Слова песни с большим жаром вырывались из двадцати двух глоток. Парни, отбивая такт сапогами с коротким голенищем, старались вовсю – получалось не очень складно, но зато громко. Это пулеметчики второй роты 43-го мотоциклетно-стрелкового батальона возвращались в места расквартирования с соревнований по пулевой стрельбе. У всех нас было прекрасное настроение.

Последние шесть недель рота располагалась в небольшом местечке Виттенау в Верхней Силезии. Условия для постоя были хорошими, служба, как говорится, – не бей лежачего, а погода – чудесной.

В тот вечер должна была состояться ротная вечеринка, и подготовка к ней вот уже несколько дней являлась темой номер один в разговорах во всем селе, причем местные жители радовались ее приближению не меньше, чем немецкие солдаты. Действо должно было происходить на постоялом дворе Петцка и предусматривало пение песен, музыку, короткие одноактные пьесы комедийного содержания с небольшим числом действующих лиц, кабаре-спектакли и, само собой, танцы, что не могло не волновать девушек Виттенау. За подготовку праздника, проявляя незаурядные организаторские способности, рьяно взялся унтер-офицер Блюменталь, и каждый готов был поклясться, что вечеринка пройдет на самом высоком уровне.

– Сегодня твой дебют в качестве актера, Эдгар! – подтрунивал над своим соседом Вилли Таперт. – Жаль, что тебя не увидят продюсеры из УФА![6]

– Только и знаете, что зубы скалить. Вот посмотрите – постановка пройдет с большим успехом. Тот, кто увидит меня в роли официанта-убийцы, больше не осмелится выходить ночью на улицу.

– Дружище, смотри, как бы после твоего выступления тебе не пришлось скрываться от людей! – вмешался я в разговор своих приятелей.

Мы трое познакомились на курсах кандидатов в офицеры и стали закадычными друзьями. В роте старались держаться вместе и были, что называется, не разлей вода. Этого настоятельно требовали и сами обстоятельства, поскольку так нам легче удавалось переносить непростое отношение многих унтер-офицеров и фельдфебелей к кандидатам в офицеры.

Позади отделения пулеметчиков на некотором отдалении шествовало командование взвода: лейтенант Никель, обер-фельдфебель Хильски и фельдфебель Хаусман. Сразу стоит отметить, что за Хильски прочно закрепилась слава «пожирателя» кандидатов в офицеры. Он был великолепным командиром, которого отличала уверенность в себе, энергичность, храбрость, граничащая с безрассудством, и строгость, острая как бритва. Если простой солдат допускал какой-либо промах, то ему приходилось несладко, но горе, когда на его месте оказывался кандидат в офицеры. Хильски разделывался с бедолагой так, что даже собака не стала бы грызть оставшиеся от него кости. Но в одном можно было быть уверенным – больше такой проступок он не совершит никогда.

– Разговорчики в строю! – послышался сзади голос обер-фельдфебеля Хильски. – Кто там болтает, словно прачки? А, да это кандидаты в офицеры! Конечно, кто ж еще? Лучше бы спели весьма приличную песню «Ночь темна»!

Мы с ухмылкой переглянулись. Судя по всему, хорошее настроение передалось и Хильски. Песню моряка, повествующую о темной ночи, мы привезли с собой с курсов кандидатов в офицеры, и нам поручили разучить ее с нашими сослуживцами. Теперь она стала визитной карточкой роты.

– Песню запевай! – раздалась команда спереди, и тяжелые пулеметы были одновременно переложены с правого плеча на левое.

– «Но-очь»… три-четыре! – задал тональность Эдгар Зыха, мечтавший стать актером.

– «Ночь темна, небо покрыла мгла…» – подхватили солдаты в колонне.

Колонна с песней вошла в Виттенау и остановилась на сельской площади. Лейтенант Никель распустил нас по местам расквартирования, и я направился к дому, в котором проживало семейство Штайгер. Несмотря на свою бедность, эти люди буквально по глазам угадывали мои желания и стремились их исполнить. Стоило мне войти в большую комнату, как на столе возникло блюдо с домашними пирогами. Поставив в угол пулемет и стянув с себя гимнастерку, я умылся над тазом и принялся их уплетать.

За шесть недель до описываемых событий 13-я танковая дивизия, в состав которой входил наш 43-й мотоциклетно-стрелковый батальон, находилась еще в Бухаресте. Дивизия помогала маршалу Антонеску[7] в подавлении мятежа «Железной гвардии»[8], после чего ее по железной дороге перебросили в Верхнюю Силезию. Мы проследовали через отроги Карпат, венгерский город Пасто и прибыли в Виттенау.

«Интересно, для чего эти передвижения?» – думали мы тогда, но ответа так и не получили.

Ясно было только одно – готовилось что-то очень серьезное. Но тогда мы воспринимали все происходящее с нами как одно большое приключение.

Расположившись в вечерних сумерках возле своих четырехместных палаток, мы затеяли ожесточенный спор. С длинной речью выступил мой водитель мотоцикла Рулл, которого все называли не иначе как Этте.

– Все ваши утверждения – полная чушь, – заявил он. – Поверьте мне, это не что иное, как большие маневры. В противном случае против кого мы должны выступить?

– А ведь Этте прав. У нас все-таки с русскими договор, – поддержал Рулл а старший стрелок Пшибыльский, бывший у меня вторым стрелком и прикрывавший во время езды нашего водителя сзади.

Его говор с головой выдавал в нем выходца из Верхней Силезии.

– Так-то оно так, но если не русские, то тогда кто? – подал голос низкорослый ефрейтор Хеллер.

Мне тоже захотелось высказать свое мнение:

– Насколько можно судить, в последние три дня мы двигались на восток вместе с тремя, а то и четырьмя дивизиями. Даю голову на отсечение, что это не учения.

На некоторое время все замолчали, и я подумал, что будет жалко расставаться со столь гостеприимными жителями Виттенау. Мне вспомнилось, как на марше к нашей роте со всех сторон присоединялись все новые и новые подразделения, объединяясь в гигантскую войсковую колонну.

– Мой родственник из Берлина написал, что в партийном еженедельнике «Рейх» появилась статья Геббельса «Крит – тренировка перед Англией?», – решил я задать тон разговору. – Интересно, что сразу же после выхода весь тираж газеты был конфискован. Похоже, влияние Геббельса заметно снизилось, и в политическом отношении он стал превращаться в карлика!

(Теперь со всей очевидностью можно утверждать, что трюк с тиражом являлся отвлекающим маневром.)

– Нашел чему удивляться, ведь Геббельс, как сейчас принято говорить, действительно является «сморщенным немцем»[9], – заметил Рулл и громко расхохотался.

Рулл относился к разряду людей, которые громче всех смеются над собственными, пусть и не очень удачными, остротами.

– И что из этого следует? – поинтересовался Антон Антек, который ничего не понял из сказанного нами.

– Антек, дружище, как можно быть таким бестолковым? – начал кипятиться Этте Рулл. – Ясно ведь, что Йозька выболтал нечто такое, что составляет государственную тайну.

– Да, но Англия находится все же на западе, а мы маршируем в восточном направлении, – задумчиво произнес Хеллер.

– Хочу напомнить о последних слухах о Кавказе, – попытался я найти разумное объяснение складывающейся ситуации. – Русские, видимо, согласились пропустить нас через свою территорию с тем, чтобы мы смогли добраться до Кавказа, а оттуда направиться в Египет. Роммель[10] же выдвинется нам навстречу!

– Ух ты! Вот это было бы настоящим делом! – воодушевился Рулл. – Так мы смогли бы схватить англичан за горло за пределами их проклятого острова.

Мы, основываясь на бродивших слухах и домыслах, еще некоторое время продолжили обмен различными предположениями, рассматривая возможности, от которых кружилась голова. Наконец все разошлись по своим палаткам, а Этте первым заступил на пост по охране нашего расположения.

На последнее дежурство меня разбудил Хеллер. Я сладко зевнул и несколько раз похлопал себя руками, чтобы немного согреться и размяться. В это время раздался гул моторов, и в небе прямо над нашими головами в предрассветных сумерках поплыли тени самолетов, летевших на восток.

– Ого, куда это они? – удивленно спросил я.

– Видимо, началось что-то серьезное, – предположил Хеллер. – Это уже вторая эскадра, пролетающая над нами.

Через полчаса на востоке послышался грохот. Между тем совсем рассвело, и мы смогли отчетливо различить типы самолетов, возвращавшихся после бомбежки эскадр, – то были «Юнкерсы» Ю-88. Вскоре с запада начали надвигаться тяжелые бомбардировщики Хе-111.

Несмолкаемый гул в небе разбудил всех, и из своих палаток один за другим стали выползать мои товарищи по оружию. Одни с любопытством, другие озабоченно принялись спрашивать о том, что, собственно, произошло. Тем временем на открытом вездеходе командира роты на полную громкость включили радио, и послышался знакомый всем голос:

– …Советский Союз постоянно наращивал свои войска на немецкой восточной границе… и в последние недели перешел к нескрываемым нарушениям государственной границы. Поэтому я принял решение вновь передать судьбу и будущее Германского рейха, а также нашего народа в руки немецких солдат!

– Все молчат, но наверняка подумали одно и то же. Это война с Россией, и она сахаром не будет, – озабоченно покачал головой командир нашего отделения унтер-офицер Рашак.

Теперь горькая и суровая действительность дошла до каждого – на востоке наши товарищи по оружию уже перешли государственную границу. И скоро очередь дойдет до нас. Через час вся наша рота была уже на марше.

«Шшш… бум, шшш… бум!» – разрыв следовал за разрывом. С юга, где за лесом стояла русская батарея, доносились выстрелы орудий. Снаряды со злобным шипением проносились над нашими головами и с адским грохотом беспорядочно вгрызались в мягкую кладбищенскую почву, разнося в клочья ограды и надгробные плиты. В воздухе летал град камней, осколков и комьев земли.

Я скорчился в свежеразвороченной могиле и крепко сжимал в руках свой пулемет MG-34, непроизвольно прижимаясь к земле при каждом разрыве. При этом мой стальной шлем всякий раз ударялся о каску моего второго стрелка, делавшего точно такие же движения мне навстречу. В короткие промежутки между разрывами мы поднимали головы, с побелевшими лицами, не произнося ни слова, смотрели друг на друга. Причем мой взгляд каждый раз почему-то упирался в огромный надгробный камень, испещренный древнееврейскими письменами.

Надо же было такому случиться, что свое боевое крещение мне пришлось принять именно на еврейском кладбище. Судя по всему, моему второму стрелку Антеку приходили в голову аналогичные мысли.

– Я, наверное, стал евреем, и мне суждено лежать на еврейском кладбище, – шептал он.

– Антек, дружище! – попытался я сбросить охватившее меня уныние. – Одно прямое попадание в эту могилу, и сам черт не разберет, кто здесь лежит!

По телу лежавшего рядом с нами старшего стрелка Пшибыльского пробежала дрожь, и было непонятно, то ли он озяб, то ли еще что. Тут совсем близко от нас разорвался снаряд, и меня тоже охватил озноб.

Антек некоторое время настороженно прислушивался, а потом изрек:

– Перестаньте трястись! У русских закончились снаряды!

С этими словами он вскарабкался на край могилы и застыл, словно изваяние.

Действительно, наступила полная тишина. Тогда я взгромоздил свой пулемет на земляной вал, подтянул к нему ящик с боеприпасами и уселся рядом со старшим стрелком.

Из-за надгробных камней, вылезая из воронок и покидая укрытия за остатками кладбищенской ограды, появились наши боевые товарищи из состава 1-го взвода. Для большинства из нас это был час прозрения. Впервые по нас стреляли, и мы в первый раз услышали, как на самом деле завывают пролетающие снаряды и свистят осколки. Это были не холостые патроны и хлопушки, как во время учений. Нет, все оказалось гораздо серьезней, чем мы предполагали. И действительность предстала перед нами во всем своем кровавом обличье.

Стреляные воробьи, прошедшие военную кампанию во Франции и даже Польше, первыми пришли в себя от охватившего всех ужаса.

– Ну что, парни! – заорал унтер-офицер Блюменталь. – Небось полные штаны наложили? Не плачьте, сейчас придет ваша мамка и вас перепеленает!

Напряжение было снято, и со всех сторон послышались шутки. Через несколько минут только воронки от разрывов снарядов и разбитые надгробные камни напоминали о первом огневом крещении, которое мы приняли в России.

– Ну и дыра этот Луцк. И угораздило их послать нас именно на еврейское кладбище! – заявил Антек, который все еще не мог успокоиться.

– Ничего странного в этом нет, – решил я блеснуть своими школьными знаниями. – В Галиции половина городского населения – евреи.

Антек хотел было развить начатую тему, но тут раздался голос командира нашего отделения унтер-офицера Рашака:

– Хватайте свое барахло! Сбор взвода на дороге!

Едва мы покинули территорию кладбища и вышли на дорогу, как появились наши мотоциклы. Быстро загрузив в них оружие и боеприпасы, все расселись по своим местам, и взвод помчался в юго-восточном направлении мимо леса, за которым располагались огневые позиции русской батареи. Мы с подозрением косились на лесные заросли, но все было тихо и солдат противника не видно.

Дороги оказались отвратительными, сменяясь жалкими проселками. Поэтому с большой скоростью наши мотоциклы ехать не могли. Однако нам все же удавалось двигаться повзводно, и в конце концов мы продвинулись достаточно далеко.

– Мне кажется, что мы обогнали русских, – заметил водитель Рулл, огромная фигура которого заметно возвышалась над мотоциклом.

– Да, и сейчас они начнут стрелять нам в задницу, – бросил Антек, непроизвольно оглядываясь и всматриваясь, не появился ли сзади противник.

