© Прах В., 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Вакула сидел в кафе и смотрел в окно. Кафе было небольшое, всего на восемь столиков, но почти всегда в обеденное время были свободные столики. Он зашел сюда, чтобы пообедать. Не сказать, что он был голодным, но заставлял себя есть. Он заставлял себя делать многое через силу и пинками гнал самого себя вперед, когда было страшно идти навстречу чему-то, – так он бросал вызов себе, так он боролся и порой побеждал.

Если бы его спросили, как ему здесь, как еда, как обслуживание, как атмосфера, он бы машинально ответил: «Хорошо, все очень хорошо, благодарю», – по-прежнему погруженный в свои мысли.

Вакула анализировал. Он многое анализировал после похорон жены. Смерть заставляет заботиться о мрачных мелочах, горестные обязанности не спрашивают у человека, может ли он подняться с кровати.

В странном состоянии пребывал этот молодой мужчина, сидевший у окна, потому что в окно смотреть было интереснее и приятнее, чем на других посетителей кафе. Его одновременно интересовало многое, случившееся или не случившееся с ним, и в то же время не интересовало ничего, ему нужно было думать, анализировать, так он мог отвлекаться и находить ответы на свои вопросы. Например, он вспоминал, как познакомился со своей женой: как поцеловал ее в губы, будто случайно, а хотел лишь обнять – он боялся целовать ее в губы и после того, как она ответила ему взаимностью. Он чувствовал себя самым счастливым человеком: останавливал ее на улице и целовал, стоял в очереди, покупая билеты в театр, а потом внезапно поворачивался к ней и снова целовал, чтобы все видели, чтобы все знали, что она – его женщина. Он гордился собой, тем, что смог заполучить такую красивую, шикарную даму. Держа ее за руку, он порой чувствовал себя самым сильным, самым особенным и невероятно очаровательным мужчиной.

Он задумался, в какой именно момент все это исчезло и самый особенный мужчина почувствовал себя ничтожеством.

Вакула понял, что давно перестал мечтать. Раньше он работал, много работал, ставя перед собой цели, ему нравилось мечтать и воплощать свои мечты в реальность. Мечты без действия не приводили ни к чему, кроме предательства желаемого и потери на какое-то время веры в себя и свои силы, он в этом убедился еще в подростковом возрасте. Мечтать и действовать – это путь победителей. После того, как он осуществил свою маленькую детскую мечту – работать на себя и создать свое дело, которое будет кормить, после того, как купил квартиру и отдал человеку, у которого занимал деньги (все, что был должен), он начал мечтать о доме у моря. С большим участком земли, чтобы вились виноградные плети, чтобы можно было сидеть в тени под деревом и смотреть на море, дышать морским воздухом, поднимать с земли спелые побитые яблоки и наслаждаться моментом. Но потом перестал думать об этом и с тех пор не достиг никаких значительных успехов в работе, словно мечты уже не подталкивали его вперед. «В какой момент я перестал мечтать о доме? Я давно по-настоящему ни о чем не мечтал».

«Может, позвонить матери Доры и поговорить с ней? Она не пришла на похороны и много плакала, когда мы впервые встретились после случившегося. Нет, не нужно ее беспокоить. Что я скажу? Я предал ее. Чем я помогу? Разве я в силах вернуть ее дочь или вернуть себя? Лгать ей, что все будет хорошо и время залечит все ее раны? Сколько раз я это слышал за последнее время, неужели это и вправду кому-то помогает? Помоги оплатить землю, в которой она будет лежать, священнику – его труд, копателям и гробовщикам – их труд, забери меня из меня и запихни себя в меня всего на семь с половиной часов, мне этого будет достаточно. И я одну ночь нормально посплю, лягу в одиннадцать часов, проснусь по будильнику в шесть тридцать, а «соболезную» – это просто слова и не более того. «Я тебе соболезную» равно «я тебе ничем не могу помочь, но я хочу, чтобы ты знал, что ты не одинок в своем горе».

– Неправда, я одинок в своем горе.

Вакула увидел за окном беременную женщину. В тот день у него поднялась температура, с утра было тридцать восемь и пять. Он посмотрел на эту женщину и вспомнил, что раньше, когда глядел на беременных, то представлял себе, как они занимаются сексом со своими мужчинами. А если видел идущего рядом мужчину, то даже мог представить все в самых мелких деталях. О том же он размышлял, когда видел женщину, гуляющую с ребенком или везущую коляску, с одним малышом или с несколькими. Он всегда воображал, как эти женщины занимаются любовью, а их мужчины кончают в них. Многие говорили: «Вот идет мамочка, какое это волшебство – быть мамой, будто Бог прикоснулся к женщине». Вакула никогда не думал так, он всегда представлял себе, как мужчина прикасался к женщине, а не Бог. Как мужчина упивался женщиной, как наслаждался процессом – запахом, телом – и оставлял в ней свое семя. Вот такую картину видел перед собой Вакула раньше изо дня в день. В какой-то момент он перестал видеть и это – просто беременная женщина, много беременных женщин, и на этом все. Мужчина задумался, почему сам никогда не говорил своей жене: «Я хочу от тебя ребенка. Роди мне!» Сначала, когда об этом заходила речь, он твердил, что нужно заработать прилично денег, обеспечить себя настолько, чтобы ребенок ни в чем не нуждался, а для этого нужно много работать. Потом они вообще перестали поднимать эту тему, и, казалось, всех все устраивает, но Вакула знал лишь про себя.

«Что мне делать сейчас? Куда идти и как жить дальше?» – эти вопросы не давали покоя мужчине, но больше всего он размышлял о том, как ему вернуть самого себя, если это возможно. Чуть позже он начал задаваться другим вопросом: «Как мне жить с самим собой настоящим и почему призраков не существует, ведь они могли бы все рассказать?»

Поднимаясь по ступенькам на свой этаж, мужчина помог пожилой соседке донести пакет с продуктами до ее квартиры. Он делал это машинально, не особо задумываясь, почему так поступает. Наверное, так его воспитали, хотя он даже не помнил, чтобы ему об этом кто-то говорил. Многие моменты из детства он не помнил, а некоторые пытался забыть.

Старушка поблагодарила и принесла запоздалые соболезнования молодому человеку – весь дом уже знал о том, что случилось, хотя Дора жила в другом районе. «Спасибо, я пойду», – тихо сказал Вакула и ушел.

Интересно, что в какой-то момент он перестал помогать старушкам с сумками – когда одна чуть было не набросилась на него с палкой в руках. В тот раз он подошел к пожилой женщине, сказал негромко: «Я помогу», – взял сумку и как ни в чем не бывало пошел вперед быстрым шагом. Тогда старушка, которая была немного глуховата, чуть не отлупила его своей палкой, крича на всю улицу: «Это вор, держите его». Хотела вызвать полицию. Вакула объяснил, что пытался помочь, просто помочь и отправиться дальше, а вовсе не обворовать ее.

Рувим целовал новую женщину. Он купил шампанского, коробку сладостей и наслаждался молодой темноволосой особой, сидящей на подоконнике его спальни. Она ему игриво улыбалась, пила шампанское и кушала конфетку. Подоконник был достаточно широким, чтобы на нем поместилась попка очаровательной малышки.

Они познакомились в клубе, девушка была не против, чтобы общительный весельчак Рувим, казавшийся с виду грубияном-великаном, украл ее из этого шумного места и отвез к себе домой. Мужчина положил любовницу на кровать, целуя ее губы. Он не забыл Дору, ему просто нужно было жить и наслаждаться жизнью дальше. В первые дни после трагедии он много разговаривал сам с собой, много думал о том, что было. Так как он являлся частью (пусть и небольшой) жизни Доры, его допрашивали, как и всех остальных.

Рувим подумал, что с ним такое случилось впервые – чтобы его любовницу убили, и не просто убили, а сделали это за семь тысяч американских долларов. Ему трудно было осознать, что Дора не прибежит к нему больше, когда на душе будет паршиво. Он переключился на жизнь: нужно было оплачивать аренду квартиры, а денег, как всегда, не хватало; нужно было заливать полный бак бензина, платить за коммунальные услуги, покупать еду, поить свою новую любовницу и угощать ее шоколадом, приобретать новую одежду. Рувим направил свою энергию на мысли о дополнительном заработке. Связи у него были, но требовалось работать, а этого мужчина не любил.

Что Рувим любил, так это коллекционировать женщин и рассказывать о том, сколько у него их было. Брать девушек, трахаться с ними, ублажать их, чтобы им все понравилось и чтобы они запомнили его как одного из лучших любовников – ему всегда хотелось быть самым лучшим. И он старался их удовлетворить. Он уверял, что у него было около пятидесяти женщин, и гордился этим, победы на любовном фронте придавали ему авторитета среди знакомых. Он восхищался самим собой за то, что смог взять так много женщин, и стремился к тысяче. Женитьба его не интересовала совсем, он уже был женат.

Справедливо будет заметить, что встречались женщины, которые оставляли в его памяти яркий след, с которыми хотелось повторять опьяняющие мгновения снова и снова. Они были совсем непонятными ему, закрытыми книгами, которые он не мог открыть, как ни пытался. Загадочными, проницательными… У них всегда имелось свое мнение, и если смотреть правде в глаза, то он даже находил в них что-то опасное для себя. Дора была одной из них. Самым ярким воспоминанием из всего моря влюбленностей, обнаженных тел, порочных ароматных губ. Эта женщина была личностью – вспыльчивой, непредсказуемой, самовлюбленной и немного даже пугающей.

Рувиму не составило труда оставить Дору прекрасным воспоминанием своей жизни и жить дальше, будто она уехала навсегда в другую страну без обещания вернуться.

Высокий, видный мужчина… Он хотел приобрести вторую машину, заработать много денег и купить, наконец, свою квартиру, а не платить кому-то, пополняя чужой карман, то есть – выбрасывая на ветер. Время от времени он покупал лотерейные билеты, делал ставки на футбольные команды по совету друзей или по наитию – иногда выигрывал, чаще всего проигрывал и обвинял команду-лузера, затем – проклятые «конторы по высасыванию денег у людей» и всех, кто попадал ему в этот момент под руку. Порой напивался и звонил нескольким любовницам, чтобы понять, какая из них сейчас свободна, полна желания и сможет запросто приехать и провести ночь вместе с ним.

Вакула потратил приличную сумму на похороны из тех денег, которые откладывал на черный день. Бывало, когда он шел за продуктами, ему казалось, что за ним наблюдают, что некоторые люди заходят вслед за ним в магазин лишь для того, чтобы не упускать его из виду. Отвратительное чувство – видеть спиной, чувствовать спиной. «Паранойя, это просто паранойя. Тебе не дает покоя подозрительность Старика. Это его работа – подозревать всех и задавать неудобные вопросы. Многие мужья убивают своих жен, а он уже пожилой человек и на своем веку мог повидать всякого. У тебя не такой богатый опыт, не принимай все на свой счет, просто живи своей жизнью. Ты никому не нужен, вернись в реальность, осмотрись по сторонам – у всех покупателей своя жизнь: дети, которых нужно кормить, обувать, одевать, возить в школу, жены, мужья, любовницы, которых хочется трахать, любовники, с которыми хочется трахаться. У каждого из присутствующих своя история, и твоя трагедия никому из них не интересна хотя бы потому, что о ней никто не знает. У тебя на лице не написано, что ты – бывший муж Доры, которую убили и ограбили, которую ты похоронил вчера. Не вчера… Прошли дни, вчера у меня была температура, и я лежал почти сутки. Впервые за это время пытался почитать книгу. Я молчу, я спокойно иду своей дорогой и никого не трогаю».

«Старик вызывал меня на допрос. Почему меня? – размышлял Рувим. – Я знаю Дору меньше остальных, она всего лишь была моей любовницей – почему так много вопросов к любовнику? Почему он спросил, какого цвета у нее глаза? Зачем спрашивать, что я ем на ужин и хватает ли мне денег, чтобы обеспечить себя? Мне не понравилось и то, что он слишком настырно интересовался, сколько лет моей дочери и была ли Дора беременна от меня. Какое ему дело до моей личной жизни? Такое ощущение, будто в душе поковырялись палкой, которой перед этим мешали дерьмо в общественном сортире».

Рогнеда гладила соседского рыжего кота, сидевшего у нее на руках. Он любил Рогнеду, а Рогнеда любила котов. Если бы у нее была такая возможность, девушка собрала бы всех бродячих кошек в самом огромном в мире приюте, который создала бы своими руками. Там о них бы заботились, кормили, в этом месте кошки чувствовали бы себя счастливыми, и у них имелась бы крыша над головой.

Порой Рогнеда сама себя ощущала никому не нужной кошкой, живущей на улице. Хотя у нее был молодой человек, которого она любила, и у нее была крыша над головой.

Она думала, что ей делать с тем, что внезапно обрушилось на нее. Как правильно распорядиться тем, чего не приобрела, что досталось ей даром. Рогнеда была больна, и если бы у нее спросили, что она чувствует, она могла бы сказать: «Такое ощущение, будто в меня выстрелили, а я упала, выжила и живу». Всего за неделю девушка потеряла два с половиной килограмма из-за переживаний. Несмотря на это, она ходила на работу и училась после работы, чтобы прокормить себя, обеспечить стабильность в будущем и не просить денег у своего мужчины.

С раннего детства она привыкла полагаться на себя.

Старик дважды вызывал ее на допрос и задавал ей самые различные вопросы, например: чувствует ли она, что что-то украла? Во сколько лет она перестала верить в Бога? Преследует ли ее кто-то на улице и ощущала ли она порой свою лучшую подругу матерью?

Дору убили, взяв семь тысяч американских долларов – ее сбережения – и горстку украшений из золота. Что, если бы ей однажды сказали, что ее жизнь может стоить семь тысяч долларов плюс несколько украшений из деревянной шкатулки, спрятанной в гардеробной за коробкой с нитками? Поменяла бы она что-то в своем существовании, почувствовала бы приближение бродившего тенью за ней несчастья? А убийца, если бы ему однажды сказали, что он нанесет несколько ударов ножом в живот живому человеку, молодой замужней женщине, не имеющей детей, лишь бы забрать у нее то, что представляло для него ценность? Эти и другие вопросы мучили супруга убитой, и он поделился мыслями со своим собеседником: низкорослым седоволосым стариком, расследовавшим это дело. Несмотря на свои годы, несмотря на болезненную худобу, тот был крепким, физически сильным и регулярно подтягивался на перекладине – пять-семь раз до подбородка, колол дрова, ухаживал за своим домом, садом и был мастером на все руки. В свободное время Старик всегда думал, чем бы себя занять, он не любил сидеть без дела.

– Я вижу, понимаю, но не могу доказать, – тихо сказал Старик и закрыл глаза.

Он был немногословен, говорил зачастую кратко, но по существу, и в любой непонятной ситуации предпочитал молчать, нежели делиться с кем-то своими догадками или умозаключениями. Сейчас Старик жевал мятную конфету, и, если стоять с ним совсем рядом, то можно было уловить приятный и мягкий мятный аромат.

– Еще мне не дает покоя мысль, как живется убийце. Как ему будет житься дальше. Я много думал… – говорил его собеседник.

«Ох, если бы он хоть на минуту заткнулся. До чего же болит голова, даже пострадать в тишине не могу», – пронеслось в мыслях у Старика. Он ничего не ответил. Не сказать, что он совсем не слышал собеседника – если бы его попросили повторить сказанное, он бы спокойно мог это сделать. Но вероятнее всего, вместо этого посмотрел бы с недоумением, и в этом взгляде читалось бы: «Ты кто? Долго здесь сидишь? Я думал, кроме меня в этой комнате никого нет… как странно, ну и ладно». Не сказать, что ему было чуждо человеческое горе, скорее оно было ему привычно. Порой головные боли тревожили его сильнее чужого горя, и сегодня был один из тех самых случаев. Ему не хотелось общаться со своим собеседником, тот не говорил ничего нового, Старик не мог вынести для себя из его слов никакой ценной информации. Он просто находился рядом.

Мужчина с волосами цвета луны, серебра – некогда его волосы были каштановыми, он носил длинную шевелюру в свои двадцать семь, когда впервые женился – смотрел перед собой задумчивым взглядом. На самом деле это был взгляд смирения и усталости – он терпел головную боль и не хотел показывать этого. И когда его собеседник наконец закончил свою речь, Старик сказал:

– Я подумаю, а сейчас мне нужно уходить.

Муж убитой молча встал со своего места и вместе со Стариком направился к выходу из кабинета. Он не стал перечить пожилому мужчине, расследовавшему это дело, не стал навязываться со своими разговорами. Ему подумалось, что Старик не хочет его слушать, и этого было достаточно, чтобы закрыть рот и думать про себя.

Старик жил в небольшом двухэтажном доме – с соседями, так как дом был разделен на две части. Давным-давно, когда ему было всего несколько лет, его отец, прошедший войну и вернувшийся из Берлина живым в звании старшего лейтенанта, взял денег у своего знакомого на строительство дома, пообещав, что по окончании работ отдаст ему половину дома, а в другой половине будет жить со своей семьей – у отца было двое мелких мальчишек и жена-учительница.

