Джонас

Настоящее

У каждого города есть бьющееся сердце, по крайней мере, так мне говорили. Я никогда не остаюсь на одном месте достаточно долго, чтобы это выяснить. Последние два года мир был моей шахматной доской — каждый ход диктовался жадностью и вожделением.

Новая сделка на миллион долларов как наркотик для меня.

А еще один бессмысленный трах закрепляет кайф.

Я даже больше не понимаю, как работает мое собственное сердце. Оно существует исключительно ради выживания, а все остальное — роскошь, которую я не желаю. Однако я мастер по их разбиванию… учился у лучших.

Каждый город излучает надежду и оптимизм.

Видимо…

Я не могу подчиняться таким слащавым чувствам. Их очень мало течет по моим венам, за исключением скуки и недовольства. Не тогда, когда она все еще жива и дышит тем же кислородом, что и я. Не тогда, когда она чиркнула спичкой о мою душу и зажгла чертов погребальный костер моих эмоций.

Грейс Паркер.

Милая, невинная, ни черта не благодарная Грейс Паркер.

В наши дни мои деньги и общественное положение как магнит притягивают всех хорошеньких женщин в округе. Однако, похоже, я не могу унять этот зуд. Она проникла слишком глубоко, и ситуация становится только хуже…

Я выхожу из своего черного «Линкольна», за рулем которого водитель, и направляюсь к застекленному входу в «Фарли Индастриз». Уже канун Рождества — о чем свидетельствуют дешевые дерьмовые гирлянды, висящие на витринах близлежащих магазинов и окаймляющих тротуары деревьях. Последние оставшиеся листья на ветвях, отливающие полированным золотом, напоминают мне о бликах в ее волосах.

Я всегда возвращаюсь в этот город на Рождество. Узы, которые связывают меня с Нью-Йорком, кажется, усиливают свою хватку в это время года.

Мой родной город.

Ее родной город.

Нью-Йорк способен укусить меня.

Я поднимаюсь на лифте на верхний этаж. Моя секретарша уже ожидает меня, когда двери распахиваются.

— Добро пожаловать обратно в Нью-Йорк, мистер Фарли, — ее приветствие осторожное — она просто стесняется меня. Презирающие женщины — не единственные, кто может подтвердить мою репутацию. — Вот файлы, которые вы запрашивали.

Не поблагодарив, я беру папки и проскальзываю мимо в свой кабинет, позволяя двери захлопнуться у нее перед носом. Она сможет поблагодарить меня за мою незаинтересованность позже.

Бросив их на свой стол, я останавливаюсь у панорамных окон. Горизонт снаружи — это зияющая пасть промышленности, где каждое здание приобретает остроконечную форму нового многомиллионного зуба.

Зима не бывает белой. Она серая. Облака здесь, наверху, такие же грязные, как и тротуары внизу. Я не позволяю себе вспоминать то время, когда моя жизнь разыгрывалась в ярких красках, но знаю, что она где-то там, существует среди безликих людей: девушка с большими мечтами и лживыми глазами.

К черту тебя, Грейс Паркер.

Зарычав от разочарования, я опираюсь о свой стол и просматриваю файлы. Если я не могу заполучить эту женщину в свою постель, то удовлетворю себя следующей лучшей вещью: разрушу компании других людей и их средства к существованию. Их неудачи…

Я останавливаюсь на предпоследнем профиле.

Этого не может быть.

Издательство «Паркер энд Фиск Паблишинг».

Это компания ее отца… та, которую она унаследовала. Казалось, Грейс так же плоха в ведении гребаного бизнеса, как и в том, чтобы быть преданной мне.

Неужели судьба дает очко в мою пользу?

Я знаю, как много эта компания значит для нее. Это последняя сохранившаяся в этом мире частичка ее отца, но сейчас представляет собой лишь очередную жертву на дороге в свете моих фар. Самое время заставить ее заплатить за то, что она сделала со мной.

Будет ли Грейс молить меня о снисхождении? Упадет ли она на колени, если я спасу ее от худшего, если вежливо отступлю и отзову своих стервятников?

Мой член пульсирует при одной мысли о власти, которую я мог бы получить над ней…

Жужжание интеркома прерывает меня.

— На первой линии у вас мисс Паркер, мистер Фарли. Она говорит, что это срочно.

Как быстро…

Я мрачно улыбаюсь. Может быть, в конце концов, эта поездка в Нью-Йорк не будет такой уж незначительной.

— Соедини нас, — спокойно говорю я.

Собираюсь насладиться тем, как этот прелестный ротик будет умолять.

Грейс

Настоящее

Я в спешке выхожу, когда мой каблук цепляется за щель на полу кабины лифта, и чтобы не упасть, хватаюсь ладонью за двери.

— Дерьмо!

«Если бы только я могла винить Джонаса Фарли и за свою неуклюжесть», — сердито размышляю я. Как и за все хорошее, что разрушается в моей жизни.

Ненависть к нему не угасает во мне уже два года. Болезненные воспоминания подпитывают тлеющие угли. Хрупкие отблески в переполненных барах превратили мое бьющееся сердце в пепел.

После сегодняшнего дня я ничего так не хочу, как подкрепить свою ненависть хладнокровным убийством.

Будь ты проклят, Натан, за то, что поставил меня в такое положение.

Как мой брат может быть таким глупым?

Последние двенадцать месяцев я беспомощно наблюдала, как он соблазнял совет своим никчемным обаянием, что приводило их к одному неверному решению за другим, и, в конце концов, издательство «Паркер энд Фиск Паблишинг» было выставлено на съедение Джонасу Фарли.

Этот человек — граф Дракула из отдела слияний и поглощений. Он вонзает свои клыки в обанкротившиеся компании и вырывает у них душу, прежде чем распродать их по частям, питаясь кровавыми долларами.

Но не в этот раз… нет, если я смогу помочь.

У меня в руках уже почти лежало заключение сделки, которое могло бы остановить нас от сегодняшнего выставления на торги. Я провела последнюю неделю, надрывая задницу, чтобы это произошло — все, что угодно, лишь бы эта компания не разорилась. Но Натан не стал ждать. Он не видит дальше своих собственных чертовых планов… Как и большинство мужчин в семье Паркер, он отказался слушать меня, полагая, что я лучше разбираюсь в выборе помады, чем разумных корпоративных решениях.

Забудьте о полученной степени по бизнесу в Гарварде.

Забудьте, что благодаря моей тяжелой работе наша компания держалась на плаву, когда папа скончался.

Пока все остальные мелкие издательства терпели крах, именно я предложила диверсифицировать наши продажи онлайн. Под моим руководством мы запустили новое издание о моде, которое понравилось как начинающим, так и опытным профессионалам. За первые три месяца мы превзошли трех из пяти наших основных конкурентов, но затем начали происходить странные вещи. Веб-сайт слетел в день публикации, мой главный редактор ушла работать к конкуренту, и мы потеряли два крупных модных события подряд… Это, наряду с глупостью моего брата, забило последний гвоздь в крышку гроба «Паркер энд Фиск».

Папа был единственным, кто верил в меня, и чувство стыда за то, что произошло сегодня, превратило светлый праздник Рождества во что-то мрачное и немыслимое.

Моя единственная надежда — умолять об отсрочке казни единственного человека, который ненавидит меня до глубины души. Того самого человека, который окрасил весь мой мир в голубой цвет.

Я ненавижу себя за то, что собираюсь сделать, но какой у меня есть выбор? Джонас сможет повесить мою гордость в причудливой рамке на стену своего офиса, рядом со стеклянной банкой полного унижения — при условии, что я верну компанию отца.

Спеша по знакомому выцветшему бирюзовому коридору с мобильным телефоном, прижатым к уху, я вижу, что большинство наших сотрудников уже ушли на каникулы. Заведение выглядит затхлым и пустым, и ему ничуть не помогают витающие в воздухе предсмертные флюиды провалившегося бизнеса. Рождественская елка в приемной уже потеряла свой блеск.

Резко останавливаюсь перед дверью своего офиса, когда звонок возобновляется.

— Мисс Паркер? — оживленно и деловито говорит его секретарша.

Он ее трахает? Она одна из «них»? Говорит ли она «Спасибо, мистер Фарли» в той же чопорной манере, когда он кончает ей прямо на лицо?

— Мистер Джонас Фарли на линии и готов поговорить. Сейчас я вас соединю…

— Добро пожаловать в ад, — бормочу я, но она не комментирует.

Наступает пауза, а затем в трубке раздается его голос. Голос, который я так хорошо знаю… тот самый, которым он раньше шептал мне секреты и ложь — таким же медленным, насмешливо растягивающим тембром. Тот самый, который все еще увлажняет местечко между моих ног.

— Грейс. Сколько лет, сколько зим.

Могу сказать, что прямо сейчас он наслаждается этим.

— Джонас, — говорю я, стиснув зубы так сильно, что его имя звучит как шипение.

— Чем я заслужил это, э-э, удовольствие? — он преподносит мне свое последнее слово на серебряном подносе насмешек.

— Думаю, ты прекрасно знаешь, почему я звоню.

Ты разрушаешь наследие моего отца, и, держу пари, при этом на твоем прекрасном лице появляется улыбка.

Могу представить его сейчас: он сидит в своем огромном офисе в пентхаусе, холодные голубые глаза, которым уже наскучило мое вторжение, черные волосы, взъерошенные по его обычным строгим стандартам, намек на щетину на его твердой челюсти после долгого дня, проведенного в истязании компаний.

— Ах, дай-ка угадаю… «Паркер энд Фиск»? — говорит он так, будто компания моего отца — последнее, о чем он думает, но я знаю, что все это чушь собачья. Он ждал этого момента два года. — Какие же плохие решения ты принимала, Грейс, — покровительственно выдает он. — С другой стороны, ты всегда преуспевала в этом.

Худшим, безусловно, было влюбиться в тебя.

— Не заставляй меня умолять, Джонас, — устало говорю я. — Ты знаешь, как много эта компания значит для меня. У меня уже согласована сделка по спасению. Я сделала пару звонков. Знаю, что ты еще не завершил оформление документов о продаже… Порви их и дай мне шанс все исправить.

— И почему, черт возьми, я должен делать что-то подобное?

Кусок… он правда собирается заставить меня умолять.

— Ну? — огрызается он. — Почему я должен терять возможность заработать чертову кучу денег из-за твоей некомпетентности? Я могу заработать сумму вдвое… втрое больше, продав «Паркер энд Фиск» чем ту, которую за нее заплатил.

— Потому что ты один из самых богатых людей в Нью-Йорке, — говорю я, отчаянно пытаясь урезонить его. — Ты делаешь это не ради денег…

— Верно, — признает он, одним словом показывая, как мало он обо мне думает. — Так скажи мне еще раз, Грейс. Почему я должен бросать твоей драгоценной компании спасательный круг? И не говори мне ничего тошнотворно бойкого вроде «общей истории», потому что мы с тобой оба знаем, что это произошло давным-давно.

— П-потому что с-сегодня к-канун Рождества! — я заикаюсь. У него всегда было это умение выводить меня из себя. ― Перестань быть таким мудаком!

Повисает долгая пауза.

Дерьмо.

Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу двери своего офиса и жду, когда он выбросит все мои надежды и мечты в тот же мусорный бак, что и мое сердце.

— Вижу, твоя речь не улучшилась, — бормочет он, в конце концов. — Может, тебе следовало поступить в тот институт благородных девиц в Швейцарии, на котором так настаивала твоя мать. Какой же пустой тратой дорогостоящего гарвардского образования ты оказалась.

— Знаешь что, Джонас? — говорю я, сдерживая слезы. — Это именно та чушь, которую я ожидала услышать из уст твоего отца, а не от тебя.

На линии раздается низкое рычание, когда своим оскорблением я попадаю в цель. Значит, он все еще чувствует что-то под всеми этими слоями льда…

Старик Джонаса был титаном индустрии, но за счет всего остального, включая отношения со своими двумя сыновьями. Отец Ахиллесова пята Джонаса — тип человека, к которому он никогда и ни за что не хотел стремиться — но я слышала все недавние слухи. В наши дни Джонас — точная его копия, хотя и без трофейной жены, но это только вопрос времени.

— Вы ничего не можете сделать, чтобы остановить эту продажу, мисс Паркер, — холодно говорит он, возвращаясь к моей фамилии. Той самой, которую он планирует уничтожить, просто потому, что может. — Я предлагаю тебе перестать ставить себя в неловкое положение и смириться с неизбежным. Ты потерпела неудачу, а я выиграл, — Джонас не может скрыть торжества в своем голосе.

Я ненавижу тебя, Джонас Фарли, каждым вздохом своего тела, но эти чертовы эмоции…

— Это не та битва, в которой любой из нас может победить, Джонас…

Бросаю взгляд на свой стол, точнее, на Эла, мой кактус, который стоит на почетном месте рядом с моим ноутбуком. Это был подарок, который Джонас купил мне на нашу первую годовщину. К нему прилагалась записка: «К моей злючке допускаются только такие придурки». А теперь он ведет себя как самый большой придурок из всех.

— Я позволю себе не согласиться…

— Пожалуйста, — лицо моего отца появляется у меня перед глазами.

