Художественное оформление: Редакция Eksmo Digital (RED)

В разгар хмурой воспалённой весны случилось Антону по казённой надобности оказаться в районе Смоленской. Уж года два не заглядывал в эти края — околонаучный быт закрутил своей ненавязчивостью.

Вокруг с озабоченными лицами снуёт служивый люд, сталинская высотка МИД подпирает шпилем нависшую рвань облаков, у знаменитого гастронома колышется удавом очередь с котомками наперевес.

Он кинул озабоченный взгляд на часы над аркой:

«Начало шестого, вопрос с зарубежной командировкой решился неожиданно скоро. У Иры, как нарочно, в поликлинике вторая смена. Прошвырнуться, что ль по старинке зигзагом по Арбату, убить время».

Накрытые столы крикливо крашенных матрёшек — мал, мала меньше, вернисаж потёртых бородачей, малюющих прохожих на заказ, поодаль у театра — стайка студентов суриковского с жанровыми зарисовками: настроение схвачено — блеск! Интересно, куда эти таланты потом пропадают, глаз замыливается?

Нахохлившись воробьишкой, Антон ускорил шаг на пронизывающем до костей мартовском ветру. В витринах окрестных магазинчиков призывно мерцает хрусталь, чашечки фарфоровые — наследие великой войны. Он подошёл и вгляделся: за парой позеленевших вычурных канделябров блеснули потёртые золочёные переплёты.

«Брокгауз и Эфрон с „ятями“ здесь к чему? Власть за семьдесят лет интеллигенцию из арбатских переулков повыкорчевала»…

Он прошел еще квартал и свернул в переулок. На пятачке возле «Жигулей», где раньше кипело и бурлило, не было ни единой живой души!

«Угар борьбы с алкоголизмом и сюда докатился — сообразил Антон. — А как-то осенним вечером мёрзли вдвоём с Иришкой больше часа. Бочкового пива попробовать захотела»…

Внутри уныло: пенный напиток только в бутылках — не вполне свежий и лимитирован. Пока подадут, пойти, привести себя в порядок.

Знаменитая стенка по-прежнему вся в надписях, будто рейхстаг после взятия Берлина. А что там над самой головой? — целое послание:

«Кузьминский! Который год ищем тебя в списках нобелевских лауреатов! Долго ещё ждать? — Одноклассники, 86-й год».

И рядом медальный профиль, — похож, только нос, пожалуй, чересчур вздёрнут! Сейчас 88-й, время летит. А он совсем закопался …

Начало июня, над городом грозы погуливают, словно напоминая: пора думать об отпуске. А загранкомандировка всё откладывается без объяснения причин. Антон было, совсем ждать перестал — ничего страшного, жил же столько лет невыездным — и вдруг, в одночасье, дождался. Цейтнот, за оставшиеся сутки необходимо тыщу дел переделать, а тут ещё секретарша шефа пальнула вдогонку:

— На одну минутку заскочите в первый отдел!

Вздохнув, Антон подчинился.

Неприметный аппендикс в конце этажа, обитая казённая дверь, рядом оконце забрано решёткой:

— Автобиографию напишите подробнее, — пожилая сотрудница протянула чистый бланк.

Он чуть не присел, да на тренированных поджилках удержался, не подав вида. Интересно, что разумеется под этим «подробнее»? И что ей, мымре ещё надо? Змея подколодная! Куснула в нужное место в нужное время, которого в обрез! Но объяснять — себе дороже!

Итак:

«Кузьминский Антон Ильич, возраст 40 лет, родился в 48-м, в 65-ом окончил школу и поступил в Московский физико-технический институт; прописан по адресу.… И дальше — сплошная проза: в штате НИИ АН с осени 71-го, где пройден по флажкам путь от младшего научного сотрудника до заведующего сектором, в 77-ом защитил диссертацию …

Антон перечитал и хмыкнул: выглядит гладко и пристойно, а на самом деле все годы как на санках по ледяным горкам, не туда вираж заложил и.…

Но эти подробности к делу не пришьёшь.

Теперь родственники: жена — Боярова Ирина Викторовна, 46 г.р., врач-терапевт. Её сын от первого брака Бояров Виталий Константинович 21 год, студент IV курса. Моя мать — Кузьминская Елизавета Антоновна, из служащих, умерла в 64-ом. Отец: Фомин Илья Артемьевич, из рабочих, в настоящее время — начальник цеха. Отец Виталия — Константин,…чёрт, забыл, как по батюшке?»

Пришлось звонить Ире на работу:

— Николаевич, — подсказала она. — 41 г.р., заведует сан. частью в Черёмушках, прописан со мной и Виталиком, разведён, проживает у родителей на Таганке.

— Кошмар, прописан со мной! Вот Константин — самая весомая подробность. Готово! — с облегчением вздохнул Антон, ставя точку.

На часах начало двенадцатого, на совещание уже не успевал.

«Отдам лучше „подробности“, пусть заглохнет навеки. А тогда уж — бегом за загранпаспортом».

Сотрудница взяла испещренный едва ли не построчными иероглифами бланк и стала внимательно изучать написанное. Её глаза за толстыми линзами в старомодной роговой оправе выглядели неестественно выпученными. Зрачки, не спеша, буравили строку за строкой.

«А ведь знает, старая мымра, что завтра уезжаю, — с раздражением думал Антон, — ищет, к чему прицепиться?»

— С какого года вы постоянно прописаны в Москве? — вдруг вопросила она, да ещё тоном следователя.

Невольно вздрогнув, Антон не сразу вспомнил, замявшись:

— А это так важно?

— В анкете не отражено, при каких обстоятельствах. Уточните, пожалуйста.

Повисла тягостная пауза.

— За давностью лет позабылось уже, — промямлил Антон.

Сейчас, по клятвенным заверениям одного знатока в курилке, последует сцена: попросят пройти к начальнику, а там — куратор с Лубянки. И намекнув на гражданский долг, предложат по возвращению отчёт о командировке предоставить.…

На казенном столе с инвентарным номером тихонько заверещал старенький аппарат без диска.

— Хорошо, я поняла, — выслушав указание, бесстрастно ответила мымра и, глянув в то ли потерянное, то ли отсутствующее лицо Антона, неожиданно как-то обмякла. Линзы очков запотели, и она стала протирать их фланелькой:

— Это не срочно. Только не забудьте до осени.

«Какое счастье! Удовлетворилась! И сразу стала похожа на человека! — с облегчением подумал он, спускаясь во внутренний двор, — а то уж, бог знает, что померещилось». Хорошо, конечно, воочию поглядеть, как живут в Европах. Но именно сейчас долгожданная командировка явно не ко времени! На следующей неделе в Новосибирске открывается конференция, американцев обещали впервые привезти. Хотел выступить с докладом, засветиться, так сказать. Теперь за него это сделает Олег Степаныч или, того хуже, Виктора пошлёт. А тот до сих пор перед каждым маломальским именем робеет, словно только вчера оперившийся юнец. Смешно — мужику за 40, кандидат наук. Нехорошо так про друга думать, но ведь опять будем выглядеть «мальчиками для битья».

Шеф встретился в проходной с Ленинского.

— Совещание откладывается, — сразу огорошил он. — В Новосибирске ограничимся кратким стендовым сообщением. И «Спецприбор» до осени подождёт. Постарайся организовать в Польше компьютер поновее. Мне обещали пакет программ. Когда вернёшься, быстренько протестируете оптику пушки. Не хочется мухобойщиной заниматься, но железо без счёта уже не котируется.

Вот так: Степаныч, как всегда на самом острие современной науки!

Антон неспешно двинулся к остановке и, не дойдя десяток метров, застыл в нерешительности. Понуро поджав усы, троллейбусы гуськом выстроились у кромки проспекта. Их распахнутые двери словно извинялись перед снующими пассажирами. Обрыв на линии? Поколебавшись, Антон решительно зашагал вдоль чугунной решётки институтского забора.

Под ногами расстилался бело-дымчатый ковёр. Шеренги тополей принарядились в седые букли. Лёгкое дуновение — и закружило облачко из невесомых пушинок. Одной, особо настырной, удалось-таки проскользнуть в нос. Он невольно чихнул: «Обидно, за прошедшие годы статей накропали предостаточно, а всё как тополиный пух — докторскую не свяжешь! То ли дело, работающая установка с актом внедрения».

Навстречу, не разбирая дороги, неслось юное создание на роликах. Антон инстинктивно отшатнулся в сторону.

— Боитесь!

— Боюсь, что не удержу! — шутливо развёл он руками.

Девица в ответ победно хмыкнула и покатила дальше.

«Какое милое лицо! Вот бы её на место мымры! Почему мымра смягчилась — ясно. Допуск по всей форме необходим только „Спецприбору“. Закрытый ящик, даже зубастым реформаторам не дотянуться! С другой стороны, собственные планы насмарку и перед Сашулей неудобно — наобещал однокашнику с три короба».

Он ещё раз, задним числом, подивился коллизиям бытия. Они, Антон и Сашуля, лет 15 не поддерживали отношений, а тут по весне, на большом московском семинаре его одесская фамилия в списках заприметилась. Огляделся — сам с волосами до плеч и шкиперской бородкой покуривает на галёрке. Сашуля встрече обрадовался и сразу стал жаловаться:

— Железа и машинного счёта горы наваяли, а толком ничего не работает. Помоги разобраться, докторская застопорилась. А я в обмен любой акт внедрения через дирекцию протолкну.

Как время всё переиначивает. В общаге Антон ему в рот смотрел. Ещё бы! знакомый старшекурсник и уже почти готовый физик-теоретик: в группу к Гинзбургу экзамен сдал. Вдобавок, добрейший парень и ходок! Другие на Пльзень в парке Горького набеги совершали, а он всё, что отец-полковник присылал, тратил на женский пол. Не на промокашек каких: девицы — в самом соку, к тому же, образованные! И вдруг на последнем курсе заклинило:

«Ах, Надя, Наденька! Мне б за двугривенный, в любую сторону твоей души!». Вчерашняя школьница, только-только в институт поступила и сразу — под венец. Казалось, Сашуля вытащил счастливый билет: единственная дочь у папы с мамой, квартирка в сталинском доме за Савёловским, рыжий ирландский сеттер Милорд. Подходит диплом, а на распределении сообщают — лишён допуска. За что, про что — без объяснений. Шок! И тут тесть, с виду такой скромняга — лет под 50, а всё в кандидатах ходит, возьми да и вмешайся. Оказалось, тишайший кандидат — лауреат Ленинской премии, зам. директора «Спецнииприбор». По молодости вместе с женой участвовали в атомном проекте, она лейкемию заработала. И вот теперь, из года в год он с женой на руках по госпиталям и санаториям мыкается. Не до докторской ему…

Особисты в струнку вытянулись, дело достали и разобрались. Смех и грех! В общаге сосед по комнате про их вольнодумство да анекдоты о Никите с Брежневым постукивал. А рядом сотоварищ, известный позже диссидент-отказник в щёлочку забился и ни сном, ни духом в ожидании своего часа. Лес рубят — щепки летят: в щепки попал жизнелюб Сашуля. Место заштатного преподавателя физики, максимум, светило после этой истории. И тут: не сложилось счастье, да несчастье подмогло! Тесть под личное поручительство, к себе в институт устроил парня, и через годик-другой Сашуля в важнющего учёного превратился. Когда изредка виделись, небрежно вещал через губу:

— Считаю на большой машине с персональным программистом, вашу сургучно-веревочную науку давно переплюнули.

Потом, когда им родители на окраине квартиру купили, вовсе исчез.

Незаметно подступила Гагаринская площадь с неизбежной толчеёй в фирменных магазинах. Антон вприпрыжку перебежал на другую сторону проспекта и по привычке зашёл в известный гастроном. Мысли вернулись к предстоящей поездке:

«Что-нибудь из спиртного прихватить в дорогу»…

Президиум АН располагался за Нескучным садом.

— За границу в первый раз едете? Синий служебный паспорт, билет до Варшавы, командировочные в польских злотых.…

— Опять год насмарку, — жаловался он Ирине вечером. — Сейчас командировка, затем компьютер налаживать и всё заново пересчитывать, там отпуск, а осенью вообще неизвестно, что будет?

— Может, ещё образуется? — успокаивающе заметила жена.

— Как? Акта внедрения нет. Идею после конференции растиражируют, теоретики напишут пару-тройку статей, и защищать будет нечего. В Черноголовке пекут докторские, как блины, и за рубеж преподавать едут. А нам тут в 40 лет остаётся гайки крутить.

«Понеслось, — мелькнула тоскливая мысль у Ирины. — Сейчас начнётся — семиты, антисемиты. Так надоело! За последние пару лет даже физики резко поглупели в своём меркантилизме. Перестройка, что ли, действует? Помнится, в молодости вокруг сплошное пижонство: главное — наука, кандидатская успеется! Сейчас: уже сорок, а ты ещё не доктор — как укор! Словно вицмундир статского советника или Анну на шею примеривают. В первый раз в жизни за рубеж выпустили, а на уме только одно»…

Она поднялась и пошла, собирать чемодан.

— Совсем забыл, — засеменил следом Антон, меняя тему разговора. — Ты кофе купила? Мне завтра с утра нужно ещё заскочить в «Кинолюбитель». Збышек за «Зенит» обещал заплатить прилично. И набросай список тряпок с размерами.

— Не надо мне ничего, сам целым возвращайся, — буркнула Ирина, подумав про себя: «Хоть бы сегодня пораньше лёг, ведь две недели один будет. Жена я, или кто? Жена, только среднего рода. А потом — претензии».

Оставшиеся сутки пролетели в обоюдных колкостях. Всё валилось из рук. Только на перроне, разглядев международный вагон и вежливую проводницу в новенькой форме, Антон приободрился. Ира с мокрыми глазами несмело чмокнула мужа на прощанье в щёку.

— Он сказал: «Поехали», — махнул ей Антон с натянутой улыбкой.

Замелькали окраины: «Хоть здесь отдохну от соцдействительности». Но идиллия длилась недолго. В поезде очнулась от летаргии орава туристов и пошло-поехало: словно птичий базар тасуется по купе.

«Невозможно объяснить соотечественникам, что для иностранных коллег ты — уважаемый доктор, да ещё из Академии Наук, и некрасиво, когда от тебя разит как из бочки, и служебный паспорт при таможенном досмотре обязывает»…

Под утро, когда попутчики угомонились, Антон вышел в коридор и уставился в открытое вагонное окно. Воздух чужбины немного отдавал горчинкой, суетливо постукивала узкая европейская колея, за окном тянулись скучно-аккуратные поля, буравя унынием душу…

— Говорят, Москва — большая деревня.

«Интересно, откуда нахватался российского провинциального трёпа варшавский бармен? Наверно, решил пошутить, узнав, что я из Москвы? — думал Антон. — А шутка вышла неуклюжей. Можно, конечно, парировать: вся Европа — одна длинная кротовая нора. Так, кажется, Наполеон говаривал? Но ведь не поймёт».

Он сидел в маленьком кафе, поглядывая вполглаза в старый польский фильм. Двухнедельная командировка подходила к концу. Завтра на поезд, а через сутки дома! Збышек попросил не отлучаться, сам же поехал за компьютером. Если деликатно, это научный обмен. Что тут особенного? Холодная война, на Русь-матушку компьютеры из первых рук не продают! Кто польский коллега на самом деле, Антон так и не разобрался. Познакомились в Москве прошлой осенью, по-русски изъясняется чисто, стажировался в Дубне. Другие поляки как поляки. Привезли братьям-славянам чемоданы заморских тряпок, в гостинице, где их поселили, устроили распродажу, и вперёд по ювелирным лавкам скупать обручальные кольца да фианиты! А этот — особняком, только раз попросил отвезти в «Кинолюбитель». Пояснил: наука наукой, а командировку окупить надо. В Варшаве цена Красногорского «Зенита» подскакивает вдвое: цейсовская оптика, механика надёжная.

Потом Антон решился, и пригласил его к себе домой, познакомил с Иришей. За бутылкой экспортной «Старки» обычный трёп: как у вас «Солидарность»?! У нас перестройка, а толку…Збышек вскользь заметил:

— Пока Германия с места не стронется, перемен в Восточной Европе и ожидать нечего!

Отряхиваясь от воспоминаний, Антон уставился в телевизор. Крутили давно канувшую в лету «Графиню Коссель». Посмотрев с минуту, он ухмыльнулся:

«Как в старину было просто: подержали годик-другой в подземелье на хлебе и воде, и вот тебе секреты фарфора на ладони»…

Мысли вернулись в привычную колею:

«Дома с тополей пух летит вовсю, а варшавские липы в поту, словно никак не справятся с грузом европейских проблем».

Да и в целом заграница эта порядком поднадоела: сутками под колпаком. Панёнки издали глазами призывно позыркивают: грешат, видно, часто и от души, а потом так же и каются! Вера здесь истовая, иногда с перебором! Мимо костёла проходил, так, одна перед дверью на колени грохнулась и в согбенной позе по ступенькам к Матке-Боске поползла. Казалось, лоб об эти истёртые давным-давно ступеньки расшибёт… Но знакомиться — боже упаси! ибо: «изменяя даже в мыслях за границей жене, ты изменяешь Родине!»

Одна из ректората, правда, сама инициативу решила проявить, но Збышек пресёк на корню:

— Опасна дама, пся крев! Из-за таких Наполеон на Россию и пошёл!

Выбор оставался невелик: экскурсии по барахолке с убогими командировочными, и кое-какая суета на кафедре. Вот уж где всё времён очаковских! …Одно приятно — в кинематографе поляки разбираются. В Варшаве любые фильмы — всех времён и народов с субтитрами на английском, крутят, что в кинотеатрах, что по телевизору.

И Антон словно дорвался, проводя всё свободное время перед экраном. Но намедни, с вечера, он всё ж отважился напоследок побродить один по улочкам старой Варшавы, посидеть где-нибудь в баре, потеряться, что ль, для польских друзей? Обыватели шарахались, делая вид, что не понимают ни по-русски, ни по-английски. До сих пор Катынь помнят и боятся? А при свете белого дня сама любезность — как же, большой русский брат! И какие все меркантильные! Иногда просто поболтать хочется, а у них вроде интима высшее откровение — что ещё в Москве купить подешевле? Правда, поляки чуть ли не единственные, кто с немцами насмерть сражался. И что?

Лента докрутилась, унесясь, подобно подогретой струе воздуха. Бармен, наполнив две рюмки «Выборовой», одну протянул Антону.

— Мне кажется, пан доктор из приличной семьи. Мой дед был прапорщиком царской армии. Давайте выпьем за ту Россию, — заговорил по-русски правильно, но с ощутимым польским акцентом.

«А мне всё кажется, а мне всё чудится, не то подпрапорщик, не то банкир», — сколько воды утекло, а у них по-прежнему две России.

Однако бармен не так уж далёк от истины. Покойная матушка, действительно из «бывших», Елизавета! Лиза. По её рассказам: прадед, Пётр Кузьминский, окончив университет, в своё время подался в деревню учить народ уму-разуму. Среди рязанских раздолий встретил тургеневскую барышню, дочь мелкопоместного дворянчика, заражённую, как и сам он, идеями народничества, и увёз её в Москву. Здесь преподавал в реальном училище. Жили по тем временам хорошо, снимали квартиру в арбатском переулке, будущий дед — Антон Кузьминский ходил в гимназию на казённый счёт. Идиллия обустроенности жизни рухнула в одночасье. Сначала П.К. внезапно скончался от «испанки» зимой 16-го. Через год — революция, переворот, окончить курс не удалось, а ещё через полтора и мать померла, голод забрал в неподвластные перу Северянина пенаты! Антон Петрович, кое-как перебиваясь, несколько лет скитался по первопрестольной. Из старых гимназических друзей кого забрали в ЧК, кто подался на Юг к белым. Голодного и оборванного юнца в истёртой гимназической шинельке с прищепками вместо пуговиц купеческая дочка Вера встретила тифозной весной 22-го на Сухаревке, пожалела, приведя к себе в Симоновскую слободу. Ну, а в 24-ом, сам бог велел, у них родилась дочка Лиза. Приспособиться к новой жизни Антону-старшему так и не удалось, вначале 30-х он всё-таки сгинул.

Но вот почти зеркальное отражение судеб: дед бармена постарше его предка всего-то на три года! После реального училища, в 15-м пошёл на фронт вольноопределяющимся, в прапорщики произвели после, когда всяк грамотей стал цениться, замещая выбитых офицеров. Весной 17-го случаем, на землях польских его контузило, соображать-то соображал, но взял и остался с одной из дочерей хозяина в доме, где скрывался от немцев. Во время очередного нашествия с Запада вся его семья с краю или с боку, помогала Армии Крайовой, сопротивлению.

Они выпили по-русски, не чокаясь, и замолчали.

— Я хочу попросить пана доктора об одолжении. Вы не могли бы узнать, что стало с родственниками моего деда в России, я дам документ, — вдруг произнёс бармен.

Отказать было неловко, Антон согласно кивнул. В дверях кафе замаячил Збышек, пора звонить в Москву: компьютер на мази!

Под сердцем ёкнуло, Ира глянула на часы — начало пятого, пора! Она поспешила из поликлиники. До дома минут десять. Сейчас должен подъехать Виталик. Сын повзрослел, стал от неё отдаляться, больше с Антоном, и вот — последний экзамен, дальше преддипломная практика. Одной подниматься в квартиру не хотелось, она присела на скамейку: напротив две девочки играли в классики, одна — особенно очаровательная, с белыми бантиками в льняных косичках и с большими серыми глазками. «Вот бы нам с Антоном такую дочку, — подумалось Ире, — а то всю жизнь вокруг одни мужики. Кого хочешь, утомит такой расклад.… И почему мы в своё время не решились на ребёнка? Конечно, сиюминутных причин с миллион: сначала Антон с диссертацией, после внезапно пришёл в движение осколок в лёгком отца. Сколько хлопот! Сам свёкор Николай Петрович в Главном Военном госпитале оперировал. Не помогло, через год отец умер-таки. Решили немного пожить для себя и закрутило»….

Прямо над душой раздался голос Виталика:

— Мама, а почему бы тебе не родить ребёнка, я знаю, и Антон хочет.

Подойдя незаметно, он уж несколько минут наблюдал за матерью и как будто считывал её мысли:

— Ты ещё такая молодая! Многие думают, ты — моя старшая сестра, а один, так сказать, дружок даже влюблён и возбухает против Антона.

Невольно улыбнувшись, Ира обернулась к сыну: не поймёшь, он всерьёз говорит или шутит? — и, молча, обняла, на глаза навернулись слёзы, значит, не так уж они друг от друга далеки.

— Я сдал последний экзамен на отлично, и меня распределили на практику к Антону в институт. Буду осваивать компьютер, который он привезёт.

«Как бы совсем на заразе этой новой не помешался, — подумала Ирина. — Другие-то в его возрасте больше о девочках мечтают».

Вдруг им послышалось, откуда-то сверху, словно комарик настойчиво пробивается телефонный звонок. Скорей всего — Варшава! Только бы успеть. Как долго и лениво тащится на шестой этаж старый лифт-пенсионер! Едва не сломав замок входной двери, Ира первой вбежала в квартиру и схватила трубку с аппарата…

Голос бывшего мужа Константина она узнала не сразу. Будто выдыхающийся мотор, он сообщил, что от сердечного приступа внезапно умер отец, завтра похороны и т. п., после короткой паузы попросил приехать, отдать дань памяти. Ира замялась, с минуты на минуту должен позвонить Антон. Но и отказываться было не с руки, совершенно не с руки, да и Виталик хорошо относился к деду.

— Может, успеем обернуться?

— Отец должен был сразу сообщить о случившемся, — заметил сын после паузы, — сейчас, наверняка, от нас что-то нужно… Интересно, кстати, откуда, ему известен этот номер телефона?

Слово «отец» Виталик произнёс с иронией.

«Обижен, — подумала Ира, — что ж, по-своему он прав. У Константина ненормальные отношения с сыном. Или, что важнее, у сына с отцом? Ни любви, ни, на худой конец, уважения. Уродство?»

Хлопнула оконная фрамуга. Пахнуло сырым воздухом с привкусом гари, в носу защекотало, словно вышла подышать из вагона скорого поезда, а полустанок — промозг и неухожен. С юга надвинулась грозовая туча, полнеба заполонив грязно-серыми клубами. Дымину с ТЭЦ у Канатчиковой дачи сносило на Ленинский проспект капризными срывами ветра. Ире вдруг почудился тот же тревожно щекочущий запах, что одиннадцать лет назад, в июне 77-го. Они скрывались здесь от домогательств Константина…

Тогда первым же порывом ветра вышибло стекло. Пока Антон, порезав для начала ладонь, собирал осколки, зазвонил телефон в прихожей. Решившись, она сама взяла трубку, и ныне покойный свекор неожиданно поставил точку, казалось, в неразрешимой ситуации….

Ира кинула мимолётный взгляд на себя в зеркало:

«Голова растрёпана, надо бы в парикмахерскую заглянуть, привести в порядок. Ладно, завтра уж, не на смотрины иду, — поколебавшись с секунду, решила она, распустив пучок и быстрыми движениями расчёсывая копну светлых волос. — Переодеваться не буду, подумают — впечатление хочу произвести».

В лифте чехарда событий тех дней снова напомнила о себе.

Виталик отдыхал в Бронницах, в лагере. На выходной она с Антоном поехала навестить его. Вернулись вечером, ошалевшими от духоты и пригородных автобусов, а тут истошный телефон: Константин хамски напыщенно просит оградить сына от её любовников, а также не пользоваться для встреч с ними его квартирой. Притязание взбесившегося собственника, или, на худой конец, круговая порука социума в лице соседки по площадке, что верней всего?

А поутру Иру вызвала сама зав. поликлиникой и стала уговаривать «по-хорошему» прекратить порочащую связь и подумать о своем долге перед сыном. В противном случае будут приняты меры.

Тогда-то Антон предложил, пока Виталик в лагере, уйти в отпуск, пожить в его комнате, и по возможности немедленно одолеть ЗАГС и расписаться… Противостояние длилось неделю, а уж потом её разыскал Николай Петрович. Извиняясь за сына, он попросил считать инцидент исчерпанным и поинтересовался, когда вернется внучек из Бронниц? Они с бабушкой соскучились. Откуда Н.П. узнал, где обитает невестка? Он на дух не переносил сплетен. Но, черт возьми, ведь старики не виноваты! …Ира потом общалась только с ним и изредка, по необходимости, со свекровью Софьей Михайловной. И вот все нити оборвались с покойным.

На ширь проспекта обрушился ливень. Машина перешла на черепаший ход. В кабине духота, стёкла запотели. Зелёная лампочка приёмника подмигивает, словно хочет успокоить:

«Прощенья, прощенья, прощенья проси не у меня».

Доехать бы поскорей!

Наконец, вывернули на Садовое кольцо и погрузились в темноту. Антон как-то утверждал, что ночью, когда контуры послевоенных громад у реки сливаются с темнеющим небом, Таганская площадь начинает походить на центр провинциального Егорьевска. И только, если запрокинуть голову, увидишь не обнимающий тебя звёздный купол, а греющие огоньки московских окон, и за ними всполох огней и пронзающий облака шпиль сталинской высотки. Туда, на Вшивую горку вела полутёмная улица. А в одном из домов под островерхой черепичной крышей, на самой его верхотуре застыла девушка в проёме окна. И юноша у телефонной будки под тополями, высматривающий её в ночь-полночь…

Антон — фантазёр и всё перепутал. В том 66-ом он иногда оставался ночевать на Народной у однокурсника. А Ира с Константином обитали с его родителями в Котельничском переулке. Н.П., в прошлом военный хирург, уже занимал высокий пост в Лефортовском госпитале. Из давних далей всплыла фотография покойного свёкра в военной форме с кубиками в петлицах. Хорошее открытое лицо с уловимым мальчишеским взглядом….

В 41-ом, отправив жену с трехмесячным сыном в эвакуацию, он двинулся на фронт и до лета 45-го по медсанбатам да военным госпиталям. Как и что там было — списала война, только, вернувшись уже полковником и получив назначение в столицу, Н.П. выписал к себе семью. Костя, единственный сын, пошёл по стопам отца — в медики. Мать считала, его ждёт блестящая карьера. Но с нейрохирургией, о которой он мечтал, не получилось. Какие чувства одолевали Н.П., когда после ординатуры судьба разрулила так, что сына занесло в городскую больницу? — Он дал событиям течь своим чередом. А вскоре случилось то, что и должно было случиться: молодой хирург и студентка познакомились на ночном дежурстве. Оба взахлёб читали печатавшуюся тогда повесть «Мысли и сердце», восторгались Амосовым и Клодом Бернаром и, незаметно для себя, увлеклись друг другом. В пику супруге, мельтешащей в поисках достойной партии для сына, будущий свёкор сразу одобрил выбор Кости. Возможно, что-то несбывшееся в военной молодости сыграло не последнюю роль.