Отец давно умер, мать умерла еще раньше, и Старик жил в этом доме вместе со своей женой. Женщина с густыми, длинными темными волосами была младше своего супруга на восемь лет, работала в местной аптеке и получала пенсию. Нехватка денег вынуждала ее работать изо дня в день, она жаловалась Старику, что устала. Ее мечта накопить на маленькую квартирку, чтобы сдавать и жить на деньги арендаторов, казалась Старику несбыточной фантазией. Он мог слушать об этом, но никогда не относился к словам жены серьезно. Его устраивала та жизнь, которую он выбрал, и ничего менять он не хотел, Старик, можно сказать, болезненно относился к переменам. Чего совсем не скажешь о его жене, которая была рада любой перемене в жизни, как глотку свежего воздуха – будь то поездка за город, на дачу, будь то путешествие на старый рынок через весь город или запланированная встреча с дочерью у нее дома. Она любя называла мужа старым дубом, пустившим корни у себя во дворе. А он называл ее ласково «ласточка-фантазерка».

Мужчина выпил таблетку от головной боли, и когда она подействовала, вышел на балкон, встал возле горшков с цветами, за которыми каждый день ухаживала жена, – осторожно, чтобы их не задеть. Посмотрел на пустую собачью будку – еще год назад был жив его пожилой приятель, рыжий дворовый пес, родившийся лет девятнадцать назад от суки, которую однажды приволок из школы его младший сын.

«Хороша была сука, – подумал про себя Старик. – Еще злее Барса. Пришлось ее усыпить, спи спокойно, мать. А Барс был уже ветераном».

Пес умер своей смертью – сначала что-то отхаркивал и не мог выхаркать, затем перестал есть, почти все время лежал в своей будке. Хотя еще несколько лет назад носился по всей улице, распугивая прохожих и бросаясь на соседских псов, обозленно гавкая каждому в ворота. Так же бесстрашно он прогонял бродячих собак с улицы – редких залетных пассажиров. В общем-то, службу свою он нес отменно, грех было жаловаться на верного бойца. Старик долго горевал втайне, он не плакал, не говорил о случившемся ни с кем, даже жене не признавался в своей боли. Хотя жена частенько шмыгала носом в его присутствии и вытирала слезы, текущие из глаз, поглядывая в окно на пустое убежище, в котором не было старого доброго бойца, заслуженного и полноценного члена их семьи. Она выпускала свое горе наружу, Старик же держал его при себе.

«Все мы там будем», – подумал про себя Старик, плюнул с балкона вниз туда, где цвели тюльпаны, посаженные женой у яблони, и вернулся обратно в свою спальню.

Они с женой жили на втором этаже дома, каждый из них занимал отдельную комнату – они спали раздельно уже много лет. Каждый день – и холодной зимой, и утомительно душным летом – Старик поднимался к себе по старой скрипучей лестнице. Тихо спускался с утра, чтобы не разбудить жену скрипом, – слышимость была хорошая, а он первым уезжал на работу. Когда летом стояла невыносимая жара, его жена спускалась на первый этаж и спала в комнате сына, который давно покинул родительский дом, женился, купил себе квартиру. Многие его вещи остались в этой маленькой комнатке на первом этаже – мать постоянно перекладывала их с места на место под предлогом уборки. Благодаря любящей женщине здесь всегда было чисто – ей было важно хоть иногда трогать вещи сына. Старик оставался в жару там же, под крышей, открыв двери, ведущие на балкон. Он предпочитал терпеть жару, кормить голодных, надоедливых комаров и никому ни на что не жаловаться. Он сам себя порой ассоциировал с побитым, зубастым псом, способным выжить любой ценой в любой ситуации.

Когда Старик прилег отдохнуть, он вспомнил, как в детстве чуть не утонул, увязавшись незаметным хвостиком за старшеклассниками, которые ходили купаться к местному большому озеру, а его с собой не хотели брать – он был слишком мелким, неинтересным, и никто не желал за ним следить. Вспомнил, как выбирался из воды, как попал на глубину и чуть было не пошел ко дну, как захлебывался, как боролся за свою жизнь, не умея плавать. Как в конечном итоге одержал победу над смертью и выжил. Ему тогда было всего шесть лет. Он никогда не рассказывал об этой истории родителям, потому что те могли не только отругать, но и хорошенько пройтись розгами или даже грубым толстым ремнем по седалищному нерву.

Старик вспоминал и о том, как несколько лет назад залез на лестницу с бензопилой в руках, чтобы спилить часть яблони во дворе, а в конечном итоге свалился со стремянки. И чуть не лишился части тела, да что там – чуть не лишился жизни, но чудом уцелел, и все обошлось без единой царапины. Как будто ангел его уберег, хотя Старик не верил ни в ангелов, ни в демонов. Для чего-то же его бережет жизнь. Он часто задумывался о том, для чего именно. Несколько лет назад Старик все-таки внес небольшое разнообразие в свое существование, у него появилось тайное увлечение, которое он держал в строгом секрете от всех, кроме жены. Его жена – больше чем друг, это уже боевой товарищ. «Ласточка-мечтатель», которой можно доверить свою тайну.

У Старика было два сына. Младший сын (от его теперешней жены) уехал от них и начал строить свою жизнь самостоятельно. Старший сын Старика от первого брака жил в другой стране, и мужчина не видел его уже больше двадцати лет. Так порой бывает, мог бы однажды сказать Старик: жены бегут далеко вместе со своими детьми. Бегут к кому-то. От кого-то. Зачем-то. Старый побитый двуногий не понимал, простил ли он окончательно свою первую жену за ее побег от него вместе с ребенком или до сих пор держит обиду за то, что предала его, оставила одного, уехала от него к другому мужчине в чужую страну. В любом случае это горюшко не болело, не пекло – оно никуда не исчезло со временем, но и не тревожило, не доставляло особого дискомфорта уже многие годы. Оставались лишь вопросы, ответов на которые Старик не получил и уже вряд ли получит – на эти вопросы уже больше трех десятков лет мужчина отвечал себе сам.

С каждым годом его ответы менялись.

До того, как Дору убили, до того, как на землю, в которой она была погребена, положили столько цветов и жалости, сколько не дарили ей за все последние годы жизни, Дора имела пристрастие говорить почти все, что думает, и в глаза, и за спиной, в зависимости от того, с кем и о ком говорила. В отличие от Старика, расследующего дело о ее убийстве, который обдумывал каждое произнесенное слово несколько раз, мысленно взвешивая его, осторожно выпуская из губ на волю, перед этим еще прикидывая – к месту оно будет сказано или лучше промолчать, Дора выпускала слова легко, не думая – к месту ли они сказаны, несут ли пользу или вред, могут ли ранить человека или, наоборот, обнять его, сделать ему приятное или даже утешить. Она почти никогда не фильтровала сказанное – возможно, поэтому в ее жизни было не так уж много людей, которым было по-настоящему интересно то, что она говорила.

Дора была красива. Небольшой нос с горбинкой придавал ей дополнительное очарование. Нос, сломанный еще в детстве, когда за школой две девчонки-старшеклассницы крушили палки об ее голову. Она тогда никому не пожаловалась, не позволила себе заплакать в их присутствии, проявив таким образом слабость, как она считала, а лишь смотрела со злостью и презрением на своих обидчиц. Те были старше ее на несколько лет, между ними и ею была пропасть в плане взаимопонимания. Девчонка получала удары снова и снова, закрывая лицо ладонями, – эту историю Дора любила вспоминать, как историю о девочке-героине, которую не нагнули, не выбили из нее извинений силой. Она не пролила ни единой слезинки из-за них, хотя ей сломали нос и разбили голову. Она терпела и гордилась собой.

Пшеничные прямые волосы, серо-голубые глаза, выразительные, глубокие, загадочные – так казалось многим, кто смотрел на нее, кому она нравилась. Средний рост. В компании высоких мужчин она чувствовала себя малышкой и до встречи со своим мужем выбирала исключительно высоких, стройных мужчин. До встречи с Вакулой она не уставала повторять, что мужчины ее любили, тратили большие деньги на нее, относились к ней бережно, что готовы были терпеть многое из того, что она позволяла себе делать в их присутствии, потому что боялись ее потерять.

Дора жила целых четыре года со своим первым и единственным мужем. Целых, потому что четыре года казались ей вечностью, бесконечностью, тягостью. Последние два года перед смертью она жила отдельно в собственной квартире, лишь изредка они встречались – и чаще всего это происходило по двум причинам: когда одному из них нужна была помощь – материальная, моральная, физическая, или когда они очень хотели трахаться. Тогда ее муж приезжал к ней, снимал с нее всю одежду и без лишних прелюдий трахал ее до победного конца.

Не сказать, что ей нравились эти отношения, но что-то поменять в своей жизни не находили смелости ни она, ни он. Однажды она пыталась сбежать от него, уехав на несколько недель из города к своей давней подруге в гости, спустя время муж отыскал ее и вернул. Так же пытался однажды сбежать от нее и он – за четыреста километров, поехав к своему родному дядьке, которого не видел много лет. Узнав от его родственников, где Вакула, Дора через какое-то время приехала на поезде за ним. Эти отношения каждый из них мог назвать глубоко разрушительными, но ни одному не хватало сил остановиться и, не оглядываясь назад, пойти другой дорогой, новой, которая страшила своей неизвестностью. Пойти.

Их отношения в последние годы можно было назвать потребительскими с обеих сторон, ну или взаимовыгодными, партнерскими, хотя молодой человек это всячески отрицал, ухватившись обеими руками за трупик былой любви. Сказать, что Вакула носил в себе мысль, что любит свою жену так же пламенно, как любил ее при знакомстве, было бы ложью. Он почти никогда не думал об этом, но внутри поселилось ощущение, что жена – его родственник. Однако, если периодически возникает желание заняться с ней сексом, наполнив ее своей спермой, – значит, чувства еще есть. Дора же порой ненавидела его настолько, что готова была просить, чтобы он приехал, побыл с ней или вошел в нее и побыл в ней, чтобы после найти в очередной раз причину поругаться, высказать в лицо все, что она о нем думает, и ненавидеть еще сильнее.

Дора в последние годы терпеть не могла своего мужа и оттого порой говорила ему, что любит его. Что хочет его, его тело, хочет видеть его чужие глаза в моменты наслаждения и моменты боли. Ее презрение к нему как к мужчине было настолько велико, что порой она звонила и говорила ему очень непривычные для его слуха вещи, например: «Я общаюсь с твоим другом и не нахожу в нем собеседника, такое чувство, что когда вы с ним дружили, вся наполненность была от тебя». Или: «Я хочу ребенка. Давай сделаем ребенка».

Вакула никогда не понимал любви Доры, а Дора никогда ее не растолковывала. Если бы она хоть раз попыталась объяснить ему свои чувства, возможно, это прозвучало бы так: «Моя любовь многогранна. Она доставляет мне и наслаждение, и боль. Я желаю тебя, желающего меня, зная, какие мерзкие, отвратительные вещи ты делал. Я прошу тебя обнимать и целовать меня, несмотря на то, что не смогу тебя простить, – но мне порой очень нужны твои объятия или поцелуй. А иногда просто присутствие рядом».

Дора была заложницей общественного мнения, хотя всегда отрицала это. Более того, она всегда пыталась показать, как ей плевать на то, что о ней подумают окружающие, вступая в бесчисленные споры по делу или по пустякам, одеваясь броско, смело, даже дерзко и экстремально, в собственном стиле – ей было важно, чтобы ее замечали, обращали внимание, чтобы о ней говорили, чтобы ее обсуждали.

Никто не знал, что эта девчонка за своей улыбкой, за сарказмом и колкостью прячет тотальное одиночество, нехватку любви матери (которая, по ее ощущениям, любила больше ее сестру), нелюбовь мужа, непринятие мужа, жалость к себе, гибель отца, подлость сестры… Всю ту боль, которая настолько велика, что не она ее носит в себе изо дня в день, а боль носит Дору в себе, потому что женщина – пятно по сравнению с величиной этой му́ки. А признаться во всем этом она боялась порой даже самой себе. Она предпочитала пускать пыль в глаза своему окружению: что она счастливая жена, счастливый человек, сильная, несгибаемая личность, которая все стерпит и вынесет. Девушка подходила к зеркалу и подбадривала себя иногда: все хорошо, и не такое проходила. Переживем.

Эта маска была настолько приятна, будто внутрь позабивали гвозди – острыми концами к лицу. Эта ложь насиловала Дору больнее, чем ее насиловал собственный муж в те моменты, когда хотел ее, а она позволяла себя брать. Она говорила ему, что любит нежность, ласку, поцелуи, а он брал ее грубо и не считался с ее желаниями, ему важно было получить удовольствие самому и отодвинуть ее. Она сначала терпела, воспринимая его животную дикость как насилие, и до того дотерпелась, что ей стало казаться, будто она даже наслаждается этим.

Муж Доры. Тихоня, целеустремленный тихоня. Бросил институт на первом курсе из-за отсутствия интереса к праву, одногруппникам, преподавателям. Все, что он видел и слышал в стенах института, ему казалось невыносимой и немыслимой скукой, вгоняющей в паршивое состояние – состояние полного уныния, апатии. В то время, как многие юноши еще жили со своими родителями, Вакула уже жил с любовницей. Так он называл женщину, с которой спал, арендуя квартиру на деньги, которые заработал сам, трудясь посредником между рекламодателем и владельцем ресурса, реклама на котором была бы интересна потенциальному клиенту. Почти все, за что брался мужчина – если это не было навязано ему кем-то, – он доводил до конца. Этим качеством потом всегда восхищалась Дора, удивляясь, как ему удается осуществлять свои проекты, порой рискованные и трудные.

Он быстро разобрался в той сфере, которую выбрал для себя сам, и познавать рекламу, создавая свой собственный продукт, было ему куда интереснее, чем познавать юриспруденцию. И что самое главное – это занятие приносило ему деньги. Уже после школы он почувствовал вкус денег, заработанных собственным трудом, и с тех самых пор к деньгам у него было хорошее, дружеское отношение. Когда они у него были, он чувствовал себя спокойно.

Самостоятельно выучил несколько языков. Занимался спортом. У мужчины всегда была тяга к самообразованию. Любовница спустя время ушла от него и вышла замуж за другого. Она много раз намекала своему молодому любовнику, что хочет вступить в брак и родить ребенка, даже имя ему подобрала, Вакула лишь кивал головой, не воспринимая ее всерьез – она была старше его почти на десять лет. После ее ухода и, как ему показалось, предательства он погрузился в себя, создал новый проект, принесший ему спустя несколько лет хорошие деньги и знакомство с будущей женой Дорой.

Между ними вспыхнула искра сразу – он выделил ее из толпы, она заметила его. Все произошло очень быстро: первый поцелуй, первый секс, первая ссора и женитьба. Дора мгновенно увидела в нем своего мужа, говорила, что не нужно никакого времени, если сразу все понятно. Вакула увидел в Доре свою жену. Каждый из них находил в другом родственную душу, каждый понимал, что они схожи, но ни один не догадывался, в чем именно. Она – женщина-скандал, провокация, но за всем этим скрывалась необычайная женская нежность, ранимость, поддержка в трудную минуту. Он – тихоня, вспыльчивый, как и она, только более терпеливый, взрывался не сразу, а лишь со временем, накопив достаточно поводов, но чаще проявлял спокойствие, рассудительность, приводил разумные аргументы. Полная сексуальная несовместимость – мужская грубость, животный эгоизм, – однако поддержка в трудную минуту.

Дорины близкие его терпеть не могли, только ее матери он полюбился сразу. Они нашли общий язык с первых минут знакомства. Дора говорила всем вокруг, что по-настоящему полюбила мужчину впервые в своей жизни. Для нее выйти замуж – это не просто кольцо на палец надеть (ухажеров у нее было много), это признание в любви. А он в это время чувствовал себя экспонатом, которым хвалятся. И те, кому его показывали и перед кем хвалились, не разделяли восторга и восхищения дорогого для них человека. Они все искали в нем подвох – и, разумеется, нашли его. Спустя несколько месяцев после женитьбы Дора обвинила мужа в нелюбви, рассказала об этом во всеуслышание, и все, наконец, вздохнули с облегчением: «Мы так и знали. Мы сразу поняли это, как только увидели его. Какой-то он мутный, немногословный, подозрительный». Мужчине не нравилось, что Дора рассказывала все, что у них происходило в жизни, своим подругам, своему окружению. Он считал виноватым не окружение, которое его возненавидело, а Дору, которая дала к этому повод своим счастьем и своим горем.

