© В. Прах, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Не хотелось бы мне, конечно, чтобы ты однажды прочла эту книгу. Она мужская, местами слишком жестокая и даже грязная. И за нее многие будут меня критиковать и топтать своими чистыми и благородными ногами. Но это такое… бессмысленное… Главное, чтобы меня не топтала ты. Наверное, правильнее было бы посвятить тебе какую-нибудь женскую, сентиментальную книгу, но у меня нет подходящего для такой книги настроения. Как замечательно, что я могу сейчас обратиться из прошлого в твое будущее этими строками, в этом есть какое-то волшебство. Здорово, конечно, быть писателем…

Никогда не грусти, мое сокровище, я тебя люблю. Я начал писать эти строки, когда тебе было всего семь с половиной месяцев. Когда ты весила семь килограмм и триста грамм. Кто знает, может быть, к тому времени, когда ты возьмешь эту книгу в руки, я стану известным писателем, в моем понимании известным. А может быть, и нет! На самом деле, это как игра в русскую рулетку. Может не выстрелить графоманство, а может выстрелить талант. Самому бы разобраться, что я есть такое.

Моей любимой и вечно счастливой малышке Еве…

Прочитай мое посвящение и закрой эту книгу. Она тебя не касается, посвящаются тебе лишь мои бессонные ночи, когда ты спала. Мой труд.

Спасибо.

Пора бы мне броситься под поезд…

Меня зовут Домиан. Как Дориан, только Домиан. Мой рост сто семьдесят один сантиметр, хотя последние несколько лет я всем своим знакомым (а таких у меня – и трех пальцев счесть будет много) вру, что мой рост целых сто семьдесят четыре, а иногда даже сто семьдесят шесть сантиметров. Несколько сантиметров придают мне уверенности в себе, как несколько тысяч долларов в кармане у «нищебродского», но никоим образом не делают меня выше. Не хотел своим выражением никак обидеть известного поэта, ну понятно, о ком идет речь. Нынче все образованные, даже слишком, но разговор не об этом… В последнее время я очень много вру. Нет, не так! «Мне приходится врать» – это мое самое любимое оправдание.

Да, кстати, комплекс «коротышки» у меня начался с тех пор, как один мой школьный товарищ Онух… Даже не совсем товарищ, а так, одноклассник, балбес, дамский обольститель, если последнюю фразу взять в кавычки… да, черт с ним, с доходягой, пусть будет – просто знакомый, у которого вдруг в пятнадцать лет разыгрались гормоны, сны взорвались поллюцией, а его голодный взгляд прилип к попам одноклассниц. Да, совершенно типичный малый до самых костей типичности, если не учитывать тот факт, что целых два года он вливал в уши всем окружающим – естественно, против их воли, – а в частности, и мне, что он маленький, не удаленький, неполноценный и никому не нужный шпрот. Коротыга!

Так, это я уже совсем разошелся, сейчас попробую вещать более литературным языком, я ведь книжный червь. Отец меня никогда не баловал, а вместо этого давал читать книги. Книгами не согреешь, зато научишься красиво посылать людей в узду. Насчет отца это правда… И снова я пустился в пустое балабольство, но уверяю, моя жизнь – штука серьезная. Просто я себя настолько презираю и ненавижу, что стараюсь над некоторыми вещами смеяться, лишь бы над ними же не заплакать.

В общем, одноклассник этот, кот-бегемот на люстре, только без примуса и без возможности стрелять в своих обидчиков из пистолета, все ныл и ныл, что ниже его только пятиклассники, и то еще надо поискать таких. А мы на тот момент уже заканчивали девятый класс. И вправду, пятиклассники могли спокойно принять его за своего (только немного старого и с усиками «своего») и даже вызвать за школу и надавать лещей за какой-то косой взгляд в их сторону. Дети жестоки, вспомните «Повелителя мух». И вот в какой-то момент сто шестьдесят три сантиметра роста моего одноклассника стали причиной всех его бед. В частности, жидких усов и вони изо рта. Ну и, понятное дело, что тем девушкам, которые нравились ему, не нравился он. И настолько категорично он их не устраивал, что на роль того, с кем однажды при свечах они хотели бы лишиться девственности, больше бы подошел, ну скажем, макаронный монстр. Девушки рассматривали Онуха исключительно в качестве маленького плюшевого медведя, которого можно потрогать, потискать за щеки, нос, уши, которому можно рассказать о своих проблемах с парнями, если у них не клеилось (при этом ему ни на какой «клей» не намекали). Они могли поделиться с ним своими девичьими секретиками, месячными-маразмесячными… короче говоря, мои одноклассницы не воспринимали его как мужчину.

«Во всем виноваты мои сто шестьдесят три сантиметра», – изо дня в день повторял себе он, а я это волей-неволей слушал. Его проблемы, его нытье меня совсем не касались в тот момент, как я думал. Но спустя какое-то время, когда я уже окончил школу и наши встречи с Онухом стали настолько редкими, что дважды столкнувшись в метро, мы оба раза сделали вид, что не узнали друг друга, я начал задаваться вопросом… Вот у него сто шестьдесят три сантиметра – в обуви на высокой подошве – и подбородок, постоянно тянущийся вверх (Онух так делал, чтобы казаться повыше и поувереннее). А вот мой сто семьдесят один… Разница в восемь сантиметров – это же ничто. Семь из десяти мужчин, проходящих мимо меня, на голову выше. В мире высоких Онух – карлик. Значит, все дело в росте. Исключительно в росте!

Вот почему в двадцать лет у меня не было ни девушки, с которой я мог бы поделиться своими микробами, ни друга, у которого можно было бы переночевать, и вместе с кем вызвать девиц самой древней профессии. Никого, кто был бы рад меня видеть и мог выслушать. Родители меня особо не замечали. Только когда я уже совсем начинал путаться под ногами. Или в тот период, когда писался в кровать через день на третий, как по расписанию. Начались эти мокрые преступления, мокрухи, в двенадцать лет и длились до пятнадцати. Но ведь родители замечали вонь моей мочи, а не меня. И не радовало даже то, что они не отчитывали меня и не внушали чувство стыда.

Да, точно, как я был слеп! Вот, например, девушки любят высоких, ни одна женщина не обернется на мой сто семьдесят один сантиметр, в поле их зрения попадают только мужчины от ста восьмидесяти двух. И плевать, что у меня член двадцать сантиметров в длину и двенадцать в окружности. Ладно, тут я немного загнул, но, в целом, какое все это имеет значение, если, кроме меня, его никто не видел?

В общем, в двадцать лет меня как молотком по голове шарахнуло, я четко осознал: все, что происходит в моей жизни и чего не происходит – это из-за ста семидесяти одного сантиметра. Ко мне пришло просветление, ярчайшее озарение, как приходит оно к некоторым после книг Ошо, а к более умным – после Айн Рэнд. Не хочу никого обидеть, но «пусть ребенок воспитывает себя сам» – такая мораль не по мне. Вот воспитываю себя сам уже много-много лет, и моя самооценка наконец нащупала отсутствие сантиметров. Несомненно, если бы я был выше, моя жизнь окрасилась бы в другие цвета. Я даже нашел статью в газете, мол, ученые выяснили, что мужчины ростом до ста семидесяти пяти сантиметров менее успешны во всех сферах жизни, чем те, кто повыше. С тех пор я поставил на себе крест. Конечно, в могильную яму еще пока не ложился и не засыпал в кладбищенской тиши под депрессивные стоны, но в двадцать лет я четко ощутил, что моя жизненная энергия угасает с каждым днем. Что я умираю внутри. Что я перегниваю, воняю, что я не из надежного камня, а из хлипкого картона самокритики и острот.

Бывало ли, интересно, еще у кого-нибудь такое поганое чувство, будто внутри завелся прожорливый червь, который пожирает все силы? Конечно, ведя откровенный диалог с самим собой, можно смело сказать, что всему виной был регулярный онанизм, ежедневная бессонница и тяжелые сигареты, от которых я регулярно падал в обморок, особенно по утрам, когда курил натощак.

Собственно, дело поутру обстояло примерно так. Открыл глаза. Поднял тело. Взял на столе зажигалку и сигарету. Накинул одежду, вышел на балкон. Закурил. Сделал шесть затяжек. Голова закружилась. Ком тошноты подступил к горлу. Смял в пепельнице сигарету. Зашел обратно в квартиру. Упал у окна. Очнулся. Открыл глаза. Закрыл дверь на балкон. Выпил воды, потому что в горле всегда пересыхает от сигарет. Умылся. Почистил зубы. Закурил снова. Позавтракал в обед.

Как-то так примерно.

Я умирал. Не физически, а внутри себя. И умирал порой так сильно, что в свой двадцать первый день рождения я бросился под поезд…

Почему же я умирал? А как было не умирать, если отец не любил мать, был абсолютно равнодушен ко мне и всячески демонстрировал всем вокруг свое полное безразличие и превосходство. Да лучше бы он меня бил иногда, как все нормальные отцы и учил чему-то. Как же не умирать, если в моей жизни не имелось ни одного человека, которому можно было тихо сказать: «Послушай, обними меня. А то мне что-то плохо». Мой отец, наверное, обнял бы меня лишь тогда, когда потребовалось бы дотащить меня из ванной комнаты до кровати, одеть, а затем донести до гроба. Невесомого меня он бы, наверное, обнял. И обнимал ведь когда-то. Когда я весил совсем немного. Что же стало потом?

Как было не умирать, если, сколько себя помнил, я играл на пианино, а мать в последнее время только и говорила мне, чтобы я нашел работу. Кстати, из-за этого инструмента, единственного моего верного друга на протяжении всей жизни, я чуть не умер. Это было давно, целых девять лет тому назад. И с тех пор я перестал видеть нормальные детские сны… Отец вообще не замечал и не слышал меня годами. Мать не понимала моей музыки. Хотя когда-то сама же меня и отправила обучаться. Она думала, что однажды я стану великим пианистом, как, к примеру, Жан-Луи Адан. Но она, видимо, поглупела – время от времени отец бил ее по голове, и с тех пор ее голова перестала быть ясной. Она не понимала, что музыка – это единственное, что у меня есть, профессия всей жизни. Даже матери у меня нет… И согласно ее новым убеждениям, я должен был стать юристом, экономистом, или кем-то еще. Но никак не собой. Музыка – это роскошь великих, а не удел бедных. Она же думала в последнее время наоборот. Что же могло затуманить ее голову таким маразмом?

Как не умирать, скажите мне, слушатели голоса в моей голове, если единственным человеком, который восхищался моей музыкой, был мой глухонемой дядя Дотто, и то когда выпьет? Личность, кстати, примечательная: нищий художник, алкоголик, он приходил в наш дом только для того, чтобы поесть и попросить у отца денег. А трудился частенько на улице. С ладонью, протянутой к тем, кто зарабатывает отнюдь не искусством.

Как не умирать, если окружающие меня люди умерли? Если ни с кем нельзя поделиться самой главной тайной моей жизни, которая грызет меня изнутри, просится вылезти наружу. Наверное, поэтому я курил по две пачки сигарет в день. Заблевывал иногда постель, мочился в пустую бутылку, чтобы лишний раз не идти через кухню в туалет и не видеть на своем пути никого из умерших. Возможно, поэтому я бросился под поезд, когда мне исполнился двадцать один год. А, возможно, потому, что во мне был всего сто семьдесят один сантиметр роста.

Я принимал свое убожество изо дня в день. Но порой я принимал в себе и ту скрытую от чужих глаз прелесть, ту иную грань себя, которая делает обыкновенный зеленый стебель растения ароматным цветком. Подобное я ощущал, лишь когда садился за пианино и играл. Моцарта, Листа, интерпретации Корто.

Когда я играл чужую музыку, то забывал о том, что я конченный онанист, холодная льдина, ждущая когда ее обнимет другая холодная льдина, не умеющая ни переживать, ни сочувствовать. Сто семьдесят один сантиметр нерешительности и пустого места, двадцатилетний девственник с огромным членом (который иногда даже мешает).

Только музыка и сон – если не снились кошмары – позволяли мне забываться и не видеть окружающий мир таким, каков он есть на самом деле, не чувствовать, как гниют изо дня в день мои внутренности, именуемые человеческой душой. Сутью! Мое нутро в младые годы было гораздо дерьмовей и циничнее, чем люди о нем думали. Мое лицо было немного красивее, чем нутро. Но люди не глупые, людям мало одной красоты, в частности женщинам; интерес любой женщины ко мне угасал после пары-тройки фраз, после вида моих трясущихся рук и неуверенного робкого взгляда в их сторону. Нерешительностью от меня воняло так же, как от старого богатого пердуна воняет смертью (особенно для какой-нибудь молодой хорошенькой девицы, желающей жить красиво и лишь во имя себя).

Никто не замечал той скрытой красоты во мне. Ее замечало только мое пианино, когда я на нем играл. По крайней мере мне бы так хотелось думать.

Естественно, я не сразу решился броситься под первый попавшийся поезд на той станции метро, которая находилась ближе всего к моему дому, хотя данное действие, а вернее сопутствующие ему телодвижения, я обдумывал не один десяток раз, стоя на перроне и глядя издалека на приближающийся ко мне состав.

Говорят, что только трусы могут покончить жизнь самоубийством, но в тот момент я ясно и недвусмысленно ощущал, что бросить свое живое тело под железную бездушную машину, которая пропустит его через себя, как через мясорубку – на такое решится далеко не каждый. На это нужен дух! Особенно, если страшно умирать, но еще страшнее просыпаться изо дня в день сурка. Многие из тех, кто соберется это сделать, оступятся в самый последний момент, когда смерть только нежно всколышет волосы, когда жажда жизни застынет в глазах и на какое-то мгновение полностью овладеет каждым суставом тела. Каждым волоском.

Большинство потенциальных самоубийц никогда не решатся на этот шаг, как, например, не решатся прыгнуть с парашютом с высоты в тысячу метров над землей, когда уже нет пути назад, а вниз смотреть страшно до мозга костей. Или – спуститься вниз на тросе с некоей вершины, горы, или попробовать перебраться через стремительную ледяную реку. Или – взять ситуацию в свои руки и полностью, безвозвратно изменить свою жизнь.

И я, честно сказать, был трусом и долго не мог пойти на это. Едва завидев голову поезда, выглядывающую из темного, покрытого мраком тоннеля, я тут же принимался трястись от ужаса, как смертник на электрическом стуле. В желудке начинали бродить перегнивающие остатки вчерашней пищи, иногда даже выходили зловонные газы. И глядя в глаза своей смерти, я никак не мог решиться на то, чтобы сделать шаг вперед, в неизвестность. Я пропускал поезд за поездом, я пропустил сотню поездов. Я просто садился в вагон и ехал куда-нибудь. Лишь бы ехать и не возвращаться домой. Иногда – в конец города, чтобы послушать в наушниках музыку; свою музыку я почему-то слушать не мог, только чужую. Ехал, чтобы посмотреть в окно на серую широкую реку, чтобы доехать до конечной станции. А после вернуться домой.

Почему я не мог слушать свою музыку? Она мне была неприятна. Как только в наушниках начинала играть моя мелодия, меня каждый раз словно ударяло током. Будто у меня над ухом разламывали на части пенопласт (боже, этот звук я терпеть не мог больше, чем свою музыку) или водили вилкой по тарелке, издавая этот дьявольский скрежет, заставляя каждую клетку тела судорожно страдать. Моя музыка казалась мне каким-то дилетантским убожеством, полным изъянов и самого меня, она не была профессиональной. И порой я сам не мог понять, что именно я ненавидел в своей музыке больше – ее несовершенство или самого себя.

В конечном итоге, мне потребовалось больше полугода, чтобы наконец решиться стать фаршем, размазанным по рельсам. И, честно сказать, эти полгода ушли не на воспитание в себе боевого духа, силы воли и бесстрашия перед неизвестностью, а на ожидание. Я ждал хотя бы одного человека, которому я был бы по-настоящему нужен. Человека, рядом с которым я бы никогда не сделал этот шаг.

Одиночество – как паралич тела, в том случае, если человек не принимает себя и не может мирно существовать со своим отражением под одной крышей. Как-то так.

Мне по большей части хотелось отправиться к Гитлеру не потому, что осточертела жизнь и окружающие меня люди (хотя этим всем я давно был сыт по горло), а больше, наверное, потому, что рядом никого не было. Тварь по имени одиночество меня не страшила – когда о ней говорили другие люди, называя ее проклятием, – а даже иногда прибавляла картонной гордости за себя, ведь в одиночку выживают только сильнейшие! Такой старый, как мир стереотип укоренился в мозгу человечества, и каждый пытается оправдать свое убожество и неумение быть кому-то интересным – силой. Но поздними ночами, когда переставал говорить мир, переставали сигналить автомобили, выключались телевизоры и магнитофоны, пропадал свет из окон соседнего дома, замолкало мое пианино, мне вдруг становилось по-настоящему страшно. Страшно за себя, за свою жизнь, за свое будущее.

Одиночество душило меня, ибо я позволял ему себя душить.

Меня начинали раздирать на куски страшные и, что самое неприятное, навязчивые мысли. Кто я? Зачем я нужен миру? Зачем мир нужен мне? Почему у женщины между ног пахнет розами, а у мужчины тухлой сельдью? Почему меня не хотят красивые женщины, и что находят во мне экземпляры, обделенные красотой?

Меня терзало много разных вопросов. Каждую ночь. Оттого бессонница глубоко и решительно обосновалась в моем сознании, подчинила полностью мое тело. Почему, когда я пишу музыку, в процессе работы она кажется мне прекрасной, изумительной, волшебной? Пока я ее не закончил, пока создаю. Но едва я ее напишу, выпущу довольно клуб дыма, а затем сыграю еще раз, она начинает звучать совсем по-другому. Будто некий жестокий мучитель берет в руки нож, сначала разрезает пенопласт и делает это как можно дольше, а затем разламывает его на маленькие кусочки. И так из раза в раз – он делает это вечность. Музыка становится уродливой, как только она становится моей. Как только я беру на себя ответственность за то, что создал.

Это чертовски неприятное чувство, и я искренне уповаю на то, что ад – такой, каким он описан в Библии, и в нем не будет той пытки, где меня посадят за инструмент посреди людного зала и тысячи зрителей будут смотреть, как я играю свою мелодию. Я очень надеюсь, что ад – общий, а не как у Данте, и я не провалюсь от стыда прямо на стуле в другой такой же зал подо мной, не окажусь рядом с таким же пианино, а из ушей слушателей не потечет кровь…

Много чего не давало мне уснуть. Сейчас (когда я уже наконец выговорился тому самому человеку, тому животному, из-за которого чуть позже пересмотрел в жизни все, и снял с плеч ответственность за небо, взглянув на свое бытие с высоты птичьего полета) я могу смело заявить, что сигареты, кофе и голод хуже твари-одиночества. Но тогда я об этом, конечно, не знал. С пятнадцати лет я перестал прятаться с сигаретой от родителей – едва понял, что им на это плевать. И в тот момент, когда я хотел своим самоубийством сказать окружающему миру: «Я был. Вспомните обо мне», я не знал, что нужно ценить свое тело, свое здоровье, свой ум, а точнее трезвость ума. Я вообще много чего не знал, хоть и прочел не один десяток отцовских книг. Пошел по стопам отца – брать из книг только изящность языка, но не смысл.

В день, когда я в конце концов решился прыгнуть в объятия смерти, превратиться в безмозглую, бездушную лужу, растекшуюся по железным рельсам, я не стал каким-то другим – сильным и мужественным. Я просто закрыл глаза и ждал, я дрожал от страха и думал, что в момент столкновения с электричкой у меня точно будут мокрые штаны. Едва поезд показался из тоннеля, я зажмурился изо всех сил. И так же изо всех сил сжал зубы. Ощущая всем телом вибрацию, поток несущегося ко мне воздуха от приближающегося головного вагона, я сделал широкий шаг вперед, ожидая, когда пустота под ногами станет твердой. И, да, в последние секунды моей прежней никчемной жизни страх пропитал мои джинсы насквозь…

– Жить надоело, ублюдок?

Это первое, что я услышал после того, как ощутил себя на холодном бетоне. От меня пахло страхом, непониманием происходящего, но сильнее и громче всего от меня воняло… жизнью. Именно. В тот момент, когда леденящий ветерок, стелившийся по полу, продувал мою спину, мне хотелось жить. А точнее – выпить стакан коньяка или даже чего-то покрепче, выкурить сигарету. Но лучше всего две сигареты! Самые вкусные и желанные сигареты в жизни. Хотелось вдохнуть ночной загазованный воздух у себя на балконе и в какой-то неведомой мне наркотической радости погрузиться в свое обыденное и прекрасное дерьмо. Да, мое дерьмо стало прекраснее, и я это почуял всем своим встряхнувшимся нутром.

Что-то во мне поменялось.

Над моим телом сгрудилась толпа незнакомых людей, зевак, собравшихся взглянуть на благородный поступок. Я не знал никого из них, но в то же время помнил, что секундой ранее они окружали меня, когда я еще стоял за желтой полосой, разделяющей меня и поезд. Они собрались посмотреть на поступок. Геройство. Не каждый день людям доводится видеть спасение человека.

Что случилось в последний момент? Понять это – единственное, что было сильнее желания, покурить, выпить и окунуться в жизнь по полной.

– Тебе что жить надоело? – кричал мне в лицо, по всей видимости, мой спаситель, крепко вцепившись в мою куртку. Ну и хватка. Железная! Так, наверное, отец сжимает в своей руке горло ублюдка, который обидел его дочь. Нет, он что, всерьез думает, что я сейчас перекачусь боком, сбивая с ног стоящих вокруг меня людей, чтобы упасть на колени между рельсами и дождаться другого поезда? Ну уж нет! Ни за что!

А хотя, что ему было думать?

– Тебе есть куда идти? – спросил мой спаситель.

Пожалуй, это единственный в данной ситуации вопрос, на который я готов был дать вразумительный ответ.

– Нет.

– Тогда вставай. – Он встал сам и подал мне руку, я ухватился за нее и поднялся на ноги.

– Чего уставились все? Цирк уродов уехал, расходимся, – спокойно сказал он и начал проталкиваться со мной через толпу, смотревшую на нас с недовольством и осуждением.

Да мне было плевать, честно. Я не стыдился ни своих мокрых штанов, ни своего поступка.

Мы сели в вагон.

Мужчина, нет, пожалуй, все же парень, немногим старше меня, но с чертами взрослого, смотрел холодным пристальным взглядом. И ждал ответа.

Надоело ли мне жить? Увы, теперь нет. Дико хочу курить, дышать свежим воздухом, уйти во все тяжкие и наслаждаться каждым глотком этой убогой прелестной жизни. Но я ничего не сказал, лишь ответно заглянул ему в глаза, они были черными, под стать тому мрачному тоннелю, из которого выехал поезд.

Я не стыдился того, что от меня несло, как от вонючего безымянного бомжа из перехода, и, честно сказать, готов был спокойно в таком виде ехать домой через весь город. Куда, интересно, в тот момент у меня делось чувство неловкости?

– Ты немой, что ли? – Он не дал мне и минуты сладкого желанного покоя. Даже в вагоне метро.

Его звали Марк.

Мой спаситель, который в последний момент схватил меня за плечо.

Крепкий и статный офицер полиции, молодой убежденный послушник закона, истинный консерватор, с опаской относившийся ко всему новому, в том числе и ко мне.

– Кофе будешь?

– Черный?

– Нет, красный, – довольно злобно сказал Марк, разливая из чайника кипяченую воду по двум чашкам с растворимым кофе.

– Буду. Закурить можно?

– Кури. От рака легких умирать, должно быть, приятнее. Можешь подождать меня в гостиной.

И он принес мне из кухни пепельницу и чашку кофе.

Я сидел у него в светлой просторной гостиной с одним окном, здесь же стояли письменный стол и диван. Обои были бежевого цвета. И предостаточно свободного пространства.

Я поблагодарил его и сделал первую желанную затяжку в своей новой жизни. Я курил… но не наслаждался курением. Затем глотнул горячего, обжигающего губы и горло дешевого и совершенно невкусного кофе.

– Тебе комфортно?

Он снова уставился на меня своим холодным и бездонным взглядом. Интересно глубокий ли он человек, анализирует ли он сейчас меня? Или просто очередной идиот с пустыми глазами, который смотрит на тебя так умно и многозначительно, но при этом не видит ничего? Поглядим.

Кстати, я не понял его вопроса, ответил на всякий случай:

– Еще бы.

Горький плохой кофе был для меня сладким – ничто не могло испортить этот чудесный, полный внутренней радости день.

– Тебе комфортно сидеть в своей вонючей моче на моем диване?

Любопытно, насчет чего именно он беспокоится…

– А что тебя больше волнует, мой запах или вероятное пятно на диване?

– Вы меня волнуете оба, умник. Допивай кофе, докуривай сигарету и иди в ванную.

Он, интересно, не «голубь»? Из разряда тех голубей, которые летают по знакомым местам. «С чем родился – тем такому же и пригодился!» Нет, я совершенно не против голубей, если они не парят под моей крышей. Хотя это, наверное, нормальное предположение в сложившейся ситуации.

– У меня нет сменной одежды.

– Я не слепой, сейчас принесу. Ты ростом ниже моего будешь, закатай штаны, если нужно. То, что дам – можешь не возвращать, эти вещи я все равно собирался выкинуть, все руки не доходили.

И он ушел в другую комнату. Через несколько минут вернулся с синими джинсами, хорошими, качественными, футболкой, трусами, новыми с этикеткой, и свежими носками.

– Благодарю.

Он не ответил, лишь закурил сигарету.

– Иди уже.

– Зачем ты пустил меня к себе? – Этот вопрос не давал мне покоя все то время, что я провел в чужих стенах. – Ты случайно не этот… чьи права сейчас отстаивают?

– Негр, что ли? – Марк со смеху чуть не упал со стула. Аж слезы выступили на глазах, а лицо покраснело от гогота.

Почему он так странно отреагировал на мой вопрос?