– Странная эта война, – подхватил я. – Просто дикость какая-то. Впереди лязгают гусеницами наши танки, а позади русские опять занимают оборону. При такой скорости продвижения наши пешкодралы за нами просто не успевают.

Впереди показалось какое-то село, улицы которого были усеяны людьми, приветливо махавшими нам руками.

– Посмотрите-ка на это! – вскричал Рулл. – В Луцке они глядели на нас исподлобья, а здесь приветствуют, как знаменитых киноактеров.

– Может быть, это немцы, которых мы освободили от русских. В этой местности проживает довольно много фольксдойче[11].

Колонна сделала короткую остановку, и к мотоциклам со всех сторон потянулись гражданские лица. Женщины застенчиво хватали солдат за рукава, а некоторые угощали нас молоком и хлебом. Мужчины же, в основном почтенного возраста, протягивали нам куриные яйца. Они безмерно, но не теряя достоинства радовались, когда взамен получали сигареты. К сожалению, братание продлилось недолго – вскоре мы двинулись дальше.

К концу дня на горизонте показался лес. До него оставалось не более тысячи метров, когда на опушке засверкали вспышки и раздались звуки выстрелов.

– Боже! – объятый ужасом, вскричал я. – Смотрите! Ведь это – наша боевая разведывательная дозорная машина! Они подбили ее!

– Всем спешиться! – послышался перекрывающий шум боя энергичный голос нашего ротного гауптмана Кочиуса.

Мы схватили оружие, инвентарь и стремительно выпрыгнули из мотоциклов. Водители развернули машины и помчались в обратную сторону. Воцарилась полнейшая неразбериха, и вновь послышались выстрелы. Судя по звуку, стреляли даже зенитные орудия. В воздухе с визгом проносились снаряды и мины, которые разрывались вокруг нас.

– Рассредоточиться! – закричал ротный. – Первому взводу занять оборону по центру, второму – слева, третьему – справа! Пулеметному отделению – за ними!

Растянувшись в стрелковую цепь, рота стала приближаться к опушке леса. Вскоре вернулась из разведки вторая четырехколесная боевая разведывательная дозорная машина, которая подобрала оставшихся в живых солдат из экипажа первой, разместив их на своем борту. Машина остановилась, с нее спрыгнул молоденький лейтенант и подбежал к гауптману Кочиусу с докладом:

– Опушка леса занята противотанковыми пушками и пехотой. Предположительно с танками.

В этот момент из лесных зарослей выкатилось несколько вражеских танков. Немного проехав, они остановились и открыли огонь.

– Танки! Танки! – послышались со всех сторон тревожные крики.

Все мы испытали настоящий шок, и страшные мысли запульсировали в наших головах. Ведь для большинства из нас это была первая встреча со стальными колоссами, и мы еще не научились справляться с танкобоязнью. Даже самому отчаянному смельчаку необходимо было преодолеть ее хоть раз.

Всех охватила настоящая паника, наши ряды смешались, и большинство из нас обратилось в бегство. Поспешила, делая зигзаги, удалиться и боевая разведывательная дозорная машина (БРДМ), а русские танки открыли по ней бешеный огонь.

– Стоять! Ложись! Стрелять бронебойными боеприпасами! – напрасно кричали наши офицеры.

Их никто не слушал. Страх проник в наши души слишком глубоко, и ничто не могло остановить нас. Мы, спотыкаясь, драпали по пашне. Но тут подъехал открытый вездеход с прицепленной к нему противотанковой пушкой. Орудие быстро отцепили и молниеносно приготовили к стрельбе. Эта картина подействовала на нас как отрезвляющий душ, приведя всех в чувство.

– Вы же не станете удирать от этих движущихся дерьмовых коробок! – нашел, как всегда, нужные слова обер-фельдфебель Хильски.

Мы все как один развернулись и вновь пошли на врага. Наша противотанковая пушка открыла непрерывный огонь и заставила неприятельские танки отойти назад. Однако они продолжали стрелять. Им вторили вражеские противотанковые орудия.

– Роте окопаться! – прозвучал приказ.

Я принялся как сумасшедший орудовать саперной лопаткой. Под обстрелом танков и противотанковых орудий, а также при постоянно усиливавшемся артиллерийском и минометном огне рота постепенно вгрызалась в землю. На поле без движения остался только третий стрелок третьего отделения маленький Протт.

«Такой глубины хватит», – подумал я, положил свой пулемет на укрытие, зафиксировал сошки и прицелился. Совсем рядом с левой стороны от меня пристроился Пшибыльский.

– Сколько у тебя патронов, Антек? – спросил я второго стрелка.

– Два диска.

– Да, не так уж и много. Я установил всего один барабан с бронебойными пулями.

– Это вряд ли поможет.

– Кто знает. Может быть, русские танкисты лопнут от смеха и помрут от этого.

– Заткнись, черт бы тебя побрал! Ты можешь помолчать? – не на шутку разозлился Антек. – Все шутишь, а они нам сейчас задницу разорвут!

– Кажется, они как раз начинают это делать!

На опушке леса стало наблюдаться оживление. Появились фигуры солдат, одетых в униформу землистого цвета, и на нас стала надвигаться плотная цепь пехоты противника. Одновременно неприятель открыл по нас шквальный огонь и заставил спрятаться в окопах.

– Пехоту подпустить поближе! Без моей команды огонь не открывать! Установить прицел на отметку триста! – послышался голос лейтенанта Никеля.

Когда я, повинуясь приказу, устанавливал прицел на своем пулемете, у меня в животе внезапно возникло неприятное ощущение.

– Что с Проттом? – поинтересовался лейтенант Никель.

– Его только оглушило – осколок угодил прямо в каску, – успокоил лейтенанта унтер-офицер Блюменталь.

Тут я обратил внимание на то, что в пятидесяти метрах от меня кто-то коротко помахал мне рукой из своего окопа. Это был мой друг Таперт. Вскоре дал о себе знать и Эдгар Зыха. Я тоже подал им знак.

– Черт бы вас побрал! Не высовываться! – разозлился лейтенант Никель.

– Опять эти кандидаты в офицеры! – прорычал унтер-офицер Рашак.

Между тем русская пехота подходила все ближе и ближе. Уже можно было различить отдельные фигуры людей – офицеров, шагавших впереди своих солдат, комиссаров в их странных кожаных куртках и так называемых мужиков, тесно сбившихся в две одинаково плотные шеренги.

– Приготовиться! – раздалась предварительная команда.

Сердце в моей груди бешено забилось, а когда отсоединял барабан с бронебойными патронами и заряжал ленту с обычными боеприпасами, ладони покрылись липким потом. Я захлопнул крышку и произвел зарядку. Антек же пробежался пальцами по ленте и поправил отдельные патроны, придав им правильное положение.

– Огонь! – скомандовал лейтенант Никель.

Я покрепче прижал приклад пулемета к плечу, установил переднюю опору в нужную позицию, навел прицел и нажал на спусковой крючок. То же самое одновременно проделали и другие семнадцать пулеметчиков роты. К этому добавился огонь взвода тяжелого оружия, который располагался позади нас. Ничто так не пугало русских, как неслыханная скорострельность пулемета MG-34. Они называли его «пила смерти»[12].

Воздействие близко расположенных друг к другу «огненных кос», начавших одновременно молотить по рядам солдат в униформе землистого цвета, было ужасающим и деморализующим. Атака противника немедленно захлебнулась, и пехота залегла. Затем неприятель начал отступать – сначала поодиночке, а потом и группами русские отходили на опушку под защиту лесного массива. Путь туда вскоре оказался усеянным коричневатыми заплатками.

То ли для прикрытия отступавших, то ли для отмщения за понесенные потери из леса вновь выкатилось несколько легких русских танков, которые открыли по нашим позициям беглый огонь. От прямого попадания вражеского снаряда наше противотанковое орудие было уничтожено, но к тому времени нам удалось справиться с танкобоязнью – первые успехи в обороне придали всем мужества. Мы быстро перезарядили свои пулеметы, поставив барабаны с патронами с твердым сердечником, и прицелились.

Постепенно русские танки и очертания леса стали растворяться в вечерних сумерках, и вскоре на поле боя опустилась ночь. Стало совсем темно. Подкрепления мы так и не получили. Вместо этого до нас дошло известие, что русским удалось вернуть себе Луцк. К тому времени у нас насчитывалось уже двое убитых и множество раненых, которым оказывалась медицинская помощь.

«Интересно, что будет дальше?» – подумал я.

Ночь была тревожной – от мысли, что мы практически оказались в окружении, заснуть никто не мог. К тому же со стороны леса постоянно доносился шум моторов и лязганье танковых гусениц. Судя по всему, противник получил подкрепление, и ночные шумы воздействовали на наши нервы удручающе. Тем радостнее был момент, когда ранним утром к нам прибыла батарея легких полевых гаубиц, занявшая огневые позиции позади нас.

Светало, и мы с напряжением ожидали, что приготовил нам этот жуткий лес. И вот началось – появились танки. Было хорошо видно, как артиллерия противника занимает новые огневые позиции. Показалась и пехота. Однако тут, не дожидаясь, пока неприятель завершит построение исходного положения, открыли огонь наши гаубицы. Батарея насчитывала всего четыре орудия, но они стреляли как бешеные. Русские не успели опомниться, как потеряли множество танков и пушек. Это придало нам смелости, и мы, стрелки-мотоциклисты, с пулеметами в руках ринулись в атаку. Когда нам удалось очистить опушку леса от противника, неприятель отошел в лесную чащу. Этим не замедлила воспользоваться наша боевая группа, и мы, широко растянувшись по фронту, устремились на запад по никем не занятой территории. Иваны, конечно, стреляли из пушек нам вслед, но преследовать не решились.

Через два километра мы добрались до наших ремонтных мастерских и заняли круговую оборону. Вскоре пришла радостная весть – русских удалось выбить из Луцка. А потом поступило донесение от нашего передового отряда о том, что иваны, с которыми нам довелось сражаться несколько часов назад, отступили в восточном направлении. Таким образом, больше ничто не препятствовало нашему дальнейшему продвижению.

Это было замечательное и теплое воскресное утро. Ночь рота провела в садах на окраине Ровно. Унтер-офицер Рашак порадовал нас раздобытым где-то большим ящиком с литровыми банками сгущенного молока, и мы с удовольствием принялись его вкушать.

Внезапно послышались крики, топот и какое-то жужжание. Мы с удивлением переглянулись, а потом, дико размахивая руками, сломя голову ринулись прочь. Спасаясь от роя пчел, в бегство обратилась вся рота. Оказалось, что наиболее прожорливые из нас замыслили полакомиться медом и опрокинули пчелиные ульи. Естественно, ограбленные насекомые решили отомстить. Когда потревоженные пчелы успокоились и все вернулись на свои места, виновники выслушали все, что о них думают их пострадавшие от укусов товарищи.

После обеда состоялось полевое богослужение. Все мы приняли в нем активное участие, поскольку ПГП («противогреховные пушки», как назывались военные священники на солдатском жаргоне) обеих конфессий[13] пользовались у нас большим уважением. Между прочим, позднее эти два священника вполне справедливо были награждены Железными крестами[14].

Мы слушали проповедь, живописно расположившись вокруг священников, когда ее прервал прибывший на мотоцикле связной.

– Тревога! По машинам! – кричал он.

Все вскочили, но дивизионный священник остановил нас:

– Минуточку, солдаты! Для короткого молебна всегда есть время!

Мы хором прочитали «Отче наш», получили от священника благословение, бросились к нашим мотоциклам и вскоре уже мчались по улицам Ровно. Миновав город, рота выехала на широкую бетонную магистраль и направилась на восток. Быстрый темп нашего движения говорил о том, что дело действительно срочное.

– Летим как на пожар! – вскричал Рулл, поправляя свои очки от пыли, сбившиеся от напора встречного воздушного потока.

Тем временем колонна свернула с магистрали на грунтовую дорогу и помчалась в южном направлении. Водителям пришлось приложить максимум умений, чтобы объезжать то и дело попадавшиеся ямы и рытвины.

Бешеная гонка продолжалась не менее трех часов, когда на дороге показался офицер-ординарец. Прозвучала команда «Стой!». Не успел офицер передать командиру роты новые указания, как весть о том, что противник большими силами атаковал южный фланг нашего ударного клина, мгновенно разнеслась среди нас. Стало также известно, что при этом пехотный полк понес немалые потери и был смят. Нашей роте предписывалось заткнуть образовавшуюся брешь как можно скорее.

Через пару километров показалась какая-то деревня и послышалась команда:

– Спешиться! Вытянуться в пехотную цепь!

Приказ был исполнен четко, как на учениях. Мотоциклы уехали, и стали слышны винтовочные выстрелы, а также стрекот русских пулеметов «Максим». К ним добавлялись резкие хлопки стрелявшей неприятельской 76-мм дивизионной пушки, но, может быть, это были и танки.

Наш взвод подошел к окраине деревни, и лейтенант Никель направился в нее по деревенской улице в сопровождении отделения Блюменталя, в то время как наше отделение под командованием унтер-офицера Рашака стало медленно продвигаться через дворы и огороды. Я сквозь зубы тихо матерился, поскольку перелезать с громоздким пулеметом через заборы и ограды было чертовски тяжело. Подобное «скалолазание» нас здорово задерживало, и вскоре отделение Блюменталя скрылось из виду. За одним из домов мы обнаружили несколько раненых товарищей из состава пехотного полка, которые без сил лежали на земле.

– Ну и пришлось нам побегать, ребята, – задыхаясь, проговорил старший ефрейтор с ранением легкого. – Русские задали нам настоящего перцу.

– А танки у них были? – поинтересовался Рашак.

– Да, и много. К счастью, они не смогли переправиться через речку.