Со временем Вакула понял, что живет в каком-то подобии нескончаемого ада: чем лучше он относился к своей жене, тем хуже она позволяла себе относиться к нему. И наоборот: чем лучше она к нему относилась, тем больше в нем пробуждалось злобы по отношению к ней. Многие годы они кипели в этом котле – все, окружавшие его супругу, становились судьями их поступков и всегда оправдывали ее. Однажды, во время очередного скандала, Вакула поднял руку на свою женщину. Он ударил Дору в живот, а она, недолго думая, поставила кипятиться воду. После этого принесла чайник в комнату, где находился ее муж, и вылила содержимое на него. Вакула выбил у нее из рук этот чайник и заорал так, что, кажется, слышал весь этаж. Он четыре часа просидел в ванной, в ледяной воде, запершись на засов. Он кричал, хрипел, периодически терял сознание. Спустя несколько дней они помирились, и она заботливо натирала мазью лопнувшие волдыри. И тогда он понял, что либо однажды выбросит ее в окно и сядет в тюрьму, либо научится жить без нее так, будто она и все, что между ними произошло, – страшный сон, который нужно поскорее забыть. Он выбрал второе и ушел из дома.

Спустя несколько лет раздельной жизни они стали неким подобием друзей, а их отношения – карикатурой на дружбу. У каждого из них осталась целая шляпа дерьма, обид друг на друга, но эта шляпа была удобна, красива, и ее не хотелось выкидывать. Он интересовался, как у Доры дела, помогал ей с ее проблемами, периодически трахал ее и уезжал к себе. Ему казалось, что такие отношения – это норма, он привык к ним со временем. Ему думалось даже, что все примерно так и живут. Так же считала и Дора, потому они и не разводились: «Зачем мне другое дерьмо, если это хоть знакомое и понятное? А еще оно порой перерождается в чайную розу с медовым запахом и способно меня обнять и помочь решить проблему».

Вакула со временем завел любовницу, а затем вторую и третью. Дора сама ему однажды сказала: «Трахайся с кем хочешь, только мне мозги не еби». Он попробовал так и сделать – эти связи не перерастали в полноценные отношения, это был секс, это было увлечение, это было что-то новое и вкусное. Мужчине понравилось разнообразие в сексуальном плане, и его устраивало наслаждаться разными женщинами, не только одной. Дора долгое время ревновала, тая обиду и злобу в себе, это было несправедливо, как она считала. Ведь она ни с кем не спит, ведь она не способна на предательство. Пусть Дора на словах и была не против измен мужа – в глубине души она не принимала их. Терзалась: «Ты – мой. Я не хочу тебя ни с кем делить. Ты – чудовище, и ты – мое чудовище». Она даже боялась подумать, что с какой-то женщиной ее муж может быть счастливым, и когда поняла, что связи с любовницами не перерастают ни во что серьезное, то приняла это и немного успокоилась. «Все равно ты ко мне вернешься рано или поздно, а я подумаю, стоит ли тебя принимать или нет».

Вакула совершенно не понимал свою жену. Ее чувства были противоречивыми.

Когда головная боль Старика поутихла, он решил действовать, и действовать незамедлительно. Он собрал всех людей, которые, по его мнению, были замешаны в убийстве Доры, в загородном доме своего приятеля, который уехал в другую страну, доверив дом Старику на период своего отсутствия. Мужчина заранее предупредил своих гостей, что, возможно, понадобится целая ночь, чтобы раскрыть тайну этого убийства. Он добавил, что это очень важно для всех, кого он пригласил, и отказаться приехать к нему значило бы пройти равнодушно мимо правды об убийстве Доры.

– Я знаю, кто из вас убийца, – сказал Старик ровным и спокойным голосом, поглядев в глаза каждому из собравшихся в просторной гостиной загородного дома его приятеля.

Ни на ком из трех присутствовавших взгляд седоволосого мужчины не задержался дольше, чем на остальных. Убийца выдал себя сразу, и Старик это заметил – тот дрожал, как мышь, учуявшая запах приближающейся опасности, способной ее сожрать и проглотить, не пережевывая. Но Старик заметил также, что убийца готовится сказать свое слово.

– Кто убил Дору? – вопросительно посмотрел в глаза Старика Рувим.

Любовник Доры. Он был старше ее на три года, женщина втюрилась в него сразу – он казался ей идеальным мужчиной. Большим, мужественным. Несмотря на то, что всем своим видом он демонстрировал твердость, резкость, готовность к действию, после секса с Рувимом Дора буквально сразу же поняла, что он за человек на самом деле, и что его резкость, дерзость, решительность – это одна из созданных им версий себя, чтобы понравиться женщине, а для нее самой – лишь песок, брошенный в лицо, чтобы ослепить надолго. Он раскрылся наедине с ней совершенно иным человеком, не тем, кого она изначально встретила в баре.

Дора осознала, что совершила предательство, только после того, как поняла, что ее муж-тихоня гораздо тверже этого разваливающегося у нее под ногами утеса. Она стояла на самом краю, думая, что почва ее выдержит – ее, смотрящую на шумные воды, сливающиеся с черным ночным небом, трахающие себя, кричащие на себя, бьющие себя и убивающие все, что не умеет бороться или жить с ними. И там, на краю обрыва, она осознала, что разобьется на этом падающем утесе быстрее, чем сделает шаг вперед. Она подумала, что это то самое место, где можно исчезнуть насовсем.

– Тебе понравилось? – спросил Рувим свою новую светловолосую любовницу, совсем малышку по сравнению с его ростом и формами.

Ему льстило, что женщины желают, чтобы он их добился, отвоевал их у них же самих, убедил этих прелестных созданий в том, что он – лучшая партия для них, в то время как они уже давно выбрали его для себя, и чтобы в конечном итоге он их взял.

Она пахла для него сексом, но он для нее сексом не пах, и Рувим ощущал это. Какое-то непонятное чувство охватило его, когда он был в ней, но он не мог объяснить себе, что это такое – вроде бы все хорошо, но что-то не так.

Ему нравилось создавать себя таким, чтобы женщины видели в нем крепость, дуло револьвера, всегда заряженного. Им доставляло удовольствие чувствовать себя играющими с этим револьвером, указывая, куда повернуть дуло, рассчитывая силу, с которой нажмут на спусковой крючок, но последнего Рувим не знал. Ему всегда казалось, что нажимает на спуск он сам, а не его новая пассия, кажущаяся такой наивной и окрыленной оттого, что он с ней рядом.

Он ублажал женщин одну за другой. Он пытался быть и хищником, готовым в любой момент наброситься и с умеренной силой взять свою новую жертву, и нежным питомцем, лижущим руки, ноги, пахнущие грехом щели, ублажая так, чтобы женщина, раздвинув ноги перед его лицом, буквально дышала блаженством, будто ей дали вдохнуть шедевр Парфюмера. Она кайфовала – он считал себя огромным зверем, он видел себя тем, в ком женщины находят для себя настоящего мужчину.

Дора поняла, что он недостаточно тверд для нее, еще до того, как выкатилась из-под него и спросила, какой трамвай идет к ее дому. Ей было неудобно прекратить все, и она подождала, пока он закончит. Рувим даже не понял, почему Дора не захотела остаться с ним на ночь. Он подумал про себя: «Что-то я сделал не так, может, нужно было быть жестче с ней?»

– Ты никуда не пойдешь, – сказал он Доре решительно, остановив ее резким захватом руки. – Ты останешься сегодня со мной, я хочу трахнуть тебя еще раз, а утром еще. А завтра иди куда угодно.

– Мне нужно купить молока. Магазин у дома закрывается через сорок минут, нечем будет залить с утра хлопья. Какой трамвай идет к центру? – спросила она настолько спокойным и холодным, даже немного мягким голоском, что Рувим не понял, отчего нашел, услышал для себя в ее голосе угрозу.

Казалось бы, девочка-спичка – переломай и выброси. Но Рувим почему-то не стал напирать. Он сам не понимал, почему. «Что я сделал не так? Может, я был слишком груб и резок с ней? Может, нужно было нежнее? Обиделась на меня? И что это за угрожающий тон?»

– Я отвезу тебя на машине, – сказал мужчина как можно мягче, пытаясь взять ситуацию в свои руки и, проиграв эту битву, принять, опустив голову, поражение, но сделать все, чтобы не проиграть войну. Он не хотел отпускать Дору насовсем, она ему понравилась, хотя пока не понимал, чем именно.

– Не нужно, спасибо. Какой трамвай идет к центру? Я побежала.

Пока Рувим, стоя полностью раздетым у порога, думал, какой же трамвай идет к центру, Дора уже обула свои серые кроссовки и без лишних слов и прощаний выскользнула из квартиры.

«Дура, какая дура», – говорила она про себя, сидя у окна в пустом трамвае. За окном было темно, кондуктор сказал, что всего три остановки до центра. Четыре остановки и пять минут ходьбы до ее дома – подсчитала она. «Зачем я это сделала? Ладно, подруга, не вини себя, что сделано, того не исправить, а чувство вины ничему не поможет, эта бесполезная погань только будет разъедать внутри. Да, не святая женщина я, а кто меня считает святой? Даже Вакула, муж родной, одно время считал меня шлюхой, потому что мой сексуальный опыт был гораздо разнообразнее, чем его. Называл шлюхой, получи шлюху. Все, стоп, красотка! Было и было, постарайся не ебать ему мозг какое-то время, вот и будет тебе наказание, а сейчас выпрямила спину, купила бутылку молока, яйца не забудь, всего две штуки осталось, упаковку жвачек возьми. В конце концов, у него самого есть любовницы, и ты имеешь полное право завести любовника. Прими дома душ. Потом снова накрасься и позвони Вакуле, пусть приедет. Усни в эту ночь рядом с ним, так будет спокойнее на душе. Кто же придумал эти долбаные муки совести? Но хоть будешь знать, что она у тебя есть, ты же долго считала себя асфальтом».

– Почему ты такой?

Дора лежала на руке Вакулы, его рука давно онемела, но он терпел. Он знал, что не скоро увидит ее снова. Ему хотелось, чтобы Доре было удобно сейчас, а это временное онемение он мог и пережить.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты очень скрытный. Из-за того, что ты ничего о себе не рассказываешь, в голове рождаются самые худшие мысли. Ты никому не нравишься.

– Я никому не нравлюсь из тех, кто мне неинтересен, – ты забыла добавить. Если меня не принимают твои друзья, то это еще не конец света. Многие из них – лицемеры, такие же, как и ты.

Дора усилием воли сдержала себя, чтобы не наброситься на него и не ужалить. Она могла спокойно выставить его за дверь, бросив в лицо его одежду или только матерные слова, вспомнив все, что между ними случилось, и все ситуации, в которых, по ее мнению, он повел себя недостойно. Но в этот раз она пересилила себя и не стала этого делать. Она немного чувствовала за собой вину за сегодняшнюю измену. Более того, она хотела вывести своего темного монстра на откровение.

– Трудно было? – спросил Вакула.

– Ты о чем?

– Думаю, трудно.

– Трудно, – призналась она. – Тебя многие считают больным.

– А кто, по их убеждению, здоровый? Может, они? Сколько еще ты будешь всю эту мерзость обо мне собирать и рассказывать? Ты думаешь, мне это приятно и я хорошего мнения о тех, кто поносит меня за спиной?

– Тебе не хочется позвонить мне и приехать, потому что ты этого желаешь?

– Я много работаю. Большую часть своей жизни я работаю. Каждый день. Выходной от работы для меня – или пьянка, или путешествие, или же попросту бесполезный день.

– Это не тот ответ, который я хотела бы услышать.

– Попробуй задать другой вопрос.

– Бывает, что скучаешь по мне? – произнесла она скороговоркой.

Доре было стыдно спрашивать такое, так что она набралась смелости и решилась, но сказала все максимально быстро, чтобы как можно меньше слышать эти слова из собственных уст.

– Бывает.

– Я видела мужчин вдвое больше тебя. Физически крепче. Увереннее, чем ты.

– И что?

– Ничего, просто так.

– Мне нормально быть тем, кто я есть.

– Когда у тебя появилась эта сексуальная болезнь?

– Предполагаю, что тогда, когда твоя тупость, стремление клеймить все, что тебе чуждо, чего ты не принимаешь в других и называешь болезнью, начали прогрессировать.

– Пошел вон. – Дора начала злиться. – Встал, собрался и пошел вон.

– Пошла вон сама.

– Слушай, мразь, поднялся с моей кровати и…

Вакула схватил Дору за шею и начал душить. Девушка принялась бить кулаками по лицу, шее своего мучителя. Из носа Вакулы брызнула кровь. Он убрал руку от ее горла и навалился сверху, прижимая ее руки к кровати. Кровь начала капать на лицо девушки.

– Послушай меня. Я тебя ненавижу. И я бы с радостью выбросил тебя в окно или забил до смерти, если бы мне это сошло с рук. Ведь я бы в тот момент кайфанул, потому что уверен, что ты это заслужила. Я здесь потому, что ты попросила приехать, потому, что это долбаное чувство вины, преследующее меня, не дает мне пойти своей дорогой дальше, когда слышу твой крик о помощи.

– Я тебя презираю, ты не мужчина. Ты слабак, ты тряпка, ты ничтожество. Ты червь, ты трусливое говно, поднимающее руку на женщину. У тебя нет ни характера, ни силы, ничего – ты не мужчина. Ты баба, нет, хуже, ты…

Он обеими руками схватил горло Доры и сжал изо всей силы. Она била кулаками по его лицу. Это его не останавливало. Вакула продолжал ее душить, несмотря на многочисленные удары. Казалось, вся постель уже была красная и мокрая от его крови. Он резко отпустил ее горло. Поднялся с кровати и начал одеваться.

Дора закашлялась, затем перевернулась на бок и свалилась на пол, продолжая кашлять. Вакула оделся. Он не чувствовал, как кровь хлестала из носа на футболку, на рубашку. Ему не было больно – лишь в ушах гудело, лицо горело, будто его приблизили к раскаленным углям, руки дрожали, голос дрожал. Он попытался спросить что-то и понял, что голос плохо повинуется ему. Слова не выговариваются полностью, звуки проваливаются в никуда. Фраза: «Я тебя не убил?» – была выговорена как: «Яте уби…» и глубокий вдох, после которого все буквы и мысли растерялись. Какой абсурдный вопрос.

Вакула подошел к ней, лежавшей на полу, рыдавшей тихо, и лег рядом, обняв ее голое тело. Она ревела. Он ревел рядом с ней, осознавая, что не хотел причинять ей боль, что просто хотел жить спокойной жизнью и работать. У него из носа хлестала жидкость, и в темноте непонятно было, сопли это или кровь, да и в тот момент ему было без разницы. Он испытывал огромное чувство вины за то, что сделал.

Они сидели на кухне и пили чай. Он – черный чай с бергамотом с долькой лимона и двумя ложками сахара, она – такой же, но с одной ложкой сахара.

– Твое лицо опухло, будто в месилово настоящее попал. У тебя будут синяки под глазами. Страшный ты сейчас. Скажешь, что хотели ограбить.

Вакула ничего не ответил, лишь смотрел перед собой в стенку и громко хлебал чай из чашки.

– Я был маленьким. Не помню, ходил ли еще в сад, кажется, пошел уже в школу. Мы встречались с соседскими парнями у заброшенного трехэтажного здания, некогда бывшего гостиницей. Кажется, пожар случился, не помню, почему оно стало заброшенным. Мы бегали по этому зданию, прятались друг от друга, а потом искали. Однажды к нашей компании присоединился парень старше нас на несколько лет, тоже наш сосед, его семья купила дом на нашей улице. И то ли он меня невзлюбил, то ли так совпало, что все соседские парни настроились против меня в одночасье и начали неожиданно швырять в меня кирпичи с третьего этажа, пока я был на втором. Один кирпич попал в меня. Кажется, задел плечо. Я взорвался в этот момент, лицо налилось кровью, руки-ноги дрожали от злости и несправедливости: почему? за что? Я бросился наверх и набросился на одного из мальчишек, начал его лупить. Их было больше – они крыли меня матерными словами и били кулаками, ногами, в итоге я кинулся домой. Прибежал, рыдая, к отцу, весь в крови, слюнях, соплях, грязи – и кричу, что меня побили, их было много, мне больно. Он ударил меня и сказал, чтобы я никому не говорил, что меня побили, – сам, значит, заслужил.

Наверное, именно в ту минуту отец для меня отправился в дальнее плавание, и здесь осталось лишь его тело, на которое я смотрел изо дня в день и видел перед собой тот момент и некоторые другие. Видишь ли, многое стирается, искажается – проходит время, ты помнишь, что болит, ты помнишь, что было, а подробностей уже не помнишь. Такое ощущение, что я насильно заставлял себя не смотреть туда, не возвращаться в это проклятое место, хотя ношу в себе его каждый день. Ношу, потому что оно сделало меня таким, какой я есть. Я презираю любую несправедливость, и если сам поступаю несправедливо, подло, то рано или поздно начинаю презирать себя… Все последующие два десятка лет я не уважал отца, не прислушивался к его словам. Возможно даже, хотя это не точно, я не признавал его своим отцом – родственника, который живет со мной под одной крышей. Ни любви, ни уважения, ничего, кроме страха, иногда – услужливости, неприятия, вранья по отношению к нему. Он заслужил мое вранье тем, что не принимал меня таким, какой я есть. Я врал ему постоянно, потому что не считал, что он может увидеть, понять меня настоящего, а не такого, каким я, по его мнению, должен быть. Так или иначе, мы порой даже смеялись, сидя за одним столом. Представляешь, я забывал, почему у меня такое отвратительное ощущение внутри, иногда я даже подходил к нему за советом, который мне не был нужен и к которому я не прислушивался. Где-то я увидел, услышал, что это правильно. Так бывает, поверь на слово.

