежны в общении друг с дружкой, сколь привязаны к жилью. Турманы, к примеру, либо найдут дом, либо погибнут, но не прибьются к другой стае. Был у меня голубь, передал я его в хорошие руки. Хозяин тот вырвал маховые перья, чтобы как-то удержать беглеца. А турман мой, смотришь, через время — опять в родной голубятне. По земле, значит, шел. Не случайна и любовь народная, просвечивает она в песнях да выражениях. А слова какие нежные в обиходе: живут, как голубь с голубкой… Голубок… Голубушка…

На Руси домашние голуби, как известно, появились более четырех веков назад. Многие породы, ценимые в старину и утраченные было, стараниями голубеводов возрождены. На выставке в Доме природы видели посетители не только грачей, но и знаменитых мазуров. И конечно же, порадовали кружастые. Хороши они в игре. Поднимаются в небо и ходят малыми кругами, каждая птица по-своему, забирая вправо или влево, не повторяя полета другой. Сохранились такие лишь в Ленинграде. А завезены более двух веков назад с Ярославщины. Перед войной эта порода в нашей стране осталась только на берегах Невы. Считалось, что в блокаду голуби погибли. А они уцелели. Приобрел знаток две пары кружастых на базаре вскоре после Победы.

Историю эту поведали голубеводы. Продавал кружастых старик. Просил недорого. Но сбыть с рук не спешил. Он и рассказал покупателю, что сын, уходя на фронт, попросил отца сохранить голубей до его возвращения. Ушел воевать, да и сложил голову. А старик, храня память о сыне, сберег птиц в суровую пору с любовью и самоотверженностью. После войны решил передать голубей в надежные руки.

Может, так оно и было, а возможно, сохранил кто-то кружастых в эвакуации, вывез из блокадного города как самую большую ценность. Суть для нас в человеческой доброте, которую сохранили в себе люди в трудных обстоятельствах.

Но ведь и заслуживает того птица. И не только красотой, преданностью и доверчивостью. В Ростове-на-Дону приезжему укажут памятник: мальчик с голубем на плече. Воздвигли его горожане Вите Черевичкину, связному партизан. Свои донесения парнишка передавал из оккупированного города голубиной почтой. Фашисты казнили героя.

В лесах Белоруссии народные мстители тоже нередко важные данные переправляли с помощью голубей. Не случайно гитлеровские асы имели указание расстреливать обнаруженных в полете сизарей. Однажды один из партизанских отрядов оказался в окружении. Выручить могла лишь подмога. И послали сообщение в штаб с голубкой. Крылатый почтальон пробился через заслоны израненный, с перебитыми лапками. Долетел и упал мертвый перед входом в землянку…

Голуби русской породы, выведенные любителями за последние десятилетия, покрывают расстояние в две тысячи километров.

Нет, пусть воркуют под крышами наших домов сизари и турманы, кружастые и бойные. Пусть вольнее станет им в скверах и на площадях. Во всем, конечно, должна быть мера. Важно лишь помнить, что обитавший в большом количестве так называемый странствующий голубь-красавец бездумно уничтожен. Последний был убит в начале века…

Белопенно цвели минувшей весной в Затуленье яблоневые сады. Как облачка, выделялись они среди густой зелени пригорков, распространяли нежный медовый запах. Потом осыпалось цветение порошей, смел лепестки ветерок в низины да к старым заборам. Лето вступило в права, соками земли наливались сорта белого налива, аниса алого, полосатки осенней, антоновки. В сентябре опустились под тяжестью плодов ветки, а с первыми холодными росами в предутренней осенней тишине можно было услышать, как с глухим стуком срываются в траву яблоки, душистые да сочные, и катятся с высокого берега в прозрачные воды сонного озера.

Любит эту пору Иван Филиппович Лемец. Казалось, привыкнуть пора: вырос здесь, председательствовал долго в колхозе, на заслуженном отдыхе теперь. Но нет, выйдет на восходе солнца, когда будят осеннюю тишь петухи, присядет на лавочку и слушает просветленно шорохи сада. Потом возьмет ведро, наполнит доверху самыми красивыми плодами и выставит за калитку. Мальчишки с портфелями пробегут, каждый яблоком полакомится.