– Вставайте! Чего расселись? Надо двигаться дальше! – крикнул нам Рашак.

Отделение двинулось вперед.

– На твоем месте при ранении в легкое я бы воздержался от курения, – на всякий случай предупредил старшего ефрейтора Рашак.

Мы продолжили продираться через лабиринты приусадебных садов. Между тем стрельба усилилась – звуки быстрых очередей MG-34 становились все слышнее. Судя по всему, Блюменталь уже вступил в бой. Тут, на бегу дико размахивая руками, прямо на нас выскочил лейтенант Никель и закричал:

– Где вас черти носят? Там ваши товарищи истекают кровью, а вы шляетесь невесть где! Унтер-офицер Блюменталь погиб!

Только тогда я увидел, что по щекам лейтенанта бегут слезы. Все знали, что они были близкими друзьями, да и мы любили его.

Несмотря на огонь неприятеля, наше отделение без всяких дальнейших приказаний устремилось на врага. Словно во сне мы видели, как по обе стороны от нас задвигались фигуры в серой униформе, изготавливаясь к атаке.

Послышалось громкое «Ура!», мы тоже закричали и бросились неприятелю навстречу, стреляя с бедра. Все происходило как в тумане – на наших глазах русские стали вылезать из своих окопов и бросаться наутек, падая, сраженные нашими ружейными выстрелами и пулеметными очередями. Некоторые попытались утащить с собой пулемет «Максим» на колесах, но когда один из них упал прямо на пулемет, то остальные, бросив оружие, кинулись прочь. Однако сильный ружейный огонь противника не ослабевал.

«Откуда они стреляют?» – удивился я и тут же понял – с верхушек деревьев. Тогда мы с другим пулеметчиком нашего отделения Хоманом бросились на землю и принялись строчить по кронам. Вскоре выстрелы противника прекратились.

Но тут с другого берега реки открыла огонь танковая пушка, и ее снаряд угодил в ближайший дом. Внезапно раздались выстрелы и нашей противотанковой пушки. Не успел я подумать о том, что ей удалось подойти неожиданно быстро, как ее меткий выстрел поразил вражеский танк, и его объяло пламя.

Он продолжал гореть и два часа спустя, когда мы заняли окопы русских, которые создали здесь свой плацдарм. Темнело. В отблесках пламени горевшего танка можно было видеть действия противника, окапывавшегося по другую сторону реки. Однако в этом им сильно мешал наш беспокоящий огонь.

Ночь была отвратительной, ведь нам пришлось провести ее на речном берегу в окопах вместе с убитыми русскими. Позади нас полыхали отдельные деревенские дома, создавая впечатление, что мы окружены призраками. Вдобавок пошел дождь, который лил не переставая. В общем, было не до сна.

На рассвете на надувных лодках приплыли солдаты пехотного полка и под прикрытием нашего огня переправились через реку. Они с ходу опрокинули русских, а мы отошли в деревню.

Однако уже вечером нам пришлось покинуть деревню и в нескольких километрах восточнее ее отрыть позиции на передних скатах, чтобы обеспечить фланги нашей ударной группы, голова которой находилась возле линии Сталина[15].

– Дружище! Сколько еще продлится эта непрерывная езда? – в сердцах крикнул я своему водителю. – Целую неделю мы топтались на одном месте, а теперь, по-видимому, нам предстоит выиграть войну за один день!

Ефрейтор Рулл повернул ко мне залепленную грязью голову, выплюнул пыль, скопившуюся у него во рту, и ухмыльнулся. Его белые зубы блеснули на фоне потемневшего лица.

– Ты развалился в коляске, словно принцесса на горошине. Небось мозоль на заднице натер? – заметил он.

– Тебе хорошо рассуждать, Этте, – пожаловался я. – Вы, водители, восседаете в мягком мотоциклетном седле, как в бабушкином кресле, а моя коляска забита барахлом до отказа. Естественно, что я отбил себе все, что можно. Надо сказать, чтобы вечером санитар наложил пластырь на мою задницу.

– Надо же, у нашего кандидата в офицеры зад стал как у павиана. Послушай, а может, у тебя геморрой? – заметил сидевший сзади водителя второй стрелок Антек.

– Геморрой? – переспросил слабо разбирающийся в медицине Рулл. – Это что-то съедобное?

– Мысли Этте, как всегда, заняты жратвой, – хмыкнул я.

– С продовольственным обеспечением творится что-то невообразимое! Три ломтика сухих ржаных хлебцев на весь день! – посетовал Рулл, отличавшийся исполинским телосложением и весивший около двух центнеров. – Мой желудок сморщился, словно чернослив.

– Смотри, как бы у тебя голова не сморщилась и ее не выставили напоказ на ярмарке, – бросил Антек.

– Оставь фантазии «сморщенному немцу»! – огрызнулся Этте. – В Верхней Силезии, разлюбезный мой Антон, я и со сморщенной головой буду выглядеть писаным красавцем.

– Вам хорошо трепаться, сидя в мягких седлах, – в сердцах заметил я, упершись в запасное колесо и с ожесточением уставившись на дорогу.

Впереди нас ехал мотоцикл командира отделения, сзади – мотоцикл со вторым пулеметом, а позади него следовал четвертый и последний мотоцикл командира нашей группы, составлявшей половину отделения. В тот день отделение унтер-офицера Рашака являлось головным в колонне батальона. Правда, это не совсем соответствовало действительности, так как далеко впереди шли еще две боевые разведывательные дозорные машины. В целом же между Ровно и Житомиром в восточном направлении продвигалась целая танковая группа Клейста с задачей выйти к Киеву.

Внезапно первый мотоцикл остановился, затормозили и остальные.

– Боевые разведывательные дозорные машины возвращаются! Впереди что-то происходит! – закричал унтер-офицер Рашак.

Тут на огромной скорости примчались обе восьмиколесные машины и остановились возле начальника колонны, доложив, что впереди около большого населенного пункта обнаружены крупные силы противника с танками.

– Продвигаться на максимальной скорости! Не теряя темпа, смять неприятеля и взять населенный пункт! Бронебойщики – вперед! – последовал новый приказ.

Когда две противотанковые пушки, прицепленные к открытым вездеходам, присоединились к головному взводу, события начали набирать обороты. Большая скорость продвижения привела к появлению гигантского пылевого облака, и если противник нас и обнаружил, то определить, какие силы на него надвигались, он не мог.

Я установил свой пулемет на подвижную опору в носовой части коляски, чтобы вести огонь непосредственно с мотоцикла, а БРДМ выехали на поле и стали сопровождать наш авангард. Показались первые дома. Не снижая скорости, мы устремились к ним. Теперь все зависело от эффекта внезапности.

Какая-то женщина, видимо приняв нас сначала за своих, от удивления всплеснула руками. Тут из дома вышли два солдата и, увидев нас, от испуга бросились было наутек, но потом остановились и подняли руки. Следовавшие за нами подразделения наверняка определили их куда следует. Пока не прозвучало ни единого выстрела. Затем между домами показался проем, а потом начался собственно сам населенный пункт. В нем действительно маршировала большая группа русских солдат, по-видимому новобранцев, занимавшаяся строевой подготовкой.

– Раз-два! Раз-два! – громко считал русский сержант, пытаясь заставить колонну идти в ногу.

Однако стоило нам промчаться мимо них, как послушно шагавшая группа в мгновение ока превратилась в стадо диких баранов. Объятые ужасом, они бросились прямо под колеса остановившихся БРДМ и подняли руки. Для них война закончилась, так и не начавшись.

Но задерживаться было нельзя, и мы двинулись дальше. Перед нами открылась большая площадь с традиционной для русских населенных пунктов статуей Ленина. Тут раздались первые выстрелы – в одном из домов занял позицию расчет пулемета «Максим».

– Возьмите его на себя! – скомандовал Рашак экипажу нашего мотоцикла.

Рулл выехал из колонны и нажал на тормоз. Едва мотоцикл остановился, я уселся поудобнее, прицелился и нажал на спусковой крючок. Очередью вражеский пулемет отшвырнуло в сторону, и мы бросились вслед за нашей группой.

– Догоняй! – крикнул я Руллу.

Проезжая по улице, мы видели, как солдаты, одетые в серую униформу, стали исчезать за домами. Возможно, они хотели выйти из населенного пункта и собраться в зарослях кустарника за его пределами. Но это у них вряд ли получилось бы, так как следовавшие за нами роты перед ним разделились и двинулись по двум направлениям, чтобы взять его в клещи. Получалось, что иваны поспешали прямо к ним в руки.

Вскоре мы достигли последних домов, в нескольких сотнях метров от которых стояло два танка. Они немедленно открыли огонь по БРДМ, появившимся вместе с нами в проемах между зданиями. Тут подоспели наши противотанковые пушки. Их расчеты действовали чертовски быстро – орудия были молниеносно сняты с передка, развернуты и приготовлены к стрельбе.

Прозвучал выстрел, за ним последовал второй, и один из танков задымился. Его экипаж начал выбираться наружу, а другой танк быстро стал уходить в сторону ручья.

– Отделение! Спешиться! Очистить поле до ручья! – поступил приказ.

Унтер-офицер Рашак развернул отделение в цепь, и мы стали приближаться к подбитому танку. Я прошел мимо убитого русского, завернул вместе со своим командиром за танк, и тут внезапно началась дикая пальба.

– Осторожно! Под танком кто-то лежит! – крикнул один из солдат нашего отделения, находившегося еще по другую сторону дымящейся машины.

Быстро направив дуло пулемета вниз, я попытался выпустить очередь под днище танка. Однако из этого ничего не вышло – мы стояли слишком близко. Тут что-то сильно ударило меня по ноге. Ощущение было такое, как будто били молотком. Я упал.

«Проклятье! Иваны ранили меня в ногу!» – пронеслась мысль.

Меня охватила ярость, и я, уже лежа на земле, направил пулемет под танк, а затем выпустил длинную очередь в том направлении, где заметил дульные вспышки. Это, похоже, подействовало – стрельба прекратилась.

Тогда, опираясь на пулемет, я со стоном поднялся и увидел на сапоге два отверстия – судя по всему, пуля прошла навылет, но кровь из голенища едва сочилась. Заметив это, Рашак подозвал проходивший мимо открытый вездеход, а затем помог мне в него взгромоздиться. Уже лежа в машине, отвозившей меня на перевязочный пункт, я наблюдал, как мое отделение спускалось к ручью.

«Дорогие мама и папа!

Из житомирского госпиталя я уже написал вам о своем ранении и о том, что произошло со мной до этого. Остается только надеяться, что мое письмо дошло до вас и избавило от ненужных забот в эти насыщенные событиями недели.

Теперь мне захотелось рассказать о пережитом мною после ранения. Его я воспринял не так спокойно, как могло показаться. Почему-то принято считать, что при возвращении в строй после лечения с солдатом уже ничего не может произойти. Как бы не так! Совсем наоборот! Получив ранение, я впервые оказался в положении, когда не на шутку испугался.

Изложу все по порядку. После того как меня ранили, мы переночевали в том же населенном пункте, который только что взяли. Я впервые за долгое время спал на удобных носилках, приняв изрядную порцию снотворного – меня и еще одного раненого навестил фельдфебель из пятой роты и угостил вином. На другой день нас перегрузили в санитарную машину и отправили в обоз. Нашим войскам пришлось сражаться в окружении, так как русским удалось создать новую оборонительную линию в нашем тылу и занять ее крупными силами. Несколько дней сквозь них не могла проскочить даже мышь. С ума можно сойти от такой войны!

Несмотря на ужасную качку, я проспал до обеда как убитый – сказался длительный недосып. Однако пробуждение оказалось не из приятных.

Параллельно автостраде, по которой мы двигались, выехали два танковых взвода, русских конечно, и принялись плеваться своими снарядами по нашему обозу. Когда ты лежишь в поле под огнем артиллерии противника, это не очень приятно, но там, по крайней мере, можно найти укрытие. И даже если оно совсем крошечное, все равно чувствуешь себя защищенным – ты думаешь, что снаряд в тебя не попадет. Другое дело – находиться запертым в клетке и не иметь возможности выбраться наружу и убежать. Ведь захлопывающиеся двери в санитарной машине изнутри открыть невозможно. Вы можете только представить, что чувствует запертый там раненый солдат, глядя через узенькое окошко кузова на стреляющий из всех орудий танковый взвод и ложащиеся рядом разрывы снарядов. Это было уже слишком!

Прямо в грузовик позади нас угодил вражеский снаряд, и осколки пробили стенки нашего санитарного автомобиля. Тем временем санитары залегли в придорожной канаве, в страхе позабыв обо всем. Им и в голову не пришло нас выпустить. Слава богу, что вскоре подоспели наши танки и открыли по русским огонь, заставив убраться восвояси.

После этого санитарную машину под завязку загрузили тяжелоранеными, и мы направились на дивизионный медицинский пункт, развернутый неподалеку от Житомира, недавно взятый нами внезапным ударом. Там мне стало гораздо лучше. Население, среди которого было немало фольксдойче, снабдило нас в большом количестве куриными яйцами и молоком. Поскольку мне разрешалось сидеть, то меня назначили учетчиком. Естественно, я не забыл про себя, припрятав минимум пятнадцать яиц.

Вечером нас перевели в новый дивизионный медицинский пункт уже в самом Житомире. Здесь меня поместили вместе с двадцатью двумя ранеными товарищами в комнате ужасного вида кирпичного дома. Матрацы были набиты тонкой древесной стружкой и лежали прямо на полу. Единственным развлечением являлись обеды, а наше настроение служило мерилом качества их приготовления. Имелся и граммофон, на котором мы постоянно крутили пластинку с мировым шлягером и столь любимой мною песней «Материк». Правда, через десять дней она мне настолько осточертела, что я уже едва переносил ее.