Вернусь снова в детство… хоть отец и приказал мне не говорить никому о случившемся. Эти мрази ходили по улице и смеялись надо мной, им это просто сошло с рук. Скажу тебе честно, если бы я не был тогда таким наивным ребенком, не познавшим черноты, дерьма, насилия, всей грязи этой жизни, несправедливости, подлости, если бы я не был тем маленьким мальчиком, которого забили кулаками, ногами просто так, ради веселья, ради того, чтобы на его фоне казаться сильнее, если бы тогда в моей душе было больше зла, я клянусь тебе, Дора, я бы в тот момент не к их родителям пошел жаловаться. Я взял бы из дома отцовский нож, которым он разделывал мясо, и каждому из них засунул бы этот нож сначала в живот, в то место, где пупок, чтобы выпустить кишки наружу. А затем поставил бы на колени и заставил бы просить прощения, пока каждый из них не сдох бы, вот так, на коленях. Ты не представляешь, кто я, Дора, и что я с собой сделал. Не буди во мне зло – оно только и ищет повода, чтобы выбраться наружу. Я не тебя душу, а каждого из них в твоем лице – каждый из них меня унизил, предал, совершил подлость. И, сжимая твое горло, я душу их всех и вкладываю в несколько раз больше злости, силы, ненависти, презрения. Не буди во мне свою смерть, ты не понимаешь, какая тварь живет внутри меня, какой она величины и сколько в ней боли.

– Представляю.

Дора обняла своего мужа и поцеловала его в голову. Она вспомнила, как ее избивали, а она не проронила ни слезинки.

– Поэтому ты – мой муж, а я – твоя жена. И любой другой, каким бы он красивым, сильным ни был – не такой, как ты.

Они какое-то время молча пили чай и понимали, что до утра не уснут оба. Дора давно не говорила со своим мужем так, по душам, будто они два близких и никому не нужных человека.

– Что в тебе находят женщины, ты же монстр?

– А что во мне находишь ты?

Дора задумалась, глядя в глаза своего мужа.

– Монстра. Тихого монстра, от которого веет неизвестностью, опасностью.

– Может быть, женщинам нравятся тихие монстры. Я еще целеустремленный. Я строю свою жизнь и больше не бегаю за женщинами.

– Стоит мне позвать, ты прибежишь. Всегда приходишь.

– Я прихожу из-за того, что хочу тебя, и из-за чувства вины, а не для того, чтобы потешить твое самолюбие. Я прихожу из-за собственного эгоизма и слабости.

– Я знаю тебя, – сказал Рувим, обращаясь к Вакуле. – Знаешь ли ты меня?

Старик внимательно посмотрел на мужчин. Девушка, отдалившаяся ото всех, улыбнулась.

– Знаю.

– Ты знаешь, почему я здесь и каким узлом мы можем быть связаны друг с другом?

– Знаю.

Голос Вакулы звучал спокойно и ровно.

– И что ты думаешь по этому поводу?

– А что ты думаешь по этому поводу?

Вакула смотрел в глаза Рувиму. Глаза Вакулы были усталыми, а лицо – белым, спокойным, даже немного болезненным. Взгляд Рувима, напротив, был бодрым, его глаза таили странную насмешку.

– Твои глаза тебя выдают, – сказал Вакула.

Старик улыбнулся. Да, он понял, что Вакула понял. Ему симпатичен был Вакула, как никто другой из присутствующих в этом зале. Он единственный из этой тройки неправдоподобно лгал.

– Расскажи, что же выдают мои глаза? – Рувим постарался сделать лицо менее довольным, но у него это не особо получилось. Он даже не замечал этого.

– Грязь всегда притягивает грязь, я это понял недавно, после смерти жены, когда закрылся в своей квартире, пытался работать, но ничего не получалось, когда пытался есть, но все вываливалось изо рта в буквальном смысле. Когда пытался плакать, но такое чувство, что вся вода, мать ее, будто сговорилась и решила не течь из меня. И я сидел с сухими глазами и понял, что грязь притягивает грязь. Я понял, почему у меня не получалось ничего серьезного с девушками. Я начинал встречаться со скромными, тихими девчонками, полными противоположностями Доры, которые краснеют от любого привычного для меня и непривычного для них слова: «путана», «трахнуть в рот», «выебать, как шлюху». Эти девчонки, они ангельски прекрасны, с ними спокойно, но я не могу раскрыться. И спустя какое-то время я снова один в пустой квартире, а затем второпях мчусь к Доре, чтобы назвать ее шлюхой, трахнуть так, чтобы она возненавидела еще сильнее, чем прежде. Как странно – полная сексуальная несовместимость, переродившаяся в сексуальную зависимость. Ты только что спросил, что выдают твои глаза, а что они могут выдавать, кроме самолюбования?

Головная боль усилилась, но Старик вникал в каждое слово, произнесенное Вакулой, и оттого не концентрировался на ней. Пазл начал собираться – медленно, но уверенно. Вакула подбирал правильно кусочки определенной картины, потому что четко и явственно видел, понимал, как она должна выглядеть.

– Самолюбования?

– Тебе же доставляет удовольствие смотреть на меня, наслаждаясь, смакуя мысль, что ты трахал мою жену в то время, когда я думал, что у нее никого, кроме меня, нет. Что она предавала меня с таким мужчиной – альфа-самцом, как ты. Метр девяносто, самоуверенный, красивый, дерзкий и мужественный. Прямо женский идеал. Не то, что я. Тебе кажется, что ты возвышаешься надо мной и сверху гадишь мне на макушку, а я, опустив голову вниз, принимаю это унижение, страдаю, терзаю себя немыслимой болью от предательства, обидой. Что я ненавижу тебя и сама мысль о тебе доставляет мне страдания, тяжкие мучения. Но разве в моем голосе ты слышишь сейчас хоть какую-то эмоцию, кроме сухой констатации фактов?

– Я ничего такого не имел в виду.

Рувим почувствовал, что слова Вакулы поставили его в какое-то непонятное и незнакомое для него положение. Не то, чтобы они были такой уж неправдой или преувеличением, просто после этих слов у мужчины появилось гаденькое чувство… хотя его собеседник взял основной удар на себя, так ему подумалось вдруг. И Рувиму вдруг захотелось этот удар смягчить. Такой реакции он явно от себя не ожидал, а потому даже немного растерялся.

– Слушай, дружище, все не так страшно, ты тоже неплох. Просто разные темпераменты и…

– Дора призналась мне, что изменила, в ту же ночь, когда убежала от тебя. Убежала от тебя, чтобы сходить в душ и позвонить мне. Я приехал почти сразу, и мы занимались с ней сексом прямо на пороге. Дора на дух не переносит мужскую слабость (в этом она мне тоже призналась), потому что она сама порой – очень слабая женщина, выдающая себя за сотворенную из гранита. Всю свою жизнь боялась в этом признаться, прячась от себя самой за мужскими спинами, за конфликтами, за позицией нападающей. Дора убедила всех, что она Медуза Горгона. И только мне одному показывала свои слезы, свои шрамы, свои переломанные кости, только я знал, что она Медуза Горгона, превращающая в камень саму себя. Ты знал, что у нее были сломаны два ребра и нос?

– Чего? – Рувим сморгнул.

Старик задумчиво смотрел то на одного, то на другого мужчину, и если бы не трагедия, обрушившаяся на плечи этих двух молодых людей, если бы не горе, объединившее их здесь, то он, может быть, даже похлопал бы Вакуле за смелость сказать в лицо человеку то, что думает о нем. Старик давно понял, что к чему и кто есть кто, – в тот самый момент, как нашел тетрадь Доры. Он был рад, что эта теплая июльская ночь не была испачкана ложью. Что узел наконец начал распутываться, пусть и не с того конца, с которого хотелось Старику.

– Она повелась на то, на что клюют многие женщины, обращающие внимание на тебя, она повелась на внешнее. Высокий, красивый мужчина с грубым голосом, крутой машиной, с маленьким членом… да плевать на член, дружище. Так ведь ты меня назвал, чтобы не обидеть? Чтобы не растоптать, как тебе подумалось, до конца. Дора говорила не только обо мне за моей спиной, но и обо всех, с кем сталкивала ее жизнь, – это ее небольшой недостаток, слабость, которую я не принимал очень долгое время, уродство, портящее ее красивое лицо. Недостаток, с которым я боролся так яростно, пытаясь ее пристыдить и изменить. Но смотри, вот ведь как получается, благодаря ей не только во мне одном можно увидеть все самое худшее (монстра, чудовище), не только я имею слабости и недостатки, можно и в остальных что-то разглядеть.

Рувим вскочил на ноги, почему-то посмотрел сначала не на Вакулу, а на Старика. Тот ответил ему безразличным взглядом, означающим, что ему совершенно плевать, какой у него член, что чужие члены его вообще не волнуют. Рувим посмотрел и на таинственную особу, сидящую в самом конце комнаты, она глядела в окно, не смеялась над ним и даже не улыбалась, но внимательно слушала разговор. Здоровяк подошел к своему собеседнику, встал напротив него, еще раз посмотрел на Старика и, решив для себя, что тот, может быть, даже не против будущего мордобоя, наконец, сказал:

– Встань.

– Зачем? – спросил Вакула, не пошевелившись. Он смотрел на Рувима снизу вверх.

– Хочу, чтобы ты смотрел мне прямо в глаза, продолжая свою речь. Кажется, ты такой смелый только на расстоянии, прикрываясь Стариком.

– Какая глупость. Мне комфортно и так. Дора сразу поняла, что ты за человек, когда узнала, что свой крутой дорогой автомобиль ты взял в кредит, который потом просрочил на несколько месяцев. Ты этим хвастался в том самом баре, где вы с ней познакомились. Дора поняла всю твою переменчивость, когда увидела, как активно ты пытаешься ее удовлетворить в сексе, позабыв о самом себе и своем собственном удовольствии. Она говорила, что ты трахаешься так, лишь бы ей было хорошо. Я сразу же спросил у нее: «Ты же сама хотела, чтобы тебя удовлетворяли, трогали, как ты хочешь. Что не нравится?» – «Я хотела, чтобы это было честно, – ответила она. – Чтобы мужчина сам желал именно этого, а не просто самоутверждалсяся за мой счет, лишь бы я похвалила его и сказала, какой он умничка и как мне все понравилось». Помню, я тогда подумал, что все так сложно. Трахаешь для себя – плохо, трахаешь для нее – тоже плохо. Через некоторое время она добавила: «Наверное, я смогу попробовать получать удовольствие эгоистично, выключаясь и не думая о том, что в этот момент чувствует мужчина, почему он это делает и какие цели преследует. Он нежен и ласков – ну и хорошо».

Она замечала и то, как ты периодически рассматриваешь себя в зеркале, любуясь собой. Хочу признаться, что мне было больно, когда я впервые узнал, что моя женщина отдала свое тело другому мужчине, зверю, тому, кто испачкает ее. Но я молча слушал, я не мог ее осуждать, потому что сам спал с девушками. Дора много всего рассказывала, она долго врать не умела. Как ты бросил свою дочь, обвинив ее мать в том, что она – конченая истеричка, и этим дал себе право не выплачивать алименты на собственную кроху. Как ты отобрал деньги у ребенка, чтобы отвести в ресторан чужую жену, оставить щедрые чаевые, лишь бы Дора не подумала вдруг, что ты скряга. Чтобы залить полный бак своего авто и купить пачку презервативов, ибо Дора никогда бы не позволила тебе засунуть в нее свой член без резинки. Моя жена сразу поняла, что ты есть, но тем не менее бегала к тебе, потому что…

Рувим ударил Вакулу по лицу. Тот даже не защищался, упал с кресла на пол. Перед тем, как ударить его ногой, Рувим на всякий случай посмотрел на Старика. Он по-прежнему задумчиво наблюдал за происходящим, будто так и нужно было. И только третья героиня этой истории спросила Старика:

– Какого черта вы позволяете все это?

Рувим все же пнул Вакулу ногой и только после этого сел на свое место. «Как-то неправдоподобно пнул, не со злости», – подумалось вдруг Старику. Не было ярости, ненависти, не было адреналина, эмоций – состояния, присущего обиженному, оскорбленному человеку в подобной ситуации. Это было больше для показухи, мол, посмотрите все, я не позволю к себе так относиться, имейте в виду, открывая впредь свой рот. Рувим наверняка внутренне признавал то, что сейчас было сказано, возможно, даже разговаривал сам с собой об этом, но не очень-то хотел слышать подобное от других, да еще при посторонних.

– Не здесь, так в другом месте это бы произошло. Я не могу нянчиться со взрослыми мужиками, учить их жизни, порицать или защищать. Сами разберутся.

– Ты даже не представляешь, что я за тварь, Рувим, – сказал Вакула, поднимаясь на ноги. Он подошел к креслу, в котором сидел любовник его жены.

Вот в его глазах Старик увидел то, чего не нашел в глазах его противника.

– Я прощаю тебе, что ты поднял на меня руку. Я ведь не предупредил, что я за животное. Сейчас предупреждаю: твою руку я отгрызу вот этими зубами, – он показал пальцем на рот. – Ты не смотри, что я такой мелкий по сравнению с тобой. Я, возможно, не смогу тебе накостылять так, как это можешь сделать ты, – знаю, ты специально занимался. Но я могу вцепиться зубами в твою руку и грызть ее до тех пор, пока не выплюну изо рта шкуру и мясо. Я вгрызусь тебе в лицо и буду жрать твою щеку, твой нос, твои уши. Посмотри на мои руки, посмотри на мои ноги, посмотри на мое лицо – разве так выглядит спокойный, уравновешенный человек, по-твоему? Я тебе клянусь, мне сейчас очень трудно не наброситься на тебя, не загрызть в прямом смысле этого слова… Как собака, которая понимает, что не способна повалить медведя – существо вдвое больше себя, – но способна нападать раз за разом, грызть, пока не загрызет, пока не выплюнет плоть. Я – глубоко обиженный человек, и моя обида на тех людей, к которым ты не имеешь ни малейшего отношения, сольется с обидой на тебя – и ты сожрешь горя за всех. Клянусь, двухметровая ты тупица, еще раз свои конечности поднимешь, я тебе их отгрызу.

Вакула дрожал. У него тряслись руки. Дрожали ноги. Дрожала голова. Дрожало все тело. В его глазах плескались злость, ярость. Это был совсем другой человек.

Он ушел на свое место, спрятал руки в карманы и прикусил губу аж до крови, чтобы переключиться на боль и успокоиться телом. Но это не помогло, еще несколько минут он дрожал, напряженно глядя прямо перед собой.

Рувим отвернулся и молча посмотрел в другую сторону, никак не прокомментировав угрозу Вакулы. Было непонятно, заставили ли его задуматься слова собеседника и он решил его не трогать от греха подальше, сделав вид, что не замечает этого дрожащего психа, или мужчина просто ушел в себя и в эту минуту его волновало что-то иное.

Старик внимательно наблюдал за Вакулой, за его дрожью. Смотрел он и на Рувима с девушкой. Он знал, что убийца будет говорить, но не знал, что именно.

Когда Вакула более или менее успокоился, то сказал:

– Спустя несколько недель после начала ваших встреч Дора призналась мне, что это была не ошибка, а побег. Она снова убежала к тебе, потому что ты – такой большущий крепыш – на самом деле нежный и заботливый добряк. Она закрыла глаза на твое самолюбие, хотя презирала в мужчинах все эти погляделки у зеркала на себя, красивого – твое самолюбие не портило тебя и было для нее совсем безобидным. Она простила тебе и твой маленький член, потому что ты всегда делал то, чего не делал я: гладил ее, спрашивал, чего она хочет, и от любой смены ее настроения менялся сам и пропускал все ее эмоции, с которыми она порой не могла совладать, через себя. Ты готов был нестись вслед за ней через весь город, потому что ты переживал за нее, когда она вдруг становилась непредсказуемой и убегала от себя, от тебя и того, что ее преследовало повсюду. Когда она, как умалишенная, бросалась на тебя с кулаками за то, что ты якобы посмотрел как-то не так на какую-то даму. Ревновала она и меня, и тебя. Вперлась она тебе сто раз эта дама! Ты только на Дору одну и смотрел, будь вы в клубе, в баре или просто на прогулке в парке. Потому что она тебя отвергала, не держала, не держалась. И, в свою очередь, смотрела только на меня, потому что я отвергал ее. И в те моменты, когда Дора срывалась и начинала бежать от меня, от себя, я думал: «Беги, может, когда-нибудь куда-нибудь прибежишь», – и засыпал как ни в чем не бывало.