— Ты все еще на линии? Разве у тебя нет более важных дел, например, уборки в твоем офисе? Я вешаю трубку…

Не говори этого, Грейс. Не говори. Не попадай снова в запутанную паутину ада и разбитого сердца с этим человеком.

— Я… сохранила твой красный шелковый галстук, — выдаю, крепко зажмурив глаза и отказываясь слушать свой внутренний голос.

Наступает пауза. Помнит ли он?

— Встретимся в моем офисе через час, — все его холодное самообладание исчезло. Похоже, не все в нашей истории превратилось в дым. — Приходи, готовая продать мне свою гребаную душу сегодня вечером, Грейс Паркер, если ты так хочешь сыграть. Если ты действительно хочешь вернуть эту компанию, ты отдашь мне все. И я имею в виду все. Ты без вопросов выполнишь каждый чертов приказ, который я тебе отдам. Поняла?

Я не успеваю ответить, как он уже вешает трубку.

Джонас

Настоящее

Я прекрасно выполнял свою роль первоклассного ублюдка, пока она не упомянула о галстуке. Вел себя холоднее, чем чертов лед. Она страдала, а я поглощал это дерьмо. Возможно, она нанесла удар, заговорив про моего отца, но я оправился как профессионал…

Пока она не упомянула чертов галстук.

Это было похоже на временное путешествие в прошлое. Внезапно я снова оказался с ней в том гостиничном номере. Канун Рождества, четыре года назад… Где я целовал ее, трахал, получал удовольствие от вкуса и запаха ее возбуждения и наблюдал, как ее кожа краснеет под моими прикосновениями.

Завершая разговор резким движением пальца, я падаю назад в свое кресло. Прямо сейчас мой член пульсирует сильнее, чем когда-либо, когда я был с любой из женщин с тех пор.

К черту ее!

Я собираюсь сорвать с нее одежду за то, что она вот так выставила напоказ мою слабость, а потом вытрахаю из нее всю гордость и упрямство.

Сцепляю пальцы, когда мой внутренний садист выходит поиграть, замечая свое отражение в стеклянном шкафу напротив. Я ухмыляюсь, как придурок. От уха до уха. И точно знаю, что делает меня таким… мысль о Грейс, униженной и стоящей на коленях, берущей мой член снова и снова. Ударяя по задней стенке ее горла и заставляя задыхаться, когда слюна будет стекать по нежному подбородку девушки. Счастливого мне гребаного Рождества…

— Мистер Фарли?

Голос секретарши проникает сквозь мои фантазии. Она стоит прямо в моем кабинете и настороженно смотрит на меня — будто она овца, а я голодный волк.

Она все правильно поняла.

— Что такое? — я наклоняюсь вперед, чтобы скрыть огромную выпуклость у себя в штанах.

— Я собираюсь домой и хотела пожелать вам… — она замолкает, увидев выражение моего лица. — Неважно, увидимся через три дня, — она поворачивается, чтобы уйти.

— Два, — говорю в ее удаляющуюся спину.

Она в тревоге оборачивается.

— Но я… я взяла отгул еще несколько месяцев назад. Это мой…

— Неужели я выгляжу так, будто мне не все равно? Я хочу, чтобы ты была здесь. Твое место здесь. Оформление документов по делу «Паркер энд Фиск» должно быть завершено как можно скорее.

Именно так. Я не собираюсь выполнять свою маленькую грязную сделку с мисс Паркер. Эта компания — моя сладкая месть.

— Но…

Я бросаю на нее взгляд, который не оставляет у нее никаких сомнений в том, что произойдет, если она меня ослушается.

— Два дня, — тихо говорит она, ведя себя так, словно я только что сказал ей, что Рождество отменили.

— Верное решение. А теперь убирайся к черту из моего кабинета.

— Да, мистер Фарли, — она начинает пятиться из комнаты. — Вы последний, кто остался в здании… Охрана наготове, на случай, если вам что-нибудь понадобится.

Я машу ей рукой и возвращаюсь к документам, поворачиваясь на стуле, чтобы заявить о том, что разговор окончен. Чувствую, как она машет в мою сторону средним пальцем, но мне наплевать. Люди существуют в этом мире для того, чтобы их использовали, точно так же, как и обанкротившиеся компании.

Когда дверь закрывается, я швыряю папки обратно на стол и подхожу к бару в углу, чтобы налить себе большую порцию «Макаллан».

Первый глоток на вкус как победа.

Второй — как секс.

Хотя ничто и никогда не будет таким вкусным, как она…

— И этого никогда не будет, — раздается гулкий голос.

— Что за черт?

Я оборачиваюсь, а затем замираю. В моем кресле сидит мужчина. В моем кресле. Но он владел этим искореженным троном задолго до того, как я предъявил на него права.

Густые волосы цвета соли с перцем. Жесткие глаза, которые ни разу не сказали правды, даже когда были живы. Жестокая улыбка, которая до сих пор пробирает меня до костей.

— Какого хрена ты здесь делаешь? — шепчу я.

Мой отец просто улыбается мне — той же чертовой ухмылкой, которая была на моем лице минуту назад, прежде чем моя глупая секретарша, которую скоро уволят, прервала меня.

Мой мертвый отец.

Тот, которого я похоронил два года назад и по которому никогда не пролил ни слезинки.

— Я горжусь тобой, сынок, — ревет он, когда мой «Макаллан» начинает рисовать картину на дорогом ковре у моих ног. — И знаешь что, придурок? Это нехорошо… Это совсем нехорошо.

Джонас

Настоящее

Комната начинает трястись и вращаться. У меня сердечный приступ… инсульт… Я, черт возьми, схожу с ума. Либо это, либо какой-то придурок вломился в мой офис и подсыпал что-нибудь в мой «Макаллан». Я в замешательстве опускаю взгляд на расползающееся пятно.

— Ава! — реву я, надеясь, что у моей осажденной секретарши хватило предусмотрительности передумать и хоть раз поработать допоздна. Мне нужно, чтобы полицейские были на связи, и вместе с ними мой личный врач. За эту шутку полетят головы. — Тащи сюда свою задницу сейчас же!

Мой отец только хихикает.

— Здесь никого нет, придурок. Здесь только ты и я. Старое доброе семейное воссоединение…

Я резко поворачиваю голову к нему.

— Это чушь собачья, — взрываюсь я. — Я танцевал на твоей чертовой могиле. Предполагается, что ты должен быть мер…

— Мертв? Говори громче, мальчик. Мой слух уже не тот, что раньше! — он снова хихикает, когда осколок гнева поселяется глубоко в моем мозгу. Я всегда ненавидел, когда он меня так называл. — Конечно, я мертв, придурок. Ты собираешься предложить своему дорогому усопшему отцу выпить или нет?

Этого не происходит, но я снова теряю равновесие. Шатаясь, вхожу спиной в бар и выбрасываю руки вперед. Ряды бутылок позади меня разлетаются в стороны, и одна из них случайно катится в его сторону. Смотрю, как он наклоняется, чтобы поднять ее, и не могу отвести глаз от его обуви. На нем все те же мокасины, в которых его похоронили. Если подумать, он во всей этой кутерьме — серый Армани и серебристый галстук.

Я сам выбрал их для него. Насколько мог судить, выбор был несложным. Это было мое последнее великолепное «пошел ты» мужчине, который поделился со мной своим именем и больше абсолютно ничем другим. В жизни он носил только черное. Его прозвище «Гробовщик» было связано как с выбором одежды, так и с количеством черепов, которые он раздавил на пути к вершине.

В оцепенении я наблюдаю, как он откупоривает крышку и опрокидывает в себя целую бутылку моего «Макаллана», прежде чем причмокнуть губами.

— Не почувствовал ни капли вкуса, — булькает он, — но держу пари, что он все такой же шелковисто-гладкий, как моя любимая киска. Седьмая жена была адской охотницей за деньгами, но она знала, как заставить меня…

— Хватит! Убирайся к черту из моего разума! — кричу я, пару раз ударяя себя кулаком по виску. Сексуальная жизнь моего отца не интересовала меня, когда он был жив, и уж точно не стала интересной сейчас.

Он дергает своей бледной, мертвой головой в мою сторону. Секундой позже, швыряет пустую бутылку прямо в меня. Я пригибаюсь как раз вовремя, и она врезается в стену.

— Боже!

— Молчать! Я здесь, чтобы спасти твою душу, мальчик! — он хлопает ладонями по моему столу.

С меня хватит. Если я скатываюсь в сумасшедший городок, то сделаю это с шиком.

— Ну уж нет, — громыхаю я. — Моя душа прямо сейчас в гребаном огне, старик. Я зарабатываю больше денег, чем ты когда-либо мог.

— Тьфу! Деньги! Эта зелень — хитрая сучка, и она просит больше, чем ты можешь себе позволить. Скажи мне, сынок. Ты хочешь закончить как еще один труп миллиардера, вроде меня, у которого не будет ничего, кроме коллекции пустых ваз и особняков в придачу?

— Какие вазы? О чем, черт возьми, ты говоришь?

Смахиваю осколки стекла, которые теперь украшают мои плечи и лацканы. Я действительно схожу с ума. Спорю с гребаным призраком.

— Грейс не похожа на те другие вазы, сынок. Да, на нее приятно смотреть. О, она просто великолепна. Эта ее маленькая упругая попка и такие задорные сиськи… Но она не пустышка, не такая, как те, что держали твой член в тепле последние несколько лет.

— Закрой свой грязный рот, — кричу я, хватая бутылку в качестве собственного оружия и швыряя ее в его направлении.

Никому, кроме меня, не позволено проявлять неуважение к Грейс Паркер.

Мой отец не уклоняется. Ему и не нужно.

Бутылка водки «Белуга» компании «Золотая линия» пролетает прямо сквозь него и разбивается о раму окна, разбрызгивая жидкость повсюду.

Святое дерьмо.

Я снова спотыкаюсь, отступая назад, и на этот раз даже Бог и хор его гребаных ангелов не могут удержать меня на ногах. Мой отец запрокидывает голову и смеется, когда я с грохотом падаю на пол, а затем его холодные черные глаза снова фокусируются на мне.

— Ты планируешь сломать ее сегодня вечером, сынок?

Да.

Нет.

— Перестань называть меня так! Ты мертв! Ты мне не больше отец, а я не твой чертов сын. Больше нет…

— Ты планируешь сломать ее? — снова ревет он. Он будто не слышал меня. — Ты планируешь вытащить из нее всю эту сладость? Собираешься позволить этому милому огоньку погаснуть в ее глазах?

— Именно так, черт возьми! — говорю я, поднимаясь на ноги и отряхиваясь… снова.

— Неужели вкус твоей мести настолько слаще, чем ее вкус?

— ДА!

Разве?

— Ты отправишься прямиком в ад, парень, — говорит он, заставляя меня замолчать и подчиниться. — Ты несешься на скоростном лифте в самое жаркое место, и позволь мне сказать тебе, что, когда ты туда доберешься, там ни хрена не будет за твоей спиной. Я подвел тебя в этой жизни, но больше нет… Сегодня вечером я выдавлю из тебя всю эту холодность и жестокость, как крем для ягодиц из тюбика. Сегодня вечером я открою тебе глаза на то, каким большим мудаком ты стал.

— Охрана! — кричу я, когда мой мозг наконец-то вырабатывает стратегию выхода. Мне нужен «Ксанакс». Мне нужен целый список их…

— Три призрака, Джонас, — объявляет мой отец, тоже поднимаясь на ноги. — Сегодня тебя посетят три безупречных маленьких сексуальных котенка, с которыми даже тебе не захочется иметь дело.

— Я с нетерпением жду этого, — говорю, медленно продвигаясь к двери. — Это избавит меня от траты денег на коктейли, если они будут предрешены заранее.

— Три призрака, — повторяет мой отец с таким серьезным видом, каким я его еще никогда не видел. — Прошлое, Настоящее и Будущее.

— Броские имена, — бормочу я, когда слышу глухой стук шагов в коридоре снаружи. — Я так понимаю, они ненастоящие? — бросаю взгляд на свой стол, но моего отца уже нет.

Однако я все еще слышу его хихиканье, даже когда два охранника врываются в мой кабинет.

Джонас

Настоящее

— Мистер Фарли, сэр? Все в порядке?

— Вы его видели? — требую я, возвращаясь к своему теперь пустому столу. — Вы видели ублюдка, который сидел здесь?

Было ли все это ночным кошмаром?

Нет, не может быть… Воздух все еще пропитан дерьмовым одеколоном отца, дополненным приторным запахом земли и личинок.

— Э-э, нет, мистер Фарли, — первый охранник медленно качает головой. Я наблюдаю, как он пристально рассматривает мое лицо.

Нет, я не схожу с ума, придурок. Но мой психиатр, возможно, обязан будет сократить свой ежегодный лыжный отпуск в Колорадо.

— Можем ли мы сделать для вас что-нибудь еще, сэр?

— Да. Мне нужна уборщица, прямо сейчас. Это место — гребаный бардак.

Из-за этих разбитых бутылок, разбросанных по полу, в моем кабинете воняет хуже, чем в баре.

Лицо парня бледнеет.