Именно столько времени мы провели в Житомире. А потом нас погрузили на грузовики и отправили в глубокий тыл – к тому времени вся территория за спиной наших войск была очищена от частей противника. На санитарном поезде мы прибыли в Люблин. Собственно, он направлялся в Бреслау[16], но поскольку мои раны уже стали подживать, то мне разрешили выйти в Люблине и здесь дожидаться окончательного выздоровления. По правилам, если раненый пребывал в госпитале более трех недель, то его направляли в запасную воинскую часть, а этого я не хотел допустить ни в коем случае.

Вчера мне впервые разрешили выйти в город, и в кинотеатре я посмотрел «Вохеншау»[17]. Если вы видели этот выпуск, то получили лишь слабое представление о неприятеле, его методах ведения боя и о наших успехах. Русские, бесспорно, являются самым упорным противником, с которым нам, немцам, до сих пор приходилось сталкиваться. Поэтому на фронте на счету каждый солдат, и я рад, что мне выпала честь, пусть в качестве маленького винтика, вновь участвовать в судьбоносной борьбе немецкого народа.

Будьте там, на родине, сильными. И если, возможно, все пойдет не так быстро, как бы хотелось, все равно русских мы победим.

С наилучшими пожеланиями,

ваш Гельмут».

Унтер-офицер Пфайфер рывком открыл дверь в нашу избу и с порога заорал:

– Марш на улицу, недоноски! Сегодня вам придется потрудиться, чтобы заслужить свои ржаные хлебцы!

На некоторое время в душном помещении воцарилась суматоха, как в муравейнике, а потом отделение с оружием выскочило на улицу. Командир отделения поманил к себе пулеметчиков, командиров обеих групп, в каждую из которых входило по три мотоциклетных расчета, и принялся водить былинкой по своей потрепанной карте. Это была трофейная русская карта с надписями на кириллице. Пфайфер что-то искал на ней, но явно не мог найти.

– Где же это проклятое село? – наконец в ярости вскричал он.

– А где оно должно располагаться?

Тут ефрейтор Винклер ткнул пальцем в карту:

– Похоже, это то, что мы ищем. Однако далековато – целых пятьдесят километров!

– Какими силами располагает боевая группа? – поинтересовался Таперт.

– О какой боевой группе ты мелешь? У тебя мозги размякли? – раздраженно рявкнул Пфайфер. – Нам предстоит произвести там разведку!

– Вот те раз! – посетовал я. – Видимо, нашему отделению придется завоевывать Россию в одиночку.

– Что? Снова в штаны наложили? – кичливо, но на сей раз не слишком заносчиво съязвил Пфайфер. – Лучше пометьте себе маршрут на случай, если какой-либо мотоцикл заглохнет.

Мы с трудом записали названия сел, лежавших на пути к нашей цели, и через полчаса были уже в пути. Первые две деревни наш отряд проследовал, не останавливаясь, поскольку было известно, что противника в них нет. Мы ехали по проселочной дороге довольно медленно, но от поднявшейся из-под колес пыли нечем было дышать. Вдобавок нещадно палило солнце, усиливая наши мучения. Поэтому время от времени нам приходилось делать длительные остановки, чтобы дать пыли осесть и сориентироваться.

Наступил полдень, а мы все еще следовали вдоль бескрайнего поля с подсолнечником, вымахавшим в человеческий рост и закрывавшим обзор. Становилось довольно жутко, поскольку в таких зарослях могла спрятаться не одна дивизия. Однако все было тихо.

Наконец головной мотоцикл достиг края поля с подсолнечником и остановился – впереди в нескольких сотнях метров просматривались избы какого-то небольшого села. Пфайфер достал свой бинокль и долго всматривался в него, изучая один дом за другим.

– Никакого движения, – через некоторое время изрек он. – Будем надеяться, что иваны не подстроили нам ловушку в этом захолустье. Поехали дальше.

– А не стоит ли нам применить старый гусарский трюк? – предложил Винклер.

– Что еще за трюк? – хмуро уточнил Пфайфер, пребывавший в дурном расположении духа, поскольку задание ему нравилось все меньше и меньше.

– Когда гусары во время разведывательного рейда предполагали, что неприятель приготовил западню, то высылали вперед одиночного всадника, который медленно приближался к подозрительному объекту. Остальные же находились в готовности прикрыть его огнем. Непосредственно перед целью всадник останавливался, коротко наблюдал и внезапно на полном скаку бросался назад.

– И в чем здесь изюминка?

– Неужели непонятно? Если неприятель действительно устраивал ловушку, то при таком маневре дозорного начинал думать, что обнаружен, и открывал огонь.

– Гм, в этом что-то есть! – одобрительно буркнул Пфайфер. – Но кто пойдет?

– Предоставьте это мне, – усмехнулся Винклер. – Только попрошу обеспечить надежное огневое прикрытие.

Мы с Тапертом заняли с пулеметами огневые позиции справа и слева от дороги, и Винклер, ссадив заднего седока Мака, вместе со своим водителем поехал к селу. Мотоцикл медленно приблизился к домам и метрах в двухстах от первого из них притормозил. Нам хорошо было видно, как Винклер поднес к глазам бинокль. Внезапно водитель прямо с места развернул свою машину так, что коляска подпрыгнула, и с огромной скоростью помчался прочь. Однако в селе никакого движения не последовало. Тогда мотоцикл снова развернулся, быстро въехал в деревню и исчез за домами. Но все было по-прежнему тихо.

Мы расселись по мотоциклам и направились к деревне, где на небольшой площади стояла неизменная для русских населенных пунктов гипсовая статуя Ленина. Здесь отделение остановилось, чтобы сгруппироваться.

– И как вам мой маневр? – поинтересовался Винклер, явно напрашиваясь на похвалу. – Не правда ли, здорово получилось?

– Да, здорово, правда, при условии отсутствия противника, – холодно отозвался Пфайфер, но потом смягчился и добавил: – Однако стоит признать, что гусарский метод действительно хорош. Думаю, что ничего плохого не случится, если при случае мы станем его использовать и в будущем.

Такое заявление, прозвучавшее из его уст, являлось настоящей похвалой.

В это время Антек, постоянно занимавшийся поисками съестного, открыл люк погреба, вырытого прямо в земле. Внезапно он отпрянул назад и сорвал с плеча свой карабин. Из погреба показалась чье-то помятое бородатое лицо.

– Никст зольдат, – с жалким подобием улыбки на ломаном немецком испуганно проблеял вылезший на божий свет с поднятыми руками крестьянин.

Антек попытался заговорить с ним по-русски, на котором бородач, по всей видимости, говорил лучше, чем на немецком. Украинец затряс головой, указал рукой вниз, а затем на цепь холмов, непрерывно что-то лопоча. Тем временем из погреба показались другие люди. Это были женщины и совсем молоденькие девушки, которые с любопытством уставились на нас.

– Похоже, под землей расположилась целая семейка, – удивленно заметил Таперт.

– Какие прелестные юные создания, – подметил Мак.

– Этот человек является другом немцев, – обратился к Пфайферу Антек. – Он уверяет, что в деревне только гражданские, а русские ушли за холмы еще рано утром.

– Именно там и должно находиться искомое нами село, – наморщил лоб Пфайфер.

Он помолчал немного и добавил:

– Как говорится, доверяй, но проверяй. Нольте! Осмотри подвал! Нет ли там солдат? Вайзе и Таперт! Обшарьте дома!

Солдаты повиновались, а когда Нольте, миновав женщин, начал спускаться по лестнице в подвал, Мак неожиданно вызвался ему помочь:

– Пойду-ка я с ним, мало ли что.

– Ты останешься здесь! Только и знаешь, что хвост перед девицами распускать!

Мак пожал плечами, но не упустил случая и подмигнул девушкам, которые дружно захихикали. Через пару минут выяснилось, что крестьянин сказал правду, и Антек угостил его сигаретой. Тот, не теряя достоинства, принял подарок с большой радостью. Вскоре наша разведывательная группа отправилась дальше.

Мы не проехали и нескольких сотен метров, как вновь начались бескрайние поля с подсолнечником, чьи стебли упрямо тянулись к небу. Командир отделения приказал остановиться и принялся совещаться с Винклером, который яростно ему возражал. Наконец Пфайфер раздраженно оборвал диспут и резко произнес:

– Ерунда все это! Сделаем так, как я сказал. Мотоциклы оставим здесь, а сами, держась левее, на холмы пойдем пешком. Оттуда это захолустье должно хорошо просматриваться. Вот мы и посмотрим, где находятся русские. Есть вопросы?

– Что нам делать, если на дороге появятся русские? – спросил Рулл.

– В зависимости от обстановки это будет решать Фогт, – возложил на обер-ефрейтора ответственность за оставляемые мотоциклы и водителей Пфайфер.

Фогт нерадостно посмотрел на нас, проглотил подступивший к горлу комок и решительно скомандовал:

– Развернуть мотоциклы! Обеспечить круговую охрану! Разведывательная группа взяла оружие и гуськом последовала за командиром отделения в заросли подсолнечника. Перед тем как углубиться в поле, Винклер обернулся и грозно проговорил, обращаясь к Фогту:

– Берегись, если мы вернемся, а вы тут дров наломаете!

Продвигаться вперед пришлось как в первобытном лесу, и если бы не солнце, то отряд потерял бы ориентировку. Подсолнухи вымахали выше человеческого роста и, несмотря на то что росли они не так уж и плотно, идти в них скоро стало чрезвычайно трудно. Пфайфер шел впереди и при необходимости ломал своими короткими, но сильными ногами стволы гигантских растений, попадавшихся на его пути. Впереди то и дело слышался треск и шуршание падающих подсолнухов.

Я перебросил переносной ремень пулемета через плечо и придерживал его обеими руками, прижав приклад к правому боку. В таком положении он всегда был готов к стрельбе, хотя на это уходило много сил. Позади меня шагали Антек и Мак, затем следовал второй пулеметный расчет, а замыкающим шел Винклер.

Прошло не более десяти минут, когда Пфайфер объявил короткий привал, и каждый из нас присел на землю там, где стоял. Я положил пулемет и растер затекшую шею, которая начала причинять мне чувствительную боль. Кругом стояла удивительная тишина, нарушаемая только жужжанием насекомых – подсолнухи поглощали почти все звуки. Не успели мы выкурить по сигарете, как командир разведывательной группы скомандовал:

– Приготовиться к движению!

Мы построились, и Пфайфер добавил:

– Скоро достигнем вершины. Будьте внимательны! Группа двинулась дальше в прежнем порядке, и я, уставившись на ствол пулемета, сконцентрировался на том, чтобы не зацепиться им за растения.

Дальнейшие события явились для нас полной неожиданностью – Пфайфер внезапно остановился и издал сдавленный возглас удивления. Не ожидая такого, я наткнулся на него. От этого командир отделения непроизвольно сделал еще один шаг вперед. Я тоже, так как сзади меня толкнул Антек. В следующее мгновение мы оказались на открытом месте, выйдя на полевую дорогу, и остолбенели от увиденного.

Слева и справа от нас находилось множество русских солдат. Кто-то из них лежал на спине, а кто-то на боку. Одни спали, другие курили, третьи перекусывали. Свои винтовки они составили в пирамиды. Все это я зафиксировал в одно мгновение и чисто автоматически повернул вниз флажок предохранителя пулемета. Как бесконечно долго порой длятся секунды! В течение всего лишь одной из них можно прокрутить в голове прошедшие события, составить и отвергнуть планы на будущее, а также отважиться на что-то очень важное. Главное, что при этом есть только одно правильное решение!

Пфайфер тоже успел оценить обстановку, и мы оба одновременно крикнули: «Назад!»

Я нажал на спусковой крючок своего пулемета и дал короткую очередь сначала в левую сторону, а потом, продолжая стрелять, повернулся в правую. После этого мне ничего не оставалось, как ринуться в поле с подсолнухами и бежать вслед за своим отделением.

Миг оцепенения у русских, похоже, затянулся, но потом послышался рокот отдаваемых приказов, и раздались хлопки одиночных выстрелов. Я старался бежать изо всех сил, насколько это позволяли подсолнухи, перекладывая пулемет то в левую, то в правую руку. Впереди различался топот и тяжелое дыхание моих товарищей, а также треск ломавшихся стеблей. Однако вскоре точно такие же звуки появились и сзади. Слава богу, что они были достаточно далеко. Тяжелый пулемет оттягивал мне руки, и дыхание начало сбиваться.

«Боже, как еще далеко до оставленных нами мотоциклов!» – невольно мысленно воскликнул я.

Мне стало казаться, что расстояние до них увеличилось, особенно после того как споткнулся о ящик с боеприпасами, который, видимо, уронил мой второй стрелок.

Тогда меня стала преследовать мысль о том, что и мне стоит бросить пулемет. Хорошо, что в этот момент из зарослей подсолнухов появилась голова Мака.

– Ты чего отстаешь, дружище? Давай сюда свою тарахтелку! Я подсоблю! – с этими словами Мак схватил пулемет за ствол, а я – за приклад. Стало гораздо легче.

«Бравый Мак, никогда тебе этого не забуду», – подумал я, собирая в кулак все свое мужество и последние силы.

Это сделать было настоятельно необходимо, так как треск и топот, а также крики и стрельба по широкому фронту становились все ближе и ближе. Сзади неприятно щелкали выстрелы, а над головами свистели пули. Наконец впереди послышался шум моторов – мотоциклы должны были быть совсем близко. Подъехала одна машина, за ней другая.

«Они же без нас не уедут!» – забилась мысль в голове, придав новые силы.