Затуленье вспомнил не просто так. Пришло письмо в редакцию от выпускника ПТУ Юрия Чегосова. Сейчас Юра трудится на заводе, отзываются о нем хорошо. А вот у Юры на людей обида. Единственный сын у родителей, гордость и надежда их, Юра растет самостоятельным, имеет четкое направление в жизни. Отец с матерью намеревались определить его в техникум или институт, но Юрий настоял на ПТУ. «Профессию получу, поработаю, а тогда и вуз выберу — так объяснил в письме свое решение. — Белоручкой быть не желаю…»

И вдруг такое утверждение: «Никакой доброты нет. Есть расчет и корысть. Люди не любят тех, кто правду им в глаза высказывает…»

Суть обиды оказалась простой: двое рабочих надумали вынести с завода радиодетали. Юрий помешал, обозвал «несунов» резко и при народе. Оказавшийся поблизости бригадир унял разбушевавшихся, а парню снисходительно заметил: «Надо тебе вмешиваться… Как будто некому больше присматривать. В другой раз умнее будешь…»

Необдуманно, конечно, сказал. В свои шестнадцать лет Юра усвоил законы добра, высокой морали и требует от встречных примерных доблестей, житейских отклонений не признает. Бригадиру бы учесть то.

Однако нынешняя обида подростка не испугала — молодая душа не ожесточилась, она лишь уязвлена несправедливостью и страдает. Боль идет от любви к окружающим, от веры, что человек призван на прекрасные деяния. Следовало укрепить веру, не дозволить очерстветь душой. Ведь прожить без доброты нельзя, она нужна нам всем наравне с водой и хлебом. И мы знаем, что хороших людей куда больше, чем плохих. Отклонение от норм, случаи непорядочности не могут поколебать наши убеждения. Но молодому сердцу требуется опора, добрая поддержка. Научится Юра разбираться в мире фактов, сделает правильные выводы, значит, и во второй раз не уйдет в сторону, примет единственно правильное решение, станет бороться до конца. Сейчас он напоминает пловца в океане, доброта и черствость на пути которого являли как бы острова. И небезразлично, к какому из них пристанет, потому что ему, как и его сверстникам, предстоит со временем взять на себя всю полноту ответственности за происходящее, и это главное.

Вот и припомнилось Затуленье Лужского района. Хотелось ответить парню конкретно, что доброе дело возвышает человека, рождает уважение. По нему и ценят люди личность, воздают честь.

И встает в памяти Иван Филиппович Лемец. За свою жизнь не накопил он ни больших денег, ни дорогих вещей, а в совхозе «Мичуринский» помнят его. В Затуленье расскажет вам о нем каждый встречный, будь то школяр или взрослый.

До войны славилась деревня садами. Зимой сорокового ударили такие морозы, что лед на озере трескался с орудийным гулом, падали на лету птицы. Плодовые деревья вымерзли, по весне даже дубы не выкинули листву. А тут фронт накатился. Опустевшей и нищей застал деревню Иван Филиппович Лемец, вернувшись весной сорок девятого в родные края. Сын эстонца-земледельца, сам выросший на земле, горевал Лемец при виде разорения.

Приехал Иван Филиппович не из теплых мест. В начале сороковых позвала партия молодежь на освоение Сибири и Дальнего Востока. Вместе с женой Анной Васильевной создавал агроном Лемец на берегах Зеи совхоз. Добился урожаев картофеля до 23 тонн с гектара, выращивал помидоры и даже арбузы. И вот ходил по Затуленью темнее тучи при виде черных стволов яблонь да дикой поросли у их подножий.

— Ничего. Будем есть яблоки! — твердил только что избранный председатель колхоза. — Не такие сады разведем!

Казалось, до садов ли, когда люди картошки не имеют, краюхе ржаной рады. В один из дней уехал Лемец в садоводческое хозяйство «Скреблово». Возвратился под вечер усталый, перепачканный землей, а в кузове машины — около трехсот саженцев. На свои деньги приобрел.

— Берите, соседи, — упрашивал подошедших. — Вот папировка, а это — осенняя полосатка. Антоновка для наших мест — самое доброе дерево. Берите…

Отсчитывали по пять саженцев, кто и десять, советовались с агрономом, наблюдали, как он сажает яблони. Рождались заново затуленские сады, а вскоре и колхозный сад разбили на 120 гектарах. С женщинами да подростками расчищал Лемец лесные делянки, выкорчевывал пни. Ни сна ни отдыха не знали колхозники, но вспахивали и засевали поля. По осени радовались: не только картошка уродилась, от помидоров краснели площади. Наконец и сады зацвели, плыл майскими ночами медовый запах, будоражили зачарованную тишь соловьи. Следом еще пять колхозов района занялось садоводством. Горы сочных яблок свозили они в Лугу, доставалось Ленинграду и области.

Но ударила лютая зима, напомнив старожилам прошлое. Трескались от мороза яблони. Припадая на больную ногу, брел Лемец по снегу от дерева к дереву, гладил рукой шершавые стволы, а поделать ничего не мог. В мае сады не зацвели. И время вроде подступило такое, что пропал к садам интерес. Совхозных руководителей заботили молоко да картофель. Овощи да яблоки из города везли.