И вот похороны, едва ли не второго отца родного… Всполохами молний в просвете туннеля, воспоминания будоражили оцепеневшее сознание Иры, зачёркивая друг друга.

Судьба её родителей сложилась куда проще и прозаичнее. Капитан разведроты, тяжёлораненый на излёте войны, очнувшись, увидел лицо сестрички из медсанбата. Оказалось, руки-ноги целы, правда осколок в лёгком, что ж, до свадьбы заживёт, однако возвращаться-то куда? И Надя, поставив его на ноги, отвезла к себе в Москву, в Кожухово, и родила ему двух дочек: Ира — старшая. Детство в рабочем бараке с ларями и корытами, общей уборной и кухней в конце длинного дощатого коридора. И только вначале 60-х — небольшая «хрущоба».

В год, когда познакомились с Костей, впервые широко отмечалось 20-летие Победы. Окинув их «хоромы» недоумённым взглядом, Н.П. махнул «боевые сто грамм» и заметил:

— В вас на передовой стреляли, и ножи совали, а мы в медсанбате, в белых халатиках, лишь раны зашивали, чтоб снова в пекло отправить. Я, здоровый мужик, а за войну ни разу личным оружием не воспользовался. Так иногда презирал себя за это…

Заметив, что дождь закончился, Ирина всмотрелась в ветровое стекло. Лежавшая впереди Таганская площадь, выглядела умытой барышней. Но небо над высоткой опять наливалось свинцом.

«Интересно, как теперь Софья Михайловна существовать будет, — вздохнулось напоследок. — Просуществовала, ни дня не проработав, за мужем как за каменной стеной. Всю жизнь надуманные болезни да комиссионки — высокородную даму изображала»…

Единственный год в профессорской квартире больше походил на военный. Когда родился внук, Н.П. разрешил ситуацию, подыскав для молодых недорогую «двушку» в новостройках Черёмушек. На первый взнос её родители, поднатужившись, наскребли. Отец был готов из кожи вылезти ради своей любимицы. А ещё года через три стало ясно: яблоко от яблони упало далеко — из Кости большого хирурга не выйдет. С Виталиком нянчилась Надежда Петровна, дав дочери окончить институт. Тогда-то Н.П. разом изменил им жизнь, устроив сына на административную должность в закрытую сан. часть, а невестку — в академическую поликлинику. И словно по заказу отношения между молодыми супругами резко поскучнели. На новом месте Костя сразу вступил в партию, стал делать карьеру: говорилось, чтоб стариков успокоить. Для придания себе весу отрастил усы и небольшую бородку, в поведении появилась начальственная вальяжность. Потом, ссылаясь на дела, стал периодически ночевать на стороне. Сколько времени Ира старалась не замечать, года два-три, кажется? В 73-м, не выдержав, подала на развод — серый, никчемный год.

Глухо стукнув, опустившийся лифт напомнил о себе. Она вынырнула из омута воспоминаний:

«Ехать ли на кладбище? Н.П. похоронят на престижном. Наверное, ни к чему: будут люди, до сих пор считающие её невесткой»…

Константин долго раздумывал, как построить предстоящую встречу. Несмотря на урезониванья отца, из Черёмушек он не выписывался, привыкши смолоду сидеть разом на нескольких стульях. Да и, собственно, зачем? Вдруг несуразный Антон в одночасье, как и появился, так возьмёт и исчезнет из жизни Иры? Ведь общих детей нет! Это ей божья кара за легкомыслие. Другая была бы благодарна, что в хорошую семью взяли, институт дали закончить при дитяти на руках, в престижное место устроили. А она хвостом вильнула. Правильно мать говорит: из грязи да в княжны. С другой стороны — и мать не вечная, а там, глядишь, старое вернётся? Оба нагулялись, сын взрослый, о покойной жизни пора подумать. И тут совершенно некстати дед перед смертью решил позаботиться о Виталике сам, и добился разрешения прописать внука в свою квартиру. Женушка, бывшая, что ль подсуетилась? Покойный почему-то всегда ей благоволил. Если такой же тихой сапой Виталику завещана генеральская дача, дело может принять иной оборот.

Разбирая утром бумаги отца, Константин обнаружил в ящике стола плотный конверт с надписью «Для Иры»…

Оказывается, поддавшись уговорам дражайшей супруги, Н.П. наводил об Антоне справки. В общем, ничего особенного: родился, учился, при живом отце взял зачем-то девичью фамилию матери; в голове — одна наука, типичный примак. И что в нём Ирка нашла? А вот интересный фактик: на IV курсе был несколько месяцев женат, на ком неизвестно, тогда же прописался на Ленинском проспекте.… Как он преподнёс Ирочке такое?

Дальше, сплошные сантименты военной поры, в которых толком-то не объяснялось, почему Н.П. строжайше запретил наступать на пятки сожителю Ирины. Когда-то сошлись пути у дедов, а у внуков они разбежались, квиты! Константин небрежно засунул листочки обратно в конверт: завещания средь бумаг не оказалось. Подлила масла в огонь матушка Софья Михайловна, прочитав нотацию, мол, заявит бывшая, что с совершеннолетия сыну студенту ни копейки не дал, и тебя лишат прав на собственность. Так-то, дорогой!

«Чепуха, конечно, квартиру после развода не делили. Но это подмочит мою репутацию в глазах Виталика, что, совершенно, ни к чему. Надо срочно найти Иру и чем-то расположить к себе», — решил Константина упредить события и поспешил к телефону.

В прихожей задребезжал звонок. Приехали! Придав лицу непроницаемое выражение, он пошёл открывать. В дверном проёме стояла Ира. Одна. Годы изменили её не сильно. Сам Костя заметно поистёрся, лицо в крупных морщинах, на висках залысины. Почти казённым тоном со стороны бывшей жены выразилось соболезнование от себя и Виталика, после секундной паузы она добавила, словно в порядке разъяснения:

— Сегодня сын сдал последний экзамен.

«Сейчас перейдёт к главному», — только успел подумать Константин, как вдруг Ира тихо произнесла:

— Представить невозможно, что Николая Петровича больше нет, — и заплакала.

Забыв о неприязни, и сам едва сдерживая слёзы, Константин кинулся успокаивать. И тут на него как навалилось: «Отца-то действительно больше нет, и никогда не будет! Он не услышит характерного покашливания курильщика по утрам, шутки:

„Нормально, Константин?“ во время ночных застолий вдвоём, тайком от матери. И самих застолий больше не будет! В дом пришла беда, и он с ней один на один. А виноват во всём этот примак, украв у него жену и сына».

Постепенно эмоции поулеглись, успокоилось внутри от надуманных и ненадуманных утрат, высохли слёзы. Софью Михайловну решили не беспокоить, устроившись в гостиной. Костя начал издалека — с хлопот Н.П. о прописке, скромно намекнул на свои заслуги и, показалось, невзначай затронул завещание.

«Мать, наверняка, настаивает, — подумала Ира. — Человек ещё не похоронен, а имущество считать начали. Интересно, что меня ждёт: шоу с разменом квартиры через суд или сразу разговор об отступных?»

— За хлопоты спасибо, остальное решать Виталику. Он уже взрослый. Давай по-людски обсудим после похорон, — стараясь оставаться спокойной, предложила она, поднимаясь.

Приободрённый Константин решился проводить её на улицу, помог поймать такси и сам уговорил таксиста, чтоб доставил женщину, куда скажет. Про конверт он вспомнил, когда машина уже отъехала. Ну, не гнаться же следом, пусть пока полежит! — авось ещё пригодится, есть-пить, не просит.

К заветному звонку Ирина всё равно опоздала. Виталику пришлось сконфуженно объясняться с Антоном, где, в каких краях мама? Положив трубку, тот погрузился, было, на одну минутку, в невёселые думы, но тотчас очнувшись, вопросительно ждавшему Збышеку сообщил, что внезапно умер близкий родственник.

Сочувственно вздохнув, Збышек напомнил: они с женой ждут русского брата на ужин. Намек, шутка ли, подействовали. Оставалось полчаса — успеть бы ещё, упаковаться. Однако зашевелился червячок сомнения и стал глодать изнутри. Ведь, когда с Ирой познакомились, казалось, её отношения с бывшим мужем давно выяснены. Или и вправду в народе говорят: старые чувства не ржавеют!

Октябрь 76-го. Число из памяти стёрлось, а сам день помнился хорошо. Утром в почтовом ящике письмо из редакции: статья принята, его ждут для вычитки гранок. Гора с плеч! Теперь-то он настоящий учёный и с чистой совестью может защищать диссертацию. Жаль только, поделиться не с кем! Старушки-соседки явно не поймут. Поразмыслив, Антон позвонил шефу. Тот разрешил не появляться в институте, ну, скажем, под предлогом диспансеризации. Мелочь, определившая всю его дальнейшую жизнь…

Потом, спустя время, Ирина признавалась, почему в ту последнюю неделю своего одиночества старалась приходить домой как можно позже. Причина? Опять объявился Константин, чёрт его дери! Сначала под разными соусами названивал, а дня три назад зашёл поздно вечером и попытался остаться. Словно нутром почуял: нет у неё мужчины, и после него не было никогда. Возомнил, невесть что.… Пришлось опять вызвать свою мать, чтобы пожила недельку-другую. Надо было решать, а как, собственно, решать?

В кабинете сумрак, горит одна настольная лампа. Как-то отрешённо Ирина спросила карточку, нет ли жалоб, и стала мерить давление. Этакая московская барышня «комильфо», признаёт только «своих», решил Антон. Словно прочитав его мысли, Ира подняла голову. Взгляды встретились, и в её глазах заискрились весёлые чёртики.

— Давление и пульс такие, словно вы влюблены, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Я дам таблетку, посидите спокойно.

— Моя статья принята! я сегодня получил открытку из журнала, — смутясь, признался Антон.

«Эти физики — слегка чокнутые, — невольно мелькнуло у Иры, — что-то написал, а радуется так, будто получил открытку на машину или мебельный гарнитур».

Отвечая её легковесному суждению, «чокнутый физик» вдруг продекламировал чуть срывающимся от волнения голосом:

«Вы — мать ребёнка школьнических лет, и через год муж будет генералом, но отчего на личике усталом — глухой тоски неизгладимый след? Необходим для сердца перелом: догнать, вернуть, сказать кому-то слово.…И жутко вам, что всё уже в былом, а в будущем не видно и былого»…

Изумление на лице молодой женщины перетекло капелькой ртути в детскую растерянность. Казалось, на миг она снова стала школьницей в форменном отутюженном фартучке с кружевным воротничком, готовой сию секунду расплакаться от нежданной обиды.

— Это Игорь Северянин, — сконфуженно пояснил Антон. — У нас на Физтехе генерал Туржанский любил его цитировать. В молодости Сан Саныч служил в царской армии, перед войной командовал лётным училищем, потом сидел в лагере.

Тут дверь кабинета со стуком распахнулась, и медсестра из регистратуры громко спросила:

— Ирина Павловна, ваш э… Константин Николаевич уже третий раз звонит, что ему передать?

— Нет меня, и не будет, — жестко отпарировала Ира и подумала с досадой: «Этот молодой да из ранних интеллектуал сейчас поднимется и уйдёт, а как удержать, ума не приложу?»

Повисла неловкая пауза.

«Дома неприятности, она флиртовала, чтоб отвлечься, — лихорадочно вертелось в голове Антона. — Так всё прозаично».

— А ты возвысься над прозой, — вдруг шепнул ему внутренний голос. — Вспомни слова Гёте:

«Перед умной женщиной склоняют голову, а перед красивой — колени». Она заслуживает, чтобы склонить то, и другое.

Эх, была, не была — победителей не судят:

— Это было у моря, где ажурная пена, где встречается редко городской экипаж…

Ирина вздрогнула, разом очнувшись от невесёлых дум. Дерзкий юнец, осмелившийся пошатнуть Олимп её царственного одиночества, по-прежнему сидел напротив, не отрывая завороженного взгляда. Стало даже как-то не по себе.

— Королева просила перерезать гранат…

«Господи, я могу и влюбиться, или уже влюбилась? Правда, он моложе, но всего лишь на два года. Я сейчас не в форме, а так — больше двадцати пяти не дают», — подняв голову, Ира стоически встретила ответный зовущий взгляд:

— Это было у моря, где волна бирюзова, где ажурная пена, и соната пажа…, — последняя фраза прозвучала из тумана, невесть откуда спустившегося на пятачок света подле стола, дурманного тумана, в котором Антон потерялся совершенно. Сонмы искрящихся чёртиков сразили его наповал:

«Какая необыкновенная женщина! Наверно, замужем? Такие не бывают свободными. Почему ж нет обручального кольца, поссорились?»

Словно успокаивая, что рядом свободно — дерзайте, юноша! Ирина достала кольцо из ящичка и небрежно надела на правую руку.

— Иногда ношу, чтобы не приставали, — пояснила смущённо, — а с мужем мы давно развелись…

Осторожный как царапанье кошки стук прервал ностальгические воспоминания. Вошёл запыхавшийся Збышек.

«Без четверти восемь — впереди прощальный ужин», — вздохнулось Антону.

Узнав, что у мужа всё в порядке, Ира почувствовала облегчение и одновременно крайнюю усталость. Словно в доме опять сломался лифт, и пришлось карабкаться с тяжёлыми сумками на шестой этаж.

«Прилягу на минутку», — решила она, и провалилась.

«Проходит жизнь, проходит жизнь, как ветерок по полю ржи», — в институте закончился концерт, они с Антоном бредут по проспекту.

Погода — тяжёлая, дождь со снегом, омерзительно, но расставаться не хочется. На углу телефонная будка. Ира видит себя входящей в неё, вот берёт трубку и подзывает Антона к себе. На мгновенье он застывает, как бы ни смея войти, пока, наконец, не втискивается рядом. Трубка вдруг оживает — слышен голос Константина. Она в растерянности оглядывается — Антона нет, всё вокруг залито огненно-рыжим слепящим светом… Тут Ира очнулась с тяжестью на сердце, пришибленном навалившимся чувством страха. Закатное солнце светило прямо в лицо, от спёртого с привкусом гари воздуха ломил затылок. Осторожно подняв голову, она оглянулась в испуге: привычная обстановка, Виталик за столом читает. Надо сказать, чтоб срочно комнату проветрил.

— Как пообщались? — раздался голос сына. — Сначала разрыдались на плечах друг друга, а потом он поведал, что всегда любил тебя одну…

— Тебе придётся прописаться на Таганку, перед смертью дед добился разрешения, — игнорируя колкость, ответила не дремавшая в ней мать.

Виталик озадаченно смолк. Пора собираться?

— Давай, чаю хотя бы попьём, а потом поедем в Черёмушки, — вдруг жалобно попросил сын. — Наверняка, отец не догадался? Они с бабушкой без прислуги шагу ступить не могут.

О хлебе насущном Ира совершенно позабыла. Виталик кинулся накрывать на стол.

— Мам, не возражаешь, если немного поживу у Антона? В институте можно оставаться допоздна, и вам мешать не буду. А то по ночам ждёте-ждёте, пока усну. Оставались же вы здесь, когда я был маленький.

От неожиданности она чуть не поперхнулась горячим чаем: «Вот он, век разума! И полного бесчувствия! Уже сын о моей личной жизни заботится».

— А квартира их мне не нужна. Лучше пусть отец выпишется и оставит нас в покое.

— Дурачок, потом сам спасибо скажешь, — вздохнула Ира и посмотрела на часы, потом в разъём проспекта, где, слоясь в синеватой облачной дымке, догорала рыжая вечерняя заря.

Збышеку около 35 лет, его жене Яде — 34, знакомы ещё со студенческих пор. И сейчас вместе — оба в науке, в университете, да и живут благопристойно — в коттеджном посёлке за окраиной Варшавы: на 4-х сотках — покрытый сайдингом домик с крылечком, палисадником и местом для машины. Крошечный островок мещанского счастья по-европейски.

Когда мужчины подъехали, две девочки-погодки выскочили навстречу. Старшая, тёмненькая, капля в каплю напоминала мать; младшая, почти блондинка, отцовских кровей. Интересно, кому повезёт по жизни больше? Выглянув из кухни, Ядя помахала рукой, давая знак, что гостю рады. Збышек называл всех троих «мои девочки» и не чаял в них души.

За кофе сам собой завёлся разговор о потомках русских эмигрантов в Польше, и Ядя, немного кокетничая, сообщила Антону, что в роду её матери были цыгане из России.

— Она иногда гадает, — заметил Збышек, — хотите, погадает вам?

Он с лёгкой усмешкой посмотрел на жену. Отмахнувшись, Ядя, тем не менее, взяла чашку гостя и ловким движением опрокинула в блюдце. Подождав секунд двадцать, она вернула её в прежнее положение и стала изучать застывшие узоры.

— Я вижу вас, Антон, среди женщин, — вдруг поведала Ядя.

— В гареме, — с лёгкой усмешкой добавил Збышек.

— Нет, это другие женщины. Поодаль, очень нечёткий профиль, пожилой….

— Моя мать, она давно умерла, — тихо заметил Антон. Новизна обстановки или обстоятельства Ириной отлучки сыграли роль, не поймёшь, но на какое-то мгновенье он проникся пророческим даром польской цыганки.

— Рядом, по обе стороны — пани вашего возраста…

— А пожилого мужчину с бородкой не видите? — перебил её Антон прерывающимся голосом.

— Нет, нет — отрицательно покачала головой Ядя, — в центре ещё одна, очень молодая пани, скорее всего, дочь.

— Он — примерный семьянин, и не содержит на стороне ни любовницы, ни дочери, — с деланным смехом возразил Збышек и предложил выйти на террасу. Ядя обиженно смолкла.

Некое время мужчины стояли в нерешительности.

«Збышек наверняка поделился с женой моими личными проблемами. И если это не обычный застольный розыгрыш, она нюхом цыганских предков могла ощутить нечто, витающее подле моей персоны, и захотела как-то успокоить… или предостеречь, — размышлял Антон. — Мистика и только,…однако, пора подводить итоги поездки, тактично дав понять, что научное представительство совсем не по моей части».

— Какие у вас дальнейшие планы? — вдруг спросил Збышек. — Пора переводить наше научно-техническое сотрудничество на деловые рельсы. Разработками всерьёз заинтересовались немцы. Осенью можно организовать командировку в Восточную Германию — месяца на два для начала. И денег заработаете.

Видя, что советский коллега молчит, подытожил:

— Всё официально. В сентябре приеду в Москву, и договоримся с вашим шефом окончательно.

«Ай, да Збышек! — восхитился Антон мысленно. — С виду — флегма, а сколько энергии!»

Внезапно затрепетали в ночной тиши невидимые крылья, пронёсся силуэт крупной птицы, растворившись во тьме, в перелеске заухало. Червячок сомненья стал стремительно перерастать в лавину неодолимой тоски по Ире. Стряхнув оцепенение, он пошёл прощаться. Пора! Не хотелось хлынувшей через край меланхолией омрачить радушным хозяевам остаток вечера.

Провожать Антона на вокзал под руку со Збышеком пришла и Ядя. Когда поезд тронулся, она почему-то тихо всплакнула.

Может, действительно, последовав совету сына, вплотную заняться собой? Сорок лет — бабий век! «Гуманитарные проблемы» по выражению матушки, о которых раньше Ира толком и не слыхивала, вдруг навалились снежным комом поближе к весне. Трудно, сохраняя приличную мину на лице, выносить пугающе регулярные приступы мигрени. После них всё раздражает и валится из рук. И основной раздражитель, как правило, Антон: то вернётся поздно — праздновали 23 февраля под приглядом шефа, и она, не помня себя, устраивает скандал, то…не поймешь, приревновала на 8 марта! — в первый раз, чёрт возьми, без оснований к своей подруге. Раньше размолвки заканчивались скоро и просто, но сейчас в отношениях словно выстроилась незримая стенка. Другой по праву мужа, не мудрствуя лукаво, попытался бы её сломать, а Антон оскорблённо замкнулся. Спали теперь, отвернувшись, каждый в себе…

— Давно у вас так?

— С нового года.

— А как ты?…

— Спираль уже лет пять, — вздохнула Ира.

— Да, иначе как швед под Полтавой — не захочешь, а залетишь. Какая там осторожность! От мужиков типа Антона вполоборота заводишься. Ему иной раз глянуть искоса стоит, и зуд по всему телу аж до кончиков пальцев ног! Будто любовник и взрослый младший брат одновременно, — начала наводить тень на плетень подруга-врачица. — Сколько вы уже вместе, 12 лет? Чувство новизны исчезло, надо отдохнуть друг от друга. Вдобавок у тебя кармический цикл меняется. Организм стал нуждаться в притоке новой крови. В 40 мужики уже не те — кризис среднего возраста. Во-первых — перестань предохраняться, и съездите хоть разок в отпуск порознь, — глаза Ирины округлились, — или заведи себе молодого воздыхателя как наша заведующая.

Шутка? Сама мысль, что кроме Антона, кто-то может к ней прикасаться, вызвала такое отвращение, что Ира даже поморщилась.

— Да, ничего такого! Если он возраста Виталика, будет тебя встречать где-нибудь в скверике, платонически воздыхать о высоких чувствах. А дашь разик-другой себя поцеловать, глядишь, и к мужу приревнует. Новые ощущения, переживания; как говорится, моральная измена — самая тяжёлая.

Балаболка, наплела с три короба семь вёрст до небес лесом, …но определённый резон в словах подруги отрицать нельзя. Обдумать их Ирина до конца не успела, жизнь разрулила сама: только муж отбыл за кордон и за ним словно задвинулся «железный занавес», она напрочь лишилась покоя. Пару раз, одолевая препоны, Ира дозванивалась по ночам в Варшаву, и его родной голос издалёка так грел душу, что растопил-таки под сердцем ледышку городского слежавшегося, грязного снега…

Гражданская панихида уже подходила к концу; Виталик стоял у гроба деда, рядом — отец с бабушкой. Ранее пустовавший по месяцам зал госпиталя забился до отказа докторами, медсёстрами, даже очень пожилых санитарок выделял намётанный глаз Ирины. Отдать дань её бывшему свёкру пришли многие. Николай Петрович в генеральском мундире и — в гробу. В голове не укладывалось! Главное, никогда никаких жалоб на здоровье! Считал: врачу это не пристало. Наоборот, сам интересовался самочувствием её матери. Ещё однажды добавил:

— Надо как-нибудь встретиться, поговорить.

Решили, когда Виталик сдаст сессию. И вот свиделись! Ира исподволь оглянулась: за окнами стемнело, на лица упали серые тени — видимо, вчерашняя гроза возвращается. Н.П. пережил её батюшку на 10 с лишком лет, а был постарше!..У отца в гробу было спокойное, даже счастливое лицо. Упокоился, почувствовав: любимица, наконец, счастлива в надёжных руках. …То же выражение сегодня на застывшем лице свёкра. И он дождался: внук окончил институт.

Лёгкий толчок в спину — прощание окончено, народ потянулся к выходу. Константин не настаивал, чтоб сын поехал на поминки, только попросил не затягивать с выпиской-пропиской. Виталик неожиданно без околичностей согласился, а по дороге домой заметил, что отец с бабушкой «не такие уж и плохие».

«Почувствовал себя генеральским внуком, — машинально отметила про себя Ира. — Когда-то это должно было проявиться».

Мчится по российским просторам поезд, глохнет перестук колёс в перелесках. Советские люди, кто с лицом простака, кто, попросту собравшись внутренне, без маски возвращаются из европейской жизни. Антона встречали жена, Виталик и давний приятель, явившийся за коробками с компьютером. Коробки отправятся на Ленинский, Ира с Антоном смогут спокойно, без канителей ехать к себе. Разлука явно пошла на пользу, втиснув их обратно в телефонную будку былого, помятую, зато памятную.

От Антона пахнет поездом и немного заграницей. В прихожей они пару минут стоят, обнявшись. Традиционное «Что ты там ел?» — и жена торопится на кухню. Звонок Виталика, будет не раньше, чем часа через три. О-го-го! Селёдка под шубой с традиционным «оливье» подождут, Ира, уже не стесняясь, прижимает мужа к себе. Их руки начинают жадно скользить друг по другу, словно вспоминая и заодно проверяя, всё ли на своих местах. Окончательно удостоверившись, что они вместе, тела сливаются воедино. Всё тонет в неведомом доселе томлении. Кажется, время приостановилось и, поколебавшись, неспешно потекло вспять.…

Очнувшись, Ира рывком, словно восставая из вчерашнего дня, садится на кровати. Хлынувшая как из ведра запоздалая ревность к пролетевшим двум неделям, кажется, уже заполнило всё нутро, но любопытство пересиливает:

— Пока нет Виталика, надо посмотреть, что ты привёз…

Она демонстрирует обновки, накидывая их поочерёдно на голое тело и поглядывая на мужа в зеркало.

«Для утонченной женщины ночь всегда новобрачная, упоенье любовное Вам судьбой предназначено»…

Причин для беспокойства нет, но:

— Как ты там жил без меня? — не выдержав, кокетливо интересуется жена, пропуская мимо ушей словесное кружево Серебряного века.

— По существующим нормам советский учёный может выдержать в загранкомандировке 15 дней, — в тон ей старается отчитываться Антон, но грядущую сцену ревности прервал громом среди ясного неба затрезвонивший телефон.

— Виталик!? И с деликатным сообщением, что скоро подъедет.

Романтическая идиллия разрушена. Оба спешно одеваются и распихивают вещи по местам. Теперь уже идиллия супружества перемещается на кухню, где родной аромат свежезаваренного индийского чая!

— Жаль Николая Петровича, хороший мужик был, — позванивая ложечкой в стакане, обронил Антон.

— Да, мог бы ещё пожить, — вздохнула жена.

— А как Константин? По-прежнему один и нуждается в сочувствии?

— Не будь таким злопамятным! Виталик во всём с тебя пример берёт. Случись что с твоим отцом, неужели не откликнулся бы?

Антон угрюмо насупился.

«Лучше не касаться — больная тема», — Ира погладила мужа по руке:

— Дед добился разрешения прописать Виталика на Таганку. И нам пора квартирный вопрос решить, эта малогабаритная «двушка» так обрыдла! От книг одних пыли, тебе отдельный кабинет нужен, сколько можно по ночам на кухне работать? Я уже и занавески в новую квартиру присмотрела.

— Обмен придётся затевать, но сначала с Константином договориться, чтоб тоже выписался по-человечески, без скандалов, и с отступными. Хочешь, встретимся втроём и всё обсудим, — предложил Антон.

— Если просто говорить — его только раззадорит. Глядишь, ещё попробует хамить, ведь самого в профессорской квартире не жмёт, не давит! — возразила Ира. — Надо с деньгами на руках, а где их взять столько?

— Збышек, кстати, предложил поехать осенью, на пару месяцев в Германию. Обещал, прилично заплатят.

— Ты будешь в отъезде, Виталик на Ленинском, я останусь совсем одна, — грустно подметила жена.

— Придётся просить маму, Надежду Петровну, пожить здесь.

— Со здоровьем у неё сейчас не очень. Ходит с трудом, и ничего не могу поделать, — вздохнула Ирина.

— Фронт рано или поздно сказывается, — начал, было, Антон, но осекся. Кольнуло чувство вины за неоправданность ожиданий…

С отцом Иры его связало недолгое чувство взаимной симпатии. Когда познакомились, тот практически не выходил из больниц. Тёща же, оказалась в норме. В противоположность первому зятю, которого недолюбливала за чванство, она чуть ли не до знакомства, за глаза почитала Антона своим. Причиной тому послужил лёгкий курьёз. Поначалу, когда Ира стала периодически оставаться ночевать на Ленинском, мать то и дело спрашивала: с кем чуть ли не сутками напролёт пропадает дочь? Когда узнала, что Антон — физик, ужаснулась:

— Ты женщина молодая, интересная, а они заумные и чёрствые как сухари, да и ходят под богом. Не за грош пропадёшь — вспомни недавнее кино!

Ирине пришлось выдумывать сказку: они вместе ходят поздними вечерами искать дом за Крестьянской заставой, в котором мать и бабушка Кузьминские жили до эвакуации.

Что Надежде Петровне в том? Пристально глянув, она вдруг воспряла:

— А как звали мать? Случаем, не Лиза?