– Да вроде нет. Не переживай, полумертвец, за свой тощий зад. Я в щель подглядывать за тобой не буду. А-ха-ха. Иди уже… негр…

Я молча, с серьезным напряженным лицом, направился в ванную.

«Что здесь смешного? Он вполне подходит на роль реального маньяка, приглашающего молодых парней в свою квартиру. Знаю я таких!» – пронеслось у меня в голове.

Марк после себя ванну не мыл, так что перед тем, как туда залезть, мне еще пришлось отдирать слой грязи и чистить слив от его волос. Что за дурная привычка отмывать все перед купанием, а не после него?

Пока набирал ванну – стирал вручную старые штаны, трусы, носки. Когда закончил, воды уже было под край, и я с облегчением погрузился в нее с головой. Кайф…

Можно было ли здесь курить, я даже и не стал спрашивать, увидел возле геля для душа и шампуня стеклянную пепельницу, а потому спокойно взял с пола оставленные там на время стирки сигареты и зажигалку. И снова нырнул в теплую, нежно обволакивающую тело воду, закурил.

Жизнь прекрасна… Еще бы! А какой ей быть, если после долгих лет попыток дышать с пакетом на голове, я наконец освободился и вдохнул свежего воздуха?

Я лежал в воде, пока она не остыла. Истинное блаженство. Я был чертовски рад тому, что не стал красным пятном на рельсах несколько часов назад. Я был счастлив, что могу снова играть на пианино, писать ненавистную мне музыку (кстати, может, не такая она и плохая?). Я был счастлив и оттого, что снова смогу мастурбировать, но сейчас мне и без того все нравилось! Лишь бы этот странный, совершенно непонятный мне тип, представившийся офицером полиции, опрокинувший меня на лопатки на станции, не оказался ублюдком. Лишь бы не оказался голубем или каким-нибудь сексуальным маньяком. Не хотелось бы лишать жизни своего спасителя. Хотя я мог это сделать и тогда, в метро, так же просто, как плюнуть под ноги.

Он еще не знает, на что я способен.

Выкурив напоследок еще одну сигарету, я спустил в ванной воду. И помыл все за собой – терпеть не могу, когда люди оставляют после себя грязь! Надел одежду, выданную Марком, последовав его совету и подвернув-таки эти штаны, а затем не спеша вышел из ванной комнаты. Повеяло холодом…

Небольшая двухкомнатная квартирка, метров сорок пять, не больше. Убежище холостяка, одним словом. Прихожая метров пять. Кухонька без окна, из нее тянуло «ароматами» протухшего мяса, табачного дыма и чего-то еще, я пока не разобрал чего же именно. За то время, что я лежал в ванне, Марк уснул на диване. Том самом диване. Интересно, не воняет ли он после моих обоссаных штанов? Ну я и «ссыкло»… Впрочем, это бывает, не каждый же день бросаешься под поезд. Первая мысль, когда я увидел, что мой спаситель спит – украдкой покинуть его квартиру и раствориться в муравейнике города. Бесследно исчезнуть. Но…

Тогда я не узнаю, зачем он схватил меня и повалил на пол. Зачем после этого поднял на ноги и повел к себе домой? Зачем угостил кофе, дал свою одежду и уснул в присутствии постороннего человека? Кто он такой на самом деле? И что ему от меня нужно?

Я тихо удалился на кухню, включил чайник и принялся искать, что у него есть, кроме кофе. Может, хоть какой-нибудь чай? И сахар.

Когда Марк проснулся, я сидел и пил черный чай без сахара, вспоминал о том, как я закрыл глаза и ступил в бездну. Мне было страшно, и второй раз я бы, возможно, так уже не поступил. Сидя в этой маленькой, тесной кухне без дневного света, в чужой квартире, я понял, что жил все это время не так, что я стремился всеми силами себя умертвить. Чтобы стать совершенно безразличным к тем людям и обстоятельствам, чтобы они не могли мною управлять. Чтобы я не мог чувствовать и испытывать тупую, но давно уже не ноющую боль.

В двенадцать лет мне было больнее, чем под колесами поезда. Честно. Готов поклясться.

Я сидел в чужой чистой одежде, пил горький чай и думал о том, что хотел бы стать великим пианистом, как Беначчи, или хотя бы маленьким Домианом, который бы прожил счастливую незаметную жизнь где-то на берегу Тихого или Индийского океана. Остров Пасхи подошел бы идеально для размеренного существования в полном затворничестве. Наедине с собой, аборигенами и своими творениями…

Марк вошел на кухню. Я, конечно же, услышал его и на мгновение выплыл наружу из глубин себя, тихо прихлебывая чай.

– Я думал, ты уснул в ванной.

Его голос был красивым, низким и… я бы сказал, командирским. Марк казался выше меня на полголовы. Отлично зная и ощущая свой сто семьдесят один, я предположил, что его рост – сто восемьдесят. Какой же это важный показатель для жизни! Наверное, он намного счастливее меня…

С разлетом в плечах, с хорошей спортивной фигурой. Не тощий, не излишне полный – средней комплекции. Его волосатые руки, крупные, истинно мужские кисти и широкие плечи несомненно придавали ему мужественности.

– Что-то не так? – спросил я у него на всякий случай, когда он сел на свободный стул рядом и закурил.

– Все так. Зачем ты это сделал?

Я заглянул ему в глаза, они были полны усталости, но и неподдельного интереса.

Я понял, о чем он спросил, но почему-то решил прикинуться дурачком. Все-таки незнакомый человек, непонятно, что у него на уме, какие планы относительно меня он строит. А вдруг он не полицейский, а маньяк-садист? Какой-нибудь извращенец, желающий приласкать мой седалищный нерв… Я не знал кто он, и от этого мне становилось не по себе. Смотришь в мрак. Мрак смотрит в тебя.

– Ты о чем?

– Почему ты бросился под поезд несколько часов назад?

Я не знал, что ему ответить. Что не хотелось жить, или не хотелось жить той жизнью, которой жил? И внезапно я понял: это две совершенно разные вещи.

– У меня были на то свои причины… – Я хотел было добавить что-то еще в свое оправдание, но в последний момент передумал и задал встречный вопрос: – Зачем ты меня спас?

– Ты, наверное, хотел сказать, зачем я тебя вытащил? Вытащить мертвеца из петли – еще не значит спасти его. Я так поступил потому, что это мой долг, моя работа. Но даже если отбросить понятия службы и долга, я бы все равно это сделал. Как и любой другой, стоявший у тебя за спиной. Человеческий фактор, полагаю.

– Понятно. Не уверен, что я поступил бы также.

– Ты не был за спиной у самоубийцы, потому тебе сложно судить.

Он курил медленно, и я решил присоединиться к нему.

– Интересно, что за причины у тебя могут быть? Тебе двадцать есть? Как тебя, кстати, зовут?

– Домиан. Мне…

Я не успел закончить, у Марка зазвонил телефон. Он затушил недокуренную сигарету в пепельнице, внимательно посмотрел на меня, а затем ответил на звонок.

– Да… Хорошо… Скоро буду…

Он вскочил со стула в явной спешке и хотел было бежать, но вдруг остановился и повернулся ко мне.

– Мне пора. Работа… В холодильнике еда, пиво, бренди. Есть чай, кофе, блок сигарет. – Он показал на верх холодильника. – Можешь уйти, когда захочешь, только ключ в почтовый ящик положи. Если некуда идти, располагайся на диване, буду поздно ночью.

И он стремительно вышел из кухни.

Я по-прежнему курил сигарету, запивая теплым чаем. Через пару минут услышал, как входная дверь заскрипела, а затем захлопнулась. По всей видимости, я остался в квартире один.

Почему Марк, если он и вправду полицейский, оставил меня в своей квартире одного? Это неразумно, более того, это чертовски глупо.

Ну что? Выкурить еще одну сигарету, умыться холодной водой и тихо удалиться отсюда, чтобы забыть весь этот день, как странный дурной сон?

Все же напоследок я прошелся по квартире, чисто из-за праздного любопытства. Заглянул в спальню, обнаружил там белый шкаф прямо у входной двери, кровать у окна и фотографию в рамке на подоконнике. На ней Марк стоял с какой-то женщиной, обняв ее сзади, и оба они улыбались. Я готов был поспорить на что угодно, что так не обнимают своих сестер или просто знакомых. Зеленоглазая, красивая…

Брать в руки фотографию я не стал, как и не стал рыться в шкафу, лишь отодвинул штору на окне и посмотрел на открывшийся вид. Проезжая часть. Но не шумно – удачные Марку стеклопакеты поставили… Сама квартира находилась в тихом зеленом районе города, всего в двух километрах от центра. Хорошее место для жизни.

В общем, я вышел из спальни, так ни к чему не прикоснувшись. Еще раз осмотрел гостиную и обратил внимание на небольшое, но пахучее пятно на диване. Черт, все-таки осталось! Пришлось протирать его с моющим средством. Затем я присел, закрыл глаза и сделал очередную сигаретную затяжку. По телу разлилось ощущение покоя. Пальцы играли в воздухе, нажимая невидимые клавиши. Да, я понял, что чертовски соскучился по своему старому другу. Возвращаться к родственникам до тошноты и ненависти не хотелось. Но при этом хотелось играть…

Я не знал, что делать. Остаться в квартире у незнакомого мужчины или вернуться домой как ни в чем не бывало. К старой жизни, к постоянным ссорам, обморокам и запаху блевоты, исходящему от каждого из родителей. Прошла всего пара-тройка часов, они даже не заметили исчезновения, пропажи. Они придут с работы и продолжат недовольно бурчать, молча презирать друг друга и улыбаться только во время комедийных ТВ-передач. Возможно, они даже не зайдут в мою комнату. Ведь я всегда там – где мне еще быть?

Как же поступить? При мне скромная сумма родительских денег, кормить меня даром никто не будет, покупать сигареты, одежду и прочие вещи необходимые для существования – тоже. И пианино не появится здесь лишь по велению моей мысли. Если и покидать родительский дом, то покидать его навсегда, полностью обеспечивая свое дальнейшее существование.

Что я умею, кроме как стучать по клавишам и испытывать муки от собственных мелодий? Или, может, пытки больше не будет? И иголки под кожу засовывать никто не станет? Ведь я помню, знаю, что две моих последних мелодии прекрасны. Прекрасны настолько, что я посвятил бы их Марку, в благодарность за спасение.

Итак, нужно придумать, чем зарабатывать на жизнь.

Погрузившись в размышления, я даже не сразу понял, что изрядно проголодался. В предвкушении чего-нибудь вкусного открыл холодильник. Холодная курица гриль, плотно упакованная в фольгу, стала добротным обедом для тощего парня, который сегодня обрел жизнь, а точнее – вкус к жизни, нового себя.

Дома у Марка было уютно, как нигде; сидел бы здесь и сидел. Но после обеда я все же решил прогуляться по окрестностям этого района, не торчать же до ночи одному.

Еще вчера я ложился спать с мыслями о том, как поезд раздавит меня, переломает все мои кости, превратит в красную жидкость, краску, которую будет тереть тряпкой уборщица после того, как мои останки соберут в пакет и увезут на опознание. После того, как рельсы обесточат на короткое время, а движение поездов метро остановят из-за меня. Да, на несколько дней я бы стал знаменитостью, сенсацией, которую обсуждал бы весь город, а затем меня бы забыли. Все, кроме моей родни. Вероятно, они бы что-то переосмыслили, а может, и нет. Скорее всего – на какое-то короткое время: четыре недели или два месяца. А затем продолжили бы жить, как жили.

Нет, я рад, что меня вытащили из лап смерти. Во мне будто что-то проснулось. Что-то, что умерло когда-то давно или, по крайней мере, ушло в глубокий сон. Что-то, что смотрит на этот мир сквозь призму яркости, видит прелесть в прохожих, в деревьях, в загазованном воздухе этих чужих для меня улиц. Я чувствовал радость от того, что сегодня вечером познакомлюсь со своим спасителем. Поговорю с ним, выслушаю его и, возможно, выскажу все, что во мне накипело за эти последние годы, за все мое детство.

Да, сто семьдесят один – это еще не приговор. Шагая по улице, я вдруг начал замечать мужчин, которые были существенно ниже меня, но шли рука об руку с красивыми женщинами, с детьми, с улыбкой на устах и светлым надежным будущим в глазах. Сто семьдесят один – это не конец, это начало. Начало чего-то нового, интригующего и захватывающего одновременно, начало новой судьбы, нового дня и нового знакомства с человеком. Пусть я и недостаточно высок для этого мира, но тот, кто находится внутри – он гораздо выше меня, гораздо привлекательнее, он что-то хочет от этой жизни.

Марк вернулся в три часа ночи. Я к тому времени уже уснул, хотя и давал себе обещание дождаться его во что бы то ни стало. Однако успешно вырубился в половине первого, сидя на кухне с тлеющей сигаретой в руке. Проснулся через две минуты от резкой боли, потушил окурок, постелил себе на диване простыню, которую нашел в шкафчике гостиной, и уснул. Но когда Марк пришел домой, я услышал скрип двери, а затем тихие, неспешные шаги в коридоре. Он, наверное, понял, что я остался у него, и решил меня не будить. Еще несколько минут я лежал во тьме с открытыми глазами, а потом встал с дивана.

– Доброй ночи, – сказал я, выходя в коридор.

Я ожидал увидеть Марка в полицейской форме, но он был одет цивильно, по-городскому. Синие джинсы, теплый серый свитер, часы, добротные кроссовки. В руках он держал другую обувь, а именно черные туфли размера эдак сорок пятого, и старательно начищал их, сидя на корточках.

– И тебе доброй. Чего не спишь? – Он на миг взглянул на меня, а затем вернулся к своему занятию.

– Я услышал, как ты пришел.

– Понятно. Ел что-нибудь? – спросил он не то из вежливости, не то из какой-то странной и непонятной мне заботы.

– Да, спасибо. Я съел всю твою курицу. И полбатона хлеба, – с некоторой робостью в голосе ответил я. Почему-то стало стыдно за свой зверский аппетит.

– На здоровье. – Он поднялся с корточек, поставил обувь у входной двери и обернулся ко мне. – Завтра перед работой куплю нам по курице. Выйду немного раньше, потом вернусь домой, ты еще будешь спать. Ну и по мелочи возьму: салата, хлеба… Сигареты есть, должно на день хватить. Они на холодильнике, бери, не стесняйся. Куплю еще, если нужно.

Он в своем уме? Зачем он это делает?

Я промолчал, потому что даже не знал, как реагировать.

– Ты ведь с родителями живешь, так? – вдруг спросил он. – Если они подадут заявление об исчезновении, тебе придется вернуться домой. Дело серьезное, понимаешь?

– Понимаю. – Я набрался смелости и неожиданно даже для самого себя сказал: – Я не хочу возвращаться туда, там невыносимо.

– Я догадался, но об этом потом. Как тебя… Домиан?

Я кивнул.

– О’кей. Я иду спать, мне в пять тридцать утра уходить. Завтра вернусь к вечеру, в девять, может, полдесятого, и мы обо всем с тобой поговорим. На холодильнике оставлю тридцать долларов, будет нужно – распоряжайся. Не знаю о твоей материальной ситуации, да и мне сейчас не до этого. В общем, чувствуй себя как дома. – Марк немного помолчал, а затем добавил: – Пока тебя не ищут. Доброй ночи.

И он направился в спальню. После этого я его уже не слышал, видимо, он сразу уснул. Ну и работка…

Тем временем я выкурил очередную сигарету, запивать остывшим недопитым чаем не стал. Еще минут пять посидел в своих мыслях, а затем покинул кухню и последовал примеру того, кто вчера подарил мне жизнь.

Проснулся я в девять утра от стука в квартире соседей, которые затеяли ремонт в самое неподходящее для меня время. Если бы не этот надоедливый стук, возможно, я бы проспал и до обеда. Марка в квартире не было. Ключи лежали на кухонном столе – он закрыл квартиру своими, а вторую пару оставил мне, чтобы я мог покинуть его холостяцкую берлогу в любое время. Как он и обещал, курица обнаружилась в холодильнике, завернутая в фольгу. Там же в пластмассовом контейнере я нашел греческий салат. И бутылку молока, только купленную – еще вчера ее не было. В одном из шкафчиков я раздобыл хлопья, так что классический завтрак – хлопья с молоком – сложился сам. Курицу оставил на обед: жирная слишком для утренней еды, нужно беречь желудок. Вообще, забавно, что после вчерашнего я подумал о здоровье…

Разумеется, тридцать долларов я не трогал, а когда у меня закончились сигареты, бесстыдно взял пачку из распечатанного блока на холодильнике. Сигареты у него были хорошие, не дешевые.

Очень не хватало пианино. Пальцы хотели играть, а тот чудной человечек, что жил внутри меня, хотел писать музыку. К нему пришло вдохновение. Некая пылкая страсть к своему увлечению, к своему хобби. Ведь играть – это не работа. Во всяком случае, для меня: мои мелодии никогда не приносили мне денег. Хотя… наверное, стоит попробовать. Но для начала я хочу написать новую мелодию для Марка. Мне показалась, что подарить две последние – не совсем честно по отношению к нему. Ведь написаны они были в другом настроении, в сладкой горечи, когда мне хотелось, чтобы меня пожалели, чтобы меня поняли, чтобы меня обняли и сказали, что я нужен. Нет, две последние оды до чертиков надоевшему одиночеству и жалости к себе я не мог посвятить Марку. Он бы все понял и не простил.

Поэтому я решил написать новое, вынуть это новое из глубины души. Или как там еще называют человека, живущего в самых дебрях сознания, которые не видел никто; чудесного человека, который погибал сотни раз, когда я-второй оставался целым и невредимым. Который говорил мне, что люди прекрасны, но им не хватает любви, сочувствия, сострадания. Того человека, который мог простить все на свете. Ибо если бы не он, я бы натворил дел в этом мире, однажды возомнив себя в нем судьей.

Вы пока еще ничего толком обо мне не знаете, кроме того, что я был жалким трусом, недоростком, мастурбирующим по несколько раз в день. И, скажу честно, последние годы это занятие не приносило мне должного удовольствия, а было всего лишь очередной пагубной привычкой, как и сигареты… да.

На этот раз Марк вернулся в девять двадцать. Когда он открыл входную дверь, я машинально посмотрел на часы, чтобы убедиться, или не убедиться, в его пунктуальности. Мне почему-то хотелось находить в нем достоинства, как некоторое время назад я старался найти их в своем отце.

– Почему ты уходишь так рано, а возвращаешься так поздно?

– Все прозаично, работа, – отозвался Марк и протянул ладонь для рукопожатия. Впервые за все это время я пожал его крепкую холодную руку.

– А завтра?

– Завтра я выходной.

Не скажу, что при этих словах я почувствовал облегчение или радость. С одной стороны, было ощущение расслабленности, предвкушения, ожидания, а с другой – страха и даже опасения за свою жизнь.

– А ты тут как? Весь день дома просидел?

– Почти. Днем выходил дышать воздухом, нравится мне этот район.

– Да. Мне тоже.

Сегодня Марк был в наглаженных брюках, длинном светлом пальто и в тех самых туфлях, которые вчера начищал до блеска.

«Почему такой разный стиль одежды каждый день?» – подумал я и тут же озвучил этот вопрос.

– Почему спрашиваешь?

Марк нагнулся и занялся уже привычным делом, чисткой обуви. Видимо, для него это ежедневный ритуал по возвращении с работы.

– Любопытно, – честно признался я.

– Хочешь знать? Хм. Ты еще такой…

– Какой?

– Не побитый жизнью, – улыбнулся Марк. – Молодой ты. Не служил?

– Нет.

– Двадцать есть?

– Двадцать один. Но мне кажется, ты лишь немногим меня старше. Сколько тебе?

– Хм, двадцать один… Мне тридцать два. Что ж, ты прав, пожалуй – немногим. Но не в возрасте суть, а во взгляде. У тебя взгляд другой.

– Какой это другой? – не понял я.

– Так и будем стоять в коридоре?

– Ты хозяин. Решай.

Я вдруг осмелел, почувствовал, что опасностью от него пахнет все меньше и меньше. Едва он только вошел в квартиру и мы начали общаться, я ощутил спокойствие внутри.

– Вчера, когда мы с тобой курили на кухне, мне позвонили и сказали, что молодую девушку, примерно твоих лет, может быть, немного старше, нашли изуродованной в районе Нариц. Но не это главное, в нашей огромной дыре такие случаи не редкость и уже достаточно привычны, как и таинственное исчезновение котов, собак, рыб. Проблема, мой друг, в том, что она была изнасилована. В ней нашли семенную жидкость, которая не могла принадлежать убийце никоим образом. Вторая проблема – девушка была прибита толстыми гвоздями к стене в одной из церквей района Нариц, ее тело висело так, как висит распятый на кресте Иисус. И третья проблема, что ни священник, ни прохожие, никто не видел ничего подозрительного. Священник первым отворил дверь церкви, в семь тридцать утра, и увидел тело. Ключ от церкви был только у него одного. Он вызвал полицию, и когда она приехала, его сразу задержали и отвезли в участок для допроса.

– Почему тебя вызвали так поздно, ведь преступление случилось утром?

– Этим изначально занимались другие люди, меня вызвали, чтобы я провел допрос. Знаешь ли, у меня взгляд такой… я вижу, когда мне лгут, – сказал он медленно и серьезно.

От его слов по телу побежали мурашки, впрочем, как и от подробностей о мертвой девушке.

– Пойдем на кухню. Хочу перекусить.

Он приготовил нам яичницу с беконом, налил по чашке своих фирменных помоев… простите, кофе. И когда мы сели ужинать, Марк продолжил оборвавшийся разговор.

– Семя, найденное внутри убитой, не может принадлежать этому священнику, да и убийце…

– Почему?

– Это было семя быка. Не представляю, каким образом оно могло попасть внутрь, если…

– Он ассоциирует себя с быком, – сказал я, оборвав его на полуслове.

– С чего ты взял? – Марк кинул на меня безразличный взгляд.

Как я понял, для него было абсолютно нормально говорить за ужином об убийствах, расчлененке и семенной жидкости быка. Я решил не смущаться и последовать его примеру. Не стану скрывать, с каждой минутой он становился для меня все интереснее.

– Если убийца позволил сперме быка попасть внутрь жертвы, тем самым, возможно, он хотел сказать, что ассоциирует себя с этим животным. Не стоит отбрасывать такой вариант.

– Предположим. И чем это может помочь?

– Как чем? Ты ведь можешь собрать психологический портрет убийцы, как пазл.

Он странно посмотрел на меня. Я не мог понять, какую именно эмоцию пробудили в нем мои слова.

– Ты детективов пересмотрел?

– Да, – ответил я честно. – Много детективов. И смотрел, и читал. Агату Кристи, Конан Дойла…

Мои познания в области детективных романов Марка не заинтересовали.

– Понятно. Допустим, он себя возомнил быком, что дальше? Мы тщательно проверяем всех владельцев ферм, ранчо, которые держат на скотных дворах быков. Но это процесс длительный.

Мы уже давно доели яичницу, выпили кофе (который как будто кто-то уже пил до нас и вместо сахара решил добавить земли) и теперь сидели в плотном облаке дыма. Курили.

– Но ведь он мог заранее подготовить сперму, а затем…

– Да, такой вариант мы тоже рассматриваем, но, как понимаешь, это осложняет дело.

Я вдруг почувствовал себя детективом. Скажем, великим Эркюлем Пуаро. И немного улыбнувшись потрогал свои усики, точнее то место, на котором они могли бы быть.

– Интересно, что говорит священник? Как пытается объяснить происшествие? Это же достойно детективного фильма! – с явным любопытством и даже восторгом произнес я.

– Это не игра, Домиан. Не детектив. Сегодня днем мать девушки, сгорбленная, разом постаревшая, целых восемь часов прорыдала сначала у холодных ног дочери, а затем в нашем отделении. Отец девушки поклялся, что вырвет внутренности убийцы через рот голыми руками, а затем возьмет швабру и просунет ему в горло так, чтобы она вышла из анального отверстия. Конечно, настолько сильные эмоции у людей лишь в первые дни. Девяносто девять процентов родителей жертв, как правило, в итоге смиряются, когда убийцу находят и дают ему реальный срок. И через некоторое время просто продолжают жить дальше. Так вот, Домиан, это не фильм. Я был в той церкви, и такого мне не доводилось видеть никогда. Она была полностью голой, и он…

В ту же секунду я встал из-за стола и молча покинул кухню. Нужно было срочно умыться и выпить стакан воды. Мне вдруг стало холодно, начало бросать в дрожь, короче, было как-то не по себе.

– Все нормально? – спросил Марк, когда я вернулся. – На тебе лица нет. – Я неопределенно качнул головой. Он секунду вглядывался в мое лицо, затем пожал плечами. – Ладно, не будем об этом. Но за мысль с быком спасибо. Я подумаю над этим.

– Томасу Харрису, который написал «Молчание ягнят». Ему спасибо. Там маньяк вкладывал в рот своим жертвам куколку бабочки, тем самым он хотел заявить миру о своем преображении. Буффало Билл ассоциировал себя с гусеницей, которая перерождалась в прекрасную бабочку. Классика! Неужели ты никогда не читал про Ганнибала Лектера?

– Никогда. Видишь ли, я не любитель книг.

– Я тоже. Предпочитаю только детективы.

– Чем ты вообще занимаешься по жизни? Работа постоянная есть?

– Нет. Люблю играть на пианино и сидеть на шее у родителей. Точнее, люблю только пианино, а сидеть на шее уже нет.

– И почему же?

– Потому что, пока я зависел от их денег, я не мог начать новую вольную жизнь.

– Хм. Пианино. Я могу тебе достать один агрегат. У моего напарника дочь играла когда-то, а сейчас инструмент стоит без дела, собирает пыль. Он может отдать его за бесценок.

– Я был бы очень ра…

– Нет, мы поступим по-другому. Пожалуй, ты пойдешь к себе домой и привезешь свой инструмент сюда. Если захочешь.