Только не мог Лемец видеть землю голой, спилил мертвые кроны. И потянулись от пней отростки, живы, значит, остались корни. Сажал и новые яблоньки, уговаривал сельчан, помогал делать прививки добрых сортов. Но встречал старый агроном и непонимание, и обиды терпел, да не растратил душевной доброты и веры в лучший исход. Опускал в ямки тоненькие саженцы, укрывал корни землей, напоминал не то себе, не то помощникам: «Коробовку не забыть бы, коробовку. Яблочки, может, не столь видные, зато ранние, сладкие. Радость для ребятишек…» Иначе не мог. Понимал свой долг по-крестьянски просто: коль есть деревня, значит, должно возвращаться вечерней порой с пастбища стадо, звенеть, ударяясь в подойники, струи молока, должны цвести по весне сады.

Знаю другого человека, ходит по ведомствам с добрым вроде намерением, а поддержки так и не встретил. «Не любят меня, верно, — заявил при встрече с вызовом. — Но позвольте спросить: почему? — И зло прищурил глаза: — Зависть снедает. Такие деньжищи у меня. О доброте говорите? А доброты-то и нет, не существует! Есть расчет. Каждый для себя хочет сделать получше».

Суть обиды оказалась непростой. Человеку этому шестьдесят. Не в праздности годы миновали — в трудах. Имел сад, пасеку на 50 ульев, но за все лето яблока с ветки не сорвал для собственного удовольствия. Дочери попросят яблок — наберет падалиц: мол, ничем не хуже. Все для рынка берег. Туда и мед бидонами отвозил. А цены — много выше, чем у других.

Умерла под старость жена. Дочери уехали — ни письма от них, ни привета. И вот ходит бобыль по учреждениям, деньги, и немалые, хочет передать обществу. Предлагает построить на них в родном селе школу — потребность такая есть. Одно лишь условие ставит — на здании должна быть табличка: мол, на средства такого-то построено в дар сельчанам. Однако ни сельсовет, ни в районе согласия не дают. «Дурная память, — так и сказали. — Пользовался после войны трудным положением, обирал людей. Да и позднее слыл крохобором».

Вот так — век прожит, теперь хочется добрый след оставить. Полагал человек, что деньги — всё, они вес, авторитет придадут, возвыситься помогут. В прежние времена, конечно, по его замыслу получилось бы — церковноприходскую школу или сиротский дом открыли бы. Теперь доброте в обществе цена иная. Видят люди и долго помнят, жил ли ты исключительно для себя или находил истинное удовольствие в содеянном для тех, кто рядом. И чем больше отдал, тем выше почет.

Высокая ответственность, стремление жить для других побуждают совершать поступки величественные. Есть под Минском деревня Адамовцы. Обычный уклад: пашут землю люди, справляют свадьбы, баюкают внуков. Только говор другой, белорусский. Говор Янки Купалы и Якуба Коласа. В любой хате приветят вас, в каждой вспомнят Ивана Радевича. Рассказывала о нем старая партизанка, связная одного из отрядов отдельной бригады «Неуловимые» Татьяна Степановна Голуб. Сама она потеряла в войну брата, чудом уцелела, хоронилась в кустах, когда гитлеровцы, согнав в сарай детей, женщин и стариков, облили постройку керосином и подожгли. Потом о Радевиче говорили другие, слушал с бьющимся сердцем, и разум не мог постичь движение души человека. Открылась тогда простая и ясная по сути своей истина: существование твое бессмысленно до тех пор, пока ты принадлежишь себе одному, пока не осознал себя частицей великого целого, народа.

Бурлит в Адамовцах жизнь, молодая и сильная. Бурлит вопреки намерению фашистов уничтожить белорусский народ, не оставить от него и рода. Устанавливая «новый порядок», гитлеровцы скрупулезно выполняли задуманное: на территории Белоруссии они создали 260 лагерей смерти и концлагерей, сотни тюрем и гетто. Во время карательных операций фашисты сожгли 692 деревни, в их числе и Адамовцы. Но возродилась деревня, пошли от уцелевших корней молодые побеги, не исчезли фамилии. Не исчезли благодаря мужеству таких, как Радевич.

В войну Иван Радевич был начальником особого отдела партизанского отряда «За Советскую Белоруссию». Воевала с ним и жена, в землянке родившая сына. Валентин — такое дали малышу имя. Во время одной из карательных операций гитлеровцы оттеснили часть отряда, взяли в клещи. Отрезанные от основных сил, люди понимали, что выйти никому не удастся, оставалось одно: принять последний бой. Но среди бойцов находились женщины, подростки. Как старший по званию Радевич уводил отряд в самые топи. Двигались до тех пор, пока болотная тина не подступила многим к подбородку. Ослабевших поддерживали более сильные. Группа остановилась и затаила дыхание. Медленно угасал день. Справа и слева слышно было, как переговаривались фашисты. В болото солдаты не полезли. Да и поверить было трудно, что кто-то отважится на подобное.