— Да, — растерялась Ира, — Елизавета Антоновна Кузьминская.

— Так он Лизоньки сынок?! Надо же! Бог ты мой! Почти 40 лет прошло, а как вчера помню, — разволновалась пожилая женщина. — Нежная такая барышня была. Мой батюшка, царствие небесное, всё шутил, как её увидит: «Ах ты, Лиза, Лизавета, так люблю тебя за это…», — а она всякий раз краснела.

После этакого восторга матушки Ирина не могла скрывать от неё Антона, сколь тот, конфузясь, не откладывал встречу.

— В Кожухово одну десятилетку заканчивали. Школу эту в 37-ом строили в канун столетия гибели Пушкина, — засуетилась Надежда Петровна, едва ли не у порога встречая зятя. — Фотокарточки принесу! Сейчас!

Памятный вечер из детства, должно быть, Старый Новый год, окошко в морозных узорах. Изогнутая, как знак вопроса, чёрная настольная лампа ярко освещает пространство обеденного стола; каждый занят своим делом: мать склонилась над стопкой тетрадей, Антон решает задачку по арифметике, за перегородкой посапывает перед ночной сменой бабка Вера.

«Предаю тебя твоей совести»… и точка!

Правильно говорят: Пушкин — главнее всех! — внезапно, словно себе самой замечает Лиза, откладывая тетрадку. — Давай, Антошка, передохнём чуток, на старые фотокарточки поглядим, соскучилась что-то, — и достаёт из комода потёртый альбом.

По выцветшим прямоугольникам на отдельных листах явно заметно: какие-то снимки отсутствуют.

— Задевались куда-то, — небрежно замечает мать, быстро переворачивая пустые страницы. — Нашла: здесь наш весь предвоенный выпуск, — словно по-прежнему слышится Антону спокойный голос матери, переходящий в речитатив Надежды Петровны:

— Вот я, а вон мама твоя Лизавета. Они с бабкой вдвоём в комнатке жили, в двухэтажном каменном доме. Дом до революции бабкиному отцу принадлежал. За какие-то заслуги власти им комнату и оставили. И не трогали до поры.

— У меня такая же карточка сохранилась, — толком не осознавая, где он, отозвался Антон. — Мама перед смертью просила дом и улицу найти, а я так и не смог, не знает никто.

— Это между Восточной и Ленинской слободой, я покажу. Только дома того больше нет. Дальше, у реки городские пороховые склады находились. Немцы осенью 41-го их часто бомбили, и туда бомба попала, — подсказала Надежда Петровна.

Потом тихонько добавила:

— Ах ты, горемыка!

Ира, посерьёзнев, в беседу не вмешивалась, искоса поглядывая на близких людей как на существа, внезапно открывшиеся с неведомой доселе стороны.

— Вы и репрессии, наверно, в те годы почувствовали? — с неуклюжестью перестроился Антон.

— В Кожухово тихо было. А вот на Пятницкой у тётки однажды осталась, так натерпелась страху. Она в дореволюционном доме, в коммуналке жила. Во дворе такую же, как у нас в 37-ом школу выстроили, за ней — светло-серая шестиэтажная башня среди убогих домишек, как символ новой жизни. Зэков работа. Часа в 2 ночи к ней машины подъехали, в народе их «чёрными Марусями» звали. Темень вокруг — глаз выколи, натужный звук моторов, да тени, как черти, в свете фар по переулку беснуются. Вывели какого-то бедолагу из подъезда и увезли. Тётка потом сказала — в этот дом почти каждую ночь приезжают.

— Там ещё фабрика «Рот Фронт» через дорогу и всегда шоколадом пахнет, — заинтересованно уточнил Антон.

Надежда Петровна кивнула.

— А отец Лизоньки, дед твой отыскался?

— Нет, так и сгинул. Бабка Вера после смерти Сталина самому Ворошилову писала — всё без толку…

С тех пор Антона с тёщей связывала некая тайна.…Не совсем, может быть, и тайна, но прикосновение к таинствам жизни, уж точно.

А этой весной Надежда Петровна высказала наедине с зятем одно, зато веское суждение о дочери:

— В её возрасте женщина уже покоя хочет, а вы привыкли по кочевому — на два дома жить, то здесь, то у тебя. Родить ей давно пора, бабий век короткий. С ребёнком я бы помогла, пока ноги ходят…

Между Антоном и женой к тому времени пробежала кошка и тему углублять не хотелось. Но неоправданность её надежд с тех пор теребила его душу.

Тренькнул звонок в прихожей. Ира пошла открывать. Это Виталик.

— Я не слишком рано, — поинтересовался с порога.

— Для тебя два блока чистых аудиокассет привёз и фирменные записи — в комнате, на столе, — сообщил Антон, заходя в прихожую. Виталик понимающе хмыкнул:

— Японские двухкассетники там дорогие?

— В Варшаве на толкучке не намного дешевле, чем у нас. У них другое интересно — по телевизору всякого рода старые фильмы показывают, а в кинотеатрах — новые, западные. Мне удалось две серии «Крокодила Данди» посмотреть.

— Везёт же некоторым, — вздохнул Виталик, проходя на кухню. — Давайте хоть сядем втроём, отметим по-человечески первую загранпоездку! Совсем забыл, магнитофон на старой квартире остался, завтра привезу…

— Предлагается с сего дня ввести режим экономии, — неожиданно объявила Ира наутро, — а то деньги на апартаменты никогда не соберём.

— Мы же собирались в августе на машине попутешествовать по Крыму?! — удивился Антон.

— Расхотелось. После похорон Николая Петровича чувствую себя не в своей тарелке. Попросил бы путёвки в какой-нибудь дом отдыха в средней полосе. А? Недорогие. Поживём пару недель в тишине и покое. И на всём готовом.

В ответ Антон лишь согласно кивнул: как скажешь! Такой рассудительной он не видывал жену ранее, а вернее — никогда.

Отгремели июньские грозы, июль навалился на город неимоверной духотой. А недели мелькают — одна напряжённей другой … Компьютер из польских рук следовало отладить до отпуска, запустить новые программы, блин за блином! Формально Антон заведовал сектором, и не его эти заботы с высот зав. сектором академического НИИ. Но в реалиях можно было рассчитывать только на себя с другом Виктором, который всегда на подхвате, да ещё на энтузиазм Виталика. Сотрудники же группировались, как железные стружки подле магнита, непосредственно вокруг Олега Степаныча — «папы». Выйдя из среды учёных зачехлённого послевоенного поколения, он имел колоритную внешность, в исследованиях больше полагался на здравый смысл, интуитивно совокупляемый со словоблудием на пальцах. Будучи как бы из молодых, «папа» в группе исследователей стал ещё и ранним: лауреатом Госпремии СССР, не то при Никите, не то в осень его отставки, когда один вождь цепляется за власть, а другой заискивает перед инертной элитой. Вкупе с партбилетом та премия испекла докторскую диссертацию и отдел в институте.

«Раньше были времена», — говаривал шеф, ибо далее карьера застопорилась: дважды в неделю читал лекции в престижном вузе, интриговал около академических кругов и — всё!

На новенькое у «папы» был феноменальный нюх, но почему-то с нюхом он и остался. Углядев в Антоне недюжинный талант, сочетающийся с истовостью кладоискателя, профессор по-отечески закрыл глаза на некие вольности в его общественном облике. В обход «микрошефа», своего же выкормыша, «папа» неожиданно продвинул в печать первую статью молодого учёного и дал «зелёный свет» диссертации. Обиженный ученик, впав в амбицию, взял и обвинил Антона в покушении на этичность.

Не сносить новоиспечённому вольтерьянцу головы, но тут вмешался его величество случай в лице родного комсомола. Виктор дохаживал срок в освобождённых секретарях и пребывал в поиске: к кому бы прислониться? Лаборатории как болотной тиной тогда затягивало мелкотемьем. Бывшие ученики, слегка оперившись, к сорока годам разбрелись по проблемкам.… Он сделал ставку на Антона и неожиданно получил поддержку в лице Олега Степаныча. Глас народа — глас божий! Устроив бывшему выкормышу публичную «порку», «папа» показал, кто в отделе хозяин, и на волне преобразований выделил новоявленных соратников в научную группку. А там, глянь, и Виктор, приблизившись к таинствам, положил на стол «кирпич» исследования. В дальнейшем шеф отечески опекал обоих, но обрастать сотрудниками и заниматься долго одной тематикой, ни-ни, не позволял.

Антону импонировали логичность и революционаризм Олега Степаныча, да и въевшаяся чуть ли не в печёнки благодарность по гроб жизни к учителю удерживали от выяснения отношений напрямую: что тебе, а что мне. Но сам-то он тоже далеко не мальчик — лето в разгаре, а вынужден вкалывать вроде папы Карло. Чего ради? Чтоб за убогие командировочные выудить поездку в Восточную Германию? Вряд ли, Збышек произвёл впечатление серьёзного человека, и в Польше состоялись смотрины, вопрос только в гонораре. Неужто Степаныча так припёрло, что решился использовать его втёмную в своих околонаучных играх? И наживка хороша — разом закрыть квартирный вопрос. Но, вернуться-то можно к разбитому корыту, тогда всё по новой начинать.

Туки-тук, туки-тук — молоточками по натянутым нервам, в отпуск пора! Бурелом перелесков за мелькающими столбами, сразу видать — не Европа, Подмосковье родное. Лопасню проскочили, Серпухов скоро. Ребята обещали программы прямо на вокзал подвезти, чтоб самому в Протвино не тащиться. Вдруг перегаром за спиной:

— Только раз бывает в жизни встреча, только раз судьбою рвётся нить…

Антон, невольно вздрогнув, обернулся. У лица протянутая для подаяния рука, за ней дед в выцветшем тельнике, светлой кепке и потёртом коричневом пиджаке, словно восставший из небытия Руси 30-х. Портвейном за версту разит, левый рукав пуст и заправлен в карман пиджака, на лацкане среди медалей побрякивает эмалевый георгиевский крестик. Казалось, в его облике пласт за пластом сошлись смутные времена, спрессовавшись в единый комок из крови и грязи. Нащупав в брюках трёшку, Антон, молча, вложил её в загорелую морщинистую ладонь. Старик икнул в знак благодарности и, покачиваясь, направился дальше, топая порыжелыми сапогами по вагону, словно по черноте бездорожья. И тут, непонятно откуда, в памяти всплыл рассказ варшавского бармена…

Стоически деля со своими мужчинами тяготы научных будней, Ира совершенно забыла: необходимо решить вопросы с пропиской Виталика. Константин вскоре проявился сам звонком на работу:

— Где мой сын? Уехал отдыхать или ты его прячешь?

— Привезли новый компьютер из-за границы, Виталик срочно его налаживает, домой приходит очень поздно. Ещё есть вопросы?

— Успеет наработаться, — заметил Константин назидательно и, помолчав, добавил, между прочим, — хочешь, забери бумагу сама, давай встретимся хоть завтра на Китай-городе.

На фоне потемневшего от худых времён памятника героям Плевны стародавний муж выглядел колоритно — этакий бонвиван, холёный барин. По надменному взгляду Ира поняла, её недавний визит в дом истолкован как желание уступить, забыв о давнишней неприязни.

— Извини, на 40 дней не приду, через неделю уезжаем, — сразу отрезала она.

— А Виталик?

— Будет с мамой в городе, его сейчас от компьютера не оторвать.

— Что за история с дипломной практикой летом? — недовольно протянул Константин. — Где, собственно, всё происходит, в вузе?

— Антон привёз компьютер из Польши. Виталик работает у него в лаборатории, — стараясь оставаться спокойной, ответила Ира и подумала про себя:

«Сейчас его понесёт!»

— С пропиской я вопрос решил, и дальше о своём сыне позабочусь сам, а тебе советовал бы заниматься им побольше, — с пафосом изрёк, кто? Костя, тот Константиныч, как прозвала она его лет тыщу назад. Неужели время всё переиначивает? Или для него, после развода, оно застыло, раз и навсегда?

Ирина на мгновенье ощутила провал под ногами, будто асфальт площадки перед памятником гренадёрам разверзся. Но тотчас выровнялся, скинув волны колебания в сторону Старой площади. А Константин продолжал напыщенно бубнить:

— Масса знакомых среди начальства в серьёзных закрытых институтах. Говорить будем на уровне не ниже замдиректора. Диплом напишет, а там и об аспирантуре подумаем. Нечего ему делать у этого…

— Ты хотел сказать — моего мужа, — не выдержав, жёстко прервала его Ира. — Смени тон, не с домработницей ремонт квартиры обсуждаешь. Сначала с собой определись, а то привык всю жизнь за спиной отца, с партбилетом на тёплой должности. И мой тебе совет, если хочешь сохранить остатки уважения сына, оставь всё, как есть.

— Ну, извини, — растерянно усмехнулся бывший муженёк, явно не ожидавший такого отпора, — хотел как лучше.

— Давай лучше решим с твоей пропиской, — взяв себя в руки, уже спокойным тоном предложила Ирина.

«Сейчас она заявит, что выпишет меня через суд. Пока не поздно, надо пригрозить в ответ, что разделю счета, повешу на свою комнату замок и буду водить, кого и когда захочу,…нет, тогда уж точно Виталик меня возненавидит. Судя по всему, он этому примаку смотрит в рот, при живом-то отце. Спасибо жёнушке, постаралась! Лучше открыть ей глаза на Антона, его тайные козни с пропиской».

— Я-то — однолюб! Не как некоторые, — кокетничая сам с собой, начал было очередную словопрю Константин…

— Не о тебе разговор. Осенью, Антон должен снова поехать за границу, — прервала Ирина. В её голосе слышались нотки гордости. — И тогда…

— Знаем мы эти командировки через дочек шефа.

— И тогда разберёмся! Не все же, как ты, однолюбы, — оглядев с усмешкой остолбеневшего Константина, она развернулась и, нарочито поцокивая каблучками, с трещинкой где-то под сердцем, пошла к метро.

Прежде Антон не то чтобы жил начерно, скорее, не успевал задуматься, привыкши вне науки руководствоваться обстоятельствами и логикой одного дня. Да и перестроечные годы столько выплеснули на рядового обывателя — успевай только переваривать. На себя, правда, трудно примерить эти откровения в «толстых» журналах, хотя и глотаешь взахлёб. А тут встреча в электричке пахнула чем-то давно забытым из голодного детства. И наитие, иначе не скажешь, с неведомой доселе силой повлекло в окрестности Волочка, к земле предков варшавского бармена.

Дом отдыха расположился под плотиной в живописной низине речки Мсты. И название местечка под стать: Мстино. Левый берег сплошь зарос осокой, на правом — песчаный плёс, подпираемый лесной опушкой. На нём двумя рядами выстроились одноэтажные дощатые домики. Дальше — асфальт тропинки и корпуса из силикатного кирпича. А наверху — волок озёр и причудливые летние дачки Академии художеств, возведённые при участии самого Репина.

— Почему передвижники выбрали именно эти места? Осели бы где-нибудь в Крыму, меж прибоя и магнолий, — недоумевал Антон, примостившись в заплетённой изумрудными косами беседке. Ниже, у самой воды, покрякивая, копошилась в камышах стайка диких уток.

— Думаю, здесь солнце другое, более русское, что ли,…свет ненавязчивый, поэтому видно далеко-далеко, — покусывая стебелёк, задумчиво поделилась Ира. — Пейзаж не будоражит абсентной иллюзорностью, он скорее настоян на лёгкой горчинке зверобоя. Часами вдыхаешь и пресытиться нельзя, раз от разу новый оттенок ощущаешь.

— Тебе под стать, — вдруг посерьёзнел Антон, привлекая к себе жену.

Август стоял жаркий, заросли зверобоя колыхались повсюду у опушек. Местным жителям крошечные нежно-жёлтые цветочки на тонких стебельках служили чуть ли не культовой травой. Её засушивали пучками и заваривали вместо чая. Антон с Ирой уютно устроились в одном из домиков на плёсе. По утрам они окунались в будоражащую теплынь речки, быстро завтракали и спешили в лес. Возвращались за полдень с охапками, тут же раскладывали и сушили в тени. Вяжущий горьковатый дух сохнущей травы волнами ходил по домику, и они сутками напролёт купались в нём. А по вечерам Ира пристрастилась пить свежий отвар зверобоя. Так улетела неделя, за ней — другая. Потом небо стало хмуриться, и жена предложила для разнообразия наведаться в город.

Помнить-то Антон помнил, что в этих краях жил до ухода на фронт дед бармена. Но откуда начать поиски? Для очистки совести посетить местную гор. справку? Там их улыбчиво выслушали и посоветовали обратиться к известному любителю старины, в прошлом учителю истории. На счастье, старичок оказался дома, хотя гостей встретил без особой охоты.

«Очередные потомки старинного дворянского рода? Сколько ж их развелось за последние годы? — ворчал он про себя с раздражением. — Опять попросят восстанавливать генеалогическое древо».

— Скажите, фамилия Водопьянинов о чём-нибудь говорит? Недавно в Варшаве я встретил его потомка, — неожиданно спросил Антон.

— Что-то знакомое, — задумался неприветливый старик.

— Я физик, был в командировке в Польше, — пояснил Антон.

Старичок переменился в лице:

«Учёные из Москвы, серьёзные люди, а я их на крыльце держу!»

— Пойдёмте, расскажете всё подробно, — предложил он, чуть ли не силой таща их в дом.

Большая, светлая горница выглядела захламленной. Стены сплошь со старинными фотографиями в потёртых деревянных рамках. Кое-где вкрапления — неброские акварели, чередующиеся с этюдными зарисовками маслом. Ниже — самодельные стеллажи с кипами дореволюционных газет. Усадив гостей за стол, учитель долго всматривался в потёртый кондуит.

— Пожалуйте пока чайку с нашим брусничным вареньем, я скоро, — вдруг заявил он и удалился.

Тем временем за окнами собралась из залесья и разгулялась гроза. От заволокших небо туч в горнице незаметно стемнело. Важно смотревшие со стен купцы в сюртуках и франты в цилиндрах остались равнодушными к хлёстким порывам дождя и дальним перекатам грома, а у Антона с Ириной возникло ощущение, будто они среди теней прошлого, такого давнего, что бог весть.

Вспышка у самой фрамуги, хлопок, будто удар хлыстом, и навалившийся гул. Снова удар молнии, отозвавшийся на этот раз дробью щелчков. Ире вдруг почудилось одинокое письмецо с засохшей фиалкой на исчерченном мелками ломберном сукне, бешеная скачка под дождём по ночному бездорожью, спешащий перестук каблуков по паркету, звяканье шпор, распахнутые двери будуара…

— Антон, стал бы ты из-за меня стреляться на дуэли? — вся в грёзах, с задумчивостью интересовалась жена.

— Как мечтать хорошо вам, в гамаке камышовом, над мистическим оком, над бестинным прудом, — но окончить тираду он не успел. Дверь неожиданно распахнулась, и в комнату влетел хозяин дома.

— Нашёл! — радостно воскликнул он и потряс стопкой исписанных от руки листков. — Вы только послушайте: в самом конце девятнадцатого века проживала в Волочке девочка Даша, единственная дочка небогатого чиновника. По соседству стоял дом купцов Водопьяниновых. Было у них два сына — старший Пётр и почти ровесник Даши — Павел. Петра смолоду определили на мануфактуру по коммерческой части, а Павла, проявлявшего склонность к наукам, отец прочил в инженеры. Именно с Павлом у Даши случилась в ранней юности сердечная привязанность. И поклялись они друг другу на высоком береге Цны в вечной любви, а если выйдет разлука, ждать всю жизнь.

Вскоре Павел уехал учиться в Санкт-Петербург и как в воду канул. Видимо закрутила столица всерьёз. Прошло года два. К Даше несколько раз сватался старший Пётр. Наконец, под давлением обстоятельств согласие на брак было получено. А в следующем, 97-м году у них родился сын — Николай Петрович Водопьянинов, о чём имеется соответствующая запись в метрической книге. Но здесь история только начинается. Ещё через год объявился Павел. За участие в беспорядках он был исключён из инженерного училища и выслан под полицейский надзор в родной город. Увидев Дашу с Петром, Павел проклял обоих и от отчаяния хотел наложить на себя руки. Но сделанного не воротишь! Помыкавшись несколько месяцев в отчем доме, он не без помощи отца и брата отбыл заграницу.

Больше десяти лет о нём не было ни слуху, ни духу. Много воды утекло за это время. Ушли один за другим в мир иной свёкор и отец Даши. Управление семейным делом перешло к Петру. На стороне у него появилась зазноба. Свекровь в их жизнь не вмешивалась, привечала только внука Колю, да днями напролёт молилась о младшем сыне.

Объявился Павел снова весной 1912-го. Пётр тогда оказался в отъезде. Поздним вечером Дашу разбудила служанка, шепнув, что её спрашивает какой-то господин. В сенях темень — хоть глаз выколи. Подняв над головой керосиновую лампу, Даша обомлела. Словно из прошлого смотрели на неё родные глаза. Боль и отчаяние струились из них. Павел сказал, что стал революционером, и уже несколько лет проживает в России по подложному паспорту. Сегодня его чуть не арестовали в поезде, удалось бежать. Надо где-то отсидеться, а там — он сумеет вырваться за границу. Даша по старой памяти отвела его к матери, благо дома стояли рядом. Вернулась назад с рассветом.

Узнав о появлении брата, Пётр скривил губы, но голос ли крови взял верх или умысел, трудно судить, только через пару дней, когда Павел покинул дом, на выезде из города его арестовали. По Волочку прошёлся слушок — брат из-за жены предал брата, Каин! Как не божился Пётр, ему не поверила даже родная мать, а Даша, забрав сына, ушла восвояси под материнское крылышко, где, вот чудо необъяснимое, именно в канун 300-летия дома Романовых и родила дочь. Малышку крестили Катериной, записав на Дашину девичью фамилию; свекровь со словами «Господь простит меня» назначила им денежное содержание и перевела на внучку долю Павла в семейном деле.

Вскоре грянула великая война. Окончивший гимназию, добрый и нежно любящий мать и маленькую сестрёнку Коля выступил на фронт вольноопределяющимся. Весной 17-го Даше пришло извещение, что он без вести пропал где-то в землях, что ныне под немцами.

Ну, а вначале 18-го с грудным младенцем на руках с каторги вернулся Павел. Звали его теперь — товарищ Минин. Был ли он отцом ребёнка, или какой другой коммунар, не знал никто. Кто его мать? Разумелось, политкаторжанка, померла в дороге от сыпного тифа. Даша приняла мальчика, чуть ли не на коленях умоляя Павла не ворошить прошлое. Но подогреваемый соратниками он жаждал мщения; Петра забрали в ЧК и вскорости расстреляли. Прямо днями, без промедления какие-то личности в кожанках и с кобурами на ляжках, убив служанку и престарелую мать, ограбили и подожгли родовое гнездо братьев Водопьяниновых….

Заговорил я вас? — отняв бумажные листки от очков, обвёл взглядом Ирину с Антоном старик. — Отдохните! Минута молчания, как теперь говорят.

Он принялся подливать в остывший чай настой из медного чайника. Воцарилась тягостная пауза.

— Вы, будто пряха опытная! — вдруг заметила Ира. — Из спутанной кудельки прошлого незаметные простому глазу ниточки вытягиваете! И вытыкаете так тонко, что на полотне историческом не только сами вехи, но и узоры вокруг можно разглядеть!

Старичок ожил:

— Между прочим, по слухам расстрельщик этот ещё до войны со служанкой купеческой сожительствовал. А по приезде Павла та испугалась, и меж них разлад вышел. Его самого быстро поставили к стенке: он признался в ограблении и убийствах и выдал сообщников. Именем революции всех приговорили к расстрелу. Дело подробно освещалось в местной прессе. — Старик сделал паузу и поднял глаза. — Лет десять назад я изучал революционное движение в Волочке и наткнулся на эту историю в подшивках старых газет. Поспрашивал старожилов. Многие хорошо помнили эту семью.

— А дальше? — воскликнули Ира с Антоном в один голос.

— Видимо, после убийства брата и матери соратниками в Павле что-то сломалось. Он не занимал высоких постов, женился на Даше, и они тихо жили с двумя детьми в доме, где когда-то провели ночь. Кто изломал жизнь? Вот и мальчика назвали по-революционному — Дамир, а не помогло: вскорости Павел умер от чахотки. Девочка, крещённая Катей, с братом покинули Волочок. Сначала она вышла замуж за красного командира, Дамир уехал следом в военное училище. Говорили, после войны он в Москве дослужился до больших чинов. Похоронив мать, Даша осталась одна и всё ждала, что вернётся старший сын, что от Петра — Коля…

Гроза давно откочевала, но небо не светлело, погода испортилась, надолго ли? Однако, пора и честь знать.

— Теперь ищите в Москве Дамира Павловича Минина. Ему сейчас 70. Должен быть ещё жив.

«Что-то давнее, знакомое, — мелькнуло у Антона. — Обязательно надо вспомнить».

Поблагодарив старика, они поспешили к автобусу. После двух недель жары на улице заметно похолодало.

— Надо к нему ещё заглянуть и поблагодарить потолковее, неказённо, — произнесла Ира, прижимаясь к мужу. Её дрожь передалась Антону.

— Конечно. А сейчас давай что-нибудь возьмем для сугрева? — предложил он. — В душе холодрыга, а на улицах, вообрази, — туман с сосульками! Где мой вполне приличный коньяк?

Под утро Ира проснулась от тянущей боли и, вставая, на мгновенье потеряла сознание. Пришлось срочно будить мужа. Пока он разыскивал местного лекаря, жене немножко полегчало:

— Я потерплю до дому. Давай, лучше вернёмся в Москву?

По приезде её сразу уложили в больницу. Едва ли не впервые за двенадцать лет Антон ощутил беспредел одиночества. Квартира, и даже комнатушка, где лелеялось довольно долго это одиночество, теперь казались чужими. Голова от мрачных мыслей ходила ходуном…

Ире пришлось тоже не сладко: говоришь своим мужчинам, что застудилась, ничего страшного, поколют и пройдёт, но сама-то как врач понимаешь — может, это звонок и дальше всё окажется ох! как не просто. Наконец, через пень-колоду, но её выписали. И надо же! Дома — неприятный сюрприз: с виноватым видом Виталик сообщил, что отец убедил делать диплом в закрытом НИИ, связанном с космосом. Собеседование — формальное, допуск важней всего. И Виталик заколебался.

— Не будем вмешиваться, — предложил Антон. — Он уже взрослый, и лучше нас разберётся, чего хочет?

— Константин просто морочит сыну голову, а заодно и нам готов досадить, — зная подоплёку происходящего, возразила мать. Ей было страсть как обидно за Антона. — Если сейчас этот финт пройдёт, дальше нас оба ни в грош не будут ставить.

«Она права, — думал Антон, — отреагировать необходимо, но так, чтобы не выглядело банальным сведением счётов».

Начинался сентябрь. Москва кипела после отпусков; молодая новая кровь провинциалок с загорелыми коленками пялилась в глаза. Подошла пора решать с поездкой в Германию. Летом с «папой» толком поговорить не удалось, а предложение Збышека, как ни крути, всё-таки смущало. С Олегом Степанычем они столкнулись неожиданно в столовой института. Тот, как всегда, был в курсе последних новостей отдела и повёл Антона к себе.

— Вы что, повздорили с Виталиком? — спросил он, плотно закрыв дверь кабинета.

— Это инициатива его отца, — нехотя ответил Антон и, перехватив недоумённый взгляд, коротко посвятил шефа в события.

— Мне после беседы с Виталиком звонил начальник отдела того института, — откровенностью на откровенность ответил Олег Степаныч. — Конечно, он найдёт причину для отказа, но лучше ситуацию спустить на тормозах. Давай, я поговорю с Виталиком сам. Постараюсь объяснить, что получив допуск, он на много лет станет «невыездным», а в наше время это большая глупость.

«Ох, и мудёр отец родной, — невольно подумалось Антону. — Как бы мы жили без тебя?»

Выдержав небольшую паузу, шеф уже совсем другим тоном перешёл к делу:

— Срочно оформляй документы в Германию. Збышеку отдадим пушку, которая ржавеет у нас в лаборатории, для их университета хватит. А новую разработку повезёшь в октябре немцам. Пока там соберёте и запустите — я подъеду. Когда вернёшься, срочно сядь писать докторскую.

Заметив недоумение на лице Антона, добавил:

— В Спецприбор передавать ничего не будем. Похоже, у государства нет больше денег на фундаментальную науку. Придётся вертеться самим вокруг прикладных задач.