Наступила неловкая пауза. Я не понимал, почему такое прекрасное предложение о пианино напарника слетело с его губ и почему потом оно вдруг улетело в никуда? Я не хотел возвращаться к себе домой. Ни за что.

– Ну так что?

– Не думаю, что это хорошее решение.

– А я думаю, что так будет правильнее.

Я снова закурил и выпустил клуб дыма в его сторону.

– Почему это?

– Если родители заявят о твоем исчезновении, мне придется попросить тебя покинуть мой дом. Мне проблемы не нужны. Но если, допустим, завтра ты приедешь к себе домой и скажешь родителям, что покидаешь их навсегда, вывернешь наружу все то, что комом застряло в твоем горле, и пообещаешь раз в месяц писать им, чтобы они не волновались, тогда они не заявят о твоем исчезновении и ты сможешь спокойно жить, где хочешь. Ясно? Если ты и покидаешь родительский дом, то это нужно сделать по уму.

– Я подумаю об этом.

– Подумай. И поступай, как хочешь. Жизнь – твоя. Но исчезнувшего двадцатилетнего парня в своем доме я держать не буду. Ни при каких обстоятельствах. Понял?

Я кивком головы показал, что понял прекрасно.

– Почему ты пустил меня в свой дом?

– А разве тебе было куда идти?

– Ты и вправду читаешь людей по глазам?

– Думаю, да.

– Что ты скажешь о глазах священника?

– Ничего, они абсолютно пустые. Я думаю, что он не причастен к убийству, хотя разумно объяснить, как кому-то удалось отворить дверь его ключом, он не смог. Под конец нашей беседы начал клонить в сторону сверхъестественного, обвинил во всем бесов. Правда, фамилию и имя этих «бесов» не уточнил. Даже если в самом этом священнике нет, как он выражается, бесовского, я все равно не могу понять, как убийца мог попасть в церковь. Допустим, священник невиновен, просто стал жертвой не самых лучших для него обстоятельств: окна зарешечены изнутри, других ходов нет, потайных комнат тоже – естественно, все думают на него. Но тогда как наш маньяк оказался внутри?

– А что если убийца остался там с жертвой еще со вчерашнего вечера? – предположил я.

– Где бы ему прятаться? – спросил меня Марк и зажег новую сигарету. Мы их «ели» целыми пачками. – Это практически невозможно. Помещение небольшое, священник обязательно увидел бы посторонних.

– Нужно подумать…

– Я занимаюсь этим два дня. Если что надумаешь – говори. Глядишь, на мысль дельную натолкнешь. – Внезапно Марк ухмыльнулся. – Странно, что ты до сих пор не попросил меня показать удостоверение. Вдруг я тебе здесь лапшу на уши вешаю.

– А сам заманиваешь домой беззащитных юношей, рассказываешь им про маньяков, а потом расчленяешь их? – Я усмехнулся в ответ. – Если бы ты хотел, уже давно убил бы. Я видел у тебя кобуру, ты, когда чистил туфли, сначала положил ее на пол, а затем аккуратно поднял и куда-то спрятал.

– Думал, ты не увидишь в полумраке. Молодец. Но что если я убийца и хочу убить тебя позже?

– Ты оставляешь ключ, чтобы я сбежал. Ты не убийца.

– А вдруг я люблю играть с жертвой? Позволяю ей чувствовать себя свободной. Как рыба, которая плавает в аквариуме. Ты не подумал, что вокруг тебя может быть искусственный мир?

– Подумал. Видишь ли, Марк, в твое отсутствие у меня было полно свободного времени, чтобы думать. Ты не убьешь меня, даже если ты убийца. – сказал я. Теперь уже – без страха, понимая, что в любом случае в аквариуме не я, а он…

– Почему же? – с улыбкой спросил Марк.

– Потому что я это знаю.

– Дурак ты самонадеянный. Будь я убийцей, ты бы ни за что отсюда не выбрался живым.

– У меня свое мнение на этот счет.

– Глупо, – сказал он, а затем добавил: – Детские аргументы.

– Возможно. – Я даже не стал спорить. Если бы Марк попытался меня убить, то сам превратился бы в бесчувственный мешок песка. Он бы не смог меня убить, нет. – Покажешь мне пистолет?

Марк достал кобуру, вынул из нее пистолет, вытащил магазин, а затем положил оружие передо мной на стол. Магазин от греха подальше спрятал в карман.

– «Кольт», – произнес он. – Полностью из нержавеющей стали. Держал когда-нибудь такой в руках?

– Нет, – мотнул я головой. – Никогда.

Этот пистолет был не похож на те, что показывают в фильмах. С уменьшенной рукояткой, длинным стволом… и вообще какой-то непропорциональный. Весил пистолет около килограмма, может, немного больше. Холодное оружие. Интересно, почему холодным оружием называют нож, если пистолет намного холоднее его? Я бы даже сказал, он ледяной. Интересная вещь. И необычного бронзового оттенка: ствол, курок, спусковой крючок – все, кроме рукоятки.

– Ну довольно. – Марк одним движением забрал пистолет у меня из рук, вставил обратно магазин и спрятал в кобуру. На все у него ушло не больше трех секунд. Нет, пожалуй, даже, двух с половиной. Поистине, он искусно обращается с оружием. Возможно, он бы и смог меня застрелить, если бы делал это машинально и без колебаний.

От страха вновь свело живот.

– Что скажешь? – слегка улыбнувшись, спросил он. Когда его серьезный и пристальный взгляд менялся на расслабленный и безразличный, казалось, что его глаза излучают добро. И что он немного ухмыляется.

– Интересная вещь. Даже в фильмах не видел таких.

– Да, их больше не производят. Colt Double Eagle. Мне посчастливилось стать его редким обладателем.

Минуту или две мы выпускали в воздух клубы дыма и думали о чем-то своем. В следующий раз тишину нарушил я:

– Завтра куплю еды. Денег у меня немного, но я найду способ их заработать.

– А что ты умеешь?

– Играть на пианино.

– И все? Не много же у тебя талантов. Пока не представляю, как такой навык сможет тебя прокормить.

– Есть одна идея, уже много лет хочу воплотить ее в жизнь. Последние лет пять точно, но сначала мне нужно наведаться домой и забрать пианино. Только я не знаю… Это вообще нормально, что мы знакомы чуть больше суток, а я уже перевожу к тебе вещи?

– Так бывает. Правда, я слышал, так бывает с женщинами. Влюбляешься в них, а уже на следующий день они собирают чемодан, приезжают к тебе и наводят в мужском доме свои порядки. – Он хохотнул. – Только давай все же представим, что ты не моя женщина и порядков здесь наводить никаких не нужно. Ну и лезть ко мне в постель тоже, разумеется.

– Точно не надо переодеваться в женщину к твоему приходу? Брить ноги, надевать чулки, парик, готовить салаты, фирменное мясо?

– Если тебе так будет комфортно, то пожалуйста, – серьезно ответил Марк.

На мгновение мне стало не по себе от перемены его настроения. Но затем он громко засмеялся, и я снова расслабился.

– Ну, мы друг друга поняли, – заключил Марк и уточнил: – Значит, завтра ты все-таки поедешь к родителям?

– Да, – без колебаний кивнул я. – Это нужно сделать.

В его взгляде вновь мелькнуло подобие интереса.

– Как ты чувствуешь жизнь после того, как я тебя вытащил из ада?

– Как чувствую… – на миг я смешался. – По-другому. Декорации вроде все те же, а отношение к ним другое. Понимаешь?

– Не думаю, что когда-нибудь пойму. Что-то переосмыслил?

– Много чего.

– Будешь еще бросаться под поезд или лезть в петлю?

– Не в этой жизни точно, – уверенно заявил я. – Больше не хочется быть заложником. Жертвой. Хочется жить.

– Может, теперь расскажешь, почему решил свести счеты с жизнью?

Ответил я не сразу.

– Мне не было ради кого жить.

– А для себя разве мало?

– Мне казалось, что мало. Может, тебе этого и не понять, Марк, а может, и наоборот – кому как не тебе знать, почему люди от одиночества бросаются под поезд, падают на скалы или умирают от удушья.

– Я лишь знаю, что одиночество – очень хорошая штука, если быть в дружбе с собой и иметь к себе уважение. У тебя нет девушки. Но это нормально, тебе только двадцать. Твоя жизнь в начале первой главы. А вот то, что ты свое нерожденное потомство вытираешь моим полотенцем, это не нормально, Домиан. Будь добр, вытирать своим. Я положил в ванной, пользуйся, оно теперь твое.

Мне вдруг стало очень стыдно за себя. За свою сущность, натуру. За себя настоящего. А затем я перестал стыдиться.

– Да, я такой, – подкуривая новую бессчетную сигарету сказал я.

– О’кей, я не против, – безразлично отозвался Марк и спросил: – Как думаешь, в гостиной нормально встанет пианино?

– Вроде да. Как раз есть свободное место у окна.

– Хорошо.

– Не беспокойся, по ночам я играть не буду.

– Да играй сколько влезет, стены здесь толстые. – Марк задумался и на всякий случай добавил: – В разумных пределах. Не хотелось бы, чтобы соседи жаловались. Они у меня не любители искусства.

– Мои бывшие соседи тоже, – сказал я. – Они, наверное, ненавидели меня всем домом. Теперь спят спокойно, а может и нет. Кто знает.

Вспоминать о своей старой жизни оказалось неприятно; в воспоминаниях этих душу грело одно – пианино.

– Ты в курсе, что моим пистолетом хорошо орехи колоть? – спросил Марк, вольно или невольно вырывая меня из тяжелых раздумий. – Я из него почти и не стрелял в последние четыре года, как бы странно это ни звучало. Доставал раз пятьсот, стрелял раз пятнадцать. Но убил ноль целых ноль десятых человек. Это везение, Домиан, поверь мне.

– Верю.

Я хотел было спросить, сколько человек он убил за свою жизнь, но Марк словно прочел мои мысли и ответил:

– Двух.

– Не густо. Я думал, полицейские по десять в неделю убивают.

– Выдумки. Фильмы, книги, богатая фантазия людей. Мой напарник за девять лет не убил ни одного человека, ранил пятерых. А второй, земля ему пухом, и за все десять лет службы ни одним жмуриком не отметился. Но, как ты уже понял, убили его. В моей работе легче всего сыграть в ящик и труднее всего убить.

– А скольких ты подстрелил, если не секрет?

– Пятнадцать. За одиннадцать лет. Кстати, если ты не знал, тех офицеров, которые совершили убийство, ставят на специальный учет. За ними наблюдают. Потому что убийство всегда оставляет отпечаток на сознании убийцы, кем бы он ни был и как бы его ни обучали. Все офицеры, которые хоть раз убивали, намеренно или в силу крайней необходимости, выбирая между своей жизнью и жизнью преступника, все они – потенциальные кандидаты на совершение новых убийств. Некоторые входят во вкус и начинают стрелять на поражение не в случае жизни или смерти, а «на радость своим бесам», как выражается тот священник. Так что не думай, что полицейские только тем и занимаются, что стреляют в невиновных людей. Далеко не во всех книгах и фильмах показывают действительность такой, какая она есть на самом деле.

– Действительность страшная, да?

– Если ты боишься, то да, она страшная. Она тебя пережует и высрет. А если не боишься ничего, то даже человек, приставивший ледяной кинжал к твоей сонной артерии, будет выглядеть для тебя не зловещим монстром, а потным немытым подонком, у которого воняет изо рта. Но никак не дьяволом или сверхчеловеком. Все дело в нашем страхе или в его полном отсутствии. Если ты не боишься того, кто может однажды вылезти из-под кровати и затащить тебя в ад, значит, под кроватью никого нет и ничего там никогда не будет. Проверено.

Я хмыкнул.

– А почему ты, такой крутой и бесстрашный, не захотел привезти мне пианино? Почему вдруг передумал? Боишься, что родители заявят о моем исчезновении, а после этого нас с тобой кто-то увидит или услышит?

– Есть понятие здравого страха или, как его называют еще, трезвого ума. Да, разумеется, я не хочу лишиться должности или, что хуже – попасть за решетку. Но в первую очередь это нужно тебе, а не мне. Хватит убегать от проблем, Домиан. Если хочешь начать новую жизнь, тогда взрослей и бери ответственность за свои поступки. В противном случае оставайся ребенком и лети в материнское гнездо. Это тебе нужен разговор с родителями, а не мне.

Ответил я не сразу, но ответил:

– Да. Завтра я вернусь туда, куда возвращаться не хочу. Но я это сделаю. Ради себя.

– Правильно.

Я хотел спросить, кто та женщина с фотографии в спальне, но в последний момент передумал. Может, попозже. Слишком много новой информации за несколько часов, нужно все хорошенько переварить.

– Пока я могу тебе немного помочь в финансовом плане. Про одежду уже говорил, щетку и пасту куплю. На карманные расходы в случае надобности можешь взять на холодильнике. – Марк покрутил в пальцах сигарету. – Почему я разрешил тебе войти в мой дом? Знаешь, если честно, я уже шесть лет не слышу ни звука, ни шороха, когда открываю дверь, вернувшись с работы. И… в общем…

Ему, сильному, жесткому человеку, было трудно подобрать слова для того, что я прекрасно понимал и без слов.

– Ладно, догадался, – сказал я и прибавил: – Не бойся, я обычно в душу людям не лезу.

– Я тоже, – хмуро ответил он.

Наверное, это единственное, в чем мы с ним были похожи.

Марк отложил сигарету.

– Сейчас вызову курьера, чтобы привез пиццу. Сегодня никаких магазинов. Буду отдыхать, курить, пить кофе. Говорить, если ты не против. И – в ванну. Смыть чертей, быков, изуродованных девушек, священников. Короче, смыть с себя все это дерьмо и просто расслабиться. Ты ведь не против пиццы?

– Люблю пиццу.

– Отлично. Я, знаешь ли, в бытовых вопросах не особо силен. Яичницу могу сварганить, хлопья или овсяные отруби молоком залить, ну и все в таком духе. Супы варить не умею, увы.

– Да ладно, нет так нет.

– Ага, пока не начнет болеть желудок и не… В общем, есть у такого питания минусы, с возрастом поймешь. Кстати, на тебе вынос мусора, с радостью делегирую эту обязанность.

– Без проблем.

– С полотенцем решили. И щеткой моей зубы не чисть, а если уж сильно припрет, сделай милость, оповести меня об этом. Если постесняешься сказать в лицо, напиши записку, оставь на холодильнике. Я куплю себе другую щетку.

– Фу. Что за мнение обо мне? – Я аж скривился от отвращения.

– Мало ли, вдруг ты фетишист, любишь чистить зубы чужими щетками, нюхать чужие трусы и футболки.

– Боже, фу. Перестань!

– Это чтобы не было недопонимания, – сурово произнес он, а затем не выдержал и рассмеялся в кулак.

Уже понял, как я реагирую на эти темы, и откровенно издевается. Я нахмурился.

– Знаешь, как вырубить человека с одного удара? – внезапно спросил он.

На этот раз у меня, пожалуй, было, чем его удивить.

– Знаю, – ответил я.

– Подбородок?

– Да.

– Еще пах, – сказал он.

– Не совсем достойно. Но да.

– Занимался спортом?

– Греческой борьбой. А ты?

– Тайским боксом. Кикбоксингом. Классическим боксом. Карате. Ушу. Дзюдо. Всего понемногу.

– Зачастую дилетанты берутся за несколько дел одновременно и…

– А еще бывают талантливые профессионалы, которые не боятся перемен и готовы осваивать все новое, – с легкой усмешкой в голосе сказал он.

Я вынужденно кивнул.

– На самом деле на человеческом теле есть много точек, на которые если и давить, то только осознавая последствия. К примеру, кадык…

Марк еще много чего говорил, но я его уже почти не слушал. Я мысленно готовился к встрече с родителями. Говорил с ними. Говорил и за себя, и за них. Озвучивая все их возможные слова и мысли по поводу моего ухода из дома. А также моего внезапного взросления и становления как отдельной личности, не зависящей от них.

Мне предстоял трудный разговор. Но он должен случиться. Он неизбежен, если я хочу начать новую жизнь.

«Катись к черту, сукин сын», – это скажет отец. «С радостью, папа», – отвечу я.

И я представлял себе, как, хлопнув дверью, с высоко поднятой головой ухожу из этого проклятого дома.

Марк давно понял, что я его не слушаю, и просто молча курил, оставшись наедине со своими мыслями. Чуть позже он заказал нам большую пиццу с салями. Видимо, он знал толк в хорошем фастфуде, потому что она оказалась превосходной, этой пиццей я бы питался круглосуточно: и на завтрак, и на обед, и ужин. Чем я охотно и поделился с Марком.

Где-то в половину первого я выключил свет в гостиной, закрыл глаза и попытался уснуть. Марк тем временем принимал ванну.

– Здравствуй, мама, – сказал я, стоя на пороге квартиры, в которой провел двадцать один год своей жизни.

Сегодня был выходной, потому я застал их с отцом дома.

– Я думала сегодня идти в полицию, – произнесла она вместо приветствия. И по выражению ее лица я так и не понял, с радостью она это говорит или с горечью. – Где ты был?

– Мам, я ухожу. Навсегда ухожу и забираю с собой пианино.

– Пианино покупал не ты, – послышался недовольный голос отца. Вот он-то, по всей видимости, не особо был рад моему приходу.

– Но и не ты, – бросил я в ответ.

– Заходи внутрь, поговорим, – тихо сказала мама, убирая за ухо седую прядь.

Всю жизнь она твердила, что причина ее седых волос во мне. Во всем, что я делал и не делал. Я всегда был не такой, как… кто-то другой. Кто-то, кто не ее сын. Начиная с приключений в школе: учился плохо, один раз своровал приличную сумму у приличных людей (понятно, что из-за бедности и отсутствия карманных денег), и заканчивая тем, что однажды связался с непутевой, по ее мнению, женщиной. К списку прилагалось и то, что я не пошел в университет, а только «бренчал на своем корыте». Вот такой я…

Внешне мать была сдержанна, как всегда, а внутри – ураган и буря, которые обязательно выплеснутся на меня или на отца (это менее вероятно). Ладно, посмотрим на ее бурю.

Мы пришли в гостиную и сели на диван возле отца. Тот старательно делал вид, что нас в комнате нет, по-прежнему уткнувшись в прессу.

– Почему ты решил уехать от нас? И на что будешь жить?

– Ты не понимаешь, что ли? Он нашел себе тетку, к которой можно присосаться, со своим жильем. И отправляется альфонствовать, покорять мир или что там еще. На чужие деньги.

– Ты не прав, отец, – спокойно и ровно ответил я.

– Тогда еще хуже. Забился в наркопритон, нашел себе товарищей по общему делу. Скоро начнет деньги требовать, а потом и вещи выносить из дома. Он ведь слабак по жизни.

– Слышишь, ты, ублюдок, некогда обрюхативший мою мать. Я тебя терпел все это время и последние несколько лет ходил на курсы самоконтроля и управления гневом, чтобы не отправить тебя к чертям. Чего мне стоило не перерезать тебе горло во сне, чтобы уехать из этого города счастливым! Я из-за тебя, мразь, хотел себя убить. Гвозди, которые ты в меня вбил своим безразличием и презрением ко мне, своим холодом и ругательствами в адрес матери, я никогда не вытащу из себя. Понимаешь, ты, тупой идиот, или нет?

Но я не сказал этого вслух. К сожалению, или к счастью. Я просто сжал кулаки и постарался взять разум под полный контроль, чтобы не подчиняться эмоциям. Хотя, возможно, он должен был это услышать.

– Пошел ты… мразь.

Я вскочил, плюнул ему под ноги и быстро пошел к входной двери, чтобы закрыть ее за собой навсегда. В спину я услышал:

– Даже не возвращайся. Ты мне больше не сын.

– Ты мне уже многие годы не отец, чужой ублюдок. – Я произнес это негромко, но мать услышала – она последовала за мной.

– Возвращайся, мы всегда тебе рады, – тихо сказала она и поцеловала меня в лоб. – Скажи хоть, где ты будешь жить? И… почему решил уйти?

Как объяснить человеку такое одним предложением? Как в одной фразе пересказать всю свою жизнь, в которую он никогда не был вовлечен? Как произнести короткое: «Я ухожу, мама, потому что я чужой»?

– Я ухожу, мама, потому что я чужой.

Она посмотрела на меня искренне, как когда-то в моем детстве. Посмотрела так, словно я для нее что-то значу.

– О чем ты? Не понимаю.

– Вы уже многие годы не мои родители, а я не ваш сын. Если захочешь понять, поймешь.

– Ты не заберешь пианино, и все твои вещи я вынесу на помойку. Понял меня? Смотри, как заговорил, щенок… – донеслось из гостиной.

– Ладно, пойду я, ма. Буду писать раз в месяц, сообщать, что у меня все хорошо. Просто мне было больно последние несколько лет, а сейчас стало намного лучше, и я постараюсь больше не подходить больше к источнику своей боли. Это если вкратце. Прощай.

Я закрыл за собой дверь и не забрал из этой квартиры ничего, кроме ощущения, что ничего важного я там не оставил. Пусть продает пианино.

– Как сходил? – спросил меня Марк, когда я вернулся к нему на кухню и сел на свободный стул рядом.

Похоже, наши с ним диалоги начинают становиться традицией.

– Да так, не очень. Паршиво на душе.

– Есть бренди.

– Я не пью.

– Я тоже, но бренди – хороший друг. – И немного помолчав, он добавил: – Он умеет слушать.

– Так всегда говорят алкоголики.

Выпивка – совсем не мой конек. Я бы даже сказал, что этого конька я ненавижу. Покурить, да, пожалуйста. Выпить бутылочку хорошего пива раз в год – тоже не преступление. А вот бренди, ром, виски – нет. Насмотрелся в свое время на отца с дядей… как прививку получил.

– Не только алкоголики, но и люди, у которых нет слушателей, но есть рассказ. – Марк пожал плечами. – Как хочешь, дело твое.

– Наливай, – сказал я внезапно. Не потому что хотел пить, а потому что поверил человеку.

Он плеснул мне в стеклянный стакан бренди, а затем и себе. Не произнес никакого тоста, вообще ничего не сказал, лишь выпил залпом и поставил пустой стакан на стол. Затем, набрав побольше воздуха в легкие, выдохнул.

– Советую сделать так же.

И я последовал его примеру. Сначала огнем обожгло горло, потом дыхательные пути и внутренности. Такое чувство, что кто-то поджег меня изнутри. На глазах выступили слезы.

– Смотрю, ты много времени провел с алкоголем, – с иронией сказал Марк, но прозвучало это как-то по-доброму.

– Я много времени провел с пианино. У меня свой друг. А с твоим я только что познакомился.

– И что, отдадут они тебе твоего друга?

– Он, а не они. Отдаст, ага… Так же как бомж отдаст стодолларовую купюру прохожему, который ее обронил. Так же как нищий необразованный болван отдаст такому же нищему писателю забытую им на скамейке рукопись, которая отлично горит и которой можно развести огонь и погреться.

– Я понял. Значит, твоего друга тебе не видать. Ну что ж… тогда я встречусь с напарником и попрошу отдать мне его сокровище. Пора заводить новых друзей, Домиан.

– Да. Я буду тебе очень благодарен.

– Ничего, не грусти. Бренди у меня все время новый, так что каждый раз – как первый. Интересно, зачем твоему старику пианино?

– Оно ему и не нужно. Он просто хочет меня позлить, дегтя в мед подложить. Я сказал ему, что он мразь.

– А он действительно мразь?

– Да.

– Тогда пусть это не гложет тебя. Пускай правда отравляет душу тому, кому была высказана, – задумчиво произнес Марк и закурил. Я последовал его примеру.

– Марк, а… где твои родители?

– Умерли тринадцать лет назад. Так что я сиротинушка, дружище. Ой, только не надо этого жалостливого взгляда. Все давно пережито, переболено, переплакано. Сочувствия не требуется.

– Хорошо, не буду. Я тоже хотел бы, наверное…

Он меня перебил:

– Ты еще пожалеешь об этих словах. Ты молодой, кровь горячая, нрав буйный, в душе бунт. Я тоже был тобой. Но это пройдет, поостынешь со временем, перестанешь делить мир на черное и белое. Начнешь либо принимать его таким, каков он есть, либо не принимать вообще. Еще по одной?

– Давай.

Я чувствовал, как скованность и напряжение покидают меня и тело охватывают расслабление и легкость. Бренди действительно был хорошим другом. Пока.

Мы выпили еще по стакану, а после я выкурил две сигареты подряд. Было хорошо, а хотелось, чтобы было еще лучше.

– Думаю, нам достаточно, – сказал Марк и, включив в себе ментора, добавил: – Нужно всегда и во всем знать меру.

– Без проблем, – согласился я. – Знаешь, я умею…

И осекся. Я не мог ему рассказать об… этом. Может быть, немного позже, но не сейчас. Не время еще. Рассказать, как во мне погибает уникальнейший инструмент, который был использован по назначению всего один раз.

– Что ты умеешь?

– Играть Баха, Моцарта, Шопена. Даже немного себя.

– Мне бы что-нибудь приятное слуху.

– Приятное слуху я играть не научился, увы.

– Тогда позволь уточнить, чьему слуху?

– Моему.

– Понятно. Значит, не тебе судить. – Марк затушил сигарету и сказал как бы между прочим: – В твое отсутствие мне звонили по работе, сообщили, что появились новые факты в том деле, о котором мы говорили вчера.

– Что за факты?

– Завтра будет известно точно.

– Тебе интересно это дело, да?

– Случай действительно неординарный. Священник под давлением может дать ложные показания. Мне бы не хотелось, чтобы его взяли «под пресс» и повесили на него это убийство. Очень бы не хотелось.

– Я тут думал ночью, долго не мог уснуть…

– И что надумал?

– Почему он изобразил именно распятие? Это ведь было сделано не просто так. У меня есть предположение. Допустим, он хотел сказать будущим зрителям его перформанса, что готов осквернить святость. Надругаться над неприкосновенностью и чистотой. Эта девушка – вероятный прототип Христа. Непорочность, чистота, девственность. Понимаешь, к чему я клоню?