— Но, сэр… Сегодня канун Рождества. Весь персонал по уборке ушел полчаса назад…

— Мне все равно, даже если тебе придется вытащить кого-нибудь из своей задницы, — кричу я, окончательно теряя самообладание. — Я хочу, чтобы кто-нибудь был здесь в течение следующего получаса, или я пинком отправлю вас обратно в каменный век!

— Да, мистер Фарли.

Они из кожи вон лезут, чтобы выйти из моего кабинета прежде, чем я выполню свое обещание, на целых двадцать девять минут раньше.

Схватив последнюю уцелевшую бутылку «Макаллана», я возвращаюсь на свое законное место за столом. Однако кресло чертовски холодное, и сильная дрожь пробегает по моему позвоночнику.

Три призрака.

Мне нужно выпить.

Мне нужна Грейс.

Откуда, черт возьми, взялась эта мысль?

Меня прерывает стук в дверь. Быстро. Может быть, эти два шутника, в конце концов, сохранят свою работу.

— Входите, — говорю я, поднося бутылку к губам.

Дверь с грохотом распахивается, и «Макаллан» со стуком падает обратно на стол. Самая горячая блондинка, которую я когда-либо видел, стоит в дверях моего кабинета, одетая только в белое белье, и улыбается. Ноги от ушей, волосы как золотистый шелк…

Джиджи Хадид, можешь вырвать свое сердечко.

Я все еще подбираю свою челюсть с пола, когда она неторопливо входит в комнату.

— Чем я могу тебе помочь, милая? — растягиваю я слова. Если она гребаная уборщица, то и я тоже. — Ты выглядишь словно мой ранний рождественский подарок.

— Меня прислал ваш отец, — хрипло говорит она, проводя изящным пальчиком по впечатляющей выпуклости своих сисек. Однако я едва бросаю на них взгляд. Я слишком занят тем, что моя ухмылка слетает так быстро, что все еще чувствую дуновение ветерка. — Я Прошлое, — добавляет она, подходя еще ближе на этих туфлях на высоком каблуке так, словно родилась в Лабутенах.

— И я покончил со всем этим безумным дерьмом, — хриплю. — Если ты здесь не для того, чтобы навести порядок в моем кабинете, я предлагаю тебе убраться отсюда ко всем чертям.

Бросаю взгляд на часы на стене. Сейчас девять двадцать. Грейс должна быть здесь через сорок минут. По какой-то причине эта мысль наполняет меня облегчением.

— Вам не удастся умными разговорами выпутаться из этого, мистер Фарли, — говорит она, придвигаясь ближе к моему столу.

— Откуда ты знаешь мое имя? — требовательно произношу я.

— Я знаю о вас все, мистер Фарли, и вы были плохим, очень плохим мальчиком…

У любого другого мужчины потекли бы слюнки от таких слов, слетающих с этих губ, но мой член крепко спит и мечтает о другой.

Она наклоняется над моим столом, ее длинные светлые волосы падают на брошенную папку с файлами, и теребит концы моего красного шелкового галстука. Я всегда ношу только этот цвет и фасон, и за этим стоит причина, которую стараюсь игнорировать.

Секундой позже она дергает меня вперед с такой силой, что я растягиваюсь на своем столе. Пытаюсь вырваться, но она слишком сильна.

Кто эта цыпочка? Двоюродная сестра Арни (прим.: имеется в виду Арнольд Шварценеггер)?

Хихикая, как сумасшедшая, она отпускает меня, сильно толкнув в плечо, и я падаю обратно на свой стул. Он сильно раскачивается, а затем опрокидывается, и я, размахивая руками и ногами, ударяюсь затылком об пол.

— Держитесь крепче, мистер Фарли, — слышу я ее слова, когда перед глазами все плывет как в тумане. — Пришло время для правды, а она кусается и лягается еще больше, чем я…

Джонас

Четыре года назад

Самое худшее в Рождестве — это не восемь миллионов корпоративных мероприятий, которые я должен посетить. Это вынужденная веселость по случаю. Весь этот гребаный фарс. Люди, которые провели последние двенадцать месяцев, стреляя судебными пулями в спины своих соперников, а теперь заигрывали с ними, будто они старые приятели по колледжу из далеких времен.

Насколько я понимаю, никакое праздничное веселье не сможет стереть такого рода пятна дерьма. Верность — это на всю жизнь, а не только на Рождество.

С другой стороны, я предвзят… всегда ненавидел это время года. Моя мать умерла от разбитого сердца в канун Рождества пять лет назад. Спасибо, папа. В прошлом году мой старший брат решил присоединиться к ней, совершив «харакири» с Бруклинского моста. Сегодняшнее мероприятие хорошо в одном и только в одном — я настолько напился, что не могу вспомнить собственное имя, с кучей придурков, которые навсегда останутся для меня безымянными.

Я потягиваю свой «Макаллан» и оглядываю шикарный бар «Манхэттен», демонстративно игнорируя идиота, который вываливает на меня цифры фондового рынка, будто это результаты бейсбольных матчей. От этого места можно блевануть из-за количества хрустальных люстр и серого мрамора. Также оно излучает тепло, дизайнерские костюмы и полные ведра того фальшивого рождественского веселья, о котором я говорил.

Мой отец решил заняться индустрией развлечений. Когда я говорю «заняться», на самом деле имею в виду «найти и уничтожить». Он послал меня сюда как своего шпиона. Развязанные языки губят целые корпорации, особенно после нескольких бокалов «Дом Периньон». Любой намек на ущербный бизнес, и он так быстро внедряется в это дерьмо, что любой генеральный директор подумает, что его показатели продаж исчезли благодаря фокуснику.

По правде говоря, слияния и поглощения нагоняют на меня тупую скуку, но с тех пор, как умерли мои мать и брат, я двигаюсь по жизни как тень, и благодаря этой отрасли у меня появилось много темных углов, где можно спрятаться.

А также избавиться от отца. Недавно он решил, что хочет сделать из меня своего преемника, и я рад подыграть ему, пока что… Как только пристрастие к кокаину укусит отца за зад, я продам его компанию и пожну плоды того, что терпел эгоистичные, придурковатые манеры в течение тридцати лет.

Внезапно дверь позади меня с грохотом распахивается, и налетает порыв ветра. В дверях появляется женщина, встряхивающая зонтиком и явно взволнованная своим опозданием. Ее бледные щеки раскраснелись от холода и смущения, а мягкие каштановые локоны все еще прилипают к лицу из-за зимнего ветра.

Все вокруг меня поворачивают головы и хмурятся, прежде чем отсутствие интереса снова возвращает их к бессмысленным разговорам. Только не меня. Я не могу отвести от нее глаз, и это странно, потому что обычно женщины удерживают мой интерес всего около двух секунд, а потом я сыт по горло.

Она снимает пальто и отдает его парящему в воздухе гардеробщику. Я наблюдаю, как она одними губами произносит ему «Спасибо». Странное происшествие номер два. Большинство людей в этом баре не знают значения этого слова, не говоря уже о том, чтобы произнести его вслух.

Под пальто короткое черное платье, из-за которого ее стройные ноги кажутся бесконечными. К тому же она восхитительно неуклюжа на своих высоких каблуках. Это выдает всю ее игру еще до того, как она успевает открыть рот.

«Определенно, любительница конверсов», ― решаю я и думаю, что ее любимыми могут быть высокие вишнево-красные кеды, в тон этим соблазнительным губам.

Я продолжаю наблюдать за ней некоторое время, прежде чем сделать свой ход. По тому, как она оглядывает комнату, могу сказать, что ее тоже заставили присутствовать на этом мероприятии. Давай вместе будем посетителями, которым не хочется тут быть, милая. Может быть, в конце концов, мне не помешал бы партнер по выпивке.

Она смотрит в мою сторону и ловит пристальный взгляд. Как и следовало ожидать, ее румянец становится еще ярче. Я привык к такой реакции женщин. Если мой рост не достигает ее, то лицо обычно делает свое дело. По какой-то причине это не раздражает меня так, как обычно, и я ловлю себя на том, что гадаю, как незнакомку зовут, когда подхожу к ней, приходя к выводу, что, скорее всего, имя женственное и витиеватое, вроде Рози или Дейзи.

— Модно или намеренно, — говорю я, протягивая руку.

Вблизи она, по меньшей мере, на тридцать сантиметров ниже меня и еще более соблазнительна. В ней есть что-то утонченное, стильное, немного похожее на актрису Натали Портман, но она гораздо интереснее.

— Извините? — она вежливо хмурится, когда берет меня за руку. Ее хватка на удивление крепкая. Черт возьми, у нее потрясающие глаза. Глубокие, темные и любопытные… Как два овальных окна в помещении, за которое я хочу немедленно внести задаток.

— Извиняю, — говорю я, указывая на дверной проем.

— Ох, — она отпускает мою руку и опускает великолепные глаза. — Я не смогла найти попутку сегодня вечером… Канун Рождества, кажется, заставляет всех покинуть тротуары и втиснуться в такси. Похоже на настоящий Армагеддон.

Она пожимает плечами, и я замечаю, что на моих губах появляется улыбка.

— Джонас Фарли.

— Грейс Паркер.

Грейс… имя подходит ей. Цветы со временем увядают, но благодать всегда присутствует в тех, кто решает принять ее (прим.: имеются в виду имена Рози и Дейзи, с английского «роза» и «ромашка», которыми, как предполагал Джонас, зовут девушку, а имя Grace можно перевести как благодать). И она это сделает… У меня есть такое чувство по отношению к ней. Она одна из хороших девушек, а это значит, что я должен оставить ее в покое.

Но не сделаю этого.

Не раньше, чем посею хаос в ее благодати.

— Итак, что привело тебя на это ужасное мероприятие в эту ужасную ночь, Грейс Паркер? — спрашиваю я ее.

— Тебе не нравится канун Рождества? — ее брови удивленно взлетают вверх.

— Именно так.

Отказываясь вдаваться в подробности, я беру пару бокалов «Дом Периньон» у кружащего вокруг официанта.

— Я представляю компанию своего отца, — говорит она, с улыбкой принимая у меня один из них. — Мой брат, Натан, должен был быть здесь, но он совсем не смог найти на чем приехать.

Трехкратное «Ура» Натану.

— Какая жалость, — беспечно говорю я, и ее улыбка превращается во что-то такое, из-за чего мой член заставляет меня уделить больше внимания ее рту. — Не выпить ли нам за этот Армагеддон?

— Почему бы и нет.

Эти глаза злобно сверкают, когда она смотрит на меня, и я, кажется, не могу отвести свои.

— Давай вместе пройдем через этот ад. Что скажешь?

Пристальным взглядом она скользит по моему лицу, пока обдумывает мое предложение. Она думает, что я неудачная шутка? В конце концов, она лишь только зашла в бар…

— Ты ищешь во мне изъян, милая? — протягиваю я, не в силах больше выносить неизвестность. — Признаюсь, у меня их много, но все они спрятаны внутри, как наскальные рисунки. Просто не смотри слишком пристально… Паре моих бывших было непросто произнести слово «мудак».

Наступает пауза, а затем она запрокидывает голову и издает самый искренний смех, который я когда-либо слышал. Будто все ее тело только что ожило, повсюду искрясь электричеством. Это безудержно и неожиданно, и так чертовски завораживающе, что я хочу сорвать с нее одежду и трахнуть киску до мокрого забвения, прямо здесь, в этом баре.

Именно тогда я понимаю, что она уйдет вместе со мной, задолго до начала выступлений.

Первый поцелуй ошеломляет меня, как и ее, судя по хриплым стонам, вырывающимся у нее изо рта. Второй обвивает наши тела виноградными лозами, когда мы, спотыкаясь, заходим в ее гостиничный номер. Сумасшедшая, горячая и дикая… не могу насытиться. Ее платье уже задрано до талии, прежде чем я вспоминаю, что нужно пинком захлопнуть дверь.

Прижав Грейс к стене, поднимаю ее руки над головой и оставляю дорожку грубых поцелуев на щеке.

— Возможно, Сочельник, в конце концов, не такое уж и разочарование, — бормочу я, когда она расстегивает мои брюки.

— Поставишь мне оценку после, не раньше.

— Ах, так мы ведем счет?

Пальцами я прокладываю путь вниз, пока не достигаю вершины ее бедер. Она снова стонет и крепко зажмуривает глаза, когда я сдвигаю ее влажные трусики в сторону, а затем глубоко и жестко вхожу в ее киску.

— О Боже, — воет она, выгибая спину, отталкиваясь от стены.

О нет, детка, это все Джонас.

Я трахаю ее пальцами до тех пор, пока она не повисает у меня на шее, тяжело и влажно выдыхая мне в рубашку. Когда Грейс кончает, я чувствую, как ее соки стекают по моей руке.

— Легко уложиться в десятку, — говорю я с рычанием. — А теперь повернись и сделай это побыстрее.

Я отпускаю ее, чтобы засунуть пальцы в рот. Пусть будет одиннадцать… На вкус она даже лучше, чем на глаз.

Она приваливается спиной к стене, и ее глаза такие остекленевшие, но искрятся неожиданным жаром.

— Я ни от кого не принимаю приказов, Джонас… в некотором роде я упрямая.