Сразу свалилось столько новой информации, что сначала её следовало переварить. А тут ещё секретарша:

— Звонили из первого отдела, за вами должок.

— Я написал перед Польшей! — с неудовольствием парировал Антон. — Чего ж ещё?

— Ничего не знаю!

— По правде, если семьдесят лет со шпионами боролись бы с помощью анкет, Москва накрылась бы давно медным тазом.

Выйдя за ворота, он немного успокоился:

«Из-за двух-трёх никчёмных строчек и Германия, и защита, и дальше — всё полетит к чёрту, ибо подписант должен быть уверен в человеке, посылаемом за кордон.… Во мне!» — вяло возмущался Антон, волочась по ул. Вавилова.

В магазине «Академкнига» он слегка успокоился. Мысли свернули в привычную колею. От завала новых поступлений глаза разбегаются: Набоков, Платонов, и нате вам — Ницше!

Ницше, Ницше… Антона вдруг озарило: его дореволюционным изданием на русском и немецком помнится, кичилась в далёких 60-х подруга тех «дней суровых» Маринэ. И «Лолиту» с «Доктором Живаго» издательства «Посев» доставала с полки пощупать и понюхать. Он тогда вдруг осмелился и открыл наугад томик Ницше:

«Ты называешь себя свободным, я хочу услышать господствующую мысль твою, а не то, что ты избежал ярма».

В ответ долгий вопрошающий взгляд…

Её отец занимал высокий пост в ведомстве внешней разведки. У него было какое-то чудное имя, Маринэ ещё шутила:

— Даёшь мировую революцию! Моему предку стоит памятник на Лобном месте!

«Да, она — Маринэ Дамировна, отец Дамир Павлович Минин. Неужто тот самый, из Волочка? По возрасту подходит».

У Антона аж заломило в затылке! Выскочив, как ошпаренный из магазина, он упал на лавочку. Двадцать лет стараться всё забыть, и — ведь удалось! Но сейчас вдруг выясняется, что пути-дорожки давно минувших дней, каким-то боком, переплелись с житием его, Антона Кузьминского. И придётся опять ворошить собственное прошлое.

«Может, вернуться в институт, как-то дописать автобиографию и снова забыть? Ведь жили с Иришей без этого столько лет, — Антон почесал в затылке. — Однако некрасиво выходит. Варшавский бармен, да и старичок-историк смотрели с такой надеждой. Для них учёный-физик нечто вроде верховного судии, ищущий истину вне сиюминутной конъюнктуры и карьерных соображений.… И старший брат генерала-чекиста, вольноопределяющийся Коля заслуживает достойного вспоминания и упокоения в родной земле. Непонятно, кстати, почему некоторые, невесть откуда взявшиеся соотечественники, узурпировали это право?»

— Что-нибудь с Виталиком? — встретила жена.

— В историю вмешались высшие силы в лице Олега Степаныча, — шутливо ответил Антон. — Справедливость, видимо, восторжествует. А я скоро освобожусь от бремени. — Она подняла удивлённые глаза. — «Папа» распорядился, чтобы после Германии сел писать докторскую.

— Слава богу! — Ира согласно кивнула.

Помедлив и набрав в лёгкие побольше воздуха, Антон вдруг спросил:

— Помнишь наши недавние исторические разыскания в Волочке. Я думаю, дитя политкаторжанки, он же сынок революционера Павла, оказавшегося в осадке: Дамир Минин — отец моей первой жены.

Что-то с шумом упало и, вспыхнув, лопнуло, в комнате стало темно, хоть глаз выколи…

О прежней личной жизни мужа Ира знала мало, да и не старалась особо вызнать. Нутром женским сразу почувствовала — она у него первая, девчонки не в счёт. Когда стали встречаться, на правах старшей бережно и вдумчиво старалась наверстать упущенное обеими в ранней молодости. Череда тех встреч, подводила черту под прошлым и врезалась в память навсегда.

Декабрь 76-го, в канун очередного календарного праздника слякоть поздней осени внезапно, без увертюр сменила зима. Они с Антоном уже не могут не видеться каждый день. Сначала идут в кино, чаще в «Ударник»; а после фильма до глубокой ночи бродят, взявшись за руки, среди заснеженных особнячков, заново открывая для себя старое купеческое Замоскворечье, с уютными церквушками и разноликими маковками куполов. Обоим кажется, что они снова в невинной юности, и любая иная близость кажется излишней. Но приходит час расставания, и обнимаются так, что захочешь — не разорвёшь, губы чуть не до боли впились в губы, словно видятся в последний раз. Что же удерживало Иру переступить последнюю черту. Может, печальный опыт поселил сомненье в душе, и потому хотелось увериться: сказке тоже быть?

И вот, наконец, Новый год. Увертюрой к долгожданной сказке блестят и кружатся снежинки в нескончаемом вальсе. Раньше, она оставалась денёк-другой покататься на лыжах, да и просто подышать подмосковным воздухом на даче Н.П., куда на каникулы привозила Виталика. Позднее, когда возвращалась в Москву, на дачу приезжал общаться с сыном Константин. Но в этот раз Иру, как магнитом, сразу потянуло обратно — «мама нездорова». Свёкор, догадавшись о причине «болезни мамы», препятствовать не стал. Шальная, она ворвалась в квартиру, вся в ожидании новогоднего чуда новой жизни. И не дождалась! Антон не звонил. Тогда она сама набрала номер академической коммуналки. Какое блаженство — он дома! Голос больной, но готов лететь хоть на крыльях.

Она привела Антона к себе, как казалось, навсегда, на всю оставшуюся жизнь! Похожего наслаждения от обладания друг другом ни он, ни она не испытывали ранее — ничего стыдного и никаких запретов; а временами казалось, что тела вовсе не тела, а нечто поднебесное и царственное, живут вне рассудка, говоря на им одним понятном языке. Ели и спали урывками, но всё кончается — и праздники, и увертюра новой жизни, пора расстаться, хоть ненадолго!

— У меня такого никогда ни с кем не было, — закутывая Антону шею шарфом, тихо сказала Ира. — Ты — первый и единственный, но пойми: у меня сын, без него я…

— Только не оставляй меня, а то я пропаду, — неожиданно умоляюще простонал Антон, не поднимая на неё глаз.

Оказалось, у приятелей в новогоднюю ночь он повстречал давнюю знакомую Капу, для друзей Алину-Капитолину. Она постоянно обитала в Подмосковье, и связь вяло тянулась уже бог весть сколько. Друзья пробовали, хотя и безуспешно, если не поженить, то хотя бы соединить как-то.… Но Антон всякий раз противился.

— Она жила у тебя? — стараясь оставаться спокойной, перебила Ира.

— Нет-нет, мы периодически встречались у её подруги — Ленки, жены Виктора, того, что со мной работает. В последний раз — прошлым летом поболтали о том, о сём накоротке. Я и думать про неё забыл.… Сначала Алина озабоченно посетовала, где пропадал, а когда пробили куранты, вдруг подняла бокал за новую семью и заявила о каких-то правах, — Антон понуро смолк, ёжась от воспоминаний. Наконец, собравшись с духом, поведал конец истории:

— Приняв молчание за согласие, нисколько не смутившись, Алина принялась болтать с подругой о пустяках. Вдруг Виктор, прихватив со стола бутылку, подмигнул:

— Выйдем на кухню, покурим!

Уже с год бросивший курить Антон недоумённо поплёлся за другом.

— Она залетела по осени, мужик — с положением, но женат; думала: ради неё семью оставит, а он взял и послал её ко всем чертям. Теперь ищет в кого вцепиться, — разлив водку по стопкам, раскрыл Виктор коллеге глаза. — Если хочешь жить — делай ноги, пока не поздно!

Еле-еле сбежавши, Антон сперва облегчённо вздохнул, потом, вспомнив, что скоро у него защита, и зная хватку Капы, впал в депрессию…

«Действительно, рано или поздно пропадёшь, если будешь якшаться накоротке с кем не попадя, — с горечью подумала тогда Ирина. — Неужели все мужчины одинаковы? Вот он, пресловутый деготь в бочке мёда»…

«Ишь, выискалась, принцесса на горошине, — с ехидцей возразил её внутренний голос, — только что двое суток кряду облизывала мужика и млела от счастья. Он же не монахом до тебя жил. Принимай, какой есть»…

Скрежет тормозов, напомнив о бренности всего земного, в один миг выудил Ирину из памятного омута. Она в испуге оглянулась: горит красный сигнал светофора, Антон с растерянным взглядом на другой стороне улицы.

«Почему он молчал столько лет? — дождавшись подмигивания зелёного, недоумённо задумалась Ира. — Скрывал фиктивный брак ради прописки и комнаты? И зачем сейчас вдруг заговорил? Узнав, что стал ездить заграницу, люди давно минувших дней объявились и припугнули, чтобы склонить к чему-то незаконному».

«Эк, хватанула, — возмутился внутренний голос. — Меньше телевизор смотри, а то одни жулики кругом мерещатся. Вспомни, как мать Константина величала тебя за глаза молодой хищницей, охмурившей её совсем невинного мальчика ради профессорской квартиры.… Зато теперь на великовозрастного сыночка ни одна приличная женщина не зарится».

Ирина вздохнула: «А на что Константин намекал?»

«Откуда это известно самому Константину? Обращались с матушкой в справочное бюро?»

Она бросила на мужа умоляющий взгляд:

«Ну, не молчи, скажи хоть что-нибудь?»

Заходящее аж за пятиэтажными коробками солнце било в глаза. В его лучах змеились, уходя за бугор, трамвайные рельсы улицы Вавилова: с ними она выглядела немного провинциальной и неказистой.

— Как на Страшном Суде, — вздохнул Антон. Его внезапно прорвало:

— Я тогда учился на IV курсе. Три дня в Долгопрудном, остальные — на базе НИИ в Москве. В 60-х Физтех окружала легенда, один небрежно приколотый на свитер значок чего стоил! Даже барышни из МГИМО и с филфака сами проявляли к нам стойкий интерес.

«Не пиши, не пиши ты мне писем, пожалуйста! Дело есть, и его я ей-богу, не выдумал!»

Сашуля, что сейчас в Спецприборе служит, был вхож в этот «бомонд» девиц на выданье. Одесситы склонны к хохмам и авантюрам. Женившись сам, он стал вовлекать в узилище друзей. В одной из шумных тогдашних компаний меня познакомили с девушкой. Она не выглядела крокодилом, заканчивала романо-германское отделение филфака и представлялась очень умной, начитанной, ну, и просто обменялись телефонами! В тот вечер я даже провожать её не пошёл.

Через пару дней Маринэ позвонила первой. Встретились у филфака на Моховой, в Манеже какая-то выставка, потом я позвонил. Оказалось, она живёт у Аэропорта в большом сером доме. Как-то недели через две Маринэ привела меня к себе познакомить с родителями. Хорошая сталинская квартира, мебель красного дерева, на стенах старые картины в золочёных багетах. В гостиной маман, чопорная дама с восточной кровью, потом из кабинета показался в генеральском мундире папа с юлившим подле адъютантом. По вскользь брошенному взгляду сразу стало ясно: у него на дочь хозяина собственные виды. Узнав, кто и что я, они попросили здесь больше не появляться и не морочить голову их дочери. А я и не собирался, воспринимая её, как знакомую. Но Маринэ оказалась девушкой с характером. На следующий день она позвонила, и мы… продолжили встречи.

После первоапрельского вечера она даже заглянула в общежитие, будто бы оценить наше мужское житьё-бытьё? Иногда дух свободы опьяняет так, что кафельного пола в шашечку или синей масляной краски на стенах просто не замечаешь. Особенно, когда вокруг умные ребята с чайниками в руках, обращаясь, друг к другу — отец и мужик, спорят об элементарных частицах и термояде, из комнаты напротив стонут Маккартни с Ленноном:

«О май, дарлинг, плииз билив ми», а в конце коридора зовущий вкрадчивый голос:

«Шарманка-шарлатанка, как сладко ты поёшь, шарманка-шарлатанка, куда меня зовёшь».

Всё это так романтично! За окном совсем близко парит дирижабль, на фоне вековых берёз проносятся, перестукивали колёсами, электрички, их хриплые гудки зовут в неведомую даль…

Не вполне осознавая, какой сюрприз ожидать дальше, Ирина просто кивала головой.

— Скорее всего, девочке захотелось вырваться из дома. В тот же вечер по пути к Новодачной Маринэ предложила «сочетаться браком» с условием, жить отдельно от стариков. Первоапрельская шутка?

«Я тебе не отвечу, не из милости и не из жалости, я давно ничего не писал, кроме формул и выкладок!»

При следующей встрече Маринэ уверила, что осенью должна ехать на стажировку в Германию, поэтому нужно поспешать с замужеством.

— Родители сватают за какого-то, противно даже слышать! — словно уговаривала она. — Жить пока можно в комнате тёти Кати на Ленинском проспекте.

— И дремавшая чувственность, заглушив голос рассудка, проснулась — с ревнивой ноткой в голосе вклинилась в монолог Ира.

Антон бросил на неё осторожный взгляд:

— Я по-рыцарски решил спасти её от родительского произвола, а в этом плане она была довольно спокойной, мы даже целовались не часто, больше о чём-то рассуждали, спорили. Тогда я жил в мире научных идей. Казалось, вот-вот и только мне откроется нечто глобальное. А тут — общага, вечно немытые тарелки, запах, «стоящих» носков. Захотелось тишины, домашнего уюта.

В начале мая на станции Вербилки по Савёловской дороге нас зарегистрировали в местном сельсовете. Потом застолье в студенческом кафе, а под вечер уже были в комнате тёти Кати на Ленинском. Родители это событие проигнорировали. Через пару месяцев у меня случился стройотряд, а в начале сентября Маринэ отбыла на стажировку, где она и исчезла навсегда так же внезапно, как и появилась…

«Напиши, напиши мне письмо, пожалуйста!»

Долго ли, скоро ли, помню только, меня разыскал сам генерал. Показав бумагу с её письменным согласием, Дамир Павлович спокойным тоном предложил на выбор: развод, и меня оставят в покое с постоянной московской пропиской в этой комнате или армия и «волчий билет».… Что бы изменилось, скажи я нет, мне ничего от вас не надо! Он бы просто не поверил, поскольку привык верить лишь низменным страстишкам. Помню, как в стопоре отдал ему паспорт и свидетельство о браке и написал под диктовку слова о разводе. Так что, как «сочлись» браком, так и «разочлись» им же.

Папа распорядился:

— Поживёшь пару недель по студенческому билету, а к концу ноября сходишь в милицию и заявишь о потере паспорта. Тебе выдадут новый, чистый с постоянной пропиской. И забудь обо всём, — добавил он напоследок. — Ничего не было!

— Тётя Катя здесь появлялась редко, при виде меня только, молча, вздыхала. В то лето, когда мы с тобой поженились, она умерла.

«Ты и сейчас живёшь в обнимку с научными идеями, мой Антон, — с грустью подумала Ира. — А народ московский, знай себе, мельтешит в своей житейщине»…

Они не заметили, как миновали Черемушкинский рынок.

— У тебя фотокарточка хоть осталась? — вдруг поинтересовалась жена.

— Была где-то одна, фотограф из сельсовета делал, вторую Маринэ прихватила с собой.

Впереди замаячила улица Гарибальди.

— Ой, как я устала с непривычки от каблуков, — почти простонала Ирина. Облегчённо выдохнув, Антон подхватил жену на руки и бережно, будто познакомились только вчера, понёс по бульвару. Она в ответ нежно коснулась пальчиком его лба и, словно прорисовывая наново лицо, провела вниз через нос к подбородку. Затем, окинув своё произведение одобрительным взглядом, уткнулась в плечо.

Вечер выдался тёплый, спускаться в метро не хотелось. Антон поднял голову и замер. Образуя причудливый узор в лучах заходящего солнца, над Царским селом в Черёмушках полыхала кучка облаков. В центре, словно на древней камее поочерёдно наливались багрянцем два профиля — мужской и женский.

«Что-то похожее показывала польская цыганка в последний вечер в Варшаве», — вспомнилось ему.

Солнце, между тем, укатилось, обсевши в очаковских дворах, картинка потухла. Антон выдохнул облегчённо.

— Я отыщу номер их домашнего телефона, — почуяв, что отлегло, спокойным тоном сказал он жене. — Но, думаю, пока не звонить. Вместе поищем. Может, что на Ленинском осталось от тёти Кати?

— Давай лучше в субботу-воскресенье покатаемся на машине? Мы в Сергиевом Посаде давно не были, — загорелась жена. — По пути в Радонеж заглянем — в источник окунёмся, святой водой умоемся.

— Уже искупались в августе, — с опаской напомнил Антон. — Кстати, как, что у тебя?

— Как у девицы на выданье. Хоть по новой начинай.

— Ну, дай-то Бог, — опять вздохнул он, пока не в силах понять: добро или зло для их семьи поднялось с житейского дна взбаламученной мимоходом реки Водопьяниновых?

Дома, стараясь не глядеть обоим в глаза, Виталик радостно объявил, что сейчас, только что с ним беседовал Олег Степаныч и убедил не идти в закрытый НИИ, а послезавтра, в понедельник, весь курс отваливает на картошку. Очевидная развязка, Константина осадили…

«Вот и квиты! — тешил себя Антон. — А то „связанный с космосом“, договорился, и без спекуляций именем Н.П., наверняка, не обошлось».

Руки почти инстинктивно потянулись к полке, где мирно пылились труды июньской конференции по плазме; жена удалилась в спальню и уснула, едва припав к подушке. «Завтра надо пораньше поспеть в институт патентной экспертизы», — соображал Антон и не сразу расслышал:

— Антон, Антон, меня только что укусил чёрный кролик!

Супруга напоминала о своём существовании. Просыпаясь и протягивая руку, она жаловалась с детской непосредственностью:

— Мы с тобой приехали на дачу, я гуляла по лужайке, а он, кролик, подкрался сзади, подпрыгнул и укусил мою руку. Я стала звать тебя на помощь.

«Вот те на! Выпустили наружу демонов воспоминаний и сглазили-таки её, — подумал Антон, целуя, якобы укушенную ладонь жены. — Надо срочно что-то предпринимать».

Пропуск в закрытый фонд патентной библиотеки дождёшься, когда рак на горе свиснет. Внезапно, в проходе, бог мой! — давно забытое, но узнаваемое лицо. Длинные точёные ножки на высоких шпильках победно рассекали пространство. Изящная фигурка плыла между рядами.

«Алина-Капитолина! — не решив, радоваться или смываться поскорее, узнал Антон. — Совсем не изменилась».

— Сколько лет, сколько зим! Хорошо выглядишь, ни одного седого волоса, — игриво произнесла она, подойдя почти вплотную и усевшись напротив. В носу защекотало от волнующих французских духов. — Слышала, по заграницам стал ездить. А я теперь, вот, занимаюсь патентной экспертизой.

«Ну, конечно, с женой Виктора когда-то были лучшие подруги, — промелькнуло у него. — Наверняка связь поддерживают».

— Как ты живёшь? — осторожно спросил Антон.

— Была замужем, теперь свободная женщина. Квартиру в Сходне оставила брату. У него двое детей. Сама живу в Химках, в кооперативной трёхкомнатной — с мамой и дочкой. А у тебя, слышала, своих детей нет? — В её голосе прозвучала бравада. — Хочешь как-нибудь встретимся, былое вспомним, ведь не чужие, — неожиданно предложила Алина. — Или ты свою Ирочку боишься?

Антон улыбнулся:

— Зачем?

В ответ её глаза блеснули зло:

— Забыть никак не можешь? Ну, пошутила тогда, а ты испугался? Кстати, мог бы найти моложе и без довеска. Чем я тебя не устраивала? Распустил нюни, а она пожалела и держит теперь у своей юбки. Даже ребёнка тебе не родила. Живёте головами в облаках, как юродивые. Помяни моё слово, спохватишься, а уж поздно будет.

Улыбка сошла с лица Антона, и стало жаль… Себя или Капу?

— Вот и поговорили. Лучше поздно, чем никогда. Ладно, пойду, — нарочито спокойным полушёпотом произнесла она. — Наверно, больше не увидимся? Никогда не понимала, что у тебя на уме?

«Да, матушка, сон в руку, — подумал он, провожая взглядом изящную фигурку. — Роди тогда Ира, сейчас бы говорили: загубила твою карьеру».

— Кузьминский, ваш пропуск готов, — выглянула из окошечка дама, явно не ценившая свежий воздух.

Антону был чужд академический снобизм. В закрытых лавочках мыслило не меньше толковых ребят, самовыражающихся заявками на изобретение, которые затем горами оседали в чуланах за семью замками патентной субординации. И чтобы перелопатить эти горы, у него всего-навсего несколько дней. Уже стали нетерпеливо постукивать каблучки дежурной, а Антон всё бродил среди стеллажей. И вдруг — заявка 60-х годов! Как вы, простофили, думаете подольше сохранить зерно? Вы не умеете думать, сквозило между строк учёного, а вот я знаю такое! Облучать зерно пучками частиц. А как — не скажу! Плакать или смеяться?

«Разработали, не нашли применения, и дальше авторского свидетельства дело не пошло».

Пролистав заявку до конца, он утвердился в убеждении, что всё достаточно примитивно. Но «на пальцах» особенности процессов схвачены правильно.

«Чем это может мне грозить? Скажут на защите докторской: знал и не сослался. Кинут чёрный шар? — В носу защекотало от пыли, Антон даже невольно расчихался, нарушая тишину патентного болота. — Прошвырнусь по набережной до Воробьёвых гор, на свежем воздухе думается лучше».

Устремлённый ввысь главный корпус университета вернул ощущение спокойствия и уверенности в себе:

«Давай рассуждать здраво. Ты не Гусев из „Девяти дней одного года“. Плазму получают и исследуют давно, „железа“ настрогали достаточно. Попасть пальцем в небо практически без вариантов. Но и докторскую надо защищать! Первая установка тянула на пределе: пучок разваливался. Сейчас собрали более мощную. Её геометрию рассчитывали на компьютере. Если снова фиаско? И опять до следующего лета продвигаться вперёд методом научного тыка? И так из года в год, пока не превратишься в раба примитивных идеек!»

Облака закрыли солнце. Потемнели лужайки перед университетом. Тьма хлынула сквозь смотровую площадку, прокатилась по верхушкам деревьев и затопила лежащий внизу, в обрамлении реки, город… Миг, и одинокий лучик, пробив облачную толщу, несмело осветил гигантскую чашу Лужников. Сверкнули купола Смоленского собора Новодевичьего монастыря. Лучик заскользил дальше, и Антона охватило ощущение, что долгожданный ответ где-то рядом.… Не этой ли весной попалась статья одного теоретика? Задачка рассматривалась по обычаю абстрактная. Однако вывод интересен: состояние, в котором находится та или иная субстанция может выбираться ей самой. Тогда, казалось, здоровый скептицизм взял верх.

Подспудно копившиеся в последние годы мысли стали пригоршнями выплескиваться наружу. Дело-то не в том, лучше или хуже программа расчёта оптики. Истина гораздо глубже, и главное — неоднозначное, чем представлялось. Одним шапкозакидательством да оценками на пальцах не одолеешь.

— О море, море, море, море, море, море мо…

Откуда-то из-под сени неухоженных лип и клёнов парка крикливой сиреной нёсся гнусавый голос «итальяно». Антон в раздражении повернул голову, чтобы выявить источник звука. К парапету карабкалась стайка вымокших студентов, будоража магнитофоном первозданную тишину. Настроение охотника, изготовившегося накрыть сеткой удачи синюю птицу, вмиг испарилось. Природа делится тайнами неохотно и всегда требует чего-то взамен.

Лёг он только под утро. Перевозбуждённый мозг никак не хотел отключаться. Вдруг словно наяву возникла Таганка, он поднимается по Народной к Большим Каменщикам. Из-за белых домиков проглядывает часовенка. Дверь приоткрыта, Антон заходит, его ведут в подземелье. Одинокая келья. Под самым потолком оконце в кованой решётке. За столом монах в рясе, с чёрной окладистой бородой и глазами артиста Баталова,… Что за чушь?

— Ты на верном пути, — живо сообщает монах.

Келью заливает слепящим светом. Монах улыбается:

— Жди известия, — выкрикивает он вдогонку Антону, попятившемуся восвояси.

«Чёрный монах явился и зовёт за собой», — не вполне очнувшись от сна, Антон рывком сел на постели. Рядом тихо посапывала жена.

«Чертовщина какая-то», — подумал и опять провалился в подземелье до полудня, ничего не помня, кроме кованой решётки.

Настойчивое жужжание, видно ненароком разворошил осиное гнездо. Где-то рядом пробивается голос Иры:

— Он ещё спит, лёг под утро, я обязательно передам.

Антон в тревоге проснулся: белый день, муха бьётся между оконных стёкол.

— Я вчера ездила в Первую Градскую и заглянула в церковь на Донской, — подала голос жена. — Батюшка вычитыванием снимает сглаз, но молитва лучше действует на крещёных. Давай сходим завтра, покрестимся. Говорить пока никому не будем. — И обняла мужа за плечи.

Раньше Антон отшутился бы, но сон прилип, разворошенное гнездо и монах не давали покоя.

— Хорошо, — покорно согласился он.

— Крестики и рубашки тебе и мне я уже купила, остальное подскажут в храме. Надо только обоим не есть до утра скоромного.

Антон чувствовал себя разбитым вдребезги: вчерашняя мозговая атака даром не далась. Два раздражителя, какой перетянет?

«Из-за сиюминутных научных амбиций бросить запущенные установки и, забыв о Германии, начать заново? Как это объяснить шефу и, наконец, Ире?»

— Посмотри, у меня грудь увеличилась, новый лифчик мал, — внезапно позвала она из ванной. Там вовсю шла генеральная репетиция крещения.

Прислонившись к двери, он с улыбкой поглядел на жену в зеркало:

— А что? Придётся раздеваться догола и окунаться в Иордань?

— Только до пояса, но мужчинам этого не понять, — увернулась Ира.

Говеть до утра оказалось гораздо сложнее, чем представлялось вначале. Как два заговорщика они бродили по квартире, исподтишка подглядывая друг за другом. Несколько раз то один, то другой, крадучись, подходили к холодильнику, воровато оглядывались, но в последний момент брали себя в руки. Антон не выдержал первый.

Встав с постели, он сделал два решительных шага на кухню, и вдруг, вернувшись, достал с полки недавно приобретённую на книжной толкучке библию:

«Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё, да придет Царствие Твоё, … и прости нам долги наши, как мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого».

— Читай, читай дальше, — зашептала Ира, прижимаясь к мужу…

— Произнесите три раза: отрекаемся от сатаны, …а, теперь — дуньте, плюньте,…

Они стояли среди новокрещёных, со смирением выполняя указания священника. Рядом — сплошь крёстные отцы, державшие на руках голеньких деток. Только что всех трижды провели вокруг аналоя. Батюшка поглядывал с нескрываемым любопытством:

«Что подвигло эту интеллигентную пару на столь необычный шаг? Супружеская измена? Или в размеренной жизни возникло нечто, рационально необъяснимое, явив собой предчувствие грядущих перемен? В смутные времена одни стремглав бегут, куда попало, другие интуитивно тянутся к богу».

Таинство крещения достигло апогея: начались погружения в купель. Своды храма огласил разноголосый хор похожих на мокрых воробышков, рыдающих от испуга малышей. Антон с Ирой стояли, чуть ли не последними, и, казалось, про них забыли.

— И кто же вас, матушка, осмелился сглазить? — почти всерьёз посетовал священник, подойдя, наконец, к супружеской чете. — Кстати, как водичка? Не обжигает?

Решив до конца снести муки таинства, Ира лишь отрицательно качнула головой.

Священник повернулся к Антону:

— Не допускал ли, сын мой, греха прелюбодеяния, и даже в помышлениях? Покайся, повинную голову, и меч не сечёт.

— Каюсь, батюшка, — произнёс Антон с прохладцей, косясь на поблёскивающие в его руках ножницы.

«Сейчас последуют локоны на память. Неужели нельзя обойтись без этой ерунды?»

Ожидая около часу некого откровения, он был слегка шокирован обыденностью обряда.

Принарядив окрещённых детишек, родители, не спеша, с сознанием исполненного долга, стали расходиться. Священник поманил к себе Ирину. Антон потихоньку успокоился, вспомнив, как ещё при Брежневе они поехали в Загорск, где буквально нос к носу столкнулись с молодым коллегой по институту. Тот тайком клал земные поклоны мощам Сергия и, заметив растерявшегося Антона, аж побелел от страха…

«Деды и прадеды крестились, а не глупее нас были. Что в этом предосудительного или постыдного? — размышлял он, поглядывая на жену, послушно шепчущую за батюшкой слова молитвы. — Да и интеллигенция, в основном, выходцы из духовного звания».