– К слову, родственники и все друзья этой девушки утверждают, что у нее никогда не было сексуальных контактов.

– Возможно, теперь понятно, какую девушку он будет выбирать для следующего раза.

– Надеюсь, следующего раза не будет. Хотя такие ублюдки, как он, идейники… они никогда не останавливаются сами. Твоя теория – не открытие для меня, но я приму ее к сведению. Что-то еще, сыщик-консультант, бельгийский детектив мирового уровня?

Он улыбнулся. И я тоже не удержался от улыбки:

– Приятно, что ты знаешь Пуаро.

– Да, забавный тип с усиками. «Подвиги Геракла» – это шедевр и «Убийство в “Восточном экспрессе”».

– О да! – с жаром произнес я. Наконец-то хоть с одним человеком на этой земле можно было поделиться Пуаро. – Я думал, ты вообще не читаешь.

– Не все же карты сразу на стол.

– Вот ты жук! Мне еще очень по душе «Последнее дело Пуаро» и «Убийства по алфавиту». Но «Подвиги Геракла» – это стопроцентный шедевр, да.

– Так что еще ты можешь сообщить, взглянув на дело со стороны?

– Мне кажется, убийца знал свою жертву. А иначе как он мог выбрать именно девственницу? В нашем веке, знаешь…

– В любом веке, скажу тебе по секрету, хуже, чем в предыдущем. Так что наши бабушки были непорочными и святыми, а нынешняя молодежь будет такой для своих внуков. И так всегда. Я раньше немного увлекался историей. Не хочу, чтобы ты думал, будто именно наше поколение молодежи – деградирующее дно. – Марк взял свой стакан, неторопливо повертел, поставил обратно на стол. – Я понял твою мысль. Мы, конечно же, тщательно изучаем круг знакомых и близких жертвы, но тот факт, что убийца – не какой-то неизвестный с улицы, заставляет взглянуть на все по-новому.

– Но ведь мое предположение постро-ено лишь на догадке, что убийца делает жертву символом невинности и непорочности Христа.

– Страшно брать ответственность за свои слова, правда?

– Ты это к чему?

– Тебе нужно взрослеть, Домиан. И учиться нести ответственность за сказанное и сделанное. Это поможет тебе в жизни. Сейчас я смотрю и вижу, что ты боишься за последствия своего неверного предположения. Страх сам по себе не плох. Страх плох, когда он есть, но на него смотрят с закрытыми глазами, всеми силами убеждая себя, что его на самом деле нет. Уж лучше сделать неверный шаг и наступить на мину, чем умереть с голода около минного поля в бездействии и страхе. А вдруг ты прав? Вдруг это спасет чью-то невинную жизнь?

– Да, я боюсь нести ответственность. Мы ведь говорим не о книгах или кино, а о человеческих жизнях. Я помню.

– Хорошо. Но давай сейчас немного абстрагируемся и порассуждаем. Кем этот зверь может быть для своих жертв, как думаешь? Какую роль он играет в их жизни?

Я пожал плечами:

– Если тебя устроит пример из детектива… Допустим, убийца по прозвищу Зубная Фея из книги «Красный дракон» (того же автора, что написал «Молчание ягнят») был оператором и снимал своих будущих жертв на камеру – этакое домашнее видео. А затем приходил ночью к ним в дом и убивал. Так что совсем не исключено, что наш убийца каким-то образом контактировал с жертвой заранее, возможно, входил в круг знакомых или знакомых ее знакомых. То есть так или иначе, он ее знал. А она, с некоторой долей вероятности, знала его.

– Хм…

В тот день мы больше не пили бренди. Я уже хорошенько опьянел и лег спать посреди белого дня. Проснулся ночью, несколько часов пытался заставить себя снова уснуть. Под утро у меня это получилось, но, в общем-то, не сразу.

Марк ушел на работу рано. Когда я встал, его уже не было. Я не слышал ни его шагов, ни скрипа двери, ни любых других звуков. Он был тих и заботлив, как мамочка. В какой-то момент я даже позавидовал его будущей жене, позавидовал в положительном смысле этого слова. В наше время хороший человек – большая удача для того, кто его нашел и забрал себе.

Позавтракав овсяной кашей с молоком, я вынес мусор и подышал свежим воздухом. Хоть эта улица и была проезжей, но тем не менее в воздухе стоял аромат осенних каштанов, а не дорожной пыли и выхлопных газов. Марк принес еды еще вчера, а потому волноваться о том, что бы такого поесть на досуге, не стоило.

Вернулся Марк после обеда, в три часа дня. А вместе с ним зашли трое грузчиков, которые внесли в квартиру старое черное пианино. И сказать по правде, намучались они с ним изрядно. Поднять с первого на четвертый этаж такую махину – дело нелегкое.

В тот же день мы позвали настройщика. Он настроил пианино достаточно быстро и профессионально.

– Спасибо, Марк. – Я довольно панибратски хлопнул его по плечу. Хотя, наверное, надо было проявить чуть больше уважения к человеку, который вытащил меня из могилы и посадил за пианино в своем доме.

– Играй сколько душе угодно, – улыбнулся он. – Домиан, мне нужно ехать обратно, я выбрался к тебе ненадолго. Занимайся инструментом и не думай ни о чем, о’кей?

– Да… Постой, что за новость, которую тебе не сказали по телефону вчера?

– Один из прохожих видел предполагаемого убийцу. Но это не главная новость. Произошло еще одно убийство, сегодня утром обнаружили труп, – сказал Марк быстро и сухо.

Такого поворота я не ожидал.

– Ладно, вечером обо всем поговорим. Кстати, пианино – это подарок. Если куда-то будешь съезжать, то без него я тебя не отпущу. Оно мне здесь не нужно.

И он снова улыбнулся, но на сей раз как-то отстраненно. Я бы даже сказал, подавленно.

– Спасибо.

– До вечера, Домиан.

– До вечера.

Еще минуту назад я хотел написать чудесную мелодию, полную радости и предвкушения чего-то прекрасного, что несомненно случится. Посвятить эту мелодию Марку. Но теперь меня охватило гнетущее и неспокойное чувство. Я предвкушал беду. Нет, с Марком все должно быть нормально. Но я чувствовал, что этот убийца не остановится на двух жертвах. Он нашел себе зрителей в лице прессы, полицейских, да и всего города, следившего за его зверскими преступлениями. И самое страшное то, что он уже вошел во вкус. Ощутил сладость своего увлечения.

Я не мог написать что-то прекрасное и радостное, находясь в таком состоянии. Когда я закурил, то обнаружил на столе газету, которую Марк, по всей видимости, принес для меня. Огромный заголовок на первой странице: «Вторая жертва маньяка-быка найдена в храме святого Давида. Ключи от храма были только у священника».

В статье говорилось, что девушку восемнадцати лет по имени Пэрис распяли в стенах храма, как и в случае с первой жертвой, Анжеликой Клайд. Совпадало и то, что в теле жертвы была обнаружена семенная жидкость быка, что каких-либо зацепок и улик на месте преступления обнаружено не было и что по делу допрашивают священника. Так же статья призывала молодых девушек не знакомиться с подозрительными личностями, как с мужчинами, так и с женщинами. В общем, никакой ценной и полезной информацией для поимки преступника полиция этого города, как, собственно говоря, и пресса, не обладала.

У меня появились мысли по этому поводу, а потому я с нетерпением ждал Марка, чтобы поделиться с ним своими догадками.

Несколько раз я садился за пианино. Играл Бетховена, классику: «Лунную сонату» и «К Элизе». Пытался написать что-то свое, но постоянно не хватало концентрации и некоего внутреннего чувства… Подъема. На душе было мокро и грустно, такое ощущение, будто стою под дождем среди пустого и холодного мира.

Марк вернулся в начале десятого, и за ужином мы продолжили диалог. Естественно, больше всего меня интересовало дело маньяка.

– Кто и где видел убийцу? – спросил я, пока мы жевали пиццу с пепперони и запивали ее газировкой.

На столе присутствовал еще и салат с курицей и ананасами. Изумительный салат! Так что и ему мы отдавали должное.

– Девушка выгуливала собаку в полшестого утра и остановилась у той самой церкви, в которой спустя несколько часов было найдено тело первой жертвы, Анжелики Клайд. Она услышала женский плач внутри и пошла посмотреть, что там случилось. Постучалась в дверь церкви, но ей никто не открыл. А плач внезапно прекратился, и уже не было слышно ни малейшего шума. Тогда она заглянула в окно возле входной двери и увидела… ясно и четко, как увидела бы любого человека, стоящего на расстоянии метра от нее, невысокую фигуру в темном костюме, которая пристально смотрела прямо ей в глаза. Девушка застыла на месте от ужаса, потом закричала.

Марк сделал паузу, создавая интригу.

– И что это была за фигура?

– Внимание, теперь самое интересное. Кого или что она там разглядела? – На моей физиономии читалось неподдельное любопытство, и он продолжил: – Она видела, как утверждает, силуэт мужчины в черном плаще или пальто, лицо и руки мужчины были в крови. Девушка сказала, что у него на лице красовался животный оскал, этот человек смеялся, глядя на нее. Без доли сомнения она готова давать показания против дьявола.

– Забавно. Она видела черты его лица? Почему она не сообщила об этом сразу?

– Не сообщила, потому что после увиденного отбежала со своей собакой на несколько десятков метров. И лишь немного позже, когда взяла себя в руки, решила проверить не померещилось ли ей все это. Но внутри церкви она уже никого и ничего не обнаружила. Ни души. Да, мы проверили, угол обзора из окна с улицы не слишком хорош, убийце было куда спрятаться. Кроме того, стены церкви скрывались в полутьме. Странно, что ей вообще удалось что-либо рассмотреть в таких сумерках.

– Было пять тридцать утра, – задумчиво протянул я.

– И жертва еще не была распята.

– Да… Но, возможно, девушка просто не разглядела труп.

Марк кивнул.

– Есть что-то еще? – спросил я, отхлебнув его противного кофе. Бодрил он, впрочем, хорошо, ничего не скажешь.

– Есть. И на втором месте преступления никаких следов не обнаружено. Все чисто и идеально, как в кино.

– А почему эта девушка с собакой решила все-таки сообщить в полицию? Как она узнала об убийстве?

– Из утренней прессы. Прочла о происшествии в газете по пути на работу и сразу позвонила в участок.

– Где она работает?

– Контролером в метро. Почему ты спрашиваешь?

– Да просто так, вдруг на мысль натолкнет. Хорошо, теперь рассказывай самое интересное: вы сделали фоторобот убийцы?

Марк усмехнулся:

– Думал, ты уже не спросишь, Эркюль. Конечно сделали. Это хорошая зацепка, скоро мы его возьмем.

– Сможешь распечатать мне копию фоторобота?

Я сам не знал, откуда во мне взялся такой азарт. Может, после того, как ты едва не умер, хочется чувствовать себя живым?.. Даже очень живым. Марк бросил на меня внимательно-насмешливый взгляд и сказал:

– Сделаю завтра в обед. Мой напарник разбирается в принтерах и прочей технике.

– А ты нет? – удивился я. – Неужели ты такой древний?

Он снова хмыкнул.

– Ветхий. Так мне больше нравится.

– Ладно. И что? Вы показали портрет родственникам жертвы?

– Разумеется. Ты не поверишь, но в полиции не одни идиоты сидят. Всем этим сейчас и занимаемся: проверяем по базе, устанавливаем личность нашего предполагаемого преступника. – На секунду Марк замолчал, словно выпал из реальности, погрузившись в какие-то свои размышления, однако почти сразу встряхнулся: – Но мне нравится, как работает твоя голова. Хороших детективов ты начитался в свое время.

– Спасибо. – Я развел руками. – Вообще, это все и без детективов понятно.

– Играл? – Марк кивнул на пианино, маленькими глотками допивая свой шедевр «кофеварии».

– Да… но не очень пошло. Все равно весь день мысли вертелись вокруг маньяка и второй жертвы.

– Прочел газету?

– Да. Ты ведь наверняка задавался вопросом, почему он выбирает именно церковь для своих преступлений? И совпадение ли то, что ключи были только у священников?

– Я думаю, он религиозный фанатик. Но теперь ни в одной из церквей этого города убийств больше не произойдет, – твердо сказал Марк.

И я понял, что он имел в виду.

– Ага, я об этом думал днем. Что было бы неплохо установить засаду у каждой церкви и внутри, и снаружи.

– Уже в процессе. А насчет второго… полагаю, это не совпадение, а тщательно продуманный план.

– И вы проверяете тех, кто служит в церквях? Или служил раньше. Показывали фоторобот священникам и их дьяконам?

– Конечно.

– Ну и?

– Безрезультатно. Похоже, он не был церковным служителем, по крайней мере, в нашем городе. Если только прихожанином. Но их всех ведь не запомнишь.

Мы на какое-то время замолчали. Мне кажется, нам было уютно в своих мыслях рядом друг с другом. Марк медленно, но уверенно становился для меня тем человеком, ради которого я мог бы пойти на многое. Не задумываясь броситься в огонь, воду или в объятия необъятного леденящего душу страха. Возможно, и смерти.

Марк становился для меня кем-то большим, чем просто знакомый с улицы. Он уже был хорошим и заботливым приятелем. Интересно, кем он видит меня в своей жизни?

– Может, сыграешь нам что-нибудь под настроение?

– Охотно, – ответил я, и мы оба встали из-за стола, потушив сигареты в пепельнице.

Я выбрал драматическую композицию, над которой великий Амадей работал до самой кончины. Я выбрал знаменитый «Реквием» Моцарта.

Играл от души, пальцы прекрасно знали мелодию, но я играл ее изнутри себя, и казалось, что если мои руки остановятся на середине композиции, она все равно продолжит звучать во мне.

Священники, два убийства, маньяк, которого из-за багровых полос крови на лице сравнили с дьяволом. Он возомнил себя быком… Возможно он…

Пальцы замерли, так и не закончив мелодию, и если бы в этой комнате был Моцарт, пусть даже прикованный к кровати и находящийся при смерти, он бы несомненно встал и доиграл свой «Реквием».

– Почему ты остановился? Домиан, у тебя отлично…

– Он маленький.

– Что? – посмотрел на меня Марк в полном недоумении.

– Убийца-бык. Он, возможно, невысокого роста, щуплый, худой. Болезненного вида.

Марк задумался.

– Ну да, судя по фотороботу и описанию той свидетельницы, он невысок и не имеет внушительных габаритов. Небольшая худощавая фигура. Ровный нос, черные глаза… правда, не факт, в полутьме разглядеть их было достаточно трудно. Цвета волос девушка не увидела из-за капюшона. Предположительно тонкие губы и густые брови, но это не точно.

– Этими убийствами он хочет показать миру, что он намного больше, чем есть на самом деле. Что он не один из толпы, не тот, кого никто и никогда не замечает, а тот, кого боится толпа. Тот, кто наводит страх на высоких и низких, на упитанных и худых. Я полагаю, у него внутренняя травма.

– Что за травма?

– Душевная. Его кто-то сломал в том месте, где ломать бы не стоило. Мне кажется, внутри себя он носит ежедневную ноющую боль и обиду на кого-то.

– Как все маньяки.

– Это лишь предположение.

– Оно логичное. Но думаю, ты можешь немного расслабиться, скоро его возьмут. Не в одной, так в другой церкви. Два убийства произошли подряд – этот факт играет против него. Если в ближайшее время он совершит третье, ему не миновать наказания.

– Хорошо.

Я действительно расслабился. Точнее, заставил себя расслабиться. Бренди во мне не плескалось, но, честно говоря, я был бы не прочь выпить.

Вновь положив руки на клавиши, я продолжил с того места, на котором оборвал мелодию. Но теперь уже играл не от души, а по памяти пальцев. Машинально.

– Как-то никак, – произнес Марк, разглядывая узор мелких трещинок, за давностью лет образовавшийся на лаке, которым было покрыто пианино.

– Что именно никак? – уточнил я.

– Вторая часть. Она отличается от первой.

Я бросил на него быстрый взгляд. Марк – непростой человек, это точно. И дело здесь не в музыкальном слухе, ведь формально звучание первой и второй частей было абсолютно идентичным. Неужели он сумел уловить неуловимые вибрации моего тела и того, что у меня внутри? Так странно, что он заметил… Я бы даже сказал, невероятно.

– Мне тоже так показалось, – кивнул я.

– Ты хорошо стучишь по клавишам, Домиан. Ты талантлив.

– Спасибо.

Я даже не усомнился в его искренности.

– Знаешь, Марк, – вдруг сказал я, закрывая крышку этого прекрасного инструмента, моего нового друга или, как говорил мой отец, – крышку гроба. – Мне кажется, священники должны знать убийцу.

Несколькими неделями ранее…

– Как думаешь, Пуаро, почему он не насилует своих жертв, а лишь оставляет чужую сперму?

– Похоже, из принципа. Не желает добавлять в произведение искусства прозаичность, нечто человеческое. Думаю, он видит свои работы шедеврами. В какой-то степени. Это ведь его способ самореализации в мире. Он считает своих мертвых жертв совершенными, а потому не оставляет на них отпечатков своей похоти. Возможно, убийство для него – это целый культ. Он создает представление, окружает себя зрителями, а сам остается инкогнито, как лондонский Потрошитель, к примеру, который убивал проституток.

– И что им движет? Этот ублюдок же преследует какую-то цель.

– Конечно, преследует. Если любимое дело, которым ты занимаешься, может тебя прославить, или даже больше – принести бессмертие, то почему бы не обзавестись публикой и не превратить его в искусство?

Марк выразительно поднял бровь, усмехнулся:

– Ты сам не маньяк случайно, Домиан?

– Я пианист. Но я понимаю его возможные мотивы. Вопрос еще и в том, хочет ли он дешевой славы? Если газеты перестанут печатать статьи про его убийства, то истинный маньяк, который живет и дышит своими убийствами, все равно продолжит убивать.

– Зачем?

– Для себя. Для внутреннего удовлетворения, вот зачем.

– Знаешь, у меня есть некоторый опыт за плечами… И с девяностодевятипроцентной вероятностью, если этот «бык» вошел во вкус, его не остановят газеты. Его остановит только патрон, и то крупного калибра. На быков нужны бычьи пули.

– Марк, мы с тобой ни разу не выходили на улицу вдвоем. Как насчет прогуляться, а еще лучше поехать к месту первого убийства?

– Почему именно первого?

– Мне интересно взглянуть при дневном свете в то окно, куда смотрела женщина с собакой.

Марк снова взглянул с хитрым прищуром.

– Давай поедем. Но, к сожалению, ничего нового мы не обнаружим, там несколько десятков ботинок утоптали все в поисках волосинки, упавшей с головы убийцы.

– Да я не про улики. Мне хотя бы ощутить атмосферу… не знаю… атмосферу убийства. Я никогда не был замешан в подобном. Это нечто новое и даже немного захватывающее для меня.

– Вот он, творческий человек… Ищешь свежий источник для вдохновения? – Марк подался вперед. – Лучше бы ты никогда не был замешан в убийстве, Домиан. Иначе наши с тобой пути разойдутся. Понимаю, может быть, не велика потеря, но… убийство – это не самый лучший способ изменить мир. А тюрьма – не самое лучшее место для перевоспитания себя. Так, на будущее. – Он снова откинулся на спинку стула. – Ладно, бери сигареты. Пойдем. Заодно и заправлюсь перед работой.

Когда мы прибыли к католическому храму, уже начало темнеть. Напротив входа в церковь шумела проезжая часть, около здания росли два высоких дерева и было предостаточно места для парковки нескольких автомобилей. Справа от церкви располагалась частная стоматологическая клиника. Слева – маленький обувной магазин. На другой стороне улицы, прямо через дорогу от церкви, в небольшом сквере стоял памятник безымянному солдату.

– Как она могла рассмотреть лицо убийцы, если внутри черным-черно?

– Ты еще учти, что в пять тридцать утра на улице было гораздо темнее, чем сейчас.

– Марк, у тебя есть ключи от церкви? Она опечатана, но ведь ключи вы изъяли у священника?

Марк задумался, потом кивнул каким-то своим мыслям.

– Я могу их достать. Сам не против провести эксперимент, если ты об этом.

– Ты читаешь мои мысли, – я улыбнулся. – Завтра приедем сюда снова?

– Не думаю, – ответил он и посмотрел на серый автомобиль, припаркованный недалеко от нас, на другой стороне улицы. – Попрошу ключи прямо сейчас.

И Марк решительным шагом направился к автомобилю. Ему открыл дверь водитель, и они завели разговор.

Спустя несколько минут Марк вернулся с ключом в руках.

– Пойдем внутрь. Я стану на том месте, где предположительно стоял убийца, а ты посмотришь в окно и скажешь, видишь ли ты меня достаточно четко, чтобы рассмотреть лицо.

Марк отворил тяжелую железную дверь храма и зашел внутрь. Я остался снаружи.

Да, я видел его силуэт достаточно хорошо и, возможно, даже смог бы рассмотреть черты лица и запомнить их, но… следы крови на его лице? Никак. Слишком мало освещения в храме. Там его почти нет.

Так я и сказал Марку:

– Силуэт виден нормально, но кровь на лице разглядеть было бы практически невозможно.

– Понятно. Наталкивает на некоторые мысли…

– Меня тоже. Можно я зайду внутрь? Хочу посмотреть, что там.

Марк пропустил меня вперед, а затем закрыл за нами дверь.

Это была обыкновенная христианская церковь, которых в нашем городе десяток. Величественные мраморные колонны, высокие шестиметровые потолки, картины, изображающие святых, праведников, Христа. В конце помещения прямо по центру расположился алтарь.

– Вот здесь, справа от алтаря убийца распял девушку прямо на голой стене. Гвозди были толщиной с мой большой палец.

Мне стало не по себе. Эта атмосфера, этот запах церковных благовоний, таинства и неизвестности. В воздухе витал и аромат страха. Я посмотрел на дыры в стене и ужаснулся еще больше.

– Видишь, стены на том месте чистые? Ни единой капельки крови.

– Да…

– Он спустил всю кровь из девушки перед этим. Наверное, для того, чтобы она стала легче и ее можно было спокойно повесить на стену.

– Всю кровь?

– Да. Он не убил ее сразу. Спустил кровь, а затем повесил на стену.

– Ты об этом не говорил.

– Не хотел в первый день травмировать твою детскую психику. Во втором убийстве было все так же. Один в один.

– Господи, какой ужас… Куда он дел кровь?

– Вот это уже загадка. Здесь не было обнаружено ни капли крови.

– А тут что?

Я пальцем показал Марку на красную шторку в правом углу помещения, которая явно что-то загораживала.

– Это конфессионал. Исповедальня, где священник слушает прихожан, но не видит их при этом.

– К священнику может прийти исповедаться кто угодно? – уточнил я.

– Конечно. Абсолютно любой человек. Кстати, многие полицейские после того, как впервые прострелят башку преступнику, приходят сюда и просят отпустить их грехи.

– И ты просил?

– И я. А что? – Марк посмотрел на меня с интересом и улыбнулся.

– Убийца тоже мог приходить, – сказал я серьезно.

– Зачем ему это?

– Возможно, каким-то образом он смог раздобыть информацию о том, где находится ключ. Или же его украсть.

– Маловероятно, Домиан. О пропаже ключа священник сообщил бы в первую очередь.

– Да, возможно, ты прав. Но на всякий случай… ради меня, спроси у священника, не приходил ли к нему кто-то, кто вел себя подозрительно. Не так, как ведут себя обычно люди на исповеди.

– Ну, хорошо. Могу спросить завтра.

– Отлично.

– Я попросил ключи всего на полчаса, не больше. Мне нужно их вернуть.

– Ладно, пойдем домой. Кстати, почему автомобиль не полицейский?

– Чтобы не привлекать к себе внимания. В случае, если убийца вернется на место преступления и откроет дверь своим ключом, мы увидим его, а он нас нет.

Мы вышли из церкви. Я подождал, пока Марк отдаст ключи полицейским из своего отдела, а когда он вернулся ко мне, мы сели в его авто и поехали домой.

Ни я, ни Марк готовить толком не умели, а потому не стали себя утруждать познаванием азов кулинарии, а вместо этого купили на мои деньги по курице-гриль и один салат на двоих.

Марк только просил меня поддерживать чистоту везде, где бы я ни находился. Он не любил беспорядок (ванная комната не в счет!), а я же, напротив, имел мнение, что гений господствует над хаосом – когда мне было лень убираться за собой. Но в этом доме я пребывал на особых условиях и поэтому практически всегда придерживался чистоты и порядка.

Воскресенье Марк объявил днем генеральной уборки. Каждый выходной мы будем мыть полы, пылесосить, протирать пыль и делать прочие дела.

– Хорошо, господин Марк. Слушаюсь и повинуюсь, – без энтузиазма прокомментировал я. – В это воскресенье и начнем.

– Добро.

– Слушай, Марк…

– Что?

За окном был поздний вечер. Мы сидели на кухне в густом едком дыму, пили чай и обсуждали убийцу. Убийства сближают.

– Кто та девушка…

Он меня оборвал:

– Ты заходил в спальню? – Его голос внезапно выдал волнение.

– Ну да, твоя спальня всегда открыта. Почему бы мне и не зайти?

– Нет, все нормально. Просто это такое место, куда я не впускал никого уже пять лет. Оно слишком личное и… как бы это сказать, я чувствую дискомфорт, когда кто-то посторонний там находится.

– Я понял. Не буду больше туда заходить, все равно там нет ничего интересного.

– А я думал, что ты не трогаешь вещи без разрешения, – произнес он, и в его тоне послышались прежние, слегка насмешливые нотки.

– Я ничего там и не трогал. Можешь снять отпечатки пальцев, если не веришь.

– Я верю тебе, Домиан. Это моя бывшая жена.

– Ты был женат? – Я несколько удивился.

– А что здесь такого? Если мужчина к тридцати двум не был ни разу женат, значит с ним что-то не то.

– Правда?