От удивления я вынимаю пальцы изо рта. Я всегда диктую правила в спальне, здесь нет равных. Контроль — это то, что меня заводит. Так почему же у меня такое чувство, что мой член вот-вот взорвется?

— Интересно, — бормочу я, срывая с себя рубашку. — Я никогда не думал, что упрямство женщины считается прелюдией.

— Мне надоело, что мне вечно диктуют условия. Тяжело быть женщиной в бизнесе… Но вежливо попроси о чем-нибудь, и дело принимает другой оборот, — добавляет она с улыбкой. — Обращайся со мной как с равной, и я буду держать тебя во рту до самого Рождества.

Святое дерьмо.

— Принято к сведению, — хрипло говорю я, изо всех сил стараясь взять себя в руки. — Ты даешь мне стимул для работы над манерами, которые будут сопровождаться всеми лучшими привилегиями. А теперь, пожалуйста, повернись ко мне спиной, милая, пока я не кончил в свои гребаные штаны, как какой-то подросток.

Она одаривает меня дьявольской улыбкой и кружится, как ангел, одновременно снимая остатки своего платья.

У меня перехватывает дыхание. Ее обнаженного тела достаточно, чтобы нетвердой рукой выводить сонеты и строчить стихи.

Спустив штаны, я наклоняюсь к ней, втискивая свой возбужденный член между ее ягодицами. Сразу же чувствую, как она поддается в ответ. Идет мне навстречу… и знаете что? Меня это вполне устраивает.

— Могу я взять вас за руки? Пожалуйста, мисс Паркер, — вежливо прошу я, и она скользит ими за спину. Я связываю их вместе ее сброшенными трусиками, а затем тянусь за своим красным шелковым галстуком. — А теперь перейдем к чему-нибудь посерьезнее… Согласна?

— Да, — шепчет она, когда я завязываю ей глаза.

— Последний вопрос, — говорю я, снова прижимаясь грудью к спине Грейс и впитывая тепло ее тела в свое. — Ты бы хотела, чтобы я кончил тебе в задницу или в киску, или ты только что серьезно говорила о глубоком минете?

Она со свистом выдыхает, и еще одна неоново-розовая галочка откладывается у меня в мозгу: грязные разговоры заводят ее…

— Позволь мне сформулировать вопрос по-другому, милая, — мягко говорю я, лаская ее ухо своими словами. — Тебе нужна боль или удовольствие?

Наступает пауза.

— Боль, пожалуйста, мистер Фарли.

Я ухмыляюсь еще шире, когда улыбка превращается в оскал. Эта женщина не просто идеальна ― она уже восьмое гребаное чудо моего мира.

Большим пальцем я нахожу кольцо мышц ее попки, и чувствую, как тело девушки снова напрягается.

— Подожди… Просто, чтобы ты знал, что бы ты со мной ни сделал, я планирую вернуть долг позже.

Я смеюсь, услышав это.

— Я не против игр пальчиками, детка, так что продолжай, — чувствую, как она расслабляется, и тогда я вгоняю свой большой палец ей в анус. — При условии, что ты все еще сможешь функционировать после того, как я закончу с тобой, мой упрямый маленький вспыльчивый огонек, — добавляю я с рычанием.

Она ахает, и я принимаюсь за работу — готовлю ее к большому финалу, пока не потерял самообладание. Разворачиваю ее и вместо этого вгоняю член в насквозь мокрую киску.

Должно быть, я родился во вторник, размышляю я позже, когда проникаю в нее так глубоко, что кажется, будто небеса подарили мне неограниченный скоростной проход.… Прямо как в детском стишке, все, чего я хочу сейчас — это быть наполненным благодатью.

Джонас

Настоящее

— Зачем ты привела меня сюда? — требую я, поворачиваясь лицом к блондинке. К той самой с надписью «Прошлое», вышитой сзади на ее белых трусиках сверкающими бриллиантами. Я запомнил эту деталь во время своего первого веселого путешествия по тропинке воспоминаний еще в баре.

Все еще цепляюсь за ту идиотскую веру в то, что я попал в ловушку дурного сна, или альтернативную вселенную, или гребаную Сумеречную зону… В любую минуту я проснусь и обвиню во всем большое количество «Макаллана».

Дело в том, что мне вроде как нравится заново переживать то хорошее, что было до того, как все превратилось в дерьмо. Я и забыл, какой потрясающе сексуальной была Грейс в тот вечер. Уже забыл, как сильно она заставляла меня смеяться, и каково это — когда кто-то бросает тебе вызов, по-настоящему бросает вызов и удивляет тебя. По правде говоря, она была лучшим Рождественским подарком, который у меня когда-либо был.

Прошлое качает головой и указывает туда, где я все еще прижимаю Грейс к стене в ее гостиничном номере; набрасываюсь на нее так чертовски грубо, что, клянусь, штукатурка треснет так же сильно, как мое сердце через два года. Прошлое — немногословная женщина, но прямо сейчас мне их более чем достаточно для нас обоих.

— Тебе это нравится, милая? Ты уже намокла?

Она только фыркает, заставляя меня снова почувствовать себя отъявленным придурком.

Неохотно я возвращаюсь к тому, что мы с Грейси делаем то, что у нас получалось лучше всего: врезаемся друг в друга, заставляя лететь искры. Ни одна женщина никогда не испытывала меня так, как она, не добивалась от меня лучшего, как она, не любила меня так, как она…

Не предавала, как сделала она.

Мы стоим примерно в пятнадцати метрах от тридцатилетнего меня, втискивающегося в чертов Диснейленд кисок, и внезапно я перестаю быть подглядывающим за лучшим временем, которое у меня когда-либо было. Последние два года, когда я избавлялся от своей боли, и близко не подошли к этому. Когда мы с Грейс трахались, я чувствовал, как движется земля. Чувствовал связь, которая разрушила мою дерьмовую личность. Грейс увидела меня таким, каким я был на самом деле тогда — потерянным, одиноким ребенком, который просто пытался заполнить пустоту.

— Мы уходим, — рявкаю я Прошлому. — Помаши своим волшебным дилдо, или как там, черт возьми, ты это делаешь, и вытащи нас отсюда… сейчас же.

Она ухмыляется мне и снова обхватывает своими худыми пальцами мой красный галстук… А потом меня ударяет своим лбом.

Джонас

Три года назад

Когда я прихожу в себя, то оказываюсь в гостиной нашей старой квартиры. Снова канун Рождества — прошел год с той ночи, когда мы впервые встретились.

Это место выглядит как взрыв блеска, но Грейс всегда сходила с ума в это время года. Я никогда не спрашивал ее почему, но у меня тайное подозрение, что она пыталась компенсировать все те дерьмовые Рождественские праздники, на которых я вырос.

Мы с Грейс снова занимаемся сексом, но не так, как раньше. Верни мне дикий секс, детка. На это просто неудобно смотреть.

Мы стоим у окна, размахиваем руками, как ветряные мельницы, и перебрасываемся словами друг с другом. Жестко трахались и еще сильнее ссорились. Были так чертовски похожи.

— Тебе необязательно было соглашаться на повышение отца, Джонас! — лицо Грейс искажается от разочарования и гнева. Ближе к концу ее лицо часто выглядело также. — Тебе больше не нужно терпеть его дерьмо. И не нужно ему ничего доказывать. Тебе от него ничего не нужно. Ты мог бы просто уйти.

— И лишиться контрольного пакета акций своей компании? — я презрительно кривлю верхнюю губу и с содроганием осознаю, что именно так делал и мой отец. — У него только что случился третий инфаркт. Этот ублюдок наконец-то на пути на тот свет… теперь это вопрос времени, Грейс, а я на два шага впереди. Сделаю все возможное, чтобы «Фарли Индастриз» стала моей.

— Но тебе даже не нравится работать в сфере слияний и поглощений, — возражает она. Она всегда знала меня лучше, чем я сам себя знал. — Ты хочешь этого только потому, что пытаешься что-то доказать самому себе… Ты такой упрямый засранец! Эта компания еще больше сформирует тебя по его образу и подобию, и он это знает. Твой отец наслаждается этим, сидя там, наверху, в своем большом дорогом пентхаусе в Трайбеке. Он навсегда привязывает тебя к этому месту, а тем самым и к себе.

— Теперь ты просто бредишь. Я совсем не такой, как мой отец, и никогда им не буду.

Я наблюдаю, как я в прошлом протискиваюсь мимо нее на кухню, а затем жду, когда распахнется дверца холодильника. Мне всегда нравилось иметь под рукой холодное пиво в пылу спора с Грейс.

Она следует за мной, напевая себе под нос: «Упрямый, упрямый, упрямый».

— Посчастливилось знать одну такую же, милая, — слышу я свою насмешку. — Если я когда-нибудь отправлю тебе электронное письмо, на которое ты обидишься, ты не будешь разговаривать со мной неделю. — Два года, если быть точным… — Ты бы взорвалась от обиды, если бы могла. Ты оставляешь ее мариноваться на много дней. Ты уже рассказала своему отцу о своей идее создания журнала?

Грейс стонет.

— Ты же знаешь, что я не могу… Натан говорит, что мне нужно немного подождать, пока ему не станет лучше. Ему только что сделали операцию… он все еще оправляется после нее.

— Он поправился бы быстрее, если бы знал, что его единственная дочь вот-вот сделает его очень богатым человеком.

— Джонас, пожалуйста…

— Скажи ему…

— Нет!

Повисает пауза, а затем мы оба кричим друг другу: «Ты упрямая задница», за чем снова следует звук захлопывающейся дверцы холодильника и ее самый непристойный смех. У нее был целый ассортимент их на выбор, но этот мне нравился больше всего. Он означал, что я наконец-то был прощен. Означал, что ровно через пять секунд мы будем выплескивать остатки своего гнева на кухонный пол. Тогда у меня не было садистского желания причинить ей боль или заставить заплатить — просто яростный голод по ее оргазмам был таким сильным, что ее глаза закатились бы в глазницы.

Конечно же, я уже слышу, как она, задыхаясь, произносит мое имя. У нас всегда был самый лучший примирительный секс. Мне не нужно опускать глаза, чтобы увидеть, насколько тверд мой член. Я чувствую боль, распространяющуюся вверх по паху и в живот. Если мы сейчас же не уйдем, я взорвусь.

Я поворачиваюсь, чтобы щелкнуть пальцами в Прошлое. К моему удивлению, к ней присоединилась близняшка-супермодель с волосами цвета воронова крыла, одетая в черный кружевной корсет и высокие подтяжки. Отец был прав. Сегодня вечером будет перегрузка сексуальных кошечек…

Но она здесь сегодня не ради меня. Даже и близко. Она может выглядеть как из банка фантазий, но мой член все еще тверд для девушки на кухне, которая сейчас выкрикивает мое имя.

— Кто это? — спрашиваю. — Вы, девочки, теперь в команде?

Черноволосая девушка посылает мне воздушный поцелуй, а затем соблазнительно кружится на месте. Я смотрю вниз по чистой привычке, а потом жалею, что сделал это. На ее заднице теми же серебряными бриллиантами вышито слово «Настоящее».

Мне не терпится увидеть, какую сволочь они собираются повесить на меня в следующий раз.

Настоящее манит меня к себе еще одним поцелуем.

Я одариваю ее кривой ухмылкой.

— Прости, милая, ты не в моем вкусе.

— О, я всем нравлюсь, — хрипло произносит она, походя на Кэтлин Тернер, и делает шаг ко мне… А потом она сильно бьет меня по яйцам кончиком своей черной шпильки.

Я в агонии падаю на колени, со свистом выдавливая слово «сука» сквозь стиснутые зубы.

Последнее, что я чувствую — это еще большую боль, когда та же самая шпилька вонзается мне в живот.

Джонас

Два года назад

— Твоя подруга пинается, как девчонка, — говорю я со стоном.

Лежу на спине, чувствуя себя так, словно только что провел десять раундов с Майком Тайсоном.

Прошлое прикладывает палец к своим накрашенным губам и заставляет меня замолчать. Настоящее, похоже, временно прекратило наше приключение с прыжками во времени. Слава Богу. Мне не нравится мысль о том, чтобы проснуться Рождественским утром со сломанной челюстью.

— Где она? — спрашиваю я, поднимаясь на ноги и хватаясь за лицо.

— Еще одно, а потом ты весь ее, — говорит Прошлое. — Посмотри.

Следую взглядом за ее протянутой рукой. Мы находимся в пустом коридоре офиса. Стены выцветшего бирюзового цвета, а ковер серый и потертый. Ночь вливается в комнату в дальнем конце через окно от пола до потолка, и кто-то оставил включенной стереосистему в приемной. Из нее доносятся рождественские мелодии, но меня гораздо больше интересует открытая дверь передо мной.

Все в этом месте знакомо, но это не самая приятная часть моего прошлого. У меня такое ощущение от леденящего кровь в жилах предчувствия. Каждый нерв кричит мне убираться отсюда к чертовой матери, но Прошлое слишком быстрая. Она хватает меня за руку, когда я пытаюсь вырваться, и тянет обратно к открытому дверному проему.

Внутри говорит тихий голос, и он пронизан болью и замешательством.

— Он покончил с этим, Трина… Кто разбивает сердца в канун Рождества? Джонас «Ублюдок» Фарли, вот кто.