Она била тебя, и однажды ты ударил ее в ответ. Сильно ударил в первый раз – ты потом извинялся несколько суток, что не рассчитал силы. И это было скорее от неожиданности, защищаясь, а не от злости. Она простила и продолжила тебя бить. Со временем ты перестал бить в ответ, лишь защищался или уходил в другую комнату. Дора кайфовала от скандалов, разборок, всех этих криков, воплей, страстей. Я понял это только после ее смерти. Я не позволял ей себя бить. Сначала я заламывал ее руки, крича в лицо, что уничтожу, если она позволит себе хоть раз меня обозвать или ударить. Спустя время я ее душил, крича в лицо, что убью. Она боялась меня, как никого в своей жизни, я всегда чувствовал ее страх – и он был не безосновательным. Дора хорошо разбиралась в людях, и в то же время не разбиралась в них вообще, парадокс – она видела монстра, но не видела человека во мне. Она всегда искала мозоли, на которые можно надавить в случае опасности, или места перелома, в которые можно въебать ногой, чтобы стереть человека в пыль. Несмотря на все это, Дора была необычайно добрым человеком – она кормила бродячих кошек, она прощала своих родственников, которые поступали с ней очень жестоко. Я был менее жесток к ней, скажу без лишней скромности. Ей оказалось трудно отыскать мои больные места, потому что, когда однажды я понял, как она распоряжается своими находками – моими откровениями, я перестал ей рассказывать что-либо важное-хрупкое из своей жизни. Только то, что давно уже огрубело. Огрубело настолько, что воткнутое туда лезвие ножа, сломается и не причинит мне никакого вреда. Только таким я старался делиться. И это ее расстраивало, ей было важно, чтобы я делился тем, что болит.

– Похоже на признание, – донеслось из конца зала. Девушка внимательно слушала.

– Недавно меня прорвало. Настолько прорвало, что мне стало легче передвигаться. Я начал видеть сны и запоминать их. Все эти годы я был рабом. Несвободным человеком. И только когда я признал все, что я сделал в своей жизни, что сделали мне – когда я открыл глаза так широко, что было больно даже просто сидеть на кровати в тишине, я буквально горел как в костре, – то смог увидеть все, чего не замечал раньше, все, что отказывался видеть из-за трусости: кто я, кто она, кто каждый из нас троих, сидящих в этом зале. В какой-то момент я понял, что готов признаться во всем содеянном, лишь бы я больше не гнить в этом заключении. Дора знала, что я боялся совершенных мною поступков, что я боялся осуждения, непринятия, ударов, что я дрожал и, как бы ни плевал в сторону тех, кто плевал исподтишка на мою спину, не осмелившись сказать что-либо в глаза, я был все-таки зависим от их мнения. Она знала, что мое спокойствие и безразличие к происходящему – это лишь поза, маска, за которой прятался страх. Она чувствовала мой страх, как чувствовала в людях слабость, трусость, пристрастие ко лжи. Я был рабом Доры. Непослушным, плохо подчинявшимся рабом; долгие годы она управляла мною, потому что я позволял ей собой управлять. Потому что страх смердит. Она всегда смотрела на меня так, словно в любой момент может рассказать всему миру все мои грязные тайны и этим меня уничтожит. Она не говорила ни слова, давала понять все это взглядом. Я сам наделил ее такой властью надо мной.

И только спустя какое-то мучительное для меня время, когда я набрался мужества, чтобы открыть глаза и увидеть в себе все, не утаив ни своих странных сексуальных предпочтений, ни своего отношения к ней, ни трусости, ни попыток убить ее – я наконец смог освободиться. Я принял это все в себе, и с тех пор она перестала мною управлять. Дора пошла ва-банк, думая, что это блеф, а я говорил: «Да, это я. Я такой, я так поступал в определенных ситуациях», – и принимал на себя удары, ножи – чужие языки, обмазанные ядом осуждения, презрительные взгляды. И всякие подлости. Я выстоял: каждый удар я принял на себя, и в какой-то момент Дора даже не поняла, как сама угодила в капкан и стала моим рабом, потому что настолько раздеться прилюдно, как это сделал я, она была не способна в силу собственного страха. Она отрицала свой страх и была рабом, послушным рабом, в отличие от меня. Я ничего не говорил, а Дора по взгляду понимала, что я – тот, кто сотрет ее в пыль, стоит мне только открыть рот и рассказать всему ее окружению, что видел, что слышал из ее уст про них, про их жизни. Я много всего слышал, уверен, они вовсе не подозревали, что Дора – двойной агент. Она боялась меня настолько, что даже говорила время от времени: «Ты – чудовище, ты – мой повелитель, мне нравится знать, что ты один способен справиться со мной». Мне есть, что сказать каждому, харкнувшему в мою сторону. Я лупил Дору, я душил ее, однажды, когда я дошел до грани и почувствовал смерть, танцующую в своем пьяном веселье вокруг наших слез, крови, соплей – я остановился и дал себе слово прекратить все, чтобы не ломать жизнь ни себе, ни Доре. Я не хотел ее убивать. Я лишь хотел, чтобы человек, оскорбивший, ударивший другого, был наказан. Жестоко наказан, по-другому я не умел.

– Благодарю тебя за честность, Вакула, – сказал Старик, глотая таблетку. Хотя все, сказанное этим мужчиной, было интересным и затягивающим, боль усиливалась настолько, что начинала отдавать сначала в правое ухо, а затем в оба уха одновременно. Старик уже был не в силах терпеть и выпил обезболивающее. – Если бы ты начал наше с тобой общение с этого, то, возможно, мы бы сегодня не собрались здесь, хотя кто знает.

– И это мужчина, – задумчиво сказала девушка. Она произнесла это не вызывающе, не громко, но и не тихо – чтобы услышали все.

– А ты подойди и скажи мне в лицо все, что ты обо мне думаешь, – ответил ей Вакула. – Рувим, твоя увлеченность Дорой и влюбленность в нее, раскрывающаяся в заботе, нежности и поддержке, стала бинтом для ее больной, израненной души. Больное притягивает больное – это я о нас с ней. И больное использует то, что более здорово, чем оно само – эгоистично использует, без малейшего чувства вины, потому что здоровое иногда манит больное, здоровому хочется, чтобы оно его полюбило… А в итоге оно его поглотило, пережевало и выплюнуло, потому что ты, Рувим, каким бы суровым, шершавым ни казался – на самом деле овца, примерившая волчью шкуру, чтобы выжить и казаться сильнее. Зверей я вижу всегда, людям порой даже рот открывать не нужно, чтобы я понял, что это за человек и чем от него воняет – они не всегда большие и не всегда кидают грозные взгляды. Зверя из человека делает боль, а не поставленный грозно голос, два метра мяса, суровый взгляд и огромный кулак, который всегда готов вступить в бой. Боль делает из овцы волка – эта воющая внутри, голосящая так надоедливо-громко, что думаешь, когда она уже заткнется, эта ебаная боль. Я не знаю твоей жизни, твоих дорог, но вижу, что во мне больше злого, черного, грязного, чем в тебе. Ты смотришь на меня, как на овцу, я, возможно, внешне на нее для тебя похож, но мы с Дорой всегда воспринимали тебя так: пережевал, глотнул и высрал. В тебе отсутствует опасность, Рувим, потому что ты не знал такой боли, какую познали мы. Потому что ты более здоровый, чем мы.

Может, ты и не тепличное растение, кто знает – ты мог быть здоровенным бугаем, крушащим всех, кто на тебя повышал голос у себя во дворе. Но очевидно, что ты мало получал, ты мало страдал, вот в чем твое отличие. Ты слишком добрый человек, хоть и поступаешь, как говнюк. Ты не познал того горя, что нужно было ей – Дора не могла бы тебя полюбить, слишком прост ты для нее и предсказуем. Слишком мелки твои трагедии. Но несмотря на весь свой талант – смотреть прямо в суть, она не заметила другого монстра, находившегося рядом с ней больше десятка лет. Меня она увидела сразу, почему же не увидела ее? Я не понимал, как можно быть такой слепой и не замечать очевидного. После ее смерти я много думал и понял, что этого монстра она любила так, как, возможно, не любила никого в своей жизни. К этому чудовищу она относилась, как к дочери, защищая ее ото всего опасного мира, рядом с ней она даже от себя не чувствовала опасности, удивительно… Я могу и это сейчас объяснить. Здесь, среди нас, присутствует монстр, если и не мощнее меня, то явно не слабее. Это ты, Рогнеда. И я говорю тебе это в лицо, а не за спиной.

Молчаливая, загадочная особа, сидевшая все это время в стороне, улыбнулась, ее позабавили слова Вакулы в ее адрес. Молодая девушка встала со своего места и подошла поближе к мужчинам, а затем села на свободное кресло возле Рувима.

Она не чувствовала от него угрозы для себя, Рувим казался ей самым безопасным из всех мужчин в этой комнате.

Родители Рогнеды умерли рано, когда ей было всего несколько лет. У нее было четыре родных брата и ощущение крепкого единства – что все они связаны друг с другом несчастьем, и что каждый из них за другого, родного теперь до конца, что бы ни случилось. Братья закрывали собою свою крошку-сестру, самый старший оберегал ее от мира, в котором таились опасности, чужие взрослые мужчины, глядевшие на нее так, как ей не нравилось. Рогнеда была красивой, видной девушкой – уже в одиннадцать лет на нее смотрели, как на женщину. Тонкая, взгляд холодный, твердый, немного таинственный, пухлые обветренные губы, черные, как тьма и смола, глаза, маленький носик. Она носила красоту, понятную большинству людей, и насколько она ею наслаждалась, настолько же от нее и страдала.

Самый старший брат был совершеннолетним и взял опеку над всеми, чтобы они не попали в детский дом.

Помимо единства, красоты и раны внутри, Рогнеда с ранних лет ходила по миру с верой в то, что Бога нет. Сначала эта была обида за то, что если бы он был, то не отнял бы родителей у нее и у братьев. Она была зла на Бога, о котором все говорят, которому молятся, у которого просят что-то, и эта злость, обида означали, что больше она не верит в него. Но на всякий случай в самых трудных ситуациях, когда ей угрожала опасность или она сильно переживала по какому-то поводу, Рогнеда вспоминала о нем и говорила про себя: «Если ты и вправду есть, помоги». Она была из тех, кто не перекрестится, пока не грянет гром.

Немного повзрослев, девушка поняла, что без Бога жить легче. Если нет Бога, значит, нет и дьявола, значит, нет и котла, в котором все якобы будут гореть после смерти за свои грехи. А если нет котла и вечных мучений в геенне огненной, значит, нет и грехов, это просто условность. Есть действие и последствие действия, есть выбор и путь, который появляется вслед за выбором. Без Бога жить проще. Существует человек – хозяин своей судьбы, капитан своей души. И человек, который уверовал в самого себя, берет ответственность за свою жизнь и свои поступки, не перекладывая на других людей. Человек, создающий самого себя, ищет ответ на вопрос, что же такое Вселенная. Что же это за устройство такое, состоящее из нитей паутины, через которые проходят наши мысли, желания, запросы? Что это за путь, которым мы идем к осуществлению желаний. Что же это за паутина такая, в которой все мы – пауки, плетущие собственные нити, что же это за исполнитель желаний, дающий нам все, чего мы хотим, только протяни руки, подойди и возьми, если хватит смелости, упорства, честности перед самим собой?

Рогнеда изучала Вселенную со всех сторон.

– Ты не выбирала смерть родителей, Рогнеда. Не ты решила их судьбу, – произнес Вакула.

Старик задумался, он не сразу понял, к чему это было сказано.

– Заткни свой рот, жалкое ничтожество. Слабак, бьющий свою жену. А мое святое не тронь. Я не боюсь тебя и могу подойти и эту твою морду расцарапать.

Все присутствовавшие в комнате были поражены, что Рогнеда, достойная, спокойная женщина, все время державшая себя в руках, вдруг неожиданно переменилась в лице. Гримаса презрения была адресована ее собеседнику.

Вакула тряхнул головой:

– Ты все свое святое сама бросила на всеобщее съедение, рассказав об этом лучшей подруге. Ты думала, что только вы обо мне знаете некоторые тайны. Так случилось, что и я знаю ваши маленькие темненькие и светленькие тайны. Поверь мне на слово, я и без Доры понимал, что ты, вся такая достойная дама, скромница с высоко поднятой головой, не срешь маргаритками, и бегониями тоже не срешь. «Слабак…» Сколько раз я это слышал от Доры, от тебя за моей спиной, от других ее знакомых. Как удивительно, что ни один мужчина меня так не называл в сознательном возрасте, разве что в детстве. Что такое сила, Рогнеда?

Старик смотрел, анализировал услышанное и смаковал занимательное зрелище под названием «Как прорвало однажды тихоню Вакулу».

– Взять хотя бы этого большого парня, Рувима, любовника моей жены, о котором ты прекрасно знала, и, судя по тому, что ты села поближе к нему, мои предположения по поводу грязи, притягивающей подобную грязь, верны. И да, справедливости ради, Старик… – Вакула повернулся к пожилому мужчине, собравшему всех в этом зале. – Какая грязь нас с вами притянула, раз вы выбрали место поближе ко мне?.. А я скажу вам прямо, без скромности, загадочности и прочей херни: нравитесь вы мне, Старик, что-то в вас есть такое, что я нахожу приятным для себя. Хотя совсем не знаю вас.

«Наверное, схожая грязь, – подумал про себя Старик. – С таким энтузиазмом и решительностью ты и без моей помощи распутаешь этот узел. Распутай же его, Вакула».

Тот снова повернулся к Рогнеде, и хотя ему было неприятно смотреть на нее, но он сказал себе: «Так нужно, друг, потерпи. Надо все это закончить раз и навсегда».

– Взять Рувима… В его понимании сила – это сделать голос грубым, угрожающим, лицо – серьезным, устрашающим, каменным, расправить плечи. Идти по миру так, словно ты сильнее любого, повстречавшегося на пути. Но только не того, кто больше, смелее тебя, или меньше, но с пистолетом в руке или обладает другой силой, которой опасаешься ты и которая может быть расценена как угроза для жизни или психики. Таким человеком для Рувима стала Дора, так как она чувствовала себя гораздо «больше» в присутствии почти что двухметрового серьезного дядьки. Для него сила – это быть подобием медведя, а женщины любят медведей, потому что медведи большие, устрашающие и они могут защитить. Вот и Дора выбрала его по тому же принципу. Не важно, что она считала для себя силой, важно, что видит силой подавляющее большинство, – ибо подавляющее большинство окружало Дору изо дня в день. Обычный человек чувствует силу в кулаке, в побитом, поверженном визави (валяющемся у него под ногами с переломанным носом или ребрами), который оказался физически слабее, меньше, трусливее. В самом примитивном проявлении силы, на которое обращает внимание и, что самое паршивое, боится подавляющее большинство людей (тут медведюга не одинок), можно даже сказать – в физическом проявлении мощи.

В Доре всегда боролись двое: один кричал ей, что это все – мягкий песок, не более. А второй доказывал, что этим песком (пока другие не видят в нем песок, а видят щит) можно разбивать головы. На таком щите можно ехать к желаемому и чувствовать себя защищенной, хрупкой женщиной. Она так же боролась и за меня, боролась сама с собой, задаваясь вопросом, почему все ее окружение видит во мне мягкую, липкую и неприятную грязь, в то время как она находит во мне каменный утес, на котором можно стоять уверенно, а разбиться можно, лишь по неосторожности слетев с него или шагнув вперед, к своей гибели намеренно. Она сама прыгала с этого утеса и хотела, чтобы утес пригнул за ней или остановил. И об этом она мне говорила порой, странная женщина – вот тебе белое, вот тебе черное, зачем отверзаешь в черном другие оттенки? Мне кажется, она пребывала в поисках ответа на вопрос: «Кто я сама?» Примитивная сила была для Доры пшиком, пустышкой, но она слишком зависела от мнения своего окружения, потому заставляла себя влюбляться и находить в этой силе оружие. Ей важно было за что-то уважать мужчину. Всегда. Как ты думаешь, Рувим, если посмотреть правде в глаза, уважала ли тебя Дора?

Рогнеда взглянула на любовника Доры, тот – на нее, но на Старика и на того, кто обращался к нему, смотреть не стал. В глазах девушки он нашел для себя поддержку, как несколькими мгновениями раньше Рогнеда нашла для себя поддержку в его симпатии к ней. Глазами она сказала: «Конечно, уважала. Не слушай ты его. Это ничтожество не стоит того, чтобы его воспринимали всерьез». И при других обстоятельствах Рогнеда великодушно обняла бы это большое мужественное дитя и, возможно, даже поцеловала бы его в лоб. Он бы даже не понял, что к нему проявили жалость.

Этого же никогда терпеть не мог Вакула – жалости к нему в открытой или неочевидной форме. Он продолжил:

– В голове Доры не укладывалось, почему ты – такой большой, похожий на великана, грубоватый с виду, кажущийся надежной опорой, силой – зависим от азартных игр, от алкоголя, почему в трудные моменты ты либо пьешь, либо кричишь, либо ищешь человека, который в конечном итоге нарвется на то, чтобы ты его хорошенько избил. Почему ты не умеешь контролировать свои эмоции. Почему ты их можешь контролировать только в присутствии того, кого побаиваешься – тому самый очевидный пример моя жена. Рядом с ней ты был паинькой, стоило ей взять в руки копье, ее копье – взгляд. Ты видел в ней человека, способного тебя поглотить. Этим тебя и манила, притягивала моя жена. Ты не анализировал, потому находил в ней лишь опасность, загадочность.