– Да, – улыбка сошла с его лица.

– Почему расстались? Дети есть? – вопросы посыпались из меня, как горох.

– Нет, детей завести не успели. А почему расстались… хм… трудно сказать. Давай однажды я сам начну этот разговор под бренди или без. Хорошо?

– Конечно. – Не хочет говорить – ну и не надо. Пока! – Слушай, ты завтра сможешь приехать домой на обед?

Марк посмотрел на меня с удивлением:

– Зачем?

– Хочу, чтобы мы в одно место съездили, проверили кое-что.

– Посмотрим, как получится. В рабочее время не всегда есть возможность отлучиться по делам, но иногда получается.

– Постарайся, прошу тебя. У меня есть одна мысль.

– Хорошо, но не обещаю.

Мы проболтали допоздна. Около полуночи Марк попрощался со мной, принял душ и хотел было пойти спать, но я подкараулил его, когда он выходил из ванной комнаты и попросил его мыть после себя ванну. Объяснил тем, что сейчас мне приходится мыть ее дважды: перед тем, как залез, и после того, как вылез, ибо закоренелая привычка – вещь трудноискоренимая.

– Ладно. А я-то думал ты так проявляешь заботу обо мне, – Марк вновь продемонстрировал свою издевательскую улыбку и ушел в спальню. Разумеется, после «ладно», он не вернулся и не помыл за собой ванну.

Ох уж эти бытовые сложности!

Встал Марк с ранней зарей (в этот раз я слышал, как он уходил – плохо спалось), позавтракал хлопьями и уехал на работу.

Я проснулся полдевятого и первым делом пошел не чистить зубы, не курить, а осматривать его комнату. Очень мне вчера не понравилось то, как он отреагировал на мое присутствие в своей спальне. Может быть, у меня и не такой взгляд, как у него, проникающий прямо в душу, нутро, но волнение в его глазах я заметил. Он что-то недоговаривает, и это мне не понравилось.

На сей раз я нагло открыл его шкаф. На первых плечиках действительно висела полицейская форма темно-синего цвета, по званию Марк был лейтенантом. На второй вешалке обнаружилась белая рубашка, на третьей – синяя. Внизу под коробками с обувью я нашел большую железную шкатулку на замке, черного цвета. Тяжелая. Килограмм десять веса.

Что Марк может в ней хранить? Мое любопытство было настолько сильно, что будь моя воля, я бы выломал замок. Но, конечно, я не мог – мы бы серьезно поссорились с Марком.

Что ж, как я и предполагал, у него есть свои секреты. Мои – внутри меня, а его – в этой шкатулке, иначе он бы не стал так нервничать, узнав, что я заходил к нему в комнату.

Был женат. По нему и не скажешь. Выглядит закоренелым, до мозга костей холостяком…

Я аккуратно сложил все на свои места и покинул спальню. Больше в ней скрывать было нечего. Разве только под половицами.

Марк все-таки пришел к обеду, как я его попросил.

Поздоровавшись, мы крепко пожали друг другу руки. Это становилось еще одной нашей привычкой – рукопожатие при встрече с работы.

– И куда поедем? – спросил он. – Если что, у меня чуть больше часа времени. А, и стой, нужно отойти на минутку в уборную.

– О’кей, вернешься – расскажу. – Я решил подержать интригу подольше. Ох, самое главное, чтобы он не заметил, что я копался в его вещах.

– Ну? – Марк вышел из ванной комнаты, вытирая мокрые руки о полотенце.

– Ты ведь знаешь, где трудится та дама с собакой?

– Конечно. Такая у меня работа, – улыбнулся Марк. – Ага, вот к чему ты клонишь.

– Согласись, она не могла четко и ясно увидеть кровь на лице убийцы в церкви. Никак не могла. Тем более в пять тридцать утра.

– Хм-м… – то ли удивленно, то ли рассеянно протянул он. – Ладно, поехали. Хотя я могу ее спокойно допросить и сам, вызвав в участок. К чему лишние телодвижения?

– Нет, у меня есть план. Она тебе все равно не скажет правды. А я знаю, как вывести ее на чистую воду. Отвези меня к ее работе, хочу ее увидеть.

– И что ты ей скажешь?

– Что я пришел по просьбе самого убийцы. Я скажу ей, что тот, кого она покрывает, сейчас в опасности. Очевидно же, что ложные показания эта девушка могла дать только для защиты настоящего преступника, чтобы на него не пала тень подозрения. Понимаешь? Так мы и разоблачим преступника. Первый человек, номер которого она наберет после встречи со мной, и будет наш убийца. Послушай, Марк, я еще никогда не был так уверен в чем-либо.

– Это все глупо. Очень глупо и неосмотрительно!

– Ну посуди сам, кто выгуливает собаку в пять тридцать утра? Что она ответила, когда вы спросили об этом, помнишь?

– Да, у нее была бессонница. Несколько недель назад она рассталась со своим парнем и до сих пор не может прийти в себя. Так бывает у людей, Домиан. Но… не спорю, что звучит несколько неправдоподобно.

– Вот именно. Я сразу почувствовал, что она замешана в этом. Как только ты о ней сказал.

– Ты возомнил себя книжным детективом, друг. Вошел в образ, расследуешь убийство. Но ведь это не детективная книга, Домиан. И порой неверный шаг может стоить жизни. Я должен согласиться на твою авантюру не зная, чем она может закончиться в итоге. Как говорил мой покойный отец: «Нужно всегда осознавать все риски».

– Ты уже согласился на мою авантюру вчера, разве не так? А кем был твой отец?

– Полицейским, как и я.

– И в каком звании?

Марк пристально посмотрел мне в глаза. Неприятный взгляд.

– Умер лейтенантом, так и не дослужившись до капитана. Несчастный случай. Почему ты спросил?

– Ты никогда не рассказывал о своих родителях. Только то, что они погибли.

– Придет время – расскажу. Ну пойдем, авантюрист. Если твой план создаст мне проблемы, придется отстранить тебя от дела, – вяло улыбнулся Марк.

И мы покинули квартиру.

– В этом кафе официанткой работает Элизабет Миллер. Ох, не нужно все это вороши… Ну ладно! Она та самая «девушка с собакой». Я подожду тебя здесь, меня она узнает сразу. Прошу тебя, Домиан, ради всего святого, не наделай, пожалуйста, глупостей. Они мне могут очень дорого обойтись.

– Хорошо. Я быстро.

Марк отошел в сторону, закурил сигарету, а я вошел в кафе.

Это была самая обыкновенная забегаловка. В воздухе стоял сигаретный дым, пахло подгоревшим мясом с примесью освежителя воздуха и женского дешевого парфюма. Отвратительная и гадкая атмосфера. Эдакая столовка для суровых мужчин за сорок, темная, угнетающая конура. Коричневые безумные обои, потертые столы и стулья, пережившие, наверное, мою бабушку и деда. И неожиданно приветливый персонал.

– Здравствуйте. Могу провести вас за свободный столик.

– Простите, мне нужна Элизабет Маклер или Миллер… не помню точно.

– Элизабет! – крикнула через все кафе официантка со светлыми волосами, милым личиком и приятным парфюмом.

Она была невысокого роста и очень красиво улыбалась. Зеленоглазая, симпатичная. Я оценил ее попу, точнее, как она ею вертит, когда девушка ушла к барной стойке. Хорошая попа. На мгновение я даже забыл зачем пришел. Мысленно раздел блондинку, дотронулся до маленькой, но аккуратной груди, поцеловал ее шею…

– Добрый день. Чем могу помочь?

Ко мне подошла высокая неулыбчивая персона с темными волосами и безразличным взглядом. Никакой ласковой улыбки, никакого кокетства. Девушка смотрела на меня снизу-вверх, и мне даже на секунду показалось, что она меня уже презирает с первого взгляда. Только пока не понятно за что.

Да, чтобы напугать такую, нужно очень хорошо постараться. Ну ничего, мы упакуем и тебя, и убийцу.

– Элизабет?

– Она самая. Что нужно? – Девушка посмотрела на меня, как на моль. Высокомерная.

– Я, в общем-то, разносчик пиццы, – немного замялся я.

– Так и подумала, – процедила она.

Вот спасибо, оценила…

– Что нужно? Я пиццу не заказывала, видимо, кто-то из моих друзей пошутил. Мне нужно идти работать.

– Погодите. За три квартала отсюда меня остановил человек. Он дал мне пять долларов и попросил прибежать в это кафе, разыскать некую Элизабет и сообщить ей, что он попал в беду. Ему нужна срочная помощь.

Я увидел, как девушка вдруг замерла в некой растерянности. Но это быстро прошло.

– Как он выглядел? Сколько лет? Кем представился? – начала расспрашивать она.

А хитро придумала, да.

– Он передал мне, чтобы я сказал: «бык», и вы поймете. Все, я просьбу выполнил, прощайте.

И я развернулся, чтобы уйти.

– Подождите, но я не…

Я не стал оборачиваться и продолжать беседу. Дело сделано. Крючок с наживкой упал в воду. Теперь осталось только ждать, когда монстр заглотнет наживку.

Марк по-прежнему курил сигарету, скорее всего, новую. Он стоял за углом дома, я подошел к нему.

– Ну все. Пять-десять минут ждем, и можешь брать ее сам или вызывать подмогу. Она сейчас, миллион процентов, набирает номер убийцы. Я это чувствую кожей!

Мои пальцы аж задрожали от волнения и адреналина.

– Под каким предлогом прикажешь мне ее арестовать? Потому что мне так захотелось? А? Что за глупости. Боже, что за детский лепет.

– Возьми сейчас ответственность на себя, Марк, говорю тебе, ты не пожалеешь. Скажешь в участке, что подослал разносчика пиццы со словами…

И в этот момент у меня внутри все оборвалось – у Марка в кармане зазвенел телефон.

– Возьми трубку, Марк.

Я достал сигарету и засунул в рот. Подкурить, разумеется, забыл.

– Я говорю, возьми телефон, Марк. Ты что глухой?

Он достал из кармана брюк телефон и хотел ответить на звонок, но я не позволил ему это сделать.

– Стой! – громко крикнул я.

– Ты что с ума сошел, Домиан? Чего раскричался? Не привлекай внимания окружающих. Я отвечу.

– Нет. Кто звонит?

– Что?

– Я спрашиваю у тебя, кто звонит!

Он посмотрел на экран и после этого закатил глаза, а затем сделал глубокий вдох и медленный выдох.

– Послушай, Домиан. Я знаю, что ты сейчас можешь подумать, но дай мне объяснить ситуацию спокойно.

Тем временем телефон замолчал, и на экране я успел увидеть «1 пропущенный вызов».

– Дай телефон, Марк, а иначе я сейчас закричу так, что на мой крик приедет не только полиция, скорая и пожарные, но и военный спецназ. Считаю до двух. Раз…

– Держи. – Он протянул мне свой телефон.

Один пропущенный от Элизабет. И в тот же самый момент я понял все.

Удостоверение псевдоофицера полиции я никогда в глаза не видел, ключ от церкви мог быть только у полиции и самого убийцы. Марк ни у кого тогда не брал ключ от церкви, он подошел к остановившейся возле сквера машине, спросил сколько времени или как доехать до центра города, например. И глупыми расспросами просто тянул время, чтобы я не заподозрил чего-то странного. А заподозрить нужно было… Ведь я не слышал, о чем они там говорили. Я принял на веру, что это полицейская машина.

Форма офицера полиции – он признался мне сам, что его отец был лейтенантом – принадлежала, разумеется, не ему, а его покойному отцу. Хороший предлог выдать себя за полицейского и оставить у себя в шкафу отцовскую униформу. В шкатулке, запертой на ключ, я более чем уверен, хранится сосуд или несколько сосудов с кровью жертв и другие улики, из-за которых он мог отправиться гнить в тюрьму на несколько десятков лет. И фотография у него в спальне! Неразделенная любовь, страдания, ненависть к противоположному полу… Урод!

Одного только никак не пойму: зачем он спас меня? Если чуть позже хотел лично убить – то это понятно. Но почему тогда не предпринял ни единой попытки сделать это? Возможностей миллион…

– Еще шаг ко мне, Марк – или как там тебя, мерзость, – и я тебя убью! Понял, тварь?

– Пальцем убьешь или телефоном? Я сверну тебе шею, Домиан, не успеешь кашлянуть, имей это в виду, – спокойно ответил он. – А по поводу звонка… Дай объясниться.

– Закрой рот!

Элизабет снова позвонила на мобильный Марка, и я решил ответить.

– Алло, Марк? Марк, слышишь меня?

С каких это пор к офицеру полиции обращаются по имени? Им обоим конец.

– Да, – сказал я быстро, чтобы она ничего не поняла.

– Марк, ко мне только что приходил какой-то малолетний разносчик пиццы и сказал…

– Домиан, послушай…

Как только заговорил убийца, я сразу отключил телефон.

– Я сейчас закричу на всю улицу. Еще одно слово, конченый ублюдок… – Тем временем я лихорадочно набирал «911». – Алло? Алло! Я…

Всего один точный удар, и меня не стало. Вдруг исчезло все.

Я очнулся с сильной головной болью. Шумело в ушах, очень болел подбородок и хотелось пить. Я был прикован к батарее в спальне Марка. Самого виновника торжества в комнате не было.

– А-а… – попробовал закричать я, но не получилось, вместо этого голова заболела еще сильнее. Знатно он меня приложил, конечно. Кикбоксер чертов.

Марк вошел в комнату и сел на кровать.

– Пришел в себя? – спросил он невозмутимо, как всегда.

– Тебе не жить! Ты не понимаешь, мразь, что висишь на волоске, и я не жертва, а твой палач. – И я улыбнулся, ведь я знал то, чего не знал он.

– Прекрати уже этот детский лепет, Домиан. Ты прикован наручниками к батарее и ничего сделать мне не можешь. Ты мышь, которая пытается напугать слона. И не более того. Разве не так?

– Я понял, почему ты меня не убил.

– И что же ты понял? – усмехнувшись, спросил меня убийца.

– Я только что понял, из какого ты типа людей. Самовлюбленный нарцисс! Тебе доставляло удовольствие, когда мы часами напролет говорили о тебе. Вместе искали пути, которые к тебе не вели. Когда я строил догадки, рисовал твой психологический портрет. Ты мелкий и мерзкий червь, Марк. Мой сто семьдесят один сантиметр намного выше твоих ста восьмидесяти, если ты мал и ничтожен. Да тебе, сволочь, нравилось, когда ты давал мне крохи информации о себе, а я говорил о тебе часами. Твои жертвы не делают тебя…

– А-ха-ха-ха, – громко засмеялся убийца. – Домиан, прости, мне смешно не от сказанного, а от того с каким чувством ты это сказал, с каким лицом, с каким презрением и отвращением ко мне. Ты сказал серьезные вещи, но они адресованы не тому человеку. Увы. Ты ошибся.

Он подкурил сигарету и сделал глубокую затяжку. Вкусную затяжку. Мне самому очень хотелось курить, но еще больше – понять его настоящие мотивы, выслушать истину маньяка, а когда он закончит, прибить его. Стереть с лица земли.

– Элизабет мне позвонила, потому что… Я не сказал тебе, Домиан, но мы с ней… В общем, у нас случилось мимолетное влечение. Я дал ей свой номер и попросил ее позвонить, если вдруг нужна будет любая помощь. Элизабет хотела мне сообщить, что ничего не понимает. Спросить, что все это значит – та театральная сценка в кафе. Впрочем, она уже и сообщила. Я попросил ее не звонить никому из полиции, я позже все объясню.

– Ты думаешь, что я тебе поверю?

– Придется, – спокойно сказал Марк, выпуская дым в мою сторону – он прекрасно знал, что я мечтаю выкурить сигарету.

– Будешь?

Достал из кармана пачку и показал мне. Я кивнул. Убийца убийцей, а сигарета не виновата, что лежит в кармане редкостного ублюдка. Он подкурил ее сам, а затем протянул мне.

– Надеюсь, ты не против. Не хочется давать тебе в руки зажигалку.

– Покажи удостоверение, офицер, – с бравадой сказал ему я, делая жадные и желанные затяжки.

– Хорошо, – все так же спокойно ответил Марк. И достал из кармана брюк удостоверение.

Он показал его мне, но не дал в руки. «Марк Миллер, лейтенант полиции» – это все, что я успел прочесть. Фотография была действительно его.

– Хорошая подделка. Теперь понятно, каким образом ты знакомился со своими жертвами. Кто не доверил бы свою жизнь офицеру полиции? А, Марк? Когда этот доблестный человек с удостоверением охраняет сон граждан и всегда готов прийти на помощь.

– Тебе придется поверить, Домиан, и в то, что мое удостоверение не подделка, – ровным голосом произнес Марк. – Ну, говори, что еще тебя гложет?

– Фотография у тебя на подоконнике. Шкатулка в шкафу. Как ты это объяснишь? Покажи содержимое шкатулки. Я знаю, что ты там хранишь!

– Покажу, так и быть, – устало вздохнул Марк. – Раз ты уже добрался до шкатулки, придется расставить точки над i. Я выложу карты на стол, но перед этим скажи… Ты считал меня своим хорошим товарищем, Домиан?

– Нет. Никогда. Я догадывался, что у тебя с головой не все нормально, с самого начала. Мне просто было негде жить, мразь.

Я, конечно же, нагло врал от досады и разочарования.

– Понятно. Что ты все «мразь-мразь», «ублюдок», «сволочь». Представь на секунду, что перед тобой сидит обыкновенный человек – не мразь, не сволочь, а просто, как говорится, заложник чужой богатой фантазии. Теперь по-честному, Домиан. Ты доверял мне?

Я кивнул.

– Почему ты не подумал, прежде чем предъявлять мне обвинения, что когда убили вторую жертву, я был дома, рядом с тобой. Почему ты не учел мое железное и неоспоримое алиби?

– Твое алиби спорно. Я не знаю, во сколько ты уснул и не выходил ли ты куда-нибудь из квартиры, пока я спал. Кстати, в тот день я не слышал, как ты уходил на работу. Ты мог спокойно поехать ночью в церковь, я бы все равно не заметил бы твоего исчезновения. Ты всегда закрываешь за собой дверь в спальню. Ночью непонятно, спишь ты или находишься на другом конце города. Алиби у тебя нет.

Я старался говорить презрительно, но на ругательства уже не хватало сил. Он как-то странно на меня влиял – такой спокойный, а я слепо следую его словам.

– Жаль. Я действительно всю ночь спал за стеной.

– Показывай содержимое шкатулки.

– Знаешь, я не хотел бы этого делать, ведь сейчас я выпущу наружу угрозу для своей дальнейшей жизни. Ты сможешь воспользоваться этой информацией, и тогда мне не жить, как прежде. Как офицеру полиции мне придет конец.

– Тебе уже конец, – сказал я ровным голосом, сумев взять верх над своими эмоциями.

– Нет. Пока еще нет. Ладно…

– Дай еще сигарету.

Марк достал из пачки новую сигарету. Как и в предыдущий раз, раскурил и передал мне. Сигарета ни в чем не виновата…

Он сходил за шкатулкой, пронес ее через всю комнату и поставил прямо передо мной.

– Домиан, я говорю очень серьезно… сейчас я выпущу наружу дьявола. Своего дьявола. Ты действительно к этому готов?

– Я уже давно подготовился.

– Ну, тогда вперед. Не уверен, что поступаю правильно, но… так нужно.

Он достал из кармана бумажник и вынул оттуда маленький ключ. Им же он с легкостью открыл замок на шкатулке.

– Здесь мое падение, Домиан. Мое раскаяние.

– Открывай уже, – поторопил я его. И он открыл…

Внутри лежал толстый альбом с фотографиями. И пистолет, но не тот, что показывал мне Марк раньше, совершенно другой – и рукоятка, и сам ствол были существенно меньше; вообще выглядел он гораздо приятнее, чем «кольт». А еще там лежал… палец. Да, отрубленный человеческий палец. Судя по всему, мужской. Плюс диктофон и какая-то кассета рядом, клочок бумаги – похоже, записка. Бумажник и зубы. Много зубов.

– Что это такое?

Сказать, что я был в недоумении от этих совершенно неуместных вещей, это ничего не сказать.

– Мое раскаяние. Я говорил.

– Что за раскаяние? Кому все это принадлежит? Жертвам, да?

– Одной. Жертве.

Марк о чем-то глубоко задумался, а затем из его глаз потекли слезы. Просто так потекли. Без каких-либо на то предпосылок. Он молча встал и вышел из комнаты.

Вернулся минут через десять, и слез на его глазах больше не было. Спокойное лицо, ровное дыхание.

– На самом деле вещи принадлежат не одной жертве, двум. Нет, трем… Да, трем.

– И этот палец ты отрезал недавно? Там, в церкви. Взял его, как трофей.

– Нет. Я отрезал его шесть лет назад, у человека, который насмерть сбил мою жену. Ему удалось избежать наказания. Но не удалось избежать смерти. Все родственники, знакомые, полиция думают, что он сбежал за границу. Но я знаю, что он отправился намного дальше, чем самые далекие края этого мира.

Марк закурил новую сигарету, а моя тем временем тлела в руке. Я вспомнил о ней и затянулся, стряхнув горстку пепла на пол.

– Ему дали условный срок. Я поймал его около дома, когда он садился в машину. «Мустанг», понимаешь ли, хорошее авто… пусть даже на капоте лишилась жизни чья-то любимая жена. Хех… – Марк криво ухмыльнулся, и меня пробрала невольная дрожь. – Я вырубил его с одного удара, надел на голову мешок и привез к себе в квартиру. Приковал его наручниками к этой же батарее… как и тебя сейчас. Жизнь странная штука, дружище.

Он помолчал, затем продолжил:

– Заклеил ему рот скотчем. Сначала отрезал кухонным ножом указательный палец. Не верь фильмам, его не так просто отрезать. На это ушла минута, не меньше. Все это время он кричал, но его никто не слышал. Даже я. Вот странно, сейчас понимаю, четко осознаю, что не слышал его крика, хотя крик был. Немой крик. Но не суть… Потом я отрезал второй палец. И на то, чтобы отделить от рук все десять, у меня ушло немало времени. Палец – не куриное филе, его резать так же трудно и неудобно, как и разделывать спину курицы тупым ножом. У него наступил болевой шок. Он корчился в судорогах: лежал, свернувшись в клубок, и бился об пол. Как будто через него пропускали разряды тока. Ему было больно. Впрочем, когда я снял скотч, он уже кричал не так сильно – негромко, но мучительно. Если честно… душераздирающе. А скотч я снял, чтобы выбить молотком все его тридцать два зуба. С дальними зубами оказалось сложно. Пришлось ковырять их ножом и вырезать с десной. Я держал его голову над пустой банкой, чтобы не залить кровью всю спальню. На всякий случай принес еще и ведро. Банка быстро наполнилась. После этого кровь лилась прямо в ведро.

Я смотрел на Марка стеклянными глазами. Мои руки дрожали, а сердце билось быстро и глухо. Он говорил спокойно, без эмоций, но урывками. Видимо, вспоминал.

– Набралась тогда литровая банка крови… когда я вырвал ему все зубы. И где-то четверть того ведра, что стоит сейчас в ванной для мытья полов.

– Боже…

– Он не просил у меня прощения, просто что-то тихо бормотал себе под нос, бредил, хрипел. Думаю, он умирал. Я сказал ему тогда, что убью всю его семью. Расчленю у себя в ванной его двенадцатилетнюю дочь, положу все части тела в мусорный мешок и скормлю ее его же псам. Я был полон мести. Как океан полон воды. Как пуля полна свинца. Как нож полон стали. Как пистолет полон холода. Как рассвет полон боли. Вот так я был наполнен местью. Жаждой отомстить. Жаждой уничтожить. Желанием изменить этот несправедливый мир. – Марк повертел сигарету в руках, машинально затянулся, но было видно, что мыслями он совсем не здесь, где-то далеко. Там, куда мне нет хода. – После того, как он истек кровью, я приставил пистолет с глушителем к его сердцу и выстрелил. Я помог ему избавиться от невыносимой боли, а он мне почему-то не помог. Я смотрел на его бездыханную тушу, а боль никуда не уходила. И я сгнивал заживо с той же интенсивностью, как и до того, как выбил ему зубы молотком и спустил курок. Я вылил кровь в ту же ванну, в которой ты сейчас моешься, а труп расчленил и по частям вывез из дома. Я не топил останки в реках, привязывая к ним груз, не закапывал в лесах, не выбрасывал на трассе за городом. Я офицер полиции, а потому прекрасно знал, как избавиться от трупа, чтобы его не нашли. Я ездил в лес, разводил костер и просто сжигал куски тела, а пепел выбрасывал в озеро. Вот так Альфред Честер отправился в кругосветное путешествие, лишь бы сбежать от суда и закона.

Марк взял из шкатулки клочок бумаги.

– Это адрес его дочери и бывшей жены. Я думал убить и их, но не стал. В этом не было никакого смысла.

– Понятно… – Я сглотнул. Слова не шли на язык, но все же любопытство оказалось сильнее даже испытанного ужаса: – Что за альбом?

– Наш с женой. Память.

– Почему ты не избавишься от всего этого? Тут же улики против тебя. А если в квартире устроят обыск?

– Меня незачем обыскивать. Я примерный полицейский. Имею награду за мужество и две благодарности за спасение напарника.

– Все равно. Я бы не стал хранить доказательства своей причастности к убийству в таком месте. Это безрассудно. Даже не в сейфе, не под половицами, а в самом обычном шкафу в спальне…

– Здесь уже шесть лет никого не было.

– Но ведь могли же зайти.

Марк пожал плечами.

– Сними с меня наручники.

– Глупостей не наделаешь? – Он взглянул на меня с подозрением.

– Нет.

– Хорошо. Но сначала давай уж разберемся с нашими делами до конца. Что тебя еще гложет? Поделись фантазиями.

– Автомобиль у церкви. Это не полицейская машина.