Дома их с нетерпением поджидал Виталик.

— Звонил отцу, сказал, что паспорт на прописку отдал, сам появлюсь в начале октября, — сообщил он матери.

— А как быть с дипломом?

— Мам, они с бабушкой живут в прошлом. Я ему — перестройка на дворе, люди по заграницам стали ездить, а он мне — лекцию о патриотизме. Короче, остаюсь делать диплом у Антона.… А вы что? В церковь ходили? Хотите повенчаться?

— Риторический вопрос!

Ирина обратилась к Антону:

— Доставай кагор, разговеемся, — и пояснила смущённо, — зря, что ли, почти сутки мучились?

— И крестики обмоем, — радостно поддержал Антон.

Тягучее как кровь вино переливалось в бокалах оттенками граната.

— Виктор не звонил? — неожиданно спросил Антон Виталика. Тот по верблюжьи мотнул головой.

— Совсем закопался на даче. Завтра в первой половине дня Олег Степаныч ждёт. Да и я на всю неделю остаюсь один решать головоломку.

Какую, сам представлял туманно.

Пережёвывать прошлое, повторяя его азы, Антону не хотелось, но предстояло определиться с некстати всплывшим авторским свидетельством. Назавтра им с Виктором тон задала реакция шефа:

— Наплевать и забыть!

Антон был настолько обескуражен, что в замешательстве умолк.

— А ты записал: кто и что? — неожиданно вернулся из беспамятства «папа» и, взяв бумаги, стал пристально изучать перечень авторов.

— Я знал этого Ивана Васильевича Линёва, вместе начинали, — ткнул пальцем в строчку. — Колоритная фигура, родом откуда-то из под Нижнего, этакий колоритный горьковский босяк, зато как Гурген Аскарьян, фонтанировал идеями. Гурген одним из первых указал на связь коэффициента преломления с интенсивностью лазерного луча. Теперь нелинейная оптика — целое направление, а на Нобелевскую премию тогда не выдвинули. Видно, фамилия подкачала! Я слышал, американцы хотят сейчас промашку загладить.

Запалив очередную сигарету и сделав глубокую затяжку, Олег Степаныч без видимого перехода продолжил:

— Иван несколько лет кочевал по Москве, жил то у одной, то у другой подружки и вдруг исчез. Говорили, подался в свои края, в какую-то сверхсекретную лавочку.

Сигарета почти догорела, шеф, скрывая волнение, затушил её в пепельнице:

— На этой неделе у нас гости из Варшавы, я пока наведу справки. А сейчас, извините господа, спешу на учёный совет.

«Странно, — подумал Антон, выходя из кабинета, — раньше при подчинённых он не позволял себе предаваться воспоминаниям».

— Капа приезжала к нам в субботу на дачу, — затарабанил Виктор, пока они продвигались по бесконечным коридорам в лабораторию. — Испереживалась вся, ты опять её не так понял.

— Жива, здравствует и, слава Богу, — словно от кислой морошки, сморщился Антон. — Что нам чужая жизнь, в своей бы разобраться? Поляки днями приезжают, с фотоаппаратами опять начнут доставать, да и новую пушку я ещё не включал.

Виктор замедлил шаг:

— Ты в Германию надолго собрался?

— Два месяца — со второй половины октября до их рождественских каникул. Степаныч тоже потом поедет, на смотрины, так сказать. Когда вернусь, срочно сяду за докторскую.

— Он её тебе, как кость, кинул, а сам весной курс лекций читать там будет, неужели не понятно? — Антон пожал плечами. — Со мной на контакт шеф не идёт, не нужен стал. Пожалуйста, сведи меня со Збышеком поближе. Хочу удочку закинуть, может, удастся на годик-другой скататься за бугор? Вон, химики у нас под боком устроились: три месяца за кордоном, месяц здесь. По две штуки баксов зараз привозят.

— Надеюсь, они не секретами Родины торгуют?

— Оставь высокие материи. Это вам с Ирой ничего не нужно: Виталик уже взрослый, жить есть где. А меня моя Ленка запилила — квартира маленькая, две дочки подрастают. Надоели друг другу, сил нет…

— Походи со Збышеком по магазинам, — вздохнув, предложил Антон, — потом посидим, поговорим втроём.

«А ведь ещё вчера были „не разлей вода“, — подумал он про себя. — И вот расходятся пути-дорожки».

Отшумел сентябрьский визит Збышека, замелькали в ожидании командировки безбрежные будни. Незаметно и сразу подступил октябрь: небо всё чаще затягивали свинцовые тучи, москвичи потянулись с дач к тёплому жилью на городских квартирах. Новая пушка после небольшой доводки позволяла получать приличные токи, что резко повысило её привлекательность в глазах ожидаемых покупателей. Правда, времени для проверки идеи Антону не хватило — до поездки в Германию оставалось до двух недель. Неожиданно его вызвал Олег Степаныч.

— Я разыскал того самого Ивана Линёва, — начал шеф без предисловий. — Съезди на пару дней в Нижний. Он ждёт.

Иру новость расстроила, да и как не огорчиться? У неё опять появились, «гуманитарные проблемы» как говаривала её матушка.

«Говорить, не говорить мужу?»

— Сегодня среда, — истолковав по-своему её красные глаза, стал успокаивать жену Антон. — Ночь в поезде, четверг, пятница, в субботу утром вернусь.

«Пока будет в отъезде, схожу в клинику — одной, как пить дать, спокойнее», — решила Ира и принялась собирать мужа в дорогу.

— Поздравляю, ты беременна, — как обухом по голове огорошила врачиха наутро. — Срок очень маленький, проверься ещё через пару недель…

— Подъезжаем, подъезжаем, вставайте, — настойчивый стук будил разоспавшихся пассажиров.

Антон очнулся от забытья, поезд замедлял ход. В сплошной пелене дождя мелькали пригороды. Унылость — бери в охапку, сколько хочешь! «И зачем коньяк запивал „бормотухой“?» — с тоской думал он, швыряя холодную воду в лицо пригоршнями. За окошком молнии как росчерками пера разрисовали небо. Узор напоминал контуры женского лица. Ещё всполох, лицо ожило, глаза посмотрели с укоризной. Антон обречённо уставился в вымокшее стекло.

«Россия во мгле, — так, кажется, у Герберта Уэллса? Двое суток, ёлки-палки, наслаждаться убожествами гостиничного интерьера!»

Встречающий коллега, просто Коля, сочувственно разведя руками, сначала шмыгнул в привокзальное кафе.

— Здесь пиво всегда свежее, — сцепляя пробку с пробкой, открыл бутылки и в два глотка осушил стакан, за ним второй. — Вчера годовщину отдела отмечали.

Местное пиво сильно отдавало дрожжами и действительно бодрило.

— Теперь двинули, — предложил просто Коля, блеснув посвежевшим взглядом. — Сейчас тачку возьмём. А с Линёвым, поосторожнее, — на заднем сиденье его мотало на рытвинах и ухабах городских улиц как щепку, — он считает себя великим учёным. В своё время в Москве что-то не задалось, теперь на весь свет обижен. Наше начальство его не любит, несколько отрицательных отзывов написал.

Профессор Линёв соизволил объявиться ближе к вечеру, высокий, сухопарый старик с живописной седой шевелюрой, глубоко посаженными под высоким лбом, немного детскими глазами и пышными усами выглядел необычайно колоритно. Беседовать в холле оказалось не с руки, и они поднялись к Антону в номер. Горничная, небывалый случай, принесла чаю с печеньем.

— Может, что покрепче? — предложил Антон. После ужина в вагоне у него завалялось полбутылки коньяка и бутерброды.

— Знаете, не откажусь, — живо ответил Линёв. — Пока из своих краёв добрался, продрог весь.

— А где же вы ночевать будете? — недоумевал Антон.

— У меня знакомая в городе. Когда из Сарова приезжаю, у неё останавливаюсь. Ну, давайте за знакомство.…

— Эта заявка с зерном — глупость, конечно, — выпив и зажевав кружочком московского сервелата, стал неспешно пояснять он. — Хотелось по молодости идею за собой застолбить. Время такое было, все идеи выдвигали. Потом, кто побойчее, этим приёмом жонглировать начали. В суть, в физику уже никто не вникал. Мы у себя в институте столько жупелов отмели! Проблема, чаще всего, не что делать, а как? — Тут Линёв неожиданно смолк, задумался. — Я, конечно, не агитирую за науку из-за колючей проволоки, боже упаси. Но тогда результат требовали. Сейчас горы статей, а открытия на Западе делаются или туда уплывают.

«Зря приехал, — подумал Антон. — Надо как-то повежливее выйти из ситуации».

— У вас установка-то работает? — вдруг спросил Линёв.

— Да, но не так, как хотелось бы, — прозаично ответил Антон. И неожиданно для себя стал подробно рассказывать о сомнениях и догадках, накопившихся в последнее время. Седовласый профессор молчал, сосредоточенно пожевывая корочку бородинского хлеба.

«Ничего не понял, сейчас начнёт пальцы загибать», — мелькнуло у Антона.

— О том, что у пучка может существовать особая зона, от экспериментатора слышу впервые. Идея мне нравится, не бросайте её. Далеко не каждому удаётся отделить мух от котлет и понять новый эффект. Сейчас физики в основном жуют сопли установок, — неожиданно изрёк Линёв. — Могу, конечно, ошибаться: по природе — вы больше исследователь. Таким натурам истина всего дороже, но и сомненья с самокопанием свойственны. Смею с позиций своего жизненного опыта дать совет: научитесь подводить под поисками черту. Иначе обречёте себя на бесконечные блуждания меж трёх сосен.…А если соберётесь защищаться, отзыв на диссертацию я подпишу.

Захрипел, очнувшись, динамик, словно ожидавший слов профессора. Раздались позывные «Маяка»:

— Московское время 21 час, — сообщила дикторша.

Иван Васильевич охнул, поднялся, выпрямляясь во весь саженный рост:

— Дольше оставаться не могу, дама с ужином заждалась. Извините великодушно, если, что не так, давно учёных из столицы не встречал.

«А он, видимо, до сих пор женщинам нравится», — подумал Антон, провожая взглядом его худощавую фигуру, для которой напрашивалось другое слово — «Маэстро».

Киснуть ещё сутки в Нижнем не хотелось. Даже на Волгу не тянуло. Город с грязными улицами, пустыми прилавками и очередями выглядел чужим. В институте стараниями просто Коли ещё утром командировку облепили печатями и подписями. Чего ещё желать? Как непотопляемый крокодил странно защёлкал, всколыхнув оцепенение, телефон:

— Отдохнуть не хотите? — Голос чужой, незнакомой женщины.

«Ведь не отстанут?! Он почувствовал не виртуальную, а физически ощутимую близость Ирины. Крокодил щёлкнул вновь — „Не отстанут!“»

Собрав скорёхонько чемоданчик, пустился на вокзал, выменял билет на проходящий поезд. Как всегда в купе случайные люди, сбившиеся в компашку до Москвы. Этикет, не попеняешь, но выпивать с ними не хотелось. Он вышел в коридор и уставился в тёмное пространство:

«Там Ира, здесь я… Если строго — топчусь вокруг поездки в Германию, а ещё строже — добываю деньги на квартиру. А наука побоку. Впрочем, серьёзным учёным удалось почувствовать себя только сейчас после беседы с Линёвым. Его приватная оценка дорогого стоит — это поколение никого, кроме своих, не признаёт.…Что может ждать теперь? — Помпезная защита с чередой пышных и лживых тостов на банкете? Дальше — череда коллективных статей и сидений на учёном совете подобно напыщенному индюку, но душа этого самого совета, в отличие от Линёва, в клещах неискоренимой групповой поруки. Служить бы рад,… в одиночку не пробьёшься — превратят в слепок; станешь прислуживаться, тошно! Да, и командные должности расписаны на много лет вперёд. Может, махнуть на всё рукой и, поехав в загранку, остаться там? Сколько уже народу так сделало… А Ира?!»

Из открытого окна потянуло промозглой сыростью бушующей на земле осени. Попутчики по купе удивительно скоро угомонились. Антон осторожно открыл дверь и протиснулся на свою полку.

Москва встретила родными кислыми запахами площади трёх вокзалов и толчеёй метро. Дома никого, пусто.

«Ире позже позвоню», — решил он и завалился спать.

Очнулся Антон от прикосновений мягких, нежно пахнущих пальцев. Они погладили по небритой щеке и коснулись губ.

— Вставай, стемнеет скоро, — позвала Ирина и, склонившись, обняла его. — Боже, как я соскучилась.

— Наш Линёв — интересный мужик оказался. Таких только в провинции и встретишь, — задумчиво произнёс Антон, гладя её волосы. — Бескорыстный борец за идею.

Потом, сидя глаза в глаза на кухне, при свете торшера, с таинственным торжеством пили свежий чай. Ирина слушала рассказ мужа вполуха, всё вертелась назойливая мысль:

«Говорить, не говорить, что анализ положительный? Нет, всё-таки, нет! Сперва покажусь профессору».

— Что-то в Германию мне ехать расхотелось, — вдруг заявил Антон.

Ирина вздохнула и внимательно посмотрела на мужа:

«Неужели он о чём-то догадывается?»

— А где мы деньги за квартиру возьмём? — произнесла она вслух. — Константин пока молчит, но, чувствую, вот-вот объявится. Брось! Давай, лучше, сходим куда-нибудь, развеемся.

Над Москвой, будто по заказу, установилась сухая, ясная погода — последние отголоски бабьего лета. Как двое влюблённых из непотопляемых «Добровольцев» Антон с Ирой бродили по пустынным аллеям Нескучного сада. На заснувших кустах кое-где поблёскивали кружева паутины. Голые тополя готовились к зимней спячке. У набережной, на спуске, бедная пловчиха застыла в напряжённой позе.

— Почему она не решится прыгнуть? — неожиданно, словно у самой себя, спросила Ира. — Вода в Москве-реке — грязная?

— Не думаю, — возразил Антон, — скорей, боится: хлебнёт грязной воды, и руки никто не протянет.

Утро понедельника началось с неприятного известия: на подходящий день билетов до Берлина нет. Потом якобы один на их счастье отыскался-таки.

— Достал! — возрадовался Антон.

Однако, тише едешь — дальше будешь, разве изучен, понят до конца беспроигрышный закон бытия.… В институте ослабили гайки, расцвели розовые бутоны халатности, и, как результат, сгорел силовой блок установки. Весь день пришлось проковыряться в мастерских. Запустили пушку позже позднего вечера. Ну, а дальше опять наваждение пришло-приехало: в Президиуме Академии Наук посеялся загранпаспорт, а когда нашёлся…

Происшедшее дальше, иначе как особой меткой, «затменьем сердца» или законом компенсации назвать нельзя. Сначала начальник иностранного отдела института попросил прихватить в Берлин «малюсенькую посылочку». Ожидая оргвыводов из-за паспорта, Антон с облегчением ухватился за соломинку.

— Тогда с вами завтра выйдут на связь во второй половине дня.

И уже, в какую ночь-полночь снова телефон! как же человек за рубеж едет, просьбы, прошения, чёрт! В трубке Ира неожиданно услышала голос Кости.

— Мне надо с тобой поговорить, — странновато произнёс он.

— С матерью что-то? — тревожась, спросила она. — Нет? Слава богу, ну, тогда извини.

— Подожди, — перебил Константин, — сначала выслушай меня.

«Наверно, жениться собрался? — подумала Ира. — Сейчас скажет, что жить негде и надо начинать размен квартиры…».

Но он, подобно старой сплетнице, с множеством околичностей стал рассказывать о некой давней знакомой, которая забеременела в сорокалетнем возрасте, ребёнок родился с дефектами психики, и она уже десять лет с ним мучается. На часах и десять, и пятнадцать минут протекли, а Константин бубнил без умолку. И тут неожиданно Антон, молча, оделся и прошёл мимо. Хлопнула входная дверь, у Ирины ёкнуло под сердцем.

— Давай заканчивать разговор, — жёстко предложила она.

— Мне сообщили — ты в положении. Сделай аборт. В твоём возрасте рожать глупо. А вдруг он уедет и там останется?

Ира на секунду опешила и, молча, положила трубку. Между тем, Антон не возвращался. Внезапно дошло: «Обиделся. Господи, как глупо получилось!»

Она приткнулась в кресло и, бросив взгляд на упакованные чемоданы, расплакалась. Профессору удалось показаться только сегодня. Он посоветовал рожать. Перед посадкой в вагон, прощаясь, на удачную дорожку собиралась поведать мужу и вот! Я — растяпа, и он хорош — как мальчишка приревновал…

Бабье лето дышало излётом, прелью листвы; освежающим холодком моросящего дождика. Погруженный в невеселые думы, Антон не заметил, где, почему свернул к Ленинскому проспекту.

«Я вас люблю мои дожди, мои тяжелые, осенние, чуть-чуть легко, чуть-чуть рассеянно»…

Да, двенадцать лет назад будущее выглядывало из времени в облике женственном. Где оно, то незабвенное ощущение, когда словно паришь под небесами? — В образе телефонной будки на углу с Ломоносовским. В этой самой облупившейся будке они с Ирой первый раз поцеловались.

Подняв воротник плаща, он машинально побрёл к институту:

«Позвони я в такой день какой-нибудь фифе по делу, обрежет: Антон, извини, сейчас говорить не могу, муж Вася с делегацией за границу едет, аж на три дня! Тут целых два месяца, за полночь звонит генеральский отпрыск — и его нагловатая болтовня важнее? Забыв обо всём, слушают, не перебивая! Может, вправду Ира вышла за меня от безысходности, …но если бы не она, эта шалава Капа на себе женила, и потом за Можай загнала»…

Мысли стали путаться. Антон почувствовал, как сильно продрог. В переулке замаячило приметное, подсвеченное заведение.

«Помнится, раньше здесь в розлив подавали. Немного в тепле постою». Как назло, на прилавке только «Агдам». И как православные его каждый день употребляют? Но по всему телу уже разлилась приятная теплота.

— На этом пункте остановись, — шепнул внутренний голос. — Домой пора.

— Слышь, мужик — косячок забить не треба? За бутылку организую.

Антон глянул на плюгавого ханыгу столь выразительно, что тот как сквозь землю провалился.

«Сучок драный, за наркомана принял! Повылезали из щелей в угаре перестройки. Неужто, я на него похож? Хотя, …со временем наука превращается в своеобразный наркотик».

Он выглянул в схваченное наспех решёткой, запотевшее окно: сплошная пелена дождя! «Побуду ещё немного к людям поближе. На миру не только смерть красит». Два мужика за столиком в углу громко спорили о Горбачёве.

Представить такое раньше? В детстве: бабка с матерью думают, что сплю, и за загородкой тихонько об исчезнувшем деде шепчутся, а я всё слышу. Не понимал, конечно, многого, но кое-что в память врезалось — потом осознал, когда в первом классе пару месяцев, не больше отучился и к ребятам постарше перевели.

Мать в недоумении:

— В кого он такой? Отца, Илью, за уши тащила, пока бумажки не получил.

— В отца твоего, Антона Петровича. А тот — в своего отца, что университет при царе окончил. Космодомиановские они — из духовного звания. У твоего батюшки феноменальная память со страстью к наукам сочетались. По Сухаревке, бывало, топчемся, хлеба или крупы на безделушки выменять, а он Блока из гимназических времён шпарит наизусть:

«Тихо плакали скрипки в переполненном зале, что-то пели смычки о любви».

Или голову задерёт и о созвездиях рассказывает. Все наперечёт знал. Если б не переворот! Смириться не мог, что выскочки из новых всё вокруг заполонили…

Да, наградил Господь фамилией, — усмехнулся, Антон. — В школе сплошные непонятности. Некоторые педагоги морщились, никак в толк взять не могли. А он в отместку публично уличал их в невежестве. Одноклассникам, конечно, нравилось, когда сажают в галошу училок, а тем, каково? Хорошо, директриса однажды приняла соломоново решение:

— Больше не трогать! Он у нас такой один!

Мысли ходили ходуном, слипаясь в непроваренную кашу из прошлого и настоящего.

«Зачем вышел, забыл уже. В 31-м дед также вот, кажется, бродил и как в воду канул… Интересно, какая судьба меня ждёт?»

Разомлев, Антон не усёк, когда начал сам с собой говорить вслух. Из-за соседнего столика неожиданно обернулся мужчина и пристально вперился в него взглядом. Длинные волосы, окладистая борода, глубоко посаженные горящие глаза…

— Если чёрный монах, то я сковырнулся с пути, — ужаснулся Антон.

— Ты обуян духом гордыни и скоро окажешься в круге первом, — шепнул мужчина басовито.

«Круг — лишь аллегория послевоенного сталинского времени!» — мелькнула лихорадочная мысль.

— Первый, высший круг ада во все времена предназначался для гордецов и учёных!

— Что за фигня? — Встряхнул головой — рядом никого, одна дремлющая буфетчица.

«Напился, — мелькнула тоскливая мысль. — Пора и честь знать!» Тело налилось каменной тяжестью. Стараясь резвее держаться, Антон поднял себя и, не разбирая дороги, по лужам зашагал, сам не зная куда.

Между тем, Ира не находила места, раскаиваясь и виня дурацкий звонок.

«Донесла Константину, конечно, заведующая поликлиникой, — рассуждала она. — С врачебной этикой как же? Или свой круг — вне правил? Настоящая короедка! Точит и точит.…Уже всех, кроме Антона в округе перепробовала — скучающая женщина бальзаковского возраста.… А Константин? Попросту испугался, что выпишу из квартиры без выходного пособия, и попытался развести выкрутасы, уму-разуму учить? Или всё ж „эго“ самца взыграло!? Так сказать, право первопроходца! Эгоистом был — им же и остался».

— Мама, давай в милицию позвоним. Вдруг с Антоном случилось что? — встревожился Виталик.

Ира взяла себя в руки:

— Подождём, может, наш Ильич к себе в комнатку зашёл и заснул ненароком? Надо соседок предупредить. Ах, ты, очень поздно!

И тут сам ответил её сомнениям, смолкший было телефон.

«Не хочется брать трубку, чего-то врать,…а вдруг Антон!»

— Явился минут десять назад, — сообщила таинственным шёпотом одна из смекалистых старушек. Странный какой-то, кажется, выпивши, и сразу лёг.

Тревога миновала. Утомлённая Ирина удалилась, поплотнее прикрыв дверь.

«Что, собственно, произошло? Случайное стечение обстоятельств, не более. На его месте я бы тоже обиделась, и, может, из дома рванула, куда глаза глядят? Плохо, что не вернулся. Выпил, иногда любит погусарить, крыша, надеюсь, не съехала? Мой муж — учёный, не съедет».

На успокаивающей ноте Ира и затихла.

Рано, часу в девятом, Антона разбудил генерал, лично Дамир Павлович.

— Мне передали, вы здесь ночуете, — извинился он. — Я на днях в Москву вернулся. Вы просили позвонить. Что-нибудь случилось?

«Интересно, прослушка включена или пенсионеры ей до лампочки?» — едва соображая с похмелюги, прикинул Антон, но решил не рисковать:

— Я летом в Варшаве был, в командировке, хотел посоветоваться.

Старый контрразведчик понял:

— Хорошо, давайте встретимся.

— Только вот незадача, вечером я опять в командировку уезжаю.

— Что ж, звоните, когда вернётесь, — на том конце, где Аэропорт, положили трубку.

«Интересно, вытаращились бы глаза у него, когда узнал, что в Варшаве родственники объявились?»

Что-то стукнуло в прихожей, из скрипнувшей двери нарисовался Виталик.

— Мама спешила на работу, опаздывала, — виновато пояснял он, — а я вещи привёз. Может, перекусим вместе?

— По дороге что-нибудь перехватим, кофе в институте выпьём. Надо установку ещё раз проверить и упаковать, — отводя виноватый взгляд, объявил Антон. И, больше для себя, добавил:

— Погуляли и хватит. Дело надо делать, господа.

По Ленинскому гулял резкий, холодный ветер, обшаривая, словно в подворотнях, укромные места с целью просквозить потравленные дешёвым винишком органы мужчин. Антон продрог. Пока парковались у института, в проходной явился Виктор. От его прежнего несобранного вида не осталось и следа — видно, заграничные дела шли в гору.

Все трое, как заговорщики, молча, заспешили в лабораторию. На этот раз напряжение и ток держались в норме.

«Всё на свете должно происходить медленно и неправильно, — с облегчением отключился Антон. — Чтоб не сумел возгордиться человек»…

Не хотелось верить: этот день — последний в родных стенах. Вечером он сядет в поезд, а послезавтра будет в искомой Германии. Антон со вздохом обвёл комнату прощальным взором. Ух, ты! Сразу не заметил на стене самодельный транспарант, в центре красуется надпись:

«Эпоха Ильича!», ниже — коллаж из его фоток разных лет с подрисованными кустистыми бровями. Молодо-зелено! И эта эпоха к закату движется! Как сложится дальше — одним богам известно…

«Ира обиделась. Виталик передал, что придёт провожать только вечером. Правильно. Вчера он повёл себя, как мальчишка. А если после отъезда Константин опять начнёт её звонками терроризировать? От чего 12 лет назад ушли, к тому же сейчас вряд ли сумеют вернуться?»

Вдруг на плечо легла чья-то рука:

— Установка уже остыла, можно разбирать и упаковывать. — Виталик! — почему-то шёпотом, наклоняясь к уху, добавил:

— Маму я в обиду не дам. Что сделаю? Откажусь от их квартиры, и будем квиты.

В ответ Антон только вздохнул и потрепал его по плечу:

— Давайте пушку поаккуратнее размонтируем и необходимые для меня узлы уместим в два ящика. Надо успеть! Аврал!

Оставалась передачка для зарубежья, а вот и звонок — это о ней, так некстати, чертыхался Антон. Но приятный баритон в трубке, любезно извинясь за беспокойство, поинтересовался:

— Много ли у вас багажа?

— Нет, служебный груз мы везём отдельно, — ответил Антон, почему-то сразу успокоившись.

— Если я попрошу посылочку взять? Не беспокойтесь, это одна аккуратная сумка.

— Встретимся в 19.30 у табло на перроне, на мне будет тёмно-серое пальто, — подытожил Антон.

Бурлит и кипятится вокзальный быт, стараясь взять ноту повыше…

«Интересно, куда могла деться жена?»

Ира не задерживалась бы специально, выдерживая характер, не такая она и не та ситуация,…может, просто, трезво поразмыслив, решила мужу о своём новом положении пока не говорить? Фантастика, но на перроне оба сделали вид, что вчера ничего не произошло! Даже Виталику не поверилось, но, сообразив, он прикусил язык.

— Присядем на дорожку? — предложила Ира, ещё раз проверив чемодан и защёлкивая замки.

В парадном здании вокзала встречали делегацию, прочих пассажиров заворачивали в обход, через соседний подъезд. «А вдруг человека с посылкой не пустят — он без билета, что же тогда делать?» — подумал Антон, подходя к табло, на котором горела надпись «Потсдам».

— Вы — Антон Ильич? — вдруг обратился к нему стоявший поодаль мужчина в шляпе. Удостоверясь в утвердительном ответе, протянул, в самом деле, изящный клетчатый саквояж:

— Здесь посылка родственникам, рассчитываю на вашу скромность. Они живут в пригороде, на вокзал приехать не смогут. Окажите любезность, добравшись до места, позвоните вот по этому телефону. И за посылкой кто-нибудь приедет. Кстати, родственники — русские, но в Германии давно. С удовольствием помогут вам на первых порах. Желаю здравствовать!

Протянул визитку и приложил два пальца к шляпе. Что-то назойливо старомодное, с привкусом импортного почудилось в нём Антону.

Обычный купейный вагон для низших чинов был прицеплен к голове поезда; в «шляфвагенах» поместили делегацию. Оставив вещи, Антон вышел на перрон.

— Что вам привезти из Берлина, — стараясь казаться повеселее, произнёс он уже ставшую дежурной фразу.

— Хватит нам европейских историй, сам возвращайся, — в тон ответила Ирина и вдруг, крепко обняв, заплакала. Ещё мгновенье и, разомкнув объятия, чуть ли не силой оттолкнула его к проводнице. Пространство между дебаркадером и составом разорвалось, словно подводя черту под прошлым. Вот только под каким?