Старик задумался: «Он говорит о ней так, будто она жива».

– Ты заявился сюда, весь такой красивый, чистенький, башка помытая, глазки выспавшиеся, зубки беленькие. От тебя пахнет хорошим мужским парфюмом, и совсем нет смрада горя, которым провонял я. Посмотри в мои глаза – спал ли я больше трех часов каждую ночь в последний месяц? Я только что задался этим вопросом. Ты спросил у меня, знаю ли я, почему ты здесь. Спросил, чтобы обратить внимание на свою персону, будучи уверенным, что твоя надменная ухмылка из серии «я трахал твою жену, я лучше тебя, я – мужчина, а ты – его подобие» уничтожит меня. Она давно уничтожила меня, хотя ранее я ее не видел, только представлял себе. И на том месте, где я пролил целую чашку этих бесполезных и не нужных никому слез, я стал сильнее. Я стал больше, появился еще один шрам, но уже давно не рана, шрам под названием «малый писюн и большая забота». Извини, дружище, мне так проще было пережить свое горе – смеясь над тобой. Смотри теперь, чтобы ты не заплакал или случайно не забил меня до смерти, ты можешь, на это ты способен. Я не обладаю такими физическими данными, но кусаться умею и в пасть мою лезть не советую – возможно, и не убью, но запомнишь.

Рувим снова хотел посмотреть в глаза Рогнеды, но она уже смотрела на Вакулу, задумавшись. Он понял, что высказывания Вакулы, как слова презираемого человека, хоть и имели вес, но не имели такого разрушительного эффекта, как если бы их озвучил человек порядочный и всеми любимый.

– Что в моем понимании сила? Опустим физическую силу. Вот у Рувима есть долги. Благодарю Дору за ее слабость рассказывать все, не фильтруя, о тех, кому она рассказывала про меня, не фильтруя, иначе я бы заткнулся, и мне было бы почти не о чем говорить. Итак, Рувим взял деньги в долг, но отдавать уже не хочется; деньги ушли легко, а вещь, которая была приобретена на них, такая родная, будто всегда была его. Он не хочет возвращать деньги, он выдумывает сто причин их не возвращать, но изо дня в день ходит с такой невидимой гирькой, привязанной к шее. Он понимает, что все предупреждения, посылаемые банком, все звонки, на которые он не отвечает, – это не предел, не конец. И продолжает ходить с ожиданием самого худшего, он к нему готовится, к этому худшему, потому что не знает, как все произойдет. Он начинает срываться на прохожих, на бывшую жену, даже на свою дочь. На Дору пробует – и понимает, что совершил ошибку. После этого у него даже мысли не возникает сорваться на нее, он начинает думать, в чьем присутствии можно выпускать пар, а в чьем – нежелательно. А та гирька с каждым днем опускается все ниже, потому что она тяжелеет.

На мне нет ни одного кредита – терпеть не могу брать в долг и отдавать. А если что-то когда-то и занимал, то старался вернуть в срок. Меня однажды научила этому ситуация, схожая с нынешней Рувимой. Только там был не чужой человек, не организация, к которой не может быть теплых чувств, а целый друг. После произошедшего он стал бывшим другом. Я повел себя с ним, как подлая тварь, опустившись до оскорблений, у меня внутри проросло чувство злости и презрения к человеку, который одолжил мне деньги, а, ко всему прочему, еще и трусость. Я злился, презирал и боялся его одновременно. Но возвращать деньги не хотел. Это было давно, но такое не забывается. После этого урока жизнь дала мне ответку – со мной так же поступил мой приятель, которому я дал определенную сумму и у которого деньги были, но не чтобы отдать их мне. Он, как и я, проявил себя подло, считая, что если знает обо мне кое-что тайное, значит, долг ему автоматически будет списан, но он ошибся. Долг он мне все же вернул… Так что можно наблюдать за тем, что в конечном итоге сделает человек, оказавшись в долгах, как себя поведет в этой ситуации – это скажет о многом. Несколько лет назад я занял крупную сумму, чтобы купить квартиру. За несколько лет я выплатил все до копейки, и я горжусь собой. В собственном понимании и даже в понимании Доры я проявил мужество. Казалось бы, просто долг, а как по-разному можно себя проявить, будучи должником.

Сила… Рогнеда рассказывала моей жене, какой мерзавец ее бывший молодой человек. Собственно, то же самое Дора рассказывала ей обо мне и обо всех мужчинах, которые были до меня. Заметь, Рогнеда, я ничего не выдумываю, я лишь констатирую факты, на себя нужно злиться, а не на меня, я лишь показываю, кто вы в определенных обстоятельствах. Рогнеда говорила, что ее молодой человек любит драть ее только в зад, простите за такие подробности, и в рот. А ей так не нравится. Но вместо того, чтобы все прекратить, сказать об этом своему партнеру, она звонила своей лучшей подруге и делилась недовольством с ней. Затем Дора вставляла свой комментарий: «Какой же он пидор, мужеложец, гнусный гей». Достойная девушка, какой всегда ее считала Дора, не могла себе позволить говорить такие гадости про своего мужчину, потому лишь молча выслушивала, периодически кивая головой, и воздерживалась от комментариев. Потом Дора клала трубку и в бешенстве возмущалась: «Вот извращенец какой, как моя девочка могла связаться с таким чудовищем?» Она говорила это при мне – том человеке, которого сама могла назвать точно так же при своей подруге. А ее подруга в это время уже забывала о том, что ей плохо, шла к своему мужчине, шутила с ним, целовала его и готовила ему ужин. Затем ночью снова подставляла свои прелестные местечки, а Дора все это в себе носила изо дня в день и периодически взрывалась, ненавидя этого подонка. Ни одна из них ничего не поняла. У них каждый мужчина – это говно, все вокруг них – говно, а они – такие чистенькие, беленькие, ни разу не испачкавшиеся, достойнейшие люди. Каждая из них, мученица, страдающая, бедная женщина, стиснув зубы, терпела, жалела себя, жалела другую, улыбаясь в личико своему насильнику-извращенцу, мерзавцу, человеку, сломавшему ей жизнь.

Рогнеда, если судить тебя по тем поступкам, которые я знаю, то никакой силы в моем понимании, а уж тем более достоинства, которое находит в тебе твое окружение и Дора в том числе, в твоих действиях нет даже близко, хоть ты еще выше подними нос в моем присутствии… Я помню, как вы толпой набросились на ту девчонку, которую не приняли. Она сразу поняла, куда попала, но одна справиться с вами всеми не могла, потому получала насмешки, сплетни и удары от каждого из вас по отдельности. Как жаль, что я тогда не заступился, а засунул язык в жопу. Вы были неправы. Мне нужно было тогда переть против всех, но не хватило смелости, духа. Следующий эпизод: твой новый мужчина, который у себя в шкафу выращивает травку, экономит на тебе и своей жене и детям делает гораздо более ценные подарки, чем тебе. «Фу, наркоман! – кричит Дора. – Какое ничтожество, он мне никогда не нравился, экономит на моей малышке, значит, жлоб. В придачу еще и ширяльщик». Ты слышишь, как странно это звучит, Рогнеда? Ее любовник, который не платил алименты жене, – слабак, но слабак, который нежен к ней, а значит, нужный человек. А другой, который заботится о своих детях на расстоянии, будучи разведенным, – жлоб, потому что не тратит много денег на свою новую женщину. Порой от всего этого хотелось убежать, закрыть глаза и уши, спрашивая себя: «Это я сошел с ума или мир, в котором я выбрал жить?» Мою жену переубедить в чем-то было нереально, это все заканчивалось скандалами, драками, плевками, презрительными взглядами. Помойной ямой – если кратко.

Вакула перевел взгляд на Старика. Тот задумчиво смотрел на него.

– Но даже несмотря на то, что я знаю, как ты поступала за спиной у тех, с кем делила кусок хлеба, постель, свое горе, я не могу себе позволить назвать тебя подлым и слабым человеком, Рогнеда. Потому что тем самым дам право другому назвать так же и меня, когда он увидит меня только в одной ситуации. Потому что в других ситуациях ты могла проявить, и я уверен, даже проявляла себя куда достойнее. Ты могла творить великие дела по доброте душевной в то время, когда я тебя не видел, и тебя не видел никто. А ты знала, что и Дора несколько месяцев своей жизни отдала на то, чтобы найти людей, которые оплатят дорогостоящее лечение чужому ребенку, чья жизнь висела на волоске? Она была волонтером, добровольцем. И она победила в конечном итоге, добилась своего, нужную на лечение сумму собрали совместными силами. Но о ней даже нигде не упоминали. У нее большое, доброе сердце. В ней были и великодушие, и щедрость – ты знаешь, сколько добра она сделала для своей семьи, когда немного встала на ноги, как она заботилась о матери. И одновременно она носила в себе и подлость, трусость, слабость. Вы почему-то видите человека либо черным, либо белым, даже не понимая, что сами – очевидный пример того, какими разными бывают люди. На вашу подлость найдется мешок хороших дел, совершенных походя или намеренно, с большими усилиями. Потому, если не хочешь быть поверхностным и недальнозорким, не видящим ничего, кроме чужого дерьма, засунь язык свой в темное местечко, где сперматозоид не потанцует с яйцеклеткой, и следи исключительно за собой. То, что я тебе не нравлюсь, еще не значит, что я плохой человек.

Рогнеде стало стыдно, что он озвучил такие пикантные подробности их жизни с молодым человеком. Последние слова не прозвучали для нее как озарение, потому что неприязнь к Вакуле была гораздо больше, чем любая правда, какой бы трогательной она ни была.

Она старалась держать себя в руках и не показывать, что ей стыдно. Ее лицо горело огнем. Девушка молчала.

Наступила неловкая пауза, и Старик решил сказать свое слово:

– Узел начал распутываться. Я доволен, что слышу правду, грязь и ничего, кроме грязи и правды. У каждого из вас троих был мотив убить Дору. Каждый из вас мог это сделать в тот день, ни у одного из вас нет алиби – так странно все совпало. Может, после этого откровения последует признание в убийстве?

Старик сказал это в пустоту, не обращаясь к кому-то конкретному.

– Мотивом Рувима могли быть банальные деньги, так как он имел еще много других долгов, помимо долга за автомобиль. Он погряз в обязательствах и не знал, как из них выбраться, он даже думал сбежать из города. Ведь квартиру – и ту он снимает.

– Что за черт? – вскрикнул самый крупный мужчина в этой комнате. – Убить Дору из-за денег?

– Я видел разное в своей жизни, не стоит так возмущаться. Я не обвинил никого, лишь озвучил свои мысли, возможный мотив преступления.

– Мотивом Рогнеды тоже могла быть корысть. Ведь в завещании, оставленном Дорой, сказано, что после смерти ее имущество, то есть квартира, перейдет в собственность Рогнеды, лучшей подруги.

– Во как, – протянул Вакула. – Мотивчик прекрасный. А я и забыл об этом. Дора вправду так и сделала, потому что была в обиде на родных.

– Мне не нужна эта квартира, я все равно отдам ее семье Доры. Матери и сестре, – сказала девушка.

– Это ваше право, – сказал Старик Рогнеде. – И, наконец, последний человек, имевший мотив, – Вакула. Один из возможных мотивов – месть. Месть женщине, которая порой отрицала в нем мужчину, лишь бы сделать больно, тем самым унижая его. Смерть Доры освободила Вакулу от этой болезненной и губительной связи, губительной не только для него, но и в равной степени – для нее.

– Вы и вправду считаете, что это могло бы освободить меня? – обратился Вакула к Старику.

– Не знаю. В момент убийства порой люди не понимают, что произошло до и что произойдет после. – Он задумался. – Три удара ножом. Бездыханное тело. И все обставлено так гладко: похищены деньги, украшения, вся квартира отмыта, будто после убийства пришла команда из клининговой компании и вылизала до блеска все, оставив только труп на полу и лужу крови вокруг него. Убийца забрал с собой орудие убийства, нашелся даже подозреваемый, бродивший на лестничной клетке, когда обнаружили тело, – все складывалось отлично. Если бы не одно но – убийца сам себя сдал, и я не мог понять, почему. Чаще всего преступники одержимы жаждой быть упущенными из виду, свободными, продолжать жить прежней жизнью и не калечить себя позором, раскрытием, всеобщим презрением и тюрьмой. Они, как гусеницы, попавшие в паутину, пытаются ползти и ползти, лишь бы как-то из нее выбраться, выкрутиться, уцелеть и жить дальше. Чаще всего эти люди держат себя в руках и кажутся спокойными, но чувствуется, что у них внутри бьет ключом жизнь и жажда свободы. Но здесь оказался совсем другой случай. Один из немногих в моей практике, когда гусеница, угодившая в паутину, просто лежала в паутине и рассказывала всякие небылицы, сама не веря в них. Были у меня моменты, когда люди сдавались, едва на них слегка надавливали – и снова не то. На одного надавишь немного – расколется, на другого надавишь сильно – ничего с ним не произойдет. Я пытался надавить слегка, затем сильнее – и ничего не произошло, потому я решил больше не давить, а попытаться понять самостоятельно. Я познакомился со всеми людьми, которые имели отношение к Доре, – с ее соседями, с ее родственниками, даже с теми, кто работал с ней, познакомился со всеми вами. Я находил подсказки, вы сами мне их давали, некоторые из вас даже не понимали, как порой ценно было то, что сказано походя. И шаг за шагом я приближался к правде. Я следил какое-то время за каждым из вас, я работал не один, мне помогали другие. Куда вы ходите, какие у вас увлечения, с кем вы встречаетесь, какие у вас связи, где покупаете молоко и хлеб – мне важно было все. И я нашел один очень важный ключ, оставленный Дорой.

Теперь, когда я собрал все части этого сложного пазла воедино, хочу поведать вам вашу же историю.

– Вакула не выходил из квартиры восемь дней, может быть, даже девять, запершись после похорон жены, которые он сам устраивал, и принятия всех соболезнований. Мы следили за ним. Затем наконец вышел. Первый его поход был в магазин, он купил несколько бутылок питьевой воды, два-три килограмма мяса, три бутылки молока, хлеба, несколько упаковок риса, два рулона туалетной бумаги – скромный список самого необходимого для существования. Так подумалось мне. Спустя три дня после первой вылазки из дома, примерно в два часа дня, он выбрался в кафе, которое располагалось неподалеку. Ранее мы несколько раз звонили ему в дверь – хотели, притворившись рекламными агентами, хоть мельком заглянуть внутрь. А когда он скажет, что ему ничего не нужно, попросить принести стакан воды, чтобы, пока он ходит, посмотреть хоть беглым взглядом, чисто у него или беспорядок, какие запахи в квартире, как он выглядит, будучи наедине с собой. Все это мне нужно было, чтобы утолить мое любопытство. Он не открыл дверь ни разу. Я мог и сам заявиться к нему, предварительно позвонив, но это вызвало бы подозрения – почему домой, почему не назначить встречу на нейтральной территории, в кафе, например, или у меня в кабинете? Вполне разумный и логичный вопрос. Мне было важно понять, как он существует после смерти своей жены, с которой уже давно не жил постоянно, но оставался ее мужем.

Вакула хотел что-то сказать, но Старик остановил его взглядом.

– Не нужно ничего говорить, просто выслушайте меня не перебивая. Да, у меня не было распоряжений и полномочий следить за каждым из вас в свободное от работы время и позволять заниматься этим посторонним людям, помогающим мне в деле. Но на то имелись свои причины, и вы поймете, почему я так поступил, какие цели преследовал. История, связывающая вас троих, собравшая вас сегодня в этом месте, – нечто большее, чем жестокое убийство женщины с целью ограбления. Это история четырех судеб, тесно переплетенных друг с другом. Это история грязи, доброты и подлости, великодушия и малодушия – это радуга каждой души, причастной к смерти Доры. Вы поймете, кто я, и многое для вас станет ясным, но обо всем по порядку. Наберитесь терпения. Это не разоблачение убийцы, это лишь история о каждом из вас на определенном отрезке вашего пути.

Рогнеда вдруг поняла, что не моргает, глядя в лицо Старика, не выдававшее никаких эмоций, спокойное, задумчивое.

– В кафе Вакула заказывал одно и то же каждый день. Тарелку острого супа со свининой, а на второе – говяжий гуляш с картофелем и салатом. Он молча кушал, смотрел в окно, думал о чем-то своем. Однажды мужчина, сидевший за соседним столиком, закончил трапезу и начал сморкаться в платок. Вакула перестал жевать до тех пор, пока мужчина не покинул заведение, и только потом проглотил еду. Молча посидел какое-то время и, отвлекшись на что-то в окне, продолжил обедать. Спустя несколько дней он пришел снова в то же кафе, ничего удивительного не происходило за все то время, что мои «глаза» наблюдали за ним. Он выглядел разбитым, уставшим, на его щеках был румянец, на лбу выступал пот, он чихал себе в ладони, закрываясь. А когда понял, что из носа начинает течь, достал из кармана платок, хотел машинально высморкаться, уже даже поднес его к носу, но затем неожиданно засунул обратно в карман, прикрыл нос рукой, встал с места и пошел в туалет.