– А, ты подумал, что я… – он улыбнулся. – Посуди сам, Домиан, если бы полиция устроила засаду на полицейской машине, с какой вероятностью преступник вернулся бы на место преступления? О’кей, подойдем вместе к этому автомобилю. Скажу, что ты мой двоюродный брат, приехавший из другого города. Что еще?

– Ты сказал мне поговорить с родителями, чтобы они не написали заявление о моем исчезновении. Не потому ли, что…

– Нет, не потому, Домиан. Мне хотелось, чтобы ты взрослел и брал на себя ответственность за свои поступки. Ты ведь решил, как страус, спрятать голову в песок. Ладно, я сейчас сниму с тебя наручники. Если захочешь уйти, уходи. Держать тебя здесь силой я не намерен. А захочешь сдать меня за убийство, будь добр, скажи мне об этом сразу.

– И что ты сделаешь, убьешь меня?

– Не всегда убийство – верное решение. Я тебя отпущу, а сам уеду из города на попутках. Спрячусь в какой-нибудь дыре и буду оглядываться по сторонам. Я за эти годы накопил неплохую сумму, с голоду не пропаду первое время.

– А не легче выбросить содержимое шкатулки и сказать, что я сумасшедший, нет?

– Легче, но твое сумасшествие так или иначе посеет зерна сомнений в головы моих сослуживцев. Особенно начальства. Некоторые из них, возможно, думают, что исчезновение Честера – не побег, а моих рук дело. В общем, не все будет так хорошо, как хотелось бы мне.

Марк подошел, достал из кармана брюк ключ и снял с меня наручники. Запястье и болело и чесалось одновременно. Остался небольшой красный след.

– Что будешь делать? – спросил он, сев на кровать.

– Что буду делать… У тебя есть что поесть, а?

– Есть, – улыбнулся Марк. – Пойдем.

За обедом, который на этот раз состоял из купленной запеченной семги и овощного салата я решил спросить у Марка о его работе.

– Не опаздываешь?

– Уже опоздал. Доешь, я докурю и поеду. И давай говори сразу, пойдешь в полицию после моего ухода?

Я задумался. Зачем?

– Нет… Ты говорил со священником о тех, кто приходил исповедоваться?

– Не успел. Сейчас этим и займусь, кстати.

Я старался не смотреть на него. У меня появилось такое чувство, что между мною и Марком образовалась некая пустота, огромная пропасть от одного края обрыва до другого.

– Все, Домиан, я пошел.

– Ага. – Я покончил с семгой и закурил сигарету. – Слушай, дай, пожалуйста, телефон на две минуты.

Марк достал свой мобильник и протянул его мне без раздумий. Я набрал номер своей матери…

– Алло, мама, это я. Давай позже поговорим, на этот номер не звони мне, я взял телефон у прохожего. Слушай, принеси, пожалуйста, мой ноутбук, зарядку к нему, телефон и, если тебя не затруднит… м-м-м… – я замялся: – … и долларов семьдесят на первое время. Больше я у тебя денег не попрошу. Спасибо. Куда принести? Давай я тебя встречу возле нашего дома завтра в семь вечера, хорошо? Еще раз спасибо. До завтра. Да…

– Благодарю, – я отдал Марку его телефон. Он увидел, как я погрустнел.

– Все в порядке?

– Да. Нужно зарабатывать деньги самостоятельно.

– И для этого тебе понадобится ноутбук?

– Ага. На нем виртуальные студии для создания музыки. Я решил продавать свою музыку. Пусть это и не много приносит, но все же… Так будет правильно.

– Ты молодец, Домиан, – Марк похлопал меня по плечу. Правда, как-то неуверенно и без энтузиазма, будто отец, который некогда отправился в далекое плавание, а двадцать лет спустя приехал поздороваться с сыном. – До вечера. Хорошо, что у тебя теперь будет собственный мобильный.

Марк закрыл дверь и оставил меня одного в этом… храме убийства. Боже, как теперь, после услышанного, спокойно принимать ванну?! Как резать хлеб этим ножом? Как смотреть на ведро?..

Да никак, что я как маленький! Просто не буду думать об этом. Ладно, постараюсь не думать!

Но где, интересно, он расчленил труп? В какой комнате? Разумнее, конечно, было бы это сделать в ванной.

Я ходил по гостиной. От двери до окна и обратно. Я думал о том, что убийцу не остановит ничего, кроме пули. И, быть может, он уже знает имя новой жертвы. В конечном итоге я сел за пианино и сыграл «Лунную сонату». Это меня отвлекло.

В этот вечер Марк, вернувшись домой, крикнул с порога:

– Домиан, ты дома?

Громко крикнул. Я вышел из гостиной и внимательно на него посмотрел.

– Ты оказался прав. Да, в исповедальню приходил один подозрительный тип. Я тебе сейчас все расскажу.

Мы сидели на кухне. Я пил черный чай с лимоном, он свой кофе. В воздухе как всегда стоял густой туман.

– И почему он не рассказал обо всем сразу?

– Якобы сначала не придал этому серьезного значения. Говорил неохотно, зная, что к нему много разных людей приходит исповедоваться – тайна исповеди, черт бы ее побрал! Он сам упирался рогами, как бык. Не хотел ничего раскрывать. Сказал: «Ну, ключ же он мне отдал сразу. Не подменил, не украл. Просто подержал в руках. Разве это преступление?»

– Понятно, он не хотел выдавать его тайну. Священника можно понять, он думал, что таким образом спасает невинные жизни.

– Видимо, да. Сделать слепок с ключа, как на асфальт плюнуть – несколько секунд. Для этого нужен пластилин, металлический лист, масло. И все. Дело несложное. Такое приспособление можно спокойно пронести в кармане. Все грамотно, этого у убийцы не отнять. Все чисто и грамотно.

– Но погоди, Марк, если сделать слепок из пластилина, то на ключе должен остаться какой-то след, его можно ощутить пальцами. Разве не так?

– Скорее всего.

– Марк, можно тебя попросить купить набор деталей для создания этого слепка. Давай проведем эксперимент. Священник не говорил, что ключ по возвращении изменился на ощупь? Нет?

– Да нет вроде, ничего такого.

– Ты опросил только первого священника?

– Да.

– Того, что служил в церкви, в которой мы с тобой были позавчера днем?

– Именно того самого. Отец Иоанн служит там. А что?

– Опиши мне его.

– Пониже меня, а тебя, соответственно, чуть повыше. Черные длинные волосы, не большой, но и не маленький нос. Без горбинки. Серые глаза. Пухлые губы. Взгляд добрый, покладистый. Характер спокойный. Помесь флегматика и сангвиника. Любит свое дело, чтит церковные традиции и Бога. Телосложение среднее. Сорок восемь лет, священником служит последние десять.

– Понятно. Пойдем купим инструменты для слепка.

Марк не был против, он, собственно, еще и не разувался.

Слепок мы сделали действительно довольно быстро. Ничего сложного тут не было. Все, что потребовалось – нанести на металлическую пластину тонкий слой пластилина. Пластилин предварительно мы смазали подсолнечным маслом, чтобы предотвратить его возможное прилипание к ключу. Потом прижали ключ от квартиры Марка к пластилину, и он оставил четкий, ровный отпечаток.

Да, Марк не соврал, проще простого. Вот теперь по полученному слепку из металлической пластины можно было вырезать заготовку, по которой выпиливается ключ. Но вот в чем проблема…

– Ты понял, Марк, да?

– Трудно не понять, – сказал он, без слов догадываясь, о чем я.

– Я думал, что на ключе должны были остаться следы пластилина. Но если бы убийца не смазывал его маслом, то ключ просто застрял бы в пластилине. Был бы испорчен слепок, а на ключе остался бы пластилин… Выходит, он смазал его маслом. Слушай, а других способов нет?

– Чтобы все инструменты поместились в кармане? – уточнил Марк. – Нет.

– Тогда он смазал пластилин маслом. Потрогай свой ключ. Священник запачкал бы руки, взяв этот ключ обратно. Такую деталь он не забыл бы никак.

– Ключ можно было сразу вытереть об одежду, – сказал Марк, и в его словах определенно имелся здравый смысл. Это чертовски верно.

– Ну, давай попробуем вытереть его.

– Убийца не обязательно вытирал ключ о свою одежду, мог принести с собой и небольшое бумажное полотенце, – заметил Марк, увидев, что я хочу приложить ключ к штанам.

– Ладно, давай полотенце.

Марк принес из кухни салфетку. Ключ все равно остался скользким. Даже после того, как его тщательно протерли.

– Марк, но… у маньяка не было столько времени на то, чем мы сейчас занимаемся. Отец Иоанн сказал, что ключ находился в руках у неизвестного несколько секунд. Наверное, не больше двадцати. Скорее всего, он его в спешке вытер о верхнюю одежду. То есть… так или иначе священник должен был ощутить, что ключ стал жирным.

– Может быть, он подумал, что у гостя просто запотели руки. Что в этом такого?

– Да, может. Нельзя исключать. Но ты все равно спроси у него об этом завтра, так невзначай. Хорошо?

– Дожили, яйца курицу учат, – насмешливо улыбнулся Марк. – Из тебя бы получился хороший детектив к моим годам. Не хочешь пойти учиться в полицейскую школу?

– Нет. Я люблю играть на пианино. Хочу стать пианистом, а не детективом. Вскоре я полностью посвящу себя музыке.

Прозвучало, конечно, пафосно, но да ладно, я сказал правду. Если только мои демоны не возьмут однажды надо мной власть…

Марк словно прочел мои мысли:

– Помнишь, я тебе говорил, что полицейские зачастую меняются после первого убийства.

– Ну. А что?

– Я не все тебе тогда сказал. Одни входят во вкус и сами идут на рискованные дела, а другие… они замыкаются. Не редкость, что полицейский после первого же убийства подает рапорт об увольнении и уходит в отставку. А из тех, кто остается в полиции, некоторые начинают бояться оружия, насилия, стрельбы. Все зависит от характера человека. Крепкие грубеют. Слабые боятся. И если приходит момент, когда нужно хладнокровно и без промедления стрелять, они не стреляют. И их убивают первыми.

Марк на минуту замолк в задумчивости. Я не стал его торопить.

– Я был из числа вторых, Домиан. Когда ты спросил, скольких людей я отправил на тот свет, я ответил – двоих. Но официально в моем досье числится только одно убийство. Полиция не знает о втором, никто о нем не знает, кроме меня. И теперь – тебя. После того, как я убил Альфреда Честера, я долгое время силой заставлял себя вынимать из кобуры пистолет. Боялся опасных ситуаций и старался всегда держаться от них как можно дальше. Это заметили все. А особенно мой напарник: он думал, что у меня глубокая депрессия после гибели Мэллы, но нет, дело было не в этом. Хотя по-настоящему из депрессии я вышел лишь недавно. Когда дернул тебя за плечо и повалил на пол. Знаешь, почувствовал какое-то необъяснимое облегчение. Скорее всего, именно поэтому я пустил тебя в свой дом.

И снова пауза. На сей раз, правда, короткая.

– Четыре года назад я вышел на задание. Тогда я еще был сержантом, так что выезжал на мелкие бытовые разборки, помогал снимать котов с деревьев, успокаивал выпивших и неугомонных посетителей в ресторанах и кафе. Однажды меня вызвали проверить подозрительный шум в квартире. Соседи позвонили в полицию, объяснили, что слышали женский крик. А там как раз жила женщина лет восьмидесяти, разумеется, они заволновались. Дверь была заперта. Мы с напарником выломали ее и вошли внутрь. Разделились. Джон осматривал кухню, ванную, прихожую, а я пошел вперед. Громко сказал: «Полиция! Если здесь кто-нибудь есть, оставайтесь на своих местах». Труп пожилой женщины я обнаружил в гостиной. У нее была пробита голова, а по полу растекалась лужа крови. Медленно и тихо я направился к самой дальней комнате. И в какой-то момент на меня выбежал мужчина с молотком в руках. Я держал его под прицелом, но не стрелял. Он подбежал ко мне вплотную и ударил молотком по голове. И только в последний момент я выстрелил ему в живот.

Марк потушил сигарету в пепельнице. А затем обратился ко мне:

– Подойди, посмотри на шрам.

Он убрал волосы сбоку справа, чуть выше виска. Там действительно красовался большой белый шрам, который я не заметил раньше из-за густых волос Марка.

– Как ты выжил?..

– Если бы попал в висок, было бы хуже. А так сойдет. Шрамы же – украшение мужчины, – улыбнулся Марк. – Особенно когда они не на видном месте. Вот такая история.

Мы проболтали с Марком до полуночи. А ночью он зашел ко мне комнату. Просто стоял на пороге и смотрел на меня. Затем я услышал…

Хм, что бы это все значило?

К обеду Марк вернулся. (Во время его отсутствия я ел все, что было в холодильнике. А когда ничего не было – просто пил чай и курил).

– Есть новости, интересные новости, Домиан.

Прозвучало интригующе.

– Ты допросил второго священника?

– Да. И спросил у первого то, о чем ты мне говорил вчера. Результат этой беседы очень меня удивил.

– Ты видишь мои глаза, наполненные любопытством, Марк?

Он улыбнулся:

– В общем, дела таковы, что показания двух священников немного разнятся. И это мне сильно не нравится, дружище.

– Ну, говори уже!

– Отец Иоанн сказал, что ничего на ощупь не почувствовал: обычный шершавый ключ, такой же, как и был несколько секунд назад. Второй же священник, напротив, ответил, что ключ после возвращения оказался скользким. Когда я спросил у отца Айрэса, что, по его мнению, это могло быть – человеческий пот или что-то другое, – знаешь, что он ответил? Цитирую: «Мне кажется, офицер, что у этого бродяги руки были в машинном масле». Это подтверждает твою версию, Домиан. Убийца создавал точно такой же слепок, как мы, вот только использовал он не подсолнечное масло, а машинное. Себе же плохо сделал – машинное в разы хуже оттирается. Вот такие дела. Но мне не нравится, что…

– …отец Иоанн ничего странного не ощутил. Мне тоже это не нравится. Неужели в первый раз слепок был сделан по-другому? Или во второй раз? Так… а когда к священникам приходил этот человек, предполагаемый убийца?

– К отцу Иоанну около месяца назад. Появился за месяц четыре раза. А у Айрэса – три раза на протяжении того же месяца. Числа занесены в протокол. Наш гость посещал их в разные дни.

– Где сейчас священники?

– Мы их отпустили за отсутствием мотива убийства и улик. Твоя зацепка, теория с исповедальней, их оправдала. Поздравляю, Домиан.

– Пока нечему радоваться. Как выглядит отец Айрэс?

– Хм… Он крепкий мужчина. Гораздо выше меня. Плечи широкие, брови густые, глаза темные. Он служил в армии, довольно спортивного телосложения. Тяжеловес. Очень пронзительный взгляд. Мне он показался умным человеком. По типу темперамента флегматик, но все они флегматики до поры до времени. Думаю, если копнуть поглубже, внутри мы найдем холерика.

– И у вас нет подозреваемых, да?

– Угадал. Ни одного.

– А что насчет остальных церквей?

– Уже занимаемся этим, дружище, он никуда от нас не уйдет. Кто знает, быть может, именно благодаря тебе мы загоним его в мышеловку и прихлопнем. – Марк снова продемонстрировал свою фирменную улыбку, слегка насмешливую, но добрую. – Если он приходил или до сих пор приходит к другим священникам, мы об этом узнаем к завтрашнему утру. Если только…

– Если только завтрашним утром не обнаружите новую жертву. Понятно. Надо решить вопрос сегодня, Марк, – сказал я озабоченно.

Тот кивнул.

– Разумеется. Но это уже не от меня зависит. Завтра у нашего капитана день рождения. Сам понимаешь, многие думают не о том, о чем следовало бы думать. Но этим делом уже занимаются две группы, так что все должно быть хорошо.

– И все же… – Мысли у меня прыгали, как зайцы. – Слушай, ну не могла твоя девушка с собакой разглядеть кровь на лице убийцы. А, кстати, фоторобот священники не опознали?

– Она моя девушка, Домиан, такая же, как и твоя… Нет, увы, не опознали.

– Да ладно тебе. Как у вас с ней… все серьезно, Марк?

– Не знаю. Думаю после работы заехать к ней в кафе, выпить чашку кофе, поговорить о том, о сем.

– Что ты в ней нашел? Она ведь…

Мы как всегда курили и изучали лица друг друга.

– Она ведь что?

– Ну… высокая.

– Да нет, немного ниже меня.

– Она неприветливая, – продолжил я список ее недостатков.

– Я вроде тоже.

– Мне показалось, что она того, лесбиянка.

– Ну, я тоже люблю женщин. Мы с ней похожи, не находишь?

– Шутишь? – Я взглянул на него с недоверием.

– А ты нет? – улыбнулся он.

– Ни капли, – сказал я серьезным тоном.

– Да перестань ты. Нормальная она.

– Нормальные девушки не заводят собак, Марк. Они заводят мужчин.

– Ты что, ревнуешь, Домиан? – вдруг спросил он.

Я вскинулся:

– Ты дурак? Я тебя берегу. Но дело твое, встречайся с кем захочешь. Только предупреди, когда мне нужно будет собирать вещи и искать новое жилье, хорошо?

– Ладно, предупрежу.

И на этой приятной ноте мы замолчали. Марк докурил, встал со стула.

– Я поеду. До вечера.

– Ага, до вечера.

Не нравилась мне эта Элизабет. Очень не нравилась. Зачем было выгуливать собаку так рано? Особенно мимо этой церкви. Не было бы в тот день ее, не было бы проблем.

И тут мне пришла в голову мысль…

– Марк… Марк! Ты еще здесь?

– Да, – отозвался он из коридора.

Я вышел к нему. Он в это время обувался.

– Марк, а какой график работы у твоей дамы?

– Перестань уже, не смешно.

– Я серьезно. И если она выгуливала собаку, то должна жить где-то недалеко от церкви.

– Да, так. Она живет в нескольких кварталах. Метров пятьсот от церкви. Зачем тебе это?

– Просто хотел удостовериться. А график работы?

– С десяти утра до одиннадцати вечера. Ты ее подозреваешь?

– Она бы не могла, разве только ее сообщник.

– Если таковой имеется, Домиан, – поправил меня Марк.

– Ну да. Значит, возможно, после работы ты заедешь к ней в гости? На чашечку чая.

– Может быть, и заеду, если пригласит. Тебя это тревожит?

– Абсолютно нет. Просто хочу знать, когда тебя ждать сегодня.

– Думаю, не позднее полуночи буду.

– Добро.

– О’кей, до вечера Домми… Можно тебя так называть?

– Не думаю, Марри.

– Как скажешь.

И он закрыл за собой дверь.

Значит, с десяти утра до одиннадцати вечера она работает в кафе. Эта официантка. Хмурая нахалка. Разносчиком пиццы меня увидела. Высокомерная штучка. Ну-ну…

Я сел за пианино. Пытался что-то сотворить, но увы, мои старания потерпели фиаско. Ничего радостного, ничего светлого, ничего живого. А писать второй похоронный марш не было никакого желания. Еще несколько минут я просто смотрел в окно на проезжающие мимо автомобили, на капли дождя, разбивающиеся о стекло и лужи, а затем надел пальто и отправился в путь.

Кое-какое время все же пришлось потратить на то, чтобы найти в гардеробной Марка второй зонт, которого, к моему сожалению, у него не оказалось. Ну ладно. И так хорошо.

На сей раз Марка не было до половины одиннадцатого. Видимо, он все же решил не заходить в гости к своей новой знакомой на стакан холодной воды и ради предвкушения романтической поездки домой в ее присутствии.

Этот день я провел с пользой. Сходил в магазин и на те самые деньги, которые дала мама, купил еды на несколько дней, а между делом успел написать одну интересную мелодию. Я бы даже сказал, странную, эмоциональную, забирающуюся под самую кожу и вглубь тебя. Я написал ее сначала в программе, а затем сыграл на пианино. На удивление эта мелодия пришлась мне по вкусу. Я проиграл ее трижды, прежде чем понял, что она по-настоящему прекрасна.

Вот ее-то я и решил посвятить Марку в честь моего спасения. Не важно кто он на самом деле, важно, что я ценю ту жизнь, которую он мне подарил. И благодарен за нее.

– Здравствуй, Домиан, – сказал Марк, открывая дверь кухни.

– Привет. Ну что, есть какие-то новости?

Я уже прекрасно знал, зачем он покинул свою спальню вчера ночью, но решил об этом промолчать. Быть может, в надежде, что он расскажет сам. Он просил меня не лезть к нему. Дурной тон с моей стороны ковыряться в отходах его темной души.

– Интересных новостей пока никаких.

– Это потому что ты решил отстранить меня от дела?

– Нет, на самом деле пока тихо. Ждем его хода. Очень ждем. – Марк вдруг щелкнул пальцами, будто что-то вспомнив. – Кстати, у тебя же теперь мобильный, давай обменяемся номерами.

– Ага, я еще вчера собирался, но уснул. Между прочим, я забросил наживку. Жду…

Он никак это не прокомментировал, только достал телефон, чтобы записать мой номер. Я продиктовал ему.

– Теперь мы на связи.

– А твой?

– Я сброшу тебе вызов. Только будь добр, не звони в рабочее время. Если будет важная информация, я сам тебя наберу. Договорились?

– Ладно.

Конечно! Теперь я буду звонить ему каждые пять-десять минут. Стану интересоваться его делами. Как его самочувствие? Как утренний кофе? Как спалось? Что снилось? О чем думалось за кофе? О чем думается сейчас? Какого цвета ручка, которую он держит в руках? И так далее.

Тьфу… Сдался он мне триста лет, этот Марк. Центр моей вселенной. И минуты не проживет от страданий по нему мое ухо, ожидающее его голоса. Предвкушающее услышать его горделивый, спокойный тон. Нежность интонации. Вибрации…

– Чего это ты? – спросил Марк, увидев, как я тихонько рассмеялся.

– Да так, о своем. Забудь. Кстати, выходил я ночью на кухню, все никак не спалось…

Он был полон спокойствия и невозмутимости.

– Ну и? Курил сидел?

– Да, курил. Заварил себе чая. Где-то в четыре утра… – Я сделал паузу, ожидая его реакции.

– И как, смог уснуть после чая?

Нет, он явно не собирался рассказывать мне правду.

– Выпил и через десять минут повалился на кровать, как раненый бегемот.

– Понятно.

Конечно же, я хотел сказать вовсе не это. «Я просидел до утра, Марк. Не мог уснуть после чая. Ты не выходил из своей комнаты ни утром, ни днем» – вот, что я сказал бы, если б мог.

Он подкурил сигарету и заговорил первым:

– Да ладно, Домиан, не томи уже. Я знаю, что ты знаешь.

– Вот как? А почему не сказал сразу?

– Хотел понаблюдать за твоей реакцией и методами вывода меня на чистую воду.

– Ты чист, Марк, как болотная тина, – усмехнулся я.

– Все мы – болотная тина. Не так ли? Или ты ясен и прозрачен, как слеза младенца? Если да, то научи и меня. Как, пройдя ад, остаться не сожженным?

– Избавился от него?

– Да, – ответил он без колебаний.

– Зубы горели?

– Нет. Зубы пришлось растворить в кислоте до единородной массы.

– Что тебе больше всего было жаль из этих «трофеев», как ты их назвал?

– Ничего. Альбом я сохранил. Ничего я не сжег, Домиан. Все ношу внутри. Каждый зуб. Каждый палец. Ты сейчас смотришь на меня, а я смотрю и вижу, как кто-то очень похожий на меня выбивает молотком зубы человеку. Один за другим. Я сочувствую ему. Человеку, которому выбивают зубы, Домиан… Месть – это не выход. Это просто другая дверь в ад.

Несколько мгновений Марк сидел, отрешенно взирая в пустоту, затем встал и открыл холодильник.

– О, я гляжу, куда-то делись пустые полки. Это вообще мой холодильник? – улыбнулся он. – Не знаю даже, что и взять. Глаза разбегаются от такого изобилия.

– Бери, что хочешь, – я щедро повел рукой.

– А ты пронырлив, Домиан, как ищейка. Как кость в горле у того, кто хочет дышать. Мне кажется, я теперь начинаю понимать, почему ты решил отдать душу господу Богу. Потому что все вокруг грешные, а ты святой! Угадал?

– Почти… От безразличия. Никому не было до меня никакого дела.

Прошло некоторое время, прежде чем наш диалог возобновился. И на этот раз он пошел в несколько ином направлении.

– Марк… Если бы вернуть тот день, ты бы поступил по-другому?

– Да.

– Ты бы дал ему избежать наказания?

– Разумеется, нет, но я бы остановился на зубах. И отпустил бы его.

– Тогда твоей карьере полицейского наступил бы конец, – сказал я.

– Защищать людей от преступников, но не защищать от самого себя… Возможно, уйти из полиции было бы правильным решением. Кто знает, вдруг я бы стал кем-то другим… А ты бы в свою очередь превратился в желе на рельсах.

– Это да, но я так и не понял, Марк, что ты делал в метро в тот день? У тебя ведь есть автомобиль.

– То же, что и ты, Домиан. В какой-то степени я хотел сделать то же, что и ты.

Его слова меня поразили. Я не мог понять… Но и задавать глупые вопросы не стал.

Марк тем временем поедал бутерброд с сырокопченой колбасой и сыром. Он был голоден. Еще бы, целый день ничего практически не ел.

– Но разве не легче было бы сесть в машину, разогнаться на ней чуть ли не до взлета и закрыть глаза?

– А кто будет нести ответственность за тех, кого я собью с закрытыми глазами? Чью-то жену, например.

– Можно было бы это сделать ночью на безлюдной трассе.

– Это спонтанное решение, а не выношенный на протяжении многих дней и недель план. Я стоял справа от тебя, если ты не помнишь, и я видел, с каким ужасом ты всматривался в пустой тоннель. Тогда я решил, что лучше мне встать у тебя за спиной. И… в этот момент мне полегчало.

– Спасение чужой жизни?..

– Именно, Домиан.

– Понятно. Может быть, нам двоим было предначертано звездами превратиться в тот день в желе?