Свалилось пыльным тюфяком с потайной полки памяти так тревожно похожее:

«Сентябрь 68-го, Белорусский вокзал, Маринэ, прощальный поцелуй на перроне и заплаканный взгляд через толстое вагонное окно. И звонок сегодня утром — двадцать лет спустя».

Жаль, конечно, что не встретились с бывшим тестем! Напрягая дефицитное время, они с Ирой много чего интересного почерпнули от соседок по Ленинскому и о Дамире Павловиче, и о родных генерала. В дни размалёванного бабьего лета старушки безвылазно сидели дома, увлёкшись переработкой урожая овощей. По прихожей гуляли запахи осеннего сада. Покойную тётю Катю обе помнили хорошо и, узнав, что Антон в Польше случайно познакомился с внуком Николая Водопьянинова, страшно разволновались.

— Она всё ждала, что после войны старший брат найдётся, — произнесла, немного успокоившись, та, что помоложе, Марья Никитична. — У Даши шкатулка была со старыми фотокарточками и письмами. Перед войной Катерина навещала мать. В Москву Даша ехать отказалась, а шкатулку дочери передала. Перед тем, как тебе, Антон, появиться, Катя стала болеть и к Дамиру Павловичу переехала. Шкатулку просила отдать родственникам Коли, если сыщутся.

— А как Дамир с Катей нашли в Москве друг друга? — интересовался Антон.

— В середине 30-х её мужа послали учиться в военную академию, а через год он погиб в Испании. Ну, а Кате выдали, получается, взамен комнатку на Зацепе. Обратно в гарнизон не вернёшься, ведь одна. Тут тебе и техникум, днём работала где-то. Потом всю войну отслужила на химическом производстве. Сгубила себя! Жалела, что детей не родила. С мужем — то по гарнизонам приходилось кочевать. Для Родины старались! Дамир Павлович её разыскал, когда улеглось время, уже к 60-м. Эту комнату помог получить, на могилы матери с отцом ездили. Вообще он старался всяческие вины заглаживать, ведь перед войной, по словам Кати от них письменно отрёкся, объявив себя сыном политкаторжанки. В конце сороковых Дамира Павловича в Москву служить перевели, в контрразведку, что ли.

Помолчали. Шкатулка — хранительница свидетельств жития, именно жития, а не жизни. Со временем всё прожитое преображается в житие. Не для потомков, наверное, для суда божьего.

— Можно нам посмотреть, — тихонько попросила Ира, — ведь Дамиру Павловичу сообщить надо, что родственники Николая нашлись.

«Старый деревянный ящичек с фотографиями и письмами обыкновенных людей, — разглядывая инкрустацию на шкатулке, Антон задумался. — Для всего мира — давно забытое прошлое, а для них, Водопьяниновых, разве не провидение?!» — Антон кожей ощутил, как прочерчиваются всё отчётливей лики доселе неизвестного его собственного жития.

Перво-наперво, что он увидел, подняв крышку, затерянную фотографию Маринэ. К счастью, никто рассуждать о находке не стал; женщины, не сговариваясь, углубились в пожелтевшие, крошащиеся листки, бережно один за другим извлекая их из конвертов. Матерчатый жёлто-оранжевый абажур уютно освещал пятно вокруг обеденного стола под камчатной скатертью с попыхивающим самоваром.

Дома-то, конечно, Ира тогда дала себе волю:

— На меня совсем не похожа, твоя Маринэ, эдакая молодая интеллектуалка.

«Ты бы ещё на Алину-Капитолину поглядела, — украдкой вздохнул Антон. — Фигура фотомодели, плюс три извилины в голове. — И почему в молодости так на крайности тянет»?

Поезд резво набирал ход.

«Прощай немытая Россия, — казалось, выстукивают колёса. — Страна рабов, страна господ, и вы, мундиры голубые, и ты, покорный им народ»…

А что за полтораста лет, в сущности, изменилось? Из собственной кожи не вылезешь, чужую судьбу не примеришь.

Когда огоньки поездных фонарей растворились в вокзальной мгле, две одинокие фигурки, нехотя, побрели с платформы. Зарядил дождь. Иру вдруг стало подташнивать.

— Поедем, мама, через центр, — предложил Виталик. — Развеешься, на вечернюю Москву поглядишь.

Проплыл мимо монумент Маяковского, заполыхала разноцветьем Пушкинская площадь с Макдональдсом на месте прежней уютной Лиры. Подмигивая, ручеёк автомобилей потянулся к спуску на Манеж. Ира вдруг почувствовала, как защипали уголки глаз: розовые лучики с башен Кремля словно обнимали знакомую громаду гостиницы. Вот зудил чёртик написать:

«Антоша с Иришей были здесь», — когда однажды на балконе кафе они, влюблённые, потягивали коньяк с шампанским, с высоты созерцая Манежную площадь. Огоньки пузырились в бокалах, их становилось всё больше и больше в туманной дымке….

Сын лихо обвёл машину вокруг гостиницы и притормозил у светофора на Театральной. От толчка мелькнула вороватая мыслишка:

Вдруг, плюнув на всё, Антон действительно решит остаться за бугром? И как тогда? Правда, времена уже не те! Но «доброжелатели» покуражатся вволю…

Словно утверждая обратное, «Копейка» резво одолела лубянский подъём. Поверх голов строго смотрел с пьедестала Железный Феликс. Его застывший взгляд, словно вопрошал:

«Разве можно судить за любовь?»

И вмиг сняло тошноту со слезами, а современных диссидентов с их болью за всё человечество сменила в сознании далёкая фигура Даши Водопьяниновой…

— О каких записках дедушки отец говорил? Про Антона намекал? — вдруг поинтересовался Виталик.

— В молодости Антону случилось неудачно жениться, — со скукой в голосе отстранилась Ирина и, поразмыслив с секунду: «лучше уж самой», коротко пересказала сыну историю.

— Удачно или неудачно, вопрос спорный, — философски прокомментировал рассказ Виталик. — Всё предопределено! Иначе бы он тебя не встретил! …А наш Антон, оказывается, ещё смолоду в сердцеедах ходил, а с виду не скажешь, такой тихий-тихий, — неожиданно хмыкнул он, добавив газу.

Холёные попутчики по купе, эти уж как пить дать, все поголовно с синими служебными паспортами! То-то угомонились, когда поезд, миновав Подмосковье, добавил ходу. Движение — лучшее лекарство от душевных невзгод. Аксиома. Уставясь в темноту за окном, Антон решительно подверг мозговой атаке конструкцию новой плазменной пушки. Ночь сменилась днём, а он так и не сомкнул глаз. Движение! Проходили по вагону пограничники с овчарками, таможенники, сельские жители на полустанках выпрашивали мелкие советские купюры. Кто носит их в пижамах? Идеалисты. Летело время, неслись серые бесцветные облака, незаметно поезд подкрался к берлинскому вокзалу.

Встречающий коллега по-русски изъяснялся чисто:

— Езды до места, в шарагу больше часу, ведущие сотрудники — на Западе в срочной командировке, вернутся через пару недель!

— Успеем ли собрать?

— Соберём, не волнуйтесь за установку! — добавил он. — И постарайтесь за территорию без сопровождающих не выходить, у нас неспокойно стало.

«Оно к лучшему, — домыслил Антон. — Соблазнов меньше. Ах, да о передачке надо сообщить!»

Назавтра юный девичий голосок откликнулся в трубке и, уловив суть, небрежно заключил:

— Адью, до встречи в субботу в 12!

Вот тебе и гостеприимство соотечественников на чужбине.…Однако, свободного времени всё равно не оказалось. Во все дни присовокупления русского аппарата к немецким стандартам Антон возвращался в гостиничный номерок поздней принятого и сразу валился спать. К концу недели такой режим вымотал окончательно, и субботнее утро он проспал как убитый. Толчком очнувшись, Антон внезапно осознал, где находится, и рывком сел на кровати. Часы показывали одиннадцать! Через час — встреча, на завтрак времени не оставалось…

Бежевую «восьмёрку» он заметил издали. Из неё вышла длинноногая миловидная шатенка в юбке в крупную клетку и с волосами до плеч; с улыбкой протянула руку:

— Вероника. Приятно в Европе встретить соотечественника.

— Антон Ильич, для вас просто Антон.

— Как вы устроились? — скорее из вежливости полюбопытствовала девушка, небрежно ставя сумку на заднее сиденье машины.

— С бытом образовалось, на другое пока времени не хватало, — весело ответил Антон. — А вы давно здесь?

— Мы с мамой живём в Германии, в Москву на каникулы приезжаем.

— Давайте посидим где-нибудь, — предложил он. — Тут есть кафе.

— Только недолго, — трогая, словно бы поглаживая часики, согласилась Вероника. — Итак, …Антон, и что же вас завело в нашу глушь?

— Приехал в местный университет, …как Ломоносов. Только теперь — учить немцев.

— Никогда не встречала учёных. Они представлялись мне этакими чёрствыми сухарями в очках, — едва заметно кокетничала она. — Здесь всё больше дипломаты, да из торгпредств. По-казённому важная публика, но не интеллектуальная! жлобы редкостные и всего боятся. — Девушка выглядела домашней, хотя и по-европейски раскованной.

— А чем вы занимаетесь? — учтиво спросил Антон.

Вероника ответила осмелевшей улыбкой:

— Мама давно работает в восточной зоне, а я учусь на третьем курсе исторического факультета в Берлине. Хотела в Москве, но мама не отпустила. Ой, опаздываю! — вдруг спохватилась она.

— Может, свидимся ещё?

— Позвоните как-нибудь, я вам покажу местные достопримечательности! — «Восьмёрка» резко взяла с места.

«Милая девушка, — умозаключил Антон, возвращаясь в кафе». Потом заглянул в прачечную, оттуда в местный магазинчик. Деваться больше решительно некуда! Вечер и весь завтрашний день — дремать в одиночестве перед телевизором? «Завтра, конечно, позвоню Ире,… правда, же, по ней очень соскучился».

Очередная неделя — это не время действий, а навязчивая полоса неудач. Установку пустили, узлы зафункционировали, но ток на коллекторе то занулялся, то подскакивал до гигантской величины. Визит-эффект в натуральном виде? Антон воспринял это, как личный вызов. Ответное: «Иду на вы!» — и разве не назло причина оказалась вздорной: контакты техник-немец перепутал? Только разобрались — сгорел силовой трансформатор, и остаток недели совсем обессилел, в общем, псу под хвост. Антон почувствовал, если срочно не переключиться, неудачи будут преследовать его и дальше.

«Может, позвонить исторически подкованной девушке? Хотя, неудобно как-то — она ему в дочери годится, да и встреча была слишком коротка».

Так и сяк, но всё же, Антон решился.

— А я подумала, вы меня уже забыли, — услышал в трубке весёлый голосок. — Когда завтра за вами заехать, как обычно, к 12-ти?

— Да-да, я буду ждать, — охрипшим от волнения голосом отвечал он.

«Там шпионки с крепким телом, ты их в дверь — они в окно», — напомнил о неусыпной бдительности на Западе внутренний голос.

«Ну вот, и я всего бояться начинаю. Да пропади она пропадом, эта заграница! Если начнут пенять, больше никуда не поеду».

Наутро «восьмерку» он заметил издали, приготовясь заранее, …и, так и не позвонив Ирине. Приветственно посигналив, девушка пригласила садиться рядом.

— Поедем, Берлин покажу. Или вас сразу отвезти за сервизом «Мадонна»? — с иронией зацепила она.

Машина шла уверенно, скорости не ощущалось. Казалось, сейчас, вот-вот, она по-настоящему разгонится, чтоб пассажир понял, с чем, а лучше, с кем имеет дело? Мелькающий частокол высаженных вдоль автобана заснувших лип навевал лёгкую дремоту. Мысли стали возвращаться в привычное русло:

«На следующей неделе, если всё пойдёт, нужно начать облучение мишеней, хорошо бы к приезду „папы“»!

— Вы заходили в посольство отмечаться? — вдруг спросила Вероника. — Не ходите, это уже необязательно. Им от нечего делать везде шпионы мерещатся.

Антон мгновенно вспомнил о вчерашних страхах.

— Можно на рейхстаг и берлинскую стену посмотреть?

Вероника бросила любопытный взгляд:

— У вас там встреча с резидентом иностранной разведки назначена?

— Увы! Увы! Каюсь за провинциальную неосведомлённость, — отшутился Антон. — Век живи — век учись! Когда в Москву приехал поступать в институт, шпиль первой попавшейся высотки за университет принял. Подумал — совсем рядом, дойду пешком. А тут гроза разразилась — потоки грязной воды на улицах! Весь мокрый, брёл около часа до какого-то моста, за ним громадное здание одним крылом на реку выходит, на университет явно не похожее. Доброхот-москвич объяснил, что это Большой Устьинский мост, а за ним высотка на Котельнической набережной. Потом, когда в Москву из Долгопрудного приезжал, по центру бродил, другие высотки, их сталинский ампир сравнивал с кочки зрения архитектуры.

— Зачем? — удивилась девушка.

— Как и Кремль, они символами столицы стали. Убери, и потеряешься в бестолковщине улиц-лучей и разного рода колец, оформляющих нагромождения старья в смысле…

— А если без смысла? — уколола шутливо Вероника.

Незаметно они перешли на «ты»; то накрапывал, то пресекался безликий дождь; Антон с девушкой забегали в уютные ресторанчики, пили горячий кофе, постоянно болтая о чём-то и смеясь. В атмосфере европейского города можно ли не почувствовать себя снова молодым? И хочется, и колется…

«Всё-таки жаль, — размышлял он наутро, — что установка так не похожа на Веронику. Угрюмо молчи или без умолку балагурь, а неудача — это пробка в бутылке с выдержанным вином — надёжно залита сургучом. Без специального европейского штопора не выберешь её».

Уже из-за польских болот и лесов слышен ход поезда с Олегом Степанычем. Установка же — ни в какую!

— Не буду звонить, — сказал себе Антон. — Пока не разобьюсь в лепёшку.

Но девушка опередила звонком — в следующую субботу она занята.

— Не расстраивайся, — добавила на прощанье. — Если захочешь, как-нибудь в Дрезден съездим?

Антон внезапно почувствовал себя не разбитым — размазанным по холодящей пустоте вокруг. «Хорошо бы закрыть глаза, а открыв, оказаться дома? Звонить надо, звонить в Москву! Там Ира в халатике ходит по квартире, прислушивается в ожидании звонка».

Кое-как собрав себя по частям, он двинул в посёлок. Какое счастье, что бережливые немцы в этот час по домам!

— Москва, Москва, — указала телефонистка на кабину.

От волнения перехватило горло.

— Антон, ты здоров, как у вас там погода? — послышался в трубке жизнеутверждающий голос жены.

— Всё нормально, здесь дожди идут, а у вас?

— От Виталика тебе привет. У нас выпал снег, всё вокруг занесло. Ты крестик носишь? Я в церкви молебен за тех, кто в пути, заказала, я так соскучилась по тебе….

— Разговор окончен, — прервала телефонистка.

Но неслышимые обычному уху сигналы продолжали лететь неведомо с каких высот, сыпаться, как снег на голову и таять, не достигнув сознания. Перед глазами продолжала стоять Ира, но не дома в халатике — в пальто на перроне Белорусского вокзала. И тут Антона, с запозданием озарило: о чём-то она хотела поведать на прощанье и в последний момент, оттолкнув его, передумала…

В свою очередь Ирина положила трубку и расплакалась:

— У мужа непохожий, чужой голос. Господи, не случилось бы чего? Эта размолвка перед отъездом — на перроне у него был такой потерянный взгляд. Пора самой на что-то решаться: небезызвестная гостья — тошнота наведывается всё чаще и чаще.

«Гул в голове: прохватило на холодном ветру, перенапряжение в последние дни? Короче, нужно срочно лечиться, а чем?» Потоптавшись, Антон зашёл в местный магазинчик.

Ночью приснился сон — не страшен, зато странен:

«Квартирка в Черёмушках. Час поздний, но кое-где в окнах мерцают огоньки. Он поднимается с постели и в полной тишине выходит на балкон, легко встаёт на перила, делает шаг в пустоту и неожиданно для себя повисает.… Затем, распластавшись как парашютист, начинает рывками вверх, вниз, парить в пространстве между домами. И вдруг взмывает над крышами и видит ночной город с высоты птичьего полёта. Пора возвращаться, но куда? Внизу сплошное море огней».

Антон проснулся внезапно и весь в поту. На часах 7.30, понедельник…

Немецкое начальство, бонзы (числом двое) объявились в полдень. И силовой трансформатор как по волшебству перестал капризничать. Сразу вышел казус: у «бошей» не было принято, чтоб учёный ранга Антона ходил в рабочем халате с синяками под глазами и сам крутил гайки. Стажируясь в Дубне, они имели дело с вальяжными профессорами-теоретиками, диссертации защищали на специальных заседаниях учёных советов. Ну, а покрутившись по западной Европе, оба вообразили себя серьёзными спецами. Полжизни проведя возле начальства и слегка оперившись, они решили: «мальчик» из русской Академии Наук устроит экскурсию вокруг установки, с радостью доложив о своих достижениях, …ну, скажем, как автомеханик, отремонтировавший подержанного «жука». Разумеется, «зер гуд» — его потреплют одобрительно по плечу. Внезапно немцы обнаружили: след Антона, по меньшей мере, простыл! Поняв, что к чему, наутро с «герром доктором из России» пожелал встретиться декан и, извинясь за коллег, осторожно поинтересовался, когда ожидать профессора, а пока позвал на дружескую вечеринку.…На застолье он произнёс тост за лучшую в мире русскую науку, заявив, что и сам, по молодости, хотел, было, заняться физикой плазмы, но тяготы администрирования не дали….

Олег Степаныч, «папа» родной, прикатил после ноябрьских. Сообщение о международном инциденте он прокомментировал с юмором:

— Бить нельзя, во что не вникнут — разъяснять. — И добавил серьёзно:

— Одной ногой они уже на Западе. Не станем глубоко вникать в их проблемы.

Да и то сказать: приезд известного учёного из России подействовал на немцев успокаивающе. Получив высочайшее «добро», они озадачились-таки программой экспериментов. Удостоверившись, что процесс, наконец, пошёл, Олег Степаныч с деканом скоренько укатили в местную командировку по восточной зоне. Антон со спокойной душой направился звонить Веронике.

— Куда ты пропал, я уже третий день жду звонка, — затараторила она радостно. — Собирайся, в субботу едем в Дрезден. Обратно вернёмся в воскресенье. Предупреди своих немцев.

«Час от часу не легче, — призадумался Антон. — Не дороговата ли в моём возрасте девичья любовь? Однако же я ничуть не старее Олега Степаныча!»

В ночь перед Дрезденом опять приснился сон: он уверенно шагает со своего балкона и… начинает парить над крышами. Огоньки окон резко проваливаются вниз, сливаясь в бесформенную, мерцающую кашу. Ощущается дуновенье морозного воздуха; он подымается выше. Уже различимы очертания теснящихся построек, расчерченных лучами-улицами: вон — Профсоюзная, а это — Ленинский проспект. Где-то за светящейся вывеской универмага «Москва» Ирина поликлиника и его холостяцкое пристанище. Антон направляется к площади Гагарина, то бишь Калужской заставе. Поворот направо, под ним неспешно как статуя Свободы проплывает ажурная башня на Шаболовке. Ещё раз вправо и — Таганка; колышутся фонари набережных в зовущей речной глади. Опустившись, он заворожено созерцает Котельническую высотку. Откуда ни возьмись из мутных вод — русалочка с лицом Вероники: вместо склизкого хвоста — изящные длинные ножки. Подошла, потрясла за плечо, глянула пронзительно, напомнив чем-то воскресшую панёнку из гоголевского «Вия», улыбнулась и зацокала каблучками в сторону Новокузнецкой. Помедлив с секунду, Антон ринулся следом и,…с испугом открыл глаза. В тиши временного жилища явственно ощущалось размеренное поцокивание.

«Это маятник», — сообразил он, скользнув взглядом по настенным ходикам. — «Около 10-ти, сегодня суббота, все ещё спят», и, опомнившись, засобирался на экскурсию.

В загородной атмосфере заметно похолодало. Теперь особо не разгуляешься. Из машины вдалеке выпорхнула девушка в шубке…Вероника!

— Я 15 минут жду, — недовольная собой, чуть обиженно пожаловалась она, чмокнув Антона в щёку. — Такое медленное время! не утерпела, подъехала раньше.

Оба сосредоточенно замолчали, выруливая на шоссе.

— Ты умеешь хранить тайны? — внезапно обернулась девушка.

Машину качнуло в такт вопросу, их лица оказались настолько близки, что Антона сперва взял испуг, но, приметив в уголках её глаз смешинку, он стал следить, выжидая, когда она исчезнет? Понятнее станет: шутит Вероника или принимать её слова за чистую монету?

— Специально не обучали, но попробую, — притворно вздохнул Антон.

— В Дрездене нас будут ждать мои друзья. Я представлю тебя как своего, ну, ты понимаешь?

— Более близкого друга, — подсказал он. — Так сказать, друга с первого взгляда?

— Мы ездили с тобой в Берлин, и по дороге, я намекну, занялись любовью в машине. Такой шик!

— Ну, вот и я впадаю в детство! — искренне восхитился Антон. — А на самом деле пробовала?

Перехватив его взгляд, девушка вспыхнула:

— Не приходилось.

«Шутка шутке рознь, большой ребёнок, вот-вот заплачет? Невзначай перегну палку, и вся поездка насмарку».

— Ладно, — согласился он. — Надо так надо. На роль внезапно нагрянувшего с инспекцией старшего брата я всё равно не гожусь.

На радостях Вероника так поддала газу, что деревья за окнами замелькали сплошным частоколом. В Дрездене их уже ожидала молодая парочка: она — русская переводчица Люда, он — немного заторможенный немец Фридрих. Темперамента Люды, видимо, вполне хватало на размеренное бытие обоих.

— Я предлагаю прогулку по Эльбе, — объявила она.

Что ж, по Эльбе, так, по Эльбе, хотя холодрыга собачья. Вероника, подчёркивая их близость, пошла рядом с Антоном, крепко обхватив застывшими пальчиками его руку. С почти не скрываемым любопытством Люда наблюдала за обоими цепким и долгим взглядом.

В музее изящных искусств кампания разделилась. Антон уединился в желании одному побродить по залам величайшей картинной галерии. Перед входом его шаги невольно замедлились — что-то связанное с этими местами, недавно видел …или слышал? — Ну, конечно, в варшавском кафе по телевизору крутили фильм «Графиня Коссель»! Внезапно вспыхнувшее чувство между Августом Саксонским и молодой польской аристократкой делает их сперва любовниками, после — единомышленниками во власти. Они вместе начинают строить Цвингер. Конец печален — увядающую графиню сменяет юная недалёкая фаворитка.…

Антон обвёл дворец пристальным взглядом. Лукаво подмигивали ангелочки, игриво извиваясь на фронтонах. Даже после бомбёжек и долгой реставрации в причудливых архитектурных формах XVIII века угадывались лёгкие припухлости щёк, нежные изгибы шеи, покатость плеч и округлость грудей неведомой натуры, навевая грешные мысли о вечной неопознанности женского таинства. Европейское барокко — пленяющее обаяние зла, гимн пороку! На мгновенье Антону захотелось, забыв обо всём, окунуться в эту эпоху торжества гедонизма. И, казалось, сам князь тьмы Люцифер одобрительно кивнул ему лучащимся взглядом.…

«Сикстинская мадонна», спустившаяся с небес, виднелась издали.… Бросив на полотно унылый взгляд, Антон едва не двинулся в соседний зал, как вдруг в мгновенье ока показалось, что Ира тут, рядом?! Испуг едва не всколыхнул зрителей. Он повернул голову: чопорная поступь экскурсовода с туристами из Азии, больше никого. Померещилось. Только молодая итальянка с младенцем на руках смотрит на него из вечности тревожно и любяще. В смятении Антон ускорил шаг:

«Причём здесь Ирина? Эта — проста и душевна, а Ира разумна и вместе с тем загадочна, а порою, и неожиданна, как русская с толикой польской крови — раскрываясь в событиях, не обнажает своей глубины до конца»…

Тициан, Веласкес — отчего страдание взяло вверх над природным бытием? Наконец «Спящая Венера» Джорджоне: мягкие линии женского тела, мерцающая белизна кожи подействовали умиротворяюще, возвращая душевный покой.

— Она тебе нравится? — Из-за тканых драпировок возникла Вероника, приблизилась, встав рядышком.

«Без сомнения юная особа имеет в виду женщину, а не картину?» — но Антон вслух не высказал сомнение.

— С одной дамой не обсуждают достоинства другой, — только бросил вскользь.

— А я могла бы тебе понравиться? — не унималась Вероника, как многие девушки, испытывая свои чары во флиртах с мужчинами иных поколений.

— Ты не всегда уверена в себе, — уклонился он, и, обняв за плечи, целеустремлённо повёл к выходу из окончательно разбередивших душу залов Возрождения.

Погода заметно портилась; постояв на тяжеловесном каменном мосту и бросив монетки в мутные воды Эльбы, они вновь воссоединились и направились в мотель. На Антона напала хандра, а тут ещё, сообщила по секрету Вероника, заказаны два двухместных номера, и после ужина Люда с Фридрихом уйдут к себе.

— А мы к себе, — бросив испытующий взгляд, добавила она. — Только за столом не говори, как мы познакомились. Люде это знать ни к чему. И не волнуйся, цены здесь, всё равно, что в Москве.

«Чашу друга с первого взгляда придётся испить до дна, — думал Антон. — Ничего не попишешь — неметчина, которая вот-вот скинет большевизм. Поднимемся в номер, и куда заведут фантазии расковавшейся на чужбине Вероники? Выйдет в ванную как по слухам все немки и вернётся в халатике? А дальше, ностальгия толкнёт изголодавшихся соотечественников в объятья друг к другу.… В любом случае дело закончится банальной интрижкой. Наутро я буду испытывать чувство безумной вины перед Ирой, а она — бахвалиться перед подружками приобретённым сексуальным опытом».

Но нет, посреди ужина Вероника внезапно поднялась из-за стола; отдав дань приличию, Антон последовал за ней: в номере девушка раздражённо отвечала по телефону.

— Я должна срочно вернуться домой, с мамой плохо, — сообщила она с виноватым взглядом. — Только уехать нужно по-английски, чтоб Люда с Фридрихом не заметили.

Что ж, не кошки-мышки, а игра в абсурд — по-европейски. Прокрались к машине.

«Приключение продолжается, мама к слову пришлась, дело в чём-то другом», — мелькнуло у Антона.

На шоссе темнота поздней осени, алчущей зимнего снежного покрова. Вдруг вдалеке за частоколом стволов волчьими глазами зарыскали огоньки фар. По разделительной навстречу рвался автомобиль. Вероника едва успела затормозить, вывернув руль к обочине. Спорткар на бешеной скорости пронёсся мимо.

— Пронесло, — выдохнула девушка и, уткнувшись Антону в плечо, ни с того, ни с сего вдруг расплакалась. — Один придурок преследует меня уже месяц, супермен-разведчик из посольства. Требует, чтоб я стала его любовницей. Нас познакомила Людка месяца три назад. Я только вернулась в университет и чувствовала себя ужасно: у меня был мальчик в Москве, мы с ним переписывались, встречались, когда я приезжала, а летом он внезапно объявил, что женится. Этому из посольства — за тридцать. Воспитанный такой, галантный, на спорткаре с цветами встречает, по кафе и выставкам выгуливает, о немецких экспрессионистах рассуждает. Как-то предложил заглянуть «нах хаус», посмотреть коллекцию альбомов. Я отказалась.

Через пару дней всё-таки вовлёк с компанией. После коктейля я почувствовала себя странно: ноги ватные, тело не слушается, сознание то включается, то отключается. Тут объявился хозяин и, как бы помогая, обнял и повёл куда-то. На счастье, мамина приятельница заметила, изъяла меня из его рук и сразу же домой доставила. Потом сообщила по секрету: квартира эта — служебная, с аппаратурой, а девушкам он подмешивал в спиртное какую-то гадость и снимал в обнажённых позах и, шантажируя этим, заставлял с нужными иностранцами встречаться.…

Наутро он извинялся, но меня словно в грязи вываляли, так было противно! К концу недели стал домогаться встреч, когда отказала, дошло до угроз. Я старалась исчезать из дома по субботам, но сегодня ему Людка сообщила, где мы. По её улыбке поняла за ужином, и решила проверить — позвонить в офис. Там сказали, что он в Дрезден недавно уехал. Это его машина просвистела мимо, чуть не сбив нас.