– Я тогда вспомнил, как это противно, когда ты ешь, а такое ощущение, будто мужик, сидящий за соседним столом, сморкается тебе в набитый рот. Отвратительное чувство. Да, я температурил в те дни, было такое, – пробормотал Вакула, вспомнив этот момент.

– Он ел по-разному. Порой начинал трапезу так, будто ему нужно срочно бежать, затем вдруг останавливался. Смотрел в окно и почти что не шевелился. Он мог в таком состоянии просидеть от десяти до сорока пяти минут, просто уставившись на проезжающие авто. Затем оглядывался по сторонам, снова смотрел в тарелку и либо медленно доедал остывший обед, либо уходил – сразу или спустя какое-то непродолжительное время, – не притронувшись к нему. Судя по тому, что раз в два дня взрослый мужчина выкидывал маленький пакетик с мусором, в котором была пустая упаковка из-под молока, пустая бутылка из-под воды, и раз в неделю – упаковка из-под яиц, Вакула не был склонен к чревоугодничеству, по крайней мере, в этот промежуток своей жизни. У него и вправду не было долгов в банке, имелись лишь неоплаченные счета за электричество и воду за последние два месяца. За время слежки к нему приходило всего два гостя. Первый – это Рогнеда, – старик перевел вопросительный взгляд на девушку.

– Да, я приходила к нему. Но он мне не открыл.

– Вы стучали долго. Не меньше десяти минут настойчиво били кулаком в его дверь – вы знали, что он внутри. Вы были взволнованы и в конце концов заговорили с ним через дверь.

– Да, заговорила.

– Среди всего прочего вы сказали: «Лучше бы ты умер, лучше бы ты себя убил, а не ее. Я все расскажу им. Ты будешь сидеть в тюрьме».

– Да, было такое.

– Что вы хотите сейчас рассказать из того, что неизвестно мне, Рогнеда?

Старик смотрел в глаза девушки, казалось, что они – цвета глубокой ночи. Внимательно смотрел, будто уповая на то, что сейчас она может произнести что-то важное, что перевернет эту историю вверх дном.

– Ничего, он уже признался сам, как избивал жену. Он мог запросто ее убить.

– Это серьезное утверждение. У вас есть доказательства его вины?

Вакула внимательно смотрел на Старика. Рувим задумался. Рогнеда посмотрела на свои руки, прежде чем ответить, а затем снова взглянула в непроницаемые глаза Старика. Она ничего не знала о собеседнике, потому вела себя с ним деликатно, сдержанно, скромно.

– У меня нет доказательств его вины. Его бы психиатру показать. И хорошенько допросить, чтобы вывести на чистую воду. Он не все может помнить, на этом можно человека подловить.

– Допрашивали. Не только его, но и каждого из присутствующих в этой комнате – это моя работа. Кроме того, что он бил свою жену, у вас есть другие основания думать, что убийца – именно он?

– Он что-то скрывает. В нем есть нечто такое, чего я не могу объяснить, – и это меня настораживает.

– Взгляните на меня – вы обо мне практически ничего не знаете. У меня нет причин устраивать перед вами исповедь или рассказывать больше, чем этого требуют обстоятельства, собравшие нас в этой комнате. Вас не может не настораживать незнакомый человек, ход мыслей которого вам непонятен, – это я про себя. Так скажите же мне, я похож на убийцу?

– Нет. В нем что-то злое. Я это чувствую.

Вакула наконец не выдержал, ответил:

– Я перестал находить что-то омерзительно-подлое и злое в тебе, Рогнеда, и с тех пор ты для меня стала обычным человеком. Таким, как все. Если я не нравлюсь тебе, это еще не значит, что я – убийца. Ты позволяешь людям жалеть себя из-за смерти родителей, ты принимаешь их жалость, и с недавних пор я для себя осознал, что это один из видов манипуляции. Я тебя никогда не жалел, Рогнеда. Это, несомненно, великое горе, и хочется, чтобы твои родители были живы, ведь они оставили не только тебя, но и четырех пацанов, твоих старших братьев, которые защищали тебя всю свою жизнь. Никому такого не пожелаешь. Несмотря на всю трагичность вашей с ними жизни, я никогда не жалел тебя и не смотрел на тебя сквозь призму трагедии, случившейся с тобой, я смотрел на тебя исключительно сквозь призму совершенных тобой поступков. Я никого не жалею. И себя не жалею. А что толку себя жалеть, реветь, говорить: «Как же несправедлива жизнь, где же ты, Бог, почему в трудную минуту покинул меня?» Ведь после этого монолога проблемы не закончатся, с неба не упадет решение проблем, и я останусь лежать на том же холодном полу, мордой в плитку. Единственный выход из любой дыры – это молча встать, умыться и действовать, надеясь исключительно на себя одного.

Я не полагаюсь на чудо. Чудо – это огромная работа, которая не предполагает быстрого результата, когда годами пашешь ради своей цели, ночи не спишь, когда носишь в себе свое самое заветное желание, но при этом трудишься, забывая про сон, еду, женщин, близких и приятелей, не жалея себя. Вот тогда можно притянуть к себе чудо. И то оно случается не сразу, а спустя месяцы, годы. Когда как нет точного срока и даже предположений. Ты порой забываешь, что работаешь на чудо. А все эти молитвы, слезки, обвинения мира, богов, родственников, друзей, страны – бесполезная трата времени, это не решает ни одну проблему. Хотя иногда пореветь просто жизненно необходимо. Тужиться не надо, будто выдавливаешь из себя – само прорвется внезапно. Главное, не сдерживать себя и не придавать этому огромное значение, утопая в жалости к себе. Пролил какое-то количество воды, пошел, умылся, полегчало – и забыл. Никому об этом не рассказываешь. Ничего постыдного в этом нет, но и ничего важного для окружающих – тоже.

Жалость к себе – это сука, отвратительное признание себе самому в беспомощности, в бессилии. Жалость к другому – это признание со стороны чужой беспомощности и бессилия, которое не дает человеку возможности встать, набраться мужества и идти несмотря ни на что и вопреки всему. Если можешь и хочешь помочь человеку, возьми и помоги, обними его в конце концов, если этого требует ситуация и есть такое желание – порой очень нужно, чтобы нас обняли. Я обнимал Дору, она обнимала меня. И никакой жалости друг к другу мы не испытывали, это было взаимовыгодное партнерство. Лучше подумать, чем будешь полезен, чем можешь помочь человеку. А не можешь помочь – не жалей, ты не заберешь его горе. Можешь попробовать понести чужое горе какое-то время, потом выбросишь его под ноги и пойдешь со своим – с чужим горем трудно идти и дышать. Зачем оно тебе? Оно чужое. Человек сам несет свое горе. Каждый из нас несет свое. Так было, так и будет. Нося чужое горе, не облегчаешь чьей-то участи, лишь обременяешь собственную, и без того набитую тяготами. Вот почему я не попал в твои сети, Рогнеда, вот почему мы с тобой не поладили практически сразу же – я видел в тебе человека, которого не стоит жалеть, как и любого другого. Но человека, на которого стоит смотреть так, как он поступает. Как и на любого другого.

– Мне не нужна чужая жалость.

– А ты посмотри на свою жизнь со стороны – как много у тебя ангелов, охраняющих тебя от таких монстров, как я. И задумайся. Это не совет, это всего лишь ответ на твое «мне не нужна жалость». Ты считаешь меня чудовищем, но я один из немногих людей в твоей жизни, который сказал правду, касающуюся тебя в определенных обстоятельствах. Потому что я не очарован тобой и не разочарован тобой, потому что я смотрю на тебя, как на такое же чудовище, как и я сам, совершающее и черное, и белое, и цветное. Без иллюзий, без симпатий и уже без антипатий. Как на любого человека. Я больше не раб своего отвращения к тебе и своих обид на тебя.

– Я бы хотел продолжить, – сказал Старик без строгости или напора. Впрочем, извинением это тоже не прозвучало.

Вакула замолчал и посмотрел на пустое кресло, где недавно сидел Старик перед тем, как встать и поведать свою историю. Рогнеда снова опустила взгляд на свои руки. Рувим чувствовал себя лишним в этой комнате, ему казалось, что про него все забыли, и что больше о нем не будет сказано ни слова.

– Рогнеда уехала к себе домой после монолога у двери Вакулы. Она выглядела подавленной. Девушка была хорошо и опрятно одета. Она работала с девяти утра и до 14:30 в центре города, в местной газете, после обедала в кафе на соседней улице – через дорогу от работы, с 15:15 до 17:15 она посещала университет. И так день за днем. Я много времени потратил, прежде чем собрать вас в этой комнате. Это было не просто праздное любопытство или одержимость поимкой убийцы, как порой показывают в фильмах. Как бы цинично это ни прозвучало, я не испытываю жалости к жертвам, как бы жестоко они ни были убиты, я не испытываю презрения к убийцам, какими бы нечеловеческими ни были совершенные ими зверства. Я не стремлюсь к правосудию любой ценой – ценой собственной жизни, собственного времени или даже свободы. Это моя работа, за которую я получаю деньги, в которой я смог реализовать себя, стать тем, кого вы видите сейчас перед собой. Я работаю, потому что это мой выбор, и, если я завтра умру или через два года уйду на пенсию, которую все откладываю, за меня будет работать кто-то другой. Оттого, что я работаю, не уменьшится количество преступлений и не увеличится, это не зависит от меня. И я с этим сознанием живу. Это для вас ваше горе – потоп мирового масштаба, а для меня оно, как чашка кофе поутру, дело обыденное, хотя я сам – человек и прекрасно понимаю, как болезненно горе, когда оно свое.

Я начал писать восемь лет назад, мне просто захотелось однажды описать раскрытое моей командой дело об убийстве мужчины по роковой ошибке. Преступник просто перепутал человека в темноте и убил не того, кого хотел. Муж-ревнивец узнал, что у жены есть любовник, он несколько дней вынашивал план мести и в конце концов решил убрать соперника. Выследив его, когда тот возвращался с работы, он шел за ним до дома, но вдруг неожиданно отвлекся на какой-то странный звук сзади. Обернулся, убедился, что за спиной ничего подозрительного не происходит, повернулся обратно. Но так случилось, что в это время преследуемый скрылся за углом – улица не была освещена, лил дождь, – а другой человек (по роковой случайности, в таком же темном плаще, как и любовник) просто присел завязать шнурки. Убийца подошел к нему сзади, быстро ударил несколько раз ножом в спину и тут же скрылся. А спустя день он узнает, что любовник его жены жив. Он приходит к нам и признается в совершенном убийстве. Мы долго разговаривали с ним – это был простой человек, работяга. Говорящий все, что носит внутри, прямо – он рассказал мне, что ему трудно ходить, трудно дышать, и что пока он шел, чтобы сдаться, несколько раз чуть не потерял сознание. Я написал о нем рассказ. Этот рассказ был включен в мой первый сборник, где я описывал реальные ситуации, произошедшие в жизни, ничего не выдумывая. Это мое увлечение, хобби. Потому я выбрал вас героями романа, который пишу, и каждое ваше слово останется в будущей книге. Вы сами пишете мой роман, не я, зачем что-то придумывать, если можно описывать саму жизнь.

Вы не найдете себя, вернее, я спрячу каждого из вас под выдуманным именем, в другом городе, в других обстоятельствах. О вас никто никогда не узнает, даже вы не узнаете о моей книге, я не выпускаю свои книги – посылал несколько раз в издательства рукописи, мне ничего не ответили, я больше не навязывался. Их никто не читает, кроме меня и моей жены. Ваша история интересна тем, что убийца не пытался обвести меня вокруг пальца, он не считает себя самым умным – он просто не знает, что делать с этим убийством. На момент совершения убийства он, возможно, думал, что сможет жить дальше, строить новые планы, но жизнь в нем начала угасать. Он не доказывал свою невиновность, прекрасно зная, что не оставил в квартире следов, которые могли бы его выдать. Он понимал, что идея с ограблением убитой – это не гарантия его свободы. Я увидел следующее: он не знал, что делать: сдаться самому или попробовать жить дальше на свободе. И он обставил все так, чтобы у него была возможность выбора. Какое-то время убийца боялся – от него воняло страхом, как порой воняет мочой от бездомных бродяг на улице. Он часто оглядывался, когда шел по своим делам. Затем в какой-то момент эта вонь ушла, я так понял – он договорился с собой. Я давил, но он не раскалывался не потому, что сопротивлялся или перехитрил меня – он слишком хорошо все помнил, и смотрел на меня и на все происходящее равнодушно, будто со стороны, наверное, поэтому он до сих пор на свободе и сидит среди нас.

Вакула пристально посмотрел в глаза Рогнеды, а Рогнеда – в глаза Вакулы. Девушка глядела на мужчину с вызовом, скрестив руки на груди, а он смотрел на нее, не понимая, почему его жена относилась к ней, как к дочери. Эта обозленная на него тетка сама себя защитить способна, подумалось ему.

– Рогнеда ездила к юристу по поводу завещания убитой. Она интересовалась тем, сколько времени займет процесс переоформления, сколько будет стоить переоформление, какова рыночная стоимость этой квартиры, и могут ли на нее претендовать родственники убитой и ее муж.

– Я…

Рогнеда хотела что-то сказать, но Старик ее перебил.

– Да, я знаю, что вы хотите сказать. Сейчас я это озвучу сам. Получив ответы на свои вопросы, она уехала домой, по пути заехав в маникюрный салон. Там она провела чуть больше часа. Маникюр она не делала – чуть позже я узнал, что там работает ее знакомая. Предположил, что она советовалась по поводу квартиры. Через четыре дня она снова приехала к тому же юристу, но в этот раз она сказала, что хочет отказаться от права владения имуществом Доры и объяснила, что считает правильным переоформить все на ее маму. Какое-то время они с нотариусом обсуждали возможные варианты решения этой задачи.

– Человек – такой человек, – сказал про себя Вакула и улыбнулся.

Старик перевел взгляд на Рувима.

– Рувим официально нетрудоустроен. Он подрабатывал охранником в местном клубе. Три дня в неделю. Еще он связан с одной хорошо известной мне организацией, также действующей неофициально, но его контакты с ней не имеют отношения к делу. Какую роль он играл, выполняя поручения этих ребят, мне известно – ее опустим, я тоже действовал незаконно, наблюдая за всеми вами. Предполагаю, что Рувим задолжал организации немалую сумму, но это лишь мои догадки, там у меня нет ни ушей, ни глаз. А из клуба он приводит к себе домой каждый раз новую женщину. Мне очень помогли письма Доры, адресованные самой себе. Я предполагаю, что убийце о них ничего не было известно, более того, я склонен думать, что о письмах не знал до этого момента никто из присутствующих в этом зале.

– Что за письма? – спросил Вакула.

– Что в них? – Рогнеда закинула ногу на ногу.

Рувиму, казалось, был не особо интересен предмет обсуждения, он даже немного заскучал и посмотрел на часы, чтобы понять, долго ли еще до рассвета.

– Я хочу кофе, чтобы не уснуть, – сказал он наконец.

– Кто еще будет кофе? – спросил Старик.

– Я, пожалуй, – решил Вакула.

– Тоже буду, – ответила Рогнеда.

Пока Старик заваривал кофе в другой комнате, обстановка в зале оставалась напряженной. Никто ничего не говорил, но каждому из присутствующих было неприятно находиться здесь, среди остальных. Со Стариком было как-то спокойнее и менее тревожно.

Когда тот вернулся, все ощутили облегчение.

– На здоровье.

Старик вручил каждому белую маленькую чашечку и блюдце, два кубика сахара лежали на этом же блюдце.

– Как удивительно, деньги Дора прятала в гардеробной, их найти не составило бы труда грабителю или любому постороннему человеку, который задался бы такой целью. А свои личные записи она хранила в матрасе. Расстегиваешь чехол, снимаешь его и находишь тоненькую тетрадку, лежащую под матрасом. Я подумал, что, если она, живя одна, прячет свои записи в надежном, как ей казалось, месте, значит, ей есть, что скрывать от того, кто, приходя к ней, чувствует себя в ее квартире как дома. Кто может свободно трогать ее вещи без разрешения. Это вполне логично.

Рогнеда все время наблюдала за лицом Старика, в какой-то момент она перевела взгляд на Вакулу. Мужчина заметил это боковым зрением, но не подал виду.