– Кто бы тогда остановил в будущем нашего маньяка?

– Ты действительно думаешь, что его возможно остановить?

– Мы на пути к этому. Я уверен. Дело времени и не более того.

– Но не все же так просто! Тот, кто забрал у двоих священников без насилия и морального принуждения ключи от церкви, а затем в этих же церквях совершил убийство – я думаю, он человек далеко не глупый. Но кое в чем ты прав. Мы испортили его планы. Теперь убивать в церквях он не сможет. Как считаешь, какое место для своих новых убийств выберет наш друг?

– Я считаю, Домиан, что ты несколько преувеличиваешь его интеллектуальные способности. Так далеко все не зайдет. Мы возьмем его в ближайшие дни, запомни мои слова. Он придет на исповедь…

– Мне бы тоже этого хотелось. Но давай не будем сбрасывать со счетов то, что он мог обо всем догадаться и теперь снова станет для нас иглой в стоге сена. Каплей в море. Допустим, он не придет на исповедь, Марк, где, как ты полагаешь, он совершит убийство в третий раз?

– Не знаю.

Он пил газировку и пристально смотрел мне в глаза.

– А если проявить фантазию? Давай подумаем, где, кроме церкви, он мог бы совершить свой ритуал. Ритуал, который раскрывает миру его скрытую сущность. Его потенциал. Ведь он обычный человек, Марк. Мы с тобой увидим его на улице и пройдем мимо. А он в это время будет идти по следам новой жертвы. Подумай же, Марк. Это очень важно.

– Ни одной догадки. А у тебя как всегда блестящая идея?

– Да не, потому тебя и спросил, что нет никаких мыслей. Если он захочет и дальше сохранять свой «почерк» в изначальном виде, почерк человека-быка, который на святой земле, как на простыне, убивает своих жертв и показывает, что не только Христос претерпел распятие, но и другие, возможно, и он сам… тогда у него остается лишь один вариант – убивать в другом городе. В других церквях. Марк! Нужно предупредить другие города…

– По-твоему, мы полнейшие болваны, Домиан? Это уже было сделано. Сразу после того, как мы узнали, каким именно образом он достает ключи от церквей. Я еще раз говорю тебе, что недолго ему осталось спокойно разгуливать по улицам. Все это у него отнимут на десятки лет. Жаль только, что отменили смертную казнь. Иногда это единственный метод перевоспитания преступника.

– Да, наверное, ты прав, – с облегчением вздохнул я.

Слова Марка меня обнадежили. Действительно, если маньяку перекрыли возможность выбирать место преступления самостоятельно, как раньше, то, вероятно… А можно ли и вправду остановиться зверю, когда он уже распробовал вкус крови? Когда понял, что охота приносит ему удовольствие…

– Марк.

– Что?

– Я тут написал одну мелодию… Для тебя.

– Правда? – На его лице читалось недоумение и удивление одновременно. – Для меня? Зачем?

– Пожалуй, это самый глупый вопрос, который мне задавали в моей жизни, – улыбнулся я. – Пойдем.

Марк слушал. Он не курил, он не дышал (или я был так увлечен, что не замечал этого), он не перебивал. Просто молча слушал, и спиной я чувствовал, что он делает это внимательно, пытаясь уловить все и не пропустить ничего важного.

Не знаю, понравилась ли ему моя музыка, но одно я знаю точно – он искал в ней смысл.

– Что ты хотел этим сказать? – медленно спросил он, когда я остановился.

– Что хотел, то сейчас и сказал.

– Можешь сыграть еще раз?

– Могу.

И он снова слушал. Только на этот раз не сосредоточенно, не стараясь все осознать и прочувствовать. Наоборот – полностью расслабленно, закрыв глаза, просто наслаждаясь музыкой, которая была посвящена ему. И все. Никакого смысла он больше не искал.

– Спасибо, Домиан. – сказал он, когда я закончил.

– И тебе.

У нас с Марком сложились довольно необычные отношения. Я не трогал его, давая время побыть в одиночестве, когда мне казалось, что ему это нужно, а он не трогал меня. Он знал, что я терпеть не могу его кофе, и когда ставил кипятить чайник, засыпал в мою чашку черный чай, а кофе – себе. Даже когда я этого не просил. В свою очередь я делал то же самое, только наоборот.

Научить Марка мыть после себя ванну мне пока не удалось, застарелые привычки порой трудноискоренимы. Но выносить из ванной пепельницу, когда она наполнена и некуда приткнуть окурок – это да. Это он делает.

Ванна… Порой, когда я в квартире один и набираю воду для купания, я закрываю глаза, и мне кажется, что из крана течет кровь, а вокруг меня плавают куски расчлененного человека. Того самого.

И все-таки странно, что такой чистюля, как Марк, не моет после себя ванну. Хотя… он ведь последние шесть лет жил один. Некому было принимать ванну сразу после него.

Что меня восхищало в Марке, так это его выдержка. Он был спокоен всегда, и своим спокойствием давал понять, что все хорошо. «Ни о чем не беспокойся, дружище».

Он несомненно дополнял меня. Тем, чего внутри у меня не было. Совершенно другой, не такой, как я, – иначе мы бы с ним не смогли ужиться под одной крышей.

– Тебе разве не хочется женщину, Домиан?

Я как-то совершенно не ожидал этого вопроса из уст Марка. Мы разговаривали с ним абсолютно обо всем на свете, но только не о женщинах. Забавно, кстати, что не заговорили о них раньше.

– Конечно, хочется. А почему ты спросил?

– Потому что самоудовлетворение – это не чувства. Хотя это, конечно, не мое дело.

– А ты разве этого не делаешь, Марк?

– Делаю, но очень редко.

– И куда ты, в таком случае, направляешь свою сексуальную энергию?

– В работу. Куда мне еще ее направлять? В последнее время – нашему таинственному гостю со слепком.

– Когда я так долго воздерживаюсь, как ты, то у меня ночью во сне происходит взрыв.

– Мне кажется, так у всех бывает. Ничего удивительного, физиология. Вполне естественная вещь.

Неожиданно я смутился.

– Мне неудобно говорить на такие темы.

– Мне тоже, если честно, – ответил Марк.

– А у вас с Элизабет… все серьезно?

– В том смысле, что ты сейчас подумал – нет. А в остальном да. Она дорогой для меня человек.

– Почему в этом смысле нет? Она девственница?

Марк, как мне показалось, немного покраснел.

– Этого я не знаю, но думаю, что нет. Она дорога мне по-своему… Расскажи-ка мне лучше, какие девушки тебе нравятся.

Хороший вопрос, я задумался.

– Миниатюрные. Круглолицые, но не полные. С маленькими аккуратными чертами лица. Блондинки. Хотя, наверное, и брюнетки, если маленькие и милые. Нравятся обаятельные, улыбчивые. Чтобы она однажды мне улыбнулась, а я после этого ходил и мечтал как бы с ней встретить старость. Кстати, официантка из кафе, где работает Элизабет, мне очень даже приглянулась. Милая такая. От нее вкусно пахнет. А какая у нее…

– Я смотрю, ты замечтался, – засмеялся Марк. – Да, «душа» у нее что надо.

– А ты видел?

– Ну да. Что здесь такого? Каждый посетитель видел ее «душу».

– А тебе какие нравятся женщины, Марк?

– Мне наоборот. Высокие, стройные. Молчаливые, спокойные. Чтобы с ними можно было посидеть и просто помолчать. Сдержанные, но в то же время непокорные, и с чувством собственного достоинства.

– Ну у тебя и запросы!

– Твои тоже ничего, – хмыкнул он.

– Почему ты вдруг об этом заговорил? – В конце концов, я имел право на этот вопрос, ведь раньше мы общались как два девственника. Правда, по-взрослому смотрящие на жизнь.

– Так, стало любопытно.

– Хочется мне женщину, Марк. А вот женщинам меня нет.

– Ты говоришь, как неудачник.

– А как говорят не неудачники? К примеру, такие, как ты.

– Я красив и полон достоинств. Любая женщина будет моей, если я этого захочу. Ну, примерно вот так.

– Ты действительно так считаешь?

– А ты нет? – В голосе Марка прозвучало удивление.

– Да я как бы не особо рассматривал тебя с женской стороны. Вероятно, ты неплохой парень.

– Вот то-то, Домми! – засмеялся он.

Мы сидели в гостиной. Я возле пианино, а Марк на моем диване. Точнее на том диване, который он когда-то приобрел, а я на нем теперь почиваю. Такое чувство, будто я дома… Но нет, не стоит привыкать. Прекрасная и полная сдержанности Элизабет спит и видит, как перевезти весь свой гардероб в эту квартиру.

И тут у Марка зазвонил телефон.

– Алло. Да… Понял. Через полчаса буду.

Куда это он собрался на ночь глядя?

Вот вспомнил про Элизабет на свою голову. Нет, теперь она его точно не упустит. Вцепится как клещ. И будет сначала ласково поглаживать, а затем пить, пить кровь моего бедного свободолюбивого Марка.

– Домиан, мы поймали его!

В голосе Марка прозвучали совершенно противоречивые интонации: радость и печаль одновременно. Чистого счастья там точно не было.

Сам я на время впал в эмоциональный ступор. И кажется, не поверил услышанному. То есть как поймали? На моем лице отразилось недоумение.

– Что?

– Нет времени объяснять. Звонить и требовать подробности – тоже. Я сейчас лично поеду туда и все узнаю.

– Марк, погоди! Возьми меня с собой.

– Ты с ума сошел? Я не на экскурсию в зоопарк еду, а на задержание особо опасного преступника.

– Я останусь в машине. Ты меня не услышишь. Ни звука, клянусь тебе!

– Исключено, Домиан.

– Представь меня своим двоюродным братом, как ты предлагал. Те полицейские в засаде ведь уже видели меня, да? Или нет никаких полицейских и тебе позвонил не пойми кто, а едешь ты не на задержание, а на убийство?

Он подошел ко мне ближе и одним мягким быстрым ударом доставил моему носу крайне болезненные ощущения. Крови вроде бы не было, хотя мерещилось, что она вот-вот начнет капать на пол.

– Пойдем, черт бы тебя побрал. Я тебе душу излил, а ты в нее плюнул, подонок. Я закрою тебя в машине. Даже не вздумай привлекать внимание!

Я ничего не ответил, но пошел следом за Марком. В душе я был рад, что наконец смогу полностью оправдать в собственных глазах своего единственного друга. Да, Марка можно будет смело назвать таковым.

Мы приехали к церкви святого Ринальда, которая находилась практически на окраине города, ближе к полуночи. Около храма припарковались две полицейские машины, на улице возле входа стоял всего один полицейский.

Марк вышел из машины, закрыл за собой дверь, а спустя несколько секунд открыл ее снова.

– Ни звука, прошу тебя.

– Хорошо, – чистосердечно пообещал я.

Марк показал полицейскому удостоверение и спешно зашел внутрь. За то время пока его не было, никто не выходил и не входил в церковь.

Место, конечно, жутковатое само по себе. Напротив храма находилось городское кладбище.

Спустя двадцать минут Марк вышел из церкви, а за ним двое высоких полицейских вывели человека в наручниках. Хм… Не так я себе представлял преступника, отнюдь не так. Он больше был похож на Атланта, на того самого быка. Крепкий, высокий, очень запоминающиеся черты лица. Узкие скулы, двойной подбородок, синие большие глаза. Выглядел он, как актер кино, а не как наш убийца. Тот, по моему глубокому убеждению, должен был быть полной противоположностью.

Марк сел в машину и молча завел ее. Я ждал когда уже наконец он откроет рот и утолит мое любопытство. Но Марк был нем, как должник по истечении срока возврата долга.

– Ну? – Я не удержался.

– Домиан, я отвезу тебя домой, а сам поеду в участок на допрос. Это не убийца.

Часом ранее. Церковь святого Ринальда.

Отец Гренуй по возвращении из церкви домой обнаружил тело молодой девушки, лежавшее у него на газоне. Ее губы были зашиты черными нитками, запястья и ноги прибиты железным колом к земле.

Других ран на теле убитой не обнаружили. На сей раз убийца не слил кровь из своей жертвы и не осквернил ее семенем быка. Но впервые за все это время он оставил на месте преступления записку.

Ни отпечатков пальцев, ни волос, ни запаха. Просто лист бумаги, распечатанный на самом обыкновенном принтере.

Записка гласила: «Я не хотел убивать ее. Но вы меня вынудили это сделать, отец. Теперь постарайтесь с этим жить».

Что это значило? Это значило, что труп, лежавший на газоне отца Гренуя, принадлежал его дочери.

Священник отказался иметь хоть какие-то дела с полицией, он закрылся в одной из комнат своей церкви и не выходил оттуда целое утро.

– Вот такие дела, Домиан. В городе сегодня будет объявлен комендантский час после девяти вечера. По всему городу развешаны предположительные ориентировки на убийцу, фоторобот, сделанный со слов Элизабет. Мы…

– Да врет она, Марк, твоя чертова Элизабет. А ты ее покрываешь и веришь ее бредням. Вот с кого нужно не спускать глаз! Да, возможно, она не имеет никакого отношения к убийце, но тогда по какой причине она соврала? Найди, пожалуйста, ответ на этот вопрос.

– Отстань ты уже от нее. Ты прямо одержим ею, влюбился, что ли?

– Ты дурак? Она, мягко говоря, не в моем вкусе! И будь она моей девушкой, я бы ее боялся. Но дело не в том. Просто мой пазл не складывается из-за этого момента. У меня мало информации, а потому я просто слушаю, доверяю, а затем проверяю, насколько могу, те жалкие крохи, которые ты мне скармливаешь изо дня в день. Жаль, что я не могу работать с тобой бок о бок, Марк. Жаль, что не могу хоть на какое-то время стать твоим напарником. И располагать ста процентами информации, которой владеет полиция. Я просто хочу понять, почему Элизабет соврала, и все. Это не ревность, не чувства к ней. Это просто ее ложь, и я хочу в ней разобраться.

– Ладно, – устало вздохнул Марк. У него был не самый бодрый вид. Круги под глазами, сами глаза красные и уставшие.

– Целый день сидишь на сигаретах и кофе? – спросил я.

– Как видишь, – без улыбки ответил он. – Слушай, какая именно информация тебе нужна? Фоторобот тебе распечатать?

– Нет, в этом нет никакого смысла, пустая трата времени. И жаль, что ты мне не веришь сейчас. А убийства будут. Знаешь, когда ты мне позвонил сегодня ночью, у меня задрожали руки… ноги, тело. Все тело задрожало от страха и ненависти к этой нелюди. К этому монстру. Когда я читал книги, смотрел фильмы, ничего подобного не чувствовал… Это жизнь, Марк, я сегодня понял, что это жизнь. По-настоящему понял. Это не игра, не спектакль, не фильм. Умирают невинные люди и еще умрут, если мы его не остановим… Мне нужно три снимка, три трупа жертв, фотографии, сделанные на месте убийства. Этого пока достаточно.

– Хорошо. Сегодня вечером будут. А теперь мне нужно бежать. Спасибо за яичницу.

– Погоди минутку. Марк, почему убийца поменял свой почерк? Что его заставило это сделать? Я не спрашиваю тебя, почему он изменил место преступления, а – почему он изменил себе? Своему почерку. Что заставило…

– Поговорим об этом вечером. Нет времени.

– Хорошо, только не забудь скинуть мне фотографии на почту. Я напишу тебе свой имейл в сообщении. Ладно?

– Ладно.

– Удачи тебе, Марк. Сделайте все, чтобы поймать этого ублюдка. Такие… не должны жить.

– Он будет жить, к сожалению. Поймаем мы его или нет.

Марк оделся, закрыл входную дверь и оставил меня наедине с собой.

Зачем маньяк изменил свой «автограф»? Почему? Преступники не делают таких вещей просто так. Никогда. Может быть, это дело рук не прежнего убийцы, а его подражателя? Ведь он уже стал знаменитостью в наших краях. Благодаря ему объявлен комендантский час, а полиция, переодетая в цивильную, не привлекающую внимания одежду, бродит по вечерним и ночным улицам этого некогда тихого и спокойного городка, в котором я родился и в котором живу.

Как далеко может заплыть акула, почувствовав запах крови? Как далеко может зайти монстр, если его не остановить сейчас?

Пора начинать собственное расследование. Давно уже пора! Лишь бы только не подставить Марка, а еще хуже – не попасться ему на пути.

У меня были некоторые мысли с чего именно начать…

– Здравствуйте, что будете пить сегодня?

– Вы меня узнали? – Я сделал вид, что поразился этому естественному факту. Интересно посмотреть со стороны, получается ли у меня валять дурака, умно это выглядит или глупо.

Да, я притащился в забегаловку, где работала Элизабет. Но я пришел не к ней.

Я дождался, пока новая возлюбленная Марка уйдет на обед, и подозвал приглянувшуюся мне в тот раз официантку. Она была еще прекраснее, чем в день нашей первой встречи.

– Позвольте угостить вас пинтой местного пива?

Она приветливо улыбалась, но после моих слов замахала на меня руками.

– Ни за что.

– Зато откровенно. Я уже и сам понял, что пиво у вас не очень. Может быть, шампанское?

– Я на работе. – Она снова улыбнулась. – Краем уха слышала, что вы разносчик пиццы, это правда?

– Нет, что вы, это была неудачная шутка. Я не разношу пиццу. – Впервые за многие месяцы, годы я засмеялся искренне и от души. – Я полицейский. Юный сержант полиции, так сказать.

– Правда? Прямо, как брат Элизабет. Он тоже еще молодой, но уже дослужился до лейтенанта. Это вызывает восторг и уважение, правда? Вы же с ним, наверное, знакомы, да?

Почва ушла из-под моих ног. Сердце застучало, как молоток, забивающий гвоздь на крышке гроба. Я перестал дышать. А к горлу подступил ком.

– Кого вы имеете в виду? Как зовут ее брата?

– Марк. Марк Миллер.

– А ее – Элизабет Миллер, верно?

– Ну да, она так и не вышла замуж за того больного. Он ее избивал изо дня в день. Изверг. Хорошо, что он пропал… Пусть не возвращается, а то Элизабет снова размягчится, доверится ему, все простит и получит очередную порцию синяков и ссадин. А то он и вовсе ее убьет. Он же душевнобольной. Лежал в подростковом возрасте в психлечебнице, об этом уже все знают.

– Мда-а… – Я еле выдавил из себя хоть что-то. Пришлось быстро брать себя в руки. – Удачно я, конечно, зашел. А хотел-то просто спросить ваше имя.

– Марта. Меня зовут Марта. Приходите к полуночи, если будет желание. Я позволю угостить себя шампанским и проводить до дома.

Она кокетливо подмигнула мне и ушла к барной стойке.

– Боже, мир сошел с ума, – пробормотал я. – Или это я только что сошел с ума?

Удивление, шок, потрясение. Я даже подумать не мог… никогда бы не предположил… а ведь они и вправду похожи. Как брат и сестра.

Я просидел за своим столиком еще минут десять, пытаясь прийти в себя, и лишь после этого закурил. Очнулся. Затем молча ушел.

Остаток дня я провел в раздумьях. Играл на пианино, подходил к окну, смотрел на проезжающие мимо автомобили, на людей. Я разглядывал прохожих и понимал, что у каждого из них есть своя страшная тайна, а может быть, и две. О которых не знает никто. А если о них узнают, то размеренной обыденной жизни придет конец.

Теперь все постепенно начинало становиться на свои места. Понятно, почему Марк закрывал уши и пытался заставить себя не слышать то, что я говорил ему об Элизабет. Понятно, почему она позвонила ему тогда, когда я пришел якобы от имени убийцы? Кому ей было еще звонить, как не родному брату. Если он ее охрана. Если он и есть закон.

Вечером я снова пришел к кафе. Дождался, пока Марк приедет к Элизабет. Все это время я стоял и курил на улице, на углу дома, спрятавшись в тени неосвещенного фонарем участка. А когда спустя полчаса они вышли из кафе, сели в автомобиль Марка и уехали прочь, я позволил себе войти внутрь. Там я и коротал минуты, в ожидании, когда Марта закончит свою смену. После я узнал, что с полуночи и до десяти утра ее подменяет другая официантка.

– Добрый вечер, – сказал я, едва она подошла ко мне.

– Добрый. Сегодня утром я представилась, а вот вы нет. – Она улыбнулась своей ангельской улыбкой. Прелестная и обворожительная, как никогда. Или как всегда.

– Я Домиан.

– Домиан… Необычное имя.

Мы сели за свободный столик. Сегодня в кафе, собственно, как и обычно вечерами, было не пройти. Но мы нашли одно свободное уютное местечко у самого окна. Двое мужчин освободили его, как по заказу.

– На нас смотрят, – смущенно сказала Марта.

– Кто смотрит?

Я испугался, боясь услышать, что это Элизабет и Марк.

– Моя коллега. Сменщица, о которой я вам только что говорила. Может быть, перейдем на «ты»? Мне так комфортнее.

– Давай. Я только за.

– Завтра обо мне пойдут слухи. Меган остра на язык. Знает все сплетни. Знает много того, чего на самом деле нет.

«А разве вы, женщины, не все такие?» – мысленно спросил я, но не стал произносить вслух.

– А Элизабет ты еще обо мне не говорила? О нашем сегодняшнем общении.

– Говорила. Она, кстати, очень удивилась, что ты полицейский, но промолчала. А разве не нужно было говорить?

О нет. Значит, и Марк в курсе, что я сейчас здесь и все знаю. Этого только не хватало. Ну, женщины! Кто же тебя просил?!

В ту же минуту к нам подошла уже заочно знакомая мне Меган и улыбчиво спросила, что мы будем заказывать.

– Шампанское, пожалуйста, – с гордостью промолвила Марта, еще сильнее выпрямила спину и начала манерно перелистывать страницы меню.

– Нет! – вскрикнул я. – Прошу извинить меня, Марта. Нам нужно срочно идти.

Ее глаза были полны удивления, которое быстро сменилось расстройством и разочарованием.

– Мы позовем тебя чуть позже, Меган, ступай, – сказала Марта официантке, а когда та ушла, прямо и без лишних прелюдий спросила: – Только не говори, что ты оставил кошелек дома. Все вы так постоянно делаете.

– Нет, кошелек на месте, просто нужно…

И в этот момент мне позвонил Марк. Наступила короткая пауза. Когда мобильник затих, я выключил его и положил в карман.

– Что случилось?

– Можно я сегодня просто провожу тебя до дома? А завтра или на выходных я бы хотел пригласить тебя в ресторан. Не в это кафе.

Кажется, она мне не верила. Во всяком случае, мои слова не вызвали в ней совершенно никаких эмоций.

– Я подумаю.

Она встала и собралась покинуть кафе. Без меня.

– Марта, поверь мне, пожалуйста, я не вру тебе. У меня есть на то очень важные причины. Давай прогуляемся, подышим свежим воздухом, а?

Да, женский обольститель из меня еще тот…

– Только не говори, что у тебя нет машины и ты ездишь на метро.

– Увы, это так. – Я не на шутку смутился.

– Понятно. – Она улыбнулась, но, как мне показалось, совершенно не по-доброму. Будто смеялась надо мной, над моей никчемностью. – Адьес, Домиан. Надеюсь, ты все понимаешь.

Что я должен понять? Что не подхожу ей, потому что у меня нет автомобиля? Или потому что не угостил ее шампанским?

Я не побежал вслед за ней, но не из чувства собственного достоинства, а потому что и она меня разочаровала своей корыстностью, своей расчетливостью. Любовь – штука бескорыстная. Или я отстал от жизни?

Как оказалось, Марк даже не думал меня поджидать у выхода, следить за мной. Когда я вышел, то не заметил ни единой живой души на улице.

Я не верю, Марк, в то, что ты убийца. Слишком много «но». Однако, наверное, на этом наши пути с тобой разойдутся. Тебе снова есть, что от меня скрывать, а мне есть, что о тебе думать. Фантазировать. А фантазии мои больны, Марк, я всегда думаю о самом худшем.

Я забрал из его квартиры свой ноут, телефон, зарядки. И на всякий случай прихватил с собой пачку сигарет с холодильника. Я не оставил там ничего, за чем мне стоило бы вернуться.

Но если моя теория окажется ложной, если моя вера в тебя подведет… то тебе придется ответить за эти убийства, Марк. Я убью тебя, даже не моргнув глазом.

А пока я остановился в отеле на краю города, и этот отель я выбрал не случайно.

Последнее сообщение, которое Марк прислал мне на имейл, говорило: «Отец Гренуй не выходит из комнаты. Начальство за этот инцидент отчитывают, скорее всего, кое-кто уйдет на пенсию раньше времени. Домиан, ты, наверное, играешь. Вечером все расскажу».

Тогда еще он не подозревал, что я все о нем знаю. К этому сообщению он прикрепил три фотографии, которые я бы никогда больше не желал видеть.

Всю ночь я всматривался в эти три разные фотографии. Целую ночь я ломал голову над тем, почему убийца не оставил семя в последней жертве. Это не могло случиться просто так, должно быть объяснение, причина.

Как и то, что он убил дочь священника. Маньяк зашил ей рот черными нитками. Зачем? Чтобы она своим бездыханным телом говорила отцу: «Почему ты раскрыл слова того, кто пришел к тебе исповедоваться? Почему ты позволил словам прозвучать? Почему не остался немым? Зачем ты нарушил тайну исповеди?»

Слишком страшная расплата для священника за приказ полиции. Никому такого не пожелаешь.

Страшно даже на секунду представить то, что чувствует сейчас этот человек. Разочаруется ли он в Боге? Или обратится к нему за помощью? Этот вопрос мне тоже не давал покоя. Много очень вопросов…

Между тем, начиная с половины второго ночи, мне на почту пришло аж три сообщения подряд от Марка.

Первое: «Не делай поспешных выводов, Домиан. Если я или она были бы убийцами, мы бы не оставили тебя в живых. Ждем тебя вдвоем с Элизабет, чтобы все рассказать».