Грейс.

Повисает долгая пауза. Она, должно быть, разговаривает по телефону.

— Он отправил электронное письмо на мой рабочий адрес… Ты можешь в это поверить? Насколько больным и извращенным можно быть?

Нет, я этого не делал.

— Два года, и у него даже не хватило смелости сказать это мне в лицо.

Она все это выдумывает.

Грейс яростно шмыгает носом.

— Что я могу сделать? Я перепробовала все, чтобы заставить его увидеть, какой у него манипулирующий мудак-отец. В конце концов, все свелось к нему и ко мне… Ты свободна сегодня вечером? — наступает еще одна пауза. — Его не будет в стране до завтрашнего дня. Я хочу, чтобы мои вещи исчезли из нашей квартиры до его возвращения… Нет, Трина! Я ни за что на свете не отвечу на это письмо! Он совершенно ясно дал понять, что между нами все кончено, и я не собираюсь торчать здесь в ожидании оправданий. Я слишком горда, чтобы умолять.

И упрямая. Не забудь эту маленькую жемчужину, злючка.

— Что, черт возьми, происходит? — говорю я, повернувшись к Прошлое. — Ты что, бракованная, милая? Ты потеряла свои мозговые клетки, вместе с одеждой? Я никогда не отправлял ей электронное письмо о разрыве отношений.

Прошлое пожимает плечами.

— Она порвала со мной! Это просто запутанный рассказ Грейс Паркер; способ оправдать ее решение перед друзьями, но я знаю правду. Она чертова лгунья, вот кто она такая!

Я отстраняюсь и топаю обратно по коридору к стойке регистрации. Мы были идеальной нетронутой пещерой, она и я. Защищенные от всего мира, пока она не засунула динамит нам в задницы и не подожгла фитиль.

Помню, как на следующий вечер вошел через дверь и обнаружил, что она ушла. Помню, как наотрез отказался позвонить ей и спросить почему. Как сидел на полу полупустой квартиры и клялся никогда больше ни для кого так не рисковать своим гребаным сердцем.

Неделю спустя умер мой отец, и я безупречно перешел на его место.

Для меня это был естественный прогресс.

Грейс

Настоящее

— Вот, выпей это… Выстрой их в ряд. По одному за раз. Бам-бам-бам. Даже не думай об этом, просто сделай это.

Моя лучшая подруга Трина аккуратно расставляет шесть рюмок на барной стойке перед нами и пододвигает первую ко мне.

— Это действительно лучший способ справиться со смертью моей гордости? — с сомнением спрашиваю я.

— Да! — восклицает она, наполняя это слово такой уверенностью, что оно трещит по швам. — Это лучшие поминки для тебя. После этого ты ничего не почувствуешь, кроме матушки-похмелья. Джонас Фарли может заставить тебя ползать по его офису, как собаку, и тебе будет насрать.

— Правда? — я скорчиваю ей гримасу.

Подумай о финале, Грейс… Ты не можешь позволить этой компании разориться.

— На Манхэттене есть изюминка для каждого случая, — говорит она с усмешкой, убирая с глаз свою растрепанную каштановую челку. — А теперь пей. У тебя нет времени, чтобы достичь полного уничтожения, но эта партия даст тебе неплохую фору.

Я беру рюмку и нюхаю содержимое. Текила. После пары таких я буду без проблем лаять на него, как собака.

— Он все еще ненавидит меня, — внезапно размышляю я. — Даже спустя столько времени. Я слышала это по его голосу…

— У меня есть теория на этот счет, — Трина берет рюмку с противоположного конца очереди и чокается с моей. — Выпей это, и я поделюсь с тобой.

— Хорошо, хорошо.

Мы словно по щелчку морщимся, когда алкоголь попадает нам в глотку великолепным, беспорядочным тандемом.

— Который час? — хриплю я, со стуком ставя пустую рюмку на стойку и хватая свой сотовый. Бросаю взгляд на экран и заметно опускаюсь на свой барный стул. — О Боже… До казни осталось всего тридцать минут.

— Тогда выпей еще, и побыстрее, — Трина пододвигает ко мне вторую рюмку.

— Что насчет твоей теории?

— Альфа и бета, — понимающе говорит она. — Ты никогда не была для него легкой добычей. Ты была Рождественской новизной, как один из тех сезонных подарков в магазинах, вокруг которых люди толпятся в зачарованном изумлении.

— Как массажное кресло, — говорю я.

— Как массажное кресло, — соглашается она. — Или скачущая собака.

— Мы снова возвращаемся к собачьим разговорам?

— Проблема в том, что альфа-ген установлен по умолчанию. Он никогда по-настоящему не проходит. Джонас решил проверить тебя, отправив тебе это электронное письмо. Когда ты не прибежала и не стала умолять, он выпятил грудь и разозлился из-за этого.

— Достаточно, чтобы не разговаривать со мной два года?

Трина смеется.

— Ты, кажется, удивлена! Знаешь, ты такая же плохая, как и он.

Вот из-за чего мы с ним были так хороши вместе, а этот человек был чертовски хорош в том, чтобы быть плохим.

Чувствую, как при воспоминаниях у меня между ног разливается жар.

На мгновение между нами повисает тишина, заполненная несколькими тактами старой песни «Wham», доносящейся из музыкального автомата в углу.

— Ты думаешь, мне следовало позвонить ему, не так ли?

Трина вздыхает.

— Думаю, вам обоим следовало позвонить друг другу, но кто я такая, черт возьми, чтобы вмешиваться?

— Теперь уже слишком поздно, — говорю я со вздохом. — После сегодняшнего вечера у меня будет еще больше причин ненавидеть его. На этот раз даже нечто серьезное… Из тех, от которых никакое количество текилы не избавит.

— Остановитесь прямо здесь, леди. Я не хочу испытывать никаких страданий, особенно в канун Рождества, — твердо говорит Трина, прежде чем запеть первую строчку «Рудольфа, красноносого северного оленя», чтобы подбодрить меня — размахивая руками как сумасшедшая и одаривая меня еще одной улыбкой. — Согласно моему телегиду, сейчас по центральному идет «Счастливое время». Может быть, это повлияет даже на него.

— Заразит, а не повлияет, — мрачно поправляю я. — Он ненавидит Рождество. Это делает его еще большим засранцем.

— Это довольно трудно себе представить… Неужели нет другого способа спасти компанию твоего отца?

— Нет. Джонас Фарли в буквальном смысле обладает властью создать или сломать меня, — я выпиваю следующую рюмку и закрываю голову руками. — Если бы Натан не стоял у меня на пути, я могла бы заставить эту компанию работать, Трина. У меня было так много идей. Я была так близка… Когда интернет-журнал заработал, я почувствовала, что наконец-то оправдала веру моего отца в меня, — я останавливаюсь и перевожу дыхание. — Эта компания — гораздо больше, чем его наследие… Она олицетворяет меня, мою самооценку и будущее, и я отказываюсь позволить своему бывшему парню отобрать это у меня.

Джонас

Настоящее

— Тогда зачем нужно было присылать это гребаное электронное письмо? — кричу я на нее сквозь весь бар, хотя знаю, что она меня не слышит.

Это ее вина.

Она сама поставила себя в такое положение.

Но действительно ли я хочу сломить ее дух из-за этого?

Ее подруга ошибается. Мне нравилось, наше «тяни-толкай». То, что у нас было, являлось настоящим партнерством. Она была равной мне во всем, прямо посередине. Грейс была отважной и независимой. Когда я падал, она была достаточно сильна, чтобы подхватить меня, а это дерьмо не купишь в каталоге «Виктория Сикрет».

Я ударяю кулаком по барной стойке. Чувствую себя обиженным и обманутым, лишенным возможности жить долго и счастливо. Ей нужно извиниться за то, что она вела себя так бессердечно. Если она это сделает, я, возможно, позже перестану ее унижать.

Может быть, мне нужно извиниться, тоже.

— Чушь собачья, — шиплю я. — Я не сделал ничего плохого.

Тебе не нужно было вести себя с ней как последний придурок в течение последних двух лет и сейчас.

Я поворачиваюсь к Настоящему, которая примостилась на барном стуле рядом со мной — длинные ноги скрещены в стороне, будто она Первая леди, а не мисс Агент Провокатор, скромно потягивающая «Космополитен».

— Ты сейчас в моей чертовой голове? Последней оставшейся части, которую ты не раздавила своей убийственной шпилькой.

— Нет, мистер Фарли, — невинно отвечает она, изображая из себя Бэмби, отчего мне хочется приставить дробовик к ее заднице. — Я полагаю, то, что вы слышите — это пробуждение вашей совести после очень долгого сна.

— Ты что, издеваешься надо мной? Я похоронил свою совесть вместе с моим отцом… — я замираю как вкопанный, осознавая иронию ситуации. — О нет, нет, нет. Ни за что, черт возьми, — я качаю головой взад-вперед, как маньяк. — Эта часть меня мертва, ее больше нет. Я лучше сыграю на восемнадцати лунках с Папой Римским и Тираннозавром, чем…

— Я уверена, что это можно устроить, — мягко перебивает она, прежде чем вернуться к своему коктейлю.

Тем временем Грейс допивает свою третью рюмку. Эта девушка напьется в хлам… Она никогда не могла удержать в себе выпивку.

Неужели я действительно такая дрянь, что она должна утопиться в дешевой текиле, прежде чем встретиться со мной?

— Отвали! — реву я, метафорически захлопывая входную дверь перед носом у своей совести, а затем для пущей убедительности задвигаю пару засовов. — Я самый лучший секс, который у тебя когда-либо был, Грейси Паркер! Тебе следовало бы вприпрыжку подъехать к моему зданию, чтобы еще раз прокатиться на моем члене со спущенными до щиколоток трусиками и установленным на ноль показателем торможения. Держу пари, ты мокрая от одной мысли обо мне!

Настоящее поднимает одну идеально изогнутую бровь, глядя в моем направлении.

— Что? Ты мне не веришь? Настоящее, детка, я мог бы заставить тебя кончить, даже не прикасаясь к твоему телу…

Настоящее хранят молчание, но в ее ядовитых темных глазах читается презрение.

— Это что, вызов? Не стесняйся запрыгивать на меня в любое время, — говорю я, указывая на свою промежность. — Потому что, похоже, Грейси Паркер чертовски этого не хочет… — я снова делаю паузу. Чувство, которое я давным-давно похоронил, распространяется по моему телу, как сорняк.

Это даже хуже, чем возвращение моей совести домой. Я не хочу ничего чувствовать к этой женщине. Между нами все кончено. Баста. В аплодисментах нет необходимости…

— Мы здесь закончили, — огрызаюсь я, направляясь к двери. — Отвези меня обратно в мой офис. У меня есть десять минут до прихода Грейс. Она предложила это, и я, черт возьми, принял предложение. Самое время уделить немного внимания моему члену, — я тянусь к латунной ручке, когда слышу легкое постукивание по плечу. — И еще кое-что…

Удар.

Я не заметил приближающегося кулака.

Но мой нос чертовски точно его почувствовал.

Я отшатываюсь в сторону и в конце концов врезаюсь в стену — в голове полно звезд и желтых птичек с оторванными крыльями.

Сначала меня поражает запах. Это острый, приторный привкус неизлечимой болезни — запах смерти. Он возвращает меня прямиком в канун Рождества много лет назад, с зеленоглазой медсестрой, планшетом для обмена сведений и бланком согласия в главной роли.

Решение покончить с жизнью матери было моим. К тому времени отец так глубоко засунул нос в задницу своего дилера, что даже не мог вспомнить ее имени. Либо так, либо он искал золото в киске своей седьмой жены. Мой брат был таким же. В тот вечер ни один из них не потрудился ответить мне по телефону.

Я самостоятельно подписал бланк в той больничной палате, и через час ее система жизнеобеспечения была отключена.

Дело сделано.

Счастливого мне Рождества.

— Ты никогда не догадаешься, мама, что… я нашла тот журнал с твоей любимой актрисой на обложке!

Я удивленно вскидываю голову, когда моя белокурая секретарша, которую скоро уволят, проносится мимо меня и исчезает в соседней комнате.

Заинтригованный, я следую за ней внутрь и наблюдаю, как она бросается в кресло рядом со съежившейся фигурой на кровати. Мой желудок сжимается, когда я рассматриваю все провода и приводы для шприцев, расположенные в виде мигающего, пищащего ореола.

Ава машет своим трофеем перед фигурой, и из-под белых простыней раздается тихое карканье.

— В статье перечислены все ее фильмы до единого.

Я наблюдаю, как она нетерпеливо листает страницы, посвященные части интервью.

— Мы можем поставить перед ними галочки по ходу дела… С чего начнем? «Австралия»? Или «Практическая магия»? Ты можешь выбирать, главное, чтобы в итоге получился фильм с Томом Крузом. О боже, что это еще за ирландец такой? Я так сильно люблю этот фильм!

— «Далеко-далеко», — бормочу я.

Из-под простыней раздается еще одно карканье, и Ава смеется. Однако неестественно. Не такой смех, как у Грейс в ту первую ночь, когда мы встретились. Этот напряженный, вымученный и полный боли. Он хочет быть радостным, но реальность проделывает дыры в поверхности и выпускает все веселье сквозь них наружу.