– Там много об одиночестве. Дора не писала прямым текстом, что ей одиноко, но она писала про оловянную женщину, бегущую домой из одного ада, чтобы окунуться в другой, запрещая себе фантазировать, мечтать, вспоминать третий ад. Среди всего прочего она говорила про взгляд своего любовника, за который ей было стыдно, когда она оставалась наедине с собой. Говорила про несправедливость матери, любящей младшую сестру больше, чем ее – Доре не хватало материнской любви. И она выдвинула предположение, что в своем муже она отыскала, помимо боли, которая была ей так близка и ценна, еще и свою мать. Она решила, что они ладили только потому, что были схожи. Благодаря этим записям я многое понял. Дора описывала свои побеги к любовнику, сравнивая их с произведением Оскара Уайльда «Сфинкс без загадки», где героиня снимала простенькую квартирку, чтобы спрятаться, почувствовав себя другим человеком – человеком, имеющим тайны. Дора прибегала к любовнику иной женщиной, раскрываясь совершенно в новой роли. Там она чувствовала себя желанной, о ней заботились, ей говорили добрые слова и гладили, как кошку. Там интересовались, что она чувствует и как она хочет, чтобы ее партнер раскрылся сексуально – там говорили больше о ней, чем о себе. Это была ее тайна – ее маленькая жизнь вдали от обыденности, мужа, неприятностей.

Она поначалу обвиняла себя в измене, затем все рассказала мужу и начала воспринимать это не как измену, а как побег. Она не понимала, почему ни она, ни ее муж до сих пор не подали на развод, почему они так держатся друг за друга. Дора полагала, что однажды ей удастся сбежать насовсем, но не к любовнику – в нем женщина не нашла своего будущего мужа. С этим мужчиной она не могла долго находиться, его было слишком много и мало одновременно, так она описывала. С ним было хорошо один час, а после становилось неуютно. Когда все задуманное произошло и начинались поцелуи просто так, а не ведущие к сексуальной близости – они ей были неприятны. И тогда Дора чаще всего принимала душ, одевалась и ехала на трамвае домой. Все разговоры и беседы по душам зачастую происходили до секса. Дора описывала эту связь как маленькую приятную тайну и несущественный побег. Она не хотела выходить замуж за своего любовника, порой она выслушивала его истории, но сама почти не стремилась что-то узнать о нем. Чаще всего говорила она – жаловалась. Находила у него поддержку и утешение.

О своем муже Дора писала как о чудовище, на которое посмотришь на улице в толпе – и никогда не скажешь, что идет монстр. Ведь у него большие, светлые и добрые глаза. Она писала, что не смогла бы полюбить хорошего человека, ее всегда привлекали монстры. Дора много писала о ваших с ней отношениях, Вакула. Незадолго до смерти упомянула, что хотела бы, чтобы у ее мужа хватило смелости разорвать железные прутья в камере, в которой они заточили друг друга, чтобы у него хватило мужества сбежать на волю, освободиться самому и спустя время освободить ее своим побегом. Написав это, она добавила, что никогда не скажет этого ему в лицо, потому что насколько сильно она этого желает, настолько же сильно ей не хочется, чтобы это произошло. От этой мысли ей становилось страшно. Я знал, кто убийца, еще до того, как нашел эту тетрадь. Убийца, на мой взгляд, догадывался, что я знаю, но не понимал, почему я сначала схватил его за рукав, а затем отпустил, не пытаясь докопаться до сути. Я не отпустил, я лишь пошел другой дорогой. Дора писала, кого следует винить в ее смерти: в случае умышленного убийства – мужа, так как он способен на это. В случае самоубийства – мужа, но еще мать и сестру.

– Как странно, – сказал про себя Вакула. – В случае самоубийства винить тех, кто причинил ей боль.

– Что ты находишь в этом странного? – обратился к нему Старик.

– Я недавно думал об этом – она правильно написала, ей не хватило мужества, чтобы сбежать. Зачастую, когда такое происходит, начинаешь винить всех. Ведь если бы Доре хватило мужества уйти от меня и начать новую жизнь, если бы ей хватило мужества простить мать и сестру, не виня их за то, кто они есть и кем они не хотят быть, то, может, и не было бы у нее подобных мыслей. «В случае самоубийства винить…» Если бы у меня хватило смелости уйти от нее, нет, сбежать без оглядки и, несмотря на все просьбы приехать, просто пойти дальше и строить свою жизнь, то не случилось бы убийства.

В зале наступила тишина.

– Я убил Дору тремя ударами в живот. Никогда до этого не убивал людей и даже не подозревал, что после осознания того, что ты сделал, закладывает уши, как в самолете во время взлета, начинают градом литься слезы, а руки дрожат настолько сильно, что нож падает сам. Я ударил ее в живот три раза и понял, что время назад не отмотать, что все это – не страшный сон и проснуться не удастся. Меня охватил дичайший ужас от осознания того, что моя жена лежит на полу, ее белая рубашка в области живота становится темно-вишневой. Что ненависть всего мира обрушилась на меня в одночасье. Что ее не поднять на ноги, не сказать: «Все это шутка. Я пошутил, извини, сейчас ухожу». Мне даже в голову не пришла мысль вызвать «Скорую помощь», позвонить, ведь, может быть, она еще была жива, просто в отключке. Я даже не измерил пульс, не послушал, стучит ли сердце. Я ударил ее ножом в порыве злости – она в очередной раз крикнула мне, что я не мужчина, оскорбила мою семью, которая такая же, как и я. Сказала, что, воспитав такого урода, родители должны взять на себя ответственность за поступки этого урода. Ее злило, что родители не хотели брать на себя ответственность за мои дела, и вместо того, чтобы ее поддержать, говорили: «Ваша жизнь – это ваше личное дело, если плохо – разводитесь. Не трахайте мозги нам и друг другу». Я знал, что однажды это случится, я этого боялся. Мне не хотелось проводить несколько десятков лет в тюрьме с собой и с тем, что я сделал.

Рогнеда плакала, закрыв лицо руками. Рувим подсел к ней ближе и обнял девушку, глядя в глаза Старику, который внимательно слушал убийцу. Даже сейчас, в момент признания, лицо Старика не выражало никаких эмоций. Ни презрения, ни удивления, ни понимания.

– Ты сгниешь в тюрьме. Вызывайте полицию, – сказала Рогнеда.

– Да. Чего вы ждете? – поддержал ее защитник, Рувим.

Никто не удивился, что убийца – Вакула. Но эти двое, поддерживающие друг друга, переменились в лице и вместо облегчения почувствовали какую-то тяжесть внутри.

– Мы дослушаем его, а после этого он поедет со мной и напишет признание, – неторопливо произнес Старик. – Узел еще не распутан. Он должен его распутать до конца.

– Я прилег к ней, обнял ее. Страх, чувство вины, раскаяние… я лежал рядом с Дорой и все время просил прощения за то, что ее убил. В какой-то момент я даже впустил в себя мысль, что все это сон и я скоро проснусь. Но после того как я постирал свою рубашку, чтобы на ней не осталось пятен крови, после того как вымыл всю квартиру, чтобы не было следов моего присутствия, я почти что пришел в себя. И когда зазвонил ее телефон, я отчетливо осознал, что за окном настоящая жизнь. Я не очень понимал методы поиска преступника, я был далек от детективов. Мне пришло в голову, что нужно отмыть квартиру, взять деньги, украшения и убедить себя в том, что я – не убийца и что я поглощен горем. С последним не возникло никаких трудностей, я действительно был поглощен горем. Убить ее собственными руками – это было не меньшее горе, чем обнаружить ее убитой, может быть, даже большее. До этого дня, когда я слышал про убийства, в голове всплывал сюжет: человек отнял жизнь у другого, человек сел в тюрьму, человек вышел на свободу и продолжил жить – как порой бывают обманчивы наши предположения.

Я не понимал, для чего мне нужна свобода. И я не понимал, для чего мне нужно признаваться в убийстве. Если бы я мог понять хотя бы одно, я был бы более уверен в своих дальнейших действиях, а получилось – я застрял между первым и вторым. У меня не имелось алиби. Несмотря на уборку, в квартире было полно моих отпечатков. А мне требовалось алиби, я был ее мужем. Отпечатки мужа по всей квартире жены – вот и весь ответ. Я был человеком, убитым горем. И, конечно, я знал, что вы меня подозреваете, Старик, даже больше скажу – когда картинка перед глазами, как я лежу возле нее на полу, исчезала, а я в это время находился рядом с вами, я начинал испытывать страх. Я дрожал, мне было холодно – мерзкое ощущение холода, ощущение страха перед неизбежным разоблачением. Ощущение презрения, злости, ненависти в ваших глазах и глазах всего мира, ощущение боли, даже физической. Мне казалось, что любой вправе подойти ко мне и швырнуть в меня стеклянную бутылку, камень или ударить кулаком, ногой. Я дрожал так сильно, что порой эта дрожь становилась заметна, я говорил, что мне плохо, что после случившегося мне нужен покой и уединение, я уходил, вы были не против.

– Ты не знал, что убийца порой живет, оглядываясь, везде и повсюду – не пришли ли за ним? Не говорит ли человек, стоящий в двух шагах от него, шепотом о нем же? Нет ли заговора вокруг, быть может, все притворяются, что заняты собой и своими проблемами, а сами все знают и нарочно доставляют мучения тем, что следят, преследуют, дышат в спину. Даже спустя несколько десятков лет после выхода из тюрьмы некоторые убийцы то и дело оглядываются. Это свойственно определенному типу личности.

Старик медленно расхаживал по кругу, глядя себе под ноги.

– Сейчас кажется, что больше нечего распутывать, все уже распутано. Все понятно. Конец. Но это не совсем так. Есть кое-что еще.

Старик удалился в другую комнату и почти сразу же вернулся обратно, держа в руках тоненькую тетрадку. Он открыл ее, его глаза бегали, торопливо изучая содержимое, он переворачивал страницу за страницей и в какой-то момент перевел взгляд на Вакулу.

– Сейчас я прочту последнюю запись Доры. За день до убийства. Эта информация очень важна для меня и, возможно, для каждого из вас.

Старик сел в кресло, посмотрел на часы – уже половина пятого. «Скоро наступит рассвет, – подумал он, – нужно все закончить, вернуться домой и попросить жену приготовить запеченную в духовке рыбу». Старику неожиданно захотелось запеченной в лимонном соку рыбы. Мужчина начал читать:

– Рогнеда снова плачет, маленькая моя. Жаль, что я не родилась мужчиной, возможно, я бы стала хорошим мужем для нее – не только мужем, но еще и другом, мамой, папой и любовником. Почему не найдется человека, который оторвет голову этому ублюдку, не тратящему на нее деньги, доводящему ее до слез? Или мне, слабой бабе, это нужно сделать в конце концов? Ей не везет с мужчинами так же, как и мне. В самых страшных кошмарах я представляла себе измену моего мужа с ней. Мне больно за нее, каждый день я ношу в себе боль за нее. Если еще и Вакула скажет что-то плохое про нее, мне кажется, я смогу уже не только облить кипятком, я смогу и убить его, взяв ножницы с тумбочки. Я уже смотрела на эти ножницы однажды. Если он так просто берет и сжимает мое горло, будто я самый главный враг в его жизни, если он позволяет себе превращаться в чудовище со страшными, не своими глазищами, которые он, возможно, не видел в зеркале ни разу, которые, может быть, видела только я, когда он поднимал на меня руку, крича мне в лицо… то и я могу себе позволить стать чудовищем!!! Рогнеда сказала, чтобы я уничтожила его морально, если не могу причинить физическую боль в ответ, сделала бы так, чтобы он страдал, сильно страдал. Ударила словом так больно, чтобы он дрожал. Ничтожество должно знать, что оно – ничтожество. Но ничтожество вместо того, чтобы признать, что оно ничтожество, делает больно тому, кто его уличил. Мне нужно сбежать от него раз и навсегда. Дорогая моя, дай сама себе силушки выбраться из этого ада и начать все с чистого листа. Может быть, не нужно ничего говорить – просто продать свою квартиру и уехать подальше. Куда угодно, лишь бы из этого города. Работу найду в любом другом месте. Я смелая девочка. Я в своей жизни совершала много смелых поступков…

Старик замолчал. Он посмотрел в глаза Вакулы, затем перевел взгляд на Рогнеду.

– Спустя день после этой записи случилось убийство. Так вышло, что каждый из вас…

Он не успел закончить свою речь, Вакула вскочил на ноги и крикнул Рогнеде:

– Ну, ты и сука! Подталкивала ее.

– Я не брала в руки нож и не убивала своего лучшего друга, мерзкое ты создание… Не перекладывай ответственность на других за свой поступок. Гнить тебе в тюрьме, не выйти тебе живым из нее!

Старик перебил девушку:

– Я закончу, – сказал он строгим голосом. Ему было неприятно, что его перебивают, и эти словесные перепалки, не ведущие ни к чему, казались ему бессмысленными, пустыми и совсем неинтересными.

Девушка замолчала, Вакула хотел что-то сказать, но Старик посмотрел на него странным, неприятным взглядом. В нем не было злости или строгости, но этот взгляд проникал внутрь. Этот взгляд кусал. Мужчина отвел глаза и сел на свое место.

– Каждый из вас, сознательно или бессознательно, своими действиями, бездействием или словами творит свою жизнь и отчасти влияет на жизнь своего ближнего. Я не судья, я не обвинитель, я не адвокат, и не мне говорить, что есть плохо, а что есть хорошо. Вы совершаете поступки и несете ответственность за совершенное. Вы платите за все, что делаете. Я за вас не плачу. Я лишь пишу новую книгу, в которой четыре главных героя, их объединяет горе – убитая девушка. Вакула понесет ответственность за совершенное им убийство. Он проведет в тюрьме многие годы, которые ему никто не вернет. Отчасти поможет чистосердечное признание, его раскаяние, возможно, тронет сердца присутствующих в зале суда. Некоторые люди смогут выслушать его и что-то для себя понять, другие – нет. Он будет засыпать и просыпаться с убийством столько, сколько ему это нужно. Мне не жалко его, у меня нет презрения к нему или злости, он сам – вершитель своей судьбы. Он два раза сделал выбор. Первый раз – убив свою жену. Второй– признавшись в убийстве. Со временем ему, конечно, станет немного легче, но не знаю, будет ли когда-нибудь совсем легко.

Вакула, который держался все это время, чтобы не показать себя слабым, сражался с самим собой и со всеми присутствующими в этом зале, неожиданно для себя заплакал. Он не контролировал этого. Слезы потекли сами. Он закрыл глаза руками и начал злиться, что в такой момент проявил слабость.

– Я больше не раб, – произнес он тихо. – Я больше не раб. Я все рассказал, я больше не боюсь. Эта вода – не от страха, я не знаю, почему выходит эта вода. Я готов посмотреть в глаза каждому из вас, не прячась больше за тем, кем я был, пока не совершил убийство. Я могу посмотреть в глаза всем вам, будучи убийцей. Бейте, рвите меня, плюйте на меня, убивайте меня – я больше не боюсь. Я больше не раб!

Рогнеда и Рувим поднялись со своих мест и молча покинули зал. Старик не стал их останавливать или что-то говорить им вслед, он понимал, что все закончено и нет больше смысла их задерживать.

– Бейте меня, ненавидьте меня, выбивайте мне зубы, душите меня. Я вас больше не боюсь. Я никого не боюсь, я не раб, я свободный человек. Это я ее убил.

Старик молча смотрел на Вакулу какое-то время. А затем, когда тот вытер руками слезы, сопли и взглянул на него своими красными убитыми глазами, наконец сказал:

– Напиши откровение и дай ему название «Я не хочу убивать. Признание человека, совершившего убийство». Если не сможешь сам, расскажи мне свою историю от начала и до конца, я напишу за тебя. Не знаю, издадут ее или нет, но попробовать предложить ее издателям все же стоит, ведь тема жизненная. Там, в тюрьме, чтобы выжить, нужна цель. Это – хорошая цель.

– Я попробую не сдохнуть в тюрьме.

– Тогда поставь перед собой цель не сдохнуть. Не оправдывайся ни перед кем из тех, кто будет отбывать наказание вместе с тобой. У каждого из них достаточно своего горя, за которое они перед тобой оправдываться не станут. Никому не лги, ничего и никого не бойся и имей всегда цель. Возможно, ты выживешь и выйдешь на свободу. А сейчас сходи умойся, я тебя подожду. Может, напоследок… будешь кофе, чай?

– Я был хотел выпить чаю с лимоном. Есть?

– Да, я сейчас сделаю. Туалет по коридору направо.

– Благодарю.

Старик поставил кипятиться воду в чайнике, а сам подумал: «Может, еще предложить печенья к чаю? Может, мне позвонить ей… Спустя столько лет набраться мужества и позвонить, чтобы узнать все то, чего я так и не узнаю, подохнув однажды. Я никогда не видел своих внуков. Что мне им сказать, они, возможно, даже не знают обо мне. Я бы мог сказать, что, помимо общения с преступниками, я еще пишу книги. Думаю, хороший предлог завести разговор».

Убийца пил чай с лимоном, сидя в полной тишине. Старик тоже пил чай, но без лимона. Кушал печенье и думал о своем. Он не торопил своего собеседника.

Старик посещал Вакулу время от времени. Это были короткие встречи. Мужчина передавал Старику свои записи и говорил, что у него все в порядке, что пока цель есть, он жив.