И вот мы на дороге. Я увидел, как за поворотом скрылись два мотоцикла, а в тридцати метрах от меня набирал скорость третий мотоцикл с Пфайфером и Пшибыльским. Стоял на месте только бравый Рулл. Заметив нас с Маком, он стал приближаться. При этом от страха крупные капли пота стекали по его покрытому пылью лицу, оставляя глубокие борозды, а сам он издавал какие-то нечленораздельные звуки. Я с пулеметом нырнул в коляску, Мак прыгнул на заднее сиденье, сильный мотор взревел, и мотоцикл рванул с места, унося нас прочь.

В тот же самый миг из подсолнухов вынырнули серые фигуры солдат, которые открыли ураганный огонь. Рулл буквально лег на руль, Мак на него, а я постарался максимально съежиться в коляске.

«Пэнг», «пэнг» – с таким звуком впиявливались пули в коляску, но ее большая загруженность багажом служила от них хорошей защитой. Тут послышался мягкий всплеск, и Мак застонал. Тогда на повороте Рулл резко повернул мотоцикл влево, и мы оказались в безопасной зоне, продолжая мчаться на максимальной скорости.

Мак закачался, и я, вытянувшись в коляске, крепко обхватил его руками, не давая упасть. Так мы и мчались еще минут пять, пока не въехали в уже знакомое село, где возле гипсовой статуи Ленина нас поджидали другие экипажи мотоциклов.

Рулл затормозил, подняв в воздух тучу пыли. Когда мы сняли Мака с заднего сиденья, он был уже мертв.

Мотоциклы разведгруппы Пфайфера заехали на противоположный склон холма, и мы заняли круговую оборону. Сам командир отделения стоял метрах в пятидесяти от нас на вершине песчаного холма и, приложив к глазам бинокль, внимательно всматривался в бескрайние дали украинского ландшафта.

– Скоро должен показаться Днепр! – крикнул мне Вилли Таперт.

– Пожалуй, ты прав. Вчера наши войска вновь продвинулись на приличное расстояние в восточном направлении, и река действительно должна находиться где-то поблизости.

– Черт! – жалобно воскликнул Пшибыльский. – Днепр очень широкий, а я не умею плавать.

– Не бойся! Ты можешь оставаться сидеть на своем мотоцикле, – поддразнил его Этте Рулл. – Мы смонтируем обратный клапан на выхлопной трубе, как на танках, оборудованных для подводного вождения, и поедем прямо по реке.

– А как же я буду дышать?

– Придется задержать дыхание!

Общий треп внезапно оборвался – послышался звук, как будто кто-то полоскал горло, превратившийся в страшный вой, и метрах в двухстах позади нас разорвался снаряд. Мы на своих мотоциклах непроизвольно съежились, и тут прибежал Пфайфер.

– Проклятье! – выругался Винклер. – Он прилетел с тыла! Неужели русские обошли нас, или это стреляла наша артиллерия?

Не успел прибежавший унтер-офицер перевести дыхание, как вновь послышался тот же ужасный звук, и снаряд разорвался как раз в том месте, где он стоял несколько секунд тому назад.

– Рассредоточиться! – закричал Пфайфер. – Они взяли нас в артиллерийскую вилку и сейчас накроют!

Буквально через секунду склон опустел, и только облако пыли указывало на то место, где недавно располагалась наша разведгруппа.

Через час мы достигли цели нашей разведки – гряды холмов, у подножия которых Пфайфер приказал спешиться.

– Я медленно поеду наверх, а пулеметчики будут в пешем порядке сопровождать меня справа и слева от дороги.

– Он так ничему и не научился, – буркнул Таперт. – Опять это ребячество. Впору соску давать.

Мы сняли пулеметы с колясок и пошли. Таперт шел слева, а я справа метрах в десяти впереди, придерживаясь придорожной канавы. Наши вторые и третьи стрелки следовали за нами, соблюдая положенную дистанцию. Остальные три мотоциклетных расчета во главе с Винклером Пфайфер оставил у подножия.

Полуденное солнце нещадно палило, и вскоре пот ручьями заструился по нашим лицам, а сами мы вспотели как в бане. Я сдвинул каску на затылок и в сердцах подумал: «Этот Пфайфер просто издевается над нами».

Путь на вершину холма оказался намного длиннее, чем казалось снизу. Наконец, похоже, и Пфайфер потерял терпение. Он приказал своему водителю дать газу и вскоре оторвался от нас сначала на сто, а затем и на двести метров.

Внезапно Фогт круто развернул мотоцикл, едва его не опрокинув, и на максимальной скорости помчался назад. Мы с Тапертом немедленно остановились, поджидая, когда Пфайфер поравняется с нами. Но он, похоже, совсем свихнулся – мотоцикл, не снижая скорости, пролетел мимо нас.

– БРДМ! – услышали мы его крик.

Страх охватил меня, и я пустился наутек, насколько хватало сил. Тяжелый пулемет оттягивал руки, а намокшая от пота униформа, сумка, пистолет, коробка для пулеметной ленты, вещмешок, лопатка и фляга, болтавшиеся на ремне, сковывали движения. Но я несся под уклон словно Нурми^[18]. Передо мной бежал Антек, побросавший свои диски с патронами, а впереди него улепетывал долговязый Вайнерт, недавно прибывший в наше отделение. Тут через дорогу, едва держась на ногах, перебежал Вилли Таперт. Его глаза налились кровью.

– Я больше не могу, – выдавил он и рухнул в канаву впереди меня.

Я тоже остановился. Меня качало, а кровь гулко стучала в ушах.

– Мне тоже невмоготу, – в отчаянии проговорил я. – Пропади все пропадом!

С этими словами я лег рядом с Тапертом в канаву головой в сторону вершины, и мы изготовили пулемет для стрельбы.

– Давай, заряжай бронебойными, и будь что будет.

Трясущимися руками мы перезарядили пулемет и с нарастающим напряжением стали ожидать появления бронированной разведывательной дозорной машины. Постепенно биение сердца начало приходить в норму, и красная пелена в глазах исчезла. Однако дорога к вершине холма оставалась пустынной.

– Каждый раз с этим Пфайфером во что-нибудь вляпываешься. Всегда приходится улепетывать, чтобы спасти себе жизнь, – со злостью проговорил я.

На это Вилли только апатично согласно кивнул – силы к нему еще не вернулись.

Прошло минут десять, и тут вновь появился мотоцикл с Пфайфером. Он проехал мимо, не удостоив нас даже взгляда. Мы озадаченно переглянулись, со вздохом взяли свой пулемет и последовали вслед за ним. Тем временем мотоцикл командира отделения достиг вершины и остановился. Винклер решил проявить инициативу, направив туда остальные мотоциклы. Тогда мы уселись на них и вскоре были уже рядом со своим унтер-офицером. Сверху нам открылось то, что Пфайфер принял за БРДМ, – то была тележка-цистерна для навозной жижи.

Сначала мы озадаченно ее разглядывали, потом с ухмылками переглянулись, затем разразились громким хохотом и долго не могли успокоиться. Настолько смешной оказалась действительность, которая нагнала на нас столько страху. Теперь он требовал выхода, и мы смеялись не умолкая.

– Черт побери! Глазам поверить не могу! Нужник на колесах!

– Рекомендую занять укрытие, парни! Если сейчас он даст по нас залп, то на нас не останется ни одной сухой нитки!

– Неудивительно, что наш командир отделения не смог перенести запах!

Последнее высказывание принадлежало, естественно, Таперту.

– Зато теперь будет не так заметно, если кто-то наложит полные штаны, – заметил я и с намеком посмотрел на Пфайфера.

– Заткнитесь! Лучше один раз ошибиться, чем проявить безрассудство! – начал оправдываться опростоволосившийся унтер-офицер и сделал хорошую мину при плохой игре, присоединившись к смеющимся солдатам.

Через два часа мы были уже возле своей части, когда на дороге увидели БРДМ нашего разведывательного батальона. Рядом в поле заняла огневые позиции батарея полевых гаубиц, которой командовал пожилой гауптман, явно призванный из резерва. Он о чем-то беседовал с разведчиком – лейтенантом, облаченным в черную униформу. Унтер-офицер Пфайфер приказал остановиться и коротко доложил командиру батареи об обстановке.

– А ведь я вас уже видел сегодня утром. Не вы ли стояли на вершине холма?

– Так это ваша батарея стреляла по нас, господин гауптман?

– Естественно. Не сразу разобрались, что это были вы, немцы. Однако можете не сомневаться, третьим выстрелом мы бы вас накрыли! – громко расхохотался артиллерист.

В ответ Пфайфер лишь вымученно ухмыльнулся.

– Не обижайтесь, унтер-офицер, – с улыбкой произнес лейтенант. – Мы, разведчики, ведем опасный образ жизни, и самой сложной является обратная дорога. Поэтому у меня всегда под рукой ракетница. Вчера, например, я возвращался в вечерних сумерках и, конечно, не знал, где проходит наш передний край, ведь дивизия находилась в движении. Вдруг прямо под моей машиной пролетел болид. Из предосторожности мы сделали крюк и увидели 88-мм зенитное орудие. И как вы думаете, что сказал мне ее командир, когда я высказал свои претензии? Он заявил, что нам не следует обижаться, так как они сделали лишь предупредительный выстрел!

Столь жуткая шутка была оценена всеми по достоинству, и громче всех снова хохотал артиллерист. А вот старший стрелок Пшибыльский воспринял ее с довольно кислой физиономией.

– Ты не знаешь, почему этот гауптман все время хохочет? – спросил он меня, положив руку на плечо.

– Нет. Не знаю, – ответил ему я и, обращаясь к своему приятелю Антеку, заявил: – Дружище, этот артиллерист еще не понял, где находится. Вот и развлекается. Как думаешь, изменится ли его солнечное настроение, если сегодня ночью мы бросим ручную гранату перед его палаткой?

В ответ Антек понимающе ухмыльнулся, и мы подмигнули друг другу.

Обер-фельдфебель Хильски оперся на «Хорьх», легковушку, которой он очень гордился, и оценивающе посмотрел на свой взвод, выстроившийся перед ним полукругом.

– Внимание! – заорал он. – Нескольким русским частям удалось вырваться из Уманского котла^[19] в восточном направлении. В нашу сторону движется их кавалерийский полк. Перед взводом поставлена задача провести разведку и обнаружить, где эта часть в настоящее время находится. Мы выдвигаемся на юго-запад через село Желтое. Нам придается противотанковое орудие, которое будет следовать в конце колонны, а в ее голове пойдет отделение унтер-офицера Пфайфера.

– Мое отделение движется в авангарде, – заученно повторил наш командир.

– А вы справитесь? У вас ведь в отделении целых два кандидата в офицеры! – с иронией спросил Хильски.

– Так точно, господин обер-фельдфебель. Я задам им взбучку!

– Вот придурок, – яростно прошептал Таперт. – Никак не может успокоиться. Придется напомнить ему про БРДМ.

Последние слова, намекая на конфуз с «нужником на колесах», Вилли произнес довольно громко, и все отделение затряслось, едва сдерживаясь от смеха. Унтер-офицер Пфайфер покраснел как рак и яростно обернулся.

– Что за БРДМ? – поинтересовался Хильски, вероятно заметив злобное движение унтер-офицера Пфайфера.

Таперт подчеркнуто вытянулся в струнку, как всегда поступают провинившиеся солдаты, и четко доложил:

– Я хотел лишь спросить, стоит ли нам принимать в расчет БРДМ, беря с собой бронебойные патроны.

Тут ухмыльнулся уже весь взвод, поскольку об истории с «нужником на колесах», за малым исключением, было известно практически всем солдатам.

– Тут что-то не так, Таперт. Мне кажется, что это попахивает чем-то дурным, – отрезал Хильски и немало удивился, когда после такого заявления весь взвод начал давиться от смеха.

Однако он был достаточно опытен, чтобы в данный момент не докапываться до истины, и скомандовал:

– По машинам!

Все бросились к своим мотоциклам, а Пфайфер прошипел:

– Ну, погоди, дружок, я тебя проучу! От тебя самого вонять будет!

Но никто не обратил на это внимания – зажигание на мотоциклах было включено, и окрестности огласил громкий рев моторов. Они взревели еще раз, когда взвод двинулся в юго-западном направлении.

Винклер недаром слыл искусным следопытом, и мы довольно быстро проследовали через множество населенных пунктов. Людей из числа местного населения, с любопытством высыпавших на обочины дорог, становилось все меньше, и это показалось нам подозрительным – видимо, до них дошли слухи о подходе русских частей, и это заставляло проявлять осмотрительность. Ведь обычно украинцы были настроены по отношению к нам, немцам, дружелюбно, можно даже сказать – доверительно.

Как бы то ни было, наша разведгруппа проехала вдоль необъятных полей достаточно много километров, как вдруг в низине показалось какое-то большое село. Мы остановились и долго рассматривали его в бинокли. Дорога к нему зигзагообразно спускалась вниз, а в самой низине пролегала через мост, за которым начинались первые дома. Не обнаружив ничего подозрительного, Пфайфер дал знак к дальнейшему движению.

Наше отделение ехало примерно в трехстах метрах впереди остальных сил разведгруппы. Когда мы стали спускаться вниз, то село скрылось за небольшим холмом, и поэтому нам не было видно, что в нем происходило. Можно только представить наше удивление, когда позади нас внезапно разверзся огненный ад.

Наши водители непроизвольно затормозили. Тогда я обернулся и смог еще увидеть мотоцикл с пулеметом другого отделения, пулеметчик которого с коляски короткими очередями вел огонь по селу. Остальные пулеметчики взвода, по всей видимости, делали то же самое.

В этот момент Пфайфер, привстав на мотоцикле, заорал:

– Отделение! Вперед!

Такой приказ явно являлся рискованным, так как мы не знали, что ждет нас внизу после поворота дороги, огибавшей холм.