— Как у нас сегодня дела, миссис Джонсон?

Медсестра лет под пятьдесят заходит в палату позади меня. Она лучезарно улыбается кровати, где к карканью номер три присоединяется слабый поднятый большой палец.

— Рада это слышать. Меня зовут Сара, и я здесь, чтобы измерить ваши жизненные показатели. Во-первых, я хотела бы поговорить минутку-другую с вашей прекрасной дочерью. Можно?

— Конечно, — Ава встает со стула и осторожно кладет журнал на грудь матери. — Не вздумай красть инвалидную коляску и устраивать побег, пока меня не будет… Договорились?

Я замечаю, что мои губы растягиваются в улыбке. Ава довольно милая и забавная, несмотря на всю свою бесполезность… Может быть, я все-таки позволю ей сохранить работу.

Когда они выходят из комнаты, я чуть отступаю назад, чтобы послушать их разговор. Тем временем Настоящее стоит, прислонившись к стене, и изучает свои ногти.

— Ей настолько удобно, насколько это в наших силах, мисс Джонсон, — бормочет медсестра, слегка касаясь ее руки.

Ава кивает.

— Как долго, по-вашему, она сможет продержаться без… — она замолкает и смотрит в мою сторону. Я вижу, как в ее глазах блестят слезы.

— Два, максимум три дня. Мне так жаль. Мы делаем все, что в наших силах.

Ава снова кивает.

— Я планирую оставаться здесь так долго, как смогу. Следующие два дня у меня выходные, но потом мне нужно на работу. Я не могу позволить себе ее потерять.

Ах, дерьмо.

Я чувствую, как Настоящее смотрит на меня. Два темных огненных шара неодобрения сверлят мое лицо.

— На что, черт возьми, ты смотришь? — я рычу на нее. — Моя секретарша может взять дополнительный отгул, хорошо? Оформит документы послезавтра.

Но этот свирепый взгляд не отпускает меня.

— Прекрасно! Она может взять пару выходных в связи с тяжелой утратой, но потом я хочу, чтобы Ава вернулась на работу. В этой жизни случается всякое дерьмо, но нам всем приходится чем-то жертвовать.

Настоящее закатывает глаза, и я остаюсь в замешательстве. О Господи… неужели она хочет моего сострадания? Я никому не даю этого дерьма, не говоря уже о женщине, которую не знаю.

Сара тянет Аву в объятия. Даже отсюда чувствую опустошение своей секретарши. Это похоже на мощную ударную волну перед настоящим землетрясением.

— Милая, сегодня канун Рождества. Мы обо всем позаботимся. Это наша работа. У нас есть все ваши номера. Мы позвоним вам, как только у нас появятся какие-нибудь новости.

— Нет, я хочу быть здесь, — твердо говорит Ава. — Эта женщина вырастила меня в одиночку… Я ни за что не позволю ей умереть на ее… — она морщится.

Моя левая рука начинает подергиваться. Я засовываю ее в карман своих брюк, прежде чем совершу какую-нибудь глупость, например, протяну руку, чтобы утешить девушку… Слава богу, мать твою, она не может видеть или чувствовать меня здесь. Моя репутация никогда не восстановится после этого. Младшие сотрудники стали бы вытирать об меня ноги.

— У нас киномарафон с Николь Кидман, — говорит Ава, улыбаясь сквозь слезы. — Это наша традиция. Мы делаем это каждое Рождество, и я хочу, чтобы ее последнее Рождество было таким же, к черту обстоятельства.

— Дорогая, звучит прекрасно, — говорит Сара. — Послушай, у меня через час выходной, а потом я приду и немного посижу с вами. Это будет нормально?

— С какой, черт побери, стати, тебе это делать? — громко восклицаю я. — Зачем кому-то хотеть провести в этой адской дыре хоть одну минуту дольше, чем это необходимо?

— Вам необязательно это делать, — быстро говорит Ава, вторя моим собственным мыслям, но я могу сказать, что это ложноположительный результат с ее стороны. Это одинокое зрелище — наблюдать, как умирает твоя мать.

— Эй, сегодня Рождество… Мой мужчина работает допоздна, а дети у моей мамы до одиннадцати.

— Спасибо, — шепчет Ава, и на мгновение меня чуть не тошнит от всего этого Рождественского духа, пронизывающего воздух.

Почти.

Медсестра возвращается в палату и начинает суетиться со всякой ерундой. Аве требуется мгновение, чтобы прийти в себя в коридоре, она злобно вытирает глаза и щеки, прежде чем улыбнуться белой стене, а затем следует за ней внутрь.

— Думаю, нам стоит начать с классики, мам, — слышу я ее веселый голос. — Я голосую за «Флирт».

Э-э, нет. Этому фильму место на помойке, навсегда.

— Чем больна ее мать? — спрашиваю я.

Настоящее пожимает плечами. Она сидит на столе в сестринском посту и болтает ногами, как маленький ребенок. Это чертовски раздражает.

— А это имеет значение?

Не совсем. Смерть — это неизбежность, которая вгоняет в депрессию, если ты такой же одинокий мудак, как я.

— Я не одинок, — громко говорю я.

— Повтори это достаточно раз, и ты, возможно, поверишь в это, — говорит Настоящее с ухмылкой.

— Если бы я хотел узнать твое мнение, Адриана Лима, я бы спросил его. А теперь вытащи меня отсюда, и на этот раз без того, чтобы втащить мне по лицу.

— Разве ты не хочешь отдать последние почести?

— Я бы лучше съел грязь с подошвы твоих «Лабутенов». Надеюсь, мой отец платит тебе за это сверхурочные.

Она начинает быстрее болтать ногами, когда подзывает меня к себе. Повинуясь импульсу, я опускаю руку, чтобы защитить свою промежность, что оставляет мое лицо полностью открытым.

Хреновая попытка.

Секундой позже моя левая глазница взрывается пламенем.

Я нахожусь за пределами своего офисного здания. Вижу стоящую прямо внутри огромную рождественскую елку, которую неохотно позволил установить своим сотрудникам. Украшения из искусственных свечей кажутся мне похожими на поднятые вверх средние пальцы. Даже серебряная мишура выглядит странно зловеще. Какого черта я должен назначать праздничный сезон, который не принес мне ничего, кроме страданий?

Грейс стоит в нескольких метрах от меня. Свирепый декабрьский ветер приглаживает ее каштановые кудри к голове. Она съела свою губную помаду несколько часов назад. Некоторые женщины могут выражать свои эмоции на лице так же естественно, как наносят макияж, и Грейси Паркер — одна из них. Я вижу в них гнев, беспокойство и… Смирение.

У нее закрыты глаза, и она что-то бормочет себе под нос — без сомнения, подбадривает себя. Она гордая женщина, и сегодняшний вечер будет стоить ей всего. На ней элегантное черное кашемировое пальто поверх сшитых на заказ черных брюк, а на ногах любимые вишнево-красные кеды. Без каблуков она кажется меньше и уязвимее, чем я когда-либо ее видел. Конверсы — это утешительная вещь, и от них этот безымянный сорняк снова распространяется по моим венам, как триффид.

Внезапно она распахивает глаза.

Те два коричневых якоря, которые зацепили меня при нашей первой встрече, сверкают сильнее, чем у Настоящего…

— Пошел ты, Джонас Фарли! — кричит она моему офисному зданию стоимостью в несколько миллионов долларов, заставляя всех покупателей, пришедших за покупками в последнюю минуту, повернуть головы в ее сторону. — Пошел ты на х*й за то, что заставил меня это сделать! Пошел ты на х*й за то, что превратился в этого жестокого, неисправимого ублюдка, и пошел ты на х*й за то, что вообще существуешь!

— Привет, детка, — мурлычет голос слева от меня. — Ты меня ищешь?

Я отрываю взгляд от Грейс и обнаруживаю, что рядом со мной стоит моя третья котенок-сучка на этот вечер. Она выше остальных, почти на уровне моих глаз, с волной насыщенного каштанового цвета, ниспадающей на ее красную атласную баску. Держу пари, если бы она наклонилась, как хорошая девочка, я бы увидел надпись «Будущее» на ее заднице.

— Вообще-то, нет, — растягивая слова, отвечаю я. — Но мне повезло, что ты все равно нашла меня.

— Эй, а мы подходим друг другу. Как мило, — она хватает за концы моего красного галстука и легонько дергает, но я знаю, что за этим последует…

Я почти испытываю облегчение, когда каблук ее красной шпильки глубоко вонзается мне в стопу. И когда ее острый как бритва локоть соприкасается с моим ртом? Черт, я почти приветствую эту боль…

Джонас

Будущее

Я знал, что мы окажемся у могилы. На моих собственных гребаных похоронах, не меньше. Это Будущее — предсказуемая маленькая шалунья, но я не играю в ее игры. Она может сколько угодно дергать за несуществующие струны моего сердца, но я оставлю слезы, причитания и самоанализ скорбящим.…

Минуточку.

Где, черт возьми, скорбящие?

Я бросаю взгляд на зияющую дыру в земле, избегая встречаться взглядом с блестящим черным гробом. Это какое-то странное дерьмо, прямо здесь. Напротив меня стоят всего три человека, и одному из них заплатили за то, чтобы он пришел.

Ни Грейс.

Ни детей.

Черт.

Такое чувство, будто все три духа объединились, чтобы ударить меня под дых одновременно. Я никогда не говорил Грейс, когда мы были вместе, но был момент, когда почувствовал, что та часть меня, которая не была мудаком, была бы довольно хорошим геномом, который можно было бы передать по наследству. В сочетании с ее обаянием и искрой, ребенок вышел бы просто бомбой.

Дождь хлещет, как холодные ножи. Я чувствую, как мои волосы прилипают к лицу. Самая младшая из троих делает шаг вперед с единственной белой розой, балансирующей между ее пальцами в черных перчатках. Вместо того чтобы аккуратно положить его на крышку гроба, она небрежно бросает ее, а затем едва пожимает плечами, когда цветок не попадает в цель и соскальзывает на землю. В течение нескольких секунд нетронутые белые лепестки покрываются грязью.

Это моя жена?

Ваза. Красивая, но пустая…

Будем надеяться, что ей было больше дела до меня, когда я был жив, но почему-то в этом сомневаюсь.

Слова моего отца снова начинают преследовать меня: «Ты хочешь закончить как еще один одинокий труп миллиардера, как я, у которого нет ничего, кроме коллекции пустых ваз и особняков?»

Вторая женщина выходит вперед, чтобы снять свою черную вуаль. Она намного старше, чем когда я в последний раз видел ее в больничной палате, и морщинки вокруг рта соответствуют огню в глазах. Я стискиваю зубы, когда она произносит свои прощальные слова в мой адрес. Я говорю слова… но это больше похоже на конечный жест «пошел ты».

Боже мой. Моя секретарша только что плюнула на мою могилу.

Сорняки вины проникли глубоко в мою душу, и теперь из них прорастает ядовитый близнец под названием сожаление.

Неужели перенять контроль над компанией отца того стоило?

Неужели я умер в одиночестве в пустой больничной палате?

Неужели я так долго гнался за недостижимой вершиной — крушил черепа, как мой отец, чтобы, черт возьми, поднять пыль — что забыл, как жить?

— Я увидел достаточно, — говорю, обращаясь к Будущему, которая вертит в руке красный зонтик. Тем временем священник произносит заключительные слова со всей монотонностью скучающего ребенка в день дебатов.

— Поэтому мы предаем его тело земле, земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху…

— Делай свое дело, — шиплю я на нее. — Я все понял. Я плохой человек. Моя бывшая жена ненавидит меня, а секретарша наступает ей на пятки, чтобы заявить об этом.

Ни друзей.

Ни семьи.

Я снова в той больничной палате со своей мамой, смотрю на ее худое тело и ничего не могу с этим поделать. Никогда не чувствовал себя таким одиноким до той ночи, когда Грейс покинула меня.

Теперь я задыхаюсь от паники.

— Я ни о чем не прошу, Будущее, но сделай так, чтобы это произошло… пожалуйста.

Грейс тоже не должна была умолять вернуть ей компанию отца.

— …будет вознесен вместе с ними на облака, чтобы встретить Господа в воздухе…

— Заткнись на хрен! — вою на священника, когда мой гроб опускают в землю.

Мне нужна Грейс.

Мне нужен тот момент, когда я вхожу в ее тело, и все снова становится на свои места. Я никогда не чувствовал себя таким цельным, как когда она лежала подо мной, и мы были соединены в одно целое… выкрикивала мое имя, когда сжимала мой член и душу.

Осознание этого заставляет меня отшатнуться назад, а затем я падаю и падаю, пока плечами не врезаюсь в землю тремя метрами ниже.

Я лежу в пустой могиле — насквозь промокший и страдающий. Поднимаю глаза и вижу, что Будущее стоит надо мной, загораживая небо металлического цвета своей нагруженной лопатой.

— Не смей, черт возьми, этого делать, — шиплю я на нее, но она только смеется и высыпает грязь на мой костюм стоимостью в три тысячи долларов.