— А в другие дни он достать тебя не может?

— К нему жена с детьми приехала. Воскресенье они всей семьёй проводят дома.

— Давай ко мне поедем, от греха подальше, переночуешь, утром видно будет, — по-приятельски предложил Антон.

— Надо только маме сообщить, — помыслив с миг, согласилась Вероника. К ней возвращались обычная лёгкость и расположение духа. — Ты ведь не собираешься меня насиловать?

— В первый раз в жизни хотел попробовать, да, видно, не судьба, — притворно вздохнул он.

«Нет худа без добра, — само собой успокоилось сознание. — Утром пораньше позвоню Ире, узнаю — как она там дома».

«Восьмёрка» резко вывернула с обочины и понеслась в неведомую темноту. В лучах фар мелькала серо-рыжая, чужая земля. Напрасно тешил себя Антон: немцы не шлялись по музеям, а потому прислали результаты своих экспериментов. Не совсем, кстати, но, строго говоря, и он здесь не для того, чтобы решать проблемы девиц на выданье! Да и за этими европейскими учёными нужен глаз да глаз, иначе придётся перепахивать их результаты.

— Бельё сегодня меняли, ты ложись на кровать, смотри телевизор, а мне поработать надо, — сказал Антон девушке. И незаметно погрузился в привычный мир таблиц и графиков.

Когда далеко за полночь он поднял от стола голову, Вероника крепко спала, под щекой — ладонь по-детски, пижама обтягивала тонкий стан, проявляя рельеф трусиков, лифчик выглядывал из-под подушки. Выключив мерцающий телевизор, Антон прикрыл девушку одеялом и устроился в кресле….

Лёгкое прикосновенье губ ли, ветерка ко лбу? Почему он заснул сидя?. Словно из ниоткуда выступила Вероника:

— Бедный, ты из-за меня не спал толком, — участливо произнесла, протягивая дымящийся стакан.

— Ну как? Понравилась ночь с мужчиной? — не удержавшись, подтрунил Антон.

Застывшее от долгого сидения в непривычной позе тело с трудом пробуждалось ото сна.

«Девичья любовь в моём возрасте, действительно, недёшева», — вздохнул он и, кое-как поднявшись, поплёлся в душ.

Когда минут через десять Антон более-менее пришёл в себя и вернулся в комнату, Вероника окинула его долгим внимательным взглядом.

— Я тебя ничуточки не возбуждаю? — вдруг жалобно спросила она.

Стараясь не встречаться взглядом, он смолчал. Незачем задним числом воду в ступе толочь! А сейчас уж время поджимает.

Вероника кинулась к телефону, как только они миновали консьержку. Томясь в ожидании, Антон окончательно очухался от холодного воздуха.

— Представь, этот придурок, сообразив, что мы уехали, вернулся и до полуночи просидел в машине у дома, ожидая, когда я вернусь, — возбуждённо затараторила она, выскакивая из будки.

— А потом вернулся к себе?

Вместо ответа девушка, полуобняв его, внезапно прижалась на миг и поспешила к машине.

— «Час от часу не легче — она ёще совсем ребёнок, хотя и считает себя взрослой женщиной», — сообразил Антон, провожая «восьмёрку» взглядом, и, разогнав плечами зябкость, побрёл звонить в Москву.

Вокруг ни души, в глаза колет обветренная осень, холодно, бюргеры сидят по домам у каминов.

«Уже четыре недели в Германии, а ни с одним из настоящих немцев так и не познакомился», — укорил он себя, с равнодушием присматриваясь к чистеньким, вымершим улочкам, и, развернувшись, скорым шагом поспешил к телефону.

— Как ты там без меня? — с места в карьер спросил он Иру, сдерживая пристальный взгляд телефонистки.

— Слава богу, ты ещё живой! — послышался в трубке возбуждённо-испуганный голос жены. — У тебя там ничего не стряслось? На календаре числа зачёркиваю крестиками и считаю, сколько осталось, а 24 декабря красным кружком обвела.

«Как в воду глядит», — вздохнул Антон про себя, и поинтересовался осторожно:

— Тебе Константин звонками не докучает?

— Пытался, но Виталик меня сыновней грудью защитил. Кстати, он забрал у отца записки покойного Николая Петровича. Там про твоего деда есть, оказывается, они встречались в 41-м. Страшно интересно! Вернёшься, почитаешь, надеюсь?

Щелчок в трубке, …ещё мгновенье и слова Иры долетели до затаённых уголков сознания, пробудив их от летаргического сна. События вчерашней ночи отодвинулись далеко. Навязчивая мысль:

«Почему раньше никто не сообщил?» — так и не дала заснуть.

Махнув на всё рукой, он направился в лабораторию:

«Начну понедельник загодя, воскресным вечером!»

— Я слышал, ты женщин стал водить? — раздался голос за спиной на следующее утро. — Так одолели, что здесь решил спрятаться и, заодно, поработать?

Олег Степаныч! Сподобился!

— Мы в субботу ездили на экскурсию в Дрезден, она студентка, москвичка.

— Понятно, — прервал шеф. — Было поздно, не хотел отпускать девушку без пригляда и, как джентльмен, уступил свою кровать.

— Уже настучали, — проворчал Антон.

— Ладно, с нашими не считается! Теперь о деле. Надеюсь: студенческая вечеринка с танцами на столе растянулась не на всю ночь? Результаты экспериментов удалось посмотреть?

— Надо для верности перепроверить, но, по-моему, энергия частиц и ток держатся стабильно.

— Ещё неделя, и пусть сами колупаются дальше. Ты им не мальчик почти бесплатно, из одной классовой солидарности гайки крутить.

У «папы» возникла пауза — зажигал сигарету. Несколько раз, глубоко затянувшись, пристроил её возле себя на краешке пепельницы.

— В конце октября я случайно в Томске встретил Линёва. Иван Васильевич о твоих работах очень высокого мнения.

Отложенная сигарета тлела, струйка дымка, казалось, сворачивается в завитушки вопросов.

— Новая идея появилась? Ты мне ничего не рассказывал.

— С Линёвым случайно затронули, да, можно сказать, она выскочила между делом. Он посоветовал не бросать, я позже уже додумал. А перед отъездом замотался. В поезде, пока ехал сюда, раскручивал.

— Да, он — дядька грамотный и школа хорошая, — сдвинув кустистые брови, шеф сосредоточенно крошил окурок. — Здесь ты её ни с кем не обсуждал?

Теперь стало понятно, куда он клонит.

— Идея ещё сырая, до реального железа далеко, — сконфуженно отвечал Антон. — Если есть время, я могу в трёх словах, «Папа» кивнул.

— Тогда схожу выключить установку и отдам распоряжения.

Говорить закончили часа через три; бросив на исчирканные листы изучающий взгляд, Олег Степаныч загасил очередную сигарету:

— Хочу ещё подумать, и завтра договорим. А сейчас идём ужинать.

И пошло-поехало, как в старое доброе время! Все дни Антон вынужденно вертелся между установкой и столом шефа, чувствуя себя вновь практикантом-дипломником, когда идеи фонтанируют, а сам боишься, как бы не унесло в Белые Столбы, откуда ни обратных дорог, ни эха до Москвы. Зато и в понимании проблемы за три дня удалось продвинуться куда дальше, чем за три месяца с иными тяжестями на сердце.

«Молодец Степаныч, какая цепкость ума в его годы! Что значит старая школа! Как грех с души снял. А так копилось бы и копилось. Когда другому объясняешь, и сам идею понимаешь лучше. С кем ещё за науку поговорить? Не с этими же меркантильными европейцами?»

В пятницу они вместе с немецкими коллегами пообсуждали итоги недели. Потом декан пригласил к себе на уик-энд. Антон вежливо послал всех подальше и направился звонить Веронике.

— Давай, заеду за тобой пораньше, скажем к половине одиннадцатого, — обрадовано предложила девушка.

А ночью опять приснился тот же сон. Он парит над Таганкой. Мерцающим кольцом автомобильных фар площадь, с отростками окрестных переулков, походит на огромные старинные часы, неведомо кем одетые на блестящий ремешок Садового кольца. Разрываясь в такт миганью светофоров, кольцо медленно поворачивается справа налево, словно время на гигантском площадном циферблате потекло вспять. В левом крыле трехъярусного сталинского дома светится одинокий прямоугольник окна. Женщина средних лет что-то пишет в глубине комнаты под лампой с абажуром. Он хочет подлететь поближе, тычется лбом в стекло и… просыпается: уже утро, в окно стучит моросящая мгла. Некое время Антон лежит, не двигаясь, с открытыми глазами:

«Мама Лизавета, что ли, на том свете никак не упокоится? Но почему, именно Таганка… Голова садовая! — вдруг вспомнилось ему. — Сегодня же суббота — день свиданий».

Быстро поднялся и пораньше, до назначенного Вероникой времени, он выскочил на площадь. Девушка, явно расстроенная, уже расхаживала у машины.

— Немного погуляем, потом поедем к нам. Мама чувствует себя неважно, но просила обязательно тебя привезти.

«А как это? — подивился про себя Антон. — Мы, вроде, не договаривались? Или опять инсценировка для посольского хлыща?»

— Мне всю неделю было так одиноко без тебя. — Без предисловий с ненаигранной тоской в голосе вырвалось у Вероники. — Господи, как сделать, чтобы мы вообще не расставались!

Воцарилась долгая и бестолковая пауза.

«Как поступить? Оттолкнёшь — дров наломает, похлеще прежних, а пойдёшь на поводу у сиюминутного чувства — так ведь она максималистка: всё или ничего!»

Между тем, ненастье ненадолго угомонилось. По чужому нависшему небу неслись рваные тучи. Они осторожно вышагивали вдоль голой аллеи без конца и краю. Дорожка из аккуратно постриженных кустов отливала серебром капелек прошедшего дождя. Вероника помалкивала, искоса бросая вопрошающие взгляды, а Антон, осознав скорую развязку, пытался сообразить, как держать себя с мамой, по-видимому, его ровесницей? Наконец, оба достаточно подмёрзли и вернулись в машину, которая рванула с места, прогрызая шинами первую наледь.…

Дорога, дорога — тянется и тянется вместе с думами без конца и краю, но и ей приходит конец. Припарковавшись, Вероника быстро прошла в дом первой, и вдруг, как гром среди ясного неба, раздался её истошный крик. Антон кинулся в коттедж стандартного покроя для советских служащих за границей. Посреди большой комнаты, в кресле в неестественной позе сидела женщина средних лет. Осторожно приблизясь и вглядевшись в её недвижное лицо, он внезапно узнал Маринэ; ту Маринэ, что мелькнула когда-то на его горизонтах случайной зарницей. Стерев земные заботы, смерть оставила лицо спокойным, застывший взгляд смотрел вдаль, словно ей с небес, наконец, удалось достичь земли. Девушка тихо плакала. Догадка больно кольнула Антона:

«Она — моя дочь! Неделю назад дома видела конверт с именем и фамилией, назвала матери, и Маринэ срочно захотела удостовериться сама. А если б мы, вопреки всему, стали близки в ту ночь?»

Горячей волной ужаса обдало до пят.

«Ты обуян гордыней и скоро окажешься в круге первом», — прогрохотало в голове предостережение чёрного монаха.

В висках толчками запульсировала кровь:

«Может, хватит в поисках собственного я не замечать ничего вокруг? К дьяволу амбиции! Случайно не наломал таких дров, до конца жизни хватило бы разгребать.…А как поступить сейчас? — Отстраниться, попросту сбежать, сославшись на обстоятельства и всё-такое? Ведь только-только вытанцовываться начало. Ведь, командировка, квартира и вся дальнейшая карьера теперь насмарку! А Ира, поймёт ли? Но потом-то, потом куда от себя убежишь? …Лучше уж раз и навсегда покончить с недомолвками между строчек биографии, разорвав этот адский круг»…

Антон подошёл к покойной женщине, бывшей когда-то его женой, поцеловал её в холодный лоб и закрыл негасимые огоньки в глазах.

— У мамы было больное сердце, — сквозь слёзы жаловалась Вероника. — На ноябрьские праздники мы ездили в клинику. После обследования ей сказали, что совершенно нельзя волноваться.

Вся, дрожа, девушка прижалась к Антону:

— Ты ведь меня не бросишь? У меня здесь больше никого нет!

— Сначала позвони в полицию. Надо срочно известить о случившемся. — Он пригладил её разметавшиеся волосы, стараясь хоть как-то пересилить тяжесть возникшей паузы.

В ступоре, она набрала номер посольства.

Вскоре приехали из полиции и консульского отдела. Явно не желая ввязываться, немцы быстро зафиксировали факт ненасильственной смерти и отправили тело в морг.

— Мама просила, если что случится, похоронить её в Москве. Ты сможешь поехать со мной? — неожиданно поинтересовалась Вероника, когда остались одни.

«Неужели она о чём-то догадывается?» — согласно кивая головой, подумал Антон.

— А знаешь, здесь кто-то был, — всхлипывая, заметила девушка. — У нашего телефона автоответчик может записывать внешние звуки. Я случайно заметила — клавиша включена. Мама так делала, когда встречалась с людьми, которым не доверяла. А вчера ночью в спальне она писала что-то.

— Сходи, посмотри, ничего не пропало? — встревожился Антон.

— Нет, письмо на месте, — донёсся оживившийся голос. — Оно, кстати, тебе адресовано. Вы, что, с мамой были знакомы? Может, ты и отца моего знал? Они здесь оба — на фотке.

Она достала из незапечатанного конверта пожелтевший снимок и протянула Антону. Её глаза без любопытства, машинально скользнул по фотографии, и тут зрачки с детской простотой и наивностью внезапно расширились, словно от укола случайной пули… Конечно, для одного дня это было чересчур! В следующее мгновенье Антон понял: возможно, в Москву придётся везти двоих — мать и дочь.

— А я ещё с первой встречи чувствовала голос крови, — как бы объясняя прежнее поведение, слабым голосом произнесла девушка, — поэтому и потянулась к тебе. Бедный, что ты пережил?!

— У меня дома есть такое же фото. А родилась ты когда? — на всякий случай уточнил Антон.

— 29 марта 1969 года, Вероника Дамировна Минина, место рождения Москва. А ты знаешь моего деда? Почему он сказал маме, что ты погиб?

— Мы с ним общались недавно по телефону, — уклонился он, чтоб не копаться в неприятных воспоминаниях. — Давай лучше послушаем запись.

Отряхнув с джинсов невидимую пыль, она послушно отмотала плёнку назад и, найдя нужное место, включила магнитофон. Между мужчиной и женщиной шёл разговор на повышенных тонах. Она узнала голос посольского чекиста:

— Где твоя дочь? У фирмача, с которым ошивалась в Дрездене? Ищешь, под кого её подложить, как в своё время тебя подложили. Правда, мужик, не будь дураком, высосал всё и сбежал на Восток.

— Даже, если б знала, всё равно не сказала бы, — спокойно отвечала женщина. — А вы не боитесь, что о ваших художествах я сообщу, куда следует?

— Время коммунистических идеалов прошло, тебе никто не поверит. И папочка уже не поможет. Ишь, госпожа выискалась! Светскую львицу из себя изображаешь, эдакую недотрогу, а дочь неизвестно от кого прижила! И она пойдёт по дорожке, какую укажем! Не захочет — заставим! Пусть хоть на нашем поприще послужит, когда Родине плохо!

Тут пауза, судорожные вздохи, выкрик, потом шум борьбы.

— Сядь в кресло и сиди! Думаешь, не знаю, что сердце шваль? Настучишь — больше ни дочку, ни папочку не увидишь.

Женщина хватала воздух, задыхаясь, затем короткая возня, торопливые шаги, хлопнула дверь…

Вероника, вцепившись до боли в руку Антона, беззвучно рыдала. Да, разговор не для слабонервных.

— Я убью этого подонка, — внезапно прорычала она как тигрица.

Едва хватило мужских сил, чтоб удержать её — всё потерявшего в один момент повзрослевшего ребёнка.… Хотя, признаться, так ли уж в один момент?!

— Матери ничем не поможешь, успокойся. — Он, то целовал её волосы, то снова гладил их, вспоминая волосы Маринэ, сельсоветское сочетание браком, свою дурацкую реплику регистраторше:

— Хорошее дело браком не назовут…

Совершенно утратилась реальность: не очередной ли это сон, где он лично, на каком свете?

— Ты у меня одна, — утешал Веронику, — единственная. Давай условимся, о кассете пока никому не говорить. В Москву приедем, разберёмся. А пока мы здесь, от меня — ни на шаг. Не хочу ещё и тебя потерять ненароком.

Настойчивый междугородний звонок, словно перст небесный поставил их ногами на немецкую землю.

— Дедушка! — схватив трубку, воскликнула Вероника. — Ты уже знаешь? — И снова расплакалась.

«Бедная Маринэ, — думал Антон, пока дочь, всхлипывая, пересказывала события дня. — Какую же участь избрала она для себя и дочки? Неужели существует цель, которая в состоянии этот выбор оправдать? А ведь и я, дай согласие после института, сидел бы сейчас в похожем домике где-нибудь в Конго или Зимбабве и, потягивая виски, верил, что делаю для Родины большое, нужное дело».

— Я не одна, со мной папа Антон, передаю ему трубку.

Голос Вероники заставлял действовать; дочь невольно подставила отца под очередное тягостное выяснение с бывшим тестем.

— Как ты там оказался? — донесся, будто из подвала, голос Дамира Павловича.

— Я в командировке. Передачка! Не вы отправляли со мной? Вот, из-за неё, тесен мир.

— Ты об этом в Москве хотел мне рассказать?

— Нет.

Видимо, старый контрразведчик уже смирился с существующим положением вещей.

— Помощь тебе нужна?

— Справлюсь сам. С командировкой надо уладить.

— Разберёмся. Значит, жду вас ночным рейсом в понедельник.

— А зачем ты деду перед отъездом звонил? — полюбопытствовала Вероника.

— Летом в Варшаву ездил, там у вас родственники объявились.

— Надо же, ещё вчера не было ни гроша, да вдруг алтын, — печально заметила она. — Расскажешь, как жил эти годы?

— Конечно, родная, позвоню только!..

«Почему она не жаловалась деду на посольского прохвоста? — озадачился Антон, набирая номер Олега Степаныча.… Для себя он уже всё решил. Оставалось произнести веское „прости“ шефу: обстоятельства сильнее нас, случилось нечто поважнее командировки»…

За глаза великовозрастные ученики звали мать Антона «бедной Лизой». Прозвище необидное и естественное: Елизавета Антоновна Кузьминская преподавала русский язык и литературу в фабрично-заводском училище. Не случись войны, вряд ли со своим невнятным прошлым она сумела бы толком устроиться в жизни. Теперь, по военным обстоятельствам, помог случай. Эвакуировавшись осенью 41-го, Лиза с матерью поступила в самое пекло — на завод. Кое-как перезимовав, она отозвалась на мобилизацию: шёл набор на курсы медсестёр. Правда, тотчас выяснилось, что от вида обильной крови девушка падает в обморок. Но, узнав, что у неё отличный аттестат, инструктор с кубарями в петлицах перевёл стрелку фронтового эшелона на мирный тупик, назначив её педагогом, вынудив, заодно их с матерью всю войну перебиваться на одну рабочую карточку. Года два она преподавала первоклашкам, ну а в 46-м очередной судьбоносный поворот. Руки мальчишек, державшие вчера винтовку, потребовались на гражданке.

«Жди меня, и я вернусь!» — Знаменитые строчки Лиза декламировала так, словно сама Валентина Серова объяснялась в любви с экрана.

Вчерашние фронтовики заворожено внимали трогательной барышне. Вскоре появились провожающие: Илья был младше Лизы всего на год, на фронт выпущен из военного училища в 42-ом младшим лейтенантом. Как их, лейтенантов, немцы косили, она наслушалась немало — почище рядовых, не потому ли он вызвал у неё симпатию. Разумеется, отвалялся своё по госпиталям, вернулся домой, судьба!

Поселились молодые за загородкой в комнатке рабочего барака; другую половину занимала мать; своего первенца — Антона Лиза назвала в честь пропавшего отца, вылитой копией которого была сама. С помощью жены Илья окончил вечерний институт, на заводе вступил в партию, стал делать карьеру. Живое живым! Зря, что ль, воевали. Лиза с её старорежимными представлениями о порядочности стала помехой, и её младший лейтенант нашёл более ему подходящую: молоденькую дочку какого-то городского начальника…

На заре хрущёвской оттепели, надорвавшись в цеху, бабка сгорела на глазах, успев шепнуть дочери:

— Помяните меня в церкви! Свечу поставьте, чтоб душа упокоилась!

Лиза с сыном осиротела совсем. Но она не умела унывать! Держась с достоинством педагога, в омут не бросилась. Антон с утра до вечера в школе — сначала на уроках, потом забежит к матери — этажом выше. Одноклассники до поздней ночи по улицам шастают, а он «Занимательную астрономию» для себя открыл. В школьном телескопе вместо убожеств провинциального бытия — Луна с кратерами, которые можно потрогать пальцем, и, словно живые, кольца Сатурна. Тогда Антон сразу твёрдо решил, что станет физиком и сдал экзамен по почте в заочную физматшколу легендарного Физтеха. Лиза уже мечтала, как приедет к сыну на каникулы, они вдвоём пройдутся по Таганке, спустятся к Москве-реке и где-то за Крутицким подворьем отыщут домик её родителей.

Умерла она внезапно от перитонита поздней осенью 64-го. Покуда дожидались «скорую» да наощупь пытались разобраться, Антон испуганно удерживал материнскую руку.

— Держись сынок, горемыка мой, — с видимым трудом выдавила из себя в напутствие Лиза. — Теперь ты совсем один остался…

Её увезли, оказалось, навсегда. Отец Илья, чтоб не подмочить себе репутацию — маленький городок, слухи и всё такое, скрепя зубы, вспомнил об отпрыске. Антон сам настоял остаться в комнатке барака, и ежедневно, теперь в обретённой собственным умом школе стремился решать в день не менее десяти задач по физике и математике. — И выстоял.

«Но однажды устанешь ты от одиночества, и согнётся гордость твоя, и ты воскликнешь: „Я одинок!“»

Весь май и июнь того памятного года они с Маринэ запоем читали Ницше вслух. Запретный плод так сладок! Бедная девочка, какой же невообразимый конец! Революция пожирает своих детей. Никогда даже в мыслях он не допускал, что философия «дантонов» и «робеспьеров» так близко осязаема. А может, это её Голгофа?

— Смертью смерть поправ: своей нелепой гибелью Маринэ остановила череду каиновых предательств и крови в роду Водопьяниновых?

Ритмичные удары колокола в ночной тиши — невзирая на обстоятельства, время продолжало движение вперёд. Пробудившись от воспоминательного сна, Антон внимательно оглядел комнату. В дальнем углу покачивался в такт бегущим секундам маятник старинных напольных часов. Торшер мягко высвечивал возле дивана, на котором прикорнула Вероника. Теперь она — его дочь, и до отъезда её нельзя отпускать ни на шаг. А то, как бы супермен-разведчик не начал куролесить дальше? Кассетой пусть пользуется в Москве лично Дамир Павлович. Полезешь в их катавасию — узришь Маринэ на том свете рядом с матушкой, отзывающейся вещими снами. Он поднялся и прикрыл пледом ножки Вероники. Какое изящество во всей её лёгкой фигурке! Что же дальше? У Олега Степаныча выходной, он гостит у декана, и до понедельника много воды утечёт. Письмо. Его нужно прочесть, пока девушка спит. Антон встал, проверил двери и отыскал конверт:

«Дорогой мой. Я пыталась писать тебе все 20 лет, с тех пор, как мы расстались. И всякий раз не находила нужных слов. У меня всегда было слабое сердце. В 18 лет доктора категорически заявили, что вообще нельзя рожать. Родители понимали это и по-своему берегли. О беременности я узнала перед отъездом. Видимо, нужно было сказать тебе? Но так хотелось родить ребёнка! Да и неизвестно, как сложилась бы жизнь? Ведь мы мало знали друг о друге. Отец поставил категорическое условие: или — или? О моём выборе тебе известно. Я попросила, чтобы он приглядывал за тобой издалека. Молодым талантам не просто найти себя. Слава богу, жизнь тебя не сломала. Я узнала, что ты защитился и женат на достойной женщине. Когда наша дочь сообщила, что посылку передал некий обаятельный физик — Антон, я, между прочим, попросила узнать фамилию. И вдруг эта поездка в Дрезден! Наутро Вероника сказала — кто ты, и я поняла, нас троих спасло провидение Господне. Надеюсь тебя увидеть, но что-то нехорошее витает в воздухе и сдавливает грудь. Если сейчас в твоих руках это письмо, читай, предчувствия оправдались. Благодаря тебе, я прожила эти годы, как позволено мне. Береги нашу девочку. Прощай, мой дорогой, и прости за всё».

От строчек веяло такой мудрой грустью, словно их писала не промелькнувшая несколько месяцев в его жизни женщина, а сама Матерь Божья, оставшаяся в греховном мире, но не потерявшая веру и не принявшая его грехов.

Антон вздохнул и потёр виски:

«Подожди-ка, — он ещё раз внимательно перечитал письмо. — Вот тебе бабушка и Юрьев день! — Оказывается, все годы жил и работал под приглядом. Хорошо хоть, чекисты не беспринципны, тоже люди со своим кодексом чести…. Интересно, Степаныч знал? — Вряд ли, скорее догадывался и вопросов не задавал. Он произрос, когда за излишнее любопытство надолго в цугундер могли усадить».

Вспыхнувшие, было, уколы запоздалого самолюбия быстро испарились. Антон остановил маятник на часах, потом закрыл покрывалом зеркало в прихожей. Душа Маринэ не должна метаться в одиночестве по чужбине. Они заберут её вместе с телом домой в Москву. Куда же ей ещё!

На следующее утро из гостиницы он позвонил Ирине:

— Я прилетаю завтра вечером, так получилось. Обо всём расскажу дома. Я страшно по тебе соскучился!

— Вот и хорошо, и я по тебе соскучилась и жду, — радостно кричала она в трубку. — Хватит кататься по заграницам! У меня тоже есть, что тебе сообщить.

Самый большой камень с души упал. Оставался шеф. Когда Антон появился в лаборатории университета, Олег Степаныч был уже в курсе:

— Ты своё дело сделал, можешь ехать. Эту неделю они поработают сами. А дальше — вызовем Виктора до конца декабря. Его тоже пора делать выездным. С оплатой решим дома.

— Мне валюта не нужна, — ответил Антон. — С квартирой надо разобраться.

В ответ «папа» успокаивающе махнул рукой и увлёк в коридор:

— Ты никуда не влип? — подозрительно спросил он, закуривая.

— Дальним родственникам срочно помочь надо.

— Эта девушка в холле твоя родственница? Я бы тоже с такой уехал.

Видя, что Антон не настроен на многословные объяснения, Олег Степаныч сделал глубокую затяжку:

— Когда придёшь в себя, займись вплотную той идеей. Я пока здесь порыскаю. Может, со Штатами удастся контакты наладить? А с квартирой… в Москву вернусь, дам — сколько надо, потом сочтёмся.

И, пожав на прощанье руку, потопал, не спеша, восвояси, словно сдуло промозглым ветром Германии.

— Вот и всё, — подумал Антон, — схожу, взгляну напоследок на установку, попрощаюсь по-человечески, ведь больше не увижу, а столько души в неё вложил!

Все хлопоты с телом Маринэ посольство приняло на казенный счёт. Из вещей матери Вероника взяла альбом с фотографиями да инкрустированную малахитом шкатулку. Дом опечатали до лучших времён, «восьмёрку» поставили в служебном гараже.

— Нужно сообщить отчиму, — вспомнила девушка, когда ожидали такси. — Впрочем, наверно, дед позвонил? Я толком не знаю, где его искать…

По дороге в аэропорт Антон как бы вскользь поинтересовался:

— Они с мамой развелись?

— Нет, два года назад он получил назначение в Малайзию. Мама не поехала из-за климата. Я мало знаю его. Они всю жизнь прожили в Германии. Меня в основном воспитывала тётя Катя.

— С Ленинского проспекта?

— А ты там был?

— Жили какое-то время с мамой у неё на Ленинском. Её комната до сих пор для нас как штаб-квартира. Удобно, институт — рядом.

— А что за родственники в Варшаве объявились?

— Потомки старшего брата Дамира Павловича — Николая. Он был ранен вначале 17-го, и польская девушка прятала его от немцев. Позднее на ней женился.