С громким гулом первый мотоцикл рванул за поворот. За ним последовал второй, затем третий. Потом и я увидел мост, а также русскую кавалерию, которая при выступлении из села попала под огонь наших пулеметчиков. Судя по всему, это был русский дозор, и наше появление явилось для всадников полной неожиданностью. Три лошади в конвульсиях бились на земле, а еще одна без седока в панике бросилась в ручей. Можно было наблюдать, как она выбралась на противоположный берег и галопом устремилась прочь. Тем временем остатки русской разведгруппы численностью восемь всадников во весь опор помчались назад, свернули на перекрестке и исчезли за домами.

Все эти картины, когда наше отделение без всякого промедления с ревом пронеслось через мост и ворвалось в село, промелькнули перед глазами как в ускоренной киносъемке. На дороге помимо лошадей лежал и убитый русский солдат. Мы проследовали до перекрестка и смогли только увидеть, как улепетывавшие всадники покидали село в направлении города Пятихатки. Тогда Пфайфер решил подстраховаться и выставил на развилке пост из двух мотоциклетных расчетов.

– Остальные со мной! Прочесать дома! – возбужденно заорал он и вместе с Нольте бросился в ближайший дом, стоявший слева от дороги.

Мы с моим вторым стрелком взяли на себя дом справа. Антек рывком открыл дверь, а я с пулеметом наготове ворвался в избу, где на меня уставилось множество испуганных глаз. Людей в форме не наблюдалось.

– Русски зольдат? – угрожающим тоном спросил я.

Люди отрицательно затрясли головами, а одна женщина в страхе указала рукой на соседний дом.

– Пошли, Антон! Похоже, рядом кто-то есть!

Мы выбежали наружу, подозвали к себе Винклера, дежурившего на перекрестке, и уже втроем осторожно стали приближаться к подозрительной избе. Винклер встал под окном и, когда я распахнул дверь, разбил своим автоматом стекло, направив его ствол внутрь помещения.

Мы одновременно увидели, что здесь расположилось несколько русских кавалеристов. Один из них лежал на кровати, и его перевязывала какая-то женщина, испуганно вскочившая при нашем появлении. Второй солдат сидел на полу, накладывая повязку на рану на своей ноге, а третий, опершись о стену, держал в руке револьвер в готовности открыть огонь. Однако, увидев направленное на него дуло автомата, опустил руку и выронил оружие на пол.

– Руки вверх! – на ломаном русском вскричал я и тут же понял, что мое требование излишне.

Эти трое русских не собирались сопротивляться. Тогда я поднял наган, заткнул его себе за ремень и подошел к тяжелораненому. Судя по знакам различия, перед нами лежал капитан, только очень молоденький. Лицо у него выглядело как восковая маска, а глаза были закрыты. Между тем женщина продолжила свою службу милосердия, обнажив его живот, развороченный двумя пулями. Она печально смотрела на совсем еще юного офицера, понимая, что его страшные раны смертельны. И тем не менее продолжала перевязку, в которой ей помогали также находившиеся в горнице две девушки.

Тем временем Антек завязал разговор с остальными двумя русскими солдатами, и, когда обер-фельдфебель Хильски, позванный Винклером, вошел в помещение, смог уже доложить о том, что удалось узнать от пленных. По их словам, один полк, правда сильно потрепанный, находился в селе Комиссаровка, а второй – в городе Пятихатки.

– На этом наша задача выполнена, – обрадовался Хильски. – Надо продумать, как нам побыстрее вернуться, чтобы не оказаться в жерновах между обоими полками. А этих Иванов мы возьмем с собой.

– Господин обер-фельдфебель, осмелюсь доложить, что этот офицер наполовину мертв, – обратил я внимание своего командира взвода на состояние раненого.

– Это не важно, – заявил в ответ Хильски. – Мы не можем оставить его здесь. Возможно, нам удастся узнать от него какие-нибудь ценные детали. Это война, а он враг. Отнесите его осторожно к моей машине.

Когда женщины закончили перевязку, русского офицера на носилках перенесли к «Хорьху» и разместили на заднем сиденье. Водитель легковушки с состраданием посмотрел на тяжелораненого капитана и озабоченно произнес:

– Я не смогу ехать на этих раздолбанных дорогах так, чтобы не растрясти его. Как бы он не помер.

Слова водителя оказались пророческими – мы не проследовали и половину пути, как капитан умер. У одного русского солдата, который был вынужден ехать на подножке, из глаз покатились слезы. Возможно, он был денщиком умершего офицера.

Наконец-то мы снова были на марше и продвигались вдоль Днепра в юго-восточном направлении. Русские ожесточенно сопротивлялись, искусно минируя дороги. Поэтому перед началом движения саперам частенько приходилось их разминировать.

Внезапно прозвучала команда:

– Стой!

Оказалось, что перед головой колонны появились подразделения русского охранения. Однако гауптман Кочиус решил не терять времени и расчистить дорогу, бросив на противника стрелков-мотоциклистов, так как местность этому благоприятствовала. По его приказу мотоциклетные взводы и отделения построились в боевой порядок и помчались на неприятеля.

В наших ушах свистел встречный ветер, а в воздухе завывали снаряды. Я установил на коляске пулемет и, несмотря на ужасную тряску, пытался время от времени дать очередь по противнику. Мы приближались к нему все ближе и ближе, а неприятельский огонь становился все сильнее и сильнее. Стало ясно, что наши разведывательные группы недооценили численность врага.

Я освободил пулемет из крепления, взял его в правую руку и по-женски уселся на коляску. В трехстах метрах от неприятеля наши водители заложили крутой левый вираж, и меня, как на учениях, центробежной силой вынесло в сторону. Несмотря на неприятный удар пулеметом по ребрам, приземление в целом прошло удачно. Антек тоже приземлился благополучно и пополз ко мне по-пластунски. Я же открыл огонь, прикрывая отход мотоциклов, поскольку это был самый опасный момент. В результате все окончилось благополучно – мы не потеряли ни одной машины.

Первая часть атаки проходила согласно плану, однако противнику вскоре удалось опомниться от неожиданности – когда третий взвод попытался под огневым прикрытием остальных взводов броситься вперед, то попал под такой убийственный неприятельский огонь, что вынужден был залечь, понеся большие потери. Командиру роты ничего не оставалось, как отдать приказ:

– Окопаться!

Весь день рота пролежала как приколотая под нестерпимо жаркими лучами солнца. Русские непрерывно плевались из своих проклятых минометов. Казалось, что эти дьявольские штуки притащил с собой каждый третий из них. Мы же открывали ответный огонь только тогда, когда иваны начинали передвигаться на высоте слишком нахально. Вдобавок к минометному обстрелу и нестерпимой жаре добавились и русские истребители, которые подобно шершням то и дело появлялись в небе, ведя ураганный огонь по наземным целям. Всех, особенно раненых, мучила жажда, и мы едва дождались темноты, когда нас отвели назад.

На следующее утро противник неожиданно исчез, и мы в пешем порядке бросились его преследовать. Нам приказали прочесать поле с подсолнухами, и мы, не теряя друг друга из виду, продирались сквозь высокие стебли. В авангарде шло наше отделение, и когда поле наконец кончилось, то впереди показались русские.

– Они сдаются! – восторженно закричал Винклер.

И действительно, к нам стали нерешительно приближаться коричневые фигуры с поднятыми руками. Винклер двинулся им навстречу. Повесив автомат себе на шею, он остановился перед ними и дружески улыбнулся. Русские тоже улыбнулись в ответ, правда несколько неуверенно. Тогда Винклер протянул им пачку сигарет, и лица русских солдат прояснились. Многие из них потянулись за сигаретами, послышались одобрительные возгласы, и завязалась оживленная беседа.

Это общение привело к неожиданным результатам – вначале на опушке близлежащего леса появились отдельные фигуры, а затем из видневшегося вдалеке села – целые подразделения. Мы, естественно, схватились за оружие, но русские солдаты из передового отряда, которые выкурили с Винклером «трубку мира», отчаянно замахали руками, прося нас не стрелять.

В результате мы без боя вошли в село, затем подтянулись обозы, а почти пятьсот пленных отправились в тыл. Похоже, они сами расправились со своим комиссаром, труп которого остался лежать на сельской улице. Однако не исключено, что он покончил жизнь самоубийством.

Русские каждый раз повторяли с нами игру в кошки-мышки. Вот и в тот день мы преследовали их уже битых два часа.

– Почему нам приходится действовать в одиночку? Где же танки? – пожаловался Антон Антек старшему стрелку Пшибыльскому.

– Антек, дружище! Здесь неподходящая местность для танков, – ответил тот. – Кругом балки да болота. Сейчас, когда зарядили дожди, даже открытый вездеход нашего командира роты не везде тут пройдет.

И действительно, каждый шаг по размякшей пашне давался с невероятным трудом, и если бы сапоги на распухших ногах не сидели так плотно, то они давно потерялись бы в грязи.

Обер-фельдфебель Хильски решил сориентироваться и достал свою карту. Поводив по ней пальцем, он изрек:

– Нам пехать еще шесть километров, а через два часа начнет темнеть.

– Шесть километров! Уж не являются ли они теми самыми резиновыми километрами, о которых вы столько рассказывали, господин обер-фельдфебель? – язвительно спросил Нольте.

– Нольте, не пори чепухи! – раздраженно поставил его на место Хильски и, обращаясь ко всем, добавил: – Не могу ничем помочь, ребята. Потерпите еще немного!

– Быстрее не могу, у меня ведь нет крыльев, – в изнеможении простонал я и в следующее мгновение оказался лежащим в мягкой, пропитанной влагой грязи.

Залегла и вся рота – обрушившийся на нас град снарядов явно указывал на то, что русские собираются оказать сопротивление. Пять минут через наши головы в ответ стреляла немецкая артиллерия, а потом поступил приказ атаковать.

– Впереди плотная группа противника! Прицел четыреста! Роте приготовиться к атаке! Работаем повзводно! Огневое прикрытие обеспечивает отделение тяжелого оружия!

Вскоре послышались громкие хлопки от выстрелов минометов и грохот очередей крупнокалиберных пулеметов. Тут обер-фельдфебель Хильски поднял руку и скомандовал:

– Второй взвод! Приготовиться к атаке! Вперед!

Я вскочил и мелкой рысью устремился вперед – на большее в такой вязкой грязи меня просто не хватало. Мои боевые товарищи тоже поднялись и начали наступать широким фронтом. Мы бежали до тех пор, пока ноги в коленях не перестали сгибаться. Тут послышался глухой голос командира взвода:

– Занять позицию! Огонь!

Мое сердце бешено колотилось, а перед глазами плясали огненно-красные круги. В таком состоянии ведение прицельной стрельбы было невозможно, и я прекратил это бессмысленное занятие.

– Продолжать ведение огня! Необходимо поддержать первый и третий взводы! – немедленно зарычал Пфайфер.

Тем временем мое сердцебиение начало приходить в норму, и я стал различать за бруствером округлые каски противника, находившегося довольно близко. Установив визир пулемета на предельно короткое расстояние, я дал несколько очередей.

– Антек! Подай пулеметную ленту! У меня закончились патроны!

Позади послышался шорох, раздался громкий кашель, и мой приятель плюхнулся прямо в лужу. Смачно выругавшись, Антек протянул мне новую пулеметную ленту, и вскоре мой пулемет застрочил наряду с остальными пятью пулеметами взвода. Слева от нас залегшие было два других взвода вновь поднялись в атаку, и многие наши боевые товарищи, широко раскинув руки, начали падать на землю.

– В шестидесяти метрах от нас – русский фланкирующий пулемет! – немедленно распознал причину этого Хильски. – Гельмут, давай! Подави его!

Я дал по неприятельскому пулемету длинную очередь и сразу понял, что у русских пулеметчиков слишком хорошее укрытие.

– Не получается, господин обер-фельдфебель!

Тогда справа позади меня послышался голос моего третьего стрелка, долговязого Вайнерта:

– Беру их на себя! Прикройте меня огнем!

Я быстро перезарядил оружие, прицелился и за раз выпустил всю пулеметную ленту, так что ствол пулемета раскалился. Вайнерт рывком поднялся, пробежал метров десять-пятнадцать и одну за другой бросил по неприятельской позиции три ручные гранаты. Это были броски настоящего мастера своего дела – несмотря на расстояние, превышавшее пятьдесят метров, все три гранаты точно попали в цель. Раздались взрывы, и вражеский пулемет замолчал.

– Встать! В атаку! – немедленно зарычал Хильски.

Через несколько секунд наш взвод был уже на огневой позиции неприятеля. Пулемет оказался развороченным, но его расчет попытался оказать сопротивление – в нескольких метрах от вражеской позиции Пфайфер споткнулся и упал как подкошенный – пуля, выпущенная русскими из пистолета, попала ему в ногу. Тут подоспел Хильски и очередью из автомата обезвредил врага.

– Вперед! – крикнул он зычным голосом.

Рота бросилась на противника и под шквальным огнем неприятеля быстро преодолела последние метры, отделявшие нас от его траншей. Многие стрелки-мотоциклисты остались лежать на земле, так и не достигнув цели, но когда солдаты нашей роты громко закричали «Ура!»^[20], то боевой дух оборонявшихся был сломлен, и свыше двухсот русских сдались в плен. Тогда силы оставили нас, и мы в изнеможении присели во вражеских ходах сообщения. При этом радости от такой победы никто не испытывал. Мы с жадностью допили остатки воды в своих фляжках и закурили.

Чуть позже мы снова были на марше, оставив пленных и раненых под надежной охраной.

Вскоре показалась какая-то железнодорожная станция, где нам оказали весьма холодный прием – пулеметная очередь прошлась прямо по открытому вездеходу командира роты. Однако в сгустившейся темноте тщательно обыскать станцию не представлялось возможным. Пришлось взводам занять круговую оборону и выставить усиленную охрану.