Пытаюсь подняться на ноги, но земля скользкая, как масло, и я снова падаю, когда еще одна лопата приземляется мне на грудь. Здесь пахнет смертью и призраком моего отца… Где-то вдалеке я снова слышу его кудахтанье. «Ты несешься на скоростном лифте в самое жаркое место, и позволь мне сказать тебе, что, когда ты туда доберешься, там ни хрена не будет за твоей спиной…»

Я открываю рот, чтобы закричать, когда очередное содержимое лопаты попадает мне прямо в лицо.

Все еще кашляю и отплевываюсь, когда с трудом открываю глаза. Это было ужасно. Этот случай прямо там, в Зале славы дерьмового жизненного опыта Джонаса Фарли.

Свет ослепительно яркий. Я быстро моргаю и пытаюсь сосредоточиться, когда слышу голос с резким британским акцентом.

— Не хотите ли попробовать вино, сэр?

Сомелье чрезвычайно гордится этим винтажом. Нотки темных ягод с едва уловимым оттенком кардамона и лаврового листа…

Не хочешь ли ты вынуть палку из своей задницы и, может быть, пойти поиграть в песочнице? Я нахожусь в ресторане — судя по звукам, довольно претенциозном. Как те, которые я любил покровительствовать, когда в моей жизни не было ничего, кроме еды, секса и зарабатывания миллионов…

Я сижу за большим круглым столом вместе с шестью другими лицами, которых не узнаю, и все они пристально смотрят на официанта.

Будущее взяла отпуск от этой сцены. Я нигде ее не вижу… Надеюсь, что ее рейс задержат на неопределенный срок.

— Просто налей вина, — огрызается мужчина, сидящий рядом со мной. — И вовремя подливай. Сегодня вечером мы по-крупному празднуем…

Что, твое банкротство? Я бросаю взгляд на этикетку вина, пока официант принимается за работу. Это бутылка «Шато Марго» за тысячу долларов.

— За тебя, Натан, — кричит один из его приятелей, поднимая свой бокал в тосте за него.

— И за роспуск издательства «Паркер энд Фиск Паблишинг», — говорит другой.

Я поворачиваю голову снова к брату Грейс.

— Думаю, нам всем нужно поднять тост еще и за мою беспомощную сестру, — Натан Паркер мерзко смеется и чокается своим бокалом об бокалы остальных. — Я играл в долгую игру, ребята, — кричит он, — и сегодня вечером она принесла плоды в восемьдесят миллионов долларов.

— Расскажи нам, как ты это сделал, Натан.

— Как поставил ее на место.

Ее?

Нейтан ставит свой бокал с вином и кладет руки одна на другую, как будто он старый мудрый пророк семейных разборок.

— Я бы продал его раньше, если бы мой отец не оставил свою компанию мне и Грейс…

— Глупый дурак.

— О чем, черт возьми, он думал? — говорит Натан. — Было достаточно неприятно наблюдать, как он потакает ее мечте о Гарварде… Единственное поощрение, в котором нуждается любая женщина — это лечь на спину или встать на колени.

Я сжимаю руку в кулак.

— Это потребовало немного, э-э, изобретательности, но, в конце концов, мы добились своего. Деловой мир не для женщин, парни. Они лучше всего подходят для спальни, если вы понимаете, что я имею в виду.

Мне хочется перегнуться через стол и врезать кулаком по жирному лицу Натана Паркера, покрытому пятнами от «Шато Марго».

— Грейс Паркер умнее любого из вас, ублюдков, — бушую я.

— Какое отношение ко всему этому имеет Фарли старший?

Я замираю.

— Я заключил сделку с дьяволом, — говорит Натан, выглядя чертовски довольным собой. — Оказывается, мы оба хотели избавиться от Грейс.

— Что, черт возьми, ты натворил? — шепчу я.

— Он рассматривал ее как средство отвлечения внимания, — продолжает он. — Думал, Грейс удерживает в узде его сына. Он убедил себя, что она «укрощает акулу» или что-то столь же бессмысленное. Джонас всегда был сыном своего отца, до мозга костей.

Больше нет…

— Он сказал мне поточить зубы Джонасу, поэтому я отправил электронное сообщение из его личного аккаунта своей сестре — своего рода письмо анти-любви, — он снова смеется. — Взамен старик гарантировал продажу «Паркер энд Фиск» по хорошей цене, когда придет время.

— Но Фарли умер много лет назад… Как?

— Все было заранее согласовано с парой его помощников. В любом случае, мне понадобился год или два, чтобы убедить правление в некомпетентности Грейс, и вот сегодня мы здесь. Теперь у меня есть средства, чтобы основать свою собственную корпорацию, лишенную вмешательства моей сестры.

Черт возьми. На каком-то уровне — на каком-то действительно базовом уровне — я впечатлен. Это то, что я мог бы сделать при данных обстоятельствах… И затем вся тяжесть его слов обрушивается на меня, как сокрушительный удар.

Натан и мой отец.

Они разбили вдребезги лучшее, что у меня когда-либо было.

А я продолжал крушить лучшее, что у меня когда-либо было, втирая осколки Грейс и меня в свой дорогой офисный ковер.

Я должен был позвонить ей.

Она должна была позвонить мне.

Мы оба такие упрямые.

— Что теперь будет с твоей сестрой?

Натан пожимает плечами.

— Она пыталась обжаловать решение Джонаса Фарли, но он все равно продолжил продажу. Последнее, что я слышал, Грейс планировала уехать из Нью-Йорка. Скатертью дорога, если хотите знать мое мнение. Она всегда была занозой в моей заднице.

Соперничество между Натаном и его сестрой, похоже, привело к тому, что ему по пути сделали пару сотен инъекций стероидов.

Мне нужно все исправить.

— Будущее! — реву я.

— Еще одна остановка на этих американских горках, сладкий, — напевает она, материализуясь по другую сторону стола, и я напрягаюсь, когда она обхватывает своими рубиново-красными ногтями бутылку «Шато Марго».

Секундой позже бутылка вина стоимостью в тысячу долларов разбивается о мою голову.

Грейс

Настоящее

Кем, черт возьми, Джонас Фарли себя возомнил?

Я выдыхаю негодование и сильные пары текилы, когда проношусь мимо высокой рождественской елки, стоящей в монохромном вестибюле «Фарли Индастриз».

Мне кажется, или эти безделушки действительно выглядят так, словно тысячи серебряных ладоней хлопают мне?

То ли это из-за алкоголя, то ли из-за боли последних двух лет, но я внезапно перестала воспринимать его чушь.

Я выше этого.

Я выше его.

Единственное, что упадет сегодня на пол в его кабинете — это его челюсть, когда я скажу ему, куда именно он может засунуть свой красный шелковый галстук. Вместо этого я собираюсь выкупить компанию своего отца обратно, по частям, независимо от того, займет ли это у меня год или двадцать. Я умная девочка, как-нибудь найду деньги, и это будет чертовски приятнее, чем быстрый трах на почве ненависти, который так же сильно заденет мою гордость.

— Где он? — требую я, швыряя свою сумку на стол охранника.

Он переводит взгляд с моей сумки на мое лицо.

— Кого вы имеете в виду, мисс..?

— Фарли. Джонас Фарли, — шиплю я. — У меня назначена встреча с ним в… — я бросаю взгляд на часы у него за головой. — Через две минуты.

Охранник бросает взгляд на экран своего компьютера.

— И вы..?

— Грейс Паркер.

Было время, когда я мечтала о другой фамилии, но те времена давно прошли.

— Верхний этаж, пожалуйста, мисс Паркер…

Но я уже направляюсь к лифту.

И к тому времени, когда двери распахиваются мое негодование не утихает. Во всяком случае, восходящая кабина отправилась дальше и увеличила его до размеров желания пинков в промежность. Насилие никогда не являлось приоритетом, но одна только мысль об этом заставляет меня чувствовать себя чертовски удовлетворенной.

Я останавливаюсь перед дверью его кабинета, чтобы собраться с духом. Внутри он заставит меня чувствовать себя примерно на тридцать сантиметров ниже, но снаружи я буду как минимум на тридцать сантиметров выше.

Собираюсь взяться за ручку, когда раздается сильный грохот, а затем крик изнутри.

Что за черт?

— Джонас? — я распахиваю дверь в хаос. Повсюду разбросаны разбитые бутылки, а его кресло руководителя лежит на боку, потерпев крушение. В воздухе витает холодный, зловонный запах, который я не могу определить, и от этого у меня сводит живот. — Джонас, где ты?

— Грейс!

Его крик заставляет меня обернуться в шоке. Наблюдаю, как он влетает в боковую дверь, совсем не похожий на человека, которого я ожидала увидеть. Его пронзительные голубые глаза широко раскрыты и затравлены, а с черных волос, растрепанных и мокрых, стекает вода. От него разит красным вином, и спереди на его белой рубашке проступают малиновые пятна.

Он не просто балансирует на грани самообладания, а уже с головой погружается в небытие. Однако ему все еще удается выглядеть очень хорошо. Как бы сильно я его ни ненавидела — а я действительно ненавижу Джонаса Фарли до глубины души — у меня есть тайное подозрение, что также никогда не перестану хотеть его.

— Что с тобой случилось? — шепчу я. — Что, черт возьми, здесь произошло?

— Не выходи за него, черт возьми! — кричит он, хватая меня за плечи и сильно встряхивая. — Не делай этого, черт возьми, Грейси. Ты моя! Ты всегда будешь моей!

— Извини? — я делаю резкий шаг назад, разрывая его хватку. — Ты потерял свои привилегии к этим словам давным-давно…

— Я видел тебя с ним… Он никогда не сделает тебя счастливой. Довольной — может быть, на время, но ему не добраться ни до твоей души, ни до твоего огня, детка. Он не видит, как сильно оно разгорается в тебе изнутри.

— А тебе добраться? — говорю я, свирепо глядя на него и чувствуя странное негодование от имени какого-то призрачного мужа, которого еще даже не видела и никогда не увижу, пока мой мозг и сердце не разведутся сами по себе. — По телефону ранее ты, похоже, был полон решимости покончить с этим, — лезу в свою сумку и швыряю красный шелковый галстук ему в грудь. Моя последняя частичка его. — Вот. Используй это на ком-то, кто действительно хочет заняться с тобой сексом, а не потому, что она в отчаянии. Я говорила тебе, когда мы впервые встретились, Джонас, что ты должен относиться ко мне с уважением. И знаешь что? Ты этого не сделал, так что я ухожу отсюда.

Он яростно качает головой и позволяет галстуку соскользнуть на пол. Он приземляется к его ногам, как свернувшаяся кольцами змея. Почему его оксфорды покрыты грязью?

— Ты не ваза, как они, Грейси, и никогда ею не была.

Это становится все более странным.

— Нет, Джонас, я не ваза, — медленно произношу я.

— У меня были видения… Поначалу я думал, что схожу с ума, особенно когда мой отец воскрес из мертвых…

О Боже, у него нервный срыв.

Я подхожу к телефону на его столе.

— Я просто позвоню вниз, чтобы…

— Пожалуйста, не надо, — он запускает пальцы в волосы, пытаясь вернуть себе былое самообладание. — То последнее видение было самым худшим.

— Джонас, ты меня пугаешь.

Он снова качает головой.

— Это не имеет значения. Все, что меня сейчас волнует — это то, что я здесь, и ты здесь… Никто не умер. Никаких похорон без скорбящих, и никогда не будет.

Хорошо, я слышала достаточно.

— Я ухожу, Джонас, — говорю, отступая. — Предлагаю тебе обратиться за серьезной помощью. Когда ты немного успокоишься, мы поговорим о компании моего отца.

При этих словах он, кажется, берет себя в руки.

— Я никогда не отправлял то электронное письмо, Грейси.

Я останавливаюсь в верном проеме.

— Что ты имеешь в виду?

— Мой отец и Натан… подумай об этом, милая. Я мудак до мозга костей, но никогда бы так с тобой не поступил. Ты была идеальна, как лучик солнца в эпицентре циклона, а потом я позволил себе погрузиться в дерьмо всего остального.

Внезапно у меня в груди становится странно тесно.

— Это безумный разговор, — выдыхаю я. — Как я уже сказала, тебе нужна помощь…

— Мистер Фарли?

Стройная блондинка появляется в его разгромленном офисе. Она нервно переводит взгляд с меня на него, прежде чем пройти мимо меня и протянуть ему папку с документами.

— Ава? Что ты здесь делаешь?

Джонас, кажется, так же потрясен, как и я, увидев ее здесь, появляющуюся в эпизодической роли в последние минуты его здравомыслия.

— Мистер Фарли. Извините, что беспокою вас так поздно, но знаю, как сильно вы хотели, чтобы продажа «Паркер энд Фиск» состоялась как можно скорее. Мне придется настоять на том, чтобы взять дополнительный день отгула, поэтому я взяла на себя смелость подготовить последние документы, которые вы должны подписать сегодня вечером.

На мгновение воцаряется тишина, пока мы все пытаемся расшифровать ее слова.

— Ты ублюдок, — шепчу я. — Ты планировал провести меня через ад и обратно, а потом все равно собирался завершить продажу компании моего отца.

Джонас выглядит ошеломленным.

— Нет… Господи. Черт!

— Прощай, засранец, — со слезами на глазах я начинаю свой долгий марш наказания обратно по коридору. Как же я не предвидела этого подвоха?