Миновала холодная ночь, а партизаны не двигались с места в ожидании, когда немцы успокоятся и снимут заслоны. И тут заплакал ребенок. Перепеленать бы его, покормить да к теплу поближе. Ничего подобного даже в малой мере сделать Надежда не могла. С мольбой и отчаянием смотрела на мужа, на стоявших поблизости. Что могли предложить они, когда даже сухаря не уцелело, когда кровь в жилах и та, кажется, застыла? Ребенок подал голос настойчивее, мать прикрыла мокрой ладонью сынишке рот, прикладывалась губами, чтобы помочь хотя бы дыханием. Услышат гитлеровцы плач дитяти — погибнет отряд. Только не помогали старания, дитя настойчиво подавало голос. Изменившийся в лице, поседевший от муки, Радевич вытащил пистолет…

Носятся сегодня по деревенской улице на мотоциклах озорные внуки тех, кто уцелел в тот трагический день. В Адамовцах поселились и Радевичи. Уже после войны родила Надя четверых детей — Ивана, Петра, Анну и Валентину. Выросли все, семьями обзавелись. Только прошлое не изгладилось в памяти матери, до конца дней своих оплакивала она первенца.

Понятна материнская скорбь, а поступок отца? На каких весах правосудия и добродетели его взвесить? С позиции мирных дней, иной читатель воскликнет: то была война! Она требовала поступков и действий исключительных! Потому и ложились грудью на амбразуры дотов, бросались на горячие пулеметные стволы.

Да, война требовала поступков исключительных. Но как не восхищаться решением Людмилы Петровны Алферовой из Ухты, которая, имея на руках семерых детей, приняла под свою материнскую опеку еще семерых. Живет большая семья в согласии, заботливом отношении старших к меньшим. Хранительница очага она, Людмила Петровна. Нет в доме хрусталя, дорогих ковров. Имеется другое, что ценится много выше, — душевная щедрость.

Не в этой ли самоотверженности, умении отдавать всего себя и кроется смысл бытия? Не тем ли богаты мы, гордимся по праву? «Я член партии, воспитала двух приемных дочерей, родители которых погибли в Ленинграде во время блокады, — написала в областной комитет защиты мира женщина. — Понимая сложную международную обстановку, я решила внести в Фонд мира все свои сбережения — 10 тысяч рублей…» И не назвала из скромности свою фамилию.

Никто из нас не узнает, что думал в последние секунды жизни майор Нестеров. Но он не дрогнул перед неожиданностью, когда отказал двигатель сверхзвукового истребителя-бомбардировщика. Отказал на взлете, что опаснее во сто крат. А внизу лежал поселок… Возможно, как раз в эти мгновения какой-то мальчишка раскачивался на заборе, наблюдая за полетом грозной машины.

— Катапультируйся! — приказала майору Земля. — Немедленно катапультируйся!

И он мог рвануть красную ручку, но не сделал этого, до последней секунды старался перетянуть запретную черту, за которой останется на весах судьбы лишь его жизнь. Раздался грохот, разорвавший тишину мирного дня. Раздался в стороне от поселка. Бесстрастные приборы зафиксировали: майор Нестеров не выпустил из рук штурвал до самого столкновения с землей…

Что верно, то верно: добрую память за деньги не купишь. Ее надо заслужить, чтобы не оборвалась, говоря высокими словами, связь времен. Так и сказал в беседе с Юрой Чегосовым. Думается, понял парень.

На днях довелось побывать в Затуленье. Миновали старый парк, остановились. На пригорках шумели сады, посаженные великими жизнелюбами…

— Обязательно купи «хэппи мэна» — смеющегося толстячка из красного дерева, — советовали коллеги из АПН, побывавшие в Индии. — Он приносит удачу…

— Мой фрукты. И будь осторожен при выборе блюд. Перцу в них столько, что сгореть можно. Не вздумай запить водой, лишь усилишь жжение. Лучше пей простоквашу, ее подают специально…

Под конец наставления и пожелания перепутались в голове, и я махнул рукой. Попробуй запомни, какие овощи можно есть мытыми, а какие, например, надо замачивать. Что банан очень вкусен с красным перцем и лимонным соком, папайя полезна для желудка. Лучше всего утоляет жажду сок кокосового ореха, а из плода хлебного дерева в гостинице можно приготовить кушанье — пальчики оближешь.

Мы летели на фестиваль СССР в Индии, проведение которого — яркое свидетельство дружбы и глубокого уважения народов, их культурного сближения. Участники фестиваля хотели, как говорится, себя показать и других посмотреть.