Когда меня разбудили, чтобы сменить караульного, было еще темно, и я, чтобы проснуться, опустил голову в стоявшую рядом бочку с водой. Однако это не очень помогло. Рассветало, и в первых лучах выглянувшего солнца стали различаться очертания станционных построек. Тогда я оперся о какой-то намокший от дождя штабель и стал наблюдать за пробуждением природы. На ум мне пришло высказывание Гомера о «розовоперстой Эос»^[21], и незаметно для себя я задремал.

Какое-то время я пребывал в полудреме, как вдруг меня что-то разбудило.

«Мне почудилось или это действительно был какой-то шорох позади меня?» – огненной вспышкой пронеслась мысль в моей голове.

Тогда я наклонился и заглянул под штабель. Однако было еще слишком темно, чтобы что-то разглядеть. И тут мне показалось, что там кто-то шевелится.

«Собака?» – подумал я, и в этот момент показалась чья-то обритая наголо голова.

Мне ничего не оставалось, как сунуть русскому пистолет под нос. Он растерянно посмотрел на меня и поднял вверх руки.

Я с облегчением вздохнул, достал из нагрудного кармана смятую пачку сигарет, вытащил одну и протянул ее русскому.

– Возьми, иван, – дружелюбно произнес я.

Парень сначала смутился, но потом с благодарной улыбкой взял ее.

– Спасибо! – произнес он, а потом, ткнув себя в грудь, добавил: – Никст Иван – Никита!

Я тоже взял себе сигарету, и он дал мне прикурить.

– Спасибо, Никита! – на ломаном русском поблагодарил я и, в свою очередь, ткнул себя в грудь: – Гельмут!

Так мы и стояли вместе, покуривая, словно старые боевые товарищи.

После рассвета вся железнодорожная станция, лежавшая на ветке между Кривым Рогом и Днепропетровском, была тщательно прочесана, и мы обнаружили еще нескольких спрятавшихся русских солдат.

Весь день мы пролежали на высоте над Днепром, взирая с обрывистого южного берега реки на ее воды. За последнее время широкое русло этой водной артерии с ее многочисленными островами, сдерживающими течение, и быстринами, в некоторых местах баламутивших ее величественный бег, не раз вставало перед нами. Поэтому

Днепр постепенно превращался в нашего старого знакомого, и новой была, пожалуй, только панорама Днепропетровска, города, который теперь лежал перед нами. Очертания громадных промышленных сооружений угадывались уже довольно хорошо, но до них было пока еще очень далеко.

Днепропетровск!

Как трудно немцу произносить это слово. Огромные фабричные трубы и башни, казалось, подмигивали нам.

Когда в вечерних сумерках речные баржи пытались проследовать мимо нас или на пологом противоположном берегу отмечались передвижения неприятельских войск, мы открывали по ним огонь. Однако поскольку расстояние до целей составляло не менее километра, то воздействие на противника нашего легкого пехотного оружия оказывалось малоэффективным.

Дважды до нас долетали отзвуки мощных взрывов. Неужели русские взрывали мосты? Мосты, ведущие в Днепропетровск?

Два дня назад сюда стянули все располагавшиеся поблизости части, чтобы провести штурм этого индустриального центра, который русские обороняли, вцепившись в него зубами. Тяжелые бои продолжались, и скоро принять в них участие предстояло и нам.

Наступил полдень, и шум битвы на улицах нарастал. Однако нас пока отозвали, поскольку взять город с ходу не удавалось. В домах на окраине сопротивление было уже сломлено, и нашей роте предстояло прочесать территорию чугунолитейного завода.

Мы заняли позицию ниже его на берегу Днепра. Все мосты через реку были взорваны, и единственной ниточкой, связывавшей оба берега, оказался возведенный саперами понтонный мост с деревянным покрытием. В тот день на нем виднелись лишь отдельные фигуры.

– Вилли! Дружище! Посмотри на это! Ведь это наши! – удивленно воскликнул я, опустив бинокль.

Мой друг взял протянутый ему бинокль и долго всматривался в происходящее на мосту.

– Действительно. Это немцы, – наконец отозвался он. – Они даже тянут за собой полевую гаубицу.

– Да вы только посмотрите на это! – посетовал Винклер, исполнявший обязанности командира нашего отделения взамен раненого Пфайфера. – Не дай бог, чтобы они попали под сильный артиллерийский обстрел!

Не успел он это произнести, как рядом с мостом в воздух начал вздыматься один фонтан воды за другим.

– Смотрите! Несколько человек попадало в реку!

– Прямое попадание! Вот бедняги!

Один из понтонов вышел из строя, и саперы немедленно приступили к ремонту. Вскоре им удалось сцепить начавшие было расходиться половинки моста и положить аварийный настил над образовавшейся дырой.

– Теперь техника по нему не пройдет, – заметил Винклер.

На другом берегу забегали красноармейцы, и было непонятно, то ли они собирались отступать, то ли намеревались сбросить в реку немецкие войска, которым удалось создать небольшой плацдарм. Поступил новый приказ, и мы поспешили по направлению к понтонному мосту.

– Стой! Спешиться! Взять с собой только оружие и боеприпасы! Столько, сколько сможете унести!

Гауптман Кочиус пронесся мимо второго взвода, поясняя на ходу:

– Нескольким пехотным ротам удалось закрепиться на северном берегу и создать маленький плацдарм. Их нужно срочно поддержать. Быстрее, парни! Дорога каждая минута!

Мы гуськом побежали вниз по крутому берегу к понтонному мосту.

– Тебя ждет баня, Антек, а сегодня только понедельник!

– Матка Боска Ченстоховска! Там восемьсот метров ширины, а я не умею плавать!

Тем временем командирский открытый вездеход уже трясся по широкому настилу, положенному на понтоны. На некоторых из них сидели саперы, чтобы при возникновении повреждений быстро их устранить. Бывший когда-то прямым мост был заштопан во многих местах и теперь стал кривым и косым.

– Держать дистанцию! Передать дальше!

Едва мы достигли середины моста, как попали под обстрел. Пулеметные очереди вспенивали воду и впиявливались в понтоны, а затем заговорила неприятельская артиллерия – вокруг стали подниматься водяные фонтаны высотой с дом, и в мгновение ока на нас не осталось ни одной сухой нитки. Тогда мы, несмотря на тяжелый груз, непроизвольно прибавили ходу. Впереди показалось узкое место, и все мысленно воззвали к Всевышнему, чтобы он уберег нас от снарядов русской артиллерии. Однако это не помогло – неприятель только усилил обстрел. При этом русские могли не слишком целиться, так как ударной волной или потоками воды нас легко могло сбросить вниз с узких аварийных деревянных мостков.

Мы попадали на доски и стали цепляться за них руками и ногами. В этот момент послышался вой, и снаряд разорвался метрах в пятидесяти от нас, разворотив деревянный настил. В третьем взводе появились потери. Через несколько секунд мы уже были на том самом месте. Кругом лежали убитые и раненые, а настил горел. Тут за дело взялись саперы и быстро его потушили. Один стрелок-мотоциклист свалился в реку. Хорошо еще, что против течения, что позволило ему зацепиться за понтон, ведь в этом месте течение Днепра было очень сильным.

Мы ускорили шаг, и вовремя – русские дали по мосту еще один залп. Один снаряд разорвался совсем близко от нас, повредив понтон и тяжело ранив осколками и древесной щепой двоих наших товарищей. Недалеко от северного берега мост пролегал над маленьким песчаным островом, и, пробежав над ним, мы поняли, что переправа нам удалась. Поднявшись по склону, взвод пронесся мимо каких-то многоэтажных домов, перед которыми стояло несколько бронетранспортеров – здесь командир бригады полковник Херр оборудовал свой командный пункт. Однако достаточным количеством войск и артиллерии он пока не располагал.

Батальон стрелков-мотоциклистов получил приказ расширить плацдарм в северном направлении, и на душе у нас, продвигавшихся вперед длинными колоннами, было неспокойно. Мы то и дело непроизвольно оглядывались на мост, ведь он являлся нашим жизненным нервом – его разрушение означало бы наш конец.

Перед нами находилось предместье. В окружении небольших садов виднелись неказистые одноэтажные домики, образуя достаточно большой единый комплекс.

Нет ничего более неприятного, чем бой в домах, – со всех сторон стреляют и кругом грохочут взрывы. Ты не способен определить, откуда прилетела пуля, когда твой боевой товарищ вскрикнет от ранения или упадет, сраженный насмерть. Ты стреляешь по всему, что движется, или по малейшему шороху и внезапно натыкаешься на убитого русского. Ты легко можешь заблудиться в лабиринтах домовых коридоров и потерять своих из виду.

Самым простым укрытием являлись заборы, но из-за них мы постоянно теряли друг друга из виду. В переулках нам приходилось останавливаться и поджидать остальных, а затем по свистку командира взвода одновременно преодолевать открытый участок.

Дома стояли пустыми – их обитатели попрятались в подвалах и земляных погребах, возведенных в качестве укрытий от налетов авиации, и нам пришлось обследовать каждый из них. Неприятельских солдат по их обритым наголо головам мы легко распознавали даже в том случае, если они были переодеты в гражданскую одежду.

– В укрытие! – закричал Винклер, и мы с Антоном бросились на землю.

И вовремя! Пулеметная очередь прошла прямо над нашими головами. Затем пулемет замолчал – видимо, пулеметчик отыскивал новую цель. Потом он вновь начал стрелять, но уже значительно правее – туда, где должен был находиться Таперт.

Я использовал огневую паузу и одним прыжком добрался до угла дома, за которым укрывался Винклер. Русский это заметил и, быстро развернув пулемет, попытался меня достать. Но было уже поздно – я спрятался в укрытии.

– Пулеметчик, скорее всего, засел вон в том доме из красного кирпича, – прошептал Винклер. – Отсюда его не достать.

Тут кто-то постучал в окно, под которым мы лежали. К нашему удивлению, это был Антек – ему удалось незаметно проникнуть в дом. Тогда под прикрытием стены здания мы обежали вокруг и увидели открытую дверь.

– Смотри! Из окна его хорошо видно! – махнул рукой Антек.

Я сбоку от оконного проема осторожно посмотрел в указанном направлении и сразу заметил вновь оживший пулемет «Максим», находившийся в превосходном укрытии – дерево-земляном оборонительном сооружении (ДЗОС). В этот момент окно прошила очередь, его стекло разлетелось на мелкие осколки, а в комнате засвистели пули. Либо у Ивана было отменное зрение, либо он стрелял просто наудачу. Затем послышался звон разбившегося стекла второго окна.

Я использовал этот момент, установил сошки своего пулемета на подоконнике, быстро прицелился и выпустил по ДЗОСу длинную очередь.

– Давай еще раз! – воскликнул Винклер и, схватив свой автомат, выпрыгнул в соседнее окно.

Он стремглав бросился к красному кирпичному зданию, крича на ходу через левое плечо:

– За мной!

Я прицелился еще раз и стал стрелять короткими очередями по «Максиму», чей ствол теперь был направлен вверх. Затем мне пришлось прекратить огонь, поскольку Винклер, Таперт, Вайнерт и Нольте уже добежали до ДЗОСа возле здания из красного кирпича. При этом Нольте и Вайнерт на ходу забросали его окна ручными гранатами.

Вскоре после этого из дома вышло несколько русских солдат с поднятыми руками, и нам пришлось оставить легкораненого Вайнерта их охранять.

Между тем начало смеркаться, и в сумерках показались очертания какой-то фабрики. Нам приказали закрепиться на достигнутых позициях. Ночью пошел ливень, и, прячась от него, мы по отделениям заняли несколько домов, приготовив их к обороне. Возле каждого здания были выставлены удвоенные посты, и часовые на улице мерзли и мокли под дождем – не хватало шинелей и брезентовых плащей, ведь мы взяли с собой только оружие и боеприпасы, то есть то, что необходимо для атаки. В результате ранним утром мы с Вайзе пришли в холодную горницу, вымокнув до нитки.

– Вам не стоит так расстраиваться из-за непогоды, – пробурчал Таперт. – Есть кое-что и похуже. Моста больше нет!

– Этого не может быть! – в сердцах воскликнул я.

– К сожалению, это правда, – печально подтвердил Винклер.

Меня бросило в дрожь, и было не ясно, то ли это происходило от страха, то ли от переохлаждения. Хорошо, что в этот момент в помещение вошла русская девушка, которая принесла горячий чай, угостив им все отделение. Наши жизненные силы только-только стали к нам возвращаться, как поступил новый приказ, предписывавший передислокацию в западную часть плацдарма. Одновременно с ним пришла и новость о том, что мост восстановлен.

Не успели мы занять позиции на краю какого-то поселка, как прибыли наши водители. Они почти выбились из сил, так как были вынуждены заниматься обеспечением передовых подразделений. Еще ночью под покровом темноты, загрузив под завязку мотоциклы ящиками с боеприпасами и ручными гранатами, им под вражеским обстрелом пришлось балансировать на мосту. По их рассказам, батальон потерял много водителей – несколько человек были ранены, двое убиты, а еще один пропал без вести. Возможно, он упал в Днепр и захлебнулся. На плацдарме же они долго искали нужную роту, а когда разгрузились, быстро поехали назад, чтобы преодолеть мост как можно скорее.

Разговоры про мост стали у нас темой номер один. Хотя мы его и не видели, но постоянно слышали разрывы артиллерийских снарядов в том направлении. Иногда над нашими головами с ревом пролетали совсем тяжелые болванки и с дьявольским грохотом взрывались южнее нас. Время от времени появлялись и русские бомбардировщики. Создавалось впечатление, что русские отошли от нашего плацдарма довольно далеко.