— Грейс, подожди! Ты должна выслушать меня!

Звук тяжелых шагов позади меня заставляет меня обернуться как раз в тот момент, когда подъезжает кабинка лифта.

— Знаешь что, Джонас? — холодно говорю я ему, когда он резко останавливается передо мной — весь запыхавшийся и до глупости красивый — настолько, что мне хочется отправить свои чувства куда подальше за то, что становилась такой девчонкой-подростком из-за него. — Я сказала себе по дороге в твой офис, что насилие никогда не было выходом из ситуации, но решила пересмотреть это жизнеутверждающее утверждение.

С этими словами я поднимаю руку и шлепаю Джонаса Фарли по идеальной скуле… с силой.

Джонас

Настоящее

С пылающим лицом я наблюдаю, как закрываются двери моего прошлого, настоящего и будущего…

Я опускаю взгляд на папку в своей руке, в то время как сорняки вины и сожаления продолжают разрастаться вокруг моего сердца.

— Если это все, мистер Фарли, — говорит Ава откуда-то из-за моей спины, — мне нужно идти.

— Что случилось с твоей матерью? — спрашиваю я, быстро поворачиваясь, чтобы уловить ее реакцию.

Она ахает и в шоке отступает на шаг.

— Откуда вы…

— Пожалуйста. Расскажи мне…

Будто шокированная моим тоном, который на сто восемьдесят градусов противоположен моему обычному дерьмовому тону или мысль о том, чтобы поделиться своей болью с кем-то, кроме больничной медсестры, она открывает рот и начинает говорить.

— Ей нужна пересадка почки.

— Мне так жаль это слышать, — искренне жаль. — Она в списке ожидания?

Ава медленно кивает.

— На Западном побережье есть потенциальный донор, но в канун Рождества мы не можем организовать быструю транспортировку. У нас есть еще пятнадцать часов, прежде чем орган потеряет свою жизнеспособность.

Недолго думая, достаю мобильный телефон, чтобы набрать номер своего офиса в Лос-Анджелесе.

— Как давно она в списке?

— Два года.

Боже.

— Саймон. Это Джонас Фарли, — быстро говорю я, как только он берет трубку. — Через минуту я передам трубку своей нью-йоркской секретарше, и она сообщит тебе все необходимые детали. Короче говоря, есть одна жизненно-важная коробка, которая должна быть доставлена сюда, в Нью-Йорк, как можно скорее. Мой частный самолет уже в Лос-Анджелесе… Я хочу, чтобы пилот был готов к вылету в течение часа.

Раздается тихий вскрик Авы, и на вкус он как мед по сравнению с отвратительной желчью, которая слишком долго загрязняла мой рот. Мне трудно смотреть на нее, когда я передаю ей свой сотовый.

— Спасибо, — шепчет она, и ее голос полон слез.

— Как зовут твою мать? — спрашиваю я, и мой голос звучит довольно грубо.

— Темперанс Джонсон, — пауза. — Но все ее близкие друзья зовут ее Тимми. Это что-то вроде шутки, — она коротко касается моей руки. — Счастливого Рождества, мистер Фарли… Вы сделали нам единственный подарок, на который мы даже не смели надеяться.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь ей в ответ — не ухмылкой или насмешливым оскалом, а настоящей, по-божески честной улыбкой.

— Я подумал, что в долгу перед тобой за то, что ты терпишь все мое дерьмо… Дай мне знать, как пройдет операция. Саймон наготове, если тебе понадобится что-нибудь еще.

Вхожу в кабину лифта, чувствуя себя в кои-то веки наполовину хорошим парнем, а не пустым призраком, которым был большую часть своей жизни. Единственная женщина, которая может снова сделать меня цельным, в данный момент бредет по Пятой авеню с ноющей рукой.

Наши с Авой взгляды встречаются, когда двери начинают закрываться, и тогда я выставляю ногу, чтобы остановить их.

— И просто чтобы между нами все было ясно… — бормочу я. — Лучшим фильмом Николь Кидман всегда будет «Мулен Руж»!

Грейс была права, когда сказала, что в канун Рождества поймать такси было настоящим Армагеддоном. В конце концов, мне приходится подкупить старушку за двести баксов, чтобы она разделила со мной дорогу до Восточной Девятой улицы. Я бы заплатил вдвое больше. Я бы заплатил всему миру.

Безвкусные огни в каждом окне, кажется, больше не раздражают меня. Даже от певцов рождественских гимнов, исполняющих фальшивую версию «Last Christmas» на углу ее квартала, у меня сжимается горло. Они напоминают мне о ней.

Все напоминает мне о ней.

Нахожу ее привалившейся к стене возле дома, она роется в сумочке в поисках ключей, а из ее рта торчат перчатки. Я узнал ее адрес в тот день, когда она переехала сюда больше года назад…

Я скучал по ней тогда.

Скучаю и сейчас.

Но сначала мне нужно перестать казаться ей настоящим психопатом.

— Грейс.

Она удивленно вскидывает голову, а затем вырывает перчатки изо рта.

— Держись от меня подальше, Джонас. Я предупреждаю тебя….

Опускаю взгляд и вижу протянутый перцовый баллончик.

— Ладно, ладно, — я останавливаюсь в паре метров от нее и поднимаю руки. — Просто посмотри на меня. Это все, чего я хочу… Ты можешь сделать это для меня, Грейс?

— Почему ты такой спокойный? — ее голос звучит подозрительно. — Двадцать минут назад ты вел себя как маньяк.

— Многое может случиться за короткий промежуток времени, — признаю я, залезая в карман брюк, чтобы вытащить зажигалку, которую купил по дороге сюда. Я зажигаю ее и подношу к одному уголку папки, которую все еще держу в руках.

— Джонас…

— Тише, злючка. Я пытаюсь загладить вину за длинный список неправильных решений, и это требует полной самоотдачи.

— Продажа компании моего отца…

— Этого не произойдет, — твердо говорю. — Я уничтожаю документы прямо сейчас.

Мы стоим в тишине, наблюдая, как разгорается яркое и неистовое пламя.

— Откуда ты узнал, что Натан отправил то электронное письмо? — тихо спрашивает она, наконец опуская перцовый баллончик.

Я вижу оранжевое и красное сияние, отражающееся в ее глазах, и еще больше замешательства.

— Грейс, так много всего произошло со мной сегодня вечером, — говорю я ей со вздохом, бросая остатки бумаги и пламя на тротуар. — Мое прошлое, настоящее и будущее буквально выбили из меня все дерьмо, но я придерживаюсь основных моментов, иначе ты снова попытаешься позвонить в психушку. Все, что тебе нужно знать — это то, что я перевожу компанию твоего отца обратно на твое имя. Позвони своим людям. Скажи им, что соглашение о финансовой помощи снова на столе переговоров.

Грейс изумленно смотрит на меня.

— Зачем тебе это делать?

— Потому что за последние два часа я повзрослел на двадцать лет. Я также понял, что ты — лучшее, что у меня когда-либо было, и я бы предпочел не просрать все это… еще раз, — неохотно добавляю я.

— Что насчет Натана?

Я сжимаю челюсти.

— Скоро я с ним разберусь, — повисает пауза. — Он взломал мой аккаунт, чтобы отправить тебе то электронное письмо. Хотел, чтобы деньги от продажи компании твоего отца достались только ему, и мой предложил ему сделку, чтобы это произошло.

— Но он мой брат! Зачем ему так поступать со мной?

Я все еще слышу недоверие, сквозящее в ее словах.

— Послушай, я знаю, ты мне не поверишь, пока у меня не будет доказательств, но мои технические специалисты этим занимаются, — я выпрямляюсь — ну, настолько, насколько это возможно в насквозь промокшем костюме за три тысячи долларов — и засовываю руки в карманы. — Может быть, я выпил слишком много гребаного «Макаллана». Может быть, слишком сильно раскрутился в кресле руководителя и ударился головой о стену, не знаю… но я не сумасшедший, Грейс. Клянусь в этом. Шел по улице с односторонним движением не в ту сторону без тебя, а потом сегодня вечером у меня появились проблески. Проблески той ночи, когда я влюбился в тебя и как ты так упорно пыталась открыть мне глаза на отца, как сильно мои действия в отношении «Паркер энд Фиск» ранили тебя. Проблески последствий этих действий… и того, что я потеряю тебя навсегда, — качаю головой при воспоминании о том, чего еще даже не случилось, но только если я смогу убедить Грейс, что изменился. — Мне так чертовски жаль за то, как я с тобой обошелся.

Я позволяю этим словам повиснуть между нами на мгновение.

Не могу вспомнить, когда в последний раз говорил их.

— То электронное письмо, — говорит она. — Оно уничтожило мою любовь к тебе, сокрушило ее. Оно раздавило меня.

— То электронное письмо, — мрачно добавляю я, — превратило меня в высокомерного и корыстного мудака.

— О, это не из-за письма, — быстро говорит Грейс, и луч света падает на ее лицо. — Ты всегда был высокомерным и корыстным мудаком.

— Я могу измениться.

Повисает пауза.

— Думаю, ты уже это сделал.

Мгновение мы пристально смотрим друг на друга.

— Я так сильно хочу попробовать тебя на вкус прямо сейчас, Грейс Паркер, и наполнить тебя своим сожалением.

Тень улыбки трогает уголки ее губ.

— А как насчет перцового баллончика?

— К черту перцовый баллончик. Я воспользуюсь своим шансом.

Два шага, и она моя. Я прижимаю Грейс к стене и беру ее лицо в ладони.

Она всегда была такой теплой? От нее всегда так вкусно пахло?

— Ты могла позвонить мне, злючка, — бормочу я. — Я провел два года в ожидании обзывательств и оскорблений…

— Не перекладывай вину на меня, Фарли! — говорит она, вспыхивая. — У тебя в офисе тоже был телефон.

— Во всех семи, вообще-то.

Мгновение тишины, и затем мы оба шепчем друг другу: «Ты упрямая задница», как и раньше.

— Я действительно собираюсь поцеловать тебя сейчас… — предупреждаю ее, глядя на идеальную кожу, идеальные губы и эти идеальные глаза, которые снова завлекают меня.

— Что я тебе раньше говорила о приказах? — говорит она, поднимая брови.

— …а потом я последую за тобой в твою квартиру, — продолжаю, игнорируя Грейс. — Но не раньше, чем украдкой взгляну на твою задницу по пути наверх. Только тогда раздену тебя догола и испачкаю каждый сантиметр тебя.

— Джонас…

Но она довольно быстро замолкает, когда я прижимаюсь своими губами к ее.

Джонас

Настоящее

Она ощущается как вода под моими прикосновениями. Мы движемся к источнику — выгибаясь друг к другу, выкрикивая проклятия и имена друг другу в рот, наверстывая тысячу потерянных мгновений.

Сегодня вечером я отпускаю все это.

Я — не сын своего отца.

Я лучший мужчина, чем он когда-либо был.

Мне наплевать, наступит ли завтра Рождество. Я покину «Фарли Индастриз», как только смогу. Сколько себя помню, это заполняло пустоту — смерть моей матери, никакой благодати… И в чем же дело? Я больше не такой пустой.

Грейс собирается взять мир штурмом в качестве нового генерального директора «Паркер энд Фиск», и я хочу быть там, чтобы наблюдать за каждой минутой этого. А еще могу порекомендовать ей отличного секретаря.

— О Боже, Джонас!

Она так близко… Я не могу дождаться, когда почувствую, как Грейс кончает вокруг моего члена, поэтому прижимаю ее еще ближе к стене, чтобы попасть в то сладкое местечко внутри, от чего она потеряет самообладание.

— Кончи для меня, злючка, — выдыхаю я, когда молния пробегает по моему позвоночнику, а перед глазами начинают танцевать звезды. Мать всех оргазмов вот-вот поразит меня.

Мы взрываемся вместе, разрушая плотины, заливая ее киску моей спермой.

— Чертовски люблю Рождество! — восклицаю я, и Грейс растворяется в смехе в моих объятиях.

— Значит ли это, что завтра утром я получу подарок?

— Может быть… при одном условии.

Я выхожу из нее и бросаю Грейс на кровать, прежде чем последовать за ней и устроиться у нее между ног.

— И это..?

Она обвивает руками мою шею, и я чувствую себя связанным с будущим, в котором чертовски счастлив буду оказаться.

— Во всей этой гребаной вселенной безумия нет ни единого шанса, что я когда-нибудь куплю тебе…

— Что? — кричит она, ее голые сиськи трясутся от нетерпения.

— Неважно, какого цвета, или как сильно ты этого хочешь… — снова замолкаю я, на мгновение отвлекшись.

— Джонас, клянусь Богом… Что ты мне никогда не купишь?

Она думает, что я собираюсь сказать «кольцо», но это уже дело решенное.

— Нижнее белье, — отвечаю я, заглушая ее следующий вопрос поцелуем. — Я чертовски ненавижу нижнее белье.

— Все в порядке, — говорит она, отстраняясь. — В любом случае, я предпочитаю быть голой рядом с тобой.

— Я тоже, детка, — бормочу, утыкаясь носом в ее волосы. — Я тоже…

КОНЕЦ