— Мне тётя Катя о нём рассказывала. Ну, и семейка!

— У меня не лучше. Деда до сих пор найти не могу, — обронил Антон и смолк, всматриваясь в притихший перед снегопадом лес.

Первым в Шереметьевской толпе встречающих было дорогое долгожданное лицо жены. Виталик рядом. Решительно взяв Веронику за руку, он подвёл её к Ире:

— Познакомьтесь: моя жена,… её сын Виталий, встречайте мою дочь Веронику! Её мать, Маринэ, трагически погибла на днях. Завтра похороны.

Он тщательно взвешивал фразы прежде, чем произнести, что вызвало ответные чувства: Ирина недоумённо посмотрела на мужа, потом перевела взгляд на потерянную девушку и, обняв её, заплакала. Та, уткнувшись в отвороты её дублёнки, разрыдалась в ответ, горько, по-детски.

«Слава богу, встретились», — у Антона отвалило от сердца, только Виталику шепнул:

— Пусть поплачут, а мы давай-ка с багажом разберёмся.

— Это моя сестра? — спросил Виталик почти театральным шёпотом. — Такая же стильная, как мама, только немного моложе. Ты меня с ней познакомишь?

Вдруг к ним подошёл военный и, представясь от Дамира Павловича, сообщил, что лично со всем разберётся и доставит девушку куда велено.

«Правильно, у неё есть свой дом и семья. Вот и конец приключению», — с горечью осознал Антон.

Пока улаживались формальности с грузом, обрётшиеся родственники стояли вместе, не решаясь с высоты чувств спускаться к житейским подробностям. Потом гурьбой пошли провожать Веронику до машины.

— Я буду ждать всех вас, до завтра, — прощалась она с неохотой, придерживая взгляд то на Ирине, то на Виталике.

— Не забудь кассету передать деду, — лаконично ответил Антон.

На обратном пути он крепко держал жену за руку; на повороте свет встречных фар высветил её лицо. Что-то в нём изменилось? Припухло немного, появились тени под глазами. Но главное — взгляд, …как у Сикстинской мадонны в Дрездене?

— У нас будет ребёнок. Я в положении, да, уже три месяца. Тогда на вокзале не решилась сообщить, — виновато досказала Ира.

Чудны дела твои, Господи! Не камень, валун в рост человека с чеканным профилем Константина, что-то совершенно неподъёмное ухнуло с души куда-то в бездну.

Целуя жену в щёку и бережно поглаживая по животу, Антон осторожно поинтересовался:

— И как мы его назовём?

— Машей? Или Лизой — в честь твоей матери? Хватит, я устала от мужиков.

— Не ссорьтесь, — философски заметил Виталик с водительского места. — Какая разница, как назвать? Лишь бы человек родился хороший.

Дорогу подметала позёмка. И словно по заказу, она оборвалась, выпустив «копейку» на Ленинградское шоссе. Зима наступила на поля, деревья вдоль трассы, кровлю домов. Всё вокруг стояло белым-бело, но живое до такой степени, что после Германии глаза режет. Волшебство снежной кисти неописуемо!

Вот наконец-то, впереди, замерцало безбрежное море огней! Ещё минут десять и — маячит громада «Гидропроекта».

«Столько лет они вынашивали грандиозную идею: реки сибирские повернуть вспять, а в результате сознание развернулось, — полезли в голову мрачные мысли. — И без особых угрызений совести предали прошлое.… Не потому ли Маринэ не жаловалась отцу — за дочь боялась? Неужели всё это время она помнила меня? — подвергал себя экзекуции Антон. — Скорей всего, генерал оказался в другой фракции. Чем не 18-й год в Волочке?!»

Машина вынырнула из туннеля в ширь проспекта и понеслась, словно бабочка на свет. Дом Маринэ стоял слева, за памятником Тельману…

— Что же бедная девочка будет делать, ведь она осталась совсем одна? — вернул Антона на землю голос жены.

— Почему одна? — возразил Виталик. — Наоборот, теперь у неё есть семья, поможем.

«Копейка» миновала погрустневший Белорусский вокзал; шёл снег, крупные, словно листья неведомых деревьев, падали снежинки.

— Давай с Пушкинской площади направо, на бульвар, дальше по Знаменке на Якиманку, — предложил Антон. Ему страшно захотелось соприкоснуться с любимыми местами старого города, с которыми сроднился ещё в студенчестве.

Дома он показал жене письмо, потом они долго сидели, прижавшись друг к другу.

— А ты тоже изменился, повзрослел как-то, — заметила Ира утром.

— Хорошо, что не постарел, — пробурчал Антон, изучая своё лицо в зеркало. — Всё в порезах, как у пацана восемнадцати лет. У немцев другая вода. И всё другое!

— Не с той ноги, что ли, встал? И не ел там толком, исхудал весь. Пойдём завтракать, — она обняла мужа, увлекая на кухню.

— Жаль, только, с квартирой не получилось! Так не бывает, чтобы господь все блага разом разложил перед тобой, — заметил Антон, виновато глядя на жену.

Ира, не желая казаться сквалыжной, перевела разговор с химер на животрепещущее:

— Вспомни записки? Константин размахивал ими. Они лежали в бумагах покойного Николая Петровича. Хочешь, принесу их сейчас?

— Нет настроя, лучше после кладбища, — вздохнул Антон.

Хороня тела, мы отдаём дань душам мёртвых, нравственный закон зовёт. Дамир Павлович в штатском и его дражайшая супруга под чёрным платом сильно сдали. Дул резкий, порывистый ветер, панихида шла быстро; вначале Вероника держалась, но при последнем прощании покачнулась, стала оседать на бело-рыжие комья глины. Антон с Виталиком еле удержали её, подхватив подмышки. Вот и всё: утлое судёнышко европейских надежд разбито вдребезги об острые края обломков житейского ледохода…

— Я прослушал кассету, — тихо сказал генерал Антону, когда выбрались из тесноты могил. — Кого в Варшаве ты встретил?

— Внука вашего старшего брата. Вот документы, которые он передал.

— С этим проще, попрошу помочь товарищей в Польше. А Вероника?

«Прежде всего, она — моя дочь, и не прижита впопыхах в случайной встрече! — с внезапно хлынувшей злостью подумал Антон. — Почему дочь должна повторять судьбу матери? Пусть сначала поживёт обыкновенным человеком, обзаведётся семьёй с детьми, а уж потом сама решает — так ли необходима эта мнимая исключительность с играми в Мату Хари».

Но вслух лишь отметил:

— Практика перманентной мировой революции не для неё. До смерти напугана изнанкой этой жизни! Думаю, ей лучше перевестись и спокойно доучиться в нашем университете. Нужно только юридически установить факт моего отцовства.

Генерал в знак согласия кивнул.

— А Маринэ имела отношение к вашему ведомству или это секрет?

— Какие между родственниками секреты. Она сама захотела.

— Тогда почему же…

— Новые люди пришли, скоро и здесь всё переменится, — прервал Дамир Павлович. — С этим подонком в Германии, конечно, разберутся. Трус! Так испугался, что не прихватил кассету?!

Кивнув ещё раз, Дамир Павлович зашагал к машине. Вероника, виновато со всеми попрощавшись, засеменила за дедом.

— Мы не вхожи в их круг, — пояснил Антон, глядя вслед кавалькаде чёрных «Волг».

Дома почти сразу свалила с ног жёстокая лихорадка: тело колотит так, что аж зубы стучат.

Под утро отпустило ненадолго: он с усилием поднял пудовые веки — навстречу лучащийся восторгом взгляд мамы Лизаветы:

— Антошка! Скоро будем гулять по Москве! Кривенькие переулочки за Мясницкой, особнячки пречистенские, векующие за чугунной вязью решеток, уютные заснеженные арбатские дворики каждую ночь во сне вижу. Идёшь с девчонками вечером после кино — снежок под ногами: хруст! хруст! И дорожки присыпаны песком с конской солью. В старину по наитию полгорода задами обойти можно было…

Прошлое, …людская память избирательна и вспоминает так, как хочется помнить. У Палихи как-то ломали доходные дома, этажа в четыре каждый. Ковшиком похрустывая, экскаватор срывал личину стен, выворачивая человеческое нутро, этаж за этажом, на всеобщее обозрение. Случайно оказавшись в толпе зевак, Антон не мог оторвать глаз от обнажённых клеток-комнат. Будто сок с надрезов ствола берёзы из каждой клеточки сочилась изнанка того самого прошлого. Глава за главой — повесть смутных времён не забытых всеми чеховских сестёр и благородных юношей-гимназистов, а новых мелких хозяйчиков и кухаркиных деток с их неизжитой психологией мещанина. Десятилетьями они копились в чреве столицы среди купленных по случаю источенных клопами шифоньерок и трухлявых господских комодов, пока, наконец, их потомство не смешалось в новостройках Москвы со служилым и рабочим людом…

Антон очнулся: голова ясная, только лоб в холодной испарине. Уже утро, он у себя в квартире, Ира рядом прикорнула в халатике. Испуганно открыла глаза.

— Ты в порядке?

Она кивнула.

— Снилась ерунда какая-то!

— Мы с лета в каком-то разудалом ритме живём, — вытирая ему лоб, заметила Ира. — По себе чувствую: время вскачь понеслось, будто стремимся догнать чего-то…

— Мне стало казаться, — задумчиво ответил Антон, — что человек может прожить несколько жизней — они все в генах прописаны. Ведь предков много, и каждый — со своей судьбой. Но вначале, мы совершенно бездумно судьбу своих родителей пытаемся повторить.

— Что ж в этом плохого? — недоумённо поинтересовалась жена.

— Плохого-то ничего, но не твоим может оказаться, и остаток жизни будешь маяться не в своей тарелке.

— Подводишь базу, что нужно периодически разводиться и жениться снова? Признайся, мелькнула мыслишка, когда отбывал в Германию? А звонок Константина — лишь повод, оправдание для себя искал. Я на вокзале это почувствовала, потому и о беременности не сообщила. Зачем тебе напоследок руки связывать…

— О-хо-хо, — вздохнул Антон. — Неисповедимы пути твои, Господи! И не осознать нам многогрешным, помыслов твоих! Зато теперь как заново вместе жить начинаем…

Вечером они сели читать записки покойного свёкра Ирины. В октябре 41-го медсанбат военврача Боярова оказался под Дмитровым. Немцы рвались к Москве. Остановить любой ценой. Приказ. Страшно смотреть, как несколько суток кряду сорванные кто — откуда ополченцы почти голыми руками пытаются задержать немецкие танки. К вечеру подогнали очередную разношёрстную роту.

Кузьминский — старший достал флягу со спиртом, плеснул молодому военврачу:

— Я из бывших зэков. В Москве жена и дочка Лиза. По лагерям мыкался почти десять лет. Попал, как говорится, ни за понюшку табаку. Смолоду привык бродить в одиночку — мысли в порядок приводил. В 31-м задержали в Столешниковом, можно сказать, за интеллигентное выражение лица. Шла паспортизация, так сказать учёт и контроль населения. Я назвался именем старого товарища — он в 19-м он к Деникину в добровольческую армию подался. Слухи ходили, вроде, погиб? Покойному всё равно, а я от родных беду отвёл. Тогда особо не разбирались. Да и дармовые рабочие руки, ой, как требовались! По этапу всю Россию прошёл. До революции мало чего видел, больше в небо пялился, а тут земная жизнь — на халяву, бесплатно.

В последние годы, при Ежове, в столицу на стройку дома у Таганской площади попал. По окончании за ударный труд выпустили многих. Когда о свободе объявили, огляделся: родные места — дом прежний совсем рядом, дай, думаю, хоть одним глазком гляну. Пришёл ближе к вечеру, когда темнеть стало. Добрые люди указали, где жена с дочкой живут. Смотрю: в окне второго этажа, что во двор выходит, свет, наконец, зажёгся. Аккуратненько так по стенке ползком поднялся, даром, что ли зэковскую науку изучал, и заглянул в окошко. Супругу Веру признал сразу: мало изменилась — в ней всегда порода чувствовалась, а вот дочка в барышню выросла. В комнатке — чин чинарём, слава богу, не бедствуют. Подумал-подумал — ну зачем былое ворошить. Начальству известен под одним именем, им — под другим, начнут разбираться, подумают — шпион, только жизнь всем испорчу. Спрыгнул со стены и к корешам…

Через полгода сызнова сажать начали, а я за 101-й километр подался, в Талдомские леса егерем, журавлик и всякая там дичь, — заключил бывший зэк. — А летом сам в ополчение пошёл. Несуразно сложилась жизнь, лучше уж за Родину её отдать, чем за колючей проволокой бесславно кончить…

Утром вся рота легла под танки…

Теперь забытые имена — оставшиеся без покаяния души человеческие, фонтанировали из прорех героического времени, спеша занять своё место среди живых.

… Антон долго ошарашено молчал. Затем ещё раз пробежал глазами:

— Вот и с дедом, пусть через третьи руки, но пообщались, — наконец, выдавил он из себя. — Одного не пойму. Как же…

— Судя по измышлениям Константина, Николай Петрович наводил о тебе справки, — тихо заметила Ирина, предваряя неизбежный вопрос мужа. — Так омерзительно!

Антон невесело усмехнулся:

— Сценарий романа эпохи застоя, почище, чем коллизии семейства Водопьяниновых! Боевому генералу сообщают, что бывшую невестку обхаживает приезжий авантюрист. Любимый внук брошен на произвол судьбы. Глубокопорядочные сын с матерью в растерянности…

— Пока — сплошь банальности; конечно, справедливость должна восторжествовать, в чём суть конфликта? — рассмеявшись, перебила Ира.

— Генерал случайно узнаёт, что авантюрист — внук его друга-политкаторжанина, без вести пропавшего на войне.…Одного не могу понять, — уже без сарказма в голосе добавил Антон. — Почему Николай Петрович молчал столько лет? Ведь, о том, что я внук того Кузьминского, он догадался сразу. Фамилия нестандартная…

— Вспомни, какие времена ещё недавно были. Обмолвился бы в институте сгоряча, и вся наука, а заодно и наше с тобой благополучие — по боку! Допуска бы лишили? И Виталик мог пострадать. Думаю, помимо порядочности Н.П. трезвый расчёт руководил…

Заливчатая трель телефона подвела итог очередному историческому экскурсу в недавнее прошлое.

— Наверно, отец? У него нюх на новости из чужой жизни, — заметил Виталик из прихожей. — Сидите, сам возьму трубку. Это тебя, — позвал Антона.

— Я больше не могу одна у деда, здесь каждая пуговица о маме напоминает. Можно мне побыть вместе с вами, — раздался умоляющий голосок. — За мной Виталик заедет.

Послышался негромкий хлопок входной двери:

— Конечно, да!

— Опять у нас цыганский табор, — заметила Ира, удаляясь накрывать на стол. — Обидно: генеральские квартиры практически пусты, а мы вынуждены в двух комнатах ютиться. Так сказать, в тесноте, но не в обиде.

Весь январь допекала морозная погода; Веронику удалось-таки перевести в Московский университет, Виталик заканчивал писать диплом, в середине февраля — защита. И шабаш? «Восьмёрку» Маринэ на зимних каникулах знакомцы перегнали в Москву. Константин, получив отступные, на время сгинул с горизонта. Год начинался удачно! После Германии впервые Антон чуть ли не впал в эйфорию. Ну, а дальше: в феврале завьюжило, затем мороз резко спал, оттепель, опять зловредный мороз, превращающий тротуары в ледяной каток. Поскользнувшись, упала прямо у поликлиники Ирина…Невезуха.

«Где твоё чутьё?» — укорил себя Антон, направляясь с войлочными ботинками «прощай молодость» к жене в клинику.

К счастью, обошлось лёгким вывихом да большущим синяком на интересном месте, не затронувшими беременность.

— Чтоб побыстрее зажило, можете, Антон Ильич, зализывать, — игриво заметила главврач, собственноручно выписывая бюллетень.

— Обязательно, коль вы советуете, — серьёзно согласился Антон.

«Что-нибудь подстроит напоследок. Не сама, так, других науськает. Глазами по Иркиному животу так и зыркала, — подумалось ему. — Забыть не может, как извинялась когда-то».

Не будучи от природы мнительным, с этой минуты Антон буквально лишился покоя: «Предки не глупее нас были: в палатах закрывали от сглазу. И сейчас человечество не осиротеет! — Он вздохнул и задумался: А ему самому как жить дальше? Что греха таить: образно рассуждая, паровоз научно-технического прогресса застрял на полустанке с названьем „Эволюция“. Правда, отечественные таланты продолжают по инерции выпускать пар. Надолго ли их хватит? — Хотя, на Колыму пока не отправляют, и на том спасибо! А может, опять с лихвой „интеллигентов“ развелось, как в 17-м? Это, ведь, не звание — состояние души, в поколениях накопиться должно …

Мыслишки замелькали кадрами немого кино: „Рево — эво“, всего лишь две первых буквы замени и,…закат эпохи больших идей. На лицах коллег интеллект в одночасье исчез, будто волосы на голове повылезали. Социальная мимикрия, или…Справедливости ради, кто всерьёз физиков воспринимал, пока супруги Кюри феномен радиоактивности не явили миру? А бывшие соратники в старушку Европу подались: Степаныч представительствует, Виктор на жену с дочками челноком пашет. Может и ему в провинциальные учители себя определить, как мама Лизавета?

— Эк, куда меня занесло! — вздохнул Антон. — Славянская душа и никуда от неё не деться — чувство опережает разум. Может не стоит впадать в панику, придумается что-нибудь, и похуже бывало.

Он вдруг вспомнил, как после эйфории знакомства их отношения с Ирой грозили зайти в тупик. Встречаться в квартире было уже невозможно, а придти к парню на Ленинский она не решалась ни в какую. И возвращаться в пустую комнатку тёти Кати ему не хватало сил! Ситуация нуждалась в кардинальной перемене. И он решился — оставшись однажды стоять фонарём у подъезда. Разумеется, Ира скоро догадалась выглянуть в окно и тотчас выскочила на улицу в домашней кофточке и туфельках на босую ногу.

— Завтра я обязательно приду к тебе, мой хороший, — произнесла она, погладив Антона по застывшей щеке, — и мы больше никогда не расстанемся. А сейчас иди домой! Мне нужен живой человек, а не ледяная скульптура. Спасибо Надежде Петровне с Виталиком — пожили до лета без мамы.

Потом он пригласил Ирину на защиту диссертации, представил шефу. Половина учёного совета тогда оборачивались и откровенно глазели на неё как козлы на спелый кочан капусты. Политикан Олег Степаныч, выступая, галантно заметил, что его ученик — физик и лирик в одном лице, и будущее покажет по Сеньке ли шапка? А на банкете, нарочно оговорившись, предложил тост за молодых.

Интересно, на каком языке он сейчас читает лекции в Германии?

А вот и идейка затеплилась! Умыкну Иришку на время, — рассудил Антон и сразу ощутил прилив душевных сил. — В отсутствии телефона, глядишь, и доставать перестанут! Она сама недавно обмолвилась: одна романтически настроенная подруга предлагает пожить под Пушкино в зимнем доме с водой и отоплением. Через неделю Виталик защищает диплом и — „вольный казак“. Поживёт пару месяцев самостоятельно — ничего страшного»…

Послышалась возня в прихожей — на свет явились раскрасневшиеся с мороза жена с дочерью.

— Получай свою ненаглядную в целости и сохранности. Я побежала. Времени совсем в обрез.

— А Виталик где? — удивлённо поднял брови Антон.

— С машиной возится, зажигание что-то барахлит, — пояснила Вероника. — Кстати, мы оба сегодня на Ленинском допоздна — диплом дописываем, — и, чмокнув в щёку, исчезла. Хлопнула входная дверь.

Антон недоумённо перевёл глаза на жену. Та пожала плечами:

— Генеральские внуки, будущее не давит, живут исключительно настоящим.

— Нам бы так, хоть раз в жизни, — хмыкнул он, помогая ей разуться.

— Вообрази, что мне поведала Вероника по дороге? — произнесла вдруг Ира. — Генерал благосклонно принял Виталика на Аэропорте, а в ответ Константин с дражайшей матушкой рассыпались бисером перед твоей дочерью. А о нас с тобой ни полслова, будто не существовали вовсе. Дамир Павлович — старик, уже не переделаешь, а Константин видно до сих пор смириться не может.

— А ты ждёшь, не дождёшься, когда он тебе в ноги повалится: прости матушка холопа неразумного, — не удержавшись, съехидничал Антон. — Не кажи гоп, придёт время.

К марту погрустнели чёртики в глазах Иры, «животик» обозначился явно, став доступен для взора. С лёгкими припухлостями на лице, в короткой шубке и мягких брючках, напущенных на войлочные ботинки, она напоминала трогательную молодую барыньку со старой фотографии. Словно околдованный новым обликом жены, Антон мог часами наблюдать, как с неспешной грацией большой кошки она передвигается по квартире, помешивает ложкой чай в стакане, читает книгу, или смотрит телевизор. Так не хотелось срывать её из привычного домашнего уюта…

Посёлок Мамонтовка весь утопал в сыром, ноздреватом снегу. Пришлось изрядно поработать лопатой, пока расчистили дорожку до калитки каменного домика. Они растопили печь, потом запустили отопление. Пока комнаты нагревались, Антон пододвинул поближе к огню старое кресло и усадил в него жену.

— Я здесь, как тот Колобок — от бабушки ушла, и от дедушки, …и от заведующей, — заметила она, глядя на потрескивающие щепки. — Только вот не пойму, есть ли путь назад…

Антон насупился:

— А это ещё к чему?

— Не сердись, — погладила мужа по щеке Ира. — Трудно нам будет с малышкой жить на одну твою зарплату. Посмотри, как растут цены…

Постепенно их наезды в Москву стали не чаще раза в неделю. В лаборатории, на стеллажах весело поблёскивали новенькие фланцы из нержавейки, багровел медью соленоид. Шаг-другой — и его тайна мирозданья, на постижение которой когда-то направил все помыслы, у ног! Но Антоном внезапно овладело странное равнодушие. Всё больше тянуло назад, в Мамонтовку с её немного вычурными особнячками вокруг платформы, фабричным посёлком Арманд и гудками снующих как сороки электричек. Раньше он словно с закрытыми глазами пробегал через раннюю весну. Теперь же, во время походов на Акулову гору, он дышал туманной дымкой, перегноем прошлогодних листьев и проступающей из-под наста чёрной землёй, ощущая красоту её младенчества, невидимую до поры. Наконец снег насовсем растворился в тепле, и началась дружная весна, повсюду рассыпая под ноги серёжки тополей.

В канун страстной по подсохшей земле их, наконец, посетили взрослые чада.

— Дождались, — обрадовано выдохнул Антон. — Милости просим, гости дорогие!

— Давайте, пока вместе, в Сергиев Посад съездим, усопших помянем в Лавре, — попросила Ира. — Здесь недалеко.

— Правильно, — радостно поддержала её Вероника. — Чего зря дома сидеть. Божьей Матери Феодоре свечки поставим. Мне Марья Никитична с Ленинского подсказала — так всегда перед родами делают!

Мало что случиться может, — присоединил свой голос Виталик, с тревогой посматривая на мать.

Антон подчинился без возражений. Напуская ребячество, оба чада переживали положение Иры вполне всерьёз. Знакомая «восьмёрка», казалось, приветствовала его, застыв в ожидании показать, на что она способна.

«Сколько событий ты только со мной пережила, — подумалось Антону. — И душу Маринэ привезла сюда из Германии. Теперь она среди нас. Всё молчишь, мемуары под капотом копишь».

Страстная неделя — надобно срочно о душе думать, а тут хоть на Чукотку сбеги, институт из сознания не выдавишь.

— Чувствую, мне эскулапам показаться пора, — вдруг озаботилась Ира. — Смотаемся в город ненадолго? Одна нога здесь — другая там.

Оказалось, и Олег Степаныч пару дней как в Москве! Удостоверясь самолично в готовности новой пушки, «папа» довольно потирал руки:

— Готовь доклад на конференцию в Новосибирск, и параллельно начинай оформлять документы в Штаты. В конце июня приедут американцы, пообщаемся с ними приватно. А осенью слетаем в Стэнфорд.

«Покой нам только снится, — вздохнул Антон. — Опять попросят переписать автобиографию, за год целый вагон новых подробностей».

Он вышел из проходной на Ленинский. «Ну, вот дождались, теперь в Америке нуждаются в нашей халяве! Их тоже понять можно: прямая экономия — шпионы дороже стоят. А впрочем, какая разница, главное, чтоб платили. Квартиру пока менять не стоит — хватит нынешней, — решил он. — Пусть уж лучше Ира подольше дома посидит с малышом, ведь ей не двадцать лет!»

Ближе к сумеркам, когда жара спала, они прогулялись до Нескучного сада, посетовали застывшей пловчихе — с осени она так и не решилась нырнуть в реку. Едва успели добрести до своего двора, как Ира встревожилась:

— У меня воды стали отходить. Успеем? Тут роддом рядом.

«Хотел сказать напоследок, что люблю её больше всего на свете, …и не успел!» — запоздалое признание самому себе долбит и долбит виски, словно вошедший в раж дятел в тиши берёзовой опушки.

Минуту назад заспанные тётки в белых халатах увезли Иришу на больничной каталке в неизвестность. Не осознав до конца, что произошло, Антон в растерянности стоял перед дверьми приёмного покоя, машинально шевеля губами вслед за секундной стрелкой на циферблате роддомовских часов:

— Господи, сделай так, чтоб при родах ничего не случилось. Не Господь, так, мама Лизавета, помоги нам.

Сообразив, что дальше ожидать бессмысленно, Антон, нехотя, побрёл к себе.

«Существуют же другие тихо-мирно, почему нам с Иришкой выпало столько? — размышлял он, поднимаясь в опустевшую квартиру. — И роды, как нарочно, пришлись на страстную неделю. Какая из Голгоф теперь предначертана?»

Где-то в ночной тиши хлопнула дверь.…Внезапно Антону почудилось, что он не один. Испуганно поднял глаза — рядом на столе лишь маленькая иконка Богородицы, которую после крещения жена постоянно таскала в сумочке. В серо-жемчужной дымке лик стал оживать, и матушка Лизавета с упокоенным взором осенила сына крёстным знаменьем…

С утра пораньше Антон кинулся в приёмное отделение. Регистраторша кликнула санитарку, и вскоре та вернулась с запиской:

«Я хотела девочку, но в последний момент пожалела тебя и передумала. Иначе совсем пропадёшь среди женщин на старости лет. Целую, твоя Ира».

«У меня есть теперь ещё и сын! — распутывая дрожащими глазами словесное кружево, осознал он. — Все тревоги позади, надо срочно придумывать имя».

Выйдя во двор, Антон отыскал немного уставшее, родное лицо в открытом окне третьего этажа. Жена махнула рукой, показывая куда-то вдаль. Он повернулся и увидел Виталика с Вероникой. Они шли, обнявшись.

«Неисповедимы пути твои, Господи!» — послав Ире воздушный поцелуй, он устремился навстречу.

— Поздравляем новоиспечённого папашу!

— Нашего полку прибыло! Идите, поздравьте маму, а я мигом.

«Негоже обиды дальше поминать, — думал он, бродя по „Детскому Миру“. — Всё ж уважаемый отец семейства, без пяти минут доктор наук. Не мешало бы могилки матери с бабкой навестить, поди, заросли обе; насчёт молебна распорядиться. Да и к отцу заглянуть, пока не помер, не чужой человек».

— Коляску брать будете импортную? Недавно завезли, они дороже!

«Пойдут теперь: пелёнки, распашонки, детский плач. По ночам на кухне как раньше духом не воспаришь, — мелькнуло у Антона. — Может, в этом и кроется нормальная человеческая жизнь? И наука, взметнувшая страну ввысь подобно сталинским высоткам, для одиночек не от мира сего? А Циолковский изобрёл ракету лишь с единственно мистической целью — навсегда упокоить на околоземной орбите заблудшие души?»

Осторожно толкая перед собой импортное детское чудо с упакованной поверху кроваткой, Антон вышел на Лубянку. Одинокий звук, тянущийся откуда-то из-за Политехнического, накатившись, заполнил площадь. Он инстинктивно запрокинул голову: преодолев звуковой барьер, небеса стремительно рассекала сверкающая в лучах восхода крохотная фигурка перехватчика. Дотянувшись до кучки перистых облачков, лётчик заложил вираж и, проскользив их насквозь, растаял в аквамариновой выси. Оставленный машиной след напоминал длинное копьё, пронзавшее голову змея.