– Видите дома в пятистах метрах от нас? Похоже, это новостройки. Вашему отделению надлежит разведать, нет ли там Иванов, – стоя у окна небольшого домика, приказал Винклеру обер-фельдфебель Хильски.

Он помолчал немного, а потом добавил:

– Дома кажутся пустыми. Но будьте внимательными, Винклер! Здесь нужен глаз да глаз! В бой не ввязывайтесь! Проведите только разведку!

Разведгруппа построилась, и нам приказали оставить все лишнее.

– Мы возьмем с собой только твой пулемет, Гельмут, а ты, Вилли, раздобудь автомат, – распорядился Винклер.

– Вот, возьми мой, – предложил Хильски и пожелал нам удачи: – Ни пуха ни пера!

Развернувшись в стрелковую цепь, мы пошли по пологому пастбищу, начинавшемуся сразу за поселком, а затем остановились и долго наблюдали за домами. Новостройки, частично незавершенные, теперь были совсем близко, давая возможность рассмотреть все детали.

– Гельмут, ты останешься здесь вместе с Антеком и будешь прикрывать нас огнем. Я с Нольте выдвинусь к левому углу здания, а Таперт и Вайзе к правому. Похоже, что входы у передних домов расположены сзади. Там мы и встретимся. Готовы?

Все четверо перебежками бросились вперед и без происшествий добрались до первого здания. Соблюдая меры предосторожности, они скрылись за домом, а через несколько минут в еще не остекленном окне появился Винклер и помахал нам.

Через четверть часа подобным образом были обследованы все дома. Собравшись в последнем, мы решили передохнуть, уселись прямо на голом полу и закурили. Винклер же стал оглядывать открытую местность, уходившую за горизонт.

– Внимание! – отпрянув от окна, негромко произнес он. – К нам приближается разведгруппа русских.

Мы осторожно выглянули в окно и увидели метрах в пятистах шагающих гуськом Иванов.

– Можно еще спокойно удрать, – заметил Таперт. – Задание ведь выполнено.

– Да, но у нас огромное преимущество, – спокойно заявил Винклер. – О нашем существовании они не подозревают, и мы быстро с ними справимся.

– Справимся? – хмыкнул Нольте. – Их ведь намного больше.

– На нашей стороне внезапность, – отпарировал Винклер и после короткого размышления добавил: – Если они захотят войти в дом, то им придется его огибать. Гельмут, метнись-ка в соседнее здание и подбери подходящую позицию, с которой можно контролировать всю стену. Вайзе останется здесь с задачей стрелять в каждого, кто попытается ворваться в здание. Мы же четверо распределимся возле окон по обе стороны от входа. Все ясно? Тогда по местам!

Я перебежал в дом, расположенный напротив входа в здание, в котором мы находились, и оборудовал огневую позицию на третьем этаже, используя в качестве подставки под пулемет столик для нарезания и намазывания обоев клеем. Получился отличный сектор обстрела.

«Интересно, получится ли у нас?» – подумал я.

Прошла, казалось, целая вечность, а Иванов все не было, и у меня поневоле стала закрадываться мысль о том, что они вовсе не придут или начнут действовать иначе, чем предполагал Винклер. Если русские изберут другой путь, то наше отделение окажется отрезанным от своих.

В этот момент Винклер украдкой подал условный знак – похоже, все развивалось по его плану. И действительно, из-за угла дома показалась голова с косо нахлобученной каской. Русский, постоянно оглядываясь, осторожно подошел к входу, остановился, прислушался, а потом жестами начал подзывать своих товарищей. Появилось еще пять Иванов с автоматами и винтовками в руках, но остальных видно не было. Их командир что-то сказал своим солдатам, указывая на дом, в котором в засаде сидел я.

«Проклятье! Похоже, события выходят из-под контроля», – пронеслось в моей голове.

Однако, когда пятеро русских направились было к моему дому, из-за угла появились остальные четверо разведчиков. Теперь вся русская разведгруппа оказалась у меня под прицелом.

Тут как черти из табакерки в окнах внезапно появились Винклер, Таперт, Нольте и Пшибыльский.

– Руки вверх! – по-русски закричал Винклер.

Русские застыли, словно каменные изваяния. Молниеносно среагировал только их командир, вскинув автомат. Тогда я нажал на спусковой крючок и дал по нему короткую очередь, которая сбила его с ног. Вторая очередь прошила землю прямо под ногами первой пятерки. Этого оказалось достаточно – русские побросали оружие и подняли руки вверх.

Через четверть часа разведгруппа Винклера в приподнятом настроении и с чувством исполненного долга уже шагала по направлению к позициям нашей роты. Мы распределили между собой пленных, которые на столике для обоев несли своего раненого командира.

Когда мы прибыли в расположение своей части, с успешным выполнением задания нас поздравил сам Гауптман Кочиус. Пленные же были отправлены на командный пункт командующего войсками на плацдарме для допроса.

Третий день на плацдарме ознаменовался ярким солнцем и налетами авиации. С северо-востока прилетела эскадра русских легких бомбардировщиков, а затем началось такое, что увидишь не часто. С противоположного направления появилась эскадра наших «Штук»^[22]. Не трогая друг друга, обе эскадры проследовали в противоположном направлении – русские в сторону немецкого тыла, а «Штуки» к русскому аэродрому.

Наши солдаты, наблюдая в бинокли за атакой Ю-87, видели, как машины одна за другой бросались на цель. Немного не долетев до земли, пилоты вновь поднимали самолеты в воздух и делали большой круг. Затем все повторялось вновь. Разрыв следовал за разрывом, а в небо поднимались клубы дыма от пожарищ. Огромные языки пламени свидетельствовали, что «Штуки» выполнили свое задание. Мы же встречали каждую мощную детонацию с ликованием и, когда через полчаса немецкие самолеты вновь пролетали над нашими головами, начали восторженно махать им руками. В ответ «Штуки» покачали нам своими крыльями и исчезли на западе.

В конце апреля пятеро свежеиспеченных бравых лейтенантов сели в поезд на берлинском вокзале и отправились к новому месту службы. В Днепропетровск, проследовав через Лемберг^[26] и Кировоград, мы прибыли в самом прекрасном расположении духа. Для нас это означало возвращение к конечной точке нашего прошлогоднего великого марша.

Разместившись со всеми удобствами в солдатском клубе, мы использовали короткое время до распределения в часть для посещения тех мест, которые были нам дороги и связаны с хорошими или плохими воспоминаниями. Здесь вместе со всем мотоциклетным экипажем погиб мой друг Вилли Таперт, а там нас помотало при переправе по понтонному мосту через Днепр. Теперь его больше не существовало – вместо него функционировал взорванный тогда, но сейчас отремонтированный железнодорожный мост.

Мы посетили места, где нам пришлось воевать, а также поселок, в котором когда-то провели два беспокойных дня. Причем обитатели домика приветствовали нас как старых добрых друзей. В то время большинство украинцев было настроено по отношению к нам, немцам, весьма дружелюбно. Их настроения изменились уже позже вследствие ошибочного поведения немецких гражданских властей.

Из-за больших потерь, понесенных в тяжелых оборонительных боях во время отхода от Ростова на позиции Миус-фронта, остатки 43-го мотоциклетно-стрелкового батальона были переданы в разведывательный батальон. Им командовал подполковник фон Харке, всю жизнь прослуживший в разведке и не слишком благоволивший стрелкам-мотоциклистам. Нас же с Зыхой назначили командирами взводов второй мотоциклетно-стрелковой роты.

21 мая я впервые занял со своим взводом позиции на переднем крае у реки Миус возле небольшого села с труднопроизносимым названием. Туда мы проделали десятикилометровый марш по равнинной местности под палящими лучами солнца и «огненными приветами» русских. Из-за этого колонна сильно растянулась, и переход был не из приятных. В село, которое лежало всего в четырехстах метрах от наших позиций, мы прибыли после полудня, а сами передовые линии заняли уже в вечерних сумерках.

Пробираться туда пришлось по брошенной траншее при совершенно неясной обстановке. То там, то тут слышались приглушенные проклятия солдат, которые, натруженные необходимым багажом, время от времени застревали в этом узком лазе. Время от времени над нашими головами со свистом пролетал снаряд, и я с облегчением вздохнул только тогда, когда оказался перед взводным командным пунктом.

Обер-фельдфебель, который командовал сменяемым нами взводом, ввел меня в курс дела. Он говорил на швабском диалекте, и мне пришлось сильно напрячься, чтобы не потерять нить его указаний. Вскоре, после того как отделениям показали их блиндажи, шаги пехотинцев затихли вдали – теперь это была наша позиция. Мы выставили часовых для охраны, и свободные от караульной службы солдаты улеглись в бункерах на нары, чтобы поспать.

На следующее утро я прошел в траншею, прикрытую земляным валом, и впервые посмотрел в сторону противника. В двадцати метрах от нас протекала река Миус, делавшая в этом месте U-образный изгиб, обращенный открытой стороной к русским. Сам изгиб был шириной не более четырехсот метров, и в его основании прямо у воды находились позиции моего взвода. До реки насчитывалось всего метров восемь. Противоположный же берег поднимался от реки на шесть метров, и от него начиналась так называемая «ничейная земля», которая на протяжении четырехсот метров тянулась по абсолютно плоской равнине. Русские позиции начинались прямо перед домами большого села. Этот участок «ничейной земли» возле U-образ-ного изгиба мы окрестили «грушей».

О том, насколько тяжелыми были оборонительные бои зимой, говорили сотни трупов русских солдат, лежавших перед нами на «ничейной земле», и когда ветер дул с той стороны, то до нас доносился сладковатый запах разлагающейся плоти. Наша позиция представляла собой разрозненные блиндажи с незаконченными ходами сообщений. Теперь начатые когда-то работы следовало завершить, и по ночам интенсивное рытье траншей было продолжено. Правда, русские иногда пытались нам в этом помешать, проводя огневые налеты. Тем не менее прогресс был налицо, и постепенно наш опорный пункт начал превращаться в настоящий лабиринт траншей.

Днем солдаты бездельничали – читали или ловили рыбу. Да, да! Я не оговорился. Мы даже плавали по реке на лодке, ведь русские из-за особенностей рельефа местности ее не видели. А вот желание искупаться сразу исчезало, когда по течению проплывал распухший мертвец.

Незадолго до смены у нас убили одного человека – ночью он решил прогуляться до реки и был застрелен русским патрулем.

На отдыхе мы находились две недели, а затем снова вернулись на ставшие уже «родными» позиции. Там ничего не изменилось, только трава немного подросла, закрыв вид на многочисленные трупы, все еще лежавшие в «груше».

Той ночью мы потеряли двоих человек – автоматная очередь со стороны неприятеля срезала нашего постового, а посланный мною на берег реки патруль обнаружил там в луже крови голого старшего стрелка Штумпфа. Очевидно, он захотел искупаться, чтобы освежиться, и в результате был убит.

«Какая глупость! – рассуждал я. – Почему он не пошел купаться днем? Надо быть полным идиотом, чтобы отправиться на реку ночью, да еще в три часа. Ведь каждому известно, что именно в это время в данном районе проходят русские патрули».

На следующее утро мне по полной форме с каской надлежало явиться с рапортом к командиру роты. Принял он меня весьма нелюбезно.

– Ваш взвод походит на стадо баранов! Вы думаете, что мы здесь на отдыхе? Половина вашего взвода беззаботно дрыхнет, как будто никакой войны и вовсе нет, а другая плещется в реке! Если так пойдет и дальше, то нетрудно подсчитать, когда враг пристрелит последнего солдата в вашем взводе. Неужели это все, чему вас научили в военном училище? Подскажите тогда, что я должен написать родителям убитого Штумпфа? Может быть, то, что он умер во время ночного купания, свято выполняя свой долг перед родиной?

Поскольку командир всегда прав, ротный не ждал от меня ответа на свои нравоучительные разглагольствования и чисто риторические вопросы. Поэтому я ограничился лишь лаконичным восклицанием:

– Так точно, господин обер-лейтенант!

После этого, все еще кипя от злости, он разрешил мне удалиться, а на следующий день зацепило и меня самого – русская мина разорвалась совсем рядом со мной, и я очнулся только на главном медицинском пункте дивизии.

– Из вас вытащили целую груду осколков, – заметил командир роты. – Тем не менее вы легко отделались.

– Мне действительно повезло, господин обер-лейтенант. Вот только небольшой осколок в глазном яблоке продолжает меня беспокоить. Его нужно извлечь. Поэтому я должен поехать в Сталино¹.

– Что ж, это не на другом краю Земли. Поезжайте. Уверен, что скоро вы снова будете среди нас.

С этими словами ротный на прощание протянул мне руку. Больше я никогда его не видел, ведь операцию провели не в Сталино, а в Бухаресте. После этого я совершил замечательную пятидневную прогулку на санитарном судне в Вену, а оттуда был переведен в запасную часть в город Майнинген.

В конце августа я получил письмо от Эдгара Зыхи, в котором он, в частности, написал: «Перед началом наступления командиром батальона был назначен наш прежний комбат майор Штольц. Ты можешь представить, как мы обрадовались этому… Вот уже несколько недель, как нас переодели в тропическую форму – теперь мы носим короткие брюки и английские рубашки с погонами. Словом, чудеса да и только… Ганс Дикхоф погиб под Ростовом, а Шликер был тяжело ранен – сначала пулей в грудь, а потом осколками мины. Диль тоже погиб смертью храбрых, но в целом наш батальон сражался отлично… С наилучшими пожеланиями, твой Эдгар».

Это было его последнее письмо – он тоже погиб где-то на Кавказе на реке Терек. Из пятерых полных радужных надежд лейтенантов, прибывших на фронт вместе со мной, в живых остался только я один.

Сталино – название города Донецк с 1929 по 1961 г.