Второе сообщение упало спустя двадцать минут: «Не ходи в полицию, прошу тебя, выслушай меня хоть по телефону. Не за себя прошу, а за нее. Если ты считал меня своим другом, то доверься мне еще один раз, Домиан. Клянусь всем, что есть, все не так, как ты подумал».

Третье пришло спустя час: «Береги себя. Не пытайся сам поймать убийцу. Не предпринимай никаких шагов, если что-то узнаешь, сразу сообщи мне. Мы сами возьмем его. И это… я буду мыть за собой ванну. Обещаю. У тебя есть ключи, приходи в любое время. Марк».

Как это все забавно выглядит со стороны. Конечно, ты будешь мыть за собой ванну.

Я неглупый и спустя несколько часов все понял. Но пока мне нужно наведаться в логово убийцы или сообщника убийцы. Одно из двух. Ты даже не представляешь, Марк, кто я и на что способен.

Не волнуйся за меня.

Я знаю, кто убил вашу дочь…

Очнулся я от ледяной воды, выплеснутой мне в лицо. Крайне неприятные ощущения, учитывая, что затылок болел так, словно по нему колотили молотком, как по грецкому ореху.

Отец Гренуй сидел на кровати. Мои руки были туго перемотаны веревкой, ноги тоже. Я мог пошевелиться, но это вызывало болезненные ощущения… Я лежал на полу. На холодном полу в небольшой луже воды.

– Зачем вы меня связали? – Я закашлялся. – Я же просто хотел взять Хемингуэя и все.

Недоумение, замешательство. Я ничего не понимал. Абсолютно ничего.

– Хотел взять Хемингуэя, а руки потянулись к бутылкам? Да ты алкоголик, сын мой.

Сарказм? В его голосе сарказм?

– Слушайте, отец… не глупите. Я понимаю, вы сейчас не в этой реальности из-за потери ребенка, но что за абсурд… Это уже чересчур! Развяжите меня немедленно!

– Значит, жалкий трус и тварь, вообразившая себя быком? Нет, господом Богом! Ты был очень близок, сын мой. Хотя ты мне не сын, а просто чей-то генетический мусор, возомнивший себя великим сыщиком. Детективов пересмотрел? Так вот тебе факты, о которых не пишут в детективах. Серийный убийца – не человек, а охотник. Если же серийный убийца считает себя человеком, значит, он обыкновенный мокрушник, не имеющий ни таланта, ни азарта, ни хватки хищника. Он убил и может раскаяться. Серийный убийца убил и не может без этого жить.

Его голос звучал громко и сильно, вообще он выглядел намного крепче, чем тот старик-доходяга, которого я видел всего несколько мгновений назад.

– Вот тебе второй факт, сын мой, ты сейчас похож на червяка, клянусь тебе.

И отец Гренуй засмеялся. В его руке не было трости, в его глазах не было слез, в нем не было того отца Гренуя, который чуть раньше сидел на этой самой кровати.

– Если серийный убийца не оставил на месте преступления свой автограф, значит, на то были серьезные причины. Оставить подпись – как подстрелить добычу и бросить ее на земле остывать, лежать мертвым камнем. Просто убивать, чтобы убивать – это безумие. И не признак серийного убийцы, мой юный друг. Убить жертву, расчленить ее на куски и проглотить – это уже ритуал. Убийство без ритуала – это плевок. Так для чего же мне нужно было наполовину плюнуть, сын мой, считающий себя тем, у кого главное оружие – не пистолет, а ум?

– Я сказал: мысль.

Теперь я понял. Вспомнилось буквально все. Слова Линды Олбрайт о костлявых, как у смерти, руках. Тогда еще на них не было артрита. Вспомнились слова отца Иоанна, которые я не воспринял всерьез: «Открой глаза и смотри». Вспомнилось то, что единственный человек, который не мог оставить ни одного следа в доме – это хозяин дома, тот, кому принадлежат все следы. Вспомнилось вино, из-за которого я лежу здесь. Вспомнилось, что дочь отца Гренуя была близкой подругой Линды Олбрайт.

Я все это время правильно смотрел, вот только не в ту сторону.

Вспомнились и собственные мысли: «Как далеко может зайти монстр, если его не остановить сейчас?»

Далеко, пожалуй, даже слишком далеко. Один единственный человек, который не вызывал у меня подозрений, оказался тем самым убийцей, с мыслями о котором я засыпал и просыпался каждый день. Поразительно… больно.

– Ваше место в аду, – тихо сказал я. – Вас не будут судить, вы не получите за свои убийства сто двадцать четыре года строгого режима, как сейчас любят делать власти, они называют это гуманностью – не казнить, а давать срок по полтора века, словно это не наравне со смертной казнью. Вас не будут судить, поверьте мне.

– Это все понятно, философ доморощенный. Ты доставил мне немало хлопот своим неожиданным визитом. Кстати, спасибо за Линду, с ней я тоже разберусь. Будет четвертой. Язык у нее такой длинный, что давно пора было укоротить. Еще в детстве.

– Не разберетесь, можете мне поверить. Лучше скажите, теперь, когда все карты на столе, почему вас покрывал отец Иоанн? Вы родственники, или друзья? Или он ваш подельник?

– Не смеши меня, из него такой же подельник, как из меня служитель Богу. Он крестный отец моей дочери. Был крестным отцом. Когда я пришел к нему впервые, он, видимо, заподозрил меня. Несмотря на то что мы с ним уже лет двадцать не поддерживали связь. Наши отношения прервались где-то сразу после крещения Джины. Предполагаю, он тоже узнал меня по рукам, может быть, по голосу. Или, по крайней мере, подумал, что это могу быть я. Тогда я этого не почувствовал, не заметил, ведь он отдал мне свой ключ и ничего не сказал. Сейчас, когда ты рассказал, я понимаю. Видимо, он просто не хотел сдавать меня полиции, хотя все знал. Или наоборот, не знал, только предполагал, и потому не хотел бросать тень на мое имя. – Он в задумчивости провел рукой по волосам, приглаживая их. – Да, со скользким ключом это, конечно, сильно. Найти одну особенную спичку среди миллиарда полных коробков… сделать вывод из какого-то жира на ключе, это сильно. Невероятно. Ты на самом деле удачливый человек. Был удачливым человеком.

– А что вы испытывали, когда, придя домой из церкви, заколачивали колы в руки и ноги своей дочери? – сквозь зубы спросил я. – Не захотели родную кровинку пачкать спермой быка? Не захотели наносить ей увечий? Убийство ради убийства – это безумие. Это плевок.

– Можно и плюнуть один раз, если потом всю жизнь будешь вне поля зрения тех, кто на тебя охотится.

– Вы ее не любили?

– Любил.

Он ответил так естественно и спокойно, будто его спросили который час. И мне кажется, что если бы его сейчас посадили перед детектором лжи, устройство показало бы, что он говорит правду.

– Как Бога или как Библию?

– Как родную дочь.

Я понимал, что сейчас мне надо говорить. Говорить, говорить… Пусть он расскажет все. И тогда я тоже расскажу.

– Но это противоречит вашим же словам, что если серийный убийца чувствует себя человеком…

– Чтобы убить людское, нужно пройти через ад. Не бывает такого, что я нажму кнопку – и я человек, нажму снова – и я монстр. Пока спит один, бодрствует второй. Пока спит второй, бодрствует первый. Я не был полностью монстром везде и всегда, мне приходилось прятаться. Скрывать свою иную сущность. С самого детства. Особенно от родной дочери, а теперь, когда ее нет, я закончу свои дела и начну новую жизнь. Так что тот ад, который мне предстоит пройти, не будет мучительнее того, по которому я иду всю свою жизнь. Да, слезы сами текут из глаз. Моя Джина… Ее первые шаги, ее первое слово, ее «я тебя люблю, папа» – все во мне. Терзает. И я ничего с этим не могу сделать. Не думай, что я сумасшедший или бесчувственный, это не так. Но год, другой… время идет, время все меняет, и когда-нибудь меня отпустит. Будет больно, но уже по-другому.

Я только хмыкнул. И священник вдруг нахмурился.

– Ты как-то слишком спокоен для человека, которому через несколько минут засунут кляп в рот и будут резать на куски. А после – я по частям вынесу тебя и закопаю на кладбище. Это не так, как мне нравится, но ничего не поделаешь.

– Если вы зароете меня, есть вероятность, что мой труп рано или поздно раскопают собаки. Так часто бывает. Могу предложить другое: вы подожжете мои останки и подождете пока все мясо, волосы, кости превратятся в пепел. Потом вытащите из костра зубы и засуньте их в кислоту. А пепел выбросите в речку. Так меня никто и никогда не найдет. Это секрет идеального убийства.

Отец Гренуй покачал головой.

– А они еще называют безумцем меня. Ты-то в своем уме, сынок?

– Я вам не сынок. Давайте заключим сделку, вы пишете чистосердечное признание во всех убийствах, с подробностями, и я вас убиваю. Или же вы не пишете признание, я вас убиваю и сам описываю факты, которые указывают на вас.

– Да, сильно я тебя приложил стаканом по голове.

– Напишите на бумаге признание, и я расскажу вам, как я вас сегодня убью. Я расскажу вам историю об одном сверхчеловеке, в которую не поверит никто. И вы не поверите, а стоило бы. Перед смертью не надышитесь, советую вам уже начинать дышать. Прямо сейчас.

В эту минуту внутри меня не было ни малейшего чувства страха. Я говорил спокойно. Как человек, взведший курок надо лбом страшного убийцы, настолько страшного, что нет ни малейшего сомнения в том, стоит ли его убивать.

– Вы пока пишите, а я буду рассказывать.

Гренуй как сидел на кровати, так и продолжил сидеть. Только странная ухмылка появилась у него на лице, он смеялся надо мной.

– Впереди целая ночь, хорошо, что ты зашел ко мне вечером. Проблем с твоим трупом не будет.

– Кстати, хотел сказать, что очень опрометчивый поступок – оставить улики у всех на виду.

– Какие улики? Это ведь вино. Просто красное вино. Ты же и сам так решил поначалу, да? Подумаешь, священник любит пропустить стаканчик-другой; не я первый, не я последний. А ключ от этой комнаты только у меня. Сюда никто не войдет, так что не волнуйся.

– Очень самонадеянно. Ладно, слушайте…

– Давай без этого. Не нужно говорить, что ты предупредил своего дружка полицейского, и он сейчас ворвется сюда и прострелит мне голову. На такое я не куплюсь.

– Даже и не думал.

Он положил руки на колени, чуть наклонился вперед.

– Ты трясешься сейчас за свою шкуру, ты знаешь, что загнан в ловушку. Как мышь, которая не может найти нору, а потому, упершись лапками в стену, смотрит в кошачьи глаза.

– Я не трясусь, поверьте мне. Я никому не говорил, что я здесь, и, честное слово, очень этому рад. Просто не могу сейчас улыбнуться и сказать, что это вам пора трястись от страха, так как выпущу я вас из этой комнаты только ногами вперед. Не могу засмеяться, потому что плачу. Мне безумно жаль всех, кого вы убили. Как можно лишить жизни тех, кто тебе доверяет, как можно отобрать жизнь у родной дочери? Хладнокровно. Жестоко. Цинично. А потом рыдать тут «святыми» слезами. Я хотел бы обозвать вас последними словами, самыми вонючими, да только они не передадут всю вашу суть, лишь потому и сдерживаю себя. Вам остались считаные минуты, и я бы посоветовал сейчас сделать то, что вы сделали бы перед смертной казнью, в ожидании когда вынесут приговор и наденут петлю на шею.

Руки и ноги начали затекать, я чуть-чуть поерзал, чтобы разогнать кровь.

– Я продолжу, пожалуй, рассказ, и не перебивайте меня, а иначе подохнете так, как умирали евреи в концлагерях. Заходили сотнями в душ, а им вместо воды пускали токсичный газ. Они не понимали того, что идут на смерть, не успевали даже испугаться.

Убийца улыбался, в его глазах плескалась откровенная насмешка. Видимо, чувствовал свое превосходство. А как еще ему себя чувствовать, когда он сидит над подстреленной добычей, которая не в силах никуда убежать? И спасти ее может только чудо. Конечно же, он не верит в чудо. Просто забавляется, зная, что ночь только началась и времени у него полно.

Но прерывать он меня не стал. И я начал:

– Я с детства занимаюсь музыкой, с раннего детства, сколько себя помню. И сначала я ходил на уроки к нашей соседке, Анне. Сама по себе она была доброй, но когда дело касалось занятий, всегда становилась холодной и строгой – у нее был свой метод подачи материала ученикам. Я не очень-то ее любил, но привык к ней. Я был словно маленький взрослый, который ходит к ней, как на работу, вот только не получает за это деньги, лишь знания. Теперь я за многое ей благодарен… Но в какой-то момент она заболела, серьезно заболела, я даже не помню чем, но факт в том, что вместо нее родители подыскали мне другого учителя, к которому я ездил на автобусе в другой район. Нет, конечно, сначала меня отвозили родители, но спустя три или четыре занятия я начал ездить к нему сам. Мне тогда было двенадцать. А мой учитель оказался одиноким сорокалетним мужчиной, строгим, постоянно недовольным мною. Он говорил, что я бездарный мальчуган, который только отнимает его время. Однажды, когда родители были на работе, я приехал к нему на занятие. Мы позанимались минут двадцать. Каждый раз он твердил, что я насилую его пианино и порчу его музыкальный слух. Так было и в тот день, но к середине занятия он неожиданно встал со стула и сказал, что я давно уже снюсь ему по несколько раз в неделю. Потом он произнес: «Снимай с себя одежду». И начал стягивать свой пуловер. Я сказал, что не буду, заплакал. С раннего детства я слышал, как родители занимались сексом в соседней комнате, а потому довольно рано узнал, откуда берутся дети. И в тот момент я понимал, что со мной будет…

– Он тебя трахнул, – довольно сказал отец Гренуй. Тот, кто был отцом Гренуем еще несколько минут назад, истинным служителем Бога, как считали те, кто его знал.

Я сделал вид, что не услышал, и продолжил:

– Меня охватил ужас. Такой неведомый мне раньше страх, что я готов был выброситься в окно с пятого этажа, свернуть шею, поломать ноги. Лишь бы он не прикоснулся ко мне. Я ринулся к входной двери, хотел босым выскочить на лестничную клетку и закричать изо всех сил, чтобы меня услышали соседи, но он даже и не думал бежать за мной, потому что входная дверь была закрыта, а ключ находился при нем. От отчаяния я свалился на пол, я слышал приближающиеся ко мне шаги. Он сказал, чтобы я не плакал, что мне не будет больно. И если я пройду через это мужественно и буду хранить в секрете нашу с ним тайну, то он не расскажет моим родителям, насколько я бездарен, и что они зря выбрасывают деньги на мою учебу. Тогда они не разочаруются во мне полностью. Он снял с меня штаны, в тот момент я уже находился где посредине между жизнью и смертью, как вы говорите «в аду». Мое детское сознание уже не хотело быть в теле, а уходило прочь – я отчетливо помню этот момент, – куда-то, где не было этих страшных черных глаз, где не было той улыбки на уродливом щетинистом лице. И там, в том состоянии, я мысленно сказал: «Умри. Умри!» А мой преподаватель в это время расстегивал свой ремень. И мне не осталось ничего, кроме того, чтобы смириться со своей участью и мысленно умереть… Я представил, как беру нож и изо всех сил бью своего учителя в грудь, в левую сторону, туда, где сердце, – я очень ярко тогда все вообразил, – и в этот самый момент насильник упал спиной на пол, с расстегнутыми штанами. И остался неподвижно лежать на полу. Я не понял, что произошло. Я не мог ни кричать, ни плакать, ни пошевелиться от шока, меня охватил такой ужас, что я даже не сумел подняться с пола. Лишь спустя несколько минут я встал и посмотрел на тело. Он лежал с открытыми глазами, не дышал. Я не сразу заставил себя залезть к нему в карман, чтобы найти ключ. Но в конце концов я это сделал.

Старик, казалось, в первые минуты заинтересовавшийся моей историей, сейчас чуть ли не откровенно зевал.

– По-твоему, я должен в это поверить?

Ничего не ответив, я просто начал рассказывать дальше:

– Я оделся, забрал свою нотную тетрадь, открыл входную дверь и оставил ключ в замке изнутри. Я не стал кричать, потому что не мог кричать, я выбежал из подъезда и помчался в парк. Там я просидел несколько часов, пытаясь заставить себя не плакать и успокоиться, чтобы прийти домой обычным, каким всегда приходил. Я не стал говорить родителям о том, что со мной произошло, из-за стыда и еще из-за того, что им постоянно было не до меня. Работа, ругань, секс. И так по кругу, а я только путался под ногами и мешал им жить. Я закрылся. И потом, когда меня отправляли на занятия к учителю, я просто брал деньги за урок и шел в кинотеатр. Там одно время крутили детективы Агаты Кристи. С тех пор я полюбил детективы, особенно тот момент, когда убийца получает по заслугам.

Я закашлялся. От пола веяло холодом, и еще мне очень хотелось пить. Ничего, потерплю.

– В тот день мой учитель музыки умер, хотите верьте, хотите нет. Про него написали в местной газете, которую читал по утрам мой отец. Там было сказано, что он скончался от сердечного приступа и его ученики и родные скорбят о нем. Родителям я сказал, что ходил к нему лишь те несколько раз, когда они меня отвозили, а все остальное время, без присмотра, я гулял и спускал деньги на кино. Они, конечно же, поверили, хотя влетело мне тогда за прогулы по первое число. Из соседей моего преподавателя меня тоже по счастливой случайности никто не видел. Иначе, полагаю, полиция пришла бы к нам в дом, расспросить меня. Да и кто бы подумал, что стокилограммового амбала мог убить двенадцатилетний пацан, и не просто убить, а убить мыслью.

Отец Гренуй устало вздохнул.

– Нет, малыш, эти сказки рассказывай кому угодно и где угодно, но мне не надо, не сработает.

– Спустя некоторое время я проверил свой «дар». Мне казалось, что сам Бог наделил меня им, я считал себя особенным. Сначала я мысленно убил соседского пса, он упал мертвым спустя мгновение. Потом еще какую-то дворнягу, голубя. Даже родного любимого кота, когда он сильно меня исцарапал когтями – но именно тогда я понял, что мне нужно научиться управлять своим гневом, чтобы не наделать непоправимого. Люди встречаются разные, а мои негативные эмоции могли запустить маятник. С пятнадцати лет я начал подавлять в себе гнев на родного отца, это помогло мне научиться подавлять гнев в принципе. Были моменты, когда кое-кто находился буквально на волоске, но обошлось…

– Знаешь, можно было выдумать что-то более реальное. – Священник начал подниматься с места.

– Мое раскаяние – это ваш приговор, Гренуй. И сейчас, спустя девять лет, я смогу воспользоваться своим умением. Я уходил в музыку, чтобы воспитывать в себе Творца, а если бы я уходил в себя, то воспитывал бы только Дьявола. И кто знает, что бы уже к этому времени произошло, ведь я самый идеальный убийца из всех убийц в этом мире. Мы похожи с вами, Гренуй, и не похожи одновременно. Вы обнаружили в себе монстра и стали счастливы, а я обнаружил монстра и стал несчастен. Все эти годы я учился держать его на цепи, меня лечила музыка, а вас… вас, возможно, лечила бы молитва или родная дочь. Но вы не захотели и сами сделали свой выбор. И знаете, вы пошли самым легким путем. Как говорил Оскар Уайльд: «Единственный способ избавиться от искушения – это поддаться ему». Боже, как же я рад, что выговорился в конце концов…

Старик тем временем встал с кровати, подошел к письменному столу и достал из шкафчика нож. Красивый нож, с обмотанной кожей рукояткой и толстой сталью с чуть закругленным кончиком. Наверное, ручная работа.

– Теперь можно тебя наконец убить, Ганс Кристиан?

– Марк говорил, что есть люди, которых невозможно перевоспитать, их нужно убивать. Очень жаль, что вы не написали чистосердечное признание. Я рад, что со мной произошло «это» в двенадцать лет, иначе я бы не лежал сейчас здесь, а для того, чтобы сосчитать количество ваших жертв, пришлось бы использовать больше пальцев, чем есть на одной руке.

Он подошел ко мне и провел холодной сталью по моей щеке.

– Передайте моему учителю от меня привет.

Тело Гренуя свалилось на меня. Нож выскользнул из рук и упал возле моего лица, но меня не ранил. Я постарался скинуть из себя «балласт», эту тушу грязного старого животного, которое отправили на скотобойню. У меня получилось, правда, не сразу.

Немного проползя вперед и перекатившись на бок, я смог нащупать руками нож за спиной. Спустя некоторое время мне удалось перерезать веревки на запястьях, а дальше уже дело было за малым…

Я вошел в эту церковь, как призрак. Я, как призрак, покинул ее. На следующее утро его труп обнаружат. Скорее всего, прихожане, а может быть, и полиция. Но это уже не важно.

Выбравшись на улицу, я достал желанную сигарету и закурил. Вокруг – ни души. Мне вдруг захотелось вернуться к дому Линды Олбрайт, к рыжеволосой любительнице правды, такой же наивной дуре, как я. Чтобы сказать ей: «Спи спокойно, тот человек больше никогда тебя не побеспокоит» – и обнять ее изо всех сил. Но я не стал этого делать, иначе все нити однажды приведут полицию ко мне. Надеюсь, если это и случится – если мой голос запомнил священник Иоанн, а лицо – Линда Олбрайт, – то не в ближайшее время.

Я направился в отель, чтобы забрать ноутбук, телефон и вообще свои вещи. Прошел мимо кладбища, скоро здесь будут хоронить двух людей. Точнее – одного человека и одно животное.

Единственным призраком у кладбища был я.

Ночью того же дня я открыл дверь в квартиру Марка своим ключом и неслышно вошел внутрь. Разулся у входа и обнаружил две пары обуви: одна – Марка, вторые туфли – женские.

Его сестра уже спала. Да, на том самом диване, на котором спал я. И, как я и предполагал, крышка пианино была открыта. Ничего, пусть играет, если душе угодно. Я тихо затворил дверь в гостиную и заглянул в спальню Марка, он тоже спал. Я зашел внутрь и присел на край кровати.

Спустя какое-то время Марк открыл глаза и, мне показалось, едва не вскрикнул.

– Тс-с, это я, Марк. Не пугайся.

– Домиан…

И он обнял меня изо всех сил, как своего родного брата, которого сто лет не видел. А ведь прошли всего одни сутки. «Спасибо-спасибо, я тебя тоже очень ценю. И очень счастлив, что встретил в своей жизни».

Наконец он ослабил хватку.

– Домиан, я тебе сейчас все расскажу.

– Я все знаю, Марк, лучше обними меня еще раз.

Он хмыкнул, опять становясь прежним Марком, но все-таки обнял меня своей крепкой хваткой. Силой объятия он говорил мне, что я тоже ему нужен.

Мой отец, вместо того чтобы обнимать меня, давал читать книги. Наверное, поэтому сейчас мне больше всего на свете не хватало объятий. Отцовских, братских. Объятий Марка.

Я действительно почти все понял сам. В тот день, когда Гренуй убил свою первую жертву, сестра Марка тоже совершила преступление. И как потом они мне сознались, тоже убийство. На всякий случай я не стал уточнять подробности – сознательно ли, по неосторожности ли, самооборона ли. В общем, убийство девушки в церкви стало отличным предлогом, чтобы обеспечить Элизабет надежное, железное алиби. Вот только Марк не рассказал мне тогда, что в полицейском отделении все, разумеется, удивились, узнав, что его родная сестра, выгуливая собаку тем проклятым утром, видела измазанное кровью лицо дьявола в окне церкви.

Я видел дьявола и у него были человеческие глаза… А эта семейка убийц, ну и угораздило же меня!..

Я остался у Марка, а на следующее утро, когда я мирно спал на его кровати, (потому что спать мне больше было негде), меня разбудил телефонный звонок. Марк сказал, что они нашли убийцу, точнее, его тело. И улики – бутылки с «вином».

Кстати, Элизабет оказалась неплохим человеком, мы с ней разговорились, и я даже проникся к ней некоторой симпатией. Но все же, несмотря на ее красивую улыбку, я не любил высоких девушек. К слову, еще она прекрасно играла на пианино, но я лучше.

Она ушла от нас в тот же день, вечером. Взяла на работе отгул и решила отоспаться и забыться в хорошей книге, я посоветовал ей почитать классику разного рода: Хемингуэя, Уайльда и Кинга. Не знаю уж, как пойдет у нее Кинг, а вот первые два должны прийтись ей по душе, особенно второй, как мне показалось. Из детективов – Агату Кристи, «Подвиги Геракла», разумеется.

На душе у Элизабет было плохо. Что не удивительно. Я посоветовал ей уехать из города и продать квартиру. Марк меня поддержал и отдал сестре все свои сбережения – на новую жизнь. Спустя месяц она уедет.

А я… Я просто садился за пианино и играл целыми днями. Писал музыку и продавал ее. Сначала это приносило совсем немного, но спустя какое-то время с этим стало получше.

Марк все спрашивал меня, где я был и что делал в те сутки моего отсутствия. Я говорил, что спал, читал книгу и хотел забыть все, как страшный сон, хотел начать жить самостоятельно.

Я украл из библиотеки Гренуя «Старика и море», пусть это будет моим трофеем.

Каждый день я просыпался и думал о том, как уродлив этот мир. Око за око. Зуб за зуб. Брат за сестру. Друг лжет другу. И снова око за чужое око. Какой-то замкнутый круг. Месть. Ложь. И надежда на то, что все будет лучше, чем вчера. Я ненавидел ложь с самого детства, я презирал ее, и при этом сам продолжал лгать. Я был ничем не лучше, чем мир, который меня окружал.

Мне всего двадцать один, и сейчас я стою на распутье двух дорог – посвятить себя музыке и по-прежнему воспитывать в себе Творца, или пойти по стопам Марка и искушать своего Дьявола местью.

Так или иначе, меня не нашли. Это было идеальное преступление.